***

Собственно, слово «встретил» не очень подходит к обстоятельствам нашего знакомства. Андрея приставили ко мне после того, как мой куратор в очередной раз прокололся и упустил меня в городе. Я шёл впереди, куратор — футах в тридцати позади меня, а потом я увидел очередь и встал в неё. Куратор подождал, пока за мной накопится десяток человек, и тоже встал в очередь. Меня поражало то, что для советского человека было неважно, что дают. Очередь сразу вызывала желание в неё встать, а уж вопрос о том, что ожидает покупателя в конце, был вторичен. К марту уже отменили карточки на хлеб, крупу, часть мучных изделий, жить стало чуть проще (опять же, я говорю не о себе — у американцев было всё, что нужно). Я так и не узнал, за чем была очередь, — ни человек за мной, ни человек передо мной не могли сказать ничего путного. Но я каким-то образом сумел протолкнуться ближе к началу столпотворения, потом несколько раз мелькнул то слева, то справа от хвоста очереди, а потом пропал. В смысле, пропал для наблюдателя.

В тот день я поехал на Калужскую заставу. Туда можно было добраться на семёрке или двадцать шестом, мне попался последний. Близ Калужской заставы находился парк культуры и отдыха, который мне нравился. К середине марта деревья ещё не покрылись листвой, но птицы уже пели вовсю, а бесформенные пальто и ватники на девушках превращались в утеплённые, но уже подчёркивающие фигуры платья. Светило солнце, по парку гуляли парочки. Я провёл там около двух часов, попивая лимонад, взятый с собой из посольских запасов.

А когда я вернулся, оказалось, что моего куратора больше нет. У дверей квартиры меня ждала мрачная троица из наркомата по иностранным делам. Мы зашли в квартиру, и со мной долго и серьёзно беседовали. В разговоре фигурировали такие словосочетания, как «не рекомендуется», «чревато дипломатическими проблемами», «навлекаете тень на отношения между нашими государствами» и так далее. Они предъявили мне бумаги, подписанные лично Крестинским, который тогда был первым заместителем наркома иностранных дел СССР. Позже, в тридцать восьмом, его арестовали и расстреляли, жену отправили в лагеря, а дочь — в ссылку. Но это было позже, а в начале тридцать пятого Крестинский был влиятельной персоной.

Сначала никто из троих «гостей» не представился. Через полчаса двое поднялись, а третий остался сидеть.

«А Андрей Васильевич временно поживёт у вас», — сказал один из уходящих.

Вот так запросто ко мне в квартиру подселили соглядатая.

Он занял комнату, самую близкую к выходу, и никогда не закрывался. Таким образом, пройти мимо него незамеченным было практически невозможно. Конечно, он отлучался по своим делам, но крайне редко — и в самое неудобное для меня время. Когда я работал целыми днями, я его не видел, а вот когда выпадал выходной, Андрей был тут как тут. У него получалось вести себя естественно, точно он не более чем мой сосед. С ним было легко разговаривать, он умело обходил запретные темы, зато результаты первенства СССР по футболу обсуждал с радостью и энтузиазмом. В 1933–1934 годах турниры не проходили ввиду сложного экономического положения и отсутствия организации; Андрей очень любил футбол и за два года перерыва заметно соскучился. Он болел за Москву и почему-то очень боялся успеха харьковской сборной, хотя единственным реальным соперником москвичей была ленинградская команда.

Собственно, в марте — апреле Андрей меня практически не стеснял, потому что работы было — выше крыши. На апрель был намечен серьёзный приём в Спасо-Хаусе, откуда, наконец-то, выселили всех не имеющих отношения к посольству людей и даже провели лёгкий ремонт. «Весенний фестиваль» прошёл 24 апреля 1935 года, и на нём присутствовали Ворошилов, Каганович, Радек, Бухарин, Будённый, Тухачевский. Мероприятие организовывал Чарли Тейер, он договорился с зоопарком об «аренде» множества певчих птиц, нескольких горных коз и медвежонка, а также установил в приёмном зале особняка Второва искусственный берёзовый лес. Приём прошёл на ура, только вот присутствие животных плачевно сказалось на состоянии особняка. В итоге Буллит заставил Тейера лично убирать отходы наряду с нанятыми уборщиками и дворниками. Самым комическим событием того вечера был момент, когда медвежонка вырвало на мундир какого-то генерала, потому что неунывающий Радек подлил животному в молоко шампанское. Тут стоит заметить, что Радека убили в тюрьме в 1939 году — никого не щадила сталинская машина.

Ладно, я достаточно далеко ушёл от сути повествования, самое время к нему вернуться.

Присутствие Андрея я начал ощущать где-то с мая, когда наступило некоторое затишье в работе. Затишье длилось недолго, потому что в июле Коммунистическая партия СССР пригласила Компартию США на Седьмой конгресс Коминтерна в Москву. Буллит воспринял это как личное оскорбление: американская компартия была не в почёте у официальных властей. Кроме того, переговоры о выплате Союзом царских долгов тоже постепенно зашли в тупик. С конца лета отношение к американцам ухудшилось.

А мы с Андреем находили всё больше и больше общих тем. Он оказался прекрасным собеседником. Его интересовало всё. В какой-то мере он выполнял свою работу: выяснить как можно больше о главном идеологическом сопернике СССР. Он составлял отчёты о наших разговорах, аккуратно переплетал их и передавал куда-то наверх, в разведывательные службы (точнее я сказать не могу). Но, в принципе, я не знал ничего такого, что могло бы повредить моей стране. К тридцать пятому году она постепенно начала выползать из бездны Великой депрессии, но грабители были по-прежнему популярнее банкиров, а на улицах пели песни и выставляли транспаранты с именами Бонни и Клайда (их убили в тридцать четвёртом, я узнал об этом от Гэбриэла, их страстного поклонника).

Я рассказывал Андрею про наши магазины до и после депрессии (поверьте, между этими двумя рассказами — огромная разница), про толпы собирателей хлопка и мигрантов, про свежие модели «Форда», про рекламу на улицах, да про всё на свете. Он никогда не пытался выяснить ничего предосудительного, не спрашивал о вооружении или местоположении каких-либо государственных служб. Зато он часто переводил разговор на футбол. Про футбол в США я, честно говоря, не знал практически ничего. Я хорошо разбирался в бейсболе и прочитал Андрею несколько лекций на эту тему. А летом тридцать пятого мы ходили на матч между сборными Москвы и Ленинграда — мне понравилось. Впоследствии я увлёкся футболом и неоднократно посещал матчи уже по возвращении на родину.

Андрей пил. В общем-то, пили все. Это было нормально — не только для СССР, но и для нашей страны. Просто у нас пили по какой-то причине. Например, ушла жена или, наоборот, встретилась новая любовь. А в СССР пили просто так — потому что нужно. Опять же, я хорошо понимал этих людей. Алкоголь часто был единственным выходом.

Пил Андрей традиционно — как сегодня показывают в наших кинофильмах. Водка, огурчик, помидорчик. Иногда — макароны. Он практически не пьянел, но становился откровеннее, свободнее. Говорил он тихо, нагибаясь ко мне; я терпел исходящий от него неприятный запах, потому что мне было интересно слушать.

«Тебе ничего не будет, Джед, — говорил он. — А меня заберут. Точно-точно, заберут. И Крестинского заберут, говорю. И Литвинова заберут. Только Микояна не заберут».

«Почему?» — спрашивал я.

«Потому что… тсс!» — отвечал он и пьяно болтал головой из стороны в сторону.

Насчёт Крестинского он не ошибся. А вот Литвинова так и не забрали. Он умер своей смертью в 1951 году. С ним я пересекался ещё не раз уже в Америке — во время мировой войны он был послом Союза в США.

Не думайте, что мы много говорили о политике. Это всё же была запретная тема. Но совсем не всплывать она не могла.

Это история о Байроне. Не о Джордже Гордоне Байроне, английском поэте, а о Роберте Байроне по прозвищу «Рэд», невысоком человечке, загорелом до черноты и хромающем на левую ногу.

Роберт Байрон умер одиннадцатого ноября тысяча девятьсот шестидесятого года в недорогой гостинице в Чикаго, штат Иллинойс. Номер был двухкомнатным, и Байрон как раз шёл из одной комнаты в другую, к рабочему столу, когда у него прихватило сердце. Он добрался до кровати, лёг на спину и смотрел в темнеющий потолок, не в силах позвать на помощь. Но это было гораздо позже.

События, о которых я хочу вам рассказать, произошли поздней весной пятьдесят восьмого года близ городка Ганнисон, штат Колорадо, в стороне от федеральной трассы. В Ганнисоне и сегодня живёт от силы шесть тысяч человек, а в конце пятидесятых население едва ли достигало двух тысяч. Тем не менее уже тогда в городе располагался Уэстерн-стэйт-колледж, престижное учебное заведение, собиравшее абитуриентов со всего штата. Позднее в Ганнисоне появилась даже собственная радиостанция.

Рэд Байрон окончательно ушёл из гонок в тысяча девятьсот пятьдесят втором. Он уже год не садился за руль гоночного автомобиля к тому времени, но лишь в конце пятьдесят второго сказал: всё, больше никогда. И погрузился в руководство собственной командой. Я не знаю, каким он был руководителем, потому что меня это не интересовало. Я вообще не могу представить Байрона за столом, с карандашом в руках, заполняющим какие-нибудь ведомости.

Его последней гонкой в чемпионате Grand National стал пятисотмильный заезд в Дарлингтоне, штат Южная Каролина, третьего сентября пятьдесят первого года. Потом врач сказал ему: нельзя, Роберт. У тебя слабое сердце, Роберт, оно не выдержит.

Мне кажется, что его сердце не выдержало в первую очередь отказа от гонок. В те времена гонщики жили скоростью, а не зарабатывали ею деньги. Простите, я опять отвлекусь. Мне сложно рассказывать историю последовательно, потому что в памяти возникают всё новые и новые ассоциации, и каждая мне кажется важной, придающей рассказу полноту и цельность. Так вот, примерно в то же время, о котором я веду речь, в Европе жил гонщик по имени Вилли Мэйресс. Он был пилотом средней руки, но дважды выигрывал знаменитую гонку «Тарга Флорио» и регулярно выступал в заводской команде «Феррари». В шестьдесят восьмом году он, сорокалетний, попал в Ле-Мане в страшную аварию, навсегда лишившую его возможности вернуться в гонки. Второго сентября шестьдесят девятого он повесился в гостинице в провинциальном Остенде, оставив после себя записку. В ней говорилось, что он не может гоняться — значит, не может жить. Вот какие были люди.

Возвращаюсь к Рэду Байрону.

Я хочу рассказать вам кое-какие факты из его биографии — это поможет лучше понять его мотивацию, представить выражение его лица, жесты и движения. Я не художник и не могу нарисовать портрет. Мне даны лишь слова, чтобы описать моего героя.

Он впервые сел за руль гоночного автомобиля в тысяча девятьсот тридцать втором году, в возрасте семнадцати лет. Когда Соединённые Штаты вступили во Вторую мировую войну, Рэд пошёл в армию и отработал пятьдесят семь миссий бортинженером и хвостовым стрелком на бомбардировщике B-24. Лётчик имел право демобилизоваться после двадцати пяти миссий над территорией врага — Байрон отлетал в два раза больше. А потом их самолёт сбили — в тот самый день, когда его жена узнала, что беременна мальчиком. И Роберт выжил — ради сына. Двадцать семь месяцев военных госпиталей и собранная по кусочкам левая нога: врачи не знали, будет ли он вообще когда-либо ходить. Хромота осталась с Байроном на всю жизнь, и, несмотря на это, он стал одним из самых быстрых людей на планете. Он сам переделывал машины с ножного сцепления на ручное, потому что мог пользоваться только правой ногой. Для газа и тормоза — более чем достаточно.

Всё это было присказкой. Теперь перейду к тому, ради чего я вообще затеял свою писанину.

Как я уже упоминал, шёл пятьдесят восьмой год. Был конец мая, тепло, солнечно — и пыльно. В Колорадо всегда пыльно, особенно на кусочно асфальтированных локальных дорогах. Я голосовал, стоя на обочине. Мне нужно было попасть в Национальный заповедник Колорадо неподалёку от городка Гранд-Джанкшен. Сначала я ехал из Санта-Фе по федеральному шоссе 85, но в районе Пуэбло решил, что лучше срезать. Если ехать по федеральным, выходило триста шестьдесят миль, а по местным дорогам — всего двести восемьдесят. Почему я так решил — сам не знаю. Средняя скорость движения по местным гораздо меньше, да и вероятность поймать машину до Салиды не так велика, как до Денвера. Ну да ладно — решил так решил.

Я поблагодарил человека, который добросил меня до Пуэбло, — он высадил меня на пересечении 85-й и 50-й, то есть именно там, где было нужно. Я прошёл по дороге около ста ярдов, держа левую руку поднятой. Я не очень надеялся, что меня подберут, и потому не оборачивался.

Машина затормозила ярдах в десяти впереди меня. Это был старый «Олдсмобиль 88» пятидесятого года, слегка отличающийся от базовой версии. Вероятно, над машиной потрудился умелый механик — выглядела она отлично. Я подошёл, открыл дверь и сел в автомобиль.

Водителю на вид было хорошо за пятьдесят. Он выглядел худым и жилистым, загорелое лицо покрывала сеть мелких морщинок, а глаза прятались за круглыми тёмными очками. Он улыбнулся мне — во все тридцать два зуба, сияющей голливудской улыбкой.

«Рэд», — представился он.

Я назвал своё имя, и он тронул автомобиль с места.

Он ехал осторожно, небыстро, размеренно. Мотор приятно урчал, машина плыла по дороге, точно по водной глади.

Мы разговаривали о всяких мелочах. Я вспоминал своего лабрадора, он улыбался и говорил, что у его сына — сеттер. Я рассказывал о том, как во время войны мой отец добровольцем пошёл в армию, хотя уже не подходил по возрасту. Рэд в ответ травил байки из своей армейской жизни. Тогда-то он мне и рассказал про бомбардировщик B-24, про пятьдесят семь успешных миссий и одну неудачную. «Да, хуже самолёта, чем наш “бэ”, просто быть не могло. Я однажды из хулиганства пырнул ножом его обшивку, и что ты думаешь? Пробил! Какая уж тут пуля, какая шрапнель!..»

Ногу ему повредило именно шрапнелью. Раскурочило борт самолёта, приборы и голень Байрона. В принципе ему повезло. Помимо ноги, он отделался всего лишь несколькими переломами.

«Я вообще-то лётчиком хотел стать. Был здоров тогда, как бык, знаешь. Но мне написали: опыта полётов — никакого, зато машины умеет разбирать отлично. И зачислили в бортмеханики. Заодно и стрелка иногда хвостового заменял. Знаешь, как холодно в “бэшке”? Без перчаток возьмёшься за рукоятку пулемёта и всю кожу оставишь там. Везде ж металл, никаких тебе удобств».

Я узнал от Байрона ещё две занимательные подробности его службы. Их экипаж патрулировал воздушное пространство в районе Аляски и Алеутских островов. Когда пятьдесят восьмая миссия подходила к концу, оказалось, что одна бомба застряла в бомболюке. Все ушли, а эта — осталась. Именно тогда они попали под зенитный огонь японцев. И шрапнель в ноге Байрона — это шрапнель разорвавшейся внутри самолёта их собственной, американской бомбы. Самый большой осколок остался в ноге Рэда навсегда — его не смогли извлечь, а от ампутации Рэд отказался категорически.

В «Олдсмобиле» Рэда была ручное сцепление. Он рассказал, что раньше ездил и на ножном, привязывая повреждённую ногу к педали кожаным ремнём, чтобы не соскальзывала. Но позже перешёл на ручное.

В рассказе я называю его то Рэдом, то Байроном. Но тогда я не знал, с кем я еду. Более того, я не слишком интересовался гонками, и сочетание «Рэд Байрон» мне ни о чём не говорило. В любом случае тогда я знал только имя Рэд.

Про гонки он не говорил ни слова. Ни о своих спортивных достижениях, ни о своей работе в качестве руководителя команды. Всё, что я знаю о Байроне как о гонщике, я почерпнул из воспоминаний, книг, справочников. Сегодня любую информацию найти легко: включил компьютер, вошёл в Интернет — и готово. В те годы мы проводили чудовищное количество времени в библиотеках, роясь в старых подшивках и развалах некаталогизированных изданий.

Мы остановились в Салиде, чтобы перекусить в KFC. Тогда эта сеть была совсем молодой и казалась престижной. Ресторан в Салиде только-только открылся, столики сверкали металлическим блеском, официантки приветливо улыбались, а в курятине не было того количества химической дряни, какое обязательно есть в ней сейчас. Самое смешное, что тот ресторан на бульваре Рэйнбоу, где мы останавливались, существует и по сей день. Я побывал там несколько лет назад — почти ничего не изменилось. Разве что курятина испортилась.

Рэд ел медленно и аккуратно — так же как водил свой «Олдсмобиль». За едой он снял тёмные очки и положил их на стол. У него были блеклые, бесцветные и одновременно очень добрые глаза. Не знаю, как ещё охарактеризовать их, не могу придумать ничего лучше.

Ел он молча, только иногда посматривал на меня, чуть прищуривая правый глаз. Мне показалось, что у него плохое зрение, хотя очки, кажется, выполняли только солнцезащитную функцию, то есть не имели диоптрий.

Потом мы отправились дальше. За рулём он снова стал разговорчивым и весёлым. Я рассказывал ему студенческие анекдоты, а он смеялся как ребёнок и продолжал травить военные байки. Вспоминая сегодня, я понимаю, что среди них не оказалось ни одной похабной. Все они были о смелости, о самоотверженных людях, сражавшихся на чужой территории за свою страну, о безымянных героях. Хотя нет, не безымянных. Рэд помнил всех сослуживцев, называл их по именам и фамилиям, иногда рассказывал, как сложилась их жизнь после войны.

О некоторых он говорил: «А он погиб». И после этого какое-то время молчал.

А потом он внезапно произнёс: «Гвин».

Я переспросил его: «Простите, Рэд, не расслышал. Что вы сказали?»

Он повернулся ко мне. Я думаю, если бы он снял очки, я бы увидел слёзы на его глазах.

«У меня был друг, — сказал Рэд. — Его звали Гвин Стэйли. Он был младше меня на двенадцать чёртовых лет. И он уже никогда не станет старше меня».

Я не стал говорить глупостей вроде «я сожалею». В таких случаях лучше просто промолчать.

«Он погиб в Ричмонде в марте. Я надеюсь, что это последний сезон чёртовых открытых машин».

«Каких машин?»

«Кабриолеты НАСКАР», — пояснил Рэд.

Как я уже упоминал, гонки для меня были пустым звуком в те времена. Поэтому я снова предпочёл промолчать. Больше он о гонках не говорил. В принципе я не связал этот краткий диалог с профессией Рэда. Догадаться, что он в прошлом гонщик, по его стилю вождения было невозможно. Такой стиль может оказаться свойственным пожилому отцу большого семейства, едущему с домашними на воскресный пикник.

А уже через полчаса мы добрались до Ганнисона. Мы не останавливались в самом городе, а проехали насквозь. Мы успели удалиться от города примерно на три мили, когда Рэд внезапно сказал: «Надо остановиться. Ей-богу, хочу пива».

Наверное, он почувствовал мой укоризненный взгляд, потому что тут же стал объясняться: «Мне вообще-то нельзя. Да и за рулём. Но одна маленькая бутылочка ничего не изменит. И это даже не нарушение, всё в пределах нормы».

И Рэд свернул к придорожной забегаловке.

Как ни странно, забегаловка оказалась полна. Пока мы ожидали заказ, я не поленился подсчитать присутствующих — вышло тридцать восемь человек! Все они казались похожими друг на друга: клетчатые рубашки, джинсы, широкополые шляпы. Среди них были люди постарше и помоложе, были работяги с въевшейся в морщины грязью и пижонски одетые молодые парни с белозубыми улыбками. Я заметил и нескольких девушек, довольно безликих. Они сидели у мужчин на коленях, пили пиво и заливисто хохотали.

«Что тут происходит?» — спросил я у официантки, дородной дамы лет сорока пяти.

«Митчелл, как всегда, куролесит», — непонятно ответила она и ушла.

Я помню, что про Черчилля мне рассказывали следующую историю. Однажды, на заре политической карьеры, Черчилль объезжал небольшие города на юге Великобритании с какими-то лекциями. Однажды шофёр завёз его в глухомань, подобную Ганнисону, только английскую. Они увидели крестьянина, и Черчилль, высунувшись из окна, спросил: «Скажите, пожалуйста, где мы находимся?» — «В автомобиле!» — буркнул крестьянин. «Вот ответ настоящего англичанина, — сказал Черчилль шофёру, — краткий, хамский и не содержащий никакой информации, которую бы спрашивающий не знал сам».

Примерно такого же рода был и ответ официантки. Фамилия Митчелл мне ничего не говорила.

Я отлучился в уборную. Она находилась на заднем дворе — так мне сказал бармен. Но вместо уборной я увидел толпу народа. Тут собралось намного больше людей, чем внутри заведения. Двором это пространство назвать было сложно. Просто задняя стенка закусочной выходила на огромную площадку, окружённую редкими деревьями (я не разбираюсь в породах, что-то южное). А на площадке стояли автомобили.

Надо сказать, что автомобили я любил. Я и теперь отношусь к ним с нежностью. Не к этим современным «Тойотам» и «Хондам», неотличимым одна от другой, а к настоящим машинам. Например, к «Форду Гран Торино» семьдесят третьего года или чему-то подобному. Я вспомнил «Гран Торино» в связи с недавно вышедшим фильмом Клинта Иствуда. Мне был невероятно близок герой Иствуда по духу — мы одногодки с этим великим актёром и, наверное, с его героем. Ну вот, теперь вы можете без труда посчитать, что мне около восьмидесяти лет.

Я опять отвлёкся.

Итак, на заднем дворе были машины — красивые, мощные, эффектные. Вот «Форды»: белый «Тандебёрд» пятьдесят седьмого года, потёртый «Крестлайн» пятьдесят четвёртого, новенький «Кастом», трёхлетка «Фэрлейн». А вот старый «Кадиллак Сиксти-Спешл» конца сороковых, и «Понтиак Стар-Чиф», и огромный «Крайслер Ньюпорт» второго поколения, и красавица «ДеСото Файердом» пятьдесят пятого года… У меня разбегались глаза.

И тут я понял, что происходило. Это были любительские гонки. Заезды, которые впоследствии переросли в современный стритрейсинг.

В те годы многие гонки сток-каров, то есть серийных машин, чуть подработанных для скоростных трасс, считались полулюбительским делом. Профессиональных гонщиков, зарабатывавших себе на хлеб скоростью, было гораздо меньше, чем фанатов, которые покупали подержанный «Крайслер» и заявлялись на какую-либо гонку. Конечно, на трассах тогда блистали звёзды — Ли Петти, Бак Бейкер, Тим Флок, но наполнение одного заезда машинами происходило за счёт большого количества любителей.

Частенько любители проводили собственные гонки. Выделяли участок дороги, чаще всего кольцеобразный и неасфальтированный, и соревновались на нём парами или четвёрками. Именно такие гонки проходили близ Ганнисона, штат Колорадо.

Когда я вернулся, Рэд уже пил пиво, закусывая его сушёной рыбой.

«Ну что там?» — спросил он, будто я ходил не в туалет, а именно за информацией.

«Любительские гонки».

Рэд кивнул с видом, будто он всё понял с первого взгляда, просто мне не сказал. Скорее всего, так оно и было.

Некоторое время мы сидели молча. Рэд прихлёбывал пиво из бутылки, я пил «Кока-колу» из высокого стакана. Мне не хотелось хмельного.

Через какое-то время я выделил в толпе парня, который являлся центром всеобщего внимания и поклонения. Он сидел на невысоком мягком диванчике и обнимал двух девушек. Правая девушка иногда подносила к его рту стакан с коктейлем, а левая тёрлась губами о его щёку и что-то шептала на ухо. Девушек парень воспринимал как нечто само собой разумеющееся. Он умудрялся одновременно болтать со всеми окружающими. Одному он улыбался, на другого с улыбкой показывал пальцем, третьему что-то рассказывал. Душа компании, не иначе.

Что-то в его облике мне сразу не понравилось. Такие люди панически боятся упасть с трона, на который себя возвели. Они пойдут на всё, чтобы не проиграть, не показать свою слабость. Такие люди могут быть жестоки, пока судьба не научит их снисхождению. Судьба пришла к этому парню в образе Рэда Байрона.

Раздался резкий звук трещотки.

«Митчелл! — послышался крик. — Финал!»

И парень, на которого я обратил внимание, лениво поднялся с дивана. Это и был Митчелл.

«Хочешь посмотреть?» — спросил Рэд.

«Наверное, — ответил я. — Раз уж мы тут сидим».

«Пошли».

И мы отправились за толпой, которая толкалась у дверей, пытаясь выбраться наружу.

На площадке царил беспорядок. Мы с Рэдом сначала не могли понять, куда идти, но затем Рэд показал пальцем:

«Вон таблица результатов, пошли».

Таблица оказалась огромной школьной доской, на которой мелом записывались фамилии и результаты.

«Три заезда, — пояснил Рэд, — это одна гонка. В каждой гонке есть победитель и проигравший. Выиграл два заезда — выиграл гонку. Третий — это если первые два закончились победой разных пилотов. Заезды — по двое. Судя по всему, у них тут система “четвертьфинал — полуфинал — финал”».

Я спросил у Рэда, откуда он всё это знает.

«Когда-то тоже так гонялся».

И всё, больше он ничего не сказал. Казалось, что ему эта тема неприятна.

Рядом со мной толкалось двое мужчин вполне приличного вида — лет по тридцать пять, в костюмах. Они странно выглядели в толпе молодёжи и работяг. Я спросил у одного из них:

«А что тут происходит?»

«Гонки», — услышал я в ответ. Это снова напомнило мне историю о Черчилле.

Второй оказался любезнее.

«Митчелл против Харперсона в финале. Митчелл выиграл двенадцать последних соревнований. Говорят, собирается участвовать в профессиональных гонках».

«Спасибо».

Но он продолжил:

«Вы не смотрите, что мой приятель такой хмурый. Он хочет сорвать банк и поставил на Харперсона».

Приятель к этому моменту уже пробивался к трассе. Мы последовали за ним.

Трасса представляла собой неасфальтированную дорогу из плотно утрамбованного песка с мелкими камешками. Её конфигурация оказалась довольно затейлива. Сначала она спускалась, там было что-то вроде короткой прямой, затем делала несколько хитрых поворотов, затем снова поднималась к нам. Верхняя прямая длиной порядка шестисот футов проходила вдоль импровизированной трибуны, составленной из деревянных козел и скамеек. Общая длина трассы составляла около 3000 футов, то есть менее мили. Линия старта-финиша располагалась ближе к окончанию длинной прямой.

Мы с Рэдом забрались на одни из козел. Трасса была видна вся — от первого до последнего поворота. Мы смотрели на неё сверху вниз.

Машина Харперсона уже стояла на старте. Это была «Шевроле Бель-Эйр Хардтоп» в спортивной конфигурации пятьдесят седьмого года, очень красивая машина, скорее женская, чем мужская. Она была чудовищно пыльной и, кажется, слегка помятой — Харперсону непросто дались предыдущие заезды. Я подумал, что если у него установлен двигатель V8 на 283 кубических дюйма, то у соперника нет шансов, даже если он сам Митчелл. Харперсон, одетый в лёгкий комбинезон, стоял у машины и, бурно жестикулируя, что-то говорил невысокому человеку в чёрной кожаной куртке.

А потом я увидел машину Митчелла.

Митчелл ехал сквозь толпу, как нож сквозь масло. Люди расходились, раздавались приветственные крики и вздохи восхищения.

У Митчелла тоже была «Шевроле», но — «Шевроле Корветт». Лёгкая спортивная машина, модель пятьдесят восьмого года. Даже штатная «восьмёрка» порвала бы любой «Бель-Эйр» на тряпки, что уж говорить о форсированном двигателе автомобиля Митчелла. Я не сомневался, что двигатель «Корветта» тщательно обработан руками механиков.

«Красиво», — сказал Рэд, попивая пиво.

«Нечестно», — ответил я.

«Честно. Этот второй знал, на что идёт. Не хотел бы — не выставлялся бы».

«Но “Корветт” сделает его на первой же сотне ярдов».

«Если второй умеет водить, он даст бой. “Корветт” лёгкий. На пересечёнке, да ещё с гравием, его сложнее держать на поворотах. Он будет уходить на прямой, а вот оттормаживаться ему придётся раньше».

Оба гонщика уже садились в машины.

В профессиональных автогонках шлем уже тогда был обязательным требованием. Правда, большинство гонщиков уходило от этого правила, надевая кожаные шлемы или даже велосипедные, лишь бы не носить предмет, делающий из них трусов. В Европе всегда больше заботились о безопасности, чем в Америке, и потому Америка лучше хранила — да и теперь хранит — автогоночные традиции прошлого.

Ни Митчелл, ни Харперсон шлемов не надели.

«Корветт» был открытым, но сейчас стоял с поднятой крышей. К машине подошла светловолосая девушка. Митчелл опустил окно и поцеловал её. Она была не из тех, кто сидел с ним на диванчике в баре.

Все разошлись. На трассе остались две машины, два «Шевроле» — «Бель-Эйр» против «Корветта». Исход был ясен, но поболеть хотелось. Я немного жалел мужчину, который поставил на Харперсона.

Парень с красными флагами встал между машинами и поднял руки. Все замолкли и напряглись в ожидании. Раздался резкий свисток. Парень опустил руки — и по отмашке машины пронеслись мимо него.

«Корветт» выиграл старт, чего и следовало ожидать. Митчелл рванул как бешеный, и тяжёлый «Бель-Эйр» не мог составить ему конкуренции. К концу прямой Митчелл был впереди на два корпуса.

У «Бель-Эйра» появлялось небольшое преимущество на поворотах, но у Харперсона не получалось его использовать. Вырвавшись вперёд, «Корветт» уже не подпускал соперника на расстояние атаки. Харперсон чуть приблизился на спуске, затем довольно сильно отстал на прямой, идущей по дну карьера. На подъёме лёгкий «Корветт» оторвался ещё на несколько корпусов, а линию старта пересёк секунд на пять раньше «Бель-Эйра». Исход гонки был предрешён, хотя соперникам предстояло проехать ещё девять кругов. В принципе у Харперсона оставалась надежда на то, что Митчелл совершит какую-либо ошибку.

«Не совершит», — вдруг произнёс Рэд.

«Я сказал что-то вслух?»

«Про ошибку».

Я и сам не заметил, как мои мысли облеклись в слова.

Второй круг прошёл аналогично первому, затем миновал и третий. Публика скандировала: «Митчелл! Митчелл!» — хотя первоначального энтузиазма не было: слишком лёгкой казалась победа красавчика.

Но на шестом круге Митчелл ошибся. Он отыгрывал у Харперсона уже полкруга. Тот только-только пересёк линию старта, а «Корветт» был уже внизу и мчался по короткой прямой. Вдруг на одном из поворотов, ведущих в гору, Митчелла повело и закрутило. Он потерял машину из-за собственной ошибки, ничего более. Я болел за Харперсона, потому что наглый и самодовольный Митчелл мне не понравился с первого взгляда.

Он не перевернулся, но завяз задними колёсами в грязи. Для заднеприводной машины это было смерти подобно. Через двадцать секунд Харперсон миновал застрявший «Корветт» и начал отрываться.

Как ни странно, Митчеллу удалось освободиться. Мне сложно сказать, как это произошло: слишком далеко мы находились, а моё зрение и тогда не было орлиным.

«Догонит», — резюмировал Рэд.

Пиво в его бутылке давно закончилось, и он достал пачку «Кэмела». Странно, но за всю предыдущую дорогу Рэд не закурил ни разу. Он протянул мне сигареты, я покачал головой.

«Врачи запрещают, но не могу отказаться», — будто оправдываясь, сказал он.

Митчелл догонял. Как я понял, первую половину гонки он ехал, не выкладываясь. И слишком расслабился. Теперь он мчался почти на пределе возможностей. На седьмом круге он отыграл секунд пять из полученного Харперсоном двадцатисекундного преимущества. На восьмом — ещё около того. На последний, десятый круг они вышли с разницей в два корпуса.

Харперсон теперь тоже нёсся как бешеный, и на пути вниз «Корветт» не выиграл ни фута, да и на повороте «Бель-Эйр» сохранил преимущество. А вот на прямике Митчелл мощным рывком дотянулся до Харперсона, почти коснулся.

Я тогда подумал об идеальной стратегии в такой ситуации. Митчеллу достаточно было удержаться на предельно близком расстоянии от Харперсона на всём пути вверх, а затем легко пройти его на финишной прямой за счёт мощности машины, «на классе». Эта мысль сформировалась у меня за считаные секунды, потому что до конца гонки оставалось совсем немного.

Но Митчелл поступил иначе. На первом же повороте он аккуратно поддел задний бампер «Бель-Эйра», и Харперсона повело в сторону. Митчелл промчался мимо.

«Разве так можно?» — спросил я.

«Некрасиво, но в пределах правил. Скажем так, не по-мужски».

Но пока Митчелл рвался к очередной победе в финале, Харперсон отнюдь не стоял на обочине. Его «Бель-Эйр» кувыркался по песку. Я отвлёкся и пропустил начало аварии, но окончание видел — последние три переворота через жёсткую крышу «Шевроле». Измятая, изуродованная машина застыла в неподвижности у дальнего края карьера. А Митчелл уже завершил серию виражей и мчался по прямой.

Я не сразу заметил, что Рэда рядом нет. Вот он стоял и курил, и вот он уже несётся наперерез, через трассу вниз, в карьер, к месту аварии. Он успел пересечь прямик до того, как по нему пролетел «Корветт». Я побежал за ним, за мной последовало ещё несколько зрителей.

Гораздо позже я понял, почему Рэд сорвался с места. Почему он бежал с такой скоростью, хромая, волоча неработающую левую ногу, размахивая руками. Почему он бросился в машину вытаскивать незнакомого человека. Почему он не испугался капающего бензина, который мог воспламениться от случайной искры.

В те времена автомобиль скорой помощи на трассе чаще всего отсутствовал. И уж тем более — спасатели и пожарные. Пока врач добирался до пострадавшего с другого конца трассы — на случайной машине или пешком, — гонщик мог десять раз умереть.

Я снова отвлекусь, простите меня. В тысяча девятьсот семьдесят третьем году на Гран-при Голландии в классе автомобилей «Формула-1» произошла трагедия. Молодой гонщик Роджер Уильямсон попал в страшную аварию. Его «Марч» перевернулся и загорелся. Пилот, проводивший всего вторую гонку в своей карьере, находился в сознании и пытался выбраться, но не мог, потому что его придавило машиной, которая весила тонну. За Уильямсоном ехал гонщик команды «LEC» Дэвид Пэрли, он увидел аварию — и остановился. Какое значение может иметь место на финише, когда от твоих действий зависит жизнь человека?

Пэрли получил ожоги рук третьей степени, пытаясь перевернуть горящий «Марч». Первый пожарный подоспел ему на помощь примерно через минуту.

Уильямсон умер. Сгорел заживо в собственном автомобиле, в этом четырёхколёсном гробу. Он потерял сознание, наглотавшись дыма, чуть раньше, чем кожу на его лице начал пожирать огонь. И всё это время Пэрли в одиночку пытался перевернуть машину и вытащить Уильямсона.

А потом он сел на обочину рядом с горящим болидом, закрыл лицо обгоревшими до мяса руками и заплакал.

За храбрость его наградили Медалью Георга. Чёрт, он бы променял все медали мира на жизнь друга, которую не смог спасти.

Я думаю, после этой истории нет смысла объяснять, почему Рэд Байрон первым побежал к перевёрнутому «Бель-Эйру» Харперсона. Он, Байрон, видел множество аварий. Он видел, как его друзья заживо поджариваются в перевёрнутых машинах, потому что их не успевают спасти. И он снова садился за руль, зная, что может в любой момент оказаться на их месте. А теперь он бежал, хромая, к машине. В то время как «Корветт» Митчелла победно пересекал линию старта-финиша, и девушки визжали от восторга, и толпа ревела, Рэд Байрон пытался вытащить Харперсона из машины, и на его морщинистое лицо капал бензин из пробитого бака.

Они вытащили его вдвоём — Рэд и какой-то зритель, который добежал вторым. Я поспел третьим, и в этот момент машина загорелась.

Если вы думаете, что автомобили взрываются с грохотом и брызгами огня, вы ошибаетесь. Это картинка, к которой нас приучил Голливуд. На самом деле взорвать бензобак довольно сложно. Думаю, для этого нужно бросить в машину гранату. Если просто поджечь бензин, он тихо «пыхнет», вся машина загорится, но эффектного взрыва не будет.

Именно это и страшно. Проще умереть от ударной волны, чем медленно сгорать в оплавляющемся пластике салона.

Харперсон был без сознания, но жив.

«Звоните в скорую!» — закричал Рэд.

Около машины уже собралось десятка два человек, но никакой помощи Харперсону мы оказать не могли.

«Его нельзя двигать!» — снова заорал Рэд, потому что какой-то сметливый малый хотел тащить пострадавшего наверх.

Рэд так и сидел около Харперсона всё время, пока не приехала скорая.

Митчелл победил. Судья на финише взмахнул клетчатым флагом и прокричал фамилию триумфатора. После победы тот некоторое время улыбался, обнимал женщин, пожимал руки, а затем отправился к импровизированному подиуму. На соревнованиях не было системы «первое — второе — третье место», все сливки собирал победитель. Толпа потекла за Митчеллом, и девушка в купальнике вручила ему кубок. Всего этого я сам не видел, но думаю, что не ошибся ни в едином слове. Впоследствии я смотрел много подобных состязаний, и все они заканчивались примерно одинаково.

Пока непобедимого Митчелла на руках вносили в закусочную, мы с Рэдом сидели около Харперсона. Тот лежал на спине и тяжело дышал. Конечно, мы не могли определить, что с ним, но Рэд серьёзно опасался, что повреждён позвоночник.

Когда прибыла скорая, она не могла съехать по песчаной трассе вниз: водитель боялся, что высокий фургон перевернётся. Санитары спустились с носилками, аккуратно переложили на них Харперсона и отнесли в машину. Больше мы его не видели.

Что с ним, я узнал лишь через несколько дней, позвонив из Гранд-Джанкшена в больницу штата, куда оттранспортировали Харперсона. Позвоночник действительно оказался повреждён — смещение, сдавливание нерва. Но операцию провели вовремя, и парень был спасён. Я считаю, что это целиком и полностью заслуга Рэда, а не врачей. Те качественно сделали механическую работу, а Рэд принял два правильных и своевременных решения в экстремальной ситуации. Во-первых, он вытащил гонщика из грозившей загореться машины, а во-вторых, не позволил потом его трогать и передвигать.

После того как скорая отъехала, мы поднялись наверх. То есть не мы с Рэдом, а все пятнадцать-двадцать человек, которые спустились к месту аварии.

В забегаловке царила атмосфера праздника. Митчелл пил шампанское из горла, лапал одну из девчонок за грудь и кричал: «Ну что, съели? Никто не победит Ника Митчелла!» Ему аплодировали и пели хвалебные песни. Я сидел за столиком в углу и слушал разговоры окружающих.

«Ему нужно в сток-кары, точно, он там всех порвёт!» — говорил один. «Петти нашему Митчу в подмётки не годится!» — вторил ему другой. «Как он его на последнем круге, а?» — спрашивал кто-то.

А мне было противно. Только что чуть не погиб человек, причём из-за подлого приёма Митчелла, а им всем хоть бы хны. Но я понимал, что со своим уставом в чужой монастырь не ходят.

В какой-то момент Митчелл окончательно почувствовал себя богом. Он залез на стол, в правой его руке была бутылка, в левой — победный кубок, и закричал:

«Меня зовут Ник Митчелл, и я не-по-бе-дим! — он так и разделил это слово по слогам, каждый из которых звучал как отдельный выкрик. — Есть кто-нибудь, кто хочет побить чемпиона? Что, слабо всем?»

«Никого, Митч!» — кричали ему в ответ.

И в этот момент из-за столика поднялся Рэд Байрон. Он медленно, раздвигая столпившихся фанатов, прошёл к столику Митчелла, поднял на него взгляд и спокойно сказал: «Я хочу».

Вы не поверите, но он и в самом деле сказал это тихо, очень тихо. Даже не своим обычным голосом, а почти шёпотом. Но его услышали. Возможно, не сам Митчелл, а кто-то по соседству, и слова Рэда тут же потекли по рядам зрителей и дошли до молодого наглеца. Митчелл опустил взгляд и увидел Рэда.

Я хорошо запомнил эту сцену. Наверху — юный, широкоплечий парень в шитой золотыми нитями куртке, в узких джинсах, в футболке с надписью «Митчелл» на груди, с блестящим кубком в правой руке, с бутылкой — в левой. Его чёрные глаза блестят, волосы лоснятся от пота и остатков утреннего лосьона.

Внизу — Рэд. Маленький, в потёртых рабочих штанах и невзрачной серой курточке, со старым, обветренным лицом, хромой. Он смотрит на Митчелла снизу вверх, и в глазах его такая сталь, что страшно в них заглядывать.

«Ты? — Митчелл рассмеялся. — Ты, старик? Ты смеёшься?»

Рэд ничего не ответил. Он продолжал стоять и смотреть на парня.

Митчелл спрыгнул со стола. Он был на голову выше Рэда.

«А что ты поставишь, старик? Финал уже закончился, за кубок мы не сражаемся, надо что-то ставить…»

«Машину», — сказал Рэд.

«Машину? Да что у тебя за машина?»

«Хорошая машина».

Митчелл рассмеялся. Издевательски, зло. Я сидел на другом конце забегаловки, но и то чувствовал его презрение к маленькому человечку, который посмел бросить ему, Митчеллу, вызов.

«Боишься поставить свою?» — спокойно спросил Рэд.

Это уже был не вызов, а что-то большее. Это было оскорбление.

«Пошли!» — громко сказал Митчелл. Он сказал это так, что все поняли — он готов поставить машину, и он сдержит своё слово, если проиграет. Не могу объяснить, почему возникло такое ощущение, но оно возникло. Я поверил Митчеллу — хотя он, по сути, ничего не ответил Рэду.

Всё повторилось. Мы уже видели то же самое полтора часа назад, когда Митчелл выходил, чтобы победить Харперсона. Митчелл выбрался наружу в окружении фанатов и девушек, он по-прежнему нёс бутылку и, казалось, совершенно забыл о Рэде.

Рэд вышел через переднюю дверь, потому что «Олдсмобиль» стоял перед заведением. Я бросился было за ним, но затем передумал и вышел во внутренний двор. Митчелл направлялся к «Корветту», который стоял футах в шестидесяти от входа. Он открыл дверь и обернулся.

«Ну и где этот дед?» — спросил он.

«Сейчас подъедет, его машина перед входом», — ответил кто-то.

В этот момент появился автомобиль Рэда. Он выехал из-за здания и остановился около «Корветта». На лице Митчелла появилась гримаса, которую я не могу описать несколькими словами. Собственно, я вообще не могу её описать. В ней сплелись разочарование, презрение, ирония и издевательство, а также чувство собственного превосходства и ещё с десяток эмоций, которые я идентифицировать не смог. Я вообще никогда не наблюдал на человеческом лице такой гаммы чувств. Мне подумалось, что Митчелл мог бы стать неплохим актёром, направь он свою энергию в другое русло.

Рэд остановился футах в тридцати от Митчелла, вышел и громко спросил:

«Где можно заправиться? У меня полупустой бак»

«Езжай с пустым, дед, — сказал Митчелл. — Может, как раз разгонишься и пару кругов успеешь пройти, пока я трассу закончу».

Толпа заржала.

«Мне нужно заправиться», — твёрдо произнёс Рэд.

Мужчина лет сорока в рабочем комбинезоне подтащил огромную металлическую канистру. Пока они с Рэдом переливали её содержимое в бензобак «Олдсмобиля», Митчелл отпускал язвительные шуточки, а толпа смеялась.

И вдруг Рэд повернулся ко мне.

«Поедешь со мной?»

Я удивился. Мало того что Рэд заправил машину, утяжелив её на лишние несколько фунтов, так ещё и второго пассажира хочет, а во мне добрых фунтов сто восемьдесят.

«Зачем?»

«Будешь свидетелем. Садись».

Митчелл смотрел на Рэда с интересом:

«Ты издеваешься, дед?»

«Да», — ответил Рэд и сел в машину.

Мы сразу направились на стартовую прямую. В зеркало я видел, как Митчелл садится в свой «Корветт» и следует за нами.

Машины стояли рядом — новенький спортивный «Шевроле Корветт» против потёртого «Олдсмобиля 88». Никаких шансов, думал я. Конечно, старый «Олдсмобиль» был абсолютно не нужен Митчеллу. После победы он великодушно оставил бы свой выигрыш Рэду, продемонстрировав мировой характер и вызвав ещё больший восторг публики.

Парень с красными флагами появился на трассе. Он встал между машинами и поднял руки. Я видел лицо Митчелла за заляпанным грязью стеклом: он улыбался. Глядел прямо перед собой и упивался своей силой. В этот момент красные флаги опустились.

Мы рванули вперёд, и «Корветт» тут же стал уходить в отрыв. Один корпус, второй… Началась первая связка поворотов, ведущих вниз. Неожиданно «восемьдесят восьмой» поравнялся с «Корветтом», а затем оказался впереди. Я смотрел на Рэда. Он вёл машину спокойно, сидел прямо, только иногда щурился, когда совершал какой-то сложный манёвр с заносом.

К началу нижней прямой «Олдсмобиль» оказался на полтора корпуса впереди «Корветта». Но на прямике у Байрона не было шансов — «Корветт» мощным рывком нагнал и стал обходить «восемьдесят восьмой». Правда, к этому моменту снова начались связки поворотов.

Именно тогда я осознал, зачем Рэд заправил автомобиль, зачем попросил меня сесть с ним в салон. Он хотел уязвить самолюбие Митчелла как можно больнее.

Сейчас я понимаю, что у Митчелла не было против Рэда Байрона ни единого шанса. Тот сделал бы наглеца, даже если бы сидел за рулём «Жестянки Лиззи» выпуска девятьсот двенадцатого года. Байрон был не водителем, а частью машины. Он тормозил не просто поздно, а чудовищно поздно. Я бы десять раз оттормозился и повернул, когда Рэд ещё только сбрасывал ногу с педали газа. Он постоянно шёл в заносе, иногда задним мостом, иногда всеми четырьмя колёсами, и этот страшный дрифт не требовал от него никаких усилий. Рэд просто делал своё дело. Так рабочий на конвейере прикручивает гайку за гайкой, как Байрон вёл старый «Олдсмобиль».

Самым тяжёлым участком трассы для Рэда была верхняя, стартовая прямая. Длинная и ровная, она предоставляла «Корветту» максимальный шанс. Первый круг Митчелл закончил впереди на корпус — благодаря мощности спортивной машины.

Пошёл второй круг. Митчелл разозлился, причём сильно. Он понял, что играючи победить не получится, — и стал разгоняться. Его нельзя было недооценивать. Машина машиной, но всё-таки Митчелл был талантливым малым. Он разгадал стратегию Байрона и старался как можно сильнее оторваться от него на прямых, а затем потерять как можно меньше на поворотах.

Третий, четвёртый и пятый круги прошли одинаково: на прямых «Корветт» выходил вперёд, затем Байрон отыгрывался. К шестому кругу я понял, что Рэд устаёт. У него на висках блестели капли пота, он вцепился в руль, и повороты на пределе человеческих возможностей давались ему не так легко, как в начале гонки.

Седьмой круг Митчелл закончил, отрываясь от Байрона на четыре корпуса.

Если бы Байрон ехал налегке — в одиночку, с пустым баком, он бы победил запросто. Так мне показалось в тот момент. Но всё было против него — возраст машины, её класс, её вес. А Митчелл снова немного расслабился, вошёл в ритм. Он мог себе это позволить.

Вероятно, толпа в тот момент скандировала: «Митчелл! Митчелл!» — но за рёвом моторов этого было не услыхать.

Миновали восьмой и девятый круги, наступил десятый. Митчелл пересёк линию старта на три корпуса раньше Рэда.

В этот момент я почувствовал какие-то изменения. Я посмотрел на Рэда и понял, что он снова расслаблен — как в самом начале. Он опять сидел ровно и держал руль свободно, не сжимая его изо всех сил. И уже на пути вниз он легко отыграл эти три корпуса.

Проблема заключалась в том, что все предыдущие круги Митчелл заканчивал раньше Байрона. Чтобы успеть первым пересечь линию финиша, Рэду нужно было набрать минимум четыре корпуса преимущества перед последней прямой. Как он собирался это сделать, я не понимал.

Более того, он не стал обходить Митчелла на последней, ведущей вверх серии поворотов. Он держался позади, и мне показалось, что он хочет выйти на прямую одновременно с «Корветтом». Но это было заведомым проигрышем!

Лишь после финиша я понял, что вся гонка была не более чем игрой кошки с мышью. Я думаю, Рэд мог бы привезти Митчеллу круг, а то и больше. Но он издевался над парнем, позволяя тому поверить в возможность победы.

Оставался последний поворот — и всё, финишная прямая. Проигрыш, второе место, прощай, «Олдсмобиль». Рэд держался вплотную за Митчеллом.

И в этом самом последнем повороте он его поддел. Чуть приблизился, вильнул носом — и неожиданно Митчелл исчез, пропал в облаке пыли, а перед нами оказалась совершено свободная прямая. Я понял, что Рэд повторил трюк Митчелла, применённый против Харперсона. Только Рэд сделал это более изящно и гораздо более обидно для проигравшего.

«Корветт» не перевернулся. Его закрутило, и он застрял в песке — точно как после собственной ошибки в предыдущей гонке. А Байрон резко сбросил скорость. Спидометр показывал едва ли двадцать миль в час, когда «Олдсмобиль» величественно проезжал перед трибунами. На лице Рэда не было никаких эмоций, только морщины у глаз стали более заметны, точно он прищурился под круглыми тёмными очками. Он ехал настолько медленно, что Митчелл успел выбраться из песчаной ловушки и вернулся на дорогу.

А потом Рэд Байрон остановился, не доехав до финишной черты примерно полтора фута.

«Что ты делаешь?» — в ужасе воскликнул я.

Рэд вышел из машины и прислонился к её раскалённому боку, глядя в сторону приближающегося «Корветта».

Трибуны молчали. Полная, глухая тишина обрушилась на трассу, и нарушал её только шум мотора «Корветта».

И когда Ник Митчелл первым пересёк линию финиша, зрители продолжали молчать. Он промчался мимо старого «Олдсмобиля», резко затормозил, чуть не сбив зазевавшегося зрителя, и выскочил из машины. Но все смотрели на Рэда Байрона — человека, который побил Митчелла и так изысканно унизил его, демонстративно подарив победу в заезде.

Митчелл шёл к Байрону, и его поведение не предвещало ничего хорошего. Основной проблемой Митчелла было то, что он совершенно не понимал, что произошло. Он не понимал, почему трибуны молчат, почему «Олдсмобиль» остановился, почему Байрон, проигравший гонку, столь спокоен.

Он подошёл к Байрону, огромный, разъярённый, и навис над этим маленьким человечком, пытаясь прочесть его взгляд через солнцезащитные стёкла.

«Ты проиграл», — прошипел он громко, так, что близстоящие слышали.

И ещё эту фразу услышал финишный судья с клетчатым флагом. Он подошёл, безликий человек неопределённого возраста, и сказал: «Нет, Митчелл, ты проиграл».

И положил флаг на капот «Олдсмобиля».

Зрители не знали фамилии Рэда и потому начали кричать: «Олдсмобиль! Олдсмобиль!» Точно, как раньше звучало «Митчелл! Митчелл!».

Я тоже выбрался из машины одновременно с Байроном и стоял рядом, изучая толпу и пытаясь разделить её на лица. Но у меня не получалось: толпа оставалась толпой.

Тут кто-то схватил меня за рукав. Это был тот самый мужчина, который в первом заезде сделал ставку на Харперсона.

«Я всё поставил на “Олдсмобиль”! — жалобно воскликнул он. — Кто победил, объясните мне!»

«Олдсмобиль», — кивнул я.

«Спасибо!» — мужчина радостно улыбнулся и исчез.

Скорее всего, я ему не соврал. В случаях, когда один гонщик по собственной инициативе отдаёт победу другому на последних ярдах дистанции, букмекеры выплачивают ставки по пришедшему вторым как по победителю. Чаще всего такие случаи происходят из-за командной тактики. Я мог бы привести ряд примеров, но не буду перегружать свою историю цифрами — полагаю, их и так достаточно.

Рэд молча сел в машину, и я сделал то же самое. Он тронулся с места, и никто ему не мешал — ни Митчелл, ни зрители, ни судья. Лежавший на капоте клетчатый флаг упал в пыль. Мы выехали с заднего двора и оказались на трассе. Рэд повернул к Гранд-Джанкшену, а я сидел и молчал, потому что мне было нечего сказать.

Только через десять минут я спросил: «Кто вы такой, Рэд?»

«Когда-то меня звали Роберт Байрон, — ответил он. — И тогда никто не спрашивал меня, кто я такой».

Мне нечего добавить к этому рассказу. Путь до Гранд-Джанкшена прошёл в молчании. Не знаю, что изменилось в наших отношениях, но я просто понимал, что говорить незачем. Тишины вполне хватало.

Он довёз меня до главных ворот Национального парка Колорадо, массивной кованой двери с витиеватым узором. Кажется, сегодня этих ворот уже не существует, как и ограды, отделяющей парк от остального мира. Я не буду рассказывать, для чего мне понадобилось в заповедник, — это неважно. Важно то, что сказал мне Рэд при расставании.

«Запомни, парень, — сказал он. — Иногда нужно отвести взгляд, чтобы увидеть самое важное, и убрать кулак, чтобы нанести самый сильный удар».

Я помню это и сегодня.

А Рэд Байрон умер в чикагском отеле одиннадцатого ноября тысяча девятьсот шестидесятого года, едва успев лечь в постель после того, как его сердце не выдержало. Ему было сорок пять лет, но он выглядел на семьдесят. Морщины покрывали его лицо, тёмные очки прятали выцветшие усталые глаза, левая нога болела так, что он не мог и нескольких часов провести без укола обезболивающего.

Но я представляю Байрона другим. Я представляю, как он привязывает ногу бечевой к педали сцепления своего «Олдсмобиля», чтобы выиграть очередную гонку тысяча девятьсот сорок девятого года и стать первым в истории чемпионом в соревнованиях американских сток-каров. Я представляю, как он морщится от боли по десять раз на круге — когда на изуродованную ногу приходится давление. Я представляю, как он снова садится в автомобиль, и снова, и снова, и так без конца, потому что его зовут Рэд Байрон и он самый быстрый человек в Америке, а может, и во всём мире.

И когда я смотрю современные гонки, когда я слышу, что гонщики жалуются на недостаточную зарплату в десять миллионов долларов в год, когда они говорят, что гонки опасны, хотя за последние десять лет во всём мире погибла едва ли дюжина человек во всех многочисленных видах автогонок, мне становится тошно.

Потому что я понимаю, что в стране, где когда-то жил-был великан, мы навсегда останемся пигмеями.

***

Впервые я узнал, из чего сделан ковёр, уже после смерти отца. Он умер в 1932 году в возрасте шестидесяти шести лет — мне тогда было одиннадцать, а брату — двадцать два. Брат уже не жил в особняке — он учился в Кембридже и появлялся дома лишь изредка, прокуренный, загорелый, с оббитыми костяшками пальцев. На вопросы он отвечал: занимаюсь боксом. На самом деле брат участвовал в нелегальных боях на деньги; тремя годами позже ему размозжили голову в каком-то тёмном переулке.

Мать трудно переживала смерть мужа. Она была младше отца на двадцать лет и сохраняла свою красоту даже за сорокалетним рубежом. Но после смерти Майкопа мама начала чахнуть. Она не дожила до смерти старшего сына — слава богу. Таким образом, к началу Второй мировой войны в особняке жили только мы с сестрой да слуги. Нашим опекуном стал старинный друг отца Генри Спэктон, который управлял активами отцовских заводов (в конце 1910-х отец купил несколько прядильных производств и превратил их в серьёзную компанию по пошиву одежды), а заодно распоряжался нашими деньгами. Наверняка он приворовывал, но не слишком много. По крайней мере, я не работал ни дня в своей жизни и ни в чём себе не отказывал: фабрики и сегодня приносят мне стабильный доход.

Я очень хорошо помню, как выглядел ковёр. Примерно шести футов в высоту и десяти в ширину, он состоял из сложных хитросплетений волос различной длины, цвета и качества. Количество неповторяющихся элементов узора не поддавалось подсчёту. Тут были цветы, причём каждый лепесток был сделан из волос другого качества; были имитации древесных ветвей, сплетённых из тугих каштановых кудрей; с ветвей свисали тяжёлые плоды, скрученные и свалянные из волос шары. В безумном буйстве волосяного леса можно было заметить райских птиц с узорчатыми хвостами; могучий ягуар скалил зубы, положив тяжёлую лапу на странный предмет, являющийся центральным элементом ковра. В детстве я никогда не задумывался о том, что это такое. Но однажды я смотрел на ковёр с некоторого расстояния, футов эдак с двадцати, и вдруг всё понял. Предмет в центре был человеческим черепом, рельефно выступающим из ковра. Он представлял собой волосяной шар характерной формы; глазницы были выплетены волосами цвета воронова крыла, сам череп — светлыми кудрями. С тех пор я начал инстинктивно сторониться чудовищной картины.

Разговор о ковре произошёл, кажется, в 1934 году. Мать сидела над альбомом с викторианскими фотографиями, а я вертелся рядом. Мы начали о чём-то разговаривать, постепенно разговор перешёл на стоимость и ценность картин, а потом каким-то образом добрался и до ковра.

«А из чего он, мама?» — спросил я без задней мысли.

Мать грустно улыбнулась.

«Из женских волос», — ответила она.

Сначала я не поверил, но мать попросила меня присесть и рассказала историю ковра. До сих пор нет ни одного доказательства того, что эта история выдуманная. Скорее всего, мать рассказала чистую правду. Конечно, я привожу историю не в том виде, в каком её представила мать. С тех пор я провёл много различных исследований, беседовал со многими людьми, копался в архивах. Мать заложила лишь основу, «скелет» истории.

***

За стойкой бара стоял молодой человек лет двадцати пяти, высокий, с длинными волосами, стянутыми в хвост. Он приветливо улыбнулся мне и поздоровался. «Пого» — гласила надпись на табличке, прикреплённой к его форменной одежде.

Я заказал виски с содовой (да, это банально, но мне нравится виски, что поделаешь) и стал рассматривать интерьер. Бар был разделён на две части. В одной можно было заказать напитки, а другая представляла собой небольшой магазинчик. В основном, тут была сувенирная продукция Сан-Антонио: красиво оформленные бутылочки с напитками местного изготовления, крошечные макеты городских зданий (я узнал здание Бексар Каунти, Ацтекский театр и входные ворота в Национальный исторический парк), а также работы местных мастеров по дереву — шкатулки, статуэтки и прочие приятные, но бесполезные вещи.

«Вас что-либо заинтересовало?» — спросил бармен.

Утро — не самое популярное время для посещения бара: два других клиента сидели за столиками, глядя в окна, и бармену явно было нечего делать.

«Нет, пока ничего», — ответил я.

«Если заинтересует, дайте мне знать».

Я кивнул.

Он смотрел на меня оценивающе, будто пытался заглянуть внутрь моей головы — и внутрь моего кошелька, конечно. Позже я понял смысл этого взгляда.

Кстати, не думайте, что я — пьяница, раз употребляю виски с утра. Это просто означает, что мне сегодня не нужно работать или проводить деловые встречи; кроме того, в день я выпиваю максимум один стакан. Дневная норма была уже выполнена, и больше я пить не собирался.

День прошёл практически впустую. Я побродил по городу, посмотрел на достопримечательности, посидел в китайском ресторане, потом включил телевизор в номере (да-да, в каждом номере там был телевизор; сегодня это привычное дело, но для 1967 года такой порядок вещей казался нетривиальным).

Я посетил музей современного искусства МакНей, основанный на тот момент совсем недавно, в 1950 году. В первую очередь меня интересовали не картины, а, скорее, интерьеры и ландшафтный дизайн окружающей территории. Впрочем, знаменитые имена, красовавшиеся на табличках под картинами, вызывали у меня какую-то дрожь в коленях. Мне было лестно находиться возле полотен, некогда созданных кистями Сезанна и Гогена, Матисса и Хоппера. Опять же, я вспомнил, что незадолго до моего визита в Сан-Антонио по телевизору промелькнула новость о смерти Хоппера: его картины тут же возросли в цене в добрый десяток раз.

Много времени я потратил на изучение работ Диего Риверы. Портрет Дельфины Флорес его кисти был первой картиной, приобретённой основательницей, миссис Марион Куглер МакНей, для своей коллекции.

Я снова отвлёкся, простите меня. Мне сложно сразу перейти к делу, потому что воспоминания накатывают волнами, и одно непосредственно связано с другим.

Вечером по телевизору я смотрел хоккей. Из американских видов спорта он наиболее мне приятен. Как ни странно, я точно помню, кто играл: «Красные крылья» из Детройта против «Чёрных ястребов» из Чикаго. Самое смешное, что я не помню, кто победил.

Потом я лёг спать.

***

Второго сентября 1946 года Джордж по обыкновению зашёл ко мне около десяти утра. Я уже трудился над машиной. Джордж обещал достать некоторые детали через свои таинственные связи. Я полагал, что он имеет отношение к какому-либо крупному автопроизводителю или дилеру. Более того, я думал, что его бизнес определённым образом связан с поставками автомобилей из США в Европу. Не спрашивайте, как я сделал подобный вывод. Просто сделал — и всё тут.

Но деталей Джордж не принёс. После того как мы поприветствовали друг друга, он внезапно сказал:

«Джим, я хотел бы поговорить с тобой…»

«А?»

«Разговор серьёзный. Даже очень серьёзный. Я могу тебе доверять и хотел бы попросить о помощи».

Мне было странно слышать такие слова. Человека, стоящего передо мной, будто подменили. Вчера он был весёлым и непосредственным энтузиастом автомобильного дела. Сегодня в его глазах промелькнуло что-то другое. Такой взгляд бывает у убийцы. Или у шпиона…

«Конечно, Джордж, без проблем», — ответил я, вытирая руки от масла.

«Пойдём в дом».

Мы пошли в дом. Я откупорил бутылку пива, он же сидел напротив в потёртом кресле, сложив руки на коленях.

«Война окончилась, Джим», — начал он и замолк.

«Я знаю», — улыбнулся я.

На его лице не появилось и тени улыбки.

«Я полагаю, ты знаешь: в Нюрнберге идёт сейчас судебный процесс над нацистскими преступниками. Он уже близится к концу. Будут наказаны все, не считая нескольких нацистов, которые покончили с собой до суда или сумели уйти в бега».

Про Нюрнбергский процесс я имел самое отдалённое представление. Конечно, я читал о нём в газетах, только и всего. Имён подсудимых я не знал. Более того, когда я впервые прочёл о процессе, я был удивлён, что не нашёл там имени Гитлера. Оказалось, что он покончил с собой в последние дни войны. Так всегда: самый главный уходит от ответственности.

«Это не последний процесс, — продолжал Джордж. — За ним будут ещё и ещё; со временем мы отловим всех…»

«Кто "мы"»? — спросил я.

«Да, — кивнул он. — Именно этого вопроса я и ждал от тебя. Где-то тут, в этом городе, скрывается нацистский преступник, Генрих Кальцен. По крайней мере, его следы ведут сюда — и здесь теряются».

«Ты из разведки?»

«Не совсем. Скорее, из Международной комиссии уголовной полиции. У разведки — другие задачи. А наши агенты заняты отслеживанием бывших нацистов по всему миру. И отловом».

Мне всегда хотелось поиграть в шпионов, и вдруг — такой шанс на золотом блюде.

«Чем я могу тебе помочь?»

Я ни на секунду не усомнился в словах Джорджа.

«Ты всех знаешь, ты живёшь тут давно. Ты знаешь каждого нового человека, который покупает или снимает жильё в твоём районе. Определённые данные подтверждают, что Кальцен поселился именно здесь».

«Ну… тебе придётся рассказать о Кальцене».

«Конечно. Я расскажу тебе всё, чем располагаю. И мы попытаемся вместе раскрутить этот клубок. Если мы возьмём его, тебя могут представить к правительственной награде».

«Вы сотрудничаете с правительством США?»

«Конечно. Но о моём существовании знают всего несколько человек. У большинства беглых нацистов есть счета и связи. Их так просто не возьмёшь. Нельзя, чтобы информация об агенте где-то просочилась. Они на редкость мобильны и великолепно умеют маскироваться».

Не смотрите, кстати, что наш диалог выглядит в моём пересказе немного наивно. Конечно, я не помню в точности, что и как произносилось. А писательским талантом меня бог обделил. Потому я примерно следую канве нашего разговора.

Далее он рассказал мне о Генрихе Кальцене. В данном случае гораздо проще пересказать историю Кальцена своими словами, чем вкладывать её в уста Тэмбэла.

Итак, Кальцен родился в 1903 году — то есть был примерно нашим с Тэмбэлом ровесником. Судьба его развивалась по достаточно стандартной схеме для всех выдвиженцев рейха. Учился в кадетском корпусе, принимал участие в деятельности фрайкоров (добровольческих националистических корпусов), работал на заводе мастером цеха, параллельно обучался журналистике в Берлине, в двадцать пятом вступил в СА, годом позже — в НСДАП. Достаточно быстро поднялся до группенфюрера СА. Вскоре после этого наступила легендарная «ночь длинных ножей», в ходе которой были убиты руководители штурмовых отрядов, готовившие путч против Гитлера. Кальцен не был замешан в подготовке восстания; наоборот, он успешно выкрутился, сдав нескольких коллег. Благодаря этому он удостоился ряда правительственных наград и получил отличные перспективы для дальнейшей карьеры. Шёл тридцать пятый год. Молодой и амбициозный офицер удачно женился на дочери богатого фабриканта, а годом позже у него родился сын Пауль.

Некоторое время он работал бок о бок с Зигфридом Каше в Хорватии и Югославии, был вхож в кабинет Анте Павелича, главы марионеточного Независимого государства Хорватии во время Второй мировой войны. Затем Каше «пошёл на повышение»: его планировали сделать рейхскомиссаром Московии. Но Москва не сдалась — и Каше остался в Хорватии. Впоследствии он был арестован и передан союзниками для суда властям Югославии. На момент нашего с Тэмбэлом разговора Каше ещё был жив. Его повесили позже, летом сорок седьмого.

Но вернусь к Кальцену. В какой-то период их с Каше дороги разошлись. В сорок первом Кальцен подал заявление на перевод из СА в СС, и его прошение было удовлетворено. Каше остался в Хорватии и проводил там жесточайшую политику депортации и уничтожения евреев, цыган, сербов. Кальцен же, не сумев уцепиться за правительственный пост, решил сделать карьеру на другом поприще. К тому времени он дослужился до оберштурмбанфюрера, то есть подполковника.

В 1942 году он был откомандирован работать заместителем коменданта концентрационного лагеря Равенсбрюк — в подчинение к гауптштурмфюреру Иоганну Шварцгуберу. Равенсбрюк изначально задумывался как женский лагерь; большую часть его заключённых составляли женщины и дети. Шварцгубер возглавлял небольшое мужское отделение. Вы можете спросить — почему Кальцен сделал такой шаг назад в своей карьере? Почему он отправился работать на неруководящую должность в один из десятков немецких концлагерей вместо того, чтобы дальше заниматься международной политикой? Я могу вам ответить: он хотел непосредственной власти. Неинтересно отдавать приказ: расстреляйте всех цыган в таком-то населённом пункте. Гораздо интереснее самостоятельно поднять пистолет и выстрелить кому-либо в макушку.

А если это красивая женщина? С ней можно сделать много всего интересного. Именно эти мотивы руководили Кальценом. По крайней мере, так охарактеризовал его Тэмбэл.

Заключённые интересовали его в качестве рабов, которыми можно было помыкать как угодно. Параллельно с этим он завёл последовательно несколько романов с молодыми и красивыми надзирательницами женской части лагеря. Жена его была в Берлине, в то время как одновременно с Кальценом в Равенсбрюке появилась красивая и жестокая Ирма Грезе. Тогда ей было всего девятнадцать лет. Активистка Союза немецких девушек, неудавшаяся медсестра нашла в СС своё призвание. Она работала надзирательницей в Равенсбрюке с сентября 1942 по март 1943 года. Роман с Кальценом, замначальника мужского лагеря, был полезен для её карьеры, и она без раздумий бросилась в его объятия.

Впоследствии она стала знаменита как старшая надзирательница лагеря Биркенау. Она развлекалась тем, что отстреливала произвольных заключённых из толпы, травила их собаками, забивала насмерть сапогами. Упражняться на заключённых в стрельбе её научил, скорее всего, именно Кальцен, тоже развлекавшийся подобным образом. Её повесили в декабре сорок пятого после Бельценского трибунала. Ей было двадцать два. Она мечтала стать кинозвездой.

Другой любовницей Кальцена была Эрна Пфанненштиль — с сорок третьего по сорок четвёртый. У неё было изящное, тонкое лицо и длинные пальцы, которыми она умела делать страшные вещи. Например, художественно расцарапывать лица заключённых. В сорок четвёртом она перешла в Майданек и вышла замуж. Говорят, она служила даже беременной и отличалась редкой жестокостью по отношению к еврейским детям.

Наконец, последней надзирательницей, о романе которой с Кальценом достоверно известно, стала Хильдегард Нойманн — красивая, статная, светловолосая, истинная арийка. Правда, в Равенсбрюке Нойманн служила всего полтора месяца — осенью сорок четвёртого. Как и Пфанненштиль, ей удалось уйти от ответственности. Но если в случае Пфанненштиль это была просто эмиграция и легальный уход от правосудия, то Нойманн была заочно приговорена к смертной казни. Тэмбэл сказал, что другой агент их организации ищет Нойманн где-то в Небраске.

Собственно, осталось сказать несколько слов о конкретных преступлениях Генриха Кальцена. Мужская часть лагеря своего начальника почти не видела: в основном, Кальцен пропадал в женской части. Выжившие рассказывали много страшных историй. Например, он приказывал прогнать перед собой женский строй — примерно от ста до ста пятидесяти заключённых. Он закрывал глаза, рассчитывал расстояние и время, а потом на основе интуиции стрелял. Перед выстрелом он говорил: «Сорок седьмая!» Убитая и в самом деле оказывалась сорок седьмой с начала колонны.

Он любил морозить заключённых. Просто выгонял зимой на мороз и смотрел, как они медленно умирают. А иногда напротив, подносил зажигалку и начинал поджаривать различные части тела. Поджигал волосы — на голове и на лобке, издевался над женской грудью. Право, я не хочу останавливаться на этом подробно. Тэмбэл рассказывал обо всех ужасах концлагерей со смаком, желая вызвать во мне ненависть к Кальцену. Но из рассказов агента я сделал только один вывод: Тэмбэл сам был нацистским узником. Слишком хорошо он знал лагерную структуру, слишком красочно описывал ужасы лагерной жизни. Невозможно рассказывать так, не увидев всё своими глазами.

Свой рассказ о прошлом Кальцена он завершил описанием сексуальных извращений, участницами которых были и надсмотрщицы, и заключённые Равенсбрюка. В этом месте я прервал его и попросил закончить. Я сказал, что уже достаточно ненавижу Кальцена, чтобы помочь его поймать. Да, собственно, мне и не нужно было столь подробного рассказа, я бы и так помог другу.

«А теперь, — сказал он, — я расскажу о том, как Кальцен исчез и как мы пытались выследить его после войны».

Эта история оказалась короче первой и изобиловала белыми пятнами. 27 апреля 1945 года заключённых вывели из бараков и погнали «маршем смерти» в Мальхов. К тому времени Кальцена в лагере уже не было — то есть он в Мальхов не поехал и в руки советским солдатам не попал.

След Кальцена отыскался, как ни странно, в Португалии. Его опознали сотрудники порта. Человек, один в один похожий на Кальцена, да ещё и говоривший по-английски с резким акцентом, отбыл в США на одном из многочисленных кораблей, отвозивших солдат и гражданских пассажиров на другой континент. Записан он был под именем Джон Кальт.

Когда Тэмбэл это рассказывал, я ухмыльнулся.

«Даже фамилию почти не изменил».

«Да, — кивнул Тэмбэл. — Наглость города берёт».

И продолжил.

Итак, Кальцен прибыл в Нью-Йорк и снова пропал. Сошёл с корабля и растворился в городе. Тут-то по его следу и пошёл Тэмбэл. Тэмбэл не был агентом в прямом смысле слова. Он был «охотником на нацистов» на госслужбе. Многие бывшие заключённые посвящали жизни охоте за своими угнетателями, рассеявшимися по миру. Самым известным из охотников был Симон Визенталь; впоследствии он приложил свою руку к поимке самого Адольфа Эйхмана. Тэмбэл же организовал при разведывательном управлении небольшое отделение, специализирующееся на поисках беглых нацистов, сумел добиться государственного финансирования — и приступил к работе. При этом организации Тэмбэла официально не существовало — как и всей разведывательной службы Великобритании.

Тэмбэл имел на руках фотографии Кальцена, копии его немецких документов и сведения о том, что в США тот отплыл под именем Джона Кальта. Этого вполне хватило, чтобы найти отель, в котором Кальцен остановился по прибытии. Через неделю «раскопок» обнаружился и новый след нациста. Из Нью-Йорка он отправился в Шарлотт, потом в Атланту, потом в Джермантаун и оттуда, наконец, в наш город. По тому же маршруту за ним последовал Тэмбэл. Проведя осторожные опросы местного населения и заручившись помощью мэра, он вычислил район, где мог поселиться Кальцен. По крайней мере, его видели именно там. К приезду Тэмбэла Кальцен провёл в городе уже три месяца. Никаких следов отъезда бывшего замкоменданта Тэмбэл не нашёл — и приступил к локализированным поискам.

Наша беседа продолжалась около трёх часов. Я за это время выпил несколько бутылок пива, а Тэмбэл под конец не отказался от бокала калифорнийского вина.

Он сидел и смотрел на меня с немым вопросом в глазах, и я не знал, что должен ему сказать. Знал ли я, где искать Кальцена? Нет, не знал. Появлялись ли в районе новые люди, кроме Тэмбэла?

Да, подумал я тогда. Появлялись, конечно. Нет, не возле моего дома. Возле моей прежней мастерской. Саму мастерскую я тогда ещё не продал, искал покупателя. Она стояла законсервированной, станки и инструменты я частично перевёз в свой гараж, частично планировал оставить покупателю в наследство и приобрести вместо них новые.

Всего за два месяца до появления Тэмбэла дом около мастерской кто-то купил. Я видел, как выезжают старые владельцы. Я нечасто бывал в закрытой мастерской, но тем не менее видел, что дом снова обитаем. За занавесками горел свет, а у входной двери стояла бутылка молока, которую, видимо, позабыли забрать.

Про это я и рассказал Тэмбэлу.

«Видишь, Джим, — сказал он. — Без тебя я бы долго выяснял это. Я проверял данные о купле и продаже недвижимости через агентские базы. Но тут, видимо, как-то их обошли. Что, в общем-то, неудивительно — с учётом того, как тщательно Кальцен скрывается».

Потом он поднялся и подошёл ко мне.

«Джим, я рассчитываю на твою помощь».

Мне хотелось ответить: «да понял я, понял уже», но я сдержался. Тэмбэл действительно нуждался в помощи и очень волновался. Думаю, причина его волнения заключалась вовсе не в том, что он боялся моего отказа. В первую очередь он выдал море секретной информации малознакомому человеку и потому опасался. Был ли он уверен в том, что я не болтун? Нет. Я любил пропустить стаканчик и вполне мог в нетрезвом состоянии рассказать своим собутыльникам всё, что угодно. Но Тэмбэл поставил на меня, точно на рисковую карту, благодаря которой можно сорвать банк или проиграться в пух и прах. Самое интересное, что не произошло ни того, ни другого; но не буду забегать вперёд.

***

Второго сентября должен был приехать первый школьный автобус из Буффало. Я ожидал этого дня с нетерпением — даже не потому что мне предстояло чаще видеться с Кэти, а потому, что ей предстояло реже видеться с Фрэнком. Меня это утешало.

Что мне оставалось кроме как следить за Фрэнком Элоуном? Ничего. Моими глазами и ушами был сам город. Я видел, как Фрэнк смеётся, беседуя с Миддлвестом, как помогает миссис Пратчетт дотащить пакет с покупками от магазина до дома, как что-то обсуждает с Бренноном. Последний вряд ли догадывался, что его дочь крутила шашни с приезжим, тем более что тот был старше её чуть ли не в два раза. По крайней мере, выглядел на тридцать с лишним.

Про любовные приключения новоявленной парочки я узнавал от Вирджинии. Она доносила мне обо всём. Раздражало меня только обожание в её глазах, когда она рассказывала мне, что Элоун возил Кэти в город. Машину он брал у мистера Хофтона, видавший виды «Понтиак Бонневиль» шестьдесят девятого года. Хофтон сам почти не ездил, поэтому «Понтиак» застоялся и практически пришёл в негодность. Элоун за два дня привел машину в чувство и уже во вторую поездку взял с собой Кэтрин. Бреннон говорил: «Пусть девчонка хоть в кино съездит, от Фрэнки плохого не будет…»

Я поражался тому, что Бреннон знал Элоуна от силы несколько дней, а уже относился к нему, как к родному.

Более того, Вирджиния рассказала мне, что Бреннон думал освободить Фрэнка от платы за комнату. Мне казалось, что целью Элоуна была именно Кэти. Причём не просто поиграть с ней и бросить как сломанную куклу, а — чем чёрт не шутит — жениться. Последняя мысль вызывала такую бурю ревности, что у меня темнело в глазах. Да, Кэти всего шестнадцать, но по разрешению родителей и по законам штата она вполне может стать законной супругой Элоуна.

Представьте себе, какой сумбур царил в моей голове. Я даже сейчас не могу толком упорядочить мысли, которые не давали мне спать в последнюю неделю лета 1978 года.

Но вернусь непосредственно к событиям.

Элоун катал Кэтрин на машине. Он возил её в Буффало дважды — в кино и на какое-то представление проезжей театральной труппы (впрочем, и оно проходило на сцене кинотеатра). Он гулял с ней где-то, говорил ей какие-то слова — и за день до появления школьного автобуса занимался с ней любовью.

Вы думаете, такое можно скрыть?

Нет. Тем более от меня, старательно следившего за каждым шагом соперника. Вирджиния прибежала ко мне во второй половине дня. Она была растрёпана, глаза на пол-лица, какая-то солома в волосах.

«Они…» — проговорила она, задыхаясь.

«Отдышись», — ответил я.

Но она рвалась говорить.

«Они… это…»

Надо сказать, что о сексе я тогда имел довольно отдалённое понятие. Не забудьте, в те времена не было Интернета, а порнуху достать в нашем городке было невозможно. Ну, не считая запасов Бреннона. Но их мы с Вирджинией нашли гораздо позже. К тому времени я уже понимал, что мужчина и женщина должны как-то слиться, но как — этого я не знал. Целоваться — да, нужно. И вот эту штуку нужно как-то куда-то засовывать (что такое эрекция я, конечно, уже знал, потому что с поллюциями и эротическими снами у меня всё было в норме). Но более — ничего.

В любом случае я догадался, что Вирджиния имела в виду.

«Откуда знаешь?»

«Они сейчас. Там, в пятом».

Конечно, зачем искать сеновал, если есть пятый номер гостиницы отца.

«А отец?»

«В Буффало».

Вот тогда я и сорвался.

«Бежим», — сказал я.

Одеваться мне было не нужно: Вирджиния застала меня на крыльце — я традиционно бездельничал. Правда, читать у меня не получалось: всё время отвлекался на мысли о Кэти.

Мы побежали к «Бреннон Делюксу» окружными путями, не по главной улице. Через пять минут мы уже тихонечко поднимались по лестнице на второй этаж. Я спросил у Вирджинии, откуда она наблюдала за сестрой. Она молча потянула меня в четвёртый номер.

Балконы четвёртого и пятого выходили в одну сторону. Вирджи провела меня на балкон и аккуратно повернула створку двери. И я всё понял.

Балконная дверь пятого тоже была открыта. Свет затейливо преломлялся через две двери, так что я мог видеть нечёткое отражение той части комнаты, где находилась кровать. На ней лежали двое. Кажется, он ласкал её тело рукой. Видно было очень плохо. Но никаких сомнений не возникало.

Это было подсудным делом, между прочим. Растление несовершеннолетней. Но мог ли я подумать о том, чтобы открыть кому-либо эту тайну? Ведь пострадал бы не только Элоун, но и Кэти. И тогда у меня уж точно не осталось бы надежды.

Я ушёл с балкона, Вирджи последовала за мной. В тот день я больше ничего не хотел делать. Где-то на середине дороги до моего дома я буркнул Вирджи: «Отвяжись». Она исчезла (кажется, обиделась до слёз), а я вернулся в свою комнату, лёг лицом вниз на кровать и молчал до вечера. Слава богу, мама не заметила моего настроения — у неё были свои дела.

Впрочем, случившееся в тот день было мелочью по сравнению с тем, что произошло на следующий.

Первый день школы после каникул обычно бывал развлекательным. Новые учителя и ученики, старые знакомцы, расписание, неожиданности. В общем, сплошные впечатления. Я обратил внимание на Кэти: она сияла. Я никогда не видел её такой красивой, такой лучащейся, изящной, счастливой. Я знал причину — и мне было противно вспоминать о том, что я видел в отражении балконной двери. Любовь схлёстывалась в моём сердце с ненавистью.

Кэти подошла к двери автобуса. Я смотрел на неё изнутри, потому что заскочил первым и держал место рядом с собой — для неё. Если в прошлом году мы частенько ездили вместе, почему бы не поехать рядом и сейчас?

Но вдруг я увидел Бреннона. Он бежал и махал рукой. Мне не было слышно, но, похоже, он звал Кэти. Она обернулась и сделала несколько шагов навстречу отцу. Бреннон схватил её за плечо и поволок прочь от автобуса. Именно так — жестоко, сдавливая её тонкую руку. Я понял, что произошло: Бреннон узнал о том, что Элоун соблазнил девушку. Я хотел было вскочить, выпрыгнуть из автобуса, побежать за ними, но понял, что могу сделать только хуже. Тем более двери уже закрывались.

Дети, провожающие их родители, шофёр с удивлением смотрели на Бреннона и его дочь. Но вмешиваться никто не стал. Мало ли какие причины могут быть у отца.

Автобус тронулся, и я поехал в школу один. Ещё до Кейси автобус забирал ряд детей с отдельных фермерских хозяйств. Ко мне подсела незнакомая конопатая девчонка, я уткнулся носом в холодное стекло и постарался ни о чём не думать.

Тот день прошёл ужасно. Честно говоря, я совершенно не помню, что происходило в школе. Мои мысли вертелись вокруг Кэти. Особенно нетерпеливым я стал вечером, когда автобус уже возвращался из школы. Я не мог сидеть спокойно, «подгоняя» жёлтую машину своими телодвижениями и порядком мешая соседу, мрачному толстощёкому мальчику лет двенадцати.

И только в городе я узнал страшную новость, мама рассказала.

Я старался вести себя как ни в чём не бывало. Пришёл домой, поздоровался, отправился на кухню. Но мама была сама не своя.

«Ты знаешь, что случилось?» — спросила она.

Меня точно током ударило. Я едва сдержался, чтобы не передёрнуло. Мама стояла позади меня и могла начать ненужные расспросы.

«Что?» — Я постарался спросить спокойно.

«Бреннон… — сказала она. — Убил свою дочь и Фрэнка».

Тогда я не заметил этого, но гораздо позже мне пришло в голову: она назвала Элоуна по имени. Даже для моей мамы он стал за эту неделю добрым знакомым.

Но в ту минуту у меня подкосились ноги. Я чуть не упал. А потом прошёл мимо мамы и направился к отелю. Мама меня не остановила.

Оказалось, что Бреннон откуда-то узнал, что Фрэнк переспал с Кэти. И наставил на Элоуна ружьё. Кэти попыталась заслонить Фрэнка собой и получила пулю. Когда Бреннон понял, что попал в дочь, он аккуратно поднял ружьё и всадил вторую пулю точно в голову Фрэнку Элоуну. А потом застрелился.

Тогда мне не пришла в голову мысль о самом несчастном человеке — о Вирджинии. В один день она потеряла и сестру, и отца.

А я бежал к отелю. Что я надеялся там найти?.. Полиция давно уже уехала, тела увезли. Где была Вирджи — я не знал.

Дверь была закрыта, но мне было известно, как попасть внутрь. Окно около заднего входа легко поддевалось снаружи и поднималось. Я пробрался в здание «Отеля Делюкс». Я не знал, где произошло убийство, как и когда это случилось. Я предположил, что Бреннон сбрендил утром, когда приволок брыкающуюся Кэти обратно домой, не пустив её в школу. Как оказалось позже, я не ошибался.

Несмотря на страшное горе, во мне проснулся детектив. Я поднялся в третий номер, который снимал Элоун. Дверь была открыта, но жёлтыми лентами проём не перекрыли: вероятно, убийство произошло не здесь. Я вошёл внутрь. Было темно, и фонарика у меня не водилось. Из окна был виден диск луны, она давала достаточно света, чтобы не натыкаться на предметы.

Тем не менее я включил настольную лампу. Ну, заметят меня — и пусть. Пожурят и отпустят.

Комната выглядела нежилой. Впрочем, немудрено: вещи Элоуна наверняка забрала полиция. Я огляделся и внезапно наткнулся глазами на знакомый предмет. Знаете, так бывает: что-то мелькает перед тобой, а потом ты пытаешься найти это целенаправленно — и ничего не получается. Вроде вот оно, то самое, искомое, но нет, ни черта подобного.

«Это» было около письменного стола. Ручки, несколько фломастеров, чистый лист бумаги, полка с книгами. Заглавия на корешках: дешёвая беллетристика, детективы, фантастика.

И вдруг я увидел: «Хроники капитана Блада». Такое же издание, как и у меня. Старое, сороковых годов, лондонское. Я машинально взял книгу с полки, начал листать её — и нашёл конверт. Да, это был конверт, обычный, белый, почтовый. Внутри — аккуратно сложенные рукописные листки. Я достал их: почерк незнакомый, но уже тогда я понял, что это почерк Элоуна.

Собственно, всё то, что я вам рассказал, было лишь предисловием к письму Фрэнка. Честно говоря, я не знаю, верить или не верить этому письму. Возможно, он был просто сумасшедшим. Возможно, в нём одновременно жило несколько человек, как бывает при шизофрении. Но это письмо перевернуло моё понятие о Фрэнке, его появлении в городе и последовавших за этим трагических событиях. Я и сегодня не могу толком сказать, верить или не верить. Решать вам. Привожу текст, написанный Элоуном, почти без купюр. Правда, кое-какие подробности я вырезал, потому что не хочу, чтобы вы о них знали. Какие — неважно. Итак…

***

Минуло почти тридцать лет. В 1925 году я возглавлял Юго-Восточное отделение Американского патентного бюро. Из инженерного дела я ушёл ещё в 1900-е и достаточно быстро сделал карьеру в патентном деле. Мне нравилось копаться в чужих изобретениях, изобличать их недостатки, находить их устаревшими или повторяющими уже зарегистрированные авторские свидетельства. Я и сам запатентовал ряд мелких усовершенствований в конструкции локомотивов, почти все они так или иначе были внедрены в производство. Много лет проработав с патентами, я научился отличать изначально бесперспективные конструкции от тех, которые могли принести их создателю какую-никакую прибыль.

У меня была жена и двое сыновей, умных и крепких ребят; младший учился в университете в Принстоне, старший уже работал — как ни странно, в компании Baldwin. Видимо, паровозы — это у нас семейное.

В мои обязанности по работе не входил просмотр многочисленных заявок, поступающих со всех уголков страны. Для этого хватало моих подчинённых. Но, честно говоря, мне нравилось просматривать заявки. С авторами наиболее интересных я встречался лично. Некоторым я безвозмездно помогал пристроить своё изобретение, иным объяснял на пальцах бессмысленность их идеи, в общем, работал в своё удовольствие. Одной из задач профессионального патентоведа является отсеивание откровенных сумасшедших до того, как их заявка пройдёт все бюрократические препоны и возникнет необходимость созывать комиссию. Таким отсеиванием я тоже занимался. Иногда было очень весело беседовать с сумасшедшими, право слово. Я знаю, что нехорошо так говорить, но что поделаешь, буду честен с собой и с вами.

В один из рабочих дней я сидел в своём кабинете и разбирал небольшую стопку заявок, отобранных для меня моим заместителем. В большинстве своём они оказались на редкость скучными или бесперспективными. Но вдруг мой взгляд зацепился за знакомое имя — У. Дж. Холман. Я вытащил патент из стопки и прочёл его.

Как ни странно, он не имел отношения к железной дороге. Это была усовершенствованная конструкция сельскохозяйственного листера. Листер — это особый вид плуга, способный отваливать земляной пласт сразу на обе стороны. Сложно сказать, почему этот патент попал в мою стопку, но я был благодарен судьбе. Значит, старик Холман был ещё жив — сколько же лет ему стукнуло? Правда, у изобретения было два создателя — помимо Холмана, к нему приложил руку некто Джордж Хэйуорд. Но последний был мне малоинтересен (собственно, как и сам плуг — им пусть занимаются мои подчинённые). В первую очередь я хотел поговорить с Холманом. И я поручил моему секретарю найти господина У. Дж. Холмана и пригласить его для индивидуальной беседы, которая поспособствует получению им патента на листер.

На следующий день секретарь сообщил, что мистер Холман проживает в городе Хьюготон, штат Канзас, но именно он приехал для подачи заявки и потому всё ещё находится в Филадельфии, так что пригласить его оказалось нетрудно. Холману назначили на три часа дня, и он появился — минута в минуту.

Он вошёл в мой кабинет, и мне сразу стало его безумно жаль. Сморщенный, маленький старичок, в котором ничего не осталось от его прежнего величия. Его можно было ещё узнать по чертам лица, но где эта стать, где эта мощь, где самоуверенность и блеск в глазах? Секретарь не преминул узнать по моему поручению, сколько лет господину Холману. Оказалось, что он родился в 1835 году. Значит, когда мы впервые встретились, ему было шестьдесят два, а сейчас — девяносто.

Он поздоровался, немного шамкая ртом, а затем не без труда присел на стул передо мной. Его спасала достаточно дорогая одежда — хорошо скроенный сюртук, новые брюки, начищенные туфли, изящная трость. Но девяносто лет — это серьёзный возраст, от природы не уйдёшь.

Холман смотрел на меня слезящимися глазами и иногда промокал их уголки носовым платком. Он ждал вопросов по своей заявке.

«Мистер Холман, — начал я. — Честно говоря, по вашему изобретению у меня вопросов нет. Всё оформлено прекрасно, если мои подчинённые не найдут аналогов в нашей патентной истории, вы получите патент в течение года. Но у меня к вам есть другой разговор».

Он чуть склонил голову.

«Слушаю вас».

Я невольно остановил взгляд на пигментных пятнах на его лысине. Свой котелок он положил рядом, на второй стул.

«Мистер Холман, помните, как некогда вы разрабатывали тележки для ускорения паровозов?»

Он поднял голову, и мне показалось, что в его глазах я поймал отблеск того самого величия и самолюбия.

«Да, конечно. К сожалению, у меня ничего не вышло».

«Мистер Холман, вы, конечно, меня не помните…»

Он покачал головой.

«Когда-то вы строили три паровоза на заводе Baldwin. Я работал там и проектировал системы освещения для того паровоза, который всё-таки был окончен. Мне тогда было двадцать четыре года, сейчас — уже пятьдесят два, я сильно изменился…»

И тут он меня перебил.

«Простите меня», — сказал он.

Я не знал, что сказать, и пробормотал что-то вроде вопросительного «э-э-э…».

«Простите меня, мистер Джейкобсон. Тогда я был груб и неприятен. Я строил из себя бога, а был просто мошенником. Наверное, я тогда отшил вас или чем-то обидел. Простите меня, старика, хотя бы теперь…»

И он замолчал.

Я был готов пожать его старческую руку и в свою очередь попросить прощения за то, что напомнил о тех временах, когда он был ещё в силе. Но в итоге я сказал:

«Ничего страшного, мистер Холман, это было так давно. Но скажите, пожалуйста, то есть вы тогда всё понимали? Вы знали, что никакого выигрыша в скорости не будет? Или всё-таки вы верили?..»

Он слабо улыбнулся.

«Я верил, мистер Джейкобсон. Я верил, что смогу сделать что-то действительно новое, что смогу сделать мир лучше, а паровозы — быстрее и надёжнее. Но у меня получилось только обмануть и обокрасть людей, которые поверили в меня гораздо больше, чем верил в себя я сам. Вот и всё».

Честно говоря, я так и не понял до конца, что хотел сказать Холман. Он сожалел о том, что обманул людей. Но сознательно ли он их обманул или всё-таки надеялся на то, что его паровоз станет транспортом будущего? Переспрашивать было некрасиво.

Он сидел передо мной, такой маленький и жалкий, что мне захотелось побыстрее выпроводить его, а потом налить себе стаканчик виски. Но я чувствовал необходимость как-то поддержать его.

«Возможно, вы не ошибались, мистер Холман. Возможно, к вашей идее ещё вернутся…»

«Нет, — он покачал головой и поднял на меня глаза. — Я не ошибался, мистер Джейкобсон. Когда я понял, что мне не хватает сил на изменение мира, я отказался от веры и сознательно пошёл на обман. Вы же это хотели от меня услышать?»

Я хотел услышать именно это. Но у меня не хватило сил сказать «да».

«Пожалуй, я пойду, мистер Джейкобсон. Надеюсь, с моим патентом проблем не будет».

Он с трудом поднялся, надел котелок и пошёл к выходу. Я выскочил из-за стола, обогнал его и открыл дверь.

«С дверью я бы и сам справился, мистер Джейкобсон, — он усмехнулся. — Я же всё-таки Холман!»

И вышел.

Больше я никогда не видел Уильяма Дженнингса Холмана. Мне трудно судить этого человека или восхищаться им. Гениальность в нём сочеталась с отвратительными манерами, сила воли — с собственным бессилием. В нём боролись два человека, хороший и плохой, и никто из них так и не смог победить. Именно поэтому мне кажется, что мистер Холман покинул этот мир в состоянии абсолютного спокойствия и внутреннего равновесия.

***

В общем, во вторник мне в руки попалась газета. А там, на первой полосе, схема того, как кортеж президента должен был ехать по городу. Это сейчас понятно, что лучшей инструкции для киллера не найти, а тогда все наивные были. Думали: народ столпится, приветствовать будет, цветы бросать. Кеннеди же любили все. Если не все, но многие. Молодой, приятный, улыбчивый — не президент, а мечта.

Потом все его ошибки всплыли — и война во Вьетнаме, и Карибский кризис. Но в шестьдесят третьем никто ещё не понимал, к чему вьетнамские события приведут. Зато космическая программа была у всех на виду. «Мы полетим на Луну!» — кричал Кеннеди, и мы поддакивали, да, да, на Луну. И были счастливы, хотя нам с той Луны — никакого толку.

В принципе, верно всё посчитали. Народ с цветами и впрямь столпился. Записи вы видели. В смысле не Запрудера, где Кеннеди уже голову пробивают, а прочие, где по другим улицам кортеж движется. Девочки в белых фартучках, цветочки, президент машет ручкой, Жаклин вся из себя красотка.

Но я вам не про убийство хочу рассказать. То есть про убийство, конечно, но не то, что вы и так знаете. Тут же такая теория заговора, что деваться некуда. Поэтому я уже сорок лет молчу. Но не вечно ж в молчанку играть, я и решил, что можно уже и рассказать. Может, деньжат каких на старости лет подкинут.

В общем, я на схему поездки президента посмотрел и обрадовался: прямо по Эльм-стрит кортеж пойдёт. То есть я всё увижу со своей верхотуры. И президента, и как он рукой машет. Тогда ещё снайперов на крыши для охраны не сажали, я мог спокойно в окно высунуться и до посинения президенту в ответ махать.

Собственно, так я сделать и хотел. Конечно, президент бы меня вряд ли заметил. У него там полно народу по обеим сторонам дороги было. Но я же глупый был, надеялся.

Надо сказать, что народу в книгохранилище работало мало. Причём в лицо я знал разве что толстяка, что меня на работу брал, да Джармена, охранника. Служащих, работавших с выдачей и контролем книг, я вовсе не знал, разве что видел иногда. Но мы с ними редко пересекались. Уборку в основном после окончания рабочего дня делали.

Уборщик в тот день был один, то есть я. Джармен ещё внизу сидел да пара сотрудников учёта. Среди них и Освальд. Тогда я с ним знаком не был. Пару раз видел в холле, и всё. Я даже не думал о том, что он у нас работает. Он мог быть курьером или сотрудником смежной какой организации.

В общем, двадцать второго ноября того самого года я на работу пришёл с самого утра. Думаете, выходной бы следовало сделать? Так его и сделали почти для всех, только не для меня. А я и рад — посижу на шестом, попью пивка, поглазею на кортеж.

Я появился часов в девять, поприветствовал Джармена.

«Ты что рано-то так?» — спросил он.

«Так президент же», — ответил я.

Джармен понимающе кивнул.

«С какого смотреть будешь?»

«С шестого».

«А я, наверное, к дороге подойду», — и он показал мне язык.

Дразнись-дразнись, подумал я. Ещё неизвестно, кому лучше видно будет.

В общем, взял я свои уборочные принадлежности и пошёл на пятый. Кеннеди прилетал в половине двенадцатого, я по пятому как раз успел бы пройтись.

Кстати, как я через площадь шёл, так поражался. Толпа уже стояла! Не то чтобы было очень жарко или холодно, но несколько часов стоять в ожидании тех секунд, что кортеж мимо ехать будет, — это же какую выдержку нужно иметь.

А я работал. Аккуратно вытирал пыль, мыл пол, всё как обычно. Но как-то не терпелось. Хотелось быстрее, быстрее уже усесться у окна. Так ожидаешь бейсбольного матча любимой команды по телевизору. Тогда телевизора у меня, нищеброда, не было, но теперь-то есть. Я, бывает, в воскресенье с утра уже предвкушаю, а в кресло заваливаюсь часа за два до матча. Жена, конечно, недовольна, но не так и много у меня недостатков, такую мелочь и простить можно.

В общем, в половине одиннадцатого я уже на шестой пошёл, налаживать наблюдательный пункт. И тут осенило: магазин-то, куда я за пивом сбегать собирался, закрыт. Точно закрыт, я там проходил, ещё подумал: всё позакрывали на время проезда президента. Вот обида-то. Ладно, и без пива можно было пережить. Главное, что я бинокль не забыл. Это было очень важно: без бинокля в человеческой массе не то что президента, так даже его машину не разберёшь.

Иду я со своими приборами через шестой, и вот уже заветная комнатка. Она должна быть закрыта по-хорошему, и я уже ключами брякаю — а тут раз! Открыта! Я заглядываю, а там Освальд сидит. То есть я не знал, что его Освальдом зовут. Просто увидел лицо знакомое, вроде как тоже тут где-то работает. Конечно, я сразу понял, зачем он там засел. Тоже хотел на кортеж с удобной точки посмотреть. Я не жадный, места у окна обоим хватило бы. Поэтому я зашёл и сказал:

«Привет».

Он аж отшатнулся.

«Привет».

Его ответ был каким-то неуверенным. Точно он не слишком-то хотел кого-то видеть, и я ему серьёзно помешал. Но ничего сказать он не мог. Шестой этаж был моей вотчиной.

«Я — Джерри», — представился я.

«Харви».

Мы пожали друг другу руки.

«Кортеж поглядеть?» — спросил я.

Он кивнул.

Комната была большая, почти зал, угловая. Окна были в обеих стенах, можно обозревать всю площадь. Тут стояли ящики для временного хранения учебников, ещё не рассортированных по полкам и классам. Харви сидел на складном стульчике. Рядом с ним к ящикам было прислонено что-то длинное, в чехле. Тогда я не догадался, но вам-то всё понятно. Это был тот самый карабин «Каркано» M91/38.

«Вы в каком отделе работаете?»

Мне очень хотелось завязать беседу. Сидеть больше часа в комнате с мрачным молчуном мне совершенно не улыбалось. Лучше уж в одиночку.

«Каталожном».

«А-а. А я вот убираю».

«Я заметил».

Он был неприятным. Что-то мышиное было в его лице, что-то такое немужское. Но я и теперь не могу объяснить, что. Фотографии Освальда в полной мере не отражают этого.

Я оставил в комнате тележку со швабрами и пошёл за креслом. Кресло у меня стояло в подсобке, старое, но уютное и удобное. С некоторыми усилиями я всё-таки его приволок в комнату. Освальд сидел в той же позе.

«Да расслабьтесь вы! — сказал я. — Пива у вас нет, кстати?»

«Нет».

«Жаль».

На площади царила суета. Люди бегали туда-сюда, толпа накапливалась. Президентский самолёт должен был сесть с минуты на минуту, а от аэропорта до площади Дили Плаза ехать от силы минут пятьдесят, даже если очень медленно.

«Как муравьи, право слово», — заметил я. Освальд не ответил.

Я смотрел в окно. Погода стояла прекрасная, в воздухе висело какое-то ощущение праздника, что ли. Хотелось даже не пива, а мороженого. И воздушный шарик, и в детство.

А потом Освальд спросил: «Как вас зовут, вы сказали?»

«Джерри».

«Джерри, я не думал, что вы будете здесь. Но теперь мне придётся кое-что вам рассказать. Вы кажетесь мне честным и открытым человеком».

«Ну… — промямлил я. — Наверное. Расскажите».

«Только сначала поклянитесь никому и никогда не рассказывать то, что услышите от меня».

Я удивился, но поклялся именем Господа. И своей мамой тоже поклялся для верности.

Тогда Освальд сказал:

«Президента хотят убить».

Я присвистнул, воспринимая его слова как шутку.

«Ничего себе!»

«Я не шучу, Джерри. Сегодня, когда кортеж будет проезжать по Дили Плаза, на президента Кеннеди будет совершено покушение».

Я нахмурился.

«И кто же его совершит? Вы?»

«Нет, — он покачал головой. — Моя задача — спасти президента. А теперь это не моя, а наша задача».

Спасти президента. Это звучало весомо, не откажешь. Но, честно говоря, я ощущал себя идиотом.

«Так, может, я сбегаю за полицией?» — спросил я.

«Ни в коем случае! — Он вскочил с места. — Полиция нас арестует и будет ещё три дня дознание проводить. А президент будет проезжать тут меньше чем через час!»

В принципе, я был не против отсутствия полиции. Полицейские тогда чёрных не очень-то жаловали. Раз чёрный — значит, вор и дегенерат. Слово белого против слова чёрного — всегда побеждал белый.

«Смотрите сюда, — сказал Освальд, подзывая меня к окну. — Откуда-то будут стрелять. Где-то там человек с винтовкой».

Я стал искать глазами человека с винтовкой, но с такого расстояния, да ещё в толпе, ничего не разглядеть.

«Да нет, нет, не сейчас. Сейчас он где-то прячется. Но когда кортеж будет выезжать на Дили Плаза, он проявит себя. Винтовка будет уже наготове. Нужно будет засечь его».

«И что, — спросил я. — Мы крикнем ему «не стреляй»?»

«Нет, — покачал головой Харви. — Я его застрелю».

Вот тогда он расстегнул чехол и достал свой «Каркано». Винтовка была в сборе, только оптический прицел Харви извлёк отдельно и стал пристраивать к оружию. Честно говоря, тогда я как раз подумал, что Освальд и есть человек, готовящий убийство президента. Но побежать всё-таки за полицией я не решился. Мало ли что, выстрелит ещё мне в спину. Всё-таки пушка в руках, не хухры-мухры.

«Наша задача, Джерри, следить, — сказал он. — У вас нет радио?»

Я покачал головой.

«Жаль. Тогда придётся следить внимательно всё время от посадки самолёта до появления кортежа на площади. И особенно — когда президента будут везти под нашими окнами».

Я сел.

«А откуда вы знаете, что президента пытаются убить?» — спросил я.

Он посмотрел на меня внимательно, очень внимательно.

«Потому что я — один из тех, кто разработал план».

А потом он рассказал мне свою историю. Говорил он довольно долго и не очень-то складно. В середине рассказа мы переместились к окну, чтобы иметь возможность параллельно «шерстить» глазами площадь. Иногда я перебивал его вопросами, но в целом монолог Освальда выглядел цельным. Закончил он примерно в десять минут первого, то есть за двадцать минут до проезда кортежа.

Я постараюсь пересказать историю Освальда своими словами. Я попросил жену её немножко «причесать», жена лучше разбирается в том, как красиво всё изложить, у неё образование получше. Так что тут без прибауток будет.

В общем, биография Освальда, которую можно найти в различных справочниках, близка к реальности. Бросил школу, служил морпехом, научился работать со снайперкой, потом каким-то хитрым образом уехал в СССР, где жил в Минске. Там женился, жена родила ребёнка, работал на заводе, хотел стать советским гражданином, но всё-таки вернулся в США. В Минске Освальд вёл лёгкую и беспечную жизнь. Он рассказывал, что платили ему весьма прилично, но эти деньги совершенно некуда было потратить. Ничего — ни тебе ночных клубов, ни ресторанов, ни боулинга. Единственной его отдушиной были женщины, он заводил роман за романом, на американца «клевали» легко. Даже женился он на своей Марине, чтобы досадить другой виснущей на нём девушке. А потом обнаружил, что влюбился в жену.

Интересная штука была с его дочерью. Он хотел назвать её Джун Марина Освальд. Но при регистрации ему сказали, что по советским законам должно быть отчество, то есть второе имя по отцу, и никак иначе. И дочь стала Джун Лиевна Освальд. Вернувшись в США, он поменял это имя на Джун Ли Освальд, потому что русское «лиевна» выглядело смешно. На момент знакомства у Освальда было уже две дочери, второй только-только месяц исполнился…

Потом я много читал о семье Освальдов. Хотя с Харви я разговаривал от силы полтора часа, поверить не могу, что он действительно бил жену, что она хотела вернуться обратно в Россию. Он показался мне логичным таким, спокойным.

А в 1962 году, проживая в Новом Орлеане, Освальд стал членом антикастровской группировки. Ну, эта борьба против Кастро и коммунистов была просто ширмой, прикрытием. Основной целью группировки являлся, как ни странно, мир во всём мире и рай на Земле. Только вот добиваться этих высоких целей ребята планировали исключительно с помощью оружия. Первым шагом к миру во всём мире был, конечно, захват верховной власти в США. В общем, по рассказу Освальда выходило, что это толпа малолетних придурков, вроде агрессивных хиппи, что ли.

Но, конечно, они могли хоть сто лет сочинять свои манифесты и раскидывать листовки по улицам. Им даже оружие толком негде было взять. То есть пистолет-то можно было купить свободно, но с пистолетом против охраны Белого дома не попрёшь.

Тут-то и появился на горизонте Дэвид Этли Филлипс. Основной его работой была организация спецопераций ЦРУ на Кубе; в связи с этим он приглядывал за большинством американских прокастровских и антикастровских движений. Так вышел и на компанию, к которой притесался Освальд. Называлась она, кстати, гордо: «Белые львы». В те времена все придумывали себе красивые и бессмысленные названия.

Филлипс довольно быстро нашёл общий язык с руководителем «Львов» Гарри Смэдли. Он предложил ему бескорыстную помощь, убедив в том, что ЦРУ тоже хочет мира во всём мире и готово поставить Смэдли во главе нового государства. Тот купился, тем более что Филлипс предоставил «Львам» оружие. Настоящее — несколько гранат, несколько автоматов и винтовку. Ту самую, из которой якобы был застрелен президент.

Уже было ясно, что Кеннеди собирается проводить жёсткую внешнюю политику. Он отправил во Вьетнам несколько регулярных военных частей, посылал войска на Кубу. Стремление Кеннеди к усилению внешнеполитического и военного влияния США очень раздражало Смэдли. И Филлипс вовсю этим пользовался. Он легко убедил главного «льва» в том, что единственный выход из ситуации — это убийство Кеннеди.

Но Филлипс-то понимал, что молодые придурки с фантастическими целями могут напороть по полной программе. Поэтому он собирался использовать их только одним способом — в качестве козлов отпущения. Настоящим убийцей должен был стать профессионал, корсиканец Люсьен Сарти, уже подготовленный к будущему делу.

Откуда такие подробности знал простой член организации Освальд? Так он и не был дураком или фанатиком. Организация ему нужна была в первую очередь как средство; «львов» можно было уболтать на всё, что угодно, а Освальд любил и умел манипулировать. В принципе, ещё пара месяцев — и он был сместил Смэдли.

Филлипс испортил Освальду жизнь. Абстрактные заявления ушли в прошлое, у Смэдли появилась цель. Тогда Харви связался с Филлипсом и откровенно рассказал ему, что обо всём догадался. Что понимает необходимость в козлах отпущения, на роль которых выбраны «львы». В принципе, Освальд предлагал Филлипсу своё портфолио. «Возьмите меня на работу в ЦРУ», — говорил он. Я не дурак, я могу быть полезен.

Филлипс был не против. Освальд стал двойным агентом. Теперь он контролировал действия «львов» изнутри. Именно через него был передан тот самый «Каркано», которым кто-то из «львов» якобы должен был убить президента.

И тут на Освальда снизошло откровение. Чем дальше он общался с Филлипсом и «львами», тем меньше понимал, зачем нужно убивать Кеннеди. У Филлипса и его организации были какие-то политические или экономические причины. Но у Освальда таких причин не было. Он просто хотел побольше денег, которые можно тратить на семью и на развлечения, вот и всё. Да и молодой он был совсем. Двадцать четыре года — это ли возраст?

В общем, постепенно в нём зрело ощущение того, что убийство нужно предотвратить. К тому времени, когда операция была уже спланирована, Освальд знал практически все её детали.

Группировка ожидала прибытия Кеннеди в Даллас (о предстоящем предвыборном туре стало известно летом шестьдесят третьего). Расписание и маршрут были расписаны заранее. Освальд тогда уже жил в Далласе и работал в книгохранилище. Конечно, «убивать» Кеннеди должен был не он, а другой участник группировки «львов», Джим Слейтер. Слейтер был подробно проинструктирован. Освальд должен был провести Слейтера в здание и обеспечить точку для стрельбы. Филлипс и Освальд понимали, что «Каркано» не обладает достаточной точностью, да и Слейтер слишком плохой стрелок, чтобы «снять» Кеннеди с такого расстояния. Но «львам» активно внушалось обратное.

Настоящий убийца должен был занять позицию на травяном холме чуть дальше по Эльм-стрит. О нём, корсиканце Сарти, Освальд почти ничего не знал, да и видел всего один раз. Но если Филлипс кому-то доверял некое дело, значит, человек того стоил.

К середине ноября Освальд окончательно убедился в том, что президента нужно спасти. Он мог сделать это по-разному. Собственно, я и спросил у него, почему он просто на холме не стал «дежурить». Увидел бы Сарти, да и вышиб бы винтовку. Но оказалось, что про холм Освальд слышал только какие-то отрывочные сведения. То есть он толком не был уверен, что Сарти будет там. Из окна холм виден отлично, а у Освальда была снайперская подготовка. Он надеялся «снять» убийцу, прежде чем тот выстрелит в президента. С шестого этажа можно было обозревать всю площадь; хотя в первую очередь Освальд планировал искать на холме, он не должен был упускать из вида и другие возможные точки обстрела.

А в комнате с «Каркано» должен был сидеть Слейтер.

«И где он?» — спросил я.

«Связан, — ответил Освальд. — У себя дома в подвале. Думаю, освободится через пару часов. Но к тому времени всё будет кончено».

Да, подумал я. Отличный план. Госнаёмник убивает президента, в то время как с хорошо заметной точки по президенту стреляет участник организации недоделанных террористов. Последнего берут. Он гордится тем, что убил Кеннеди. Его сажают на электрический стул. Наёмник и заказчики исчезают без следа. Блестящий план. Ха-ха-ха.

Освальд и в самом деле мог всё разрушить. Но я подумал о другом:

«А если он попадёт, а вы — промажете? Вы ж займёте место Слейтера».

Он посмотрел на меня.

«Не будем об этом думать».

Через некоторое время Освальд снова обратился ко мне.

«Сотрите все отпечатки, Джерри. Мы тут работаем, и я, и вы. Но в этой конкретной комнате лучше чтобы наших отпечатков не было».

Я последовал его совету.

Где-то в двенадцать десять мы напряглись, всматриваясь в окрестности всё внимательнее. Искали человека с чехлом, с чемоданом, с рюкзаком. У Освальда, как и у меня, был бинокль — он прихватил его для наблюдений. Конечно, он мог искать через оптический прицел, но согласитесь, торчащее из окна накануне появления кортежа ружьё выглядело бы слишком привлекательно для полиции. Поэтому мы внимательно прочёсывали площадь через бинокли.

Но мы ничего не находили. Площадь была забита народом, стоял галдёж, люди бегали туда-сюда; опознать среди них убийцу было нереально.

Я рассматривал и холм, на который указал Освальд. Ничего там интересного не было. Несколько человек пересекали его порой, чтобы найти более удобное место для наблюдения. И всё, ничего такого особенного.

Я ощущал какой-то откровенный идиотизм ситуации. Ну, сами поглядите: я и человек со снайперкой сидим на шестом этаже книгохранилища, чтобы убить убийцу президента. Это же комедия какая-то.

Час «Ч» приближался. По площади начал прокатываться рокот. Это значило, что кортеж уже где-то неподалёку — шумовая волна всегда бежит по толпе раньше, чем её возбудитель. Чёрт, заумно выразился. Вы не смотрите, что я иногда начинаю простословить, а иногда вдруг красиво говорю. У меня всегда так — рывками. То есть воспитали меня плохо, зато потом учили хорошо. Ну и наложилось.

Неожиданно Освальд оборачивается ко мне и говорит:

«Если что пойдёт не так и я вдруг попадусь, или меня убьют, запомни: за всем стоит Линдон Джонсон, вице-президент. Если Кеннеди погибнет, он станет президентом, а потом уж позаботится, чтобы никто не помешал ему переизбраться».

Я подумал тогда: ну да, запомню. Ну и что? Что я-то смогу сделать? Пойти в полицию и сказать: Кеннеди заказал Джонсон? Нет, конечно.

Но Освальд был уже в своём мире. В мире, где на травяном холме прятался корсиканец-убийца, которого нельзя было упустить.

Мы ждали Кеннеди. Я тоже смотрел на площадь во все глаза.

Было 12.20. Потом — 12.25. Кортеж должен был подъехать, если верить расчётам, с минуты на минуту.

И мы ждали. Мы сидели и ждали. А потом Освальд вдруг сказал: «Вижу!»

***

Один из важнейших законов нашей работы — не верь клиенту. Клиент сказал, что виновата бабушка, — будь уверен, виноваты трубы канализации. Или разболтавшийся бойлер в подвале. Поэтому после обеда я приступил к исследованию комнаты. Обед был скромный, но приятный — курица, гарнир, даже десерт. Женщины вроде мисс Карпентер обычно очень религиозны, моя же клиентка даже не помолилась перед едой. Просто пожелала мне приятного аппетита и приступила. Ела она обычно, не слишком аккуратно, часто вытирая рот салфеткой. Ожидаемой чопорности в ней не было ни на йоту.

С разрешения хозяйки я немного прибрался в комнате её бабушки. Кстати, чтобы не отвлекаться потом, скажу, что хозяйку звали Селена, её мать — Фанни, а бабушку — Маргарет. В общем, не обыденные «джоан» или «кэти».

Я вытер стол, открыл окно и проветрил, убрал пачку старых газет куда подальше. Потом повторил тот же эксперимент, который провёл при Селене.

***

В середине осени 1990 года мне по работе понадобилось отправиться в Небраску. Вы можете спросить — да какие дела могут быть в этой провинции? Ну, провинция тоже порой принимает участие в крупном бизнесе. Летел я в Омаху, приземлялся в аэропорту Миллард, а затем на арендованной машине должен был ехать в Дэвид-Сити, крошечный городок к западу от Омахи. В принципе, в Дэвид-Сити тоже был муниципальный аэропорт (при населении чуть больше двух тысяч человек), но пересаживаться на пятиместную крылатую тарахтелку мне не хотелось; кроме того, в автомобильном путешествии была возможность посмотреть на виды из окна. Природа в США всё-таки прекрасная. Бывал я и в Европе, и в Индии, и в России, ничего не сравнится с нашим природным многообразием.

Машину я арендовал прямо в аэропорту — маленький «Форд-Фиеста». Я вообще не люблю большие машины, поэтому чаще всего в командировках беру напрокат маленьких европейцев или японцев. Дороги в Небраске прямые, точно нарисованные на карте под линейку, и обозначены буквами алфавита. Весь штат расчерчен квадратиками. Сначала нужно ехать по Каунти Роад М, затем по Каунти Роад К, затем по пятнадцатой муниципальной, и оп! — мы уже в Дэвид-Сити.

Бизнес мой был связан с самым крупным и заметным предприятием (если можно его таковым назвать) в городе — гольф-клубом Дэвид-Сити. Великолепные поля для игры в гольф сделали этот крошечный городишко привлекательным местом для профессиональных игроков и просто для обеспеченных любителей. Кажется, здешние места даже принимали один из этапов кубка США, но в этом вопросе я могу ошибаться. В принципе, я не собирался подробно рассказывать, в чём состояла моя миссия. Приведу только сухие факты: я приехал в Дэвид-Сити, устроился в небольшой, на тридцать номеров, гостинице, затем отправился в клуб, за день решил все необходимые вопросы, после чего вернулся в гостиницу. Самолёт из Омахи вылетал в пять часов вечера, поэтому я собирался выехать из Дэвид-Сити около девяти утра, чтобы иметь в запасе достаточно времени.

Покидать гостиницу я не собирался. Примерно в десять вечера я лежал, щёлкал каналами кабельного телевидения и думал о женщинах. Это как в старом анекдоте: «О чём вы думаете, когда смотрите на строительный блок? — О женщинах! — Но почему? — А я всегда о них думаю…» Просто не анекдот, а суровая правда жизни.

У меня был номер на втором этаже, в конце коридора. Обычный такой номер провинциальной гостиницы. В меру уютный, в меру приятный. Ухоженный, с какими-то картинками в стиле примитивизма над кроватью.

Когда я уже собирался выключить телевизор и лечь спать, в дверь постучали. Я подумал, что это горничная, и крикнул:

«Войдите!»

Но это была не горничная. На пороге появился человек лет двадцати пяти, худой, немного помятого вида, с бутылкой в руке. Я тут же вскочил с кровати со словами:

«Вы кто такой?»

«Не беспокойтесь, прошу вас! — Он сделал успокаивающий жест. — Я ваш сосед по этажу, Дуглас Маркс».

Мне пришло в голову, что я и в самом деле зря всполошился. Возможно, соседу понадобилась какая-то помощь. Он и в самом деле продолжил:

«Простите, что побеспокоил вас, но мне очень, очень нужно с кем-то поговорить. Точнее, поделиться информацией. Если я не поделюсь, я просто сойду с ума. Я не отберу у вас более десяти минут…»

На переносице у него были тонкие круглые очки, нос выдавался далеко вперёд, между глаз залегла глубокая складка. Весь он был какой-то несуразный, комичный, точно сломанная, а потом неправильно собранная кукла.

Я не чувствовал никакой опасности, которая могла бы исходить от него, и пригласил его:

«Присаживайтесь».

Он сел на стул около кровати и тут же протянул мне бутылку.

«Виски хотите?»

«Нет, спасибо», — я покачал головой.

«Вот и мне не хочется».

И он поставил бутылку на пол. «Железная логика», — подумал я.

Некоторое время он молчал. Я ждал, что он изложит причину своего визита, поэтому тоже не произносил ни слова. И всё-таки он нарушил тишину первым.

«Из моего окна, — сказал он, — видно окно дома напротив. Там живёт девушка. Я смотрю на неё уже шестой день, всё время, пока здесь живу. Она странная. Она не меняет позу, почти не двигается, только вяжет и вяжет какой-то бесконечный шарф. Я пытался привлечь её внимание, но она не реагирует ни на моё мельтешение в окне, ни на оклики, хотя её окно открыто».

Я продолжал молчать, внимательно глядя на своего нежданного гостя.

«Иногда к ней подходит женщина, что-то говорит ей на ухо, потом обе уходят. Когда они возвращаются, девушка снова садится у окна и вяжет. Каждый день, постоянно. И когда наступает вечер, темнеет, она не зажигает свет. Приходит эта женщина, задёргивает занавески, но за ними всё равно темно. А утром, когда она их отдёргивает, девушка снова сидит за своим вязанием…»

«Простите, мистер Маркс, а чем я могу вам помочь?» — Я выделил слово «я».

«Ничем, — он пожал плечами. — Просто я в неё влюбляюсь, и мне срочно нужно с кем-то этим поделиться, иначе меня… как бы это сказать… разорвёт, что ли».

«Мне кажется, мистер Маркс, что вы усложняете вопрос. Возможно, девушка не слышит или не видит вас. Или она просто не хочет обращать на вас внимание. Может быть, стоит отправиться туда, в дом напротив, постучаться, представиться. Решиться на что-нибудь более серьёзное, чем наблюдение и размахивание руками».

«Вы думаете?»

«Я так познакомился с женой».

Здесь я соврал. Просто когда совет подкреплён личным примером, он воспринимается гораздо лучше.

«Просто пришли к ней домой?» — переспросил он.

«Ну, я подкараулил её на остановке общественного транспорта. А вам, видимо, придётся всё-таки постучаться».

«Да… — протянул он. — Как хорошо, что я к вам зашёл. Вы такие правильные слова нашли…»

Не то чтобы я был хорошим психологом, но людей, подобных Марксу, я уже встречал и хорошо знал, что им нужно для счастья. Уверенный совет — и всё. Причём не слишком-то и важно, что советовать. Главное, чтобы звучало бескомпромиссно.

«Вы правда думаете, что я могу вот так позвонить в её квартиру?»

«Ну… — протянул я. — Найдите предлог. Только не представляйтесь коммивояжёром, их не любят. Скажите: социологический опрос. Или перепись городского населения до тридцати лет — ваша девушка молодая ведь? Придумайте что-нибудь».

«Да…» — снова протянул он и отхлебнул из бутылки.

Честно говоря, я понимал, что ничего он не придумает и никуда не пойдёт. Будет вот так же сидеть в своём номере, пить виски и пялиться на девушку в окне. А потом уедет.

«А кто вы по профессии, мистер Маркс? Что вы делаете в городе?»

«Я… По делам приехал. Тут неподалёку есть заброшенные шахты, есть вероятность, что из них можно ещё извлечь кое-какой толк. Приехал договариваться с властями о разрешении на расконсервацию».

Я кивнул, мол, понятно. Меня не очень интересовало, что искали в шахтах — золото, калийные соли или что там ещё ищут. Я опасался того, что Маркс начнёт читать мне лекцию на узкопрофессиональную тему. В конце концов, Маркс мне просто порядком поднадоел. Утром я хотел покинуть город, и вечерний посетитель приходился в такой ситуации ни к селу ни к городу.

«Мистер Маркс, я дал вам дельный совет?»

«Да, конечно…»

«Тогда идите и следуйте ему. Не сейчас, конечно, а завтра».

Он закивал: да, конечно.

«Вот и отлично…»

Я смотрел на него с выражением «прошу-вас-покинуть-помещение-вы-мне-мешаете». Некоторое время он старательно делал вид, что не понимает, но затем всё-таки поднялся.

«Спасибо…»

Многоточия так и повисали в воздухе после каждого произнесённого им слова.

Потом он всё-таки ушёл, прихватив свою бутылку. А я остался валяться на кровати и пялиться в телевизор. Но, честно говоря, происходящее на экране уже не воспринималось как должное. Я всё думал о странном посетителе и его девушке в окне.

Потом я прикинул, что на моём этаже от силы десять номеров. Окна их выходят на улицу либо во внутренний двор, заросший густой зеленью. Окно, в котором мой сосед видел девушку, могло находиться в доме на противоположной стороне улицы либо, напротив, за палисадником. То есть пятьдесят на пятьдесят. Я встал и подошёл к окну собственного номера.

Тишина стояла невероятная. Даже не верилось, что мы в городе. Впрочем, улица, где находился отель, и днём не отличалась оживлённым движением, не говоря уже о вечере. Я пытался угадать, в каком окне мой сосед мог видеть девушку. Но почти все окна в домах через улицу были занавешены и темны. В некоторых горел свет, но сквозь занавеси разглядеть что-либо было невозможно. Некоторое время я ещё смотрел во тьму, а затем вернулся к телевизору. Ещё минут через пятнадцать я лёг спать, предварительно поставив будильник на восемь часов утра.

***

Апрель тысяча девятьсот двадцать восьмого года выдался довольно тёплым. Шестнадцатого числа, в понедельник, я сидел у себя дома и читал книгу. Какой-то дешёвый вестерн издания начала века. Как водится, там была прекрасная девушка, могучий положительный герой и не менее могучий отрицательный. В конце им полагалось сойтись в смертном бою и по возможности сражаться в течение двадцати-тридцати страниц. Потом добро побеждало, целовало девушку и уезжало на белом коне в закат.

Под конец романа я начал засыпать. Когда прозвучала телефонная трель, я аж подскочил, книга упала на пол, а на меня свалился торшер, который я задел рукой. До телефона я добрался звонков через двадцать, наверное.

Девушка сообщила, что меня вызывает мистер Сноушейд. Значит, дело пахло жареным.

«Бирс, — без всякого приветствия сказал Сноушейд. — Чтобы через двадцать минут был тут. Экипировка — по полной».

И положил трубку.

Сноушейд работал у Бауэра начальником над громилами, то есть над нами. Он был лыс, пузат, рост имел под семь футов и ударом кулака мог успокоить быка. Поговаривали, что в бытность свою мясником на местной скотобойне Сноушейд постепенно убивал и потрошил всех не понравившихся ему коллег, да так мастерски их разделывал, что никто и догадаться не мог, что перед ним не говядина, а человечина. Но мне кажется, это сказки. Сноушейд был жесток и силён, но во всех его действиях присутствовал холодный расчёт. Если кого-то он мог просто застрелить — он стрелял, а не тратил время на более изощрённые способы.

Вы, наверное, думаете, что мы только и делали, что убивали друг друга и мирных жителей. Да нет, что вы. Основа бизнеса — это бухгалтерия и юриспруденция. Силовые методы применялись крайне редко и только по отношению к злостным нарушителям правил. И, конечно, порой происходили стычки между группировками Бауэра и Лэйна; впрочем, нечасто. Оба шефа уважали права и территорию друг друга.

Итак, за пять минут я собрался, надел костюм, прицепил кобуру и отправился в бар «Лайфстайл». Бар этот был в общем и целом обычной забегаловкой для пивных завсегдатаев. Но в задних его помещениях базировалась одна из тайных точек Бауэра. Там мы собирались, чтобы получить инструкции насчёт дальнейших действий.

Над стандартной деревянной застройкой возвышался Капитолий. Для двадцатитысячного городка (пускай даже и столицы штата) он был чрезмерно велик и пафосен. Поговаривали, что часть денег на его постройку отвалил Лэйн.

До бара было минут десять ходьбы, но я предпочитал ездить на машине — не зря же приобрёл вполне приличный Chandler с кузовом седан. Девочки любили мальчиков на машинах — да и сейчас любят, что сказать. Двигатель завёлся с полуоборота (я специально выбирал машину, которую не нужно было каждый раз раскачивать с толкача), и через несколько минут я уже заезжал во внутренний двор бара «Лайфстайл».

Я появился в комнате одним из последних. На месте не оказалось только Бауэра и его верной сторожевой собаки — Блэйда. У Блэйда был балисонг, то есть нож-бабочка. Это сейчас бабочка — у каждого второго хулигана, а по телевизору показывают мастер-классы по её открыванию и вращению. В двадцатые годы никто о существовании бабочек не знал: их завезли в США солдаты, возвращавшиеся с Филиппин после Второй мировой войны. А в пятидесятые американцы принесли их в Европу. Но Блэйд побывал на Филиппинах ещё в начале века и привёз оттуда три балисонга — классический одиннадцатидюймовый, укороченный семидюймовый и огромный балисворд под сорок дюймов длиной. Последний я видел всего один раз — как-то Блэйд приволок его на одну деловую встречу. Укороченный клинок он всё время крутил в руках. Мы дивились и странным ножам, и умению Блэйда с ними обращаться. Когда после войны бабочек стало пруд пруди, я тоже купил себе такой и попытался научиться эффектно крутить его. Но, конечно, у меня ничего не вышло, хотя возраст вполне позволял. Я родился в первый год нового столетия, красиво. В двадцать восьмом мне стукнуло двадцать семь. Но вернусь к нашей сходке.

Бауэр и Блэйд появились примерно через пять минут. За это время я выяснил, что никто толком ничего не знает, даже Сноушейд. Нас было девять бойцов, мы переминались с ноги на ногу и ждали шефа.

Бауэр вошёл стремительно — он вообще всегда и всё делал быстро. За ним мягко, точно кошка, в комнату вплыл Блэйд. Для Бауэра было приготовлено кресло. В принципе стульев хватало для всех — они стояли у стен.

Бауэр сел и сказал:

«Садитесь, господа».

Все сели.

«Итак, вы задаётесь вопросом, зачем я вас тут собрал. Причём всех».

Он всегда говорил рублеными, краткими, чёткими фразами, чеканя слова. Сложносочинённые предложения были для Бауэра нехарактерны.

Стоит пояснить, почему нас могло удивить подобное собрание. Дело в том, что на моей памяти не было ни единого случая, чтобы мы собирались таким большим составом. Обычно на деловую встречу или стрелку брали трёх-четырёх человек. Всеобщие собрания иногда проводились и с бойцами, но в основном они проходили в целях подведения итогов года или празднования какого-либо успешного дела.

«Итак, к нашему доброму другу Лэйну пожаловали гости. Два итальянца. Братья Мальдини. Кто они такие — я уже выяснил. Они из Фриско. Из группы Карло Молли».

Звучало это серьёзно. Молли держал под собой несколько районов Сан-Франциско, и о нём слышали многие. Правда, на нашу глушь такие ребята редко обращали внимание.

«Так вот, — продолжил Бауэр. — Молли хочет принять Лэйна под крылышко, а потом подмять меня. Под ним Сакраменто, Рино и вся мелочь к северу. А там уже наша территория, и он на неё скалится».

Бауэр обвёл нас взглядом, точно ждал одобрения.

«Мальдини привезли Лэйну некий документ. Если этот документ будет согласован и подписан, то Лэйн станет шавкой при Молли. А у нас появится враг, которого нам не взять. Поэтому у нас только один выход».

Он снова внимательно посмотрел на нас и вдруг спросил:

«Какой? Вот ты, Бойнтон, что думаешь?»

Бойнтон думать не умел по определению. Покатым лбом и крошечными глазками он напоминал в первую очередь австралопитека и находился примерно на такой же стадии умственного развития. Зато умел стрелять и драться.

«Я… э-э-э…» — вот и всё, что выдавил Бойнтон.

Бауэр повернулся к другому бойцу — спокойному немолодому Слиму. У Слима были грустные собачьи глаза и флегматичное выражение лица. Вислые усы придавали ему комичный вид.

«А ты, Слим?»

Тот почесал шею, качнул головой, несколько раз моргнул.

«Думаю, вдевятером в лоб мы не сдюжим, — наконец произнёс он. — Или хитростью, или подкрепой».

«Молодец, — кивнул Бауэр. — Придётся резать. И стрелять. Против Лэйна я зла не держу, конкуренция есть конкуренция. Но его союз с Молли мне не нравится. Потому нужно закончить эту историю. Ждать нельзя. Если братья уедут, то здесь появятся люди Молли. И тогда конец. Нужно зачистить всё. Убрать Лэйна и всех его подопечных. Убрать братьев».

«Как будем делать?» — хрипло спросил Сноушейд.

«Сегодня вечером. — Бауэр поднял глаза. — Берём его в «Сильвере».

«Сильвер» был нашим кинотеатром. Я водил в него девушек, ходил туда с одноклассниками, проводил там одинокие вечера. В городе имелось ещё три кинотеатра, но они и в сравнение с «Сильвером» не шли по качеству картинки и свежести программы.

«Он будет там?» — спросил Слим.

«Проверено, — ответил Бауэр. — Будет. Кассиры наши, для него куплено шесть билетов на восьмичасовой сеанс».

Так и началась эта странная история.

К моменту нашей сходки у Бауэра всё уже оказалось тщательно продумано. Он разложил на столе план кинотеатра и окрестностей, а затем чётко расписал, где и как будут расставлены бойцы Лэйна. Я понимал, что в стане соперника есть люди Бауэра — но точно так же шпионы Лэйна могли оказаться среди нас.

В соответствии с планом действий мы появлялись примерно через двадцать минут после начала часового фильма. Аккуратно убирали четверых наружных охранников — от этого зависел успех всей операции. Внутри «Сильвер» делился на две половины — стоячую и сидячую. Скорее всего, Лэйн должен был сидеть посередине во втором или третьем ряду. Его бойцам (по расчётам Бауэра, после снятия охранников их оставалось семеро) полагалось рассеяться среди стоящих зрителей; как минимум двоих Бауэр ожидал найти в сидячей половине зала.

Вы можете не поверить: ганстер держит полгорода, и у него всего полтора десятка бойцов? Так оно и было, честное слово. Во-первых, весь город насчитывал, как я уже говорил, едва ли двадцать тысяч человек. Во-вторых, серьёзных конфликтов между группировками при соблюдении границ не случалось. А в-третьих, реальное количество подчинённых и Лэйна, и Бауэра зашкаливало за сотню. Просто многие работали в иных сферах. И в самом деле, юрист был нужен совсем на другом поле брани. Или, например, врач.

Итак, мы аккуратно входили в кинотеатр. Задачей номер один было уничтожение Лэйна и братьев-итальянцев. Кстати, ещё один момент может вызвать у вас недоумение: почему билетов купили именно шесть? На этот вопрос есть простой ответ: Лэйн, его девочка, два телохранителя ближнего боя и два итальянца. Остальные брали билеты независимо. Об этом кассир тоже донёс Бауэру.

«С жертвами среди гражданских — не считаться», — сказал Бауэр.

Он всегда говорил о тех, кто не принадлежал к группировкам: «гражданские». Это воспитывало боевой дух, что ли. Мы не переставали чувствовать, что мы на войне.

Два бойца — Слим и Сноушейд — должны были выйти из-за экрана и сразу начать стрельбу. Предполагалось, что хотя бы одну из трёх основных мишеней они снимут. В это же время остальные появлялись из центрального и боковых входов в зал и на эффекте неожиданности расправлялись с максимально возможным количеством людей Лэйна. Да, план казался несовершенным и чреватым гибелью нескольких бойцов, но время играло огромную роль. Завтра могло быть уже поздно.

Ещё с час мы совещались. Точнее, Бауэр давал инструкции. Сам он тоже планировал появиться под конец разборки.

«Хорошо бы, — говорил он, — взять одного итальянца живым. Но если не получится — чёрт с ним».

После разгрома Лэйна итальянцы уже не представляли угрозы для Бауэра.

Стоп, скажете вы, а почему Молли не мог прийти в город без всякого Лэйна?

Очень просто. Если он подминал под себя одну из существующих группировок, он автоматически получал базу в городе. То есть штаб, несколько десятков бойцов, магазины, бизнес. Если бы Лэйна не было, Молли пришлось бы завоёвывать чужой, причём достаточно далёкий от Фриско город, не имея в нём никаких ресурсов. Кстати, я не исключаю, что Молли предлагал сделку и Бауэру, но тот отказался. Слишком уж горд был наш хозяин, слишком твёрд. Дальнейшие события наглядно продемонстрируют его несгибаемый характер.

Когда мы закончили, до старта операции оставалось ещё четыре часа. Всем было разрешено отправиться по домам. Сбор назначили на шесть часов в одном из локальных штабов, в квартале от кинотеатра. Всем предписывалось добираться разными дорогами и постараться не пересекаться друг с другом. Впрочем, подобная осторожность была излишней: Лэйн так привык к вечному нейтралитету между группировками, что подумать не мог о возможности столь дерзкого нападения.

***

Ожидание всегда раздражало меня. Я был импульсивен и непостоянен. Я менял женщин как перчатки, любил стрелять из разного оружия, не заводя себе постоянной пушки, и все решения принимал спонтанно, стараясь раздумывать как можно меньше. Единственным способом убить время до сходки мне показалось чтение вестерна, коим я и занялся.

На самом деле мы всегда были достаточно спокойны перед стрелками и разборками. Когда ты знаешь, что находишься вне закона, поневоле привыкаешь к этому состоянию. Сердце перестаёт биться чаще, когда целишься в человека, который целится в тебя. Как-то так. Я не мастак складно рассказывать, поэтому объясняю, как умею.

В половину шестого я вышел из дома. Под мышкой был верный кольт 1911 года, на голени — второй пистолет, крошечная восьмизарядная «Беретта 418» на крайний случай. Нож я беру редко, потому что не слишком хорошо с ним управляюсь. До искусного жонглирования Блэйда мне — как до Луны.

Я шёл не спеша, точно прогуливался, насвистывал про себя какую-то мелодию. Без пяти минут шесть я вошёл в комнату — все уже были в сборе.

«Старт в шесть двадцать», — сказал Бауэр, пристально посмотрев на меня.

Насколько я знал, он всегда опасался, что я куда-нибудь опоздаю. Моя привычка приходить точно ко времени, а не заранее многих раздражала. Тем не менее я был, кажется, единственным во всей компании, кто ни разу никуда не опоздал.

Последние инструкции ничем не отличались от первоначальных. Мы ждали лишь разведчиков — Марка Стивенса и доктора Стэпни. Ни Стивенс, ни доктор не принадлежали к бойцам. Это были просто наёмные работники, которые иногда получали деньги за небольшие услуги, не имеющие отношения к их непосредственным трудовым обязанностям. Стэпни, к слову, был не врачом, а доктором философии. Трудно найти более глупую специальность для подручного мафии.

Оба разведчика появились в пять минут седьмого. Они подтвердили все предположения Бауэра: четыре бойца снаружи, семь в толпе, на первых рядах — Лэйн, девочка, телохранители и итальянцы. Порядок (слева направо) был следующий: телохранитель — итальянец — итальянец — Лэйн — девочка — телохранитель.

«И стрелок», — сказал под конец Стивенс.

«Кто?» — нахмурился Бауэр.

«Напротив входа на крыше человек с оружием. Похож на стрелка Лэйна».

«Подленько», — усмехнулся шеф.

В принципе того же Лэйна можно было снять из винтовки с крыши дома напротив. Но мы имели определённый кодекс чести. Жертва должна видеть убийцу и иметь теоретический шанс выхватить оружие первой. В принципе человек Лэйна на крыше был не более чем охраной. Но всё равно такой расклад пах чем-то неправильным.

В любом случае, Блэйд был отряжен на уничтожение снайпера. Со своими ножами он мог сделать это лучше любого из нас, мгновенно и беззвучно. Так же тихо следовало устранить и четвёрку на улице, но четырёх блэйдов у нас не было.

Мы сверили часы. Мои пришлось подтянуть на минуту вперёд, они отставали.

«Вот и всё», — сказал Бауэр, точно операция не началась, а подошла к концу.

В пятнадцать минут мы покинули помещение и направились к кинотеатру. Блэйд вышел чуть раньше. Свою работу он должен был закончить к тому моменту, как мы придём на место.

Все четыре охранника должны были исчезнуть в шесть двадцать. На мне не висело ни одного — именно из-за моего неумения обращаться с ножом. На улице оказалось довольно людно, горели фонари, прогуливались парочки. Над входом в кинотеатр сверкала реклама. Два человека Лэйна прохаживались по тёмным улицам справа и слева от здания, один стоял у задней двери, один прислонился к колонне, подпирающей козырёк над главным входом. Именно его убрать было сложнее всего, потому что он находился на свету. Впрочем, никого это не пугало. Кого бояться? Полиции? Она принадлежала нам. А больше и некого.

Всё прошло как по маслу. Троих малозаметных охранников сняли без единого звука, а человека у центрального входа снял Блэйд. Убив снайпера, он спустился вниз, подошёл прямо к бойцу Лэйна и всадил ему нож в живот, после чего оттащил тело в тень и прислонил его к колонне. У меня всегда создавалось ощущение, что Блэйд знает какое-то заклинание невидимости. Он умел расправиться с человеком на оживлённой улице так, что никто не замечал даже движения. Тоже в своём роде искусство, скажу вам.

В шесть часов двадцать две минуты мы вошли в «Сильвер».

Как я уже говорил ранее, Слим и Сноушейд отправились к задней двери, чтобы появиться в зале из-за экрана. Семь бойцов, в том числе и я, входили через главную и боковые двери (через главную — трое). Блэйд ожидал снаружи. Бауэр сидел в машине, припаркованной у соседнего дома.

Мы вошли. В холле ребят Лэйна не было, только несколько не попавших в зал оборванцев пытались что-нибудь углядеть через щели в дверях да девушка в униформе «Сильвера» скучала за окошечком кассы. Увидев нас, она почувствовала неладное. Один из бойцов, Кэттерхэм, подошёл к ней и сказал несколько слов. Скорее всего, пригрозил. У дверей зала мы зашикали на оборванцев, и те мигом испарились.

Моё место было у боковой двери, в напарники мне поставили Бойнтона. Он держал наготове огромный браунинг образца 1903 года. Часы тикали. Бойнтон посмотрел на меня, прищурился и кивнул. Что он хотел этим сказать, я не знаю. Вероятно, подбодрить напарника.

Ровно в шесть двадцать пять Бойнтон ногой открыл дверь в зал и выстрелил в кого-то. Я ворвался вторым. Через другие двери уже сыпали остальные наши. Как ни странно, я сразу увидел одного из личных телохранителей Лэйна. Тот лез через спинки сидений, по головам зрителей в стоячую часть зала. Недолго думая, я выстрелил в него. Промазать было довольно трудно, и он сложился пополам, хватаясь за живот.

Суматоху, царившую в зале, сложно описать. Обычные зрители визжали, кричали, носились и пытались выбраться. Бойцы Лэйна прорывались к своему шефу, отстреливаясь от нас. Как стало понятно потом, начальная фаза операции прошла удачно — мы сразу положили пятерых врагов, а Сноушейд подстрелил самого Лэйна. Двое бойцов и оставшийся телохранитель отстреливались, как могли. Одного из наших задело, позже он умер на хирургическом столе.

Итальянцев не было видно — судя по всему, с началом пальбы они бросились на пол и ползали где-то под сиденьями. Девушка Лэйна лежала мёртвая — кто-то снёс ей половину черепа (скорее всего, Слим, он никогда не отличался деликатностью в общении с дамами).

Сопротивление подавили минуты через три. Второй телохранитель получил пулю в ногу, упал и был добит Сноушейдом. Тут же на центр стоячей части зала выволокли Лэйна и кого-то из итальянцев. Первый был мёртв, второй — истекал кровью, раненный в ногу и в руку. В этот же момент появились Бауэр и Блэйд.

Бауэр вошёл, как подобает победителю. Ровно, неспешным шагом, с надменным выражением лица. Когда до лежащих на земле побеждённых оставалось не более пяти шагов, он резко остановился и обвёл помещение взглядом.

«А второй итальянец где?»

«Ищем», — отозвался Слим, который и в самом деле переворачивал трупы, пытаясь отыскать второго.

Первый едва слышно застонал. Блэйд спросил у Бауэра:

«Добить?»

«Второго найдём, тогда».

В воздухе повисло напряжение. Запахло провалом. Блестяще проведённая операция могла свестись на нет, выживи второй итальянец. Если он доберётся до Молли и всё ему расскажет, тогда нам не поздоровится. Молли не поленится послать сюда десант или даже приехать сам. Другое дело, если его люди просто исчезнут, а он никаких вестей не получит. Скорее всего, разведку пошлёт, а уж с ней Бауэр договорится как-нибудь.

И мы принялись усиленно искать второго. Все тела оттащили к одной из стен кинотеатра, каждое идентифицировали (так или иначе бойцы обеих группировок знали друг друга в лицо). Итальянца не обнаружили.

Смотреть на Бауэра было страшно. Сказать, что он разозлился, значило ничего не сказать. Но он умел держать себя в руках и принимать верные решения.

«Этого перевязать и в машину, — показал он на пойманного Мальдини. — Бирс, Эштон, Слим, Каррелл — выстроиться передо мной».

Мы вчетвером отвечали за пути отступления. Например, через боковую дверь входили я и Бойнтон. Бойнтон должен был идти и стрелять. А я — стоять у двери и вести огонь, параллельно посматривая, чтобы никто через мою дверь не ушёл. Я не сомневался, что свою работу выполнил. В первую очередь нужно было ловить Лэйна и итальянцев, и никто из них в поле моего зрения не появлялся.

«Итак, — сказал Бауэр. — Вы четверо держали двери. Если сейчас кто-то из вас совершенно честно признается, что мог случайно пропустить итальянца, то он получит временное отстранение от дел и мытьё сортиров в качестве наказания и испытательного срока. По-моему, это мягко. Если я узнаю, что кто-то соврал, он получит пулю в пах, после чего будет отпущен на все четыре стороны».

Мы понимали, что Бауэр так или иначе дознается, если кто-то ошибся и не хочет этого признать. У него было звериное чутьё. Но мы молчали.

Он подошёл к Карреллу.

«Ты мог пропустить Мальдини?»

«Нет. — Каррелл покачал головой. — Я точно не мог».

Следующим стал Эштон.

«Ты мог пропустить Мальдини?»

«Нет».

Мы со Слимом ответили так же.

Где-то вдалеке зазвенела сирена приближающейся полиции. Надо сказать, что в то время полицейские машины не раскрашивались в яркие цвета; иной раз опознать в чёрном «Форде» наряд копов было невозможно. Да и сирена не считалась обязательной — всё зависело от законов штата. Но в Бойсе правили Лэйн с Бауэром. Поэтому полиция должна была заранее предупреждать о своём появлении. И ещё ей не следовало торопиться.

Бауэр слушал сирену, глядя вверх, на потолок кинотеатра.

«Мальдини! — неожиданно заорал он. — Я знаю, что ты прячешься где-то или сбежал. Но помни: твой брат у меня. Завтра в одиннадцать часов ты придёшь ко мне в дом для того, чтобы получить своего брата. Я даю тебе слово, что отпущу обоих при выполнении некоторых условий».

Он сделал паузу.

«А если не явишься, я буду медленно убивать твоего брата. Очень медленно. Неделю, не меньше».

Он повернулся к нам.

«Пошли».

К этому моменту раненого Мальдини уже унесли. Трупы оставили в зале.

Я думал о том, сработает ли трюк Бауэра. Услышал ли его Мальдини. Как оказалось — услышал. Но не буду забегать вперёд.

***

Я родился в Берлине. Часть, к которой был приписан мой отец, базировалась в Германии в течение года, а потом её перебросили на территорию нынешней Молдавии. Тем не менее пусть я и был совсем маленьким, но помню, как люди постоянно упоминали в разговорах какую-то стену. Спустя много лет я понял, что речь шла о знаменитой Берлинской стене, этом уникальном символе диктатуры. В Молдавии мы жили одиннадцать лет, очень долго.

Страна нищала, отец ушёл из армии и долгое время оставался безработным. Мы жили на жалкие доходы матери, которая присматривала за детьми богатых людей. А потом отец принял волевое решение, и в 1998 году мы эмигрировали в США, в Чикаго. Мне было четырнадцать лет. На первых порах родители перебивались случайными доходами; отец таскал какие-то камни на стройке, мать устраивалась то в один ресторан, то в другой. Потом мы получили «зелёные карты» и превратились в американцев. В возрасте двадцати одного года я стал, наконец, гражданином США.

Я родился гермафродитом. Это звучит страшно, но на самом деле всё зависит от грамотного отношения родителей и врачей. С раннего детства я знал, что я не такой, как все, и знал, что эту тайну никому нельзя выдавать. Чаще всего гермам делают операции почти сразу после рождения. И в девяноста процентов случаев это операция по превращению герма в девочку. Конечно, гораздо проще отрезать рудиментарный член и организовать более или менее достойное влагалище, чем удалить все женские элементы и настроить мужское достоинство на нормальную работу. А потом у такой девочки возникает тяга к другим девочкам, потому что изначально она была задумана природой как мужчина, просто что-то пошло не так. Повторные операции по перемене пола для гермов почти всегда невозможны, по крайней мере, опасны. Человек остаётся несчастным на всю жизнь.

Мои родители поступили очень грамотно. Они разъяснили мне, что у большинства людей никакого выбора нет. А мне повезло: у меня есть выбор.

Когда у меня начался период полового созревания, я чётко осознал, что меня тянет на девочек, о чём честно сказал папе. Он давно ждал от меня подобного признания. Несколько месяцев понадобилось для предварительной подготовки и окончательного утверждения принятого решения. Уже в США мне сделали операцию, и я превратился в полноценного мужчину. Единственным недостатком было то, что я не мог иметь детей. Впрочем, я не очень страдал от этого, потому что осознавал, что могло быть намного хуже.

Я не стал поступать в университет. Стоило это недёшево, а у меня были другие достоинства. В возрасте шестнадцати лет я пошёл работать в модельное агентство. И довольно быстро стал популярен. Потому что я — скажу не кривя душой — очень красив. Моя красота — не грубая, мужская, она скорее утончённая, она отдаёт каким-то благородством; у меня белая кожа, чёрные, как смоль, волосы, я изящен и строен, как танцор. Я стал появляться на обложках журналов, начал сниматься в телевизионных роликах, демонстрировать одежду на подиуме и в модных изданиях. У меня не было проблем ни с деньгами, ни с поклонницами.

В двадцать три года я женился. Женился довольно спонтанно, просто внезапно вспыхнула взаимная страсть. Она знала, что я не могу иметь детей, но, конечно, не догадывалась о причинах. Мы жили вместе два года, после чего разошлись, довольно мирно, без дележа имущества и каких-то взаимных оскорблений. Будто расстались старые друзья. До недавнего времени я поддерживал с ней отношения: иногда звонил, заходил в гости. Её новый друг, приземистый и небритый боксёр, был мне неприятен, но она сказала, что в нём она нашла то, чего ей не хватало во мне: мужественность, силу. Я не был в обиде.

К этому времени я уже жил в Нью-Йорке, родители остались в Чикаго.

Когда мне исполнилось двадцать семь, я познакомился с Фотографом.

***

Корни самоубийства Айрис лежат в событиях, произошедших за тридцать лет до её рождения, в 1937 году. Летом, седьмого июля, началась Вторая японо-китайская война. Японцы хотели завладеть землёй, не больше и не меньше. В подшефных областях Китая они организовывали марионеточные правительства и снимали сливки. Несмотря на то, что китайская армия превосходила японскую по численности примерно втрое, оснащение японцев было не в пример выше, не говоря уже об организации и выучке. Если китайцы и побеждали на отдельных участках, то лишь живой массой, как саранча, гасящая огонь телами первых тысяч. Надо сказать, что вскоре после объявления войны была предпринята попытка урегулировать конфликт мирным путём. То есть Китаю предлагалось откупиться от Японии определённой частью территории. Конечно, Китай на уступки не пошёл.

К осени японцы дошли до Шанхая, где установили очередное марионеточное правительство — так называемое Правительство «Большого пути» города Шанхай. Но в те времена столицей Китая был Нанкин, и основным аргументом в борьбе за территории было, конечно, взятие главного города страны. Ближе к началу зимы японские войска прошли вдоль реки Янцзы и 13 декабря 1937 года без особых трудностей взяли Нанкин. На следующий же день в Пекине было сформировано марионеточное Временное правительство Китайской Республики. С виду всё было красиво, по законам войны. Одни наступали, другие были неспособны наступление сдержать и постепенно сдавали город за городом. Надо отметить, что наступление шло не очень быстрыми темпами. Чем больше удалялись японские войска от берега, тем активнее становились китайские партизаны, ухудшалось снабжение, изнашивалась техника…

Но мы не будем следить за продвигающейся в глубь континента японской армией. Она ещё получит своё. Слишком уж по большой территории была разбросана армия Китая, слишком сложными были климатические и природные условия. Как Наполеон в 1812 году был вынужден покинуть Россию во многом из-за её чудовищных размеров и плохого климата, так и японцы столкнулись впоследствии с естественными преградами. Но всё это уже не имеет отношения к истории Айрис Чан.

Я вернусь в Нанкин, в 13 декабря 1937 года, день падения столицы.

Японские солдаты не встретили почти никакого сопротивления. Миллионный город пал на колени и молил о пощаде. Редкие организованные формирования тут же безжалостно уничтожались. И японские солдаты в полной мере ощутили вседозволенность и безнаказанность. Перед ними расстелилось огромное поле для экспериментов и развлечений. Поле, засеянное не людьми, но объектами. Молодые красивые женщины и мальчики, с которыми можно делать всё, что угодно. Бесплатная еда, предметы быта, возможность утолить свои самые низменные страсти. Был и ещё один момент: японским солдатам было предписано экономить боеприпасы. Снабжение не вызывало особого доверия, за каждую пулю солдат отчитывался. Поэтому мечи и штыки стали основным оружием японцев в этой страшной, односторонней Нанкинской войне.

Больше всего пострадали, конечно, женщины. Их насиловали так, как хотели. В одиночку, впятером, вдесятером. Четверо держали за конечности, пятый работал. Выбивали зубы и насиловали в рот. Вставляли в анальное отверстие штык, чтобы расширить его, потом насиловали туда. Разные книги сообщают разные цифры — от двадцати до восьмидесяти тысяч изувеченных и убитых китаянок за пять первых дней резни. Девочек выдёргивали прямо из-за школьных парт (обучение не прекращалось в дни войны) — и тут же насиловали по десять-пятнадцать раз.

Японцы ощущали себя хозяевами, им хотелось продемонстрировать превосходство. Китаец, не снявший шапку и не склонившийся до земли при приближении врага, получал штык в живот. Многих закапывали заживо — это казалось японцам интересным. Два японца поспорили, кто первым зарубит больше сотни китайцев. Взяли по катане, вышли из трактира и устроили резню — на двоих около двух сотен человек. Об этом доблестном поединке писала потом крупная японская газета Tokyo Nichi Nichi Shimbun. Детям разбивали головы, чтобы из них не вырастали новые враги Японии. Обливали людей смолой и поджигали их, над живыми факелами смеялись, отгоняя их штыками. Отрезанные головы насаживали на колья и заборы. И ещё японцы позировали, фотографируясь со своими жертвами. Смотрите, я держу в руках чью-то голову. Смотрите, это отрезанная рука. Смотрите, я насилую труп.

Чёрт, я не хочу рассказывать о подобных ужасах, но именно они заставили Айрис вставить пистолет в рот.

Всего за несколько дней Нанкинской резни было убито около трёхсот тысяч человек. Спасением для местных жителей были живущие в Нанкине европейцы, представители благотворительных миссий и дипломаты. Японцы не были готовы вступать в войну с Европой или США. Американская военная машина разнесла бы японскую армию в клочья. Поэтому некитайские районы обходили стороной. Член НСДАП, немецкий фашист Йон Рабе, директор китайского отделения компании Siemens в спешном порядке сформировал специальный комитет и организовал Нанкинскую зону безопасности. Это спасло более двадцати тысяч жизней. Ещё около десяти тысяч китайских девочек укрыла в подвалах женского колледжа Гиньлинь американская миссионерка Минни Вотрин.

Это были Оскары Шиндлеры по-китайски.

***

Давным-давно, в середине восемнадцатого века, жил на свете человек по имени Джером Холлуэлл. Он был капитаном двухмачтового торгового флейта, курсировавшего между Новым и Старым Светом. Быстроходных клиперов в те времена ещё не было, и флейт Холлуэлла считался одним из самых скоростных судов в своём классе. Назывался корабль «Магдалина».

Несмотря на слабое вооружение, «Магдалина» всегда успешно преодолевала заданный торговый маршрут. Ни пираты, ни шторма не мешали ей доставить в Нью-Йорк груз чая, кофе или шерсти из Ливерпуля. Дело Джерома Холлуэлла процветало, и он подумывал прикупить второй корабль, обосноваться на суше и управлять своей небольшой торговой компанией, не поднимаясь более на палубу. Но в 1770 году произошло событие, которое разрушило все его планы и чаяния.

Холлуэлл, как и прочие капитаны, хорошо знал, что корабль не может плыть без соблюдения определённых ритуалов. Древние викинги, спуская на воду корабль, клали под киль связанного пленника; корабль, омытый его кровью, имел меньшие шансы затонуть, нежели спущенный на воду без соблюдения традиций. Точно так же сегодня о борт нового судна разбивают бутылку шампанского.

История умалчивает, как освящал свой корабль Холлуэлл при спуске на воду. Но все знали, что капитан серьёзное значение придаёт ростральной фигуре женщины под бушпритом. Перед каждым плаванием он спускался на подвесе с гальюна и что-то шептал на ухо Магдалине — матросы не сомневались, что ростральная фигура носит то же имя, что и весь корабль. И плавания проходили успешно — одно за другим, одно за другим.

На самом деле, никто не знал секрета женщины под бушпритом. Джером Холлуэлл тщательно хранил эту тайну и ни разу за свою жизнь не обмолвился и словом. И был он совершенно прав, потому что об этом рассказывать нельзя никому и никогда. Разве что вам, моим читателям, я открою секрет женщины на носу «Магдалины».

Много лет назад, когда деревья были большими, юный матрос Холлуэлл сошёл с борта торгового галеона в порту Ливерпуль и ударился во все тяжкие. Он, уроженец Бостона, никогда до того не бывал в Старом Свете и потому быстро опьянел от возможности посмотреть на другой мир, покуролесить с местными дамочками и надраться в портовых кабаках старой доброй Англии. Корабль стоял в порту чуть более недели. В первые же два дня юный Холлуэлл промотал все имевшиеся у него деньги. Наилучшим способом вернуть хотя бы часть их Джерому показалась игра в кости. Поэтому он отправился к местному ростовщику и одолжил у него фунт под залог золотого колечка, подаренного матерью в качестве талисмана.

Конечно, он проиграл, причём вовсе не фунт, а целых пять. Где взять такую сумму, юный Холлуэлл не знал и попытался сбежать, не расплатившись. Его поймали и поставили условие: вернуть всё до завтрашнего дня. Кредитор знал о том, что Холлуэлл — матрос, и знал название его галеона. А за азартные игры капитан мог матроса и вовсе уволить. Поэтому у кредитора был надёжный козырь: в случае чего он просто доносил капитану о портовых приключениях подчинённого.

Утром следующего дня Холлуэлл сидел у какого-то забора, погружённый в тяжкие думы. Он напряжённо размышлял, у кого можно одолжить пять фунтов — по тем временам совершенно безумную сумму. Даже собрать её по частям за сутки не представлялось возможным. Судьба явилась неудачливому игроку в лице юной леди по имени Магдалина Рэйфорт. Дочь богатого торговца, она гуляла с подругой и гувернанткой по той самой улице, куда ночью забрёл Холлуэлл. Девушке понравился симпатичный молодой человек с грустными глазами, и она окликнула его. Гувернантка смотрела на происходящее, поджав сухие губы, но две девушки нашли в Джероме замечательного собеседника, интереснейшим образом рассказывавшего о далёкой и загадочной Америке.

В результате этого знакомства к вечеру у Холлуэлла было целых семь фунтов, насильно врученных ему после того, как девушки узнали о его финансовых затруднениях. Холлуэлл отдал долг, выкупил кольцо и поклялся больше никогда не играть в азартные игры. Слово своё он сдержал.

В том году он совершил ещё несколько плаваний через Атлантику и не раз бывал в Ливерпуле. Ни одно посещение этого города не обходилось без встречи с Магдалиной Рэйфорт. Молодой человек решил остаться в Англии и поступить в морское училище, чтобы стать офицером — не всю же жизнь в матросах оставаться. Морской опыт был ему на пользу. Он нашёл работу в городе, а ещё через полтора года женился на Магдалине. Казалось, жизнь Джерома пошла на лад. У него была прекрасная молодая жена (и обеспеченная, что немаловажно), ему светила блестящая морская карьера.

Так прошло десять лет, и тридцатилетний Джером Холлуэлл стал капитаном торгового судна. Принадлежало оно, как нетрудно догадаться, отцу Магдалины, который решил помочь карьере зятя. Джером получил в своё распоряжение новенький корабль — двухмачтовый флейт. Строили судно два года, причём внутреннюю обстановку кают, вооружение, украшения заказывал лично Холлуэлл — как ему самому нравилось. Отец Магдалины оплачивал постройку. Да, к тому времени у четы Холлуэллов было уже двое детей — мальчик девяти лет и девочка пяти.

Но в 1750 году на город обрушился тиф. В те времена от тифа вылечиться было практически невозможно, и уже через неделю после начала эпидемии Эмилия, дочь Холлуэлла, умерла. Через некоторое время за ней последовал и сын, а потом симптомы обнаружились и у Магдалины. Джером делал всё, что мог. Корабль простаивал в порту, Джером нанимал лучших врачей — всё было тщетно. Капитан Холлуэлл терял то, ради чего имело смысл жить.

Незадолго до смерти Магдалина взяла со своего отца и с мужа по одному обещанию. Оба должны были держать свои обещания в тайне вплоть до смерти женщины. После того как она умерла, отец обнародовал то, что должен был сделать, — и сделал это. Он подарил флейт своему зятю и предоставил небольшой начальный капитал для основания собственной торговой компании. Капитан тут же переименовал корабль в «Магдалину».

Обещание же Холлуэлла было более изощрённым. За несколько дней до смерти Магдалины он обратился к лучшему в Ливерпуле мастеру по дереву Маркусу Вэрни и заказал для своего корабля ростральную фигуру с лицом Магдалины. Фигура была изготовлена за месяц, и флейт обрёл новое носовое украшение.

Незадолго до первого плавания «Магдалины» в качестве независимого торговца могила женщины, давшей кораблю своё имя, подверглась разграблению, а тело — надругательству. Семья несчастной объявила награду за голову негодяя, и через несколько дней какой-то бродяга признался в том, что он выкопал тело в надежде на то, что женщину из богатой семьи похоронили вместе с драгоценностями. Зачем он изуродовал тело ножом, бродяга ответить не смог. Его повесили в тот же день. Со времени похорон до момента надругательства прошла неделя. Деревянная женщина была в работе.

И всё пошло своим чередом. Двадцать лет плавал капитан Холлуэлл между двумя частями света, и каждый рейс его был успешен, и все его товары легко продавались, и никогда корабль его не трогали ни бури, ни пираты. Каждый новый матрос, поступавший на «Магдалину», сначала удивлялся странному обычаю капитана беседовать с ростральной дамой, но затем привыкал. Тем более что Холлуэлл был строгим, но справедливым и щедрым.

Уже через пять лет он мог купить второй корабль, но предпочитал класть заработанные деньги в банк, а не расширять бизнес. Он пребывал в стойкой уверенности, что ни один корабль его компании, ведомый другим капитаном, не перенесёт первого же плавания.

Двадцать лет Джером Холлуэлл плавал по морям. Отец его покойной супруги тем временем попал в серьёзную долговую кабалу и умер от разрыва сердца; его предприятие досталось кредиторам. К тому времени Холлуэлл уже твёрдо стоял на своих ногах. Все отношения с семьёй покойной жены он прекратил.

И вот наступил 1770 год.

К тому времени отношения между Англией и её американскими колониями были весьма натянутыми. Легендарный акт о гербовом сборе был несправедлив к жителям Нового Света — и народный протест вынудил англичан отменить его. Тем не менее, в 1767 году Англия обложила ряд ввозимых в Америку товаров совершенно нечеловеческими пошлинами, в том числе и чай, которым торговал Холлуэлл. Американцы ответили агитацией за неупотребление облагаемых пошлиной товаров, но без чая прожить всё-таки не могли. Прибыли от торговли чаем росли с каждым днём. Решающую роль играла скорость и объёмы поставок. Быстрый флейт Холлуэлла со своей задачей справлялся отлично.

То плавание, о котором пойдёт речь, началось 16 июня 1770 года в Ливерпуле. Загруженный под завязку корабль вышел из порта, обогнул Ирландию и направился в открытый океан.

В этот раз на судне были пассажиры. Для подобных целей Холлуэлл всегда имел пару хорошо обставленных кают по соседству с капитанской. Богатые путешественники готовы были заплатить любые деньги за путешествие в Новый Свет или обратно, и почти все капитаны трансатлантических рейсов этим пользовались. Пассажиров было трое — двое мужчин и девушка по имени Грэйс Ричардсон. Один из мужчин, Ланселот, был женихом Грэйс, второй, Гилберт, — её двоюродным братом. Все трое плыли в Америку к отцу Гилберта, мистеру Грэму Ричардсону, который держал там неплохой бизнес по поставке стекла, меди и других материалов с одного континента на другой. Сам Гилберт жил с матерью в Англии и не торопился переезжать к отцу: нужно было ещё получить образование. Тем не менее трое молодых людей решили предпринять двухмесячное путешествие в Америку с туристическими целями.

Грэйс была очень красива, легка в общении, смешлива. Вся команда была от неё без ума. Двое её спутников не отходили от девушки ни на шаг. Впрочем, даже матросов Холлуэлл подбирал сам, не говоря уже о старпоме или боцмане, и за хорошие манеры и вежливость своих подчинённых мог ручаться головой.

Члены команды всячески старались ублажить мисс Грэйс. Ей рассказывали разные морские байки (причём Ланселот постоянно хмурился из-за несколько пикантного содержания последних), для неё играли на музыкальных инструментах, показывали матросские танцы. А Джером Холлуэлл незаметно для себя влюбился. Он постоянно общался с Грэйс, приглашал её отужинать в его каюте (конечно, вместе с Ланселотом и Гилбертом), оказывал ей всяческие знаки внимания, дарил мелкие сувениры. Ланселот не видел повода для ревности: капитану минуло уже полвека.

Холлуэлл думал иначе. Ему нисколько не мешало присутствие жениха девушки, и он с каждой минутой вёл себя всё развязнее. Впрочем, разумом он понимал, что есть граница, дальше которой заходить нельзя. И потому всегда вовремя останавливался.

Но самое странное, что Грэйс в какой-то мере отвечала стареющему капитану взаимностью. Она легко принимала его знаки внимания и смотрела на него не так, как смотрят на интересного собеседника или просто приятного человека. Она смотрела на него, как на мужчину. Изнеженный, утончённый Ланселот, пусть и на двадцать лет моложе, проигрывал сражение за женщину матёрому морскому волку.

Так продолжалось пять дней, а на шестой грянул шторм.

Сначала небо заволокло тучами, потом волнение усилилось и солёные волны начали перехлёстывать через борта флейта. В это самое время капитан показывал Грэйс и её кавалерам свою коллекцию курительных трубок, которые он покупал в разных портах, где причаливал его корабль. Мужчинам он подарил каждому по трубке, а Грэйс — изящный кулон на золотой цепочке. Когда-то, давным-давно, кулон принадлежал Магдалине.

Шторм усиливался с каждой минутой. Капитан не забывал о своих непосредственных обязанностях и, покинув пассажиров, отправился на палубу. Грэйс и мужчин он попросил вернуться в каюты и держаться за какой-либо предмет мебели, чтобы не пострадать от сильной тряски.

Началась гроза. Молнии сверкали чуть ли не ежесекундно, где-то раздавался отдалённый гром. В то время как матросы под командованием помощника капитана пытались убрать паруса, Холлуэлл поднялся на гальюн, привязал себя канатом к какому-то крюку на палубе — и стал спускаться к ростральной фигуре. Кто-то из матросов заметил это, но его крики тонули в грохоте шторма. Он показывал пальцем на капитана, и через несколько секунд вся команда уже знала, что Холлуэлл чудит.

Шторм не затихал. Через некоторое время насквозь мокрый капитан, придерживая ушибленную правую руку, с трудом выбрался на палубу. Два матроса помогли ему. По кораблю можно было ходить, лишь согнувшись в три погибели, а проще было и вовсе ползать. Кого-то из матросов уже недосчитались.

И тут раздался крик: «Земля!»

Но это была не совсем земля. Это были скалы, и «Магдалину» несло точно на них. Оба помощника капитана изо всех сил пытались отвести корабль от беды, но штурвал не поддавался. Лишь сила третьего человека, Холлуэлла, позволила чуть изменить курс корабля, несущегося на рифы.

Через несколько секунд «Магдалину» тряхнуло так, что некоторые перекрестились и приготовились отдать богу душу. Оказалось, что корабль развернуло, и носовой частью он «проехался» по скале, обломав бушприт, болтавшийся теперь на канатах, тянущихся от парусов. И ещё корабль лишился носового украшения в виде женщины.

Увидев это, Холлуэлл упал на колени. Скалу «Магдалина» всё-таки обогнула, но теперь её носовая часть была изуродована, а буря и не думала прекращаться.

Потом капитан поднял голову, и на лице его была написана решимость. Он подозвал матроса, подвёл его к штурвалу и жестами указал: работай. Обоих помощников и боцмана он увёл с собой в каюту, оставив обезглавленный экипаж сражаться со стихией.

Совещались они не более трёх-четырёх минут. Затем четверо мужчин вышли из капитанской каюты и отправились к гостевым. В одной из них жили Ланселот и Гилберт, в другой — Грэйс. Капитан открыл дверь мужской каюты, достал пистолет и с ходу выстрелил Ланселоту в грудь. Помощник подал Холлуэллу второй пистолет, и тот застрелил Гилберта, тщетно пытавшегося заслониться от пули руками.

Потом все четверо вломились в каюту Грэйс и выволокли оттуда брыкающуюся девушку.

То, что они сделали после, с трудом поддаётся пониманию. Они протащили Грэйс на гальюн, обвязали верёвкой, после чего боцман остался наверху, а капитан и его помощники спустились вниз, к обломкам носовой части. Матросы смотрели на это действо с круглыми глазами, но было не до возражений: бушевал шторм, корабль страшно болтало, капитан и помощники раскачивались на своих канатах, но продолжали претворять задуманное в жизнь.

Они привязывали девушку к обломкам бушприта — точно на место деревянной Магдалины. Грэйс к этому времени потеряла сознание.

На палубу вернулись только двое — младшего помощника капитана забрала стихия. В то время как матросы пытались что-то сделать, капитан Холлуэлл встал на носу корабля и начал шептать что-то вроде молитвы.

И как бы странно это не звучало, волнение начало потихоньку спадать. Ветер перестал мотать корабль из стороны в сторону, а затем притих и стал попутным. На горизонте появилась тонкая полоска чистого голубого неба. Корабль плыл дальше.

Так прошёл день, и ночь, и снова день. Матросы ничего не спрашивали, лишь старались не смотреть на нос корабля, где, изувеченная стихией, но ещё живая, к бушприту была привязана Грэйс Ричардсон.

До конца плавания с «Магдалиной» не случилось ничего плохого. Ветер всё время был попутный, волнения не наблюдалось, небо оставалось ясным. Когда один из матросов заикнулся о том, что девушке нужно дать попить, а то и вовсе отвязать её, капитан посмотрел на него дикими глазами и спросил: «Ты хочешь погибнуть?»

А потом «Магдалина» вошла в порт Бостона. Она плыла между других кораблей, и матросам было страшно, потому что предмет, который болтался у судна под бушпритом, попахивал судом и серьёзным наказанием.

Как только флейт пришвартовался, помощник капитана и боцман бросились снимать тело девушки. Каково же было их удивление, когда они обнаружили, что она — истерзанная, изломанная, несколько дней не получавшая воды и пищи — жива. Её сняли с бушприта и положили на палубу. Капитан Холлуэлл склонился над ней и сказал: «Прости меня».

Потом он спустился в свою каюту, зарядил пистолет и пустил пулю себе в рот. Но когда он ещё шёл вниз, она едва слышно спросила: «Дошли?»

«Да», — ответил помощник капитана.

Грэйс слабо улыбнулась и испустила дух одновременно с выстрелом, раздавшимся из каюты.

Что же такого сказал капитан Холлуэлл своим помощникам за те считаные минуты в каюте? Какую тайну он скрывал от всех?

Когда Магдалина умирала, она попросила его лишь об одном.

«Если я не могу быть с тобой как жена, я буду с тобой как талисман, — сказала она. — Когда я умру, закажи деревянную ростральную фигуру женщины с моим лицом, потом вырежи моё сердце и помести его внутрь фигуры. Моё сердце всегда будет биться, а деревянная женщина будет оберегать тебя в плаваниях».

Холлуэлл поступил точь-в-точь, как попросила жена. К сожалению, у него не получилось извлечь сердце Магдалины до похорон: пришлось надругаться над могилой. По его заказу была изготовлена деревянная фигура с полостью внутри. Туда в специальном сундучке было помещено сердце Магдалины Холлуэлл. Двадцать лет это сердце вело корабль через все невзгоды и шторма, двадцать лет оно охраняло судно, не подпуская пиратов и принося капитану Джерому коммерческий успех. Но когда он неожиданно встретил Грэйс Ричардсон, Магдалина поняла, что капитан забывает о ней. И отказалась нести свою ношу.

Никто не знает, о чём разговаривал капитан Холлуэлл с ростральной фигурой на носу «Магдалины». Но когда вокруг грохотала буря, когда буруны захлёстывали корабль, сметая матросов с палубы, он понял, что вести флейт дальше может только женщина, неравнодушная к капитану. И капитан должен быть неравнодушен к ней. Сложно сказать, как он убедил в этом своих помощников и боцмана. Возможно, просто отдал приказ, а приказы капитана не обсуждаются, да ещё и в таких условиях.

Ценой жизни Грэйс Ричардсон капитан Холлуэлл спас корабль и команду, но сам, конечно, не мог перенести совершённого преступления. Сложно сказать, как дальше жили старпом и боцман. Скорее всего, они уволились и больше никогда не поднимались на палубу судна. Матросы ушли с «Магдалины» в день прибытия в порт; корабль был пущен на слом.

Через три года после последнего плавания капитана Холлуэлла произошло знаменитое «Бостонское чаепитие», которое стало первым громким протестом американских колонистов против английского господства. Годом позже в Филадельфии прошёл Первый Континентальный конгресс, на котором было принято решение о создании независимой американской армии, а ещё год спустя началась война за независимость. Но ничего этого капитан Холлуэлл уже не видел.

Говорят, что в прибрежных водах Восточного побережья и по сей день можно увидеть призрачный флейт, на носу которого вместо деревянной фигуры привязана живая женщина в развевающемся платье. Её руки неестественно выкручены, её лицо обветрено, волосы спутаны, на теле — синяки и ссадины. Но она смотрит вперёд, гордо подняв голову, и ведёт свой корабль сквозь шторма и бури безбрежного Атлантического океана.

Литвинов, Максим Максимович (настоящее имя — Меер-Генох Моисеевич Валлах) (1876–1951) — советский государственный деятель, дипломат. С 1930 по 1939 годы возглавлял наркомат иностранных дел СССР.

Буллит, Уильям (1891–1967) — американский дипломат, первый посол США в Советском Союзе (1933–1936), позже был послом США во Франции.

Тейер, Чарльз (1910–1969) — американский дипломат, начинал карьеру в качестве персонального секретаря и переводчика Уильяма Буллита при американском посольстве в Москве.

Крестинский, Николай Николаевич (1883–1938) — советский политический деятель, при Ленине — нарком финансов, впоследствии также занимал ряд видных должностей. Расстрелян.

Радек, Карл Бернгардович (1885–1939) — советский политический деятель и революционер, знаменитый острослов и шутник, рассказывавший Сталину анекдоты о Сталине. Убит в тюрьме.

Дэвис, Джозеф Эдвард (1876–1958) — американский дипломат, второй посол США в Советском Союзе (1936–1938), единственный американец, награждённый орденом Ленина.