В ту пору, дорогие мои внуки, наша родная Шотландия была еще более зеленой, чем теперь; ее реки, ручьи и озера были более чистыми, небо — более безоблачным, люди — более экономными, а юбочки горцев и знаменитая клетчатая ткань — шотландка — более дешевыми, да и качеством получше.

То были прекрасные времена короля Эдуарда, седьмого по счету [1], времена моей ранней юности.

В ту пору работящему парнишке, почитающему родителей, легче было выбиться в люди.

И все же мне пришлось попотеть…

Вы, наверное, знаете, что матушка моя умерла при моем рождении, нынешней осенью минет тому восемьдесят лет. (Как бежит время!) Так что знал я ее только понаслышке — по тому, что рассказывали о ней отец и самые старшие из моих двенадцати братьев и сестер.

Матушка завещала нам множество поговорок, в которых отразилась ее мудрость, и, в частности, самую главную, самую драгоценную из всех поговорок, потому что ею нас сподобил Господь наш Иисус Христос: «Довольно для каждого дня своей заботы». Матушка и в самом деле занималась мелочами повседневной жизни и ни о чем другом не беспокоилась. Превосходная была женщина, порой мне не терпится с ней встретиться… Как бы мне хотелось услышать наконец ее милый голос, который отзвучал для меня слишком рано!

Преждевременный уход из жизни матушки стал первым и самым большим из моих несчастий. Если верить тому, что говорили вокруг, после ее кончины все сразу переменилось. Кормилица меня забросила. У сестер подгорала овсяная каша, и они стали кокетками. Наш садик зарос сорняками. Собаку забывали покормить, и она стала злющей. А мой отец, наоборот, становился все более добрым — слишком добрым.

По-моему, я уже рассказывал вам, что батюшка был разнорабочим на большом винокуренном заводе на берегу реки Спей в графстве Мори, где доводится до совершенства самое бархатистое шотландское виски, «Роял хайлендер» — «Королевский горец». Обязанностью батюшки было перекатывать дубовые бочки, в которых виски потихоньку стареет, при случае переносить ящики с лучшими сортами солода, подметать, когда ожидались посетители… Мой дорогой отец был мастером на все руки! Все-то у него спорилось!

Но горе иногда плохой советчик. Оплакивая нашу матушку, отец начал пить. Чем больше он плакал, тем больше пил, чтобы подпитать источник слез. По утрам, до того как уйти на работу в предрассветную мглу, он был достойным, строгим человеком, который говорил громким и твердым голосом и по справедливости раздавал тумаки. Вечером, у теплого очага, он сажал нас по очереди к себе на колени и без разбору раздавал поцелуи, обливая горючими слезами свою черную бороду, и от нашего дорогого батюшки веяло славным запахом виски.

В тот день, когда мне исполнилось восемь лет, батюшка, борода которого к тому времени стала совсем седой, лишился работы. Из бедности мы сразу низверглись в нищету. Хлеба не хватало. И отец, безжалостно лишенный виски, умер горько разочарованным. Всю жизнь он едва сводил концы с концами, а теперь ему самому пришел конец. Да упокоит Господь его невинную душу, пропитанную ароматом «Роял хайлендер»!

Налейте-ка мне еще стаканчик… Слишком уж все это грустно.

Отец завещал мне одно рассуждение, в котором в то же время содержался совет, да такой разумный, что я думаю, уж не развился ли у батюшки дар предвидения. Бывало, сожмет он мои запястья своими мозолистыми руками и скажет, улыбаясь: «Ты родился тринадцатым, милый мой Джон. Кое-кто станет тебе говорить, что это несчастливая примета, другие, наоборот, что счастливая. Верь-ка лучше этим последним. Настоящий шотландец бывает суеверным только тогда, когда ему это выгодно».

Одна поговорка и одно рассуждение — вот все, что мне досталось в наследство от родителей. Что ж, пожалуй, я был побогаче многих других.

Судебный исполнитель с самым равнодушным видом описал наше имущество, и члены семьи разбрелись кто куда.

С тяжелым сердцем покинул я наш маленький дом на зеленых берегах Спей, комнатушку, которую я все эти годы делил со своими двумя братьями, кухоньку, где свадебная фотография моих родителей так долго взирала со стены на наши трапезы. Несмотря на свое малолетство, я догадывался, что бедным быть лучше у себя дома, нежели в доме ближнего.

Господин пастор был так добр, что подыскал мне работу у местного кузнеца, мистера Гринвуда, которому нужен был подмастерье и который славился своим необыкновенным милосердием. А мистер Гринвуд был так добр, что пристроил меня бесплатным учеником в ближайшую школу к мистеру Баунти, который славился милосердием почти столь же необыкновенным, хотя оно и не распространялось на одного из его учеников.

Мистер Гринвуд отвел мне место для спанья на мешках из-под картошки в углу своей кузницы. Зимними ночами кузнечный горн затухал слишком рано, а летними — слишком поздно. Воспитывали меня ударами палок, но зато на Рождество мне причитались три шиллинга — две трети этой суммы мистер Гринвуд откладывал в сберегательный банк Элгина до моего совершеннолетия.

Когда мне не приходилось бороться с кузнечными мехами, я бежал к мистеру Баунти, который бил меня по пальцам или по щиколоткам длинной линейкой, жесткой, как несправедливость, и черной, как грех. Но зато накануне каникул мне причитался альбом за четыре пенса [2], потому что я всегда успевал лучше всех в своем классе.

Товарищи мне завидовали, их родители злились, так что мои способности доставляли мне только еще горшие мучения.

Я тогда еще не знал, что, если хочешь отличиться, надо сначала разбогатеть. А я был сиротой, да притом нищим, меня пригрели и обучали из милости — и, конечно, я стал для всех козлом отпущения. В целой Шотландии не было другого такого заброшенного и несчастного ребенка — так во всяком случае полагал я по скудости воображения.

После четырех лет такого прозябания я стал тощим, как щепка, и подвижным, как хорек; я умел читать, писать и подковывать лошадей, знал наизусть отрывки из Шекспира и Священного Писания. Но при этом мало-помалу дошел до самого мрачного отчаяния. Детское отчаяние ужасно. Ребенок ведь не сознает, сколько жизней он в себе носит, сколько нового и интересного может с ним приключиться на его веку. Время течет для него медленнее, чем для взрослых, и потому он страдает вдвойне…

Как-то вечером в январе, когда на улице стоял трескучий мороз, в дверь кузницы постучала беззубая старуха и сказала, что за тарелку жидкого супа готова нам погадать. Предсказав мистеру Гринвуду, потом его жене миссис Гринвуд и трем их лодырям-сыновьям благополучие, такое же жиденькое, как суп, которым ее угостили, колдунья внимательно поглядела на мою правую ладонь слезящимися от пламени очага глазами и сказала:

— А ты, дружок, создан для жизни в замке. Боже мой, сколько же больших замков уместилось на этой ладошке!

Члены семейства Гринвудов прыснули. Мистер Гринвуд шутливо заметил, что уж, верно, мне предстоит стать выездным лакеем в замке Блэр Атол или Инверэйре. А может, у Виктора-Александра Брюса, девятого графа Элгина. А не то и в Балморале у самого короля. И все захохотали еще пуще.

— Нет, — уточнила колдунья, обшаривая взглядом мою ладонь. — Не быть ему ни слугой, ни гостем, ни хозяином.

— А что же ему тогда остается? — скрипучим голосом осведомилась миссис Гринвуд. — Может, Джон станет в этих пресловутых замках борзой, попугаем, павлином или ослом?

— Ни человеком, ни ангелом, ни животным. А сказать больше я не имею права и потому молчу.

Месяц за месяцем перебирал я в памяти странные слова старухиного предсказания, и это придавало мне духу и в кузнице, и в школе, несмотря на то что меня, как нетрудно догадаться, осыпали насмешками.

Но 1 мая 1906 года норовистая лошадь ловким ударом копыта сломала мне левую ногу сразу в двух местах. Поскольку покалечила меня лошадь, мистер Гринвуд вызвал ко мне ветеринара, услуги которого стоили дешевле, чем услуги врача. Кости срослись кривовато, и я стал прихрамывать.

Это прискорбное происшествие оказалось последней каплей, переполнившей чашу моих горестей. Я решил бежать, чего бы мне это ни стоило и как бы это ни было опасно. Мысль о бегстве поддерживала меня, суля надежду стать пастухом на высокогорье соседнего графства Инвернесс — кто станет меня там разыскивать? И вообще, не лучше ли водить компанию с овцами, чем с людьми?

Нога моя вскоре перестала болеть. Лето было в разгаре. Но я все еще колебался.

Однако 4 августа мистер Гринвуд ловким ударом заступа убил единственного моего друга, безымянную кошку, кривую на один глаз и очень ко мне привязанную, убил под тем предлогом, что она черная, а это дурная примета. И я больше не колебался.

В ночь с субботы 4 августа на воскресенье 5 августа я убежал в горы, оставив, однако, на столе в общей комнате записку, чтобы все домочадцы прочитали ее, прежде чем пойдут в церковь слушать пастора:

«Дорогой мистер Гринвуд!

По своему милосердию вы плохо кормили меня и плохо одевали. Я по своему милосердию хорошо работал на вас без всякой платы. Вы у меня в долгу, но я откланиваюсь. Ухожу, чтобы начать жизнь в замке. Джон».

Последнюю фразу я добавил нарочно, чтобы мистер Гринвуд совсем уж полез на стенку. Я был не таким дураком, чтобы позволить задурить себе голову.

Весь мой багаж состоял из узелка, в который я положил немного латаного белья, а все мое богатство хранилось в карманах — это был ножик, коробок спичек да немного мелочи, которую мне давали на чай — водки я не пил и чаевые не пропил. Мой багаж стоил моего богатства. А от роду мне было двенадцать лет и тринадцать дней.

Из осторожности я решил идти к Инвернессу не берегом Спей — эти места были густо населены, и мне мог повстречаться полицейский патруль; я двинулся через сонные горные деревушки, провожаемый ворчаньем цепных собак, которое не сулило ничего доброго. Чем выше поднимался я по ухабистым тропинкам, тем заметнее хмельная отвага, охватившая меня в минуту бегства, сменялась усталостью и даже страхом: ночь была светлой как раз настолько, чтобы в каждом сучке, каждой ветке мне чудилась смутная угроза… Когда я дошел уже до границ Инвернесса, перед самым рассветом над долиной пронеслась вдруг стая летучих мышей, которых я принял за вампиров и так перепугался, что спрятался на мельнице, где меня сморил сон.

Летний зной выкурил меня с мельницы, и тут я обнаружил, что вокруг, насколько хватает глаз, тянутся высокогорные пастбища, там и сям расцвеченные пятнышками коров или овец. Но прежде всего я обнаружил, что умираю от голода и жажды.

Целую неделю бродил я по горам и долинам Хайленда, пил воду из ручейков, выпрашивал кусок хлеба и немного сыра на фермах, спал под открытым небом или на каком-нибудь гумне и напрасно предлагал себя в услужение: я был слишком мал, да и рекомендаций у меня не было. Надежда навсегда избавиться от адской жизни у мистера Гринвуда гнала меня все дальше. Но даже если я не попадусь полицейским, избегну порки, кузницы и ударов линейки, что со мной станет? Не сменил ли я надежность рабства на свободу бездомной собаки?

В воскресенье, 12 августа, я оказался в долине, по которой тянулись леса и хлебные поля и где, казалось, живут люди более зажиточные, чем в окрестных горах, и здесь меня, совершенно обессиленного и павшего духом, застиг ливень с грозой.

Проходя берегом довольно обширного озера, я увидел девочку с зонтиком, которая пасла небольшое стадо коз, — я спросил у нее, далеко ли до ближайшего города.

— Миль двенадцать, — сказала девочка. — Но если ты ищешь, где укрыться, тут совсем рядом замок Малвенор. Видишь справа среди деревьев башню и высокие ворота?

Я поспешил в ту сторону. Замок был построен на полуострове, соединенном с берегом узкой полоской земли, которую перегораживала стена высотой в четыре моих роста. На первый взгляд казалось, что тюрьма и та гостеприимней, чем это сооружение. Но вокруг раскинулся парк, и в его ограде были и в самом деле прорублены ворота — они были широко распахнуты, а за ними открывалась величественная аллея, которая вела прямо к замку. Столетние деревья по обе стороны аллеи сплетали свои ветви, тянувшиеся ко мне словно руки. Когда-то я любовался такими лиственными навесами на опушках сказочных замков, изображенных на картинках в альбомах за четыре пенса, которыми награждал меня мистер Баунти.

Я хотел было укрыться под деревьями, но привратник из своей будочки устремил на меня пристальный взгляд. Тогда я решил прошмыгнуть мимо, ускорил шаги, но он вдруг поощрительно крикнул мне:

— Поторопитесь, молодой человек! Скоро шесть часов вечера: начинается последняя экскурсия…

Можно подумать, меня здесь ждали! Но как бы там ни было, под крышей уж, наверное, лучше, чем под открытым небом…

Итак, я зашагал к замку Малвенор, серая масса которого проглядывала сквозь пелену дождя в просвете зеленого туннеля. Замок становился все ближе, и, наконец, в конце аллеи за просторной лужайкой, которая отделяла его от тенистого парка, я увидел простое прямоугольное здание, по четырем углам которого высились башни, с виду более старинные, чем оно само. Три из этих башен, заросшие плющом, казалось, вот-вот рухнут. Но четвертая, правая башня, подножия которой мне не было видно, сохранила свою островерхую крышу и вознеслась высоко над всей остальной постройкой.

Замок был окружен широким рвом, вода в который наверняка поступала из озера. Но вместо средневекового подъемного моста от середины фасада через ров был переброшен каменный мост.

Описать Малвенор более подробно я не сумею, дорогие мои внуки, — по прихоти судьбы мне больше ни разу не пришлось любоваться замком снаружи. Стоя под проливным дождем, я разглядывал свою будущую тюрьму в первый и последний раз.

Подойдя к мосту, я в нерешительности остановился, хотя громадная, обитая гвоздями двустворчатая дверь была приоткрыта и словно приглашала меня войти. Но слева перед конюшнями стояла в ожидании дюжина господских карет с более или менее роскошной упряжью, а под навесом, где укрылись кучера, сгрудились велосипеды — похоже было, что замок открыт для людей разных сословий.

Налетел очередной ливневый шквал. Дождь припустил, и, подгоняемый им, я юркнул в приоткрытую дверь…

Я отважился войти в громадный сводчатый зал, где терпеливо дожидались две, сильно отличавшиеся друг от друга группы: по одну сторону десяток джентльменов с женами и детьми, приехавших в экипажах и потому в чистой обуви; по другую — простолюдины, прибывшие на велосипедах или пешком в более или менее зашлепанных ботинках.

Я скромно направился ко второй группе, но тут ледяной голос попросил меня вернуться к двери и вытереть ноги. Я машинально поднял голову: передо мной стоял высокий, грузный и жирный дворецкий с бакенбардами — в черном фраке с белой манишкой он походил на громадную расфранченную ласточку. И эта ласточка с высоты своего полета мерила меня взглядом, полным явного отвращения: узелок, как у железнодорожного рабочего, в волосах солома, одежда в лохмотьях, на мраморные плиты пола стекают потоки дождевой воды, а дырявые башмаки оставляют чудовищные следы.

Я смущенно поспешил вытереть ноги. А потом, съежившись, снова направился к более скромной группе, надеясь поскорее в ней затеряться, но тут передо мной снова вырос дворецкий, который властно вручил мне билет и потребовал за вход два шиллинга шесть пенсов.

— Вход платный? — наивно удивился я.

Ответом мне был общий смех, только лицо дворецкого оставалось неподвижным, как застывший жир.

Названная сумма повергла меня в шок, но отступать было поздно. Я стал шарить по карманам в поисках наличности… О, ужас! Сколько я ни считал и ни пересчитывал монеты, мне все равно не хватало двух пенсов. Я чуть не плакал.

После тягостного молчания дворецкий испустил глубокий вздох и повернулся ко мне спиной. Я укрылся среди бедняков.

Наконец мой гонитель извлек из кармана часы, и экскурсия под его руководством и с его комментариями началась.

— Леди и джентльмены, мы находимся в помещении кордегардии [3] замка Малвенор, которая была построена в XIII веке, в XIV веке сгорела, была почти совсем разрушена в XV веке, во время Войны Алой и Белой розы [4], и перестроена в первые годы XVI века. Полюбуйтесь остатками готической капители [5], вырезанной из целого камня, полюбуйтесь деревянной резьбой в стиле Тюдоров [6] по корнуэльскому дубу, гобеленами [7] из Фландрии, оригиналы которых находятся в Брюсселе, точной копией турнирных доспехов с насечкой, подаренных Генриху VIII [8] французским королем Франциском I [9] — жемчужиной мадридской Оружейной палаты. Справа от монументального камина, сложенного из строительного камня работы неизвестного мастера, вы видите картину, написанную, по-видимому, одним из учеников Рубенса, — полагают, что на ней изображена выходящая из волн Венера. Обратите внимание на прекрасную композицию прически, на тонкую цветовую гамму веера и изысканную моделировку пупка, имеющего форму морской раковины. Под шедевром стоит кресло, украшенное изящной резьбой, — говорят, сидя в этом кресле, Мария Стюарт [10] принимала в 1567 году клятву верности от Бенджамина Свордфиша, четвертого маркиза Малвенора. Над камином вы видите в медальоне гордый многовековый девиз Свордфишей. Он написан по-французски, но по духу он шотландский и перевести его можно так:

А над каминной полкой на латинском языке выведен современный либеральный девиз последнего носителя титула, члена палаты лордов и пэра, Сесила Свордфиша, которому мы обязаны тем, что замок Малвенор открыт для посещений:

что можно перевести так:

Лестница с двойным поворотом ведет в частные апартаменты…

Гид произносил свою речь с высокомерной и откровенно скучающей миной. Чувствовалось, что он повторял эту речь своим тягучим и важным голосом уже сотни раз. Я очень скоро перестал его слушать: сраженный усталостью, очень кстати стиснутый двумя толстыми дамами, убаюканный незнакомыми и непонятными словами, я спал, стоя, в облаках пара, который в теплом помещении стал подниматься от пледов и пальто.

Из забытья меня вывело общее движение — мы перемещались в левое крыло. Помню анфиладу гостиных и громадную библиотеку, где наш гид предложил нам полюбоваться Библией 1503 года, которую на своем загадочном языке он охарактеризовал как «почти инкунабулу».

Позднее я узнал, что «инкунабулами» называют книги, вышедшие до 1500 года, столь же ценные, сколь редкие.

Потом мы повернули назад, к правому флигелю, дабы оценить большую квадратную биллиардную, а следом за тем продолговатую столовую, которая восходила едва ли не к временам королевы Елизаветы I.

В биллиардной, в ящике красного дерева, покоился кий, которым, если верить нашему гиду, «4 июля 1776 года от Рождества Христова Его Величество король Георг III, до того как его поразила неизлечимая неврастения, выиграл шесть очков у Кларенса Свордфиша, одиннадцатого маркиза Малвенора».

Я понятия не имел о том, что именно 4 июля 1776 года была провозглашена независимость Соединенных Штатов Америки, и еще не знал, какую удивительную роль в моей судьбе вскоре предстоит сыграть одному американскому гражданину.

До сих пор помню, как в столовой дворецкий такими словами представил нам одну из витрин: «Серебро, когда-то стоявшее на этих полках, ввиду его неоценимой стоимости, помещено в надежное место и заменено делфтским [11] фаянсом. Тем не менее ради вас вот на этой подушечке небесно-голубого цвета оставлен маленький вермелевый [12] молочник, выполненный в 1749 году ювелиром короля Людовика XV [13], Беланже. Один этот предмет оценен почти в тысячу гиней!»

Я в жизни не видывал таких чудес и даже не представлял себе, что они существуют. Пить из молочника стоимостью в тысячу гиней! Иначе говоря, — поскольку в гинее двадцать один шиллинг, — стоимостью в тысячу сто пятьдесят фунтов стерлингов! Но по своему невежеству я не мог делать таких сложных вычислений и потому был не столько потрясен, сколько озадачен, как людоед, увидевший вилку. К тому же мне по-прежнему страшно хотелось спать.

Но экскурсия еще не окончилась…

К моему величайшему удивлению, почтительная процессия, по-прежнему возглавляемая неутомимым дворецким, двинулась не к выходу, а из столовой перешла в великолепную кухню, безлюдную и безмолвную, словно замок Спящей красавицы.

Ну и кухня! В ней свободно мог целиком поместиться домик моих родителей! До сих пор вижу перед собой батарею сверкающих печей, вертела, снабженные часами, лари для хранения хлеба, начищенную медную посуду, сияющую, как заходящее солнце, буфетную… Ах, эта буфетная! Все полки в ней были заставлены блюдами с холодным мясом, паштетами и пирожными. При виде их я совершенно проснулся.

Но едва я успел окинуть взглядом все это великолепие, как толпа, следовавшая за невозмутимым дворецким, увлекла меня дальше к стрельчатому проему, к которому вели несколько ступенек. Остановившись на первой из них, наш гид заявил:

— Темный коридор, который вы видите за моей спиной, — единственный ход, ведущий из замка в самую старинную из башен, строительство которой было закончено в 1254 году по плану тамплиеров [14] на деньги, собранные для Крестового похода. Тамплиеры злоупотребили доверием верующих, и это стало причиной проклятия, которое привело к насильственной смерти всех сменявших одного за другим обитателей этой башни. В 1321 году капитан гвардии Мэллори был найден в подвале утопленным в бочке бордоского вина. В 1416 году в комнате на первом этаже от отчаяния повесился француз барон де Шантемерль: взятый в плен при Азенкуре [15] в октябре за год до этого, он не мог заплатить выкупа, и его перестали кормить. В 1492 году в комнате второго этажа, отравленная таинственной рукой, умерла некая особа, имя и пол которой остаются загадкой для историков. Все эти три комнаты в настоящее время реставрируются и потому закрыты для посещений публики. Но мы с вами увидим самую знаменитую комнату, расположенную на третьем этаже. Пройдя шесть шагов по коридору, мы окажемся на площадке скользкой, полутемной лестницы, которая освещается только скупым светом бойниц. Возьмите, пожалуйста, за руку детей!..

Мы гуськом проникли в башню и по винтовой лестнице, по которой двум взрослым не подняться бок о бок, вскарабкались на второй, потом на третий этаж, чтобы, наконец, оказаться в скудно обставленной комнате почти круглой формы. Здесь стояли кровать под балдахином, маленький столик черного дерева и на мольберте — картина.

Когда все набились в комнату, дворецкий снова заговорил с особенной важностью в голосе:

— На этом мольберте вы видите портрет во весь рост Артура Свордфиша, пятого маркиза Малвенора, рядом с его любимым пони — портрет этот приписывают одному из непосредственных предшественников гениального Ван Дейка [16], славившегося изяществом живописной манеры.

Он выразительно понизил голос.

— Именно здесь 19 августа 1588 года несчастный ребенок был убит рапирой, когда он играл в бильбоке [17] с тайным посланцем французского короля Генриха III [18]. У кровати, где Артур упал, чтобы больше уже не встать, красным мелом обведены контуры его тела. На столике в шкатулке, выстланной малиновым бархатом, покоится роковое бильбоке, на котором все еще видна кровь жертвы… Пожалуйста, не трогайте руками: эта вещь почти подлинная!..

Отведя взгляд от ужасной реликвии, я стал рассматривать портрет Артура с такой симпатией, что на мгновение из моей памяти даже улетучилось воспоминание о буфетной. Еще один ребенок, которому не повезло! Умереть таким молодым с игрушкой в руке! Хотя краски на холсте были темные и уже смеркалось, мне показалось, что Артур похож на меня: такие же тонкие и мягкие черты лица, вылепленные преждевременными невзгодами.

Гроза за окном усиливалась, роковую комнату озаряли вспышки молний, а дворецкий совсем уже загробным голосом добавил:

— После этой четвертой кончины, такой внезапной и трагической, никто уже не осмеливался ночевать в этой башне. И с тех пор — этот факт подтвержден лучшими шотландскими путеводителями и даже французским «Голубым путеводителем» [19] — неотмщенный призрак Артура бродит по Малвенорскому замку. Скажу больше: 19 августа, при грозовой погоде, бывает, что на бильбоке иногда выступает свежая кровь…

Присутствующие задрожали, хотя 19 августа было еще впереди. Но дата эта грозно и стремительно приближалась. Молодая дама под вуалью испустила сдавленный крик, какой-то ребенок заплакал. Мне стало не по себе.

Мы спустились по лестнице, предаваясь мрачным раздумьям.

На первом этаже башни наш гид открыл массивную скрипучую дверь, которая через узкий каменный мостик вела в сад и к озеру, уже окутанному сумраком.

— Старинное предание гласит, — сказал дворецкий, — что, когда до полуночи оставалось четверть часа, убийца, прятавшийся на чердаке, спустился вниз и убил Артура на глазах перепуганного француза, с которым юный лорд играл в бильбоке. Убийце так не терпелось пролить кровь, что он даже не дождался, когда пробьет ровно полночь, как это обычно принято в родовых замках, пользующихся определенной репутацией. Согласно тому же преданию, злодей бежал через этот потайной ход, бросив в наполненный водой ров свою рапиру из толедской стали, словно для того, чтобы смыть с нее преступление. Рапира все еще покоится на дне этого рва среди столетних карпов… Не наклоняйтесь — ров очень глубокий!…Поскольку погода плохая, я выведу вас через главный вход, который ближе к конюшням и к вашим экипажам.

Я с прискорбием снова прошествовал мимо изобилующей яствами буфетной. По мере приближения к выходу мрачное настроение экскурсантов рассеивалось и дворецкого засыпали вопросами о призраке Артура. Он отвечал очень сдержанно, с видом знатока, который не хочет говорить всего, что знает. Может, тут были замешаны какие-то ужасные семейные тайны, и он не считал себя вправе их разглашать?

Наконец, доверенный служитель с достоинством занял свое место у больших дверей кордегардии, и я с непереносимым стыдом заметил, что каждый посетитель, выходя, сует ему в руку какую-то мелочь.

А на улице шел бесконечный дождь, дело близилось к ночи…

Вот тут-то меня обуяло неодолимое искушение… Погода была такая ужасная, час такой поздний, мне так хотелось есть, я так устал — почему бы тайком не прокрасться через все еще безлюдный правый флигель Малвенорского замка в кухню и в прилегающую к ней башню? Там находятся битком набитая едой буфетная и укромный чердак. Что мне еще нужно? Ну а завтра, воспользовавшись какой-нибудь экскурсией, я без труда под шумок покину замок.

Само собой, мне не очень улыбалось провести ночь над комнатой Артура в башне, которая была проклята с той самой минуты, как ее построили. По правде сказать, при мысли об этом душа у меня уходила в пятки. Но с другой стороны, буфетная склоняла чашу весов в свою пользу. Призрак — это был риск, не поддающийся точному измерению, зато буфетная была аппетитной реальностью.

Пока дворецкий принимал чаевые с видом министра, который снисходит к просителям, я мало-помалу замедлил шаг и вскоре очутился в хвосте группы. Потом остановился и стал самым последним. Потом на цыпочках попятился, свернул в какой-то коридор и, к своему величайшему облегчению, потерял дворецкого из виду.

Тогда я повернулся кругом и со всех ног бросился к вожделенной буфетной, не удостоив даже взглядом бамбуковый кий короля Георга и вермелевый молочник короля Людовика XV.

Буфетная пребывала в прежнем своем великолепии, и, облизываясь от восторга, я на мгновение залюбовался ее видом, не зная с чего начать…

И вдруг угрызения совести приковали меня к месту. До сей поры я еще ни разу не брал ничего чужого. Похвально ли позволить себе угощаться таким образом? Впрочем, если я возьму понемножку от каждого блюда, кто сможет это заметить? Кусочек холодной баранины, глоток мятного соуса, ломтик фаршированного ягненка в желе, кружок деревенской колбасы, самую малость паштета из дрозда, толику копченой лососины или форели, обрезок сыра, ложечку пудинга…

Несомненно, я бы не устоял перед таким обилием искушений и впал в грех ранее, чем мне было написано на роду, если бы не задрожал от четких звуков голоса дворецкого:

— Последняя экскурсия окончена, ваша светлость. Крысы покинули корабль.

Слуга, вставший у нижней ступени лестницы, которая вела из кордегардии, несомненно, обращался к своему хозяину — тот караулил его на верхнем этаже главного здания, нетерпеливо поджидая минуту, когда сможет спуститься на первый этаж, пользоваться которым ему несколько часов не давали экскурсанты.

И тут я услышал удивительный разговор на два голоса: первым был голос дворецкого, ставший вдруг почтительным, вторым — громкий и суровый голос лорда Сесила, последнего обладателя титула:

— Все крысы, мой добрый Джеймс?

— Все до одной, ваша светлость.

— Молочник на месте?

— На месте, ваша светлость. Я не спускаю с него глаз.

— Какая сегодня выручка?

— Четырнадцать гиней восемь шиллингов четыре пенса, ваша светлость.

— Ну-ка, поглядим… 121 крыса по два шиллинга шесть пенсов, это будет четырнадцать гиней, восемь шиллингов, шесть пенсов. Шесть, а не четыре, Джеймс. Недостает двух пенсов.

— Знаю, ваша светлость. Мне пришлось поверить в долг, хотя этот долг никогда не будет возвращен.

— В какие печальные времена мы живем! А выручка все падает…

— Грустные времена, ваша светлость.

— Да поможет нам Бог! Будем надеяться, что следующее воскресенье окажется удачнее. Можете распорядиться накрыть стол для холодного ужина.

Я был потрясен способностями лорда Сесила считать в уме и, конечно, мог бы кое-что сообразить — вы-то наверняка уже все сообразили на спокойную голову.

Но в рискованном положении, в каком я очутился, мое внимание привлек в первую очередь самый тревожный факт: исторические экскурсии проводятся не ежедневно, как я слишком поспешно предположил, а только по воскресеньям. Мне грозило остаться пленником в Малвенорском замке целую неделю. Каким образом такому маленькому крысенку, как я, сбежать с этой галеры?

Аппетит у меня пропал, да и не время было сейчас спокойно набивать желудок — шаги приближались…

Я поспешил укрыться в башне. Но у подножия витой лестницы, где мрак стал еще гуще, я на мгновение оробел. Что ждет меня наверху? Какое загробное видение? Какое проклятие? Вырвусь ли я живым из этого приюта убийцы?

Но тут мне вспомнилось здравое рассуждение моего отца, и оно меня подбодрило. «Не бойся призраков, мой милый Джон, — говорил отец, — пока они не ущипнули тебя своими крючковатыми пальцами. Со мной этого до сих пор не случалось. Все призраки, которых мне пришлось видеть, знай себе летали да болтали — ну что твоя бабочка или соловей. Это были истинные джентльмены, совершенно никчемные и совсем не алые, и, казалось, им так же скучно в другом мире, как когда-то было в этом…»

Я взял себя в руки, с бьющимся сердцем взобрался на четвертый этаж и, толкнув шаткую дверь, очутился на чердаке.

Последние лучи дневного света, проникавшие через маленькие оконца, придавали какие-то непонятные очертания груде странного старья, накопившегося здесь от многих поколений, вдыхали в него какую-то меланхолическую и тревожную жизнь. Опутанные паутиной, здесь вперемешку валялись: выброшенная мебель, которую, очевидно, втащили сюда по витой лестнице, сломанные игрушки, допотопная швейная машина, старые чемоданы и баулы, пустые пузырьки из-под микстур, покореженные чайники и разбитые лампы, поношенные платья из всех приходов и даже гипсовый бюст римлянина с отбитым носом…

Захлопнув за собой дверь, я бросился на ворох пыльного тряпья и, горюя о своем несостоявшемся ужине, незаметно уснул.

Разбудила меня, наверное, тишина. Дождь перестал барабанить по черепице над моей головой; умолк и гром, и вообще всякие звуки. В очистившемся от облаков небе сверкала полная луна, освещавшая успокоенную природу, где, казалось, нет следа ни людей, ни зверей. Всеобщий покой был таким глубоким, что я не решился надеть башмаки и в одних чулках, бесшумно, как краснокожий в своих мокасинах, подкрался к окну, чтобы поглядеть на окрестности.

Открывшийся передо мной в мягком лунном свете вид был прекрасен. В самом низу, как раз под моим окном, сад подходил к озеру, заключенному в оправу гор. Увидев Полярную звезду, я понял, что фасад замка, смотревший на озеро, выходил на север. Я обследовал свои владения, выглядывая то в одно слуховое окошко, то в другое. На востоке виднелись мощные хребты Грампианских гор, но с других сторон рельеф немного понижался и на залитом лунным светом зеленом фоне темнели пятна крыш каких-то деревень. До сих пор я прозябал в унижении, а теперь вдруг вознесся над всей территорией графства на высоту самой высокой башни замка!

Но меня терзал неутолимый голод…

Связав шнурками свои башмаки, я повесил их на шею и, прихватив свой узелок, направился к кухне.

Я очень надеялся воспользоваться тем, что проснулся среди ночи, и, подкрепившись, выбраться из Малвенора. Днем меня бы тут же схватили. Но под покровом темноты наверняка нетрудно было незаметно пробраться до ограды парка, а потом перелезть через нее, вскарабкавшись на дерево.

В таких размышлениях я приблизился к буфетной. Несмотря на лунный свет, который, впрочем, уже бледнел, возвещая приближение зари, в замке было очень темно, и чтобы лучше увидеть разносолы, которые мне предстояло отведать, я чиркнул спичкой…

Какое разочарование! Буфетная была пуста!

Тщетно шарил я вокруг сначала при свете спичек, а потом и огарка свечи, которую нашел в шкафу, я снова и снова убеждался в печальной действительности… Ящики были полны фарфоровой и стеклянной посудой, столовыми приборами, пряностями и приправами, но никаких следов хотя бы маленькой баночки варенья. Из съестного в роскошной кухне нашелся только обернутый полотенцем кусок сырого бараньего окорока, да несколько сухих корок на дне хлебницы.

Полив наименее черствую из них оливковым маслом, я с грустью ее сжевал. Небо уже наказывало меня за мое гурманство.

Большие часы с маятником показывали половину пятого утра. Пора было уносить ноги из этих мест, где я мог умереть голодной смертью, как Тантал [20] среди искушений.

Но потайной ход на первом этаже, который днем, очевидно, служил черным ходом, теперь был перекрыт — дверь заперли на ключ, а ключа в замке не оказалось. В носках, со свечой в руке, прокрался я через пустые и безмолвные покои к двустворчатым дверям кордегардии… Они тоже оказались на запоре!

Очевидно, лорд Сесил опасался, как бы какой-нибудь лакей или кухарка не воспользовались потемками, чтобы сбежать с его вермелевым молочником или натворить каких-нибудь других беззаконий.

Все больше досадуя, я решил быстро обойти весь первый этаж Малвенора, чтобы найти еще один выход, но в итоге оказался в том самом месте, с которого начал обход, и совсем упал духом — даже окна были забраны толстыми решетками, не говоря уже о том, что замок опоясывал ров, наполненный водой.

Я опустился на кресло Марии Стюарт под выходящей из волн Венерой с веером и предался горьким раздумьям: я оказался в ловушке и был обречен провести бесконечную неделю в этом своеобразном музее, где все ставило меня в тупик и где заморить червячка было неразрешимой задачей. Мне ничего не оставалось, как вернуться на свой чердак.

Проходя через большую елизаветинскую столовую, я вдруг случайно обратил внимание на дверь, которую не приметил во время своего обхода, — она, по-видимому, сообщалась с каким-то помещением, которое почтенный дворецкий не пожелал нам показать.

Заинтригованный, я тихонько толкнул эту дверь и обнаружил за ней средних размеров комнату — знай я в ту пору фамилию краснодеревщика Чиппендейла [21], я сказал бы, что ее обставил этот господин. Впрочем, и отсюда я не мог бы сбежать…

Долго сидел я, дрожа от страха, в этом пропахшем плесенью бауле. Наконец, немного осмелев, приподнял крышку: было уже совсем светло, чердак заливали солнечные лучи, а из кухни, где, наверное, готовили завтрак, доносился смутный гул. Я готов был сейчас проглотить вчерашний кусок баранины прямо сырым, да вдобавок меня начала мучить жажда. Оставив свои башмаки и узелок в бауле, я тихонько спустился по лестнице. По мере того как я приближался к источнику звуков и запахов, они становились все отчетливее: звон посуды, перекликающиеся голоса, аромат яичницы и бекона…

Не осмеливаясь спуститься ниже, я замер посреди узкой лестницы между первым и вторым этажом. Впрочем, спускаться ниже нужды не было — отсюда, сидя на ступеньке, я мог довольно отчетливо слышать все, что говорится на кухне. Наверное, некоторую роль тут играл резонанс, но, впрочем, деревенские жители часто имеют обыкновение говорить громко и властно.

Зычный, уверенный голос кухарки чередовался со звонким, но робким голоском ее помощницы.

— …Уж поверь мне, милая Китти, все было в точности, как я говорю! Ночью — трудно сказать, в котором часу, но все равно, что было, то было, — челюсть леди Памелы откусила кусок яблока, да притом с такой силой, что и поверить трудно!

— Понимаю, миссис Биггот.

— Мэтр Дашснок, как настоящий Шерлок Холмс, не преминул самолично и очень тщательно сравнить след укуса с челюстью и заявил всем, что они поразительно совпадают.

— Понимаю, миссис Биггот.

— А вам известно, что мэтр Дашснок — это не первый встречный. Он не только наставник господина Уинстона, он к тому же и прежде всего член-корреспондент Королевского общества спиритов в Эдинбурге и многих других подобных обществ. По части призраков он раритет!

— Понимаю, миссис Биггот.

— …а может, авторитет. Не помню, как это называется… Ты, как и все, должна была слышать, как закричала леди Памела, проснувшись и обнаружив, что под покровом ночи ее челюсть впилась в яблоко. Не каждое утро случаются такие истории, уж поверь мне!

— Конечно, миссис Биггот.

— А ведь леди Памела в свои восемьдесят пять лет сохранила совершенно ясную голову… А где твоя голова, Китти? Три яйца для господина Уинстона!.. А вот и другое обстоятельство, еще более загадочное, если только это возможно. Потому-то леди Памела и закричала еще громче. Кресло на колесиках, которое, когда она заснула сном праведницы, стояло у ее изголовья, в семь часов утра оказалось у камина. Ты догадываешься, что это означает, Китти?

— М-м… да, миссис Биггот.

— Похоже, призрак, который вышел из камина, был очень дряхлым, и ему понадобились кресло на колесиках, чтобы добраться до яблока, и вставная челюсть, чтобы его надкусить… Так по крайней мере утверждает мэтр Дашснок.

— Стало быть, это приходил не Артур?

— А с кем же еще могла иметь дело леди Памела? Насколько мне известно, впредь до новых приказаний здесь есть только один призрак — Артура. Но Артур мог состариться, дочь моя. Все мы стареем. Почему же с призраками должно быть по-другому? А? Почему, я тебя спрашиваю?

— Конечно, миссис Биггот! А что говорит лорд Сесил?

— Лорд Сесил как всегда разыгрывает вольнодумца. Джеймс, который всей душой предан хозяину, как эхо повторяет его насмешки. У двойняшек вообще другое на уме, а мистеру Уинстону — дело известное — лишь бы только поесть. Так или иначе, все они не хотят смотреть правде в глаза, и напрасно: когда имеешь дело с таким хитрым призраком, как наш Артур, надо держать ухо востро. Ты, конечно, согласна со мной, Китти?

— Конечно, миссис Биггот.

— Увы, это еще не все! Мне осталось рассказать тебе, может быть, самое тревожное…

— Вы меня пугаете, миссис Биггот!

— Представь себе, после грозы лошади стали беспокоиться, и под утро Гедеону пришлось встать с постели. Животные в иных случаях знают куда больше нашего, а лошади, дрессированные блохи и азиатские слоны, говорят, отличаются особенным умом… Короче! Из окна своей комнаты рядом с конюшнями Гедеон увидел блуждающий огонек, который кружил по первому этажу Малвенора.

— О, Боже!

— Понимаешь, что это означает, Китти?

— Я вся дрожу, миссис Биггот!

— В последний раз мы видели здесь блуждающие огоньки, если не ошибаюсь, пять лет назад, когда умерла королева.

— Совершенно верно, миссис Биггот!

— Я жду больших несчастий, Китти… Но не бойся. Я здесь, у меня большой опыт, я сумею тебя защитить. Принеси-ка мне лучше йоркширской ветчины из кладовой — тот окорок, который почат… Если только Артур его не прикончил!..

И тут же у входа в башню послышались шаги Китти — я рассудил, что будет благоразумнее вернуться на чердак.

Я привык верить тому, что говорят взрослые, а миссис Биггот говорила с таким убеждением, что мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не поверить ее словам. Легко ли мне было представить себе, что я мог так сильно напугать леди Памелу и некоторых слуг в замке в то самое время, когда сам я был напуган куда больше! К счастью, я довольно быстро убедил себя в том, что переполох вызвал не кто иной, как я, убедил себя с тем большей легкостью, что это открытие меня утешило. Ну и дурак же я был, испугавшись собственного воображения!

Я бы, наверное, даже посмеялся над происшедшим, если бы у меня была возможность плотно позавтракать. Последняя фраза миссис Биггот пробудила во мне некоторые надежды.

По-моему, никогда еще день не тянулся для меня так долго. Я с нетерпением ждал минуты, когда без опаски смогу проникнуть в сказочные закрома, где дремлет йоркширская ветчина. После завтрака начали мыть посуду. Потом стали готовить обед. Потом пообедали слуги, за ними — хозяева. Потом стали мыть обеденную посуду. Потом слуги пили чай, потом пили чай хозяева. Потом стали готовить ужин. Потом поужинали слуги, потом — хозяева. Потом стали мыть посуду после ужина… С ума можно было сойти! В этой кухне жизнь не прекращалась ни на минуту.

Чтобы заглушить голод, жажду и тоску, мне оставалось только разглядывать окрестности с высоты моего насеста и отваживаться на осторожные разведывательные вылазки до нижних ступенек лестницы.

Все разговоры на кухне вертелись вокруг событий минувшей ночи, невольным виновником которых я стал. Два выездных лакея, попавших под влияние Джеймса, позволили себе недоверчиво посмеиваться. Но миссис Биггот, Китти, три горничные и конюх Гедеон неколебимо верили в то, что Артур существует и действует и что шотландские призраки во всех отношениях могут дать сто очков вперед призракам английским, ирландским или уэльским. Кучер Мак-Фарлейн от заключений воздерживался. Я слышал, как за обедом он наставительно произнес: «По части призраков я следую принципу wait and see. Только так: подождем — увидим! А я пока еще ничего не видел».

Что думают привратник Мак-Интош, который вместе с семьей жил в комнатке при главном входе, и трое садовников, которые работали поденно под его надзором, сказать было трудно.

В полдень, ободренные хорошей погодой, хозяева вышли пить чай на берегу озера, до которого от моего наблюдательного пункта было не более четырехсот футов.

На чердаке валялся маленький бинокль. Его вид меня очень позабавил — он был из слоновой кости, по которой прошла трещина, и со складной ручкой. Окажись рядом какая-нибудь светская дама, она могла бы мне объяснить, что это бинокль театральный.

С помощью этого инструмента я долго с любопытством наблюдал, как господа пьют чай, как слуги снуют от черного хода к поблескивающему озеру, как леди Памела перемещается в своем кресле на колесиках, которое, как видно, перестало ее пугать, и как челюсти разного возраста пережевывают печенья и тарталетки, — у меня слюнки текли…

Быстрее всех и всех усерднее жевал толстый мальчик лет тринадцати-четырнадцати, в чьей бульдожьей физиономии было что-то располагающее и благодушное. Это, без сомнения, был юный мистер Уинстон, самый последний Свордфиш, наследник титула.

Его отец, лорд Сесил, длинный и сухощавый субъект с унылым лошадиным лицом, совершенно механически поглощал пищу — у него был озабоченный вид человека, который до последнего пенни подсчитывает стоимость добра, исчезающего в желудках его сотрапезников.

Леди Памела, — судя по словам миссис Биггот, двоюродная бабка маркиза по матери, — как птичка клевала своей пресловутой челюстью, побывавшей в руках у призрака. У нее была славная физиономия, похожая на сморщенное зимнее яблочко.

Две сестрицы-близнецы предпочли полднику бадминтон. Белокурые, тоненькие, восхитительные, они играли с серьезным выражением лиц: их что-то беспокоило — может, то, что им уже шестнадцать или семнадцать лет, а может, то, что они похожи друг на друга как две капли воды из озера. Опять-таки по словам миссис Биггот, их звали Алиса и Агата — путаницу еще усугубляло то, что их имена начинались с одной и той же буквы.

Матушки Уинстона, Алисы и Агаты видно не было. Намек Джеймса, который я уловил во время обеда, внушил мне опасение, что ее, как и мою матушку, уже прибрал Господь. И, наверное, обе дамы, глядя из рая в лорнет, побольше моего бинокля, на этот пикник, обменивались мнениями…

— … До чего же грязен и плохо одет ваш маленький Джон, дорогая! Просто ужас! Как можно являться в таком виде в благопристойный замок…

Матушка понурила голову.

Наконец, болтовня на кухне умолкла и там воцарилась полная тишина. Некоторое время я посидел на ступеньке, вдыхая дивные ароматы, которые с самого утра распространялись по лестнице. Я мог бы с точностью перечислить все блюда, которые были за день съедены в замке!

Когда я решил, что весь Малвенорский замок уснул крепким сном, я ощупью спустился на нижнюю площадку и убедился, что в кухне все огни погашены, а вокруг царит густой мрак летней ночи, еще не освещенной луной.

Поскольку кухня выходила на северо-восток, а конюшни находились с северо-западной стороны, я мог зажечь огарок свечи, не рискуя встревожить Гедеона.

На пиршестве, которое я намеревался задать самому себе, я хотел блистать чистотой и великолепием. Поэтому, утолив жажду, я вымылся горячей водой, стоявшей на одной из кухонных печей, с мылом, предназначенным для мытья посуды. Впрочем, красоту я навел на себя наспех — меня не покидала мысль о йоркширской ветчине.

За ветчиной Китти ходила в башню. Вот почему я решил обследовать все ее этажи, начиная с комнаты на втором, которая находилась как раз под той, где совершилось преступление в стиле 1588 года и где не было ничего съедобного, разве что бильбоке.

И вдруг сердце у меня сжалось от страшной мысли — что если кладовая заперта на ключ? Нет, судьба не может быть такой жестокой!

Дверь во второй этаж открылась без труда. Прикрывая рукой слабый, дрожащий огонек моего огарка, я вошел в ту самую комнату, где шла реставрация и где в год открытия Америки неведомый яд…

Шутник Джеймс!.. Передо мной лежали мешки с картошкой, с мукой и разными крупами, — как видно, дань арендаторов Малвенора, а что касается яда, то по полу были разбросаны катышки крысиной отравы. Но ветчины не было и в помине.

Дверь на первом этаже как раз против потайного хода тоже была не заперта, и тут вдруг, о чудо! — я оказался в самом настоящем сказочном мире, как Али-Баба в пещере сорока разбойников, ломившейся от сокровищ! Я был потрясен до глубины души.

Там, где, истерзанный голодом, повесился барон де Шантемерль, громоздились горы копченого мяса, ветчины, всевозможных паштетов, сала, бекона, лососины всех видов, консервы, многие из которых я никогда прежде не видывал, варенья, сыры, фрукты… Я уже не говорю о яйцах и овощах. С такими запасами можно было выдержать любую осаду. Словом, настоящей кладовой замка была башня, которую я избрал своим убежищем!

Прогулка среди этих чудес, количество которых еще преувеличивал мой аппетит, так потрясла меня, мальчишку, который всегда жил впроголодь, что воображение мое разыгралось: почему бы мне в конце концов не остаться в Малвеноре на неделю, на месяц, на годы?

В замке было все, чтобы наедаться досыта, умываться горячей водой (новая для меня роскошь), наряжаться по-королевски и как мне вздумается, и даже читать книги, которые можно было заимствовать в библиотеке! Я мог как сыр в масле кататься, да еще уплетать сыр с маслом за обе щеки!

Но мой восторг быстро угас. У меня хватало здравого смысла, чтобы понимать, как много значит для каждого из нас простой разговор, простое человеческое присутствие. Даже такой лицемерный палач, жадный и жестокий, как мистер Гринвуд, все-таки был представителем семейства лишенных оперения двуногих, среди которых Создатель назначил мне родиться. Проведя некоторое время в полном одиночестве, не стану ли я скучать по его голосу и — как знать — по его палке? Разве можно назвать счастливой жизнь того, кому приходится прятаться и кому не с кем поделиться ни радостью, ни горем?

Дверь тихонько скрипнула. Я тотчас задул свечу и одним прыжком оказался позади свиной туши — подвешенная к балке за задние ноги, она ждала, когда ее разделают.

Дверь распахнулась и, глянув одним глазком из своего убежища, я увидел, как в комнату, освещенный блуждающим огоньком, вошел призрак, весь в белом, и двинулся прямо на меня, угрожающе сверкая ножом…

Горло у меня перехватило, я зажмурился, чтобы избавиться от жуткого видения!..

Когда я решился открыть глаза, я увидел мистера Уинстона: в ночной рубашке и шлепанцах, он переходил с места на место, от ветчины к паштету, от паштета к лососине, спокойно, степенно, с сосредоточенным видом человека, предающегося любимому занятию. Задержавшись у очередного яства, Уинстон ставил куда-нибудь свою свечу и ловко отхватывал очередной кусочек, демонстрируя мастерство, которое показывало, что ему это не впервой. У него достало сообразительности лакомиться от блюд, уже початых, где было бы незаметно, что он ими поживился. Но я с восхищением увидел также, как он перевернул нетронутый паштет, чтобы со сноровкой опытного хирурга поскоблить его с донышка.

По мере гастрономических передвижений Уинстона я под ненадежным прикрытием свиной туши перемещался тоже, стараясь сделаться невидимкой, по острые загнутые концы моих башмаков выглядывали из-под морды животного, и не будь посетитель столь рассеянным, уверенным в себе и бесстыжим, он заметил бы меня гораздо раньше.

Наконец неизбежное свершилось: одно неуклюжее движение, и я нос к носу столкнулся с Уинстоном.

От неожиданности Уинстон вначале не столько испугался, сколько обомлел. Но почти сразу ошеломленный невероятным видением, бедный малый с набитым ртом самым жалким образом затрясся, свеча в его руке задрожала, а шлепанцы приросли к полу.

Я сам был слишком взволнован, чтобы попытаться еще больше напугать моего хозяина какой-нибудь недостойной джентльмена выходкой. Наоборот, я постарался успокоить Уинстона, ласково и дружелюбно его уговаривая. Я вкратце изложил ему то, что только что поведал вам: как я родился в безвестной семье, как в самом раннем детстве на меня обрушились горькие беды, как совсем недавно я сбежал от мистера Гринвуда, как целую неделю бродил по Хайленду, как удивительным образом оказался пленником в замке, на который неожиданно набрел, как случайно начал выступать в роли призрака и как я голоден.

По вполне понятным причинам, связанным не столько с бессердечием Уинстона, сколько с обстоятельствами, чем больше я упирал на мои горести, тем увереннее он становился, на его лице заиграл румянец, он ожил и даже в какой-то мере развеселился — несомненно, от облегчения.

А когда он под самым моим носом отрезал себе тоненький, как папиросная бумага, ломтик йоркширской ветчины и без всяких церемоний его слопал, я понял, что он окончательно пришел в себя.

— Ну и ну, — наконец добродушно проговорил Уинстон, — и нагнал же ты на меня страху! Да и как тебе в голову пришло напялить на себя пыльные тряпки, о которых все и думать забыли, и превратиться в пришельца из минувших веков? Я сразу подумал, что это призрак Артура спустился вниз, чтобы за компанию со мной… Ведь от призрака, который способен надкусить яблоко тети Памелы, можно ждать чего угодно!

— Честное слово, мистер Уинстон, я сделал это не нарочно!

— Надо было нарочно этого не делать!.. как любит повторять мой отец. Попадись ты ему, он надрал бы тебе уши.

Но тут Уинстон, наверное, подумал, что по части яблок и ветчины он и сам не без греха, потому что голос его смягчился.

— Пойми, мой милый, встретить призрака, когда ты в призраков не веришь, в высшей степени неприятно и даже жутко. Нелегко такое вынести. Другое дело, тетя Памела. Она вечерами по воскресеньям занимается спиритизмом, чтобы вызвать дух Артура и спросить его, чего он хочет. Она очень быстро оправилась от потрясения и теперь даже гордится приключением, которое ей пришлось пережить. Но у меня по твоей милости едва не пропал аппетит.

Всем своим видом выражая отвращение, Уинстон кончиком своего ножа отколупнул немного паштета из жаворонков, который отправился той же дорогой, что и ветчина.

Я попытался переменить тему разговора.

— Не хочу быть нескромным, мистер Уинстон… но возможно ли, чтобы в такой поздний час голод привел сюда молодого человека из столь благородной семьи и наделенного такими достоинствами?

Немного подумав над моим вопросом, как если бы он и впрямь был очень глубокомысленным, Уинстон наконец испустил долгий вздох и ответил:

— Вопросы никогда не бывают нескромными, дорогой Джон. Нескромными могут быть только ответы. Увы, всей Шотландии известно: нынешние трапезы в Малвеноре — лишь бледная тень того, что было когда-то…

— Не может быть!

— Может! Этим и объясняется мое появление в здешней кладовой. Признаюсь, меня слишком часто тянет сюда, потому что я постоянно хочу есть, а иногда, как сегодня вечером, просто умираю с голоду.

— Ушам своим не верю, мистер Уинстон!

— Твое удивление меня не удивляет. Ты родился среди бедняков, они привыкли, что им нечего есть, да и выпить удается не часто. Миска фасоли или бобов должна казаться тебе пиршеством… Но знай, приятель, что когда-то в Малвеноре было сорок человек прислуги, в том числе шеф-повар француз и кондитер из Вены с поварятами, которые летом или во время охотничьего сезона обслуживали званые обеды на пятьдесят персон. Сливочное масло выписывали из Шаранты, гусиную печень — из Перигора или из Эльзаса, икру — с Каспийского моря или с Волги… Наш винный погреб был одним из лучших в Британии, бургундские вина были более чем отменные, и «Мутон-Ротшильд» того сорта, какой пивал Дизраэли [23]. Но эти времена канули в прошлое. Отец мой потерял миллион фунтов стерлингов в Англо-бурской войне [24], потому что противостоявшим друг другу армиям пришла досадная мысль избрать театром военных действий его плантации и рудники. Остальные деньги растаяли в рискованных спекуляциях, их унесли армянский заем, белая краска Испанского Конго, синий перуанский краситель… Нам пришлось распроститься с особняком в Лондоне и круглый год жить здесь с очень небольшим штатом прислуги. Четыре пятых наших владений проданы, самая красивая мебель, коллекция картин и предметов искусства перешли в другие руки. А от нашего знаменитого серебра остался только символический молочник. Это нищета, Джон.

— Боже мой!

— Даже приданое моих сестер отец проиграл на скачках. А меня взяли из Итона [25], потому что нечем было платить за учебу. Моя бедная матушка с горя умерла.

— Кто бы мог подумать!

— Твое сочувствие трогает меня, Джон. Меня и вправду жаль. Я пленник дома, который клонится к разорению, где слуги, стоящие у кормушки, питаются лучше, чем хозяева, где я живу впроголодь под неусыпным надзором. Одна из последних фантазий моего отца — добиться, чтобы я похудел! Вот уже много лет меня мучает голод. Мне мало той пищи, что мне дают, но, главное, меня не устраивает ее качество. Впрочем, боюсь, ты меня не поймешь…

— Я всей душой стараюсь, мистер Уинстон!

— Ты славный малый, на твою долю тоже выпали невзгоды. Нам будет легко найти общий язык. Но тебе повезло — ты ничего не потерял, потому что ничего не имел. Благодари небо за эту милость, Джон!

— Я каждый день благодарю его за то, что мне не выпали еще худшие испытания!

— Худшего долго ждать не приходится: сегодня вечером мэтр Дашснок оставил меня без ужина.

Душераздирающие жалобы Уинстона помогли мне уяснить некоторые обстоятельства — они бросились бы мне в глаза и раньше, будь у меня больше жизненного опыта. Бедняк среди бедняков, я очутился в некотором роде в мире бедняков среди богачей. У блестящей медали существовала оборотная сторона.

Поскольку Уинстон стыдливо умолчал о порке, мне недостало жестокости намекнуть ему на эту подробность. Я только вежливо спросил, чем вызвано такое из ряда вон выходящее наказание.

Пухлые щеки Уинстона затряслись от злости, а буравчики маленьких глаз стали метать яростные молнии…

— Во всем виноват французский епископ XVII века, некий Фенелон [26], и его «Приключения Телемака», по которым мэтр Дашснок заставляет меня учить французский, — он считает, что именно на таком языке и надо говорить. Мэтр Дашснок неотступно меня преследует и не упускает случая с налету проверить мои знания. Вот и сегодня, когда мы собирались усесться за стол, чтобы поесть ростбифа, напоминающего резиновую подошву, и гуся, скончавшегося от старости, он вдруг спросил меня по-французски, а произношение у него, надо сказать, чудовищное: «Кто Пенелопа Телемаку?» А я расслышал это как странную фразу: «Что лопали Маки?» Ну, я и стал рассуждать о шотландских семьях и кланах, о том, что они любили есть, тем более что я вообще предпочитаю говорить о том, что хорошо знаю. Заметь, что мэтр Дашснок предоставил мне врать вволю и только потом взорвался. Это злобный тип, вроде твоего Баунти, — хорошо бы ему сдохнуть с голоду возле кучи снеди.

Я ничегошеньки не понял из этой истории с Маками и Телемаками, но, чтобы самому прежде времени не сдохнуть с голода, следовало немедля позаботиться о моем собственном ужине. Посему я попросил Уинстона позволить мне поучаствовать в его трапезе.

Против всякого ожидания Уинстон заколебался…

— Если я окажу тебе эту милость, как бы ты меня не подвел. У миссис Биггот глаза рысьи, память лошадиная, и, вдобавок, она ведет счет всему.

Немного стесняясь, я поведал Уинстону, что еще до того, как имел честь с ним познакомиться, я и сам додумался до его осмотрительной техники дегустации, а теперь, когда я увидел, как он применяет ее на практике, у меня уже не будет никаких оправданий, если я совершу хоть малейшую оплошность.

— Это было бы ужасно, Джон! Конечно, мой отец — сама доброта, но его строгость во много раз превосходит его доброту, а с тех пор, как удача повернулась к нам спиной, характер у него совсем испортился.

— Я буду есть… как призрак Артура, мистер Уинстон!

— Отлично! Сдается мне, ты парень сообразительный и разумный — глаза у тебя живые, руки ловкие, а ноги быстрые. По правде говоря, я не против, чтобы ты просидел в Малвеноре до будущего воскресенья. Мне здесь так одиноко! Сестры мои — вертушки, они думают только о том, как бы не потолстеть… Им не придет в голову согрешить — Господи помилуй, куда им, с тем, что осталось от их приданого! Кроме тебя мне не с кем поговорить. Разве плохо встречаться по вечерам здесь, в этой благоухающей кладовой, чтобы обмениваться дневными впечатлениями и лакомыми кусочками?

— Это было бы чудесно, мистер Уинстон. Просто волшебная сказка!

— Зови меня Уинни, как все друзья, которых у меня нет!

— Договорились, Уинни!

Сбежав из кузни, я оказался за ужином в замке, и обществе представителя аристократической семьи, который удостоил меня своей дружбой. Не было ли это началом блистательной карьеры, в которой обедам и друзьям предстояло множиться, как евангельским хлебам и рыбам [27]?

Восхищенный нашим уговором, я расстегнул камзол и вытащил свой маленький ножик. Чтобы продемонстрировать Уинстону, что я усвоил его урок, я перевернул вверх дном скромный деревенский паштет, как перевертывают черепаху, и, пока мой хозяин и друг любезно светил мне подрагивающей свечкой, начал со всеми мыслимыми предосторожностями соскабливать с паштета тоненький слой…

Прискорбный пример Уинстона лишил меня всяких угрызений. Но мой ангел-хранитель не дремал…

— А знаешь, милый Джон, пожалуй, ты еще до ужина смог бы с ходу оказать мне большую услугу. Эта мысль пришла мне в голову, когда я увидел тебя в костюме XV века. Почти современник Артура — всего какие-нибудь сто лет разницы… Но разве это имеет значение? Ты просто на диво элегантен!

На меня, расслабившегося в ароматном и аппетитном тепле кладовой, слова Уинстона подействовали как холодный душ. Но разве я мог в моем положении хоть в чем-нибудь ему отказать?

Принужденно улыбаясь, я сложил свой ножик. А Уинстон, всецело захваченный своей идеей, продолжал:

— Я только что отдал мэтру Дашсноку латинское сочинение о смерти царя Митридата [28] — знаешь, был такой странный тип, который ел отраву? Работа, мне, пожалуй, не очень удалась. Боюсь, я начал невпопад, продолжил вкривь и вкось, а кончил шиворот-навыворот. Если только не случится чуда, мэтр Дашснок будет завтра в жутком настроении. Он придает огромное значение латыни — на его взгляд, именно в ней заключается самая благородная разница между джентльменом и простолюдином. Это мэтр Дашснок сочинил дурацкий девиз: «POPULO POPULO POPULO», который украшает кордегардию и в подметки не годится прежнему девизу. — И немного поколебавшись, Уинстон добавил: — Ты, наверное, догадался, что этот негодяй иногда поднимает на меня руку?

Дипломатическое чутье советовало разыграть невинность.

— Уинни! Как я мог даже подумать такое? — воскликнул я.

— Увы, дорогой Джон! В этом несправедливом и плохо устроенном мире бьют не только детей бедняков! А с тех пор как ты надкусил яблоко тети Памелы, мне тем более угрожает опасность…

Тут я искренно удивился:

— Почему? Какая тут связь?

— Сегодня утром, когда над отцом совершали бритвенную процедуру, он вызвал меня к себе. «Уж не ты ли, случаем, покусился на несчастное яблоко? — спросил он. — Подобного рода зловещая съестная шутка вполне в твоем духе…» Я клялся, что я не при чем, и отец мне поверил. Но мэтр Дашснок верит только самому себе, а на мой счет питает серьезные подозрения — они сыграли существенную роль в том, что он так гнусно со мной обошелся…

— А ему-то что за дело до этого яблока?

— Мэтр Дашснок слывет знатоком оккультных наук и зарабатывает на этом кое-какие деньги. Это он опубликовал в Глазго в издательстве «Духлинг и Дохлинг» труды под названием «Наши семейные призраки», «Призраки и супружеская жизнь», «Призраки полнолуния», «История призраков для самых маленьких», «Исторические призраки Шотландии и Оркнейских островов» и свой главный труд «Как сфотографировать эктоплазму» — техническую инструкцию, над которой все потешались.

Я впервые услышал слово «эктоплазма» и спросил у Уинстона, что это такое.

— Эктоплазму, дорогой Джон, не надо путать с протоплазмой, хотя порой эктоплазма может выступать в качестве протоплазмы. Эктоплазма — это материализовавшийся призрак, материализовавшийся настолько, что его можно не только увидеть и услышать, но даже пощупать. Мэтр Дашснок убежден, что наш Артур должен обладать всеми свойствами добротной эктоплазмы. Сам понимаешь, как его прельщает мысль о призраке со вставной челюстью и как, напротив, его возмущает подозрение, что над ним могли зло подшутить, могли надуть, чтобы выставить на посмешище…

— Но я-то тут чем могу помочь, дорогой Уинни? Наследник титула подошел ко мне ближе и с благородным достоинством произнес:

— Ты можешь все, Джон. Поскольку ты без всякого умысла мог стать призраком — и так талантливо и успешно его сыграл — кто тебе мешает и в самом деле им стать?

Предложение Уинстона внушило мне некоторую тревогу.

— Вы хотите… — с трудом выдавил я, — гм-м… чтобы я раза два-три прокричал что-нибудь в коридорах Малвенора? К примеру, «Ку-ку!» или «Ух! Ух!»?

— Изумительно! Неподражаемо! Но этого мало — надо добавить еще что-нибудь более осязаемое, неопровержимое. Иначе мэтр Дашснок тем более решит, что это я. Словом, ты должен по дружбе вытворить что-нибудь такое, что окончательно снимет с меня всякие подозрения! Ну же, не корчи такую мину — это не по-дружески!

Я стал вяло убеждать Уинстона в моей готовности исполнить его замысел, и тогда он пустился в подробные объяснения.

— Восемь слуг, которые у нас остались для работы по дому, живут на чердаке главного здания. Там же, на втором этаже, расположены хозяйские комнаты и комнаты для приезжих гостей, правда, теперь у нас гостей не бывает. Если подняться по большой лестнице от кордегардии на этот самый этаж, ты окажешься в большом бальном или же банкетном зале, от него направо и налево тянутся два длинных коридора, куда выходят прежние парадные покои, в которых теперь и мебели-то почти не осталось. В самой глубине правого коридора находятся турецкие уборные — их оборудовал Мередит Свордфиш, двенадцатый маркиз Малвенор, в 1805 году, в год Трафальгарской битвы [29], когда маркиз вернулся из Стамбула, где был послом. В глубине левого, западного, коридора находится кабинет естественной истории с коллекцией минералов, насекомых и животных — одни в виде чучел, другие заспиртованы. В этот кабинет выходят две комнаты, расположенные одна против другой: с северной стороны комната мэтра Дашснока, с южной — моя. Представляешь?

— Э-э-э… да.

— Обрати внимание, Джон: на втором этаже живем только мы с мэтром Дашсноком, а тетя Памела, поскольку она инвалид, живет на первом и тоже одна. Кстати, дверь в ее комнату никогда не запирается, чтобы в случае необходимости можно было бы сразу прийти ей на помощь. Мэтр Дашснок, сведущий в физике и химии, оборудовал систему электрической сигнализации на батарейках, так что старая леди может, если понадобится, вызвать слуг. Свою комнату мэтр Дашснок тоже никогда не запирает. Догадываешься, почему?

— Э-э-э… нет.

— Мэтр Дашснок мечтает сфотографировать эктоплазму, поэтому задвижка не должна быть помехой гостю. Артур мог бы усмотреть в такой предосторожности знак недоверия, несовместимый с правилами гостеприимства.

Я начинал все яснее понимать, куда клонит Уинстон, и его затея заранее бросала меня в дрожь.

И вдруг мне пришла в голову простейшая мысль, которая меня немного приободрила.

— Послушайте, Уинни… Если я не ошибаюсь, в темноте или при слабом свете керосиновой лампы фотографировать нельзя…

— В ногах кровати мэтра Дашснока постоянно стоит на треножнике аппарат, американский «фолдинг» с мехами — его объектив направлен на дверь. Чтобы сделать снимок, достаточно нажать грушу на конце гибкого провода, подсоединенного к диафрагме. Провод настолько длинен, что груша всегда под рукой у мэтра Дашснока, когда он работает за письменным столом. А ложась спать, он кладет грушу рядом с ночником, который всегда горит на столике у изголовья. Призрак может войти в любую минуту — нельзя же его упустить! Чтобы запечатлеть на сверхчувствительной пластинке своего «фолдинга» ночные эктоплазмы, — а визитеры, несомненно, появятся скорее всего ночью, — мэтр Дашснок снабдил свой аппарат приспособлением, которое сам изобрел, сам смастерил и которое собирается запатентовать: в этой конструкции проявилась вся его сноровка по части ненужного и бессмысленного. Речь идет о стеклянной колбе, наполненной кислородом и активированным углем, который должен поглотить все остатки воздуха. В колбу помещена также металлическая лента из горючего металла, который называется магний.

Как только шторка диафрагмы открывается, магний вспыхивает от электрической искры (ток поступает через систему батареек) и, сгорая в кислороде, дает короткий и яркий свет — если угодно, вспышку. В принципе, такого освещения вполне достаточно, чтобы сфотографировать любую эктоплазму, которая пожелает позировать. Вот уже несколько лет мэтр Дашснок проверяет на ночь свои батарейки и ложится спать в надежде, которая никогда не оправдывается. Единственное, о чем я прошу тебя, Джон, это чтобы ты дал себя сфотографировать! Большого труда это не составит и будет лучшим способом по-джентльменски отблагодарить меня за щедрое гостеприимство, какое я тебе оказываю.

Я молчал, как мышь, пойманная в мышеловку.

А Уинстон продолжал настойчивым и вкрадчивым тоном:

— Представляешь, как будет счастлив мэтр Дашснок, наконец-то вознагражденный за свое героическое терпение и публично восторжествовавший над скептиками и насмешниками. А главное, представь, как буду счастлив я: тут уж никто и не вспомнит о латинских сочинениях!..

— А вы уверены, Уинни, что нет никакого риска? — спросил я со вздохом.

— Какой риск? Я сам провожу тебя со свечой до двери мэтра Дашснока, поскольку эктоплазме не подобает являться со свечой в руке. И я прикрою твое отступление… Как только ты удерешь и скроешься в кладовой, чтобы подкрепиться, я брошусь в ночной рубашке в комнату к мэтру Дашсноку, весь дрожа прижмусь к нему и слабым голосом сообщу, что, выйдя из турецкой уборной, наткнулся в коридоре на зеленоватую эктоплазму Артура. Мой перепуганный вид произведет на мэтра Дашснока тем большее впечатление, что до сих пор я никогда не верил в призраков. Поэтому он в первую очередь займется мной, а не тобой — ему будет стыдно, что он меня напрасно подозревал, и он возрадуется, что я не имею ничего общего с призраком Свордфишей. А ты, когда будешь отступать, пожалуйста, не забудь испустить несколько классических стонов и уханий, чтобы они окончательно подтвердили мою неоспоримую невиновность. Так какой же, по-твоему, тут может быть риск?

— А все-таки, Уинни, мне немного страшно…

— Тебе нечего бояться мэтра Дашснока, потому что он верит в призраков, и тебе нечего бояться призраков, потому что призрак — ТЫ САМ!

— Правда, я и забыл…

— Как ты еще молод! Впрочем, я и сам был таким два года назад…

И, схватив меня за руку, Уинстон потащил меня за собой.

К моему удивлению, он сначала привел меня наверх, в комнату, где так трагически простился с жизнью Артур. Там Уинстон схватил бильбоке и самым непринужденным образом вручил его мне, хотя я инстинктивно отшатнулся…

— Отец купил это бильбоке за три гинеи на барахолке в Абердине [30], чтобы придать правдоподобия воскресным экскурсиям, которые очень поблекли оттого, что вся ценная обстановка была распродана. А подлинное бильбоке сгорело во время пожара в 1635 году. Очень важно, Джон, чтобы на фотографии у тебя была в руках эта игрушка — она подтвердит твою подлинность. Но только не забудь принести ее обратно! Ведь это гвоздь экскурсионной программы!

Спускаясь по лестнице с бильбоке в руках, я спросил у Уинстона, почему лорд Сесил так дорожит этими экскурсиями. Уинстон ответил мне печально и с некоторым смущением:

— Знай же, мой маленький Джон, что, открывая для публичных посещений такой замок, как Малвенор, прославленный в истории Шотландии, мы получаем право на субсидию, которая позволяет нам кое-как ремонтировать крышу. А на деньги, получаемые за вход, мы содержим прислугу. Отца уязвляет такое положение, но что делать? Нужда свой закон пишет.

На самом пороге моего убежища, башни, ставшей для меня и спальней и столовой, я вдруг пошел на попятную…

— Нет, честное слово, не могу! Дорогой Уинни, потребуйте от меня чего-нибудь другого! Чего угодно, но только не этого! Да разве же привидения позволяют, чтобы их фотографировали?

— Кто-нибудь всегда бывает первым…

Несмотря на вновь обретенную решимость, у подножия идущей от кордегардии величественной лестницы меня охватила минутная слабость. Второй, еще более сильный, ее приступ я ощутил, проходя по кабинету естественной истории, где птицы замерли в своем полете, млекопитающие застыли на бегу, где изогнулись ящерицы, свернулись в колбах змеи и на булавках распростерли крылышки распятые бабочки… А вдруг по мановению фотографа все эти твари оживут и бросятся за мной омерзительной стаей?

Наконец, с помощью Уинстона, который то подталкивал меня, то тянул за руку, я добрался до двери мэтра Дашснока.

— Должен тебя предупредить, — зашептал тут Уинстон, — что сон у мэтра Дашснока очень крепкий, а это, конечно, серьезная помеха для охотника за призраками. Вот почему полгода назад он обзавелся собачонкой, таксой, которую зовут Юпитер. Эта такса спит под кроватью хозяина и будит его яростным лаем, как только ей почудится что-нибудь подозрительное. Таким образом мэтр Дашснок уже дважды делал снимки при вспышке магния: в первый раз на фотографии получился сквозняк, во второй раз — сам лающий Юпитер. Но ты не бойся — это не собака, это будильник.

— А этот Юпитер, он и вправду маленький? — прошептал я.

— Да это же написано на двери!

Уинстон поднял свечу и осветил мраморную дощечку, на которой читалась старинная надпись:

Пришлось мне признаться, что я не знаю латыни, и тогда Уинстон по доброте душевной перевел:

— Это означает: «Берегись любимого песика» или «Берегись любимой собачонки»! Мэтр Дашснок никак не может решить, как правильнее — «собачонка» или «песик». Он купил эту мраморную дощечку в Помпеях, когда был наставником детей лорда Билвизи, купил за кусок хлеба, так что я сомневаюсь насчет ее подлинности. Но зато доподлинно знаю, что «любимая собачонка» или «любимый песик» и в самом деле крошечный.

Поднеся свечу к моему лицу, Уинстон окинул меня критическим взглядом…

— Надо подкрепить твой дух, как когда-то подкрепляли свой солдаты Веллингтона перед битвой при Ватерлоо [31], где, кстати, лил проливной дождь, что явствует из самого названия этого места. Подкрепляющее имеется в погребе у капитана Мэллори…

Винтовая лестница спускалась вниз в сырой сводчатый подвал — неожиданная встреча с Уинстоном помешала мне добраться до него раньше. Здесь стояли бочонки с пивом для повседневного употребления; в ящиках с перегородками, отдыхая после долгого странствия, лежали на боку многочисленные винные бутылки, а еще тут были ящики с ликерами, виски и марочным пивом.

— Виски — это для призраков-стариканов, — со смехом успокоил меня Уинстон. — Но в этой коробке есть кое-что более для тебя подходящее…

И он извлек из коробки, уже вскрытой, маленькую бутылочку.

— Эту жидкость мы можем потреблять без страха: Джеймс отдает ей должное — на это миссис Биггот закрывает глаза. Кстати, эта жидкость полезна для здоровья. Видишь, на этикетке написано: «Гиннесс — это то, что вам нужно!» Так что спорить не о чем!

Я выдул прямо из горлышка первую бутылку «Гиннесса» — она показалась мне горькой. Вторая понравилась больше…

— Тебе когда-нибудь приходилось пить пиво, Джон?

— Очень редко…

— Тогда двух бутылок довольно!

После двух бутылок «Гиннесса» на почти пустой желудок я почувствовал, что ко мне возвращается уверенность, и, желая поскорей покончить с делом, сам потребовал, чтобы мы отправились к фотографу.

После чего, обняв меня, Уинстон шепнул мне в самое ухо:

— Смелее, Джон! Macte animo [32]! — как любит говорить мэтр Дашснок. Я никогда не забуду, что ты для меня делаешь. Отныне мы — друзья до гроба.

И Уинстон со свечой исчез в коридоре, оставив меня в темноте — только из-под двери мэтра Дашснока сочился слабый свет, как видно, и впрямь от ночника, а тусклое мерцание в другом конце коридора указывало мне, в каком направлении я могу спастись бегством.

Сжимая в правой руке бильбоке, левой я тихонько приоткрыл дверь, взывая к милосердию Божиему. Мне предстояло встретиться лицом к лицу с тем, кто всех страшнее для подростка, — с учителем, привыкшим к ремню: в детстве пороли его самого и он был жертвой, в зрелом возрасте он сделался палачом и стал пороть других.

Палач Уинстона в ночном колпаке с помпоном, который он напялил на себя, несмотря на жару, лежал на спине и глухо храпел — ночник освещал его профиль. Справа от кровати на стуле чернел костюм учителя, залоснившийся от старости, и белели длинные рваные подштанники. Слева на прикроватном столике рядом с ночником и очками действительно красовалась вышеописанная груша. А разместившийся в изножии кровати фотоаппарат «фолдинг» уставился на меня своим объективом, похожим на глаз громадного зверя.

Я сделал три шага вперед и встал в выигрышную позу: бильбоке поднято на должную высоту, пальцы сжимают эфес шпаги, перо на шапочке воинственно торчит.

Если вы спросите меня, дорогие мои внуки, как я мог знать, что перо стоит торчком, когда упомянутая шапочка была у меня на голове, я отвечу вам, что рассказчик имеет право иногда молоть вздор. Впрочем, никто бы этой несуразицы не заметил, если бы в силу своей редкостной честности рассказчик сам не обратил на нее внимание почтеннейшей публики, рассчитывая на снисхождение.

Но напрасны были мои старания — сколько я ни позировал, все оставалось спокойным. Если такса не проснется, не проснется и мэтр Дашснок. Но если собаку не мог разбудить храп мэтра Дашснока, стало быть, зверюга туга на ухо.

Отчаявшись, я стал звать собаку:

— Юпитер! Фью-фью-фью!.. Посмотри, кто пришел…

Никакого впечатления. Я насвистывал все громче и громче — меня вдохновляли благородная дружба Уинстона и его вера в мою храбрость… Все напрасно.

Я не знал, что еще предпринять. И вдруг из-под кровати, где Юпитер продолжал осторожно прятаться, раздался громкий истерический лай. Никто не лает так упоенно и заливисто, как маленькие собачонки — ведь ни на что другое им не хватает храбрости.

Я своего добился и даже с лихвой: пронзительный лай поверг меня в такой ужас, что мне пришлось призвать на помощь всю свою решимость, чтобы не дать стрекача. Тем более что сцена оживала с невероятной быстротой — если не за счет собаки, то за счет ее хозяина.

Внезапно разбуженный храпун действовал как хорошо смазанная машина. Похоже, ночной лай собачонки вызвал у него краткую серию рефлекторных движений, как в опытах профессора Павлова — с той лишь разницей, что в Малвеноре отделение слюны вызывал не человек у собаки, а собака у человека, приманивая его не кормежкой, а эктоплазмой…

Утром все, казалось, успокоилось, и я решил водворить бильбоке на его место, в шкатулку. При ярком свете дня портрет Артура и его пони, написанный предшественником Ван Дейка, выглядел совсем по-другому. Лицо мальчика казалось более веселым, взгляд пони более оживленным.

Немного приободрившись, я спустился ниже и уселся на облюбованную мной ступеньку, чтобы еще разок послушать, о чем говорится в кухне. Снова наступил час завтрака с его привычными звуками, с его аппетитными запахами.

— …Помои вынесешь попозже, Китти, — послышался громкий голос миссис Биггот.

— Но почему?

— Потому что двое ворот замка заперты до полудня, а ключи — в кармане у Джеймса.

— Чего ради, миссис Бигтот?

— Прихоть лорда Сесила. Его светлость вообразил, будто призрак, которого, пренебрегая страшной опасностью, благодаря своему таланту и учености сумел сфотографировать мэтр Дашснок, на самом деле — призрак во плоти и крови.

— Но у призраков нет плоти и крови!

— Не стану с тобой спорить!

— Признаюсь, я ничего не понимаю, миссис Биггот.

— Его лордство, Китти, после долгих размышлений пришел к выводу, что в минувшее воскресенье в Малвенор вместе с экскурсантами пробрался какой-то мальчишка, устроивший себе здесь пристанище.

— Но это же чепуха! Такой мальчишка прежде всего постарался бы спрятаться. Дал бы он себя фотографировать! Да еще в образе призрака!

— Это совершенно очевидно, милая Китти! Но попробуй втолковать это лорду Сесилу, хотела бы я услышать, что он тебе скажет! А пока что решено: как только его светлость закончит свой туалет и все позавтракают, Малвенор обыщут сверху донизу, проверят каждый уголок. Мало того: Мак-Фарлейн, Гедеон, Мак-Интош и все работающие сегодня садовники будут нести караул вокруг дома, наблюдая за крышей, чтобы наш бродяжка не вздумал укрыться там во время поисков. Лорд Сесил желает поймать призрака, по собственному выражению его светлости, «живым или мертвым». Представляешь?

Кто как не я себе это представлял!

У меня не хватило духу слушать дальше, я поспешил на чердак и там в отчаянии стал ломать себе голову — где найти надежный тайник. По меньшей мере час прошел в неописуемых муках. Если меня схватят, лорд Сесил и мэтр Дашснок, хотя и по разным причинам, учинят надо мной одинаковую, и притом самую варварскую, расправу. И Уинстону меня не вызволить — ему придется попотеть, чтобы самому избежать порки.

Истощив свое воображение, но так ничего и не придумав, я упал на колени и, молитвенно сложив руки, обратил взоры к небу. И тут мой взгляд приковала к себе громадная балка в двадцати футах над моей головой. Не это ли ответ на мою молитву?

В правом углу эта балка пересекалась с другой балкой таких же размеров — дубовая крестовина и поддерживала всю конструкцию крыши. Если бы мне удалось туда взобраться… Но как?

Стена, когда-то покрытая штукатуркой, была слишком гладкой — по ней не вскарабкаешься. А лестницы или какой-нибудь другой подходящей мебели на чердаке не было.

И тут, слоняясь по чердаку, я увидел порванные паруса, канаты и другие корабельные снасти, свидетельства того времени, когда хозяева Малвенора плавали по озеру на яхте. Теперь оставалось только привязать канаты к балкам — я надеялся, что мои преследователи не догадаются, что мне пришла в голову такая мысль.

Я привязал к концу каната мои старые ботинки, и после многих бесплодных попыток мне удалось перебросить этот снаряд через одну из балок. Закрепив на балке канат скользящим узлом, я смогу без труда взобраться по нему наверх.

О том, чтобы оставить на полу мой наряд трубадура, который сразу же выдал бы мое присутствие, не могло быть и речи. Но зато разбросать мои собственные лохмотья, башмаки и ненужное белье среди такого же старого хлама можно было, ничем не рискуя. Оставался вопрос: как быть с индюшачьей костью, такой же уликой, как мое облачение XV века?

Поразмыслив, я взобрался по канату, сжимая кость в зубах — я обглодал ее накануне так, как это могло бы сделать целое полчище муравьев. Устроившись поудобнее на балке, я развязал скользящую петлю и спрятал канат и кость в углублении между балками. Потом вытянулся у стены, там где балки казались особенно широкими, а сумрак особенно густым. В первый раз в жизни мне был прок от моей худобы!

Ни жив ни мертв стал я ждать решения своей участи. Все ли предосторожности я принял — не упустил ли чего-нибудь? Доберется ли лорд Сесил со своей рыщущей сворой до чердака? А вдруг, уверенный в том, что меня все равно поймают, Уинстон выдаст себя, а заодно и меня? От всех этих вопросов меня бросало в дрожь.

Солнце близилось к зениту, свет постепенно затоплял весь чердак, и я начал задыхаться от жары. Ближе к полудню вражеское войско ворвалось в башню, шум обыска приближался, поднимаясь с этажа на этаж, и вдруг, перекрывая топот многочисленных ног, на чердаке загремел голос самого лорда Сесила:

— В других местах его нет, в этом мы убедились. Стало быть, он здесь. Это ясно как дважды два! Ищите хорошенько! Осмотрите все сундуки, всю мебель, перетряхните всю одежду… Да не забудьте паруса нашего «Эльсинора». Надо положить этому конец. Ведь это скандал! Видана ли подобная наглость!

Ярость лорда Сесила нагнала на меня еще пущего страху.

Прошло четверть часа, которые показались мне вечностью, потом я услышал негромкое покашливание и голос дворецкого произнес:

— Вы сами убедились, ваша светлость — маленького негодяя здесь нет.

— Гм, да, к сожалению, убедился. Но где же он, в таком случае?

Воцарилось молчание. Его нарушил лорд Сесил:

— Что вы там рассматриваете, Джеймс?

— Рассматриваю верхние балки, ваша светлость. Дрянной мальчишка вполне мог укрыться в этом убежище под крышей…

— Для этого у него должна была быть лестница. Если вы сумеете поднять по винтовым ступеням приставную лестницу в двадцать пять футов высотой, я разрешаю вам взобраться по ней и поглядеть. Но, может, у вашего дьяволенка есть крылья, Джеймс?

Сердце, замершее у меня в груди, стало биться опять.

— Ваша светлость совершенно правы. Я сказал глупость. Но я просто не знаю, что сказать.

— Ну так и молчите, черт возьми.

Вновь воцарилась тишина, а потом маркиз Малвенор загремел еще более гневно:

— Хотелось бы мне прояснить еще одну загадку… Если мы не нашли плута, хотя и перевернули все вверх дном, мы, разрази меня гром, должны были найти хотя бы кусок индейки, который он своровал! Великолепное индюшачье бедро, с большим куском мяса на нем, не может вот так взять и испариться! Хотя бы кость-то уж должна была остаться… Знаю, что в буфетной оказалось одной таксой больше и одной костью меньше, чем можно было ждать, но пес не мог сожрать кость — она вышла бы из него спереди или сзади!

Робкий голос поспешил подтвердить:

— Ваша светлость тысячу раз правы! Мой Юпитер на это не способен! Я отвечаю за него как за самого себя, ваше лордство!

— Поскольку вы отвечаете за своего пса, Дашснок, будьте любезны объяснить мне, что он делал в час пятнадцать ночи в буфетной? Там ли должна находиться такса, принадлежащая наставнику? Canem-canem materculae suae?

Захваченный врасплох этим довольно-таки безжалостным нападением, мэтр Дашснок начал запинаться:

— С… с некоторых пор… в замке Малвенор… происходят… странные вещи, ваша светлость…

— Спасибо, что сообщили мне новость!

— История с яблоком леди Памелы, странное перемещение ее кресла на колесиках, пленение Юпитера и сопутствующее ему исчезновение индюшачьей кости, страшные крики, которые мы услышали после разоблачительной вспышки магния… у всего этого должна быть общая причина… общее объяснение…

— Избавьте меня от переливаний из пустого в порожнее! Мне слишком хорошо известны ваши теории. Я поверю в них, когда призраки начнут есть индюшатину, а случится это после дождичка в четверг!

Хотя мэтра Дашснока попросили не высказываться на щекотливую тему, у него хватило храбрости возразить. То была храбрость малых сил, побежденных, которые отстаивают права своей совести и своей науки перед лицом властей предержащих. Мэтр Дашснок посвятил оккультным наукам лучшие часы своей жизни, и никто не мог заставить его замолчать!

Учтивым, мягким и сдержанным тоном, тоном, рассчитанным на ведение нравоучительных диалогов, в котором, однако, слышалась нерушимая и благородная твердость, мэтр Дашснок заметил:

— Индюшачья кость могла исчезнуть путем левитации, ваше лордство.

Любопытство толкнуло лорда Сесила поддержать дискуссию.

— Левитация? Что вы имеете в виду?

— Левитация — от латинского levis, что значит «легкий»…

— Я изучал латынь. Спасибо, мэтр Дашснок.

— Простите, ваша светлость! Мое объяснение, конечно же, предназначалось Уинстону… Так вот, левитация — это когда предмет двигается сам собой, под воздействием духов, демонов, медиумов или по неизвестной причине. Подобные случаи исследованы множеством специалистов и подтверждены многочисленными свидетельствами надежных очевидцев…

— Veritatem similiter ludificant bona fides aut mala fides!

— Уинстон, переведите то, что сказал ваш батюшка на таком безукоризненном языке!

— Гм-м… Как добросовестные, так и не добросовестные люди равно пренебрегают истиной.

— Правильно. Так вот я ex bona fide, то есть совершенно добросовестно, хотел сказать, что левитация бывает горизонтальная, вертикальная, круговая и по диагонали… Перемещение кресла леди Памелы оказалось примером поперечной левитации. А…

— А прыжок вашего Юпитера в буфетную? Это что, тоже пример левитации?

— Надеюсь, ваша светлость!

— А странный призрак без головы, который сам себя фотографирует с грушей в руке? Вы хотите, чтобы я поверил, будто это настоящий призрак?

— Я уже объяснял вашему лордству, я не виноват, что произошел небольшой сдвиг кадра. Эктоплазма лорда Артура действовала по собственному усмотрению, с той особой непринужденностью, какая свойственна таким привидениям… Нынешней ночью я без промедления поспешил проявить этот уникальный снимок и сам был страшно удивлен!

Я был удивлен не меньше мэтра Дашснока. Второпях я, как видно, слишком близко подошел к объективу. Впрочем, новость меня не огорчила. Если бы на снимке отчетливо получилась моя физиономия, Джеймс мог бы меня узнать, и в воскресенье, когда я намеревался улизнуть из замка, наша встреча освежила бы его память. Случай помог мне избежать величайшей неосторожности, о которой мы с Уинстоном не подумали.

И тут лорд Сесил высказал довольно здравое соображение.

— Хорошо, мэтр Дашснок. Поскольку вы считаете себя знатоком так называемых оккультных наук, скажите, пожалуйста, где вы видели, чтобы призрак внезапно повел себя столь экстравагантно, как наш Артур, который за годы жизни многих поколений держался с отменной скромностью?

На что мэтр Дашснок отвечал по меньшей мере столь же рассудительно:

— Наука, ваше лордство, изучает прошлое, изучает то, что уже произошло. А не будущее и те неожиданности, которые оно способно преподнести. Кто может предвидеть, какие фантазии придут в голову призраку в эпоху всеобщей модернизации?

Уинстон, который, очевидно, понял, что беседа принимает благоприятный для нас с ним оборот, решил внести в нее свою маленькую лепту.

— Мне кажется, дорогой батюшка, что если бы плут, которого вы себе вообразили, съел индюшачью кость, он бы ею подавился. И тогда за неимением кости мы обнаружили бы труп.

— Логично, Уинстон. Но поскольку во всей этой истории нет ни капли логики, я спрашиваю себя, куда нас может завести твоя логика?… Должен, однако, воздать тебе должное в одном отношении: во всем Малвеноре ты единственный способен сожрать бедро индюшки вместе с костью, не подавившись и не заболев!

Кто-то приглушенно фыркнул.

А Уинстон отважился добавить самым лицемерным и безобидным тоном:

— Я просто хотел дать понять, что если плутишка невидим, это значит, что его просто не существует. И единственный настоящий плут — это негодник Артур. Похоже, что факты подтверждают мнение моего дорогого учителя, мэтра Дашснока. А не в том ли состоит главное достоинство британцев и шотландцев, что они всегда опираются на факты? Вы знаете, дорогой батюшка, как при всем моем глубоком почтении к учености мэтра Дашснока мне не хотелось соглашаться с его теориями, но теперь признаюсь — я поколеблен.

— Спасибо, что ты так решительно поддержал меня, Уинстон! Кажется, скоро во всем Малвеноре только у меня одного и останется голова на плечах. Призрак и тот ее потерял! Но при том, что здесь у нас происходит, хотел бы я знать, долго ли мне самому удастся сохранять здравый рассудок! Хватит дискуссий об эктоплазмах и домашней птице! Идемте обедать. Леди Памела, наверное, волнуется…

Караван двинулся к лестнице, и шаги замерли вдали…

Я был спасен! Но надолго ли?

Я натерпелся такого страху, что не сразу решился покинуть мое тесное и неудобное убежище. То и дело раздавался какой-нибудь шум, и меня бросало в жар и в холод. Поэтому я все оттягивал решение спуститься и просидел наверху несколько часов.

Я был вознагражден за свою осторожность. Солнце уже садилось, когда крадущиеся шаги вывели меня из дремоты, в которой я пребывал на своей верхотуре, под раскаленной черепицей. То были шаги одинокого гостя, который предпринял розыски на свой страх и риск и то и дело горестно вздыхал. Наконец, беспокойство гостя дошло до предела, и он, как видно, не отдавая себе в этом отчета, стал разговаривать сам с собой.

Я с громадным облегчением узнал голос Уинстона.

— Но куда же он все-таки подевался? Он должен быть здесь, на чердаке! А вдруг он провалился в какую-нибудь дыру и потерял сознание… Но никаких дыр тут нет! Ох, и дурак же я был, что поверил этому хромому бродяжке! И надо же было ему стянуть индюшачью ножку! И собаку запер в буфетной! И сфотографировал сам себя, да еще без головы! Такого недотепу в два счета поймают. Не раньше, так позже. В хорошую я вляпался историю. И все ради латинского сочинения! Ну и болван же я!

Эти рассуждения меня огорчили, но не слишком. Мне не впервой было разочаровываться — да и в дальнейшем меня еще не раз разочаровывали мои разнообразные друзья. Не стоит подслушивать друзей, когда они говорят сами с собой, — это относится к большинству из них.

Но я не мог удержаться, чтобы не схитрить и не воспользоваться своим преимуществом — тем, что я находился наверху и был невидимкой: я начал тихонько завывать, а в этой просторной круглой комнате звуки раздавались как бы ниоткуда и отовсюду.

Довольный тем, что нашел меня, и смущенный вырвавшимися у него словами, Уинстон отозвался дрогнувшим голосом:

— Это ты, Джон? Ну слава Богу!

— Уу-уу!

— Ладно, я понял. Вылезай из своего тайника!

— Уу-yy!

— Слушай, Джон, это совсем не смешно!

— Уу-уу!

— Нам теперь не до шуток, Джон!

— Уу-уу-уу!

— Вылезай же наконец!

— Уу-уу-уу!

— Джон! Это ты?

— Уу-уу-уу!

— Ты это или нет?

— уу-уу-уу-уу!

— Не старайся, я не боюсь!

— Уу-уу-уу-уу!

— Меня этим не напугаешь!

— Уу-уу-уу-уу-уу!

— Кто это?

— Уу-уу-уу-уу-уу-уу!

— Э-э…, есть там… кто-нибудь?

— Уу-уу-уу-уу-уу-уу!

Своими довольно однообразными, но выразительными возгласами я заставил недоверчивого Уинстона зауважать оккультные науки. Впрочем, эти науки весьма неопределенны, так что и говорить о них лучше невнятно. А Уинстон как раз и дошел до нужного состояния и очень забавно лепетал что-то невразумительное.

Я же, продолжая использовать свое преимущество, еле слышно прошептал:

— Это Артур!

— К-к-кто?

— Артур! Негодник Артур! Уу-уу!

— Нне-гго…ггодд…

— Вы сами недавно это сказали!

— А вы при этом были?

— Я здесь всегда! Но почему вы назвали меня негодником, Уинстон? Что я вам сделал?

— Да н-нет… ничего… Я… я просто так сказал…

— Вы думали, я глухой? Станьте на колени, Уинстон, и просите прощения! Иначе вы исчезнете, как Джон, которого я с собой прихватил!

Уинстона вдруг озарило:

— Джон! Да это же ты! Шутник несчастный!

— Уу-уу-уу! Не усугубляйте своей вины! Придется вам разделить участь Джона…

— Ой, нет, нет! Ни за что!

Озарение Уинстона было недолгим.

— Ну раз вы не хотите отправиться за ним, я вам его пришлю…

— Да, да, пожалуйста! Лучше так!

— Тогда ступайте в мою комнату и возьмите в руки мое бильбоке. Иначе я отправлю Джона к лорду Сесилу!

— Лечу, Артур!

— Ваше лордство!

— Лечу, ва…ваше лордство! Простите меня!

— Простите меня, ваше лордство!

— Да, конечно! Конечно! До свидания!..

Уинстон так торопился поскорее убраться с чердака, что сам не понимал, что говорит.

Мне очень хотелось предстать наконец перед Уинстоном, чтобы насладиться смущением этого эгоиста. Но суровая школа мистера Баунти научила меня, что не следует задевать понапрасну чужое самолюбие. Незадачливым противникам всегда надо оставлять лазейку. Как говорят китайцы, «надо дать им возможность сохранить лицо». В 1927 году в замке Зябких ласточек в Гонконге, принадлежавшем миллионеру из Кантона У-чи Чи-тай, мне пришлось удостовериться в справедливости этого наблюдения. Но это уже другая история, как говаривал покойный Киплинг…

Я спустился на пол с помощью веревки, которую на всякий случай не стал отвязывать от балки.

От переживаний и от жары я так вспотел в костюме трубадура, что почувствовал непреодолимое желание заменить его на одежду более подходящую к сезону — римскую тунику, отороченную красной полосой, которая роскошно выделялась на белизне легкой ткани, открытые сандалии и позолоченный лавровый венок.

И поспешил на свидание с Уинстоном, не сомневаясь в том, что он поджидает меня в комнате Артура.

По виду Уинстона было заметно, что он очень нервничает, он положил руку на бильбоке, явно не зная, что с ним делать, и был похож на жирную курицу, которая вдруг увидела нож.

Чтобы избежать щекотливых объяснений или хотя бы их оттянуть, я сам начал с вопроса:

— Что вы тут делаете с этим бильбоке, Уинни?

— Но… откуда ты узнал, что я здесь?

— Да просто услышал ваши шаги, которые меня разбудили.

— Интересно! Где же это ты спал?

— Внизу, на мешке с зерном. — Что?

— Ну да, на чердаке было так жарко, что я спустился поспать двумя этажами ниже. А что вас так удивляет?

Уинстону удалось на мгновение поменяться со мной ролями и начать меня допрашивать, но мои ответы лишь повергли его в полнейшую растерянность.

— Постой, Джон, постой! По-моему, я грежу! Кладовую, где хранятся зерно и мука и откуда ты якобы явился, обитатели замка во главе с моим отцом в моем присутствии перерыли снизу доверху. Я сам видел что тебя там не было.

Я в свою очередь изобразил полнейшее изумление:

— Что мне на это сказать, Уинни? Я спал… А чего ради обыскивали кладовую?

— Как это чего ради? Да из-за всех этих твоих выходок! Иначе и быть не могло. Мой отец и Джеймс не так наивны, как мэтр Дашснок. Не станешь же ты уверять, будто не заметил, какая суматоха творится в замке?

— Я спал… Очевидно, после всего того, что я пережил у фотографа, я спал очень крепко.

— Нечего мне зубы заговаривать! Не втирай мне очки.

Я ломал себе голову, что бы такое придумать, чтобы не признаваться в том, что я прятался на балке.

— Может, это «Гиннесс» превратил меня в невидимку?

— Уверяю тебя, еще никогда ни на кого пиво не оказывало такого действия!

— А! Знаю! Это вспышка магния! Наверняка все дело в ней!

— Ты смеешься надо мной, Джон! Хотел бы я знать, почему.

— А что вам известно, Уинни, о свойствах раскаленного магния? Может, и в самом деле мощная вспышка стирает на какое-то время контуры и краски? Наверное, я встал слишком близко к объективу… А правда, что вы знаете об этом таинственном магнии?

— То, что рассказывал мэтр Дашснок. Это редкий металл, пока еще мало изученный и редко используемый.

— Вот видите!

— Вообще-то и впрямь мэтр Дашснок — один из первых, а может, и самый первый, кто использовал магний для ночного фотографирования. Когда хочешь быть новатором, а культуры не хватает, всегда возможны неожиданности…

— Вот именно!

Уинстон несомненно начал мне верить. Тем более что научное объяснение, очевидно, показалось ему убедительней оккультного. В 1900 году в науку верили все.

— Но все же, милый Джон, когда ты вышел от мэтра Дашснока, ты не был невидимкой.

— Наверное, это то, что называется замедленным действием.

— Г-м… может быть. Пожалуй. К тому же в кладовой слуги наверняка перетаскивали с места на место не все мешки с зерном…

— Конечно!

Уинни хлопнул себя по лбу…

— Я кое-что вспомнил, Джон. Представь, однажды мэтр Дашснок случайно сфотографировал свою собаку. И она потом пропала на целые сутки. Он тогда очень беспокоился.

— Ух ты!

— Это неоспоримый факт, Джон. Приходится его признать.

— А вы не думаете, что собака просто испугалась вспышки?

— Нет, нет! Это было действие магния! Теперь я готов спорить на что угодно! А в общем, нам на редкость повезло. Еще немного… Но твои нелепые промахи обернулись даже к нашей выгоде, поскольку тебя не поймали. Отныне у моего отца и Джеймса есть все основания верить, что никакой бродяжка во плоти и крови не нашел пристанища в Малвеноре и, если только ты не наделаешь теперь каких-нибудь глупостей, мы можем наслаждаться неожиданным спокойствием… Но я должен признаться, ты меня напугал! Пока продолжался этот бесконечный, тщательный обыск, с меня семь потов сошло… Я, наверное, похудел на два-три фунта. Ну да ладно… Объясни мне только, чего ради ты запер в буфетной таксу, заменив ею индюшачью ножку? Мне бы очень хотелось знать. После всех моих наставлений и твоих обещаний что на тебя нашло?

Чтобы понять, почему я совершил эту маленькую кражу, которой я, впрочем, немного стыдился, надо было знать, что такое голод, настоящий голод, а не тот, от которого страдал благородный Уинстон. Я не мог решиться признаться ему в своем некрасивом поступке. Но так как трудно было говорить о собаке, обойдя молчанием кость, я решил просто разыграть совершенную невинность.

— О чем это вы? Вы хотите меня уверить, будто я заменил в буфетной какую-то кость на собаку?

Уинстон так и подскочил.

— Что? Это не ты?

— С какой стати я стал бы это делать? Объясните мне, пожалуйста.

— Это я прошу тебя мне объяснить!

— Если вы в свои четырнадцать лет не находите разумного объяснения, откуда же знать мне, в мои двенадцать?

Уинстон был сражен. Бильбоке, которое он по рассеянности продолжал вертеть в руках, вдруг, как видно, показалось ему тяжелым, и он положил его обратно в шкатулку.

— То, что ты мне сейчас сказал, Джон, — наконец пробормотал Уинни, — очень… очень серьезно.

Сначала я удивился словам Уинстона, но потом понял, что они означают, и мне стало немного смешно, хотя я и не подал виду.

— Если это был не ты, Джон, ты догадываешься… кто это был?

— Нет.

— Догадываешься! Ты просто боишься сказать. Я не только не улыбнулся, но состроил испуганную гримасу и выдохнул:

— Это… это… негодник Артур!

— Выходит, что так…

— Но вы же не верите в призраков, Уинстон?

— Как сказал Гамлет, «есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам». Да и в самом деле, почему старые легенды про нашего Артура не могут быть правдивыми?

— Вы меня пугаете, Уинни!

— Между нами говоря, мне даже недавно почудилось, будто на чердаке… Артур говорил со мной…

— Что?

— Да! Сначала я почти убедил себя, что у меня просто слуховая галлюцинация. Но после того, что ты мне рассказал, мои сомнения рассеялись.

— Вы вправду пугаете меня, Уинни.

Уинстон вспомнил, что он старше меня, и взял себя в руки.

— Не стоит впадать в панику. Артур еще никому не причинил вреда. Это семейный призрак. Конечно, он любит пошутить… Но ведь его убили в том возрасте, когда дети охотно проказничают.

— И ведь он как раз играл в бильбоке!

— Вот именно. К тому же мертвецы всегда играют с костями, пусть даже это индюшачья кость.

— Привычка… Вы меня немного успокоили, Уинни. Вот что значит быть взрослым!

Уинстон важно выпятил грудь и вдруг проявил трогательную заботливость обо мне:

— А успел ли ты вчера поужинать во всей этой суматохе?

— Увы, нет, Уинни! Но сейчас не время. Я и так удивляюсь, как вам удалось подняться ко мне, не попавшись на глаза миссис Биггот…

— Все очень просто; охота за призраком вынудила нас обойтись на обед без горячего блюда, точно так же как и вчера, когда нам после окончания экскурсий подавали холодный ужин. А значит, ели мы наспех и посуды было немного. В кухне еще по крайней мере целый час никого не будет. Я вообще ничем не занят, мэтр Дашснок предоставил мне полную свободу: он трудится над отпечатками своей исторической фотографии — хочет разослать их своим коллегам, в газеты… и не знаю уж куда. Он вообще находится в совершенном трансе… Так что, если хочешь, путь в кладовую открыт. Я и сам не прочь немного подкрепиться…

Я не верил своему счастью!

В этой самой кладовке, внимая любезным советам Уинстона и на сей раз заглушив почти все угрызения совести, я вкусил самую незабываемую трапезу в своей жизни. Чтобы получить настоящее наслаждение от еды, надо достаточно долго поголодать. Никогда потом не испытывал я такого удовольствия. Но не стану описывать подробности этого пиршества а-ля фуршет, из сострадания к детям, которые и сегодня живут впроголодь.

Перепархивая от одного лакомства к другому, я успел рассказать Уинни, какое стечение непредвиденных обстоятельств вынудило меня сфотографировать самого себя. И Уинни признал, что на моем месте поступил бы точно так же.

А что фотография оказалась без головы (я сделал вид, что впервые об этом слышу) — это даже к лучшему, к такому выводу мы пришли.

Уинстон мало-помалу расслабился, а я еще поднял его настроение, когда осведомился насчет латинского сочинения.

— Неслыханная удача, милый Джон! И ею я обязан тебе, так что и за это спасибо тебе большое. В 8 часов утра мэтр Дашснок, держа мое сочинение на колене, проверил его за три минуты и поставил мне ноль — такой хорошей отметки по латыни у меня еще не было.

— Вы шутите, Уинни?

— Ничуть! Слабым ученикам надо ставить отметки меньше ноля — иначе у них создастся превратное представление об уровне их знаний, а это может им повредить. Так во всяком случае утверждает мэтр Дашснок, который обратил в свою веру моего отца… Я из кожи лез вон, чтобы подняться от минус сорока четырех до минус двенадцати. Но не думал, что так скоро достигну ноля.

Я поздравил Уинстона с досрочными достижениями и выразил живейшую радость по поводу того, что мэтр Дашснок отныне настроен столь благожелательно.

— Мэтр Дашснок в упоении, Джон. Он грезит о славе. И он был польщен, что его пригласили отобедать с нами.

— А разве он не всегда ест с вами за одним столом?

— Мэтр Дашснок — больше чем слуга, но все же не вполне гость. Поэтому обыкновенно он ест у себя в комнате в обществе своей таксы. Но нынче утром нам подали холодный завтрак без всяких церемоний. А мой отец был не прочь порасспросить специалиста по призракам. Он даже обратился к мэтру Дашсноку с просьбой дать ему почитать кое-какие фундаментальные труды об эктоплазмах.

Поворот во взглядах лорда Сесила был весьма знаменателен и перекликался с настроениями Уинстона.

Я спросил, как себя чувствует леди Памела.

— Она полна энтузиазма, мой милый. Кучер распускал порочащие ее слухи, будто она сама надкусила яблоко и палкой отодвинула кресло, не соображая, что делает. Но твоя фотография, которую утром все рвали друг у друга из рук, рассеяла сомнения. К тому же свой первый визит Артур нанес ей. Само собой, она ждет повторного визита и ничуть его не боится. Словом, ты осчастливил трех человек, Джон, в том числе и меня! Лишь бы так шло и дальше!..

У нас еще оставалось время, чтобы спуститься в винный погреб, где Уинстон выпил пива «Гиннесс», но я удовольствовался минеральной водой.

После стольких волнений очень хотелось отвлечься и пошутить.

— А знаете, Уинстон, что понравилось бы в этом погребе воскресным туристам? Большая бочка с бордоским! В бочке шесть литров вина урожая 1300 года, а поверх плавает шляпа гвардейского капитана Мэллори!

Уинстон рассмеялся от души…

— Дивное было бы зрелище, Джон! Но лучшее — враг хорошего, Мы и так ходим по краю…

Я любезно осведомился о сестрах Уинстона. Уинстон помрачнел…

— Они нервничают. Их заботит не столько Артур, сколько то, что скоро приедет их жених — он будет здесь через несколько дней.

— Их жених?

— Ну да, он не отличает их друг от друга.

— На которой же из них он женится?

— Какая разница, ведь увезет он обеих!

— То есть как это?

Уинстон, допивавший свое пиво, как будто колебался, стоит ли посвящать меня в подробности. Наконец он решился и продолжал, сильно понизив голос.

— Чтобы показать, насколько я тебе доверяю, Джон, я открою тебе важный семейный секрет. Упомянутый жених, некий Бейбилес Трубоди, даже не шотландец, он нажил состояние на брючных пуговицах в предместьях Бирмингема и женится на бесприданницах Алисе и Агате из чистого снобизма. Сестры-близнецы будут жить у него по очереди, по девять месяцев каждая. Поскольку они похожи как две капли воды, никто из посторонних не заметит подмены и приличия будут соблюдены. Уразумел, в чем смысл всей этой комбинации? Мой разорившийся отец удачно пристроит разом обеих дочерей, а Трубоди, хитрая лиса, платит один раз, а получает двойной барыш. Да и моим сестрам все же приятней быть замужем через день, чем оставаться старыми девами…

Я был просто потрясен. Какая ужасная участь ожидала двух юных цветущих девушек, которые в нарядных розовых платьях играли недавно в бадминтон на зеленой лужайке!

С опаской, которую легко понять, я спросил, сколько лет будущему мужу.

— О! Всего пятьдесят с небольшим… Но поскольку он носит корсет и парик, при выигрышном освещении ему не дашь и сорока девяти.

Я ужасался все больше… У меня было мало опыта, — не говоря уже об опыте великосветском! — и я не догадывался, что насмешник Уинстон надо мной потешается. И одну-то из сестер-близнецов чудовищно было выдавать за такого жениха! А уж тем более немыслимо было выдать за него обеих!

Будь я немного проницательней, я понял бы и другое: своими шуточками Уинстон старался защититься от горя, какое ему причиняла мысль, что одна из его сестер должна выйти замуж за того, кого она не любит. Он мрачно шутил, чтобы не расплакаться.

Но, видя отчаяние на моем лице, Уинстон добавил:

— Успокойся — мои сестры на дух его не выносят, от него, кстати, разит козлиным духом, нафталином и сигарами. Они устроят ему такую жизнь, что меня удивит, если он дотянет до старости.

— Но надо помешать этому браку, Уинни! — вскричал я.

— Как быть, если в кармане у тебя ни гроша? Сначала приходится продавать серебряную посуду, а потом дочерей… Это дело обычное. Аристократы редко заключают браки по любви, Джон. Любовь, беззаботная жизнь — это привилегия простого народа, который не сознает своего счастья. Саму леди Памелу выдали замуж пятнадцати лет от роду за полковника индийской армии, который, хотя и был насквозь проспиртован, сохранился довольно плохо, но, к счастью, умер от желтухи в первую брачную ночь. Правда, с тех пор тетя Памела трижды выходила замуж по любви, и каждый следующий муж был моложе предыдущего…

Уинстон помрачнел еще больше…

— Поскольку у леди Памелы припрятаны кое-какие денежки в кубышке, в семье всерьез поговаривают о том, чтобы через несколько лет я на ней женился с разрешения Вестминстерского архиепископа. А пока я смазываю маслом колесики ее кресла…

Тут на моем лице изобразилось полнейшее недоверие, и Уинстон почувствовал, что слишком далеко зашел в своем розыгрыше.

— Ладно, об этом браке не будем. Но что может быть ужаснее замужества, грозящего моим сестрам? Впрочем, переменим тему. Все это слишком грустно.

И в самом деле, в этот день мы больше брачной темы не касались… Но я не мог о ней не думать.

Я сбежал от мистера Гринвуда в ночь с 4 на 5 августа, в Малвенор я пришел после полудня 12 августа, а поесть мне удалось только днем 14 августа!

С этих пор в моей жизни в замке установился определенный распорядок, который я старался соблюдать, чтобы легче было дожидаться 19 августа, когда толпа воскресных экскурсантов должна была дать мне возможность вырваться на свободу без труда и ничем не рискуя. Просыпался я поздно, а днем коротал время, озирая окрестности или глядя в небо из слухового окошка на моем чердаке, или же читал книги, которые по ночам брал в громадной библиотеке на первом этаже, где пыль тревожили только во время воскресных экскурсий.

Первым делом я с жадностью проглотил «Робинзона Крузо». Он привел меня в восторг. Чем я не Робинзон? Только не на острове, а в Малвенорском замке? А Уинстон был моим Пятницей. Его было очень легко представить в роли людоеда! Наверняка его сдерживают только остатки христианской веры… Но как бы он поступил со мной, если бы у него под рукой не оказалось другой пищи?

Потом я прочел «Путешествие Гулливера», над которым тоже призадумался. Разве я, мальчишка, не чувствовал себя в Малвеноре, как в стране великанов, чьи нравы, обычаи, мысли и цели мне порой было очень трудно понять?

Потом я с замиранием сердца прочел «Остров сокровищ», «Дэвида Копперфилда», «Последнего из могикан», «Пуритан» Вальтера Скотта и много других книг…

В замке Малвенор я и приобрел вкус к чтению и начал заниматься самообразованием, а если ты не ленив, это самая лучшая школа. Не будь книг, что сталось бы со мной при моей профессии, когда работать приходится тайно, редко и понемногу?

Чтобы умыться и привести себя в порядок, к полуночи я спускался в кухню, в той одежде, в которой ходил в этот день и которую выбирал смотря по настроению и по погоде. Потом я переходил в смежную с кухней кладовую, чтобы поесть — обстоятельства позволяли мне делать это всего раз в день, но зато пиршество мое иногда продолжалось часами: я отведывал понемногу от всех яств, а это способствует пищеварению и хорошему сну.

Эти ежедневные мелкие кражи должны были вызвать у меня угрызения совести, но я их вовсе не испытывал, несмотря на безукоризненное моральное воспитание, которое я получил. Между тем уворованные лакомства были олицетворением самого черного и самого опасного зла, ведь когда зло предстает в виде маленьких искушений, ему особенно трудно противостоять и легче всего приобрести неискоренимую привычку уступать соблазну.

Поверьте мне, дорогие мои внуки, это говорит вам старый пуританин [33]!

Мое поведение было тем более безобразным, что я обкрадывал британского лорда и пэра, который, несмотря на все свои несчастья, был гораздо богаче меня. Провидение поручило богачей честности и заботам бедняков, чтобы богатые могли без помех создавать себе рай на земле. В Писании говорится, что богатые будут всегда, а Писание знает, что говорит. Значит, мы должны мириться с этой категорией людей и содержать их по мере сил и возможностей.

Но вынужден смиренно признаться, что уразумел эту истину, только когда сам разбогател благодаря своему труду и, в особенности, своей удаче.

Уинстон часто приходил составить мне компанию, сообщая последние новости о том, что происходит в доме, учил меня, в какой последовательности истинный гурман отведывает разные блюда, и подкреплял мое усердие своим дурным примером.

Мало-помалу я лучше узнавал Уинстона — у него был компанейский и совершенно беззлобный нрав.

Поужинав при свечах, Уинстон отправлялся спать в комнату по соседству со своим учителем, сон которого был таким крепким, а я, чтобы улучшить пищеварение, совершал прогулку по первому этажу, стараясь ступать особенно неслышным шагом возле двери леди Памелы, которая, по слухам, спала очень чутко.

В детстве все предметы кажутся гораздо большими, чем на самом деле, а ночные тени еще увеличивают то, чего ты не видишь. Неудивительно, что Малвенорский замок казался мне огромным. Тем более что до сей поры я жил в маленьких домишках! Дом моих бедных родителей и дом мистера Гринвуда оба уместились бы в одной только кордегардии.

В действительности же, как я уже говорил, Малвенор был замком средней величины, который очень плохо содержали преданные, но слишком малочисленные слуги. Впоследствии я оказал честь своим посещением и своим талантом жилищам куда более роскошным, где и прислуги было вдоволь. Но не будем забегать вперед.

Мало-помалу я перестал бояться темноты, не боялся и тогда, когда горел огарок свечи, хотя он придавал потемкам еще более зловещий вид. Поскольку по ночам я передвигался ощупью, как крот или светлячок, я запомнил, где что стоит, и чувствовал себя почти как дома.

Глубокая мысль Уинстона, которую он высказал до того, как я напугал его голосом негодника Артура и загадками буфетной, укрепляла мое спокойствие и уверенность: пока никто не докажет обратного, сказал Уинстон, единственный призрак, бродящий по Малвенору, — это я! Если я перепугаюсь, не значит ли это, что я испугался собственной тени?

Днем в среду 15 августа мой дневной сон был прерван грохотом автомобиля, который становился все громче, — казалось, машина вот-вот врежется в Малвенорский замок. Я бросился к своему наблюдательному посту и увидел машину с откидным верхом — как лошадь на полном скаку, она неслась к парадному входу в замок. Остановился этот роскошный экипаж с медной отделкой, надраенной, как кастрюли миссис Биггот, у каменного мостика. Из машины вышли шофер и лакей, они открыли задние дверцы, и из них появились два господина, навстречу которым почти тотчас вышли Джеймс, лорд Сесил, близнецы и Уинстон.

Когда автомобилисты сняли громадные очки, я в свой театральный бинокль разглядел, что одному из приезжих было лет пятьдесят. Другой казался помоложе и поживее. Пятидесятилетний был, без сомнения, женихом несчастных близняшек-сестер, о котором Уинстон рассказал мне накануне. Но кто был его спутник?

Словно в знак траура по злосчастной судьбе Алисы и Агаты, небо затянули черные тучи. Поэтому чай пили не у озера, а в доме. И я до полуночи не смог удовлетворить свое жгучее любопытство.

Когда я снова увидел Уинстона, вид у него был озабоченный и даже подавленный.

— Ужасный вечер, дорогой Джон! Трубоди наконец остановил свой выбор на Алисе. Отец прикрепил ей к волосам голубой бант, чтобы жених мог ее узнать. Алиса в отчаянии, зато Агата вздохнула с облегчением…

— Вы хотите сказать, что Трубоди начнет с Алисы? Уинстон непонимающе уставился на меня. Он уже позабыл свою зловещую шутку, но мой невинный вопрос напомнил ему о ней.

— Гм-м… да, само собой! Агата получит драгоценную отсрочку. Но так или иначе обед в кои-то веки был великолепный. Сегодня я не пойду с тобой в кладовку. Разве что съем ложечку-другую апельсинового джема, просто чтобы тебе не было так одиноко…

Я спросил Уинни, кто был второй приезжий джентльмен.

— Его нельзя назвать настоящим джентльменом. Это журналист из эдинбургской газеты «Труба», мэтр Дашснок заарканил его по телефону. Мэтр Дашснок поспешил оповестить о своих фотографических достижениях всю Англию, он рассылал телеграммы, а если ему казалось, что телеграммы идут слишком долго, названивал по телефону.

— И лорд Сесил ему разрешил?

— Отец очень раздосадован. Он боится, что дело тут нечисто, и, если обман вскроется, скандала не миновать. С другой стороны, он не уверен, что это обман, а так как всякая реклама может пойти нам на пользу, он предоставляет событиям идти своим чередом — что ему еще остается? Я и сам весьма обеспокоен. Эта дурацкая история, судя по всему, будет иметь неожиданное продолжение. Если мы попадемся теперь, это нам дорого обойдется.

— А вы не пытались угомонить мэтра Дашснока, Уинни?

— Еще бы! Как не пытался! Но фанатики не замечают, когда над ними смеются. Понимаешь, эта фотография — свет его подслеповатых очей, его позднее дитя. Такое долгожданное! Теперь он желает, чтобы весь мир разделил с ним его радость. Я принес тебе один отпечаток…

Если не считать, что на фотографии не было головы, снимок был очень четким — только «историческое» бильбоке было несколько смазано.

— Если бы я был уверен, Джон, — сказал Уинстон с некоторым смущением, — что в воскресенье ты уберешься отсюда, мне было бы спокойнее. Я говорю так в твоих же интересах!

Я подтвердил, что и сам намерен поскорее убраться из замка. Но, чтобы позлить Уинстона, добавил:

— Однако я не могу обещать, что милорд Артур опять не примется за свое. Вы же знаете, какой у него характер — капризный, непредсказуемый…

— Ой, тьфу, тьфу, тьфу, типун тебе на язык! Два призрака, настоящий и поддельный, — право же, это многовато для одного замка! Так или иначе, поклянись мне, что будешь вести себя очень осторожно. Настали опасные времена, Джон. Мы на вулкане. Я бы очень хотел, чтобы, пока ты еще в замке, при Трубоди и этом журналисте, забыл, как его зовут, ничего не случилось. А потом будь что будет — мне все равно! Вещественное доказательство — corpus delicti, как выражается мэтр Дашснок — к тому времени исчезнет…

Я охотно дал клятву, какую у меня требовал Уинстон, и из чистого любопытства спросил:

— А эти два господина не верят в призраков?

— Трубоди, наверное, будет польщен, что станет членом семьи, в которой водятся призраки. Он ведь знает, что призрак — это знак аристократизма. Вряд ли он отыщет привидение на своей фабрике в Бирмингеме. Что касается журналиста… Ага! вспомнил, его зовут Факс… нет, кажется Фикс, или Фокс, а может Фукс… Неважно! Пусть будет Смит! Так вот этот Смит привел множество здравых соображений, оспаривающих существование призраков. Но тетя Памела его устыдила. Она рьяная болельщица Артура. И едва ли не ждет, что он ей позвонит по телефону.

— А в комнате леди Памелы есть телефон?

— Да, один из аппаратов… В ее годы это ведь развлечение. Она непрестанно названивает своим приятельницам, которые живут в Шотландии, в Англии, вообще по всему свету, — ей присылают огромные счета, к счастью, ей есть чем их оплатить. Другой аппарат находится в кабинете у отца на третьем этаже. Папа установил телефон как раз незадолго перед тем, как разорился, так что он смог весьма дорогостоящим способом час за часом следить за собственным разорением… Но что смыслишь в разорении ты, одетый нынче вечером в костюм индийского принца? Поговорим о чем-нибудь другом. Эта тема слишком грустная.

Леди Памела и в самом деле была удивительной особой.

Уинстон покинул меня раньше обычного, а я, как всегда, стал совершать свою послеобеденную прогулку по первому этажу. На улице похолодало. Снова поднялся ветер, зарядил дождь. Я был рад, что надел на себя индийский хитон, более теплый, чем римская туника, а чалма защищала меня от сквозняков.

Возвращаясь на кухню через столовую, я заметил полоску света под дверью леди Памелы, которая, как видно, читала, чтобы заснуть.

Вдруг, поскользнувшись, не знаю уж на чем — наверное, на каких-то объедках мерзкого обеда в честь помолвки, — я толкнул стул с высокой спинкой. От удара он пошатнулся и с грохотом упал на пол.

Пронзительный голос леди Памелы пригвоздил меня к месту.

— Это вы, Артур? Не отпирайтесь, это бесполезно — я знаю, что это вы! Зайдите ко мне немедленно! Мне надо с вами поговорить…

Дело принимало скверный оборот. Я попытался отбить у леди Памелы охоту разговаривать с призраком, при этом подкрепляя ее упорную веру в него:

— Уу-уу-уу!

Но из боязни поднять на ноги всех в доме, я завывал слишком тихо. Поэтому я немного прибавил звук:

— Уу-уу-уу-уу-уу!..

— Оставьте ваши глупые шутки! Сейчас не время откусывать яблоки и изображать сову. Придете вы наконец или нет? Я начинаю сердиться!

Леди Памела говорила таким громким голосом, что могла кого-нибудь разбудить. Поставив свечу на стол, я подошел к ее двери и прошептал:

— Да, дорогая тетя Памела, это я, Артур. Успокойтесь. Вам пора спать. Угомон уже всех уложил в постель.

— Мне спать не пора! Войдите и садитесь.

— Я напугаю вас, тетя Памела.

— Я боюсь только проделок, которые мне уже не по возрасту. А серьезных разговоров я не боялась никогда.

В ее словах была неумолимая логика. Я пошел на некоторые уступки.

— Давайте договоримся: я приоткрою дверь и мы тихонечко побеседуем, сохраняя хладнокровие…

— В чем же дело? Чего вы ждете?

Приоткрыв дверь, я заглянул в нее одним глазком. Леди Памела в обшитом кружевами чепце и в ночной кофте полулежала в кровати с книгой на коленях и нетронутым яблоком у изголовья. Но из кокетства она вставила свою искусственную челюсть. И, отложив в сторону очки, разглядывала меня в лорнет.

— Вы ведь не допустите этого, Артур?

Что она имела в виду? На всякий случай я поспешил ее успокоить, заверив, хотя и в весьма неопределенных выражениях, что не допущу.

— А каким образом вы возьметесь за дело? Ну-ка?

Мой ответ был еще менее вразумительным.

— Похоже, вы не решаетесь действовать, Артур. Но входите же! Неудобно разговаривать таким образом — это меня раздражает…

— А вы не боитесь? Вы уверены?

— С какой стати я буду бояться мальчика из нашей семьи? Оттого, что вы умерли? Я тоже скоро умру и не стану бояться себя из-за такой ерунды.

Леди Памела была неумолима. Пришлось войти. Тщательно закрыв за собой дверь, я устроился на табурете рядом с ее кроватью, держась почтительно и внимательно, но мечтая поскорее выбраться из этого осиного гнезда.

— Что это за карнавальный наряд, Артур? Надеюсь, вы не показываетесь в таком туземном виде кому попало?

Леди Памела мерила меня строгим взглядом. Ее благородное морщинистое лицо, повидавшее стольких мужей и столько всякой всячины, хранило следы замечательной красоты, а за стеклами черепахового лорнета поблескивали живые глаза.

— Я… я всегда любил переодеваться, тетя Памела. А здесь у меня так мало развлечений… Но само собой, при встрече с посторонними я надеваю костюм, соответствующий моей эпохе… или близкой к ней.

— Вы меня успокоили! Вы должны блюсти родовую честь, Артур. Но успокойте же меня окончательно — когда вы прогоните отсюда этого недостойного Трубоди?

Только тут я понял, насколько серьезно обеспокоена леди Памела, понял тем более, что вполне разделял ее беспокойство.

— Не можете же вы потерпеть, Артур, чтобы моя маленькая Алиса, очаровательное, нежное дитя, которая всегда щебетала, как птичка, попала в липкие лапы этого толстого лысого лавочника? К тому же это мезальянс [34]! Немыслимый неравный брак! Но Сесил и слышать ни о чем не хочет. Вот мне и приходится обращаться к вам…

— Понятно, тетя Памела.

— Вот это слова от глубины сердца! Теперь я узнаю вас, Артур. По-моему, дорогой мой мальчик, если вы лично скажете этому жалкому типу, что он совершенно не подходит в мужья Алисе, этого будет вполне достаточно. После такого откровенного объяснения, не думаю, чтобы у него хватило наглости настаивать… Как по-вашему?

— М-м… да… в самом деле… маловероятно…

— Совершенно невероятно! Жители Бирмингема страшно боятся призраков — их ведь там у них нет…

Диковинная беседа с леди Памелой произвела на меня такое впечатление, что весь остаток ночи я провел, лежа на своей балке, навострив уши и рискуя, если, на беду, меня сморит сон, свалиться с двадцатифутовой высоты и сломать себе ноги.

Вообще-то говоря, в глубине души я был не прочь отбить у Бейбилеса Трубоди охоту жениться на Алисе, но, во-первых, я обещал Уинстону вести себя с особенной осторожностью, а во-вторых, мне не хватало храбрости повторить еще одну рискованную вылазку.

До самой зари я трусливо сокрушался о судьбе Алисы, о жестоком разочаровании, которое я причиню леди Памеле, такой симпатичной и приветливой. Как она, бедняжка, будет страдать! А ведь от нее еще скрыли, чтобы не доконать ее раньше срока, что довольно скоро Алису сменит Агата. Слыхано ли что-нибудь ужаснее!

У меня всегда было доброе сердце. Слишком доброе для того мира, который создали люди.

Уже занималась заря, и я начал было погружаться в населенную кошмарами дремоту, когда мой слух уловил отчаянные рыдания, доносившиеся из чащи леса, по которому я прогуливался во сне.

Лес этот был очень странный, он состоял из высоких колонн, их готические капители, похожие на те, что я видел в кордегардии, наверху сливались воедино и закрывали небо. Были тут и другие капители, не то греческие, не то индийские… Я скользил не по земле, а по гладким плитам. Ни травинки, ни мха, ни папоротника, ни единого гриба, насекомого или птицы! «Куда же подевались деревья?» — удивлялся я. А рыдания мне отвечали: «Вместо деревьев люди посадили колонны, они поливают их своими слезами. Природа стала каменной темницей, без любви и без надежды».

Я чуть было не сорвался с балки, но тут особенно отчаянное рыдание окончательно прогнало мой сон. И в тусклом свете занимающегося утра я увидел фигуру в белом, простертую возле корзины с игрушками. Видение прижимало к груди большого плюшевого медведя. Это могла быть только Алиса.

Прежде чем покинуть родной дом, где она провела столько счастливых дней, и начать влачить постылое существование в Бирмингеме, Алиса пришла искать убежища в воспоминаниях детства. И, сравнив славную голову плюшевого мишки с лысым черепом своего жениха, не смогла удержаться от слез.

Я чувствовал, что мое собственное сердце тоже вот-вот разорвется. Какое значение имело то, что я так неосторожно пообещал Уинстону? Разве я не имел права, разве не должен был вмешаться?

Каким чистым и трогательным было залитое слезами лицо Алисы! Как грациозны ее движения! Наконец она поцеловала своего медведя в лоб, как пай-девочка, сложила в корзину игрушки и, вся в белом, удалилась. Ни дать ни взять призрак несчастья, неслышными шагами пустившийся на поиски лучика крохотной надежды… Я тут же принял решение, чего бы это ни стоило, ей помочь.

* * *

Охота читать у меня пропала. От нечего делать я спустился вниз, послушать, что говорится в кухне, пока готовят завтрак.

Негодующий голос великодушной миссис Биггот только укрепил меня в моем добром намерении.

— Жидкого чаю и сухариков без соли для мистера Трубоди, Китти. У бесстыдника несварение желудка, а ему подавай семнадцатилетнюю девочку! Какая гнусность!

— И каков наглец!

— Разбогател и попал из грязи в князи. Парвеню, как говорит леди Памела. Да еще из самых худших.

— Не принесет ему это счастья!

— Ну, а пока отнеси ему поднос с завтраком, его комната последняя справа на втором этаже возле турецких уборных…

— Подумать только — в этой комнате в 1848 году спал принц Альберт [36]!

— Вот до чего мы дожили! И эту комнату еще специально обставили заново для мистера Трубоди. У него, кстати, неполадки с мочевым пузырем, так что ему хотелось устроиться поближе к уборной.

— Чтоб ему оттуда никогда не выйти!

Полученные сведения были весьма для меня полезны — теперь я мог начать действовать в тот же вечер. Чем меньше продлится помолвка, тем лучше, и тем легче будет ее порвать.

— А проныру-журналиста ты найдешь на третьем, — добавила миссис Биггот, — в комнате с лиловыми обоями. Тоже еще фрукт! Представь, он посмел предложить мне три гинеи, чтобы я призналась ему, будто призрак нашего Артура просто «миф»! «Миф»! Это еще что за штука?

— Вот бы ему увидеть этот призрак вблизи!

— Очень может быть, что и увидит! И даже раньше, чем мы думаем! Запомни мои слова, Китти: Артур еще не сказал своего последнего слова!

Я был совершенно согласен с миссис Биггот!

* * *

Утром небо то прояснялось, то хмурилось, а к вечеру разразилась гроза, так что я совсем разнервничался. Много раз я уже был готов отказаться от своего плана.

Ужинать со мной Уинстон не пришел, и я без особого аппетита поел в одиночестве.

До двух часов ночи я колебался, жалость боролась во мне со страхом. С одной стороны, представим, например, что меня через несколько лет стали бы принуждать жениться на милейшей леди Памеле — разве не был бы я благодарен призраку, который помог мне выпутаться из беды? Но, с другой стороны, если дело обернется плохо…

Чтобы придать себе духу, я выпил бутылочку «Гиннесса» и пошел переодеваться.

Я был уверен: Трубоди опишет призрак, который к нему явится, во всех подробностях, потому что не захочет, чтобы все решили, будто ему это привиделось. Значит, важно было выбрать такой костюм, которого Уинстон на мне еще не видел. На беду, из всех одежд, которые были мне по росту, только наряд трубадура более или менее соответствовал Артуру или хотя бы образу, который ему приписывали. Предстать перед Трубоди в виде доисторического человека было совершенно невозможно, так что выбора не оставалось — пришлось облачиться в костюм пирата южных морей с саблей, пистолетом и черной повязкой на глазу.

Спускаясь вниз, я все-таки на всякий случай прихватил по дороге бильбоке, чтобы Трубоди легче было опознать Артура.

Стенные часы в кухне показывали 2 часа 45 минут, когда я, освещая себе путь спичками, без всяких угрызений отправился помериться силами с самоуверенным женихом, которому, вероятно, снились розовые сны. Я от всей души надеялся, что это мое испытание будет последним!

Без приключений добрался я до двери в комнату блаженной памяти принца Альберта. Что сказала бы королева Виктория, увидев в кровати своего любимого покойного супруга какого-то Бейбилеса Трубоди!

Отбросив в сторону последние сомнения при мысли об Алисе и Агате, я постучал в дверь своим бильбоке. Вдруг мне повезет, и я смогу договориться с Трубоди через дверь, ведь у него, наверное, не хватит смелости впустить в комнату призрака, который открыто объявляет о своем появлении…

Я постучал громче. Еще громче. Никакого ответа.

Я уже взялся было за дверную ручку, когда с левой стороны на меня упал сноп света. Я круто повернулся, и передо мной предстало потрясающее зрелище: лысый господин средних лет, только что вышедший из уборной, уставился на меня, выпучив глаза и стуча зубами. На Трубоди было что-то вроде лиловой русской пижамы, обшитой золотым галуном, он был похож в ней на застигнутого врасплох епископа; в левой руке он держал маленький дорожный ночной горшок, который, видимо, только что опорожнил, а в правой — подсвечник, дрожавший, как и сам Трубоди.

Из мира брючных пуговиц Бирмингема Трубоди грубо перенесли в мир пиратов, вооруженных бильбоке.

Страшный перепуг Трубоди вернул мне уверенность и негодование, я отчетливо осознал собственную справедливость и могущество.

— Ну что, несчастный! — воскликнул я со свирепой насмешкой в голосе. — Алису ищешь с подсвечником и горшком в руке? И мало тебе Алисы — подавай тебе еще и Агату! Двух девушек за одну плату!

Ужас Трубоди на мгновение сменился полнейшей растерянностью. Так мог бы растеряться честный человек, обвиненный в том, что он украл Лондонскую крепость Тауэр.

— Если ты посмеешь увезти сестер к твоей старой наложнице, я буду являться к тебе всякий раз, как ты выйдешь из уборной. Это говорит тебе Артур, призрак Артура!

И, вспомнив наставления леди Памелы, добавил:

— Ты неотесанный парвеню! И тебе не дожить до старости!..

Я не знал в точности, что такое «парвеню», но звучало слово выразительно.

Продолжать мне не пришлось — Трубоди рухнул навзничь, выронив свечу и ночной горшок.

Я поспешно чиркнул спичкой: белый как мел Трубоди лежал на спине между разбитой ночной посудой и потухшей свечой, глаза у него закатились. Все, что я мог для него сделать, это немедля удрать, завывая во всю силу моих легких, чтобы к нему как можно скорее подоспела помощь. По-моему, за всю мою полную приключений карьеру я не завывал более зловеще.

Я водворил на место бильбоке, и тут над замком разразилась последняя в эту ночь гроза. Ослепительные молнии прочерчивали небо, словно Господь Бог решил разом израсходовать все свои запасы магния, чтобы сфотографировать самых закоренелых грешников (а может, самых неосторожных из них?).

* * *

Правильно ли я поступил? Может, я перестарался? Что, если Трубоди отправился на тот свет? Стоили ли такой жертвы счастье Алисы и Агаты и соблюдение старинной чести?

Призраки не ведают собственной силы. Это касается и настоящих призраков, и призраков-любителей. Вот почему так ценятся призраки-профессионалы, не только владеющие режиссерским мастерством, но и разбирающиеся в психологии, в психиатрии и умеющие оказать первую помощь.

В ту пору я еще не овладел тайнами ремесла и с Трубоди действовал наугад. Я это смутно понимал, и меня терзали угрызения совести и беспокойство.

Но вспышка молнии осветила тут портрет Артура на мольберте, и мне почудилось, что Артур удовлетворенно улыбается и даже пони радостно фыркает.

В путеводителе, который я еще раньше обнаружил в библиотеке, об Артуре Свордфише говорилось как о мальчике, который в самом деле жил когда-то и умер в расцвете сил в той самой комнате, где я мучился сомнениями насчет того, правильно ли я себя вел. Как бы поступил на моем месте Артур? Что он думает обо мне там, где он сейчас пребывает?

Я провел беспокойную ночь на своем продуваемом сквозняками чердаке, а утром меня разбудило пыхтенье автомобиля. Одним прыжком я подскочил к моему наблюдательному пункту.

У автомобиля с откидным верхом, разогревавшего двигатель под ставшим опять безоблачным и чистым небом, собралась вся семья Свордфиш, — кроме леди Памелы, которая отсутствовала по причине своей физической немощи. Хозяева замка провожали уезжающего Трубоди, а заодно и журналиста эдинбургской «Трубы», который расхаживал взад и вперед и, похоже, особенно торопился уехать. Трубоди, конечно, тоже торопился, однако ему было труднее выразить свои чувства, потому что он лежал на носилках.

Но, по крайней мере, он был в сознании, потому что лорд Сесил учтиво склонился над ним и, похлопывая гостя по бессильной руке, говорил ему какие-то любезности. Одетый в темный костюм бородач взял другую руку больного, извлек из жилетного кармана громадные часы и начал считать пульс. Потом врач сделал знак отправляться, носилки с грехом пополам водворили в машину через заднюю дверцу, и машина тронулась, извергая клубы дыма.

Журналист, которого мистер Трубоди любезно привез в своем автомобиле, теперь отбыл в кабриолете врача, потому что его место в машине заняли носилки.

О машине Трубоди напоминало уже только слабое пыхтенье, доносившееся с дальнего конца аллеи. Тут Алиса обернулась к замку, и я увидел, что лицо ее сияет от радости. Заметивший это лорд Сесил сделал дочери замечание, и она тотчас приняла скорбный вид.

Это зрелище вознаградило меня за мои терзания.

Тот день, 17 августа, до самого вечера прошел для меня совершенно спокойно.

С наступлением темноты я сбросил с себя одежду пирата, при виде которой, после всего, что, наверное, наболтал Трубоди, с Уинстоном мог приключиться удар, и облачился в халат без рукавов, одеяние арабского шейха, перекочевав таким образом с южных морей к морям песчаным.

После полуночи я отправился поужинать в кладовку, где меня уже ждал Уинстон, сгоравший от нетерпения и страшно возбужденный.

— Так это ты? — спросил он меня, едва я переступил порог.

— В каком смысле?

— Это ты говорил по телефону? Пират, о котором толкует Трубоди, жуткие крики — это все ты?

— Вы что-то путаете, Уинни. Ничего не понимаю. Что это, к примеру, за история с телефоном?

Уинстон с напряженным интересом всматривался в мое лицо. Но поскольку, изучив мою физиономию, наследник Свордфишей к определенным выводам не пришел, он снизошел до объяснений, очевидно, рассчитывая, что я совершу какую-нибудь оплошность и мои ответы, и моя реакция помогут ему меня уличить.

— За столом я сегодня был потрясен так, как еще ни разу в жизни. Мы как раз ели шафрановый рис, довольно-таки густой, как вдруг тетя Памела, у которой с самого утра вид был победоносный и ликующий, не сдержавшись, заявила, привожу ее слова на память почти дословно: «Ничего удивительного, что Трубоди сбежал. Я сама прошедшим вечером попросила Артура, чтобы он разобрался с этим выскочкой. Артур был настолько любезен, что из моей комнаты позвонил Сесилу, чтобы сказать ему, как следует относиться к подобному мезальянсу. Сесил лгать не умеет и подтвердит вам мои слова…» И представляешь, Джон, я собственными ушами слышал, как мой отец забормотал что-то невнятное насчет того, что поздней ночью с 15-го на 16-е ему и в самом деле «кто-то» позвонил из комнаты тети Памелы. «Кто-то!» И ты меня будешь уверять, что этот «кто-то» — не ты?

Я ответил тихим, страдальческим голосом:

— Как вы могли подумать, Уинни, что после всех ваших наставлений, — а следовать им мне необходимо не только в ваших интересах, но и в моих собственных, — как вы могли подумать, что мне придет в голову странная мысль явиться к леди Памеле да еще позвонить от нее лорду Сесилу? Неужели вы можете представить себе, что я стучу к ней в дверь и говорю: «Это я, Артур. Где тут телефон?» Чего ради я стал бы вести себя так дерзко? Разве это на меня похоже?

— Нет, конечно… Но все-таки по телефону призраки не звонят!

— Не забывайте о прогрессе, Уинни…

В полном расстройстве чувств Уинни опустился на ящик с копченой пикшей.

Я побаивался, что тетя Памела по неосмотрительности могла упомянуть о моем индийском костюме, который Уинни уже имел случай оценить…

— А леди Памела ничего больше не говорила об этом модернизированном призраке?

— Ни единого словечка, хотя все просто умирали от любопытства. Она дала слово Артуру и боится, что, если нарушит слово, он к ней больше не придет. Все просто сбиты с толку. От нашей тети Памелы можно с ума сойти. А ты, конечно, будешь уверять, что это не ты явился к злополучному Трубоди в образе пирата с Ямайки при сабле и бильбоке?

— А к Трубоди кто-то явился в образе пирата?

— Вот именно «кто-то»! По крайней мере Трубоди сумел это пролепетать, прежде чем дал отсюда тягу. Как он отсюда отбыл, ты наверняка мог наблюдать со своего чердака.

— Уинни! Поговорим серьезно! Чего ради я стал бы наряжаться пиратом и впутываться в историю, в которой для меня нет никакой выгоды? Я мечтаю об одном — дождаться воскресенья и убраться отсюда!

— Вообще-то это резонно… Ну, а крики? Крики, которые переполошили весь Малвенор и чуть не угробили жениха моей сестры… моих сестер, если тебе так больше нравится… прямо возле турецкой уборной? Опять будешь уверять, что это не ты?

— Едва не угробили?

Я был ошарашен таким поворотом события.

— Ну да! Если не считать разбитого ночного горшка, Трубоди довольно благополучно перенес потрясение от встречи с пиратом. Он уже открыл глаза, но жуткие вопли его добили — услышав их, он потерял сознание. Он вообразил, что настал его последний час. У журналиста, и у того случился сердечный приступ. Пришлось миссис Биггот колоть ему камфару.

— В самом деле, хоть я и был далеко, мне что-то послышалось среди ночи. Артур и в самом деле завывал очень громко.

— Это тоже очень странно. Настоящие призраки или ухают, или шепчут. Не поймешь их…

— А что говорит мэтр Дашснок?

— Что наш Артур… не такой, как другие.

— Что же я могу к этому добавить, мой бедный Уинни?

Уинстон помолчал, а потом сказал устало и мрачно:

— Должен признаться, Джон, что, рассуждая здраво, заподозрить тебя нельзя никак. Но тогда совершенно очевидно, что у нас здесь водится самый настоящий призрак.

— По крайней мере Джеймс уверяет в этом воскресных экскурсантов.

— Да. Только теперь это уже не вранье.

Я с трудом удержался от улыбки.

Уинстон вдруг вскочил, точно подброшенный пружиной. Его испугала неожиданная мысль:

— Но если, на беду, ты попадешься, все проделки настоящего Артура взвалят на тебя, а рикошетом на меня! И если Артур не угомонится…

Уинстон не решился договорить и горестно рухнул на ящик.

— Похоже, Артур оживился в связи с известной вам помолвкой, — сказал я, чтобы успокоить Уинни. — Перед приездом Трубоди Артур позволил себе кое-какие шалости. А после его приезда совсем уж распоясался. Но теперь, после того как его жертва отбыла на носилках, почему бы ему не утихомириться? Ведь это семейный призрак, он начинает трепыхаться только по случаю каких-нибудь выходящих из ряда вон событий. Вот увидите, все войдет в обычную колею…

На Уинстона мои выкладки произвели глубокое впечатление.

— Ты не по годам рассудителен, Джон! Я подскажу эту мысль моему отцу, который после звонка Артура и последующего разговора с тетей Памелой то и дело глотает аспирин.

— Если новый жених будет более подходящим и удовлетворится одной из сестер, Артур наверняка оставит его в покое.

— Дай Бог, чтобы ты оказался прав! Выдать замуж бесприданниц и без того нелегко. А если женихов еще станут калечить пираты, это вообще будет невозможно! Но, честно говоря, злоключения Трубоди ничуть меня не огорчили, да и у отца, по-моему, камень упал с души, хотя этот фрукт и пообещал, что реставрирует юго-восточную башню.

— Выходит, все хорошо, что хорошо кончается.

Поскольку Уинстон немного приободрился, я смог спокойно поужинать и даже сытнее, чем в прошлые вечера — по случаю помолвки Алисы лорд Сесил велел подать на стол все самое лучшее.

— Вы не голодны, Уинстон?

— Вчера я не мог составить тебе компанию, потому что у меня от непривычного обилия вкусных блюд заболел живот, а сегодня у меня желудок расстроился из-за пережитых тревог. Не тот у меня желудок, что прежде.

— Вы должны взять себя в руки.

— Легко сказать! Я восхищаюсь твоим хладнокровием. Правда, ты не знаешь всего. Загляни одним глазком в газеты, пока ешь…

Уинстон извлек из кармана пачку вырезок, которые я тут же просмотрел при скудном пламени свечи.

В шапках лондонских изданий чувствовалась изрядная доля недоверия: «Призрак у фотографа», «Удивительная любезность призрака», «Призрак-авангардист», «Призрак, списанный с натуры»…

В особенности потешались журналисты над безголовой фотографией.

В Шотландии, в газетах Эдинбурга и Глазго, заголовки были крупнее и серьезнее: «Историческая премьера в замке Малвенор», «Призрак Артура Свордфиша появляется при полном освещении», «Консервативная Шотландия на заре прогресса»… Воспроизведенную фотографию сопровождали аргументы «за» и «против», которые тщательно взвешивались. Шотландцы никогда не любили подшучивать над привидениями — ведь это одно из их национальных сокровищ.

— Посмотри, — сказал Уинстон. — Даже лондонская «Таймс», которая на первой странице печатает свои знаменитые маленькие объявления, на второй полосе отвела целых семнадцать строк под заметку «Типично шотландское происшествие в замке Мадвенор». Заметка в газете, равной которой нет на всех Британских островах, означает, что призрак окончательно узаконен!

Я был сражен непредвиденным и стремительным ростом своей популярности. Что бы сказали мои родители, мистер Гринвуд и мистер Баунти, увидев меня без головы и с бильбоке в руках на страницах газеты Глазго «Дейли рипортер»? Было от чего рехнуться!

— Настала критическая минута, Джон. Ведь даже если Артур оставит нас в покое, у газетчиков и прочих любопытных на это деликатности не хватит — понимаешь, чем это грозит нам с тобой? Если Джеймс теперь тебя поймает, разразится скандал в национальном масштабе. Отец придет в такую ярость… Нет, я даже подумать боюсь, что он с нами сделает!

От этой мысли и в самом деле пробирала дрожь. Но меня приободрила другая неоспоримая мысль:

— Время за полночь, Уинни. Уже 18 августа, суббота. Если завтра, в воскресенье, мне удастся без всяких недоразумений покинуть Малвенор, а похоже, помех этому нет, никто не сможет доказать, что замок обесчестил лжепризрак. И от всей этой газетной шумихи будет уже не вред, а только польза.

— Ты попал в точку, Джон, — с жаром подтвердил Уинстон. — При всей моей симпатии к тебе, должен признаться, что весьма желательно — особенно теперь, — чтобы ты поскорее отсюда убрался.

С некоторой грустью я подумал, что «жизнь в замке», предсказанная мне старухой-колдуньей, продолжалась всего неделю.

После того как я поужинал, Уинни попросил, чтобы я проводил его хотя бы до бального зала на втором этаже. Я удивился, а он со вздохом пояснил:

— Честно говоря, с некоторых пор мне не по себе, когда я остаюсь один в потемках… А ты, уж не знаю почему, чувствуешь себя все храбрее.

Чтобы усыпить его возможные подозрения, я ответил так:

— Я стараюсь храбриться, Уинни. А на самом деле трушу еще больше, чем вы. И недаром. Не проходит ночи, чтобы Артур не ухал у меня на чердаке. Сначала он тихонько произносит: «У-у! У-у!», а потом все громче…

— Это, наверное, ветер, Джон.

— У ветра не бывает оксфордского произношения.

— Что? Артур обращается к тебе, к тебе, с оксфордским произношением?

— Вы же упоминали, что на чердаке он однажды разговаривал с вами. Какое у него тогда было произношение?

— Черт возьми, я не помню. А… а с тобой о чем он говорит?

— Он взял с меня слово, что я буду хранить тайну. Как леди Памела. Единственное, что я могу открыть, это что он уговаривает меня остаться в Малвеноре, чтобы ему помогать. Тут поневоле испугаешься.

Я думал поддразнить Уинстона, но снова не рассчитал силу удара. Бедный Уинни вскочил, позеленел от страха и залепетал что-то бессвязное.

Я похлопал его по спине.

— Успокойтесь, Уинстон. Я еще не сошел с ума, чтобы связываться с Артуром. Куда бы это привело всех нас троих?

— К потере рассудка, Джон, ни больше ни меньше. Умоляю тебя, не слушай Артура! Это опасный шутник!

Вид у Уинстона был такой перепуганный, что в конце концов я проводил его туда, куда он просил.

— Я прошу тебя как друга, Джон, дать мне торжественную клятву.

— Какую?

— Если ты все-таки попадешься, не выдавай меня. Вообще, это было бы неблагородно…

— Но если я не сошлюсь на вас, мне будет трудно объяснить, откуда у меня познания в фотографии.

— Ничего подобного! Чепуха! В Малвеноре нет человека, который не знал бы про аппаратуру, которую установил мэтр Дашснок. Над ней немало потешались! Ты мог узнать про нее все, даже подробности того, как она устроена, из болтовни на кухне, которую ты подслушал с твоей винтовой лестницы…

— Вы правы, Уинни. Можете на меня рассчитывать.

Уинстон пылко стиснул меня в объятиях, чуть не подпалив своей свечой.

— От всего сердца благодарю тебя, Джон. Ты — настоящий джентльмен.

Я уже не был больше «хромым бродяжкой». И решил, что это обещание я сдержу, в отличие от первого, которое сдержать не смог.

Хотя день был неэкскурсионный, уже с девяти утра к воротам Малвенора съехалось множество машин с любопытными, пыл которых подстегнула хорошая погода. В десять часов лорд Сесил решил открыть двери нашествию. Поток посетителей увеличился после одиннадцати, поредел на время обеда, заструился с новой силой после полудня и иссяк на исходе дня вместе с дневным светом.

Час за часом волны экскурсантов, как прибой, поднимались до комнаты Артура, чтобы потом схлынуть.

И час за часом со своего чердака я слышал хорошо поставленный голос Джеймса, который этажом ниже, не ограничиваясь обычным речитативом, разливался соловьиной арией:

— Леди и джентльмены, рядом с окровавленным бильбоке перед нами в серебряной рамке фотография во весь рост Артура Свордфиша, пятого маркиза Малвенора… вернее, фотография его призрака, которую удалось сделать в замке совсем недавно, в ночь с 13 на 14 августа нынешнего года, благодаря неусыпным трудам мэтра Филеаса Дашснока, имеющего ученую степень магистра философских наук. Обратите внимание, по причинам, тайну которых еще не удалось разгадать, эктоплазма пожелала позировать таким образом, чтобы на отпечатке не оказалось головы.

Впервые в мире исторический призрак запечатлен человеческой фотокамерой — нет необходимости подчеркивать, какой огромный научный и мистический интерес представляет собой выставленная здесь фотография. Кстати, вся британская пресса уделила ей внимание, а «Таймс» отметила ее многозначительным упоминанием. Не случайно первая фотография призрака сделана в Шотландии. Шотландия, родина самых прекрасных призраков, должна была заложить этот первый самобытный и краеугольный камень в здание науки о них. Нет никаких сомнений, что завтра, в четыреста восемнадцатую годовщину зверского убийства Артура, его призрак громче, чем когда-либо, заявит о своем присутствии среди нас. Пожалуйста, не трогайте фотографию руками: экспонат является, так сказать, уникальным!

То, что я с помощью самых нелепых средств и единственно ради того, чтобы Уинстон получил лучшую отметку по латинскому сочинению, перебудоражил не только Малвенор, но и всю Англию, навело меня на глубокие размышления — глубокие в той мере, в какой это было доступно моему юному возрасту, — и я предавался им целый день.

Я был поражен простодушием взрослых, которые верили в призраков или без труда давали себя убедить в их существовании. Я мог бы сразу утратить уважение к старшим. Но у меня хватило ума понять, что заблуждаться свойственно людям независимо от возраста и пола. Мужчины, женщины и дети с удивительной доверчивостью обманываются сами, дают себя обмануть и обманывают других. У детей свои иллюзии. У взрослых свои. Иногда они у них общие. Осознав это, я почувствовал, что повзрослел. И в то же время понял, как трудно стать по-настоящему взрослым — не недоверчивым, но верящим в то, что достойно веры и любви.

У меня мелькнула также мысль, что если люди толпами устремляются на поиски призраков, значит, они нуждаются в чем-то, чего не находят в повседневной жизни. И это что-то должно наводить страх, потому что страх — лучшее развлечение как для взрослых, так и для детей. Люди, ничего не боящиеся, начинают скучать, если только они не развлекаются, пугая других. Но чаще всего те, кто старается напугать других, сами не чувствуют себя спокойно.

Если бы я убрался из Малвенора в ту субботу 18 августа (а я едва так не поступил), то избавился бы от жутких переживаний. Но я решил, что летом в воскресный день толпа посетителей будет еще гуще и лучше укроет меня от глаз Джеймса. К тому же я хотел в последний раз плотно поужинать, прежде чем снова пуститься в странствия по высокогорью Хайленд.

Я как раз отдавал должное обильному ужину, когда Уинстон явился попрощаться со мной. Мысль о моем скором отъезде сама по себе могла вернуть ему аппетит и хорошее настроение, но у него оказались в придачу и другие причины быть довольным…

— Видел ты этот цирк, продолжавшийся весь субботний день, дорогой Джон? Нам всем пришлось есть бог знает что, бог знает где. Но Джеймс собрал неслыханную выручку. Если такой ажиотаж продолжится еще неделю, отцу хватит денег отремонтировать юго-восточную башню, которая из-за бегства Трубоди так и стоит в развалинах. Папа очень любит эту башню — там на третьем этаже в один прекрасный весенний день родились мои сестрички. Мы переехали из тех помещений всего года четыре назад, когда после грозы рухнула крыша.

— Если интерес посетителей ослабнет, вы сами, Уинни, сможете сфотографироваться вместо меня — ведь на первом снимке головы нет.

Моя мысль очень позабавила Уинстона.

— Ну, тогда мне прежде всего надо похудеть! Но пока что отец воспрял духом, и все обитатели дома это чувствуют. Тете Памеле почти удалось его убедить, что Артур дал себя сфотографировать, чтобы обеспечить приток посетителей в Малвенор со всеми вытекающими отсюда благоприятными последствиями. Так или иначе, злоключения Трубоди и сердечный приступ у журналиста стали отличным довеском к рекламе. «Промышленник и журналист повержены эктоплазмой флибустьера». Неплохой заголовок, а? Не говоря уже о драматических комментариях к фотографии разбитого вдребезги ночного горшка. Я начинаю думать, что лучший пособник вранья — фотография. Даже та, которая создает у дураков полнейшую иллюзию реальности…

Некоторое время мы переходили от одного блюда к другому, отведывая от каждого и обмениваясь ничего не значащими словами. Уинстон восхищался моим аппетитом.

— Можно подумать, что ты насыщаешься впрок на неделю вперед, Джон!

— Жаль, что нельзя наесться впрок на месяц вперед! — смущенно признался я.

Мы спустились в погреб, где распили последнюю бутылку «Гиннесса», после чего, всячески выказывая мне свою симпатию, Уинстон ссудил мне два фунта стерлингов, которые сам выпросил у леди Памелы, и хотел подарить мне свои часы, но я воспротивился.

— Если я попадусь с этими часами, Уинни, скажут, что вы мне их подарили или, того хуже, что я их украл.

Уинстон, который об этом не подумал, поблагодарил меня за предусмотрительность. Потом, обняв меня в последний раз, набрался храбрости и один отправился в свою комнату. Я чувствовал, что он, конечно, огорчен, что мне предстоит покинуть замок, но все-таки еще больше обрадован.

У Уинстона, как у каждого из нас, были свои хорошие и плохие стороны. Достойный офицер, он был награжден Крестом Виктории за героическое поведение во время отступления из Дюнкерка [37], когда прорвался сквозь ряды солдат французского полка, пытавшихся отплыть раньше полка, которым командовал он сам; и в том же сороковом году, в разгар войны, Уинстону, удостоенному красной орденской ленты, суждено было погибнуть от несварения желудка. Упокой, Господи, его душу!

Растроганный прощанием с Уинни и с «Гиннессом», испытывая смутные укоры совести, причиной которых была отчасти моя последняя трапеза, я вдруг захотел перед своим исчезновением как-то отплатить лорду Сесилу за его гостеприимство. Правда, я привлек к нему драгоценных экскурсантов, но сделал это непреднамеренно, а стало быть, это не в счет. Все указывало на то, что мне следует в последний раз сыграть роль призрака, чтобы лорд Сесил мог извлечь из этого пользу, тем более что представление, которое я дам, совпадет с четыреста восемнадцатой годовщиной убийства Артура.

Что бы такое придумать, что произвело бы впечатление, но в то же время ничем не грозило моей особе и не потревожило бы ночной покой моих хозяев?

Я пошел в кухню поглядеть на стенные часы — они показывали один час ночи. Воскресенье 19 августа уже началось.

В буфетной мое внимание привлекли остатки иракских фиников, маслянистых, блестящих, и я из чистого гурманства съел один, потом второй…

Возле блюда с финиками лежала освежеванная заячья тушка — упитанный заяц дожидался, чтобы его превратили в рагу. Кровь животного слили в мисочку. Миссис Биггот наверняка добавила в нее немного уксуса, чтобы кровь не испортилась, — я видел, как однажды так поступила моя старшая сестра, готовившая кроличье рагу. Уксус не давал крови свернуться.

В былые времена, когда у любителей поесть, вроде Уинстона, кровь была слишком густая, цирюльники каждое утро впрыскивали им немного уксуса в вену, отчего, впрочем, у пациентов потом целый день бывало кислое настроение. В особенности, если цирюльник добавлял в уксус щепотку перца, чтобы усилить действие инъекции. Вот откуда пошли выражения: «уксусный вид», «не человек, а перец!»… Что вы уставились на меня, дорогие внучата? Шутка еще никому не принесла вреда.

Короче, я сообразил, что смешанная с уксусом заячья кровь поможет мне просто и изящно решить мою задачу.

Взяв миску, я поднялся в комнату Артура и старательно обмазал свежей кровью пресловутое бильбоке, лежавшее а шкатулке, выстланной малиновым бархатом. А чтобы с еще большим блеском отметить четыреста восемнадцатую годовщину, оставил на черном палисандровом дереве стола кровавый отпечаток детской ладони.

Я уже собирался водворить миску в буфетную, как вдруг мне пришло в голову добраться до библиотеки — Библия 1503 года, «почти инкунабула», заслуживала того, чтобы ею заняться.

Я долго раздумывал над толстой книгой, которая лежала под стеклом, открытая на первой странице Апокалипсиса [38]. Мне было стыдно начертать на этой почтенной Библии слова собственного сочинения. Надо было позаимствовать их из готового текста…

И тут я вспомнил, что мистер Баунти особенно любил один отрывок из Ветхого Завета, он охотно читал его ученикам, чтобы нагнать на них страху и напомнить им все кары, которые рано или поздно, в этом мире или в ином, обрушатся на головы лентяев и беспечных людей: то была история последнего вавилонского царя Валтасара [39], который увидел, как таинственная рука начертала непонятные слова на стене его пиршественного зала, когда Дарий был уже у ворот его города, готовый ночью убить царя.

Я помнил наизусть роковые слова, которые были начертаны на стене пиршественного зала и перевести которые смог один только пророк Даниил: «Мене, текел, фарес».

Приподняв защитное стекло витрины, я на первой странице Апокалипсиса размашисто написал окровавленным пальцем три священных слова. И, желая проявить широту натуры, оставил на стекле витрины второй отпечаток ладони.

Заснул я с сознанием того, что, насколько мог, оплатил свой долг гостеприимному лорду Сесилу. Моя инсценировка должна была возместить ему, и даже с лихвой, расходы, в которые я ввел его, пока ел и пил под его кровом!

Я проснулся при ярком свете дня, разбуженный взволнованными голосами участников первой воскресной экскурсии, которые находились ниже этажом.

Накануне заметив время, которое протекало между появлением экскурсантов у входа в замок и той минутой, когда они переступали порог комнаты, где совершилось преступление, я теперь решил, что, очевидно по просьбе любопытных, Джеймс изменил свой маршрут — поскольку посетители прежде всего хотели посмотреть комнату Артура и выставленную там фотографию, Джеймс смирился с тем, чтобы начинать показ с нее, а остальную лекцию подсократить.

Поэтому я ничуть не удивился, услышав голос Джеймса, который механически приступил к пояснениям. Очевидно, устав от проделанной накануне работы, дворецкий еще не совсем стряхнул с себя сон. Свежая кровь в комнате вначале ускользнула от его обычной зоркости.

Джеймс невозмутимым тоном продолжал свою речь:

— …С тех самых пор — этот факт засвидетельствован лучшими путеводителями Шотландии и даже французским «Голубым путеводителем», — неотмщенный призрак Артура посещает Малвенорский замок. А 19 августа при благоприятной погоде…

(Во время грозы Джеймс говорил: «…в грозовую погоду», а когда было солнечно, он стыдливо упоминал о «благоприятной погоде». Ох уж этот шутник Джеймс!)

— …на бильбоке иногда та…та…та… О, Боже мой!..

Джеймсу так и не удалось выдавить из себя привычное и неизменное «таинственным образом выступает кровь»!..

И я услышал, как под крики ужаса посетителей, внезапно утративших своего красноречивого гида, на пол грохнулось тучное тело. Джеймс от потрясения лишился чувств.

Экскурсии были отменены. К трем часам дня у ворот Малвенора в лучах палящего солнца понемногу скопилась порядочная толпа, которая возмущалась, выражая нетерпение, поскольку день был безусловно экскурсионный.

Пришлось лорду Сесилу сдаться и возобновить экскурсии. Беспокоясь о здоровье Джеймса, я обрадовался, услышав его голос.

Но теперь голос Джеймса звучал далеко не с прежней раскатистой мощью, так что на чердаке было плохо слышно, что он говорит.

Мне давно пора было убраться подобру-поздорову, радуясь тому, что моя благотворительная акция увенчалась таким успехом. Джеймс, и тот после минутного испытания, какому подверг его призрак Артура, о котором он так давно разглагольствовал, в него не веря, наверняка утешится чаевыми. В прошлое воскресенье я не мог сунуть ему в руку монету. Но теперь щедро, и к тому же тайно, с ним рассчитался. Я мог покинуть Малвенор, чувствуя, что никому ничего не должен.

Я бы с удовольствием сбежал прямо в маскарадном костюме, но в нем мне было далеко не уйти. Поэтому я стал искать мои старые лохмотья, которые сам разбросал по чердаку среди вороха другой одежды, перед тем как начался повальный обыск, нагнавший на меня такого страха.

Скоро я нашел все свое имущество, кроме брюк. Куда запропастились эти чертовы штаны? Само собой, слуги лорда Сесила перевернули все вверх дном, но все же штаны должны были быть где-то здесь…

Потратив три четверти часа на напрасные поиски, я решил надеть какие-нибудь другие штаны, ведь надо было спешить. Я торопливо перерыл все тряпье… Уже вечерело, когда я пришел к грустному выводу; панталоны от карнавальных костюмов, даже те, что мне как раз, слишком необычны и неминуемо привлекут внимание Джеймса или пробудят еще чье-нибудь неуместное любопытство, в обычных же брюках могло уместиться четверо таких мальчишек, как я… А убежать совсем без брюк… для этого надо было дождаться новейшей моды, которая пришла к нам в конце нынешнего века…

Сумерки сгущались, я услышал, как по лестнице поднимается последняя экскурсия — моя последняя надежда на побег до наступления утра. Если я не сдержу слова и по смехотворной причине — отсутствия брюк — продлю еще на день мое пребывание в Малвеноре, что скажет Уинстон?

Меня охватила паника. Но тут я заметил, что некоторые платья для девочек с виду были как раз подходящего для меня размера. Что если примерить одно из них? При моих длинных волосах, которые мистер Гринвуд не подстригал мне уже много месяцев, в потемках я легко мог сойти за девочку. Мне надо было только выгадать время, чтобы провести Джеймса и добраться до старьевщика, у которого я смогу купить мужскую одежду.

Платье из белого поплина было слишком элегантным. Я выбрал ситцевое в синюю и белую клетку — очевидно, Алиса или Агата лет пять-шесть тому назад ухаживали в нем за цветами в саду.

Последние экскурсанты уже покидали комнату Артура, когда я понял, что куда-то засунул свои башмаки. Я засуетился. Но пока я их искал, Джеймс и его свита уже покинули башню.

Очень грустно. Но в конце концов никакой трагедии нет. Если Уинстон одолжит мне свои брюки, я уберусь отсюда завтра утром, и даже при более благоприятных обстоятельствах.

Но Уинстон, естественно, предполагавший, что я уже скрылся, ужинать со мной не пришел. Делать нечего — придется идти к нему и его разбудить. Скупо освещая себе путь спичками, я на цыпочках поднялся по большой лестнице, ведущей из кордегардии, свернул налево, прошел по длинному коридору до кабинета естественных наук и прокрался туда со всеми возможными предосторожностями, опасаясь какой-нибудь каверзы со стороны Юпитера.

Справа от меня была комната мэтра Дашснока. Слева — комната Уинстона. Из-под двери мэтра Дашснока просачивалась неизменная полоска света от ночника. Как и леди Памела, спящий, без сомнения, ждал нового визита Артура. Я мысленно посмеялся над этим. Но из-под двери слева не просачивалось никакого света. Уинстон наверняка спал крепким сном.

Я, как кошка, приоткрыл его дверь и чиркнул спичкой: Уинстон и в самом деле мирно спал в своей кровати восстанавливающим силы сном. Я вошел в комнату, закрыл за собой дверь, подкрался к кровати, чиркнул еще одной спичкой и тихонько окликнул Уинстона:

— Уинни! Уинни! Это я, Джон! Уинни, проснитесь! Мне нужны штаны.

Когда я произносил последнюю фразу, Уинстон наконец открыл глаза, и тут моя спичка потухла. Я шарил в поисках третьей спички, а сам продолжал настаивать:

— Наверняка у вас есть какие-нибудь старые штаны. Штаны, которым два-три года…

Третья спичка на мгновение вспыхнула, осветив не столько лицо Уинстона, сколько мое одеяние.

— Я верну вам штаны в самые ближайшие дни…

И тут-то Уинстон завопил во всю силу своих легких, призывая на помощь.

Я был так ошеломлен, что выронил коробок спичек и только потом обратился в бегство. Но в потемках, тщетно отыскивая дверь, наткнулся на стенку.

— На помощь, мэтр Дашснок! Здесь Артур! — продолжал вопить Уинстон.

Я был не в состоянии оценить комизм происходящего. А тут еще раздался вдруг лай Юпитера, который и вовсе заглушил мои объяснения.

Наконец я нащупал дверь, но стал дергать ее не в ту сторону. И, потеряв голову, сам заголосил:

— На помощь! На помощь! Меня заперли! Я не могу выйти.

— Смелее, Уинстон! Держитесь! Я иду… — раздался голос мэтра Дашснока.

Терзаемая мной дверь каким-то чудом открылась, и я ринулся через кабинет естественных наук, такой же темный, как комната Уинстона, опрокидывая на своем пути населенные змеями колбы и целые стада чучел, а кругом звенело разбиваемое стекло и грохотала мебель, на которую я натыкался. Мчась зигзагами через всю эту разруху, я рванулся к какой-то двери, распахнул ее и устремился туда, где, по моим расчетам, находился коридор…

В это мгновение меня ослепила вспышка магния, я от нее шарахнулся и наугад попятился, как оказалось, в нужном направлении…

Была секунда, когда я решил, что попался, потому что, нажав на грушу, мэтр Дашснок торжествующе завопил:

— Он в моих руках, Уинстон!

Это означало, что ему удалось сделать фотографию.

Потом я не раз размышлял о странном поведении мэтра Дашснока. Ему довольно было протянуть руку, чтобы схватить меня, как кролика, за шкирку. Но, думая прежде всего о своей науке, он с поразительным хладнокровием предпочел сделать фотографию.

Сдается мне, что кое-какая лженаука и сегодня вот так упускает добычу ради ее тени. Но это уже другая история…

Много часов подряд пролежал я на своей балке, мало-помалу успокаиваясь, но смутно опасаясь всяческих бед. Мне не повезло и с Уинстоном, и с мэтром Дашсноком. И зачем только понадобилась учителю еще одна фотография!

После бессонной ночи весь понедельник 20 августа я то впадал в дремоту, то изнывал от нетерпения. С утра до вечера по Малвенору бродили люди. Я слышал глухой шум и топот ног. Джеймс совсем охрип. Очевидно, известие о таинственных окровавленных отпечатках уже широко распространилось, а новый фотографический успех мэтра Дашснока дал новую пищу скептицизму и противоборствующим страстям.

Я не мог дождаться минуты, когда смогу наконец спуститься в кладовую, — у меня были основания надеяться, что Уинстон больше не обманет моих ожиданий.

Он и в самом деле явился туда раньше меня и притом в совершенной ярости:

— Ну-с, что ты делаешь здесь в эту прекрасную звездную ночь? И какая муха тебя укусила, с чего тебе вздумалось разыгрывать призрака? Мы были на волосок от катастрофы! Ты неисправим!

— У меня пропали штаны, Уинни.

— Штаны? Так, значит, мне это не приснилось… Я стал объяснять, оправдываться, а под конец твердо сказал:

— Разве я мог предвидеть, что вы станете кричать не своим голосом только оттого, что я попрошу у вас старые штаны? Дашснок оказался храбрее вас!

Удар попал в цель, Уинстон был задет.

— Хорошие шуточки ты шутишь! — заявил он. — Поставь себя на мое место! Я считал, что ты уже удрал. И вдруг меня будит какая-то девчонка и требует, чтобы я дал ей штаны! Конечно, я подумал, что это очередная проделка Артура. Подумал — это сильно сказано! Я был не в состоянии о чем-нибудь думать. Вспомни, какая обстановка царит в Малвеноре с тех пор, как ты сюда явился. Мы путаем настоящих призраков с подделками, и так каждый день, а это — хуже нет!

Я признал, что действовал недипломатично. Уинстона тронул мой покаянный тон. Я окончательно успокоил его, дав ему самую торжественную клятву, что уберусь из замка вместе с первой же экскурсией, которая объявлена на вторник… если только он раздобудет мне какие-нибудь брюки.

— Не волнуйся, Джон, — если хочешь, у тебя будут три пары брюк.

— Я мог бы убраться уже сегодня, если бы вы, Уинни, поняли, что обознались, и догадались принести мне брюки минувшей же ночью.

— Но я же понял, что к чему, только когда мэтр Дашснок показал мне первый отпечаток нового снимка! Вот тебе экземпляр, дорогой Джон, пусть останется у тебя на память…

Вторая фотография получилась еще более отчетливой, чем первая, так что Уинстон, конечно, без труда узнал меня на ней.

— Что за невезение! — вздохнул Уинстон. — Какая нелепая ошибка! Мэтр Дашснок в полном восторге, хотя и теряется в догадках, пытаясь объяснить этот случай. Бедный папа, у которого уже в полном смысле слова ум за разум заходит, вообразил, что Артур переоделся девочкой, чтобы меня соблазнить, и это, уж не знаю почему, очень его беспокоит. А тетя Памела трезвонит повсюду, что Артур поселил в замке подружку… От разговоров, которые велись у нас за ужином, спятит самый здравомыслящий человек. Но дела у нас идут хорошо… В ожидании, пока будет установлено, кто изображен на второй фотографии, ее уже поместили рядом с первой, возле бильбоке и отпечатка окровавленной ладони, и она вызывает восторг толпы…

Я поспешно прервал Уинстона, чтобы попросить у него объяснений насчет окровавленной ладони, о которой мне было известно больше, чем ему.

— Ах да, Джон! Конечно! Ты же не в курсе! У меня у самого память отшибло! Так знай же, ночью, накануне того дня, когда ты должен был уйти из замка, Артур — на сей раз настоящий Артур! — оставил кровавые следы на бильбоке, на почти инкунабуле… и даже рядом с ними! Обнаружив это во время первой воскресной экскурсии, Джеймс хлопнулся в обморок. Он уже приходил в себя, когда Алиса и Агата имели неосторожность рассказать ему о большой Библии, которая лежит в библиотеке, — Артур кровавыми буквами написал на первой странице Апокалипсиса три слова…

— Какие три слова, Уинни?

— Мене, текел, фарес. Ты историю знаешь?

— Как все…

— Так вот, тут Джеймсу опять стало плохо, и дрожь била его три часа подряд. Дело в том, что Джеймс принадлежит к секте «Свидетелей судного дня» и, с тех пор как овдовел, живет в ожидании конца света — по его расчетам, он должен наступить в 1913 году. До Джеймса еще не дошло, что все равно из-за чего умереть — из-за конца света или от гриппа. И все-таки эта фантазия Артура всех смутила. Тем более что по какой-то непонятной причине, — мэтр Дашснок и все обитатели замка пытаются ее разгадать, — Артур написал не «текел», а «таксел»…

После всех неприятностей, что мне причинила такса, понять источник моей ошибки нетрудно. Я, однако, был задет, потому что всегда гордился тем, что пишу грамотно. Ведь лучше гордиться своей грамотностью, чем своими ошибками!

— В результате мои сестрицы, которые всерьез относятся только к браку по любви, — продолжал Уинстон, — нашли себе забаву и пугают Джеймса криками: «У-у! У-у!!» Представляешь, что творится у нас дома? Чего ж удивляться, что и посетители поддаются истерике, которая уже охватила членов семьи. Во время каждой экскурсии женщины падают в обморок… Завтра — главное, не забудь, в этот день ты должен уйти! — констебль пришлет нам полицейского, лазарет и двух сестер милосердия. А приходский священник прочитает молитвы, чтобы изгнать Артура, который стал позволять себе слишком много. Вот до чего мы дожили!

Я от всей души согласился, что мне самое время убраться.

Уинстон вознамерился принести мне брюки, и я предложил, что провожу его до бального зала, как уже делал, чтобы ему было не так страшно…

— Спасибо, Джон. Не надо. Поневоле становишься фаталистом… Одним призраком больше, одним меньше… К тому же в замок после обеда на машине последней модели с электродвигателем прибыл некий Джулиус Гроб-юниор, «юниор» на латыни значит «младший». По просьбе гостя отец устроил его в комнате принца Альберта… или, если угодно, в комнате Трубоди. Вдруг у него бессонница, и ты столкнешься с ним на лестничной площадке — так что лучше не рисковать.

Я попросил, чтобы Уинстон рассказал мне более подробно о человеке с таким диковинным именем.

— Мне известно только одно, — сказал Уинни, — это американец, мультимиллионер, он был по делам в Лондоне, когда благодаря тебе все заговорили об Артуре, а он интересуется призраками. Я видел его только мельком. Он смахивает на простодушного теленка, из носа и ушей у него растут волосы, похожие на стебельки петрушки.

Описав американского гостя, Уинстон удалился, но через десять минут вернулся, принеся очень приличные брюки. Однажды мы уже трогательно простились с ним. Дважды такую сцену повторять смешно. И мы расстались навсегда, ограничившись дружеским рукопожатием.

Я пошел наверх переодеться. Брюки были мне немножко велики, но на худой конец годились. Сунув в карман два фунта стерлингов, сумму в двадцать раз большую, чем я когда-нибудь держал в руках, я с умилением подумал о тете Памеле, которой был обязан этим богатством. Я знал, что тетя Памела в своей инвалидной постели каждый вечер с нетерпением поджидает прихода Артура. А я ведь обещал снова ее навестить. Разве не следовало мне, по долгу вежливости и справедливости, хотя бы на минуту заглянуть к ней на прощание?

Я и по сей день не умею противиться порывам своего доброго сердца.

Тетя Памела не спала. Как ни странно, из-за закрытой двери раздавался громкий голос старой дамы, туговатой на ухо:

— Поскольку вы уже позавтракали, дорогая Александра, вы можете ненадолго составить мне компанию. Мне нужно вам столько рассказать, у нас тут происходят удивительные вещи!.. Вас ждут партнеры по гольфу? Китайцы? Играть в гольф с китайцами! В мое время это было невозможно! Боже, как вы современны, дорогая!.. Что ж, тогда до свидания!

Первым моим побуждением было обратиться в бегство — я решил, что тетя Памела в комнате не одна. Но сообразив, что она говорит по телефону, я испугался уже совсем другого…

Что это еще за Александра, которая завтракает в час ночи и по ночам же ходит играть в гольф с китайцами? Может, это призраки бьют клюшкой по фосфоресцирующим мячам между двумя вспышками магния? Неужели тетя Памела скрыла от меня правду? Неужели она и впрямь знаток оккультных наук, всамделишных… если такие бывают?

Колени у меня подогнулись, и, чтобы не потерять равновесия, я тяжело привалился к двери.

— Артур? Это вы?

— Я, тетя Памела. Мне что-то неможется, — жалобным голосом простонал я.

— Ну так войдите же, и вам станет лучше! Минутку… Теперь можете войти.

Я вошел и при успокоительном свете лампы опустился в кресло у изголовья тети Памелы. Хотя старая леди и разговаривала по телефону с призраками, все-таки она была взрослым человеком, доброжелательным и опытным, да вдобавок у нее в спальне горела лампа, от которой было светло.

— Что это еще за новая прихоть, Артур? С чего вам вздумалось наряжаться маленьким оборвышем? К тому же эти брюки висят на вас, как мешок из-под картошки!

Пытаясь справиться с волнением, я пробормотал:

— Я нарядился так перед тем как пуститься в путь, дорогая тетя Памела. Оборвышу легче затеряться в толпе, ведь бедняков куда больше, чем богатых.

— Пуститься в путь?

— Да, нынче ночью я покидаю Малвенор. Но я вернусь…

— Позвольте узнать, Артур, что побудило вас принять такое неслыханное решение?

Я помолчал, подумал…

— Я ухожу… чтобы избавить замок от страшных несчастий.

— Это еще что за новости? После всего того, что вы сделали?

— Именно! Чтобы защитить Алису, я едва не прикончил Трубоди и довел до сердечного приступа журналиста. Чтобы поправить финансовое положение лорда Сесила, я едва не отправил на тот свет Джеймса и перебудоражил весь Малвенор…

— В самом деле, малыш, рука у вас тяжелая.

— Делать добро очень трудно, тетя Памела! Одних добрых намерений недостаточно. Если я останусь, мне могут взбрести в голову еще какие-нибудь неожиданные великодушные поступки. И что тогда будет?

Похоже, на тетю Памелу мои слова произвели глубокое впечатление.

— В ваших словах есть доля правды, Артур. Но как же вы мудры для своего возраста!

— Мне больше четырехсот лет, тетя Памела. Это не пустяк.

— Верно. Я совсем забыла. Вы так хорошо сохранились! Правда, вам повезло — вы умерли в детстве. Боги любят тех, кто умирают молодыми. А из меня получится просто старенький призрак, которого и показать-то никому не захочется… Я буду пугать людей… Конечно, без всякого умысла. Но это самый грустный способ наводить страх!

Я попытался утешить тетю Памелу, но ею уже овладела другая мысль:

— А ваша юная подружка, та, что похожа на вас, — ее так мило сфотографировал прошлой ночью мэтр Дашснок? Может, вы порадуете нас хотя бы тем, что оставите здесь ее…

— М-м… я бы не прочь. Да и она тоже. Но очень уж неспокойно в Малвеноре.

— Понимаю. Призраки любят побыть в одиночестве, поразмышлять…

Я поднялся с кресла, собираясь уйти.

— Артур! Вы уже меня покидаете?

— Мне надо собрать вещи, тетя Памела. Мои и… Софи.

— У вас, похоже, большой багаж… Ну что ж, Артур, счастливого пути! А куда вы направляетесь?

— О! Так… по окрестным замкам…

Леди Памела протянула мне свою руку для поцелуя, я машинально взял ее в свои, не очень понимая, какой учтивости она от меня ждет. И тут же заметил удивление на ее лице, хотя не догадался, чем оно вызвано.

— Ну что ж, Артур, все кончено, — взволнованно прошептала тетя Памела. — Теперь, чтобы развеять одиночество, мне останется только звонить в Шанхай. Там сейчас день. Благодаря телефону, Артур, для меня никогда не бывает ночи. А когда жить осталось недолго, это большое преимущество…

Мистер Баунти ничего не рассказывал мне о часовых поясах, и то, что говорила тетя Памела, было для меня китайской грамотой и сильно меня смутило. Я выпустил руку почтенной леди.

И вдруг тетя Памела сама поднесла к губам собственную руку, чтобы заглушить крик ужаса, — я уже однажды слышал этот крик утром, когда леди Памела, проснувшись, обнаружила, что призрак с помощью ее вставной челюсти надкусил яблоко.

— Что… что… что с вами, тетя Памела?

— У вас теплые руки, Артур! Те… те… теплые!

— Ну и… и что ж?

— У п-п-п-призраков руки х-х-х-холодные!

Мы оба дрожали как осиновые листья.

Я не знал, что придумать, чтобы спасти положение, и брякнул первое, что пришло мне в голову.

— Но я же согрел их специально для вас, тетя Памела. Для того, чтобы вас успокоить! Вот взгляните… взгляните на мой отпечаток на сиденье кресла… Разве стал бы так себя вести плохо воспитанный призрак, который без нужды пугает людей?

Испуг на лице леди Памелы в одно мгновение сменился улыбкой.

— О, Артур! Я смущена. Я не заслуживаю такого внимания! Хорошо, бегите, а то я наговорю еще каких-нибудь глупостей.

Я поспешил убраться и двинулся прямо по направлению к свече, которую, как и при первом моем визите к леди Памеле, оставил на большом столе в столовой.

Растроганный простодушием тети Памелы, я уже протянул к свече руку, как вдруг грубая пятерня схватила меня за шиворот…

— Так наш Артур освещает себе путь свечой?

То был вкрадчивый и жестокий голос Джеймса. Я потерял сознание.

В чувство меня привели пощечины…

— В путь, господин призрак! Несмотря на поздний час, его светлость будет счастлив взять у вас интервью…

Несмотря на мои жалобные стоны, вопли и мольбы, Джеймс не отказал себе в зловредном удовольствии проволочить меня по парадной лестнице на третий этаж. Там он свернул по коридору налево, открыл дверь в глубине, втолкнул меня в просторный кабинет и только тогда наконец разжал хватку, чтобы зажечь две керосиновые лампы, потушить свечу, которую он у меня отнял, и постучать к лорду Сесилу…

Несмотря на ужасные обстоятельства, я все-таки сообразил, что кабинет, в котором мы оказались, расположен как раз над кабинетом естественных наук, а спальня лорда Сесила — над комнатой мэтра Дашснока.

— Это Джеймс, ваша светлость! Призрак попался!

Усталый голос лорда Сесила отозвался не сразу:

— Опять? Спасибо, что сказали. Посмотрю на эту третью фотографию завтра утром. Спокойной ночи, Джеймс.

— Ваша светлость меня не поняли. Я сам поймал призрака во плоти и крови!

— Что? Как? Каким образом?

— Ну да, ваша светлость! Он тут, в кабинете, у меня на глазах! Соблаговолите удостовериться в этом сами, ваше лордство!

Во время этого краткого обмена мнениями через дверь я, как бабочка, которая бьется о стекло, инстинктивно приблизился к большой застекленной двери на балкон, выходивший на западную сторону. Но на случай возможной грозы дверь была заперта. Да и будь она открыта, далеко бы мне не уйти.

Услышав изумленные возгласы лорда Сесила, которые возвещали, что он вот-вот появится в кабинете, я впал в такую панику, что одним прыжком очутился за складками правой занавески; этой раздвинутой сейчас занавеской была задрапирована дверь на балкон. Такой поступок мог только усугубить ожидающую меня кару.

Но в ту минуту, когда Джеймс обернулся, он увидел пустой кабинет, и то же самое увидел лорд Сесил, как раз появившийся из своей спальни.

Задыхаясь от тоскливого страха в своем укрытии, я наблюдал за реакцией обоих…

— Итак, Джеймс? Где этот пресловутый призрак?

— Но… секунду назад он был здесь, ваша светлость.

— Я не спрашиваю вас, где он был, я спрашиваю, где он сейчас?

— Коридор! Я оставил дверь приоткрытой… Он сбежал у меня за спиной в коридор!

Джеймс бегом бросился вон из комнаты, и шум его шагов вскоре стих. Рискнув выглянуть одним глазком из-за занавески, я различил высокую фигуру в халате — стоя на пороге кабинета, лорд Сесил освещал лампой пустынный коридор. Ко мне он повернулся спиной. А так как вторую лампу унес Джеймс, в кабинете было довольно темно.

С минуты на минуту Джеймс возвратится ни с чем. Тогда они обыщут комнату и непременно меня найдут. Куда бы мне спрятаться?

В шести шагах от меня распахнутая настежь дверь вела в спальню лорда Сесила — ночник слабо освещал кровать, обрамленную затейливо украшенными колонками. Паркет в кабинете и в спальне был покрыт коврами, заглушавшими шум шагов, — это подстегнуло мою решимость сменить убежище.

Сосчитав до трех, я бросился к кровати лорда Сесила и, дрожа, забился под нее. Оттуда я уже не видел ничего, кроме пола, но слышать мог все…

— Ну так что же, Джеймс? Где призрак?

— Не мог он за несколько секунд добежать до конца коридора, ваша светлость. А комнаты, выходящие в коридор, все заняты, кроме трех, где нет мебели, но я их осмотрел на обратном пути, вы сами видели, ваша светлость.

— Так что же, Джеймс? Где призрак?

— Он должен быть в этом кабинете, ваша светлость! Отсюда выходят три двери: одна — в коридор, одна — в спальню вашей светлости, а напротив нее дверь в спальню блаженной памяти леди Малвенор, но она заперта уже много лет. Поскольку пойманного мной маленького негодяя в коридоре нет, а исчез он, когда я стоял в дверях вашей спальни, он наверняка спрятался здесь — а спрятаться здесь можно только за занавесками!

Воцарилось молчание, в котором чувствовались сомнения. Несмотря на то что Джеймс рассуждал так уверенно, он не спешил проверить свое утверждение — из моего тайника под кроватью я видел ноги дворецкого, неподвижно застывшие рядом с ногами его хозяина. Очевидно, лорд Сесил обратил внимание на это противоречие и саркастически заметил:

— Вполне логично, Джеймс! На днях, руководствуясь той же логикой, мы рассчитывали непременно поймать нашего призрака на чердаке… Представьте, мне запало в память одно изречение мэтра Дашснока: «Применять к призракам правила логики — это все равно что открывать банку сардин зубочисткой». Под этим банальным набором слов кроется глубокая истина. Готов биться об заклад на двадцать гиней — за занавеской призрака нет!

— Я никогда не бьюсь об заклад, ваша светлость. Это противоречит заповедям моей Церкви.

— Нынешним вечером эта заповедь весьма для вас кстати! Ну раз так, ищите его, не рискуя потерять деньги…

Громадные ступни Джеймса исчезли из поля моего зрения, потом возвратились.

Наступило еще более долгое молчание. Его прервал ласковый, покровительственный голос лорда Сесила.

— С некоторых пор, мой добрый Джеймс, все мы переутомлены. Ваша ошибка простительна…

— Но я не сошел с ума, ваша светлость! История очень простая… Мне никак не удавалось уснуть, и я спустился в большую библиотеку, чтобы в старинной Библии найти ответы на кое-какие мои вопросы. Через несколько минут мне послышался крик леди Памелы. Я побежал на крик и, к своему удивлению, на столе в столовой увидел зажженную свечу. Поскольку голоса леди Памелы больше слышно не было, я погасил свою лампу и спрятался за буфетом. И тут из комнаты леди Памелы преспокойно вышел мальчуган, который направился к свече. Я схватил его за шиворот…

— Это на вас похоже!

— Уверяю вас, ваша светлость, этот гадкий шалопай состоял из самой обыкновенной плоти и разговаривал как любой из нас!

— Досадно, что эта плоть куда-то испарилась!

— Но свеча осталась!

— Ну что ж, с этим я не спорю.

— Признаюсь, это совершенно непонятно.

— Мэтр Дашснок, — заговорил лорд Сесил поучительным тоном, — дал мне прочитать труды, посвященные чисто технической стороне вопроса, Джеймс. Из них явствует, что консистенция некоторых избранных эктоплазм настолько напоминает доброкачественную человеческую плоть, что невольно можно ошибиться.

— Ваша светлость полагает…

— Судя по всему, вы встретили Артура, который прогуливался со свечой, чтобы легче было ввести вас в заблуждение и посмеяться над вами. Если верить мэтру Дашсноку, призраки склонны к таким розыгрышам.

— Если ваша светлость утверждает…

— Я ничего не утверждаю, Джеймс, я констатирую. Вы поймали сквозной ветерок. Единственное, чем вы можете подтвердить свои слова, — это свеча. Превосходное доказательство! Наш дом ломится от них… Позвольте мне снова лечь спать, у меня больше нет сил. И поразмыслите над пословицей «Sapiens nihil affirmat quod non probet». На нашем родном языке это означает: «Мудрец никогда не утверждает того, чего он не может доказать».

На этом беседа двух пар ступней закончилась. Ступни Джеймса уныло удалились, а ступни лорда Сесила приблизились к кровати.

С неописуемым облегчением услышал я, как лорд Сесил снова улегся в постель, хотя вследствие этой процедуры на паутину, которой я уже был опутан, посыпались хлопья потревоженной пыли. Наверняка под этой кроватью уборку не делали со времен Вильгельма Завоевателя [40]! Чтобы выбраться из неудобного и опасного убежища, мне нужно было дождаться только одного — чтобы лорд Сесил заснул. Но до этого оказалось еще далеко.

Сначала лорд Сесил привернул фитилек лампы, которая теперь едва теплилась, но вскоре я понял, что совсем тушить свет он не станет. Очевидно, лорд Сесил привык спать при слабом мерцании ночника, то ли потому, что эта привычка укоренилась в нем давно, то ли из-за той нервозной атмосферы, которую вот уже неделю создавал в замке Артур. Правда, ночник освещал комнату так, что, пожалуй, даже облегчал мое бегство. Но если лорд Сесил не заснет, то, выбравшись из своего убежища, я могу самым дурацким образом угодить прямо в пасть льву… А как узнать, спит лев или нет?

Долго-долго ворочался лорд Сесил с боку на бок, пытаясь вернуть сон, которого лишился по вине Джеймса, пружины под ним скрипели, и при каждом его движении меня орошал очередной поток пыли.

И в конце концов случилось то, что должно было случиться еще раньше: меня стало мучить неодолимое желание чихнуть.

Я чувствовал, что больше не в силах сдерживаться, и вдруг лорд Сесил, который уже минут десять лежал не шевелясь, начал благородно и негромко похрапывать. Это было хорошим признаком, и я решил потерпеть. Я досчитал до ста, но тут мне стало невмоготу, я пулей вылетел из своего тайника и… отчаянно чихнул у изножья кровати лорда Сесила, чихнул тем громче, что слишком долго удерживался.

Внезапно разбуженный необычным шумом, лорд Сесил, только-только успевший заснуть, порывисто сел на кровати, и глазам его предстало кошмарное зрелище: привидение, покрытое таким слоем пыли и паутины, какой едва ли смог набраться даже за четыре столетия!

При виде призрака лорд Сесил нырнул обратно в постель, но почти тут же, устыдившись своей слабости, вопросил с самым невозмутимым достоинством:

— Артур Свордфиш, я полагаю?

Наверное, я мог бы выпутаться из беды, включившись в игру, но я был настолько взволнован, что не мог притворяться, и ответил без раздумий.

— Меня зовут Джон, ваша светлость.

— Джон? Еще один призрак?

— Нет, ваша светлость. Я еще учусь в школе.

— Боже всемогущий! У меня тут целая школа призраков! Тогда все понятно!

С тех пор я много раз убеждался, что заставить поверить в призраков легче, чем доказать потом, что их нет.

Я не знал, что мне еще сказать, чтобы найти выход из нелепого положения, как вдруг чихнул во второй, потом в третий раз, а потом расчихался так, что остановить этот приступ уже не смог.

Выражение лица лорда Сесила начало понемногу меняться, словно он стряхивал с себя сон. Существует стойкий предрассудок, будто призраки не чихают. К тому же, пока я чихал, с моих жалких лохмотьев осыпалась вся пыль. А лорд Сесил, несомненно, сохранил предвзятые представления о том, как, в соответствии с загробной модой, одеваются призраки. Правда, у тети Памелы хватило ума этими представлениями пренебречь, но лорд Сесил не мог принять всерьез плохо одетого призрака.

Между двумя чиханьями я увидел, как лорд Сесил встал. Он надел свой халат, шагнул ко мне, взял меня за ухо, пощупал его сначала с сомнением, потом с возрастающей уверенностью. И наконец, свирепо его ущипнув, воскликнул:

— Клянусь небом! Джеймс был прав. Он состоит из самой настоящей плоти. Это никакая не эктоплазма, это бифштекс!

И лорд Сесил выпустил мое ухо, которое я стал тереть с жалобными стонами. Чиханье мое как рукой сняло.

Лорд Сесил повел меня в кабинет, зажег все лампы и уселся в удобное кресло — я остался стоять…

— Ну-с, выкладывайте, молодой человек. Говорите внятно, кратко и точно. И начистоту. При малейшей лжи я за себя не отвечаю.

И вот голосом, который мало-помалу обретал твердость, я рассказал лорду Сесилу обо всем, что могло его интересовать — только не об Уинстоне. Конечно, лгать в этом вопросе было опасно, но, с другой стороны, если бы несчастный отец узнал, что Уинстон был со мной в сговоре и мы вместе с ним опустошали припасы в кладовой, горе и ярость лорда Сесила дошли бы до крайности.

Я ограничился описанием фактов, не вдаваясь в объяснение побудительных мотивов, которые, впрочем, были весьма разнообразны. Почва, конечно, была скользкая, но все же более или менее твердая и, главное, достаточно богатая, чтобы удовлетворить законное любопытство лорда Сесила.

В самом деле, я не мог заговорить о латинском сочинении, не выдав Уинстона; не мог упомянуть о моем сострадании к Алисе и Агате, не вызвав ярости их отца. Я не мог даже намекнуть, что хотел из самых добрых чувств привлечь в Малвенор посетителей, не подвергнув себя саркастическим насмешкам уязвленного хозяина замка. Словом, я был вынужден представить свои поступки как серию фотографий без пояснительных подписей.

По мере того как я продолжал свой рассказ, на лице лорда Сесила выражалось все большее изумление. А после того, как я кончил, маркиз Малвенор долго молчал, погрузившись в глубокое раздумье.

На лорда Сесила наверняка произвел впечатление контраст между ребячливостью моих поступков и серьезными последствиями, какие они породили в замке и в воображении его обитателей. Вопреки пословице, не гора родила мышь, а мышь родила гору, к тому же сама об этом не помышляя.

Но, очевидно, у лорда Сесила хватило благородства признать, что мои действия не повлекли бы за собой никаких последствий, не окажись взрослые доверчивей детей.

— Послушай, Джон, — заговорил наконец маркиз, — я готов понять, что ты кормился за мой счет в моей кладовой и бесплатно жил в моем доме. Но какого черта тебе понадобилось изображать призрака, да еще с таким упорством?

Я мог предложить только одно правдоподобное объяснение:

— Просто ради забавы, ваша светлость.

Лорд Сесил вскочил и воздел руки к небу…

— Выходит, ради забавы ты потакал бредням достопочтенной леди Памелы и таким образом посмеялся над ее старостью. Ради забавы ты дважды заставил Англию и Шотландию поверить, будто с помощью вспышки магния можно сфотографировать эктоплазму, и таким образом посмеялся над уважаемым мэтром Дашсноком и над отечественной наукой. Ради забавы ты едва не свел в могилу жениха моей дочери Алисы, который надеялся встретить в Малвеноре почет и радушие, и таким образом отпугнул богатого жениха и посмеялся как над чувствами, так и над вполне законной и выгодной сделкой. Ради забавы довел до сердечного приступа несчастного журналиста из «Трубы» и таким образом посмеялся над прессой и над ее представителями. Ради забавы вымазал заячьей кровью семейную реликвию и Библию, которую мог держать в руках сам Лютер, и посмеялся над традициями и верой. Ради забавы ты вверг меня в ужаснейшее беспокойство, сбил меня с толку, заставил делать глупейшие заявления и таким образом посмеялся над аристократией и над моим гостеприимством. Ради забавы ты довел до жалкого состояния моего верного Джеймса и таким образом посмеялся над простым народом, из которого ты вышел. Ради забавы ты, как дикарь, растоптал в моем кабинете естественных наук бесценные коллекции гватемальских бабочек, и по твоей милости стал одноглазым редчайший экземпляр ласки из Афганистана. Ради забавы, horresco referens (упоминаю об этом с ужасом), ты сотрясал мой замок варварскими воплями и таким образом посмеялся над всеми. Словом, ради забавы ты потерял уважение ко всему, кроме собственных забав! Но если ты забавляешься таким образом в двенадцать лет, милорд Джон, какие забавы будут у тебя в тринадцать?

Мне оставалось только смиренно понурить голову, сознавая, что в этих суровых словах содержится изрядная доля правды.

Утомленный приливом ораторского пыла, лорд Сесил потянулся к бутылке старого виски, налил его себе щедрой рукой, а потом изрек такой ужасный приговор:

— Ты заслуживаешь, чтобы я препоручил тебя сначала заботам мэтра Дашснока, потом заботам Джеймса, а потом заботам полиции, чтобы она, разобравшись с тобой, препоручила тебя заботам твоего мужлана-кузнеца.

Я в слезах упал на колени.

А лорд Сесил продолжал с невольным восхищением, как бы обращаясь к самому себе:

— Одно несомненно, у этого Джона налицо безусловное призвание быть призраком, и как рано оно проявилось! Дюжина настоящих призраков не сумела бы в столь короткое время наделать такого переполоха. Он побил все рекорды Шотландии!

И сквозь собственные рыдания я услышал, как лорд Сесил задумчиво добавил:

— Можно ли противодействовать такому призванию? Быть может, это перст судьбы?

Голос лорда Сесила становился все более ласковым.

— Я ведь и сам был молод… В июле 1870 года, в день, когда леди Памела в четвертый раз выходила замуж, кто разбросал рисовые зерна на мокрых ступенях собора Святого Павла, так что шесть человек при выходе из храма переломали себе ноги? Маленький Сесил. Ох, и накувыркались же они тогда! Новобрачный в гипсе, генерал Блудтурнип в военном госпитале, у двоюродного брата премьер-министра пустую голову раздуло чуть ли не вдвое!.. И что сказал мой отец, который был человеком мудрым? «Твой проступок, Сесил, — сказал он, — настолько чудовищен, что лучше о нем не говорить».

Черты лорда Сесила осветила добродушная улыбка, и он вновь обратился ко мне:

— Не хочу смерти грешника, Джон. Вставай, я тебя прощаю!

Я встал, не веря своим ушам.

— Но я никогда не останавливаюсь на полпути, Джон. Я пойду дальше: поскольку чердак так тебе понравился, почему бы тебе не остаться там еще на некоторое время?

Я решил, что лорд Сесил надо мной смеется, но он продолжал самым серьезным тоном:

— Я дам тебе, пожалуй, ключ от кладовой, второй будет по-прежнему у миссис Биггот. Поскольку, оказывается, так легко отведывать понемногу от разных блюд, не оставляя следов, лучше отныне запирать кладовую. Не следует вводить в искушение остальных слуг и лакомку Уинстона…

— Да, ваша светлость.

— Но само собой, Джон, твое пребывание в Малвеноре отныне будет нашим с тобой секретом. Если об этом пронюхает кто-нибудь третий, назавтра об этом узнают все. Понял?

— Да, ваша светлость.

— Если ты попадешься, я тотчас выгоню тебя из замка, сделав вид, что знать тебя не знаю. Ясно?

— Да, ваша светлость.

— Но вряд ли ты окажешься таким неловким, что вынудишь меня к столь неприятным крайним мерам. Пусть тебе послужит уроком твоя промашка с Джеймсом, уяснил?

— Да, ваша светлость.

— Итак, осторожность! Не вздумай больше оставлять где-нибудь свечу…

— Да, ваша светлость.

— Ты понял, к чему я клоню?

— Да, ваша светлость.

— Ну так скажи. Я слушаю!

Я постарался деликатно подбирать слова…

— Ваша светлость, наверное, полагает, что такому замку, как Малвенор, где призрак немного… ленится, было бы полезно прибегнуть к помощи призрака… гм-м… более активного?

Лорд Сесил рассмеялся.

— Ты смышленый малый, Джон, и ты это доказал! Но я думаю в первую очередь не о рядовых посетителях — ты их и так уже довольно потешил! Нет, речь идет о дичи необыкновенной, такой, какую можно подстрелить раз в столетие. Садись же, я тебе сейчас все объясню…

Я сел на краешек стула. Положение изменилось так неожиданно, так круто, что мне казалось, я грежу наяву. Только известная логика в словах и в поведении лорда Сесила убедила меня, что я не сплю. Впрочем, разве наш мир поддается логическому объяснению?

Лорд Сесил встал, но, когда и я хотел последовать его примеру, удержал меня с любезной предупредительностью:

— Сиди, дорогой Джон! А я, расхаживая по кабинету, попытаюсь прояснить свою мысль и твою. С тех пор как мне пришлось отказаться от охоты на лисиц и продать своих собак, за которыми приходилось бегать, мне необходима разминка… Короче. Сегодня вечером в Малвенор приехал важный гость — Джулиус Гроб-юниор, гражданин Соединенных Штатов Северной Америки, мультимиллионер, владеющий всеми видами валюты. Этот господин, большую часть времени проживающий в Лос-Анджелесе, в Калифорнии, нажил состояние на разнообразных похоронах. На западном побережье Америки, от Канады до Мексики, он практически хоронит всех. Его девиз: «Доверьтесь Гробу и спите спокойно!» стал знаменитым. В рекламных целях, а также по личной склонности мистер Гроб питает особое пристрастие к призракам. Его личная библиотека насчитывает сто двадцать пять тысяч томов, посвященных этому вопросу: девятнадцать секретарей по его распоряжению изучили четвертую часть этих сочинений. Гроб проездом находился в Лондоне, когда в газетах появилась фотография Артура — гм-м, словом… твоя фотография, и он не мог не откликнуться на эту новость и не примчаться сюда, чтобы во всем удостовериться на месте. Я посчитал своим долгом рассказать ему о том, что здесь происходит, рассказать с той наивной доверчивостью, которая тогда мной владела, и это еще усилило, если только это возможно, его интерес. Незадолго до полуночи в этом самом кабинете Гроб сделал мне предложение, которое своей внезапностью и странностью как нельзя более соответствует характеру янки. Правда, Гроб оговорил свое предложение условием, что соберет дополнительную информацию… Словом, Гроб мечтает купить замок Малвенор, чтобы наконец обзавестись достойным своего положения призраком. Догадываешься, что я ему ответил, Джон?

Негодующий тон лорда Сесила подсказал мне ответ:

— Конечно, ваша светлость отказались!

— Само собой. Ведь в этом замке в почете и славе жили все мои благородные, знаменитые предки. Мое возмущение достигло высшей точки, когда этот гробовщик бесстыдно признался мне, что намерен разобрать Малвенор по камешку, словно какой-то конструктор, а потом возвести его в прежнем виде в Калифорнии, поблизости от своего любимого кладбища между венецианским дворцом и пагодой из Тонкина. У этого немыслимого субъекта мания — он перевозит здания с места на место и коллекционирует их!

— Но это же чистое безумие, ваша светлость!

— Хуже, чем безумие, милый Джон, — это дурной вкус! Но продолжим… Видя, что, какую бы цену он ни предлагал, ему не удается меня убедить, Гроб переменил тактику. «В чем проблема? — спросил он. — Вы хотите остаться в Малвеноре? Пожалуйста! Я разберу, как уже говорилось, старый замок, а для вас построю новенький на этом же самом месте с патиной времени и с натуральным мхом. За причиненное вам беспокойство я выкладываю сто тысяч фунтов стерлингов и вдобавок преподношу вам надгробие — беломраморный постамент с конной статуей из первосортной позолоченной бронзы и склеп, обтянутый изнутри гобеленом. Таким образом вы соедините приятное с полезным!.. А мне самому нужен именно старый замок — понимаете, прежде всего из-за Артура, который, вне всякого сомнения, переедет вместе с замком. Призраку, у которого сложились свои привычки, неуютно будет в новом замке и тем более в замке строящемся. Словом, я покупаю не столько замок Малвенор, сколько призрака, притом совершенно конкретного призрака по имени Артур…» Догадываешься, что я ему ответил, Джон?

— Ваша светлость с ужасом отказались: даже американцу не продают призрака, которого нет в природе!

— Ты ребенок, Джон! Я ухватился за представившуюся возможность.

После такого досадного промаха я совершенно поник.

Лорд Сесил был так добр, что принес мне стакан гранатового сиропа и с лукавой улыбкой наклонился ко мне:

— Я не тебя продаю, милый Джон. Такую сделку и впрямь можно было бы назвать бесчестной. Я прежде всего продаю подлинного Артура, Артурa исторического, который фигурирует во французском «Голубом путеводителе» и в английской литературе и чью невинность и красоту Шекспир воспел в сонете… к сожалению, утраченном. Этот Артур и призрак, который следует за ним, как брат, представляют собой единую жемчужину, а Малвенор — ее оправу. Все это вместе являет собой сокровище, цены которому нет, и я выказываю доброту, даже чрезмерную, соглашаясь уступить его дураку, который заслуживает разве что каких-нибудь третьесортных призраков! Так, можно сказать, от нас уплывает старая Шотландия.

Растроганный собственными словами, лорд Сесил деликатно шмыгнул носом и сделал еще одну попытку меня убедить:

— Ты на какое-то время напялил на себя наряд Артура — признаю, это может облегчить сделку. Но разве твое случайное вмешательство чем-то обедняет волшебную реальность подлинного призрака, такого, каким его описывает воскрешающая его легенда? Нет. Наоборот, твое вмешательство скорее ее обогащает! Артур ждал тебя, Джон, чтобы золотыми буквами дописать последнюю главу своих загробных приключений, и ты можешь этим гордиться — это говорю тебе я, его владелец!

Спорить в эту минуту с лордом Сесилом было бессмысленно, и я поддержал его с энтузиазмом, который он оценил:

— Отлично, Джон! Мне приятно убедиться, что ты мыслишь здраво.

— Спасибо, ваша светлость.

— Стало быть, ты понимаешь, что сейчас не время бегать по окрестностям и чесать языком — я могу потерять на этом сто тысяч фунтов стерлингов, новенький замок, да еще конную статую из позолоченной бронзы высшего качества… которая, во всяком случае, может послужить насестом для голубей.

— Да, ваша светлость.

— Плохая это была бы плата за мое великодушное прощение.

— Безусловно, ваша светлость.

— Вот это ответ! Пока Гроб находится здесь, твое любезное пребывание на чердаке тем более желательно, что наш гость на своем коммерческом жаргоне твердит, что «убежден только на девяносто девять процентов». Наивный и в то же время практичный, как большинство американцев с тех самых пор, как в конце XVIII века Англия неосторожно предоставила их самим себе, Джулиус Гроб-юниор, несмотря на латинское добавление к его имени, которое должно было бы возвысить его душу, жаждет удостовериться во всем на личном опыте, так сказать, пощупать призрак собственными руками… Для этого он здесь, и жестоко будет его разочаровать. Могу ли я рассчитывать на тебя, Джон, чтобы довести до стопроцентной уверенность нашего любителя? Ты ведь понимаешь, какое значение имеет этот один процент, не так ли?

Уинстон заставил меня разыгрывать призрака, чтобы избежать очередной порки. Леди Памела убедила меня разыгрывать призрака, чтобы избавить Алису от неравного брака. И вот теперь лорд Сесил собирался вырядить меня призраком ради новенького замка и ста тысяч фунтов стерлингов, такой громадной суммы, что я даже не мог оценить ее величину!

После долгих мучительных раздумий я решился сказать лорду Сесилу:

— Ваша светлость недавно упрекнули меня, что я предавался забавам в вашем доме…

— Но теперь речь совсем не о забавах, Джон, — оборвал меня лорд Сесил. — Ты и в самом деле вдоволь позабавился по прихоти своей анархической фантазии. Но теперь речь идет об ответственной работе, выполнив которую, ты сможешь заслужить мое полное прощение и даже вечную благодарность.

На это, увы, возразить было нечего.

— Ваша светлость, — предположил я, поднатужившись, — наверное, хочет, чтобы я время от времени испускал свои «У-ух! У-ух!».

— Превосходно! Очень оригинально! Мы сможем даже ухать вдвоем, ты меня научишь… Но можно придумать и кое-что получше!

Лорд Сесил подлил немного виски в мой гранатовый сироп, что было дурным знаком, и, сев рядом со мной, стал вдохновенно меня убеждать:

— Гроб, преисполненный надежд, спит сейчас с улыбкой на устах в комнате принца Альберта, где я уложил его, собственноручно подоткнув одеяло.

Эта комната будит его воображение, поскольку Артур недавно являлся туда в одеянии пирата из тропиков. Гроб заплатил бешеные деньги мэтру Дашсноку, чтобы тот ссудил ему свое оригинальное оборудование для ночной фотосъемки, и, следуя методе изобретателя, в которую сам изобретатель свято верит, и с его помощью направил объектив в сторону двери. Чтобы увеличить шансы на успех, Гроб прихватил с собой апокалипсическую таксу, привыкшую учуивать призраков, — за прокат собачонки мэтр Дашснок денег не взял. Все в полном порядке! Тебе достаточно войти и встать в позу. С твоим опытом это не составит труда. Просто детская игра…

Я отбивался, как попавшая в капкан лисица. Но лорд Сесил был неумолим.

— Сто тысяч фунтов стерлингов, Джон, это приданое Алисы и Агаты. Это плата за содержание Уинстона в Итоне и за его обучение вплоть до Сандхерста [41] — для него это единственный шанс похудеть и избежать апоплексического удара. Я не могу с легким сердцем от этого отказаться.

Первый довод тронул меня даже больше, чем второй, и я почувствовал, что слабею.

Лорд Сесил встал…

— Ну же, веселее за дело! И день и час нам благоприятствуют. Куй железо, пока горячо — ты должен был выучиться этому правилу у мистера Гринвуда! Если нашему Гробу удастся в первую же ночь пребывания в Малвеноре сделать хорошую фотографию Артура, он будет в восторге, в упоении и подпишет с закрытыми глазами любой контракт!..

Повесив нос, я поплелся за лордом Сесилом до комнаты, выходящей в коридор. В этой комнате почти не осталось мебели и все было покрыто пылью.

— Здесь жил Уинстон, — понизив голос, пояснил лорд Сесил, — пока я не вверил его попечениям этого вьючного осла Дашснока.

Лорд Сесил порылся в шкафу, где царил полнейший беспорядок, и извлек оттуда два громадных никелированных револьвера и полный костюм Буффало Билла [42]…

— Я подарил это снаряжение Уинстону, когда ему исполнилось десять лет, чтобы приохотить его к оружию. Думаю, оно тебе подойдет…

Я был сражен.

— Но… ваша светлость, призраки не наряжаются ковбоями!

— Т-сс! Тише! Рядом спят мои дочери… Совершенно верно, шотландские призраки обычно не переодеваются в ковбоев. Но наш клиент — американец. Может ли Артур оказать ему большую любезность? Давай же, одевайся…

Я снова сбросил с себя свои лохмотья и с замиранием сердца вырядился Буффало Биллом. Мне казалось, что вид у меня самый нелепый. Хуже того, меня томило зловещее предчувствие.

Я рухнул в кресло…

— Умоляю вас, ваша светлость, отложим вылазку до завтра…

Лорд Сесил открыл коробку с пистонами, осмотрел их и стал заряжать револьвер, приговаривая:

— Вот что поддержит твой дух. Ты войдешь к гробовщику и двенадцать раз пальнешь ему в ноздри из револьвера. Тебе надо только нажимать на спусковой крючок, револьвер перезаряжается автоматически…

— Ваша светлость! Пощадите!

— Таким образом ты его разбудишь без труда, а ему будет что порассказать в своем клубе гробокопателей!

— Ваша светлость! Умоляю вас!

— Уши ему заложит от пальбы, ноздри наполнятся запахом пороха. А взгляду предстанет чудесное явление — ты сам. Ну а насчет того, чтобы пощупать… Он будет счастлив пощупать фотографию! В путь, Джон!

Я прирос к стулу.

Схватив меня за мой ковбойский пояс, лорд Сесил рывком поставил меня на ноги и сказал тоном уже более серьезным:

— Я ставлю на карту будущее моей семьи, Джон. А ты — свое собственное будущее. Если я останусь доволен твоими услугами, я порекомендую тебя моему старому другу лорду Фитцбэби: вот уже больше двадцати лет бедняга ночами не спит, все думает, где бы раздобыть призрака для своего родового замка в окрестностях Данди! Ты создан не для того, чтобы плесневеть на чердаке, а для того, чтобы время от времени в решающую минуту появляться то в одном, то в другом замке. Словом, жить в замке!

Меня словно озарило.

«Жить в замке!» Я вдруг вспомнил предсказание колдуньи: «Ни хозяин, ни гость, ни слуга. Ни человек, ни ангел, ни животное». Так неужели эта жизнь в замке означала жизнь призрака?

Лорд Сесил добавил с некоторой неохотой:

— Ну а поскольку с твоей помощью я получу сто тысяч фунтов стерлингов, новенький замок и памятную статую, я возмещу тебе два шиллинга шесть пенсов, которые ты заплатил Джеймсу в день твоего прихода в замок. Ничто меня к этому не обязывает, но я всегда слыл человеком щедрым.

Я встал и попросил дать мне оружие. Пора было с этим кончать.

Лорд Сесил спустился со мной на один этаж, успев убедиться, какой страшный скрип издают в полной тишине, царящей вокруг, мои слишком узкие сапоги. Я уж и не знал, как ступать, чтобы раньше времени не оповестить спящих о нашем приближении.

Когда мы проходили через бальную залу на втором этаже, лорд Сесил передал мне свою лампу, а меня решил понести дальше на руках…

— Господи, какой же ты легкий, Джон! — прошептал он. — Да ты, наверное, ничего не ел в кладовой. Отведал ли ты хоть индюшачьего паштета на старом портвейне, который готовит миссис Биггот?

— Да, ваша светлость. Он великолепен.

Я обвил руками шею лорда Сесила. Но лорд вдруг остановился и задумчиво уставился на продолговатое возвышение, где стоял черный рояль, — казалось, он прислушивается к музыке прежних балов, оживляющей воспоминания о лучших временах.

И, сдерживая волнение, лорд Сесил поделился со мной своими чувствами:

— В этом зале, Джон, вечером 1 августа 1885 года я в первый раз заговорил с моей будущей женой, это было по окончании мазурки… нет, кажется, экосеза. После мучительных колебаний я осмелился спросить ее: «Вам понравился тост с фазаном?» И она находчиво ответила мне своим нежным и мелодичным голосом: «Да. Он великолепен». Она уже любила меня, и это чувствовалось в каждом употребленном его эпитете. Вот и тут она стыдливо говорила о фазане, чтобы не говорить обо мне, — ты понял? Когда твои руки обвились вокруг моей шеи и ты сказал о паштете: «Он великолепен», это напомнило мне счастливейшую минуту моей жизни. Ах, моя дорогая Джорджина! Воображаю, как она смеется там, где она сейчас, глядя, как я держу на руках ковбоя, чтобы попытаться обеспечить приданое нашим дочерям!

Лорд Сесил справился с волнением и, двинувшись дальше, опустил меня на пол у дверей в комнату принца Альберта. А там он шепнул мне на ухо:

— Я возвращаюсь в свой кабинет. Подожди несколько минут, а потом открывай огонь. Я тогда мигом примчусь, чтобы отвлечь внимание твоей жертвы и поздравить ее с проявленным ею редким хладнокровием…

Чтобы уговорить меня отправиться к мэтру Дашсноку, Уинстон тоже уверял, что прикроет мое отступление. Я вспомнил матушкину поговорку «Яблоко от яблони недалеко падает». По-видимому, прикрывать отступление и отвлекать внимание было фамильным пристрастием.

— У тебя есть спички, чтобы осветить себе путь к бегству? Отлично! — И, отечески похлопав меня по плечу, лорд Сесил добавил: — Смелее, Джон! Я с тобой! Наше дело верное! Заколи мне этого борова по всем правилам…

И лорд Сесил, без сомнения, слишком старый, чтобы самому изображать призрака, удалился, унося лампу, а меня оставил у двери, из-под которой, в соответствии с инструкциями мэтра Дашснока, проглядывал луч света. Чтобы сфотографировать эктоплазму, ее, само собой, прежде всего необходимо увидеть.

Я постарался растянуть минуты ожидания, которые были предусмотрены лордом Сесилом. С тех пор как Джеймс схватил меня за шиворот, события разворачивались слишком быстро — одно волнение сменялось другим, одна выдумка другой выдумкой, и поэтому мысли мои путались и мешали действовать. Предсказание колдуньи и лорд Сесил подталкивали меня вперед. Но при этом у меня было такое чувство, что я попал в переделку, из которой мне не выбраться…

Так или иначе, мне было еще далеко до спокойной работы, на которую я мог рассчитывать в замке лорда Фитцбэби, где призраку-рантье [43] надо будет выступить два-три раза, ровно столько, чтобы привлечь по воскресеньям на экскурсию нескольких солдатиков да нянюшек с детьми…

За меня дело решил Юпитер. Очевидно, такса, которую разлучили с хозяином, нервничала, плохо спала и, учуяв, что за дверью стоит кто-то чужой, залилась оголтелым лаем.

Это был знак судьбы. Дольше колебаться не приходилось. Взвинченный до крайности, с решимостью того, кому нечего терять, я толкнул дверь и открыл беглый огонь по…

Ах, дорогие мои внуки! Я хотел бы описать вам эту потрясающую ключевую сцену во всех подробностях, красноречиво и тщательно, как это делается в романах, от которых невозможно оторваться, — в таком романе автор, упомянув, например, о каком-нибудь мышонке, не позволит себе обойти молчанием его генеалогическое древо, оттенок его шкурки, длину усов и величину хвоста. Но в данном случае с моей стороны это было бы нечестно. Ведь на самом деле…

Плесните-ка мне еще немного «Роял Хайлендер» с берегов моей любимой Спей! Рассказывать историю, подобную этой, можно только подкрепившись!

Так на чем я остановился? Ах, да!

То были прекрасные времена короля Эдуарда, седьмого по счету, времена моей ранней юности. В те времена все было лучше, нежели теперь: наша Шотландия была еще зеленее…

Но кажется, я это уже говорил?

Ага, кто-то мне подсказывает… Спасибо!

Итак, я открыл беглый огонь по…

Нет, решительно, это воспоминание слишком болезненно. Я закончу в другой раз. Мне уже скоро восемьдесят, могу я передохнуть, когда мне этого хочется?!

К тому же, на мой взгляд, нынче всё потребляют в неумеренных количествах: и масло, и пушки, и фразы…

Хотите потребить мою историю до конца? Да? Ну что ж, будь по-вашему!

Так знайте же: Юпитер свое дело сделал, и поднятый по тревоге мистер Джулиус Гроб-юниор приготовился к обороне.

Я открыл беглый огонь по… вспышке магния, которая меня ослепила. Вот почему я не могу, не солгав, сказать, что я хоть что-то увидел.

Но зато я отчетливо услышал страшный взрыв и получил сильнейший удар в правую ногу под самым коленом.

Столкнувшись с ошеломляющей эктоплазмой в стиле Дикого Запада, которая превратила его мирную спальню в тир, мой любитель призраков совершенно потерял голову и стал защищаться как мог: сначала с помощью фотоаппарата, потом с помощью пистолета. Но пистолет американца был самым настоящим. По сути, он единственный и был настоящим во всей этой истории! И комедия в мгновение ока превратилась в драму.

Стеная от боли, я заковылял по темному коридору. Не говоря уже о том, что я страдал физически, меня мучило пронзительное и горестное чувство, что меня обманули, что правила игры не соблюдены. Но ведь американца никто не посвятил в эти правила!

Кстати, его торжествующие вопли свидетельствовали о том, что он ни о чем не подозревает:

— Я ухватил его, лорд Сесил! Идите сюда и посмотрите! Ухватил с первого раза! Неслыханная удача!..

По счастью, Гроб был слишком начитан во всем, что касалось призраков и эктоплазм, и поэтому ему ни на мгновение не пришла мысль бежать за мной. Он знал, что призраки неуловимы по своей природе — это-то и дает возможность долго наслаждаться их обществом. Их можно угадать, учуять, унюхать, услышать, подслушивать, заметить их, подглядывать за ними, сфотографировать их, приманить, изрешетить пулями, напугать и обратить в бегство… При удаче до них можно дотронуться, пощупать их, — Джеймсу на мгновение почудилось, что ему это удалось. Но поймать призрака — дело совсем другое!

Вот почему настоящие охотники за призраками, самые опытные, самые рьяные, никогда не загоняют свою дичь до конца. Таким образом они оберегают себя от риска обнаружить, что упомянутой дичи не существует… или что она слишком уж реальна!

Подгоняемый страхом, я, несмотря на свою рану, мигом добрался до парадной лестницы, по которой, держась за перила, кое-как спустился до первого этажа и побрел по нему к лестнице, ведущей в башню.

Столовую оглашали взволнованные вопли леди Памелы, комната которой была расположена почти прямо под комнатой принца Альберта:

— Что это за пальба? Ради Бога, что происходит? Артур, на помощь!

Доведенный до отчаяния, я все же удержался и не расстрелял мои последние пистоны под дверью у леди Памелы. После первого болевого шока нога ныла уже не так сильно, но вдруг по ней стали пробегать мучительные судороги.

Путь на чердак оказался для меня самым настоящим хождением по мукам. Добравшись наверх, я осел на пол и, пытаясь стащить с ноги полный крови сапог, потерял сознание.

Открыв глаза, я увидел, что надо мной склонился лорд Сесил, очень бледный и раздосадованный…

— Рана пустяковая, милый Джон. Пуля прошла сквозь ногу навылет. Я стянул с тебя сапог и теперь промою рану ключевой водой, как, безусловно, поступил бы и сам великий Пастер [44]. Потом смажу ее арникой, йодной настойкой, перекисью водорода и перуанским бальзамом… А потом наложу повязку с пряными горными травами, которые тетя Памела собрала когда-то собственными руками, до того, как стала заниматься столоверчением и сломала себе шейку бедра…

— Мне кажется, ваша светлость, пуля задела кость. Приглядитесь хорошенько, ваша светлость, по-моему, нога немного искривилась?

— Не беда… Возьмем палку от метлы, сделаем тугую повязку, и все пройдет!..

— Надо срочно позвать врача, ваша светлость!

— Пожалуй… завтра…

Оказывая мне эту первую попавшуюся помощь, лорд Сесил ворчал:

— Эти американцы совершенно несносны! У них просто мания какая-то устраивать пальбу и убивать! Как я мог предвидеть такой дурацкий случай? Стрелять в призрака! Никто так не поступает. Это совершенно неприлично…

Пока лорд Сесил делал мне перевязку, я испытывал невыносимые боли, а пока он накладывал гипс, терпел самую настоящую пытку, несмотря на его оптимистические комментарии:

— Пуля прошла между берцовой и локтевой костью… а может, это малая берцовая? Наверно, самое лучшее — закрепить повязку, обмотав ее веревочкой. Уинстон некоторое время был скаутом у барона Баден-Пауэлла [45], он научил меня вязать узлы…

Закончив процедуру, лорд Сесил дал мне попить, заставил проглотить две таблетки аспирина и позволил себе слегка меня упрекнуть:

— Ты бросил свое оружие в коридоре, Джон. И это после первого ранения! Если бы я не проявил присутствия духа и не подобрал бы его, что бы с нами теперь было, а?

И с этими словами он оставил меня одного.

Я провел плохую ночь, а потом плохой день. У меня началась лихорадка. На вторую ночь, в полубреду, я услышал внизу отчаянные крики, а вскоре после этого появился лорд Сесил, неся на подносе скромный ужин.

Он был явно в превосходном настроении…

— Я только что застиг Уинстона на месте преступления — он пытался взломать замок кладовой. Можешь мне поверить, я отбил у него к этому охоту!.. Но ты прекрасно выглядишь, глаза блестят, щеки разрумянились… Посмотрим, как наша царапина…

Слабым голосом я снова попросил позвать ко мне врача.

— Мистер Гроб пребывает в мире волшебной сказки, Джон, не стоит разрушать этот мир из-за пустяка. Наш контракт будет вот-вот подписан. А врач захочет уведомить полицию, ведь речь идет об огнестрельном ранении. Начнется скандал. И все рухнет. Так что не проси у меня невозможного! К тому же ты молод и крепок. С моей помощью ты быстро поправишься. Разве ты можешь утверждать, что врач будет лечить тебя лучше, чем я? Медицина, Джон, еще не вышла из пеленок. Это царство слепых, где одноглазые врачи сходят за королей. Может, и я ставлю диагноз на глазок, зато этот глазок зорок.

После трех дней такого лечения лихорадка у меня не прошла, а рана приобрела прескверный вид. Опасаясь худшего, я набрался решимости и сказал лорду Сесилу:

— Я уже рассказывал вашей светлости, как лошадь сломала мне левую ногу, которая так и осталась увечной, потому что из-за скупости мистера Гринвуда меня не лечили… Я не хочу, чтобы мне изуродовали правую ногу. Если ваша светлость не позовет ко мне врача, я дотащусь до слухового окошка и буду кричать, пока не услышит мистер Гроб. Моя нога дороже ста тысяч фунтов стерлингов!

Я обращался к заду лорда Сесила, который с задней мыслью, мне не совсем понятной, зарылся головой в сундук. Если я умру у него на службе, ему, наверное, придется тайком перевезти мои останки, чтобы похоронить в безымянной могиле. Еще и по сей день я не могу без дрожи вспоминать благородную высокую фигуру лорда Сесила, склонившегося над темным сундуком с ворсистой крышкой.

Но, может, лорд Сесил думал совсем о другом?

Так или иначе, при моих последних словах он вздрогнул и повернулся ко мне лицом:

— Ты сам не понимаешь, что говоришь, Джон. Мой долг защитить тебя от тебя самого. Большинство нынешних англичан были бы счастливы променять свою ногу на сто тысяч фунтов стерлингов. И, кстати, многие старые англичанки тоже, хотя учтивость заставляет нас уверять, будто женские ножки стоят дороже. Если ты потеряешь ногу по моей вине, ты получишь эти сто тысяч фунтов. Но я ничем не рискую, давая тебе такое обещание: я прекрасно тебя лечил и по многим признакам замечаю, что ты, без сомнения, уже выздоравливаешь. С первого взгляда видно, что твой зловредный микроб теряет силу…

Может быть, по молодости лет и по неопытности, я не мог взять в толк, каким образом сто тысяч фунтов стерлингов возместят мне потерю ноги, и поспешно заявил об этом, хотя и учтиво, но совершенно недвусмысленно.

Потеряв надежду меня убедить, лорд Сесил в конце концов сказал:

— Ну раз ты смотришь на дело так, Джон, завтра я пришлю тебе самого лучшего врача. Если он не сможет тебе помочь, стало быть, твоя болезнь серьезней, чем я думал.

Получив такое утешительное обещание, я уснул.

Назавтра вечером, к моему величайшему изумлению, ко мне на чердак поднялась Алиса, впрочем, может быть, это была Агата — она села у моего изголовья, улыбаясь обворожительной улыбкой. На ней было светло-голубое летнее платье, перехваченное широким поясом синего цвета, неотличимого от цвета ее глаз. А белокурые волосы окружали ее нежное личико ореолом, который пробуждал в окружающих доверие и преданность.

Наконец я увидел ее вблизи! Я мог разглядеть ее черты, говорить с ней, слушать ее!

Алиса, а может быть Агата, была так добра, что сразу же обратилась ко мне со следующими словами, волнуясь почти так же, как я сам:

— Отец только что рассказал мне обо всем, мистер Джон, обо всем, что вы сделали и продолжаете делать для нас с сестрой. И я не могла не подняться к вам, чтобы вас поблагодарить. Какое мужество! Напасть с простой саблей на этого ужасного Трубоди! Выстрелить пистонами в американца, грубияна и кровопийцу, который вооружен браунингом и привык расправляться со всеми подряд! О, я дважды обязана вам своим счастьем! И даже трижды, потому что, говорят, вы отказываетесь показаться врачу, чтобы не подвергнуть опасности наше с сестрой приданое! И все это ради девушек, которые для вас никто, которых вы мельком видели из окошка вашего убежища. Я никогда не читала ни о чем более прекрасном. Вы настоящий герой романа, мистер Джон!..

Намек на Трубоди как будто указывал, что я имею дело с Алисой, и это меня особенно взволновало, ведь Алиса была моей любимицей. Разве не ее первую спас я из когтей фабриканта брючных пуговиц?

Я попросил ее назвать свое имя, и ее ответ подтвердил мне, что я угадал. Впрочем, мое сердце и само подсказало бы мне, что это она!

Алиса долго изливала свою благодарность, приписывая мне достоинства, каких я обыкновенно не проявлял, но тем более приятно и лестно было для меня их перечисление. А когда я из скромности пытался отнекиваться и даже возражать, Алиса заставляла меня умолкнуть, восторгаясь моей редкой скромностью.

Я не решился признаться Алисе, что лорд Сесил ввел дочь в заблуждение и что я непрестанно требовал вызвать не ее, а другого лекаря. Она была бы разочарована, а мне легче было умереть, чем ее разочаровать.

Ах, что за дивный миг! Какой наградой было для меня ее присутствие! И какая счастливая идея осенила лорда Сесила, пусть даже им руководила задняя мысль!

Я всегда был чувствительным, а будь я при этом еще и безумен, каких только безумств не натворил бы я ради женщин за шестьдесят с лишком лет! Но это уже другая история…

Наконец, Алиса выразила беспокойство о моем здоровье и взяла мою руку в свои…

— По-моему, температура у вас спала, не правда ли?

— Да, мисс. И даже рана, по-моему, уже не так сильно воспалена.

— Как это меня радует!

— Лорд Сесил сказал мне вчера, что микроб «теряет силу».

— Вы можете положиться на моего отца, у него медицинское чутье. Уже многие годы в случае необходимости он лечит наших слуг, и они болеют не чаще, чем раньше, а может, даже реже…

— Вы меня немного успокоили.

— Сегодня утром в присутствии целой толпы юристов папа подписал договор с мистером Гробом, и как только вы выздоровеете, а это будет очень скоро, и сможете пуститься в путь, мы уедем из Малвенора. А пока что…

В прелестном смущении, продолжая осыпать меня новыми изысканными выражениями благодарности, Алиса вынула спрятанный у нее на груди медальон на цепочке и подарила его мне. Внутри медальона я обнаружил ее фотографию, подкрашенную пастелью, а на золотой крышке можно было прочесть старый благородный семейный девиз, начертанный готическими буквами:

БОЛЬШАЯ НАЛИЧНОСТЬ — СИЛЬНАЯ ЛИЧНОСТЬ

— Этот девиз, — сказала Алиса, — будет напоминать вам о том, чем мы вам обязаны. А мой портрет будет твердить вам о моей благодарности, пока вам не надоест на него смотреть.

Это было уже слишком. Я залился слезами.

— Я вернусь завтра, если отец позволит, — прошептала, сконфузившись, Алиса.

И, памятуя о том, что я болен, она на цыпочках покинула чердак, освещая себе путь маленькой лампой под опаловым абажуром. Как она была хороша в колеблющемся свете этой лампы!

* * *

Лорд Сесил оказался прав — в последующие часы лихорадка утихла сама собой. Чем это было вызвано? Заботами лорда Сесила? Приходом Алисы? Чудесной случайностью, которая иной раз улаживает все дела? Так или иначе, мои дела явно шли на лад.

Измученный пережитым за минувшие дни, я погрузился в целительный сон.

В течение двух недель Алиса, лорд Сесил, а потом и Агата, которую посвятили в тайну, сменяли друг друга по ночам у моей постели, осыпая меня знаками расположения и внимания, а тем временем моя рана мало-помалу затягивалась и ко мне возвращался аппетит.

Мне кажется, то было самое счастливое время моей жизни…

Лорд Сесил, тем более успокоенный и гордый результатами своего лечения, что они объяснялись не столько его умением, сколько везением, окружал меня всяческим вниманием и сам приносил мне на чердак самые лакомые кусочки из кладовой. И с затаенным самоуничижением взял на себя противоположную задачу — выносить ведро, которое я использовал для своих естественных надобностей. Я — первый из бедняков Британии, кому подобную услугу оказывал лорд и пэр. Окажись на моем месте не такой рассудительный малый, как я, это могло бы вскружить ему голову.

Но любезности лорда Сесила не ограничивались только такими материальными проявлениями. Случалось, он оказывал мне честь, беседуя со мной и интересуясь моей прошлой жизнью, которая казалась мне такой неинтересной.

А сестрицы-близнецы разыгрывали меня, выдавая себя друг за друга, так что я все время попадал впросак, но при этом они неустанно требовали, чтобы я описал им, как перетрусил Трубоди и как я героически напал на Джулиуса Гроба-юниора. В конце концов, я начал узнавать Алису по особенно теплой интонации, которую мне очень хотелось приписать ее дружескому расположению.

Я жил в сказочном сне и не мог без грусти думать о том, что скоро ему придет конец.

Как-то ночью в начале сентября, когда с наступлением сумерек Малвенор уже пронизывала осенняя прохлада, Алиса вручила мне запечатанный конверт.

— От моего брата Уинстона, который угадал, что в башне скрывается кто-то посторонний. Пришлось мне все ему рассказать, хотя папа и даже Агата были против. Интересно, что он может вам написать…

Я распечатал письмо, оно было кратким.

«С помощью моих сестриц, пустых и простодушных, мой отец тебя надувает. Ты помогаешь ему заработать сто тысяч фунтов, а он отблагодарил тебя пулей в ногу. Взгляни правде в глаза, как подобает взрослому мужчине! Потребуй от него двадцать тысяч фунтов, чтобы потом сойтись на десяти или пятнадцати тысячах. В его положении он тебе отказать не сможет. Твой преданный друг, побитый и голодный, Уинстон.

P. S. Ради Бога, сожги это письмо!»

Мне с большим трудом удалось скрыть свое смущение и замешательство, и я сказал Алисе, что ее брат хотел выразить мне свои дружеские чувства и признательность.

Как только Алиса ушла, я сжег письмо и конверт, и в голове моей вихрем закружились мысли. Где правда? Кто я — дурак или герой? Разобраться в этом было нелегко…

На следующую ночь лорд Сесил с особенным вниманием выслушал рассказ о некоторых моих злоключениях и проявил сочувственный интерес к кое-каким подробностям, которые заставили его по-новому взглянуть на условия жизни простых шотландцев.

— Я всегда старался, дорогой Джон, — сказал он мне с неподдельной искренностью, — бороться против бедности и нищеты. Это то, что в выспренних выражениях называют «искоренением пауперизма» [46]. В 1897 году, в бытность мою помощником министра по делам безработицы, я выпустил брошюру под названием «Ржавчина побеждает нищету», и она в известной мере даже наделала шуму…

— Ржавчина побеждает нищету?

— Да. Ход моих доказательств неопровержим. Поскольку обеспечить бедных необходимой им полезной пищей невозможно, надо по крайней мере бороться с анемией, от которой они страдают. Лучший и самый экономный способ достигнуть цели — сделать так, чтобы хозяйки в бедных семьях готовили пищу в железной посуде: ржавчина, потребляемая ежедневно малыми дозами, желательно со шпинатом, снабдит хилые организмы драгоценным железом, столь необходимым для душевного равновесия и хорошего настроения. Субсидировавшие меня английские сталелитейные заводы выразили готовность наладить массовый выпуск кастрюль с гарантией, что они будут ржаветь… Но, как у многих предтечей, у меня не оказалось последователей.

Меня тронуло, что лорд Сесил был занят такими великодушными проектами. Именно теперь — или уже никогда — следовало произнести прекрасные фразы, которые я предусмотрительно заготовил заранее.

— Ваша светлость так добры, что наверняка подумали о моем будущем. Мой краткий визит к мистеру Гробу принес вашей светлости целое состояние, а ваша светлость, со своей стороны, посулила мне два шиллинга шесть пенсов, то есть, собственно говоря, посулила возместить мои расходы. Чтобы проявить такую бережливость, вашей светлости наверняка пришлось совершить насилие над своим сердцем, над своей доброжелательной натурой, повинуясь самым важным соображениям. Мне бы очень хотелось знать, каковы эти соображения, чтобы поблагодарить вашу светлость, потому что соображения эти несомненно делают честь и вам и мне.

Наверное, лорд Сесил предвидел такого рода требование с моей стороны, потому что, не моргнув глазом, самым естественным и дружеским тоном сказал:

— С какой деликатностью ты выражаешься, милый Джон! Сразу видно, что ты пожил в замке! Спасибо, что ты перенес проблему в область чувств. Ты ведь и в самом деле знаешь, что твоя вылазка в комнату Гроба была всего лишь законной компенсацией за те неслыханные оскорбления, которые без моего согласия претерпел Малвенор из-за незаурядных способностей, проявленных тобой в роли призрака. Поэтому тебя совершенно не касается, заработаю я деньги или нет на твоем револьверном выстреле. Еще раз благодарю тебя, что ты ничего с меня не требуешь, с чем я тебя и поздравляю, ибо такого рода шантаж был бы недостоин джентльмена. Еще более, если только это возможно, я благодарен тебе за то, что ты угадал, какое насилие совершаю я над своим сердцем, когда, узнав тебя покороче, ограничиваю свою щедрость двумя шиллингами шестью пенсами. Мне льстит твое предположение. Само собой, я собирался предложить тебе небольшое состояние. Но по зрелом размышлении решил, что так я поступил бы, будь ты мне безразличен, а я хочу обойтись с тобой так, как если бы ты был моим сыном. Как поступил бы с большими деньгами осиротевший Уинстон? Часть их проел бы его опекун, другую часть, сделавшись мотом, растранжирил бы он сам. И вскоре он оказался бы на улице без гроша в кармане и без будущего. Как может поступить с деньгами молодой человек? Только пустить их по ветру. Разве сам я не потерял большую часть своего состояния в зрелом возрасте, хотя к тому времени уже нагляделся на чужие примеры и мог бы извлечь из них урок? И разве катастрофа такого рода не наводит на размышления? Деньги подобны морю, дорогой Джон. Они знают приливы и отливы. Их трудно удержать. Это ненадежное помещение капитала даже для взрослых людей, а уж тем более для ребенка. Тебе необходимо создать положение, чтобы ты сам стал золотой жилой и, куда бы ни отправился, деньги следовали бы за тобой.

С этими словами лорд Сесил, как драгоценность, извлек из своего бумажника письмо, адресованное им лорду Фитцбэби, — это была рекомендация, которую он дал мне прочитать, сопроводив ее такими словами:

— Если ты потребуешь от меня семь-восемь тысяч фунтов стерлингов, я вынужден буду тебе их дать. Но помни: после этого я тебя больше не захочу знать! Разорившись, ты снова окажешься среди простонародья, из которого чудом вырвался. Зато с этим рекомендательным письмом, которое стоит не одного, а многих состояний, я ввожу тебя за кулисы хорошего общества, высшего общества, где твои таланты обеспечат тебе процветание на долгие годы, пока людская доверчивость питается призраками. Связи, малыш Джон, важнее денег. Деньги привлекут к тебе друзей, которые сначала помогут тебе их растратить, а потом от тебя отвернутся. А при высоких связях в избранном обществе деньги так или иначе у тебя будут всегда. Главное, своевременно получить рекомендацию.

Слова лорда Сесила произвели на меня впечатление, а письмо еще большее.

«Дорогой друг!

Посылаю к Вам молодого человека, достойного всяческого доверия, в надежде, что он поправит Ваши дела, как только что поправил мои. Он умен, храбр, честен, не болтлив и, главное, бескорыстен, а эта бесценная добродетель встречается все реже. Отнеситесь к нему уважительно, как отношусь к нему я сам, и он воздаст Вам сторицей, несмотря на свой юный возраст. Он лично расскажет Вам о своем удивительном призвании и о пользе, которую Вы сможете из него извлечь. Когда Ваши с ним дела закончатся, пожалуй, можно было бы отправить его к лорду Донавану, чей призрак совершенно скис…

Искренне ваш Сесил».

Я бережно спрятал письмо у себя на груди. Было от чего возгордиться.

— Итак, мы договорились, Джон?

— Да, ваша светлость.

— Ты юноша дальновидный!

— Но, чтобы явиться к лорду Фитцбэби, мне нужна новая одежда…

Скорчив кислую мину, лорд Сесил с покорным вздохом сказал:

— Хорошо, мы подберем что-нибудь из гардероба Уинстона. Он так быстро толстеет, что не успевает износить свои костюмы…

* * *

Вы сами понимаете, дорогие мои внучата, что меня по дешевке купил человек, который не думал и половины того, что говорил.

По счастью, дальнейшие события полностью подтвердили справедливость мудрых советов лорда Сесила. Фунт стерлингов обесценился после войны 1914 года и в особенности после Второй мировой войны. Зато потребность владельцев замков, чье состояние было подорвано, в призраках-профессионалах, компетентных и снабженных наилучшими рекомендациями, достигла высшей точки сразу по окончании двух упомянутых войн.

Добрейший лорд Сесил, конечно, не был лишен кое-каких слабостей. Но у кого их нет? Так или иначе, я обязан ему началом прекрасной карьеры и благодарен ему за это по сей день.

По мере того как приближался предполагаемый день моего отъезда, меня все больше беспокоило, что будет с моей ногой. Утешительные слова лорда Сесила и сестриц-близнецов убеждали меня только наполовину. Я уже и так слегка прихрамывал на левую ногу, не стану ли я вдобавок припадать на правую и не охромею ли вконец? Вечером 13 сентября лорд Сесил пришел меня навестить вместе с Алисой и Агатой. Мне впервые была оказана честь принимать их у себя на чердаке всех разом, и я понял, что решительная минута настала.

Лорд Сесил опустился передо мной на колени и освободил мою пострадавшую ногу, в нетерпении перерезав ножницами веревку, которой к ней была привязана палка от метлы, потому что, если он и научился у барона Баден-Пауэлла завязывать некоторые узлы, развязывать их он не умел.

С бесконечной осторожностью Алиса и Агата взяли меня под руки и подняли с кровати.

С одной стороны меня поддерживала Алиса, с другой — Агата, я только не знал, какая с какой стороны. Чтобы немного оттянуть пугавшее меня мгновение, когда я должен был сделать первый шаг, я спросил, где Алиса. Она оказалась со стороны моего сердца. А следовательно, Агата — со стороны аппендикса.

Опираясь на них, я сделал один шаг, потом другой. Таким образом я вскоре обошел весь чердак, под бдительным оком лорда Сесила, который шествовал впереди, освещая мне путь своей лампой. Похоже, дело складывалось не так уж плохо. Кровь снова побежала по моим жилам, затекшие члены обретали былую подвижность.

Я заявил, что хочу идти сам, и осторожно двинулся дальше, охраняемый с двух сторон Алисой и Агатой, готовыми подхватить меня, если я оступлюсь.

Через несколько мгновений я услышал голос Алисы:

— Разве вы не говорили, дорогой отец, что Джон слегка прихрамывает?

Поглощенный стараниями идти прямо, я не заметил, что моя хромота как будто исчезла. И, хотя ноги еще плохо меня слушались, моя походка, несомненно, стала более ровной, чем прежде.

Это было столь удивительно, что я сделал еще несколько шагов, чтобы в этом убедиться, а обе сестрицы с ликованием восклицали:

— Он перестал хромать! Совсем перестал хромать! Это чудо!

Я увидел вдруг, как при этом неожиданном, потрясающем зрелище, которое было для него лучшей наградой, просияло длинное лицо лорда Сесила.

Лорд Сесил помолчал, подумал и поставил такой диагноз:

— Я нахожу этому только одно разумное объяснение, Джон. Оно не должно нас разочаровывать, наоборот, мы должны на коленях благодарить за него Провидение. Я так умело тебя лечил, что ты захромал теперь на правую ногу. А так как на левую ты уже хромал, то теперь хромаешь на обе ноги. Поэтому нет ничего удивительного, что твоя юная поступь вновь обрела гармонию, ведь одна хромота уравновешивает другую. Как видишь, у тебя были все основания мне доверять. Какой осел-эскулап сумел бы достигнуть подобного результата? Я счастлив, что мог сделать тебе на прощание такой подарок!

Бросившись в объятия лорда Сесила, я оросил слезами его жилет.

Лорд Сесил положил конец этой сцене всеобщего умиления:

— Он ходит. Он может сидеть! Итак, в путь!

Я надел на себя почти новенький костюм и простился с сестрицами-близнецами. Описать это прощание я не в силах: мне не хватает слов.

Потом лорд Сесил, соблюдая величайшую секретность, незаметно вывел меня из Малвенора, сам заложил свой кабриолет и под покровом ночи отвез меня на соседний вокзал, где мы должны были дождаться поезда на Данди. Лорд самолично устроил меня в купе второго класса, однако вручил мне всего два шиллинга — мелочи у него не оказалось. Напоследок он выразил мне свою глубокую благодарность.

С сиденья в кабриолете я переместился на сиденье в поезде, с него на сиденье в такси, а оттуда в кресло лорда Фитцбэби, чтобы провести в нем некоторое время до окончательного выздоровления — путешествовал я со всеми удобствами, соответственно жизни в замке, которая мне предстояла.

Меня часто спрашивали, почему с 1953 года, когда мне было под шестьдесят, я отказался изображать призраков, посвятив себя побочной деятельности: участвовал в спектаклях «звук и свет» в старинных замках с привидениями, выступал на театральных подмостках, в кино и на телевидении в сценах, где появляются призраки, сочинял книги о призраках для детей и взрослых, в 1968-м удостоился Гран-при грамзаписи Британского Содружества за исполнение криков, издаваемых призраками, не говоря уже о том, что я открыл школу шекспировских призраков в Стратфорде-на-Эйвоне, за что в прошлом году получил дворянский титул от Ее Всемилостивейшего Величества…

А причина моего отказа очень проста. 13 декабря 1953 года — помнится, 13-е число пришлось в тот месяц на пятницу, — в Нью-Йорке, в отеле «Уолдорф-Астория», в моей ванной комнате я увидел… призрак Артура, который играл на волынке…

С того времени я немного б…б…боюсь темноты.

[1] Эдуард VII (1841–1910) — английский король из Саксен-Кобург-Готской династии, правил с 1901 г.

[2] пенс — мелкая английская монета; до 1971 г. 12 пенсов составляли шиллинг, а 20 шиллингов — 1 фунт стерлингов; в гинее — 21 шиллинг.

[3] кордегардия — караульное помещение.

[4] Война Алой и Белой Розы (1455–1485) — кровавая феодальная борьба за английский престол между двумя ветвями королевской династии Плантагенетов — Ланкастерами (в гербе алая роза) и Йорками (в гербе белая роза).

[5] капитель — венчающая часть колонны, столба или пилястры.

[6] Тюдоры — королевская династия в Англии (1485–1603).

[7] гобелен — вытканный вручную ковер-картина. Изначально так называли изделия парижской мануфактуры, основанной в 1662 г. и названной по имени красильщиков Гобеленов.

[8] Генрих VIII (1491–1547) — английский король из династии Тюдоров. Правил с 1509 г. В 1534 г. провозглашен главой англиканской церкви.

[9] Франциск I (1494–1547) — французский король из династии Валуа. Правил с 1515 г.

[10] Мария Стюарт (1542–1587) — шотландская королева. Казнена по приказу английской королевы Елизаветы I.

[11] Делфт — город в Нидерландах, славящийся, в частности, производством керамических изделии.

[12] вермель — позолоченное серебро.

[13] Людовик XV (1710–1774) — король Франции, правнук Людовика XIV.

[14] тамплиеры (от фр. temple — храм) — члены католического, духовно-рыцарского ордена, основанного в Иерусалиме около 1118–1119 гг. Храмовники занимались торговлей, ростовщичеством. Под давлением французского короля инквизиция начала против тамплиеров процесс, многие были казнены, а в 1312 г. орден был упразднен.

[15] Азенкур — французская деревня, где произошло крупное сражение между французами и англичанами 25 октября 1415 г. во время Столетней войны. Англичане нанесли в этом сражении тяжелое поражение французской рыцарской коннице.

[16] Ван Дейк, Антонис (1599–1641) — фламандский живописец, ученик П. П. Рубенса. Работал также в Италии и Англии.

[17] бильбоке — игра привязанным к палочке шариком, который подбрасывают и ловят на острие палочки или в чашечку.

[18] Генрих III (1551–1589) — французский король с 1574 г. Боролся с Генрихом Наваррским, будущим королем Генрихом IV, и с Гизами. Убит монахом, приверженцем католиков Гизов.

[19] Голубой путеводитель — известное издание французских путеводителей для туристов.

[20] Тантал — в греческой мифологии царь, обреченный богами на вечные «танталовы» муки: стоя по горло в воде и видя свисающие с дерева плоды, он не мог утолить голод и жажду, так как вода уходила из-под его губ, а ветви с плодами отстранялись.

[21] Чиппендейл, Томас (1718–1779) — английский мастер мебельного искусства.

[22] эгретка — торчащее вверх перо или пучок перьев, украшающие головной убор или прическу.

[23] Дизраэли, Бенджамин, граф Биконсфилд (1804–1881) — премьер-министр Великобритании в 1868, 1874–1880 гг., лидер консервативной партии, писатель.

[24] Англо-бурская война (1899-1902) — война Великобритании против бурских республик Южной Африки — Оранжевого свободного государства и Трансвааля, завершившаяся превращением их в английские колонии.

[25] Итон — основанный в 1440 г. английский колледж, где обучались преимущественно молодые аристократы.

[26] Фенелон, Франсуа (1651-1715) — французский писатель. В назидательном утопическом романе «Приключения Телемака» он отстаивал принципы просвещенной монархии. Телемак (Телемах) — сын греческого героя Троянской войны Одиссея и его жены Пенелопы.

[27] Множиться как евангельским хлебам и рыбам — имеется в виду евангельская притча о том, как Иисус накормил двумя рыбами и пятью ячменными хлебами около пяти тысяч человек и все насытились.

[28] Митридат VI Евпатор (132-63 до н. э.) — царь Понта, вел борьбу со скифами, подчинил все побережье Черного моря. В войнах с Римом был побежден и покончил с собой.

[29] Трафальгарская битва произошла 21 октября 1805 г. у мыса Трафальгар около испанского города Кадис во время войны Франции против антифранцузской коалиции. Английский флот адмирала Нельсона (который был убит в бою) разгромил франко-испанский флот, обеспечив господство на море английского флота.

[30] Абердин (или Эбердин) — город и порт в северо-восточной части Шотландии.

[31] Ватерлоо — в этом бельгийском местечке южнее Брюсселя 18 июня 1815 г. англо-голландские войска герцога А. Веллингтона и прусские войска Г. Л. Блюхера разгромили армию Наполеона I, самовольно вернувшегося с острова Эльба, куда он был изгнан, и теперь вынужденного вторично отречься от престола.

[32] Масtе animo — Уинстон искажает латинскую фразу «Fac te animo», означающую: «Мужайся. Не падай духом».

[33] пуритане — появившиеся в Англии XVI–XVII веков религиозные последователи кальвинизма, боровшиеся против всевластия католической церкви и монархии.

[34] мезальянс — брак с лицом низшего социального положения, неравный брак.

[35] парвеню — выскочка, человек, пробившийся в аристократическое общество и подражающий аристократам.

[36] Принц Альберт (1819–1861) — муж английской королевы Виктории (1810–1901).

[37] Дюнкерк — порт во Франции в проливе Па-де-Кале. Во время дюнкеркской операции 26 мая — 4 июня 1940 г. во время Второй мировой войны в Англию были эвакуированы англо-французские войска, блокированные немецко-фашистскими армиями. Из-за просчета немецкого командования и благодаря героизму английских и французских моряков и летчиков удалось спасти значительную часть войск союзников.

[38] Апокалипсис (по-греч. Откровение) — одна из книг Нового Завета, древнейшее из сохранившихся христианских литературных произведений. Содержит пророчества о «конце света», о борьбе между Христом и Антихристом, о Страшном суде, о тысячелетнем Царстве Божием.

[39] Валтасар — сын последнего царя Вавилонии. Погиб в 539 г. до н. э. при взятии Вавилона персами царя Дария I. Содержащееся в Библии описание «Валтасарова пира» и пророчество о его гибели (в появившихся на стене словах «мене, текел, фарес») отразились во многих произведениях искусства.

[40] Вильгельм I Завоеватель (ок. 1027–1087) — английский король с 1066 г. С 1035 г. он был герцогом Нормандии, в 1066 г. высадился в Англии и, разбив при Гастингсе войско англосаксов короля Гарольда II, стал английским королем.

[41] Сандхерст — королевский военный колледж близ деревни Сандхерст, графство Беркшир.

[42] Буффало Билл (1846–1917) — американский авантюрист, знаменитый стрелок, прославившийся истреблением бизонов (отсюда его прозвище Буффало; бизон по-английски buffalo). Его приключения положены в основу сюжетов многих романов и фильмов.

[43] рантье (от фр. rente — рента) — лица, живущие на проценты с отдаваемого в ссуду капитала или ценных бумаг.

[44] Пастер, Луи (1822–1895) — французский ученый, основоположник современной микробиологии и иммунологии. Разработал метод профилактической вакцинации против сибирской язвы, холеры, бешенства.

[45] Баден-Пауэлл Р. (1857–1941) — английский генерал, основавший в 1908 г. молодежную организацию скаутов.

[46] пауперизм (от лат. pauper — бедный) — массовая нищета, вызванная безработицей, экономическими кризисами и т. д.