ОН ПРОСНУЛСЯ СВЕЖИМ И БОДРЫМ. Вот с чего я начал. Вот она, брешь, через которую прошло все. Все — вплоть до драмы и до всего остального. Вот она, ключевая фраза. Именно она позволила мне разобраться во многом. Обнаружить ложь. Без нее я так бы и оставался там, я даже не знаю где, как какой-нибудь дурак. Оставался бы исключенным, отброшенным в сторону, наконец одиноким. Одиноким и недоумевающим, одиноким и отчаявшимся перед лицом мира, закрытого для меня, будто яйцо. Ничего не понимающим. Верящим в то, что… Тогда как на самом деле реальность — это то, что… Свежим и бодрым. «На следующий день я проснулся свежим и бодрым». Во всем. Люди, которые с тобой разговаривают, люди в метро, газеты. СЛОВНО ВСЕ ВДРУГ ВЗЯЛИ И ПРОСНУЛИСЬ СВЕЖИМИ И БОДРЫМИ. Как будто все это такая уж частая, нормальная, естественная вещь. Разве не так? Ведь когда какую-то фразу встречаешь слишком часто, то волей-неволей думаешь, что она не сообщает ничего исключительного, ничего любопытного. Ну да ладно.

Но только все дело в том, что лично я еще ни разу в жизни не проснулся свежим и бодрым. Ни разу! Как просыпаются другие? Свежими и бодрыми. Во всяком случае, если они так говорят, то, значит, им случалось просыпаться свежими и бодрыми. А вот мне ни разу. Хотя я и старался. Нетрудно понять, что со временем меня это начало беспокоить. Я говорил себе: этого не может быть. И я стал наблюдать за собой. Могу даже сказать, что занимался я этим с усердием… Я не обращал внимания на язвочки на слизистой оболочке, на прыщики, на укусы комаров. На все, что назвал бы неприятными случайностями. И, несмотря на это, я все равно не просыпался свежим и бодрым. Отдохнувшим — пожалуй. Или же свежим и бодрым, но после душа. Но никак не в момент пробуждения. НЕ В МОМЕНТ ПРОБУЖДЕНИЯ. В общем-то ничего серьезного: я не болен, у меня нормальная температура, просто я чувствую себя вялым, ощущаю боль в ногах. Особенно болят ляжки, внутри. Эта боль отдает по всему телу. Или еще болят глазные яблоки. Болят верхние веки. Плечи. Лопатки. Я себя чувствую так, будто артерии у меня залиты свинцом. Будто заржавел, везде ломота, рот перекошен. Короче говоря, однажды все взвесив, я пришел к выводу: в этом мире, где все люди просыпаются свежими и бодрыми, я просыпаюсь по-другому. С иными ощущениями. Другие — бодрые и свежие. Я же наоборот. Исключение. Единственный в своем роде. Мне одному в чем-то отказали, чего-то не дали. Почему? Вселенная, как яйцо, — гладкая, блестящая, населенная свежими и бодрыми людьми. А я — вне яйца. Я один. Зажатый в этом несносном теле — не свежем и не бодром.

Сначала я пришел к выводу, что, наверное, отличаюсь от всех. Что я, наверное, существо исключительное. Вот чертовщина! Подумал, что у меня не совсем в порядке со здоровьем. Но Касань посмеялся надо мной:

— Мажи, друг мой, я же вам уже говорил. Вы — мнимый больной. Нервы не в порядке.

— Но ведь, господин доктор…

Другие говорят: доктор. Совсем коротко. А вот я не могу. Хотя пытался. Не получается. Слово «доктор» в отрыве от других слов мои губы просто не в состоянии произнести. Или я мямлю, или говорю: господин доктор. Меня это бесит. Я ругаю себя за это. Как поступают остальные? Они всегда чувствуют себя в своей тарелке. Как у себя дома. Я же никогда не чувствую себя в своей тарелке. Никогда не чувствую себя как у себя дома. Правда, он, Касань, намного старше, чем я. Он лечил меня, когда я был еще маленьким, когда мы жили на улице Боррего. Но мама была с доктором приблизительно одного возраста. И все равно она к нему обращалась: господин доктор. Вытирая руки о фартук. Такой у нее был жест. Она всегда вытирала руки. Привычка. Так она всегда делала и при разговоре. И чтобы взять рецепт, она повторяла этот жест, но тогда она вытирала руки о верхнюю часть фартука, около груди. «Да, господин доктор». Она стояла, а он сидел. Как будто это он платил. А перед его приходом она везде подметала и наводила порядок.

Сегодня должен прийти господин доктор. Надо, чтобы…

Что надо? Будто у него самого в квартире никогда не бывает беспорядка. Всякие его книги, коробки, тюбики, пузырьки, которые стоят у него на письменном столе. Он что, приводит все это в порядок?

Он приходил.

— Ну, так как, Эмиль?

Вот поэтому-то я и продолжал ходить к нему. Мне всегда казалось, что он немного потискивал мою сестру, когда она была совсем молодой. Это дает мне право просить у него сбавить плату. Когда он присылает мне счет, я иду к нему.

— Господин доктор, вы же знаете, какие у нас в семье расходы.

Я наклоняю голову.

— С тех пор, как бедная Жюстина умерла…

У него раздосадованный вид. О, я прекрасно понимаю, что порядочно надоел ему с моими разговорами о сестре. Иногда, когда мне нечего делать, я спрашиваю у себя: а не пойти ли мне к Касаню? Он прослушивает меня. Вид у него недовольный. Это бросается в глаза: его словно передергивает, когда он прислоняет свое ухо. (А сам-то он? Со своей лысиной, пахнущей детской пеленкой. А еще этот запах старой занавески, который идет от его воротничка.) Или, например, он говорит мне, чтобы я не снимал рубашку. А я делаю вид, будто не понял.

— Конечно, господин доктор.

И все-таки снимаю ее. Он раздосадован. Надо сказать, я обычно потею. А как другие? НЕКОТОРЫЕ другие. Я прохожу мимо них. От них не пахнет. У них нет запаха. А от меня всегда немножко пахнет. И я говорю:

— У меня точно такая же кожа, как у бедной Жюстины, вы не находите, господин доктор? Сразу видно, что мы из одной семьи. Я бы сказал, что у нас одна и та же кровь.

Он выпрямляется, смотрит на меня поверх очков. Вид у него по-прежнему презрительный.

— И лицо у меня такое же, — продолжаю я. — Вы не находите, что я похож на Жюстину?

Как-то раз он не выдержал:

— Не надо мне все время говорить о Жюстине.

Тогда я с многозначительной миной:

— Понимаю.

Задел-таки за живое коновала.

— Бедняжка, — промямлил он. — Я лечил ее буквально до самой последней минуты.

В самом деле, в течение трех дней он практически не покидал ее. И плакал. Еще бы. Подумать только, было время, когда он заставлял ее приходить к нему три раза в неделю. Для так называемых уколов. В ягодицы. Один день в одну, другой — в другую. А какой моя сестра была пухленькой, надо было видеть — и я видел. Так что понимаете. Хотя… Стоп! СТОП И ВНИМАНИЕ! Важно не превращать все в систему. В систему, где… Я вот говорю: Жюстина, доктор, три раза в неделю. Все так. Но разве я их застал? Нет. Уверен я абсолютно? Нет. Однако… Никакое «однако» не может быть стопроцентно надежным. Из этого я сделал вывод, что любое заключение, любая дедукция, любой расчет, любое предположение лишены полной достоверности. Иногда они бывают правильными, иногда — нет, но никогда не бывают категоричными. Факты, ситуации, характеры — это не цифры, которые можно сложить, чтобы получить определенный результат. НЕТ. Все, например, думают: мужчина, молоденькая, шестнадцатилетняя девушка, пухленькая, пара ягодиц, совсем одни. Сложили все вместе и подмигивают. НЕ-ИЗ-БЕЖ-НО. Ну, так вот: вовсе не неизбежно! Ошибка! Система! Нет ничего неизбежного. Всегда бывает возможен и другой итог. Но правдоподобие? Правдоподобие — это название некой системы, о которой теперь Я ТОЧНО ЗНАЮ, ЧТО ОНА ЛОЖНАЯ. Или о которой я по меньшей мере знаю, что она не дает никакой гарантии. Ничего серьезного. Мужчина, женщина, пара ягодиц, никаких свидетелей, ну и что? Совсем не обязательно, что из этого получится такой-то результат. Может быть пятнадцать, двадцать, сто различных вариантов.

Например.

(Нет, нет, я не забыл, что я говорил о «свежем и бодром». Я не закончил. Я не теряю это из вида. Я просто ставлю скобки.) Я возвращаюсь к моему примеру. Однажды вечером я шел по улице Булуа позади одной парочки. Люблю наблюдать за парочками. Иногда это дает возможность… Короче, я шел за ними. Мне было интересно. Улица была пустынна. Они ссорились. Особенно агрессивно вел себя мужчина.

— Но, Эдуар, — говорила женщина.

— О! Ну что ты за мной бегаешь? Ты же не женщина, ты просто настоящая зануда.

Потом резко:

— Ну нет, довольно! С меня хватит!

— Эдуар!

— Оставь меня в покое!

И он ушел, размашисто зашагал прочь, по-медвежьи выставив плечи вперед. Женщина пошла быстрее. Но он побежал.

— Эдуар! — крикнула она еще раз.

Потом остановилась. Я подошел к ней.

— Ну зачем вы… из-за такого грубияна…

— А вы что вмешиваетесь не в свои дела? — взвизгнула она. Произнося «вы что вмешиваетесь», она высунула наружу буквально весь язык. Будто изрыгнула свою фразу.

— Я не хотел вас обидеть.

Она продолжала сердито ворчать, глядя в том направлении, куда ушел мужчина.

— Ну в самом деле, — заметил я. — В два часа ночи так не поступают.

— И к тому же у меня нет ни гроша, — сказала она мне. — А живу я в Безоне. Где же мне ночевать?

Короче, слово за слово, я привел ее к себе домой. Тогда я еще не был женат. У меня была комната на улице Монторгей. Женщина легла на мою кровать. Я тоже. И тут каждый мужчина скажет себе: затем… По системе, по факту. Из-за правдоподобия.

А между тем ничуть не бывало. Продолжение? Продолжения не было. Я, конечно, попытался (Я ведь также из-за системы подумал: женщина в моей постели, я обязан.) Но она и слышать ничего не хотела.

— Оставьте меня, — повторяла она. — У меня тяжело на сердце. Мне сейчас не до этого.

Ей было не до этого, вот. Ей было не до этого, и вся система рушилась. Мужчина. Женщина. Постель. Ситуация ясная. Сама очевидность. И, тем не менее, — ничего. Вывод, который напрашивался. Но вышла осечка.

Что-то не сработало? Но что? Я был молод. Женщина тоже была молодая. И внешность у нее была не хуже, чем у какой-нибудь другой. Постель тоже была хорошая. Вроде бы никаких препятствий. И тем не менее: ничего. У нее было тяжело на душе. Но притяжение тел существует или не существует? Законы природы? Власть плоти? Все то, что, если верить системе, ПОТЕШАЕТСЯ над обстоятельствами. Ну а в данном случае власть плоти могла потешаться лишь над самой собой. Женщина не хотела, вот и все. Никакого желания. Изнасиловать, что ли, я должен был ее? Вы шутите — она была сильнее меня. К тому же, скажу я вам, насилие — не мой жанр. И еще я испытывал к ней жалость… Эта плачущая женщина. В какой-то момент ей захотелось пить. Я встал, чтобы подать ей стакан воды, хотя немножко я ее, конечно, погладил. Не без этого. Гладить она позволяла. Но ничего больше. Она все время продолжала всхлипывать, сдерживая рыдания. На следующий день она спросила у меня:

— Я вредина, да?

Итак, с наступлением дня она опять стала частью системы. Системы, в соответствии с которой мужчина, женщина и постель в сумме дают заранее известный результат. Результат, которого невозможно избежать, которого неприлично избегать. И которого мы все же сумели избежать. Ночью она не захотела. Потому что ночью все возможно. Потому что ночь — это свобода. Потому что ночью мы находимся во власти темных сил. Наших истинных сил. Наших истинных желаний. А днем наши темные желания рассеиваются. Возвращается правдоподобие. Логика. Принцип. Все те составляющие, чьими пленниками мы являемся. Наконец, система. Поэтому она извинилась. «Я вредина, да?» Как будто она была в чем-то виновата. Виновата в том, что не сделала того, чего не желала. Виновата в том, что не сделала того, что на этот раз было бы оправдано лишь системой, а не внутренним настроем. Разве не так? А я сам, придя в то утро на работу, сказал своим коллегам:

— Ну, друзья мои, сегодня вы не слишком рассчитывайте на Эмиля Мажи. Сегодня я полный труп. Ну и потрудился же я ночью.

И я рассказал им свою историю. Естественно, изменив конец. Не из тщеславия. Я нисколько не тщеславен. Из-за системы. Просто я боялся показать другим, что я не такой, как они. Ведь у других сочетание мужчины, женщины, постели дает ночь любви. А у меня итог оказался совсем иным. Поэтому мне пришлось лгать. Я говорил себе: это невозможно, здесь, похоже, есть какой — то пробел. И я восполнял пробел. Коллеги поздравили меня.

— Ну ты герой, Мажи!

С некоторой завистью. Потому что они были женаты и завидовали мне. Они завидовали мне оттого, что я заполучил женщину на одну ночь. Хотя у самих была женщина на все ночи. Таков мир. И его логика. Они стали спрашивать меня про подробности. А старый Барбедар рассказал историю в таком же духе, которая приключилась у него как-то раз вечером с соседкой по лестничной площадке, когда он был молодым. Но внезапно мне в голову пришла мысль: если моя история выдумана, то почему историю Барбедара непременно нужно принимать за чистую истину? Разве не так? Я вот солгал. Но ведь и он тоже мог солгать. И другие, до него. Может, и с другими тоже случались истории, подобные моей. Спать с женщиной в одной постели, но не обладать ею. И, может, это беспокоило их не меньше, чем меня. И, может, вместо того, чтобы усомниться в системе, они предпочли сомневаться в себе, и не рассказали свою историю, а промолчали. Или попытались забыть ее. Или, как и я, изменили ее конец. И все представало в искаженном свете. Все. На протяжении тысячелетий. Ложь следовала за ложью. Среди которых оказалась и моя тоже. Моя ложь была обусловлена системой, но в то же время она укрепляла эту систему. Моя ложь добавлялась ко лжи — возможной — Барбедара. Система существует. Система, согласно которой, когда мужчина и женщина оказываются в одной постели, то это НЕИЗБЕЖНО дает в итоге ночь любви. Ладно, система существует. Но надежна ли она? Вот второй вопрос, который я внезапно задал себе. Неизбежно ли это? Или наоборот, это только вероятность? Сегодняшняя правда завтра может стать неправдой. Потому что, говорил я себе, если система надежна, тогда я ненормальный, тогда я составляю исключение из правила, являюсь чудовищем, типом, с которым случаются истории, причем случаются только с ним. НО РАЗВЕ ОНИ ТОЛЬКО СО МНОЙ СЛУЧАЮТСЯ? В конце концов я возмущался. Непременно натыкаться на систему. И всегда оказываться вне ее. Только ли со мной они случаются? Но почему именно со мной. Опять все те же свежесть и бодрость. (Вот видите, могло показаться, будто я отошел от этого куда-то в сторону, но я к этому возвращаюсь.) Все время — одна и та же проблема. Другие, когда есть мужчина, есть женщина и есть постель, начинают заниматься любовью. Всегда. Сплошь и рядом. Но на этот раз этого не произошло. Другие просыпаются свежими и бодрыми. Я — НИКОГДА. Так что же, я был чудовищем? Или больным? Но Касань уверял меня, что нет. И другой доктор, после него, специалист, — то же самое.

— Вы не богатырь, но у вас железное здоровье. Я не удивлюсь, если вы проживете до ста лет.

А ведь наука — это не глупость какая-нибудь. Доктора ведь что-то соображают. У них есть инструменты. Они знают, что к чему. Здоровье поддается измерению. Диагноз — это нечто точное. И раз доктора говорили мне, что у меня нет никаких отклонений, то, значит, уж в этой-то области я был нормальным. Таким же, как другие. Не отличающимся от них. Но при этом другие просыпаются свежими и бодрыми.

— Послушайте, господин доктор, я должен вам объяснить.

Он выслушал меня.

— Ба! — воскликнул он. — Я тоже просыпаюсь с такими же симптомами. Это ни о чем не говорит.

И он тоже? Значит, нас уже по крайней мере двое. Двое, не просыпающихся свежими и бодрыми. А его-то ведь никак нельзя назвать ненормальным. Наоборот — он был одним из самых известных докторов. Он даже орден Почетного Легиона получил.

И вот именно тогда я стал задаваться вопросом, действительно ли тут все верно, с этой свежестью и бодростью, и нет ли тут лжи. Или, может, это была даже и не ложь, а просто фраза, которую люди произносят не задумываясь, чтобы говорить, как все. Или что-то такое, что когда-то соответствовало действительности, в те времена, когда люди вели более здоровый образ жизни, не употребляли в пищу всякую гадость и их не одолевали свалившиеся на них теперь заботы. Нечто такое, что продолжают говорить по привычке. Я провел свое собственное расследование.

— Барбедар, вы легко встаете утром?

— Тарата — та — та — та.

Имитируя звук горна. Под предлогом, что он воевал, этот дурак кстати и некстати изображал звук горна.

— В семь часов, Мажи. В семь часов и ни минутой позже.

— Но легко ли?

— Как мячик вскакиваю, Мажи!

Такой верзила, и как мячик! Надо же.

— Ну, если вы легко просыпаетесь, — продолжал я, — то это не сложно, то тут нет никакой вашей заслуги.

Мое замечание задело Барбедара.

— Легко? Ну нет. Совсем не легко. Это просто вопрос дисциплины. Я так решил. Но сказать, что это легко, я не могу. По утрам у меня болит нога. Память о боях в Арденнах.

Арденны, вот еще один пример. Барбедар был в Арденнах, я тут ничего не могу возразить, но он был еще и в Париже во время наводнения. На протяжении нескольких дней. Так что его ревматизм мог появиться у него и из-за этого. Тем не менее он все время говорит: Арденны. Вот и точно так же люди дают показания в суде.

— Нога, — заметил Тансон. — Ваша нога? А у меня, скорее, горло. По утрам у меня болит горло. Впрочем, это проходит. Я пью кофе и фьюить! Все прошло. Похоже, это у меня нервное.

Вот так! Где они, свежие и бодрые? Доктор, Барбедар, Тансон — трое, кого я стал расспрашивать, вовсе не просыпались свежими и бодрыми.

— А ваша жена, Барбедар?

— О, я ее выдрессировал. Но мне пришлось помучиться.

Стало быть, на свете очень много людей, которые не просыпаются свежими и бодрыми. Толпы. Не может же быть, чтобы мой выбор пал именно на тех трех человек в мире, которые просыпаются не так, как другие. Вряд ли, мне попалось еще трое ненормальных, тоже, как и я, составляющих исключение. Были и другие. Есть они и сейчас. Однако система все же существует. Фраза сопротивляется, не сдается: «На следующий день он проснулся свежим и бодрым». Как будто абсолютно все просыпаются свежими и бодрыми. Между тем мне до сих пор так и не удалось найти ни одного человека, который просыпался бы свежим и бодрым. Я считал себя ненормальным. Единственным в своем роде. Исключительным. А оказалось, что есть очень много других людей, похожих на меня. Я думал, что нахожусь вне системы. И вдруг заметил, что никакой системы нет. Она — миф. А как же все остальное? Потому что такие понятия, как свежий и бодрый, просты и видны невооруженным глазом. Их легко проверить. Это нечто физическое. А остальное? Чувства, зов плоти, отцовская любовь? Все, что врачи не в состоянии измерить. И тут тоже либо я так сильно отличался от других людей, или лгала система? Система, согласно которой мужчина, женщина, постель… Но если система оказалась ложью, то как же другие, как обстояло дело со всеми, кого я видел перед собой, сгрудившихся вместе, напоминающих мне яйцо? Они все вместе будто яйцо, а напротив я — совсем один. И тогда я стал задумываться, не отличаются ли и другие тоже от системы, не отличаются ли и они тоже друг от друга. И, стало быть, они были такими же одинокими, как и я? Нужно было все это проверить. ПРОВЕРИТЬ.

Тут все получается как с этим делом. С ДЕЛОМ МАЖИ. Оно носит мое имя, оно приняло мое имя, как при бракосочетании, будто я собирался провести с ним остаток моей жизни. Так вот! Здесь тоже не обошлось без недоразумения. Здесь тоже не все в порядке. И хотя я знаю, что это недоразумение, разрешить его окончательно мне пока не удается. Потому что для других это дело стало мною, а я стал этим делом. Произошло в некотором роде отождествление.

— Мажи? Это не тот тип, который…

— Совершенно верно.

Тогда как для меня, я в этом убежден, дело это не стоит выеденного яйца. Или точнее, не стоило бы, если бы не упорство других. Упрямство других людей, которое то и дело отсылает меня к нему. Потому что им, другим, это интересно. Вот и сегодня утром у меня был разговор с судебным следователем. И, стало быть, мне пришлось предупредить господина Раффара. Чтобы объяснить мое отсутствие. Да! Как только я вернулся во второй половине дня, Раффар тут же бросился ко мне.

— Ну что, Мажи?

И мои коллеги тоже:

— Как там сейчас обстоят дела?

Это их интересует! А вот меня, что самое удивительное, не интересует. У меня даже нет желания рассказывать об этом разговоре. Или если бы я даже и стал рассказывать, то это было бы для меня как какая — нибудь деталь среди тысячи других. Не имеющая особого значения. В то время как для них дело Мажи — это целая история. В течение десяти лет они будут говорить обо мне, непременно добавляя: вы знаете, это тот тип, который… Как если бы в моей жизни только это и было. Мажи, тот тип, который… Как если бы на железной банке, в которой лежат пуговицы, печенье, кекс, электрические лампочки, фасоль и один корнишон, взяли бы да и написали: банка с корнишонами. Не говоря уже о том, что в данном случае корнишон — это даже и не корнишон. Да! Потому что я ему солгал, судебному следователю. Чтобы спастись, я и свой поступок тоже ввел в систему, включил в логическую схему, сделал его правдоподобным. И солгал. Солгал точно так же, как лгут люди на протяжении веков, говоря о своей свежести и бодрости, рассуждая о том, что бывает, когда есть мужчина, есть женщина и есть постель. Как они лгут со своими дедукциями, своими умозаключениями, своей логикой.

Заметьте, я не говорю, что все является ложью. Нет, ложью является не все. Это было бы слишком просто. Это была бы опять же система. Ложно не все. Если с некоторых пор мужчины В ПРИНЦИПЕ совокупляются с женщинами и В ПРИНЦИПЕ они готовы бежать на четвереньках, чтобы заполучить тысячефранковый банкнот, и если В ПРИНЦИПЕ они предпочитают не колотить своего отца, то для этого должна быть какая-то причина, должно иметься какое-то основание. Непременно. Тенденция, пристрастие, потребность. Что хотите. Но где же предел? Не слишком ли далеко все это зашло? Не закостенели ли все эти тенденции и пристрастия? В какой мере можно утверждать, что это не результат системы? А главное, в какой мере можно говорить, что мы не ошибаемся, придавая слишком большое значение всем этим вещам? В том, что касается их взаимной значимости. Вот что не дает мне покоя: ВЗАИМНАЯ ЗНАЧИМОСТЬ. Говорят: любовь. И говорят: играть в карты. Но почему, в силу чего, одно важнее другого? Девчонка оставила на столе бусы из жемчуга. На одну из жемчужин попал солнечный луч. Она стала голубая, эта жемчужина. И образовалась круглая тень с маленьким жидким пятнышком голубой прозрачности в середине. Кто мне скажет теперь, почему минута, которую я провел, разглядывая эту переливающуюся точку, должна быть менее значимой, чем та, например, когда, глядя в замочную скважину, я обнаружил, что моя жена изменяет мне? Да, почему? Почему второе из этих событий заслуживает большего количества комментариев, чем первое? Засунув руку в карман, я почесываю свою ляжку. Никто и не подумает обсуждать этот мой жест, а разве он не так же важен, как, например, жесты, которые мы совершаем, лежа в постели с женщиной? А? И почему люди не рассказывают о том, что они почесали себе ляжку, свою собственную ляжку, а в то же время так охотно рассказывают о том, как они прикоснулись к ляжке какой-нибудь женщины. Женщины, которая для них ничего не значит. Почему? Система. Опять все та же система.

Я хотел начать с рассказа о моем детстве. Хотел рассказать подробно. Начиная с происхождения. Потому что мне хотелось представить полную картину. Потому что мне показалось, что это интересно. Иногда ведь бывает, что какие-то мысли, какие-то наваждения, навязчивые идеи имеют очень давнее происхождение, восходят к чему-то такому, что было увидено или испытано в четырехлетнем возрасте. Разве не так? Так. Но все равно я от этого отказался, потому что вдруг понял, что оказался бы в результате пленником системы. Потому что память тоже отравлена системой. Я сказал себе: мое детство, хорошо. И уже собирался рассказать об экскурсии, которую мы совершили в Ножан. Рассказать, как мы с Жюстиной качались на качелях. Как отец поссорился с пьяницей. Это одно из моих воспоминаний. Даже первое из всех, которое пришло на ум. Но сколько раз я был в детстве в Ножане? Один раз. Всего один раз. И провел там всего один день. Тогда какое значение имеет эта экскурсия по сравнению, например, с гвоздем, который в течение целого года сидел в моей скамейке, в школе, когда я учился в третьем классе?

Гвоздь, который выводил меня из себя, царапал меня, рвал мои штаны, за что я получал дома подзатыльники, гвоздь, из-за которого у меня в конечном счете образовался фурункул. Наконец, гвоздь, который В ТЕЧЕНИЕ ЦЕЛОГО ГОДА занимал мое сознание, жил во мне, который вошел в мою жизнь. Экскурсия в Ножан заняла одно воскресенье. Одно-единственное. Наполненное событиями, согласен. Качели, пьяница, Жюстина, расплакавшаяся из-за того, что упала женщина, певшая в трамвае арии «Кармен». Но это заняло ОДНО воскресенье. Двенадцать часов. Тогда как гвоздь, гвоздь занимал меня в течение целого года. Вычтите выходные четверги с воскресеньями и каникулами — все равно останется сорок недель по двадцать шесть часов каждая. Итого (потому что часы, они складываются вместе), итого: 1040 часов. Тысяча сорок против двенадцати. А это значит, что прежде чем получить право посвятить десять строчек Ножану, я должен был бы сначала, справедливости ради, посвятить чуть больше ВОСЬМИСОТ ШЕСТИДЕСЯТИ СТРОЧЕК ГВОЗДЮ. Чтобы быть точным. Чтобы дать правильное представление. Чтобы соблюсти пропорции. Но возможно ли это? Вы только представьте себе, как я буду рассуждать об этом гвозде на протяжении восьмисот шестидесяти строк. Что составляет около двадцати пяти страниц. А что, собственно, я стал бы говорить? Вот в чем проблема. Есть желание рассказать. Дать некоторое представление. Но рассказывают обычно то, о чем вспоминают то есть то, что выступает на поверхность. Стало быть исключительное. Стало быть, случайное, стало быть наименее похожее. Экскурсия в Ножан. Но мое детство прошло не в Ножане. У меня детство было обычное, серенькое. Серое, а иногда — более светлое пятно, как тень от жемчужины: Ножан. Но имею ли я право говорить об этом светлом пятне, в то время как совокупность, истина, действительность были серого цвета? А почему я заговорил о Ножане? Из-за системы. Все из — за той же системы. Потому что, даже не отдавая себе в этом отчета, я все время так подбирал другие воспоминания детства, чтобы там были ножанские качели или качели где-нибудь еще. К тому же качели реально существовали. Например, мои качели. Так что, если бы устал о них рассказывать, я бы не солгал. С одной стороны. Потому что, с другой стороны, все-таки солгав бы, исказил бы перспективу, не показав реальную значимость вещей. Взаимную значимость. Значимость качелей по отношению к гвоздю. И все сразу перекосилось бы. Деформировалось бы. Разве не так?

Пример (причем пример ЛИТЕРАТУРНЫЙ): книга Эдгара Шампьона «ЧЕЛОВЕК, ВСЕГО ЛИШЬ ЧЕЛОВЕК». Вы читали, я думаю. О ней достаточно говорили. Это его воспоминания, его исповеди. Человек пристально всматривается, как сообщает автор, в свой пассив. Я, мол, скажу все, заявляет он в своем предисловии, прочь стыдливость, я не хочу ничего скрывать, я срываю все покрывала, эта книга является документом. И действительно, он рассказывает о вещах, о которых обычно не говорят: что он был скрытным, лживым, что с двенадцати лет начал заниматься рукоблудием, что воровал белье своей тетки, которое его возбуждало. Ну хорошо, все это очень мило. Но проблема здесь состоит в том, что я знал его, Эдгара Шампьона. И именно в ту пору, когда ему было двенадцать лет. Его родители тоже жили на улице Боррего, через несколько домов от нас, над галантерейной лавкой. Мы ходили в одну и ту же школу на улице Пельпор. Вместе шли туда, вместе возвращались. Его мать часто разговаривала с моей матерью. Даже один раз, когда его родителям нужно было съездить на похороны на север, Эдгар целых два дня жил у нас. В общем мы были близкими друзьями. Очень близкими. Когда он впервые увидел, как сложена девочка, он мне сразу же рассказал об этом. Это о чем-то говорит. Так вот! Что касается трусиков его тети, то я никогда о них не слышал. Для Шампьона в этом возрасте самым главным его делом был бензин. Это был его порок, его удовольствие, его мания. Он постоянно торчал в гаражах и нюхал канистры. Устраивался там в углу, нос над канистрой, и замирал в экстазе, бледный, с вздрагивающими ноздрями. Он даже пил его, этот бензин. Хватал пробки и лизал их. Я ничего не выдумываю. К тому же он и не скрывал этого. Часто говорил мне об этом.

— Ничего более приятного на свете не существует, — говорил он.

И в квартале все об этом знали. Механики смеялись. В каком-то смысле это им льстило. Они звали его.

— Эдгар, иди сюда!

И он чувствовал бензин за двадцать метров. Весь был в пятнах от отработанной смазки — до самых глаз. Его мать постоянно жаловалась.

— Эдгар со своим бензином. Вот несчастье-то. Вы только представьте себе всю эту грязищу, госпожа Мажи. Его одежда — это что-то невообразимое. Стирай не стирай — все бесполезно. А главное, это вредно для здоровья. Это же яд, бензин. Доктор прямо говорит об этом.

И даже мне он это говорил, — настолько мания Эдгара была всем известна.

— Ты должен убедить его не делать этого, Эмиль.

Так вот! Меня никто не заставит поверить, что это не было для него гораздо важнее, чем трусики его тети. Даже если взять только проблему его здоровья. Я тут как-то раз встретил его на проспекте Вилье. Щеки впалые и плохой цвет лица. Скорее всего, эта его мания оставила след в организме. К тому же он, возможно, и потом продолжал этим заниматься. Особенно теперь, когда у него свой автомобиль и СОБСТВЕННЫЙ гараж. Я точно знаю, что если ему и удалось покончить с этим, то не сразу. Когда нам было семнадцать-восемнадцать лет, мы потеряли друг друга из виду, но иногда я его встречал. Малорослого, постоянно с литературным журналом под мышкой. И от него по-прежнему пахло бензином. Короче, это было для него важно. В течение многих лет. Но сколько не ищи в исповеди, о бензине ни слова. В семнадцать лет, пишет он, я посещал сутенеров, анархистов. Разумеется, он мог встретить какого-нибудь сутенера или анархиста в иных местах, поскольку в нашем квартале таких практически не было. Но вот что я с уверенностью могу сказать, так это то, что от него всегда пахло бензином. А раз так, то почему же он не рассказывает об этом? Я ушел от родителей, пишет он, потому что стеснял их. Он и в самом деле их стеснял. И все из-за бензина. Отец, когда он входил:

— А, опять этот, со своим гадким запахом.

Но почему бы не сказать об этом? «Я говорю обо всем». Э, нет. Извините! А бензин? Что касается трусиков его тети, то это, может быть, и правда. У них действительно была тетя, которая жила с ними, старая дева, но грудастая, она работала в универсальном магазине на авеню Гамбетты. Я вовсе не хочу сказать, что он лжет. (Впрочем, я считаю нужным предупредить здесь раз и навсегда, что я добиваюсь не правдивости, а реальности.) Трусики тети, может быть, действительно существовали. И, может быть, Шампьон их действительно воровал. Но он все же лжет, когда сейчас придает им такое значение, которого в сравнении с бензином они в его глазах явно никогда не имели. Потому что, если бы эти трусики были столь важны для него, я бы об этом знал. Он бы мне рассказал. Это было в двенадцать лет, уточняет он. В двенадцать лет, я хорошо помню, у нас была очень тесная дружба. Он бы мне сказал. Или его мать сообщила бы как-нибудь в разговоре моей матери. Или его брат рассказал бы. Просто, чтобы досадить ему. Одним словом, я бы знал. А ведь я ничего не знал. Значит, если это и было, то один-два раза. Так, между делом. Эксперимент. Нечто вроде забавы. Забава, которая по сравнению с бензином ничего не значила. Но в таком случае он лжет. Это то же самое, что банка с корнишонами. Потому что, когда на банке, где лежат восемнадцать пачек печенья и ДВА корнишона, пишут: «корнишоны», то получается ложь. И даже если написать: «печенье и корнишоны», то это тоже будет ложью. Из-за взаимной значимости. Из-за перспективы. Потому что печенья больше, чем корнишонов. В банке Шампьона находится двадцать канистр с бензином и одни маленькие трусики, да еще один маленький анархист. Поэтому, сообщая только о трусиках и об анархисте — даже если они и существовали, — он лжет. Или по крайней мере деформирует реальность. Обманывает. Лукавит. Усиливает недоразумение.

Потому что, допустим, что какой-нибудь там преподаватель литературы или критик захотел бы воспользоваться этими исповедями, чтобы проанализировать другие произведения Шампьона. Так, скажет он, трусики тети — превосходно! Это серьезный материал, особенно для двенадцатилетнего возраста, когда бурлят глубинные человеческие инстинкты: замечательно, посмотрим, какие следы оставили эти трусики в романах Шампьона. И станет искать. А что он найдет? Не знаю. Если и найдет что-то, то, во всяком случае, не столько, сколько нашел бы, знай он, как я, историю с бензином. Никакого сомнения. Под знаком истории с бензином действительно прошло все детство Шампьона.

К тому же это легко доказать, поскольку я прочитал все романы Шампьона. Вот они стоят, выстроенные в ряд. Каждый с дарственной надписью. Это не значит, что он посылал их мне. Просто, как только появлялся новый роман, я его тут же покупал. Оборачивал его в прозрачную бумагу, разрезал страницы (такт!), оставлял книгу у его консьержки с небольшой запиской, а через несколько дней я приходил и забирал. С дарственной надписью. Дарственные надписи, конечно, могли бы быть, как я считаю, более теплыми, но хорошо уже и так, во всяком случае, они свидетельствуют о том, что мы дружили: «Моему дорогому Мажи, свидетелю моего детства». Или: «Дорогому старине Мажи, товарищу по годам, проведенным в нищете». (Нищете! Ни его родители, ни мои никогда не жили в нищете. Но, похоже, нищета входит в систему, тогда как бедность — нет.)

Стало быть, я их прочитал. В каждом романе Шампьона есть хотя бы одна постельная сцена. Следует подчеркнуть, что он известен своими довольно смелыми эротическими сценами. В шести романах, которые он опубликовал, я насчитал их десять (не считая всяких мелочей). Ладно. А теперь скажите мне: где в реальной жизни обычно происходят любовные сцены? Вы ответите, что это может случиться везде, и что чего только на свете не видали. Согласен. Но как правило. Чаще всего. Постарайтесь вспомнить. Я думаю, что я не буду слишком оригинальным, сказав, что обычно это происходит в комнате, называемой спальней. Я не очень не прав? Скажем так: в восьми случаях из десяти. Это мне кажется разумной средней величиной. Ну так вот! В романах Шампьона все обстоит по-другому. Я проверил.

СТАТИСТИКА ЭРОТИЧЕСКИХ СЦЕН В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ ЭДГАРА ШАМПЬОНА

В спальне или гостиничном номере 3

В шкафу 1

На обочине дороги 1

В автомобиле 4

В рабочем кабинете 1

Итого: 10

Так вот, я считаю, что моя статистика достаточно убедительна. И показательна. Где тут трусики тети и того самого преподавателя литературы? В шкафу? В шкафу, который стоит здесь, один-одинешенек напротив четырех автомобилей. Я знаю, что любовью можно заниматься везде: хоть в спальне, хоть в такси. Иногда все получается очень смешно. Ведь не всегда есть выбор. Все так. Было бы одно такси или даже два, я бы ничего не сказал. Но ЧЕТЫРЕ (два раза в такси, один раз в частной машине, один раз в прицепе). В четырех случаях из десяти! И даже в пяти, так как я считаю, сюда нужно добавить еще сцену в рабочем кабинете, поскольку тот находился над гаражом. Пять из десяти. Каждый второй случай. Надеюсь, никто не станет утверждать, что это чистое совпадение. У романиста выбор достаточно широкий. Располагайся хоть в удобной спальне, хоть в риге, если не боишься, что солома будет колоться. Стоит только захотеть. Так нет же, есть вот один романист, которому для того, чтобы возбудиться или чтобы создать определенную атмосферу, через раз подавай такие декорации, которые пахнут бензином. Которые ассоциируются с запахом бензина. КАЖДЫЙ ВТОРОЙ СЛУЧАЙ. А ведь есть столько мест, столько запахов, столько ароматов. И каждый второй случай: запах бензина. Разве это естественно? Как все это объяснит тот преподаватель литературы с его трусиками?

Не говоря уже о том, что в моей статистике есть и другие интересные моменты. Они заслуживают более внимательного рассмотрения. Например, сцена на обочине дороги. 31 АВГУСТА, когда все на машинах возвращаются из отпуска. Рядом деревья, птицы, бумажный змей, которого запускают отец с сынишкой. И тут же дорога, несущиеся мимо грузовики, запах асфальта, глушители, выхлопные газы, то есть мир бензина — тут есть о чем задуматься. А одна из сцен происходит в гостиничном номере в южном предместье Парижа. Комната с постелью. Казалось бы, все очень естественно. Но герой сцены, тот, который совокупляется, что он еще делает в жизни, кроме совокупления, какая у него профессия? Он механик. В спецовке. И, конечно же, от него пахнет бензином. И при этом я даже не говорю о взаимной значимости всех этих сцен. А тут тоже можно бы было кое-что прокомментировать. Есть, скажем, три сцены, которые происходят в комнате, согласен, но все вместе эти три сцены занимают двадцать шесть страниц, тогда как одна сцена изнасилования в прицепе — восемнадцать страниц. Нельзя же утверждать, что все это случайно. Нет, в этом что-то есть. Что-то, очевидно, бессознательное и поэтому еще более весомое. Имеющее более глубокий смысл. Нечто такое, что, не будь меня, это так бы и осталось непонятым. Трусики, анархисты? Какая связь? В чем обнаруживается их влияние? Есть только бензин и больше ничего. Вкус бензина. Нездоровое пристрастие к бензину. О котором Шампьон ничего не говорит. О котором он остерегается говорить.

Ну а почему он ничего не говорит об этом? «Я говорю обо всем». Но только не о бензине. Почему? Стыдливость? Стеснительность? Человек, который рассказывает даже историю с трусиками, не должен в принципе стесняться чего-то еще. Тогда почему трусики, а не бензин? Потому что это система. Все та же система. Страх перед системой. Потому, что трусики, это входит в систему. Это вписывается в длинную традицию: туфли у Рестифа де ла Бретона, шлепки по мягкому месту у Руссо, украденный им у кузины платочек. Тогда как канистры с бензином… Может быть, потому, что бензин существует не так уж давно. И Шампьон, вероятно, почувствовал себя немного одиноким. Совсем один со своей канистрой в мире, в котором об этом еще никто не говорил. Совсем один в мире, в котором, возможно, еще никто и никогда не находил удовольствия во вдыхании паров бензина. И он испугался.

И можно понять, почему. Вдумайтесь! Взять и сказать себе, что, может быть, ты один-единственный страдаешь этим пороком. Что, может быть, ты чудовище. О! Я думаю, это ужасно. Даже точно знаю это. Ведь я тоже в течение долгого времени считал себя одиноким, считал себя исключением из нормы. Из-за этой «свежести и бодрости». Из-за «мужчина, женщина, постель». Из-за многих других вещей. И это ужасно! Это порождает страх. Шампьон, видно, испытывал его. И с отчаяния он придумал себе нечто новое: трусики тети. Чтобы попытаться быть как другие. Чтобы сказать им: вот посмотрите, я такой же, как вы, похожий на вас, трусики тети и ничего больше. Ни слова о бензине. Потому что у него возникло желание признаться, а в то же время он не смел сказать правду. Это вас удивляет? Разве вы никогда не встречали мужей, которые, переспав с какой-нибудь женщиной, испытывают потребность сказать, вернувшись домой, своей жене:

— Ты знаешь, я тут встретил Жюли. И мы зашли в бистро. Я угостил ее бокалом вина.

Не сообщая, разумеется, что они занимались с ней любовью, но и не в силах скрыть, что они ее видели. Я чувствую, что с Шампьоном происходило то же самое. Он хотел объясниться. Хотел признаться. Потому что это ужасно, не иметь возможности признаться. Но он не решился говорить о бензине. Из-за новизны явления. Из-за риска оказаться в одиночестве со своим пристрастием к бензину. Тогда он заменил бензин другой вещью, показавшейся ему более или менее эквивалентной: трусиками. Он хотел дать некоторое представление, вот в чем дело. Дать некоторое представление о своей драме. А затем, в тот момент, когда нужно было уточнить, пошел на попятную. И произвел подмену. Вот она, ложь. Система. Потому что другие, наверное, тоже производили подмены. И туфли Рестифа де ла Бретона, возможно, тоже были не туфлями, а чем-то другим. А кому же тогда верить? Где искать серьезные свидетельства? И ведь такое длится на протяжении многих веков. Вот в чем драма. Драма, я не преувеличиваю. Потому что он, Шампьон, пытался с помощью этих трусиков присоединиться к другим. Но в глубине своего сознания он, скорее всего, понимает, что ему это не удалось. Понимает и то, что сам, по собственной воле отказался от своего единственного шанса присоединиться к ним. Его единственный шанс состоял в том, чтобы кто-то из его читателей вдруг написал бы ему: я тоже нюхаю бензин. А этот читатель, в свою очередь… Не правда ли? Потому что есть, наверняка, и другие, которые тоже лижут бензин и тоже думают, что они одни страдают этой манией, считают себя исключениями из правила, чудовищами, и испытывают страх. И из-за Шампьона, из-за его молчания, продолжают считать себя исключениями из правила.

Вот я, например, когда я был маленьким, то для меня было большим удовольствием взять горбушку хлеба и есть ее в своей постели вечером, перед сном. Ощущение было очень приятное. Приблизительно такое, какое я теперь испытываю, думая о некоторых женщинах, о некоторых позах. Так вот! Трудно себе даже представить, насколько эта история с горбушкой способствовала развитию у меня чувства одиночества. Насколько она способствовала моей изоляции, как она помогала воздвигать вокруг меня что-то похожее на тюремные стены, разрушить которые мне стоило больших трудов. А ведь это была совсем маленькая, крохотная мания. Совершенно невинная. Однажды, когда я рассказывал доктору о своей бессоннице, он сказал мне:

— А вы не пробовали что-нибудь поесть перед тем, как укладываться спать, какую-нибудь корочку хлеба, печенье?

Привычка, стало быть, совершенно естественная. Почти гигиеническая. Вот только жаль, что тогда, когда я был маленьким, я не знал об этом. Никто и никогда не говорил мне, что любит вечером, ложась спать, погрызть горбушку. И из-за этого у меня возникло ощущение одиночества. Я чувствовал себя не таким, как все. Исключенным из общества. Прокаженным. Проклятым. И это было ужасно. Мне хотелось в школе подойти к другим и спросить у них:

— Скажи, а ты как вечером? Ты не жуешь горбушку? Никогда? В самом деле, никогда?

Но я не решался. А таких, как я, было, скорее всего, много: десятки, сотни. И все мы не решались спросить. Каждый оставался наедине со своим стыдом, был узником своего стыда. Каждый. И каждый страдал. Я — из-за своей горбушки, Шампьон — из-за своего бензина. Бедный Шампьон! Может быть, он решил, что это закроет перед ним двери Французской Академии. И он стал рассказывать про трусики, потому что мастурбация — это уже вписалось в систему. Стало частью традиции. Это уже известно. Уже нашло свою нишу. Но почему? Почему именно это, а не бензин? Да, писатели могли оказать большую помощь в этой области. Вместо того, чтобы писать о пустяках. Вместо того, чтобы укреплять систему, как Шампьон, с помощью искажений, с помощью подмен, добавляя свою маленькую ложь к уже существующей лжи. Никакого сомнения. Если бы, предположим, Постоянным секретарем Французской Академии мог бы стать человек, написавший, например, что у него есть привычка совать палец в нос, а потом облизывать его (вместо того, чтобы глупо заявлять, что он мастурбирует), это было бы полезно. Все, кто страдает от этой мании (мой коллега Виньоль среди прочих), успокоились бы. Они сказали бы себе: надо же, а я-то считал себя исключением из правила, но это вовсе не так; я думал, что я не вполне нормальный — ничуть не бывало, какой пустяк, и это не мешает стать даже постоянным секретарем Французской Академии. И эти люди почувствовали бы себя менее одинокими. Мир стал бы чуть менее грустным. Мы бы уже не страдали в одиночку, каждый в стенах своей тюрьмы.

В общем, невеселое детство, прямо скажем, унылое. Неприятное и скучное. Никаких просветов. Сплошной серый цвет. Пустыня. Пустота. Или что-то в этом роде. Вот я беру слово «детство» и гляжу на него, рассматриваю со всех сторон, нюхаю, пробую на вкус: ничего особенного. Если не считать вкуса насморка, запаха насморка. Каждую зиму у меня был насморк. Он начинался у меня в первый же день школьных занятий. Как часы. С первыми холодами. Я возвращался из школы, шмыгая носом.

— Ну вот. Эмиль опять подхватил свой насморк.

Потому что это был именно мой насморк. Мой особый насморк. Всегда один и тот же. Верный мне. Он появлялся у меня в сентябре-октябре. В какой-то год я продержался до ноября, до праздника Всех святых. Моя мать забеспокоилась.

— Интересно, а где же твой насморк?

Проходил он у меня только в марте. Регулярно. А с октября по март я жил отшельником в своем насморке. Потому что насморк — это тоже своего рода тюрьма. Ты как бы окружен им со всех сторон. Нос закупорен, уши раздуты, горло заложено, все выходы перекрыты, и ты воспринимаешь все как бы сквозь вату, а голова болтается на плечах так, как если бы это была и не голова вовсе, а что-то еще, чего там не должно быть: мяч, колокол, земной шар. Нужно сказать, что меня можно было бы вылечить. Насморк лечат. Кстати, мать немного занималась этим. Она разрисовывала мне грудь йодом (сеточкой, похожей на решетку, чтобы все еще больше напоминало тюрьму). Но больше ничего. Ничего серьёзного. Из-за системы. Опять система. «Насморк — это пустяки. Не лежать же в постели из-за насморка».

— Надо бы сводить его к доктору, — говорил отец.

— Не беспокоить же доктора из-за насморка. Что он подумает?

— Что он может подумать: ему за это платят, — отвечала моя сестра.

Сестра у меня была бойкая. Она не боялась слов. А вот мать, я думаю, боялась.

— Ему за это платят, разве не так?

Мать сердилась.

— На твоем месте я бы лучше помолчала.

Существуют страны, я где-то читал, в которых берут налог с религии. Я не знаю в деталях, как это происходит, но предполагаю, что у людей, отдающих свои деньги, ни на минуту не возникает мысль, что они платят самому Господу Богу. То же самое с нашими министрами. Или танцовщицами в Опере. В общем, ведь это мы оплачиваем их. Если хорошенько поразмыслить. Мы просто об этом забываем. Я хоть и оплачиваю министра, мне никогда не пришла бы в голову мысль вызвать его, чтобы он починил мне прохудившуюся трубу. И если бы я встретил какого-нибудь министра, то опять же я бы первый поприветствовал его. Хотя ведь это я плачу ему. Может, это глупо, но так уж обстоят дела. (Наверное, тут тоже замешана система, но только я не знаю, как это происходит.) Так вот! У моей матери подобное ощущение распространялось на многих людей: на доктора, на домовладельца, на мясника. Словно эта плата была чем-то вроде дани, вроде налога, предназначенного для высшего божества, которое, дабы отблагодарить ее за оказываемые ему почести, посылает ей в обмен на это своих представителей, уполномоченных рассмотреть, более или менее доброжелательно, ее скромные требования, касающиеся здоровья, эскалопов или квартиры. Я задаю себе вопрос: отчего это зависело. Ведь у нее это распространялось не на всех. На мясника — да, а на бакалейщика — нет. И не на госпожу Пижон, несколько лет спустя, когда мать наняла ее на два часа в день для черной работы, из-за своих опухших ног, которые причиняли ей боль. Нужно было слышать, как она объясняла это:

— Будто не я плачу ей деньги. Я плачу ей за ее работу. И что, я должна еще церемонии разводить?

Но тут разница в подходе объяснялась, может быть, тем, что госпоже Пижон она платила лично каждый день, как бакалейщику. А мяснику — раз в неделю, домовладельцу — раз в месяц, доктору — когда он присылал свой счет. Я так думаю. Но это объяснение похоже на все другие: оно недорого стоит, и есть вещи, которые ему противоречат. Взять, например, официантов в кафе. Иногда мы делали покупки в более отдаленных районах Парижа. Моя мать родилась недалеко от площади Данфер-Рошро. И за некоторыми покупками (ночные рубашки, носки) она ездила туда. Прежде чем отправиться в обратный путь, мы заходили в кафе, что-нибудь заказывали. Мать платила официанту, давала чаевые. Это ведь была прямая плата. Ну так вот! Для нее, я видел по ее лицу, это не была плата. Это был налог, подать, дань уважения. Как в случае с доктором. Она протягивала свои двадцать сантимов с каким-то беспокойным выражением на лице, с почтительностью. С оттенком: соблаговолите принять. Так что не прост человек — я всегда говорю это.

В общем, по такому мелкому поводу, как мой насморк, доктора не беспокоили. И всю зиму я таскал с собой этот мой насморк, уютно устроившийся при мне, вальяжный, таскал и постоянно сморкался. И только благодаря счастливой случайности доктор однажды занялся им. Он пришел к Жюстине. А я сморкаюсь.

— Это что же, у тебя, я смотрю, насморк? — спрашивает он у меня.

Проницательный!

Потом, во время следующего визита к Жюстине:

— Как, твой насморк все еще не прошел?

И стал расспрашивать.

— Насморк в течение шести месяцев, но это же глупо, госпожа Мажи. И вы ничего мне не говорили о нем. А я-то зачем существую на свете? Надо его вылечить раз и навсегда, этого мальчишку. Уложите его на три дня в постель и попоите горячим настоем из трав, чтобы он хорошенько пропотел.

И я три дня лежал в постели и божественно потел. (К вопросу о потении мне еще надо будет вернуться. О нем многое можно сказать. Я ЛЮБЛЮ ПОТЕТЬ.) И мой насморк исчез. Всю зиму у меня его больше не было. На следующий год, в октябре, бац! Мой насморк ко мне вернулся. Вы думаете, мать позволила мне лечь в постель и стала лечить отваром из трав? Ничего подобного.

— Из-за насморка люди в постели не валяются.

— Но ведь доктор…

— Не хватало еще доктора беспокоить из-за такого пустяка.

Такова сила системы. Первое определение системы: это когда чужой опыт — но непроверенный, некритически воспринятый, сведенный к слухам — подменяет собой ваш личный опыт. Когда молва подменяет собой реальность. Когда пословицы, рецепты, принципы, причем самые, что ни на есть неопределенные, встают между человеком и тем, что он видит, испытывает или чувствует. Я знаю, что… Я отметил, что… Но вот другие говорят, что… (А другие об этом ничего не знают, но получается, что советы дают продавщица из галантереи вместо доктора, консьержка вместо адвоката). И выходит, что я не прав. Я, стало быть, ДОЛЖЕН быть неправым. Невозможно, чтобы я был прав, потому что другие утверждают, что… Система — это СРЕДИ ПРОЧЕГО скромность человека по отношению к другим. Стремление стушеваться перед другими, — или скорее перед тем, какими нам видятся другие, перед тем, в чем другие сознаются — а поскольку другие непрестанно лгут и поскольку для других мы сами являемся другими, то всему этому не видно конца и края.

Скромность, да. Я настаиваю на этом слове. Скажу даже больше: скромность, доведенная до всеобщего ощущения вины. Взять, например, ту же самую историю с женщиной в моей постели. Вы помните, что когда я рассказывал ее своим коллегам, мне пришлось изменить ее конец. Я уже говорил, что сделал это вовсе не из тщеславия. И это абсолютно верно. Скорее даже из скромности. Потому что там были исходные данные: мужчина, женщина, постель. А сумма получалась совсем другая, чем можно было бы предположить. С моим итогом ночи любви не получалось. Но даже если допустить, что такой итог казался неизбежным, из этого вовсе не следует, что виноват в ином исходе был непременно я. В исходных данных фигурировал не только я. Разве не так? Там были еще женщина и постель. И они тоже могли быть у истоков осечки. Вот именно это и пришло бы на ум по-настоящему тщеславному человеку. «Ну и дура же она, эта баба. Если бы она только знала, чего она лишилась!» А я, напротив, сразу решил, что осечка произошла по моей вине. И постарался скрыть эту вину. Стал лгать. Как будто я в чем-то провинился. Стал лгать от избытка во мне смирения. Из скромности? Нет, если хорошенько все взвесить, то не из скромности. Просто я чувствовал себя виноватым. Виновным в неизвестно какой несостоятельности. Виноват, и все тут. Система.

Может быть, я слишком долго говорил о своем насморке. Я не сожалею об этом. Я и сам понимаю, что это не слишком веселая тема, но цель моя не в том, чтобы кого-то веселить. Моя цель состоит в том, чтобы УЗНАВАТЬ, ПОНИМАТЬ, ОБЪЯСНЯТЬ. В том, чтобы придать каждому из случившихся в моей жизни событий, каждой моей привычке их истинную значимость, а не довольствоваться той оценкой, какую им дает система. Или читатель предпочтет, чтобы я выдумывал, хитрил, чтобы я поступал, как Шампьон, и, вместо того, чтобы говорить о насморке, рассказывал бы истории про какие-нибудь задранные юбки? Или истории про то, как я наблюдал в замочную скважину за тем, что происходило в ванной комнате, хотя у нас никогда не было ванной комнаты? Или в замочную скважину туалетов, хотя в наших домах туалеты всегда закрывались только на задвижку. Я понимаю, это было бы забавнее. Но забавы — это одно, а реальность — нечто совсем другое. Разумеется, мне случалось приподнимать подолы юбок у девчонок (или, скорее, смотреть, как это делали мои приятели, или же задирать платьице у своей сестры). Но редко. Во всяком случае, в детстве это не имело для меня и четверти того значения, какое имел насморк. Насморк четыре месяца в году, то есть ОДИН ДЕНЬ ИЗ ТРЕХ, тяготел над всеми моими поступками, над всеми моими мыслями, он превращал меня в некое подобие человека-сэндвича, зажатого с двух сторон, окоченевшего, неловкого, раздутого, неспособного бегать, сонливого, и в то же время страдающего из-за кашля бессонницей, говорящего гулким, как из бочки, голосом.

— Скажи, здравствуйте, госпожа Шампьон.

— Драстуйде, госбожа Бамбьон.

Меня принимали за идиота. И я ЧУВСТВОВАЛ себя идиотом. Чувствовал себя виноватым. Виноватым за насморк, отличавшийся от насморка других. ЗАКЛЮЧЕННЫМ в него. Да, если на свете существуют объяснения или начала объяснений, восходящих к детству, то не следует ли мне считать насморк причиной — одной из причин среди тысяч других, — по которой в течение стольких лет моя душа, мое тело и мои желания вокруг меня казались мне чем-то вроде тюрьмы? (С решеткой, нарисованной йодом на моей груди. У каждого есть свои собственные решетки, которые люди всегда носят с собой, — прямо идеальная тюрьма.)

Кстати, я должен вот еще что сказать: кроме насморка, я мало что помню. Наверное, у меня плохая память. А, впрочем, подождите. Надо ПРОВЕРИТЬ. Нужно постараться впредь ничего не говорить, не взглянув на то, что под этим скрывается. Кажется, память вроде бы плохая: меня, например, хоть убей, я ничего не смогу рассказать про похороны моего деда. Что верно, то верно. Но наряду с этим есть разные пустяки: голоса, запахи, которые я помню так, как если бы это было вчера. Что из этого следует? Может быть, как раз то, что все это — не пустяки. Может быть, в данном конкретном случае как раз похороны моего деда — пустяки, а запах кондитерской на улице Аксо, куда я ходил иногда с Шампьоном, напротив, очень важен. На самом же деле я редко вспоминаю о прошлом. Да и о будущем я тоже не думаю. Прошлое для меня окрашено в серый цвет, будущее — в черный. Из детства мне вспоминается насморк, экскурсия в Ножан, гвоздь. Вижу я там и Шампьона — но вот вспомнил ли бы я о нем, если бы он не стал знаменитым? Я вспоминаю школу, господина Птижана, который всегда носил красивые полуботинки со скрипом, и господина Мисона, жена которого, как поговаривали, была не вполне в своем уме и поджидала его у выхода из школы, чтобы осыпать бранью. Вспоминаю улицу, отца, мать, сестру, консьержку, которая все время пронзительно кричала на играющих во дворе детей.

— Скажите, госпожа Мажи, не могли бы вы всыпать ему от меня, вашему Эмилю. Он опять мучил моего кота.

У нее длинная лошадиная голова, руки, всегда прижатые к туловищу под мышками.

— Вашего кота, госпожа Понтюс? Вашего прекрасного кота. Примите мои извинения, госпожа Понтюс. Я накажу его, можете быть уверены.

Ведь моя мать всегда соглашалась с мнением других. Всегда. И никогда не пыталась проверить его правильность.

— Мой кот, госпожа Мажи.

— Очень хорошо, госпожа Понтюс. О! И накажу же я его. У него навсегда пропадет желание.

Мать была почтительна со всеми. Господин доктор… Господин мясник…

— Понимаешь, Эмиль, вежливость — это богатство бедняка.

И из-за ее хороших манер именно ей мясник сбагривал плохие куски, а не этой гадюке, госпоже Понтюс. Моя сестра говорила ей об этом. Но мать не менялась.

— Когда человек вежливый, то он может добиться всего.

Система. Со своей вежливостью она получала в основном пинки под зад. И даже не замечала этого. Потому что она была, как другие: видела систему, а не действительность, ориентировалась, скорее, на принципы, чем на жизненный опыт. Или, может быть, она НЕ СМЕЛА замечать. Может быть, она тоже, как и я, боялась оказаться в одиночестве. Боялась оказаться единственной женщиной в мире, которой вежливость не помогает добиться успеха. И предпочитала отрицать очевидное. Словно чувствовала себя виноватой. Все из-за той же скромности. Из-за суммы слагаемых. Из-за неправильной суммы слагаемых. Вежливость + другие + бедная женщина = всеобщая доброжелательность. И, наверное, она обвиняла в этом себя. Она обвиняла одно из слагаемых: бедную женщину. Вместо того, чтобы обвинить других. Или, еще проще, вместо того, чтобы усомниться в принципе.

Но зато как-то раз, когда мы с ней возвращались домой, она сказала:

— Смотри-ка, кот консьержки.

И дала такого пинка ему по усам, что, клянусь вам, он долго еще мяукал, этот хищник госпожи Понтюс.

— Да, — произнесла она, — это доставило мне удовольствие.

После того как Жюстина вышла замуж, мать уехала жить к сестре в деревню, это возле Мо. Наверное, она довольна. Я собирался было сказать: счастлива, но это слово к ней не подходит. Следует сказать, что мы почти не видимся. Не то чтобы у нас возникла какая — то неприязнь, но так уж получается. Да и к тому же Мо — это ведь не ближний свет. Путешествие туда не из самых удобных. А кроме того, о чем бы я стал с ней говорить?

Хотя от других я слышу иногда, как они говорят о своих матерях. Или вижу порой на улице приятного вида благодушных мамочек со своими малышами. Молодых, свежих, которых так и хочется ущипнуть. Так вот! Не знаю, как уж это объяснить, но на улице Боррего матери никогда не были молодыми. Хотя, если посчитать, то, когда мне было шесть лет, моей матери было всего тридцать. И тридцать шесть — когда мне было двенадцать. Возраст, вроде бы, молодой. А мать Шампьона вышла замуж в двадцать лет, причем, как говорила маман, уже с Эдгаром в животе. И тем не менее они не были молодыми. Ни та, ни другая. Это были крупные женщины. Моя мать — с квадратным лицом и крысиным хвостиком волос, постоянно падающим на шею. Госпожа Шампьон была похожа на женщину из племени сиу — из-за своего носа с горбинкой. Но, в сущности, они принадлежали к одному типу — всегда серьезные, даже трагические, напоминающие выражением лица людей, переживших катастрофу. На обеих всегда были фартуки в клетку, более светлую или более темную, и от них всегда пахло водой, сыростью. У каждого слова есть свой запах. Для меня слово «мать» имеет шершавый запах, запах незрелых груш, маленьких невкусных груш. Умиляться этому? Запах мокрого пола. Запах жавелевой воды. На улице Боррего они были все такими. Впрочем, нет. Были два типа. Тип госпожи Мажи, госпожи Шампьон, госпожи Годде. Тип крепко сложенных женщин. И другие — изнуренные, ноющие, раздавленные кошки с тяжелой плетеной корзиной — тип госпожи Набюр. Но не молодые. Ни одной молодой. Правда, и не очень старые. Без возраста. В общем, не настоящие женщины. Поэтому, когда мы говорили: женщины, то думали о ком угодно, но не о наших матерях. А, может, на улице Боррего матери не были вполне матерями, или они не были вполне женщинами. Они НЕ ИМЕЛИ НА ЭТО СРЕДСТВ. Это их выражение. Последнее слово всех рассуждений. То, на что можно списать все. Госпожа Шампьон:

— Я могла бы привести себя в порядок и была бы не хуже других. Но у меня нет на это средств.

Это в связи с тем, что она не слишком часто мылась. Или моя мать:

— Эмиль. Ты думаешь, что варенье растет у меня на спине? Посмотри-ка, сколько ты себе положил. Тебе кажется, что у нас есть для этого средства?

Или, например, отец возвращался домой в хорошем настроении.

— А ну, компания, вечером я покупаю вам всем билеты в кино.

— Кино, Виктор? По три франка за билет. А то, что мальчику нужно купить пару башмаков.

— Ладно, — говорил отец.

И уходил один. Он шел играть в бильярд. В кафе. Где он оставлял гораздо больше, чем те двенадцать франков, которые были бы потрачены на кино. Жюстина напоминала матери об этом.

— Твоему отцу нужно немного развлечься.

— Почему отцу нужно, а нам — нет?

Действительно. Если хорошенько вдуматься.

— В кино он тоже мог бы развлечься.

— Замолчи, ты не знаешь, что говоришь.

И они начинали спорить. Чтобы выяснить, кто из них прав. КАК БУДТО ИЗ ЭТОЙ ПРАВОТЫ МОЖНО БЫЛО ИЗВЛЕЧЬ КАКУЮ-ТО ПОЛЬЗУ.

Заметьте, что я вовсе не собираюсь защищать бедность. Бедность — тоже своего рода алиби, которое ничем не лучше других. Мне могут возразить: и все-таки, возможно, это объясняет… Вовсе нет. Ничто ничего не объясняет — вот мой девиз. Я оставляю все объяснения на совести Шампьона. А это объяснение в первую очередь. О! Он-то на полную катушку извлекает из него пользу, будьте спокойны. Чтобы он прошел мимо объяснения и не сунул в него свой нос… Вот его исповеди: «Я знаю, я знаю, — пишет он, — утонченным натурам не нравятся мои романы. Ведь в них говорит голос нищеты». Видите, извинение. Алиби. Но это неправда. Я его слишком хорошо знаю, этого Шампьона. Он свинья. Вот и все. Я не собираюсь утверждать, что у него нет таланта. Талант у него есть. ПРИЧЕМ ПЕРВОРАЗРЯДНЫЙ. Но он свинья. Он по-свински мыслит. Будь он богатым, ничего бы не изменилось. Просто вместо того, чтобы красть трусики у своей тетки, он крал бы их у горничной. Это что, лучше? В данном случае все осталось в лоне семьи. А будь он богатым, мания могла бы принять какую-нибудь другую форму, более изощренную, например, с педерастами в парке Монсо. Или с канистрами бензина, которые принадлежали бы лично ему, а не просто стояли бы в гараже у механиков. Но по сути… НЕКОТОРОЕ влияние, конечно, вполне возможно. Какой-нибудь краешек влияния, почему бы нет. Но не более того. Нищета = Шампьон — это ложь. А вот: свинья + нищета + бензин + трусики + желание попасть во Французскую Академию + что-то еще = Шампьон — это уже нечто гораздо более похожее на правду.

Однако, рассуждая обо всем этом, я даже и не заметил, как позволил себя обмануть. Я говорил о бедности, а тут у меня появилось слово «нищета». А это вовсе не одно и то же. В этом весь Шампьон. Это его трюк. Он постоянно употребляет одно слово вместо другого. «Голос нищеты, господа». Хотя ни я, ни он, ни его родители, ни мои — мы никогда не жили в нищете. НИКОГДА. Мы не были богатыми, верно, но нищета — это совершенно другое. Мы не питались индейками с трюфелями, но мы никогда не голодали. У нас не было централизованного отопления, но мы никогда не замерзали. Разве что в школе. Но, похоже, даже в таком престижном заведении, как Политехнический институт, и то не всегда хорошо топят. Когда я думаю, сколько зарабатывал мой отец, то обнаруживаю, особенно если учесть индексацию, что это было не так уж плохо. Но наряду с этой зарплатой была еще система. Система для бедных. Скорее, бедняцкая форма системы. И мы были ее пленниками. Заметьте, я не жалуюсь на это. Будь мы богатыми, мы были бы заключены в другую систему. Закрытую на такой же внушительный замок. Такую же лживую. Стало быть, я не жалуюсь. Но говорю об этом, чтобы была полная ясность. Например, было много всяких вещей, мои тетради, носки, пакеты с ванильным сахаром, которые нам выгоднее было бы покупать, используя мелкооптовую торговлю, в магазинах со скидками, в магазинах, где при покупке двенадцати предметов тринадцатый достается бесплатно. Вы думаете, моя мать хоть раз воспользовалась этим? НИ РАЗУ. Притом что, заметьте, у нее были деньги. Но это было выше ее сил.

— В нашем положении нужно покупать ровно столько, сколько необходимо.

Или, скажем, она ходила три раза в месяц в квартал Данфер-Рошро, чтобы купить там каждый раз одну пару носков. Она могла бы это сделать за один раз, но это разорвало бы ее сердце. После смерти деда маман получила наследство. Одиннадцать тысяч франков. Но в следующем месяце, когда понадобилась новая кровать для Жюстины, потому что она в тот момент как раз сильно подросла, мать все равно купила ее в рассрочку. Тогда как оплатив покупку сразу, она сэкономила бы десять процентов от уплаченной суммы. Все та же зависимость от системы. Для кого товары продаются в рассрочку? Для трудового класса. Следовательно, мы покупаем в рассрочку. Имея деньги в ящике стола, мы в сущности отказались от десятипроцентной скидки.

— У нас мизерный доход, — говорила она.

Говорила с уверенной улыбкой. Как бы говоря… Как бы говоря, я не знаю, что, потому что, мне кажется, смысл слова «мизерный» был для нее не совсем ясен, она употребляла его и в совершенно другой ситуации, например, упоминая об уличном сапожнике:

— О! Он очень мизерный, этот человек. Он починил мне туфли Эмиля за два часа.

Что же касается проблем пола, то в отроческие годы, честно говоря, они меня не мучили. Как-то раз на Телеграфной улице одна женщина во время ссоры показала свой зад в розовых трусиках. Мне запомнился этот эпизод, потому что мне пришла в голову мысль рассказать о нем дома, за что я и получил подзатыльник от матери. Не будь этого подзатыльника, я и не вспомнил бы ничего. А из-за подзатыльника я еще рассказал об этом одному приятелю в школе, рыжему парнишке, который потом стал помощником дантиста на улице Муан.

— О! — оживился он. — Расскажи-ка, как это было.

А что, собственно, рассказывать? Что можно было добавить к тому, что я уже сказал?

— Ну, большой, круглый. Розовый.

— Это чтобы у меня сохранилось в голове и чтобы я мог об этом думать, — объяснял он.

Ну а я о таких вещах совсем не думал. Позднее, в течение какого-то времени, мне даже казалось, что я, наверное, отсталый в своем развитии ребенок. Непонятливый. Сонный. Но теперь, научившись смотреть на вещи прямо, я понимаю, что был просто обыкновенным ребенком, таким, как многие другие. Как большинство других, которые тоже не думали об этом. Шампьон, конечно, утверждает обратное. Он рассказывает о разных вещах, о разговорах, которые, кстати, действительно велись и о которых я тоже вспоминаю. Но только он забывает уточнить, что они были скорее исключением. А вообще-то иногда мы дерзали поговорить о тайнах.

— Старина, слышишь, я точно тебе говорю, что дети появляются из пупка.

Но чаще всего мы рассуждали о чем-нибудь другом. О велогонке Тур де Франс. Или о Дугласе Фэрбенксе. Так что никакой связи. Теперь о значимости. О взаимной значимости. На десять разговоров о Тур де Франс приходился один разговор о пупке. Или же иногда рассуждали в компании. Еще два или три ученика. И непременно Шампьон. Потому что он всегда был свиньей, я уже говорил об этом. Я-то не думал о таких вещах. У меня была моя горбушка хлеба. И еще огонь и клубничное варенье. Вот три вещи, которые в детстве значили для меня намного больше всего остального. А значимость того, что связано с полом, я понял много позже, уже когда начал заниматься любовью… Прежде всего вот о чем надо сказать: я предполагаю, что так дело обстоит у всех (но это все-таки просто невероятно, то, что хотя речь идет о таких важных вещах, нам приходится всего лишь ПРЕДПОЛАГАТЬ) — короче, когда я собираюсь заняться любовью, у меня начинает выделяться слюна. Нет, нет, у меня не течет изо рта слюна, просто она становится более обильной, пенистой и, я бы сказал, более густой. Причем не в то время, когда я занимаюсь любовью, а в тот момент, когда я понимаю, что, если сейчас не случится какая-нибудь катастрофа, пожар, землетрясение, то ничто не сможет помешать моему удовольствию. На лестнице, например, когда я вижу перед собой ноги женщины. Или когда голос становится похож на вуаль, закрывающую лицо. Или просто — напросто, когда женщина начинает расстегивать пуговицы. Понятно, что я хочу сказать? Прекрасно. Так вот! Точно такой же приток слюны вызывали у меня в детстве три вещи: горбушка хлеба, огонь и клубничное варенье. Впрочем, не одновременно. Одно шло за другим. Как три любовные связи. С короткими переходными периодами, поскольку горбушка не сразу уступала место варенью. Правда, были и возвраты назад, своего рода рецидивы. Еще одна тартинка с вареньем, в то время, как я был уже в периоде огня. Как три связи, я уже сказал. Точь-в-точь.

Причем заметьте: только клубничное варенье. И никакое другое. Например, яблочное желе, которое нам присылала из Мо тетка, действовало по-другому, оно скорее помогало появлению у меня свежих, легких мыслей. Сироп, взвешенные мысли, желание взяться за тетради и чертить с линейкой красивые линии красными чернилами. Это тоже было приятно. Но вот клубничное варенье — это было нечто особенное, это было то, что вызывает слюну. Наверняка. С крупными-крупными ягодами, еще не полностью растворившимися в соке. От этого я становился мягким. И думал я тоже о чем-нибудь мягком. Я чувствовал истому. Не знаю, как выразиться: истома наполняла меня, начинала жить во мне и моя слюна, как бы набухала, а кровь как бы сгущалась и тоже превращалась в слюну.

Огонь пришел гораздо позже, когда у матери стали опухать ноги. Это причиняло ей боль, и отец решил, что теперь по утрам огонь в печи буду зажигать я. Сначала я немного поворчал. Зачем тогда нужна мать, если все надо делать самому? А потом обнаружил, что процесс зажигания огня доставляет мне то же самое удовольствие — почти, потому что были кое — какие нюансы, их я опускаю, поскольку о них можно было бы говорить бесконечно, — то же самое удовольствие, которое я получал от горбушки и от клубничного варенья. Не тогда, когда кладешь дрова в печь, а в тот момент, когда они вспыхивают. Спичку, момент напряженного ожидания, а потом, влуф! Захлебывающийся шепот горящих щепок, пламя, гудение. И тут во мне что-то возникало, что-то такое, что тогда я не смог бы объяснить, но что потом я узнал и что я испытываю, когда занимаюсь любовью: словно какое-то животное, прижавшись к тебе, вдруг начинает медленно расправлять свое тело.

Я, конечно, вполне отдаю себе отчет в том, что я выбрал не слишком пикантную тему. Трусики тети Шампьона — это, естественно, более веселая тема. Она вселяет в душу больше уверенности. Внешне. Потому что, в сущности, если хорошенько поразмыслить, то кому нужна эта уверенность? Тем, кто тоже воровал трусики? Но они не нуждаются в Шампьоне, чтобы обрести уверенность. Просто потому, что эта мания давно известна. Давно получила название. Давно занесена в каталоги. А вот другие? Те, кто питает пристрастие к бензину. Они, как и раньше, остаются в одиночестве. Остаются узниками собственной тюрьмы. Из-за Шампьона. Он сделал вид, что признается в чем-то, а признался только в том, В ЧЕМ УЖЕ ДАВНО ПРИЗНАЛИСЬ ДРУГИЕ. Он сказал, что откроет тюрьму, но, как оказалось, та тюрьма УЖЕ БЫЛА ОТКРЫТА (а он пока что остается внутри этой тюрьмы, остается там вместе со своим бензином). А вот я, я хочу действительно выйти из моей тюрьмы. И вывести из нее вместе с собой других людей. Потому что из двух вещей надо выбирать что-то одно. Или я один испытал то, о чем идет речь, и тогда я остаюсь один, наедине со своим насморком, со своим вареньем, тогда я, значит, ненормальный, монстр, единственный в своем роде, о чем и говорить даже больше не стоит (хотя, впрочем, может быть, это окажется интересным для науки). Или же я не один такой. Может быть, на свете сотни таких. А раз так, то тогда кто-то должен начать. Разве я не прав? Нужно, чтобы кто-то заговорил об этом первым. Так же дело обстоит и с любовью, самой обыкновенной любовью; нужно было, чтобы кто-то заговорил об этом первый. Кто-то, кто, наверное, писал, как вот я сейчас, рискуя всем, поставив все на карту, трепеща от надежды, не зная, на что он идет. Кто-то, кто, может быть, тоже думал, что он монстр. Как и я с моей «свежестью и бодростью», считавший себя ненормальным до тех пор, пока однажды не открыл, что многие другие были такие же, как я, в том числе и доктор, один из самых что ни на есть известных людей, награжденный орденом Почетного Легиона. Может, то же самое произойдет и с горбушкой, и с огнем, и с вареньем. Все эти вещи вокруг меня похожи на тюрьму, но, может быть, эта тюрьма существует только в воображении. Или тюрьма, в которой нас тысяча человек, что по сути то же самое. Может быть, даже тысячи других людей. Каждый думает, что он один-единственный. Каждый считает себя монстром. Каждый со своей тайной, КОТОРАЯ ЯВЛЯЕТСЯ ТАЙНОЙ ЛИШЬ ПОТОМУ, ЧТО НИКТО ОБ ЭТОМ НЕ ГОВОРИТ. Потому что вещь, о которой никто не говорит, но о которой все знают, — это же ведь уже больше не тайна. Разве не так? А если так, то вы не думаете, что мое повествование может оказаться полезным? И не думаете ли вы, что Шампьон мог бы сослужить гораздо более добрую службу, если бы рассказал историю с бензином, а не историю с трусиками? Хотя бы уже только потому, что это помогло бы науке, способствовало бы прогрессу в области знаний. Представьте себе, сколько, может быть, подростков, болтается в гаражах, а их несведущие родители даже и не подозревают о том вреде, который это может нанести их здоровью. А вот если бы Шампьон потрудился внятно объяснить, что здесь к чему, с его-то талантом, с его авторитетом, то, возможно, уже появился бы на свете профессор, который, изучив проблему, опубликовал бы свои выводы, предложил бы лекарство. Издал бы книгу, озаглавленную «Шампьонизм, его опасности и лечение». В общем, слава. А то трусики моей тети! Жалкие, робкие признания. К тому же, если бы еще тщательно и исчерпывающе описал проблему. Если бы он раскрыл ее во всей ее сложности. Так он даже и не собирался делать этого. Пишет об этом, как о каком-то пустяке. Посмеиваясь. Не внося ясности. Система. Трусики твоей тети, ладно, пусть будет так, но что ты с ними делал? Вы думаете, он объясняет. Ничуть не бывало. Загляните в книгу: многоточие. Тогда зачем заводить разговор об этом? С какой целью? Чтобы еще больше затемнить проблему. Это как любовь. Казалось бы, с тех пор как начали говорить о ней, с тех пор как начали писать о ней, могли бы уже разобраться, что к чему. Ничего подобного. Все тайны, тайны по самое горло. Сколько я прочитал книг, а мне так и не удалось узнать, сгущается ли у других слюна, как у меня, когда они занимаются любовью, или нет. По-прежнему неопределенность. Многоточие. Или пробел в тексте. Как белая простыня на постели. Но ведь простыня, когда занимаешься любовью, служит не для того, чтобы скрывать что-нибудь. У нее другая функция. Но есть система. Тюрьма. Тюрьма, из которой нет выхода. Многоточие, похожее на пунктирную линию, обозначающую границу, которую никто не осмеливается переступить.

Вот, например, еще что я вам скажу… Хотя нет. Я иду вперед слишком быстро. Я собирался было рассказать об одном инциденте, случившемся гораздо позднее. Минуту. Я не должен торопиться. Такой текст, как мой, имеет смысл, только если я не буду ничего пропускать. Даже если есть риск, что иногда я повторюсь.

Прежде всего нужно сказать, что после окончания школы, в пятнадцатилетнем возрасте я устроился к Дюфике, в магазин канцелярских принадлежностей на улице Фонтен — изготовление, крупнооптовая и мелкооптовая продажа, ВСЕ ДЛЯ БЮРО, как было написано на полосе материи, натянутой в глубине магазина. (Потому что если верить Шампьону и иже с ним, то девизом человека является: все для любви. Или все для задницы. Тогда как у Дюфике — а нас там было тридцать два человека от четырнадцати до семидесяти лет — мы жили под девизом: все для бюро.) Хорошая, серьезная фирма, с немного запыленными помещениями, с двумя большими витринами, в которых никогда ничего не меняли. В то же время мой отец решил, что я должен посещать вечерние курсы, потому что, по его расчетам, хорошо изучив производство, я мог бы стать одним из главных служащих фирмы. Что ж, я не имел ничего против. К тому же тут все было просто: для меня самое приятное — это когда за меня решают другие. Считаю нужным подчеркнуть, что я не принадлежу к числу тех, кто все время настаивает на своем. Решать самому — это меня утомляет. Вызывает у меня какое-то оцепенение. Я откладываю решение на столько, на сколько могу. Если мне, скажем, нужно выбрать между автобусом и метро, то я не делаю этого, пока не окажусь на месте, всегда надеясь, что в последнюю минуту мне будет какой-нибудь знак. При этом я труженик. Добросовестный. Даже скрупулезный. Господин Дюфике отметил это.

— Если Мажи совершает промах, то можете быть уверены, что это у него по глупости, а не по небрежности.

Вот только решений я не люблю принимать.

В мастерских и магазине Дюфике я счел бы нужным отметать такие важные для меня вещи:

1. Моя зарплата: 350 франков — на первом году, 1220 — на четвертом, с различными промежуточными стадиями.

2. Запах клея в переплетной мастерской, запах, от которого у меня были мигрени, что помешало мне хорошо изучить эту часть производства.

— Это ничего, — говорил господин Дюфике, — я тоже не очень хорошо разбираюсь в переплетном деле.

Но моя мать придерживалась другого мнения:

— Мне стыдно за тебя. Мужчина должен уметь все выносить. А что же ты будешь делать в армии?

Система. Я потом служил в армии, но никогда не сталкивался там с запахом клея.

3. Разговоры с приятелями и моя первая настоящая встреча — хронологически первая — с системой.

Здесь я должен кое-что объяснить. Как я уже говорил, вопросы пола в детстве меня не волновали. Они продолжали меня не волновать и потом. Несмотря на разговоры приятелей. Впрочем, они об этом тоже не очень много говорили. Господин Дюфике никакого баловства не позволял. Хотя, если верить системе, все должно было бы обстоять по-другому. Развращающее воздействие всяких мастерских хорошо известно, но меня, уверяю вас, меня никто не пытался развращать. Я сам в конце концов заинтересовался. Потому что время от времени обрывки каких-то разговоров до меня, конечно, долетали.

— А как твоя бабенка, Жюло?

Или:

— Ты уже был на улице Шатоден?

Возраст тоже, наверное, сыграл свою роль. Короче, к шестнадцати годам я решил, что так больше продолжаться не может и что при первой же возможности мне нужно переспать с женщиной. Вот тут я прямо слышу возгласы: бедный котенок, он решился, надо же! Каково! Ну да, в Париже за этим дело не станет. Учитывая особенно, что, возвращаясь вечером к себе домой, он проделывает такой путь! Пересекает весь Монмартр! В шесть часов вечера! Можно догадаться, о чем пойдет речь в следующем абзаце. Не правда ли?

Так вот! Тысяча извинений, милостивый мой сударь, но это дело заняло у меня три года. Именно так. МНЕ ПОТРЕБОВАЛОСЬ ТРИ ГОДА, ЧТОБЫ ПОТЕРЯТЬ СВОЮ НЕВИННОСТЬ. Проходя каждый день в шесть часов вечера через весь Монмартр! И даже делая крюк в сторону бульваров! Как я уже сказал, три года! Плюс-минус два месяца. Предположив, что мое желание возникло в день моего шестнадцатилетия. Такая точность может показаться немного подозрительной, но в известном смысле это именно так. Три года. Неправдоподобно? НО ЧТО ТАКОЕ НЕПРАВДОПОДОБИЕ? Осадок от правды? Названий, которое люди дают той части своей судьбы, которая остается в тени? Которое они дают тому, чему отказывают в реальности? Неправдоподобно? Не будем торопиться с выводами. Я тоже так думал. Считал, что это ужасно, что это самое худшее, что могло быть, и что это неправдоподобное происходит со мной — и, следовательно, я виноват. Ну а если бы я написал: три дня, вы не нашли бы это неправдоподобным? Почему же мои три года более неправдоподобны, чем ваши три дня? Если немного порассуждать. Если попытаться разобраться с проблемой вероятностей. Если я, скажем, бросаю шесть букв на пол, и они образовывают слово ЛЮБОВЬ, то это неправдоподобно. Ну а если они образовывают слово БОЛЮВЬ, то это уже не так неправдоподобно. Почему слово БОЛЮВЬ более правдоподобно, чем слово ЛЮБОВЬ? Вы, наверное, станете смеяться надо мной, но мне все равно. Я ведь не Эдгар Шампьон. Я не стремлюсь к тому, чтобы мной восхищались. Не мечтаю о Французской Академии. Я добиваюсь правды. Хочу понять, как все обстоит на самом деле. А на самом деле все обстоит так: в течение трех лет я, Эмиль Мажи, служащий у Дюфике, живя в Париже, искал в возрасте шестнадцати, семнадцати и восемнадцати лет женщину и не нашел. Я предлагал себя, но никто меня не взял. Неужели я был настолько уродлив? Красавцем я не был, это точно. У меня слишком приплюснутый нос, который не слишком выделяется на лице, не очень светлая кожа, постоянная припухлость красного цвета между носом и ртом. Угри. Акне, если по-научному.

— Мажи, — говорил брат господина Дюфике…

Он приходил иногда с гвоздикой в петлице, поскольку у него была какая-то доля в фирме.

— Мажи, когда я вас вижу, мне всегда кажется, что я нахожусь в оперном театре.

И он напевал:

— Лакне, твой нежный взгляд скрывает…

— Шарль!

Господин Дюфике сердился.

— Я запрещаю тебе. Идите, Мажи. Не обращайте внимания.

Внимания на что? Я ничего не понимал.

Итак, я не был красивым. Но я был не уродливее кого-нибудь другого. Если бумажник лежит на тротуаре, разве не найдется охотников поднять его? Даже если он потрепан и сделан из кожзаменителя. Я не был красивым, но я был тут, я был доступен. И хотя я не был красивым, я, наверное, все же не был и таким уж явно безобразным. Не был таким уж отталкивающим. У меня не было ни лысины, ни лишаев. Я не был ни горбатым, ни косолапым. Было же у меня, наверное, хоть какое-нибудь ОБАЯНИЕ ЮНОСТИ. В шестнадцать-то лет… Хотя, вероятно, и это тоже шутка — обаяние юности. Может, у меня был глупый вид? Возможно. Но в шестнадцать, в семнадцать лет вид у всех глупый. Может, я был застенчивым? Несомненно. Мне не хватало дерзости? Конечно. Чутья? Разумеется. Но мне было шестнадцать лет. Очарование юности. В Париже. Когда я болтался по улицам. Словно выставленный напоказ. Доступный. В пору смятения чувств. Меня двадцать раз могли подобрать, не спрашивая моего мнения, не ожидая моей инициативы. Нет. Я не был востребован.

А ведь я перепробовал все. Все, я прямо заявляю это. Кроме профессиональных проституток. Мне скажут… А что, собственно, говорить? Не пробовал я с проститутками. Насколько припоминаю, я боялся. Я слышал разные истории про болезни. Еще я боялся, что с меня запросят слишком большую сумму, а я, начав разговор, не знал бы, как отказать. Кроме того, у меня было смутное подозрение, что профессионалки предназначены для взрослых. Кстати, я припоминаю один случай, когда десять лет спустя одна из них отказалась пойти со мной, сочтя меня слишком молодым, и мне пришлось подвести ее к фонарю и показать документы, где было черным по белому написано, что мне двадцать семь лет. А уж что говорить про те времена, когда мне было шестнадцать? Мне бы точно дали от ворот поворот. Но я здесь не собираюсь объяснять. Я просто констатирую. В общем, с профессионалками не пробовал. Но если не считать их, то я перепробовал все. Предлагал себя женщинам всех типов, всех жанров и всех возрастов. И везде встречал отказ.

Я уж не говорю о совсем молодых, которые, как можно предположить, были еще более запуганными, чем я. Они отказывали из страха, даже не дожидаясь прямо поставленного вопроса. С ними как раз нужно было бы держать себя гораздо более уверенно, чем у меня тогда получалось. Нужно было выглядеть гораздо более убедительно. Не говорю я и о тех маленьких бесстыдницах, которые так любят смеяться, что готовы отказаться от мужчины ради удовольствия послать его подальше. Нет, я о них не говорю. С молодыми, со смазливыми провал был обеспечен. Это вписывается в систему. И я с этим соглашался. Но другие? Зрелые? Некрасивые? Безнадежные? Бесцветные? Скромные? Серенькие? В конце концов я стал приставать ко всем, к добропорядочным матронам, у которых явно было не так уж много возможностей и которые должны были бы бросаться на меня, как нищета на человеческий род. И ничего! Ничего! Однажды одна такая сидела на скамейке в сквере Вайян и явно о чем-то мечтала. Значит, свободна. Незанятая. А для чего же женщина бывает свободной, как не для любви? Я тоже присаживаюсь на скамейку. Она молчит. Я смотрю на нее. Смотрю с беззаботным видом. В конце концов она у меня спросила, который сейчас час. «Ага! — думаю я, — который час, прекрасно». Классический трюк. Я, значит, говорю ей, который час. И продолжаю разговор. Предлагаю.

— Что? — спрашивает она. — Я ничего не поняла из того, что вы мне сказали.

Она удивлена. У нее действительно был вид человека, который ничего не понимает. А между тем, казалось бы, что когда мужчина разговаривает с женщиной — с женщиной, которая сидит в сквере на скамейке, сидит и мечтает, казалось бы, тут и так все ясно.

— Я не поняла. Что вы сказали?

Я делаю усилие. Произношу:

— Мы могли бы зайти в кафе что-нибудь выпить. Вместе.

— Вместе? Зачем?

Вот уж и в самом деле мечтательница. Как с луны свалилась. Удивлена, как будто я предложил ей посадить дерево. ЗНАЧИТ, ЕСТЬ НА СВЕТЕ ЖЕНЩИНЫ, КОТОРЫЕ МОГУТ, СИДЯ В СКВЕРАХ, МЕЧТАТЬ НЕ О ЛЮБВИ, А О ЧЕМ-ТО ЕЩЕ? ЗНАЧИТ, ЕСТЬ ЖЕНЩИНЫ, КОТОРЫХ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ИНТЕРЕСУЕТ ВРЕМЯ? Для которых это не предлог? А как же система? Женщина на скамейке. Спрашивает, который час. Кто угодно понял бы. Меня бы все засмеяли, если бы я ей ничего не предложил.

— А, вы не поняли? — сказали бы они мне. — Ну и простофиля же вы.

Однако это было не так. Совсем не так.

Еще одна дылда, некрасивая, но достаточно хорошо одетая, остановилась на углу авеню Клиши и авеню Сент-Уан в ожидании неизвестно чего. Посмотрела на меня. Я остановился. Подхожу к ней, пытаюсь заговорить. Ничего не получается. Открываю рот, составляю фразу, хочу что-то сказать. А слова застряли. Хорошенький же у меня был вид. Правда, она уже больше и не смотрела на меня. Наконец мне удалось заговорить. И тут она начала смеяться.

— Прекрасная сейчас погода, — сказала она мне. — Лучше идите прогуляйтесь. Это утомит вас не меньше, но зато у вас будет свежий вид.

Вы представляете себе такое? Мой свежий вид! А моя душа, мадам? И ваша тоже? А чувства? Все это что же, не существует? А наши потребности? Зов плоти? Желания, которые терзают нас всех? Ее, во всяком случае, оно нисколько не терзало, клянусь вам.

Или вот еще одна женщина, в переходе метро на станции Шатле, за которой я шел какое-то время и которая внезапно обернулась и ударила меня зонтиком прямо в лицо. И другая, тоже в метро, но в вагоне, где она сидела напротив меня. Я коснулся коленом ее коленки, она отодвинулась, я повторил маневр, и тогда она показала мне язык, высунула во всю длину огромный язык, и лицо ее перекосилось от ярости. От ярости, я не преувеличиваю. А почему? ЕСТЬ, ЗНАЧИТ, ЖЕНЩИНЫ, КОТОРЫМ НЕ ЛЬСТИТ, КОГДА ИМ ДЕЛАЮТ АВАНСЫ? А как же система?

Или вот еще, совсем молодая, на этот раз в магазине «Галери Лафайет», продавщица из сектора скобяных товаров. Она поскользнулась, спускаясь с тротуара. Я успел подхватить ее за руку. Поговорили. Договорились о свидании. Она пришла. Я даже подумал, что понравился ей.

— Дома меня будут ругать, — сказала она.

Но тем не менее задержалась со мной до восьми часов. Мы гуляли. Еще бы, любовь. На третьем свидании я рискнул намекнуть ей, что стоило бы зайти в гостиницу.

— О! — воскликнула она.

Вид у нее был разочарованный.

— Вы, значит, такой мужчина.

Такой мужчина? А каким, по ее мнению, я должен был бы быть?

— Существуют разные грязные женщины, которые за двадцать франков сделают все, что вам нужно.

Спасибо за информацию. Но как же система?

Или вот еще одна, толстая женщина, ходившая всегда в стоптанных туфлях. Она жила в нашем доме, и о ней говорили, что ей случается приводить сразу двух мужчин; маман даже утверждала, что она делала авансы моему отцу. Я не смел заговорить с ней. Поэтому я послал ей письмо — без подписи, написанное прописными буквами, — чтобы привлечь ее внимание к юному Эмилю Мажи, который, мол, погибает от такого желания к ней, что с ее стороны достаточно одного словечка. Это должно было бы ее заинтересовать, я так полагал. И что бы вы думали? Она даже перестала отвечать на мое приветствие. Снова вопрос: почему? Прежде всего, как она смогла догадаться, что это я отправил письмо? И даже если отгадала, то разве ей это не польстило? Приходится делать вывод, что нет, не польстило.

И опять ничего! Ничего да и только. Можно, конечно, смеяться. Однако мне было не до смеха. Потому что моя навязчивая идея не покидала меня. Но ведь такая навязчивая идея, черт возьми, была не только у меня. Не я один испытывал это наваждение. Я его обнаруживал повсюду вокруг себя. Повсюду. Приятели в мастерской:

— Ну, старик, такую я деваху встретил, не поверишь.

Послушать их, так женщины на каждом шагу их поджидали.

В кино, например: входит мужчина в бюро, наклоняется к машинистке, которую в первый раз видит, и дело в шляпе. Правда, то было в Америке. Или открываю книгу: «Мне было шестнадцать лет, когда молоденькая служанка…» Или моя кузина. Или дама с первого этажа. Я открывал газету: «Улицы Парижа, их соблазны.» Или шел в мюзик-холл, а там пели:

Однажды на бульваре Гулял я вечерком, И дамочка в муаре Сказала мне о том, Чтоб шел я к ней скорее: Том — том — том, Тебя я разогрею, Том — том — том.

Повсюду. Впору было предположить, будто люди только об этом и думают. Как если бы небо уже было бы и не небом, а огромным задом, повисшим над миром и медленно на него опускающимся. Как если бы все мы были в крепости, от которой у всех есть ключ. У всех. Кроме меня. Будто все думали только о своих гениталиях. За исключением именно тех женщин, к которым обращался я. Для других двери были широко распахнуты.

— Кстати, черт, сегодня вечером я непременно подцеплю девчонку.

Как если бы это было так легко. Как будто для этого достаточно было протянуть руку. И я тоже, глядя на остальных, устремлялся вперед: двери тут же закрывались. Почему? По какому сигналу? По какому признаку узнавали меня? По какому изъяну? Другим достаточно было почувствовать желание. «Сегодня вечером мне нужна женщина». И отправлялись искать. И непременно находили. А вот я — нет.

Так что и в этой области тоже я стал чувствовать себя отличным от других. Стал чувствовать себя одиноким. Не вполне нормальным. Прокаженным. Я был совсем один перед всем миром, где все происходило не так, как у меня.

Я напротив яйца. Хорошо закрытого своей скорлупой яйца, где мужчинам и женщинам достаточно было сделать всего один жест, сказать одно слово, чтобы найти друг друга, понять друг друга, соединиться друг с другом. Как это у них получалось? В течение стольких лет этот вопрос жестоко мучил меня: КАК ЭТО У НИХ ПОЛУЧАЕТСЯ? Они выходили на улицу. И находили женщину. Сразу же.

С жизнью на дружеской ноге. Когда у них женщина спрашивала, который час, то она это делала не для того, чтобы узнать время, а для чего-то другого. Но почему? Почему у них, а не у меня?

— А я ей говорю: пойдем, прогуляемся?

— О'кей, — отвечает она.

Все как по нотам. А я? Как у меня в такой же ситуации? Прогуляемся? И они посылали меня погулять. Говорили, что гулять полезно для здоровья.

И я стал лгать. Как другие. (Но я тогда еще не знал, что другие лгут.)

— Ну что, Эмиль, все еще в девственниках ходишь?

— Скажешь тоже!

— А ну, расскажи.

И я рассказывал все, что приходило мне в голову. Но в душе-то — отчаяние. Я постоянно задавал себе вопрос: как это у них получается? Как это они умудряются заниматься в самом деле тем, что я вынужден выдумывать. Выдумывать, как последний дурак. Занятый этим сочинительством, я даже и не помышлял задать себе вопрос, не лгут ли и они тоже. Ни на миг не задумывался о том, что в тот же самый миг, когда я рассказывал, может быть, кто-то другой в мастерской задавал себе такой же вопрос, говоря себе: «Как? Даже вот Мажи достаточно протянуть руку. Хотя у него такой дурацкий вид. А что же я?» Потому что именно это и есть система. В этом и состоит сила системы. Дело в том, что каждый из нас постоянно укрепляет ее своей ложью. Потому что, ТЕПЕРЬ-ТО я знаю, что все это ложь. Потому что теперь мне известно, что все это — не что иное, как изображение мира, которое люди держат перед собой и протягивают друг другу, и что это ЛОЖНОЕ ИЗОБРАЖЕНИЕ. Вернее, не то чтобы ложное само по себе, а ложное как система, ложное как картина, в НЕПРЕМЕННОЙ достоверности которой нас хотят уверить. Вот в чем состоит в данном случае ложь. Не противоположность истины, а такое ее искажение, когда вероятное представляют как неизбежное, а среднестатистическое — как принцип. Я ясно выражаю свои мысли? Это как: мужчина, женщина, постель. Не вызывает сомнения, что в девяти случаях из десяти итог будет: любовь. Но это будет неправильный итог, потому что остается еще десятый случай, такой же правдоподобный, такой же нормальный, и, следовательно, имеющий право на существование. Я не говорю, что мои приятели лгали, когда рассказывали, как легко они находят женщин. Я говорю, что они лгали, не упоминая о всех тех, которые посылали их подышать свежим воздухом. Потому что, не упоминая о них, устраняя эту возможность, они тем самым всякий раз укрепляли систему, укрепляли тот образ мира, в котором достаточно пожелать женщину, чтобы тут же заполучить ее. Это образ мира, в котором люди, похоже, только об этом и думают, тогда как на самом деле три четверти времени они думают о других вещах. Да, это не ново. Уже в античности, как я выяснил из книг, люди напридумывали целую ораву богов, которые жили, как они, но только на более широкую ногу, легче и привольнее. Система — это наша мифология. Вы хотите женщину? Нет ничего легче. Пройдите по улицам и вы должны ее найти. Вы ДОЛЖНЫ — система. К тому же, заметьте, фраза, где говорится про то, что кто-то что-то должен, в девяти случаях из десяти принадлежит системе. Принцип вместо реальности. Я ДОЛЖЕН был найти. Трудность состояла в том, что я не находил.

Я знаю, что я был невзрачным, не умел подойти к женщине, знаю, что нужно было настаивать. Все так. Но именно поэтому. Что следует думать о системе, где это зависит от формы моего носа или от моей фразы, будет эта система функционировать или нет. Разве это серьезно? А где гарантия? Женщины посылали меня подышать свежим воздухом. Разве я был чудовищем? А ведь я считал себя именно таковым. И страдал от этого. Теперь-то я понял, что, скорее всего, им просто не хотелось. Или они спешили. Или не думали об этом, отвечали нет, не успев как следует подумать. Это все то, о чем система умалчивает. Согласно системе, любая женщина ожидает только любви. Но вы думаете, та моя дамочка на скамейке в сквере ждала любви? Якобы любая женщина чувствует себя польщенной, когда ей делают авансы. А та, которая в метро показала мне язык, вы полагаете, она была польщена? Не говоря уже о тех днях, когда женщина, даже желая заняться любовью, не смогла бы сделать этого по объективным причинам. Короче, есть много разных причин. Они обнаруживают себя, надо прямо сказать, достаточно регулярно. И влияют на события. Но только не в анекдотах. И не в фильмах. И не в романах Шампьона. Уже по этим деталям можно судить о степени достоверности всего остального. Ну и еще я был, наверное, к тому же очень неловок. Будь я пообходительней, и те же самые женщины, может быть, согласились бы. Разумеется. И при этом ни они, ни я ничуть бы не изменились. Мы оставались бы теми же самыми людьми. Разница состояла бы лишь в том, что мы позанимались бы любовью. А раз так, то где во всем этом логика? Где необходимое следствие? Неизбежный итог? Ситуация оказалась бы совсем иной, вот и все. Ситуация складывается или не складывается — вот оно, серьезное правило, ключ ко всему. А все остальное — это система. Полуложь, покоящаяся на полуправде.

Сегодня утром почтальон принес мне журнал со статьей, к сожалению, очень короткой, посвященной ДЕЛУ МАЖИ. Мой портрет, портрет моей жены, портрет Дюгомье. Статья довольно интересная, но, разумеется, не по существу. Впрочем, оно и хорошо. Хотя, в некотором смысле, это тоже раздражает. И слишком уж короткая. Я повторяю: СЛИШКОМ короткая. Я показал номер своим коллегам.

— Мой бедный друг, — сказал мне Тюфье. — Нужно было бы запретить надоедать… в общем, преследовать…

Вероятно, слово «надоедать» показалось ему недостаточно звучным в такой ситуации.

— Не давать человеку покоя с этими… Напоминать снова и снова о том, что случилось.

Вот такого рода замечания мне приходится выслушивать от людей, которым никто и никогда не посвятил ни одной статьи и которые вмешиваются… Хотя, несмотря на неточности, статья привела меня в восторг. Но я с подавленным видом кивнул в знак согласия. Я надеялся воспользоваться ситуацией, чтобы сбагрить этому Тюрье одну очень скучную работу. Но он заартачился.

— Но, послушайте, Мажи…

Сердце людей так ограничено в своем великодушии. Ну да ладно!

Вот сейчас я говорил о своей невинности и о том, как меня это мучило. Но все же не будем преувеличивать. По истечении какого-то времени я все-таки ее потерял, свою невинность, и случилось это 12 декабря 1926 года между девятнадцатью часами десятью минутами и девятнадцатью часами двадцатью минутами в гостиничном номере на улице Жермен-Пилон. Я называю точную дату, потому что хорошо ее помню. Однако я испытываю в связи с этим чувство досады, потому что это показывает, до какой степени и в течение какого времени я был пленником системы. Настоящим пленником. Даже память моя находилась в плену. Потому что, согласно системе, это событие имеет определенное значение. Причем немалое. Это совершенно точно: попросите человека рассказать о своей молодости, и среди прочего он непременно помянет и данный инцидент, даже с некоторыми подробностями. Как если бы это было Перу. Может быть, ДЛЯ НИХ это так и есть, я не знаю. Но я хочу сказать, что для меня этот эпизод не имел никакого значения. И если я вспомнил дату, то произошло это из-за явного подчинения системе. Потому что, сколько бы я ни рылся в памяти, я не могу обнаружить никаких следов влияния этого эпизода на мою жизнь. Я не вижу, что это происшествие изменило в моей жизни. Случилось, ну и случилось, и больше я об этом не думал. Во всяком случае, если и думал, то гораздо реже, чем, например, о женщине в метро, которая показала мне язык. Серьезно. Мне возразят: как, женщина, которая вам просто отказала? Простите. Женщина всегда остается женщиной. Предположим, проходят две женщины, одна говорит — да, другая говорит — нет. Почему одной из них нужно придавать больше значения, чем другой? Потому что одна из них входит в вашу жизнь, а другая — нет. Но, если говорить по существу, почему открытая дверь важнее закрытой двери? Она не захотела? Но как раз это-то и важно. И, в частности, женщина в метро. Надо же додуматься: показать мне язык с такой ненавистью, с таким отвращением, с таким исступлением, с таким, я бы даже сказал, наслаждением — это все-таки нечто необычное. Вам, например, не кажется, что, возникни у меня вдруг с ней связь, я мог бы очень сильно измениться? Может быть, стал бы, я уж не знаю кем: гангстером, грубияном, маньяком. И поэтому ее ОТКАЗ обретает особое значение, вы не находите? Ведь она же взяла при этом на себя некоторую ответственность. Не говоря уж о том, что, показав мне язык, она преподала мне жизненный урок. Продемонстрировала свою ненависть. Именно ненависть, другого слова тут и не подберешь. Как если бы я надругался над ее ребенком в ее животе. Имей она возможность убить меня, она бы сделала это. Неужели вы считаете, что это не имеет значения? Узнать, до какой степени тебя могут ненавидеть? Разве это не важнее так называемой любви? Да и вот доказательство: ту женщину с высунутым языком я вспоминаю до сих пор. Я и сейчас еще вижу перед собой ее лицо, жирное, одутловатое, как у негритянки. И в то же время я совершенно забыл, как выглядела женщина, которую я встретил 12 декабря на улице Жермен-Пилон. Абсолютно забыл! Хоть убейте меня, я не смогу сказать, как ее звали. Впрочем, я не помню, говорила она мне свое имя или нет. Это было в метро. Служащий закрыл у нас перед носом дверь, прямо перед носом, хотя мы явно еще бы успели пройти.

— Вот ведь досада, — сказала женщина. — У меня назначена встреча, и меня ждут.

— Позвольте нам пройти, — попросил я.

Служащий даже не соизволил ответить.

— Ишь, какой упрямый, — заметила женщина.

— Он испытывает от этого удовольствие, — пояснил я.

Тот зло посмотрел на нас. Это нас в некотором роде объединило. А служащий в конце концов открыл дверцу, но постарался сделать это как можно медленнее.

— Есть же такие балбесы на земле, — доверительно сказала женщина.

Короче, когда она вышла из метро, я остался с ней. Мы зашли немного перекусить в кафе. Вот эти детали я еще помню. Кафе, лицо служащего. А ее лицо совершенно забыл. Кажется, у нее были светлые волосы. Белобрысые. С каким-то неопределенным оттенком.

— Вы в какую сторону идете?

— На улицу Данремон.

— Я провожу вас?

Затем, когда мы проходили мимо гостиницы:

— Может, зайдем.

— Давайте зайдем.

Мы вошли. Но только не в эту гостиницу, а в следующую. Потому что первую мы уже прошли, и что-то нас подталкивало идти вперед, что-то такое, что могло бы исчезнуть, если бы мы повернули назад. Это была комната в коридоре, с мебелью, стоявшей вдоль стены, — настолько помещение было узким, с лампой не посередине, а в конце комнаты, рядом с умывальником, отчего кровать казалась стоявшей как бы в туннеле. В общем, ничего веселого. И в этом туннеле распростертая блондинка, которая лежала, закрыв глаза рукой, лежала, не шевелясь, и отдавалась без всякого участия, без эмоций. А поскольку я не очень-то хорошо представлял себе, как надо начинать, то возникла странная ситуация. Может быть, поэтому мне ничего и не запомнилось. Я больше помню эту странную ситуацию, чем женщину. Я ей сказал:

— Знаешь, а я впервые вот так люблю женщину.

Я думал, что это побудит ее к более активным действиям. Что она прижмет мою голову к своей груди. Проявит какое-то понимание. Выразит свою радость. Девственник, подумать только! Ничего подобного. Она просто произнесла из-под руки:

— Это неправда.

Может, она все знала лучше, чем я? Поразмыслив, я мысленно предположил, что, возможно, она поняла меня в том смысле, что я никогда не любил так сильно, никогда не любил до такой степени. Это — еще одна черта системы — все время искать во фразах какой-то другой смысл, отличный от того, который человек в них вкладывает. Мне надо бы сказать: а ты знаешь, я ведь девственник. Но где гарантия, что это произвело бы более сильное впечатление? Никакой гарантии. Это, наверное, все-таки, чепуха, распространенное мнение, будто женщины впадают в экстаз, когда узнают, что имеют дело с девственником. Во всяком случае я потом, с другой женщиной, постарался высказаться предельно ясно:

— А ты знаешь, я — девственник.

Она мне ответила:

— Это ничего не значит.

Вид у нее при этом был достаточно безразличный.

Что касается белобрысенькой, то я назначил ей свидание на следующий день. Она не пришла. Я попытался было понять причину. Но мне это не удалось. Короче, я повторяю: тот случай не представлял никакого интереса, не имел никакого значения и остался без последствий. Он мог бы мне пригрезиться, и результат был бы тот же самый. Результата оказалось меньше, чем на тридцать франков, которые я отдал за гостиницу и которые я бы мог с таким же успехом употребить на что-нибудь другое.

Нет, настоящим событием для меня в ту пору моей жизни, событием, которое изменило меня и оставило в моем сознании самый сильный отпечаток, оказалось нечто иное. Однажды вечером я возвращался домой. Я жил тогда еще с отцом и с матерью. Прихожу. На лестнице совсем темно. Щелкаю выключателем. Безрезультатно. Я подумал, что это какая-то неисправность. Карабкаюсь по ступенькам. Перед нашей дверью вытаскиваю ключ, протягиваю руку. Она упирается во что-то мягкое. В ткань. В какое-то тело. И мне стало страшно. Я УЗНАЛ страх. Сначала у меня было такое ощущение, будто по моему телу пробежал мороз, прямо по коже. Потом у меня в груди со стороны сердца что-то разбилось и в виде отдельных кусков, похожих на стены, сползло мне на грудную клетку, придавило ее так, что она чуть не разорвалась. Я закричал.

Так вот! То была всего лишь шутка. Розыгрыш моего отца. Он заметил меня на улице и, зная, что на лестнице нет света, поджидал меня в двери, чтобы подшутить. О! Мой отец был весельчак. Подшучивать над людьми — это было его любимое занятие. Ну и смеялся же он.

— Ха-ха, Эмиль! Ты испугался, признайся, Эмиль!

А я, я никак не мог прийти в себя и все еще дрожал.

Именно с тех пор у меня и появился страх. Страх перед всем. Я стал бояться шума и тишины. Мрака и полутьмы. С тех пор я все стал воспринимать по-другому. Кошка пройдет у меня между ног, и я уже кричу. Что — то обрывается в моей грудной клетке. Я чувствую, как мной овладевает какое-то тоскливое и неподвижное безумие, как оно сжимает мне сердце: страх. Страх, который каждый раз отнимает у меня кусочек жизни, я это отчетливо ощущаю. Страх, который изнашивает меня. Как болезнь. Как если бы я стал эпилептиком. А мой отец хохотал. Он с видом победителя вошел в квартиру и, смеясь, рассказал о своей шутке.

— Я так разыграл сейчас Эмиля. Эмиль, правда же, хорошо разыграл. А, Эмиль? Признайся, что ты испугался, Эмиль.

Я бы с удовольствием поколотил его. Разве не было основания? «Я так разыграл сейчас Эмиля». А убийцы? Им тоже так хорошо удается разыгрывать людей? Шутка! Но эта шутка сломала меня навсегда. Как подумаю, что во всем мире, повсюду, дети находятся во власти своих родителей, меня сразу начинает трясти. Да за эту шутку его следовало бы поколотить не раз, а целых сто раз. Но (система) отца колотить нельзя. К счастью, я удержался. А то люди, в простоте душевной, могли бы еще сказать, что я ускорил его смерть. Потому что, надо сказать, он умер. Чуть позже. От перитонита. Я даже немного переживал. Серьезно. Но не была ли моя грусть тоже данью системе? Поди разберись. Переживания ведь заразительны. Мать ведь плакала. Но вот что интересно: плакала она только в том случае, если к нам кто-нибудь приходил. Это тоже стоит отметить. Допустим, она стояла у плиты и готовила омлет. Кто-то приходил. Госпожа Шампьон или госпожа Набюр. Моя мать вытирала руки о фартук и тут же начинала плакать. Так вот сразу, ни с того ни с сего. Как у фотографа, когда лицо принимает определенное выражение. Все черты ее лица начинали двигаться, собирались в гримасу. И вот уже поток слез. Потом визит заканчивался.

— Ладно, — говорила она.

И снова принималась за свой омлет с обычным выражением лица. Не то, чтобы она не переживала. Вовсе нет. Просто я думаю, что слезы для нее были как бы своего рода роскошью, которую она могла позволить себе только во время чьего-нибудь визита, когда она все равно не могла заниматься больше ничем другим. А по окончании визита эту драгоценность следовало убирать в сервант, как кофейник, которым пользуются только по воскресеньям, и приступить к повседневной работе. Так мне во всяком случае кажется. Я просто пытаюсь объяснить. Или, может быть, она видела в этом своеобразное проявление вежливости, которого нельзя лишать людей, чтобы не получилось, что они пришли напрасно.

У меня тоже было муторно на душе. Учитывая особенно, что я тогда уже подумывал о том, чтобы снять комнату и жить своей жизнью. И вдруг, паф! Эти две женщины, свалившиеся мне на голову. Хотя материально они не нуждались во мне. Жюстина вполне зарабатывала себе на жизнь. Но куда деться от системы. Дядя Эжен, лейтенант полиции в отставке, говорил:

— Эмиль, теперь у этих двух женщин надежда только на тебя.

Пришлось остаться. В качестве третьего лишнего для их ругани. О, как же они ругались, эти женщины! Я возвращался домой. И всегда заставал их обливающими друг друга помоями. Из-за сущих пустяков. Обе осатанело доказывали свою правоту. Не допуская и мысли, что последнее слово останется за противницей. Я говорил: «Может, все-таки хватит.» И тут обе набрасывались на меня. «У тебя нет характера», — говорила мать. «Заткнись, рогоносец», — добавляла Жюстина. Рогоносец? Это я-то? Человек, только-только утративший свою невинность! Но таков мир. Суетная болтовня людей.

Итак, я повторяю, эпизод на улице Жермен-Пилон не имел для меня никакого значения. Никакого. Дым. Сновидение. Откровение, утверждают люди. Говорят, что впервые переспать с женщиной — это откровение. Но откровение чего? Никто не знает. Предположим, вы никогда не видели газеты. Так вот. Я беру вас за пуговицу и говорю: газета — это то-то и то-то, столько-то сантиметров на столько, фотографии в середине, а по сторонам — текст. Ладно. А затем я показываю вам газету. Вы что, испытаете откровение? Так и с любовью. Еще до эпизода на улице Жермен-Пилон я знал, что это такое. Мог, во всяком случае, составить себе представление. Я знал, как устроена женщина. Не говоря уже о том, что анатомию белобрысенькой я даже и не разглядел как следует и из-за того, что свет был плохой, и из — за своего собственного смущения. Голова у меня была занята другим. А ведь всем известно, что когда о чем-то думаешь, то наблюдать очень тяжело.

А раз так, то что, разочарование? Некоторые считают, что это разочарование, потерять невинность. Что человек говорит себе: надо же, а я-то думал… Что у многих портится настроение. Что некоторые чувствуют себя оскверненными. Что появляется желание принять ванну. Люди испытывают столько всего. Я же ничего не заметил. Ни во время, ни после. Да я и не ожидал чего-то особенного. У меня было скорее ощущение, будто это происходит как бы немного в стороне от меня. И ничего больше.

Например, я думал, что переспать с женщиной в первый раз, это как бы миновать калитку, за которой раз и навсегда попадаешь в систему, во франкмасонство людей, знающих, где найти всегда согласных, всегда готовых женщин. Однако это не так. В этом отношении все осталось по-прежнему. Осталось привычное одиночество. Возвращение домой в шесть часов вечера через весь Монмартр, очарование юности — все напрасно. Никого. Читатели будут смеяться надо мной. Пускай. Я уже говорил, что такое повествование, как мое, обретет смысл только в том случае, если я не стану бояться риска, что меня обсмеют. Да и кто будет смеяться надо мной? Безмозглые ничтожества. Не смеющие посмотреть на себя в зеркало. Ведь о чем я здесь говорю? Об одиночестве. А есть ли на свете такой человек, который никогда не был одинок? Кто? Ведь я же не один-единственный человек, испытавший чувство одиночества. Заметьте, что я ведь так и считал, считал, что только я один одинокий. И довольно долго так считал. С одной стороны я, а напротив меня — мифология, люди, которые живут, как боги. Но я больше не верю в это. Почему я должен быть исключением? Почему именно я? Ведь тогда бы что получалось? Получалось бы, что смеясь надо мной, они смеялись бы и над собой тоже. Над той частью самих себя, о которой они хотят забыть. Над той частью самих себя, которую они хотят закрыть дымовой завесой.

Да и над чем тут, собственно, смеяться? Разве можно смеяться над людьми, которые бродят в пустыне, не находя колодца? Ведь именно нечто подобное происходило со мной, когда я бродил по улицам Парижа. Плюс дополнительная пытка, оттого что колодцы были у меня под носом, встречались на каждом шагу. Женщины, которые проходили мимо меня, которые задевали меня своими платьями. А я все это время говорил себе: но ведь есть же, наверное, должна же быть среди всех этих женщин хоть одна, которая тоже ищет. Которая была бы счастлива. И которую я не могу распознать. Которая попадается мне на улице. Которая зовет меня и которую я зову. Но мы не слышим друг друга. И вот однажды, в конце концов, я увидел в зале вокзала Сен-Лазар женщину на вид лет сорока, с лицом кирпичного цвета, с маленькими глазками. Я обращаюсь к ней. Она отвечает. Я предлагаю.

— Ах! — сказала она. — Если бы вы предложили мне раньше.

Она смотрела на меня. Смотрела своими маленькими, как гвозди, глазками. Я видел, что ей хочется.

— Я вырвалась ненадолго в Париж, и это было бы очень кстати.

— Ну так пойдемте!

— Если бы вы предложили мне это раньше.

— Но за чем дело стало?

— У меня поезд скоро уходит.

— Во сколько он, ваш поезд?

— В семь тридцать две.

Мы одновременно посмотрели на светящийся циферблат висевших над нашими головами часов. Большая стрелка скачкообразно переместилась у нас на глазах. Как старик, у которого тик. Было без одиннадцати минут семь.

— Слишком мало времени.

— Да нет, — сказал я.

Мы смотрели друг на друга, размышляя. Стоит или не стоит.

— Да нет, не мало, — повторил я. — Пойдемте.

Ее я тоже больше никогда не видел. Она очень редко наведывалась в Париж. А я оставался совсем один. Всегда один. Наедине со своей проблемой. До того дня, когда… Потому что вот, наконец, случай, кривая, поворот… Нечто, имеющее значение. Преодоленный барьер. Однажды вечером я пошел в кино. Передо мной у окошка кассы женщина берет билет. Я беру свой. Мы входим. Друг за другом. Билетерша, которая нас сопровождает, светит перед нами своим маленьким фонариком. Ведет нас.

— Может быть, тут? — спросила женщина, указывая на свободное кресло, единственное в середине ряда.

— А вы не хотите вместе?

— Конечно, конечно, — согласился я.

Еще и сейчас я не знаю, что тогда со мной произошло. Есть мужчины, которые вовремя находят что сказать. Я не из таких. Что касается женщины, то я даже не успел рассмотреть ее. У меня не было никакого определенного желания. Но фраза вылетела у меня моментально, словно мне ее кто-то продиктовал, прежде чем я успел подумать. Самопроизвольно. Непроизвольно! ЭТО У МЕНЯ-ТО, ЧЕЛОВЕКА, НИКОГДА НЕ ДЕЛАВШЕГО НИ ЕДИНОГО НЕПРОИЗВОЛЬНОГО ДВИЖЕНИЯ. Никогда. Вот еще черта, которую я должен отметить. Другие могут говорить, двигаться, даже не думая. Если не постоянно, то хотя бы иногда. Так мне во всяком случае кажется. Насколько можно об этом судить со стороны. Они как бы совпадают со своими жестами. Я — нет. Я вижу свой жест, даже еще не начав его. Слышу свои слова, еще не открыв рот. И они мне кажутся такими глупыми, такими бесполезными, что обычно я отказываюсь их произносить. Или же я неловко дергаюсь, кручусь со своей уже готовой фразой, с уже остывшим жестом, которые ждут меня, а я никак не могу к ним присоединиться.

Но на этот раз моя фраза вылетела у меня изо рта. Непроизвольно. Я еще продолжал удивляться этому, когда мы уже сидели, женщина и я, рядом друг с другом.

— Надо же, а вам дерзости, я вижу, не занимать, — сказала она.

— Хе, хе, — произнес я.

Польщенный. И взволнованный одновременно. Потому что мне показалось, что с помощью этих «конечно, конечно» я, наконец-то, преодолел БАРЬЕР. Тот барьер, который не помогли мне преодолеть ни женщина с улицы Жермен-Пилон, ни женщина с вокзала Сен-Лазар. Барьер мира, в котором люди ЗНАЮТ, в котором жесты, слова возникают непроизвольно и точно заполняют предназначенное для них пространство.

Надо отметить, что это длилось недолго. Фраза выскочила, а я снова погрузился в свою магму. На какое-то время я перестал себя видеть. Но почти тут же увидел снова, увидел как бы издалека, маленького, сидящего на краешке планеты в кресле, с прикрепленным к креслу номером, в пальто, обтягивающем мне грудь. Женщина даже удивилась.

— Интересно, — отметила она, — а я подумала, что вы более разговорчивый.

Хотя я что-то говорил, но лишь бы что-нибудь сказать, и слова, не сцепляясь друг с другом, ничего не значили, повисали в воздухе. После кино я даже не стал ничего предлагать ей. Между тем она рассказала мне про своего мужа. Я спросил у нее:

— Увидимся?

— Вы хотите?

— Очень.

Я произнес это с убеждением в голосе. И, кажется, даже взмахнул локтями, как пингвин. Завтра? Нет, на следующий день у нее не получалось. Послезавтра? Хорошо. Перед станцией Ришелье-Друо? Договорились.

Но как раз на следующий день я совершил кражу. Есть ли связь между этими двумя эпизодами? Да. Я говорю об этом без колебания. Да, и именно ПОТОМУ ЧТО Я НЕ ВОР. Мне скажут… Действительно, в такой-то день мне случилось украсть. Но если человек один раз украл, это еще не значит, что он вор. Больше этого со мной никогда не случалось. Ни разу. Я скорее даже щепетильный человек. Совсем недавно, когда я покупал в метро билеты, кассирша дала мне две книжечки по десять билетов, а денег взяла только за одну книжечку. Так я пробежал все лестницы и вернулся, чтобы сказать ей. Это о чем-то говорит. И то же самое с моим «конечно, конечно», которое я выпалил, хотя я совсем не развязный. Вот в чем связь между этими двумя эпизодами. Я должен объяснить, как все это произошло: в ту пору господин Дюфике поставил меня на розничную повседневную торговлю в магазине. Дело не слишком прибыльное, потому что фирма занималась, в основном, крупнооптовой и мелкооптовой продажей. Ну, в общем, зашел один клиент и выбрал себе несколько реестров. Я подошел к кассе, чтобы их упаковать, и говорю одновременно и клиенту, и кассирше:

— Вот, это составляет триста семьдесят пять франков.

Клиент вынул банкнот в пятьсот франков и протягивает его. Госпожа Пук проверяет филигрань. У нее мания — филигрань. А в это время из кабинета появляется господин Дюфике и спрашивает своим гнусавым голосом:

— Мадемуазель Пук, не разменяете ли тысячу франков?

Госпожа Пук начинает суетиться, — она всегда суетится, по любому поводу — у нее не хватает каких-нибудь двух су, и она уже готова перевернуть весь магазин, так вот, она засуетилась…

— Разумеется, господин Дюфике. Значит, тысячу франков.

И она занялась этими десятью банкнотами по сто франков, а банкнот клиента положила рядом с кассой. Потом передала деньги господину Дюфике, повернулась опять к клиенту и отдала ему сдачу — сто двадцать пять франков. А банкнот в пятьсот франков остался лежать, всеми забытый, около кассы, рядом с моим упаковочным столом. Клиент ушел. А я накрыл тем временем банкнот листом упаковочной бумаги. Мадемуазель Пук закрыла свою кассу и продолжила вышивание крестом.

Так вот! Этот жест, когда лист упаковочной бумаги оказался немного дальше, чем следовало, и накрыл банкнот, этот жест, я смею утверждать это, не вписывается в мой характер. Я не ВИДЕЛ его до того, как совершил этот поступок. Он не должен был возникнуть из той магмы, откуда обычно с таким трудом появляются все мои жесты и все мои слова. Это был еще один непроизвольный жест. Я совершил его так же непроизвольно, как произнес слова «конечно, конечно». Он не был машинальным, потому что как бы я мог машинально сделать жест, не вписывающийся в мой характер? Он получился у меня каким-то веселым, легким. Осуществленным в каком-то опьянении. Как, я повторяю, те слова «конечно, конечно». Полное сходство. Абсолютное. Как два жеста одного и того же действия. Как продолжение. Я знаю, что этим порывом, этим опьянением я должен был бы лучше воспользоваться накануне. Накануне должен был бы нестись вперед на их волне. Должен был бы развивать свой успех в компании той женщины. Должен был бы после кино отвести ее в гостиницу. Знаю. Но я не сделал этого. Должен был. По логике вещей. Знаю. Но логика и условное наклонение — это одно, а действительность — совсем другое. Действительность же такова: накануне я ничего не сделал. Думаю, что из-за того, что я как бы оцепенел. Мои слова «конечно, конечно» как бы открывали передо мной целую анфиладу дверей, через которые я увидел в глубине столь неожиданную картину, что не смог не остановиться, чтобы попытаться разглядеть ее. Как велосипедист на высоком холме. Я по-прежнему сидел на своем велосипеде и ощущал легкость в ногах, порыв в душе, готовность к непроизвольным действиям. И вот это состояние вернулось ко мне в магазине. У меня возникло чувство свободы. Я уже сказал, это было как велосипед. Свобода, которая несла меня. Которая приподнимала меня. Которая увлекала меня за собой помимо моей воли. Которая должна была бы, я знаю, толкнуть мою руку на талию женщины или ей под юбку. Но я сдержался, опоздал. А рука продолжала движение, за неимением лучшего потянулась к этой пятисотфранковой бумажке. О! Это было нечто гораздо более интересное, чем номер в гостинице на улице Жермен-Пилон. Именно здесь я потерял свою невинность, а вовсе не на улице Жермен-Пилон и не на вокзале Сен-Лазар. Между «конечно, конечно» и листом упаковочной бумаги, накрывшей банкнот. Ведь что это такое, потеря девственности? Мужчина, женщина, постель и ощущение влаги или же, с другой стороны, акт, о котором ты не имел раньше ни малейшего представления и который вдруг преобразил перед твоими глазами весь мир? Э, нет! Я говорю вам совершенно серьезно, это все равно как королева Англии с эмиром Абд-Эль-Кадером, я потерял свою невинность именно на той упаковочной бумаге. Я имею в виду мою настоящую невинность. Потому что настоящая невинность, запомните это, связана скорее с ДУШОЙ.

Но заметьте, что и на этот раз моя свобода длилась недолго. Уже через три минуты у меня появилось ощущение досады и беспокойства. Моя свобода таяла на глазах. Состояние благодати длится недолго. Я бы дал десять су, чтобы мадемуазель Пук нашла свой банкнот. Так нет же. Она вязала. Руки ее делали мелкие нервные движения. Иногда она поднимала голову, чтобы окинуть беспокойным взглядом темные углы магазина. У нее всегда был беспокойный взгляд. Или точнее, озабоченный. Больше пятнадцати лет проработала она в магазине, и всякий раз, открывая дверь, она словно спрашивала всем своим видом: Боже мой, Боже мой, что же я сейчас увижу за этой дверью? Она была старой девой, эта мадемуазель. Лет сорока. Большой нос. Широкий и плоский шиньон, скорее даже валик на голове. Всегда нарумяненные щеки. Крупное изможденное лицо, какое часто бывает у тех, с кем никогда ничего не происходит. (Стоп! Система: у мадемуазель Пук приключений было не меньше, чем у Ландрю, заботы, угрызения совести, но только все это в связи с тем, что несправедливо называют пустяками: молоко ее кота Пупусика, консьерж, с которым она, возможно, недостаточно доброжелательно поздоровалась, газовщик, сказавший ей что-то, чего она не смогла понять.) Короче, час спустя банкнот все еще продолжал лежать под листом упаковочной бумаги. В конце концов, я приблизился, как бы для того, чтобы поправить лист, и сунул банкнот в карман. Разумеется. Раз уж я взял на себя труд накрыть его бумагой. В общем, логично. Не говоря уже о том, что если бы я сделал вид, что нашел его, она могла бы еще и отругать меня, эта мадемуазель Пук.

— С вашей упаковочной бумагой, которую вы везде разбрасываете. Нужно положить этому конец, мой мальчик. Подумать только, еще бы немного, и он затерялся бы, этот банкнот.

Да и к тому же рассказала бы об этом господину Дюфике. Было бы разговоров, разговоров, до бесконечности. Нет, я ДОЛЖЕН был взять его. Но тем не менее я был раздосадован. День тянулся медленно. Наконец, в половине шестого мадемуазель Пук говорит:

— Ха! Пора закрывать кассу.

Торжественно так говорит. Откладывает в сторону свою вышивку крестом. Откладывает в сторону, делая жест рукой, каким женщина в фильме отдает свои драгоценности. Несколько минут спустя начались суетливые движения, копание в углу. Она стремительно выдвигала и задвигала ящик кассы. У нее была низкая лампа, которая освещала ее руки, ящик, никелированные детали кассы, но оставляла лицо в тени. Действительно, зачем оно нужно, лицо кассирши?

— Но!

Она вздыхала. Коротко и раздраженно.

— Шесть, семь, восемь…

— Что-нибудь не так, мадемуазель Пук?

Это я так говорил. Из другого темного угла.

— Что?

Я угадывал над светлым пятном от лампы ее беспокойный взгляд. Беспокойный пока еще не из-за кассы, а просто по обыкновению.

— Что?

— Я спрашиваю: что-нибудь не так, мадемуазель Пук?

— Оставьте меня в покое, я занимаюсь подсчетами.

Подсчетами? Она занималась ОДНИМ подсчетом. Зачем надо говорить: подсчеты? Опять тщеславие. Ладно. Потом она прекратила свои движения. Мадемуазель Пук затихла. Был такой момент. Потом она произнесла:

— Эмиль.

— Что, мадемуазель Пук?

От облегчения я почти закричал. Я скажу почему: я торопился вмешаться в дело. Я хотел бы двигаться, суетиться, делать вид, что помогаю ей, этой мадемуазель Пук. Я поднимал бы реестры, смотрел бы на полу.

— Нет, ничего, — ответила она.

Постоянное отсутствие доверия. Это так печально. Вместо того чтобы рассказать, она предпочла искать одна в своем гроте темноты, вокруг светового пятна, что — то бормоча. В какой-то момент, чтобы посмотреть под столом, она наклонила голову, и на нее упал свет. За какие-нибудь пятнадцать минут она изменилась. Невероятно изменилась. Ее валик растрепался, и на лоб теперь свисала прядь волос. Она стала походить на одну из матерей с улицы Боррего.

Потом она внезапно закрыла свой ящик, решительной походкой пересекла магазин и постучала в дверь господина Дюфике. Я увидел освещенное желтым светом длинное лицо господина Дюфике, который сидел за письменным столом. Дверь закрылась, потом снова открылась. Господин Дюфике вошел в комнату с видом человека, которого тревожат по пустякам.

— Ну ладно, — говорил он, — не волнуйтесь, мадемуазель. Может быть, вы ошиблись.

— Месье, — сказала она. — Месье Дюфике.

Конфиденциальным голосом:

— Что?

— Молодой человек…

Это я, молодой человек. Ей, конечно, было бы неприятно говорить о случившемся в моем присутствии. Это задевало ее достоинство.

— Ну и что? Он же свой, молодой человек. Кстати, он нам поможет. Правда же, Эмиль?

— Конечно, господин Дюфике. А в чем дело?

— Мадемуазель Пук не может найти пятьсот франков.

Тут, я вам скажу, у меня екнуло в груди. Пятьсот франков? Как это могло получиться? Я в своем углу подсчитал, что недостача должна была бы составить шестьсот двадцать пять франков. Пятьсот, которые взял я, и сто двадцать пять, которые она в качестве сдачи вернула клиенту. Это мне даже показалось довольно безнравственным. Я хотел украсть только пятьсот франков. А недостача составила шестьсот двадцать пять франков. Разве это справедливо? Но в тот момент я был поражен. Пятьсот? Как он узнал, Дюфике?

В какой-то момент я подумал, что это была ловушка и что мадемуазель Пук раскусила меня. Но она, казалось, и не думала об этом. Ни он, ни она. Господин Дюфике считал купюры.

— Да, получается, что действительно так, — сказал он.

Мадемуазель Пук, уже не в силах держать себя в руках, заплакала.

— Я клянусь вам, господин Дюфике…

— Да я верю, мадемуазель. Это ошибка, вот и все. Такое случается. Или клиент оказался нечестным. Но я ни на мгновение не подумал подозревать вас. НИ НА МГНОВЕНИЕ, МАДЕМУАЗЕЛЬ.

При его длинном прямоугольном лице способность выказывать свое уважение возвышала его как мужчину.

— Ни на мгновение. Нет, нет. Что вы. Столько лет уже в нашей фирме. Из всех наших сотрудников вы, наверное, больше всех у нас проработали.

— Если не считать старого Жюля, — поправила она между двумя всхлипываниями.

— Да, если не считать Жюля.

Здесь возникла пауза. Мы смотрели друг на друга, господин Дюфике и я. Как бы спрашивая друг друга, о чем еще говорить.

— Послушайте, — сказал Дюфике.

Он заколебался.

— Послушайте, эти пятьсот франков, ладно, мне хочется что-нибудь сделать. Вы мне отдадите только половину из них, мадемуазель. Да, половину. И когда сможете. Не расстраивайтесь из-за этого. Отдайте в конце месяца, например.

Было уже 22-е число.

И было уже шесть часов вечера. В коридоре, который тянулся вдоль магазина, слышались шаги и голоса расходившихся по домам работников мастерских. Прошел старый Жюль мимо двух витрин. Потом Троншар и План. Господин Дюфике вернулся к себе в кабинет.

— Ну что, закрываем, мадемуазель Пук?

— Я хочу еще поискать, — сказала она.

Ладно. И я ушел.

На следующий день я вновь увидел ее за кассой. У нее был плохой вид, усталые глаза, и она молчала. Ей, скорее всего, больше не хотелось говорить об этих пятистах франках. Но зато МНЕ ТЕПЕРЬ ХОТЕЛОСЬ О НИХ ГОВОРИТЬ. Странно, но меня тянуло к этому. Как тех, кто, только что потеряв невинность, без устали говорят об этом, сообщают подробности, могли бы рассказывать об этом даже незнакомым людям в автобусе. А мне хотелось поговорить об этих пятистах франках. Это еще раз подтверждает то, о чем я уже говорил: по — настоящему я потерял свою невинность на этой упаковочной бумаге. А вот про комнату на улице Жермен — Пилон у меня никогда не было желания рассказывать. Тогда как об эпизоде с упаковочной бумагой мне хотелось говорить, говорить… Хотелось еще раз пережить его. Я собрался опять стать перед столом, опять толкнуть лист бумаги…

— Ну так что, мадемуазель Пук, вы нашли эти пятьсот франков?

Героиня этого события снова в слезы.

— Эмиль, — произнесла она.

А я продолжал рассуждать:

— Это будет несправедливо, если вам придется вернуть деньги. Даже половину. Это, конечно, клиент взял. Разве вы виноваты, что бывают нечестные клиенты.

— Я несу ответственность.

— Нужно было бы собрать деньги со всех.

Я был в мастерских и говорил об этом с приятелями.

— Что? — возразили они мне. — Тебе что, это очень надо? Ты что, переспать с ней хочешь?

Надо сказать, мадемуазель Пук у нас не любили. Слишком гордая. И всегда такой вид, будто она работает больше других Это сильно раздражает. Иногда господин Дюфике посылал ее в мастерские. «Мадемуазель, сходите к Троншару и скажите ему, что…» Чаще всего по пустякам. Но она шла туда с важным видом, словно полномочная представительница Дюфике. Тип доверенного лица. Поэтому другие работники не жаловали ее. И в каком-то смысле их можно было понять. Одним из тех, кто ее на дух не выносил, был уже упоминавшийся старик Жюль, который занимался брошюрованием. Однажды, когда она ему передавала рекомендацию патрона и подняла, как обычно, шум, он ей высказал:

— О! Потише, потише, мадемуазель Пук, только не надо так пукать. — ЭТО НАДО БЫЛО ВИДЕТЬ. Мадемуазель Пук буквально задохнулась. Господину Дюфике пришлось рассердиться:

— Жюль, я вам запрещаю отныне…

Но простодушный Жюль, у которого было невозмутимое лицо старого толстого китайца, в ответ протянул:

— Но я же не нарочно, господин Дюфике. Мадемуазель Пук, пукать, я никак не связывал, просто так случайно вышло.

— В самом деле!

У Дюфике тон иногда бывает очень саркастическим. Затем строго:

— Значит, не связывали. А нужно было бы связать, нужно думать, прежде чем говорить.

— Но, господин Дюфике, если ее зовут Пук, то что же, о некоторых вещах вообще нельзя говорить?

— Именно так.

— Это что же, и о плохом воздухе нельзя говорить?

— Я запрещаю вам говорить о плохом воздухе в присутствии мадемуазель Пук.

С тех пор всякий раз, как она входила в его мастерскую, старый Жюль начинал нюхать воздух.

— Смотрите-ка, — говорил он, — это все-таки странно.

Мадемуазель Пук могла бы сделать вид, что ничего не замечает. Но это было свыше ее сил.

— Что странно, господин Жюль?

— Ничего, мадемуазель… Пук.

Остальные посмеивались. А у себя за спиной мадемуазель Пук слышала: «Э! Не надо, мадемуазель Пук, не надо пукать». Она оборачивалась. Но все сидели, уткнувшись в свою работу.

Короче, моя идея собрать деньги большинству сотрудников не понравилась. Мне удалось набрать всего девяносто два франка. Из которых пятьдесят были мои. Мадемуазель Пук поблагодарила меня. Мы еще раз поговорили о деле.

— Вы помните, мадемуазель. Был клиент, который заплатил пятьсот франков. Тот тип, который купил реестры.

Почему я говорил ей об этом? Не знаю. Может, от радости — или от удивления, — от удивления, что у меня получился непроизвольный жест. Этот свободный жест. Который не соответствовал моей натуре. И к тому же меня беспокоила одна вещь.

— Реестров было на триста семьдесят пять франков. И вот тут я ничего не понимаю. Потому что, если клиент исчез со своим банкнотом, то при этом он ведь взял еще сто двадцать пять франков, которые вы должны были ему вернуть.

— Ну да, — отозвалась она с чувством.

— Тогда недостача должна была бы составлять шестьсот двадцать пять франков.

— Да, верно.

Она тоже ничего не понимала. Мы считали до бесконечности. Даже провели эксперимент. Она дала мне купюру в пятьсот франков. Я подошел. Протянул ей банкнот. Она дала мне сдачу — сто двадцать пять франков. Я забрал банкнот обратно. Ах! Клянусь вам, это меня возбуждало гораздо сильнее, чем то, что было у меня на улице Жермен-Пилон или с той провинциалкой на вокзале Сен-Лазар. Клянусь вам.

— Эмиль, — спросила она в конце концов, — почему вы проявляете такой интерес ко мне?

Я не знал, что сказать. А мадемуазель Пук в этот момент как-то странно выглядела. Что-то в духе: я прямо не смею верить, не ослышалась ли я? Она явно волновалась. А груди у нее были довольно приличные, и под ее лиловой блузкой было видно, как они колышутся.

А в шесть часов, когда магазин закрывался и я попрощался с ней, она сказала:

— А ведь нам, в сущности, в одну сторону.

В сущности чего?

— Это глупо идти порознь, когда можно вместе.

Это она-то, всегда такая гордая. Едва отвечавшая на наши приветствия. Тогда я:

— Зайдем, что-нибудь выпьем?

Она:

— В кафе? С молодым человеком?

Хотя времени у меня было совсем мало. В семь часов я должен был встретиться с той женщиной из кино, с которой познакомился накануне. Но я сидел и не трогался с места, сидел в этом кафе, а напротив меня — мадемуазель Пук с ее шляпой, с узкой полоской меха вокруг шеи, с видом человека, не понимающего, что с ним происходит. Так вот! Я уже не мог уйти. Кафе вокруг нас, круглый мраморный столик с медным обручем, пятьсот франков — все это удерживало меня, как маленький кусочек мира, от которого я никак не мог оторваться, — маленькая планета, маленькая вселенная. А над всем этим — она и я плыли далеко-далеко.

В половине восьмого я все еще сидел в кафе, а мадемуазель Пук пыталась мне объяснить, как это у нее получилось, что она никогда и не подозревала, она, а потом я, в этом магазине, кто бы мог подумать? Хотя как-то раз, но с разницей в возрасте между нами, Эмиль, это безумие, Эмиль, но это, может быть, все — таки сладкое безумие, потому что у меня есть сердце, Эмиль, сердце, которое бьется. Она разволновалась. Щеки у нее горели, как никогда. Волосы растрепались. А лицо ее как будто еще сильнее похудело. В общем, паника. Спасайся, кто может. Страсть. И я — как идиот. Зачем? Не смея поправить ее. В то время, как меня ждала другая женщина. Не смея высказать свое мнение. Глупейшим образом. Почему?

— Эмиль, ну как такое могло с нами случиться?

— Чувствам не прикажешь, мадемуазель Пук.

Почему?

Да, почему? Я еще и сейчас иногда спрашиваю себя, почему я переспал с мадемуазель Пук. И потом наша связь длилась больше двух лет. Желание? Но она была дурнушкой. В общем, скорее дурнушкой. И еще она была старше меня НА ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ГОДА. Но вот еще одна вещь, которую я точно знаю теперь: есть желание или нет желания — это ни о чем не говорит. Люди совершают три четверти поступков, не зная, почему они их совершают. Например, по той простой причине, что они оказались здесь, перед вами. Как будто какой-то огромный бык, не глядя, жует свою жвачку и подталкивает тебя в спину. И чем глупее ситуация, тем сильнее он подталкивает. Связь с мадемуазель Пук — это была глупость, но это было; одни поступки следовали за другими, вытекали один из другого. Я сказал женщине в кино: «Конечно, конечно». И это привело меня к тому, что я переспал с мадемуазель Пук, в ее комнате, комнате старой девы, с занавеской, закрывающей нижнюю часть окна, и запахом кофе. Сначала мы позанимались любовью. А потом она говорила. О! Это было ее любимое занятие, болтовня. Сколько же она могла всего наговорить за час, уму непостижимо!

— Я одна, ты понимаешь, Эмиль. На протяжении многих лет. Не с кем поговорить, никого, кроме Пупусика…

И она игриво добавляла:

— Ты разрешаешь мне немножко наверстать упущенное?

Потому что она хорошо понимала ситуацию. Я даже готов предположить, что и спала-то она со мной только для того, чтобы я, время от времени набравшись терпения, выслушивал ее. Лично ее, я думаю, не так уж тянуло заниматься любовью. Когда я настаивал, она говорила:

— Эмиль, какой же ты все-таки сексуальный!

Надо сказать, что я у нее был не первый. К счастью, скорее всего. А то я чувствовал бы себя даже виноватым. Она откровенничала со мной. Девственность похитил у нее некий кавалерийский лейтенант. Когда она жила в Клермон-Ферране. Вначале я даже мысленно подшучивал над этим. Лейтенант кавалерии, говорил я себе, не рассказывай сказки, старушка, знаю я его, твоего всадника, он уже не в одном анекдоте погарцевал. Наверное, это был какой-нибудь пожарник. Так вот! Я ошибался. Она показала мне письма, фотографии. Даже объявление о помолвке. Он действительно был кавалерийским лейтенантом, а со временем стал даже подполковником. В страсбургском гарнизоне. И вот еще что я знаю теперь: трафаретные истории в жизни случаются. Причем довольно часто. Само собой разумеется. Ведь почему история становится трафаретной? Да как раз потому, что она часто повторяется. Не так ли? Понятно ли, что я хочу сказать? Если столько ведется разговоров про кавалерийских лейтенантов, лишающих девушек невинности, то логично предположить, что это с ними случается чаще, чем, например, с дантистами. И это становится как бы примером для подражания. А примеры заразительны. Мука — на мельнице. Вода — в реке. Встречая дантиста, девушка ни о чем не думает. Во всяком случае, не обязательно думает. Или думает о своих зубах. Но не о своей девственности. В то время как, увидев кавалерийского лейтенанта, она вспоминает, что о нем рассказывают, и волей-неволей думает о своей девственности. А девушка, которая думает о своей девственности, близка к тому, чтобы ее потерять. Это же всем известно. И еще одна мысль занимает меня. Вот она: нет ли у каждого человека СВОЕГО ЦВЕТА? Не приобретает ли человек, начиная с определенного возраста определенную окраску, которая пробивается во всех его поступках, даже когда с виду они вроде бы совсем другого цвета? Разве, например, говоря правду, он перестает полностью быть лжецом? Я не утверждаю, что все наши поступки похожи на нас. Нет и еще раз нет. Можно иногда вдруг в чем-то превратиться в свою абсолютную противоположность. Согласен. Но поступок не останавливается на себе. Обычно из него проистекает что-то еще: продолжения, следствия, последствия. И я полагаю, что даже если сам поступок не похож на нас, то последствия его непременно оказываются похожими на нас. Возьмем, скажем, вот такой случай: заключенный совершает побег. Ну вроде бы убегает и все. Но ведь если его ловят, то ему добавляют новый срок к тому сроку, который у него уже есть. И в результате его побег — который на первый взгляд кажется диаметрально противоположным тюрьме — этот побег СТАНОВИТСЯ тоже тюрьмой. Превращается в тюрьму. Добавляется к тюрьме. Вы скажете мне, что он может и преуспеть. Что он может не дать себя схватить. Да, потому что его тюрьма находится снаружи, находится вне его. Ну а наша тюрьма. Она находится внутри нас. Убежать? Куда? Поступок? Вроде бы так. Но потом человек возвращается, возвращается в свой цвет, таща на себе свой поступок. В кино я сказал: «Конечно, конечно». Это не было похоже на меня. Потом я украл. И это тоже не вписывалось в то, что я собой представляю. Но чем все это закончилось? А тем, что я переспал с мадемуазель Пук. И вот это, как я теперь понимаю, похоже на меня. Абсурдная связь. Смешная. Связь, которой я стыдился. Связь с женщиной, к которой у меня не было влечения. Вот к чему привели меня эти два поступка, такие вроде бы несвойственные мне, непроизвольные, легкие поступки, в которых я надеялся обрести свободу. Я вышел из своего цвета и потом в него вернулся. Это не было неизбежным? Простите. Неизбежность заключается в том, что что-то должно происходить. Те пятьсот франков, они ведь не могли повиснуть где-то в воздухе, остаться без последствий. Кто бы ни был на моем месте. Старик Жюль, он бы их пропил. Малыш Леон, тот, что работает в переплетной мастерской, побежал бы в бордель. Боселаж вложил бы их в дело. Создал бы какое — нибудь крохотное предприятие. И, может быть, стал бы новым Ситроеном. Но, будь то бордель или Ситроен, все равно что-то из этого вышло бы. В зависимости от темперамента каждого. Что ни делай, из твоего поступка вытекают последствия, которые соответствуют характеру человека, совершившего поступок. Последствие, оно такого же цвета, как и ты сам. Для меня оно серого, орехового цвета. Серого цвета, как у нижней части трюма. Цвета одураченных. Это уж само собой разумеется.

Затем моя военная служба. Служил я в Анже. В общем, в департаменте Мэна-и-Луара. Приятный город, надо сказать, и он расширил мой кругозор. Это был по — прежнему серый цвет, но скорее серый цвет старого фасада, цвет серого песчаника. Более нежный. Более светлый. Время от времени — увольнение. Я добирался до Парижа. Или иногда в воскресенье организовывала себе выезд мадемуазель Пук. Приезжала меня повидать. Прежде всего, чтобы выговориться.

— Эта дорога! Этот поезд! Столько было народу! У меня начались мои мигрени.

МОИ мигрени. У этой женщины все было во множественном числе. Мои мигрени, мои счета, мои лета. «Женщина моих лет». Но вы думаете, что ее мигрени мешали ей говорить? Одна минута. И в эту минуту влезало все. Ее старая мать, Клермон-Ферран, служащий газовой компании, сын соседки, прищемивший дверью палец, заботы, воспоминания.

— Когда я вижу тебя в этой униформе, Эмиль, я не могу не вспомнить о Роже.

Это ее кавалерийский лейтенант. Тот, который лишил ее невинности. Нынче подполковник Марино.

— Ты не сердишься на меня? Это же так естественно, не правда ли? К тому же, когда я сравниваю тебя с ним… Впрочем, в то время они были одеты по другому.

Я даже потехи ради написал ему, этому Марино, письмо. И подписался: Гастон Пук. Сочинив, что я явился плодом его преступной связи и что мы, моя мать и я, прозябаем в нищете, и ему еще аукнется его порочное поведение. Надо же ведь было испортить ему настроение.

Или она рассказывала мне о магазине, о господине Дюфике.

— Я все-таки беспокоюсь за него. Слишком уж много он курит. И обязательно сигары. Я бы хотела, чтобы он перешел на трубку. Это не так вредно, как-то сказала я ему.

Ее и в самом деле все время что-то беспокоило. Ее озабоченный взгляд оставался постоянно устремленным в угрожающее будущее. Могу поклясться, что я никогда не встречал такой сильной супружеской привязанности, какая часто возникает у секретарш и их патронов.

Или о старике Жюле, который продолжал дразнить ее. Или о господине Тонглере, старшем служащем, у которого, если ей верить, были свои мании.

— А что за мании, Бланшетта?

Она краснела, изображала из себя человека, умеющего хранить тайну.

— Может, мне просто приснилось. Или показалось.

Хотя это мне было бы как раз интересно. Но опять включалась система. Мадемуазель Пук тоже была в системе. А система допускает только забавные мании. Мании признанные. Те, которые вызывают смех. Но не другие. Если бы господин Тонглер любил кроссворды или имел привычку пощипывать себе ухо, об этом мадемуазель Пук мне бы рассказала. Именно потому, что это общеизвестно. Потому что это больше не представляет интереса. Но господин Тонглер любил делать, я не знаю что, имел, не знаю какую привычку, и мадемуазель Пук не смела рассказать мне об этом. Вот и удивляйся после этого тому, что наука не продвигается вперед. Постоянно система. А я сам, жалующийся здесь, в своем повествовании, сколько раз, даже не замечая этого, оказывался жертвой системы? Сколько раз из двух вещей, о которых я хотел сказать, я выбирал то, что было легче выразить? А легче именно потому, что это было уже известно, и мне достаточно было сделать только небольшой намек, не слишком утруждая себя объяснениями, но в то же время и без серьезного рассмотрения этих двух вещей, которое подсказало бы, какая из них является самой важной, самой характерной. Вот, например, мадемуазель Пук. Я уже говорил, что она суетилась по пустякам. Ладно. К тому же это правда. Но разве это действительно такая уж важная черта. И разве не лучше бы мне было сообщить, например, о том, что, когда она выходила из туалета, у нее всякий раз появлялось на лице горделивое выражение. Именно горделивое, по-другому не скажешь. Горделивое, самоуверенное, удовлетворенное. Я слышал гулкий шум спускаемой воды, и под эти торжественные звуки появлялась мадемуазель Пук. Она шла уверенным шагом, шла поступью императрицы, осторожно похлопывая по СВОИМ юбкам, словно она успокаивала спрятанного под ними льва. Согласитесь, что такая черта говорит больше о человеке, чем какая-нибудь банальная информация о том, что он суетится по пустякам. Вам не кажется, что такая черта может оказаться важнее всего остального? Или вот еще я забыл вовремя и к месту рассказать про спуск воды в туалете: когда я был маленьким, я невероятно боялся этого приспособления. Боялся, разумеется, шума. Того грохота, который каждый раз раздавался. Он казался мне таким громким, таким несоизмеримым с крохотным помещением. Поэтому я быстро-быстро спускал воду и убегал с сильно бьющимся сердцем. Эти штрихи кажутся мелкими. Но разве это основание для того, чтобы ими пренебрегать? Мое мнение таково, что объяснение никогда не бывает исчерпывающим. Самая суть вещей обычно так и остается не проясненной.

Это как мои чувства к мадемуазель Пук. Я говорю сейчас о том времени, когда я был в армии. К тому моменту наша связь длилась уже два года. А что я рассказал об этом? Разумеется, очень мало. И из-за этого у вас может сложиться неправильное представление. Она меня раздражала, мадемуазель Пук. Совершенно верно. Раздражала. И я не чувствую себя виноватым, написав об этом. И все-таки я по-своему даже любил ее. Со временем я как-то привязался к ней. Я испытывал к ней симпатию. Испытывал признательность. И на это тоже были причины. Она заботилась обо мне. Вязала мне носки. Когда я уходил от нее, она закутывала мне горло шарфом.

— Не простудись.

Если я кашлял, она делала мне грог или горячее молоко с медом. Так вот! Все это меня очень трогало. Ее забота доставляла мне удовольствие. Особенно, когда я сравнивал ее с моей матерью и сестрой, которые не слишком церемонились со мной.

— Шарф! Смотри-ка, он теперь шарф носит! Совсем завоображался!

Или, когда я просил сделать отвар из трав, сестра отвечала:

— Отвар, надо же! Ну ты даешь! Да ты, вообще, мужчина или кто?

— А ты что, хотела бы убедиться, а, моя старушка?

— Грязная свинья.

А все потому, что я, так сказать, заботился о своем здоровье. Я ЗАБОТИЛСЯ О СЕБЕ — вот что им не нравилось. А КТО ЖЕ ДРУГОЙ МОГ ОБО МНЕ ПОЗАБОТИТЬСЯ? Мать? Сестра? Они только орали на меня с утра до вечера. Вы не представляете, какое мне доставили бы удовольствие немного нежности и немного внимания с их стороны. Так вот! Мадемуазель Пук дарила мне эту нежность и окружала меня заботой. И это было очень приятно. Правда, она слишком много говорила. Что верно, то верно, но со временем я научился не слышать ее. Вопрос привычки. Она говорила, а я мысленно разговаривал сам с собой. Так проходили часы. Если разобраться, то это было настоящее счастье.

Я сказал также, что стыдился этой связи. Верно. Все так. Но должен уточнить, что довольно часто у меня этот стыд исчезал. Иногда я говорил себе, что если бы приятели узнали, то, наверное, стали бы смеяться надо мной. «Мажи, вы знаете, спит со старухой». Но иногда у меня появлялись и другие мысли: «Ну и что! Если бы она с такой внешностью, как у нее, и в ее возрасте переспала бы с Дюфике, тогда приятели, вместо того, чтобы смеяться надо мной, еще позавидовали бы мне. Стали бы говорить: «Ну силен Эмиль, подцепил бабенку патрона». И моя мать, которая ничего не знала, тоже успокаивала меня своими замечаниями.

— Смотри-ка, — говорила она, — у тебя опять новые носки?

— Да.

Она наклонялась, щупала.

— Очень хорошо связаны.

С таким видом, как будто делала мне комплимент.

А однажды я услышал, как она сообщает госпоже Понтюс:

— У моего Эмиля-то женщина что надо. Она даже носки ему вяжет.

И в Анже тоже, позднее, мои товарищи по службе говорили:

— Мажи, он умеет устраиваться. Ишь, старушку себе завел. Хитрый парижанин.

Я видел их зависть, и это успокаивало меня. Ничто так не успокаивает, как чья-нибудь зависть. Сразу начинаешь ощущать в себе силу. Как на пьедестале. Мадемуазель Пук водила меня обедать в «Анжуйских герцогов», самый лучший в Анже ресторан. На бульваре, с окнами в двух метрах от тротуара. Сослуживцы, проходя мимо, останавливались, чтобы посмотреть на меня.

— Здесь хорошо, — говорила мадемуазель Пук. — Ты должен заходить сюда время от времени на неделе. В казарме еды, наверное, не хватает, я в этом уверена. Ты можешь совсем зачахнуть. Еще бы, со всеми этими строевыми занятиями.

И она совала мне деньги. Я, конечно, брал. Сразу же. Без жеманства.

Что не мешало ей разговаривать со мной так, будто она силой заставляет меня взять их. Система.

— Да бери же, бери. Не будь глупым. Солдат, это же всем известно, как живут в казармах. Ты ведь знаешь песенку.

И она действительно начинала напевать.

— «В австрийской армии служил один солдат, и был он очень, очень небогат…»

Игривый жанр.

— Даже Роже, ты знаешь. Как-то раз ему нужно было заплатить долг чести.

Так, значит, он не только девственность у нее взял? Значит, он брал еще и наличными. Какой, однако, мерзавец.

Короче говоря, со временем, мне кажется, я даже начал любить мадемуазель Пук. Впрочем, это ни к чему не привело, потому что именно в этот момент отношения у нас прекратились. Причем глупейшим образом. Прежде всего я должен уточнить, что для моих увольнений в Париже она заказала мне второй ключ от своей квартиры. Чтобы я мог хотя бы посидеть у нее, пока она не вернется с работы.

— Вот смотри, это сигареты для тебя, а вот тут интересная книга…

Ладно. И вот как-то раз слоняюсь я по ее кварталу.

Ба! А это кто еще?

Смотрю. На тротуаре передо мной вдруг остановилась женщина, молодая, волосы вокруг головы, в берете, челюсть немного чересчур выдвинутая вперед, вздернутый нос, — и все это в подчеркнутых оранжево-коричневых тонах, что-то вроде цыганки, но упитанной.

— Ну что, вы не узнаете меня?

— Как же!

Нет, я не узнавал ее, но успел стать более развязным.

— Пойдемте, выпьем что-нибудь.

Зашли. Между нами круглый мраморный столик с медным обручем — маленький кусочек планеты. Она сидит, перед ней сумочка, руки на сумочке.

— Ну так что, — произносит вдруг она, — я здорово вас тогда отшила, а?

Ну точно. Теперь я понял. Одна из тех, что дала мне от ворот поворот. Но какая из них? Явно не та, что показала мне язык. Может, та, что ударила меня зонтиком?

— Да уж, что было, то было, — говорю я. — Но вы действуете жестоко.

На что она, вся сияя.

— У меня был тогда парень, — сказала она.

Вполне разумный голос. С нюансиком: нужно же понимать, что к чему.

— А теперь у меня никого.

Короче говоря, повел я ее. В общем, даже не испытывая желания. По-глупому. Как обычно, когда делают глупости. Ведь когда делают что-нибудь умное, имеющее какой-то смысл, то сначала думают, разве не так? А глупость совершают именно так, без всяких размышлений. Словно тебя кто-то подталкивает. Словно у тебя вдруг закружилась голова. Оно ведь действительно существует, головокружение от глупости. И чтобы эта глупость получилась безупречной во всех отношениях, я веду ее, эту женщину, куда? В квартиру мадемуазель Пук. Что напало тогда на меня, до сих пор не пойму. Глупость, повторяю я опять. Или, может быть, все та же несчастная система. Нежелание платить за номер в гостинице, имея в двух шагах бесплатную. К тому же было всего три часа, а мадемуазель Пук раньше полседьмого домой никогда не возвращалась. Но вся беда в том, что мы заснули, как мертвые. Внезапно я проснулся от шума. Это была мадемуазель Пук Она стояла в дверном проеме, как на картине. Ее крупное лицо, ее шляпа. Стояла и смотрела.

— Эмиль!

Вот и все, что она смогла произнести. Немного, да? Нужно ведь принять во внимание обстоятельства. Неожиданность происходящего. А я, все что я нашел… Да, это правда, я был ошеломлен, еще не совсем проснувшийся, растерявшийся, испуганный. Я действительно испугался этой крупной женщины в дверном проеме. Короче, все что я нашел сказать, но совершенно бессознательно, клянусь, я не знаю, откуда это пришло, я произнес голосом старика Жюля:

— О! Только не надо пукать, мадемуазель Пук!

Черт побери, я подумал, что она сейчас рухнет на пол. Рот у нее открылся, но оттуда не выходило ни единого звука, а рука медленно поднималась к шее.

— Я тебе сейчас все объясню, Бланшетта.

Но она уже повернулась спиной. Я слышал, как она прошла в другую комнату, вышла на лестничную площадку, спустилась по лестнице. Женщина, лежавшая со мной в постели, спокойно сказала:

— Кто это, что за зануда?

Я уже начинал злиться. Как, валяться в ее постели и ее же оскорблять!

— Зануда? Это моя подруга. И к тому же это ее комната. Так что давай, отчаливай.

О! Как же она тут взбрыкнулась, эта курносая.

— Отчаливать! Я! Я должна смываться из-за какой — то зануды, из-за этой старой развалины!

Я хотел объяснить ей, но она уже встала и, топая ногами по полу, стала надевать свои трусики, причем с такой яростью, что угодила обеими ногами в одну штанину. Она спешила, спотыкалась, хваталась за спинку кровати и не переставала извергать проклятия:

— Такую женщину, как я?

Люди вообще странно рассуждают. Что значит такая женщина, как она? Ведь если разобраться. Женщина, как она? Она что, предпочла бы женщину, как какая-нибудь другая? У людей привычка говорить, чтобы ничего не сказать.

— Проходимец! Придурок! Пришибленный!

Кем пришибленный? Меня вовсе никто не пришибал.

— Педик!

Почему вдруг педик? Я только что с ней переспал. Где логика?

— И как я сразу не догадалась? С такой рожей маньяка!

Маньяка? Что меня больше всего раздражает в людях, так это их страсть употреблять слова невпопад.

— Подлец!

Она схватила вязаное одеяло и стала топтать его. Красивое, белое, вязаное одеяло.

— Оставь это одеяло в покое.

В конце концов она ушла. Было уже довольно поздно. Я постарался привести комнату немного в порядок. Потом сел. Сидел и ждал. Я был очень раздосадован. Мне не нужно было так разговаривать с мадемуазель Пук. Я в самом деле упрекал себя за это. Как будто мало она в мастерских натерпелась из-за этой шутки. Я был просто подавлен. И тут я увидел, как в комнату вошел, кто бы вы думали? Консьерж, маленький, щуплый мужичонка с бесцветными усами, которые росли у него прямо из носа.

— Так, господин Мажи, говорят, вы оскорбили мадемуазель Пук. В вашем положении этого не следовало бы делать. Теперь вот что я вам скажу…

Тон у него был благодушный. Но я-то хорошо знал, что он на дух меня не переносит, этот консьерж. Мадемуазель Пук передавала мне сплетни, намеки. Странно видеть, какое раздражение вызывает у людей зрелище двух любящих друг друга существ.

— Она поручила мне сказать вам, что вам следовало бы сматывать удочки. Что она не войдет в собственную квартиру, пока вы не избавите ее от вашего присутствия.

— Минуту, — сказал я.

— И поживей!

Я начинал злиться.

— Вы что?

— Что я что?

Надо было видеть его крошечный носик, вздернутый над жалкими усиками.

— Вы скоро уберетесь отсюда или нет?

Ну что ж. Я ушел. А куда же она сама спряталась, мадемуазель Пук? Должно быть, в кафе, чтобы следить за мной из-за тюлевой занавески. Я бы пошел, поискал ее, но мне в спину со своего порога недоброжелательно поглядывал консьерж. И я решил, что лучше не надо.

Один раз я написал мадемуазель Пук. Она не ответила. Мне нужно было бы повторить. Ведь то, что произошло, и в самом деле было глупо. Особенно потому, что я начинал любить ее. И вдруг так все испортить. Прислать ко мне этого консьержа! Я ей изменил, все верно. Причем в ее собственной спальне. Конечно, в правила хорошего тона это никак не вписывается. Но из-за этого… Нет, все-таки… И потом еще эта моя фраза. Я чувствовал, что именно это сильнее всего ранило ее. Но в конце концов я в своем письме просил ее простить меня. Я объяснял обстоятельства. А она не ответила мне. Это так мелочно с ее стороны. И, несмотря на это, я должен был написать еще раз. Должен был набраться смелости и нанести ей визит. Правда, из-за консьержа это было не совсем удобно. Он мог бы попытаться оскорбить меня. И к тому же мне, чтобы я двигался, нужно, чтобы кто-нибудь меня подталкивал. А тут меня никто не подталкивал. Вернувшись в казарму, я пустил все на самотек. Я погрузился в какую-то дрему. А дни шли за днями.

Нужно еще сказать, что мне нравилась моя жизнь в армии. Я даже думал пойти потом на сверхсрочную службу. Но все-таки такое решение! Иногда я сожалею об этом. Посудите сами: не надо ни о чем заботиться, не надо ничего решать, не надо надсаживаться. Ты там маленький винтик в огромной машине. А машина почти не двигается. Все делается само собой. Утром просыпаешься, и не надо ничего придумывать. Идешь по коридору к доске с распорядком дня. 4 апреля, восемь часов — ПОЛИГОН. Вот и хорошо: полигон так полигон. И мы шли на полигон. Потом, после обеда, валяешься на постели у себя в казарме. Или пристраиваешься где — нибудь в уголке и занимаешься какой-нибудь не очень спешной работой: чистишь ботинки, чистишь овощи. И на все плюешь. Вот оно, точное слово: мы на все плевали. На людей, на жизнь, на вещи. И это своего рода счастье. Пустые, ничем не заполненные дни. Важно только, чтобы все время было небольшое недосыпание. Чтобы ничего не замечать вокруг. Никогда не быть совсем отдохнувшим — вот он, удивительный секрет. Бесцельно болтаться. Служба в армии в мирное время (а может, и в военное время тоже, но этого я не знаю, в военное время я там не был) состоит в том, чтобы просто бесцельно болтаться и ждать. А Я ЛЮБЛЮ ЖДАТЬ. Быть где-нибудь, неважно где, ничего не делать, и просто СУЩЕСТВОВАТЬ. ТОЛЬКО существовать. Валяться на самом себе.

К тому же я чувствовал себя тогда хорошо. Не думал ни о чем. А то, что у меня после случившегося не было больше женщины? Ну и что. Это не мучило меня.

— А куда подевалась твоя старушка, Мажи?

Я вальяжно отвечал:

— Она надоела мне. Я послал ее подальше.

Система.

Закончив службу, я еще пару деньков отдохнул, а потом отправился к Дюфике. Я размышлял, как мне держаться с мадемуазель Пук, но, к моему удивлению, в магазине от нее и след простыл. А за кассой сидела другая женщина. Дюфике вышел и пригласил меня к себе в бюро.

— А! Мажи!

И так задумчиво на меня глядит. Потом, как бы проснувшись:

— Хорошо выглядите, молодцом. Возмужали. Это пошло вам на пользу, служба в армии-то.

И тут же замолчал. Что-то явно было не в порядке, я сразу понял Он был каким-то не таким, Дюфике. Я говорю ему, что вернулся и готов приступить к работе, занять свое место, как было условлено.

— Слушайте, Мажи, — сказал он мне наконец. — Да, действительно, я обещал вам взять вас по окончании службы. Это правда. Я уважал вашего бедного отца… К тому же, что касается работы, мне вас не в чем упрекнуть. Нет, не в чем.

Достойное лицо человека, который любит справедливость, который ЛЮБИТ ВОЗДАТЬ ДОЛЖНОЕ. Который тебя хвалит. Особенно, когда он готовится ошарашить тебя какой-нибудь гадостью.

— Но у меня был с визитом господин Проньон.

Он замолчал. Я ничего не понимал.

— Вы знаете, кто такой господин Проньон?

— Нет.

— Нет?

— Нет.

— Этот Проньон — консьерж мадемуазель Пук. О! О! О!

— Он сообщил мне, Мажи… Должен сказать, у меня просто руки отвалились.

И он неопределенно помахал ими над своим письменным столом. Может, для того, чтобы показать мне, что их потом приделали?

— Что вы были любовником мадемуазель Пук. О! Я знаю, что ваша личная жизнь не должна меня касаться. Согласен. На сто процентов согласен. Но факт есть факт… не так ли? И вы не… В общем, Мажи, вам было сколько в то время, девятнадцать лет? И вы были любовником мадемуазель Пук, которой было…

Он расставил руки, как человек, отказывающийся понимать.

— Так вот! Это меня беспокоит.

Нюанс такой: я ничего не могу поделать, это сильнее меня. Господин очень объективен.

— Да, я чувствовал бы себя не вполне в своей тарелке, работая с таким парнем, который смог вступить… который смог вступить в связь, я извиняюсь за термин, Мажи, который находился в связи с мадемуазель Пук. Молодой человек вашего возраста.

И более громким голосом:

— ЭТО МЕНЯ ПУГАЕТ, МАЖИ. Если бы вы остались здесь, я постоянно думал бы, на что вы еще способны. Не захочется ли вам вдруг задушить меня?

Он говорил совершенно искренне. Это было видно.

— Кстати, что касается мадемуазель Пук, то это тоже беспокоило бы меня…

Его голос снова зазвучал торжественно:

— И, несмотря на большой стаж ее работы у нас, я ее уволил.

— Ладно, — сказал я. — Я понял, господин Дюфике. Я вас прекрасно понял.

Потом спросил:

— А господин Тонглер?

— Что господин Тонглер?

— У него мании. Это что, лучше?

— Какие мании? На что вы намекаете, Мажи?

— Хе, хе!

Мне было бы весьма трудно уточнить. И все из-за мадемуазель Пук, которая не захотела рассказать поподробнее.

— А теперь вы еще и поклепы возводите. Вы полный негодяй, Мажи.

Тем не менее он явно забеспокоился, Дюфике. Это было хорошо видно. Его доверие к господину Тонглеру пошатнулось. Отныне он будет наблюдать за ним. Чуть что-нибудь не так, малейшее не совсем обычное слово. И он начнет вздрагивать. И Тонглер тоже будет чувствовать себя неловко. Будет спрашивать себя, что случилось. Обоим будет неуютно. Атмосфера будет отравлена недоверием.

Это, конечно, хорошо, но я-то остался в результате всего этого без работы. Как говорят, на мостовой. И вот начались поиски работы. Объявления, хлопоты, визиты. После трехмесячных поисков я смог найти себе местечко у Риве, в крупной фирме по производству обоев, расположенной на улице Брошан. Едва я начал там работать, как… Впрочем, хватит. Баста! БАСТА! Система. Вот и меня тоже начинает засасывать в систему. Как только в какой-то момент хоть чуть-чуть утрачиваешь бдительность, система тут как тут, уже сидит у тебя на спине, давит изо всех сил на плечи, разворачивает тебя в ту сторону, где она полная хозяйка, где бал правит ее ложь. Едва мадемуазель Пук успела уйти в небытие, а я уже бегу, бегу, — потому что заметил на горизонте другую женщину — спешу и пропускаю важные подробности. Ну нет. Я рассказываю не историю моей задницы, как это делали Шампьон и другие. Я рассказываю МОЮ историю. Историю моей души. А задница пусть немного подождет. Пусть посидит где-нибудь. Она ведь создана еще и для того, чтобы на ней сидеть, о чем люди как будто даже и не задумываются. И почему это принято считать, что для нее важнее находиться в постели, чем на стуле, на одном из стульев приемной или коридора, где она покрывается потом, пока ее обладатель с тоскливым чувством ожидает приема у директора? Женщины! Все время женщины! Почитайте у Шампьона. И загляните в свою собственную жизнь. Посмотрите внимательно. Не позволяя системе обманывать вас. Есть ли в вашей жизни женщина, которой вы посвящаете столько же времени, сколько работе? Допустим, у вас есть этакая пухленькая подружка, невероятно хорошенькая. А рядом поставьте заведующего по кадрам, который обладает самой что ни на есть отталкивающей внешностью, ходит, переваливаясь, как индюк, и вдобавок постоянно чешет себе колено. Ну так вот! Чего вы больше всего боитесь, какая перспектива вам наиболее неприятна: услышать от пухленькой подружки: «Все, мой хороший, ты мне надоел, и я от тебя ухожу», или услышать от этого мерзкого заведующего с какой-нибудь отвратительной фамилией, вроде Дьемеве или Брондешез: «Господин такой-то, вы уволены». Ответьте, только честно. Если не считать исключений. В девяти случаях из десяти. Я думаю, что… Но система? Система, согласно которой на свете нет ничего ценнее любви? Система ошибается. Ведь что такое жизнь? Я вам говорю: это серый цвет, иногда с каким-нибудь просветом. Что-то мягкое, иногда с чем-то твердым (вроде черепицы или газового рожка). Пустота с вклинивающейся в нее иногда драмой. Но что за драма, что за черепица, что за просвет? Женщины? Это по версии Шампьона? Такое происходит не так уж часто. Ведь в сущности, что такое женщина? Пока она не стала вашей женой, пока не плеснула вам в физиономию серной кислотой и не наградила вас какой-нибудь болезнью, женщина НИЧЕГО в вашей жизни не меняет. Или меняет что-то несущественное. Так себе, какие-нибудь нюансы. Орнамент. Фестончики. Форму пены. ТОГДА КАК ДИРЕКТОР. О! Это совсем другое дело. Человек, который ищет работу, надеется, предпринимает попытки, просит рекомендацию, по телефону получает что-то вроде обещания, а потом в письме — решительный отказ и тысячу сожалений в придачу — вот она, настоящая драма, более жгучая, чем все истории с женщинами, чем Шампьон и все прочие.

Я знаю, о чем говорю. Мужчина без женщины — это мне знакомо. Я испытал это. Страдал от этого. Но я страдал потому, что думал об этом. А ведь есть же и такие, теперь я знаю, есть много мужчин, которые живут без женщины, не думая об этом, и чувствуют себя не хуже. Тогда как мужчина без работы — это постоянная драма, тягучая, засасывающая, как трясина, драма, из которой трудно вырваться. Независимо от того, думаешь об этом или нет. Вот тут-то человек чувствует себя по-настоящему очень плохо. Мало того, человек вообще перестает себя воспринимать. Человек чувствует вместо себя пустоту, ощущает себя мусором, старым носком, выброшенной в канаву пружиной от кровати. Среди всех остальных людей, которые ходят, которые живут. У каждого из которых есть своя цель. Каждый что-то значит. А я ничего не значу. У меня нет работы. У моего существования нет смысла. Я исчезну, и это никак не повлияет на ход дел в мире. Ничего не изменится. После себя я не оставлю даже отверстия. Ничего. Вот это настоящая драма, должен я вам сказать. Вот это настоящее одиночество.

Субъективное мнение? Мнение Мажи? Нет, простите. Вот вы, когда вы спрашиваете про кого-нибудь, вы прежде всего спрашиваете о чем? В качестве первой информации. Желая сразу получить представление о человеке. С кем этот человек спит или чем он занимается в жизни? Ответьте прямо, без уверток.

Или, скажем, вам рассказывают про кого-нибудь. И говорят:

— Он холостяк.

Это вызывает у вас какое-нибудь беспокойство? Нет.

— Может быть, у него есть подруга, но я не знаю, кто.

Это вас очень сильно волнует? Отнюдь. Вы задумаетесь над этим? Нисколько.

— Никто не знает, на что он живет.

Стоп! Вот он, трепет ужаса! Вам сразу становится плохо. «Неизвестно, на что он живет? Но он же черт знает что, этот ваш приятель. Он нигде не работает. Вот что всех заботит. И что, я должен пожимать ему руку? Минуточку.» Разве не так? И это показывает, что здесь самое главное. Показывает, что существенно, а что — нет.

При этом обратите внимание на то, что в данном случае я в общем даже не обязан был заботиться о хлебе насущном. Я жил у матери и сестры, где у меня был и стол, и дом. Но как же они меня презирали в течение этих трех месяцев… Как унижали меня. Каким ничтожеством я им казался. Например, заходил разговор о кино. Я высказывал свое мнение. Раньше меня слушали. Я был человек. А теперь…

— Ладно уж, — говорила Жюстина.

Я позволял себе добавить:

— Анри Гара, по сути у него нет никакого таланта.

— Да уж конечно, тебе хотя бы половину зарабатывать от того, что он зарабатывает.

Или вспоминали дядю Эжена. Я позволил себе критическое замечание.

— Уж ты-то помолчал бы. В двадцатидвухлетнем возрасте ты даже не можешь найти себе работу.

Или мать вдруг спрашивала с трагическим выражением на лице:

— Ну что ты мог ему сделать, господину Дюфике? Ты ему грубо ответил, я уверена. С твоим чертовым характером.

Вот так! Все, наверное, уже отметили, что у меня скорее даже легкий характер. Даже слишком. Иногда я упрекаю себя за это. Но в семьях принято раз и навсегда считать, что у сыновей никуда не годный характер. Например, мать жаловалась госпоже Понтюс:

— Беда Эмиля в его характере. Он не умеет подчиняться.

Это я-то? Скажите, в чем это выражается.

— Из-за этого нас не любят в квартале.

Именно об этом я и говорил только что. Иметь никчемного сына — это, естественно, неприятно.

— Я пойду, поговорю с господином Дюфике.

— Это бесполезно, мама.

— Почему? Я ведь твоя мать, в конце концов.

В конце каких концов? Какая связь? Или вдруг Жюстина:

— А Гюставу, ты думаешь, приятно, что его будущий свояк безработный? Безработный. Это чего доброго еще может помешать моей свадьбе.

— Ба! Ты еще не замужем, моя старушка.

Она была готова топать ногами.

— Завистник. Дурак. Рогоносец.

Ей повезло, что она умерла. А то с ее предрасположенностью она вполне могла стать эпилептичкой.

— Импотент!

Семейная жизнь, как она есть.

Гюстав, жених моей сестры, был ниже ее ростом, метр пятьдесят, не больше, толстячок, уже с животом и немного лысый, с большим длинным носом и головой в форме груши. Но элегантный. Бухгалтер. В банке. Национальный Торгово-промышленный банк на Итальянском бульваре. Разумеется, парень с будущим. Во всяком случае, по всем предположениям. Любитель послушать самого себя. Ни слова не скажет, даже самого что ни на есть глупого, самого ничтожного, без того чтобы не окинуть взглядом всех вокруг, без того чтобы не удостовериться, что его слушают, что его уважают. В случае чего он был готов повторить все сначала. А если я, скажем, слушал рассеянно, он произносил:

— Мне кажется, Эмиль не разделяет моего мнения.

Правда, без злобы. Но Жюстина толкала меня ногой под столом. А когда Гюстав уходил, она набрасывалась на меня.

— Это же твой свояк. Ты должен относиться к нему с уважением.

О! В нашей семье его уважали. Он был на пьедестале. Ему — лучшее кресло (к тому же единственное). За столом его обслуживали первым. ДО МОЕЙ МАТЕРИ. Он, конечно, протестовал. Но ничего не поделаешь.

— Ну что вы, господин Гюстав, — говорила мать.

Однажды приготовили курицу.

— Я люблю бедрышко, — сказал Гюстав. Голос, как колокол. Его крупный нос, как язык колокола.

— Надо же, я — тоже, — сказал я.

С почтительным взглядом, чтобы показать, как я польщен, как я рад, что мой вкус совпал с его вкусом. Подошла моя очередь, и я взял второе бедрышко. Как же мне попало за это. Похоже, я Должен был оставить ему и второе бедрышко. Для добавки. Такт! Предупредительность! Уважение!

— Он ведь сказал, что любит бедро, так или нет? Ну? Но ты же сделал это назло. Чтобы навредить мне. Чтобы помешать моей свадьбе.

— Ладно. В следующий раз я возьму гузку. Может, он поймет намек.

Черт побери! И пошло, и поехало. И такой я противный. И никого я не уважаю. Даже свою сестру.

— Я говорил о гузке.

— Вот именно.

Подите, рассудите.

Примерно в то же самое время, когда я устроился к Риве, произошла ссора между Гюставом и Жюстиной.

Но прежде надо сказать, что место у Риве я получил как раз благодаря Гюставу. У него в этой фирме был друг, тоже бухгалтер, по фамилии Лепре, который и сообщил ему о вакантном месте. И как-то раз вечером Гюстав пришел с этой новостью. Торжественный. Он выдавливал эту новость буквально по капле. Сознающий, что он делает. Благодетель. Но в то же время он умел показаться благожелательным, снисходил до объяснений, растолковывал:

— Да, это было нелегко. Пришлось сражаться. Но я добился своего.

Жюстина смотрела на него влажными глазами. А моя мать:

— Господин Гюстав! Эмиль, поблагодари господина Гюстава.

— Но вы, я уверен, не подведете меня. Не правда ли, Эмиль? Я не даю рекомендации кому попало.

Это была тема на весь вечер.

— Хорошо, что я там оказался, Эмиль.

— Я думаю.

— Прежде всего, давай перейдем на ты. Да, Эмиль? За твое здоровье, старина.

Ах, какой прекрасный вечер! В семье. Жюстина уже видела себя замужем. Мать даже позволила себе выпить ликера.

— За хорошую новость.

Полный мир и порядок.

— Фирма, ты знаешь, Эмиль, серьезная. Они бы не взяли первого встречного.

Я подмигнул. Не зная, что сказать.

— Иди сюда, Жюстина.

Он взял ее за талию. Моя мать вытирала слезы. Умиление. Признательность.

Вот только, похоже, Гюстав не очень ценил искренние чувства. Начиная со следующей недели он стал появляться все реже и реже. Если раньше он приходил ужинать через день, то теперь его практически не было видно. И Жюстина выглядела все более понурой. Или не произносила за столом ни слова. Мать вздыхала. Но я, как сами понимаете, воздерживался от вопросов. Чужие заботы? Нет уж, я не дурак. Наконец, как-то воскресным утром я вижу сияющую Жюстину, вся голова в бигудях, со мной разговаривает ласково.

— Ну что Гюстав? — решился я спросить.

— Сегодня днем мы с ним встречаемся, — говорит она. Потом:

— Послушай, бедненький, у тебя такой некрасивый галстук. Я куплю тебе другой.

И ее круглое лицо все светилось, как лампа, почти розовое, хотя обычно было скорее желтым, за что в квартале ее звали Китаянкой. Ну что ж, я был рад за нее. Ведь она в глубине души не была злой. Когда я почти три месяца ходил без работы, она иногда подбрасывала мне сотню су. На кино. В глубине души… Но обычно приходилось иметь дело с ее поверхностью.

Короче, после завтрака она летит к своему Гюставу. А я иду прогуляться. Возвращаюсь и вижу обеих в слезах, мать, и Жюстину, сидящих за столом в разных его концах. Их лица, крупное лицо матери и круглое лицо Жюстины, мокрые, опухшие, одутловатые от слез, беловатые, словно вымоченные. Мать сидит, склонившись над чашкой кофе с молоком, сестра царапает ногтем клеенку на столе. Осторожно, будто ничего не замечаю, направляюсь к своей комнате. Ан нет, простите, меня хватают, требуют моего внимания, пригвождают к стулу. И заставляют выслушать. Гюстав порвал свои отношения с Жюстиной окончательно. Он усадил Жюстину на скамейке в сквере, даже не пригласил в кафе, бесчестный человек, и сразу же сообщил ей, что вот, мол, лучше по-честному объясниться, не так ли, мол, он ошибался, он тысячу раз извиняется, но дело в том, что он полюбил другую, молодую девушку, на которой хочет жениться, ведь сердцу не прикажешь, он, мол, первый сожалеет об этом, но лучше уж сказать об этом сейчас, чем после, и Жюстина, конечно… Придя в себя от потрясения, Жюстина закричала. Как! Не может быть! Обручены! Они же обручены! Они жених и невеста. Вот! Ах, нет! Похоже, она там здорово покричала, в том сквере. Я представил себе Гюстава, озадаченного, не знающего, куда деваться. И Жюстину, которая кричала все громче и громче. Кричала, что он отвратительный тип! Что он совратитель. Тогда он разозлился и ушел.

— Как ушел?

— Просто взял и ушел. Ничего даже не сказал. Ни слова. Я говорила. Он вдруг встал. Я думала, что это для того, чтобы ему было удобнее отвечать. Как бы не так! Его уже и след пропал.

— Как клизма, — сказала мать глухим голосом.

Я улыбнулся.

— И тебе весело! Горе мое!

Я попытался успокоить их:

— Ба, моя старушка, найдешь кого-нибудь другого.

Меня назвали бессердечным.

— Но если этот парень…

Не тут-то было. С их точки зрения, раз он обещал, то должен был сдержать слово.

— Он обещал или нет?

— Это проходимец, — отозвалась сестра.

— Вот именно. Тогда почему же ты хочешь выйти замуж за проходимца?

— Какого проходимца?

Она не поняла вопроса.

— Какого счастья можешь ты ожидать от человека, который…

— Плевать я хотела на счастье. Я хочу, чтоб он женился на мне.

— Хорошо, — говорю я.

Я встаю. Меня снова усаживают.

— Мужчина ты или нет?

При моей матери странно было задавать такой вопрос.

— Ты должен заставить уважать свою сестру.

— А что, он разве тебя оскорбил? Нет? Тогда что тебе нужно?

— Ах, если бы был жив твой отец!

— И что бы он сделал, мой отец?

— Он привел бы его за ухо.

Сколько же у них было энергии, у этих двух женщин. Просто с ума сойти можно.

— Ты ведь единственный мужчина в семье.

Надо же, теперь я опять стал мужчиной.

— Ты должен пойти за ним. Он обещал. Ты должен потребовать, чтобы он сдержал свое обещание.

— А если он не хочет?

— Тогда тебе придется заставить его.

— Каким образом?

— И он еще считает себя мужчиной!

Эти глупые намеки уже надоели мне. Но не снимать же мне было перед ними штаны.

— А если он будет потом тебе изменять?

— Это будет уже мое дело.

Резонно.

— Завтра! Завтра же ты пойдешь и будешь ждать его у выхода после работы.

Я сказал, что схожу. И снова попытался встать. Но Жюстина опять усадила меня на стул.

— Завтра! Ты обещаешь? Чтобы встретить его, когда он будет выходить из своей конторы.

Я пообещал. Но тут же вспомнил:

— Минутку…

Великолепно, я нашел, как им возразить.

— Он выходит из своего бюро в шесть часов, на Итальянском бульваре. И я тоже выхожу из моего бюро в шесть, но на улице Брошан. Как я могу успеть, чтобы встретить его?

— Ты отпросишься с работы немного пораньше.

У них есть ответ на все, скажу я вам.

Ладно. На следующий день я потащился на Итальянский бульвар. Без всякого энтузиазма, как можно догадаться. Что я скажу ему, этому чучелу. А если он ответит мне, что Жюстина некрасивая? Смог бы я тогда обсуждать достоинства моей сестры. Это было бы НИЖЕ МОЕГО ДОСТОИНСТВА. Не правда ли? В общем, остановился я на тротуаре и жду… Вижу, как он выходит, Гюстав. Спешит, вид у него радостный, деловой. И этот его нос. Что это с ним? В эту минуту вид у него был совсем не такой дурацкий, как обычно.

— Кого я вижу! Гюстав!

— Здравствуй, старина, — говорит он мне. — Все хорошо? Как там, у Риве?

Ни малейшего замешательства. Или скорее такой вид, будто он думает о чем-то другом, будто в мыслях он далеко-далеко.

— Извини меня, — говорит он. — Я бы пригласил тебя выпить что-нибудь, но спешу.

И все тот же радостный, оживленный вид. Почти насмешливый. Не по отношению ко мне. Просто, все, что окружало его, жизнь, общество, мир, все стало предрасполагать к веселью и насмешке. Словно он сделал какое — то открытие. Обнаружил какой-нибудь трюк. Какой-то секрет.

— Я хотел бы поговорить с тобой.

Он остановился.

— Это Жюстина послала тебя?

— Да.

Мы стояли друг против друга, на тротуаре, прохожие толкали нас. Итальянский бульвар в шесть часов вечера — это не самое идеальное место для доверительных разговоров.

— Я спешу, — повторил он.

Потом, внезапно взяв меня за локоть, сказал:

— Хотя, пошли со мной. Ты все поймешь.

Мы пошли по улице Капуцинов. Вошли в кафе.

— Привет, патрон!

Жизнерадостный. Хотя, на мой взгляд, он явно перебирал с благожелательностью. Он как бы говорил всем своим видом: видите, дружище, я умею держаться на вашем уровне.

Мы сели.

— Слушай, — говорит он мне…

И останавливается. Встает, глаза устремлены на дверь. Встает медленно. Как зачарованный. И я тоже. От удивления. Я просто не узнавал его. А он все продолжал меняться. Сквозь его черты глянуло детское лицо. Взгляд его стал мягким, доверчивым. Взгляд, в котором не оставалось ничего, кроме голой и беспокойной правды. Его хобот как бы сам собой стал носом, совсем не громоздким, совсем не надменным, стал славным маленьким хоботком, радостным и смиренным. Я тоже встал. К нам приближалась девушка.

— Вот, — говорит Гюстав. — Дорогая, это один из моих друзей, Эмиль. Мадемуазель Жанина Блосар.

— Ты сейчас поймешь, — сказал он мне.

Еще бы не понять! Я думал о Жюстине. Я смотрел на эту Блосар. Я понимал. Все понимал. Во всяком случае, понимал Гюстава. Хотя не понимал ее. Как это она не нашла никого лучше, чем Гюстав? Правда, похоже, он обожал ее, он пожирал ее глазами. Брал ее руки. Волновался.

— Гарсон! Гарсон! Быстро.

Она была маленького роста, но хорошенькая. Бледное, гордое лицо, очень гладкая кожа, короткий, прямой нос. Ничего совсем уж необыкновенного. Девушки такого типа встречаются часто. Но они никогда не ходят одни. Всегда с кем-то. Или с матерью.

Они не обращали на меня внимания. Они разговаривали.

— У тебя сегодня было много работы, дорогая? У тебя немного усталый вид. Нет? Или я ошибаюсь?

Со своим добрым маленьким хоботком, полным забот.

А я сидел рядом. Сидел и задавался вопросами. Если уж какой-то Гюстав мог так измениться, прямо на глазах, из-за женщины, то разве не могло бы такое произойти и со мной? У меня была мадемуазель Пук. Ладно. Но внезапно мне пришла в голову мысль, что, может быть, нет ничего общего между мадемуазель Пук в постели и девушкой, вроде этой вот Жанины, такой молодой, такой… такой чистой, странное слово, которое, если бы не она, никогда бы не пришло мне на ум, чистая, как графин с водой, чистая, как ванная комната. Ванные комнаты из фильмов, а не такая, как в жизни. Которая словно омывает тебя. Ее короткие фразы текли из нее, как из родника. Короткие фразы, которые тихо плещутся вокруг тебя. А ведь говорила она о пустяках, о своем рабочем дне, о покупках, которые нужно сделать в квартале перед тем, как сесть на электричку.

— Она живет в Курбевуа, понимаешь?

Время от времени Гюстав поворачивался ко мне, чтобы сообщить какую-нибудь подробность.

— Она живет в Курбевуа.

Он говорил это с таким видом, как будто это было что-то невероятное, что-то чудесное. Словно никто и никогда не жил в Курбевуа.

— Она работает в «Трех кварталах». В рекламе.

Всем своим видом он восторгался: ты представляешь!

— Ну ладно, — сказал он наконец, вставая. — Дорогой Эмиль, я был очень рад увидеться с тобой, но…

— Но я хотел бы поговорить с тобой, — перебил я его.

Поговорить с ним о чем? Все было сказано. Но видеть, как они встают, чтобы уйти вместе, — у меня сжималось сердце. Видеть это счастье. Этот маленький светлый мир. А я — вне его, как всегда.

— Я должен ее проводить, — сказал он.

— Да ничего, — успокоила его девушка. — Если твоему другу нужно поговорить с тобой… Я пока схожу что — нибудь куплю, а потом вернусь за тобой.

Ладно. Она уходит. Гюстав опять садится.

— Я слушаю тебя, — обратился он ко мне.

Мне нужно было что-то сказать ему.

— Прежде всего, позволь мне поздравить тебя. Ты знаешь, я тебя понимаю. Понимаю на все сто процентов. Она вос-хи-ти-тель-на.

— Правда же? — воскликнул он.

Так победоносно. Как будто в этом была его заслуга.

— Да, — продолжал я. — Я тебя понимаю.

Становилось неловко. Я набрался храбрости.

— Но есть еще Жюстина.

Гюстав качнул головой направо, потом налево, потом резко еще раз направо.

— В этом деле, старина, я ничего не могу поделать.

— Но ты же обещал.

— Да, обещал, я признаю это. И я был искренен, даю тебе честное слово, Эмиль. Честно, я думал, что люблю Жюстину. То, что я испытывал, я думал, что это была любовь. Но видя, что я испытываю сейчас к этой малышке, я понимаю, что то была не любовь.

Конечно. Что я мог ответить?

— Да, — заметил я. — Это очевидно. Прошлое не вернуть. Но, видишь ли, Жюстину мучает то, что она так грубо говорила с тобой. Ругалась.

— О, я не сержусь на нее, — сказал он, подняв ладонь вверх.

Великодушный. Ничто так не делает мужчину великодушным, как сознание, что ты бросил женщину. Весьма любопытно. Теперь, когда его куколка ушла, но возник образ Жюстины, он снова стал похож на телка. На потухшего телка. Активным и погасшим — вот каким он был, этот Гюстав. Как будто двигается, но в потемках.

— Но она упрекает себя. Она очень сожалеет о том, что произошло.

Если бы только она меня слышала. Но чего я добивался по существу? Показать ей, что я что-то сделал? Привести его к ней, ее Густава, на несколько минут. Остальное, выйдет она за него замуж или нет, меня это не волновало.

— Ты ведь знаешь, какая она. Тактичная. Деликатная. Ну, ты понимаешь… Поставь себя на ее место. Знаешь, ты бы зашел как-нибудь вечером к нам. Вы мирно поговорите. Без всякой злости. Ты не считаешь, что так было бы более элегантно?

Я думаю, что нашел очень подходящее слово. Слово, которое его растрогало.

— Но как это сделать? Каждый вечер я провожаю Жанину. До Курбевуа. И там остаюсь ужинать.

Там он тоже ужинает, чертов Гюстав.

— Ты знаешь, она гордая. Даже ревнивая. Ты даже не представляешь себе. «Гюстав, если ты скажешь мне неправду!» Она часто повторяет мне это.

— Ну только один раз. Завтра, слышишь, приходи после работы. Ненадолго. А потом встретишь ее.

— Под каким предлогом?

Клюнул. Так, значит, интересно посмотреть на последствия своих проказ?

— Ты скажешь, что тебе нужно сделать сверхурочную работу. Такое же ведь случается. Скажешь, что должен остаться в банке до семи часов. Что тебя попросил об этом твой начальник.

Ладно, договорились.

— Но только, Эмиль, один раз и все. Я очень хочу по — честному объясниться. По-честному поговорить с Жюстиной. Я обязан. Но…

Читая продолжение, меня могут принять за хитреца, полного коварства, обвинить меня в том, что я устроил западню, что я занимался кознями. Вовсе нет. Там, в кафе, клянусь, я думал только об одном: о том, как избежать сцены по возвращении домой. Этим двум женщинам, жаждущим крови, нужно было бросить хоть какую-то кость. Я им рассказал о визите Гюстава. Пусть они сами объясняются. И чтобы оставили меня в покое. Об остальном я подумал только на следующий день, в бюро у Риве. О фразе Гюстава, которая вертелась у меня в мозгу, беспокоила меня. «Я ДУМАЛ, ЧТО ЛЮБИЛ», — сказал он мне. Он думал, что любил Жюстину. Искренне. Короче говоря, любовь как любовь. Потом он встретил эту Блосар, и любовь к Жюстине рухнула. Но эта Блосар, которую он, в свою очередь, СЧИТАЛ, что любит, как мог он быть уверенным в том, что на этот раз это серьезно, прочно, что эта любовь устоит? Устоит? Вот это было уже любопытно. Устоит до чего? До какого разочарования? До какого препятствия? «Гюстав, если ты скажешь мне неправду». А если она вдруг узнает, что он ей солгал. Хотя бы один только раз. Любовь устояла бы? Как узнать? А я очень ХОТЕЛ узнать. Любовь — это очень важно. Это стоит труда, чтобы проверить. Если бы она узнала, например, что он сказал неправду и что вечером у него не было сверхурочной работы? А в то же время для Жюстины… Я ведь все-таки был ее братом. Семья, с этим надо считаться.

Короче, я говорю заместителю директора:

— Простите, господин Лошон, у меня кончились сигареты. Я схожу в табачный киоск напротив.

— Давай.

Иду в табачный киоск. Звоню. Звоню в агентство «Три квартала». В отдел рекламы. Мадемуазель Блосар.

— Персоналу не разрешается отвечать на частные телефонные звонки.

Подумаешь, не разрешается. Может, и частная жизнь персоналу тоже не разрешается? Совести у людей нет.

— Речь идет о ее матери, месье.

— Ну ладно, на этот раз я делаю исключение, но чтобы это больше не повторялось.

— У нее только одна мать, месье.

Я слышу, как он зовет мадемуазель Блосар.

— Алло!

— Слушайте, моя милочка.

Я зажал нос двумя пальцами, чтобы изменить голос.

— Слушайте, ваш Гюстав вам сказал, что сегодня вечером у него сверхурочная работа, не так ли?

— Но с кем имею честь?

Формула. Но за ней ее голосочек, несчастный голосочек. Который дрожал. В котором уже слышался страх. Но она даже не подумала положить трубку. Значит, счастье не умеет себя защищать?

— Не имеет значения, моя куколка. Но, может быть, вам будет интересно узнать, что сегодня вечером, в половине седьмого он будет у своей любовницы на улице Боррего. Вы можете позвонить в его банк в это время. Чтобы убедиться. Не прощаюсь, моя красавица.

Вот! Если говорить серьезно, то я хотел бы, чтобы их любовь устояла. Искренне хотел бы. Я ДОЛЖЕН был провести опыт. Я должен был проверить. Но я хотел бы, чтобы любовь победила. Чтобы они объяснились. Гюстав и его Жанина. Но чтобы они снова обрели друг друга. Я надеялся на это. Это ободрило бы меня. Но и здесь меня тоже ждало разочарование. Не знаю уж, как там все это у них произошло, но только через несколько дней Гюстав вернулся на улицу Боррего. Ужинать. Через день. Со своим носом и телячьим выражением на лице. Еще более угасший. Мрачный. Не такой торжественный, как раньше. Иногда взгляд его становился немного пустым. Потом мало-помалу уверенность вернулась к нему.

— А Жанина? — спросил я у него как-то раз.

Он пожал плечами.

— Это оказалось чересчур прекрасно.

Зато Жюстина постепенно воскресала. Не без злобности. Однажды я слышал, как она сказала госпоже Понтюс:

— Я его опять поймала. И теперь я держу его.

Они поженились. Был свадебный обед, на котором дядя Эжен спел арию из «Лакме», что позволило мне, наконец, понять шутку Дюфике-младшего. Затем было свадебное путешествие в Фонтенбло. В отеле, где они останавливались, как рассказала по возвращении сияющая Жюстина, в комнате было два биде. ДВА. Да, потом еще много раз эти двое, два биде, становились темой разговора.

— Как подумаю, — говорила Жюстина. — Иногда видишь такое расточительство. Вот, например, в Фонтенбло…

Итак, Гюстав женился. Женился на Жюстине. Его участь определена. Ладно. Но вот я, я остался жить с его фразой. Она застряла у меня в голове. Эта фраза, которую он произнес просто так, может, даже и не задумываясь над ее смыслом, но которая с тех пор продолжала жить во мне, увеличиваясь, тяжелея и развиваясь. «Я ДУМАЛ, ЧТО ЛЮБЛЮ, А ПОТОМ ОБНАРУЖИЛ, ЧТО…» Он думал, что любит Жюстину, а потом понял, что это была не любовь. Но как он понял это? Взвешивая? Измеряя? Погрузившись в свою любовь к Жюстине и глядя вокруг себя? Нет. Он понял это, когда встретил эту Блосар. Только поэтому. А это значит, что если бы он не встретил ее, то жил бы до ста лет, полагая, что любит Жюстину. Искренне верил бы. Был бы счастлив. Думая, что именно это и является любовью. Что в этом и заключается счастье. Может быть, говорил бы себе: «Ба! Если это и есть любовь, то стоило ли разводить всю эту канитель?» Не подозревая при этом, что на самом деле он даже и не знает, что такое любовь. И всю свою жизнь он действовал бы, принимал бы решения на основе чувства, которого не испытывал. Как человек, который изменил бы весь свой образ жизни из-за болезни, которой в действительности у него не было. Который соблюдал бы режим из-за воображаемого рака. Разве вы не содрогаетесь при одной мысли о таком раскладе? Потому что ведь каким образом Гюстав познакомился с этой Блосар? Случайно, скорее всего. Счастливая случайность. Случай, который мог бы и не состояться. Разве это было написано на небесах, что они должны непременно встретиться? Тогда, значит, должны быть и другие такие случаи. Другие мужчины, которым не повезло и которые так никогда и не встретили свою Блосар. Которые даже и не подозревают, что она существует. Которые все еще остаются при своей Жюстине. Наверняка существуют тысячи таких. Которые говорят. Которые судят. Которые вмешиваются. Вмешиваются в любовь других. Потому что считают, что знают, что это такое, хотя на самом деле не имеют об этом никакого понятия. Люди им говорят: любовь. Они отвечают: любовь. И КАЖДЫЙ ГОВОРИТ О РАЗНЫХ ВЕЩАХ Каждый говорит о другой любви. Потому что один уже заполучил свою любовь-Блосар, в то время как другой находится еще на стадии своей любви — Жюстины.

И ведь заметьте, что если бы Гюстав женился на своей Блосар, то это было бы то же самое. Он ее любил. Пусть будет так. Но что это значит — любить? Это просто значит, что человек СЧИТАЕТ, ЧТО ОН ЛЮБИТ. Он считал, что любит, этот Гюстав. Но ведь и в отношении Жюстины он тоже так считал. И тем не менее… И раз так, то женившись на Блосар, как мог он быть уверенным в том, что не встретит другую? Другую, которая, в свою очередь, позволила бы ему понять, что чувство, которое он испытывал к своей Блосар, вовсе не было любовью. А потом еще одну другую. И еще одну. А где предел всему этому? И как узнать, что любовь наконец пришла? И что это такое любовь, если она все время зависит от новой встречи, от нового случая? Ступенька неосвещенной лестницы, о которой не знаешь, когда она закончится. Лифт, про который не знаешь, на каком этаже он находится. Разве же это серьезно? А где гарантия? Где уверенность?

Я произношу: любовь. С таким же успехом мог бы сказать: удовольствие. А как узнать? На чем основываться? На том, что говорят другие? Но другие, откуда они знают? И как быть уверенным, что эта любовь, это удовольствие, которые мы испытывали, является именно тем, той любовью и тем удовольствием, о которых они говорят? Есть ли тут хоть какой-нибудь серьезный признак? Любовь — это когда появляется желание быть с кем-то. Пусть будет так. Но насколько сильным должно быть это желание? Ведь у Гюстава было желание находиться с Жюстиной. До того дня, когда он понял, что это желание ничто по сравнению с желанием, которое он испытывал в отношении этой Блосар. А желание этой Блосар, в свою очередь…

Или: любовь — это когда вместе получают удовольствие в постели. От приятности. Пусть будет так. Но что за удовольствие? Что за приятность? Мне было приятно заниматься любовью с мадемуазель Пук. Но разве это действительно то самое удовольствие? Как узнать, не остановился ли я в шкале удовольствий на двадцати, когда есть способ дойти до ста? Как это определить? А как у других? У других, которые тебе говорят: с моей, старина, все происходит совершенно великолепно. Но что значит — великолепно? Это тоже что-то относительное. Или: любовь — это когда грустно расставаться. Грустно? Все время неопределенные слова. Прежде всего, что за грусть? Грусть с отметкой «двадцать» или грусть с отметкой «сто»? Как определить? Вот болезни, там другое дело. Там есть точные симптомы. Есть диагнозы. Болезнь Потта — это одно, а тиф — это другое. Тут все ясно. Ясно, что к чему. Если это бубон, так это бубон. Нож в спине — в этом есть определенность. Мне скажут: но любовь ведь чувствуется. Чувствуется? Гюстав тоже чувствовал. К Жюстине. Которую он, однако, не любил. Или вот, например, температура, она тоже чувствуется. Не нужен никакой термометр, чтобы почувствовать жар. А все равно термометр очень нужен. Потому что вовсе не одно и то же иметь температуру тридцать семь и шесть или тридцать девять и девять. Разные лекарства, разный режим. При температуре тридцать семь и шесть принимаешь аспирин. А при тридцати девяти и девяти ложишься в постель и вызываешь врача. А любовь? Где взять термометр, чтобы измерить любовь? Термометр, чтобы измерить удовольствие. Как узнать, что эта вот любовь — на все «сто» и это удовольствие — тоже на все «сто»? Как узнать, если нельзя измерить? Потому что сказать: «я больше люблю Блосар, чем Жюстину», или «я получаю большее удовольствие с Аделью, чем с Люси» — это нельзя считать измерением. Это всего лишь сравнение. Которое пришлось бы постоянно проверять. И постоянно перепроверять. С одной женщиной, с другой, и так далее. Включая негритянок. И китаянок тоже.

А если все это вранье? А? Как узнать? Если все это — счастье, чувства, удовольствие — всего лишь пустяки, которые люди с давних пор раздули до невероятных размеров. Каждый расхваливал себя, лез вон из кожи, размахивая руками, чтобы убедить себя, чтобы убедить других, будто он испытывает какие-то неслыханные ощущения, тогда как на самом деле любовь, может быть, и вообще не более веселое занятие, чем то, что испытывал я, когда спал с мадемуазель Пук. Как знать? Огромная ложь, в которой мы все являемся одновременно и обманщиками, и обманутыми. Как в случае со «свежим и бодрым». Как в случае с мужчиной, женщиной и постелью. Хочу сказать, что я так не думаю. Нет, любовь, наверное, все-таки существует. Половое влечение, пожалуй, все-таки существует. Коль скоро с давних пор об этом столько говорят. Что-то тут непременно есть. Но этого что-то МЫ НЕ ЗНАЕМ. Или почти не знаем. Знаем что-то, о чем у нас есть какие-то смутные сведения, сформулированные очень приблизительно в словах, которые мы слышим от других: печаль, желание, удовольствие. Эти слова имеют смысл для нас лишь в той мере, в какой мы могли бы испытывать те чувства, которые они обозначают, но испытывать их с той же силой, с какой их испытали говорящие о них люди. А как можно узнать об этом? Потому что грусть — что это означает? Удовольствие — что это такое? Наслаждаться — что это? Если мы испытали когда-то только небольшие огорчения и небольшие удовольствия. И как узнать, что, например, такое-то огорчение было сильным огорчением.

Все здесь относительно. Все такое неопределенное. А мы говорим. Мы смеем говорить, спорить, утверждать, решать, давать советы, пользуясь при этом только одним словом, которое для каждого из нас означает РАЗНЫЕ ВЕЩИ. Основываясь на чувстве, о котором мы никогда не знаем, испытываем ли мы его в самой высшей степени. В общем и целом. На чувстве, которое всегда оказывается в зависимости от новой встречи. Я имею в виду тех, кто не встретил свою Блосар. Но ведь никто не может быть уверенным в том, что он когда-либо встретит свою Блосар. Всегда остается какая-то другая женщина, с которой можно испытать более сильную лю6овь, более острое удовольствие, более неслыханный оргазм. Не говоря уже о возможности гомосексуального опыта. Не говоря о разного рода фантазиях, изощренностях, трюках, которые постоянно придумывают люди.

И вот это-то чувство и управляет миром. Разве это серьезно? Я сам знал людей, которые из-за любви в корне меняли всю свою жизнь, ИЗ-ЗА ЛЮБВИ селились где-нибудь в Вальдоре, вместо того, чтобы поселиться в Сюрене, женились, разводились, меняли профессию. И все из-за чего? Из-за чувства, в котором они не могут быть никогда достаточно уверены, что это то, за что они его принимают. Из-за гриппа, о котором они не знают, не является ли он простым насморком. И неужели вас от этого не бросает в дрожь? Что же тогда вас может расшевелить? Вы тогда, значит, просто каменные все. Железобетонные.

Замужество моей сестры совершенно изменило стиль моей жизни. Прежде всего мне пришлось переехать на другую квартиру. Гюстав не захотел жить со своими родителями. А квартира на улице Боррего ему нравилась. И он пожелал ее сохранить. Жюстина, разумеется, согласилась с ним. Ее Гюстав решил, еще бы. Я уже высказывал мое мнение о сестре. Она отличалась сварливым нравом, но душа у нее была добрая. Замужество не улучшило ее характера. Доброта ее куда-то исчезла. Осталась только сварливость («моя половика», говорит о ней Гюстав. Все правильно. Но не лучшая половина). Отныне у меня и у моей матери был один общий враг. Она была неизменно настроена против нас. Перешла на сторону противника. Чтобы всегда занимать противоположную позицию. Получается, что семья ничего не значит? Семья что, не в счет? Есть, скажем, дочь, сестра. Потом приходит какой-нибудь Гюстав. Со своим носом. И нет больше ни дочери, ни сестры. Остается только супруга, которой мы мешаем. И которая стремится это показать. Отгороженная носом. Настроенная против нас. Достаточно было провести восемь дней в Фонтенбло, как она на все стала смотреть глазами Гюстава. Комфорт Гюстава. Мнение Гюстава. Кресло Гюстава.

— Эмиль, ты опять занял кресло Гюстава.

Контора Гюстава.

— Как, вам у Риве позволяют курить? А вот в банке Гюстава это категорически запрещено.

Носки Гюстава. Брюки Гюстава. Зад Гюстава.

Мне просто хочется смеяться, когда я слышу, как некоторые говорят:

— А вот я, старина, делаю с женщинами, что хочу.

Вы представляете себе этот тип людей. Разбитные парни, красавчики. Локти на стойку, всем своим видом показывают, что они знают, чего хотят. Мне хочется смеяться, потому что какие бы они ни были разбитные, какие бы ни были красавчики, я совершенно уверен, что им не удается добиться от своих жен и четверти того, что какой-нибудь Гюстав добивается от своей. И когда я говорю: какой-нибудь Гюстав, то я не имею в виду конкретно своего зятя. Я говорю о типе мужчины: это толстячок, котелок на голове, элегантность, постоянно одни и те же профессии: бухгалтер, служащий, заместитель начальника канцелярии. Просто невероятно. Пожелай, например, Гюстав, чтобы его жена отравила нас, то есть свою мать и своего брата, так вот она бы сделала это. И дело здесь не в любви. Любовь здесь ни при чем. Этот Гюстав со своим хоботом? А Жюстина? Я два су не пожалел бы, чтобы увидеть, как они занимаются этим делом. Увидеть, как Гюстав, добродушный, УМЕЮЩИЙ СНИЗОЙТИ ДО ЧЕЛОВЕКА, потирая руки, говорит:

— Ну так что, козочка, значит, назначим это дело на завтра?

Как он на следующий день, обтяпав это дельце за пару минут, подводит итог:

— Ну вот и хорошо. Еще одно дело сделано.

Это его присказка. По всякому поводу. Вобьет гвоздь и тут же прокомментирует:

— Ну вот и хорошо. Еще одно дело сделано.

Погасит сигарету, и то же самое. Вернется из кино и скажет:

— Ну вот и хорошо. — И так далее.

Нет, это не из-за любви. Будь Гюстав ее любовником, Жюстина осталась бы на нашей стороне. Но он был МУЖЕМ. Ее гордостью.

— Мой муж!

Смакуя:

— Я поговорю с мужем, госпожа Понтюс.

А в то же время могла, не стесняясь, заявить:

— А этот-то мой, ну уж когда я наставлю ему рога, пусть не обижается. Он вполне заслужил.

В общем, муж. ЕЕ МУЖ Ее украшение. Ее занятие. Даже споры, и те она теперь переключила на него. Нам она теперь только бросала время от времени какое-нибудь грубое слово, но уже не удостаивала нас теми длинными спорами, которые так нравились моей бедной матери. Я предполагаю еще, что у них были какие-то общие интересы. Чувство супружеской пары. Потребность составлять с кем-то единое целое. А их общий интерес состоял в том, чтобы мы с матерью смотались из дома. Вот мать и уехала жить к своей сестре, возле Мо. А я снял комнату на улице Монторгей. Гюстав позволил мне взять кое-что из мебели. При этом он прикидывал цену каждой вещи.

— Этот шкаф мог бы еще нам послужить.

Он открывал его, закрывал.

— Ба! Не буду же я мелочиться из-за этого шкафа. Бери его, Эмиль. А, ладно!

А вечером, за столом:

— Ты прямо, как король, будешь жить, Эмиль. Хороший шкаф.

И он пришел помочь мне обклеить комнату обоями. Просто ради удовольствия. Он любил клеить обои. Я не случайно оказался на улице Монторгей. На первом этаже жили Роза и ее муж. История Розы: у Риве я подружился с Люсьеном Масоном, маленьким, щупленьким парнем, который все время говорил о женщинах. Однажды он спросил у меня:

— А твоя подружка, какая она?

— У меня никого нет, — говорю я.

— Никого? Ну, это не жизнь.

Я жил. Значит, это была все-таки жизнь. Но у людей бывает разная манера выражаться. Больше он со мной не говорил об этом, этот Люсьен. Даже стал как — то немного холоднее ко мне относиться. Или мне так просто показалось. Но однажды он подходит ко мне и говорит:

— Слушай. Так дальше продолжаться не может. Мужчина без подружки, знаешь, что я тебе скажу, у меня от этого просто душа болит.

В общем, альтруизм.

— У меня для тебя кто-то есть. Как ты?

— Очень любезно с твоей стороны.

В шесть часов мы выходим.

— Ну так что, пошли?

— С удовольствием.

Спускаемся в метро.

— Слушай, — говорит Люсьен, — я должен тебе сказать, это не потаскуха какая-нибудь. Так что отнесись к ней уважительно. Как придем, сразу ее за задницу не хватай. Потихоньку-полегоньку, но напористо — вот мой метод. Но женщина, я тебе, старик, скажу, я сам уже несколько лет описываю вокруг нее круги и ничего не получается. Я не в ее вкусе. О! Это женщина разборчивая.

Это меня раззадорило. Мы пришли в одно кафе на улице Реомюр.

— А, Роза! Ты позволишь? Я с другом, Мажи его зовут, Эмиль, Эмиль Мажи.

Мы сели. Это была красивая женщина средних лет (вот еще один оборот речи, который ни о чем не говорит; средних между чем и чем?), в общем, красивая женщина, не очень молодая, крепкая, с крупной головой, волосы черные, гладко зачесанные, один зуб золотой, щеки круглые — короче, аппетитный ломоть хлеба с маслом. И уже три блюдечка на столе — от трех рюмок. Она ничего не говорила. Какая-то странноватая манера смотреть на людей. Люсьен мило шутил, но его слова звучали немного фальшиво.

— Ну ладно, мои голубки, — сказал он наконец, — вы меня извините, мне надо зайти кое-куда здесь в квартале. Я скоро вернусь.

— Не потеряйся, — сказала она.

Но сказала не очень любезно. И замолчала. В кафе было оживленно. Народ шумел, позвякивала касса. Я начал немного нервничать.

— Вам здесь ничего, такая жара?

Был июль месяц.

— Мне? — спросила она. — Мне без разницы.

Без разницы, так без разницы.

— Эта красная шерстяная кофта вам очень идет.

Она почти улыбнулась. О! Уж эти женщины!

Я осмелился предложить:

— Может, сходим в кино?

— А что там делать?

Вот ведь незадача какая.

— Вы живете в этом квартале?

Время шло.

— А Люсьен? — сказала она наконец, гася сигарету в блюдце.

Я ханжеским тоном:

— Интересно, где это он разгуливает.

— Интересно, где это он разгуливает, — повторила она, подражая моей интонации. — А вы, я смотрю, прекрасная парочка мерзавцев.

— Это в связи с чем?

Надеюсь, я произнес это совершенно хладнокровно.

— Он хочет бросить меня, да?

— Кто?

— И нашел вас, чтобы заменить его?

Она говорила совершенно спокойно, не суетясь, роняя слова прямо перед собой. Ее невозмутимый голос падал, как большая складка занавеса.

— Мог бы подыскать что-нибудь получше.

Я не очень хорошо понимал.

— Ну да ладно.

Она вздохнула. Потом позвала:

— Гарсон!

Подошел официант. Я был ошеломлен.

— Ну! — сказала она. — Может, вы думаете, что я должна платить?

Я поспешил расплатиться. Оставил довольно много на чай. Она встала. Я спрашивал себя…

— Ладно, — сказала она, — у вас, я смотрю, зад в порядке.

— У меня?

— Это позволяет надеяться, что у вас хорошо получится.

Вот.

А свадьба моей сестры и сопутствующие ей перипетии, это произошло чуть позже. Я как-то упомянул о них в разговоре с Розой.

— В доме, где я живу, есть комната, — сказала она. — На четвертом этаже. Ты мог бы занять ее.

— Но…

— Это было бы удобно. Меня бы это устроило.

Вот так. К тому же мне это обещало некоторую экономию. До этого каждый раз приходилось идти в гостиницу. Каждый раз — двадцать пять или тридцать франков. Плюс чаевые. Я говорил себе: «Эмиль, ты занимаешься любовью не по средствам».

Пока что я писал довольно медленно. И события догнали меня. К тому же я и не хочу писать слишком быстро. Я хочу взвешивать свои слова. Хочу понять, что я пишу. Я все-таки надеялся закончить еще до начала процесса. Этого процесса, который, в общем… И вот процесс уже начался. Правда, это мой адвокат говорил мне, что он ни за что не состоится раньше апреля. А потом его перенесли на более ранний срок, не знаю почему. Газеты опять заговорили об этом деле. Я получил повестку. И по этой же причине — отпуск. Господин Маршандо, директор, сказал мне несколько теплых слов.

— Не унывай, мой дорогой Мажи. Не падай духом. Это тяжкое испытание, но я знаю, что вы достойно выдержите его.

— Надеюсь, господин Маршандо.

— Будем надеяться, что на этот раз правосудие будет строгим.

— Будем надеяться, господин Маршандо.

Одним словом, я предстал перед судом. Как свидетель. Самый важный свидетель, как писали об этом газеты. Я считаю, что мне удалось хорошо изложить дело. Я вырезал заметку из «Пари суар». Конечно, там все немного подправлено. Резюме.

ВЫРЕЗКА ИЗ ГАЗЕТЫ «ПАРИ СУАР»

После судебного следователя пред нами появился Эмиль Мажи, муж жертвы, единственный непосредственный свидетель драмы. Это человек среднего роста, худощавый, с залысинами на лбу. Скромно одетый. Тип мелкого чиновника, пунктуального и добропорядочного, у которого явно не укладывается в голове драма, в которую его втянула порой так слепо разящая своих жертв судьба. После нескольких утешительных фраз председатель суда Суше приглашает его дать показания.

МАЖИ: Женился я пять лет назад, и мы с женой всегда жили душа в душу. Она была образцовой супругой, и я смею сказать, что в этом отношении мне всегда удавалось быть достойным ее.

ОБВИНЯЕМЫЙ: Ложь!

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Тихо. Вы будете говорить, когда наступит ваша очередь.

МАЖИ: Наше счастье было безоблачным. Оно длилось до того дня, когда Дюгомье начал увиваться за моей женой.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Обвиняемый был другом детства вашей супруги?

МАЖИ: Это верно. Его семья и семья моей жены дружили. Потом он уехал в Индокитай. А когда вернулся, заявился к родителям моей жены. И они, не подозревая, что из этого может выйти, дали ему адрес моей жены. И он сразу пришел, чтобы повидать ее.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Значит, инициатива этого сближения исходила от него?

МАЖИ: Да, это так.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Такая торопливость не показалась вам подозрительной?

МАЖИ: Как человек честный, господин председатель, я слишком часто склонен верить в честность других. К тому же я бы испытывал угрызения совести, если бы стал препятствовать этой дружбе детства. Некоторое время спустя я заметил, что Дюгомье влюблен в мою жену, но я доверял ей. Да и ему тоже, смею сказать, доверял. Он завоевал мое доверие своими уверениями в дружбе. Но это доверие не было оправдано. Моя служба в министерстве предполагала, что меня не было дома в течение определенного времени. Дюгомье воспользовался этим и стал навещать мою жену все чаще и чаще. Наша семья, такая дружная…

ОБВИНЯЕМЫЙ: Вы ей изменяли…

ПРОКУРОР: Здесь речь идет о вас, Дюгомье, а не о Мажи. Однако я хочу обратить внимание присутствующих на то, что у нас нет никаких оснований предполагать, что свидетель когда-либо изменял своей жене.

МАЖИ: Нельзя было не заметить, что моя жена утратила душевное равновесие, стала нервной. Один раз, поскольку у меня заболели зубы, я отпросился из министерства днем и вернулся домой. И там застал их обоих в моей собственной спальне, в моей собственной постели, в двух шагах от моей маленькой дочери, которая спала в соседней комнате.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: И что вы тогда сделали?

МАЖИ: Подавив свой гнев, я ограничился тем, что выгнал подлеца.

ОБВИНЯЕМЫЙ: Это вы подлец! А случай с бумажником?

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Я в последний раз прошу вас, Дюгомье, подождать до окончания свидетельских показаний.

МАЖИ: Что касается моей жены, то она выразила мне такое сожаление, так раскаивалась в своем проступке, что я решил простить ее. Она поклялась мне, что больше никогда не увидит своего совратителя. Однако несколько недель спустя она сообщила мне, что Дюгомье опять приходил и опять приставал к ней. Тогда я пошел к нему домой и потребовал от него, чтобы он прекратил свои домогательства. И он дал мне самые решительные заверения.

Обвиняемый пытается снова дерзко прервать слушание дела, но председатель резко одергивает его.

МАЖИ: По прошествии некоторого времени однажды вечером моя жена, рыдая, рассказала мне, что Дюгомье опять приходил в мой дом и умолял ее возобновить их связь, а когда она отказала ему, стал угрожать ей.

АДВОКАТ ЛОЖЕН (защита): Почему рыдая?

МАЖИ: Я предполагаю, что она боялась, что уступит снова. Или, может, она испугалась его угроз. Она знала необузданный характер Дюгомье. Тогда я посоветовал ей самой написать ему письмо, чтобы она в нем категорично подтвердила свое желание больше никогда с ним не встречаться.

ОБВИНЯЕМЫЙ: Вы вынудили ее написать это письмо.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: По правде сказать, это было так естественно.

МАЖИ: Я не принуждал ее. Моя жена больше ничего, кроме ненависти и отвращения, не испытывала к Дюгомье. Она показала мне черновик этого письма, черновик, который я, кстати, сохранил. Два дня спустя она показала мне также ответ Дюгомье. В своем письме Дюгомье обещал больше не пытаться увидеть ее.

ОБВИНЯЕМЫЙ: Это была уловка.

ПРОКУРОР: Этот черновик и этот ответ фигурируют в деле и являются, господа присяжные заседатели, достаточно красноречивым вещественным доказательством.

МАЖИ: Через день, вернувшись домой около трех часов дня…

АДВОКАТ ЛОЖЕН: Как это получилось, что в этот день вы вернулись в три часа?

МАЖИ: Я был на бюллетене.

АДВОКАТ ЛОЖЕН: На бюллетене по болезни, которая не мешала вам разгуливать по улицам (Шум в зале).

МАЖИ: Я сказал, что был на бюллетене. Но вовсе не говорил, что был болен. (Улыбки.) Зная характер Дюгомье, опасаясь его визита, моя жена уговорила меня не оставлять ее одну.

АДВОКАТ ЛОЖЕН: Но вы все же выходили?

Зал выражает свое неодобрение.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Послушайте, мэтр. Если бы все бюллетени по болезни имели столь же веские основания, как этот.

МАЖИ: Я вышел, чтобы сделать кое-какие покупки.

АДВОКАТ КОРДЬЕ (гражданский истец): А возвращаясь, он зашел на некоторое время в кафе. Нет ничего более естественного.

АДВОКАТ ЛОЖЕН: И много вы выпили в том кафе?

МАЖИ: Только кофе.

Аплодисменты в зале.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Тихо! Продолжайте, господин Мажи.

МАЖИ: Так вот, возвращаюсь я домой и уже на лестничной площадке слышу громкие голоса.

ОБВИНЯЕМЫЙ: Это неправда! Мы разговаривали совершенно нормальными голосами.

ПРОКУРОР: Тогда каким образом свидетель мог бы услышать вас с лестничной площадки?

МАЖИ: Дюгомье кричал так сильно, что я сразу же узнал его голос. Я прислушался.

АДВОКАТ ЛОЖЕН: Все еще находясь на лестничной площадке?

МАЖИ: Нет. Я вошел в столовую, смежную с комнатой, в которой они находились. И стал слушать.

АДВОКАТ ЛОЖЕН: Почему?

МАЖИ: Я хотел знать, что жена ответит ему. Но все время говорил Дюгомье. Его угрозы чередовались с мольбами, но говорил он все время очень громко, как человек, который очень сильно волнуется. Он то умолял мою жену возобновить их связь, то угрожал убить себя или ее.

ОБВИНЯЕМЫЙ: Но это же ложь!

МАЖИ: Вдруг я услышал такую фразу: «Ах так! Я тебя убью». И моя жена закричала. Тогда я открыл дверь. В руке у Дюгомье был револьвер. Он повернулся ко мне и крикнул: «Я убью вас обоих». Я бросился на него, но он уже выстрелил, и моя жена рухнула на пол.

Тут Мажи останавливается на мгновение, прикрывает глаза рукой. Потом выпрямляется и продолжает:

— Мы стояли так, наверное, целую минуту, очень близко друг от друга, не двигаясь. Затем Дюгомье отступил назад. У него был вид сумасшедшего. Он поднял свой револьвер и стал целиться в меня. Я убежал. Я бегом спустился по лестнице…

Остальное не представляет интереса. Приговор был вынесен вчера вечером. Дюгомье был приговорен к двадцати годам каторжных работ. Он сильно кричал, услышав его.

Ладно. После этой интермедии я возвращаюсь к своему рассказу. Не без облегчения, должен признать. С этими процессами никогда не знаешь, чем все это может обернуться. Даже когда имеешь на своей стороне, как в моем случае, одобрение собственной совести, а главное, одобрение публики (мнение которой может или помочь, или привести к вынесению несправедливого приговора). Я иногда читаю хронику, которую печатают в газетах. Это все напоминает котел, который опрокидывается, и вода из него летит во все стороны, течет непонятно почему сначала туда, потом сюда, налево, потом направо. Из-за какой-нибудь одной детали. Из-за случайно заданного вопроса. Из-за нюансов.

— И много вы выпили в том кафе?

Получилось, что я ничего не пил. Так что он остался с носом, этот адвокатишко. А окажись, что я выпил пару-тройку перно, говорильню могли бы развести до утра. Выводы, предположения, гипотезы. Мне скажут: деталь, мелочь, пустяк, косточка от вишни, пьяный или не пьяный — это бы ничего не изменило. Кто знает? Это могло бы все запутать. И тот мой портрет, который я держал перед собой, стал бы менее ясным. Потому что моя сила в этом деле состояла в том, что на этот раз система была на моей стороне. Логика. Правдоподобие. До такой степени, что никто и не подумал заглянуть поглубже. Даже становится смешно, когда подумаешь об этом. Я, всю жизнь страдавший от системы, на этот раз оказался под ее защитой. Я чувствовал, как ее пелена окутывает меня, как она прячет меня в своей плотной тени. А лучше сказать: в своем ярком свете. В своей ослепляющей ясности. И она в самом деле ослепляла. Вот она система: настолько ясная, что ослепляет, настолько яркая, что ничего нельзя разглядеть. И я, хорошо укрывшийся за моим гладким, как зеркало, рассказом. Очевидность. И отсюда самая естественная реакция.

— Послушайте, мэтр, не настаивайте. Ведь это же так естественно, что Мажи…

Естественно? Забывая, однако, задаться вопросом, а был ли я таким уж естественным.

— Все поступили бы точно так же…

Все? Надо было бы проверить. А почему бы не так: все, ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ Мажи? Но от этого они были за тысячу лье. Я им протянул свой рассказ. Ясный, как божий день. Все эти «почему» и «потому что», настолько хорошо подогнанные друг к другу, блестящие, как поршни, которые ходят быстро-быстро, так быстро, что невозможно их разглядеть. И спрятанная за ними истина. Спрятанная за ними РЕАЛЬНОСТЬ. Не выглядывающая из-за них. Истина, спрятанная под правдоподобием. Реальность, скрытая под возможным. Под естественным. Что меня больше всего забавляет в полицейских романах.

— Мы знаем, господа, что у жертвы была привычка класть свою кисточку для бритья справа от бритвы. Однако, заметьте, кисточка находится СЛЕВА. Почему?

Почему? А рассеянность, бестолковая голова, разве такое не существует? Каприз? Фантазия? Зазвонил телефон, из-за чего человек в спешке положил кисточку куда попало.

— Маккарти любит только блондинок. А в тот вечер, когда было совершено преступление, его видели с рыжей.

А любовь с первого взгляда? А прилив крови к голове? А отвращение? Самые разные вещи, которые иногда заставляют людей отбрасывать, забывать, менять привычки двадцатилетней давности.

— Почему?

КАК БУДТО НЕПРЕМЕННО ДОЛЖНЫ БЫТЬ ПРИЧИНЫ. Нет причин. В девяти случаях из десяти люди действуют без причин. Почему? Нет никаких «почему». Уверяю вас. Оглянитесь на собственную жизнь. Поищите эти «почему». Много вы их найдете? Поверьте, что я вам говорю, я, человек, в течение трех лет живший на улице Монторгей…

ПЛАН МОЕЙ КОМНАТЫ НА УЛИЦЕ МОНТОРГЕЙ

А: дверь.

Б: окно с сиреневыми шторами (так).

В: кровать (кровать моей юности — три медных шара — четвертый отсутствовал).

Г: ночной столик.

Д: умывальник (внизу: выдвижные ящики).

Е: камин и печь.

Ж: стол.

3: два кресла (одно желтое и одно плетеное, садовое).

И: зеркальный шкаф (сначала он стоял в позиции Д, но потом его переставили, так как Роза любила в него глядеться, лежа в постели).

К: газовая плита.

Л: три стула.

М: маленький шкаф и буфет.

Так вот! Могу утверждать, что за те три года, что я провел в этой комнате, я не совершил ни одного поступка, который имел бы свою причину. НИ ОДНОГО.

Или были какие-то очень незначительные причины для небольших сиюминутных дел. У меня, например, болела голова, я пошел в аптеку и спросил таблетки — это я не могу назвать причиной. Нет, я повторяю: причин не было. Я жил без причин. Беспричинным был и мой переезд на другую квартиру. А ведь, казалось бы, такой важный для меня поступок, который изменил мою жизнь, мои привычки. Так вот! Если вдуматься, то этот переезд я совершил беспричинно. Я не видел каких-либо причин для этого. Без настоящего решения с моей стороны. Я написал: в определенном смысле, так для меня было экономнее. Верно. Но это было лишь следствие, а не причина. Да и вообще я хочу сказать, что причины обычно такими не бывают: это увертки, которые люди придумывают ПОТОМ, чтобы убедить себя, что они не совершили глупость. Потому что до этого я совсем не думал об экономии. Или скорее… О! Как все-таки трудно выразить свои мысли. Слова всегда идут слишком далеко. Особенно, когда хочется говорить только правду, когда недостаточно приблизительного смысла. Я вот сказал: без причин. Ладно. Но я не сказал: не раздумывая. Есть ведь разница. Потому что я размышляю много. Я даже люблю размышлять. Люблю кружить в путанице своих мыслей. Стало быть, иногда я, конечно, говорил себе: Роза — это очень мило, у нее самая соблазнительная задница во всем квартале, и ради нее, пожалуй, стоит идти на какие-то жертвы, но каждый раз платить за гостиницу двадцать пять франков, плюс чаевые, плюс бокал вина, когда встречаемся в кафе, два или три раза в неделю, получается что-то около четырехсот или пятисот франков в месяц — это слишком много. Так что я, в общем, размышлял по этому поводу. Но размышления — это одно, а причины — совсем другое. Размышлять — это ведь как бы отражать. Вот зеркало, оно отражает, но при этом ничего не происходит. Оно отражает стол, но стол от этого не становится причиной. Зеркалу можно делать самые невероятные гримасы, но оно от этого не пойдет прогуливаться по улице и даже не расколется. Чтобы оно раскололось, нужно что-то другое. Нужен удар. Нужен сильный толчок. Снаружи. В этом смысле я — зеркало. Я отражаю. И ничего больше. Я говорил себе: это уж чересчур. Но при этом не двигался с места.

Чтобы я переехал вообще, нужен был Гюстав. А чтобы я отправился на улицу Монторгей, нужна была Роза. Один я бы с этим не справился. Ведь чтобы размышления стали причинами, нужен толчок, а в моем случае этот толчок должен исходить от другого человека. Подтолкнуть самого себя мне не удается. Не знаю, понятно ли я говорю.

Мне могут сказать, что я несу какую-то тарабарщину, что я заговариваю зубы, занимаюсь словоблудием, цепляюсь за мелкие факты и что по сути Роза и Гюстав — это как раз и есть мои причины. В каком-то смысле так оно и есть. Но это причины внешние, они находились вне меня. Причины, которые шли от них, а не от меня. А кстати, что это за причины? Я спал с Розой. Было дело. Но можно ли это назвать причиной? А почему я спал с ней? Потому что меня к этому подтолкнул Люсьен. А почему Люсьен? Потому что он работал со мной у Риве в фирме, которая занималась обоями. Но почему я работал у того Риве, который торгует обоями, а не у того Риве, который торгует на улице Тюрбичо хозяйственными товарами? Потому что меня порекомендовал туда Гюстав, а рекомендовал он меня потому, что хотел жениться на моей сестре (дурак), а захотел он жениться на моей сестре, потому что как-то раз в метро ее пальто прищемило дверью, и он помог ей высвободиться. И, значит, что находилось в основе каждого моего оргазма с Розой? Какой-то служащий метро, который чуть поспешил и слишком быстро нажал на свою кнопку. А поспешил он, потому что… А служащим метро он был, потому что… И это, вы считаете, можно назвать причиной? Выбором? Выбор, который начинается с двери вагона метро? Спасибо за такой выбор, приберегите его себе.

Это еще не считая всех других так называемых причин, которые я должен был выяснить в пути: как Люсьен познакомился с Розой, и как он попал в фирму Риве, и как была основана фирма Риве, и почему Гюстав оказался в том вагоне метро, и почему его родители уехали из Шалона? Это что, все причины? Разве можно назвать эту размазываемую до бесконечности путаницу причиной? Нет уж. Это просто совпадения и ничего больше. Случай, события, которые происходят сами по себе. Хотите, я открою вам тайну жизни? Вот она: события происходят или не происходят. Все остальное — чепуха. Кожура от банана. Ничего интересного. Кожура, которая попадает нам под ноги.

Почему я спал с Розой? Повторяю, без всякой причины. Так уж получилось, и все тут. Она существовала, Роза. Вот что было важно. В определенном смысле она существовала даже как-то основательнее, чем другие, хотя я так и не понял почему. Она была рядом. И она говорила:

— Уже восемь часов. Мне пора сматываться. Увидимся в четверг, в половине седьмого.

Это был не вопрос. Она просто констатировала. Констатировала, что в четверг, в половине седьмого, мы снова будем вместе. В этой женщине была какая-то фатальность.

— В четверг, в половине седьмого.

Я говорил: хорошо. И переставал существовать. Расплавлялся, растворялся. Становился ничем. Дуновением. Дуновением, которое шло к Риве, садилось за стол, закуривало сигарету, выпускало немного дыма. И так продолжалось до четверга, когда кто-то начинал существовать. Кто? Мажи? Эмиль? Нет. Начинал существовать любовник Розы. Кто-то, кто существовал только потому, что где-то его ждал кто-то другой. Вы мне скажете, что я мог бы и не ходить туда? Я об этом не думал. Мне это даже доставляло удовольствие. Не из-за Розы. Плевать мне было на Розу. А потому, что это как бы позволяло мне существовать. Благодаря Розе я существовал. Благодаря этому ожиданию, благодаря этой воле, которые, как я чувствовал, с какого-то момента начинали давить на меня, подменяли меня. Я был растворен. Потом в шесть часов у меня появлялось ощущение, что я восстанавливаюсь, обретаю вновь свои ноги, свои руки, свой зад — все, что она ждала. Все, чему она давала жизнь. И я сделал еще одно открытие: это другие заставляют нас существовать.

Но есть ли в этом какая-то причина? Ни тени. Любовь? Как я ни старался, мне не удавалось соединить слово «Роза» и слово «любовь». Большое слово «Роза» и маленькое слово «любовь». Потому что для меня слово Роза — это что-то огромное. Все ее тело, ее груди, ноги.

Я накладываю это на любовь. Любовь исчезает. О! Я думал об этом, размышлял. Часто задавал себе вопрос: Роза? Я взвешивал «за» и «против». Как две груди. Как две ягодицы. А зачем, собственно, взвешивать, поскольку и «за», и «против», и груди, и ягодицы — все в конце концов сваливалось на меня: «за» вместе с «против», правая грудь вместе с левой грудью, восточная ягодица с западной. Сваливалось и придавливало все мои хилые размышления. Я возвращался к себе домой. А почему бы я не вернулся домой? Роза поднималась ко мне в квартиру. А почему бы она не поднялась? Все время говорят: почему то, почему это? Но есть еще: почему НЕ то, почему НЕ это? Нет ответа ни на первый, ни на второй вопрос — все уравновешивает друг друга. Нет доводов ни в пользу «за», ни в пользу «против». Жизнь давит своим весом, и ей уступают. Жизнь толкает, и человек передвигается вперед. В чем-то мягком. Даже в менее чем мягком: в пустоте. Почему я должен спать с Розой? А почему я не должен с ней спать? Она снимала платье. Еще бы. Мужчина, женщина — есть какая-то сила тяготения, которая толкает их друг к другу, создает вокруг них что-то вроде пустоты, преследует их. Загоняет их в угол. Их тянет друг к другу, будто тяготением их собственного носа. И нужно заниматься любовью, разве не так? А то зачем бы она приходила, Роза? Чтобы поиграть в лото? Вы видите меня, предлагающим ей партию в лото? Поговорить? О чем? Да и не нравились ей мои разговоры. Иногда я пытался что-нибудь сказать. Так она даже не отвечала. Я настаивал.

— Ты не находишь?

— Что?

— То, что я сказал.

— Взгляни-ка лучше мне на спину. Мне кажется, там у меня прыщик.

Или вечером, когда я спускался к ней поужинать. Ее муж спрашивал:

— Мажи, что это значит… Карно?

— Это ничего не значит.

А Роза вздыхала:

— О! Мажи, что касается разговоров с ним, то тут где сядешь, там и слезешь.

Или, если я высказывался немного обстоятельнее:

— Нет, ты только послушай его. В конце концов лучше услышать это, чем быть глухим.

И она вздыхала. Снимала платье, комбинацию. Затем был коронный номер с грудями. Каждый раз. Ритуал. Но сначала нужно сказать, что я никогда не встречал человека, у которого безразличие ко всему простиралось бы так же далеко, как у этой женщины. Ко всему. Я говорил:

— Ты читала новости? В газете.

— Плевать я хотела на новости.

Или я говорил:

— Смотри, как похолодало.

У нее во взгляде возникало что-то, похожее на удивление.

— Где это?

Я ничего не выдумываю.

— А как Эжен, как его ревматизм?

Она даже не отвечала. Я начинал ласково:

— Ты любишь твоего маленького Эмиля?

— Это тебя интересует?

Да, у нее был характер! Ей удавалось, можно сказать, одним своим присутствием устранять все остальное. Она входила в мою комнату. И сразу же там переставало существовать все, кроме нее; она была целым миром, она была сама как яйцо: груди на одном краю, а зад — на другом. Потому что это, это ее интересовало. Это были ее слабости. Она не могла снять платье, чтобы не поглядеться в зеркало шкафа.

— Нет! — говорила она.

Как бы в восторге от самой себя.

— Посмотри на меня. Какая грудь!

— Мм, — произносил я.

Из вежливости. Потому что, в сущности, мне было все равно. Безразличие — штука заразная. С тех пор как я познакомился с Розой, многие вещи перестали меня интересовать. Например, она говорила:

— Какие груди!

И вздыхала. И тут уж никаких шуток. Один раз я сказал ей: я уже столько раз слышал про твои сиськи.

— Есть вещи, которые следует уважать.

Потом, через минуту — задница.

— Я знаю женщин, которые отдали бы десять лет жизни, чтобы иметь такой зад, как у меня.

— Охотно верю, — соглашался я.

«За» и «против», две груди и две ягодицы — все это давило на меня, как большая груда свиного сала, как горб у меня в спине. Сбросить? Зачем? Чтобы обзавестись другой парой грудей? В чем преимущество? Не такие, может быть, большие? Не такие тяжелые? Но ведь вес пары грудей, он НРАВСТВЕННЫЙ. Их ведь не взвесишь в килограммах.

Но где причина всего этого? Нигде. Не было никакой причины. Ни у Розы, ни у меня. И нет никакого смысла об этом говорить. Жизнь — это наклонная. Поток. Мягкий поток, но вполне достаточный, чтобы увлечь тебя за собой. Пытаться плыть? Пытаться мешать? Искать что? Когда есть какое-то положение… Работенка, какая-то зарплата. Когда есть на что жить и чем заниматься. Остальное приходит само собой. Дни идут за днями. Часы за часами. Заканчивается ночь. Серое утро цвета полотенца для рук. Метро, вагоны, один за другим, люди. Риве. Контора.

— Мажи, сегодня нужно будет…

Хорошо. Или господин Лошон:

— Мажи, позаботьтесь, пожалуйста, об отправке товара в Лион.

Бодон, принимающий пилюли. От печени. Люсьен, подцепивший новую девицу. Рассказы о ней. В двенадцать дня мы вытаскивали наши бутерброды с сыром или с омлетом. Каждый — свой маленький сверток. Резкий, тошнотворный запах пропитывал все служебные комнаты. Появлялась консьержка с голубым кофейником.

— Э! Госпожа Доньон, а что ваш сын, не притащил вам покойничка? А ведь как это было бы славненько. Чтобы положить его на ваш камин.

Дело в том, что ее сын был служащим в похоронном бюро. Кстати, в бухгалтерии.

— Сигарету?

Приятели в общем.

— Масон, кирпичная твоя голова, ты опять положил колбасу мне на реестр.

Или:

— Бодон! Со своей пилюлей.

Приятное времяпровождение, пока хозяин и Лошон обедали. Мы сидели, положив ноги на стол, и говорили о своей жизни. Напротив, у Боссю, машинистки, распахнув окна, дышали свежим воздухом. Масон делал им знаки.

— Ну, господа!

Это снимал свою шляпу возвратившийся Лошон.

— Господа, господа, как вы думаете, где вы находитесь?

— В борделе, — отвечал Люсьен.

— А, это было бы, разумеется, нечто более приятное, — соглашался Лошон.

Впрочем, это он говорил просто так, для поддержания разговора, потому что достаточно было увидеть, как он окидывает взглядом свой стол, потирая руками лацканы пиджака, чтобы понять, что уж он-то, Лошон, явно отдает предпочтение своему бюро. Но он понимал шутки.

— Эти дамы в салоне! — кричал ободренный Люсьен.

— Масон!

Лошон постукивал ладонью по краю своего стола. Шутки шутками, но пора было и честь знать.

— За работу, господа. Мажи, вы не забыли о поставке в Лион?

Вторая половина дня скользила под нас, как мягкая, усыпляющая подушка. Пальцы пахли хлебом, табаком, на ладонях сохранялось ощущение маслянистости. А в шесть мы расходились по домам.

В половине седьмого я был уже у себя. Потом появлялась Роза. Я рассказывал:

— Знаешь, в метро я видел кюре-китайца.

Роза лениво поднимала свои груди.

— Да, — говорил я, — где сыскать еще такую парочку…

— Еще бы, — отвечала она.

С гордостью, с нежностью. Тронутая моим комплиментом. Потом наши тела соединялись. Были дни, когда она не приходила, когда ей нужно было походить по магазинам. Тогда я читал газету. Или наводил порядок у себя в комнате. Уходила Роза обычно в половине восьмого, а через пятнадцать минут я спускался к ней. В домашних туфлях. Я разговаривал с Эженом, а Роза, рассеянная и задумчивая, готовила ужин.

Вначале я держал ухо востро, разговаривая с Эженом. Еще бы, муж. Все из-за системы. Я пытался скрывать, что его жена почти каждый день приходит в мою комнату. Входил и говорил:

— Ну что, Роза, как у вас дела сегодня?

Она не отвечала. А Эжен весело смотрел на меня, сидя без пиджака, в распахнутом жилете на стуле и барабаня по столу. Красивый мужчина, Эжен, толстый, с большим круглым носом. Я не понимал, почему Роза предпочитала меня ему. А, может быть, она не предпочитала меня, а просто добавила меня. Или кто знает?

— Хитрец Мажи, — произносил он.

— Что так смешит тебя?

— Твои манеры.

Я не знал, что и думать. Я спрашивал Розу:

— А что Эжен, он знает?

— Знает что?

— Что ты приходишь ко мне.

— Оставь в покое Эжена.

Есть еще одна вещь, которую я непременно должен сказать о Розе. То, что я никогда не слышал от этой женщины никаких мелочных суждений. НИКОГДА. Я уже говорил, что ей было на все наплевать. Да, но не в том смысле, что она умаляла или принижала. Равнодушие, да, но не насмешка. Не сарказм. Или если насмешка, то, я бы сказал, спокойная, доброжелательная. Да и то очень редко. Я просто обязан произнести это слово: эта женщина научила меня УВАЖЕНИЮ. Взять, например, Эжена. Она изменяла ему. Хотя, что значит изменяла, если он все знал. Она изменяла ему, но никогда не сказала мне ни единого слова, которое могло бы причинить ему какой-то ущерб, выставить его в невыгодном свете передо мной. Возможно, так происходило, потому что она уважала себя. Может быть, это странно звучит, но чувствовалось, что она думает о себе с уважением. И даже, скажем, обо мне. Я не очень много для нее значил, все так. Но в той мере, в какой я существовал, она меня уважала. Например, у меня бывают дни, — как у всех, я думаю, — когда не получается. Когда я не очень эффективен. В постели, я имею в виду. Так вот. Мадемуазель Пук в таких случаях (хотя ее это не слишком интересовало) всегда комментировала. «Это любопытно, — говорила она. — Ты должен об этом поговорить с врачом». Это меня действительно раздражало. С моей женой было то же самое. Каждый раз неудача вызывала у нее смешок. Унизительный. А вот Роза вела себя так, будто ничего не видела. Не в форме? Ну и ладно. Она говорила о чем-нибудь другом. Ей было плевать на все. Но есть ведь разные манеры плевать. Она плевала без злобы. И постепенно я тоже стал на все плевать. И вот теперь я понимаю, как это было замечательно. Причины? Никаких причин. Ноль. Существовать. Но существовать по-настоящему. И она распространяла это вокруг себя, как флюиды. Как-то раз вечером — Роза не собиралась приходить ко мне в тот вечер, — так вот, вечером возвращаюсь я к себе домой и вижу на лестничной площадке перед квартирой Розы долговязую сестру Эжена, которую встречал у них довольно часто.

— Не повезло, — сказала она. — Никого нет.

— Подождите немного. Они должны скоро прийти.

— Как досадно.

— Пойдемте тогда ко мне. Посидите.

Рослая женщина с длинными, плоскими щеками, в пальто из материала под кротовый мех. В общем, ничего, но костлявая. Так вот! Почему мы с ней оказались в постели? Просто так. Без всякой причины. Было ли у нее желание? Да нет. И у меня тоже не было. Мне она была совершенно не нужна, эта женщина. И я ей тоже наверняка был не нужен. А если так, то какая причина могла нам помешать оказаться в постели? Нам надо было как — то скоротать четверть часа. И мы не знали как. Мы были в комнате, как два дымка. Моя рука на ее колене — дымок. Ее рука на моей груди — дымок.

— Может, мне лучше снять пальто…

Нас толкали друг к другу стены вокруг нас. И скука. И серый цвет уходящего дня. Такое было ощущение, будто растворяешься в нем. И чтобы совсем не раствориться, необходимо было сделать какой-то жест. Бывают же моменты, когда кажется, что, может быть, сейчас умрешь, если не сделаешь какого-нибудь жеста. И вот моя рука уже на ее колене. И потом, нужно же ей, моей руке, где-то быть? Разве не так? У нее есть определенный вес. Надо было ее положить. А затем в какой-то момент появляется желание. И человек замечает, что перестал скучать. Ложишься в постель. Облако. Дымок над дымком. И вот она уже встает, расправляет юбку.

— Наверное, Эжен уже вернулся.

— Возможно.

Вот она уже стоит в пальто.

— Господин Мажи, вы ведете себя неблагоразумно.

Это была уже система. Система, которая возвращалась вместе с пальто. Манера говорить. Уловки. Неблагоразумно? Почему? Она вряд ли сумела бы ответить. Почему это было менее благоразумно, чем если бы мы оба сидели и каждый читал бы газету, или если бы я попросил ее пришить мне пуговицу? Она ушла. Время от времени я встречал ее. У Розы.

— Здравствуйте, господин Мажи, — говорила она.

Как если бы ничего не было. ПОТОМУ ЧТО НИЧЕГО И НЕ БЫЛО. Ничего, если не считать, что с ней я просто лишний раз коснулся дна безразличия. Но я был глупым тогда. Не знал, что это и есть счастье.

Вот только я должен быть внимательным. Не позволять себе увлечься собственным рассказом. Избегать живописности. Чем более я продвигаюсь в своем повествовании, тем яснее отдаю себе отчет в том, что годы, проведенные на улице Монторгей, имели для меня большое значение. Но почему? Да ПОТОМУ ЧТО Я НАЧАЛ, НАКОНЕЦ, ЖИТЬ НА СВОЕМ УРОВНЕ. На своем уровне, не знаю, достаточно ли я внятно выражаюсь, но у меня нет более подходящего слова. Именно жизнь там позволила мне догадаться о существовании системы, блефа, лжи. Хочу отметить, что происходили там и внешние события. Женщина в моей постели, анекдот Барбедара и озарение, которое за ним последовало (смотрите главу I). Но главное то, что я жил на своем уровне, познав который, я смог открыть систему. До сих пор я говорил об этом, как о чем-то таком, что находится ПЕРЕД нами. Нет, система находится не перед нами, она выше нас. А для некоторых, может быть, она внизу. Но во всяком случае не на нашем уровне. Более того: система — это именно то, что мешает нам держаться на нашем настоящем уровне. Я бы сказал, что она похожа на решетку.

Делаешь что-нибудь. Хорошо. Спишь или не спишь, выходишь или возвращаешься, крадешь или нет. Хорошо. Затем стараешься найти доводы, мотивацию, побудительную причину. Почему? Потому что появляется в этом необходимость? Вовсе нет. Вполне можно жить и без причин. Но только в этом случае прежде всего нужно СОГЛАСИТЬСЯ жить без причин. В этом — вся трудность. Система давит на нас. Система отравляет нас. Поэтому, совершив поступок, человек начинает искать причину. Чтобы прицепить ее к решетке. Чтобы прицепиться к решетке. Чтобы остаться в подвешенном состоянии. Чтобы успокоиться. Чтобы преодолеть страх. Страх быть не таким, как все. Страх дойти до глубин. Страх коснуться дна собственной своей души. И вот срочно подыскивается причина, за которую человек хватается, как за ручку зонтика, зацепившуюся за решетку. Потому что пока у человека есть причина, невозможно добраться до дна. Однако дело в том, что истина находится на глубине, как раз на самом дне. На дне собственной души. А туда никто не смеет заглянуть. Из-за причин. Из-за побудительных причин. Из-за всего того, что накладывается на поступки, чтобы замаскировать их смысл? Это как подмостки. Вы когда-нибудь уже поднимались на подмостки? Да? Прекрасно! Тогда вы должны знать, что все, что происходит на подмостках, то, что человек там делает, это, может быть, если хотите, и не ложь, но это и не совсем правда. Там человек пыжится, прикидывается храбрым, рисуется, изображает добродушие, смеется неизвестно над чем. Нервно. Или валяет дурака. Даже не отдавая себе в этом отчета. А где же в это время находятся те, кто по-настоящему живет, кто смеется только тогда, когда хочет, у кого на лице сохраняется естественное выражение, где они? У помоста. Или, еще точнее, под помостом. Ведь у тех, кто стоит около помоста, внимание все же отвлечено. А вот того, кто находится под помостом, уже ничто не отвлекает. Там человек пребывает в темноте, в многолюдье, в истине. Причины — это и есть подмостки. Отговорки, извинения, оправдания — это все подмостки. Человек что-то делает, а потом извращает свой поступок, придумывая для него доводы, побудительные причины. Или, скажем, действует без настоящего внутреннего интереса, подталкиваемый, как на подмостках, непроверенными доводами, действует, я это повторяю, в метре над самим собой. В то время как истина находится в глубине человека, на дне, под подмостками. Истина и, соответственно, счастье. Да, потом-то я понял, в этом как раз и состояло счастье, сказочное счастье, которое я испытывал на улице Монторгей. Только понял слишком поздно. А ведь были же у меня примеры прямо перед глазами, Роза и Эжен, которые жили под подмостками. И я жил возле них. И я тоже жил внизу. Но не понимал этого. Молодость глупа, это известно. Впрочем, система коварна. Решетка скрыта от глаз. Какой-нибудь пустяк, и, глядишь, уже попался. Расслабился, позволил себе пожить немного полнее, чем другие, и вдруг ступенька скользит, уходит из-под ног. Ты продолжаешь, поднимаешься всего на палец над другими, а решетка тут как тут, уже зацепила тебя за волосы.

Что меня погубило, так это, трудно просто поверить, игра в вист. Именно игра в вист. Потому что я играл немного лучше других. Ну не глупо ли? Я был мокрицей. Был счастлив, как мокрица. А потом я позволил вставить себе это перо в свою шляпу. А мокрица с пером — это, смею вас уверить, это конец счастью.

Тут была и ошибка Эжена тоже. Но он об этом не знал. Этот человек любил карты. Каждый вечер он ходил в кафе «Улитка», что на улице Гренета, поиграть там с другими завсегдатаями. И в конце концов привел туда и меня. Хочу сказать, что раньше карты для меня ничего не значили. Но как-то раз в кафе, где я был с Эженом, мне захотелось тоже сыграть. Мне не хотелось выглядеть хуже других. Я старался. К тому же, я думаю, у меня подходящий для этого склад ума. Я человек собранный. Не горячусь. У меня есть память. Короче, прошло немного времени, и я стал отличным игроком. И, благодаря этому, стал в «Улитке» чем-то вроде важной персоны. Меня ждали, чтобы начать партию. Со мной консультировались игроки, сидевшие за другими столами.

— Мажи, взгляни-ка на мои карты. Это большой мизер или барахло?

Я указывал, мудрый и проницательный, на короля бубен.

— Но он же четырежды защищен.

— Все равно есть риск.

— Ладно, господа, раз Мажи запрещает мне большой мизер, я — пас.

Если я пропускал какой-то вечер, на следующий день мне напоминали об этом. Однажды я услышал, как хозяйка сказала:

— О! Господин Мажи — это человек.

И меня распирало от гордости.

— Это — человек.

Я не видел подстерегавшей меня опасности. Я еще не знал, что как только кто-то высовывает нос немного дальше других, система подстерегает его. С того момента, когда голова начинает возвышаться над другими головами. Как в поезде. Начинаешь изображать из себя что-то, высовываешься в окно, и раз, оглянуться не успеешь, как тебе заедет столбом по физиономии. Играл бы я кое-как, до сих пор сидел бы еще в «Улитке» среди людей, среди гвалта, глядел бы на клубы дыма вокруг белых колпаков, прикрывающих электрические лампы, на зеркала, на официантку, которую каждый норовит ущипнуть, слушал бы стук бильярдных шаров в глубине зала. Счастье, да и только. А вместо этого…

Мной восхищались — вот корень моего несчастья. Мне могут сказать: восхищались только из-за какой-то игры в вист, надо же. Так или иначе, НО МНОЙ ВОСХИЩАЛИСЬ. Что бы ни вызывало восхищение, это все равно восхищение, а восхищение помогает жить, помогает самоутверждаться в жизни. А когда начинаешь жить, то уже не знаешь, где остановишься. Разве не нечто подобное случилось с Наполеоном? Я знал и еще одного человека, некоего Лоссара. Им восхищались за его мужское украшение, за внушительные габариты. Тоже вроде бы пустяки. Но приятели говорили ему об этом. Делали ему комплименты. Это вскружило ему голову, и однажды полиция вынуждена была срочно вмешаться, когда он в большой пивной на бульварах, выложив свое украшение на тарелку, ходил от стола к столу и расхваливал его.

Я знаю, я уже писал об этом, что зависть моих однополчан пошла мне на пользу. Именно так. Потому что в тот момент мне нужно было чувствовать в себе уверенность. А вот на улице Монторгей я уже не испытывал в этом потребности. И потом, здесь все связано с пропорциями. Немного восхищения — я не имею ничего против. Но вот когда это выходит за рамки… Люди смотрят на тебя. Начинаешь жить уже в них, а не в себе, не знаю, понятно ли то, о чем я говорю. Начинаешь жить, в некотором роде, дыханием других. Как если бы вам вставили куда-нибудь трубку, а люди стали бы туда дуть. Раздувают тебя, раздувают. НО ОСТАЕШЬСЯ ЛИ ТЫ ПРИ ЭТОМ САМИМ СОБОЙ?

Вот как раз это я и стараюсь здесь объяснить. Разве не благодаря моему таланту, благодаря моему умению играть в вист я познакомился с господином Мазюром, и разве этот господин Мазюр не является отцом моей бедной жены, о печальном конце которой говорилось выше? Разве не так? Ну а тогда какой вывод?

Им, господином Мазюром, в «Улитке» тоже восхищались. Мной — из-за виста. Им — из-за его положения. Он был заместителем начальника отдела в министерстве здравоохранения. К его мнению прислушивались. Спрашивали его о положении дел в правительстве.

— Господин Мазюр, что думают в министерствах об этом Муссолини?

В общем, уважаемый человек. Как и я. Два украшения кафе. Два светоча. Это обожание в какой-то мере сближало нас. Если бы я играл неважнецки, Мазюр никогда бы не обратил на меня внимания. Не то чтобы он был гордым, дело вовсе не в этом. Скорее, он даже был веселым человеком, со своей вечной трубкой, которую вытряхивал, постукивая о каблук своего ботинка. Но когда он был там, с нами, было ясно, что по-настоящему его интересовали только двое или трое из посетителей: мясник, потому что тот был его мясником, Дюбрей, потому что он курил сигару, и я — из-за виста.

Он входил и говорил:

— Господа, добрый вечер.

Всем сразу, глядя вокруг.

Затем произносил:

— Господин Дюбрей! Мой дорогой Мажи!

Нюансик.

И вот однажды отводит он меня в сторону.

— Мой дорогой Мажи!

— Господин Мазюр.

— У меня есть дядя из Монтобана, который сейчас живет у меня. Он работает в Отделе регистрационного сбора. И он любит карты, только ему не хочется приходить сюда, играть в кафе. Он старый сибарит. Не любит утруждать себя.

У меня был оторопелый вид, как обычно. А тут еще все смотрели на нас.

— Давайте-ка, заходите завтра вечером к нам сыграть с ним партию-другую. Он тоже хорошо играет.

Я сказал:

— Ладно.

На следующий день я сообщаю об этом Розе.

— К Мазюрам? Ты, я вижу, не тушуешься.

В квартале их знали. Госпожу Мазюр, которая всегда ходила в шляпе.

— У тебя все пуговицы на месте?

Прихожу я, значит, к Мазюрам. О! Но там и шагу нельзя было ступить, чтобы не наткнуться на женщину. Прежде всего госпожа Мазюр…

— Весьма польщен, мадам.

Потом дочь, довольно некрасивая. Потом еще одна. Потом тетя. Я думал про себя: надо же, это просто шутка какая-то. Так не бывает. Затем вышла еще одна.

— Моя самая юная, Мажи, малышка Шарлотта.

— Очень рад.

Надеюсь, это все. Нет, минуточку.

— Моя старшая, Ортанс.

— Все, больше никого не осталось?

— Четыре дочери, Мажи. Что вы на это скажете? Я ничего не сказал.

Коварный дядюшка из Монтобана. Это был высокий мужчина с мягкими ладонями и обвислыми щеками. Черные круги под глазами. И плохой игрок! Невероятно. Он примеривался минут по пятнадцать.

— Я играю этой или этой?

Он как бы спрашивал меня об этом всем своим видом. Вытаскивал свою карту. Убирал ее. Надувал языком щеку. Озадаченно смотрел.

— Если я сыграю так и если у него валет червей… У вас есть валет червей, господин Мажи?

— Как сказать, — отвечал я осторожно. Это его злило, старого ягуара.

— Тоже мне ответ. Но вы ведь не МОЖЕТЕ его иметь.

А потом оказывалось, что он у меня.

— Черт побери! Но вы ведь не МОГЛИ его иметь. Я легким жестом просил меня извинить.

— Нормально…

Нормально? Что, неужели и в карточной игре тоже есть своя система?

— Нет, так не играют, Мажи, я забираю свою карту. И он ее забирал! Да, странная манера играть у них там, в Монтобане.

— Все-таки…

— Не вам учить меня правилам игры в вист. Потом угрожающим тоном добавлял:

— За те тридцать два года, что я занимаюсь регистрационными сборами…

Какая связь?

— Нормально…

В конце концов неправым оказывался я. Я говорил: ладно. И он выиграл партию, этот тапир. Это его развеселило.

— Ну что ж, получилась неплохая партия. Вы придете завтра, Мажи?

И я пришел туда и на следующий день. Потом в следующий четверг. Потом в субботу. Небольшая квартира. Салон, окутанный ночной темнотой. Лампа на игорном столе. Еще одна лампа возле барышень, которые читали или штопали чулки. Тетушка из Монтобана рядом со своим мужем в низком кресле, строго следящая за каждой картой.

— Эта или эта?

Концом вязальной спицы она указывала на другую карту. Или, например, господин Мазюр говорил:

— Но ведь, дядя, мы же знаем, что он у вас, туз пик.

Раздавались крики протеста:

— Ты подсмотрел у меня в картах!

Заметьте, что он объявил восьмерку пик. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что у него туз.

— Если начинают жульничать!

Мазюр вздыхал. Мне было тошно. Но тихонько, мягко. Когда дядя слишком затягивал игру, всегда находилась какая-нибудь из дочерей Мазюра, чтобы послать мне ободряющую улыбку. Это доставляло мне удовольствие. Иногда барышни тоже играли в карты, но в рами. Иногда, и даже довольно часто, в доме Мазюра появлялся один молодой человек. Он приходил к Элизе, второй дочери. Однажды он привел с собой товарища, который гадал на картах. Барышни с волнением следили за раскладом карт.

— Красивый блондин, — говорил он. — Я вижу красивого блондина. Но будут препятствия. Я вижу разлуку. Важное письмо.

— Не забивайте им головы вашими идеями, — советовала госпожа Мазюр.

А что он должен был, по ее мнению, забивать?

— О, о, о, мадемуазель, для вас я тоже вижу красивого молодого человека. Очень богатого.

— Который, правда, женится на другой, — комментировал дядя, перебирая карты.

Жестокий, однако, этот сборщик налогов. Хотя в этой профессии люди часто бывают жестокими.

— Несчастный случай. Вдова, к которой вы будете ревновать.

Они с беспокойством смотрели на него. А я, склонившись над своими картами, в которых мне не вырисовывалось никакого будущего, следил за коварными происками дяди. Я хотел бы быть этим молодым человеком, на которого смотрели эти четыре молодые девушки. Который заинтересовал их. Который смешил их. Который царил в их маленьком мирке под желтой лампой.

— Вы придете снова погадать нам на картах? Правда же, придете? — спрашивали они. — Это было так интересно.

Они настаивали. Особенно Ортанс. Но он больше не пришел.

А как-то раз молодой человек Элизы повел их всех в кино. В квартале.

— Ах, какой прекрасный, спокойный вечер, — сказал дядя. — Наконец-то можно поиграть серьезно. Без этого птичника.

А Мазюр, провожая меня, заметил:

— Я понял его намек. Он хотел бы, чтобы я отправлял их каждый вечер в кино. Но этот трюк у него не пройдет. Если хочет, пусть оплачивает им эти выходы.

— Я мог бы их туда сводить, — робко проговорил я. — Как-нибудь вечером…

Но Мазюр сделал удивленный вид.

— Вам брать на себя эту обузу? Что вы, Мажи. И думать забудьте. Зачем вам это надо? Чтобы доставить удовольствие этому старому тюленю?

Настаивать я не посмел. Но почему? Почему у меня не могло возникнуть желания сводить четырех девушек в кино? Почему это воспринималось совершенно естественно, когда на моем месте был кто-то другой?

И я возвращался туда. В шесть часов я уходил с работы. В половине седьмого: Роза. Около восьми часов я спускался к ней. Мы ужинали. Эжен спрашивал:

— Ты идешь в «Улитку», Мажи?

— Меня ждут у Мазюра.

И они оба начинали смеяться. Эжен хохотал громко, в три приема.

— Ха-ха-ха.

Роза — потише. Она никогда не смеялась по-настоящему, Роза, но по ее лицу как бы скользила волна веселой снисходительности. Даже в кино на фильмах с Чарли Чаплином. Эжен там корчился. Слышался только его смех. «Ха-ха-ха!» Люди оборачивались. А Роза лишь улыбалась загадочной улыбкой, никогда до конца не проявляя себя.

— У Мазюра! Опять! Поросенок, конечно, это из-за четырех курочек, которых ты там увидел. Смотри, как бы не растерзали они тебя на кусочки.

Шутки, но дружеские. Без ревности. Розе и Эжену я был не нужен. Им никто не был нужен. Может быть, даже и сами они были не нужны друг другу.

И я уходил. Шел к Мазюрам. Там Ортанс или Шарлотта убирали стол после ужина.

— Здравствуйте, господин Мажи!

А дядюшка из Монтобана тем временем порядком надоел мне. Осточертел. Из-за того, как он играл. Как спорил. Например, когда подсчитывали выигрыш и проигрыш:

— Двенадцать су? Я вам должен двенадцать су? Это невозможно. Это ошибка.

Подозрительный взгляд:

— Я все время выигрывал.

— Но фасолины-то, дядя, тут.

Дело в том, что счет велся с помощью фасолин.

— Фасолины, фасолины. Двенадцать су — это двенадцать су. А мой маленький шлем?

— Но вы же его проиграли, дядя.

— Я проиграл? Я?

Приходилось объяснять ему:

— Бы помните, у вас был король червей, а у меня — козырь, и поэтому взятка оказалась моей.

Он опять принимался считать свои овощи.

— Меня больше не удивляет, Мажи, что вы приходите сюда каждый вечер. У вас здесь получается ежедневный доход.

— Позавчера я проиграл четыре франка.

— Это упрек?

— Вы не должны так раздражать его, господин Мажи, — говорила тетя. — Вот вчера, например, он не смог заснуть, так близко он принимает эти вещи к сердцу.

И ведь не стыдно им.

Эта тетя из Монтобана тоже ничего себе экземплярчик, два метра в обхвате, никак не меньше. Если они все такие у себя в Монтобане, то тесновато им, должно быть, живется. Иногда, когда дядя слишком затягивал игру, я мысленно развлекался тем, что представлял себе, какой у нее, у тети, зад. И каждый раз это повергало меня в ужас. А руки! Красные, раздутые. Как-то раз Ортанс, еще когда была маленькой, спросила:

— Скажи, тетя, а твои руки не лопнут?

И над всем этим маленькие глазки с кровожадным взглядом за крохотными очками без оправы.

— Итак, я должен вам двенадцать су, — говорил он, вздыхая. Скрепя сердце.

По его виду можно было понять, что он ждет, чтобы я сказал ему: да ладно, давайте оставим это, двенадцать су, подумаешь какие деньги. (Как в той новелле Альфонса Доде, которой я всегда восхищался. Я повторяю, ВОСХИЩАЛСЯ в самом высоком смысле этого слова. Это история одного парижского щеголя, который, оказавшись проездом в какой-то дыре, выигрывает все деньги у одного местного молодого человека, а тот внезапно бросается к его ногам: «Эти деньги, я их украл». Тогда щеголь восклицает: «Да не волнуйтесь вы, мы же играли не всерьез».) Только я дяде не стал говорить ничего подобного. Я ждал двенадцать су. Из чистого удовольствия. Просто чтобы досадить ему. Хотя бы потому, что на следующий день, когда я проигрывал, он тут же требовал, чтобы я расплатился, этот коршун.

— Знаете, Мажи, вы мне должны полтора франка. Так что давайте платите. Дружба дружбой, а денежки врозь.

Сияя от счастья, он смотрел на жену. А она смотрела на него, и ее маленькие плотоядные глазки вдруг делались игривыми. Игривыми, я ничего не выдумываю. Каких-нибудь полтора франка, и человек становится свиньей. Две родственные души, они не стеснялись нас. Счастливые. Воодушевленные. Всего из-за каких-то полутора франков.

Он мне осточертел, я повторяю. Но я все равно возвращался туда. Привычка. Есть некоторые вещи, которые ты делаешь, несмотря на то, что они тебе неприятны. Поди пойми почему? Мазюрам тетя и дядя тоже надоели. Они тяготились их затянувшимся пребыванием в доме. Те приехали якобы только на месяц, но по прошествии семи недель никуда не собирались уезжать, занимали место, сидели развалившись в креслах, ленясь даже убрать ноги, чтобы пропустить госпожу Мазюр с грудой тарелок в руках. Всем было очень тесно в маленькой квартире. Чета Мазюр вынуждена была уступить им свою собственную спальню. Госпожа Мазюр спала с одной из своих дочерей на очень узкой кровати.

— Это не очень приятно, господин Мажи.

Не выдержав, сна стала мне жаловаться как-то раз вечером, когда дядя и тетя ушли. Ушли в Оперу. У них даже не возникла мысль взять с собой одну из девочек, которые сгорали от желания пойти в Оперу. Правда, после этого они три дня пересказывали содержание. То была «Тоска».

— Это неприятно, господин Мажи. Однажды ночью я проснулась оттого, что моя голова свесилась с кровати, КАК У ЗАБИТОГО ТЕЛЕНКА Я подумала даже, что уже умерла.

Что касается самого Мазюра, то он ставил на ночь раскладушку в коридоре. Я помогал ему, а дядя из Монтобана в это время уже полоскал в спальне горло. Мазюр вздыхал. Но его природная жизнерадостность брала вверх. Он садился на раскладушку и шепотом рассказывал мне разные забавные истории. Начиная смеяться, он прикрывал рот рукой. Причем смеялся он, всегда опережая свой рассказ.

— А знаете, что она ему ответила, эта молодая монахиня?

И корчился от смеха. А я ждал. Потом выходил дядя, в одной рубахе, без штанов, как у себя дома, и направлялся в ванную.

— Мне кажется, здесь веселятся.

При этом он подозрительно смотрел на нас.

— Не надо мной, случайно, смеетесь?

— Над вами? Ну что вы, дядя.

И он направлялся по коридору в ванную, мыча:

— Бе-бе, я — здесь…

Для девушек. Чтобы девушки не видели его в таком виде. А если на его пути попадалась открытая дверь, он кричал еще сильнее:

— Марта, я вынужден кричать, чтобы девочки закрывали свои двери!

Короче, это Мазюров стесняло. Однако они терпели. Даже не делали никаких намеков, что пора бы и честь знать. Без причин! Без малейших причин. Даже без мысли о наследстве. Дядя не был богат. У него почти ничего не было. К тому же он сообщил, что все свое имущество завещает Лиге прав человека. Потому что этот филин был к тому же левым.

— Я нахожусь слева, — говорил он. — Как сердце. Ха-ха-ха!

— Но, может быть, он так сказал просто чтобы подразнить нас, — говорила славная госпожа Мазюр, — и после его смерти нас будет ждать сюрприз. Вы же видите, какой он.

Они вернулись из Оперы радостные, оживленные, с блестящими глазами. Госпожа Мазюр предупредительно спросила:

— Вы случайно не замерзли на обратном пути?

— Хе, хе! — произнес дядя. — Я бы с удовольствием выпил рюмочку ликера.

И все это без причин, сказал я. Нет, это не совсем точно. Есть некоторый нюанс. Роза и Эжен — никаких причин, совершенно верно. Тут ничего ни прибавить, ни отнять. А вот Мазюры — это несколько другое дело. Нет причин? Можно и так сказать. Никаких НАСТОЯЩИХ причин, во всяком случае никаких серьезных причин. Но при этом были все же какие-то их причины. Оправдания. Кое-какая чушь, которой они не желали пренебрегать. Дядя им надоедал?

— Да, но это наш дядя. Брат моего отца.

У Розы и Эжена не возникал вопрос о причинах. Для них это была чистая Сахара. Ни деревца, ни тени. Пустыня, которую они без труда заполняли собой. Заполняли вплоть до самых отдаленных закоулков, вплоть до углов. Эжен, сидя на своем стуле, в распахнутом жилете, хе-хе-хе! Роза со своими грудями и своим задом. И вокруг них — ничего. Ни для чего не оставалось места. Их мир — это были они сами, и все тут. В то время как Мазюры, хотя и следует оговориться, что они занимали меньше места (система, как я уже отмечал здесь, — это всегда некое самоуменьшение), но эту пустоту, которую они оставляли вокруг себя, эту пустоту, которую они могли бы оставить пустой, они ее загромождали. Они совали туда всякие свои ложные обоснования, свои алиби, свои ширмочки. Кстати, надо признать, что они захламляли пространство все-таки не так сильно, как некоторые другие, как, например, моя мать. Незаполненные зоны, зоны тени у них все — таки оставались. Но система уже присутствовала. С ее ловушками. Я спал с Розой и ходил к Мазюрам. Ни то, ни другое не имело причин, не имело никаких оснований. Это была просто привычка. Так уж все сложилось, сложилось само собой. Но Роза по крайней мере знала об этом. И не пыталась что-либо объяснять, искать причины. В то время как Мазюрам нужны были оправдания, объяснения, алиби. Потребность оправдываться (а перед кем, спрашивается?).

— Дядя жил у нас. Он любил играть в карты. Вот мы и пригласили Мажи. Он хорошо играет в карты.

Ловушка. Это уже давала о себе знать система. Уходя от Розы и Эжена, чтобы отправиться к Мазюрам, я не только менял одну улицу на другую (хотя они жили в верхней части улицы Жана-Жака Руссо), я менял мир, я оставлял свободу в обмен на причины. Или на их карикатуру: на оправдания. Я входил в заранее обусловленный мир. Это сохранилось даже потом, когда дядя и тетя, наконец, уехали. После того как исчезло первоначальное оправдание, Мазюры машинально стали искать другое. Надо же было оправдать привычку видеть меня у себя.

— Вы придете завтра, Мажи? Обязательно, без всяких церемоний. Вы же холостяк. Вы, наверное, чувствуете себя одиноким.

А госпожа Мазюр:

— Ну, конечно же, господин Мажи. Когда вы приходите, мой муж по крайней мере не идет в свое кафе. В эти прокуренные залы.

Хотя в «Улитке» хозяин установил вентиляторы. Но система не дремала. Система, которой в какой-то мере плевать и на вентиляторы, и на истину. И она исподтишка садилась мне на плечи. Сначала — оправдание. Потом оправдание превращалось в обоснование, в причину. Возникла причина. По прошествии какого-то времени у меня появилась причина. Так себе. Пустячок. Маленькая причина. Даже не причина: простая фраза.

Это случилось в воскресенье днем. Я едва пришел, как появились друзья, начальник отдела, где работал Мазюр, господин Раффар и его жена. Любезные. Доброжелательные. Улыбающиеся.

— Вот так сюрприз, господин Раффар!

— Хороший, надеюсь?

— Великолепный, господин Раффар.

Мазюр в конце концов предложил сыграть в вист.

— Я знаю, что вы любитель, господин Раффар.

— О! Господин Мазюр, я вижу, вы знаете его слабые стороны.

— У нас здесь как раз наш друг Мажи…

Но Раффар стал возражать:

— А госпожа Мазюр? Я очень хочу видеть госпожу Мазюр с картами в руках.

— Я играю очень плохо, господин Раффар.

— Красивая женщина всегда играет превосходно, госпожа Мазюр, — сказал он, лукаво посмотрев на нее.

И тут Ортанс произнесла:

— Оставьте их, господин Мажи. Идите к нам. Молодежь будет играть в рами.

МОЛОДЕЖЬ БУДЕТ ИГРАТЬ В РАМИ. Я не знаю, понимаете ли вы. Молодежь? И меня тоже воспринимали как часть молодежи? Понятно ли, почему я удивился? Почему это меня взволновало? Да, взволновало. Эта фраза поразила меня. Сад, старый сад, сухой, запыленный, окруженный стеной. И в глубине — родник. Маленький родничок. НО ЖИВОЙ. Молодежь? В конце концов мне ведь действительно было только двадцать пять лет. Столько же, сколько старшей дочери четы Мазюров. В общем, не больше. Но я забыл об этом. Еще интереснее, я не знал этого. И другие до настоящего времени тоже, казалось, не знали этого. Двадцать пять лет? Но ведь, когда я приходил к Мазюрам, я приходил к родителям. К дяде.

Мазюр говорил:

— Один из наших друзей.

Он не говорил:

— Друг наших девочек.

Госпожа Мазюр. И господин Мазюр. И Роза, которой было тридцать девять лет. И Эжен, которому было сорок восемь. Молодежь? И это был я. Молодежь будет играть в рами. Рами — это был я. Молодежь — это был я. Это фраза раскрыла свои объятия именно для меня. Она содержала меня в себе. Таила меня в себе. Служила мне пристанищем.

Уголок девочек… Куда я поглядывал издалека, сидя за столом, где мы играли в вист, угол, который был запретным для меня, закрытым, еще одним яйцом, куда я даже и не мечтал проникнуть. И вот я туда проник. САМЫМ ЕСТЕСТВЕННЫМ ОБРАЗОМ. Что никого не удивляло.

— Ну, конечно, — произнес господин Раффар. — Молодые — с молодыми. Мы ведь обойдемся без них, не правда ли, госпожа Мазюр?

И сам Мазюр, наверное, тоже увидел меня в новом свете, потому что, проходя мимо с бутылкой анисовки, наклонился над нами и произнес:

— Ну, все в порядке, младший класс?

Младший класс? Я? Шарлотта, самая младшая, дразнила меня. Я смеялся. Я РАССКАЗЫВАЛ АНЕКДОТЫ. В какой-то момент я смеялся один, не в силах остановиться. От счастья. На меня смотрели. И господин Раффар, глядя с симпатией поверх своего холодного носа, спросил:

— Веселимся, молодой человек?

— Они такие шумные, — говорила госпожа Мазюр.

— Ничего, госпожа Мазюр. У них сейчас такой возраст. А заботы от них никуда не уйдут.

И позже, прощаясь:

— До свидания, молодой человек. Мне нравится, когда молодежь веселится.

Молодежь? Я? Впервые в моей жизни я настолько проникся этим сознанием, что на следующий же день положил руку на ягодицу хорошенькой шестнадцатилетней девушки, которая приходила к Розе убираться в квартире.

— Что, старуха надоела? — спросила она. — Не слишком ли рано?

Я стыдливо засмеялся. Я смеялся в связи с чем-то неизвестным, которое шевелилось в глубине моего сознания. Но до того, как была произнесена фраза о молодости, мне бы и в голову не пришла мысль об этой хорошенькой маленькой женщине. Как другие не думают о том, чтобы ущипнуть столетнюю старуху.

МОЛОДЕЖЬ БУДЕТ ИГРАТЬ В РАМИ. Кто бы мог подумать? Такая маленькая фраза. И Ортанс со своим крупным спокойным ртом и веснушками. Да, я могу сказать, что эта фраза стала как бы точкой отсчета, что она что-то изменила в моей жизни. Теперь я возвращался к Мазюрам с энтузиазмом, с нетерпением, с волнением. Отмечу, что мне еще не раз приходилось занимать свое место за карточным столом. Из-за моего таланта. Но это все уже было не так, как прежде. И для меня, и для других. Я был как кузен, который долгое время скрывал свое родство. Теперь ко мне относились по-другому. Даже госпожа Мазюр, несмотря на свои манеры. Она еще не осмеливалась называть меня Эмилем, но уже больше не говорила слова «господин». Она называла теперь меня: «Мой дорогой Мажи». Или просто: «Дорогой Мажи». И уже без колебаний просила меня о том или ином одолжении.

— Дорогой Мажи, не могли бы вы помочь мне передвинуть стол?

С девушками дело обстояло так же.

— Господин Мажи, у меня сломалась моя музыкальная шкатулка. Не могли бы вы взглянуть на нее?

Или:

— Что-то случилось с оконной задвижкой. Окно не закрывается. Господин Мажи, у вас ведь такие золотые руки.

И Мазюр, на лице которого вокруг торчащей изо рта трубки появлялись складки удовольствия, говорил:

— Мажи, не позволяйте превращать себя в механических дел мастера.

— Это пустяки, господин Мазюр.

Я преданный друг. Я искусный мастер. Отныне напичканный причинами и разного рода достаточными основаниями.

Однажды сломанным оказался ролик одной из ножек кровати. Самая младшая, Шарлотта, привела меня посмотреть неисправность. Я повозился, покряхтел немного и отремонтировал.

— Готово, — говорю.

— Вы очень любезны, — сказала она.

У нее были круглые щечки, вся округлость которых как бы собиралась в одну точку (в две, скорее, поскольку щечек было две).

— О, — говорю я, — должна быть какая-то компенсация.

И приблизился к ней. Тогда она быстро расстегнула мой пиджак и очень быстро провела рукой по моей груди, с чревоугодливым видом молча глядя на меня.

Время от времени это вновь повторялось. Когда я приходил, она издали, из-за распахнутой двери (у Мазюров все двери всегда были распахнуты) кричала:

— Господин Мажи, а вы знаете, оконный шпингалет, который вы починили, опять сломался!

— Пойдемте, посмотрим.

А Мазюр замечал:

— Мажи, вы слишком слабы. Они скоро начнут веревки из вас вить.

— Ничего, господин Мазюр.

И я шел к Шарлотте. И она повторяла свой жест. Всегда одно и то же. Ничего больше. Ее рука ходила по моей груди, как будто она хотела вытащить у меня бумажник, — но не вытаскивала, надо сказать, я проверял, да и к тому же я кладу свой бумажник в задний карман.

Я знаю, в этом нет ничего такого уж интригующего. Нет ничего необычного, я первый готов согласиться с этим. Но мне не следовало бы доверяться тому, что было на поверхности. Шарлотта гладила у меня в районе галстука. Это ничего не значило, я согласен. Так себе, штрих, не более того. Завитушка. Фольклор. Архитектурное излишество. Но было ведь еще и то, что билось у меня ПОД моим галстуком. Мое сердце. Моя душа. И там что-то изменилось. С виду все вроде бы было, как прежде. Но все было уже иначе. Потому что я опять начал жить, ориентируясь на какие-то причины. Я действовал в соответствии с причинами. Я ходил к Мазюрам. Прежде это было привычкой. Теперь у меня были причины. Более или менее веские, но все же причины. Галстук. Молодежь будет играть в рами. Однако следует сказать, что, КАК ТОЛЬКО ЧЕЛОВЕК НАЧИНАЕТ ЖИТЬ С ОГЛЯДКОЙ НА ПРИЧИНЫ, ЗНАЧИТ, ОН СОЗРЕЛ ДЛЯ ПЕРИПЕТИИ. Потому что причины заставляют вас включиться в систему, а система способствует появлению перипетии, провоцирует перипетию, требует перипетии. Потому что система — это, если вдуматься, не что иное, как тревога. Или снадобье от тревоги, что, по сути, одно и то же. Раз требуется лекарство, значит, есть болезнь. Доски, которые мы пытаемся превратить в пол, прибивая их гвоздями к своей тревоге. Но эти доски не могут уничтожить тревогу. Она продолжает беспокоить, шевелится, царапает доски ногтями. Думаете, я выдумываю? В том, что я говорю, есть, конечно, много предположительного, но я уверен в истинности сказанного. Давайте для начала послушаем людей, находящихся в системе, людей, которые живут, ориентируясь на причины.

— Это было настолько отвратительно, что просто не могло так дальше продолжаться.

Или даже:

— Это было слишком прекрасно, чтобы продолжаться.

Это не может продолжаться — вот их ключевая фраза. А это ведь и есть тревога. Почему не может продолжаться? Где написано, что что-то не может продолжаться? ВСЕ МОЖЕТ ПРОДОЛЖАТЬСЯ. И плохое, и хорошее. Но при условии, что никто не будет ничего ворошить. При условии, что никто не будет задавать вопросов. Как Роза и Эжен. Которые жили, не испытывая тревоги. Но почему? Потому, что они жили, не доискиваясь до причин. Никогда не задавая себе вопросов, что будет, если… Тогда как Мазюры, с их манерами, с их квартирой, с их роялем, с их буфетом, испытывали тревогу:

— А что будет, если вдруг начнется война…

Или же:

— Что будет, если он умрет, Мазюр. Я останусь с четырьмя дочерьми.

И все из-за причин. Люди говорят:

— Я счастлив. Почему?

И начинают искать причины своего счастья. И находят их. Такова драма причин: если доискиваться до причин, то они находятся. И тогда люди обнаруживают, что они хрупкие. Неустойчивые. Что они находятся в зависимости от того, куда подует ветер. Или что они могли быть более совершенными.

— Я счастлива. Почему? Потому что Мазюр находится со мной и потому что он хорошо зарабатывает. Но Мазюр может умереть.

Возникает тревога. Человек начинает думать, как бы что-нибудь улучшить.

— Он зарабатывает три тысячи франков в месяц. Вот если бы он зарабатывал три тысячи с половиной, мы могли бы что-то откладывать.

Вырисовывается перипетия. Ее зовут, и она приходит. Это естественно. А все из-за чего? Из-за причин. Из-за системы. Как только человек оказывается в системе, он начинает думать о том, что сколько продлится. И появляется тревога.

Испытывал ли я уже тогда тревогу? Тревогу, которая заставляла меня так страдать из-за системы, когда я думал, что отличаюсь от других людей, когда задавал себе вопрос, не чудовище ли я? А теперь тревога возвращалась ко мне, но все из-за той же системы, но уже в форме вопроса: как сделать, чтобы это продолжалось и как сделать, чтобы это стало более совершенным? Нет, настоящей тревоги еще не было. Это было всего лишь чувство беспокойства. Возникавшее временами из-за Розы. К счастью, Роза всегда была под рукой. И всегда оставалась такой же, как прежде. Я возвращался. И находил ее у себя в комнате.

— Была авария в метро, — сообщал я. — Какая-то несчастная бросилась под поезд.

Я волновался, потому что уже думал о том, какое впечатление эта история произведет у Мазюров. Это было в их духе — волноваться из-за любого пустяка. А Роза только произнесла:

— Да?

Не спрашивая о подробностях и уже снимая юбку, она поглядывала на свой зад, отражавшийся в зеркале шкафа. Характер, я вам скажу. Другую женщину обижало бы мое постоянное присутствие у Мазюров. С их — то четырьмя девицами на выданье. Другая стала бы делать намеки. Пустые и мелочные. Скривя рот. Стала бы дразнить. Роза же на все плевала. Мало того.

— Смотри-ка, у тебя не хватает пуговицы, — говорила она. — Давай, пришью. Чтобы все было в порядке, когда пойдешь к Мазюрам.

Иногда — влияние Мазюров, влияние системы — я говорил себе:

— Как, вот уже три года, а она все та же, все такая же добрая. Так просто не может продолжаться.

Всегда какая-нибудь фраза. Ловушка. Тревога. Почему так не могло продолжаться? Я бы затруднился сказать. Вон, Эйфелева башня, как стояла, так и стоит, и продолжает существовать? А, НАПРИМЕР, КАМЕНЬ?

— Зад-то ничего, симпатичный, я ничего не говорю, но ведь если подумать… Есть и другие, может быть, такие же красивые или более любопытные, которые с течением времени теряют свою привлекательность.

Беспокойство. Вопросы. Мысли. О прошлом и будущем. Об уходящем времени. Вытекающая отсюда тревога. Еще одна из форм системы, которая состоит в том, что ничего не можешь сделать, не спросив себя, а нельзя ли было бы сделать в этот же момент что-нибудь другое, получше или поважнее. КАК БУДТО ЧТО — ТО МОЖЕТ БЫТЬ БОЛЕЕ ВАЖНЫМ, ЧЕМ ЧТО-ТО ДРУГОЕ. Как если бы не существовало способа ограничиться одной задницей. А верность? Что, разве верность не существует? И как будто мне нужны все остальные задницы тоже. А между тем вот один из секретов: СУЩЕСТВУЕТ МАССА ВЕЩЕЙ, КОТОРЫЕ НАС НЕ КАСАЮТСЯ. Простая истина. Спасительная истина. О чем система, естественно, знать ничего не хочет. Люди говорят:

— Вы видели? В Китае-то? Что происходит?

А какое им дело до того, что там происходит? Месье разве китаец? Или у месье семья в Шанхае?

Но вот приходила Роза. Роза врывалась в мою комнату, в мое яйцо, в мой мир, и все мои рассуждения, все мои мыслишки, доводы, побудительные причины исчезали уже от одного ее присутствия, исчезали, растираемые о скорлупу яйца. Она входила, и оказывалось, что в комнате есть только она.

Почему? Потому что у нее не было никаких пустот, которые образуются от причин, вопросов, забот. Была она, и не оставалось места ни для чего другого. Даже для меня. Или точнее, от меня оставалось только то, что было нужно. Сила этой женщины, повторяю, состояла в том, что она никогда не спрашивала себя, почему она спит со мной. НИКОГДА. Не спрашивала она себя и о том, как долго это продлится. Буду ли я еще рядом с ней на следующий день? Ей было на это наплевать. Я был. Она была. Никакой тревоги. Продлится ли это? Но это было. Ее крупная фигура, ее плотные щеки, ее золотой зуб, ее одежда, всегда из шерсти, джемперы, застегнутые только на последнюю пуговицу, и две полы, как два крыла, начинающиеся на ее больших грудях. Она садилась. Поднимала ноги, чтобы снять туфли. Даже не дожидаясь моего приглашения. Для нее этот вопрос даже не возникал. И я начинал существовать. В ней. Я начинал существовать для нее и сразу же начинал существовать и для себя, заполняя свое яйцо от края до края и не оставляя место ни для чего другого. И ЭТО БЫЛО ЧУДЕСНО.

Но когда Роза уходила, все повторялось.

— Ее задница, подумаешь, в конце концов.

Как дурак. Да, я уже был готов для перипетии. То, что она возникла не по моей инициативе, — это уже деталь. Событие часто приходит извне, но девять раз из десяти оно приходит к тому, кто его ожидает.

Однажды прихожу я к Мазюрам и застаю Мазюра одного, с его трубкой. Вероятно, это было продумано заранее, потому что в маленькой квартирке с пятью женщинами встреча наедине представляла собой большую редкость.

— Мажи, — произнес он.

Он смотрел на меня из-за клубов дыма, вытянув ноги (сидя, разумеется) и соединив ладони немного ниже курительной трубки.

— Я очень хорошо отношусь к вам, Мажи. И иногда я беспокоюсь за ваше будущее.

Беспокоиться за будущее, заниматься тем, что вас не касается, тревога, мания совершенствовать — это и есть система в действии. В этом уже сосредоточены все безумства системы. А я все еще не понимал этого. А ведь тогда все еще можно было бы остановить.

— Я думаю, что могу кое-что сделать для вас.

Мундштук трубки, направленный на меня. Веселая улыбка на лице. Потом, наклонившись ко мне и хлопнув меня по колену, он сообщил:

— Мажи, у нас в министерстве появилась вакансия.

Пауза. Рука по-прежнему на моем колене.

— Я сразу же подумал о вас.

— Вы очень любезны, господин Мазюр.

Повернувшись в кресле, он сказал:

— Послушайте, я не хочу, чтобы вы приняли решение, не подумав. Риве — это, конечно, хорошая фирма. Серьезная. Может быть, там вас ожидает хорошее будущее. Но положение, Мажи. Для того, чтобы добиться положения, есть только один путь — министерство.

Посасывание трубки.

— Я уже проконсультировался с господином Раффаром. Он готов поддержать вас. Если вы согласны, он завтра же поговорит об этом с главным начальником.

Короче говоря, машина завертелась, и через два месяца я был служащим в Министерстве здравоохранения.

И госпожа Мазюр, с радостью:

— Ну вот, теперь вы в нашем лагере, дорогой Мажи.

Но кого мне все-таки удалось удивить, хотя бы один раз, так это Розу.

— В министерстве? Надо же!

— Да, моя дорогая Роза.

Она не могла прийти в себя от изумления. Потом прижала палец к уголку рта, вытянув вперед подбородок. Это свидетельствовало о том, что она задумалась.

— Скажи, пожалуйста, у этого Мазюра, наверное, есть причины, чтобы проявлять такое участие в твоей судьбе.

Вот она, слабость. Надлом, который бывает даже в самых приятных характерах. Хотя, надо сказать, сама Роза не затрудняла себя причинами. И она знала об этом. Тем не менее ей случалось искать причины у других.

— Сколько, ты говоришь, у него дочерей?

— Четыре.

— М-м.

После этого мы активно занялись осуществлением наших взаимных желаний. И после этого же, но чуть позже, как-то раз вечером, Мазюры высказали мнение, что мне стоило бы организовать какой-нибудь ужин, чтобы отпраздновать мое назначение.

— О, это было бы забавно!

Четыре дочери Мазюров запрыгали от удовольствия.

— Мы не просим от вас никаких роскошеств, а, Мажи, так, небольшой легкий ужин в манере Генриха IV.

Это что еще за манера такая? Жаркое из курицы, может быть?

— Вы могли бы даже осуществить это здесь, у нас, так ведь, Марта? Вы холостяк, неустроенный, мы же понимаем.

Я сказал: хорошо. В определенном смысле это было даже кстати, поскольку у Риве, где мной были довольны, мне дали премию в тысячу франков по случаю моего ухода.

— Кого пригласить?

Ортанс уже взялась за карандаш. Методичная.

— Кого? Так, значит…

Господина Раффара, разумеется. Во главу списка. И его жену. И их мальчугана. Главного начальника? Можно попытаться, но он не накоротке с персоналом. Он, скорее всего, откажется. Но жест, наверное, его тронет.

— Вашу матушку, конечно…

— Моя бедная мама? Поездка утомила бы ее.

Это уже был мазюровский стиль.

— И мою сестру. С мужем. Он работает в фирме, которая называется «Беансеи».

Госпожа Мазюр одобрительно промурлыкала. Я хотел пригласить также Розу с Эженом. Но господин Мазюр возразил:

— Заметьте, Мажи, я очень хорошо понимаю ваши чувства, но… Вначале мы думаем, что навеки сохраним всех своих друзей, потом…

— Если они хорошие люди, — сказала Ортанс.

Я настоял на своем. Пригласил их. И мне кажется, я никого не удивлю, если скажу, что из всех приглашенных (за исключением, конечно, мазюровских женщин) они вели себя лучше всех. Потому что в конце ужина господин Раффар рассказал несколько очень даже непристойных анекдотов. Например, про мух. Крикнув своему отпрыску:

— Эдгар! Уважай своего отца. Не слушай.

Мазюр и Гюстав были сильно навеселе. В то время как Эжен ограничился тем, что спел вполне приличную песню, которая называлась «Мама» и которая заставила всех прослезиться, всех, даже нанятого на вечер официанта из «Улитки», который, изнемогая от избытка нахлынувших чувств, вынужден был опереться на плечо господина Раффара. Это был успех! (У всех, кроме Розы, конечно, которой было наплевать.)

— Ах, месье, — приговаривал Раффар, — эта ваша песня, скорее даже песнь, эта поэма, я бы сказал. И вы — друг нашего весельчака Мажи? Такой сентиментальный человек, как вы. Ведь вы действительно сентиментальны, месье.

Потому что для господина Раффара я был весельчаком. Однажды он увидел, как я смеялся. С тех пор я навечно остался в его глазах весельчаком. Так он и представил меня в министерстве. Это даже вызвало у некоторых разочарование.

Что касается Розы, то я слышал, как она разговаривала с Шарлоттой.

— Ребенок, мадемуазель. Настоящий ребенок. За него надо думать обо всем.

Это обо мне Роза говорила. Словно мать о своем сыночке. Резонно. Да, клянусь вам, надо было бы иметь сильно извращенный ум, чтобы догадаться о реальном положении вещей.

А Шарлотта слушала ее с выражением маленькой девочки, которая едва сдерживается от смеха, и мысленно саркастически говорила: плети, плети, старая дуреха, если бы ты знала, что я делаю с твоим простачком, почесывая ему грудь. Между тем Роза продолжала:

— Но в сущности, вы знаете, он очень хороший.

Потому что эта женщина видела далеко. И даже дальше всех тех, кто был там. Я, конечно, отдаю себе отчет в том, что любой может рассмеяться мне в лицо и сказать: это нехитрое дело, мы тоже поняли, куда клонил этот Мазюр со своим желанием помочь, которое было шито белыми нитками, и со своими четырьмя дочерьми: их ведь нужно было пристроить, а вы такой наивный, Мажи. Наивный, наивный. Не надо спешить с выводами. У меня ведь тоже, может быть, были глаза, чтобы видеть. Так вот, я с уверенностью могу сказать, что Мазюр, когда помогал мне устроиться на службу в министерство, ни о чем таком не думал. Позднее — да. Но не сразу. Желание сделать добро — это существует. Бескорыстие существует. Люди склонны отрицать: система. С вами этого разве никогда не случалось? Нет? Не случалось, скажем, на улице, увидев человека, стоящего с растерянным видом, подойти к нему и помочь ему выйти из затруднительного положения? Когда вас к этому никто не принуждал? Не видя для себя в этом никакой корысти? Вот, а вы говорите. А что до Мазюров, то доказательством их бескорыстия может служить, например, такое обстоятельство, что еще в течение многих месяцев все продолжалось, как прежде. Без изменений. Не было никаких намеков. Я ходил в министерство. Выполнял свою маленькую работу. Она, кстати, мне нравилась. В самом деле. Потому что в министерствах, должен я вам заметить, работа, которую там выполняют, я не собираюсь утверждать, что она вообще не нужна, нет-нет, но во всяком случае непосредственно не видно, зачем она нужна. И это успокаивает. Не чувствуешь ответственности. Министерство — это в какой-то мере как армия: огромная куча пустопорожностей, которая почти не двигается с места. Кроме того, там нет хозяина. Или, уточним, есть другая разновидность хозяина. Господин Раффар был моим начальником, и даже менее удобным начальником, чем господин Риве. Более придирчивым. Дело в том, что Риве был среди нас как какой-то огромный Будда, который, я бы сказал, поглощал нас и высасывал из нас нашу жизнь. Даже не догадываясь об этом. Не догадывался из-за нас же самих. Или из-за персонала вообще. Например, выходила его секретарша и говорила:

— Господин Риве поручил мне напомнить вам…

Таким тоном, как если бы она говорила о Папе Римском. Потому что у Риве он, Риве, был, конечно, всем. Всем одновременно. Человеком, который тебе платил, тобой руководил, тебя увольнял. Попробуйте-ка презирать такого. Я во всяком случае не мог. Даже если бы я захотел презирать Риве, у меня этого не получилось бы. Тогда как в министерствах можно презирать. Вероятно, именно потому, что тот, кто руководит, и тот, кто платит, — разные люди. Начальник канцелярии, например, на ином уровне, чем ты, но тебе вовсе не кажется, что он сделан из другого теста. В отличие от Риве. Даже генеральный директор и то не кажется. Ну а министр — это уже что-то из области фантазии. Проплывающее мимо облако. Снежная пушинка. У меня было четыре разных министра. Если бы я не видел их фотографии в газетах, то даже не знал бы, как они выглядят. Вот почему я считаю, что все обстояло бы гораздо лучше, если бы все служили в государственных учреждениях. Всех гоп! И по министерствам! Мне скажут: а где найти для всех работу? Но ведь работа — это еще одна идея. Люди хотят иметь не работу, а службу. Положение. Место, куда можно ходить каждое утро. И чтобы каждый месяц тебе выдавали жалованье. Пусть даже небольшое: люди не такие уж жадные. Чтобы просто было на что жить. Без забот. Без ответственности. Чтобы не ломать себе голову. А работа, что ж, всегда можно что-нибудь придумать. Заставить их, например, что-нибудь переписывать. Или все, что есть, взять да национализировать. И люди вели бы себя спокойно все это время.

Так вот. Я, значит, ходил в министерство. Но тем временем потихоньку, независимо от меня, зрело событие. Набухала перипетия. Готовясь перелиться через край. Естественно, что постепенно Мазюры стали видеть во мне возможного зятя. После того как я попал в ИХ ЛАГЕРЬ. Система продолжала действовать. И вот как-то раз вечером я снова застал Мазюра одного. С трубкой. (Самое ужасное во всех этих делах то, что, начав заниматься чьей-нибудь судьбой, человек уже не может остановиться. Поговорив однажды с кем-то по душам, человек начинает выдумывать разные трюки, чтобы продолжать в этом же духе и дальше. Не знаю, замечали ли вы это.)

— Малышка любит вас, Мажи. Да, да. Не отрицайте, это не преступление. Что вы хотите? Чувствам ведь не прикажешь.

Очень приятно.

— У вас теперь есть положение.

И вот так, в один прекрасный день я оказался женатым. На Шарлотте? Нет, я должен прямо сказать, что нет. Скорее на Ортанс. Которая никогда не гладила мне грудь. Старшая. По старшинству, в некотором роде. Но почему? Откуда я знаю. Так получилось. К тому же мне предложили не Шарлотту, а Ортанс. Да и честно сказать: Ортанс или Шарлотта, в сущности, я даже не знал, кому бы отдал предпочтение, если бы пришлось выбирать. Вся история для меня началась с того, что эта группа сидящих за столом девушек сказала мне: «Молодежь будет играть в рами». Раньше они были для меня как яйцо. Я думал, что оно закрыто. Потом дверь открылась. Дверь по имени Ортанс или дверь по имени Шарлотта? Разве это важно? К тому же фразу ведь Ортанс произнесла. Потом я ущипнул Шарлотту, это правда, и она стала гладить мне грудь. Но ведь брак и пощипывания — разные вещи. Разве не так? Короче говоря, Роза занялась моим приданым.

Ортанс. Я должен был бы рассказать об Ортанс. Должен. Я употребил это слово, естественно, машинально. Фраза, которая, я в этом уверен, никого не заставила вздрогнуть от неожиданности. Однако чему соответствует это «должен»? Я должен был бы… Но что значит должен? Откуда берется эта обязанность говорить об Ортанс, а не о моей пепельнице, например. Я решил, начиная это повествование, писать только о тех предметах и людях, которые имели для меня значение. А если я считаю, что моя жена не имела для меня никакого значения? Разве я не свободен? Я должен был бы? Но по отношению к кому? Чей я должник? Ее памяти? Женщины, которая мне изменила?

Истина же состоит в том, что мне нечего сказать об Ортанс. Или почти нечего. За эти четырнадцать месяцев, прошедшие после ее смерти, я почти забыл ее. Иногда мне даже кажется, что я начал забывать ее, когда она была еще жива. Свою мать, сестру я вижу, я их слышу. Я прислушиваюсь — вот их голоса. А Ортанс? Нету. Исчезла. И это забвение было бы еще более надежным, если бы она не продолжала жить с такой силой и упорством в памяти людей, соседей. Потому что они, я же вижу, не могут переброситься со мной парой-тройкой слов, не вспомнив при этом о драме, не подумав об Ортанс. Я больше не Эмиль Мажи, я — муж. Муж, который… Они не говорят мне об этом, но усилие, которое они предпринимают, чтобы не говорить об этом, каждый раз давит на меня так, словно они разговаривали со мной об этом целых два часа.

Итак…

Хотя нет, не получается. Что бы я ни говорил, брак — это все-таки брак. Женившись, я как-никак изменил свою жизнь. Сменил квартиру, сменил привычки. Не столь важно? Это как сказать. Очень даже важно. Ведь Ортанс все-таки жила со мной, а не где-нибудь. А тем не менее, я повторяю, все это было так, как если бы ее не было. Может быть, есть что-то еще, помимо видимого значения поступков и людей. Может быть, что-то вроде зубчатых колес, зубцы которых, в зависимости от их расположения, сцепляются или не сцепляются. Может быть, есть такие люди, поступки, слова, которые как бы плавают по поверхности, скользят по нам, тогда как другие словно проникают в нас, действуют, как рычаги, двигают предметы и меняют нас. Что касается Ортанс и меня, то, я думаю, наши зубцы не совпадали. Мы вращались рядом друг с другом, не более. А ведь при этом я не могу сказать, что она мне не нравилась. Нет, вовсе нет. Она была женщиной красивой. Рослой. Красивое смугловатое лицо с веснушками вокруг губ и легким румянцем на щеках. Довольно заметный пушок ближе к шее, в местах, где и мне очень трудно как следует выбриться. Красивое крупное тело. Сильные ноги. И запах ее тоже мне нравился. Обычно молчаливая. Настроение у нее, как правило, было ровное.

Наше свадебное путешествие… Смешно! Я начал рассказ, чтобы поговорить о своей душе, а рассказываю о свадебном путешествии. А моя душа? Хе, моя душа? Особенно, если учесть, что для свадебного путешествия мы выбрали Монлоньон. В департаменте Уаза. Около Санлиса. По совету Раффара.

— Там есть, дорогие мои, одна небольшая гостиница, от которой вы будете в восторге…

Ортанс хотела бы поехать в другое место. Но мы отказались от этой мысли. Мне казалось, что это рассердило бы господина Раффара. Место, кстати, оказалось приятным. Река. Деревянный мост. Помост для стирки белья, где никогда никого не было. Правда, комфорт полностью отсутствовал. Но зато любовь, не правда ли? К тому же в вашем возрасте. Медовый месяц. Так рассуждал Раффар.

Но в связи с этим уже через два дня Ортанс мне говорит:

— Я все-таки хотела бы вымыться по-настоящему.

Я отвечаю:

— Хорошо.

Она добавляет:

— Дело в том, что твое присутствие здесь меня смущает.

Ладно. Ухожу. Гуляю. Дохожу до моста. Возвращаюсь. А из комнатушки все еще доносится хлюпанье. Меня это уже начинает тревожить. Опять влияние Мазюра. Поиск причин. Задаю себе вопросы. Пытаюсь во всем разобраться. Не даю покоя мозгам. Спрашиваю себя: нужно ли позволять ее скверным привычкам укореняться? МОГУ ЛИ Я выносить, чтобы она таким вот образом выставляла меня за дверь? Можно ли в таких случаях потакать? Занятый подобными мыслями, я ходил взад-вперед по коридору. Коридор был какой-то весь косой. И там пахло досками и бумагой.

А в конце этого коридора была открыта дверь, через которую было видно, как горничная перебирает белье.

— Здравствуйте, — сказала она мне.

Я ответил ей и совершенно машинально, клянусь, прислонился к дверной раме.

— У вас неприятности?

— Да, — ответил я. Причем машинально.

И так же машинально в конце концов положил ей руку туда, куда ее обычно кладут. Продолжая по-прежнему размышлять. У этой служанки было очень странное лицо, которое расплывалось одновременно по всем направлениям: измятое, со вздернутым носом, перекошенным ртом, вогнутым лбом, груди в одном направлении, зад — в другом. И я шарил по всему этому рукой, все задавая себе вопросы, ДОЛЖЕН ли я терпеть, МОГУ ли я терпеть. И каким-то образом, мне кажется, я передавал ощупывающей руке энергию, которую хотел бы вложить в мои замечания Ортанс.

Служанка смотрела на меня исподлобья, повернув голову:

— У вас такой вид, будто я нравлюсь вам?

Мне? Я сказал «да». А то, если бы я сказал «нет», это не лезло бы ни в какие ворота.

— Вам кажется, что я красивее, чем ваша жена, а?

Я молчал. Но она настаивала.

— Чем ваша дылда жена.

Я сказал «да». Тогда она рассмеялась. Коротко.

— Ну и поросенок же вы, давайте идите.

И она выталкивает меня из комнаты, захлопывает дверь у меня перед носом. Ба! Я и не вспомнил бы больше об этом, но вот досада, вечером, прислуживая за столом, она все время корчилась от смеха. Короткий такой смешок. Приносит суп.

— Держите.

И короткий смешок.

— Что с ней такое, с этой девицей, она все время смеется? — спрашивает меня Ортанс. — Взгляни-ка, не осталось ли у меня листика петрушки на зубах?

— Нет, нет.

На следующий день то же самое. Принесет, например, соль, и давай смеяться.

— Это начинает раздражать, — говорила Ортанс. — Ты должен сделать ей замечание.

Я?

— Как? Мешать человеку смеяться? В этом же состоит очарование юности, умение всегда смеяться.

Я смеялся и сам, двигая локтями, чтобы было еще веселее, но, конечно, испытывал досаду.

— Ты предпочла бы какую-нибудь ворчунью?

— И то верно, — соглашалась Ортанс.

И устремляла на зубоскалку поверх жареной говядины любезно-понимающий взгляд.

— Веселые люди живут в этом краю.

После свадебного путешествия она часто рассказывала об этом случае.

— Это вода, — говорил господин Мазюр. — Я пришел к выводу, что вода сильно влияет на настроение людей. Из-за селезенки.

Я должен сказать еще одну вещь. Есть одна деталь. Надо мной будут смеяться, но, как я уже говорил, истина прокладывает себе путь только благодаря книгам, автор которых не боится, что над ним будут смеяться. И к тому же… Одним словом, мне показалось, что Ортанс не была девственницей. Я подчеркиваю: мне показалось. Ничего более. Я не уверен. Это мне казалось — мне кажется еще и сейчас — настолько невероятным. И потом я ведь не специалист в этой области. У меня не было опыта. О! Я сознаюсь в этом без тени смущения. Разве это такая уж важная наука, что нужно краснеть из-за того, что ты не освоил ее? А вот вы? Знаете ли вы разницу между георгином и тюльпаном? Если да, то примите мои поздравления. А если нет, то очень ли вы от этого страдаете? Унижает ли вас признание в этом? Нет, конечно. Люди просто скажут:

— Понимаете, Гастон в ботанике совсем не разбирается.

И никто из-за этого не станет смеяться над вами. Тогда зачем столько шума из-за того, является ли женщина девственницей или нет. Вы мне возразите: но это же так просто. Верно. Но георгин и тюльпан — это тоже очень просто. Кто-то не разбирается. Ну и что! Значит, не разбирается. И нечего особенно беспокоиться. Нельзя знать абсолютно все. Я хочу сказать об этом не только из-за детали (которая не имеет значения), а потому что я всегда думаю о других, о тысячах других людей, которые, может быть, как и я, придают не очень большое значение этой вещи, но которые тем не менее все же беспокоятся, волнуются по этому поводу, замыкаются в себе. А мое признание сможет избавить их от этого. Это напоминает мне одно замечание дяди из Монтобана, как-то раз произнесенное им во время игры в вист. Это, надо сказать, единственное толковое высказывание, которое я от него когда-либо слышал.

— Слушай, Мазюр, маркиз де Сад, когда он жил, этот человек?

— Ну, я думаю, в эпоху Революции.

— А тогда до него, как они назывались, эти самые садисты?

Мне скажут: какая здесь связь? А связь вот какая: до маркиза де Сада каждый садист считал себя, может быть, чем-то новым, небывалым, совершенно уникальным монстром, каких еще свет не знал. И страдал от этого. Он непременно должен был страдать. А если ему хотелось объяснить, что с ним происходит, то нужно было стараться, нужно было обставлять это всякими остроумными прибаутками. Не говоря уже о том, что он не СМЕЛ объяснять из боязни увидеть в удивлении и ужасе других людей подтверждение своего одиночества. Разве не так? Всегда одно и то же. И вот появился этот маркиз и принес ему двойное успокоение: ярлычок и уверенность, что он не один такой. Уверенность в том, что их уже по крайней мере двое: маркиз и он. От таких вещей становится легче на душе. И ярлычок тоже. Когда можешь спрятаться за слово, сразу начинаешь чувствовать себя не таким одиноким. Как только они смогли защититься этим словом: садист… Вот так что, может быть, так же обстоит дело и с проблемой девственности, в меньших масштабах, разумеется, для тех, кого это не очень волнует. Благодаря мне, им станет легче.

К тому же я хочу добавить, что это открытие, касающееся Ортанс, меня не слишком поразило. Я был просто удивлен. Я говорил себе: в доме Мазюров! Находясь под таким надзором! И найти способ! Проворная, однако, у меня супруга. Но я повторяю, я был все-таки не слишком уверен.

Стало быть, у нас состоялось свадебное путешествие. Потом — возвращение, вселение в новую квартиру. НАЧАЛО НОВОЙ ЖИЗНИ. О! Как это меня раздражает, как раздражает! Все, что мне еще предстоит рассказать, весь этот груз, который необходимо сбросить с плеч. Теперь еще эта квартира! Наверное, нужно что-то сказать о нашей квартире. Но лично я ПЛЕВАТЬ ХОТЕЛ НА ЭТУ КВАРТИРУ. Что я, фольклором, что ли, занимаюсь? Прежде всего, что такое квартира? Ящик, в котором устраиваются люди. Три или четыре рядом стоящие коробки для обуви. С лестницей, чтобы туда подниматься. И с окнами. Стоит ли об этом говорить? Квартира находилась на улице Прованс. На третьем этаже, если вас это интересует. Гюстав помог мне оклеить ее обоями. Неизменно благожелательный, он говорил:

— Видишь ли, Эмиль, я был бы тебе…

— Хорошо, — отвечал я.

Я начинал испытывать скуку. Скука — это подходящее здесь слово. Ортанс, мебель, скатерти — все это для меня было безвоздушным пространством. Ничем. Или сном. Но таким сном, о котором я знал, что это сон. Сон, в котором меня ничто не касалось. Ортанс, которая вращалась рядом со мной, но как колесо, сделанное для другой машины. Потому что я не любил ее? О! Нет, извините. Если предположить, что я не любил ее, я не мог бы назвать это сном, я бы употребил другое слово, сказал бы: кошмар. Нет, думаю, что я все-таки любил ее. Тем не менее, чтобы не было недоразумений, я отсылаю читателя к тому, что я уже писал по поводу фразы Гюстава. Я любил ее. Несмотря на некоторые ее причуды. Например, ее программы. Она говорила:

— Ах! Сегодня я занимаюсь столовым серебром.

Ладно. И потом в течение всего дня:

— Только бы не забыть про столовое серебро.

Или:

— Ростбиф? Но, милый мой дружок, я же занимаюсь столовым серебром. У меня не было времени заняться ростбифом.

И вечером, ложась спать:

— С этим столовым серебром!

Это действовало на нервы. Но в конечном счете это была всего лишь деталь. Служба в министерстве не позволяла мне проводить с ней слишком много времени. Я уходил в половине девятого, возвращался на обед, снова уходил и возвращался в половине седьмого. Я возвращался даже в хорошем настроении. Но это хорошее настроение оставалось где-то на поверхности. Как концы бревна над водой. Как концы плывущего по воде бревна. Чего-то внешнего по отношению ко мне. Я пытался понять почему.

Разумеется, то, что происходит с нами, никогда не бывает слишком уж ясным. Однако мне представляется, что в основе этой истории, в основе моей женитьбы было чувство энтузиазма, которое я испытал, услышав фразу: «Молодежь будет играть в рами». Тогда я что-то почувствовал, что-то испытал. Так вот, мне кажется, после женитьбы это куда-то исчезло. Я потерял ту фразу. Энтузиазм рассеялся. «Молодежь будет играть в рами». Иногда я повторял эту фразу. Но там, вдвоем, в нашей квартире… Прежде всего, в рами не играют вдвоем. В то же время было бы глупо полагать, что все зависит от какой-то определенной игры в карты. Тогда я начал задавать себе вопрос, связано ли у меня представление о молодости с Ортанс, или, может быть, так подействовавшая на меня магия заключалась в совокупности, в той группе девушек, состоявшей из Ортанс и трех ее сестер. Я не знаю, ясно ли я выражаюсь. Вообще-то, я стараюсь говорить как можно проще.

Как бы то ни было, я все чаще и чаще надоедал Ортанс с предложениями сходить к Мазюрам. А это ей не очень нравилось, потому что с некоторых пор она как раз тяготилась именно своей семьей. Но в конце концов она уступала. И мы шли к Мазюрам.

— О! — говорила она, входя. — Это Эмиль настоял на нашем визите.

Мазюры с гордостью восклицали:

— Зять, который питает любовь к семье! Где еще такое бывает?

А госпожа Мазюр, наливая кофе:

— Могу сказать, что я воспринимаю это как награду.

Однако ничто уже не было как прежде. Уже не было: молодежь будет играть в рами. Я думал, что покинул кружок родителей, чтобы оказаться в кружке девочек. А в результате я оказался между теми и другими. С Ортанс. Вместо двух групп теперь было три группы. Свояченицы теперь называли меня Эмилем. Обращались ко мне на «ты». Но в то же время я видел, что в некотором смысле потерял для них часть своего существования. Женатый, я не представлял больше для них интереса. Став зятем, я попал в категорию, где соседствовал с дядей из Монтобана и буфетом в столовой. И для Ортанс все стало иным. Прежде было яйцо. Уголок, где собирались барышни под своей лампой. Уголок, куда я проник, благодаря одной фразе. Ладно. Я думал проникнуть туда еще глубже, женившись на одной из представительниц этого яйца. Но мне удалось только вывести ее ИЗ яйца. Чтобы образовать с ней новое яйцо, яйцо-чету. Которое оказалось для меня пустым. Я женился на ней, чтобы не играть в вист. А на самом деле я лишь привел ее в вист. Теперь она играла с нами. В то время как девочки в своем углу продолжали играть в рами с Раулем, поклонником Элизы.

— О! Рами, — комментировала Ортанс.

Как бы говоря, что она уже прошла эту стадию.

И теперь с просьбой починить оконные задвижки обращались к Раулю. Правда, как-то раз я оказался наедине с Шарлоттой. Я подошел к ней.

— Что это с тобой? — сказала она мне.

Прежде я был господином Мажи, и она гладила мне грудь. А теперь она обращалась ко мне на «ты», но я не мог больше прижать ее к себе. Где логика? Какой абсурдный мир. Я использовал малейшие возможности, чтобы оказаться с ней наедине. Она злилась:

— Я скажу Ортанс.

Сказать — что? Или вконец рассерженная:

— Да оставь же ты меня. Оставишь ты меня в покое или нет?

Крупный желтый локон у нее на лбу. Маленькое личико со страдальческим выражением на нем. Я проявлял еще больше настойчивости. Да, вот уж действительно, человек — это сплошные противоречия.

— Тебе должно быть стыдно.

Стыдно чего? Значит, не было никого, кто мог бы понять меня? Кто мог бы понять, что, преследуя Шарлотту, я пытался приблизиться именно к Ортанс. Чтобы найти ее вновь. Чтобы восстановить разрушенное яйцо. Это возмущало меня. Как? Почему я, взяв часть этого яйца, должен потерять его? Разве это справедливо?

— Шарлотта, подари мне свой платок.

Она нервно теребила свой маленький розовый платочек.

— Зачем?

— Как сувенир.

Она посмотрела на меня.

— Я вас ненавижу.

Она снова обратилась ко мне на «вы». Это дало мне некоторую надежду. Напрасно.

— Оставь меня, или я закричу.

А ведь я был ее зятем. Муж сестры — это ведь почти брат, разве не так?

А потом как-то раз, когда мы оказались втроем, поскольку госпожа Мазюр не захотела играть, мы позвали Шарлотту. Она сказала:

— Я сяду на свой платок. Это принесет мне удачу. — И засмеялась.

Ладно. Когда партия закончилась, я украдкой положил платок в карман. Потом начались прощания. Ортанс как раз надевала галоши, потому что на улице шел Дождь.

— А где мой платок?

Шарлотта стала искать его. Я сделал вид, что тоже ищу.

— Это ты, — сказала она внезапно. — Это ты взял его.

Ее маленькое лицо под крупным желтым локоном сразу стало сердитым. А Мазюр:

— Ну, Шарлотта, зачем ему нужен твой платок. У него есть свои платки.

В этот момент я мог бы еще сказать, что это была шутка. Но события опередили меня.

— Это он. Я ЗНАЮ, что это он.

Она дрожала от гнева.

— Он все время терзает меня.

Она кричала:

— Он преследует меня в углах. Чтобы прижаться ко мне. Делает мне всякие предложения.

Это слово «предложения» было у Мазюров в ходу.

— И вот теперь мой платок.

Все смотрели на нас. Грудь госпожи Мазюр заколыхалась от возмущения.

А Ортанс произнесла невинным тоном:

— Но почему платок?

— Чтобы иметь что-нибудь мое. Он мне это сказал. На днях.

Затем Мазюр:

— Это свыше моего разумения.

А госпожа Мазюр:

— Такие мерзости! Внутри семьи…

Вот еще пример их рассуждений. Зять и его свояченица, где это еще должно происходить, как не в семье? Разве не так?

— Платок! Но это же самое настоящее извращение.

— Я подозревала это, — кричала Элиза.

Крики поднимались и затихали. Язвительные комментарии. Оскорбления. Какие-то мелочные намеки.

— Я ведь говорила тебе, Мазюр, чтобы ты навел справки.

— Негодяй, месье. Вы негодяй.

И все это из-за какого-то платка. Такая пошлость!

Мазюр, немного успокоившись:

— Ну, Эмиль, верни этот платок.

На что я глупо:

— Какой платок?

Мазюра понесло. Я что, издеваюсь надо всеми? Тогда нужно так прямо и сказать. Короче говоря, расстались мы тогда как-то непонятно. Но, когда я снова заговорил о визите к Мазюрам, Ортанс сказала, что отныне она будет ходить одна, что так будет лучше. При этом не назвала никаких причин. Еще одна особенность Мазюров: когда что-то их смущало, они об этом не говорили. Молчание. Гробовой камень. Жалкий маленький платочек. Погребенный в молчании. Словно он никогда и не существовал. Я не знал, что с ним делать. В шкаф его положить я не осмеливался из опасения, что он попадется на глаза Ортанс. В конце концов я бросил его в водосточную воронку. И вернулся к Розе.

Я вернулся к Розе, вот и все. Без объяснений, без причин, без подготовки. Я был весь в причинах-Мазюрах, в системе-Мазюре, а к тому же была еще эта женщина. И стоило мне только подумать о ней, как не осталось больше в окрестностях ни одной причины. Надо сказать, что все это время я совсем не думал о Розе. Когда я женился, мне казалось совершенно естественным, что я ее больше не увижу. И она тоже была в этом уверена. Она занималась моим приданым. Супружеская пара подарила нам кофейный сервиз. Ладно. А потом Роза исчезла из моей жизни. Я могу повторить, что больше я ее не видел. Но однажды, сидя после обеда в министерстве, некоторое время спустя после эпизода с платком, я вдруг подумал о ней. Не знаю, как рассказать об этом: у меня появилась мысль, и скачала она была как бы передо мной, но внезапно, причем непонятно как, она оказалась во мне, внутри, как боль в области грудной клетки, и даже кожа грудной клетки, могу поклясться, втягивалась внутрь. Может быть, это покажется невероятным, но я нисколько не преувеличиваю. При мысли о Розе, кожа у меня западала внутрь. И в шесть часов я побежал на улицу Монторгей. Нет, я пошел туда. Поскольку это мне не нравилось. В некотором смысле у меня было ощущение досады, я чувствовал себя униженным. Но у меня было такое чувство, будто огромный бык мягко и медленно подталкивает меня в спину, наваливается на меня своим весом. Не говоря уже об обильной слюне.

Подхожу. Звоню. Черт побери, дверь открывает Эжен. Этого я не предвидел.

— Мажи! — воскликнул он.

Он был без пиджака, в жилете. Через широко распахнутую дверь я увидел Розу, которая гладила, опираясь на утюг, отчего плечо ее перекосилось, а ее большие груди в красной сатиновой блузке из-за позы больше не занимали горизонтального положения.

— Здравствуй, — сказала она.

— Входи, — произнес Эжен.

И он засмеялся.

— Уже! — воскликнул он. — Ай да Мажи!

Он посмеялся еще немного, потом замолчал. Он стоял и глядел на меня. Роза тоже не шевелилась, склонившись над своим утюгом. Она смотрела на меня своим взглядом, не знаю, ясно ли я выражаюсь, взглядом, в котором всегда места хватало только на то, на что она смотрела. И это было грустно. Мы все трое смотрели друг на друга, смотрели так, словно между нами лежал мертвец. Мы смотрели друг на друга, и я смею сказать, перед нами будто возникала яма, откуда поднималась беда. Яма, из которой исходило отчаяние. Или, может быть, стыд. Или что-то другое. Роза. Эжен с расстегнутым жилетом. И я со шляпой в руке. Растерянно глядящие друг на друга.

Первым пришел в себя Эжен.

— Ай да Мажи, — повторил он с неуверенным видом.

Тогда Роза поставила утюг на маленькую штуковину, на которую ставят утюги. И пожала плечами.

— Тебе бы нужно прогуляться, Эжен.

Он посмотрел в ее сторону. Все развивалось очень медленно.

— Если ты так считаешь…

Он подошел к камину, чтобы надеть свой галстук.

Потом он вернулся на середину комнаты с пиджаком в руке.

— А куда же мне пойти? В «Улитке» в это время я никого не найду.

— Решай сам, — сказала Роза с видом женщины, которой все надоело. Потом более ласково:

— Ты предпочитаешь остаться? Я же не говорю, чтобы ты уходил надолго.

Он посмотрел на меня ничего не выражающим взглядом.

— Пока.

— Пока.

Возле двери он еще раз обернулся.

— Ну я пойду, что ли?

Он вышел. Роза открыла дверь спальни. Вошла туда. Зажгла свет. Маленькую лампу у изголовья кровати с сиреневым абажуром в виде опрокинутого цветка, которая казалась далекой-далекой.

— Ну, — сказала она, — ты идешь или как?

Я тоже вошел. Она уже снимала свою красную блузку. С усталым выражением лица. Да, такой характер — это редкость, уверяю вас.

— Сегодня пусть будет так, — сказала она еще. — А в следующий раз мы пойдем в гостиницу. Он любит свое место у камина, Эжен. Это ему неудобно.

Она говорила спокойно, как если бы было давным — давно решено, что будет следующий раз.

— Так что это будет тебе накладно.

— О! Я понимаю, — сказал я.

Потом, чуть позже:

— Тогда послезавтра, в полседьмого в кафе, что на углу улицы Марии Стюарт.

Я сказал:

— Ладно.

И все началось снова. Но в то же время это было не так, как раньше. Кстати, в связи с этим я хотел бы сказать, какое я сделал наблюдение, может, даже очень важное. Рассуждают, например, о любви. Так. О желании. Так. При этом добавляют: любви не прикажешь. Желанию — тем более. Я думаю, все согласны с этим. Как не прикажешь и другим чувствам: симпатии, антипатии. Это аксиома. Никто не собирается спорить. Особенно в том, что касается желания. Что такое желание? Это какое-то глубинное движение. Которое появляется неизвестно откуда. Которое не регулируется с помощью рукоятки. Или же это легкое волнение. Фантазия. Гирлянда из пены над волной. Которая зарождается, а потом угасает неизвестно почему. Но независимо от того, глубинное это движение или пена, все равно это что-то такое, что не подчиняется воле. Разве не так? Это приходит и уходит. Короче говоря, это не приходит по заказу. Иногда с Ортанс у меня возникало желание, но потом я понимал, что именно в этот вечер у нее нет настроения.

— У меня болит голова. Я устала.

У меня даже и мысли не возникало рассердиться. Это же так естественно. Желание — это не вопрос доброй или злой воли, не вопрос логики. У меня ведь тоже бывало, что я не испытывал желания. Это даже не вопрос времени суток. Я никогда не стал бы говорить:

— Ну хватит, давай без шуток, уже десять часов двадцать пять минут, нужно заниматься любовью.

Ни тем более:

— Ах! Нет, не сейчас, а завтра, в восемь тридцать две.

Разве не так? Я полагаю, что здесь дело у всех обстоит одинаково. Я знал очень пунктуальных людей. Но я никогда не встречал людей, которые составляли бы для подобных дел расписание. Желанию не прикажешь. ТАК. Но тогда попытайтесь объяснить мне, как же получалось, что Роза говорила: «Послезавтра, в половине седьмого», и когда наступало послезавтра, без двадцати семь, мы занимались любовью. Так вот я думаю, что… Потому что раз так, то, значит, любви можно приказать? И желанию тоже можно приказать? Можно заказать даже заранее. Как в коммерции. «Вы доставите мне это в пятницу. Обещаете? Утром? Послезавтра, в шесть сорок, я буду заниматься любовью». Мне скажут: Ортанс и Роза — это разные вещи. А почему разные? Потому что я изменял Ортанс? Но я изменял и Розе. Ведь я еще продолжал спать с Ортанс. Супружеская измена, как вы уже заметили? Адюльтер. Очень редко бывает, чтобы в этом деле был только один рогоносец. Почти всегда их по крайней мере двое: муж и любовник, жена и любовница Естественно. И чтобы все утешились, взгляните, как может удлиняться цепочка. К тому же, даже если поставить Ортанс на место Розы, мое рассуждение все равно останется правильным. Скажем, жили бы мы с Розой, и вот каждый раз вечерами или по воскресеньям мы испытывали бы друг друга, задавали бы вопросы, взвешивая «за» и «против».

— Ну что, займемся?

Или она сказала бы мне:

— Только не сегодня, Эмиль. У меня что-то с желудком.

Или я:

— А я спать хочу.

Короче, каждый раз ставился бы вопрос. А МЕЖДУ ТЕМ во время наших свиданий вопрос не возникал. В половине седьмого? Я говорил: ладно. И в половине седьмого, без двадцати семь, без десяти семь желание возникало. По заказу. Запланированное иногда за три дня до встречи. И так у всех. Я провел небольшой опрос. Мужчина, у которого назначена встреча с любовницей, в девяти случаях из десяти непременно будет заниматься любовью. В любое время. По заказу — другого слова не придумаешь.

Или вот еще пример. Вы хотите какую-то женщину. Я даже не говорю о любви. Я говорю просто о маленьком желаньице. Предположим, что и ей тоже хочется этого. Но все как-то не получается. Ее муж, ее дети, ее хозяйство — всегда что-нибудь мешает. И вам не удается встретиться наедине. Но вот однажды, в какой-то момент появляется возможность, непредвиденная, абсурдная, самая что ни на есть несвоевременная, у вас ломота, у нее небольшая температура, кровать расшатана, на улице вот-вот начнется гроза. Тем не менее случай представился, и вы ухватываетесь за него. Разве не так? Не примеряясь. И желание тут как тут. К вашим услугам. А почему? Потому что у вас нет выбора? Но не иметь выбора — это ведь принуждение, это ПРИКАЗ. И желание появляется. Желание повинуется. Желание исполняет приказ. А как же догма? Как же быть с утверждением, что желанию не прикажешь? Приходит за вами комиссар полиции, засовывает вас в камеру и говорит:

— Сударь вы мой, там внутри есть довольно смазливая бабенка. Доставьте мне удовольствие, займитесь ею. Да поживей!

Получится ли в такой ситуации? Сомнительно. Во всяком случае приятного мало. Не появится ли у вас желание возразить:

— О! Нет, простите, вы просто дурак. Я не занимаюсь любовью по заказу.

Разве не так? В общем, логично. А вот если этот приказ исходит не от комиссара, а от судьбы, вы повинуетесь. И желание повинуется вместе с вами. Ведь что такое случай? Приказ судьбы и ничего больше. Именно так: распоряжение, исходящее от судьбы. И желание повинуется. Здесь есть, по-моему, над чем подумать.

Потом Ортанс родила. Я ведь забыл сказать, что она была беременна. Может быть, потому что у меня было такое ощущение, что это тоже меня не касается. И это тоже заставляло меня уходить из дома. Тот, кто не жил с беременной женщиной, не может себе и представить, сколько это занимает места. Этот живот, который постоянно увеличивается в размерах. Иногда, когда она со своим животом находилась в комнате, у меня создавалось впечатление, что я не смогу даже войти в помещение, что я должен пробираться вдоль стен. Потом она, разумеется, родила. Без осложнений, нужно признать. Девочку, которую назвали Мартой в честь бабушки и крестной матери — госпожи Мазюр. Еще одна глупость: крестная мать, зачем она нужна? Чтобы заменить мать, разве не так? Как раз в случае смерти. Тогда зачем было брать бабушку в качестве крестной матери, бабушку, которая, если прикинуть, должна была бы умереть раньше, чем Ортанс. Я так и сказал. Какую же я получил отповедь, страшно вспомнить. У меня, мол, нет ни к чему никакого уважения.

Попутно следует заметить, что, благодаря этой беременности, у нас получилось что-то вроде примирения. Я говорю: что-то вроде. Мне было запрещено ходить в квартиру Мазюров, но они приходили к нам, когда я был дома, правда, только родители, да еще Элиза. Она к этому времени тоже вышла замуж, но не за Рауля, о котором упоминалось в предыдущих главах. Нет, не за него. Что-то там не получилось, я уж не знаю. Но она приискала себе другого, некоего Жозефа Янсона, служащего из Национальной компании железных дорог.

— Семья функционеров, — с упоением произносил Мазюр. — Мы семья функционеров.

Этот Жозеф был совершенно бесцветным типом. Со своими опущенными плечами он походил на изношенную резинку. Он занимался коллекционированием марок. Каждая марка — в отдельном пакетике, пакетик приклеивался к странице, а под ним карандашом указывалась цена марки, всегда с опозданием на один год, потому что он покупал каталог Ивера и Телье в конце года. Со скидкой, как не без гордости замечал он.

— Двадцать четыре франка, ты видишь. Но с тех пор цена наверняка возросла.

Большим событием в его жизни было то, что его отец когда-то надеялся получить должность в Константинополе. Правда, назначение так и не состоялось, но Жозеф все равно гордился этим. Каждый раз, когда речь заходила о Константинополе, он произносил:

— А, да, Константинополь.

— Вы там были?

И тогда он скромно, но уверенно сообщал:

— Я чуть было не родился там.

И он рассказывал этот эпизод из жизни отца. Из-за этого он интересовался Турцией. Читал книги об этой стране.

— Ататюрк причинил нам много вреда, — говорил он.

Со страдальческим видом человека, у которого болит мозоль.

— Местный колорит умер. Фески практически исчезли.

— Быть того не может, — возражал я. — Фески исчезли! Тогда чем же занимаются в тех местах люди по воскресеньям после обеда?

Мазюр корчился от смеха.[1] Но Жозеф понимал слова буквально.

— Ты не понял, Эмиль. Феска — это такая шапочка.

Или вдруг сообщал с серьезным видом:

— А вы знаете, что теперь надо говорить Истамбул.

И прежде чем умереть, он хотел бы переспать с турчанкой. Хоть один разочек.

— С турчанкой, ты представляешь, Эмиль? О! Должно быть, здорово!

Так ему и не удалось осуществить это свое желание.

Что касается перемирия, то я забыл сказать в свое время, что ссора с самим Мазюром длилась совсем недолго. В министерстве, где мы постоянно вынуждены были общаться друг с другом, это выглядело бы странно. Уже на следующий день после сцены с платком он подошел ко мне.

— Все эти женские истории, Эмиль, ты знаешь, в сущности… — сказал он мне. Но как-то стыдливо. Смех его был не очень искренним.

Потом зимой следующего года умерла моя сестра Жюстина. От воспаления легких.

А время шло. Такая уж у него привычка, и не мне пытаться что-либо исправить. В определенном смысле это успокаивает. Кажется, вроде ничего не делаешь, а время проходит. Ничего от этого не выигрываешь, но дни прибавляются к дням. Их накапливается столько, что начинаешь чувствовать себя не таким уж бедным. Говорят: мне тридцать лет, мне шестьдесят лет. И воспринимают это как какое-то приобретение. А ведь можно было бы подойти к этой проблеме по-другому и считать, что в каждую годовщину мы не прибавляем себе год, а теряем его. Разве не так? Ведь в принципе можно было бы придумать что-нибудь. Но обычно сообщают: мне стало на год больше. Не знаю уж, как там это на других языках звучит, но у нас по-французски, если вдуматься, получается, будто мы все что-то приобретаем: я имею. «Я имею тридцать лет». Словно ты что-то заработал или выиграл. Словно это твоя собственность. «Я имею столько-то лет. Я имею дочь. Я имел похороны моей сестры». Все время я что-то имею. Так что, куда ни глянь, везде разложены наши маленькие сокровища.

Но для меня все это, я уже говорил об этом, было как сон. Как моя часть сна. Все люди проводят треть своей жизни во сне. Но вот рассказывают ли они свой сон? Нет. А ведь это очень важно. Треть жизни — это один час из трех. При этом как люди сердятся, если им мешают спать. Сколько тратят денег на снотворные средства. Но почти ничего не говорят об этом. Почему? Потому что им нечего сказать. Вот и у меня тоже Ортанс, дочка, мебель — все это было как сон. Это моя часть сна. И я пытаюсь об этом рассказать. Убеждаю себя, что должен был бы… Хотя бы ради того, чтобы дать какое-то представление. Из уважения к перспективе. Но мне не удается. Вот о Розе я мог бы говорить часами, о министерстве — то же самое. Я могу долго-долго описывать свой письменный стол, свои привычки, перья, стоящие передо мной, клей, который стоит слева, перфоратор, лежащий справа. Большое точильное устройство для карандашей, с ручкой, которое я уговорил остальных служащих купить вскладчину. Или разные другие вещи, с виду вроде бы незначительные, но которые я помню и о которых мог бы рассказать. О Шампьоне, например. Или о маленькой служанке, которую прижимал в гостинице во время свадебного путешествия. Разговаривая, она сдувала волосы в сторону, потому что они все время падали ей на лицо. От нее пахло жарой, дело ведь было летом, но когда моя рука дотронулась до ее ляжки, я почувствовал, что она холодная, холодная, как стена подвала, не совсем сухая и шероховатая. Об этом я вспоминаю. И могу говорить об этом. А вот что касается Ортанс… Я возвращался. Она сидела дома, часто с матерью, возле камина, малышка стояла в своем манеже. А я чувствовал себя мухой. Бесполезным, как муха. Я был уже в комнате, с таким же успехом мог и не быть в ней. Я садился в кресло. И начинал дремать. Вот я дремал. С Розой я жил. В министерстве я жил. У себя дома я дремал. У меня был коллега, для которого все было наоборот. В канцелярии он засыпал над бумагами. А к шести часам оживлялся. Начинал трепетать. Как рыба в ожидании воссоединения со своей дорогой водой. Правда все-таки, что мир разнообразен.

Именно тогда я начал бродить. Как так бродить? Просто так, бродить, слово, я думаю, достаточно понятное. Слоняться, болтаться по улицам. Или, если вам больше нравится, фланировать. Бесцельно бродить. Вышагивать по тротуарам. Шляться без дела. Зачем? Просто так. Ради удовольствия. Почему вы курите трубку? Почему ходите в кафе? Чтобы пить? Но вы можете пить дома. Это обойдется вам даже дешевле. Дело в том, что в кафе вы идете для того, чтобы избежать некой пустоты и найти там некую наполненность. Разве не так? То же самое можно сказать и об Эмиле Мажи. У меня была Роза, но не так часто, два раза в неделю, так она почему-то решила. А в дни без Розы что мне оставалось делать? Квартиру я воспринимал как пустоту, где я должен был сидеть рядом с женщиной, которая была мне чужой.

Я предпочитал слоняться, бродить, выписывать крюки по улицам.

И вот однажды я заметил, что это доставляет мне удовольствие, что у меня в этот момент выделяется слюна, как если бы я был с Розой. Такое же ощущение. Точно такое же. Ощущение, будто я живу, растворившись в чем-то другом. Погружаясь в темный и шевелящийся мир, в котором не осталось наконец никаких причин. Мир без причин Розы. Мир без причин бродяг. ПОТОМУ ЧТО ТАКОЙ СУЩЕСТВУЕТ, МИР БРОДЯГ.

Следует сказать, что вначале я не отдавал себе в этом отчета. Или, скорее, я только предчувствовал, только едва касался, не смея нажать посильнее. Я тогда еще не совсем вылечился от системы. Я говорил себе: бродить? Удовольствие бродить! То же самое, что и с Розой? С Розой, которая даже и не слышала об этом. Рассматривать витрины, что ли, да? Но я не смотрел на магазины. Размять ноги? Может, и это тоже. Но я совершенно не думал о своих ногах, и иногда мое бродяжничество состояло в том, что я ездил на метро. Подышать воздухом? Но если бы я хотел подышать воздухом, я гулял бы по саду Тюильри, по аллее Кур-ля — Рен. А то ведь я-то ходил по улице Кардине, по улице Сицилийского короля, по бульвару Клиши. И что? А то. Я заметил, что я был не один… Что я бродил не один. Просто представить себе невозможно, сколько их, мужчин и женщин, бродит по улицам. Но, чтобы заметить это, нужно начать бродить самому. В противном случае ничего не увидишь. Это как система. Когда находишься в ней, ни о чем даже не подозреваешь. НЕ МОЖЕТ ДАЖЕ В ГОЛОВУ ПРИЙТИ. У каждого есть свои причины, и каждый пытается обнаружить причины других людей. А потом, в один прекрасный день, обнаруживаешь, что нет никаких причин, и появляется другой мир, другая вселенная, о существовании которой, пока находишься в системе, не подозреваешь. То же самое можно сказать о бродяжничестве. И об улицах тоже. На улицах ведь тоже кажется, что на некоторой высоте, где-то между уличными фонарями, как бы все определяет решетка, решетка обоснований, решетка побудительных причин, извинений, на которой подвешены идущие по улицам люди.

— Я нахожусь на улице Водонапорной. Почему я нахожусь на улице Водонапорной? Потому что я должен пройти к мэрии десятого парижского округа. А почему я нахожусь на улице Шапон? Потому что я иду на улицу Бобур, где у меня есть дело.

Так.

А внизу, под решеткой, в тени находятся неподвешенные, неприкрепленные, наконец, свободные люди, те, которые бродят, те, для кого улица Шапон является не местом сообщения, а просто местом, откуда люди выходят не для того, чтобы пройти на улицу Бобур, а по той единственной причине, что улица Шапон не очень длинная, и из нее в конце концов куда-нибудь выходишь. Те, которые ищут, сами не зная что. А поскольку они не знают, что ищут, у них нет никакой причины быть на какой-то другой улице, а не на улице Шапон. Я выдумываю? Нет. И я повторяю: чтобы понять это, нужно побродить самому. В противном случае видишь только прохожих. Попытайтесь же. Попробуйте поверить улице. Начните бродить. И смотреть. Вот идет быстрым шагом пожилой господин, у которого такой решительный вид и который вдруг с рассеянным видом возвращается назад. Может, он забыл что — то? Но вы пойдите за ним. Он ничего не забыл. Просто у него появилась тревожная мысль оттого, что он сейчас покинет эту улицу, на которой НАВЕРНЯКА есть то, что он ищет. Вероятность того, что оно там есть, тем более велика, что он пока еще не представляет себе, что же ему нужно. А вот другой человек. Он медленно прогуливается, и можно было бы поклясться, что он поджидает свою подружку. Но посмотрите. Никто к нему не подходит. Он только ищет. И сколько же их таких! Сколько их! Поверьте мне, после стольких наблюдений я могу вам точно сказать, что на улицах Парижа из четырех прохожих один ходит без цели. Без какой — либо причины. Просто так. Один из четырех, схваченный при облаве, не смог бы ответить, если бы его спросили, почему в такой-то день и в такой-то час он проходил по улице Блан-Манто. Или он будет вынужден лгать. Истина! Истина! Ох, уж эта мне истина! Смех да и только. Одна четвертая истины находится под решеткой, в тени, под помостом. Ниже логики. Ниже очевидности.

— Но почему вы проходили по улице Блан-Манто?

— Просто так.

— Что вы там искали?

— Я не знаю.

Разумеется, это зависит от кварталов. На Вандомской площади, на улице Жуфруа вы увидите праздношатающихся, туристов, нищих, но не бродяг. Большие, широкие и пустынные улицы, кварталы с крупными магазинами не пригодны, чтобы по ним бродить. Эти улицы слишком замкнутые, негостеприимные, созданные с оглядкой на причины. Нет ничего более замкнутого, чем причины. Вы только посмотрите на людей. Если они руководствуются только здравым смыслом и причинами, ничего другого в их головы больше не войдет. А взгляните на широкие реки, вроде Севастопольского бульвара, на большие шумные поляны, вроде площади Республики, на тесные, влажные, набитые людьми улицы, вроде улицы Ломбардцев, улицы Пернель, улицы Добродетелей. Или взять пассажи. Походите-ка по пассажам. Двери — в уровень с прохожими, окна — в уровень с людьми. Небольшие магазинчики, похожие на пещеры, где ВСЕ СТАНОВИТСЯ ВОЗМОЖНЫМ.

Что такое, в конечном счете, бродяга? Может быть, дать точное определение здесь трудно, но я думаю, что бродяга — это тот, кто по той или иной причине чувствует себя в чем-то обделенным в своей жизни и старается взять то, чего ему не хватает, у других. Ведь другие люди существуют. Они живут. Двигаются. Собираются вместе. И тогда, проникая в их среду, продвигаясь рядом с ними, наподобие развернутой сети в конце концов берешь что-то от них, от их существования. Словечко какое-нибудь. Взгляд. Фразу. Это как лампа, которую включают в розетку хотя бы на одну секунду. Маленький отрезок света. Лучик. Это может быть что угодно. Старый хрыч, который видит, как парень целует девчонку, и который смотрит на тебя, как бы приглашает тебя в свидетели, как бы говоря: вот она, молодость, надо же. И ЭТО ОБЪЕДИНЯЕТ. Лампа зажглась. Одиночество нарушено. Маленькая волна, которая в какой-то момент плеснулась о вас. Все эти люди, которые текут по улицам, каждый со своей тюрьмой. Каждый на замке. И вот в какой-то миг открывается окошко. Какой-нибудь знак. Слово. Немного солидарности. Немного любви, в сущности. Кто-то роняет карандаш. Поднимаешь его. Даже не поднимаешь: подсказываешь.

— Ваш карандаш?

— А, спасибо. Вы очень любезны.

И ты проникаешь в его жизнь. Начинаешь существовать. Обретаешь весомость. Пусть это было всего лишь какое-нибудь мгновение. Не говоря уже о том, что оно иногда может продлиться.

— Как хорошо, что вы оказались здесь в эту минуту. А то он как раз сейчас мне понадобится. И без него я был бы как без рук.

И сразу откровенность.

— Я работаю контролером.

Доверие:

— На Центральном рынке.

Просто невозможно себе представить, сколько же по улицам слоняется незадействованного доверия. Доверия, которому хочется высказаться. Одиночества, которому хочется лишь выйти из самого себя. Особенно по вечерам. В сумерки. В ту пору суток, что называется «меж волком и собакой». Как будто люди в это время чего-то боятся. Боятся собаки. Боятся волка. И тогда они начинают разговаривать. Неважно с кем. А бродяга слушает.

— Скверная погода, не правда ли?

— Хорошей не назовешь.

— А вот я, месье, в Туркуэне, в 1909-м…

Попадаются люди беспокойные, люди чересчур скрупулезные, которые нуждаются, чтобы их кто-нибудь успокоил.

— Извините, месье, как вы думаете, из этого почтового ящика вынимают когда-нибудь письма?

— О! Я думаю, вынимают, мадам.

— Дело в том, что это письмо я посылаю дочке. И я не хотела бы, чтобы… Она как раз ждет ребенка. В Ньевре.

Раздавленные жизнью, которые хотят взять реванш.

— А я ему говорю, я вот так думаю, и все тут. Я церемониться не буду, никаких лишних слов. Господин Трюмо, сказал я ему, вы, может быть, полагаете, что в траншее был трубопровод. А! Тут же заткнулся после моих слов.

И мечта. Сколько здесь скитается грез, любезной лжи, хвастовства. Все, о чем не посмеешь рассказать соседям, потому что они знают, что это неправда, и что рассказываешь на скамейке в сквере незнакомому человеку, которого никогда больше не встретишь. Как-то раз один старик с зеленой корзиной, из которой высовывались овощи, целых двадцать минут держал меня за пуговицу, говорил мне о ценах. Затем вдруг, словно щелкнув каблуками и глядя вдаль, произнес:

— Позвольте представиться. Граф де Рабютен-Бофор, гвардейский гусар.

Его вселенная. Его маленькая планета, куда он, когда ему удавалось доставить себе такое удовольствие, хотя бы на миг приглашал войти кого-нибудь из встреченных им на улице людей.

Или малышка, однажды вечером, я думаю, ей не было еще и шестнадцати, подняв носик:

— Мужчины, я знаю, что это такое. Конечно! У меня их было уже четверо. Почему вы смеетесь? А сейчас у меня пианист, артист. Такой деликатный!

Подняв руку на уровень щеки:

— Вы представляете, когда он занимается любовью, он не хочет, чтобы я дышала. Это его нервирует.

— А как же быть?

— А так. Я сдерживаюсь.

С гордостью. Знай француженок!

А вот еще. Коренастый коротышка, жестикулируя, рассказывает:

— В четырнадцать лет, господа, я был юнгой. На борту греческого судна. Понимаете. А ни для кого не является тайной, что все греки педики. Это очень хорошо известно. Ну вот, а юнга… Они просто с ума сходили. Я им всем нравился, ужасно нравился. В таком возрасте-то. Так что они перепасовывали меня от одного к другому. С утра до вечера… И я был пронзенный весь насквозь, господа. Настоящий святой Себастьян, можно сказать.

Мечты. Мечта, которая плывет вдоль домов, как дым. А я, наконец, открывал для себя то, что на улице Монторгей только предчувствовал. ЧТО ПОД ЖИЗНЬЮ СУЩЕСТВУЕТ ЕЩЕ КАКАЯ-ТО ДРУГАЯ ЖИЗНЬ. Под помостом. Под решеткой. Под причинами. Глубокая, таинственная жизнь, в которую можно погружаться. Это доступно всем. На тротуаре. Ты чувствуешь себя одиноким, но улица полна, она наполнена незанятыми людьми, людьми, которые ищут, которые ждут. Которые ищут ТЕБЯ, ждут ТЕБЯ. Готовые следовать за тобой. Для которых ни день, ни час не имеют формы и которые расположены впускать туда кого угодно. Если бы у меня по — прежнему была моя комнатушка, я мог бы приводить туда кого-нибудь хоть каждый вечер. Каждый вечер. Сколько угодно женщин, до бесконечности. Чтобы спать с ними? Да, и спать тоже. Это тоже необходимо, чтобы раздвигать стены, которые сжимаются вокруг нас. Но главное, чтобы дать друг другу немного жизни. Их, этих женщин, подталкивает, как и меня, точно такой же мягкий и сильный импульс. А мужчины всю ночь бы говорили. И их жизнь, их ложь, их истина поднимались бы от них вверх, как пар, плескались бы о мою душу. Я бы насыщался их словами, идущими из самых потаенных уголков их души, я бы упивался ими. А вместо этого… В восемь часов мне приходилось отрываться от всего этого и возвращаться домой. Чтобы найти там что? Свой стул. Свою салфетку, продетую в колечко. Ортанс. Пустоту. Облако. Расплывчатость.

Однажды я гулял вот так по бульвару Тампль и ни о чем не думал. Я позволил себе расслабиться. Остановился на переходе, так как было большое движение. Женщина, которая была рядом со мною, делала мне знак. Головой. Нет, нет. Как если бы я у нее просил что — то. Нет, нет. Но любезно, глядя на меня снисходительным взглядом. Я посмотрел на нее. Она была не очень молода, маленькая, с красным носом, или точнее, с красными прожилками на носу.

Мы перешли на другую сторону.

— Нет, нет, — говорит она. — Вы теряете время, месье.

Я был ошеломлен.

— Вы думаете, я вас не видела?

С понимающей милой улыбкой.

— Вы уже во второй раз преследуете меня.

— Я?

— Я заметила это. Женщина всегда замечает такие вещи.

Она говорила это непринужденно, и в ее манерах даже чувствовалось какое-то благородство. На ней было черное пальто с воротником, не знаю уж из чего, и сетка для продуктов, такая же, как у Ортанс, черная, с кольцами.

— Я привыкла уже, еще бы…

Я теперь молчал. Мы шли рядом.

— А тут еще мясник, вот только что. Он сказал «Ах! Вот и госпожа Лубес, я оставил вам самый нежный кусочек, госпожа Лубес». Ведь здесь все ясно, разве не так? Я заметила, какой взгляд бросила на него его жена.

Кто-то на тротуаре поздоровался с ней. Она ответила ему, опустив глаза.

— Это мой консьерж. И он тоже…

Она покачала головой.

— Бедный парень. Он, наверное, очень страдает. Видеть меня вот так, каждый день. И без всякой надежды.

— Еще бы.

Я ничего не понимал. Она между тем продолжала:

— А я не могу, понимаете. У меня долг перед моим мужем.

— Вашим мужем?

— Он бросил меня. Три года назад. Но он вернется ко мне, — сказала она убежденно. — Это какая-нибудь молодая вертихвостка совратила его. Он тут не виноват. Но когда-нибудь он поймет.

Повернувшись ко мне и слегка покраснев, она ласковым тоном добавила:

— Я не могу запретить вам надеяться, но вы же видите.

Она остановилась.

— Вот я и пришла.

Я продолжил свой путь. Я был так удивлен, что заговорил сам с собой:

— Надо же! Ну и номер!

Обычно над людьми, которые разговаривают сами с собой, смеются. А почему, собственно? Какая разница, с другими говорить или с собой?

Но на неделе я все-таки зашел к этой Лубес. Без какой-либо определенной причины. Все тот же бык толкал меня в спину. Была женщина, и я шел к ней. Как в реку.

— Госпожа Лубес?

Я колебался. Я говорил себе: история с консьержем, кто знает. Но консьерж даже не поднял носа.

— Второй этаж, дверь налево.

Звоню. Она открывает.

— Вы?

Затем с гурманским выражением на лице:

— А вы предприимчивы.

Очень тесный коридор, где нельзя было разминуться, не коснувшись друг друга.

— Могу я вам доверять?

Я добродушно киваю головой. Садимся. Беседуем. У нее было очень уютно. Немного в арабском стиле.

— И консьерж позволил вам подняться?

— Ну да.

— Вы, наверное, хитрый. Очень хитрый, это сразу видно. Часто консьерж не разрешает людям подниматься. Я так предполагаю. Ревность, не правда ли?

Еще несколько реплик. Потом вдруг ни с того, ни с сего:

— А теперь вам нужно уходить.

— У вас дела?

— Дело не в этом.

Вид обеспокоенный, пальцы одной руки то сплетаются с пальцами другой руки, то высвобождаются.

— Но это же опасно. Бывают такие моменты…

Вздох.

— Ведь разве всегда удается совладать с собой?

Вопрос в ряду других, такой же, как и все остальные.

— А теперь уходите.

Ладно. И я пошел. Как я уже говорил, я, может быть, имею массу других недостатков, но вот в чем меня нельзя обвинить, так это в любви к спорам. А, черт! Я забыл свою шляпу. Возвращаюсь.

— Вы вернулись?

— За шляпой.

И я показал пальцем в ту сторону, где она лежала:

— Моя шляпа.

Госпожа Лубес смотрела на меня, открыв рот, с видом ничего не понимающего человека.

— Ваша шляпа?

— И что? Не брюки же.

Через несколько дней я зашел к ней снова.

— Вы? Безумец!

Я? Садимся.

— Вам, наверное, кажется глупым, не правда ли, безрассудным, чтобы женщина так ждала своего мужа?

— О, разные случаи бывают в жизни, — сказал я вежливо.

— Но он ко мне вернется.

Она смотрела куда-то вдаль.

— Когда-нибудь он войдет в эту дверь.

Черт побери, как будто у нее было несколько дверей!

— Я буду сидеть вот на этом месте. Как сейчас. Он упадет на колени.

— Ну да, — сказал я.

— Он положит голову мне на колени.

Честное слово… Так вот! Честное слово, я встал. Она наконец посмотрела в мою сторону. И тут я стал на колени. Я ничего не выдумываю. И я положил голову ей на колени. Почему? ПРОСТО ТАК. Может быть, потому, что это был единственный способ выйти из небытия, в которое погружали меня ее видения. Или чтобы посмотреть, что из этого получится.

— Вы?

Ее руки у меня в волосах. Колени ее дрожали. Ее юбка пахла супом. Не какой-нибудь прогорклой едой, нет. От нее исходил настоящий запах супа. Вовсе не неприятный. В запахе супа есть какое-то бесконечное умиротворение.

Время от времени я возвращался к ней.

— Вы не знаете, — говорила она. — Теперь та же история с бакалейщиком.

Такая уж мания была у этой женщины.

— Осторожно. Я чего доброго начну ревновать.

— Безумец!

Я клал голову ей на колени. Она говорила:

— Он так любил меня. Я часто видела, как он целует мое белье.

Ее белье! Как же! Она, словно невзначай, оставляла где-нибудь в кресле свою комбинацию. И вот я, пока она готовила мне кофе, целовал ее, эту комбинацию, стараясь шуметь. Она оборачивалась.

— Безумец!

Это было ее любимое слово.

— Или он приносил мне цветы.

На следующий день я приносил ей фиалки.

— Ты не должен столько пить, — предупреждала она.

Это она говорила мне, человеку, который вообще никогда не пил. Но если судить по тому, что она мне рассказывала о нем, ее муженек действительно хорошенько поддавал.

— Ты должен быть поосторожнее с госпожой Роллан.

— Какой госпожой Роллан?

— Я же вижу, как она крутится вокруг тебя. Женщины всегда замечают эти вещи.

Иногда я говорил себе: это просто невозможно, она какая-то Жанна д'Арк. НО МНЕ ЭТО БЫЛО ИНТЕРЕСНО. Иногда мы в конце концов залезали в постель. Но не часто. С Розой — два раза в неделю, время от времени — с Ортанс, так что я не слишком настаивал. Чаще всего дело ограничивалось головой на коленях или прилегающих формах. И я возвращался. Связь, как говорят люди. Вот еще одно из тех слов, которые создают путаницу. Связь? Тогда как я видел ее, госпожу Лубес, всего каких-нибудь два раза в месяц. А то и реже. Но каждый раз она встречала меня так, будто я ушел от нее только вчера.

— Безумец!

И это тоже становилось планетой, яйцом, миром, вселенной, эта арабская комната, в тишине которой вещи, ВЕЩИ увековечивались.

Не говоря уже о том, что с некоторых пор я начал иногда подбирать и проституток. Конечно, это не столь уж важная деталь, но я думаю, что для полноты картины упомянуть о ней стоит. Очень долго, как я уже писал, у меня и в мыслях не было иметь что-либо с проститутками. Почему? А кто его знает. Так получилось. Публичные дома, например. Даже теперь, в моем возрасте, я так еще ни разу и не зашел в публичный дом. Будете смеяться? Система. Очень МНОГО мужчин ни разу не были в публичных домах. Точно говорю. Я специально спрашивал. Да и вы сами, может быть, смеющиеся сейчас. Вы просто находитесь внутри системы. Вы вот, например, уже побывали в киностудии? У ясновидящей? Нет? Так это то же самое, что не побывать никогда в борделе. Это нисколько не более странно. А имели ли вы уже дело с бандажистом? С ихтиологом? Тогда почему вы должны НЕПРЕМЕННО иметь дело с проститутками? Таков мир. Постоянная болтовня. Без размышлений.

Я как раз недавно подумал об этом, слушая господина Раффара. Он ходил в театр. Совсем один. Жена его была не совсем здорова.

— Я возвращался по бульвару, — рассказывал он. — И что вы думаете, мой дорогой, меня окликнули не один раз и не два, а ДЕСЯТЬ раз со мной заговаривали.

Ну и хвастун. С ума можно сойти, чего только люди не изобретают, чтобы потешить свое тщеславие. То, что профессиональная проститутка, которой все равно, одноногие они или хромые, подзовет их, именно их, а не приятеля, уже наполняет им сердца гордостью. А ведь к тому же это еще и неправда. Опять система. Может быть, это и правда, что они приставали к Раффару, но только он забыл добавить, что постарался добиться этого. Решил, что раз вырвался в театр один, без жены, то нужно одеться как можно элегантнее. А вот меня в течение многих лет никто не окликал. Может быть, только раза два или три, да и то не очень настойчиво. Потом, с некоторых пор, они действительно начали заговаривать со мной. Но почему? А потому, что я начал бродить. Профессиональный инстинкт — это ведь не выдумки, он существует. Эти женщины за десять метров чувствуют, что человек слоняется без дела. Незанятый мужчина. Который оказался здесь, на такой-то улице, без цели и без причины, и, значит, может остановиться. Возможный клиент. В противном случае… В противном случае ничего не происходит. Сделайте опыт: пройдите через весь мой квартал. А ведь у него репутация не из лучших. Но только пройдите его, не фланируя, не шаря глазами по сторонам, словно высматривая кого-то. Пройдите с таким видом, будто у вас есть определенная цель. И никто не будет к вам приставать, будьте спокойны. Ну, может быть, разочек. Это говорю вам я, уж поверьте мне, проститутки в девяти случаях из десяти заговаривают с теми, кто этого желает. А с другими — нет.

Но я сделал и еще одно открытие, которое состоит в том, что есть некоторые мужчины — причем их гораздо больше, чем думают, — которые испытывают удовольствие от того, что с ними заговаривают, слегка прикасаются к ним, приглашают их, даже когда они не собираются заходить слишком далеко. Это их возбуждает, придает им уверенность в себе. Дает им ощущение свободы. Их тщеславие оказывается немного удовлетворенным. Здесь могут присутствовать и какие-нибудь другие, еще более смутные желания. Не говоря уже об удовольствии, которое они испытывают, отказывая. Мне это известно, потому что я и сам вначале испытывал небольшую дрожь. Не знаю, что меня удерживало от того, чтобы не пойти за ними, за этими женщинами, но даже одно их приглашение уже доставляло мне удовольствие. То удовольствие, которое я искал. Я шел медленно. Я проходил по соответствующим улицам. Они, кстати, знали об этом, знали, что такое существует. И злились из-за этого.

— Мерзавцы, — сказала мне одна из них как-то раз. — Нет ничего более мерзкого, чем мужчина, которому хочется, но который все-таки не идет. И я скажу тебе, ОТ НИХ ПЛОХО ПАХНЕТ.

Вот, пожалуй, одно-единственное любопытное высказывание, которое я вынес из моих опытов в этой области. А вообще-то обычно они очень глупые, эти женщины. Хотя, по правде сказать, за двадцать или тридцать франков нельзя требовать, чтобы они еще и философствовали. Почему же я в конце концов все же поддался? Просто потому, что я бродил по улицам. И я хочу предупредить тех, кого это интересует, что пристрастие к бродяжничеству лишь в редких случаях не приводит к контактам с проститутками. Прежде всего потому, что они, проститутки, думают об этом. Уже, стало быть, причина. А главное, потому что мужчина, который бродит, собираясь в путь, не теряет надежды на какой-то результат. Иногда он бродит часами, чтобы встретить открытый взгляд, услышать человеческое слово. Во что бы то ни стало услышать человеческое слово, даже если оно прозвучит просто вот так:

— А ты не мог бы, скряга ты эдакий, добавить еще десяток франков.

Это сентиментальность в некотором роде.

Или, возможно, что-то еще, чем мне сейчас нет времени заниматься. Должен же я, наконец, рассказать о самой драме. А то я и так уже слишком затянул свое повествование. Но вот только приходило ли вам когда-нибудь в голову, насколько улицы, насколько ночи были бы более угрюмыми без этих дамочек, которые держат в них свой путь?

Были ли у меня подозрения в самом начале, когда этот Дюгомье стал появляться в моей квартире? Нет.

Доверял ли я ему или Ортанс? Тоже нет. Истина состоит в том, что очень долго этот вопрос просто не возникал у меня. Если бы я задал себе этот вопрос, я хорошо знаю, какой бы у меня получился ответ. Какой — то тип заходит повидать мою жену. Друг детства? Часто приходит? Иногда в мое отсутствие? Случись это с кем-нибудь другим, я бы до следующего утра смеялся над его легковерием. Но вот это случилось со мной, и я ни о чем не думал. Потому что есть вещи, о которых не задумываешься. А, может, еще и потому, что это меня не очень интересовало. Кроме того, я плохо представлял себе Ортанс в роли, которая ей вроде бы совсем не подходила.

Так вот, в один прекрасный день она говорит мне:

— Отгадай, кто пришел повидать меня? Виктор. Виктор Дюгомье.

— Кто это такой, этот Дюгомье?

— Да это сын госпожи Дюгомье. Ты ее знаешь. Они были нашими соседями. Потом он уехал в Индокитай.

— А, держу пари, что он немного желтого цвета.

— Как желтого?

— Да так. Люди, которые побывали в Индокитае, возвращаются шафрановыми, это всем известно.

— Он совсем не шафрановый.

Ладно. Я говорил, что…

— Он будет рад познакомиться с тобой.

Вот когда мы обменивались такими фразами, я чувствовал, не знаю уж почему, что Ортанс живет своей жизнью, а я своей. А между нами — облако.

— Завтра он придет к нам на обед.

Он оказался костлявым, этот Дюгомье. Это поражало — обилие в нем костей. Причем крупных, это чувствовалось. Большие щеки, крупный нос, длинный подбородок. Его лицо двигалось, как угол стены. И разговорчивый, любитель рассказывать анекдоты. О жизни в тех краях. О путешествиях. Они вроде бы развивают человека. Корабль. А потом он пригласил нас в ресторан.

— Маленький ресторанчик, который мне удалось обнаружить.

Люди, подобные Дюгомье, никогда не ходят в ресторан, они «обнаруживают» ресторан.

В этом он немного походил на Гюстава, этот Дюгомье.

— Патрон!

И они, эти люди, всегда знают патрона. А тот плевать на них хотел.

Затем он пришел к нам на обед. Потом — вечером. Потом — в воскресенье. Короче говоря, друг семьи. Вскоре я понял, хотя и не задерживаясь на этой мысли, что когда-то он был влюблен в Ортанс. И что даже женился бы на ней. Но отец его умер, не оставив никакого состояния, его бедная мать, его сестра…

— Мама, сестра, — говорил я. — Ну точно, как у меня. Бывают же совпадения.

— Да, — соглашался он.

Но весь его вид показывал, что его мама и моя — тут далеко до совпадения.

И вот, из-за своей бедной матери, из-за сестры он смело отправился в Индокитай, чувствуя свою ответственность за них в качестве главы семьи.

— Но когда я увидел, как берега Франции заволакивает дымкой…

Это если не считать, что отплывал-то он из Генуи. Система. Этот парень сидел по уши в системе.

— Я думал обо всем том, что оставлял за собой…

И он смотрел на Ортанс. А она смотрела на него. Каждый с вопросом в голове, надо полагать. Спрашивая себя, не лучше ли им было подождать друг друга.

— …обо всем том, что я не очень-то надеялся когда — либо увидеть снова.

Потом они смотрели на меня. Возможно, сравнивая. Чтобы сделать для себя горькие выводы. Чтобы мысленно посетовать. Это было видно. Так что мне было приятно мозолить им глаза. Я охотно зубоскалил.

— Мне, — говорил Дюгомье, — нравится мебель в стиле ампир.

— Это вопрос вкуса, — отвечал я. — Я лично предпочитаю деревянную. Ха-ха-ха!

Ошарашенные, они тоскливо смотрели на меня.

Или, например:

— А как там с девками обстоят дела, господин Дюгомье, вы, я уверен, немало там перепробовали.

Он пытался уклониться. Я настаивал:

— Они там не слишком жирные, желтые женщины?

Или я вдруг начинал коверкать язык, подлаживаясь под крестьянский говор. Его это сильно раздражало. А я веселился вовсю.

— И кудый-то задевалась моя трубочка-то? Моя славненькая трубочка.

Он страдальчески улыбался.

— А вы не смейтесь, господин Виктор, славненькая трубочка — это стоит женщины.

Он не выдерживал:

— Называйте меня просто Виктором хотя бы…

— О, я бы не посмел, господин Виктор…

Так что иногда он лишь поднимал глаза к потолку. Вздыхая. Наверное, он говорил себе: и вот кого она предпочла мне. Я думаю, ему было тяжело. Тем более что Ортанс, стараясь сгладить эффект от моих высказываний, с любезной улыбкой говорила:

— Он всегда шутит, мой муж. Ты уже заметил это, Виктор.

И он мучительно улыбался. Кислой, как лимон, улыбкой (естественно, Индокитай). Ах, если бы я был грубияном, бабником, пьяницей — это, конечно, его больше бы устроило, потому что грубый муж или муж — бабник — это вписывалось бы в систему. А я представлялся просто дурачком. И он страдал. Явно. Он досадовал. И не знал, что делать.

Но, несмотря на все это, я повторяю, поначалу я не думал, что они могли меня обманывать. Глупо с моей стороны? Но я никогда не считал себя хитрее других. Кстати, он мне был скорее даже симпатичен, этот Дюгомье. Мне нравились его анекдоты. Я поддразнивал его, но был рад его приходу. Тем более что он всегда приносил конфеты. Для малышки. Но три четверти из них съедал я. Это его удручало. Однажды Ортанс заявила:

— А вот я больше всего люблю глазированные каштаны.

На следующее воскресенье он приносит пакетик. Маленький. Он был экономным. Ортанс в тот момент куда-то вышла.

— О! Глазированные каштаны.

И запускаю в пакетик руку. А когда Ортанс вернулась:

— Дорогая, ты должна побранить меня. Я все слопал. Но господин Виктор принесет тебе еще. Не правда ли, господин Виктор?

Так что у меня были кое-какие развлечения. Очевидно, именно это и мешало мне взглянуть на происходящее более внимательно. Но меня навела на мысль Роза. Я рассказал ей о визитах Дюгомье и о своих проделках. И вот как-то раз, не потому, что это так уж ее интересовало, а, я думаю, скорее просто из вежливости, она меня спросила:

— А что Ортанс? По-прежнему спит со своим Дюгомьенчиком?

— Она спит? Вовсе нет.

— Нет? Почему?

Роза, всегда такая непосредственная. И вот тогда я подумал про себя… В конечном счете… Короче говоря, на следующий день, ровно в три часа я отпросился из министерства и пошел домой. Вхожу в квартиру на цыпочках. Нужно сказать, что наша квартира находилась в старом доме и вместо одной двери имела несколько дверей, которые выходили прямо на длинную лестничную площадку. Кстати, чтобы яснее представить происходящее, может быть, полезно нарисовать план.

ПЛАН КВАРТИРЫ НА ПРОВАНСАЛЬСКОЙ УЛИЦЕ А: спальня Б: кладовая В: столовая

Г: гостиная (стиль Мазюр) Д: кухня Е: туалет

Ж: лестничная площадка и лестница 1: супружеская кровать 2: зеркальный шкаф 3: кроватка малышки.

Итак, вхожу. Черт побери! Точно в десятку. Он тут, этот Дюгомье. Его шляпа висела на вешалке, на лестничной площадке, шляпа вполне в его духе, жемчужно-серого цвета, совсем новая, с модным заломом полей. Я поскорее в кладовку, остановился у двери спальни и слушаю. Ни звука. Их тут нет. У двери столовой. Тоже ни шороха. Проскальзываю в столовую. Когда двери столовой закрыты, поскольку она не имеет окон, там совершенно темно. Там спала Марта. Я слушаю у двери гостиной. Они были там. Но занятые спокойной беседой.

— Мать чувствует себя уже не так хорошо, как раньше, — говорил Дюгомье.

— Возраст, — отвечала Ортанс. — Мама тоже жалуется.

— Ну у твоей-то матери железное здоровье по сравнению с моей.

Ничего. Зря, значит, побеспокоился. И я ушел. Воспользовался непредвиденным свободным временем и отправился на улицу Синь к одной дамочке, с которой недавно познакомился. Только ее не было дома. Тогда я пошел бродить.

Значит, ничего. Но факт был фактом: Дюгомье находился у меня дома. Может, это было совпадением (Ортанс не скрывала от меня, что иногда он приходил во второй половине дня). Но могло быть и так, что он приходил часто. Разве не так?

Надо было проверить.

Дней через десять я поинтересовался у Ортанс:

— Сегодня во второй половине дня ты выходишь из дома?

— Нет.

В три часа возвращаюсь. Кладовая. Дверь спальни. Черт, они были именно там. Я слышал их голоса. Я припал к скважине: они в этот момент раздевались. Черт, ситуация прояснялась. Точнее, я предположил, что Ортанс раздевалась, так как в замочную скважину я видел только, как раздевается Дюгомье: не спеша, как у себя дома. Его пиджак — на спинке стула, брюки, ТЩАТЕЛЬНО СЛОЖЕННЫЕ; его ключи с бумажником — на камине. Они не торопились. А страсть? Что, страсть разве не существует? Может, я должен был помешать им. По правде говоря, эта мысль даже не пришла мне в голову. К тому же зрелище меня заинтересовало. В поле моего зрения появилась Ортанс. Голая. Она целовала Дюгомье, прижималась к нему. Да! Трудно себе представить, насколько это любопытно — и интересно — видеть, как те же жесты, которые обычно предназначались тебе, теперь предназначаются другому. А я-то думал, что знаю Ортанс. Однако теперь, видя ее с Дюгомье, я понял, что почти не знал ее. Да оно и понятно. Ведь когда она меня целовала, что я мог видеть? Ее лицо, ее плечо. Но не спину. И не впадины у нее под коленками. А ведь это существует, подколенные впадины. У них есть свои средства выражения.

Итак, это мне было интересно. И в то же время у меня возникло ощущение, будто это меня не касается. Это был спектакль, который, естественно, не был мне предназначен, и который, следовательно, в определенном смысле меня не касался. К тому же я различал их довольно плохо. К счастью, дверь была старой модели, и отверстие замочной скважины было широким, как мой глаз. Но кровать была расположена с той же стороны, что и дверь, около которой я находился, и когда они перешли в горизонтальное положение, я видел их не непосредственно, а только в зеркале шкафа. То есть довольно плохо. Фрагментами. Не говоря уже о том, что они, как какие-нибудь мещане, спрятались под одеяла. (ПОД одеяла: какая уж тут страсть!) Так что мне приходилось прибегать к воображению. Но я ждал. Терпеливо. Я взял табурет. Они много разговаривали. Я понял, что в постель они забрались всего во второй раз. Во второй раз. А ведь Дюгомье посещал наш дом уже полгода. Вот расхохоталась бы Роза, если бы я рассказал ей про это. Хотя нет, не расхохоталась бы: просто весело и снисходительно посмотрела бы. В своем стиле.

Итак, этот спектакль не был предназначен мне. Ладно. Он не касался меня. Ладно. Но он меня интересовал — вот в чем дело. И мне довелось присутствовать на нем несколько раз. Нужно сказать также, что в умении хитрить они оба не были сильны. В первый раз, когда я увидел Дюгомье, то есть во время его очередного визита, я поинтересовался:

— Так, значит, господин Виктор, в вашей Экспортной конторе вы находитесь с девяти часов до двенадцати и с двух до шести вечера каждый день. Так же, как и я. В общем, канцелярская жизнь.

— Нет, вовсе нет.

Мои слова задели его. Канцелярская жизнь? Минутку. Учитывая, что он старался казаться немного искателем приключений. Искателем приключений в хорошем смысле, разумеется. Промышленным магнатом.

— Вовсе нет. Это нечто совсем другое. Все зависит от того, что нужно делать. Иногда я остаюсь до восьми, а то и до девяти часов.

— Тогда, значит, вас эксплуатируют?

Дюгомье раздражен:

— Знаете, Эмиль, тот человек, который будет меня эксплуатировать, еще не родился. Я устроился как надо. Во вторник и в пятницу во второй половине дня я — свободен.

Во вторник и в пятницу? Я запомнил.

И Ортанс тоже не хватало хитрости.

— Ты уйдешь сегодня во второй половине дня? Пойдешь к своей матери?

Она отвечала «да» или «нет». Ей и в голову не приходило лгать.

Кроме того, я сделал перестановку мебели. Вечером того же дня, когда я застал их в первый раз, я переставил зеркальный шкаф. Ортанс ничего не понимала.

— Но зачем? Уже три года он стоит здесь.

— Вот именно. Пусть будет хоть какое-то изменение. Давай-ка, помоги мне. Раз, два, три. Поднимай!

И ОНА ПОМОГЛА МНЕ.

Затем я обнаружил свои намерения. Она была против.

— Я так устала, Эмиль. Я хочу спать.

Но я настоял. Может быть, она не хотела, чтобы я тревожил ее воспоминание.

— И еще эти одеяла!

Я сбросил одеяла.

— Но, Эмиль, мне холодно.

— Настоящим любовникам не нужны никакие одеяла.

В следующий раз, во вторник, с Дюгомье она тоже отбросила одеяла. А я был за дверью, на своем табурете. Именно в тот раз я едва не закричал. И все из — за шкафа. Это был старый шкаф с улицы Боррего. Ему было довольно много лет, и его дверца открывалась. Чтобы она не открывалась, туда просовывали сложенную в несколько слоев бумажку. И бумажка, должно быть, упала, или что-нибудь еще. Короче говоря, во время моего созерцания дверца открывается. Дверца шкафа, разумеется. Медленно-медленно. Представьте себе только! Зеркало двигалось, разворачивалось, отражая всю комнату и показывая мне оба их тела. Дюгомье и Ортанс, два их тела, которые медленно перемещались, как на волне, казалось, приближаясь ко мне, надвигаясь на меня, словно давний сон, который видишь вновь. А! Это было такое впечатление, клянусь вам! Ощущение яркое, быстрое, сладостное, даже слишком приятное, я припоминаю, потому что именно после этого эпизода, доставившего мне нечто вроде радости, это зрелище, вместо того чтобы продолжать интересовать меня, стало вызывать у меня чувство тоски.

Вот именно, чувство тоски. Из-за того, что зрелище, в общем, не касалось меня. Ладно. Не касалось, так не касалось. НО ПОЧЕМУ ОНО МЕНЯ НЕ КАСАЛОСЬ? Да, почему? По какому праву эти двое ходили гулять в долины, куда они меня не брали? Дюгомье приходил по воскресеньям. Он был у нас в гостиной. С Ортанс. С Мартой, игравшей на полу. Со мной. И я был между ними. Я был вместе с ними. Каждый является частью нашего существования, и каждый помогает существовать другому человеку. Ортанс, наливавшая нам кофе. Дюгомье, рассказывавший нам про свою жизнь в другой стране. Я, поедавший его конфеты. А между нами — немного человеческого тепла. Между нами — любовь. Речь идет не о глупой любви между Ортанс и Дюгомье. Я говорю о другой любви, о любви между нами, которую мы испытывали все четверо и которая состояла и из чашечки кофе, приготовленного Ортанс, и из того удовольствия, которое я испытывал, дразня Дюгомье. Разве не так? Но потом, во вторник и в пятницу, Марта лежала в своей кроватке, я сидел на своем табурете (и что уж совсем неприятно: я казался им отсутствующим), а эти двое начинали завладевать всеми участками не занятого еще существования. Всеми. Всей жизнью квартиры, всей нашей жизнью вчетвером, захваченной ими двумя. Все оказывалось сосредоточенным в них. Их два соединенных тела образовывали как бы еще одно яйцо. Еще одно яйцо на моем пути. Гладкое. Закрытое их двумя спинами. Но по какому праву? Согласно какой привилегии? Разве это было честно? Разве это справедливо? Я был женатым, разве не так? Ведь женятся, чтобы не быть больше одному. Так мне кажется. Однако там, на моем табурете, В КЛАДОВОЙ, я был один. Один, как перст. Более одинокий, чем майский жук. Более одинокий и обладающий еще меньшим количеством существования. Ортанс служила чему-то (чему-то глупому и не такому уж красивому, но все же чему-то служила). Дюгомье тоже, включая и то, что указано в скобках. И только я один не служил ничему. Ничему. Если бы меня не было в квартире, то ничего бы не изменилось. Так что же, быть женатым — это разве ничего не значит?

Заметьте, что когда я говорю: любопытство, а потом — тоска, это очень верно. Сначала возникает любопытство, потом — тоска. Но любопытство не исчезало. Часто из этих двух чувств любопытство оказывалось более сильным. Эти чувства чередовались. Или проявлялись одновременно. Но ни одно из них не вызывало во мне желания вмешаться. Это действительно без причины и даже без какой-либо мысли однажды, выйдя из министерства около трех часов и направляясь на ставшее для меня обычным представление… Нужно сказать, что в министерстве все устраивалось как нельзя лучше, благодаря тому, что как раз в это время у меня болел зуб, и дантист выдал мне справку, где говорилось, что я нуждаюсь в полном лечении. Так вот, часа в три я говорил коллегам:

— Ладно. Я пошел к зубному врачу.

Я приходил в свою квартиру. Устраивался на табурете. А к дантисту отправлялся только к пяти часам. Этим, вероятно, и объясняется мое сонливое состояние в этом эпизоде. У меня действительно болели зубы, и дантист дал мне успокаивающее лекарство, в состав которого входил опиум. Поэтому, естественно, сознание мое находилось в некотором оцепенении. Один раз даже случилось, что я, прижавшись головой к бельевой корзине, задремал. Странно? Почему же странно? ОНИ-ТО ВЕДЬ ДРЕМАЛИ. Иногда.

И вот однажды, как я уже говорил, ни о чем таком не думая, я зашел к своей свояченице Элизе, к той, которая была замужем. Мне хотелось просто поговорить, я думаю, вот и все. Излить душу.

— Эмиль!

Она была немного смущена. Меня не очень-то жаловали в этой семье. Ее мужа не было дома. В Париже, это удивительно, мужья никогда не возвращаются домой к трем часам.

Я говорю ей:

— У меня происходят серьезные вещи.

Объясняю ей.

Она не верит своим ушам. Тогда я предлагаю:

— Пойдем со мной.

Ладно. Мы отправились. Пришли ко мне на лестничную площадку. Шляпа Дюгомье была там, на вешалке. (Подумать только, сама по себе шляпа вроде бы ничего не значит. А под ней — АДЮЛЬТЕР.) Пальцем молча показываю на нее Элизе. Она с серьезным видом кивает. Ввожу ее в кладовку. Смотрю в замочную скважину. Мы попали в точку. Делаю знак, чтобы она тоже посмотрела. Она наклоняется. Я думал, она сразу же поднимется. Вовсе нет. Она, наверное, хотела составить себе мнение. Она не двигалась. Мне стало скучно. Еще бы. Стоять в этой кладовке. Я стоял. А Элиза рядом со мной. Наклонившись и выпятив свой упругий и круглый зад в юбке из ткани «куриная лапка». Ну и в конце концов я не удержался, прикоснулся к нему. А что мне было делать? Этот зад был прямо передо мной. О! Ничего особенного, так, легкая ласка. Скорее, жест солидарности. Она попыталась оттолкнуть меня. Сначала потряхивая задом. Как если бы я был мухой. Потом рукой. Но не меняя позы. Причем довольно вяло. А потом и вовсе перестала. К тому же, чего там было дергаться? Разве это было серьезнее, чем прикосновение мухи? Я делал это как бы машинально. Это или что-то еще. В некотором роде из-за тревоги, которую я испытывал. Чтобы не забыться. Потому что с теми двумя в комнате и Элизой, которая на них смотрела, МНЕ НЕ ОСТАВАЛОСЬ НИЧЕГО ДРУГОГО. Особенно в этой тишине. Чтобы просто не потеряться. Чтобы не раствориться в этой тишине.

Наконец Элиза поднялась, покачала еще головой, наклоняя ее в направлении двери. Мы тихонько ушли. Потом зашли в кафе попить.

— И что ты собираешься делать?

— Не знаю.

Вдруг мне пришла в голову мысль, что это было не так уж глупо, привести туда Элизу. Ведь если после этого Мазюры вдруг узнали бы что-нибудь про Розу, то им не с руки было бы поднимать шум.

— И ты мог смотреть на это, не ворвался к ним, не врезал как следует?

— Понимаешь, я люблю Ортанс.

— Хочешь, я поговорю с ней?

— Нет-нет. Только не это.

Я начал разыгрывать из себя идиота.

— Видишь ли, я чувствую, что она еще вернется ко мне.

Она посмотрела на меня. Потом улыбнулась. У нее было доброе лицо, у Элизы. Немного красноватое, как и у сестры, но с задиристым носиком.

— Тем более что ты не замедлил утешиться.

Сначала я подумал, что она имеет в виду какие-нибудь слухи, которые могли дойти до нее, про Розу. Но это было не так. Она думала всего лишь о своем заде и о моем маленьком упражнении с ним. Просто невероятно, какие все-таки люди тщеславные. По ее мнению, потрогав десять сантиметров ее юбки, я уже должен был утешиться. Просто невероятно. Как будто в мире только это и существовало: ЕЕ ЗАД.

Но что начинало угнетать меня, так это их блаженный вид. Вид счастливых людей. Вид довольных людей. Мне кажется, Ортанс даже пополнела от этого. У нее улучшился цвет лица. По вторникам и пятницам, вернувшись вечером домой, я находил ее играющей с малышкой, напевающей песенку. Я поддразнивал ее, но безрезультатно. К счастью, Дюгомье был более чувствительным. Так как он, разумеется, продолжал приходить также и когда я был дома. По вечерам или в воскресенье. Или даже приходил обедать. Ел за моим столом. Ну и наглость, если вдуматься! Время от времени он поглядывал на Ортанс. Бросал на нее тяжелый, пристальный взгляд. Причем глупый. Он походил на хорошего мужа, довольного своей судьбой. Это, естественно, раздражало меня. Поставьте себя на мое место. Тогда я начинал разговор:

— Вам бы надо жениться, господин Виктор. Это же ведь не жизнь. Вчера вечером, в постели, я говорил об этом Ортанс.

— Вы уделяете мне слишком много внимания, Эмиль, — сказал он с недовольным видом.

А я продолжал:

— Посмотрите, например, на меня. Каждый вечер, ложась спать, что я нахожу в моей постели? Такую вот красивую женушку, как моя Ортанс. Вы не находите, что это приятно?

— О! Я уверен в этом.

— А без этого кто я такой? Бедный сирота. И нужно было бы еще ходить к проституткам. В грязные кабаки. Где можно подхватить какую-нибудь болезнь.

Ортанс начинала с беспокойством посматривать на него, на своего Дюгомье. Но он возмущался:

— Ничего подобного. Проститутки — это не мой жанр.

— А как же вы тогда устраиваетесь? Может быть, они вам не нужны, женщины? Есть, похоже, такие мужчины. Им не нужны женщины.

— Мой дорогой Змиль, вы задаете нескромные вопросы.

— Эмиль, — призывала Ортанс.

— А что? Какие секреты между друзьями? К тому же, вы знаете, господин Виктор, я все разгадал. О! Я все разгадал.

Я делал паузу. Снова зажигал трубку. Я выжидал.

— Славная трубочка.

— Что вы разгадали, мой дорогой Эмиль?

Глупый Дюгомье. Ему не удавалось даже спросить так, чтобы голос не дрожал.

— Э, должно быть, когда человек попробует цветную женщину, то другие его уже не интересуют. Это правда?

— Я никогда не имел дела с цветной женщиной.

— Нет? Запах, может быть, не нравится?

Но все это… Я согласен, это действовало им на нервы. Но у них оставались их вторники и пятницы. Вот что надо было бы им еще отравить.

И вот однажды, после полудня, я стоял на своем месте у замочной скважины. А они, они лежали, но не двигались. Антракт, я думаю. Я машинально оглядел комнату. И вдруг заметил на камине бумажник Дюгомье. Как я уже говорил, этот свинтус раздевался обстоятельно, как у себя дома. И как у себя дома клал свой бумажник на камин. Вдруг у меня возникла мысль. Я встаю. Нажимаю на щеколду. Секунда уходит у меня на колебания. Я ВХОЖУ. Раздался мышиный писк. Ортанс. И больше ничего. Тишина. Они оба лежали на постели. Одеяла наполовину откинуты. Рука Дюгомье под Ортанс. Два устремленных взгляда. Без единого слова.

— Браво, браво, — произнес я.

Я беззвучно, кончиками пальцев аплодировал.

— Мои поздравления, Ортанс. С каждым разом все лучше.

Я направляюсь к камину. Беру бумажник.

— Э!

Это Дюгомье издал какой-то неясный звук.

— Что, господин Виктор, — говорю я. — Вы должны были бы уже понять, что мое скромное жалованье не может обеспечить нам комфорт, в котором мы с Ортанс испытываем потребность.

Кладу бумажник к себе в карман.

— Но это же мое жалованье за месяц, — кричит он.

— Именно поэтому Ортанс и посоветовала мне обождать, господин Виктор.

По правде говоря, я об этом заранее не думал, но все складывалось как нельзя лучше.

— Ортанс? — произнес он.

Бедняга! В какой-то момент мне даже стало жалко его. Он пытался встать, но Ортанс цеплялась за него, я думаю, машинально. Насколько я знал ее, в этот момент она еще ничего не поняла.

— Но вы…

И он смотрел на Ортанс.

— Ах и ах! Господин Виктор! Это вы нас очень удивляете. Откровенно говоря, вы из всех первый, кто так жеманится. Фи! Вы что, думаете, пять дней с Ортанс, те пять раз, что я оставлял вас в покое, не стоят вашей месячной зарплаты?

Тут он что-то промычал. Ортанс все удерживала его. Он грубо оттолкнул ее. Отбросил одеяло. А я направился к выходу. И, переступая порог, еще крикнул ему:

— Куда же вы? Оставайтесь. Не спешите. А если в бумажнике остались какие-то личные бумаги, я вам перешлю их по почте.

И сбежал по лестнице.

Я надеялся побыть немного в кафе, где я устроился за столиком, чтобы произвести инвентаризацию бумажника. Я был скорее разочарован. Не в том, что касается денег, нет. Как он и сказал, в бумажнике была вся его месячная зарплата. Три тысячи двести франков. Я, кстати, думал, что он зарабатывает больше. С его манерами, с его гонором. Но что касается личных бумаг, то их практически не было. Несколько писем, не представлявших интереса. Какие-то женские фотографии. Подаренные на память, наверное. Или фотографии его сестры, о которой он все время говорил. Я их отправил ему, подрисовав усы. Фиолетовыми чернилами. Потому что мне было весело. Мне хотелось шутить. Я смеялся сам с собой. К тому же я был доволен собой. Мне казалось, я блестяще сыграл эту маленькую сцену. Настолько элегантно, что впору было самому удивляться. Обычно я не столь красноречив. А тут, в спальне, слова сами приходили ко мне. Как в состоянии опьянения. Но опьянение было легким, веселым, приятным.

Из кафе я пошел к зубному врачу. Потом к Розе — это был как раз наш день. Что касается трех тысяч двухсот франков, то по тридцать франков за гостиницу с Розой, по шестьдесят — когда с профессионалкой — считайте сами.

Плюс брошь за тысячу двести франков, которую мне пришлось подарить Розе, которая собиралась свести число наших встреч к одному разу в неделю.

Но вот уж кто попищал в тот вечер, так это Ортанс. Я думал, что найду ее в слезах, раскаявшуюся, подавленную. Или что она будет молчать, согласно золотому правилу Мазюров. Ничего подобного. Не успел я снять пальто, еще не повесил шляпу на то место, куда вешал свою шляпу Дюгомье, а она уже вышла из кухни и набросилась на меня. Прямо на площадке.

— Отвратительный тип!

Я? Вот уж правильно говорится: век живи, век удивляйся.

— Вор!

И все это на лестничной площадке. Это она-то, всегда действовавшая с такой оглядкой на соседей. Я толкаю ее в кухню. Но она не прекращала. Да еще Марта, которая хныкала, держась за ее юбку. Столько осложнений.

— Можешь радоваться. Тебе захотелось испачкать мою любовь, и тебе это удалось.

Я должен был бы что-то ответить. Но ничего не мог сказать. У меня ничего не осталось от того запала, который проявился днем. К тому же потом был еще дантист, была Роза, много всего. А состояния благодати проходят быстро, я успел в этом убедиться.

— Так опозорить меня!

Ну и апломб! Разве это не я рогоносец, или, может, кто-нибудь другой? Но мне не удавалось разозлиться. Я попытался употребить сарказм:

— Это я тебя опозорил! Ты изменяешь мне, а я тебя опозорил. Оригинально.

— Но эти деньги! Деньги, которые ты взял, как вор.

— А он?

— Что он?

— Он, который ворует у меня жену.

Это получилось удачно, я думаю. Она разрыдалась. И Марта тоже плакала все сильнее и сильнее.

— Он меня оскорбил.

— Жена, которая изменяет своему мужу, заслуживает того, чтобы ее оскорбляли.

Логика была на моей стороне. Я понемногу приходил в себя.

— Но эти деньги. Он считает меня твоей сообщницей.

— Ты моя жена.

— Он считает меня обманщицей.

В ее голосе слышалась неуверенность. Она не знала, подходящее ли слово она нашла.

— Он принимает меня за воровку. За проститутку. Он назвал меня шлюхой.

— Он правильно сказал. Жена, которая изменяет своему мужу, называется шлюхой.

— Но почему ты сделал это?

Я сделал зверское лицо.

— Разве мужчина, у которого воруют жену, которую он любит, не вправе воспользоваться всеми доступными средствами, чтобы вернуть ее.

После этих слов она перестала плакать.

— Но, Эмиль…

— Что?

— Я думала, что для тебя ничего не значу.

— Ты была неправа.

Она беспокойно посмотрела на меня, держа возле рта скомканный платок. Марта продолжала хныкать. Я взял ее за руку и отвел в столовую (всякий раз, когда мне приходится писать об этом, у меня начинают болеть зубы). Я вернулся на кухню. Ортанс стояла в той же позе.

— Эмиль, — сказала она, — я прошу у тебя прощения за то зло, которое я тебе причинила.

С удрученным видом я дружески обнял ее за плечи. Она шмыгала носом.

— Бедная моя Ортанс, все уладится.

Тогда она:

— Но эти деньги?

Ну сколько можно об этих деньгах?

— Что?

— Ты их вернешь ему?

— Ни за что на свете.

Черт, я ответил ей слишком быстро. Ортанс опять напряглась.

— И что ты будешь с ними делать?

— Я отдал их бедным.

Ортанс была удручена. Она не поверила мне, это было видно, но и не смела спорить. Она отстранилась и посмотрела на меня так, как если бы видела меня впервые в жизни.

— Но что подумает Виктор?

— Плевать мне на то, что он подумает.

— Он будет продолжать считать меня твоей соучастницей.

— Какое это имеет значение? Я надеюсь, ты не собираешься встречаться с ним снова.

— Но, Эмиль. А на что он будет жить? В этом месяце? Со своей матерью?

— Плевал я на его мать.

Мне стала надоедать эта мелочность. Я перешел на крик:

— Эти деньги! У тебя только и разговора, что об этих деньгах! А мое страдание! Оно что, не в счет, мое страдание? Целый месяц, пока я следил за вами! Целый месяц! Тебе нет никакого дела до того, что я пережил! Я даже хотел убить вас! Обоих! Пристукнуть обоих!

— Но, Эмиль, — говорила Ортанс. — Эмиль!

Первой заговорила со мной об этом Элиза. Однажды она явилась в министерство и стала расспрашивать.

— Ну, — сказала она. — Что-то тебя не видно? Что она хотела этим сказать? Мы и раньше виделись не больше шести раз в год.

— А что Ортанс?

— Ортанс! Я их накрыл.

— Не может быть.

— Именно. И я выгнал этого Дюгомье пинками под зад.

— А Ортанс?

— Она сожалеет.

— Тогда что, это официально?

— Как официально?

— Ну, то есть могу я, наконец, говорить об этом? До сих пор я не осмеливалась.

— Ты ведь видела столько же, сколько и я, разве не так?

— Это было немножко иначе, Эмиль.

Ну вот. Она опять о своей заднице. Она стала свидетельницей драмы. Мужчина и женщина на ее глазах занимаются любовью. Другой мужчина страдал. Или мог бы страдать. Семья дала трещину. И вот из всего этого что она вынесла? Что в какой-то момент чья-то рука легла ей на задницу. Просто невероятно.

Короче говоря, на следующий день, вернувшись домой, я застаю Ортанс в слезах, а перед ней госпожу Мазюр со строгим, серьезным лицом, какое у нее бывает по торжественным дням. А вокруг них — что-то вроде запаха. Запаха слов. Не знаю, обращали ли вы внимание, но комната, в которой много говорили, пахнет не так, как другие комнаты. Там появляется какой-то своеобразный запах. Особенно, когда там произносили серьезные, решительные слова, когда там разворачивались сцены.

— Здравствуйте, мамочка.

Она поднимается.

— Эмиль, — говорит она мне, — я плохо о вас думала. Прошу вас простить меня.

Вот они, люди. Тебя считают дрянью. Ладно. Потом хотя ты нисколько не изменился, а просто потому, что рядом появилась другая дрянь, ты оказываешься сразу не такой уж дрянью. Где логика? А может быть, она, госпожа Мазюр, обрела теперь какой-то покой. Прежде она считала меня шалопаем. Теперь же я стал просто рогоносцем. То есть в каком-то смысле все упрощалось.

— Мой бедный Эмиль!

В словаре Мазюров слово «бедный» означало, что тебе определяют высшую степень уважения, возносят на вершину. Вершину, конечно, относительную, поскольку абсолютная вершина предназначалась всего нескольким лицам, отмеченным особым знаком судьбы: господину Раффару, Главному Начальнику.

— Ты понимаешь, Ортанс, ты должна поблагодарить его.

Еще бы.

— Просто вот так простить тебя — это благородно.

В следующее воскресенье — визит всей семьи, в полном составе. Включая Шарлотту. Та смотрела на меня любезно. С интересом. Хотя я и не изменился, можно было, очевидно, предположить, что статус рогоносца как бы лишал меня какой-то части моей зловредности.

А знаки уважения!

— Эмиль, вист! Это отвлечет вас.

Я напустил на себя удрученный вид.

— Если вы желаете, дорогой тесть.

Госпожа Мазюр бросала на Ортанс строгие взгляды. Или даже комментировала:

— Ну не несчастье ли! Такой всегда был веселый мальчик.

Надо сказать, что система Мазюров обычно проявляла себя в том, чтобы ни о чем не говорить, ничего не замечать. Но на этот раз, не знаю уж почему, система заколебалась. Я стал рогоносцем, и они, не переставая, говорили об этом. Но тактично. Как-то раз Мазюр по рассеянности позволил себе рассказать анекдот о рогоносце. Что тут было! Госпожа Мазюр так его отругала:

— И тебе не стыдно. Этот бедный мальчик.

Я продолжал играть свою роль. Не без удовольствия.

— Оставьте, мамочка, я…

Исполненный доброй воли, подбородок вперед.

— Я ХОЧУ забыть.

— Это благородно, Эмиль. Ты слышишь, Ортанс?

— Да, мама.

Шарлотта улыбалась. А Элиза:

— О! Я не боюсь за него. У него, у Эмиля, характер сильнее, чем это кажется.

А она все про свою задницу! Она была тут, между нами, ее задница. Между ней и мной. Как круглый столик в кафе. Просто наваждение. Во всех взглядах Элизы, в каждой ее фразе.

Однако месяц спустя я понял, что Ортанс снова начала мне изменять. О! Я сразу понял это. Эта женщина умела врать не лучше, чем я кататься на акваплане. Однажды я спрятался на улице, и когда она вышла из дома, последовал за ней. Она направилась в кафе на улице Абукир, где ее уже ждал Дюгомье. Оттуда они пошли в гостиницу на той же улице. Чего я так и не узнал, так это каким образом она объяснила ему историю с бумажником. Сумела ли она убедить его, что была ни при чем? Или объяснила, что я действительно отдал деньги бедным? (А к тому же разве они были не бедные, эти дамочки с улицы Синь? Будь они богатыми, разве занимались бы они этим ремеслом?) Или, может быть, у него совсем не было гордости, у этого Дюгомье. Просто противно, что иногда любовь делает с человеком.

Должен сказать, что в каком-то смысле мне было все равно. Что меня угнетало, так это то, что они возобновили свои дела без меня. Я был снова исключен. Отброшен. Меня ни во что не ставили. И мне снова нужно было найти способ, чтобы выбраться из этого одиночества. Из одиночества, в которое эти двое упорно толкали меня. И вот в одно воскресное утро я отправился к Дюгомье. Он жил на улице Жюльет-Додю. Звоню. Появляется старая жаба.

— Пожалуйста, мне нужен господин Дюгомье.

— Мой сын?

Хорошенький вопросик. Кому лучше знать, чем ей?

— Если вам будет угодно, мадам.

Меня впускают в комнату, что-то вроде гостиной. С сувенирами из Индокитая. Входит Дюгомье.

— Вы?

Очевидно.

— Вы отъявленный негодяй, — сразу бросает он мне.

Вот и он тоже принялся ругать меня. Ах! Странный я все-таки был рогоносец. Если бы не Мазюры…

— Господин Виктор, — говорю я, — неужели вы настолько мало уважаете вашу любовницу, что не хотите совсем уважать ее мужа?

Он отвесил мне легкий поклон.

— Вы правы.

Система. С этим человеком достаточно просто было прибегнуть к системе. Слова. Как намордники. Как наручники.

— Тем более что я пришел к вам по вопросу, который касается моей жены. И даже от ее лица.

Я существовал. Я вновь обрел красноречие, легкость, НЕПРОИЗВОЛЬНОСТЬ, как в тот день, когда я застал их в постели. Бывают моменты, когда кажется, что в тебе начинает жить какое-то другое существо (нет, просто существо); что оно раздувается от каждого твоего жеста, от каждой твоей фразы и постепенно заполняет тебя до кончиков пальцев. Мы стояли друг против друга: Дюгомье и я, муж и любовник, каждый в своей роли, наполняя ее до предела, до закоулочков. Я чувствовал при этом, что это своего рода избавление, своего рода облегчение — стать, наконец, САМИМ СОБОЙ.

— Объясните, что вы имеете в виду, — сказал он.

Высокомерный, элегантный, руки в карманах пиджака. Домашнего пиджака, коричневого, с отворотами из черного атласа. У него был очень непринужденный вид. Слишком непринужденный. Я должен был вывести его из этой непринужденности. Я перехожу на просторечие.

— Коли взглянуть-то, месье Виктор, вы блудите с моей женкой.

— Я?

— А что, есть еще кто-то? Мы тогда с вами, значит, оба рогоносцы?

Можно сказать, прямо под дых. Дюгомье вынул руки из карманов.

— Однако я, месье Виктор, должен заботиться о моей бедной матери.

— Я тоже, — сказал он мне.

С его стороны это было глупое замечание, вы не находите?

— Да, но на мне еще и Ортанс. Господин Виктор, разве это честно, справедливо пользоваться женщиной, расходы по содержанию которой несет другой?

— Месье!

Все, что он нашел сказать.

— Почему вы больше не называете меня Эмилем?

Он смотрел на меня.

— Я навел справки, господин Виктор. Это не значит, что я сам хожу к проституткам, но некоторые из моих коллег иногда пользуются их услугами. И, понимаете, любая, даже самая захудалая из них, берет как минимум двадцать пять франков. Но вы-то, я уверен, вы-то не стали бы брать самую захудалую. А к этому еще прибавьте номер в гостинице, чаевые. Так что, каждый раз вам потребуется не меньше семидесяти пяти франков, господин Виктор. Каждый раз.

Здесь он пошевелил головой, как человек, попавший летом в клубок танцующей в воздухе мошкары.

— О чем вы говорите?

— Хе, я говорю о том, сколько вы экономите, благодаря Ортанс.

В этот момент, по моим подсчетам, он должен был бы разозлиться, этот Дюгомье. Когда людям начинаешь говорить о деньгах, в какой-то момент они начинают злиться. Да и фраза моя была не из самых приятных. Однако он не злился. Он казался, скорее, испуганным. Испуганным и настороженным, словно ждал какого-то выпада. Обе его руки были слегка выдвинуты вперед.

— Я говорю об экономии, которая у вас получается, господин Виктор, за мой счет и за счет Ортанс.

Эта мысль появилась у меня внезапно, как сквозь пальцы проскользнула.

— Понимаете! За счет Ортанс, если называть вещи своими именами.

Вы бы стерпели, чтобы такое говорили о вашей любовнице? А он стерпел. Я засмеялся. Он улыбнулся. Жалкой улыбкой. Она глупо витала посреди его крупного лица. Но настороженность на нем сохранялась.

— Восемь или девять раз в месяц, подсчитайте сами, господин Виктор. Так что, если я попрошу у вас банкнотинку в пятьсот франков, то, я думаю, это не будет слишком много.

— Пятьсот франков!

Наконец он оживился. Люди, как только дотрагиваешься до их кошелька…

— Пятьсот франков, Эмиль…

Слащаво. Обращаясь, как к больному. Ему было страшно. Я мог бы поклясться, что он испугался.

— Для большего удобства и комфорта нашей дорогой Ортанс, господин Виктор. Не так ли? Я как раз хотел купить ей красивые домашние туфли. Да, да, домашние туфли.

— Да. Ну что ж! Это очень хорошая мысль.

— И еще я купил бы себе домашний пиджачок. Что — нибудь вроде вашего.

Я протянул руку, чтобы любезно пощупать его ткань. Но он отстранился, продолжая с опаской смотреть на меня.

— Пятисотфранковую банкнотинку, господин Виктор. Я добавлю, если не хватит. Вы ведь дадите мне их, не правда ли?

Мой тон был совсем не угрожающим. Я просто просил. И тем не менее он умирал от страха, это было видно.

— Охотно. Охотно, Эмиль. Но, Эмиль, у меня их нет при себе.

Он говорил это мне, как пьяному. Как ребенку. За кого он меня принимал?

— А если хорошо поискать, господин Виктор.

— Уверяю вас.

— Бедная Ортанс. Она так будет страдать, если я вернусь с пустыми руками.

Он слегка занервничал.

— Но, Эмиль, это слишком.

— Слишком?

Я выкрикнул это. Он даже подпрыгнул.

— Небольшое усилие, господин Виктор. Поищите. Хорошенько.

Он все-таки дал мне их, эти пятьсот франков. Мерзавец!

Я должен объяснить. Я хорошо знаю, что мне скажут: три четверти наших действий беспричинны и необъяснимы. Так оно и есть. Но, рассказывая только о наших действиях, мы рискуем все исказить. Поскольку наши действия — это одно, а мы — нечто другое. Мы не умещаемся в наших действиях. Или они не в состоянии заполнить нас. Я ходил к Дюгомье. Я забрал у него пятьсот франков. Потом, в следующем месяце, — четыреста. Затем семьсот пятьдесят. Поступая таким образом, я получал двойное удовольствие. Во-первых, я получал дополнительные фити-мити, а во-вторых, это подпитывало мое существование, придавало мне весомости. Не говоря уже о том, что эти встречи мне были интересны. Я не без удовольствия растягивал их. Однажды я просидел у него полтора часа. Дюгомье был на пределе. Но, я надеюсь, никому не придет в голову свести меня к этой сумме в тысячу шестьсот пятьдесят франков. Три разговора за три месяца, даже если наши беседы были продолжительными, ничего не объясняют.

Оставались еще другие дни. Состоявшие из утренних часов, пополуденных и вечерних. Оставался, наконец, еще я сам. Мои действия не имели под собой причин. Или эти причины были не очень ясными. Но эти действия осуществлялись в определенном месте. А раз так, то у них был свой пейзаж. Который заслуживает описания. Разве не так? И этим пейзажем был я. Тут нужно объяснить.

Потому что по-прежнему существовало и все остальное. По-прежнему была Роза, было мое бродяжничество по улицам, иногда профессиональные проститутки, поджидающие клиентов на пороге своих коридоров. Все это продолжалось. Более того — у меня прибавилось денег, а также стало больше времени. Я был более свободен. Я возвращался домой в восемь, в десять, в полночь — это уже не имело значения. Хотел бы я посмотреть на Ортанс, если бы она что-нибудь сказала мне, как-нибудь попрекнула бы. В определенном смысле все это должно было бы меня устраивать. Теперь я смог бы уже снять комнату и начать свою жатву, приводить к себе людей, о чем я мечтал. Смог бы возобновить ту жизнь, которую вел на улице Монторгей. Жизнь под помостом.

НО Я ОШИБАЛСЯ. Я очень ошибался. Потому что это не одно и то же — идти, куда хочешь, и идти, куда тебя несет. Жизнь внизу — это, когда тебя несет. Или точнее: существует свобода, которая состоит в том, чтобы делать то, что хочешь. Так. Но существует еще и другая свобода, более глубокая, более насыщенная и одновременно более спокойная, как бы усыпленная, свобода морских глубин, я бы сказал, которая состоит уже не в том, чтобы делать, что хочешь, а в том, чтобы уже больше даже не хотеть. Плавание туда, куда тебя несет, — лучше, пожалуй, это состояние не объяснишь. Но для этого надо полностью отдаться течению. Не наполовину. Можно сказать: с четырех до шести часов я держу себя в рамках, а с шести до восьми делаю, что хочу. Но нельзя сказать: с четырех до шести часов я держу себя в рамках, а с шести до восьми я отдаюсь на волю волн. Потому что под помост спускаются не так, как в подвал. Чтобы жить под помостом, нужно начать с потери даже воспоминания о помосте. Нельзя жить так, чтобы одна нога была внизу, а другая — наверху. А для меня верх продолжал существовать. Помост продолжал существовать. Существовала по-прежнему Ортанс, существовали Мазюры, существовал даже Дюгомье. Как я ни пытался отбросить от себя все, рано или поздно наступал момент, когда меня захватывала решетка со своими мотивациями, побудительными причинами, трюками, решетка, которая хватала за волосы, приподнимала меня и перемещала на Провансальскую улицу, между Ортанс и Дюгомье. Переносила меня в другой мир. Определяла мне другую роль. Роль рогоносца. Роль, каких много. Тюрьма, каких много. Оттуда мне не удавалось выйти. Квартира, квартирная плата, Мазюры. Любопытная вещь: я чувствовал себя почти свободным по отношению к Ортанс, а вот по отношению к Мазюрам — нет. Как-то раз Роза сообщила мне:

— Завтра Эжен отправляется в Абвиль. По поручению своего патрона. Мы могли бы провести ночь вместе.

Я не посмел. Из-за Мазюров. Те должны были нанести нам визит. Именно в этот вечер. Они, следовательно, узнали бы.

Заметьте, что я мог бы развестись. Однажды Дюгомье намекнул мне на это. Я сказал «нет». Сказал сразу же. Не раздумывая.

— Господин Виктор, об этом не может быть и речи.

Почему? Может быть, оттого, что я чувствовал: развода будет недостаточно, чтобы оторваться от них. Даже находясь в разводе, я продолжал бы думать о них, старался бы досадить им. Я же вам говорю: тюрьма. Узы брака. Это же ведь существует. Ортанс находилась рядом со мной, и я ощущал себя связанным с ней. Глупо? Жизнь сердца иногда бывает глупой. Если бы Ортанс умерла, все обстояло бы иначе. И я начинал думать об этом. Но пока она была живой, я имел к ней отношение. И это было выше моих сил — выносить, чтобы эти двое жили без меня. Вычеркнув меня из своей жизни. Уничтожив меня. Строя свою жизнь так, словно я не существую. В своем яйце. Тогда как я находился бы вне его. Исключенный из него. Отброшенный. Вот чего я не мог принять. И я пошел к Дюгомье. Чтобы просить у него денег? В некотором смысле да. Но, главное, чтобы они ПЕРЕСТАЛИ забывать меня. Чтобы ожить. Чтобы привлечь к себе внимание. Может быть, мне следовало найти другой способ? А какой? Жаловаться? Дюгомье ответил бы мне шуточками, а через минуту забыл бы меня. Угрожать ему? У него были плечи в два раза шире моих. Тогда как беря у него деньги, я задевал его. Скупердяя Дюгомье. С его матерью. С его сестрой, которая лечилась и которой нужно было соблюдать режим. Так что пятьсот франков были для него большой суммой. Их отсутствие ощущалось. Это образовывало дыру в его бюджете. И этой дырой был я. Каждое лишение было мной. Оказывается, можно питаться и пустотой, которую ты создаешь. Взять, например, пылесос. Взять, например, отца семейства, который умирает.

Так вот! Я предпринимал большие усилия, направленные на то, чтобы быть вместе с ними, и эти усилия были, в сущности, выражением моей любви к ним, и чего я не могу им простить, так это того, что они презирали мои усилия. Да, вот почему я начал их ненавидеть. Они могли бы оттолкнуть меня криками, могли бы корить меня, пусть бы вспылили. Я бы все понял. Но они не делали этого. Надоедая им, я сумел поселиться в них, стал жить в них, но они, хотя и соглашались с этим моим существованием в них, сделали его смехотворным, глупым, нелепым. Потому что в один прекрасный день я понял, что они принимают меня ЗА СУМАСШЕДШЕГО. Меня, за сумасшедшего! Какая низость. ИХ низость. За сумасшедшего! Меня, который взывал к ним. Меня, который протягивал к ним руки.

Надо сказать, я не сразу понял это. Я ходил к Дюгомье. И каждый раз находил для него все более и более ядовитые фразы. Я думал, он разозлится. Он не злился. Напротив. Он говорил со мною тихо. Обходительно. Я возвращался домой. Видел дома Ортанс. А ведь он, наверное, держал ее в курсе, этот Дюгомье. Еще бы, при его-то скупости. Он, наверное, ей все уши прожужжал с этими деньгами, которые давал мне.

— Еще четыреста франков. Видишь, Ортанс, как дорого ты мне обходишься.

Так вот! Ортанс ничего не говорила. Ничего. Ни слова. Ни намека. Первого числа каждого месяца я отдавал ей свое жалованье. Это она производила все расчеты, платила за квартиру, вела хозяйство, и я говорил ей:

— Я оставляю себе двести франков на мелкие расходы.

Вы думаете, она хоть раз сказала мне:

— У тебя ведь уже есть пятьсот франков, которые тебе дал Дюгомье.

(Это меня в какой-то степени успокоило бы.)

Ничего подобного. Ни слова.

Я говорил себе: это невозможно, до поры, до времени она сдерживается, но когда-нибудь взорвется. Так нет же. Хотя бы один-единственный намек Никакого намека. Она разговаривала со мной так же, как Дюгомье. Вежливо. Слащаво.

— Да, Эмиль, да. Ты прав, Эмиль.

Как будто мне было так уж важно быть правым. Какое имело значение, прав я или не прав, если подтверждение того либо другого исходило от людей, которые СОМНЕВАЛИСЬ В МОЕМ РАССУДКЕ. От людей, которые, не сумев уничтожить меня как мужа, уничтожали меня теперь исподволь, уничтожали более потаенно и более коварно, найдя еще более презрительный способ, так как я переставал быть в их глазах разумным существом. Потому что для них я был сумасшедшим. Я к доводам логики. Для них это было безумием. Я к языку арифметики. Безумие. Я пытался войти в их систему. В их мир. Безумие. Единственное, что оставалось, был смутный страх, который я им внушал. Я ловил взгляд Ортанс, точно такой же, как у Дюгомье, настороженный взгляд, который не отрывался от меня ни на секунду. Я брал нож за столом: Ортанс вздрагивала. Я вставал и чувствовал ее внимательный, следящий за мной взгляд. Если я оказывался сзади нее, она быстро оборачивалась. Но это был, я повторяю, смутный страх. Потому что одновременно с появлением какого-то психоза, который охватывает людей в присутствии того, кого они считают сумасшедшим, они становятся менее осторожными, меньше притворяются и меньше заботятся о том, чтобы соблюдать приличия.

— Ну да, Эмиль.

— Конечно, мой дорогой Эмиль.

Даже не пытаясь, чтобы их слова звучали убедительно. Я стал казаться им более опасным и одновременно более глупым. Опасным, но более легковерным.

— Ну конечно, Эмиль.

Но в то же время они вернулись к своему прежнему обычаю заниматься своими делами в моей собственной квартире. Думая, что я этого не замечу. Хотя мне достаточно было посчитать сигареты, которые я хранил в маленькой посеребренной коробочке в гостиной. Потому что Дюгомье не из тех, кто станет курить свои сигареты, если в пределах досягаемости есть чужие. Нужно также сказать, что и для Ортанс так было более удобно. Из-за Марты. В противном случае ее надо было бы поручать консьержке. Тогда как здесь она укладывала ее после обеда в кроватку, и привет. Не говоря уже о том, что так они экономили на гостинице. Дюгомье, наверное, не преминул подчеркнуть это в разговоре:

— Он взял у меня еще семьсот пятьдесят франков. Надо восполнить это.

И, скорее всего, он говорил еще так:

— К тому же он ведь сумасшедший, можно не бояться, что он увидит.

Да, именно за это, осмелюсь признаться, я стал их ненавидеть. На их связь мне было наплевать. Я не мог простить им ту пародийно-насмешливую атмосферу, которую они создавали вокруг меня Я взывал к ним. Если бы они не слышали меня, я мог бы понять. Но то, что они, слыша мой голос, презирали меня, презирали до того, что стали считать меня сумасшедшим, — это была с их стороны страшная низость. Им мало было пародии и насмешек, мало было того, что они считали безумием, так они еще даже пытались с помощью этого безумия отгородить меня от других людей. Когда я сказал, что понял, я несколько упростил. На самом деле меня просветила на этот счет Элиза. Еще одна любопытная деталь: эта женщина, которая никогда не обращала на меня внимания, которая всегда демонстрировала по отношению ко мне полное безразличие, с тех пор как я похлопал рукой по ее заднице, стала моей союзницей. И однажды она сказала:

— А ты знаешь, Эмиль, Ортанс считает, что ты сумасшедший. Она мне так и сказала Опасный сумасшедший.

О! Это был для меня удар. Мне сразу все стало ясно. Я понял, откуда идет их обходительность. Понял, почему они в такой манере говорят со мной.

— А ты, — спросил я у нее, — ты считаешь, что я сумасшедший?

— Во всяком случае, не всегда, — сказала она.

Вот они, женщины. Стоит погладить их по заду, — о самом подобном жесте можно говорить, что угодно, хотя можно с полной определенностью сказать, что особого ума он не требует, — и они уже готовы клясться и божиться:

— Сумасшедший? Это он-то? Ничуть не бывало. Напротив.

Сумасшедший? Значит, как минимум, два человека считали меня сумасшедшим. Причем совершенно искренне, я в этом убежден. В какой-то момент я даже и сам засомневался в себе. Вас когда-нибудь принимали за сумасшедшего? Это самая что ни на есть заразная штука. Да, были моменты, когда я переставал чувствовать себя хозяином своих мыслей и своего тела. Я гримасничал, кричал почем зря. Ортанс подстерегала эти вспышки. Я представлял, как она обсуждает их со своим Дюгомье:

— Уверяю тебя, Виктор. Он меня беспокоит. Его состояние ухудшается с каждым днем.

Этот страх вокруг меня. Как угроза. Как опасность. Причем опасность, которая однажды приняла странно — конкретные формы. Однажды я пошел в спальню за носовым платком. Подошел к комоду и не знаю почему, вместо того чтобы выдвинуть верхний ящик, который был моим, взялся за ручку нижнего ящика. Он был закрыт. На ключ. Надо же! Экая новость! Зачем его закрыли на ключ? Ищу ключ. Ключа нет. Я беру верхний ящик, вынимаю его, просовываю руку в нижний ящик, роюсь в белье и вытаскиваю, что бы вы думали? РЕВОЛЬВЕР. В кобуре. А на кобуре — марка изготовителя. Лебре-Сайгон. САЙГОН. Револьвер Дюгомье! Револьвер Дюгомье в ящике Ортанс. Все ясно, думаю я. Сумасшедший. Сумасшедший, который представляет собой угрозу окружающим.

— Ортанс думает, что ты сумасшедший. Опасный сумасшедший.

И Дюгомье тоже. Дюгомье тоже так думал. Его вежливость. Его взгляд, который он не отрывал от меня. А если с опасным безумцем живет несчастная женщина, его жена, то что надо делать? Надо одолжить ей свой револьвер.

— Вдруг у него начнется приступ безумия. Он ведь сумасшедший, и с такими, как он, нужно все заранее предусмотреть.

Этот револьвер менял все. А, кстати, не знаю, замечали ли вы, что если он где-нибудь оказывается, если вы, скажем, взяли его в руку или хотя бы положили на стол, все сразу меняется, все становится не таким, как было прежде. Все начинает существовать как бы только ради него. Он начинает оказывать давление на все жизни, которые протекают вблизи него. Минуту назад я был всего лишь рогоносцем. Рогоносцем, как любой другой. А из-за этого револьвера я становился человеком, которого преследуют. Человеком, оказавшимся в опасности. Которому нужно думать о том, как лучше защититься. Но одновременно я открыл для себя средство защиты. Потому что револьвер был свободным. Он был ПОКА ЕЩЕ свободным. Им мог воспользоваться каждый. Не обязательно Ортанс. И не обязательно его должны были направить против меня. Револьвер, он убивает. Но не всегда того, кому предназначена пуля. И в случае, если бы Ортанс погибла, я вновь обрел бы рай-Монторгей, жизнь внизу, дрейф по течению. Разве не так?

К счастью, я прикоснулся только к кобуре. И вытер ее. А потом положил опять под белье. И начал разрабатывать свой план.

Сначала нужно было потихоньку-полегоньку снять напряжение. Я перестал ходить к Дюгомье. В присутствии Ортанс я изображал из себя пай-мальчика, славного рогоносца, который ни о чем не подозревает. Притворялся слащавым добряком. Всем своим видом как бы говорил: давай похороним прошлое, не будем больше говорить о нем. Однажды я даже заявил:

— А ты помнишь времена Дюгомье? Знаешь, я ведь тогда здорово на тебя злился.

Но за каждой моей фразой, за каждым моим жестом, за каждой из моих улыбок отныне скрывался хитроумный замысел.

Потом как-то раз, когда Марта уже заснула, а впереди был еще довольно долгий вечер, я начал разыгрывать сцену. Ортанс читала газету, которая лежала перед ней на плюшевой красной скатерти. Я внезапно спросил ее:

— Чем ты занималась днем?

— Кое-какими делами по хозяйству. Сегодня я никуда не выходила.

— Врешь! У тебя было свидание с Дюгомье.

Прекрасная, лучезарная улыбка Ортанс. Прекрасная, лучезарная улыбка женщины, которая, тысячу раз солгав, в этот раз говорила сущую правду.

— Да нет же, Эмиль.

— Я видел тебя!

Я кричал:

— Я выследил тебя. Вы встретились на улице. Потом вы вошли в гостиницу на улице Тронше.

— Уверяю тебя, Эмиль.

— Я видел тебя!

Должен сказать, что никого я в тот день не выслеживал. Что, возможно, она вообще никогда не входила ни в одну гостиницу на улице Тронше.

— Я видел тебя!

Я рычал. Она смотрела на меня с таким видом, какой бывает у людей при виде сумасшедшего, у которого начинается приступ безумия, совершенно бледная, белая, как лежавшая перед ней газета.

— Эмиль.

— Я знаю, что ты встречалась с ним сегодня. Я ЧУВСТВУЮ, что ты видела его.

Чувствую — мне удалось найти точное слово. Она даже не смогла скрыть своего облегчения. А я, порычав еще немного, спросил:

— Почему бы тебе не признаться? Я ведь могу войти в положение.

И Я СУЩЕСТВОВАЛ. Жизнь наполняла меня до кончиков пальцев. Вот он, блеск. Вот она, легкость. Красноречие. Слова возникали сами по себе. Шевелились у меня в ладонях. Подступали к горлу.

— И на этот раз тоже я хочу простить тебя, Ортанс.

Пауза.

— Я хочу простить тебя, но при одном условии. При условии, что ты немедленно напишешь этому типу письмо о разрыве с ним отношений. Об ОКОНЧАТЕЛЬНОМ разрыве.

— Но, Эмиль, я тебя уверяю…

— Молчи! Я требую!

Я снова начал кричать:

— Если ты больше не встречалась с ним, письмо послужит лишним тому подтверждением.

Безупречный аргумент.

— Да или нет, согласна ты написать это письмо или нет?

— Ну да, Эмиль. Конечно.

Как пьянице. Как сумасшедшему. Чтобы успокоить меня. Чтобы удовлетворить идиотский каприз. Спорить? С сумасшедшим?

— Под мою диктовку.

— Если ты хочешь, Эмиль.

Даже не пытаясь спорить, не пытаясь что-либо доказывать мне. Именно в этом и заключалась жестокость Ортанс и Дюгомье. Они испытывали страх передо мной, я хорошо видел это, но этот страх относился лишь к моему безумию, к приступам бешенства, которое могло мной овладеть, к насилию, которое я был способен учинить. А вот моего ума, моей проницательности они не боялись. Сумасшедший, что вы хотите? А в присутствии сумасшедшего даже самые глупые начинают считать себя самыми хитрыми. Словно перед ними находится ребенок. Которому можно ответить что угодно, даже почти не пытаясь скрыть идиотского подмигивания. «Ну, конечно, мой дурачок. Дед Мороз? Конечно, ангел мой».

— Ну да, Эмиль.

И ее глупые мысли, разложенные передо мной. Ясные, как божий день. «Ну да, Эмиль. Ну да, мой бедный идиотик. Я напишу ему это твое письмо. И ты сможешь сам отнести его на почту. Но кто мне помешает позвонить ему завтра по телефону? У него был приступ безумия, понимаешь, Виктор, поэтому я написала какую-то там чепуху, как он просил».

— Если ты так хочешь, Эмиль.

Но я видел еще и свой план, тоже очень отчетливо, и чувствовал, как у меня вырастают крылья. Я взял бумагу, конверт.

— Вот.

Чернильница в желтой картонной коробочке, Ортанс. Ее блузка лимонного цвета.

— Я диктую: «Месье…» Нет, сначала дата. Напиши лучше: «Виктор». Это более естественно. С восклицательным знаком. «Виктор! Три месяца тому назад, после той сцены, когда муж застал нас, я Вам объявила, что не хочу больше видеть Вас. Несмотря на это, Вы не перестали преследовать меня своими ухаживаниями и своими предложениями. Этому надо положить конец. Я требую этого во имя моего прошлого честной женщины. Вы уже причинили много зла семье, которая до Вас жила спокойно и счастливо. У меня есть обязательства перед моей дочерью. У меня есть обязательства перед моим мужем, который может служить примером для всех мужчин. Я требую, чтобы Вы больше не делали никаких попыток увидеть меня. К тому же это было бы бесполезно, поскольку на Ваши слезы, Ваши угрозы и Ваш гнев я отвечу лишь презрением. Желая действовать в полном согласии с моим мужем, я показываю ему это письмо, как покажу ему и ответ, который жду от Вас. Я очень надеюсь, что в нем Вы дадите честное слово, что больше никогда не будете пытаться увидеть меня. При этом условии мы сможем оказывать Вам уважение, которое имели к Вам прежде. Супруга Мажи».

Почти без помарок. Два или три исправления по моей вине. Ортанс писала послушно, не произнося ни слова. Но иногда не могла сдержать улыбки.

Я хорошо запомнил эти улыбки. Иногда хотелось бы простить людям, но они сами мешают нам сделать это.

Из-за помарок я заставил Ортанс переписать письмо. И сохранил черновик. Потом:

— Я доверяю тебе, Ортанс. Это письмо, ты сама отошлешь его по почте. Но я буду удовлетворен только тогда, когда ты покажешь мне ответ.

Что и произошло двумя днями позже. Утром, еще в пеньюаре, Ортанс протянула мне нераспечатанное письмо, которое только что принес почтальон. Письмо, которое, можно было не сомневаться, они, мерзавцы, написали накануне вместе. Посмеиваясь надо мной. Но хорошо смеется тот, кто смеется последним.

«Любовь моя…» — писал Дюгомье…

Этот апломб! «Любовь моя!» Это моей-то жене! Никаких угрызений совести.

«Любовь моя, позвольте мне еще раз написать эти слова, так как я все-таки не могу поверить, что Ваше жестокое решение является бесповоротным. Но я хочу повиноваться Вам. Поскольку Вы требуете этого, я обещаю Вам больше не пытаться увидеть Вас. И да не будет Вас мучить сожаление оттого, что Вы оттолкнули такую любовь, как моя. Что касается меня, то я сожалею, как сожалею я и о том, что Ваше решение лишает меня возможности, которую я имел ранее, общаться с Вашим мужем, этим человеком, достойным всяческого уважения. И в заключение позвольте мне также уверить Вас в том, что при малейшем знаке с Вашей стороны я поспешу к Вам, и что моя преданность навсегда останется в Вашем распоряжении. Я не говорю Вам, Ортанс, прощайте, а говорю, до свидания. Виктор».

— Вот. Теперь ты доволен? — спросила меня Ортанс.

Он не слишком перетрудился, этот Дюгомье. Но я изобразил благодушие.

— Все забыто! Не будем больше говорить об этом. А сегодня вечером, чтобы отпраздновать это, мы идем в ресторан. Устроим небольшую пирушку.

— Но, Эмиль…

У нее на лице было написано смущение.

— Да, да, мне очень хочется. Ты не думаешь, что для меня это настоящий праздник, то, что я вновь обрел свою Ортанс?

На следующий день был четверг. Четверг, как вы уже заметили, обычно бывает перед пятницей. А пятница — это один из тех двух дней, когда Дюгомье мог уйти с работы. Около трех часов я со страдальческой физиономией вхожу к господину Раффару.

— Ах! Опять эта зубная боль, господин Раффар, опять не дает покоя.

— С этой своей зубной болью вы, Мажи, переходите все границы.

— Это она переходит все границы, господин Раффар. Вы позволите мне сходить сейчас к дантисту?

Так. Иду к дантисту.

— Да у вас же все прошло, — говорит мне дантист.

— Вы думаете? Дело в том, что эта боль так измучила меня. Мне бы бюллетень, чтобы немного отдохнуть.

— Бюллетень? И сколько грудей будет у вашего бюллетеня? Держу пари, что пара.

Но все-таки бюллетень мне выписал.

— На три дня, господин Мажи. Больше, право, никак не могу. И так уже…

Я сообщил Раффару. Побродил немного. И в половине седьмого вернулся домой.

— У меня бюллетень с завтрашнего дня.

Ортанс подняла голову. Чересчур поспешно. Хорошо. Я угадал: на следующий день она собиралась встретиться с ним, со своим Дюгомье.

— Я воспользуюсь им, чтобы съездить в Мо. Повидать мать. А то я уже сто лет не видел ее. С самых похорон Жюстины.

— Это хорошая мысль, — сказала мне она.

С несколько чрезмерным энтузиазмом в голосе.

— Я поеду на поезде, который отходит без двадцати три. Поэтому вернусь домой, наверное, довольно поздно. Не раньше девяти. Так что не волнуйся.

На следующее утро я отправился бродить, показался в квартале, поговорил с консьержкой.

— Вы не идете сегодня в министерство, господин Мажи?

— Я взял небольшой отпуск, госпожа Лоссон. Иногда нужно немного отдохнуть.

— Вы совершенно правы, господин Мажи.

Ортанс в этот момент спускалась по лестнице.

— Я оставила Марту наверху. Ты поднимаешься, Эмиль?

— Сейчас.

Я воспользовался этим, чтобы взять револьвер. И свои перчатки. Я проверил его. Он был заряжен. Мерзавцы! Я положил его в карман своего пальто. Затем, около двух часов, после обеда:

— Ладно. Я пошел.

— Поцелуй свою маму за меня.

Вот она, жизнь. Бедный муж едет навестить свою мать. А жена ждет любовника. И никакой жалости. Стало быть, спускаюсь. Захожу в два-три магазина. Захожу к часовщику, чтобы отремонтировать часы. В писчебумажный магазин, чтобы купить карандаш. При этом старался кривляться. Чтобы меня заметили.

— Только фирмы «Каран д'Аш», пожалуйста. Я не признаю другие фирмы. У других грифель стачивается мгновенно.

Леденцы для Марты. Сигареты — в табачной лавке. Каждый раз я не торопился уходить. Говорил что-нибудь о погоде, которая в тот день была пасмурной. Затем зашел в кафе, которое находится почти напротив моего дома. Сел там возле окна. И стал ждать. В три часа появился Дюгомье. В шляпе, которая придавала ему вид искателя приключений, умеющего держаться. Он прошел. Вошел в мой дом. И погубил себя. Если бы он позвонил и сказал Ортанс, что будет ждать ее в гостинице, мне пришлось бы все менять. Но нужно всегда принимать во внимание жадность людей.

— Патрон! Мое почтение!

— До свидания, господин Мажи!

Я спокойно свернул газету, степенно, не торопясь. У меня не было ощущения, что я делаю над собой усилие.

Но вот что любопытно: в тот момент, когда надо было действовать, на меня нашло какое-то оцепенение. Все последние дни я жил очень напряженно. А тут снова как бы погрузился в сон. Как будто происходящее меня не касалось.

Я пересек улицу. Поднялся по лестнице. Тихо-тихо. Чуть было не забыл надеть перчатки. Надел их. Послушал у двери столовой. Ни звука. Проскользнул туда. Темнота. Марта спала в своей кроватке. Подошел к двери гостиной. Ничего. Ни звука. Посмотрел в замочную скважину. Они были там. Целовались. Я взял револьвер. И открыл дверь. Они сразу же быстро отпрянули друг от друга, быстро, как лопнувшая пружина. Ортанс прикрыла рот рукой, как ЕСЛИ БЫ ХОТЕЛА СПРЯТАТЬ ЕГО, СВОЙ ПОЦЕЛУЙ.

И я выстрелил. Сразу. Три раза подряд: паф, паф, паф. Ортанс упала. Хотелось бы еще взять на прицел Дюгомье. Просто прицелиться, потому что мне никак нельзя было убивать его. Но это оказалось свыше моих сил. Я бросил револьвер посреди комнаты и убежал. Успел услышать, как закричала, проснувшись, Марта. Я быстро спустился по лестнице. Бегом. Громко крича. О-О-О-О! Чёрт, перчатки! Я снимал их на бегу. Прибежал к консьержке. На всех лестничных площадках уже открывались двери.

— Он сейчас убьет меня! Убьет меня! Госпожа Лocсон!

Сидя в огромном кресле, она глупо смотрела на меня из-под своего высокого шиньона.

— Он убьет меня! Он бежит за мной!

Вбежав к ней, я закрыл за собой дверь на ключ, на два оборота.

— Вы с ума сошли, господин Мажи.

И она туда же!

— НЕТ, Я НЕ СОШЕЛ С УМА. Он убил мою жену. Мою жену! Он хотел убить и меня.

И я заплакал. Причем заплакал по-настоящему.

— Полицию, госпожа Лоссон, вызовите полицию!

По лестнице спускались жильцы. В коридоре слышались крики. Госпожа Лоссон встала. Открыла свое маленькое окошко. Сначала воцарилась тишина, потом голоса усилились. Я услышал, как сын Бланжана, который жил на втором этаже, крикнул:

— Я иду за полицией.

А я, обмякший, раздавленный, сидел посреди клубков шерсти и недовязанных трико в большом кресле, спрятавшись за огромный зад госпожи Лоссон, которая стояла у своего окошка, сидел и медленно приходил в себя, задавая себе вопрос: КАК ОН СМОЖЕТ ТЕПЕРЬ ДОКАЗАТЬ, ЧТО СТРЕЛЯЛ НЕ ОН?

И он действительно не смог доказать. Потому что все было против него. ЕГО револьвер. ЕГО отпечатки пальцев. ЕГО письмо. И даже его адвокат, видимо, тоже не верил ему, и с несчастным видом смотрел на меня во время очных ставок. Не говоря уже о следователе и прокуроре, которые забавно передавали друг другу эстафету, копаясь в этой гнусности. В правдоподобии. Все было логично.

— Драма эта очень проста, господа. История эта трагична, но очень проста. Отвергнутый своей любовницей, Дюгомье преследует, донимает ее своими мольбами и угрозами. Своими угрозами, господа. Слово фигурирует в письме, которое оставила нам жертва в качестве неопровержимого обвинительного акта. Обезумев от любви или, что более вероятно, оскорбленный в своей гордости, Дюгомье продолжает преследовать несчастную. Он приходит к ней домой. Может быть, он хотел только напугать ее, а может быть, уже питая мысль о мести, он берет с собой револьвер. Несчастная женщина не реагирует на его мольбы и угрозы. И тогда он стреляет.

— Это неправда! Это неправда!

— Что неправда?

— Все неправда. Ни одного слова правды.

— Дело в том, что Дюгомье отрицает все, господа. Все, даже самое очевидное. Так проще всего.

— Стрелял Мажи.

— А зачем ему было стрелять, коль скоро его жена оказывала сопротивление вам?

— Она не оказывала мне сопротивления.

— Вы черните вашу жертву. Это не очень порядочно, но это очень распространенный прием. К сожалению, у нас есть ваше письмо, благодаря которому мы знаем, что ваша связь была разорвана.

— Это было сделано нарочно.

— Это говорите вы. Почему же вы тогда решили преследовать свою жертву у нее дома?

— Я вовсе не преследовал ее. Она сама назначила мне свидание.

— Кто может вам поверить, что она назначила вам свидание именно в тот день, когда ее муж получил отпуск, когда он мог либо быть в квартире, либо вернуться в любое время?

— Я предполагаю, что когда мы договорились о свидании, она не знала, что ее муж будет в отпуске.

АДВОКАТ: Я хочу обратить внимание, что действительно…

— Но Дюгомье признался, что жертва иногда звонила ему на работу. И, кстати, в то утро, когда было совершено преступление, жертва, как утверждают консьержка и продавцы соседних магазинов, выходила из дома, причем выходила одна. Значит, у нее была возможность спокойно позвонить по телефону Дюгомье, чтобы предупредить его и отменить свидание.

— Может быть, она еще не знала?

— Абсурдно. Все утро Мажи слонялся по квартире и вблизи от дома. Следовательно, его жена знала, что он находится в отпуске. Более того, она сама попросила мужа взять этот отпуск, поскольку боялась — сила предчувствий — визита Дюгомье.

АДВОКАТ: По этому пункту мы имеем только свидетельские показания Мажи.

— Но, дорогой мэтр, оно выглядит гораздо более правдоподобно, чем показания обвиняемого. Во всяком случае нам известно следующее: Мажи был в отпуске, и его жена не могла не знать об этом. У нее была возможность отменить свидание с Дюгомье, но она не сделала этого. Следовательно, свидания не было. Стало быть, договоренности о встрече не было. Да и каким образом она могла бы быть, если из письма самого обвиняемого видно, что связь была разорвана?

— Но это письмо было всего лишь хитростью.

— Вы уже говорили об этом. Это не выдерживает никакой критики.

— НО СТРЕЛЯЛ МАЖИ.

— Мажи, прекрасно! Опять старая песенка! Стрелял, значит, Мажи. Из ВАШЕГО револьвера.

— Я дал его Ортанс.

— Купленного в Сайгоне. Это, очевидно, Мажи съездил специально в Сайгон, чтобы приобрести его там.

— Но я дал его Ортанс.

— Покойники не в состоянии возразить. Но на этот раз покойница опровергает вас, Дюгомье. Если бы револьвер побывал в руках жертвы, то на нем были бы отпечатки ее пальцев. Но на нем были обнаружены только ваши отпечатки.

— Он был в кобуре.

— Это правда, есть еще кобура. Эта знаменитая кобура, которая, очевидно, существовала только в вашем воображении. Куда она подевалась, эта кобура?

(В Сену, господин прокурор. Я забыл ее, представьте себе, в кармане своего пальто. Всего не учтешь. Поэтому пришлось бросить ее в Сену, предварительно утяжелив несколькими камнями.)

— Куда подевалась эта кобура?

— Я не знаю.

— А! И, кстати, зачем вы дали этот револьвер жертве? Любовницам не часто дарят такие подарки.

— Дело в том, что она опасалась насилия со стороны мужа.

— Господа присяжные заседатели, вы видели Мажи. Разве он похож на человека, который может сильно кого — то напугать? Напротив, все свидетельские показания говорят о том, что он человек добродушный, мечтатель. Вы слышали, что сказал о нем его начальник, господин Раффар. «Мажи — это весельчак». А вы слышали его тестя: «Он любил играть в карты». Консьержка: «В то утро он пришел поболтать со мной». Ему изменила жена, но он простил ее. Причем дважды. И вот этого-то человека обвиняемый старается представить нам грубым, жестоким животным. От которого нужно защищаться с оружием в руках.

— Вы просто не знаете, что за человек Мажи. Это человек… это ужасный человек.

— Но в вашем письме вы говорите о том, что он достоин вашего уважения.

— Это было написано, чтобы успокоить его.

— Значит, вы лгали.

— Да, если вам угодно.

— Но если вы так хорошо лжете в ваших письмах, то кто может поверить, что вы не лжете еще лучше в этих стенах?

— Я не лгу. Мажи — сумасшедший.

— Так все-таки сумасшедший или грубое животное? Нужно выбирать либо одно, либо другое.

— Сумасшедший, способный на все.

— Я хочу предупредить вас, Дюгомье, в ваших же интересах, что ничто не может повредить вам больше, чем такая вот система защиты. Мало того, что вы предали этого человека, мало того, что вы разрушили его семейный очаг, мало того, наконец, что вы убили его жену и нанесли такой ущерб его жизни, так вы еще хотите очернить его своими клеветническими измышлениями, которые соревнуются друг с другом в своей абсурдности. А случай с бумажником! Вы слышали, господа, эту историю с бумажником. Это грубая проделка, на которую Мажи явно не способен. А корыстные визиты. Мажи действительно заходил к обвиняемому, он сам нам об этом сказал. Но с какой целью? Чтобы умолять его не преследовать его жену. Мы вольны, господа, считать его действия немного… простодушными. Но в то же время они позволяют нам составить представление о характере Мажи, позволяют понять, что Мажи и насилие — вещи несовместимые. А вот обвиняемый без колебаний пытается убедить нас, будто эти визиты были нанесены с самыми гнусными целями. Было бы неплохо, Дюгомье, сделать ваши клеветнические измышления чуть менее противоречивыми. Если бы Мажи приходил к вам, как вы настаиваете, затем, чтобы зарабатывать деньги на своем бесчестии, то это означало бы, что он соглашался на вашу связь. Но в таком случае зачем ему было убивать жену? Зачем ему было отказываться от этого источника дохода? И почему тогда, как вы это утверждаете, у жертвы и у вас вдруг появилась необходимость сделать вид, будто вы порываете отношения? Если муж был не против. Зачем было прятать эту связь, если вы оплачивали ее? И наоборот, зачем платить, если вам удавалось обманывать его, удавалось внушить ему, будто ваша связь прекращена?

— Он был сумасшедшим.

— Хорошенькая причина, честное слово. Но она не объясняет, почему вы давали ему деньги. Если начать давать деньги всем сумасшедшим…

— Я боялся его.

— Физически вы в два раза сильнее его.

Настала очередь Дюгомье. Настала его очередь обнаружить перед собой яйцо. Яйцо, закрытое со всех сторон. Я был спрятан внутри. Полностью. А он находился снаружи. Он был исключен. Обречен издавать бесполезные крики. Все доводы, все побудительные причины, все правдоподобные гипотезы были обращены против него. Гладкие. Как скорлупа. Как закрытая скорлупа.

— Давайте на какое-то время примем гипотезу, будто Мажи действительно является этим грубым животным и этим сумасшедшим. Но как у него оказался ВАШ револьвер?

— Он мог найти его.

— Он мог. Простое предположение. Найти его где?

— Там, куда положила его Ортанс.

— Если допустить, что вы действительно дали его Ортанс. Еще одна гипотеза, которую ничто не может подтвердить. И на этом револьвере, который проходит через столько рук, не оказывается никаких других отпечатков, кроме ваших.

— Кобура…

— В самом деле. И Мажи, вероятно, выстрелил, не вынимая револьвера из кобуры. Хотел бы я посмотреть на это.

— У него были перчатки.

— Перчатки, которые оставляют ВАШИ отпечатки? Забавно.

— Это ведь был мой револьвер.

— Значит, вы признаете.

— Я никогда не отрицал.

— Вы слышите, господа. Он никогда не отрицал!

— На этом револьвере имеются мои отпечатки, потому что он принадлежал мне. И на нем нет отпечатков Мажи, потому что у Мажи были перчатки.

— Вы только и говорите о перчатках. Этот аксессуар туалета буквально приковал к себе ваше воображение. К сожалению, свидетельские показания Мажи и консьержки совпадают: Мажи в тот день был без перчаток. А консьержка еще сообщила, что он вообще никогда не носил перчаток.

Никогда! Система.

— Мажи — скромный служащий. У него есть пара перчаток для свадеб, для похорон. Он не тот человек, который надевает их, выходя купить что-нибудь в своем квартале.

— Он мог надеть их с намерением.

— Конечно. И с каким же это намерением?

— С намерением убить нас.

— Разумеется! Вы забываете ваше собственное утверждение, что он считал вашу связь разорванной. Как в таком случае он мог предположить, что застанет вас у себя дома. Причем именно в тот день, когда из — за своего отпуска он знал, что его жена НЕ МОГЛА назначить вам свидания. Может быть, вы станете утверждать, что его жена сообщила ему о вашем визите? Что она действовала заодно с ним? Что она сознательно шла на то, чтобы он застал вас. Чтобы он убил вас? Чтобы он убил ее, понимаете, Дюгомье? Так как вы говорите: чтобы убить НАС. Вы забываете одну деталь, то, что вы живы.

— Я не знаю, я больше ничего не знаю. Но только стрелял не я, клянусь. Это не я.

— С одной стороны гипотезы, неправдоподобия, нелепости. Мажи мог сделать то, Мажи мог сделать это. Я тоже, например, если так рассуждать, мог бы сделать это. А с другой стороны факты, оружие, отпечатки, письма, ясные, как день, мотивы преступления, не вызывающие сомнения причины. Господа присяжные заседатели вынесут решение.

И те постарались, вынесли. Они приговорили Дюгомье к двадцати годам. Легче легкого. Ортанс на кладбище. А я? А моя маленькая Марта?

Потому что есть еще Марта.

Сначала было решено, что она будет жить у Мазюров. Учитывая мою работу в министерстве, мне, одинокому мужчине, было не очень удобно заниматься маленькой дочерью. И в определенном смысле это меня устраивало. Если иметь в виду ту жизнь внизу, которую мне хотелось возобновить. Но вот что любопытно, я заметил, что мне не хватало этого ребенка. Когда была жива Ортанс, я почти не обращал на девочку внимания. А когда Ортанс умерла, я почувствовал, что между этой маленькой девочкой и мной существует связь, из которой как бы возникало новое яйцо, где были мы вдвоем, в его скорлупе. Я отдавал себе отчет в том, что если оставлю ее у Мазюров, то потеряю ее. Система Мазюр, причины Мазюр, основания, извинения, умалчивания. Ее бы затянуло туда, в их систему. А я оказался бы снаружи, вынужденный смотреть на нее издалека, снова исключенный, снова чужой. И мне не хотелось этого. Я не хотел терять ее. А это уже начиналось. Я заходил к Мазюрам. Она играла с куклой. Госпожа Мазюр комментировала:

— А, она будет мамочкой.

Уже пленница. Уже в колее.

Или:

— Сегодня она не была умницей.

Унижена.

— Она не хотела есть свою манную кашу.

Но почему она должна была есть свою манную кашу?

— Если она будет так себя вести, она не вырастет.

А почему обязательно нужно вырасти? Где это написано? Прежде всего это даже неправда. Я знал многих детей, которые не ели манную кашу. И которые тем не менее выросли не хуже, чем я. Но это была система. Уже система. От которой я так настрадался. И от которой Марта должна была страдать в свою очередь. И я спрашивал себя: нельзя ли, вовремя спохватившись, воспитать человека так, чтобы он совсем не зависел от системы. Который никогда бы не страдал от системы. Если начать с самого раннего детства? Потому что убить жену — это еще не все. НО УБИТЬ СИСТЕМУ?

И тогда я попытался устроить все иначе. Мне это удалось. Благодаря уважению, которым я был окружен со времени случившейся драмы, я нашел у Соссуа, на Римской улице, работу по перепечатке, которую мог делать дома. Они дали мне там пишущую машинку, с помощью которой я как раз и пишу все это. Я научился довольно быстро. Мне платят, как минимум, тысячу двести франков в месяц, а нередко и больше. Я ушел из министерства (не без сожаления, причем не только с моей стороны, так как меня там ценили). Взял Марту к себе. Мазюры были огорчены, но, в сущности, сказать им было нечего.

— У Эмиля настоящее отцовское сердце, — прокомментировала госпожа Мазюр.

Теперь мы живем вдвоем. И я медленно, но верно приканчиваю ее, систему. О! У меня есть план, можно сказать, целая программа. Моя программа состоит в том, чтобы все извратить, все изменить, опорочить до мозга костей, все те отношения, которые установили люди между всем, что есть в мире. Противоположность. Во всем. Потому что, когда видишь результаты, которых люди добиваются с помощью своих принципов, то понимаешь, что хуже не будет, если за принцип везде брать противоположность. Разве не так? Например, дисциплина. Похоже, характер формирует дисциплина. Повиновение. А пробовал ли кто-нибудь сделать наоборот? Вот я пытаюсь. В свои пять лет Марта всем распоряжается. Командует во всем. Она сама назначает время, когда надо вставать, и время, когда надо есть.

— Марта, вы хотите манной каши?

— Нет, я хочу бистек.

— Хорошо.

Или:

— Вы хотите встать с постели, Марта?

— Ты мне надоел.

Потому что я довожу принципы до того, что называю ее на «вы», в то время как она говорит мне «ты». Ее каприз — голова всему. Она кричит? Я тоже кричу. Плюет на улице? Поздравляю ее с этим. Злится? Делаю вид, что боюсь ее. Если она что-то разбивает, то в угол иду я. Когда она врет, я кладу ей на камин какое-нибудь лакомство. А если она говорит правду, то не кладу. И она научилась так врать, что это уже полный восторг.

Я разговариваю с ней о жизни.

— На что ты покупаешь вещи? — спрашивает она меня.

— На деньги.

— А где люди берут деньги?

— Идут к своим знакомым и говорят им, что они должны дать денег, потому что в противном случае можно будет везде рассказывать, что они воры. Тогда они дают.

— А если они не хотят?

— Тогда их царапают.

— Но ведь тогда они злятся.

— Нет, они не злятся. Люди любят, когда их царапают.

— Но это же больно.

— Поэтому они и любят. Надо всегда делать больно. Тогда люди думают, что их любят. Или им говорят: подлая свинья.

— А ты, ты подлая свинья?

— Ну да.

— А тетя Шарлотта?

— Тоже.

И обратите внимание, каких успехов я добился: внешне все осталось вроде бы без изменений. Приходит госпожа Мазюр:

— Ты меня любишь, Марта?

— Да, — отвечает Марта.

И госпожа Мазюр мурлыкает, довольная. А ведь для Марты любить — значит причинять зло. Если она отвечает «да», то это значит, что хочет сделать ей, госпоже Мазюр, какую-нибудь гадость; а если не хочет из-за своего маленького доброго сердца, то, благодаря моим наставлениям, отвечает «да», в то время как думает «нет». Разве не так? Неопровержимо, я полагаю. Если, конечно, система не окажется вдруг сильнее меня. Иногда мне приходят такие мысли в голову. Время от времени некоторые поступки Марты беспокоят меня. Недавно, например, она протянула мне конфету. Тогда я улыбнулся. А она пнула меня по ногам, потому что я убедил ее в том, что когда кто-то на нее смотрит, улыбаясь, значит, этот кто-то над ней насмехается. С этого момента она больше никому не протянет конфету. Но вот протянула же мне. Откуда это у нее взялось? Разве разберешься. Может, от госпожи Мазюр. Она такая скрытная. Поэтому мне пришлось принять меры.

— Вы знаете, Марта, сейчас к нам должна прийти большая свинья…

Дело в том, что я научил ее говорить «большая свинья» вместо того, чтобы говорить «бабушка». Но только, если госпожа Мазюр приходила одна. Я думаю, это понятно. Госпожа Мазюр была очень удивлена. Я переспросил:

— Большая свинья? Вам, должно быть, приснилось, дорогая теща. Где ребенок мог услышать такое? Вам померещилось.

Она не посмела выяснять дальше. Может, она действительно подумала, что в ее возрасте может и померещиться. Ей, вероятно, было неприятно.

— Сегодня к нам должна прийти большая свинья. Когда она придет, скажите…

И вот является госпожа Мазюр. Ставит коробку с марципанами. И Марта ей:

— А папа всегда говорит, что когда ты к нам приходишь, то только надоедаешь своими приходами.

Тут госпожа Мазюр потеряла хладнокровие. Она подняла руку. Я бросился.

— Трогать моего ребенка!

— Но, Эмиль…

— Я вам запрещаю бить моего ребенка.

— Но вы слышали, что она сказала?

— Хе, хе, дорогая теща, устами младенца глаголет истина.

Она заплакала. Марта подошла к ней, доброе маленькое сердечко.

— Ты плачешь, большая свинья?

Госпожа Мазюр воскликнула: о! (краткое о, как будто прерванное).

Она встала. И ушла, морща рот, как зад обезьяны, чтобы не расплакаться. А Марта в это время вовсю трудилась над марципанами. На следующий день Мазюр предпринял демарш. Но у него получалось не лучше, чем у адвоката Дюгомье: он с трудом верил в то, что говорил.

— Теща никогда не понимала шуток, — сказал я ему.

Он радостно засмеялся.

— Что правда, то правда.

Тем не менее они больше никогда не приходили.

— Почему не приходит тетя Шарлотта?

— Потому что ее посадили в тюрьму.

— А за что?

— За то, что она говорила правду.

А вот Роза приходит часто. Марта ее очень любит, и я поощряю эту привязанность. Потому что Роза нисколько не изменилась. Ничто не может вывести ее из равновесия. Ничто не может поколебать ее твердое, как скала, безразличие. Я хотел бы, чтобы Марта была похожа на нее. Я сижу рядом и стучу на своей машинке. Слушаю их разговоры. Потом мы оставляем Марту с ее игрушками и переходим в мою комнату. Роза снимает блузку.

— Вот груди! — говорит она. — Ты где-нибудь еще видел такие?

И с грустью гладит их.

— Как подумаешь, что когда-нибудь все это будет под землей.

В течение какого-то периода времени приходила и Элиза. Не очень регулярно. Иногда два дня подряд, потом могла не приходить месяца три.

— Я пришла посмотреть, как поживает Марта.

Все та же система Мазюров. Быть рядом. Говорить рядом. Хотя Марте-то в общем плевать на Элизу. Она же думает о другом. Потом в конце концов Элиза перестала приходить. И это даже к лучшему. В первое время мне приходилось также отвечать на какие-нибудь брачные объявления или что-то в этом роде. Тут тоже существует свой запутанный, темный, странный мир, где есть чем поживиться. Об этом можно было бы рассказать немало интересных историй. Но я отказался от этого. Остается Марта. Остаемся мы двое, остается наша маленькая жизнь, наша маленькая планета. Наша планета удаляется все дальше и дальше.

Рассказчик каламбурит, подменяя слово «fez» (фески) почти так же звучащим словом «fesses» (ягодицы).