— У вас очень мило, — мурлычет моя последняя конкетка (Неологизм, навеянный французским «конкет», что в буквальном переводе означает «завоевание» (не путать с кокеткой или конфеткой), который может обогатить лексикон отечественных плейбоев, придавшему французский шарм (здесь и далее прим. пер.)) перешагивая через порог нашего особнячка.

 Девочка что надо: статная, с легким пушком над верхней губой, который настраивает вас на определенные мысли. У нее чудесные глаза, если рассматривать каждый в отдельности (левый держит под прицелом линию горизонта в Вож, а правый поглощен созерцанием игры прилива в Бресте (Русский эквивалент — один глаз на Кавказ, а другой — на Монпарнас.)). Распущенные волосы а-ля русалка, округлости такие, от контакта с которыми мужская ладонь принимает форму казарменного половника, а губы настолько чувственные, что от одного их вида помада сама устремляется навстречу из патрона, какой пейзаж, а?

 Ее зовут Ирен, это — ее право, и она на пять лет моложе меня, а это — ее святой долг, так как она появилась на свет пятью годами позже знаменитого Сан-Антонио.

 Я встретил эту штучку в поезде — что само по себе счастливое предзнаменование, — когда возвращался домой из Дордона.

 Фелиси, моя славная женщина—мать, и я, ее единственный и любимейший сын, решили недели две погостить у тетушки Розы, двоюродной сестры матушки, муж которой (Альфонс) служит в тех краях егерем.

 На самом деле мы должны были провести у них целый месяц, но «Зеленая свежесть вечеров Дордони» быстро утомила меня. Хлорофилл я выношу лишь в тюбике моей зубной пасты Гиббс и в малых дозах! К тому же Альфонс — порядочный зануда. Описанием его подвигов времен 14-18-х годов пестрят страницы «Иллюстрасъон», сваленные на нашем чердаке. Пуанкаре, жмущий ему лапу; Жоффр, пришпандоривающий ему на грудь крест за военную доблесть, поздравляя от имени военного совета; его ранение в икру и медсестра в госпитале Шалман-на-Саоне, исполнявшая ему «Чем ты, милый, поднимаешь одеяло?» на тромбоне или кларнете, от всей этой военной копоти ест глаза (как говорит один из моих друзей, продавец лампадного масла), ведь я слышу это из года в год с одними и теми же подробностями, слово в слово, с одними и теми же подмигиваниями... Это становилось откровенно невыносимым, тем более что Дордонь в это время соревновалась с Лондоном по количеству осадков. Альфонс в период дождей — это сущий ад. И тогда одним отвратным утром я звоню Берюрье и прошу его срочно отстукать мне телеграмму, которой вызвал бы меня в Панаму (Панама — Париж (жарг.)) якобы для проведения расследования. Конечно, Фелиси провести не удалось. Для того чтобы обогнать сообразительность моей маман, надо выехать пораньше и не забыть включить противотуманки. Но она не подает виду и сожалеет о моем отъезде вместе с Розали и Альфонсом.

 В поезде, везущем меня в Пантрюш (См: I, с. 3.), я почувствовал себя счастливым, как школьник. Настоящие каникулы только начинались. В моем куле была Ирен, серьезная и строгая. Она не Софи Лорен, но я не прочь был приударить за ней. После двухнедельного поста я готов охмурить и козу в юбке скаута. На протяжении двухсот километров я оставался на скамье запасных (не распаковывая инвентарь), а потом в вагоне—ресторане подсел к ней за столик, и тут официанту пришла в голову замечательная мысль — опрокинуть ей на блузку соусницу с беарнезом. Нет ничего лучше беарнеза, чтобы завязать знакомство. Командовал операцией я: моя салфетка, мой графин с водой, моя нахлобучка недотепе-официанту! Если бы вы видели меня в ту минуту, милые дамы, вы бы никогда не стали лакомиться беарнезом в мое отсутствие.

 Лед тронулся. Я предложил ей своего вина, она меня угостила своим. После десерта, на чем обычно остальные закругляются, я предложил ей бокальчик Куантро. Короче, на обратном пути в наш вагон, когда поезд уже сообразил, что ему пора в туннель, я влепил ей засос—мираж в штопоре как раз в гармошке между вагонами. Такой сюрприз она впервые получила в аккордеоне. Походная железнодорожная обстановка придавала приключению пикантность. Я не успел воздать должное ее левой небной миндалине, так как поезд чертовски тряхнуло на стыке рельсов, но она отнеслась к этому снисходительно, тем более что я тут же исправил свою оплошность и провел топографический экспресс—массаж от северного полушария к южному полюсу. В общем, когда поезд наконец вырвался из туннеля, мы обнаружили, что зажаты между дверью вагона и брюшком отставного полковника, чью трость страстно сжимала Ирен, шепча «мой милый».

 Это была ее первая поездка в Париж, и она осталась до— вольна ее началом. В Париже ее никто не ждал, и она не знала, где провести ночь, а так как было уже очень поздно и наш особнячок пустовал, я предложил ей кров, и после небольших сомнений, чтобы не испортить о себе мнение (у каждого из нас свое самомнение), она приняла мое приглашение.

Фавье один в мертвенном свете лаборатории. Его когда-то белый халат напоминает палитру Ван-Гога. У него круги под глазами и движения зомби.

Он даже не поднимает головы при моем появлении — узнает по походке — и лишь бормочет:

— Сейчас закончу, месье комиссар.

Месье комиссар говорит «спасибо», берет стул и садится на него верхом. Я думаю о малышке Ирен, которая, наверное, уже посапывает в моем клоповнике, — я думаю о крошке Петит-Литтре, суетящемся в клинике профессора Баламю... Я думаю... о жизни. Забавно! Еще несколько часов назад я не знал этих людей, а сейчас они в центре моих забот... я никогда не видел Ирен и никогда не должен был познакомиться с ней.

И тем не менее я закатил ей королевский засос в переходе между вагонами НОЖДФ а (НОЖДФ — Национальная железная дорога Франции) сейчас она дрыхнет в моей спальне. Раньше я слышал разговоры об издателе и о некоторых из его гостей, но они для меня были скорее абстрактными величинами.

Из маленького транзистора слышен приглушенный шлягер Азнавура. Фавье любит работать под музыку.

Он заканчивает колдовать над своими пробирками и делает шаг назад, так гурман отходит от стола, когда насытится.

— Героин, — говорит он.

— Рассказывай...

— Я еще не могу сказать, в каких пропорциях, но в этом виски — он в лошадиных дозах...

— В какой бутылке?

— Во всех пяти, что я принес...

Я смотрю на него, недоумевая.

— Ты хочешь сказать, что он был в закупоренных бутылках?

— Да, во всех!

Я замолкаю, чтобы подумать, а он терпеливо ждет. Несколько мгновений мозговой раскрутки, и я продолжаю теребить его.

— Бутылки были запечатаны, как положено, или что-то было не так?

Фавье улыбается и исчезает в чуланчике. Я слышу, как он возится с бачками гипосульфита. Вскоре он появляется с еще мокрой фотографией формата тринадцать на восемнадцать. На фотографии — горлышко бутылки Мак Хёррел, увеличенное по меньшей мере в четыре—пять раз.

— Когда я заметил, что в полных бутылках есть наркотик, я сделал снимок очередного запечатанного горлышка перед тем, как открыть.

— Браво, Фавье.

Вот что значит добросовестный флик. Он рыжий, как долина Боса (Бос — илистая долина парижского бассейна между Шартром и лесом Орлеан. Здесь в основном возделывают пшеницу) летом, и инициативный, как черт среди праведников.

— На этом снимке хорошо видно, что это его родная пробка.

Я соглашаюсь.

— Ты думаешь, что сотрапезники Петит-Литтре могут загнуться?

— Никак нет. Действие героина скоро пройдет. Просто— напросто они поймают кайф и посмотрят розовые сны.

— Давай-ка последуем их примеру. Пора вздремнуть, дружище.

Мы отваливаем из конторы. Внизу меня приветствуют постовые:

— Разве ваш отпуск уже закончился, месье комиссар?

— Похоже на то, а?

Четыре часа утра! А Старик у себя, в зеленом свете настольной лампы, подтянутый, выбритый, вгалстученный, наманикюренный, накрахмаленный, внимательный.

Только что я представил ему подробный отчет о минувших событиях, и он крепко задумался. Есть о чем.

— Короче говоря, — подытоживает он, — Оливьери получил вместо скотча героин в бутылках. Он этого не обнаружил и подарил их своему другу. Эти бутылки служили для контрабанды наркотика?

— Очевидно. Его получатели должны были извлекать из них героин путем некоторых химических реакций, о которых Фавье с удовольствием нам расскажет. Может, просто выпаривая виски? А может, виски с начинкой и в таком виде дает желаемый эффект?

— Гениально,— признает Стриженый, поглаживая кумпол.

Наступает пауза.

— Продолжим наши рассуждения, — решает Папаша, — эти ящики с фальшивым виски попали к Оливьери по ошибке.

— Контрабандисты, заметив свою оплошность, захотели вернуть их назад. Дело приняло для Оливьери дурной оборот. Его убили, а ящики похитили.

По сути дело несложное.

— Эта история касается Скотленд-Ярда, — с сожалением вздыхает Старикан, — как только рассветет, я позвоню старшему инспектору Моррисону.

Он смотрит на меня, я смотрю на него, мы смотрим друг на друга: все это — в полнейшей тишине. В конце концов я начинаю ржать, как тот тип, который сделал целое состояние, открыв фабрику по производству спальных мешков для жеребцов.

— Что с вами? — справляется Ощипанный, стараясь сохранить серьезный вид.

— Я думаю, патрон, наши мысли параллельны, как рельсы на железной дороге.

— То есть?

По губам его пробегает легкая улыбка.

— То есть мы бы предпочли раскрутить это дело во славу французской полиции, не ставя в известность парней из Ярда, а просто преподнеся им разгадку, завернутую в подарочную бумагу и перевязанную трехцветной лентой в знак глубокого расположения.

Босс встает и, обойдя свой стол, кладет свою хрупкую руку на мое могучее плечо (как в трудной ситуации опытные водители кладут ее на ручник).

— Мы поняли друг друга, — говорит он. — Итак?

— Итак, я отправляюсь в Шотландию, — говорю я, — ведь вы этого хотите?

— Да, мой дорогой друг. Но я прошу вас действовать в обстановке строгой секретности. Вы будете находиться там с неофициальным визитом, совершенно неофициально.

Самореклама не в духе нашей конторы. Старик вечно боится провала. По его мнению, дела всегда нужно прокручивать инкогнито и с достоинством.

— Эта необычная контрабанда берет начало на винокуренном заводе, так как героин находится в бутылках, запечатанных заводским способом.

— Возможно...

— Отправляйтесь туда! Найдите все концы этой преступной цепочки и держите меня в курсе событий. Очень часто наши коллеги за Маншем недооценивают нас.

— Я сделаю все, что в моих силах, месье директор.

— Я знаю это...

Он пододвигает к себе флакон виски и внимательно изучает маленькую белую этикетку на обратной стороне бутылки.

— Мак Херрел производится дамой, — произносит он. — Некой Хелен Дафни Мак Херрел, проживающей в Мойзад-Цыпленхэм под Глазго.

Я помечаю координаты девицы в блокноте.

Босс уже штудирует авиарасписание.

— Вы полетите рейсом Эр Франс в Глазго в семь двадцать две. Я забронирую место.

— Два, — уточняю я.

Он хмурится, что составляет основную часть его производственной гимнастики.

— Вы кого-то берете с собой?

— Да. Мне хотелось бы. Я не могу рассчитывать на поддержку британской полиции, а, учитывая секретность поручения и то, что мне может понадобиться помощь, я предпочел бы иметь подручного.

— Вы правы. Кого возьмете с собой?

Я задумываюсь. Всего на миг.

— Берюрье, — говорю.

Старикан соглашается, но затем с хитрой улыбочкой спрашивает:

— Скажите, мой дорогой, почему вы всегда останавливаете свой выбор на Берюрье? Слава Богу, у нас хватает хороших сотрудников...

Впервые месье Гладкозад задает мне этот вопрос, и я озадачен.

— Ну, — говорю я, — это не так-то легко объяснить. Конечно, босс, Берю не очень умен. Он мужлан, пьяница, грубиян, но обладает такими качествами, которые все же делают его незаменимым помощником. Во-первых, он предан мне, как пес; во-вторых, он - добрый, мужественный, упорный. Обладает чертовской сметкой, которая иногда граничит с гениальностью. Но самое главное: я люблю его. С ним я отвожу душу...

Папаня воздевает руки.

— Боже праведный! Довольно похвал! И забирайте с собой вашего Берюрье. Я закажу для вас, так и быть, два места...

— В Глазго мне хотелось бы иметь в распоряжении машину, — замечаю я.

— Я устрою это. Билеты и валюта будут ждать вас в аэропорту.

— Спасибо.

Мы вводим в контакт фаланги и расстаемся.

Я покидаю наш Курятник (проникнутый духом единодушного кудахтанья), когда солнце разбрасывает по небосклону зернышки света. Зыркаю на котлы. У меня в запасе три часа на то, чтобы съездить собрать чемодан и вытащить чудище Берю из его логова.

Я причаливаю в Сен-Клу. Дверь не заперта на ключ, и я сразу вспоминаю, что приютил крошку. Гром и молния! Очевидно, Ирен придется эвакуировать среди ночи. Далее рассуждаю как гостеприимный хозяин. Я привожу эту мышку к себе в дом, затем, когда наступает время продемонстрировать ей свое радушие, сматываю удочки и в половине пятого собираюсь вытащить ее из постели, чтобы предложить полюбоваться мокрыми мостовыми Парижа...

«Так не поступают».

Я поднимаюсь к себе в спальню. Девушка сладко спит, натянув одеяло до подбородка и мирно посапывая.

Мне решительно не хочется будить ее. Я снимаю с вешалок два костюма и смок. Опустошаю ящик комода со своим изысканным бельем и иду укладывать чемодан в комнату Фелиси. Перед тем, как отвалить, я пишу записку, адресованную соне:

«Дорогая Ирен.

Уезжаю в командировочку! Очень жаль. Оставьте ключи в почтовом ящике у входа».

Краткое, крутое и красноречивое выражение того, что я хотел выразить. Впервые ваш Казанова Сан-Антонио приводит прелестницу в свой клоповник, не предоставив ей космическое путешествие на борту своего корабля с твердым топливом. Не стоит зацикливаться на этом, а то...

Я спешу.

Направление — резиденция Берю.

Путешествие проходит без приключений. Наша птаха летит высоко, пропеллеры исправно крутятся, горючего вполне хватает, чтобы доставить нас в Шотландию, а в салоне нас обслуживает стюардесса, способная вызвать зуд даже в протянутой руке попрошайки.

Признаюсь, что я забираю ее пленительные формы с собой в дремоту, надеясь придавить их там так же, как Берю рядом со мной давит хоря. Эти трехчасовые сновидения слегка восстанавливают мои силы. Наконец громковещалка объявляет месье пассажирам, что они должны пристегнуть ремни, бикоз (Потому что (англ.)) до Глазго уже рукой подать. Я бужу Берю, и он разом кладет конец спокойствию командира экипажа по поводу исправности двигателей. Вы догадались, что Бугай издает звук продуваемой турбины, от которого тугую на ухо старушку американку бросает в пот над самим Паде-Кале от страха, что один из турбореакторов дал сбой.

— Опусти воротник куртки! — приказываю я. — Ты похож на озябшего ханыгу.

Верзила повинуется.

— А сейчас? — спрашивает он, напяливая шляпу, засаленную, как ресторанная мойка.

— Сейчас ты похож на отогревшегося ханыгу.

И тут я замолкаю, пораженный.

— Послушай, Папаша, ты что, забыл надеть рубашку?

— Что ты опять пристаешь ко мне? — огрызается Толстый.

Говоря это, он проводит напряженной рукой по груди и понимает, что я не шучу.

— Фу, черт, в этой суматохе...

Под курткой у него только галстук. Хотя и завязанный с излишним для шеи этого борова изяществом.

— Это заметно? — волнуется мой напарник.

— Не очень, — успокаиваю я его, — благодаря твоему обильному волосяному покрову можно подумать, что у тебя под курткой — мохеровый свитер. И все же, Толстый, надо будет купить тебе рубашонку.

Он обещает, и мы покидаем фанеру.

Пройдя таможню, мы замечаем здоровенного детину в форме шофера биг хауз, который меряет взад-вперед зал отправления, естественно, одновременно служащий и залом прибытия. И как только я замечаю этого типа, по громкоговорителю объявляют, что шофер фирмы Херст ожидает месье Сан-Антонио, чтобы предоставить в его распоряжение автомобиль.

Я подхожу к дылде и представляюсь, он почтительно приветствует меня.

Через пять минут у меня в руках ключи и корочки на солидный черный «бентли» чуть пошире катафалка.

Биг Берю это по душе.

— В нем я буду выглядеть, как королева Англии, — заявляет он.

— God, save the Queen (Боже, храни королеву (англ.)) , — вздыхаю я.

На следующий день мы, Толстый и ваш покорный слуга, возвращаемся в город. Каждый из нас делает себе подарок. Я покупаю бинокль, а Берю балует себя спиннингом со сверхзвуковой катушкой, чайной ложечкой и всем остальным.

У меня и впрямь начинается обсерваторный период. Некоторое время я смогу обойтись без услуг Бугая. В последнее время он стал так энергично заигрывать с мамашей Мак Ухонь, что хозяин уже начал проявлять недовольство, и я посоветовал другу попытать рыбацкое счастье на озере Оужалинс, изобилующем, по слухам, рыбой. В этих краях существует даже легенда, что будто бы в глубинах озера обитает чудовище, каждые пятьдесят лет всплывающее на поверхность.

— Представляешь, что будет, если я вдруг заделаю эту рептилию? — мечтает Берю. — Уверен, мою физию распечатают во всех газетах...

Мы устраиваем себе сорок восемь часов настоящих каникул. Расположившись в траве, я беру на заметку все выезды и въезды в замок и знакомлюсь с его обитателями. Я наблюдаю за старушкой Дафни, которую по утрам и после обеда метрдотель, величественный, как вся Англия, прогуливает по аллеям парка; не свожу окуляров с молодого сэра Долби, кажущегося мне грустным сэром, надменным, раздражительным и угрюмым; вижу Мак Шаршиша, когда после дня работы на винокурне он приезжает ночевать в замок, и особенно, особенно я слежу за блондинкой, за очаровательной Синтией. Каждый полдень за рулем своего тарантасика она отправляется в Мойзад-Цыпленхэм , а возвращается, когда начинает смеркаться, освещая все вокруг развевающимися по ветру волосами...

По вечерам, поковырявшись в несравненной стряпне папаши Мак Ухоня, я спешу на перину, чтобы встретить там мисс Кетти.

Первый день рыбалки приносит Берю успех: шесть форелей, и самая маленькая из них весит не менее восьмисот граммов. Чумазый — на седьмом небе. Для него это — праздник! Он хочет, чтобы его сфотографировали с трофеями. А на следующий день он бьет свой рекорд: одиннадцать увесистых форелей. Он мигом забивает стереометрию хозяйки и уговаривает Мак Ухоня до тех пор, пока шотландец наконец не позволяет ему самому готовить свой улов. При условии, что Берю будет за свои деньги покупать масло для жарки.

— Завтра, — заявляет Здоровяк, — я наловлю еще больше.

— Завтра, — поправляю его я, — ты наловишь еще больше, но не на спиннинг.

— Как это?

— Ты займешься ограблением.

Он опорожняет свой аквариум с Гиннессом, облизывает коровьим языком распустившиеся губы и, подобрав их, сухо заявляет:

— Я знаю, что с тобой нужно быть готовым ко всему, но я хотел бы, чтобы ты, по крайней мере, обрисовал мне ситуацию.

— Мне нужно проникнуть в Оужалинс Кастл, Папаша.

— Ну и что?

— А то, что я нашел способ, чтобы меня встретили там с музыкой.

— Валяй, я слушаю!

— Ты переоденешься...

— Во что?

— Во что хочешь, главное, чтобы тебя не смогли узнать.

— Банко, это мне нравится. Дальше?

— Ты спрячешься.

— Тоже неплохо. Продолжай.

— Ты засядешь на дороге в замок, сразу за проселком, что ведет к озеру, знаешь, где это?

— Считай, что я уже там, итак-с?

— Метров за сто до этого места ты разбросаешь гвозди.

— На хрена?

— Чтобы проколоть шины малышки Синтии, племянницы хозяйки замка.

— Не включаюсь...

— Я покажу тебе электрику.

— Да объясни же толком.

— Когда шины лопнут, малышка будет вынуждена остановиться.

— Включился, after?

— И тут из-за кустов выскакиваешь ты с пистолетом в руке.

— Я?

— Ты! И просто скажешь ей: мани! Только не вздумай сболтнуть что-нибудь по-французски, понял?

— Но Мане, по-моему, француз, его мазню я видел в Лувре, — блистает эрудицией Толстый.

— Но с «е» на конце.

— И как же ты хочешь, чтобы я сказал с «е», ну ты даешь! Может быть так: Мани, е...!

— Инспектор Берюрье, — обрываю я, — тот факт, что мы находимся на территории иностранного государства, не дает вам права неуважительно относиться к старшим по званию.

Вздутый трясет головой.

— Ладно, извиняюсь. Итак, я атакую дилижанс.

— Для тебя это не составит труда, ты ведь часто напиваешься, как извозчик.

— Может быть, ты и шеф, но знай, что тебе не мешало бы поучиться правилам хорошего тона, Сан-А., — торжественно заявляет Берю.

— Я запишусь на тот же факультет, что и ты. Итак, ты нападаешь на девицу. И тут вмешиваюсь я.

— Рыцарь Пустобрех! — ухмыляется Жиртрест.

— Вот именно. Моя тачка будет спрятана на проселочной дороге. Как только ты начнешь обрабатывать крошку, появляюсь я, наступаю тебе на хвост и делаю вид, что посылаю тебя в аут.

— Спасибо. Это и все, что ты можешь мне предложить?

— Я думаю еще пригласить тебя на роль трюфеля в паштете из гусиной печенки.

— Ладно, по рукам, но с тебя бидон...

Озабоченный, он поднимает на меня свои глаза сенбернара, у которого отобрали сахарную кость.

— Ведь это дело пахнет керосином, а?

— Ты, может, хочешь, чтобы я тебя отделал раньше времени? Ты и так хорош!

— Это все?

В ответ я презрительно пожимаю плечами.

— Да. Дело-то ерундовое.

Он вызывает Кетти и просит ее принести очередную порцию пива. Малышка указывает ему на часы, давая понять, что время приема спиртного кончилось пять минут назад. Громила приходит в бешенство, и я вынужден использовать свое влияние, чтобы добыть для него бокал Гиннесса.

Успокоившись, мой напарник спрашивает:

— А ты?

— Что я, дружище?

— Кого ты будешь изображать? Таланта?

— Ты угадал. И я отвезу малышку в Кастл, потому что шины ее колымаги будут проколоты.

— Ты забываешь одну вещь, комиссар моей...

— Инспектор Берюрье, я вас прошу!

— Ты забыл о том, что если я засею дорогу гвоздями, твои дутыши тоже лопнут, или они у тебя из нержавеющей стали?

Ну что я вам говорил, Берю полон здравого смысла. Этот кусок свиного сала иногда выдает поразительные вещи.

Моя растерянность его приятно возбуждает.

— Ха! Ха! Тоже мне, хитрован!

— Заткнитесь, Берюрье, дайте мне подумать.

— Шевели мозгами, — ухмыляется Толстый, осушая свою одиннадцатую кружку Гиннесса (которая становится совсем не unhealthy for him (Вредной для его здоровья)).

— Можно было бы перекрыть дорогу стволом дерева, что—бы она остановилась? — предлагаю я. — Но тогда шины останутся целыми. А мне нужно, чтобы они лопнули, это идеальный предлог для того, чтобы подвезти ее до Оужалине Кастла.

Берюрье элегантным жестом прикрывает рот ладонью бикоз оф пивные газы, но ладонь не помогает, газы находят выход совсем в другом месте, и тут он бессилен, ему остается разве что хрястнуть спинкой стула, чтобы создать гармонию аккорда.

— Я придумал кое—что получше, —. выдыхает он вместе с кислородом, углекислым газом, табачными струями и пивной ценой. — Намного лучше!

— Не может быть!

— Я лягу поперек дороги, и твоя пташка должна будет затормозить, чтобы не задавить меня...

— Я надеюсь на это,

— У меня в руке будет нож, и, пока она будет вылезать из шарабана, я продырявлю шины.

— Браво, Толстый.

— А потом я исполню номер, предусмотренный в либретто.

Я жму доблестную десницу несравненного Берюрье.

— Ты не интеллектуал, Толстый, но ты гений.

— Не надо аплодисментов, — скромно протестует мой верный друг. — Этот трюк стар, как хмель!

Большая хозяйка малого виски Мак Херрел обладает всеми необходимыми качествами, чтобы в серьезной конкурентной борьбе занять место в музее ужасов. Рядом с ней Дракула покажется вам Сашей Дистель.

Представьте себе старую деву с мужеподобным лицом: квадратная челюсть, мощные дуги кустистых бровей, раздувающиеся ноздри и разросшиеся усы. Голова утопает в белоснежных волосах (в Шотландии суровые зимы), разделенных пробором толщиной в палец и забранных сзади в пучок лентой.

На Дафни — длинное фиолетовое платье, в котором она похожа на старого епископа. На длинной шее с бесчисленными подбородками висит золотая цепь, по толщине не уступающая якорной цепи «Королевы Елизаветы». Не знаю, была ли эта богатая вдовушка когда-нибудь замужем, если да, то я снимаю котелок перед смельчаком, отхватившим такой кусман. Я бы предпочел отправиться в свадебное путешествие с землечерпалкой. У старой такие лапы, что она без труда может прикрыть ими портрет Мари Марке в натуральную величину, и ноги размера великана Атласа, для которых обувь надо заказывать не у Балли на берегах Сены, а на судоверфях Онассиса.

Она бесцеремонно разглядывает меня через маленькие круглые очки в металлической оправе. Синтия рассказывает ей о том, что с нами случилось. Старуха слушает, не перебивая (что уже не свойственно в ее возрасте), и, как только племянница заканчивает рассказ, поднимает свою трость с серебряным набалдашником, как тамбурмажор, дающий сигнал своим музыкантам начинать. По этому сигналу слуга толкает кресло ко мне.

Дафни благодарит меня голосом, напоминающим о конкурсе ветроманов в склепе кафедрального собора! Она бойко говорит по-английски и пользуется им, чтобы расспросить о моих литературных трудах. Я сообщаю ей название будущего романа: «Любовник Леди Гуталин». На ходу придумываю сюжет. Это история об одном лесничем, влюбившемся в своего патрона, лорда Гуталина. Жена последнего, сгорающая от тайной любви к леснику, ставит волчий капкан в писсуаре последнего, в результате чего лесник попадает сначала в клинику, а потом в монастырь. Лорд Гуталин в отчаянии вешается, а Леди Гуталин взвешивается.

Мои собеседницы одобрительно кивают. Они говорят, что это совершенно необыкновенная история, и предрекают ей коммерческий успех.

Дафни спрашивает, где я остановился. Узнав, что снимаю номер в местной гостинице, она громко выражает свое негодование и умоляет меня разделить их скромный кров. Я много слышал о шотландском гостеприимстве, но считал это лапшой на чистом бульоне.

Сначала я смущенно отказываюсь, давая им возможность убедиться в моей скромности, но дамы настаивают. Особенно усердствует крошка Синтия. Такой расклад как нельзя лучше устраивает мои делишки, и дело кончается тем, что я уступаю.

Я думаю о том, как мне будет не хватать бедолаги Берюрье, и тут мне в голову приходит замечательная идея. Одна из тех, которые стоят того, чтобы занять почетное место на камине.

— Я не один в Оужалинсе, — говорю, — со мной путешествует мой слуга.

Оказывается, это меня не должно волновать. Ему остается лишь перебраться вместе со мной; домишко достаточно просторный!

Было решено, что завтра я со своей зубной щеткой, перебираюсь в замок. А пока меня приглашают отобедать. Я снова в смущении, снова в восторге, снова соглашаюсь.

— Немного виски? — предлагает мне Синтия,

— Охотно.

Джеймс Волдерн приносит бутылку Мак Херрел. Марочного, с двумя звездочками (произведенного в высокий чин).

Я делаю вид, что меня удивляет этикетка.

— Это ваши родственники? — спрашиваю я показывая на флакон.

— Это мы! — поправляет меня очаровательная Синтия. — Мы занимаемся производством виски уже уйму лет, Во Франции наша марка неизвестна, потому что мы мало экспортируем, но скажу вам, не хвалясь, что наша продукция пользуется большим спросом в Объединенном Королевстве.

Большим спросом, точно сказано! Я вспоминаю о дозе героина, которая содержалась в бутылках Петит-Литтре. Но так или иначе, это — спиртное высокого качества. Чтобы засосать рюмочку, не жалко среди ночи и от женщины оторваться. Я делюсь этой шуткой с дамами, и она их приводит в восторг.

— Не хотите ли, месье Сан-Антонио, чтобы я показала вам замок, кстати, вы сможете выбрать себе комнату? — спрашивает меня Синтия.

— С удовольствием, — спешу согласиться я.

На сей раз я искренен. Ваш Сан-Антонио, мои киски, всегда доволен собой. Согласитесь, что он создан для побед. И вот он в цитадели, которая зажгла парадные огни, чтобы принять его. А он в ответ зажигает свои, ей-богу!

Эта берлога огромна и более готична, чем заголовок немецкого журнала. Коридоры, коридоры, коридоры... Огромные залы, кровати с балдахинами, гигантские камины, потайные двери, глухие двери, тайные ходы...

В южном крыле первого этажа меня соблазнила круглая комната, напомнив мне полюбившийся фильм ужасов. В ней стоит кровать с колоннами, обтянутая зеленоватым атласом с лилиями. Когда дрыхнешь на ней, наверняка чувствуешь себя бароном Арданом. Приземистая дверь ведет в причудливую туалетную комнату: ванна из меди, краны напоминают вентили шлюзов, в раковине можно организовать мотогонки.

Чтобы пользоваться этим сооружением, нужно иметь диплом судового механика.

За туалетной комнатой располагается другая спальня, гораздо меньших размеров.

— Если вы позволите, — говорю я Синтии, — я расположусь здесь. Мой слуга займет маленькую комнату и будет под рукой.

— Как вам угодно.

Она смотрит на меня сияющими глазами. Мне приходит на ум, братцы, что шотландцы — вовсе не Казановы, и местные дамы, желающие освежиться, скорее предпочтут прачечную Сен-Марк. Ох уж эти рыжеватые волынщики с придурковатыми физиономиями и глазами, выразительными, как дырки в швейцарском сыре. Они лет двенадцать будут глазеть на девчонку, прежде чем осмелятся заговорить с ней; следующие двенадцать лет уйдет у них на то, чтобы уговорить ее надеть кольцо на finger. Тогда как мы, френч— мены, стремительны, как ветер, ибо знаем, что жизнь коротка и нужно всегда держать нос по ветру, если хочешь отхватить свой кусок пирога, прежде чем костлявая не скосила траву под ногами. С одного взгляда мы оцениваем, может ли дело выгореть. И если да, мы тотчас заключаем сделку. Так что с собой всегда нужно иметь гербовую бумагу и заправленную ручку, чтобы оставить автограф.

Мы твердо усвоили, что без стремительности можно обойтись лишь во время сна, и поэтому женщины всего света ждут нас. Надеюсь, что вы это давно усекли, но сейчас нелишне повторить, учитывая, что ваши мозги напоминают ил Нила.

В тот день, когда мужики в других краях просекут вышесказанное, у Франции для поддержания ее престижа не останется ничего, кроме «ситроена» в две лошадиные силы. Слава Богу, они об этом не догадываются. Возьмите, например, америкашек. Они начинают с того, что напиваются в обществе малышки и даже не замечают, что уже переспали с ней, хорошо, если шантажист напомнит им об этом. Инглишмены действуют иначе, но ничуть не лучше. Они закомплексованы до мозга костей. Это ухажеры—лицемеры. И когда наступает время ставить точку, они ведут себя как настоящие олухи. Что касается немцев, то у них все это происходит за пианино. Они часами играют Бетховена или Вагнера, прежде чем подключиться в розетку на 220 вольт. А когда дело уже пошло, их трясет от избытка библейских чувств, партнерша же исполняет для них арию Смоковницы-игрушки!

И наоборот, может показаться, что итальянцы претендуют на первое место. Они действительно были бы серьезными конкурентами, не будь так болтливы, Но они говорят до того, они говорят после того, они говорят «во время того», и девчонок приводит в ужас перспектива заняться любовью с граммофоном.

Тогда как у француза есть все: техника, мастерство, контроль, блеск. Он умеет думать о другом в такой момент, когда другие уже ни о чем другом думать не могут. Он заменяет диалог внутренним монологом. Он развлекает себя интересными историями. Удовольствие — ничто, если не уметь продлевать его. Скажу больше: оно оборачивается против того, кто его укорачивает.

Вам может показаться, что я читаю лекцию, но все, что я вам сообщил, — это жизнь. Я — за половое воспитание подрастающего поколения. Это — трезвый подход настоящего мужчины. У французов нет космических кораблей, но я думаю, что никто больше не умеет так быстро подниматься на седьмое небо. Хотел бы я видеть там Титова и его космических братьев в их скафандрах. Эти месье улетают в полном одиночестве. А тем временем их жены томятся ожиданием и мечтают о ракетах, но не таких космических и не таких технических. Они перемывают посуду с мыслями о Космосе, в ожидании когда их сателлит раскалится докрасна в плотных слоях атмосферы. Но ставлю путешествие в Чили с Филиппом Кле против путешествия в Грецию с Берюрье, что они охотно обменяли бы своего национального героя на обыкновенного француза по национальности.

Но вернемся к нашим баранам.

Губы Синтии влажны, глаза Синтии влажны, щеки Синтии... румяны.

— Подумать только, французский писатель только что спас мне жизнь, — вздыхает она.

— Теперь мне есть чем гордиться, — заверяю я.

Беру ее за руку, она не противится. Говорю себе, тот, кто может малое, может и большее. Отпускаю ее руку, чтобы обнять за талию. Мисс Мак Херрел не возражает.

Я медленно наклоняю голову, и наши губы сливаются в поцелуе. У ее губ вкус лесной земляники. Так как я обожаю десерт, то позволяю себе приличную порцию без сахара. Она обхватывает меня руками, и ее тело прижимается к моему плотно, как марка, наклеенная на заказное письмо шестьдесят девять дней тому назад. Я чувствую, что для того, чтобы разъединить нас, потребуется монтировка или автоген.

— Хелло! — раздается голос.

Мы мгновенно отделяемся друг от друга. Я успеваю со—считать до одного, как в проеме двери возникает фигура. Это крупный хмырь лет двадцати восьми, с бледным и унылым лицом. Глядя на него, можно подумать, что он провел отпуск в склепе своих прародителей. У него темные прилизанные волосы, выпуклый лоб и скупая мимика.

— О, Синтия, дорогая, я еле нашел вас.

Взглянув на меня, он ждет, чтобы нас представили друг другу. По его взгляду я понял, что он не собирается обсуждать со мной биржевой курс фунта стерлингов.

— Сэр Долби, мой жених, — представляет Синтия. — Месье Сан-Антонио, великий французский писатель.

Сухое и короткое рукопожатие.

Возникновение антипатии также необъяснимо, как и симпатии. С первого взгляда во мне возникает желание раздеть его, связать, окунуть в бочку с медом и посадить на муравейник. Со своей стороны, сэр Долби предпочел бы водрузить меня на верхушку громоотвода с рюкзаком, набитым кирпичами за спиной и с катком для укладки асфальта на коленях.

Раздается пронзительный звонок.

— За стол! — приглашает нас Синтия.

Усаживаясь за руль своего катафалка, я ставлю точку в этом удивительном вечере, а заодно, так как я не ленив, и на данном этапе развития ситуации.

До сих пор все идет как по маслу. Я проник в дом и подружился с подозреваемыми, за исключением сэра Долби, который, кажется, полюбил меня, как почечные колики. Два обстоятельства смущают меня: подозреваемые вовсе не подозрительны. Старая леди-калека, ее очаровательная племянница, их жизнерадостный управляющий кажутся мне такими же чистыми, как кислород, закатанный в банки на вершине Монблана. И наоборот, вторая деталь, которая беспокоит меня, — это полное отсутствие интереса к нападению его жирнейшего высочества, Берю I-го, короля дураков. В конце концов, когда на вас нападает бандит в маске, прокалывает шины вашего шарабана и угрожает вам револьвером — это должно как-то взволновать вас и ваших близких, разве не так?

Я уверен, что если бы подобное несчастье случилось с вами, вы бы подняли на ноги полицию и прожужжали бы нам все уши. Однако Мак Херрел отнеслись к случившемуся более чем с британским спокойствием. Они даже не позвонили шерифу. Они также не соизволили вызвать механика. Это безразличие озадачивает меня. За столом болтали о прошлогоднем снеге и об облаке, которое омрачило небо в четырнадцать часов восемнадцать минут; согласитесь, что это крутовато, как заметил один иранец, которого посадили на кол. Занятная все же семейка.

Прелестное личико нежной Синтии все больше занимает мои мысли. Что за блажь пришла в эту восхитительную головку — выйти замуж за такую макаку, как Долби? Длинный фунт стерлингов? Возможно. Я не вижу других объяснений. Я знаю, что существуют потрясающие уроды, на самом деле Казановы первый сорт, но я был бы очень удивлен, если бы узнал, что Долби относится к этой мужской элите. Скорее всего в его трусах царит такое же уныние, как в сиротском приюте во время эпидемии скарлатины. Парня с такой бледной мордой, глазами-пуговками от замусоленной ширинки и губами такими же скептическими, как и септическими, скорее пошлют принести десяток кило картошки в картузе, чем уложат с собой бай-бай. Хотя у слабого пола — свои причуды! Есть сестрички, имеющие мужей с внешностью Антони Паркинга, но наставляющие им рога с отвратными харями! И не пытайтесь понять женщин.

Замечу, что то же самое и не один раз можно сказать о мужиках. Порой вы видите сногсшибательных парней, связавших свою судьбу с невообразимыми клюшками. Я знал одного такого парня, такого же стройного, как я, и почти такого же красивого (необходимо всегда заботиться о паблисити (авт.)) который был женат на одной тонкоструйке, настолько тощей, что, когда она шла, создавалось впечатление, что она вяжет себе юбку спицами. А ведь он мог побаловать себя породистой красоткой, тот, о котором я вам рассказываю. С такой витриной имеешь полное право предъявлять свои запросы. Но, хотите верьте, хотите нет, он был вполне счастлив со своей нитевидной уродицей. Хотя она и могла сшить себе платье из галстука и казалась на десятом месяце каждый раз, как проглатывала вишневую косточку.

Я говорю все это для того, чтобы выразить вам мое сожаление по поводу помолвки Синтии с Филиппом Долби. Лично я предпочел бы видеть этого филина в шляпе берсальера с двумя перьями.

С такими горькими мыслями я возвращаюсь в трактир Благородный Шотландец. Поднимаюсь в клетку Берю, но нахожу ее пустой. В своей же нахожу ожидающую меня Кетти, одетую в сшитый по ней костюм Евы. Субретка горда тем, что получила читательский билет в мою библиотеку.

— Вы не видели моего друга? — спрашиваю я, успевая наградить ее молниеносным засосом.

Она смеется, хватает меня за руку, тащит к двери и слегка приоткрывает ее. Приложив пальчик к губам, она делает мне знак прислушаться. Этажом выше разворачивается большая коррида не на жизнь, а на смерть. Кетти объясняет мне, что папаша Мак Ухонь находится на конференции, проходящей в древней Шотландии и посвященной проблемам накопительского чулка, и что мой славный коллега, воспользовавшись его отсутствием, нанес визит хозяйке. Наверху как раз звучит грандиозная сцена «Неистовство любви» из финала первой части исполняемой «Эй, француз, готовься к бою!».

У меня мелькает мысль, что, если Мак Ухонь затоскует на конференции и сорвется оттуда раньше времени, то он закатит дома добрую шотландскую пирушку под аккомпанемент гнусавых волынок. Но матч продолжается в том же темпе и заканчивается ничейным счетом. Десять минут спустя я заполучаю Берю живым и невредимым. Жиртрест стал лиловым, как кардинал Дюпанлу, прототип Красной Шапочки. Глаза налиты кровью, пена на губах, к потному от безудержной страсти лбу прилипли волосы, пузо до сих пор сладострастно вибрирует.

— Итак, Толстый, — спрашиваю я, — вес взят?

— С первой попытки, — отвечает он. — Ох! Ненасытная... Не знаю, что она там блеяла на инглише, но наверняка не пункты из указа о продаже бухнины. В жизни не встречал такой верхолазки! Шаровая молния, честное слово! Уверяю тебя, хоть она и запирает свои накладные сиськи в тумбочке, зато с тем, что остается при ней, она умеет обращаться...

У Берю что-то под мышкой. Это что-то оказывается бутылкой скотча.

— Секи, что она мне дала, — торжествует Бугай. — Премия за качество, понял. Такой подарок от Шотландии что— нибудь да значит! Пошли, Сан-А., промочим горло. Знаешь, в общем-то, мне здесь нравится. Все идет как по маслу, и на озере, и в постели.

Мы заходим в его комнату, едва я спровадил Кетти, сославшись на обстоятельства.

— А как там у тебя с блондинкой из замка? — спрашивает Дон Жуан из французской лягавки.

— Как нельзя лучше.

— Получил пригласительный билет?

— Да, и даже на посещение винокурни.

— И что дальше? Ты думаешь, что эти господа покажут тебе, как они заправляют свой лимонад наркотой?

— Нет, но это позволит ознакомиться с местом. А зная места, можно вернуться туда ночью, смекаешь, гроза психиатров?

— Ясно. Кстати, об агрессии, она не очень разозлила малышку? Мне кажется, что эта агрессия была талантливо разыграна, а?

— Прекрасно. Нет, она не очень шумела, ее тетка — тоже. Между нами, джентльменами удачи, говоря, это меня немного настораживает. Громила, который в стиле «Ниагара» наливал себе порцию в стакан для ночного хранения вставной челюсти (стакан предназначался только для этого), повторяю, Громила, вдруг резко ставит бутылку на стол.

— Ты видел, как она мне заехала в пасть?

Он сует руку в карман и достает оттуда пригоршню зубов.

— Мой комплекс домино сыграл в коробку. Официально заявляю тебе, что счет будет представлен администрации. Я был при исполнении.

Он сплевывает, будто у него во рту было горячее картофельное пюре. В его ловушке для бифштексов еще что-то осталось: пара клыков.

— Какие были челюсти, — вздыхает он. — Отличная машина, я мог ею дробить булыжники!

— Булыжники, но не английские ключи!

— Не напоминай мне об этом. Это случилось так быстро, что я не успел закрыться. Другой бы откинул копыта, а я и ухом не повел, да, Сан-А.?

Он засасывает стакан.

Затем открывает ящик комода, достает оттуда рыжеватый прямоугольный предмет размером. с кирпич и бросает его на кровать.

— Вещественное доказательство, месье комиссар моих очей.

Это небольшая дамская сумочка из жатой кожи,

— Где ты это взял?

— Я не брал, мне это дали.

— Кто?

— Блондинка. Когда я показал ей свой парабеллум и рявкнул: «Мани», она протянула мне сумочку. Я не мог отказаться, она так мило предложила ее... 

Жиртрест ухмыляется:

— Да ладно, открывай! У нее такая необычная порфюмерия.

Я открываю сумочку и тут же издаю свист, который имел бы успех в яме с пресмыкающимися.

В кожаном кармане засунут пистолет. Не какая-нибудь салонная игрушка, а 9-миллиметровая шведская машинка, из которой можно продырявить сестер Петере, идущих гуськом, так же легко, как спелый персик.

— Посмотри, чем она красит ресницы, — забавляется Его Величество Берю, наливая себе новую порцию скотча,

Я нюхаю ствол оружия и чувствую едва уловимый запах пороха. Эту семейную реликвию недавно пускали в ход.

Я говорю себе, что это оружие и объясняет столь спокойное отношение самой юной из дам Мак Херрел к нападению. Ей вовсе не хотелось поднимать шум, вследствие которого могли бы задержать нападавшего и обнаружить, что у Синтии в сумочке находились весьма специфические принадлежности.

Кроме пукалки, в сумке находятся водительские права, технический паспорт молодой особы, восемь купюр по одному фунту, немного мелочи и крошечный ключик. Клянусь, что это ключ не от дверей Оужалинс Кастл, где замки величиной с почтовый ящик. В целом налет удался вдвойне, и Ужасающий еще раз оказался на высоте.

— Славный денек, Толстый, — говорю я, делая глоток виски прямо из горлышка.

— Славный, но только не для моих кусачек. Чем мне теперь шамать?

— Не скули, сварим тебе вермишель. А раз ты так отличился, я сделаю тебе сюрприз, старина.

— А что это за сюрприз? — с надеждой спрашивает он.

— Я беру тебя к себе на службу.

— Размотай-ка весь ковер, а то не видно рисунка!

Я рассказываю ему о сделанном мне приглашении и о военной хитрости, которую я придумал, чтобы ввести с собой в Оужалинс Кастл и Жиртреста.

Тут беззубый взвивается. Берюрье I-й, видите ли, не согласен.

— Ну ей—богу, в тот момент, когда я покоряю богиню любви миссис Ухонь, ты хочешь, чтобы я заперся наверху в этой тюряге! И чтобы я там изображал из себя холопа! Я, Берюрье! Чтобы я поднимал носовые платки за обывательницами! Это против моих принципов! Берюрье — раб! Ты заговариваешься и несешь чушь, Сан-А. Ты, наверное, переутомился. Берюрье таскает чужие ночные горшки! Чтобы сын моего отца был на побегушках! И ты хочешь, чтобы...

Я пользуюсь тем, что Берю набирает порцию кислорода, чтобы вмешаться:

— Хватит ломать комедию! Инспектор Берюрье, вы находитесь здесь для выполнения служебного задания. И будете делать то, что прикажет ваш шеф, а если нет — пеняйте на себя. Ясно?

Это, как всегда, убеждает его, он сбавляет тон, но все еще продолжает упираться.

— Ты же знаешь меня, Сан-А., я никогда не боялся работы. Если нужно сыграть роль, я же никогда не против. Вспомни хотя бы сегодняшний полдень! Если бы ты меня попросил переодеться в кого угодно ради работы, я бы согласился, пожалуйста: я стану распорядителем похоронной команды, генералом, депутатом, лионцем, бандершей, тетушкой Мак Херрел, если так надо; но лакеем — это не для Берюрье, нет, Тоньо, никогда! Может быть, мы умом и не блещем, согласен. Может быть, я и рогат. Может быть, люблю хватить лишку и не люблю мыть ноги, что есть, то есть. Но, извиняйте, гордость у нас имеется.

Мы приезжаем в Мойзад-Цыпленхэм к открытию магазинов для того, чтобы подобрать моему новому слуге наряд ad hos (Для данного случая, специальный (лат.)). После многочисленных неудачных примерок (шотландцы оказались на поверку худоваты) нам удается найти для Берюрье черные брюки, белую куртку и черную бабочку. Но он грустен, как будто все эти приготовления связаны с похоронами его кашалотихи. Скрепя сердце я не обращаю внимания на его детскую обиду, и он позволяет вырядить себя в лакея гранд хауз со смирением, от которого моя душа истекает кровью. Берю похож на большого кроткого пса, которого ведут к ветеринару. Он рычит, но подчиняется.

Затарившись этими пажескими доспехами из доброкачественного хлопка, мы возвращаемся в Оужалинс попрощаться с обитателями Гранд Отеля благородного Шотландца. У Кетти в глазах стоят слезы, а у мамаши Мак Ухонь на щеках пылает румянец, как у да-муазели, рыцарь которой (в данном случае Берю) отправляется воевать Землю Обетованную. Лишь один хозяин не очень огорчается. Для него это французское нашествие не стало слишком прибыльным.

Вперед, в замок!

По дороге я даю Берю советы, касающиеся того, как он должен вести себя в замке. Он слушает и жует при этом кончик сигары.

Чело мамонта дышит печалью. Можно догадаться, что его мысли так же черны, как его нижнее белье. Чтобы поддержать гиганта, я маню его морковищей, за которой самьй упрямый осел пошел бы на край света.

— Берю, если мы раскрутим это дело, имеющее международное значение, то в нашу честь в Конторе будет дан салют. Я уверен, что старикан поднажмет, чтобы тебя повысили в звании. Мне и так уже кажется, что рядом со мной сидит старший инспектор Берюрье.

Его мрачное настроение лопается, как перезревшая дыня.

— Ты правда так думаешь?

— Правдивей не бывает, бедолажище!

Короче, в деревне праздник.

— Понимаешь, — говорит Опухоль, — я вовсе не карьерист, но я бы не отказался от лычки, чтобы показать Берте, что она вышла замуж не за какого-нибудь пентюха, как она считает.

По дороге я замечаю, что триумфа мисс Синтии на обочине уже нет, значит, ему уже сменили калоши.

— Лишь бы она тебя не узнала, — говорю я Жиртресту.

— Кто?

— Синтия.

— Да ты что?! — протестует Объемистый. — При таком маскараде сама Берта не узнала бы меня.

Берта! Она присутствует в его разговоре, как муха на пончике, обсыпанном сахарной пудрой. Она его обламывает, обманывает, облаивает, отбривает, поносит, оскорбляет, глумится, насмехается, унижает, попирает, истощает, порочит, разлагает, притесняет, зажимает, подавляет, и тем не менее он ее любит. Она весит сто двадцать килограммов, у нее шестнадцать подбородков, сорок три кило вымени и кустистые бородавки. Она мордастая, брюхастая, толстощекая, толстогубая, упрямая. Но он ее любит.

Такова уж наша прекрасная жизнь.

Берю неотразим в своей белоснежной куртке с черной бабочкой, в черных брюках и белых перчатках.

Свежевыбрит, тут моя заслуга. Волосы на балде тщательно прилизаны, на лице играет свежий румянец. Он как будто сошел со страниц журнала «Бычья мода»! Просто удивительно, как ему идет эта униформа. И мгновенно он смирился с необходимостью играть роль лакея. Это ему даже нравится, судя по тому, с каким удовольствием он рассматривает себя в зеркалах.

Я провожу с ним генеральную репетицию.

— Итак, ты все усек, Толстый? Дамы в первую очередь.

— Ясно! Ты думаешь, что я остолоп?

Я опускаю утвердительный ответ и продолжаю:

— Когда ты наливаейгь вино, не усердствуй, ты наливаешь не себе, понятно?

— По полстакашка, в щадящем режиме... Ты уже говорил об этом, — протестует Мамонт.

Он нежно вытягивает волоски из ушных раковин, заплетает в косички и прячет обратно.

— Если бы Берта увидела меня, племяш, она бы обалдела!

Потом неожиданно говорит:

— Кстати, что хочу тебе сказать, Сан-А. Пока ты обнюхивал висковарню, я кое-что вынюхал в замке.

Его физиономия излишне благовоспитанного джентльмена принимает загадочное выражение.

— И я засек подозрительную штученцию.

— Какую?

— Ну так вот! Представь себе, что Майпузерн доставил старушкину вагонетку к двери в самом конце главного большого коридора.

— Ну и что?

— Погоди. Если ты заметил, обычно, когда он вывозит ее куда—либо, то остается при ней. А там наоборот, как только он допер ее до дверюги, старая вытащила ключ из своей жилетки и сама открыла дверь. Она вкатилась внутрь, а Майзадерн слинял. Матушка Каталка закрылась на ключ и сама подогнала колымагу к писбюро.

— Откуда ты знаешь?

Толстый раскалывается.

— Послушай, разве слуги созданы не для того, чтобы пасти через замочные скважины, а?

— Дальше?

— Не знаю, что она там мастерила. У нее в руках была железная шкатулка, в которой она принялась копаться...

Он замолкает и тренированным движением, так как Жиртрест привык к такого рода ампутациям, вырывает из носа волос, чтобы потом рассмотреть свой трофей в свете лампы.

— Славный улов, — восхищаюсь я, — сантиметров восемь, не меньше.

— Дарю его тебе, — объявляет Берю, бросая волос на мою подушку. — Итак, на чем я остановился? А! Да... Когда мадам Баронесса закончила свои дела со шкатулкой, она в кресле же подъехала к конторке. Подняла выдвижную крышку и спрятала туда шкатулку.

— Спасибо за информацию, сынок, примем к сведению...

— Минутку, шеф, это еще не все.

— Послушай, ты один заменяешь всю восьмую страницу Франс суар!

— Потом мне захотелось посмотреть снаружи, что это за комната такая. Я сориентировался и вычислил. Ее легко отличить от остальных.

— Почему?

— Потому что это единственное окно с решеткой. Скажу больше, эту решетку поставили совсем недавно — цемент свежий, а прутья еще не успели покрыться ржавчиной.

— Дважды браво, Балбес! Я думаю, что твое повышение по службе приближается с каждым часом.

— Ясно, что не понижение, — нескромно утверждает Берю. — Ладно, пойду займусь своими прямыми обязанностями. И чем только не приходится заниматься, чтобы преуспеть в полицейском деле.

Когда я заявляюсь в большой зал на обед, вся машина уже в сборе, как выражается Берю. Меня представляют, мне жмут руку, все млеют от восторга. Я — гвоздь программы для скисающих сливок местного общества. Среди них деревенский пастор преподобный Мак Апюшон, его жена—англичанка, его дочь и его сын. Сам пастор — крупный сухощавый мужчина, одетый с подчеркнутой скромностью, с красным носом и бесцветными глазами. Его половина надменна, как пенсне ее мужа. Дочь — здоровенная телка, взявшая себе на вооружение девиз британской империи: Бог — мой пастух; она прыщава, цвет лица — йеллоу, ноуз длинный.

Сын — красно—рыжий, рыже—ржавый, ржаво—тусклый, рулетоподобный, нерукотворный и к тому же заика.

Кроме Мак Апюшонов, я знакомлюсь с мэром — лордом мистером Эдвардом Сеттом и делаю то же самое с баронетом Изгонусом Долби, отцом того самого Филиппа, который благодаря мне испытал самый большой печеночный приступ. Папаша Долби — настоящий старый стервятник, с крючковатым носом, подбородком в форме рожка для обуви и маленькими хищными глазками.

С невинным видом я спрашиваю, как поживает его славный отпрыск, и он сообщает навострившему уши обществу, что Филипп попал в легкую аварию: он слишком резко затормозил и врезался головой в лобовое стекло, раскроив надбровные дуги, бедняжка. Я сочувствую. Мы принимаем по бокальчику, и Джеймс Майволдерн возвещает о том, что ее Светлость на колесах подана.

Наступает черед Жирного исполнить свое тройное смертельное сальто. Я жду его с легким трепетом.

За столом я оказываюсь между тетушкой Дафни и миссис Мак Апюшон, что само по себе меня не очень радует. Зато напротив меня сидит Синтия, и мы можем сплетать наши ноги и наши взгляды.

На столе вот такой огромный лосось, внутри которого Иона мог бы устроиться со всей своей семьей. Он приправлен не майонезом, а самым что ни на есть английским соусом. Какова же миссия друга Берю? Держать блюдо перед каждым гостем, пока Майволдерн не обслужит по очереди всех приглашенных.

Я дрожу, как будто смотрю телепередачу, показывающую операцию на открытом сердце. Чертовское напряжение, друзья мои!

Все идет гладко, пока обслуживают тетушку Дафни, но когда начинается кормление супруги преподобного, его Берюрьевское Светлейшество чихает на лосося. Это вызывает раздражение слизистой оболочки, и она начинает сочиться (за столом это выражение вполне уместно), и на кончике берюрьевского носа образуется и свисает капля прозрачной жидкости. Толстый хочет избавиться от этого досадного украшения, которое совершенно не соответствует торжественности момента. Он поднимает правый локоть, чтобы вывести рукав на уровень носа, но тем самым нарушает горизонтальное положение блюда с лососем, с которого грациозным каскадом падает острый соус прямо на шею миссис Мак Апюшон, и она поднимает такой визг, будто обнаружила на супружеском ложе вместо своего торговца индульгенциями дворового конюха.

Это вызывает общий шок, да что я говорю: артишок, а точнее, архишок.

Я рассыпаюсь в извинениях. Тетушка Дафни тихо повизгивает, Баронет Долби замечает, что очень обидно испортить такое милое платье (в сиреневых гортензиях на фоне пожара), а также такой вкусный соус. Майволдерн выговаривает Берю на английском, на что тот отвечает по-французски:

— Эй, вы, Мойдодырн, — ругается Опухоль, — встань в пасть сурдину, если не хочешь, чтобы я выплеснул остатки на твои кальсоны.

Затем, поставив блюдо с лососем перед тетушкой Дафни, он оборачивается к матушке Мак Апюшон.

— Это наше дело, дамочка, — изрекает мой коллега. — Не стоит дергаться из-за такой чепухи, дело-то поправимое. Это намного лучше, чем если бы вы сломали ногу.

Он уверенно берет салфетку пострадавшей, смачивает ее водой из графина и начинает ею тереть спину мадам Мак Апюшон. Ледяная вода вызывает очередную серию повизгиваний будущей наследницы своего мужа. Преподобный недоволен. Ему, видите ли, не нравится, что его бабу растирают в присутствии посторонних. И хотя, судя по внешности, с ней это происходит нечасто, с профессиональной точки зрения его можно понять.

Его сын, кретина кусок, хохочет, как придворный карлик. Баронет пользуется всеобщим замешательством, чтобы набить себе брюхо. Видно, что он супер-скупердяй.

Его кошелек, по всей видимости, заварен автогеном, а в церкви в момент сбора пожертвований он теряет сознание.

Наконец все приходит в порядок, и обед продолжается.

Теперь Берю дано задание (опасное) наливать гостям вина. У старушки Мак винный погреб first quality как говорят в Париже. К рыбешке подают белое вино. Берю, чьи познания в винах так же глубоки, как сон пожарника на дежурстве, действует легко и изящно и обслуживает каждого.

— Только не детям! — сурово заявляет пастор, видя, что Берюрье наливает его короедам.

— Капля сухого никому не повредит, — возражает образцовый слуга.

Он указывает на прыщавую молодку.

— Это придаст румянец мадемуазель!

Но преподобный непоколебим.

— Послушайте, Бенуа, не настаивайте! — вмешиваюсь я.

Затем я обращаюсь к пастору:

— Не сердитесь, он обслуживает по-овернипански.

Берюрье берет бокал девушки, прочно стоящей на пороге своей половой зрелости, и спокойно подносит его к своим губам.

— А это, — заявляет он, — сервис по-бургипунски...

Он пробует вино.

— Не мешало бы охладить получше, — говорит Берю. — Но очень даже ничего. Вам его поставляют прямо в замок, мадам Макхаркал, или у вас здесь свой поставщик?

Мой налитый кровью взгляд заставляет его умолкнуть.

Когда он возвращается к сервировочному столику, Майволдерн, разрезая баранью ножку в конфитюре из лепестков розы, снова делает замечание в адрес Берю. Как и в предыдущий раз, наш друг Берюрье не выдерживает, ибо это требует редкой силы воли.

— Послушайте, Майштукан, — говорит он. Поймите своей дурацкой башкой, что я помогаю вам чисто по-человечески. Если вы недовольны, скажите, и я лучше пойду на рыбалку!

С этого момента, чтобы успокоить свои нервы, Берюрье начинает надираться; когда на столе появляется сыр, Берю уже пьян в стельку. Его фиолетовая физиономия отражает свет всех люстр, и он насвистывает что-то сквозь свои беззубые десны. Это забавное зрелище. Гости оттаивают; они начинают забавляться. Пока несколько натянуто, но чувствуется, что у них больше нет сил на возмущение.

Толстый с подозрением ощупывает сыр, высказывает свою оценку, дает советы, рассказывает о наших камамберах и обещает прислать посылочку, как только вернется домой. Сэру Долби-отцу, который требует добавки, он заявляет:

— Хватит, папаша! Я вам уже подкладывал два раза, подумайте о своем холестероле, — и, обращаясь к тетушке Дафни, показывает пальцем на плешивую голову гурмана: — Хорошо, что остальные гости не так прожорливы, а то пришлось бы туго. И куда в него столько влезает!

За десертом случается новый инцидент, напоминающий первый. Толстый опрокидывает крем Шантильи на галстук Мак Шаршиша, чья физиономия начинает пылать так же, как и у Берюрье.

Он наводит порядок тем же способом, при помощи мокрой салфетки. Это уже слишком, Майволдерн берет его под локоть и выводит из зала.

И вовремя. Если бы Берю позволили подавать горячий омлет, он бы отомстил за Жанну д'Арк.

Я оставляю свой катафалк на опушке тупика, ведущего к винокурне, и бегу трусцой к порталу. Там меня ожидает первое разочарование: со мной нет моего сезама. Он остался дома в Сен-Клу, так как я не счел нужным брать его с собой на отдых в Дордонь. А эта дверюга снабжена исключительно крепким замком. Открывать ее моей пилочкой для ногтей — все равно, что осушать озеро Бурже чайной ложечкой. Остается одно решение: перелезть через забор. Второе разочарование: он ощерился стальными пиками, направленными острием наружу.

Я возвращаюсь к машине и прочесываю на ней окрестности до тех пор, пока не обнаруживаю рощицу. Там я срезаю прямой и длинный березовый сук длиной в пять или шесть метров. Сдираю с него ветки и листья и привязываю к крылу тачки.

Возвращаюсь на винокурню. Полезно быть спортсменом.

Я не собираюсь побить мировой рекорд в прыжках с шестом, но трехметровую высоту способен преодолеть.

Я кладу куртку на землю, поудобнее берусь за конец шеста и отхожу назад, отсчитывая шаги. Нужно прыгнуть так, чтобы не зацепиться за торчащие наружу пики.

Атлет сосредоточивается.

А теперь: вперед, Сан-Антонио! Моя поступь легка, размашиста, стремительна. Мои пальцы впиваются в дерево.

Я удачно втыкаю шест, отталкиваюсь и изгибаю спину. Мои ступни, мои ноги покидают поверхность тупика. Мой торс вытягивается горизонтально и продолжает еще подниматься. Не упустить бы палку! Я приземляюсь с другой стороны.

Я цел и невредим. Ноги ноют, но я па месте.

Шест же, напротив, подвел меня. Он застрял между двумя пиками на портале и напоминает незаконченное ограждение па строительных лесах. К счастью, винокурня стоит не на основной дороге.

Я прямиком направляюсь к складу. Дверь заперта на ключ, но замок посговорчивей предыдущего, и через десять минут мне удается произнести над ним надгробную речь, как говорил Босюе.

На цыпочках спускаюсь по лестнице. И, только очутившись внизу, включаю фонарик, в полной уверенности, что никто не увидит его снаружи. Я ищу маленькие пятнышки, которые заметил днем на полу, и легко нахожу их. Смачиваю слюной и поддеваю пальцем. Без сомнения, это кровь. Вы, наверное, скажете себе, горлопаны, уж я-то вас знаю, что это я ношусь с двумя каплями крови! Да, это так. У меня изобретательная бестолковость, что вы хотите. Бывает, сеют фасолинку, а пожинают звездный дождь! И до сих пор мне это худо-бедно удавалось.

Я говорю себе, что света моего фонарика недостаточно для тщательного осмотра места; кроме того, говорю я себе, в настоящее время здесь никого нет; я также говорю себе, что нахожусь под землей и могу спокойно воспользоваться внутренним освещением; и, наконец, говорю я себе, нужно быть дубиной, чтобы не сделать этого.

И я делаю это.

Я ощущаю, что всецело погружен в странную атмосферу этого погреба. Может быть, виной тому спиртовой дух? Или затхлость подземелья? Так или иначе, но я в две, а точнее в три погибели начинаю искать другие пятна с упорством, на которое способен только легавый.

Кончается тем, что я нахожу не пятна, а небольшой кровавый след на стенке одной из бочек. Эта бочка совсем новая.

Я стучу по ней пальцем: ясно, что она полна. Привинченная к ней медная табличка сообщает, что в ней содержится продукт розлива этого года.

У меня кружится голова. Испарения погреба немного пьянят меня. К тому же меня пьянит догадка, что я нахожусь в центре решения проблемы. Я совершил это путешествие и провел работы по внедрению с единственной целью — получить возможность обследовать эту винокурню. И раз уж я здесь, надо этим воспользоваться до конца! Я не уйду отсюда с пустыми руками.

Сан-А. возобновляет осмотр бочки. А так как его наблюдательность на порядок выше, чем у Шерлока Холмса, он замечает, что бочка слегка поцарапана долотом на уровне

двух верхних железных обручей. Я объясняю, ведь с такими размягченными мозгами, как у вас, вы наверняка не допрете, в чем тут дело. При помощи молотка и долота совсем недавно, так как царапины совсем свежие, кто-то снимал верхние обручи, чтобы выдернуть бочечную клепку. А если кому-то понадобилось вытащить клепку, то это для того, чтобы снять с бочки крышку, если это можно назвать крышкой! А если кто-то снимал крышку, то для того, чтобы поместить в бочку что-то слишком объемное, что невозможно протиснуть через втулку. Вы видите, к чему я клоню и к чему меня склоняет эта маленькая игра в «если»?

Любопытство грызет меня, как буасо (Старая мера сыпучих тел, равная 12,5 литра) вшей. А может быть, это — чушь и в бочке всего лишь добрый скотч? А может быть, чуткий нос Сан-А. привел его к открытию чего-то очень оф хай импортанс (Очень важного (англ.)) .

Ну и как, черт возьми, теперь, когда она полна, осмотреть эту бочару? Если я открою краник, то погреб вскоре превратится в бассейн Молитор. Если я собью обручи, то виски забьет гейзером и хорошенько даст мне по ноздрям. А чтобы перекачать виски в другую бочку, мне понадобятся необходимые инструменты и время... Да! Есть над чем подумать. Но у вашего замечательного комиссара, мадамы, больше соображения, чем у месье Буссака.

Он уже в соседнем помещении, где ремонтируют бочки. Он вооружается коловоротом и ножовкой. Он возвращается, садится верхом на бочку и начинает вырезать в ее верхней части смотровое окно. Я упираюсь около четверти часа, зато мне удается сделать дыру диаметром сантиметров шестьдесят. Вынимаю деревянный кругляш — результат моих усилий — и запускаю руку внутрь бочки. Она действительно до краев полна виски. Я беру фонарик и направляю свет на поверхность золотистой жидкости. В глубине бочки я различаю какую-то темную массу. Присмотревшись, я понимаю, что это человек. Он похож на эмбриона, заспиртованного в банке. Я спрыгиваю с бочки и отправляюсь на поиски крючка. Я не нахожу его, но мои золотые руки — поистине божий дар (кстати, моего лучшего друга зовут Дар), и я сам делаю крючок из куска толстой железной проволоки и принимаюсь вылавливать труп. Кто бы мог подумать, что однажды мне придется заниматься этим видом спорта! Мертвец в бочке с виски! Такое может случиться только со мной. Со мной и, натюрлих, с этим покойником.

Мне требуется около получаса, чтобы достичь цели. Мне наконец удается подтянуть покойника к поверхности и ухватить за ворот. Я вытягиваю его из бочки и констатирую, что речь идет о месье лет сорока пяти, хорошо сохранившемся (в 43-градусном спиртовом растворе), блондине с пепельным оттенком, одетом в синий шерстяной костюм, белую рубашку с открытым воротом, замшевые туфли. Его карманы совершенно пусты. Но вот интересная деталь: слева под мышкой у него кобура для револьвера американского образца. Только кобура, оружие исчезло. Ввиду его довольно длительного пребывания в спиртном, я не могу определить дату смерти, но могу, по крайней мере, установить ее причину: этот тип получил пулю 9-го калибра прямо в сердце, в него стреляли в упор (его рубашка опалена в месте пулевого отверстия).

Я не могу отказаться от мысли, что револьвер, найденный в сумочке Синтии, был того же калибра и им недавно пользовались.

Что мне делать с находкой? Отнести ее к разряду находок или к разряду потерь? Внутренний голос шепчет мне, что надо срочно сообщить в Ярд, ибо теперь для них имеется осязаемое доказательство. Но тогда я утрачу пальму первенства в этом деле. Я не хочу, чтобы мы, парни из Парижа, занимались всей стряпней, а ростбифы из Лондона напяливали на себя лавровые венки.

Не предпринимать ничего, не поставив в известность о тонкостях этого «бизнесе» Старика. Пусть сам решает.

Я возвращаю любителя виски в бочку. Как можно более аккуратно прилаживаю выпиленный мною кругляш и припудриваю верх бочки пылью. Теперь, чтобы найти дырку, нужно знать, что она существует. Даже если бы какой-нибудь паренек забрался на бочку, он бы не смог заметить следов моей тонкой работы.

Вы хотя бы понимаете, какое это идеальное захоронение? Ведь по-нормальному к этой бочке не должны притрагиваться раньше восемнадцати лет. И даже в момент розлива по бутылкам ее обитатель не будет обнаружен...

Прежде чем покинуть погреб, я привожу все в порядок и выключаю свет. Я не вижу смысла продолжать здесь свое расследование. У меня и так есть доказательство, что обитель Мак Херрел — веселенький питомник отпетых бандюг.

Им вряд ли удастся убедить вас, что покойник в скотч— саркофаге является секретом рецепта пятизвездочного виски.

Дует сильный ветер.

Я смотрю на шест, застрявший между пик. Однажды я уже воспользовался этой спортивной системой во время выполнения опасной миссии, кажется, в Восточной Германии.

Загвоздка в прыжках с шестом в том, что трудно вернуться назад к месту разбега. Хорошо, что острые пики направлены наружу. Я делаю десятиметровый разбег и прыгаю, руки вытянуты вверх, пальцы ищут, за что зацепиться. Я хватаюсь за верх ворот. Подтягиваюсь, привожу свое тело в равновесие на верхней перекладине, после чего четко отталкиваюсь носком левой ноги от края замка. Перед вами первый гимнаст Франции, клянусь. В один из ближайших дней приходите посмотреть, как ваш Сан-А. гарцует на гимнастическом коне. Весь в белом, как монах—доминиканец! С гербом фирмы, вышитым на брюхе: не национальным петушком, а с полицейским голенастым цыплаком! Фанфары! Но оставим это на потом, бикоз меня ждут дела не только неотложные, но и неблагодарные.

Быстрым шагом я направляюсь к выходу из тупика (французская полиция частенько оказывается в тупике), и, когда остается каких—нибудь пятьдесят метров, две ослепительные фары заливают меня грубым и ярким, как речь Берю, светом. На меня медленно надвигается здоровенный автомобиль. Водитель должен меня видеть, как ПВО в солнечный полдень и под светом своих прожекторов.

Я проклинаю случай, сыгравший со мной такую свинскую шутку. Затем мои мысли переключаются на то, что вместо того, чтобы затормозить, авто, наоборот, набирает скорость. Мне требуется одна десятимиллионная секунды, чтобы врубиться, а когда я врубаюсь, волосы встают дыбом на моем куполе, как школьники при появлении в классе инспектора.

Водитель хочет раздавить меня. И это не представляет сложности, учитывая тот факт, что в этом тупике я как малек в садке. Слева и справа кирпичные стены. Сзади — наглухо запертые ворота... Моя песенка спета и забыта. Не успеет почтарь погасить марку, как ваш восхитительный Сан-А. превратится во фламандскую лепешку. Тем вернее, что каталка, о которой по поводу и без повода я вам рассказываю, здоровая, как грузовичок. Вот так номер! Взял, да и помер. Я отступаю. Машина надвигается. Все происходит, как в кошмарном сне: ужасно и неумолимо. Только Разбудильник не звонит, чтобы поднять меня.

Если бы у меня была хлопушка крошки Синтии, я бы дал залп по лобовому стеклу месье, чтобы конфетти засыпали ему глаза. Я быстро оглядываюсь назад. До конца тупика осталось не больше десяти метров. Водитель не спеша прицеливается. Этот гурман смакует.

Я делаю неглубокий вдох, вполне устаточный, как говорит Берю, чтобы снабдить кислородом мои мысли. И начинаю закладывать заячьи петли, чтобы проверить реакцию душедава. Но это хитрющий лис. Вместо того чтобы настичь меня, он притормаживает. И ждет продолжения.

А продолжением служит карманная гениальность Сан-А., принесшая ему «Гран-при» на фестивале самых умных лягавых всего мира и его окрестностей.

Я молниеносно врубаюсь, что преимущество нападающего в том, что он меня видит. С поразительной быстротой — во всяком случае я нахожу ее поразительной, а что думаете вы по этому поводу, меня мало волнует — ничком бросаюсь на дорогу буквально в метре от машины. Он смекает, но поздновато, и жмет на газ. Одно колесо проходит впритирку с моим лицом и разувает мое правое копыто. Мой-моя не теряет времени на то, чтобы подобрать штиблет.

Как можно быстрее я заползаю под тачку. Тот дает задний ход. Веселенькая игра, а? Теперь я «под» газоном. Переворачиваюсь на спину (бикоз моя лицевая сторона нежнее и привлекательнее для дам).

Я хватаюсь обеими руками за задний мост и как можно выше поднимаю голову. Автомобилист-убийца отъезжает метров тридцать, останавливается, удивленный тем, что не почувствовал моего тела под колесами, и еще более удивленный, что не видит распростертого тела на дороге.

Он не въезжает. Я же визжу от боли.

Острые камни ободрали мне спину и зад до крови. Такой способ передвижения, знаете ли, не представляет интереса для долгих путешествий! Комфорт оставляет желать лучшего. К тому же выхлопная труба обожгла мне руку и харкнула в лицо отработанным бензином.

Этот тип сдает назад еще метра три-четыре. Не увидев ничего, он снова трогается вперед. Может быть, он вообразил, что загарпунил меня буфером?

Я отпускаю мост, когда он переходит на вторую. Тачка набирает ход. И вот я свободен. Теперь я сзади машины.

Пока он увидит меня в зеркале заднего вида и предпримет что—нибудь, я уже выскочу из тупика. Лучшая стометровка в моей жизни, ребята! И в одном штиблете!

Я несусь к бентли, залетаю и включаю зажигание. А вот и тот шарабан выползает задним ходом из тупика. Нельзя упускать такой случай. Я срываюсь с места. Даю полный газ! И траххх! Можно подумать, что шеф кабана на Эйфелевой башне вышвырнул за перила свою кухонную плиту. Я от души долбанул своего противника. Его телега принимает форму банана. Поворачивать направо теперь она может сама, водителю не стоит даже беспокоиться. А вот повороты налево будут сопряжены с трудностями.

Самое время отобрать у него водительские права.

Он не теряет времени и выскакивает из колес. Я сдаю назад, чтобы выбраться из кучи металлолома, но на это уходит время, и, когда я освобождаюсь, силуэт растворяется в темноте. Я запоминаю номер машины, осматриваю салон и, не найдя ничего интересного, возвращаюсь в тупик за своим штиблетом.

Я придавливаю пару часиков в своем катафалке и, когда заря огненными пальцами приподнимает занавес грядущего дня, беру курс назад в Оужалинс Кастл.

Жилище пока безмолвствует. На ногах лишь кухарка. И зря, учитывая качество ее стряпни.

Я иду под окно Берю, бикоз в нем горит свет. Подбираю камешек и ловко пуляю им в стекло. Ряшка Толстого не заставляет себя долго ждать. Я прикладываю палец перпендикулярно к губам и делаю ему знак валить вниз.

Жду его на бельведере замка. Вокруг вековые деревья с величественными кронами. Отсюда открывается изумительная панорама: передо мной гладь озера и волнистый силуэт окрестных холмов. Этот шотландский пейзаж поэтичен, сдержан и меланхоличен. В зарослях камыша, окаймляющего озеро, резвятся дикие гуси.

Появляется Берюрье Храбрый, на ходу застегивая ширинку. На нем рыбацкие сапоги и старый позеленевший шляпой. Под мышкой он держит удочки, а деснами жует свой первый за день пелик.

— Уже на ногах? — удивляется он.

— Ты идешь на рыбалку? — спрашиваю я.

— Нет, это я иду на рыбалку, — говорит Громила.

И давай ржать.

— Как в том анекдоте о глухом, да, дружище?

У него сегодня хорошее настроение. Никаких следов похмелья. Он свеж, как форель, которую надеется поймать. Свеж, если забыть о щетине, нечистоплотности, налитых кровью глазах.

— Слушай, — шепчет он, — как ты смог свалить из этой хаты? Ведь дверища заложена стулом.

— Я превратился в призрак, как один мой знакомый балабол, и легко прошел сквозь стены.

Он пожимает своими замечательными плечами безработного грузчика.

— Не вешай мне на уши лапшу. Ты думаешь, что из-за твоего чувственного амура я потеряю чувство юмора?

Довольный своим каламбуром (результат содружества Пегаса и крестьянской телеги), он подпускает в утренний воздух немного интимного аромата и вздыхает.

— Я бы с удовольствием тяпнул какавы перед рыбалкой, но, чтобы сориентироваться в этой конуре, нужен профи-экскурсовод.

— Пойдем, — перебиваю я.

— Куда еще?

Я молча веду его в сторону окна с толстой решеткой.

— Это и есть кабинет старушенции? — спрашиваю.

— Йес, дружище, — подтверждает по-английски мой спутник. 

— И в какой же ящик она засунула свою пресловутую шкатулку?

— Вон в тот, слева...

Я осматриваю просторную комнату, обставленную в строгом стиле, с картинами по стенам, изображающими людей со строгими ряхами, которые, судя по нарядам, никогда не были неряхами. Мой взгляд останавливается на дверном замке. Я морщусь. Это супернадежная штучка. Ясно, что вилкой для улиток здесь не продирижируешь «Отвертюру Очарованной флейты». Толстый, который следил за моим взглядом и увидел мою гримасу, улыбается.

— Это тебе не цыпленок табака, да?

— Как открывается секретер?

— Вон той фиговиной сверху. Она выдвижная.

И вдруг мой Берюрье становится серьезным, как тот месье, которому рассеянный хирург вместо гланд удалил мошонку.

Я замечаю эту перемену.

— Что с тобой, Пухлый?

— Не дыши, сейчас я покажу тебе один номер.

Он снимает с предохранителя катушку (лицензия Вкривь-и-Вкось) и просовывает удилище между прутьев решетки. Окно закрыто не полностью, и поднять его рукоятью удочки — проще простого.

— Дыши, — повторяет он, что совершенно излишне, учитывая, что я застыл в образе, как тенор из Опера при исполнении арии «Не суйся, паяц».

Он просовывает руку как можно дальше внутрь, закрывает один глаз и целится, плавно выводя удочку на бросок.

Волоски в его ноздрях колышутся, как перья на парадном шлеме республиканского гвардейца.

Резкий взмах — и вперед! Раздается тонкий короткий свист рассекаемого воздуха и сразу вслед за ним — крик боли.

Сосредоточив все свое внимание на том, чтобы поточнее прицелиться, Берю напрочь забыл о волочащейся по земле блесне с тройным крючком. Когда он махнул удилищем, крючок взметнулся у него между ног, вырвав на ходу не только лоскут штанов, что само по себе не так уж серьезно, но и кусочек самого Берю.

Ошарашенный, оглушенный болью, смущенный, раненый (успокойтесь, дамы, не смертельно), озадаченный и ободранный, Толстый смотрит на лоскут материи и еще чего-то , болтающийся на конце блесны.

— Если ты на это ловишь свою форель, мне жаль, что я ел ее.

Подавив досаду и боль, он повторяет попытку, на сей раз позаботившись о том, чтобы блесна находилась на конце удилища.

— Пссст!

Он метнул. Крючок пролетает в нескольких сантиметрах от петли секретера.

— Чуть-чуть не хватило, да? — ликует Берю, разом забывая о своих неурядицах и недоразумениях.

Он сматывает катушку. К несчастью, коварный крючок падает дает с секретера на письменный стол и цепляется за рога маленького бронзового оленя, служащего чернильницей. Отцепить его уже невозможно. Берю тянет, чернильница падает. Прощай, персидский ковер мадам Мак Херрел.

— Будет плач и зубовный скрежет, — произносит Неблагодарный. — Хорошо, что я поставил леску ноль двенадцать, — радуется он, подтягивая к себе оленя.

Он ласково поглаживает животное. В конце концов, не это ли эмблема Жиртреста.

— А теперь повторим, — говорит он. — Можно подумать, что мы забавляемся на ярмарке в Троне, Топьо, Как будто таскаем удочкой из ящика всякие безделушки...

Я разрешаю ему продолжить эксперимент, так как его система имеет шансы на успех. Он предпринимает еще две попытки, и наконец — о чудо из чудес! — крючок попадает в ушко задвижки. Так как нужно тянуть, он тянет, крышка падает. Блесна отцепляется.

— Разве это не подвиг? — торжествует мой победоносный товарищ, хлопая меня по спине.

Я кнокаю на тикалки. Скоро семь. Мак Херрелы, их друзья и слуги скоро придут в вертикальное положение, если только уже не сделали этого.

К счастью, окно в кабинет находится в углублении, и нас нельзя увидеть из других окон фасада. Нас можно засечь только снаружи.

— Видишь шкатулку? — справляется Дутыш.

Я ее вижу.

— Ее и нужно теперь зацепить, я только сомневаюсь, выдержит ли ее моя ноль двенадцать.

А я не сомневаюсь, я уверен, что леска лопнет. Я прикидываю расстояние до нее от нашего окна. Около четырех метров. Нет, это все-таки раздражает!

Его Высочество король Олухов и я держим военный совет.

— Слышишь, — мечтает мой приятель, — хорошо бы сюда лопату пекаря.

— Есть кое-что получше, — отрубаю я. — Найди метров шесть веревки.

— Где?

— Думай сам!

Окрыленный этим советом метатель-артист исчезает. У меня от страха слегка дрожат колени, братишки! Я говорю себе, что если меня здесь застукают, то будут бить.

Слава Богу, Берю возвращается очень быстро с мотком веревки.

— В гараже, — лаконично объясняет он.

Я делаю ему комплимент коротким кивком головы и превращаю моток в лассо (как это делала матушка Глория), снабжая один конец петлей, самой что ни на есть скользящей.

— Ты как будто собираешься сниматься в цистерне, — восхищается Берю.

— В вестерне, — сквозь зубы поправляю я.

— Что ты собираешься делать?

— Если ты не идешь к Лагардеру, то Лагардер идет к тебе! — объясняю я.

Просовываю лассо и свои умелые руки сквозь прутья решетки. Я не впервые бросаю лассо. Этому трюку меня научил один мой друг, техасец.

Я промахиваюсь в первый раз, но не во второй. Широкая петля обвивает секретер. Я спешу затянуть петлю прежде, чем она соскользнет вниз. Мне везет, и я заарканиваю добычу в самой середине.

— А сейчас? — вопрошает Берю тягучим голосом (с тех пор, как он носит свои клюки в кармане, звуки его речи напоминают переход через болото в ассенизаторских сапогах).

— А сейчас она наша.

Я начинаю тянуть маленькими рывками. Секретер скользит по паркету, я подтаскиваю его на метр, и тут возникает препятствие в виде ковра. Берю замечает это и ухмыляется.

— Приехали китайцы на автобазу...

— Вместо того чтобы скалить десны, Отрыжка жизни, лучше бы зацепил угол ковра своей блесной. Ты сможешь потихоньку приподнять его, и тогда секретер пройдет.

Он соглашается, он действует, он добивается успеха, и мы преодолеваем препятствие.

Я продолжаю работы по волоку, секретер продолжает свой светлый путь по паркету.

Со стороны он похож на робота. Еще метр, еще восемьдесят сантиметров, еще пятьдесят...

Я передаю веревку Берю.

— Толстый, держи ее натянутой.

Я снова просовываю руку за решетку. Налегаю. Прутья врезаются в плечо, но я хватаю ручку шкатулки.

— Чистая работа, — торжествует Толстый.

Я не спешу открыть эту стальную коробку. Радость победы не может заставить меня потерять голову. Я с тревогой взираю на берлогу вело-старушенции. Она превратилась в настоящую стройплощадку, и, когда тетушка Дафни вернется сюда, ее ждет легкое удивление.

— Да. конечно, нужно бы прибрать помещение, — соглашается Берю.

— Немного, мой малыш.

— Они сразу врубятся, что это мы, да? Тем более что я уже не могу вырвать блесну из этой перской подстилки.

Казалось бы, я должен сиять, как пасечник, объевшийся меду, но я, наоборот, по уши в воске размышлений. Что делать? И снова dear Берю подкидывает предложение number one

— Я бы тебе кое—что предложил, да боюсь, ты пошлешь меня подальше.

— Говори!

— А если поджечь кабинет? Секретер деревянный, ковер шерстяной. Комната запылает, как целлулоидный завод.

— Честное слово, Господь Избавитель, это красивая, славная и благородная мысль.

— Схожу-ка я за бензином, я видел канистру в гараже.

— Дуй.

Сейчас уже хорошо перевалило за половину семи. Время поджимает. Как только Берю возвращается с канистрой, я торопливо брызгаю на секретер, чиркаю спичкой и бросаю ее в лужицу бензина.

Легкий взрыв, и все загорается с радующей взор быстротой.

— Чмокни меня, Валентина, чмокни меня! — напевает Толстый.

Как все первобытные существа, он заворожен огнем.

Я протягиваю ему канистру.

— Отнеси это туда, где взял, — советую я.

— А потом? Сбегать за пожарниками?

— А потом прицепишь новую блесну на спиннинг и пойдешь на рыбалку. Ты и так ошиваешься здесь уже час.

Мы согласны, что на протяжении всего этого расследования наше поведение больше смахивает на поведение злоумышленников, чем полицейских.

Нарушение неприкосновенности жилища, повреждение автомобиля, умышленный поджог, ничего не пропущено в наградном списке. Вполне достаточно, чтобы забастилить нас на хороший срок в стране Вальтера Скотча.

Оказавшись в своей берлоге, я налегаю на замок железной шкатулки. Но без моего сезама я нахожусь в положении безногого калеки, которому предложили новую пару ходуль. Мне никак не удается найти с ним общий язык.

И тут меня осеняет идея: как всегда. Я встаю и роюсь в потайном кармашке своих бочат.

Именно туда я сунул маленький ключик, найденный вместе с револьвером в сумочке Синтии.

Пробую открыть им. Победа, Сан-Антонио! Твоя безупречная логика, глубокий интеллект, гений следователя, все эти блестящие качества в совокупности с твоим хладнокровием  и мужеством, решительностью, даром с первого взгляда безошибочно оценивать ситуацию, а также твоей скромностью (не стесняйся пороков) позволили тебе в очередной раз преодолеть препятствия и обстоятельства, обойти ловушки и капканы. Браво, Сан-Антонио! Маленький ключик открывает шкатулку.

Шкатулка содержит добрую сотню полиэтиленовых подушечек а-ля святая невинность. Я вскрываю одну из них. В ней героин.

Итак, получается, что мамаша Дафни в курсе дела? Да что я говорю: она просто заправляет этим делом, так как вся наркота, которой затем накачивают бутылки с виски, находится у нее в руках! Эта шотландская знать умеет быть забавной, когда занимается семейным бизнесом. Старая леди-калека делает запасы героина, ее племянница прогуливается с 9-мм игрушкой, из которой шлепнули человека, директор вооружен, будущий супруг пытается раскроить мне башку, а метрдотель устанавливает микрофоны в изголовье моей кровати! Wonderful дальше некуда!

Я несу шкатулку в ванную, где спускаю ее содержимое в водопад унитаза. Ну а потом укладываюсь в постель и засыпаю праведным сном ребенка в ожидании пожарных.

Кстати, о пожарных, через полчаса меня будит Синтия.

— Тони! Тони! — тинькает она.

Я вскакиваю и продираю шнифты.

— О, это вы, darling! Что случилось! На вас лица нет!

— Еще бы! — подтверждает мое очаровательное завоевание. — Чуть было не сгорел замок. Представляете, пожар начался в комнате тетушки Дафни.

— Пожар! — бормочу я, удивленный донельзя.

— Да. Комната сгорела дотла, к счастью, стены Оужалинс Кастл сложены из тесаного камня, они сдержали огонь.

— В кабинете было что-нибудь ценное?

— Да, и немало. Но особенно бумаги, семейные реликвии...

— Я очень сожалею, дорогая.

Скребу черепушку.

— Удивительно, как я мог не услышать пожарных?

— Мы не стали их вызывать. Их вообще нет в Оужалинсе, а пока приехали бы пожарники из Мойзад-Цыпленхэм а... С огнем справились наши слуги с огнетушителями, которые нашлись в доме.

— Надо было позвать меня, я бы помог им...

Любопытная сценка, которая, как и кактус, не лишена остроты. То, что она меня подозревает, так же заметно, как орфографические ошибки в рапорте бригадира жандармерии. Но мы ведем игру. Это война нервов. Мы следим друг за другом, не забывая следить за собственными манерами. Мы наблюдаем друг за другом во время обеда, когда болтаем и даже когда занимаемся the love. Мы пытаемся провести друг друга, нагреваем друг друга и заканчиваем обменом любезностями. Да! Будет о чем вспомнить.

Мы еще немного верещим в том же духе, потом довольно надолго замолкаем, предоставив возможность продолжить разговор пружинам матраца, и, наконец, решаем пойти погулять в город.

Молчаливый завтрак позволяет мне оценить самообладание тетушки Дафни. Ее замок частично сгорел. Она потеряла героина на несколько миллионов, но все хорошо, Мадам Прекрасная Маркиза.

Я прошу разрешения посмотреть на последствия пожара. Жалкое зрелище. Все черным-черно, все покрыто пеплом, а что не сгорело, искорежено до неузнаваемости в этой просторной комнате.

— Я надеюсь, вы застрахованы? — спрашиваю у дам, с трудом подавляя дикое желание рассмеяться.

Они успокаивают меня.

— Нам за это заплатят, — утверждает тетушка Мак Херрел.

В ее тоне есть что-то такое, от чего и морж может покрыться гусиной кожей. В ее высказывании таится скрытая угроза, да такая грозная, что я спрашиваю себя, смогу ли уйти отсюда на своих двоих.

О делах на винокурне не может быть и речи.

После завтрака мы — Синтия и герой торжества — отправляемся в город. Она показывает мне крепостные стены, музей местного зодчества и универсальный магазин. Потрясающе. Я кончаю тем, что высаживаю ее неподалеку от почты и говорю ей... правду, заключающуюся в том, что мне нужно позвонить во Францию.

Немного неискренности не повредит, когда находишься в таком напряженном положении, даже если речь идет о почтовой искренности.

Служащая почты Мойзад-Цыпленхэма (восхитительная рыжуха с завивкой, щедро усеянная веснушками, с нежным взглядом глаз, голубых и близоруких настолько, что линзы ее очков, толстые, как крышки канализационных люков, увеличивают все примерно в сто двадцать раз, с грудью, выпуклой, как баскетбольные щиты, с челюстью такой мощной, что она не умещается во рту, к тому же верхний ряд зубов кажется двойным и выдается из остальной части лица, образуя испанский балкон) наверняка впервые принимает заказ на разговор с Францией, потому что она не верит своим кроличьим ушам. Я вынужден по одной букве называть ей цифры телефона босса, а потом еще написать его знаками, крупными, как размах ваших дел. Наконец она задумчиво склоняет голову и начинает накручивать на своем телефонном аппарате.

Затем она просит телефонисток Глазго, чтобы те попросили телефонисток Лондона попросить телефонисток Парижа попросить для меня номер, который на самом деле прошу я.

Это длится добрых десять минут, в течение которых почтальонша играет со мной в батискаф через свои иллюминаторы. Здесь еще не клеят марки губкой, как в Париже, где прогресс решительно выметает отжившие традиции.

Шотландская почта до сих пор рассчитывает на слюнные железы своих служащих, и для того, чтобы наклеить марку, они не отказывают себе в удовольствии лизнуть зад королевы Англии.

По истечении десяти минут я говорю себе, что, если какой-нибудь искатель приключений рискнет приударить за этой малышкой, его язык навеки прилипнет к языку лизуньи королевских изображений. По моему спинному хребту (как говорит один знакомый выдумщик плеоназмов) пробегает дрожь, и я безумно рад, когда нежное дитя объявляет, что на проводе моя добрая Франция.

Голос Старикашки:

— Ну, что там еще!

Такие штучки действуют как ледяной душ. От этого может возникнуть желание весь день пить мочегонное, чтобы компенсировать невоспитанность собеседника.

— Я удивлен, — продолжает он.

По моему молчанию он смекает, что мне такой тон не правится, и спешит изменить его.

— Я попортил себе много крови из-за вас, мой дорогой друг...

Ну вот, теперь можно и поговорить. Четко (с помощью рулетки) выверенными словами я суперкомпактно излагаю ему сложившуюся обстановку. Рассказываю ему обо всем: о нашем прибытии в Оужалинс, о фальшивом налете на Синтию, о револьвере и о ключе в ее ручном кюле (как говорит Толстый), о моем пребывании в замке, о его обитателях, о войне с сэром Долби, о моем ночном визите на винокурню и об открытии, сделанном там, о нападении на меня человека в грузовичке, о захвате шкатулки и ее содержимом; короче, обо всем!

Обычно, когда я ему докладываю, он предпочитает сохранять хладнокровное молчание, даже если оно оплачивается по тарифу П. Т. Т. (Почта. Телеграф. Телефон). На этот раз он нарушает традицию и восклицает:

— Да это же фантастическая работа, мой малыш!

Его малыш! Такое я слышу впервые. В мои лучшие времена мена я имел честь называться «моим дорогим Сан-Антонио» или «моим дорогим другом», но это первый «мой малыш», заработанный мною с тех нор, как я нахожусь под высоким покровительством его превосходительства Плешивого. На моих глазах слезы, а в штанах сырость.

— В этом деле Берюрье оказал мне больше чем неоценимую помощь, месье директор. Может быть, это и преждевременно, пока следствие еще ре закончено, но мне бы очень хотелось заручиться вашей поддержкой при выдвижении его на должность старшего инспектора.

Это мало трогает Старикашку. Он не любит, чтобы рассчитывали на его благожелательность. Если кто-то торопится получить ленты, то лучше обратиться к его белошвейке.

— Посмотрим. В принципе я не против. Какова программа ваших действий?

Я не верю своей оправодержательнице.

— Это я хотел бы знать, какова ваша программа, патрон. Дела обстоят так, что пора бы обратиться за помощью в Ярд. Я не очень люблю этих ребят, но за мной уже много такого, что может доставить массу неприятностей. Помимо всего прочего, эти мошенники нас раскусили. Я думаю, что пора нанести решающий удар!

— Нет!

Коротко и ясно.

Я остаюсь без подпорок... Жду объяснений любезного. Он поставляет мне их франко порто с прогрессивным налогом.

Вы должны довести дело до конца, Сан-Антонио.

— Что вы называете «до конца», патрон? — спрашиваю я, обволакивая свой голос пленкой усталой грусти.

— Если бы следствие велось во Франции, мы бы не могли на данном этапе считать его законченным. Нам бы оставалось лишь установить меру виновности каждого преступника, найти того, кто убил человека, что вымачивается в бочке с виски, и установить его личность, выяснить пути поступления героина, обнаружить покупателей хитрых бутылок и... и...

— Как считаете нужным, — говорю я, подумав, что после выдачи такой номенклатуры Ощипанному остается только поплевывать в потолок.

— Вы понимаете, что я хочу сказать, Сан-Антонио?

— Прекрасно понимаю.

На самом деле я понимаю лишь, что с этого момента мы с Мастодонтом сидим на пороховой бочке с «гаваной» в зубах. Каждая отпущенная нам секунда жизни будет подарком судьбы, а эти бандюги, зная, что их разоблачили, не захотят делать нам подарки, тем более что сейчас не Рождество и не наш юбилей.

— И еще один момент, мой добрый друг.

— Можно узнать какой, шеф?

— Предположите, что, несмотря на очевидное, миссис Мак Херрел невиновна? Вы понимаете, что это пахнет скандалом? Вместо роз нам достанутся шипы! Не забывайте, что мы не у себя дома, а за Ла-Маншем, мой дорогой.

— Вы думаете, она невинная жертва! — заявляю я с юмором. — В конце концов, месье директор (клею я ему титул, чтобы протолкнуть следующее), она хранит огромное количество героина, у нее на винокурне труп убитого человека, а вы все еще сомневаетесь?

Он не спорит со мной, но и не уступает. Ох и упертый Дед. Именно такие люди и наживают миллионы и делают большую карьеру.

Допустим, что все-таки остается один шанс из тысячи, из десяти или даже из ста тысяч, что она невиновна. Вот из-за этого-то шанса мы и должны действовать осмотрительно.

— О'кей.

— Вам что-нибудь нужно?

— В общем-то, да. Так как я не могу действовать официальным путем, мне весьма сложно навести справки о машине, которой меня пытались расплющить в тупике. Если бы вы смогли по своим каналам узнать имя ее владельца, вот ее номер...

Я диктую ему номер катка, с которым едва разминулся прошлой ночью. Он быстро записывает его в свой знаменитый блокнот. Я знаю, что после нашего разговора он обязательно разрисует его какими-нибудь каракулями.

— Вы получите сведения самое позднее через два часа, я дам телеграмму до востребования в почтовое отделение Мойзад-Цыпленхэм по коду 116, вы помните его, надеюсь?

— Вы же знаете, что у меня память слона! — шучу я.

Наступает разрядка. Старик покашливает, все в порядке.

— Хорошая работа, отличная работа, мой малыш (клянусь, что, если так пойдет дальше, он меня усыновит). Будьте особенно осторожны. И держите меня в курсе.

Я прощаюсь с месье, кладу трубку и направляюсь осчастливить своей признательностью рыженькую. Я удостаиваю ее улыбкой начищенного пенса выпуска 1948 года.

Перезвон колоколов напоминает мне о почтенном пасторе Мак Апюшен. Во время званого ужина он сообщил мне, что возглавляет приход Святого Шарпиньи (Святой, хорошо известный в Шотландии, где он в 682 году основал новую религию. Посаженный на кол, он в бреду произнес пророческую фразу, ставшую знаменитой: «Придет день, когда мы, освободившись от предрассудков, которые стоят нам очень дорого, станем пользоваться контрацептивами») в центральной части города. Я прошу городского сержанта, одетого полицейским, показать мне дорогу к нему, после чего наношу маленький визит преподобному отцу.

В момент моего появления он занят ремонтом велосипеда своего короеда. Он узнает меня, и его суровая физия озаряется улыбкой. Когда видишь такую рожу, невольно задаешься вопросом, является ли тот рай, куда он ведет своих прихожан, местом, достойным посещения.

— Давно мечтал посетить вашу церковь, преподобный отец, — вру я.

Предприниматель в области библейских работ приветствует меня и, оставив колеса своего отпрыска, ведет меня в дом из красного кирпича, возвышающийся на краю немыслимо плешивой лужайки. Это длится довольно долго. Он показывает мне свои владения, играет на фисгармонии и ч предлагает отведать молитву стандартного образца, подходящую Для прямого контакта со Всевышним, позднего раскаяния и демонстрации своего религиозного рвения.

После всего он предлагает скотч, что является отличной концовкой. Я засучиваю рукава и завожу разговор об обитателях Оужалинс Кастл. Преподобный не скупится на комплименты в адрес дам. Если верить ему, то Дафни — настоящая святая. (Наверняка она отстегивает бабки на его преподобные нужды).

— Ее и сравнивать-то нельзя с несчастным сэром Арчибальдом, — утверждает он под расписку.

Я ненавязчиво узнаю, что Арчибальд, племянник Дафни, руководивший винокурней, был молодым повесой. Он провел утро своей жизни в ночных кабаках Парижа и охоте на крупных хищников. После его смерти дела на винокурне пошли на лад.

Благодаря своей энергии дорогой Дафни удалось восстановить, казалось бы, безнадежно запущенное производство и завоевать для виски Мак Херрел почетное место в ряду известных марок.

— Это настоящий подвиг, и он тем более удивителен,— замечает Мак Апюшен, — что эта достойная женщина всю свою жизнь была далека от дел. Очень долго она жила во Франции, в Ницце, где поправляла свое здоровье. Вы понимаете, мой дорогой, какой волевой она человек? Какой... какой... какой...

Я больше его не слушаю. Я думаю. А так как я думаю, значит, я существую. И я убежден в том, что благопристойная, респектабельная и т. д. и т. п. леди в семьдесят лет не начнет заниматься контрабандой наркотиков.

Мне очень хотелось бы узнать о том, какую жизнь мадам Дафни вела в Ницце. Может быть, там удастся обнаружить какие—нибудь штучки-дрючки, совсем не имеющие никакого отношения к католической или даже к англиканской вере. You так не думаете?

— Она долго жила в Ницце? — спрашиваю я.

Преподобный, наверное, уже отплыл на несколько кабельтовых от сюжета, так как он неожиданно умолкает и смотрит на меня чертовски укоризненно. Но он — вежливый джентльмен, и отвечает:

— Очень долго. Я не могу вам сказать точно, но когда пятнадцать лет назад я принял этот приход, ее уже не было в Оужалинсе.

— А что за человек Мак Шаршиш? — спрашиваю я.

— Исключительно порядочный человек.

Я ищу, где в иерархии человеческих ценностей следует поставить это определение. Временно помещаю его между старой задницей и буржуа—святошей, оставляя за собой право пересмотреть эту поспешную классификацию.

— Как миссис Мак Херрел нашла его?

— Благодаря моей рекомендации, неохотно говорит пастор. — Мистер Мак Шаршиш заведовал производством па городской винокурне. Но он заслуживал большего, и я с удовольствием порекомендовал его. Это мой лучший прихожанин.

— Он холост?

— Да. Несмотря на свою внешнюю жизнерадостность, он очень застенчивый человек.

Я еще некоторое время болтаю с Мак Апюшеном и узнаю все, что мне надо. Он извиняется, что не позвал свою мамочку, так как она занята приготовлением долгопарящегося блюда, требующего неусыпного внимания, что является характерной особенностью шотландок. Он дал мне рецепт: кило (Я перевел британские меры веса, чтобы облегчить вам жизнь (авт.)) говяжьего жира, кило рубленой селедки, кило кукурузной муки, гусиную печенку, двенадцать яиц вкрутую, три литра молока, пинту пива, пинту свежей свиной крови, все это тщательно перемешивается и ставится на bath Магу (Эквивалент нашей паровой бани) на шесть часов тридцать пять минут двенадцать секунд. Затем вы кладете то, что получится, на слой картофельного пюре, поливаете кленовым сиропом, присыпаете мускатным орехом (чтобы отбить запах) и подаете с пылу, с жару, с гарниром из жареных век зеленой ящерицы и луковицами тюльпана. Объедение!

По истечении двух часов я возвращаюсь to the post-office. Телеграмма уже там. Нежное дитя протягивает ее мне о улыбкой и предложением оплатить. Я распечатываю и читаю: «Дети Марселя уехали на каникулы. Жозеф приедет к ним завтра. Желаю хорошо отдохнуть. Жульен».

Я подхожу к столу и на телеграфном бланке расшифровываю послание. Получается вот что:

«Грузовичок принадлежит Долби».

Вот это да!

Вот тебе и уважаемые люди. Так сказать, титулованные по отношению к кое-кому. Богачка-калека, юная наследница, сын баронета, директор преуспевающей винокурни, почтенный хитрец метрдотель, поседевший на лакейской службе... И все это персонажи трагедии, в которой убивают. Осиное гнездо!

По большому счету Старик прав: с ними надо держать ухо востро. И еще раз прав в том, что нужны дополнительные сведения. Он более чем прав, требуя определить роль и место каждого участника этого дела.

Некоторое время я раздумываю, что делать дальше. И решаю нанести визит вежливости Филиппу Долби. Я не люблю, когда со мной поступают, как в тупике прошлой ночью.

Служащая почты дает мне адрес молодого хищника. Уважаемый сэр Долби живет на Граттефорд энд Фейрлир-стрит, 18, в роскошной студии фешенебельного квартала.

Я благодарю лизунью ее королевского высочества зада, сворачиваю в первую улицу направо, потом перехожу через Голд Челюсть Бридж. Сразу же выхожу на площадь Годшиш, утопающую в зелени. Улица, на которой живет Долби, берет начало в дальнем конце площади. Это тихая и степенная стрит с двухэтажными особняками, чьи викторианские порталы по количеству ступеней не уступают количеству градусов виски Мак Херрел.

Я звоню в дом номер 18. Жду, что мне откроет слуга, но вместо этого слышу лай микрофона, расположенного на несколько сантиметров выше моих локаторов.

— Кто там?

Узнаю голос сэра Долби.

— Я хотел бы поглазеть на вашу коллекцию японских эстампов, — говорю.

— А, это вы, — ворчит он.

Я не отрицаю очевидное и подтверждаю, что это действительно я.

— Мне надо с вами поговорить, — добавляю.

Он нажимает на кнопку, и дверь открывается.

Я вхожу в красивый холл, увешанный по стенам охотничьими трофеями. Деревянная лестница ждет меня.

— Поднимайтесь на второй этаж, — бросает сэр Долби.

Я подчиняюсь. На площадке второго этажа дверь с обивкой распахивается в уютную комнату, обтянутую голубым атласом. Гнездышко любви. Она представляет собой мальчишечью светелку, где самый юный из сэров Долби позволяет себе маленькие шалости. Он начихал на замок своего папаши, висячий мост которого нагоняет на него тоску, и предпочитает резвиться в своей шикарной бонбоньерке.

Он возлегает на кровати в халате из черного бархата с шотландским воротником. Читает религиозный журнал.

— Совсем один! — удивляюсь я.

— Да, у меня здесь нет слуг. Мне хватает одной горничной, я люблю простоту в быту.

Над глазами у него пластырь, бикоз его брови были немного повреждены мною накануне. Это придает ему шутоватый вид и вызывает у меня улыбку, похожую на ломоть спелой дыни.

— Это вас забавляет?

— Ужасно. Вы похожи на любимого клоуна моей светлой юности.

— Вы пришли сюда только для того, чтобы сообщить мне об этом? Нет.

— Тогда зачем же?

Его голос резок и гремуч, как ржавый флюгер, Я зашел поговорить о событиях этой ночи.

 — Я не понимаю.

— Сейчас поймете.

Я бесцеремонно усаживаюсь на его лежанку. Это его шокирует, Тоже мне чистоплюй!

— Хочу поговорить о случившемся в тупике, вы понимаете, что я имею в виду ваше намерение размазать меня по стенке вашим чертовым грузовичком!

— Но я...

— Не прикидывайтесь, барон моей мошонки!

— Но это ложь! Вы оскорбляете меня...

И тут, друзья, ваш Сан-А. взрывается. Вы знаете, что такое красный цвет? Надеюсь, что вы не дальтоники, черт вас подери! Вы соблюдаете приличия, вы ведете светскую беседу. И вдруг вас охватывает бешеная ярость. Вы готовы кулаками разнести Эйфелеву башню на зубочистки. Я делаю «брык», и мой каблук находит его челюсть. Он клацает, как аллигатор, всунутый в шкуру каймана, вскакивает с кровати, и вновь начинается кулачный бой. Славная потасовка, это я вам говорю!

Он хватает ночник (из натурального порфира Руби-Роза) и запускает им в мою витрину. Я не успеваю уйти, и его ножка рассекает кожу над Правым ухом.

В глазах плывут тридцать шесть свечей, среди которых сияет моя счастливая звезда! Только ее подключили в сеть с переменным током.

Я отпускаю оплеуху раскрытой пятерней. Его голова уходит сантиметров на сто назад, и месье бросается на меня. Мы валимся навзничь на кровать. Если бы кто-нибудь увидел вашего Сан-А. в эту минуту, он счел бы, что тот изменил слабому полу, да, голубчики. И тем не менее, несмотря на то, что мы с сэром Долби катаемся по лежбищу, это честная и суровая мужская схватка. Кроме града тумаков, между нами ничего нет. Мы грохаемся на пол по другую сторону и, сцепившись, катимся до камина. Долби совершает прыжок карпа на берегу, но, потеряв равновесие, врезается своей кубышкой в мраморную облицовку и затихает. Нокаут, не везет так не везет!

Я немного выжидаю, и так как он не двигается, просовываю руку под его халат, чтобы узнать, как там его многострадальное сердце. Оно бьется весьма удовлетворительно.

Я направляюсь в смежную ванную комнату, смачиваю полотенце холодной водой и возвращаюсь, чтобы освежить ему лицо. Через несколько секунд он приходит в себя.

— Ну что, полегчало?

— У меня раскалывается голова!

Я в этом не сомневаюсь.

У него на макушке вздулся шишак величиной с мой кулак. Я помогаю бедолаге добраться до кровати.

— Послушайте, — говорит он, — я не имею никакого отношения к нападению, в котором вы меня обвиняете. Возьмите газету и посмотрите на последней странице...

Я повинуюсь. В самом низу четвертой страницы вижу заметку, в которой сообщается об угоне грузовичка сэра Долби. Машину шокнули вчера вечером со стройки.

— Вот видите! — торжествует Филипп. — К тому же всю прошлую ночь я провел дома в компании двух своих друзей. Мы выпивали и играли в шахматы с десяти вечера до пяти утра. Вам нужны их показания? Это сэр Хаккашифер и лорд Хаттьер...

В его голосе чувствуется разочарование и усталость. Он кажется грустным. Ему здорово досталось. А может быть, он действительно ни в чем не виноват?

Меня постоянно преследует эта идея фикс Старика.

— Хотел бы я знать, кто вы на самом деле и что вам здесь нужно, — говорит он. Ваше поведение неестественно, месье Сан-Антонио.

Скоро я расскажу вам об этом, если вы еще не догадались. А пока остановимся. Поставьте себе компресс и примите аспирин.

— Вы возвращаетесь к Синтии? — скрипит он.

— Точнее, к ее тетушке.

— Скажите ей, что я бы хотел ее видеть. Она даже не позвонила утром, чтобы узнать, как я.

— У нее не было времени, утром в Оужалинс Кастл как раз начался пожар, а это отвлекает.

Я покидаю его.

По сути дела, я ничуть не продвинулся. Правда ли, что грузовичок действительно угнали? Действительно ли Филипп провел ночь с друзьями? То, что он поспешил представить мне свое алиби, еще ни о чем не говорит.

— Да Б... М.... ни один из этих д... не болтает по-французски!

Это восклицание, исходящее из группы внимательных слуг, указывает мне на то, что в ней присутствует Доблестный.

Я подхожу к ним и вижу Жиртреста, багрового от возбуждения, с огрызком удочки в руке, жестикулирующего и брызжущего слюной, как мальчик—рассыльный из Лиона.

— Послушай, дядя, — вмешиваюсь я, — что с тобой случилось?

Он толкает Майволдерна, тот горничную, та садовника, тот прачку, а та уже кухарку (которая успевает послать ему проклятье на букву х...) и, наконец, слугу.

— Что со мной случилось! — трясется Грубиян. — Что со мной случилось? Ты лучше посмотри!

И он машет обрубком удочки.

— Из фибролита, — стонет. — Не хило, а? Она гнется, но не ломается.

— И что, Толстый? Ты подцепил очередную кашалотиху?

— Хуже!

— Ну, выкладывай...

— Представь себе, что я прорыбачил около часа, когда вдруг начинаю протирать свои глазенапы, так как вижу рядом со мной откуда ни возьмись появившийся остров. Говорю тебе, целый час я не замечал его. Я подумал, что это что-то типа миража или что у меня поехала крыша. Короче, продолжаю рыбачить. Наконец, забрасываю блесну к берегу острова. И что же я вижу? Остров распахивает хавальник, рядом с которым крокодилья пасть показалась бы муравьиной, и заглатывает мою блесну. А потом исчезает под водой, махнув хвостом длиной метров в двенадцать... Волна чуть не захлестнула меня. А ведь я всегда стою повыше на берегу, осторожность не помешает, никогда не знаешь, на кого нарвешься. Я тяну изо всех сил, и мое удилище ломается. Видишь, что от него осталось, старина! Чтобы поверить в это, надо это видеть!

— Ты брал с собой бутылку? — недоверчиво спрашиваю я.

— Натюрлих, — признается Берю, — по утрам свежо, даже в это время года.

Потом он спохватывается:

— Послушай, на что ты намекаешь? Что я был бухой? Клянусь тебе, нет, сейчас я все тебе расскажу. Чудовище, чтоб я сдох, настоящее чудовище, то, о котором нам болтали. Ну вот, чудовище вдруг выныривает из воды, да как даст фонтан. Я чуть в штаны не наложил, представь—ка себя на моем месте... Я вытаскиваю пушку и разряжаю в него всю обойму. Зверюга орет, как колонна экскурсантов, падающих в пропасть. И плюх! Месье ушел под воду с концами. Вода так забурлила, что это напомнило мне гибель Титануса (Берю наверняка подразумевает «Титаник») А я стою на берегу, раззявив варежку, как болван...

— А разве ты можешь иначе?

— Что?

Он слишком возбужден, чтобы восстать.

— По поверхности озера расплылось огромное пятно крови. Держу пари, что оно до сих пор там...

Я размышляю.

Скорее всего Толстый был пьян в дуплину и начинает впадать в белую горячку с театральным размахом или же он подцепил крупную рыбину, размеры которой сильно преувеличил, или, что мне кажется невероятным, в озере действительно обитает чудовище.

— Вот какая фиговина, понял! — говорит он. — Ты только представь, вот бы я вытащил этот бифштекс! Дядька с такой добычей: рыбонькой длиной в двадцать метров и двенадцать сотых.

Я похлопываю его по плечу.

— Успокойся, папаша. Ты сможешь этой байкой вгонять в дрожь своих внуков.

— Но у меня для начала нет детей! — мгновенно реагирует Берю.

— Такому спецу по чудесам ничего не стоит их сделать. Он щелкает пальцами.

— Кстати, о том, как делают деток. Я хотел тебе сказать...

Да, вот уж неугомонный!

— Возвращаясь с рыбалки, я был не в себе, а подзаправиться, чтобы поднять настроение, было нечем, у меня кончилось виски...

— Что дальше?

— Я подошел к одному домишке, не знаю, может, ты его заметил, на пригорке у озера.

— Да, ну и что?

— Я стучу, и кто же мне открывает? Глэдис из Монружа, старинная шлюшка, с которой я имел дело, когда работал в полиции нравов. Я узнал ее, а она узнала меня... И вот мы стоим, отвесив челюсти и уставясь друг на друга как вкопанные. Я вспомнил, что она шотландка. Завязав со своим ремеслом, она вернулась в свою лачугу и вышла замуж за бывшего лесничего замка, некоего Реда О'Паффа, умершего, я слышал, в прошлом году... мы поболтали. Глэдис здесь все осточертело, она тоскует по Панаме. Свежий воздух и цветущие кусты роз не стоят набережных Марны. По всему видно, что она запила горькую. Еще бы — тоска. Если бы мне пришлось надолго покинуть Париж, я бы тоже, наверное, стал кирять. В жизни бывают минуты, когда ты не можешь жить без городской суеты, клянусь...

Бугай дает мощный залп по галошам. Его взгляд спаниеля растекается по щекам.

— Ну, — говорит этот перекати-слово, — как там наш поджар?

— Какой еще поджар?

— Ну, пожар.

— Свернулся. Я думаю, что твоя идея оказалась...

— Блестящей? — шутит он, никогда не теряя чувства юмора.

— Да. Грязь всегда хорошо прятать в золе.

— Что мы будем делать сейчас?

— Собирать манатки.

— Возвращаемся во Францию? — оживляется он.

— Я - да, ты - нет...

— Что?!

Он орет так яростно, что чуть не обваливается потолок нашей комнаты (я забыл вам сказать, что, пережевывая словесную кашу, мы вернулись в наше жилище).

— Успокойся, я еду туда на день, от силы на два.

— В Париж?

— Нет, в Ниццу. А ты тем временем заляжешь где—нибудь поблизости и понаблюдаешь за поведением этой милой компании.

— Где это я залягу?

— Например, в гостинице мамаши Мак Ухонь.

Он качает головой удовлетворенного рогоносца.

— Уж лучше я попрошу Глэдис приютить меня на время. Ведь ты знаешь, Сан-А., что я не спикаю по-английски, а мне просто необходимо общение.

— Помнится, ты прекрасно общался с мадам Мак Ухонь.

— Ты прав, — вспоминает он. — Но ведь при желании ничто не помешает мне исполнить ей соло на подвязках. Видишь ли, старина, в жизни, кроме пей-гуляй, нужно еще кое-что и для души! Мы ведь не домашний скот, нам нужно иногда излить душу ближнему...

Я обрываю доморощенного философа.

— Спи где хочешь. Но мне нужна серьезная работа. Я постараюсь вернуться как можно скорее...

— Но бросать меня одного в стране, которая кишит морскими чудовищами, а в замках живут бандюги, Сан-А., — это нехорошо. В подобных делах нужно держаться вместе. Так что ты зря...

— Кстати, — останавливаю его, — я говорил со Стариком по телефону и намекнул ему о твоем повышении, он отнесся к этому очень благожелательно.

— Поклянись!

— Твоей головой!

Он на седьмом небе от счастья. Мы собираем чемоданы и прощаемся с нашими хозяйками быстрее, чем телезритель вырубает свой ящик с картинками, узнав, что увидит сейчас передачу о пользовании газовыми приборами. Я говорю, что мне надо срочно подписать контракт на экранизацию биографии Робеспьера, которую я озаглавил «Петух революции». Дамы все прекрасно понимают. С достоинством, спокойствием и завидным самообладанием (и меняобладанием, что касается Синтии) они глотают эти пилюли и заедают лапшой моего приготовления, даже не морщась. Стоички! Любительницы бабушкиных сказок!

Я их благодарю. Говорю им «до скорого», целую ручки, жму пальчики и выхожу из дома.

По дороге я высаживаю своего слугу на тропинке, ведущей к халупе душечки О'Пафф.

— Гляди в оба! — наставляю его. — Я скоро вернусь.

Молниеносное решение. Как видите, ваш горячо любимый Сан-А. всегда держит нос но ветру. Если ты настоящий, то не должен сомневаться в своем нюхе. Он всегда приведет куда надо. Так я, выйдя от сэра Долби, доверился своему чутью и оказался у истоков (по-английски the source). Оказавшись там, я спросил себя: «Мой дорогой Сан-А., что тебя больше всего удивило в этой чертовщине?» Я задумался и ответил себе прямо: «Поведение старушки Дафни». Беспомощная леди семидесяти лет, стоящая во главе шайки гангстеров. такого я не встречал даже в книжонках своего старого приятеля Джеймса Хедли Чейза. И я укрепился в мнении тет-а-тет с самим собой: «ты на короткой ноге с шотландскими призраками (с теми, которые носят самые рваные саваны в потустороннем мире), и я готов поставить портмоне против портового грузчика, что the key к разгадке тайны находится в Ницце.

В аэропорту Глазго я узнаю, что самолет в Париж отправится через два часа. Чтобы скоротать время, иду в бар, засосать пару скотчей, а чтобы растянуть удовольствие, звоню Старику.

— Я отправляюсь в Ниццу через Париж, — говорю я ему, успевая подумать, что такой способ передвижения может иметь серьезные недостатки, если буквально тянуться туда через весь Париж.

— Зачем? Есть новости?

— Возможно, — вру я, — но мне бы не хотелось говорить вам об этом сейчас, месье директор. Не могли бы вы подключить наших коллег из Ниццы, чтобы навести справки о Дафни Мак Херрел? Мне хотелось бы узнать, где она жила, кто ее посещал и так далее.

Смех Старикана.

— Я дал им указания по этому поводу еще сорок восемь часов назад, мой друг!

Шляпа! Месье Кучерявый свое дело знает туго!

— И что?

— На юге не любят спешить, и я еще не получил от них рапорт. Когда вы будете в Орли?

— Около четырех часов дня.

— Я забронирую для вас место в первом же самолете на Ниццу. Там вас встретит комиссар Фернайбранка. Это дело поручено ему.

— Прекрасно.

— Берюрье с вами?

— Я оставил его там, присмотреть за этой милой компанией.

Я уже встречался с комиссаром Фернайбранка на одном из конгрессов Нижайшей палаты французских ажанов. Тогда меня поразила быстрота, с которой он засыпал в самом начале заседаний.

Какое мастерство! Какое знание храпака! Десять лет без срывов. Тихий спокойный сон с приоткрытыми веками! Вы разговариваете с ним, и он вам отвечает сквозь сон. Или вы касаетесь его руки, а он не вздрагивает, а лишь ласково улыбается и спрашивает своим красивым начесноченным голосом:

— А, эго вы, коллега?

Приземлившись в Ницце, я не нахожу его. И лишь в зале ожидания замечаю: он сидит в кресле, закинув ногу на ногу, выпрямив спину, голова под соломенной шляпой с американской лентой слегка наклонена набок.

Его альпийская куртка лежит на коленях, в зубах торчит спичка. Это коренастый человечек с начинающим расти благодаря аперитиву животом, смуглокожий, с прямыми темными и маслянистыми волосами и носом любопытного, напоминающим раздавленную картофелину.

Коротким движением я выдергиваю из его зубов спичку. Оставаясь верным своей доброй привычке, он не вздрагивает. Просто его веки слегка приоткрываются, и легкая улыбка обнажает золотой зуб (у провинциальных комиссаров полиции всегда спереди золотой зуб).

— А, это вы, коллега!

Он бросает куртку под мышку и протягивает мне руку.

— Мне сказали, вы прилетели из Шотландии?

— Да, еще утром я играл на волынке!

Мы пропускаем по паре Казаниса. Фернайбранка не спешит говорить о деле. Он считает, что в восемь вечера (а для начальника железнодорожного вокзала это все двадцать часов) деловой поезд уже ушел.

— Вы не откажетесь поужинать со мной? Моя хозяйка приготовила кое-что вкусненькое. Клянусь, добрый рыбный суп восстановит ваш аппетит после шотландской кухни.

Я принимаю приглашение.

И вот мы уже в провинциальной столовой мадам Фернайбранка, так и не сказав ни слова о Мак Херрел. Из окна открывается пятьдесят квадратных сантиметров чудесного вида на Средиземноморье в прекрасном состоянии, и мой коллега этим очень гордится. Оп показывает его мне как свою собственность.

— Вы знаете, — говорю я, усаживаясь перед аккуратной супницей, — от ароматов, исходящих ив нее, слюнки потекли бы и у соляного столба, — мне кажется, что я наконец-то счастлив,

Фернайбранка закатывается своим щедрым смехом.

— Да уж, вы, парижане, скажете!

Мадам Фернайбранка — приветливая брюнетка с буйнорастущими волосами ниже ушей, которые делают ее похожей на бородатую женщину из ярмарочного балагана.

— Итак, — атакую я хозяина одновременно с рыбным супом, — что вам удалось узнать о моей клиентке, доктор?

Неужели вам хочется сейчас говорить об этом?

— Извините, но я влез по уши в это дело, время поджимает и...

— Хорошо, хорошо...

Фернайбранка не любит, чтобы его подгоняли.

Он шумно всасывает с ложки суп и, не успев его проглотить, начинает:

— Вот уже пятьдесят лет семья Мак Херрел владеет домом на Променад дез Англэ. Помпезный домина в стиле рококо, то, что любят англичане! Восемнадцать лет тому назад мистресс (в оранжировке Фернайбранка) приехала и обосновалась здесь, и можно было подумать, что навсегда. Это была настоящая развалина с тяжелейшим характером. Скупердяйка, как все шотландцы! У нее была лишь одна служанка на весь дом, в котором она занимала только две или три комнаты, остальные были заперты, мебель зачехлена...

Он замолкает, чтобы проглотить вторую ложку супа и стаканчик розового прованского. Его плохое настроение быстро рассеивается. Южанин, если он говорит, не может быть мрачным.

Я жду продолжения и получаю его.

— Соседи вспоминают, что служанка вывозила старую ворчунью в кресле-каталке прогуляться по набережной. Еще у нее, кажется, была трость, которой она могла, когда злилась, огреть служанку, несмотря на возмущение окружающих...

— А потом? — нажимаю я.

— А потом в один прекрасный день к ней приехала еще совсем молоденькая девушка. Это была ее племянница, бедняжка рано осталась сиротой. И знаете, что сделала старуха?

— Нет! — спешу ответить я.

— Она уволила свою служанку. А чтобы сэкономить, приняла на ее место свою племянницу, добрая душа, да? И эта крошка стала вести хозяйство и катать кресло. Старуха не решалась колотить ее, но не скупилась на выражения. И такая-сякая! И такая-разэтакая... Люди говорят, что у бедного ребенка глаза были почти всегда мокры от слез. Забыл сказать, ее звали Синтия. Не очень подходящее имя, да? Но милое все же...

Я позволяю ему добить тарелку супа, выпить стакашку розового, похрустеть горбушкой, натертой чесноком. Дыхание моего коллеги напоминает запахи с заднего двора дешевого ресторана в знойный полдень.

Мадам Фернайбранка, сердце которой огромно, как гостиничная простыня, и чувствительно, как ноги почтальона в тесной обуви, плачет в свою тарелку.

Как будто она снова слушает «Двух сироток», «Золушку» и «Невинное дитя и мачеху». Это красиво и грустно: девочка с золотистыми волосами толкает кресло-каталку феи Квазимодо по набережной Ростбифов, что выжмет слезу из любого южанина.

— Дальше? — жму я.

— И вот девчушка стала красавицей с крепкими, как капот Лансии, ушками...

— О! Казимир! — протестует мадам Фернайбранка, возмущенная яркостью образа, а может быть, испытывая ревность (так как ее молочнотоварная ферма напоминает два пляжных пакета).

Фернайбранка торжествующе хохочет. Он сдабривает чесноком не только горбушки, но и свою речь.

— А в одно прекрасное утро мамаша Мак Херрел садится в самолет и отбывает в родные края. Кажется, ее племянник погиб в Африке, и она должна была принять дела.

Воцаряется молчание, но ненадолго.

— Грустная история, — заключает хозяйка дома.

— Отлично, Фернай, — говорю я, — вы прекрасно обрисовали положение в целом. А сейчас, если не возражаете, займемся деталями...

— А может, лучше займемся запеченными ножками «Пальмира»?

— Одно другому не помеха. Мадам, ваш рыбный суп божествен.

Она воркует:

— Вы мне льстите, месье комиссар!

Довольная, она вынимает из духовки блюдо, настолько ароматное, что мои слюнные железы кричат «браво».

— Итак, какие детали вас интересуют? — возвращается Фернайбранка к нашим баранам.

— Старуха с кем-нибудь общалась в Ницце?

— Только со своим врачом...

— У вас есть имя и адрес этого врача?

Он достает свой бумажник и вытаскивает из него обрывок салфетки, испещренный пометками.

— Доктор Скребифиг, улица Жир дю Брюх.

 — Ясно, но у Синтии, наоборот, должны были здесь быть знакомые. Она наверняка ходила на занятия, у нее были друзья, она общалась с продавцами?

— Я бы не сказал. Она приехала сюда, когда ей было четырнадцать лет. Старуха вместо того, чтобы определить ее в лицей, записала на заочное обучение, дабы она прошла курс на английском. Что касается развлечений Синтии, то она была служанкой, санитаркой и сама продолжала учебу. Если она кого-то и посещала, то лишь продавцов своего квартала.

Вот и все, что мне может сообщить Фернайбранка. Это немало. Теперь для меня многое проясняется.

— Скажите, Казимир, дом до сих пор принадлежит Мак Херрелам?

— Да, до сих пор.

— Они его кому-нибудь сдали?

— Нет, он закрыт.

— Для такой скряги это странно, она ведь теряет солидный доход?

Запеченные ножки — это что-то потрясающее. Вот что поможет мне забыть как дурной сон отварную баранину Оужалинса! Мы завершаем ужин за приятным разговором. Казимир рассказывает мне последний марсельский анекдот. Я его знаю уже лет двадцать, но не отказываю Казимиру в удовольствии посмеяться вместе с ним. Чтобы не остаться в долгу, я рассказываю анекдот о педике, который пришел на прием к педиатру. Мой коллега его не понимает, но из уважения давится от смеха. Мы осушили три пузыря розового и находимся в состоянии легкой эйфории, когда я неожиданно заявляю:

— Ну, хватит! Теперь — за дело!

Фернайбранка хлопает себя по ляжкам.

— Какой же вы забавный. Такие шутники водятся только в Париже!

Но я встаю из-за стола с серьезным видом, и он перестает смеяться.

— Куда вы собрались?

— К Мак Херрелам, мой добрый друг.

— Но я ведь вам говорил, что там уже два года никто не живет!

— Вот именно: путь свободен.

— Как вы собираетесь попасть в дом?

— Думаю, что через дверь, если замок не окажется слишком настырным.

Пауза.

— Не хотите ли вы прогуляться со мной?

— Но... Но...

Он смотрит на свою жену, на пустую бутылку и, наконец, на мое симпатичное лицо с задорной улыбкой. Он ошалел от моих методов. 

— В такое время! — вздыхает он.

— На юге я предпочитаю работать в прохладные вечерние часы. Пойдемте со мной, коллега, и не дрейфьте. Я все беру на себя.

Это огромный домина, крашенный охрой. Но красили его очень давно, и фасад напоминает облитую мочой стенку сортира. Балконы покрыты ржавчиной, сад зарос. Лишь благодаря двум пальмам дому удается сохранить вид летней резиденции.

Фернай под моим нажимом соизволил зайти в комиссариат за отмычкой. С ее помощью мы легко открываем решетку.

Ночь чарует воображение. Сад наполнен многоголосьем сверчков. С открытой террасы ночного бара слышны рулады меди и глухие всхлипывания контрабаса.

— Послушайте, Сан-Антонио, — шепчет Фернай, которому становится не по себе, пока мы идем по аллее к двери, то, что мы сейчас делаем, — незаконно.

— А стоит ли служить закону, если время от времени не иметь возможности обходить его? — возражаю я.

Пока он размышляет над этим, мы поднимаемся на крыльцо. Несколько попыток, и дверь открывается. В ноздри бьет тяжелый; затхлый запах заброшенного жилья.

— Попробуем найти счетчик, — говорю я.

— Вы что, хотите зажечь свет?! — бьет тревогу Фернайбранка.

— Владельцы сейчас почти в двух тысячах километров отсюда, я бы очень удивился, если бы они заметили свет...

Включив свой электрический фонарик, я захожу в подсобку. Нахожу там счетчик, поднимаю рубильник, и зажигается свет.

Спектакль не из приятных. Обои свисают со стен мокрыми языками, потолки растрескались, обшивка отошла от стен, повсюду паутина.

Мы осматриваем все комнаты. Это владения Красавицы Зловонного Леса. Кресла зачехлены, кровати и столы накрыты простынями. Во всем чувствуется что-то гнетущее, похоронное...

— Ну и ну, — бормочет мой спутник, — веселенький кошмарчик, да?

— Вполне, — соглашаюсь я.

Мы пробегаем оба этажа, открывая все двери, включая ванные комнаты, шкафы и гардеробы.

— Скажите, — спрашивает по ходу мой друг Казимир, — что вы ищете?

— Я и сам не знаю, — мрачно отвечаю, — именно поэтому поиски так увлекают.

Мы спускаемся в подвал. Это классическое подземелье: котельная, винный погреб, чулан. В котельной топка совсем заржавела, угля почти нет. В винном погребе нам попадаются лишь пустые бутылки и ящики. В чулане нет ничего, кроме садового инвентаря, такого же ржавого, как топка.

Фернайбранка явно недоволен. У него была назначена партия в белот в кафе маринистов — крестоносцев-рогоносцев, а вместо этого он вынужден болтаться по этой проклятой вилле, где все пропахло гнилью и старьем. Он уже сыт по горло своим знаменитым коллегой из Панамы. Он его гуляет, он его кормит запеченными ножками, а вместо благодарности...

— Вы ничуть не продвинулись вперед, — усмехается он.

В тот момент, когда он произносит эти слова уставшим голосом, между моих ног пробегает огромная крыса. Это происходит неожиданно, и я не успеваю отфутболить ее.

— Ах ты, гадина! — взрывается мой коллега. — Но откуда она вылезла?

— Вот отсюда.

Я показываю на дыру в полу. Удивительно, что эта дыра находится не под стеной, а почти в центре зацементированного пола. Беру ивовый прут, валявшийся рядом, и просовываю его в дыру. Он опускается вертикально почти на метр, прежде чем упереться в землю.

Я поворачиваюсь к Фернаю.

Король аперитива больше не ухмыляется. Он взбудоражен.

— Что это значит? — спрашивает он.

— Сейчас увидим.

Покопавшись в инструментах, я нахожу ломик. Втыкаю конец в крысиную дыру и с силой нажимаю. На мой башмак валится большой кусок цемента.

— Вы ничего не замечаете, Казимир? — спрашиваю я у знаменитого легавого с Лазурного берега.

— Замечаю, — отвечает он, — здесь положен разный цемент.

Вздыхая, он вооружается киркой и начинает мне помогать. Через пять минут мы сбрасываем куртки, через десять — засучиваем рукава, через пятнадцать — поплевываем на ладони, а через двадцать — мы выламываем цементную корку в тридцать сантиметров толщиной. Расширять дыру намного легче. Чувствуется, что этот слой цемента был положен людьми, малосведущими в этом деле. Слишком много песка! Под ударами он крошится и рассыпается. Мы разбиваем больше квадратного метра цемента. С нас течет пот, как в сауне.

— Вы мне нагуливаете аппетит! — шутит Фернайбранка.

Мы откладываем ломик и кирку и берем лопаты. Мои ладони горят, как лампочки по 200 ватт. Но я не обращаю на это внимания, мной движет неуемная сила. Я раскапываю землю как угорелый, устанавливая рекорд для района Лазурного берега, где землекопы предпочитают использовать свои лопаты в качестве подпорок.

Еще полчаса физических усилий. Фернайбранка выбрасывает белый флаг.

— Ой, мамочка моя! — вздыхает он, усаживаясь на ящик. — Вы совсем загнали меня, коллега! Садовые работы в подземелье для меня в новинку.

Я ничего не отвечаю, так как достигаю цели. И этой целью оказывается скрюченный скелет, на котором еще сохранились остатки женского платья.

— Посмотрите, Казимир...

Он подходит, наклоняется и присвистывает.

— Вы надеялись найти здесь это?

— Перед тем как начать копать, еще нет. Меня привело сюда шестое чувство. Но мое подсознание не исключало такой находки.

— Вы не знаете, кто бы это мог быть?

— Сейчас...

Я показываю на Казимира и, поклонившись скелету, объявляю:

— Позвольте представить вам комиссара Казимира Фернайбранка, миссис Мак Херрел.

Доктор Скребифиг, несмотря на фамилию, которая некоторым может показаться комичной, на редкость серьезный месье. Опять же вопреки своей фамилии он не гинеколог, а специалист по ревматическим заболеваниям. Это крупный худощавый брюнет, жизнерадостный, как цветная фотография приюта для слепых. У него очки в черной роговой оправе и озабоченный вид, вызванный либо постоянными семейными дрязгами, либо печеночными коликами.

Без особого энтузиазма он соглашается приехать. Склонившись над скелетом, утвердительно кивает головой.

— Без сомнений, это моя бывшая пациентка. Я узнаю характерную деформацию костей нижних конечностей, а также искривление позвоночника. Я сделал достаточно рентгеновских снимков этой особы (некоторые хранятся у меня до сих пор), чтобы быть уверенным в своем ответе.

Фернайбранка рискует пошутить:

— Немного терпения, и вам бы не пришлось фотографировать ее внутренности, доктор. Теперь она перед вами вся, как на ладони.

Это никого не веселит, а особенно врача, который, как мне кажется, подписан на «Фигаро Литтерер».

Мы поднимаемся на свежий воздух, и я прошу доктора пойти с нами в соседнее бистро, чтобы серьезно поговорить в более подходящей, чем этот погреб-кладбище, обстановке.

За бокалом минеральной воды он отвечает на мои вопросы.

— Собственно говоря, доктор, вы были единственным человеком в Ницце, кто хорошо знал Дафни Мак Херрел. Скажите, что это была за женщина?

— Она очень страдала. Ее характер был таким же искореженным, как и ее ноги! Кроме того, из-за своей шотландской скупости она была самой скаредной из моих пациенток. Она оплачивала мои услуги с шестимесячным опозданием и при этом еще делала недовольный вид. Она всегда торговалась; короче говоря, вы понимаете, что это была за особа!

— Понимаю. А ее племянница?

Док снимает очки и протирает их кусочком замши.

— Милая девочка, которая играла роль сиротки на побегушках! Мадам. Мак Херрел скорее относилась к ней, как к служанке, чем как к племяннице.

— Расскажите мне о ней...

Я чувствую, как бьется мое сердце. Из трех мужчин, собравшихся здесь, я наверняка смогу рассказать о Синтии больше всех.

— Она была нежной, красивой, кроткой... Может быть только к концу она изменилась, когда, мне кажется, ее душа начала бунтовать. Деспотизм тетки стал ей невыносим. Однажды она тайком попросила меня выписать старухе снотворное — та и ночью не давала ей покоя.

— И вы сделали это?

— Да, охотно, тем более что больная в них нуждалась. Она страшно страдала от острых ревматических болей…

— Синтию кто-нибудь посещал?

— Насколько мне известно, нет. Во время своих визитов я не встречал ни души.

— И вы никогда не встречали Синтию где-нибудь?

— Нет.

Тут он неожиданно замолкает, и я вижу, что его мучит какая-то мысль.

— Вы что-то вспомнили, доктор? — мягко интересуюсь я.

— Да.

— Я вас слушаю.

— То есть...

— Речь идет об очень серьезном деле, доктор. Уже совершено два убийства, и вы должны рассказать все, что знаете…

— Ладно, представьте себе, что однажды вечером, а точнее, ночью, мы с женой возвращались от наших каннских друзей, и я заметил девушку на улице.

— Это было в какое время?

— Около двух часов ночи.

— Где она была?

— Она выходила из ночного бара с довольно сомнительной репутацией «Золоченая дудочка». И с ней был мужчина.

— Вы уверены, что это была она?

— Да, тем более, она узнала меня и спряталась за спину своего спутника.

— Как он выглядел?

Доктор пожимает плечами.

— У меня не было времени разглядеть его. Я был так удивлен, встретив ее в столь поздний час и в таком месте... И все-таки мне кажется, что это был довольно молодой человек и довольно высокий…

— Это здесь, — говорит мне Фернайбранка, указывая пальцем на низкую дверь, к которой спускаются четыре степени.

Оттуда доносится музыка и приглушенный звук голосов. Над дверью светящаяся вывеска изображает стилизованную дудочку. Сверху надпись неоновыми буквами «Золоченая»

— Что это за бордель?

— Ммм, не дерьмовей, чем остальные. Здесь всех понемногу: туристов, молодых местных шалопаев.

Он показывает мне целый ряд дешевых мотоциклов у стены бара.

— Уголовники?

— И они тоже, но ведут себя тихо.

Мы заходим внутрь. Дым — столбом. Ни один шахтер не согласился бы спуститься сюда и за десять кусков.

Аппарат Хай Фи изрыгает истеричную музыку. Все вибрирует. На площадке величиной с почтовую марку трутся несколько пар, дающие друг другу обещания, которые уже начали исполнять. Мы подваливаем к стойке бара. Несколько типов, приятных на вид, как гнойный лишай, расступаются, давая нам пройти. Думаю, что комиссара знают здесь, как отлупленного (однажды так уже сказал Берю).

Жуликоватый халдей заговорщически подмигивает ему.

— Здравствуйте, какой приятный сюрприз... Как всегда, полтинник для поднятия духа?

Фернайбранка слегка краснеет от присутствия рядом с ним знаменитого Сан-Антонио, к которому относится как к почтенному отцу семейства.

— Разве что для поднятия духа, — соглашается Казимир. Он делает знак бармену. — Есть разговор, Виктор.

Виктор безрадостно повинуется. Видно, что он стучит в легавку, и, наверное, активно, но не любит делать это на виду у всех. Он наливает нам два «старперманьяка» (каламбур Берюрье, который я доверяю вам расшифровать самим) и подходит к нам, почесывая затылок.

— Да?

Я достаю из кармана водительские права Синтии, которые сохранил после нападения Толстого. Затем показываю украшающую их фотографию.

— Вы знаете эту девушку?

Виктор кивает башкой грудастого термита.

— Кажется, да, но я ее уже сто лет не видел.

— Расскажите немного.

— О чем?

— О ее поведении в те времена, когда она посещала «Дудочку».

Он покачивает своим чаном.

— Забавная кадра. Как-то вечером она пришла сюда одна. Села за столик в глубине зала и заказала выпивку. У нее был вид загнанной козочки, которой все-таки удалось смыться от охотника. Она выпила, зажмурив глаза, закашлялась, потом заплатила и ушла. Все это длилось не больше трех минут.

— А потом?

— Она вернулась на следующий вечер. На этот раз она пробыла здесь подольше. Выпила два скотча. Ребята хотели закадрить ее, приглашали танцевать, но так ничего и не добились.

Затем это вошло у нее в привычку. Она стала приходить сюда каждую ночь. У нее не было определенного часа. Иногда она приходила в десять вечера, иногда в час ночи или позже...

Черт возьми, да она ждала, когда же заснет старуха. Вот почему она попросила Скребифигу прописать снотворное тетке Дафни. Она задыхалась. «Дудочка» была ее отдушиной.

— Продолжайте, старина, вы меня заинтриговали.

— Правда? — улыбается стукач, окидывая окрестности взглядом, острым, как штопор.

— Могу заверить официально.

— Ну так вот, через некоторое время она попалась на крючок одному коту.

— Кто он?

— Да так, один бывший бесталанный актеришка. Он провалился в казино, гастролировавшем по ярмаркам, и после этого перебивался чем попало...

— Что вы имеете в виду под «чем попало»?

Бармен смотрит на Фернайбранку. Мой коллега поощряет его кивком головы, после чего парень многозначительно затыкает одну ноздрю большим пальцем.

— Он был связан с наркотиками?

— Его можно понять, — увиливает он от прямого ответа.

— Как звали этого малого?

— Да, знаете ли...

Фернайбранка нервно цокает языком.

— Выкладывай, сынок, — говорит он сухо, — ведь ты уже успел исповедаться в этом году, а?

— Его звали Стив Марроу.

— Это его настоящее имя?

— Думаю, да. Но, знаете, я не ходил снимать копию с его свидетельства о рождении.

— Где он здесь обретался?

— В отеле «Пин Парасоль».

— Вы говорите, что он соблазнил девчонку?

— В два счета! Наверное, потому, что тоже был из Англии, как и она. Эта дикарка, хранившая молчание даже с самыми обходительными парнями, упала в руки этого проходимца, как спелый плод с ветки.

— Красивая метафора, а дальше?

— А дальше ничего... Они продолжали встречаться еще некоторое время, а потом оба исчезли.

Шотландская ночь весьма экономно сияет звездами, когда я останавливаю свой первоклассный бентли неподалеку от жилища мамаши О'Пафф. Трепещет утесник на песчаных берегах, угукают совы и квакают лягушки в камышах.

По правую руку от меня массивный силуэт Оужалинс Кастл неприступной цитаделью врезается в небосклон. Если бы в этой мрачной глухомани вдруг появился призрак, он бы меня ничуть не удивил. Зловещее местечко.

Бывшая куртизанка с Монружа поселилась в старом бараке, пронизанном сквозняками. Окна с полуразбитыми, залепленными клейкой лентой стеклами придают законченность этому полному убожеству.

Я складываю ладони рупором (в данный момент это полезней, чем сложить их штопором) и взываю, учитывая время и место, приглушенным голосом:

— Берю!

Я повторяю это снова и снова голосом, нарастающим, как молодая луна, и дрожащим, как песня молодой квакушки.

Nobody! Я свищу, я стучу в дверь, в стекла, в ставни — тщетно. Ставлю болото против Пол Пота, что Берю и дама Глэдис нализались скотча. Я давлю на щеколду, и дверь пугливо шарахается от меня, как группка митингующих студентов от полицейского фургона.

Бледный свет звезд позволяет различить на полу посередине комнаты светлую массу. Я чиркаю спичкой и вижу распростертую Глэдис с подсунутыми под щеку тапками, вольготно откинутой в сторону рукой, задранной юбкой и широко раскрытым ртом. Эта достойная торговка любовными утехами очень изменилась. Она несомненно была права, что с такой физиономией эвакуировалась из Парижа в Шотландию. Я даже думаю, что она могла бы уйти на заслуженный отдых куда-нибудь посевернее, for example в Исландию или в район Берингова пролива, чтобы не протухнуть окончательно.

У нее распухшее лицо в синеватых прожилках. Ее волосы, давно не крашенные, напоминают парик гвардейца, который участвовал в аресте короля Луи XVI. Теперь это алкоголичка во всей своей ужасающей красе.

Она храпит, как бульдозер на стройплощадке. Я снова зову голосом кентавра:

— Берю!

Затем, чтобы разбудить глубины профессионального подсознания чертового ханыги, я говорю строгим голосом:

— Старший инспектор Берюрье, вас просят к телефону.

Ноль!

Я осматриваю дом. Это недолго, так как он состоит из двух жалких комнатенок. Толстяка здесь нет. Но на груде ящиков я замечаю его чемодан. Хибара пропахла копченой селедкой, коптящей керосиновой лампой, копотью стен, табачным дымом, шотландской сажей и изношенной резиновой обувью.

Я возвращаюсь к даме, раскинувшейся на полу, и деликатно тормошу ее носком штиблета.

— Мадам Глэдис! — обращаюсь к ней. — Вы не могли бы прийти в себя на пару секунд, мне надо с вами поговорить!

Как же, разбежалась! Эта простипома продолжает дрыхнуть в парах виски. Тогда доблестный комиссар Сан-Антонио, который способен без всякого ущерба заменить масло, маргарин и рахат-лукум, действует тонко и изобретательно при помощи ведра холодной воды из соседнего колодца.

Нет ничего лучше для пьянчужки, чем ледяной душ.

Старушка перхает, чихает, открывает один глаз и изрыгает ответный душ ругательств.

— Ну как, полегчало, Глэдис? — спрашиваю я ласково.

Она смотрит на меня тяжелым взглядом. Я поднимаю ее за корсаж и прислоняю к стене. Но ее голова не хочет держаться на шее.

— Где наш друг Берюрье? — спрашиваю я.

Мамаша О'Пафф освобождается от лишнего урчанья в животе и удостаивает меня следующими эпитетами: б... выродком (подразумевая, наверное, то, что она с удовольствием усыновила бы меня), кроличьим дерьмом (я не против этих симпатичных травоядных и их субпродуктов), козлиной свежатиной (в этом производном от слова свежесть чувствуется что-то чистое и весеннее, что полностью компенсирует его оскорбительный смысл) и импотентом (что является ее полным правом, так как у меня никогда не возникнет влечения к этой даме).

Я нахожу лучший выход из положения и снова иду к колодцу. Сохраняя полнейшее в мире спокойствие, я выплескиваю ей на портрет еще половину (по-английски — the half) ведерка. Снова перханье, снова отфыркивания. Снова поток ругательств, не уступающих по красоте предыдущим.

В это время ваш знаменитый Сан-Антонио проявляет утонченную куртуазность, благодаря которой он стал своего рода Кольбером полиции (И снова бесконечная эрудиция Сан-А. Кольбер Жан-Батист (1619-1683) — один из величайших министров Франции, внес огромный вклад в экономическое и культурное развитие страны).

— Послушай, Глэдис, — прерываю я ее, — если ты не ответишь на мои вопросы, я буду поливать тебя до тех пор, пока не вычерпаю весь колодец, это тебя устраивает?

И в подтверждение своих слов я выплескиваю на нее из ведра остатки бальзама.

— Сейчас все о'кей, дорогая?

— Ну чего ты ко мне привязался, бродячая падла? — интересуется подружка Берюрье.

— Где мой друг Берюрье, который остановился у вас?

— Я его больше не видела...

— Вы лжете. А если вы будете лгать, вас засадят в тюрягу. А если вас засадят в тюрягу, у вас не будет виски. А если у вас не будет, виски, вас хватит белая горячка. Ваши мозги заполонят летучие мыши и тараканы, смекаете?

— Тоже мне, друг Берю, — разоряется она по-французски. — Тоже мне француз паршивый! Горлопан и чистоплюй!

Она замолкает и начинает брызгать слезами, как фонтаны Пятачка на Елисейских полях.

 — А! Будь проклят тот день, когда я решила оставить Монруж, чтобы сдыхать от виски в этой проклятой стране!

Я растроган, как школьник.

— Ладно, мать, не убивайся: у каждого свои проблемы. Киношное счастье бывает лишь в Голливуде. Оно длится час тридцать пять на экране, и все балдеют. Я спрашиваю вас, где Берю...

В ней продолжает рыдать скотч, но она все-таки отвечает сквозь слезы:

— Я же говорю вам, что он еще не вернулся. Он перекусил здесь в полдень, вышел и до сих пор не возвращался...

— Вы не знаете, куда он ушел?

— Нет. Я его спросила, но он ответил: «Профессиональная тайна», чертова свинья!

— Надеюсь, он вам сказал, что вернется к обеду?

— Конечно, сказал. Он даже притащил из города холодную курицу и пару бутылок скотча...

— Которые вы и выпили, ожидая его?

— Да.

— Вы никого не видели?

— Видела.

Я настораживаюсь.

— Кого?

— Сразу же после того, как этот ажан ушел, появился какой-то тип и спросил о каком-то Сан-Антонио.

— Неужели?

— В самом деле, френч бой моей ж...

— Что дальше?

— Я ответила ему, что не знаю никакого Сан-Антонио, и это чистая правда. Может быть, вы его знаете, а?

— Уже никто никого не знает, — уклончиво отвечаю я. — Что же произошло?

— Я думала, что этот тип задушит меня. Он побелел, как смерть, и заскрежетал зубами.

— Вы не знаете, кто это был?

— Я смутно догадываюсь. Часто видела его вместе с девушкой из Оужалинс Кастл. Молодой аристократишка с гнусной рожей... и с лейкопластырем на бровях.

Сэр Долби! Нет сомнений: человек, разыскивавший меня, был не кто иной, как жених Синтии. Как ему удалось узнать, что Берю находится у мамаши Глэдис? Я поступил опрометчиво, оставив здесь Берю одного. С ним наверняка что-то случилось. Эти негодяи испугались и схватили его. В замке не поверили в мой отъезд... Проклятье! Мой бедный Берю! Вы даже не можете себе представить, кого я лишился! К тому же повышение по службе, считай, было у него в кармане!

— Больше к вам никто не заходил?

— Нет.

— Правда?

— Я же сказала, сопляк!

Тут ее прошибает словесный понос. Она клянется мне, что если я не верю ее словам, то она размажет о мой нос одну часть своего тела, которую я считаю негодной для употребления и которая бы явно не понравилась моему органу обоняния.

Как никогда круглый, бейби-розовый и приветливый, Мак Шаршиш появляется в холостяцкой квартире сэра Долби. Увидев меня, он расплывается в улыбке. 

— А я-то думал, что вы вернулись во Францию, дорогой месье.

— Просто я слетал туда и обратно, мой дорогой друг. Шотландия похожа на свое виски: стоит лишь раз его попробовать и потом всю жизнь тянет вернуться...

Мило болтая, я подхожу вплотную к своему собеседнику. И в момент, когда он меньше всего ожидает, я беру его на японский ключ (в этой стране, соблюдая приличия, я не могу взять его на английский ключ); он оказывается на четвереньках, руки заломлены за спину, а короткие ножки беспомощно сучат по полу. Он голосит:

— Вы что, с ума сошли? Что за глупые шутки? В чем дело, месье?

— Заткнись! — говорю я ему по-английски.

И продолжая изъясняться по-английски, ощупываю карманы месье. В них нет ничего, кроме бумажника и денег.

— Это же настоящее насилие, Господи Иисусе! — надрывается мопс.

— Куда вы дели ваш револьвер? — спрашиваю я, отпуская ему оплеуху.

Он стонет.

— Нет у меня никакого револьвера!

— Ах ты, трепло толстомордое! А тогда, во время званого ужина, его тоже не было?!

Он садится на пол, вытаскивает носовой платок и вытирает пот со лба.

— Это правда, — признается он, подавляя волнение, но на следующий день я сдал его шерифу.

— Я не ослышался?

Его круглое лицо побагровело от страха. Он смотрит то на Сан-А., то на сэра Долби, то на его приятеля: он явно не врубается в чем дело.

— Ну да! Я нашел оружие во дворе винокурни. Сунул его к себе в карман: лучше, чтобы такая штука не мозолила глаза, тем более что она была заряжена. А на следующий день отнес ее в полицию. Если вы мне не верите, сходите туда сами.

Он, охая, встает.

— Ну и манеры, — возмущается он. — Хватать меня, как преступника! Вы что, месье, сошли с ума или вы пьяны? А этот телефонный звонок среди ночи! Ну и ну!

Он пыхтит от негодования. Я вспоминаю слова преподобного отца Мак Апюшона: «Мак Шаршиш — самый благопристойный человек в Оужалинсе и его окрестностях!» Его история с пушкой кажется мне правдивой. Тем лучше — одним подозреваемым меньше.

Я показываю ему свое удостоверение и объясняю, что меня занесло в эту глухомань. Он не верит своим ушам.

— Леди Мак Херрел подозревается в торговле наркотиками! Да вы понимаете, что вы говорите!

— Леди Мак Херрел скончалась, месье. Это произошло более двух лет назад и совсем не от запора.

Восклицания! Удивление! — и т. д. ...Я резко разворачиваюсь, не включая указатель поворота.

— Все объяснения потом, — отрезаю. — Мак Шаршиш, у вас с собой ключи от винокурни?

— Конечно!

— Тогда поехали!

— Как?

— Быстро!

Сказано сделано. Мы загружаемся в мой бентли-катафалк: Мак Шаршиш, двое ребят в смокингах и единственный горячо любимый сын матушки Фелиси.

По дороге я задаю интересующие меня вопросы шефу спиртовой богадельни. Он дает удовлетворяющие меня ответы, которые проясняют суть дела. Так, например, я узнаю, что цех розлива обычно разливает по бутылкам одну бочку в день, иногда дневная продукция вывозится по распоряжению миссис Мак Херрел водителем грузовика, который заявляет, что доставляет ее друзьям старой леди (во что я охотно верю).

— Псевдомиссис Мак Херрел в курсе процесса розлива?

— Каждый вечер она сама указывает мне на плане погреба, какая именно бочка должна быть разлита на следующий день. Я считал это старческой прихотью.

Ничего себе прихоть! В этом ключ ко всей контрабанде. Ночью Синтия или другой соучастник заправляет указанную бочку героином. За ночь он растворяется, и на следующий день виски с наркотиком готово, другие подручные доставляют его заказчикам! Однажды произошла ошибка, и месье Оливьери получил один из ящиков с фальшивым виски... Эта роковая ошибка (роковая особенно для Оливьери) помогла нам выйти на след.

Трио, состоящее из Долби, Мак Шаршиша и Хагграванта, поднимается на крыльцо, а мы с Берюрье скрываемся в тени парка.

Когда они входят внутрь, я делаю Берю знак следовать за мной.

Шагающий Берю производит звук коровы, которая мочится на ходу, так как его шмотки продолжают истекать виски.

Мы проникаем в холл и подходим к двери гостиной. Оттуда слышны рыдания.

— О, Филипп, — причитает Синтия, — как я могла допустить это?! Это все из-за меня! Если бы не моя слабость к этому проклятому французу...

— Вы действительно виноваты, Синтия, — вмешивается фальшивая старуха Мак Херрел. — После такого скандала вам остается только уединиться в монастыре...

Пауза. Вздохи, ахи, рыдания.

— Ну и падаль! — шепчет мне на ухо Берю.

Я вежливо прошу его заткнуться. За дверью Синтия, продолжая всхлипывать, спрашивает:

— Как это произошло, Фил?

По молчанию сэра Долби я догадываюсь, что его нервы на пределе и, если я срочно не вмешаюсь, то он прикончит кого-нибудь на самом деле.

И тогда я торжественно появляюсь в зале. Увидев меня, Синтия зеленеет, а у тетушки Дафни начинают трястись руки, хотя старость здесь ни при чем.

— Совсем не так, как вы думаете, моя ненаглядная.

— Не-е-ет, не-е-ет, — блеет кроткая заблудшая овечка.

За этим следует триумфальный выход доблестного Берюрье. Его появление повергает обеих дам в полное оцепенение. Он становится в центре гостиной, чихает, вытирает нос, украшенный длинным золотистым сталактитом, и заявляет:

— Ну что, попались, шалавы?

— А вот эта фемина мне кажется особенной, — говорю я.

С этими словами подхожу к креслу-каталке тетушки Дафни, цепляю его за спинку и опрокидываю. Калека оказывается на полу в пене шуршащих юбок.

— Это уж слишком, комиссар! — пытается образумить меня сэр-аристократ Постоянс Хаггравант.

Вместо того чтобы извиниться перед старушкой, я поднимаю ее за седалище. Любопытно: она вдруг сама встает на свои смычки.

— Видишь, Стив, — насмешливо говорю я, — я помог тебе сэкономить, теперь тебе не нужно ехать в Баньер-де-Пятигорск за чудесным исцелением!

Ряженая старуха вытаскивает из-за корсажа парабеллум, что было бы естественным в руках парашютиста или в устах беллетриста, но не у старой леди.

Я ожидал чего-нибудь подобного, поэтому не даю навести пистолет на меня. Захват, замок, удар ногой! Оружие летит через весь зал, затем приходит очередь парика и наконец — платья, под которым надета мужская майка, скрывающая грудь атлета.

— Знакомьтесь, господа, Стив Марроу, — объявляю я.

Представив, я вырубаю его апперкотом, лучшим в моей жизни. Затем отрываю кусок от его корсажа и, смочив его виски пятизвездочный Мак Херрел (урожденный маршал Спотыкач), снимаю косметику. Появляется тип лет тридцати.

— Я представляю вам убийцу Дафни Мак Херрел и еще одного месье, который, если мне не изменяют мои дедуктивные способности, был парнем из американской бригады по борьбе с наркотиками: я прав, Синтия?

Она падает в просторное кресло. Ее ноздри трепещут, глаза почти вылезли из орбит. И все же она подтверждает.

— Тот парень в бочке — мой коллега. Мы начали это дело, держа в руках каждый свой конец цепочки. В его руках было начало, в моих - конец. Он спускался, я поднимался. Мы встретились слишком поздно для него. Это Марроу убил его, не так ли?

Она закрывает глаза в знак согласия.

— Место погребения подобрано со вкусом. А расквась-парти в тупике той ночью, тоже подвиг Марроу?

Снова согласие. Я подхожу к Синтии и смотрю ей в глаза.

— В Ницце вы совершили безумство, Стив и вы, Синтия. Настолько безумное, что оно смогло продолжаться два года.

— Объяснитесь, — умоляет сэр Долби.

Я смотрю на Берю, который только что выписал Марроу удар штиблетом в челюсть, бикоз экс-комедиант начал подавать признаки жизни.

Этот Берю умеет вести себя в обществе! Даже в высшем свете, скажите, что это не так.

— Объяснение будет кратким, Фил. Настоящая Дафни была ужасной мегерой, которая на долгие годы устроила невыносимую жизнь своей племяннице. Я надеюсь, что, учитывая это, суд присяжных сделает Синтии определенное снисхождение. Малышка страдала от жестокости своей тетушки. Когда она подросла, ей захотелось вырваться, и она стала уходить по ночам, чтобы посещать бары, пользующиеся более или менее дурной славой. А чтобы удлинить свои ночные прогулки, она начала давать старухе снотворное. Однажды ночью она познакомилась с этим проходимцем...

— Вот с энтим? — невинно спрашивает Нежный, предлагая Марроу на пробу еще одну подкованную подошву.

— Да, как раз с этим. Бывшим неудавшимся комедиантом, снюхавшимся с торговцами наркотиков. Он стал любовником Синтии. Для нее, существа одинокого, подавленного, измученного издевательствами, он был избавлением. Она стала его вещью. И вот однажды Стиву пришла потрясающая идея: убить старуху и занять ее место в доме. Это было не так глупо, как может показаться на первый взгляд. Дафния жила в Ницце уединенно, не принимая никого, она разорвала все отношения со своей к тому же малочисленной семьей. Лакомый кусочек! Они убили старуху при обстоятельствах, о которых вскоре нам расскажут, закопали ее в погребе виллы, и началась сказочная жизнь... У них были бабки, они любили друг друга, это была настоящая свобода, И вдруг, некоторое время спустя, катастрофа. Мак Херрел, который заправлял производством и сохранял состояние, погиб. Что делать? Я предполагаю, что Стив сохранил свои прекрасные связи о дельцами наркобизнеса. Я предполагаю также, что он был у них на крючке и они оказали на него давление. И снова он играет ва-банк: с чертовским нахальством, щедрым артистизмом и, главное, с помощью Синтии он прибывает в Оужалинс. Сама винокурня представляла собой маленькое предприятце, которое, по общему мнению, приходило в упадок. Она стала служить пересыльным пунктом для контрабандистов. Дело невероятное, но выдающееся.

Я похлопываю Синтию по плечу:

— Вы сразу смекнули, что я флик?

— Мы подумали, что вы расследуете исчезновение этого американского детектива.

— Вот почему вы действовали так осторожно. Вы, Марроу, довольствовались тем, что держали меня в поле зрения, и в ночь, когда я обыскивал винокурню, последовали за мной, не так ли?

— Да.

— Вас защищало ваше положение. До тех пор, пока все думали, что фальшивая Дафни была самой что ни на есть настоящей, вы не особенно рисковали. Почтенная беспомощная леди, набожная, благовоспитанная и такая мужественная...

Я перехожу к следующему сюжету.

— Где был убит американец?

— В парке. Он держал под наблюдением окно в кабинет. Мы случайно обнаружили его хитрость и поставили ему ловушку. Я заняла место тетушки в ее кресле, спиной к окну... А в это время Стив...

— После чего вы перевезли труп на винокурню?

— Да.

— И пока тащили его через двор, у него выпал револьвер...

— Я знаю, — бросает Синтия. — Мак Шаршиш сообщил, что нашел оружие...

— У вас мощная организация, моя милая?

— Достаточно, — бормочет она. — Но Стив знает больше меня...

Ну вот и все! Вот она уже и закладывает его! Ах, все они таковы. Готовы сделать все что угодно для своих жюлей, которые их используют, и тут же дают им отставку, как только начинаются трудности.

— Доверьтесь парням из Ярда, они умеют вызвать на откровенность. Мы получим биографии всех ваших европейских корреспондентов. Я лично охотно займусь французской командой.

Снаружи — шум тачки. В коридоре слышны шаги. Появляется рыжий гигант. Сколько же рыжих я повстречал за время этого дела! Настоящий фестиваль. Есть от чего возненавидеть морковь на всю оставшуюся жизнь.

Это шериф Мак Валенокс. Он направляется к Синтии и, улыбаясь, заявляет:

— Надеюсь, я не слишком опоздал? Барахлило зажигание.

Он замолкает, разглядывая Марроу, который, запутавшись в юбках, лежит на полу.

Воцаряется длительная тишина, которую наконец нарушает тихое буль-буль. Это Берю, не сдержав данное слово, промачивает горло Мак Херрел.