Долгожданное продолжение бестселлеров «Самый младший лейтенант» и «Самый старший лейтенант»! Опергруппа из будущего десантируется в 1944 год, где внезапно оборвалась связь с резидентом, внедренным во фронтовое Управление СМЕРШа. Однако в прошлом все идет не по плану, вразнос, наперекосяк — резидент убит, высадка проходит крайне неудачно, в самое пекло ожесточенного сражения за Выборг, а вдобавок еще и смершевцы заподозрили в «попаданцах» немецких агентов… Как снять с себя эти обвинения и стать для фронтовиков Великой Отечественной своими? Как доказать, что «МЫ ОДНОЙ КРОВИ»? Только в бою!
Автор благодарит: Александра Москальца — за помощь на «всех фронтах» Евгения Львовича Некрасова — за литературную помощь и советы.
v 1.0 — создание файла
v 1.01 — доп. вычитка
v 1.02 — жанры, обложка
— Взялись!
Команды Алексей толком не расслышал — гремело и грохотало все вокруг. Но и так было понятно — батарейцы подхватили станины, навалились, упираясь руками, плечами и животами в боевой металл — гаубица дрогнула, поднатужилась и двинулась вперед. Это чудище, весом в две с половиной тонны — звали «Манечкой»[1].
Ее, гаубицу, в огневом взводе любили — от Орши шла-воевала. Впрочем, ее же и ненавидели. Сейчас, изо всех сил упираясь в массивное, обтянутое грубой резиной покрышки металлическое колесо, Алексей теснее жался к надежному железу. От пули и осколка точно защитит. Если «подарок», конечно, с той, с удачной, стороны рванет…
«Манечка» катилась, по-утиному переваливаясь на комьях земли, выброшенных из свежих воронок. Кажется, гаубица уже сама стремилась вперед — в долинку, к тому заболоченному ручейку, где еще торчали остатки изломанного тростника, дальше — к щепе и обрывкам «колючки», оставшейся от первой линии заграждения на чуть заметном подъеме, еще дальше — к далекой, полностью выкошенной первыми артударами роще. Откуда-то с той стороны били финны, и где-то там был этот чертов дот. Левее, по нашему берегу ручья, маневрировали прикрывающие атаку танки: четыре легких Т-26. Правда, один стоял и вяло дымил. Ни своей пехоты, ни самоходок, что откуда-то справа часто и глухо лупили по финнам, Алексей не видел. Видел младший сержант Трофимов стальное колесо. Смотрел на царапины глубокие и толкал «Манечку».
Позади остался «Сталинец»[2] — согнулся с кувалдой водитель над лопнувшей гусеницей, двое бойцов торопливо стягивали на землю ящики с выстрелами…
…Звякнуло-взвизгнуло, срикошетив от щита — вот и прикрыла «Манечка». Что-то закричал командир орудия — Алексей так и не запомнил, как его зовут, но точно сержант был с Волги, — все шутил, что из потомственных бурлаков с углубленным классовым упорством. Лейтенант, командир огневого взвода, шел за орудием, то и дело обеими руками поправлял каску, вглядывался — где-то здесь должна быть заранее размечена позиция. Расчет готовился — ребята ползали сюда по ночам. Вообще-то проклятый дот пытались разглядеть уже четыре дня. Четыре дня как прибыла на передовую батарея, а дот здесь торчал черт знает сколько, может, вообще с самой Финской уцелел, врос, вжился, стал частью того пологого склона. А может быть, частью той рощи, от которой остались стволы-пеньки высотой в рост человека да груды измочаленных ветвей. Но дот точно был еще живой. Утром по нему били дивизионом, но, как теперь уже понятно, не добили. И настал черед «Манечки», что и ждала своего выхода в орудийном окопе за траншеями пехоты. «Прямой наводкой» это называется.
Младший сержант Трофимов артиллеристом не был. В смысле, сейчас-то был, уже вторые сутки. Но вообще-то радистом значился по боевой специальности Алексей Трофимов. Двое суток как прибыл с пополнением в дивизион, был назначен во взвод связи, согласно штатному расписанию. Ну, штат-то был, а вот второй рации в дивизионе не было. Посему усилили могучим и свежим Трофимовым огневой взвод. Как в воду смотрели — тягловая сила «Манечке» ох как пригодилась. Хотя какая из послегоспитального младшего сержанта тяга? «Грибом» на батарее новичка обозвали — оно и понятно: одна башка-шляпка на тощем, не сильно-то рослом теле, вот и весь боец.
— Хорош!
«Манечка» качнулась — Алексея отпихнули — не мешай, доходяга-махра.
— За бэ-ка вали, Гриб!
Алексей расслышал, побежал навстречу батарейцам, волокущим снаряды. Вместе с усачом рысью доволокли ящик. Господи, да сколько веса-то в нем?
Несло клубы вонючего дыма, глушил визг мин, — вспухали разрывы, — живы финны, отсиделись. Свиста пуль не слышно, отдельных разрывов не слышно — с утра гремит и дрожит Карельская земля, бушует артподготовка по фронту от Белоострова до Таппари. Где гуще, где жиже. Сейчас, наверное, здесь пожиже. Потому как финские пулеметы, минометы да наши танчики и самоходки, дивизионные трехдюймовки — щекотка, по сравнению с тем управляемым валом огня тысяч орудий.
…«Манечка» уже растопырила станины, шевелила своим недлинным хоботом-стволом. Лейтенант стоял на колене у колышка, заранее обозначавшего огневую, не отрывался от бинокля. Что-то кричал, не оборачиваясь. Алексей не слышал, не понимал, — точно, Гриб, и что, дурак, каску единственный из расчета нацепил? Лейтенант тоже в каске, да кто над ним смеяться будет?
Лейтенант обернулся: лицо злое, желтые зубы скалятся. Встал за ним столб минометного разрыва — лейтенант втянул голову в плечи, но все кричал…
Рвануло правее, — Алексей на коленях оказался, непривычный карабин под мышку сбился, земля по каске барабанила.
— Выс!.. — расслышал сквозь грохот, успел распахнуть рот…
«Манечка» гавкнула… Подпрыгнула над землей в радости своей тяжеловесной, выплюнула из дыма раскаленного стакан гильзы…
…Алексей рысил с очередной ходкой — вырывалась из руки скоба массивного ящика, карабин колотил по спине.
— Да что, твою… слабосильный такой?! — прокричал в грохот и пыль ядовито вспаханной земли усач-батареец.
— Так я с запасного, — прохрипел Алексей.
— Вас, грибов, вообще за…
…«Манечка» без спешки, но и не медля, харкала в финнов двадцатикилограммовой смертью. Алексей не смотрел — раззявив по-рыбьи рот, бегал и бегал к тягачу и назад, с ящиком на двоих. Левый бок сзади жгло болью, но в шаг уже приноровились попадать, ящик вырваться не спешил, — усач крутил бритой потной головой, матерился, но уже больше для бодрости. Что-то о «пристрелялись, курвы»…
…Они не видели, как там, на склоне, взлетел, вышибленный из земли, бронеколпак, похожий на бородавку. А дот тот злодеручий то ли разбили, то ли финны не выдержали ложащихся рядом снарядов и драпанули. Лейтенант, наверное, что-то видел, и наводчик, припавший к не очень-то подходящей для стрельбы прямой наводкой, панораме, тоже видел. Вообще-то, война — слепая тетка. Кто ее видит, кто по команде стреляет, а кто только ящики с надежными, но опять же жутко неудобными ручками, тащит.
…Рвануло вблизи, подносчики попадали, свиста осколков Алексей не расслышал. Одновременно подняли головы, усатый сморканулся рыжей пылью:
— Вот, маму их…
Подхватили ящик, — до «Манечки» шагов с полсотни оставалось. У орудия кто-то лежал. И лейтенант сидел, расставив ноги…
Опустили ящик к остальным, батареец кинулся к орудию. Жил и работал расчет в пыли и дыму, «Манечка» жила, ждала заряда, и главным сейчас именно это было…
— Гриб, ты лейтенанта бери. И под ногами не путайтесь! — проорал кто-то в ухо.
Алексей нагнулся к командиру взвода:
— Встать можете?
— Жи… живот. — Лейтенант держался за ремень, на гимнастерке расплывалось темное.
— Сейчас замотаем, — Алексей раздирал обертку перевязочного пакета — проклятая нитка, понятно, оборвалась. — Придержите, сейч…
…Гавкнула, оглушая весь мир, «Манечка»…
Алексей, отплевываясь и пытаясь проморгать пыль, помог лейтенанту встать. Поковыляли… Проклятый карабин опять съехал в подмышку. Лейтенант слабо обхватывал за шею — ноги подгибались. Бормотал что-то. Алексей расслышал обрывки:
— …зря написал. Мама говорила…
За спиной злобно гавкнула гаубица — сердилась «Манечка» на ложащиеся рядом мины. Какая-то финская сволочь, хоть и из единственного уцелевшего 81-миллиметрового, но пыталась накрыть.
Тягач уже был рядом. Механик стоял на четвереньках, колотил кувалдой, вбивая «палец». Алексей почти волок на себе лейтенанта, вцепившись в скользкий ремень. Совсем заплохело взводному — руку с кровавым комом опустил, низ гимнастерки темный, влажный. Перевязать нужно получше, изойдет кровью. У механика пакет должен быть…
…Свист Алексей услышал в последний момент. Говорят, когда точно в тебя — вообще не слышишь. И ведь обидно — перелет ведь какой финн дал…
…Трофимов, увлекая лейтенанта, качнулся вперед — упасть, все ж меньше порвет… Не успели: встал за спиной черный куст — швырнула взрывная волна солдатские тела вперед, прямо на блестящую гусеницу «Сталинца»…
…Еще миг стоял на ногах Алексей. Голова болью лопнула. Все. Отвоевался. Второй раз даже короче получилось…
Винты Ли-2[3] взбивали воздух. Рев двигателей оглушал, вибрирующее бетонное покрытие толкалось в подошвы сапог. Впрочем, наверное это не самолет виноват. До линии фронта всего меньше 20 километров.
Подполковник Сергей Вячеславович Варварин кинул взгляд на часы. Там артподготовка продолжалась уже второй час. Ленинградский фронт переходил в наступление. Вернее, уже перешел. Накануне, после удара бомбардировщиков и штурмовиков, началась артподготовка. Десять часов, почти непрерывно. По всей ширине Карельского перешейка, дабы не раскрывать направление главного удара до последней минуты. В паузах артподготовки части 23-й армии силами отдельных взводов, рот и батальонов атаковали на разных участках. Разведка боем увенчалась лишь частичным успехом — у Мертути и в районе Дюны удалось срезать выступы линии фронта глубиной до полукилометра. На остальных одиннадцати участках продвинуться не удалось, местами наши понесли ощутимые потери в пехоте и танках. Возможно, этот кажущийся успех взбодрил оглушенных финнов. Но главную задачу разведка боем выполнила: были вскрыты неподавленные финские огневые точки и выяснена эффективность артподготовки.
Повторная артподготовка началась в 6.30…
Меньше чем через час наши войска атакуют. И машина начнет работать на полную мощность. А пока тысячи тонн металла и бризантной взрывчатки вспахивают минные поля, разносят вдребезги гранитные противотанковые надолбы, крушат уцелевшие бронеколпаки и дзоты. Телефонная связь финнов уничтожена полностью, контрбатарейная стрельба подавлена, оставшиеся в живых солдаты и офицеры сидят в убежищах, молятся и ждут. Ад всегда внезапен.
Основная оборонительная линия будет прорвана сегодня. За два часа. По сути, ее уже там нет. Гвардейцы 30-го стрелкового корпуса при поддержке танков нанесут основной удар вдоль шоссе Белоостров — Выборг. Деморализованные финны начнут отходить почти сразу. На флангах советские стрелковые корпуса так же сомнут оборону противника и с опережением выполнят задачу дня. К вечеру в финской обороне будет зиять брешь шириной в двадцать километров. Это только начало, но это отлично спланированное и воплощенное в жизнь начало…
Подполковник Варварин многое знал. В принципе, по штату положено. 10-й Отдел СМЕРШ (отдел С) — работа по специальным заданиям. Пусть штаб родной Отдельной Приморской армии сейчас в тылу, в далеком Севастополе, а здесь подполковник лишь в краткой командировке, Сергей Вячеславович знал, что происходит. Собственно, осознают, что началось действительно наступление, все, кто слышит далекий гул тысяч орудий. И вообще что-то этакое в летнем воздухе повисло…
По направлению к приземлившемуся бомбардировщику пронеслась разболтанная полуторка — в кузове, цепляясь за кабину, прямо на ходу пытались развернуть какой-то провод девчонки-технички. Еще одна, отставшая, бежала за машиной. Тоненькая, бледная, в кажущихся непомерно огромными башмаках и стеганой безрукавке не по размеру — настоящая ленинградка. На ходу смешно подпрыгнула, поддернула шаровары, поднажала, косички отчаянно запрыгали по спине…
В последнее время подполковнику Варварину нравилось смотреть на девушек. Весна только-только кончилась, в наступление пошли… Да и вообще…
В двери «Дугласа» вновь мелькнул сержант — воздушный стрелок. Крикнуть ничего не решился, только взглянул умоляюще. Варварин подхватил стоящий у сапога мятый кожаный портфель и пошел к трапу. Действительно пора.
Подниматься мешала переброшенная через руку шинель, подполковник рассердился — совершеннейшей институткой стал.
Раздражаться причины были — Варварин не спал третьи сутки. По прибытии пришлось утрясать взаимодействие между «армейскими» и «флотскими» коллегами. До идеальной работы всех частей сложнейшего механизма разведки-контрразведки было ой как далеко. Даже готовая спецоперация, ее отточенная логика, подкрепленная целым пакетом разведданных, вызывала уйму совершенно ненужных вопросов и сомнений. Впрочем, время еще есть, поспорят, поругаются, но сделают. Пока немцы лишь начинают прорабатывать возможность срочной переброски подкрепления своим финским союзникам. Решение будет принято 14–15 июня, приказ на выполнение последует 20 июня. И когда транспорты со «штугами» выйдут из Таллина, их будет ждать сюрприз.
С перехватом получится неплохо. Морщился Варварин по иному поводу. Лететь не хотелось. И когда из Севастополя сюда добирался, и вот сейчас. Даже плечами хочется передернуть. Так бывает. Подполковник Варварин верил в интуицию. И работая на переднем крае, и просчитывая-обосновывая детали операций, Варварин неизменно прислушивался к внутреннему чувству. Обычно помогало. Беда в том, что иногда интуиция, эта смешная «субъективная способность выходить за пределы опыта путем мысленного озарения» забывала, что находится на войне, и норовила вступить в крайне неприятное противоречие с конкретным приказом вышестоящего командования и прочими совершенно непоколебимыми определяющими армейской жизни.
— Сюда, товарищ подполковник, — стрелок интеллигентно потыкал мизинцем в скамью ближе к пилотской кабине. — Здесь болтать будет меньше.
Варварин кивнул и бросил шинель на жутко неудобную ребристую скамью. Утробу «Дугласа» контрразведчик знал хорошо — жить можно, но особого счастья бытие в ребристой обшарпанной утробе не приносит. Как-то приходилось лететь на борту, где сохранилось несколько сидений от ПС-84[4]. Иное дело, конечно. Ну, где тот «Аэрофлот»? Выспаться и здесь можно. Утешимся эгоистичной мыслью, что местные коллеги сейчас в полной запарке. Подготовку наступления удалось надежно прикрыть. Но сейчас вздохнувшее, было, посвободнее Управление СМЕРШ Ленинградского фронта вновь стоит на ушах. Буквально вчера какая-то тварь дважды нагло выходила в эфир. Краткие шифровки. И главное, чуть ли не из Агалатово рация работала. В общем, хвост коллегам мигом накрутили, посему отбывал Варварин в одиночестве, без провожающих. Ну, оно и к лучшему.
Двигатели умиротворенно урчали — самолет взял курс на юг. Варварин устраивался: портфель, завернутый в шинель, — импровизированная подушка под голову, сапогами можно упереться в ребро скамьи — есть там такой шов, весьма ощутимый, если сидишь пятой точкой, но небесполезный в положении лежа. Попутчики — два военврача, сопровождающих груз из четырех небольших, но, видимо, весьма ценных ящиков, разбирались с бумагами — капитан тыкал карандашом, что-то горячо говорил в ухо своему спутнику. Тот, симпатичный старлей с чересчур щегольской полоской усиков над верхней губой, уныло кивал.
Лететь Варварину предстояло долго — минимум две пересадки. Потом Севастополь. Дел по горло. Жарища небось. Надо пойти и искупаться. Взять N, пойти вместе и искупаться. Какая уж тут конспирация? Все, кому не надо, уже знают. Ну и самое обычное дело, между прочим…
Заснул Варварин мгновенно. Спал, обхватывая «подушку» с портфелем, — привычка есть привычка. Вымотанный подполковник с техническими «молоточками» на погонах, то ли худощавый, то ли поджарый, и выглядящий порядком старше своих лет. Кобура ТТ сдвинута под руку, запасной ППК[5] под формой не разглядеть. Предпочел бы Сергей Вячеславович увидеть сон приятно-отвлекающий, например о том же купании, но ничего ему не снилось.
…Проснулся мигом — протопали рядом сапоги, сиденье-ложе передало дробь-тревогу. Подполковник вскинул голову: выскочивший из кабины второй пилот смотрел в иллюминатор, медики тоже что-то там разглядывали. И сидящий на смешной ременной «качельке» у турели верхний стрелок уже не сидел, а напряженно стоял на грубовато сколоченной подставке, опираясь о затыльник пулемета.
Варварин кинул взгляд на часы — отнюдь не шикарные, но надежные трофейные «Хелеус» показывали 8.28. Тьфу, черт бы их взял, всего пять минут и спал.
— Чего там?
— Да хулиганят, товарищ подполковник, — отозвался второй пилот. — Хоть что им делай…
Варварин увидел пару ЛаГГов — висели рядышком, казалось, от крыла «Дугласа» рукой подать. Истребители шли плотно друг к другу, явно щеголяя своим летным умением. Прямо парад: свеженькие, нарядные — действительно «рояли»[6]. Ближний картинно качнул крыльями — пилот что-то показывал ладонью, затянутой в черную перчатку.
— Чего хотят-то? — пробормотал Варварин.
— А хрен их… Виноват, товарищ подполковник. Вроде как к востоку уходить требуют. Тут разве поймешь…
— С аэродромом связались?
— Не выходит. Помехи сильные. Видно, гроза ходит.
— Вы давайте-давайте, связывайтесь. Это воздушное хамство на корню пресекать нужно.
Пилот пошел в кабину. Варварин потер лицо ладонями. Нехорошее впечатление истребители произвели. Вроде наступление началось, готовились весьма тщательно, неплохо готовились. И все равно бардак. Или не бардак? Случилось что-то? Со связью у нас вечные проблемы…
ЛаГГи шли рядом. Кажется, еще приблизились. Военврач стучал себе по лбу, показывал летунам — куда лезете? Действительно, не хватало еще из-за лихачества на землю кувыркнуться. Но на истребителях вряд ли жесты разглядят — иллюминаторы на «Дугласе», того, мутноваты.
Варварин машинально потер плексиглас иллюминатора и пошел к кабине. Навстречу высунулся штурман, покачал головой, — понятно, связи нет. Как-то одно к одному. Нехорошо.
Летчики смотрели на идущие параллельно истребители.
— Вот, товарищ подполковник, опять…
Было видно, как пилот ближайшего ЛаГГа стукнул раскрытой ладонью по сжатому кулаку — жест вполне понятный — и зло ткнул пальцем в сторону. Тут же второй истребитель ушел левее, явно призывая следовать за ним.
Нехорошо. На пьяных не похожи, а зарываются.
— Куда они нас тащить собрались?
— Так кто знает, товарищ подполковник. Там вообще ничего. Ну, еще пара аэродромов подскока, но наши уже ушли оттуда к фронту поближе. А дальше только Ладога.
— Давайте-ка, ребята, возвращаться, — сказал Варварин. — Сядем спокойно в Касимово или на Шоссейной, выясним, что за фокусы…
— Товарищ подполковник, но ведь…
— А давайте без дискуссий, товарищ старший лейтенант. Мы не на бомбежку идем, нечего горячку пороть. Перерасход топлива я на себя возьму, — Варварин сделал знак радисту. — Работай. Что это у вас вечно грозы-ураганы. Небось не Кренкель[7], во льдах затерявшийся…
— Так помехи какие, — жалобно сказал старшина-радист.
— Ну, покрути там что-нибудь, посоображай…
«Дуглас» плавно заваливался на крыло. Варварин сел на жесткое сиденье, машинально глянул в иллюминатор — истребителей видно не было. Нехорошо. Что-то в них странное…
Самолет неожиданно вздрогнул, клюнул носом. В кабине разом закричали. Нецензурно. Варварин вскочил…
— Он же, гад, нам прямо перед носом врезал, — кричал командир транспортника. — Из всего бортового…
— Понятно. — Варварин машинально поправил кобуру. — Вот что, товарищ старший лейтенант. Давайте тянуть на Касимово. Он ближайший из готовых нас принять?
— Товарищ подполк…
Еще не поняли. Смотрят ошалело. Штурман целлулоидную линейку гнет…
— Это немецкая провокация. Так что к бою, товарищи командиры. А ты, земляк, связь рожай немедленно.
Сошлось. Свеженькая покраска ЛаГГов, сияющие красные звезды, странные антенны на истребителях. Варварин был человеком сугубо земным-наземным, но на память не жаловался — на стандартных «роялях» какая-то иная антенна. Пожиже. Неважно. Еще одно несоответствие. Штрих.
Плохо. Если вычисляли и вычислили, то не выпустят. Чужой радиопередатчик у аэродрома — пропавший вчера «Дуглас» — помехи — истребители. Неужели все по вашу душу, товарищ подполковник? Вычислить сложно… но возможно. И связи, мать их, нет… Откуда вообще могли взяться «фальшивые» ЛаГГи? Ведь в тылу идем…
Ли-2 снижался на широком вираже — наперерез шли две точки. Догоняют…
…Это было почти нестрашно: вспарывали короткие очереди пол и крылья, летел дюраль от плоскостей. Отчаянно пытались достать промелькнувшие истребители пулеметы в шкворневых установках по бортам Ли-2. Тщетно — ЛаГГи атаковали строго сзади-снизу, где транспортник был совершенно беззащитен. Горел правый двигатель, «Дуглас», кренясь, шел к земле. Но еще держалась живучая машина, матерились летчики, кричал в шипящую рацию штурман.
Варварин сидел на корточках, прижавшись спиной к переборке. Все было как-то бессмысленно. И ведь не поговоришь с врагом, не обманешь. Тем, кто послал «гробы», был очень нужен подполковник отдела «С». Нет, скорее, человек, знающий и о другом Отделе. Был нужен живым или мертвым. Теперь уже точно мертвым. Может быть, нужно было сесть, где укажут? Парни бы остались живы. Нет, вряд ли. Серьезная игра начата, и свидетели никому не нужны. Да, плохо.
Глядя, как ползает капитан-военврач вокруг вытянувшегося в луже крови коллеги, Варварин, вытащил из кармана удостоверение. Карандаш крошился, писать было трудно…
Подполковник тщательно застегнул карман гимнастерки. Выпрямиться было трудно — самолет все больше заваливался на крыло — за иллюминаторами мелькали такие близкие макушки сосен.
— А, твою!!! — Верхний стрелок, наконец, открыл огонь — истребители уже не могли атаковать снизу — зашли с хвоста. Грохотал «Березин»[8] — стрелок почти висел на пулемете…
Очередь пушки ЛаГГа срезала край плоскости, и «Дуглас» на мгновение выпрямился. Огонь с горящего двигателя широко лизал крыло. Живучий самолет тянул, оставшиеся в живых члены экипажа и пассажиры ждали скрипа рассыпающегося металла. Огонь и струи воздуха бились в десятках пробоин…
— А я в него попал! — закричал стрелок. — Честное слово!
— Прыгайте, Сашка! Дай докторам парашюты.
— Да куда там прыгать, — прохрипел уткнувшийся окровавленным лбом в рацию штурман. — Лес уж стрижем. Сажай нас, командир.
Варварин мог прыгнуть. Находясь в самолете, еще никто этого не делал, но технически в подобном Переходе нет ничего невозможного. Самое время вспомнить о чипе. Беззвучно дрогнет мир, и окажется майор ВС РФ Сергей Вячеславович Ковтухин где-нибудь в Москве, у Комсомольского проспекта. Переломов, вероятно, не избежать, но в ЦКГ[9] творят чудеса. Потом выпишут домой, в забытую «двушку» в Орехово. Сестра к тому времени выдворит квартирантов. Можно будет пить нормальный кофе, смотреть телевизор. Пенсию, наверное, дадут…
Варварин стоял в узком проходе к кабине, упирался плечом и рукой в изрешеченную стену. Некуда прыгать. И тому московскому майору, и этому севастопольскому подполковнику прыгать некуда. Дома мы. И еще можно сесть. Можно. Дела у нас здесь.
— Давай сажай, командир. Поспокойнее, — сказал Варварин, глядя вперед. Оттуда, из паутины пулевых отверстий в лобовом стекле, из голубого свистящего июньского неба рос силуэт ненашего ЛаГГа. Затрепетали огоньки пулеметов. Затрясся от попаданий корпус «Дугласа»…
Когда падает транспортник, он ничего не поет. Ему некогда петь, он большой и борется до последнего…
Девушка сидела и смотрела на волну. Волна была как волна, а девушка как девушка. Обе довольно невыразительные. Но довольно чистые. Волна, должно быть, уже в миллионный раз лизала обломок причала, а девушка только что на том обломке бетона стояла и умывалась соленой прохладной водой.
Собственно, девушка была вовсе не какая-то там безличная девушка, а Марина Дмитриевна Шведова, 1925 года рождения, комсомолка, атеистка и, что в данный момент важнее, — старшина, санинструктор медслужбы отдельного взвода ОКР СМЕРШ. Что обязывало не сидеть здесь и бездельничать, а следовать в портовую комендатуру с вверенным командованием секретным пакетом. По случаю нахождения в глубоком тылу санинструкторам вменялся самый широкий круг обязанностей.
Но девушка-старшина никуда не следовала, а недисциплинированно сидела и смотрела на зеленую воду. Нет, купаться Марине не хотелось — чуть больше полугода назад раз и навсегда разучилась любить купания. Просто день был такой… Странный. Плохой, наверное?
Ничего угнетающего в этом солнечном южном утре не было. Лежал город в развалинах, но от мин его уже вовсю чистили, с пресной водой дело налаживалось, да и вообще война отсюда все дальше уходила. Готовились к боевым походам подлодки и миноносцы, но это будут уже дальние походы, к чужим берегам, к чужим городам, которым еще предстоит наподдать хорошенько, чтоб не лезли их тупые уроженцы в наш советский Крым.
Марина вздохнула, глядя в волну неутомимую, и принялась наматывать портянки. От пристани старшину заслонял искореженный корпус плавучего крана, что подорвали удирающие немцы, и сидеть здесь было спокойно. Можно даже «рассупониться», как говорит начальник.
Пуговки ворота гимнастерки застегнуты, ремень с кожаной (командирской) кобурой нагана затянут. Старшина Шведова поправила косы, зашпиленные на затылке девчачьим «крендельком», и надела пилотку. Подхватив немецкую планшетку с пакетом, привстала…
…и села на не успевший еще хорошенько прогреться бетон. Сердце сжало тем холодом керченским…
…Пора было идти. В отдел вернуться, там еще с аптекой…
Она сидела, до боли сплетя пальцы на черной коже немецкого планшета. Смотрела, не видя, на циферблат часиков. Стрелочки отсчитывали секунды… минуты.
8.40… 8.41…
Случилось. С ним что-то случилось.
Марина замычала, кусая нижнюю губу…
Алексей кряхтел, но себя не слышал. Правое ухо закрывала плотная повязка: вата, марля, бинт вокруг башки. Судя по ощущениям, в ухе кровь запеклась плотным комом, свербело так, что даже головную боль заглушало.
Жив был младший сержант Трофимов, и даже толком не ранен, только контужен. Ухо, конечно, того, — пострадало. И на спине две символические, но весьма ощутимые «вавки» — вскользь зацепило крошечными осколками. Гимнастерка, хоть и б/у, но вполне приличная, конечно, пропала бесповоротно.
Кряхтеть, себя не слыша, — занятие бестолковое. Бинтовали спину Алексею уверенно, хотя и грубовато. С такими руками, как у тетки, надо те ящики с выстрелами таскать, а не настрадавшуюся солдатскую плоть обихаживать.
В санбате малость поутихло — поток раненых иссякал, дошло дело до легкораненых-контуженых. Как сюда Алексея дотащили, он не помнил. Пришел в себя уже на подстилке из лапника. Жив, надо же. А лейтенанта что-то не видать. Или отправили как тяжелого, или там у тягача взводного и добило.
Умирали и здесь. Санитары вытаскивали тела, уносили за молоденький ельник. Это правильно, потому как смотреть страшно. Когда в первый раз ранило, Алексей вообще ничего не помнил. Задним умом удивлялся: и как вытащили, как переправили?
За спиной говорили. Звуки младший сержант Трофимов слышал, но толком разобрать не мог. Тронули левый бок — там, где старый шрам был. Алексей вздрогнул — башка болью отозвалась, «вавки» под свежими бинтами с новой силой жечь начало. Старый шрам он, конечно, того — жутковат. Алексей пару раз, изловчась, в зеркало себя рассматривал. Да, такой хреновиной фрицев пугать можно.
— Боец, слышишь меня? — На лапник перед Алексеем сел доктор — халат как у мясника, — руки свежевымытые вытирает. — Слышишь, говорю?
— В общем, товарищ капитан. Голова гудит. И ухо…
— Пройдет. Очухаешься. Пока на людей смотри — по артикуляции догадаешься. У тебя со спиной когда было?
— Год назад, товарищ капитан. Осколок.
— Да уж вижу, что не из дамского браунинга. И кто ж тебя такого на фронт? Нам здесь доходяги не особо сейчас нужны.
— Комиссию прошел.
— Э, тебе на молокозаводе воевать нужно. Какой идиот тебя на батарею погнал? Небось заряжающим пристроили?
— Радист я.
— Так какого… — Доктор закурил. — Ладно. Не куришь? Это правильно. Вот что, боец, в тыл кататься тебе незачем. Не поймут. Пока здесь остаешься. Сейчас с потоком разберемся, и с особистом ты поговоришь. Я уже вызвал.
— Товарищ капитан…
— Я вам дам, товарищ капитан. Охренели вовсе. Как в сорок первом. Батарейцы, боги войны, мать вашу… Я ваш дивизион уже приметил, дождутся там… Сиди, отдыхай, однобокий…
Капитан пошел в операционную палатку, а Алексей попытался удобнее улечься. Потянул к себе шинель — вроде ничейная…
Башка кружилась, била толчками в виски кровь и глухая канонада. Вроде стихает там…
Оборона финнов прорвана. Пять тысяч пятьсот орудий, восемьсот восемьдесят реактивных установок, дивизионы особой мощности, орудия кронштадтских фортов, орудия линкоров и канонерских лодок Балтийского флота… Двести тысяч снарядов за сутки… Противника просто смели.
Остатки финских частей отходят лесами ко второй линии обороны.
Наши безвозвратные потери за 10.06 были самыми большими суточными потерями в наступлении на Карельском перешейке.
— Предлагаем отправиться на вечернюю подсветку Москвы-реки. Вокруг Золотого острова, по Водоотводному каналу, мимо храма Христа Спасителя. Продолжительность экскурсии два часа. Желающих просим занимать места, — призывал мегафон.
Моторный баркас покачивался у причала. Желающих прокатиться пока не наблюдалось. Хотя по набережной народ прогуливался толпами. Начало уик-энда — все, кто не покинул город, потянулись в парки.
Женька с подругой сидел на ступеньках широченного «амфитеатра», спускающегося от набережной к речной мутной воде.
— А ничего так, — между прочим заметила Ирина, ставя на ступеньку бутылку безалкогольного пива.
— Ничего, — согласился Женька, покосившись на зазывалу-экскурсоводшу в выразительных белых бриджах. — Загорелая. Но видали мы и получше.
Иришка крепче сжала бутылку.
— Все-таки ты странная особа, — сообщил подруге Евгений Земляков, скручивая голову вяленой корюшке. — Все знаешь, но бессмысленно провоцируешь. Ты же мигом учуешь, если я на девчонок глядеть начну.
— «Учую», — пробормотала Иришка. — Фу, как неромантично. Ты, Джогнут, совсем сапогом стал.
Женька вручил возлюбленной очищенную рыбью спинку. Слышать почти забытое прозвище, сидеть на теплых камнях, смотреть на проплывающие прогулочные теплоходики, на заходящее солнце и слушать, как подруга пытается ревновать, было приятно. Находился рядовой Земляков в законном увольнении, пусть и в краткосрочном. Имело смысл полноценно наслаждаться жизнью. Конечно, можно было метнуться домой и ускоренно предаться блуду, что было бы тоже неплохо, но уж точно абсолютно не романтично.
Евгений Романович Земляков, военнослужащий срочной службы, и студентка Ирина Кирилловна состояли в отношениях глубоко серьезных, продолжительных, в которых суете места уже не было. Тем более завтра вечерком Женька собирался покинуть место дислокации минут этак на сорок и прокатиться с подругой на ее лимузинчике по Оболенскому переулку. Там вечером весьма безлюдно и спокойно. В общем, как раз романтично.
Диетическая кола в сумке-холодильнике нагреться не успела. Женька делал осторожные глотки. Жмурился на заходящее солнце.
— Вроде как все так мирно и благостно, — пробормотала Иришка, высматривая еще кусочек очищенной рыбки. — А облома так и ждешь.
Женька пожал плечами, вручил подруге аппетитный хвостик и принялся чистить следующую корюшку. Мир несовершенен. Утром в спорт-уголке сломался «Гиммлер», и где теперь искать манекен-тренажер, непонятно. Потом плотно забуксовал перевод выдержек из ЖБД[11] 5-й пехотной румынской дивизии. Вообще непонятно, кто и как его на немецком корябал — просто кроссворд какой-то и явная деза. Да еще эти новости о сегодняшнем теракте в Лужниках. Новости хоть и не хочешь, но слышишь. Собственно, никто там серьезно не пострадал, странное происшествие, двое легкораненых, но ведь совсем рядом случилось. Иришка по Комсомольскому несколько раз в день гоняет, да и вообще… Мирное, но крайне нервное время.
Рядовой Земляков служил переводчиком. Приходилось и в командировках бывать. С полевыми-боевыми выходами. И нынешние мирные времена с полномасштабной войной Женька путать не собирался. Но вот ощущение близкого «облома» действительно присутствовало…
орали динамики с нарядного вишневого теплоходика. Проплывала «Амели» — крайне шумное прогулочное судно. Гуляет народ, развлекается. И это, наверное, хорошо.
— Гуляют, — задумчиво сказала Иришка. — Свадьба. По пятницам всегда свадьбы. Идиотизм. Столько денег угрохивают. Мне на той неделе тоже подарок искать и на торжество идти. Марфа своего доконала. Помнишь Марфу?
Женька не помнил. Наверное, в прошлой жизни Иркину подружку как-то иначе звали. Марфи или Марпл. Еще полгода не прошло, а ведь натурально иная жизнь. Да и фиг с ней, с прошлой. У нас Иришка есть и этого вполне достаточно.
Иришка была. Очень даже. И ножки точеные, мини-юбкой символически прикрытые, и топик миленький, и босоножки на платформе-танкетке, да еще с актуальными поднятыми-задранными супермодными носами. Поглядывает народ. А, между прочим, все это для одного человека надето. Можно таким достижением гордиться? Да, zweifellos[13].
— Ир, давай сэкономим и просто так сто лет проживем. Вместе. И без всяких понтов, — неожиданно для себя ляпнул Земляков.
Иришка поправила темные очки, придерживающие надо лбом рыжую челку и, щурясь, сказала:
— Я, естесно, на платье в стразах рассчитывала. Но экономия, тоже верно. Скромно съездим в Куршевель или Ишгль[14]. Расскажешь мне на природе о Зимней войне. Я как раз недавно читала ужасную книгу…
— Ир, твои лыжи горные — ужаснее любых мемуаров. Не спорт, а чистая клиника. А о Финской я ничего не знаю. Честное слово.
— Ладно, о другом каком-нибудь конфликте расскажешь. Не вдаваясь в подробности. Ты уже свободным будешь человеком, только подпиской связанным…
В кармане спортивных Женькиных штанов завибрировал телефон, и, хотя звук был выведен на минимум, Иришка замерла.
Выковыривая упрямый «самсунг», Земляков подумал, что загорать подруге не нужно — бледность в сочетании с загаром вообще жуткая вещь.
— Земляков, — прибыть в расположение, — приказала трубка спокойным голосом начальника Отдела. — Уяснил?
— Так точно. Буду через пятнадцать минут.
Женька сунул телефон в карман и принялся сворачивать салфетку с рыбьими головами.
— Я сама, — прошептала Ирка. — Иди. Только осторожнее будьте.
— Да ты что? Это ж просто проверка. Не положено нам так часто гулять по увольнениям. Вот и…
Иришка кивнула.
Губы у нее были сладко-соленые. Вкус этого пива смешного и ненастоящего, рыбки, помады…
Взлетев по ступеньке к набережной, Женька обернулся — подруга смотрела вслед. Сдернула очки со лба и вдруг злобно завопила:
— А я все равно с вами буду! Так и знай!
Женька махнул рукой. Ох, девчонка, все равно, девчонка.
Уже рыся по набережной, полной гуляющей публики, Земляков еще разок обернулся. Отсюда, от старинной беседки, просматривались все ступени длинного амфитеатра. Как раз удалось полюбоваться, как обожаемая Ирина Кирилловна, широко размахнувшись, зашвыривает в реку недопитую бутылку с безалкогольным. Вот руку обрызганную принялась отряхивать. Похоже, окропленные соседи высказали что-то назидательное. Иришка, судя по резкому движению, ответила. Ой-ой, это она может. Правда, за последние полгода как-то сориться не доводилось, но…
Пятясь, Женька с чем-то ощутимо столкнулся. Оказалось, велосипедист, весьма похожий на известного музыканта Макаревича. Велосипедист поправил соломенную шляпу и укоризненно поинтересовался:
— Пожар? Землетрясение?
— Вроде того. Извините.
Двойник музыканта (или не двойник?) покатил на своем белом «коне» в одну сторону, а Женька, петляя между гуляющими и катающимися, ускоренно двинул в другую. Рысь пришлось сбавить — йоркширские терьерчики так и кидались под ноги, заливаясь отчаянным визголаем. Блин, да сколько же их тут?
По-настоящему Земляков побежал, только выбравшись на мост. Народ предпочитал гулять вдоль открытых балюстрад, и здесь, под душным стеклянным перекрытием, было совершенно пусто…
Рысил Женька энергично — пятнадцать минут, это пятнадцать, а не двадцать, или там какие-нибудь компромиссные восемнадцать. Отдел «К» точность ценил, несмотря на то, что привык оперировать годами и десятилетиями. Операции в прошлом, пусть, условно говоря, и «параллельном» — довольно специфичный профиль службы для подразделения МО РФ. И рядовой Земляков был полностью «в теме».
Еще рядовой Земляков был в поту и тревожном недоумении, поскольку пробежка вышла совершенно незапланированной. Чего это в пятницу, да еще вечером, вдруг аврал? В общем, когда почти у самого КПП Женьку окликнули со стороны, особенной радости рядовой не испытал.
— Евгений! Кого я вижу!
Мужик, протирающий лобовое стекло черного «Вольво», был вроде бы знаком. Смутно. Среднего роста, склонный к полноте (или уже толстоватый?). Совершенно банальная блеклая физиономия, неброский летний свободный костюм…
— Не узнаешь, Евгений? — Мужик улыбнулся чуть иначе. — Ай-ай, а еще и пары месяцев не прошло. Что у вас, у молодежи, с памятью…
Тьфу, сейчас Женька его узнал. Как же, были официально представлены, даже довелось сидеть за одним праздничным столом.
Земляков пересек газон, пожал пухлую ладонь:
— Здравствуйте, Виктор… э-э…
— Виктор Иванович. Попутный — такое наше родовое фамилие. Как жизнь-то, Евгений?
— Хорошо жизнь. Виктор Иванович, я вас искренне рад видеть во здравии и бодром расположении духа. Вот только, извините великодушно, время поджимает. Отпросился на полчасика с мамой повидаться, если застряну, замкомвзвода шуметь будет.
— Вопроса нет. Что я, не понимаю, сам служил. Дуй! Привет маме и замкомвзвода.
Женька пролетел через КПП, кивнул дежурным комендачам. Во дворе, сдергивая с себя пропотевшую футболку, выдернул из кармана электронный ключ. Странный все-таки тип этот Виктор Иванович. Тогда его как-то так уклончиво представили…
Рядовой Земляков влетел в коридор Отдела и чуть не врезался в собственного непосредственного начальника. Впрочем, сшибить с ног старшего лейтенанта Коваленко мало кому удавалось, посему Женька рикошетом отлетел к стене и был поддержан крепкой командирской рукой.
— Это чего за агрессивный стриптиз? — удивился Коваленко.
— Вызывали, пробежался немножко, — прокряхтел Женька, отклеиваясь от стены.
— Давай, в порядок себя приводи. Совещание у нас намечается.
Дверь в Расчетную группу была распахнута, там спорили на повышенных тонах. Вероятно, срочные координаты вводят. И что это за полундра, интересно?
Женька проскочил к себе, окончательно содрал спортивное. Запрыгнул в камуфляж. Что могло произойти? До операции в Румынии еще месяц времени по отсчету «Ноля»…
Требовалось умыться. Женька двинулся к душевой, увидел сидящих в пищеблоке начальника Отдела подполковника Александра Александровича Варшавина и Коваленко.
— Рожу умой, и сюда, — не оглядываясь, приказал Варшавин.
— …а как это могло случиться, он же в тылу был? — скованно спросил Коваленко.
— При такой работе… — Сан Саныч мерно постукивал фильтром по сигаретной пачке…
Женька пытался осмыслить. Майор Варварин пропал. Очевидно, погиб. «Разбился». Нет, как-то вообще не складывается. Женька знал Варварина лично. В 1943-м почти неделю вместе работали, и в Крыму 44-го мельком пересеклись. Профессионал. Конечно, он не первый из агентов «К», кто не вернулся в Отдел. Но «разбился»… Быть такого не может. Дезинформация? Ошибка? Вообще откуда эта шифровка взялась? Некому ее было отправить. Да и вообще чушь какая-то в ней…
— Разбор версий отложим, — сказал Варшавин, швыряя раскрошенную сигарету в мусорное ведро. — Пошли в кабинет. Аналитика сейчас подтянется, все нам растолкует…
Кабинет начальника Отдела был распахнут. Внутри стоял, заложив коротенькие руки за спину, Виктор Иванович и любовался висящим на стене, прикрученным к красивой дубовой дощечке, маузером К-96. Пистолет был, конечно, макетом, но хозяин кабинета Сан Саныч почему-то игрушкой чрезвычайно гордился. Возможно, из-за шутливой именной надписи на рукоятке.
Женька огорчился. Мог бы и сразу допереть, что совпадений не бывает. Значит, расследование будет вестись совместными силами. Ну, ведомство Виктора Ивановича особой любовью в армии не пользуется, хотя, с другой стороны, человек он знакомый. Можно сказать, «с рекомендациями».
— Знакомьтесь, — сказал Варшавин. — Собственно, с Земляковым товарищ майор уже знаком.
— Так точно, мы уже поздоровались, — признался Женька.
Варшавин представил гостю нового начальника Полевой группы.
— Смена, значит? — Попутный оглядел старшего лейтенанта, потом кивнул Женьке: — В камуфляже-то оно привычнее, а, Евгений? А то красный как помидор — «Меня мама не отпускала…»
Сан Саныч посмотрел на подчиненного и сказал:
— Заканчивай, Виктор Иванович, подчиненных мне смущать. Не то настроение.
Попутный вздохнул:
— Понимаю. Но все еще вполне может разъясниться. Давайте будем оптимистами.
В коридоре заговорили — прибыл представитель АЧА[15].
Дело рядовых — помалкивать, пока начальство прямо не спросит. Женька и помалкивал. Поскольку вообще мало что понимал.
— …Собственно, это не шифровка. Зашифровано лишь название аэродрома. Довольно примитивно, зная, где находился пропавший агент, раскрыть код несложно. Остальной текст сообщения вполне обычен, стилизован под черновик письма домой. Второго и третьего смысла в послании мы не обнаружили. Насколько я понимаю, ваш внедренный агент постоянно придерживался подобной практики, — представитель АЧА закрыл крышку ноутбука, демонстрируя, что общий анализ послания закончен.
— По сути, нас лишь уведомляют, что Варварин больше на связь не выйдет? — уточнил майор Попутный.
— Полагаю, что так, — подтвердил аналитик АЧА. — Написано стандартным карандашом ТМ. Скорее всего производства фабрики имени Сакко и Ванцетти. Варварин пользовался таким же. Бумага «Для заметок» писчебумажной фабрики им. Горького широко использовалась в штабной работе. Возможно, здесь будут еще какие-то уточнения, наша лаборатория с результатами тянет.
Женька представителя АЧА знал еще по старым добрым временам — Александр Новик курировал взаимодействие нового аналитического центра с Отделом «К». Зачем вообще создали столь мощную структуру, было непонятно, но и по определению некоторые вещи рядовым срочной службы знать не положено. По крайней мере, работали «чрезвычайщики» оперативно, этого не отнять.
Коваленко кашлянул:
— Извините, я человек новый, некоторых нюансов еще не улавливаю. Погиб наш ключевой агент. Погиб при исполнении, на боевом задании. Я понимаю, — что-то в происшедшем настораживает наше руководство. Но практически… Извините, действительно не улавливаю. Сбили самолет или сам он разбился, так? Это и сейчас-то сплошь и рядом, а уж на той технике. Еще раз извиняюсь, я, конечно, лично Варварина-Ковтухина не знал, возможно, неуместно мне высказываться…
— Брось, Валера, официальщину, — пробормотал Сан Саныч. — Все мы друзей теряли. Мы в «кальках», ты в других регионах, в общем, поминать погибших позже будем. Теперь по ситуации… В произошедшем есть… нечто. Беспокоящее. Не только нас, но и коллег из иных ведомств. Приказано разобраться. В кратчайшие сроки.
— Да, шифровка настораживает, — согласился Коваленко. — Предлагаю просчитать варианты и сходить. С обратной коррекцией. Глянем, кто это сообщение отправил.
— Мысль хорошая, — воодушевленно закивал Виктор Иванович. — Отличная мысль. Логичная, своевременная и правильная. Жаль, что задача нам поставлена несколько иная. Просят нас разобраться, что стряслось непосредственно с Варвариным. Так сказать, собственными глазами и ушами. А вот по источнику шифровочки из замечательного южного города-героя придется подождать. Ибо, распылять силы, как я понимаю, нам смысла нет.
— Виноват, опять не понимаю, — признался Коваленко. — Мы четко знаем время отправки шифровки. Идем с обратной коррекцией, выясняем обстоятельства. Так? Потом действуем по этим самым обстоятельствам. Время мы не теряем, так что…
— Мы Там время не теряем. А здесь оно идет. Линейно и весьма стремительно, — сказал Сан Саныч. — На выполнение задачи нам дано трое суток.
Женька подумал, что за трое суток как раз можно сочинить обстоятельную объяснительную. Товарищи офицеры подошьют к ней рапорты с прошением об увольнении из рядов ВС, а рядовой Земляков отправится в казарму комендантского взвода — выполнять нелегкие, но почетные обязанности нормального военнослужащего срочной службы. Ибо наверху совсем офигели. Трое суток. Ага, сейчас…
— В каком смысле трое суток? — пробормотал Коваленко. — Это что за сроки удивительные?
— Сроки, обусловленные сложившейся на сей час обстановкой, — охотно пояснил Попутный. — Руководство очень надеется на наш опыт и оперативность. Нужны пояснения?
— Так хотелось бы. Как я понимаю, нам с вами туда и идти, — довольно резко сказал Коваленко.
— Именно, — Попутный взглянул на начальника Отдела. — Имеет смысл продолжить треп в узком кругу?
— Да куда уж уже. — Сан Саныч посмотрел на Женьку. — Земляков, выйди. На пять минут. Не будем мы твой допуск отягощать…
На турнике во дворе рядовой Земляков сделал энергичный подъем переворотом и уселся на теплую перекладину. Было почему-то обидно. А чего, собственно? На фига нам эти допуски? Тут и так, пожалуй, в Куршевель уже так запросто не прогуляешься.
К турнику подошли мающиеся бездельем комендантские:
— Слушай, Земляк, не знаешь, чего нас завтра в город не пускают? Совсем уже беспредел навели.
— Да фиг его знает. Сам сижу как пристегнутый. Такой перевод впендюрили, прямо хоть вешайся, — Женька спрыгнул с турника…
В кабинете было тихо. Светился единственным огоньком «пилот». Компьютер выключен, лампы выключены. Женька сел в кресло, глянул на ряд томов словарей. А ведь теперь операцию в Румынии отменят. Без Варварина смысла нет. Тьфу, черт, никак осознать невозможно. Наверное, и в опергруппу не возьмут. А зря. У Коваленко это будет первый Прыжок. Этот, который Виктор Иванович, вообще… Специфику работы в пересказе и по отчетам-докладам воспринять сложно…
Касимово. Это где-то под Ленинградом. Там сейчас наше наступление. Женька занимался документами по немецким конвоям из Таллина. Но тогда общая обстановка только краешком в мозгу отложилась.
— Ого, так это здесь главный лингвистический центр? — В дверь заглядывал улыбающийся Виктор Иванович.
— Так точно! — Женька вскочил, одернул форменную куртку.
— О, субординация. Уважаю.
— Товарищ майор, я приказом под ваше руководство уже выведен?
— Еще нет. Сейчас настучат-подпишут.
— Тогда разрешите отвлеченный вопрос. Или просьбу.
— Давай-давай, формулируй.
— Виктор Иванович, у меня в личном деле написано «психологически устойчив».
— Серьезно? Хоть и не читал, но верю и поздравляю.
— Читали вы все. Я к тому и говорю. Вы меня, пожалуйста, в серьезные моменты не прокачивайте. Отвлекает. Я все-таки не урожденный немец. Работа с переводами полной сосредоточенности требует. А я все-таки «устойчивый», а не вовсе «непоколебимый».
— Понял, — уже без своей отвратительной улыбочки кивнул Попутный. — Ох, кого-то мне эта устойчивость-непоколебимость напоминает.
— Так у вас оттуда же рекомендация, товарищ майор, — неловко сказал Женька, подвигая кресло новому начальству.
— Да, порой женское общество воистину облагораживает, — неожиданно грустно сказал Попутный. — Ладно, нужно нам срочно сработаться. Откровенно говоря, я был против твоего включения в группу. Срочные переводы с древнефашистского нам вроде как без надобности, да и вообще я один работать предпочитаю. Привык, понимаешь ли. Но специфика есть специфика. Кроме того, ты, выходит, из нас, туристов, единственный, кто Варварина лично знал. Возможно, опознание понадобится.
Женька вздохнул:
— Понимаю.
— Вот и ладушки. Работаем. — Попутный крутанулся в кресле и встал. — Наваливайся, товарищ рядовой.
Женька потянулся включить компьютер, майор задержался в дверях:
— Вообще-то я вредный не только потому, что у меня велосипеда нет. Целесообразность, Евгений. Я, понимаешь ли, практик.
— Я понял. Но уж очень вы естественно целесообразный.
Попутный ухмыльнулся:
— На том стоим. А скучно нам без товарища сержанта, а, Евгений?
— Так точно. Все жду, когда меня за шиворот встряхнет. Ну, приходится самовстряхиваться.
— М-да, душевненько мы работали. Ну, даст бог…
Задачи опергруппы «Линия»
Расследование обстоятельств инцидента с агентом В4.
Сроки по отсчету «Кальки» 14–16 июня 1944 г.
Зона действия: аэродром Касимово (далее — по обстоятельствам).
Контакта с ОКР СМЕРШ и иными официальными структурами избегать всеми силами, контакты с офицерами и рядовым составом армейских частей и гражданскими лицами свести к минимуму.
Расчет привлеченных сил и средств:
1. Командир группы — майор Попутный В.И.
2. Заместитель командира группы (охрана и боевое прикрытие) — ст. лейтенант Коваленко B.C.
3. Специалист-переводчик (и.о. инструктора по вводу и технической координации), ефрейтор Земляков Е.Р.
Переброску осуществляет стационарный центр координации «Фрунзе-1». Старший расчетной группы капитан Филиков А.Р.
Нельзя объять необъятное. По сути, Женька первый раз готовился к командировке, не имея конкретной, четко поставленной задачи. Ну и что прикажете изучать? Краткий очерк по подготовке и проведению Выборгско-Петрозаводской наступательной операции? За двенадцать часов ого как продвинешься…
…Первая, основная линия — отлично оборудованная в инженерном плане полевая оборона с развитой системой минных полей и заграждений. За ней, в 25–40 километрах севернее, тянется разветвленная, пусть и не совсем достроенная линия ВТ[16]. Здесь долговременные огневые точки, множество стандартных малозаметных бетонных сооружений, бронеколпаки, убежища, бетонированные позиции для орудий ПТО, сложная сеть инженерных заграждений. То, что названо «Новой линией Маннергейма». И третья, тыловая, линия ВКТ[17] (Выборг имел также внутренний оборонительный обвод и был подготовлен к круговой обороне), вписанная в чрезвычайно сложную, с многочисленными водными преградами и межозерными дефиле, местность. Здесь финны готовы окончательно остановить каким-то чудом просочившегося врага. Да, и здесь строительство комплекса оборонительных сооружений еще не закончено, но попробуй, подойди…
…Офицерам большинства частей до командира взвода включительно были выданы аэрофотоснимки финских укреплений.
Перед операцией предстояло решить сложную задачу — скрытно перебросить на Карельский перешеек 21-ю армию и перегруппировать войска. Но передвижение многочисленных войск и боевой техники из районов Стрельны и Ропши через Ленинград могло привлечь внимание вражеской разведки. Подходящих же обходных путей восточнее Ленинграда не оказалось. Между тем наступили белые ночи, что еще более усложняло перегруппировку. Выход все же удалось найти. Оперативная маскировка при переброске 21-й армии достигалась комбинированным путем: 30-й гвардейский и 109-й стрелковые корпуса были перевезены из района Ораниенбаума в Лисий Нос на судах Краснознаменного Балтийского флота, а 97-й стрелковый корпус — по железной дороге и путем передвижения мелких подразделений по разным направлениям через Ленинград в часы наибольшего оживления на улицах…
…Отдельные гвардейские танковые полки совершили прорывы (Т-34/76, КВ-1 и KB-1C, MKIV «Черчилль», новейшие ИС-2), а также тяжелые самоходные полки (САУ ПСУ-152) и самоходные полки (СУ-76М). Наравне с этим в составе войск фронта имелось достаточно много танков Т-26…
…Всего на Карельском перешейке командование фронта сосредоточило почти 260 тысяч бойцов, около 7,5 тысячи орудий, около 600 танков, САУ и бронеавтомобилей…
…превосходство над противником:
по пехоте — в 2 раза,
по артиллерии — в 6 раз,
по танкам — в 7 раз,
по авиации — в 5 раз…[18]
— Сейчас у меня крыша поедет, — печально признал Коваленко. — Я чего-то об этом наступлении толком и не слыхал. Явные пробелы в образовании. Тут, оказывается, и десанты были…
Женька начальника понимал — Коваленко был морпехом урожденным — появился на свет и вырос в Балтийске, окончил ДВОКУ[19].
Моря-океаны российские видел все, воевал, правда, на просоленных отнюдь не морской солью горах, ну, и чуть-чуть в курортном Поти, но так уж сложилось.
— Да, даванули наши крепко. — Женька посмотрел на пачку распечаток. — Но это все довольно далеко от Касимово. Самолет уходил на юг, упасть или сесть должен был далеко от линии фронта. Нам бы координаты поточнее. Но если АЧА не нашла, то самостоятельно запросив, мы из архивов не меньше месяца ответа ждать будем.
— Что-то здесь неясностей много. Мрак какой-то и уфологические тайны Лубянки. Как шифровка вообще к нам ушла? Это же не может быть случайностью. Варварин был глубоко законспирирован. Работал, можно сказать, в полной изоляции.
Женька пожал плечами. Из агентов «К» отправить шифровку по каналу «маяка» Варварина действительно никто не мог. Отдел имел еще двух агентов в рабочей «кальке». Но В7 (Валша) сейчас «отдыхал» в Краснодарском госпитале, второй агент, имя которого знал только Сан Саныч, безвылазно находился в «той» Москве. По сути, непосредственно в отправке шифровки ничего мудреного не было. Схема из трех чипов в автоматическом режиме раз в сутки давала импульс, перемещая контейнер в базовую «почту». У Варварина контейнером служил пузырек с какой-то дрянью для чистки-пропитки сапог. Шифровка, всунутая вместо пробки-затычки, всегда ядрено благоухала и служила основанием для неизменных шуток. Но никаких сбоев до сих пор не было. Собственно, Варварин был единственным агентом, регулярно поддерживающим связь с Отделом. Валша совершенно «тамошний», уже, должно быть, окончательно забывший, что родился в 1982-м, а не в 1915-м. Обычное дело для агента. О московском резиденте Женьке вообще ничего не было известно. Наверное, уже давным-давно прижился-врос.
— Кто шифровку послал? — задумчиво пробормотал Коваленко, прихлебывая холодный чай. — Эксперты говорят — «женщина». «Образованная, от 17 до 30 лет». Какая у Варварина могла быть женщина? Он ведь, по сути, Штирлиц был…
Валерий Сергеевич Коваленко, несмотря на свой двухметровый рост, физиономию урожденного морпеха и немаленький житейский опыт, оставался романтиком. Откровенно говоря, Женька раньше полагал, что такие люди уже вымерли. Если они вообще когда-то были, а не беспочвенно выдумывались в старинных фильмах-романах. То-то у нового начальника и этакая смутная история с молодой женой вышла, из-за которой развелся старлей скоропалительно и из Балтийска перевелся. Вот по сыну двухлетнему Коваленко жутко скучает.
Интересно, какая мамаша из Иришки получится?
— Слушай, что-то мы окончательно обалдели, — пробормотал Коваленко. — Пошли, разомнемся.
— У нас «Гиммлер» не в форме, — напомнил Женька о павшем на боевом посту манекене.
— Вернемся — починим. Или нового достанем, я уже почти договорился. Сейчас в тир заглянем. Пора бы вспомнить, что не только с бумажками работаем.
— Мы, вообще-то, теперь следственная бригада, — уточнил Женька.
— В форме себя держать нужно, — заявил начальник, бумажки страшно не любящий.
Треск коротких автоматных очередей наушники глушили, но не то чтобы совсем. Старлей стрелял с одной руки, удерживая ППШ на пистолетный манер. На взгляд Женьки, все это выглядело порядочным баловством и показухой, но действия начальства комментировать — дело сугубо неблагодарное.
— Баланс совсем не тот, — сокрушенно сказал Коваленко, вынимая опустевший диск.
— Так серийный же агрегат, — заметил Женька, вставляя магазин в свой ТТ.
Начальство придирчиво понаблюдало за стрельбой, потом заявило:
— Высишь порядком. А так ничего. Особенно для переводчика.
— Учили доходчиво.
— Ладно-ладно. Тут куда ни сунься, все на вашу легенду отдельскую натыкаешься. Я понимаю, что мне до такой крутизны модельной, как до… Но высишь ты все равно…
— Учту и отработаю.
— Вот сейчас и учти. Патронов мало?
Женька отстрелял еще магазин.
— Вот так, шажок за шажком, — наставительно прокомментировал начальник. — Я не барышня, мне «все и сразу» не нужно. Но с живого не слезу.
— Ну, она, собственно, и с полумертвого фиг слазила, — пробормотал Женька. — Можно, товарищ старший лейтенант, уточнение?
— Угу. Только давай на «ты» переходить. Самое время. Как я понимаю, через пару часов ты меня резко в должностном росте догонишь.
— Только слегка. На звездочку. ТАМ переводчик-ефрейтор — нонсенс. Но я в философском плане хочу высказаться. Понимаешь, там — не история. Там мы. Живые. Только семьдесят лет назад. Понятно, что этого объяснить нельзя. Отсюда кажется — легенда, историческое и героическое прошлое. Но… В общем, мы — свои. Хотя и не можем об этом никому сказать. ТАМ все живые. Не памятники и не фотокарточки черно-белые…
— Умом я понимаю, — Коваленко постучал-побарабанил ногтем по пустому диску. — С другой стороны, один хрен, как-то не очень верится…
— Это пройдет. Очень быстро.
— Ладно. Давай-ка еще магазин спали, и пойдем читать, что мы, тамошние, тогда творили…
…Основной удар был нанесен вдоль шоссе Белоостров — Выборг. Превосходство наших частей было полным. Через двадцать минут после начала атаки гвардейцы 30-го стрелкового корпуса заняли финские траншеи. Командир 1-го пехотного полка финнов подполковник Вильянен потерял управление батальонами — остатки полка в панике отступали на север…
…10-го июня советская авиация совершила около 1000 самолетовылетов…
…около полудня гвардейцы вышли к реке Сестре. Взорвать мост финны не успели, и нашим танкам удалось проскочить на тот берег…
…поднятым по тревоге егерям были розданы патроны и гранаты, после чего бригада форсированным маршем на велосипедах выдвинулась в район Кивенаппа[20]. Егеря получили панцерфаусты, но пользоваться ими никто не мог…
…финское командование начало эвакуацию, в 10 километрах южнее уже находились наши части…
…вдоль шоссе Кивенаппа — Линтула финнами был подготовлен противотанковый заслон из 17 пушек ПАК-40. Противнику удалось подбить 17 наших легких и средних танков, но заслон был сбит. Финны отошли под прикрытие «Линии ВТ»…
Активно работает наша авиация. В направлении на Сийранмяки атакуют 381-я и 281-я стрелковые дивизии. Начата переброска артиллерии в сектор Куутерселькя.
— Вот же, сопля китайская, мы так вообще не дотащимся, — бормотал капитан Голуб, привстав на сиденье «Виллиса» и озирая разодранную гусеницами грунтовку.
— Да тут рядком, доплюнуть можно, — заверил водитель, но уже без прежней уверенности.
Блуждали уже четвертый час. Сначала вывернули на «короткую» дорогу, по которой, как клялся водила, «еще вчера стрижом летал». Может, так оно и было, но сейчас у съезда на разбитую гусеницами просеку красовался кол с прибитой фанеркой, на коей было начертано строгое «Осторожно, мины!» за подписью некоего напрочь чуждого каллиграфии Митрофанова. Потом уперлись в ров, потом ждали, пока пройдет по большаку длиннющая колонна спешно перебирающейся на новое место гвадп[21]. В общем, заплутал «Виллис». Вроде в штаб дивизии ехали, а «по доплюнуть» как на соседний фронт.
— Здесь Питка-Кюлля, а это на Хереля, — бормотал капитан, водя ногтем по карте. — Ну и где этот Сийран… — пир… — т… — ти?[22]
— Так мы поворот минут двадцать как проскочили. Тут рядком, — осторожно пояснил водитель.
— Опять рядком?! Ты, Хворостин, не водитель контрразведки, а диверсант инстинктивный. Раздолбай и брехун несознательный, — разъярился капитан. — Разворачивайся. Доберемся, я тебе, лахтарю[23] колесному…
Пассажиры не вмешивались. Алексей сидел, неудобно поджав ноги. От тряски кружилась голова и вновь стреляло в ухе. Попутчику-старшине тоже было несладко — его три дня назад зацепило осколком по спине. Из санбата сбежал, добирался к своим в разведбат, но кататься в тряском «Виллисе» ему было рановато. Ну, понятно, что в госпиталь ехать не хочет, чтобы от своей дивизии не отстать. Тут вроде как все свои, даже этот самонадеянный раздолбай Хворостин. Один Алексей приткнулся вроде довеска-балласта. Даже не поймешь: свидетель или подконвойный? Настучал злопамятный хирург в штаб дивизии, времени не пожалел, — вон и целая папка с докладными имеется. Легкораненого Трофимова уже и особист госпиталя допрашивал, в здоровое ухо дурацкие вопросы орал. Теперь в дивизионном отделе вообще доконают…
«Виллис» развернулся, проскочил мимо уже знакомых траншей — у бугорка виднелась малоразборчивая табличка с финской надписью. Небось тоже мины. Боев здесь не было — финны, обойденные с фланга, сами спешно драпанули.
Машина вернулась к большаку — снова шла длинная колонна. Похоже, боеприпасы. К новому удару наши готовятся, тут и к бабке не ходи. Ночи короткие, спешат. Да и какие тут ночи? Так, белоночье…
— Значит, направо. Понял, Хворостин?
— Так точно, — бодро кивнул водитель.
— Товарищ капитан, если направо, опять к тем сожженным машинам выедем, — сказал старшина.
— Действительно. — Капитан глянул на водителя. — Ну, что молчим, Хворостин? Ты же вчера меня вез. Ладно, я спал. Но ты-то на трезвом глазу ехал…
— Так точно. Так мы ж с другой стороны, сразу за хлебовозкой шли.
— Тьфу, сопля китайская, хлеборезкой за хлебовозкой, твою… Давай за колонной. До ближайшего поста…
Ехать за колонной было сложно — пыль душила. Подотстали, колонна умчалась куда-то вправо. Капитан уже и ругаться не стал, лишь холодно процедил:
— Хворостин, или ты нас к посту вывозишь, или я тебя…
— Так вот же, товарищ капитан, машина снабжения загорает. Сейчас проясним.
На обочине, у съезда на очередную просеку, стояла полуторка с бочками в кузове. Водитель возился у поднятого капота.
— Этот небось и сам заблудился, — пробурчал Голуб, разглядывая неказистого пожилого шофера в замызганной телогрейке.
— Да нет, гэсеэмщик, они ж все знают, — безосновательно бодро заверил Хворостин.
— Эй, боец! Пойди-ка на секунду. — Голуб встал в машине.
Шофер поправил пилотку, подтянул штаны и рысцой, вряд ли превосходящей в скорости обычный шаг, направился к «Виллису».
— Товарищ капитан, рядовой Хазвазметов…
— Чего делаем здесь, рядовой?
Шофер, действительно старик, уже явно под пятьдесят, поскреб щетинистую щеку, печально вздохнул:
— Так зажигание шалит. Просил же поменять. Так разве послухают?
— Технику надлежит поддерживать в боевой готовности. Ладно, где здесь населенный пункт Сийран-пир… — т… — ти знаешь?
— Так как же, — шофер принялся махать грязной рукой, объясняя…
Капитан посмотрел на своего водителя.
— Вернемся, налево, потом направо на проселок, — поспешно объяснил план действий Хворостин.
— Точно, там этот Сийранпиртти и будет, — закивал шофер. — Третьего дня я проезжал.
— Понятно. Ты тут не возись. Финны недобитые бродят. Не ровен час, горло-то резанут.
— Так сам опасаюсь, товарищ капитан…
— Куда направляешься? Путевой лист где? Где старший машины? — для порядка спросил Голуб.
— Так колонной шли. Он ж, зажигания, грю… А документ, оно ж… — дед с готовностью полез в карман гимнастерки.
Капитан бегло взглянул, вернул мятый лист путевки, справку о закреплении машины и красноармейскую книжку:
— Так, иди и воюй, Хазвазметов. Ишь, пристроился на пленэре…
— Да что вы матюгаетесь, товарищ капитан? — обиделся водитель. — Я ж не виноватый. Щас зоведуся. Тут еще беда, — дедок поморщился и схватился за живот. — Извиняйте, товарищ капитан. Брюхо подводит. Это все яйчный порошок, оно ж… — Шофер принялся спешно расстегиваться… — Ой, да что ж оно…
— Тьфу! Ты хоть с дороги уйди. Все ж освобожденная территория. Прорвемся, в тылу у финнов коммуникации минировать будешь. — Голуб плюхнулся на сиденье. — Давай-давай, Хворостин. Совсем уже…
«Виллис» рванул вперед, в смысле назад.
— Вот как с таким народом воевать? — мрачно поинтересовался Голуб. — От врага обсираться перестали, так от яичного порошка начали. Прямо дурость сплошная…
— Деревня, что с него взять, — снисходительно заметил Хворостин, сам бывший родом из древнего культурного центра Яранск Вятской губернии.
— Да какой он деревенский, — проворчал, морщась, старшина. — Косит под дурака, а сам это проклятое Сийранпиртти без запинки выговаривает.
Несколько секунд «Виллис» скакал по дороге в тишине, потом капитан крепко врезал водителю по плечу:
— Стоп!
— Да правильно мы едем, товарищ капитан…
— Замолкни. Мы третьего дня где были? Где ты покрышку менял?
— Так со штабом перебирались. По дислокации. Там же «колючки» было, не дай бог…
— А в Сийран-пир… — тти наш штабдив не пошел, потому что там постреливали, — пробормотал Голуб. — Вот я и думаю…
— Он куда следует, дедок-то этот? — спросил, выпрямляясь, старшина.
— В 220-ю. Они где-то рядом, тут ничего такого…
— Они же свежие. Только с формирования. Едва краску обдирать начали… А полуторка битая…
— Номер вроде обычный, в глаза не бросился… Что там еще? — Капитан на миг зажмурился, вспоминая, и рявкнул на несчастного Хворостина: — Ну и что вылупился? Разворачивай. Уточним…
«Виллис» в очередной раз развернулся. Алексею хотелось застонать. Всю душу эти особисты со своей подозрительностью вытрясли.
— Товарищ капитан, а как бы… — пробормотал старшина, неловко ерзая.
Голуб, молча, передал назад автомат. Старшина отомкнул диск, проверяя…
— Товарищ капитан, — неуверенно сказал Алексей.
— Ты, Трофимов, сиди спокойно. Это для контроля и вообще…
Полуторка торчала на месте, но уже тарахтела заведенным двигателем, дедок топтался рядом, держался за шаровары.
— А мне так с яичного нормально, — задумчиво сказал Хворостин.
— Не зевай, — буркнул капитан, выскакивая на дорогу. — Эй, Хазвазметов, ты о первом повороте говорил или о втором?
— Ох ты господи, да щас, товарищ капитан. Прям мочи нет. — Шофер ухватил из распахнутой кабины клок газеты. — Неужто дизентерия?
На ходу спуская штаны, водитель засеменил за машину.
— Слушай, Хазвазметов, ты эти шутки брось, — сказал Голуб вслед страдальцу и в некоторой растерянности оглянулся на собственных подчиненных. Вытаскивая из уже расстегнутой кобуры пистолет, шагнул в сторону полуторки…
— Он к лесу дернул! — крикнул, вскакивая на ноги, старшина.
— Стой, стрелять буду! — Капитан взмахнул пистолетом, бросился за машину.
Сухо хлопнуло из кустов. Голуб упал на колено, дважды выстрелил из своего ТТ. Прямо с кузова «Виллиса» короткой очередью добавил старшина — по плечу Алексея стукнула отлетевшая гильза.
— Только по ногам! — завопил капитан.
— Так понял. — Старшина соскочил на дорогу, охнул от боли в спине. — Уходит!
— За мной! — Капитан Голуб, держа пистолет двумя руками, прыжками бросился к опушке.
Левее, неловко пригибаясь, уже бежал старшина-разведчик.
— Охраняй, парень! — крикнул, накидывая на шею ремень автомата, лихой Хворостин…
Ошалевший Алексей сидел в машине. Сквозь тарахтение двигателей из леса донесся пистолетный выстрел. Ему ответила экономная автоматная очередь… Младший сержант Трофимов, сполз на землю, огляделся. Было не по себе. Зеленоватая вода в кюветах, близкие лапы сосен… Распахнутая дверь полуторки… А если там, в кузове, кто? Алексей взял топорик из-под водительского сиденья. Поколебавшись, выключил двигатель «Виллиса». Осторожно двинулся к полуторке… Равнодушно постукивал двигатель, из леса вновь донеслась короткая автоматная строчка… Алексей увидел в кабине тощий «сидор», обрывки газеты. У дальней двери виднелось ложе винтовки. Алексей забрался в кабину, ухватил трехлинейку. Во — патрон в патроннике. Стало спокойнее. Младший сержант Трофимов заглушил двигатель грузовика, спустился на землю. Каждое резкое движение отдавалось немедленной болью в ухе. Алексей примерился — с длинной винтовкой было неловко — встал на подножку и осторожно глянул в кузов. Нет, никаких дезертиров и вообще сомнительных личностей — бочки сплошные. Может, кто внутри и сидит, но вряд ли, тут у нас не кинофильм «Остров сокровищ».
Алексей на всякий случай отошел к «Виллису», встал за машину. Пристроил довольно облезлую винтовку на борту. Вглядываясь в опушку и невольно озираясь, поковырялся с повязкой на голове, понадежнее освобождая здоровое ухо. Тихо вроде. Вот же история…
…Белов был уверен, что уйдет. Леса сопляки не знают, плотно обложить не успеют. А места знакомые, хоженые места. Главное, к озеру не выскочить. Прижмут ведь сдуру…
Лапы сосенок хлестали по лицу, давно сбили пилотку. Это ничего, не тот головной убор, чтобы… Так, вроде уклон начался. Нет, на берег нам не нужно…
Белов остановился, прислонившись плечом к стволу. Нет, не отстали. Молодое быдло, резвое. На большевистских харчах не разжиреешь. А капитан точно жиденок. Глазенки такие цепкие…
Хрустело левее. Сквозь березняк тоже кто-то шел, но осторожнее. Четверо их должно быть. Впрочем, одного могли у машины оставить. Щенки. С кем потягаться вздумали…
Белов переложил пистолет в левую руку, вытер ладонь о отвратительно засаленные шаровары. Еще мгновение прислушивался, потом двинулся левее. Надо в сторону уйти, за их спины. Шлепнуть одного или черт с ним? Идти еще далеко, сплошной линии фронта нет, проскочим. Рацию, конечно, жаль. Кто знал, что этот «фордик»[24] заглохнет в самый неподходящий момент? Верст десять и оставалось. Ничего, бог с ней, с рацией. Чекистам она мало что скажет…
В ельнике матюгнулся солдатик, зацепившись за валежину. Белов встал вплотную к сосновому стволу, неторопливо поднял пистолет. Сам на мушку идет, ну как не уважить родимого? Выгоревшее пятно гимнастерки качнулось между темными елками…
— Стой! Оружие на зем!.. — рявкнули с другой стороны.
Белов выстрелил на звук дважды. От короткоствольного «Коровина» толку в такой пальбе было не слишком много. В ответ выстрелили — пуля стукнула в ствол над головой. Тот краском-еврейчик. Нарочно, что ли, к земле прижимает? Паяц семитский…
Резанула автоматная очередь, посыпались ветви…
Белов нырнул в ельник.
— Вон он!
— Спокойнее, Хворостин. На рожон не при…
Экие самоуверенные. Попробуйте, возьмите. Была бы винтовка, положил бы всех…
Белов бежал вдоль зарослей. Озеро оставалось где-то левее. Впереди ручей должен быть. Проклятые сапоги болтались на ногах. Какая же краснопузая сука додумалась обувь из этой мерзкой кирзы шить?
Коротко простучал автомат за спиной. Пугают, комсомольчики сопливые. Напугали ежа голой жо…
Арсению Николаевичу Белову было сорок пять лет. Он был тренирован и опытен. Но Белов всю жизнь носил хорошую обувь. Даже во время того ужасного отступления к Крыму и сводящего с ума сидения в Галлиполи. Хорошие сапоги — не менее важны, чем надежное оружие…
Впереди был просвет: склон, усеянный вросшими в землю карельскими валунами. Нужно взять правее… Белов перепрыгнул через ствол поваленной сосенки — подошва сапога опустилась на сантиметр левее горба валуна, — и крутанулась ступня в растоптанном, снятом с безвестного покойничка сапоге…
Белов упал — на руки, не успев выпустить пистолет и чуть не сломав себе палец. Но фатальнее было иное — правое колено крепко ударилось о камень. Белов заскрипел зубами — боль была ослепительно острой…
Подбитой ящерицей сполз в ложбинку. Будь оно все проклято, до чего ж неудачно. Просто смешно, господа, практически на ровном месте. Ничего, выкрутимся…
Белов переполз под прикрытие сосны — торчала над обрывчиком, красивая, разлапистая… Внизу журчал тот самый ручей. Определенно, бывали здесь с Марттина[25]. Еще тогда, летом 39-го… Глупо, господа…
— Осторожнее, товарищ капитан. Он же, гадина, запрятался.
— Угомонись, Хворостин. Не первый год замужем…
…Белов слышал лишь неясный говорок. Сразу не сунулись. Осторожничают. Многому научились сиволапые. Впрочем, и в двадцатом… Все, оставим ностальгию, господа. Имеем пять патронов. Должно с лихвой хватить… Белов вытянул из кармана шаровар платок — колено пронзила очередная волна боли. Смаргивая слезы, бывший штабс-капитан обтер пистолет. Дивное изделие большевистского слесаря-самоучки. Да, «наган» бы иметь, или уже ставший привычным парабеллум. Но у той бабы-кассирши[26] на Сенной был только этот уродец. Ну, остается не уронить честь лучшего стрелка полка…
…Белов увидел автоматчика — на миг мелькнуло светлое пятно гимнастерки. Двигается вдоль ручья — логично, не видят, но нащупывают. Идет неловко — неужели теми выстрелами навскидку зацепил? Ай да Белов…
Бывший штабс-капитан прицелился — вон между теми кустами боец должен мелькнуть. Наверху хрустнула ветвь — почти рядом, за сосной. Подбираются… Давайте-давайте…
Тот прыжок в ночь, раскрывшийся, не предавший, парашют… Крошечная тыловая станция с полуслепым милиционером… Потом длинный кружной путь в Питер — называть город детства хамским «Ленинградом» язык не поворачивался… Город, до неузнаваемости изуродованный большевиками. Рация, чудом сохранившаяся в тайнике среди развалин с 41-го… Оружия в тайнике не было, но это было поправимо. Работа у Касимово, трясущийся местный агент, с таким трудом добытая батарея для рации… Самолеты, взлетающие чуть ли не над головой… Вычислить нужные «Дугласы» было не так сложно. Благое дело, и сработанное от души… Уходить решил дерзко — Советы начали наступление, а в хаосе разорванного фронта проскочить вполне можно. Дикарь Хазвазметов даже не понял, что его режут… Форма, грязная, хорошо что не вшивая, бесподобные сапоги… Но ведь везло, везло! И сейчас повезет. Их всего трое…
Кого обманываем, Арсений Николаевич?
Кончено.
Но живым сдаваться не стоит. С быдлом разговаривать нам не о чем. Собственно, и без химии мы тоже обойдемся.
…Качались лапы ели, журчала вода. Как тогда, в Вырице. Шурочка была вся в светлом, воздушном. Брат смеялся, глупо подшучивая и стесняясь. До смешного теплое шампанское…
Белов еще раз обтер кургузое тельце «Коровина», и дважды быстро выстрелил в сторону кустов. Затем аккуратно уткнул обжигающий ствол себе под подбородок…
Русским офицером и дворянином Арсений Николаевич Белов давно уже перестал быть. Существовал финским и немецким агентом под незамысловатым псевдонимом Буре. И последние двадцать лет жизни Арсения Николаевича жизнью в общем-то не были. Но ушел бывший дворянин не колеблясь…
…Еще раз хлопнул выстрел. Капитан Голуб тянулся на цыпочках, пытаясь разглядеть врага. Определенно, здесь, под скосом. Ушлый дедок-то… Тут без спешки нужно. Ишь, засел…
За кустами завозился, отмахиваясь от комаров, Хворостин. Нет, ну что ж за чучело такое? Голуб махнул пистолетом, показывая — сдвинуться правее, прикрыть русло ручья. Вполне возможно, дедок (а ведь диверсант, определенно диверсант!) туда рванет. Как бы Хворостин его с перепугу не завалил. Напортачит, ох напортачит… Взять диверсанта лично, это, знаете ли…
— Капитан? — старшина окликал издали, вполголоса, но в тишине, нарушаемой лишь журчанием ручья, слышно было отлично. — Дедок-то вроде как того… Отбегался.
…Стояли, разглядывая тело. Хворостин вздыхал:
— Эх, накрылась медалька. У меня ж всего одна «За Ленинград»…
— Благодарность тебе. С занесением в филейную часть, — проворчал старшина-разведчик. — Вон до чего старикашку напугал. Он и был-то невзрачный…
Мертвец действительно выглядел неинтересно. Щуплый, грязноватый. На выходе пуля разнесла верх черепа, и ветерок шевелил остатки рыжеватых волос вокруг плеши. На грязноватом платке, валяющемся рядом, быстро подсыхали капли крови.
Голуб присел и принялся ощупывать ворот гимнастерки покойника:
— Нет, таки есть все же. — Пальцы нащупали опухоль зашитой ампулы. — Эх, товарищи, взяли бы мы его живого…
— В следующий раз. Небось не последний, — пробурчал разведчик и осторожно присел на камень. — Утомил, гадюка. Хворостин, глянь, у меня там по пояснице не сочится?
— Да, вы передохните, — сказал Голуб, укладывая в полевую сумку трофейный пистолет. — Поскольку придется нам этого «Хазвазметова» транспортировать.
— Товарищ капитан!
— Разговорчики! Говорю же, надо было живьем брать. Тьфу ты, черт! Ведь, считай, в руках был…
Алексей опустил винтовку — из леса выходили свои, несли тело. Кряхтел Хворостин — волокущий мертвеца за руки, — начальство и подбитый старшина поддерживали ноги покойника. Капитан еще и нес сапог, видимо, соскочивший с ноги убитого.
Покойника положили на дорогу:
— Натуральный фашист, — заметил, отдуваясь, Хворостин. — Прям как в кабане весу.
— Лазил? — строго спросил капитан у Алексея, кивая на распахнутую дверь полуторки.
— Никак нет, только винтовку взял и патроны.
— Ну, это целесообразно, по ситуации, — Голуб посмотрел на опушку. — Интересно, чего он здесь торчал? Может, ждал кого?
— Вот же… — Хворостин начал сдвигать автомат на грудь.
— Надо бы засаду оставить, да мы уж крупно нашумели, — капитан ткнул пальцем в грузовик. — А с транспортом что делать? С машиной бы поработать толково…
— Я, товарищ капитан, повести грузовик могу, — сказал Алексей. — Если заведется…
— Ого, соображаешь? — оживился капитан. — А то понимаешь, все радист, радист…
— Да я так, чуть-чуть. Батя в автопарке работал. На автобусе…
— Ну так и пассажир у тебя спокойный будет. Хоть и безбилетный. Хворостин, заводи!
— Опять я? Я ж прикрытие осуществлял. И мертвяка таскал…
— Отставить разговорчики. За мертвяка объявляю благодарность перед строем. А не заведешь машину — получишь взыскание…
Полуторка завелась, мертвяка общими усилиями забросили в кузов между бочек. Пока до штаба дивизии добрались, Алексей чуть не сдох, — рулить совсем разучился, тем более что и раньше умел слабо. Ничего, дотащились. Капитан похвалил, наказал отдыхать. Старшина-разведчик отвел в какой-то сарай, там дали сладкого чаю с хлебом. Потом Алексей наплевал на все и заснул на остатках свежего сена. И только утром узнал, что тот дедок невзрачный и вправду натуральным диверсантом оказался. Даже рацию немецкую в бочках нашли.
Атаки 381-й и 281-й стрелковых дивизий безуспешны — прорвать финскую оборону не удается. В районе Приозерского подразделениями 10-й и 92-й стрелковых дивизий взяты опорные пункты финнов на Мустоловских высотах.
Наши атакуют по всему фронту.
109-я стрелковая дивизия наступает южнее железной дороги Ленинград — Выборг. Форсирована река Райволанйоки[27], захвачен плацдарм. Отчаянные контратаки финнов не дали прорваться в тыл, к артиллерийским позициям и узлам связи, но плацдарм удержан.
286-я стрелковая, наступавшая севернее железной дороги, продвинувшись по болотам, заняла железнодорожную станцию Мустамяки[28].
72-я стрелковая дивизия нанесла удар в центре на Куутерселькя[29]. После артподготовки и мощного удара авиации, наша пехота атаковала и за 30 минут взломала линию обороны противника.
Рев взлетающих и садящихся самолетов уже не отвлекал. Большая часть оперативно-следственной группы Отдела «К», скромно устроившись за крайним столом пустой столовой, пыталась справиться с обедом. Вернее, с запоздавшим завтраком. Дощатые столы с застиранными, но чистенькими скатертями, лавки, отполированные сотнями летчицких «тылов»… Сколько же раз летный состав полка сменился?
— Знаешь, а не сильно-то все меняется, — пробормотал Коваленко, глядя на рисовую кашу с волокнами разваренной говядины. — Ну, форма, ну техника. А так… Вот и в меню явная традиция прослеживается.
— Ну, это 5-я норма. Усиленная, — заметил Женька. — Обычно пожиже бывает. Ты доедай, непонятно, что и как там дальше.
— Угу. — Командир запихал в себя еще ложку. Старшего лейтенанта Коваленко после Прыжка порядком мутило. Вроде уже прошло, акклиматизировался, но жирная каша о той неприятности напомнила. Бывает даже с морпехами.
Переход прошел почти штатно. Финишировали планово, но вместо кустарника, который обещали коллеги Попутного, успевшие прокачать пейзаж семидесятилетней давности в районе второго километра дороги Агалатово — Вартемяки, опергруппа оказалась среди ям непонятного предназначения. Женька, понятно, брякнулся, испачкал галифе и порвал ремешок полевой сумки. Отчистились, спешно расставили по уставным местам знаки различия и прочую фурнитуру — эффект Перехода ничего не прижег и вообще очевидных неприятностей не натворил. Опергруппа несла на погонах черный кант и скрещенные топорики — не сильно круто, зато внимания не привлекает. Товарищ Попутный хохмил и трепался в меру, и терпеть подначки командира группы было не так уж трудно. Оружие проверили бегло — патронов в «багаже» не имели, по сути, муляжи железные в кобурах. Из майорского ТТ почему-то не извлекался магазин. Ну, как заметил оптимист Попутный — «на хрена кистеню неполная разборка?» Огневой контакт в любом случае не запланирован.
Опергруппа двинулась к дороге, у старшего лейтенанта на плече вещмешок с немудреными пожитками, Женька с неудобной, набитой книгами полевой сумкой в руках, сам командир группы щеголял желтым кожаным предметом, явным родичем знаменитого юмористического портфеля. Дальше все шло гладко. Остановили машину, докатили до Касимово, прямо до аэродрома. Попутный входил в контакт с легкостью неимоверной: водитель с сопровождающим техником, начальник КПП, начштаба и особист авиаполка — вопросов не возникало, с «полтычка» все шло. Лейтенанту Землякову оставалось лишь поправлять окуляры на носу, а здоровяку Коваленко сдержанно улыбаться девчатам-техникам, в изобилии снующим по бурлящему аэродрому.
…Заходили на посадку «илы». Полегчавшие, без бомб с почти расстрелянным боезапасом. Звенели винты над полосой, а здесь вроде как тишина была.
«Война, а кто-то выпиливанием занимается. Это сколько же фанеры нужно?» — думал Женька, глядя на свежепокрашенную звезду на кривоватой пирамидке. Вообще-то все пирамидки были кривоватые. Потом перезахоронят, но это еще не скоро будет. Майоры, лейтенанты и сержанты лежали под земляными холмиками. Иногда экипажами, иногда отдельно. К свежим могилам далеко идти не пришлось.
«Подполковник Варварин С.В. 1914–1944».
И рядом не успевшие осесть холмики — из экипажа «Дугласа» и пассажиров никто не выжил.
Не было никаких сомнений: опознали тело подполковника коллеги из местного СМЕРШ, найдены личные документы, имелось фото тела и места падения самолета. Прибыли представители армейского отдела СМЕРШ из Севастополя, провели еще одно опознание. Фюзеляж «Дугласа» развалился на части, сгорело не все, пятерых погибших можно было опознать, двоих из экипажа — лишь предположительно. Но сомнений не оставалось — агент В-4 погиб.
Всегда нужно сомневаться. Не видел лично, так поверь в чудо. Ушел Варварин в последний момент. Ну, Прыжок нечеткий вышел — так тоже бывает. В каких «кальках», в каких временах сейчас застрял человек — кому знать? А может, и здесь где-то. Продолжает работать. Мало ли как обстоятельства сложились…
Кладбище осталось там — двадцать минут ходу, опушка рощи, жужжание взлетающих и садящихся самолетов. Наверное, и на полосе кто-то погибал. Садился в последний раз, в эту столовую уже не возвращался…
— Он ведь одинокий был? — пробормотал Коваленко, прихлебывая жутко сладкий чай.
— Не знаю. У нас как-то не принято…
— Да, специфика. — Старлей потер коротко стриженную голову. — Черт его знает… Я как-то в Черняховск «двухсотого» отвозил. Родичи, девчонка в соплях, автобус от кондитерской фабрики. Может, уж лучше так, по здешнему военному манеру?
Как лучше, Женьке думать не хотелось. Надо бы чем насущным голову занять. Получается, что командировка короткая. Погиб агент, обстоятельства известны. Хотя, видимо, не до конца — Попутный сидит у контрразведчиков и что-то задерживается. Вроде бы расследование здесь усиленно ведут — не каждый день подполковники 10-го Отдела НКО «СМЕРШ» гибнут. Видимо, есть вопросы.
— Как-то не складывается, — пробормотал Коваленко. — Как их могли сбить? Но ведь сбили. И свои. Так свидетели говорят?
— Да мало ли что они говорят. Две тетки да водитель случайный. С земли много не разглядишь.
— Ага. Все ослепли. Летчики, свидетели, особисты. Определенно, подстава какая-то вышла.
— Придет майор, сообщит. Может, нам и вовсе не положено знать. К переводу документации и безопасности группы это отношения не имеет. Извините, Валерий Сергеевич, я уж намекаю так прозрачно.
— Брось, мозг нам еще не отключили. И по имени-отчеству так вообще неестественно.
— Мне можно. — Женька похлопал по растрепанному словарю, лежащему на полевой сумке. — Я — гнилая интеллигенция. Возможно, вообще профессорский сынок.
— Очки у тебя профессорские. А как в яму ухнул, так выражался противоположно и конкретно. Не, не возьмет тебя Попутный в свое славное ведомство.
— Еще чего. У них и ефрейторов-то нет. Мое ведь звание — я же прирожденный освобожденный[30].
Официантка принесла еще чаю: крепкобедрая такая деваха. Стрельнула глазками — здоровяк Коваленко одарил ответной благосклонной улыбкой.
Попутный явился лишь через полтора часа — еще из дверей махнул пухлой рукой. Засидевшаяся опергруппа выскочила из столовой.
— Товарищи офицеры, докладываю-освещаю обстановку и ставлю задачу…
Оперативное совещание пришлось проводить на свежем воздухе. Впрочем, товарищ майор был краток:
— Имеем. Первое. Подтверждено: наш человек погиб. Второе. Самолет сбит истребителями с советскими опознавательными знаками. Факт установленный, свидетельские показания и улики прилагаются. Третье. Откуда взялись эти ястребки, установить не удалось. Особый отдел ведет проверку всех частей, имеющих что взлететь. Результаты будут. Но! Есть обоснованное мнение, что истребители были чужими, то есть ряжеными. Четвертое. Связь с нашим бортом была отвратительная. Возможно, ее целенаправленно глушили. Из обрывков радиоперехвата ясно, что экипаж нашего транспортника вел бой и, возможно, подбил или сбил один из атаковавших истребителей. Пятое. Варварин оставил записку. Вероятнее всего, нам…
Бордовое удостоверение СМЕРШ. Фотография не пострадала: смотрел Варварин строго, видимо, новенькие погоны еще ощутимо давили. Кромка удостоверения была залита бурым, спекшимся, немного затекло и внутрь, но карандашную надпись можно было легко рассмотреть:
«Для А.А. Калька лопнула. Бумеранг?»
— Документ мне сейчас придется вернуть, — Попутный сунул удостоверение обратно в конверт.
— Что значит «лопнула»? — пробормотал Коваленко. — Кодовое слово?
— С этим дома разберемся. Здесь наши коллеги себе уже голову по полной ломают. Итак, ставлю задачу на ближайшие сутки. Работаем кооперативно. Оперативные группы фронтового отдела проверяют все сбитые десятого июня над нашей территорией истребители. Мы им поможем. Сейчас следуем к озеру Иха-ярви. Проверим, что там шмякнулось несчастливого десятого-ноль-шестого.
— Виноват. Почему именно Иха-ярви? — насторожился Коваленко.
— Там местность курортная, — пояснил Попутный. — Сосны, воздух и ваще лепота. А если дополнительные основания нужны, так у товарища лингвиста спроси.
Майор энергично зашагал обратно к штабу, а на Женьку требовательно посмотрел непосредственный начальник:
— Поясняй, Земляков. На кой черт нам это Иха-ярви?
— Так откуда мне знать? У нас это озеро вообще не фигурировало. Я сводку и разблюдовку по сбитым самолетам неплохо помню.
— Ага. Значит, озерцо не отмечено, но там что-то упало. Развилка? Новый вектор?
— Может, и просто не отмечено место падения в документах, — сказал Женька, пытаясь вспомнить, где то несчастное озеро вообще находится.
На карте озерцо отыскалось с трудом. Направление на Выборг через Куутерселькя — там еще накануне шли бои. Чуть севернее дороги цепочка крошечных озер. Одно из них и именовалось Иха-ярви.
— Хм, так вроде к фронту направляемся, — Коваленко потрогал тулью фуражки — ткань уже имела какой-то заношенный-задрипанный вид. — И вот как ты думаешь, Земляков…
— Полагаю, товарищ майор все помнит, — Женька с отвращением нажал локтем на кобуру — бесполезная тяжесть беспокоила.
Попутный вышел только через час в сопровождении местного капитана-особиста. Майор сунул Коваленко еще один потрепанный «сидор», судя по всему, увесистый. Товарищи старшие контрразведчики двигались впереди, оживленно беседуя, остальная часть группы следовала в кильватере. Коваленко качнул вещмешком, многозначительно подмигнул Женьке.
Машина уже ждала: дивно исцарапанный «Додж» с сонным водителем-сержантом.
— Извини, до места не добросит, — извинился капитан, пожимая пухлую пятерню Попутного. — Но я на пост позвоню, помогут.
— Ну, лады. — Майор забрался в машину. — И все-таки у Прозоровского[31] он лучше сыграл. Это ж такой матерый актерище…
— Но Яблочкина-то[32] там какова…
Женька сообразил, что все это время контрразведчики, от которых попахивало водочкой, трепались о театре. Вот же товарищ майор подходы к людям нащупывает…
«Додж» рванул к КПП, опергруппа уцепилась за сиденье…
У поста у поселка Майнилы пришлось подождать подходящей попутной машины. Движение в обе стороны было активным, орал запыленный регулировщик, начальник поста грозил нарушителям, лезущим на обгон. Опергруппа отошла подальше от пыли.
— Так, товарищи офицеры и прочие военнослужащие, что там нам бог послал? — ухмыльнулся Попутный.
В вещмешке имелись три банки американских консервов, буханка хлеба, пачки пистолетных патронов и два ствола: ТТ и «парабеллум».
— Коллеги расщедрились, — пояснил Попутный. — Три ствола я выпрашивать не решился. А это так: переводчика тылового побаловать. Засиделся в Москве, папенькин сынок, понимаешь.
— Ну, профессорский отпрыск, что с него взять, — сказал старлей, проверяя оружие.
— Почему профессорский? — Попутный приподнял белесую бровку. — Я, естественно, прямо не намекал, но полковник Земляков вполне известная личность. Не подведи приемного батю, Евгений.
Женька обещал не подвести — надежный «тульский» устроился в кобуре, сразу стало спокойнее. Самого товарища майора оружие интересовало мало. — Попутный не без основания считал, что у контрразведчиков «не в пукалках сила».
Начальник направился к посту — общаться, контактировать и вообще поторопить с машиной.
— Впечатляет, — пробормотал Коваленко. — Такой талант, и ведь на государственной службе. Не дай бог в криминал бы ушел.
— Да у криминалов разве размах? — Женька с досадой обнаружил, что у левого сапога оборвались оба матерчатых «уха». Что-то «труха перехода» в этот раз в наглую подпирает.
— Товарищ майор — редкий специалист, — согласился Коваленко. — В первом же разговоре меня этак красиво развел. Болтаю о янтаре, о «ледке» и «костяном» ему докладываю. Бац, ловлю себя на мысли, что вроде знакомы мы, не иначе как с Калининграда. Может, и жили-то по соседству. Пяти минут не прошло.
— Ага, фронтальной любознательности у нас начальник, — согласился Женька. — Но ведь не всех он так охмуряет. Бывают и исключения.
Ночевала оперативная группа на хуторке у Каук-ярви. Недалеко рокотало, финны огрызались, наши пытались прорваться на стыках отходящих частей противника. Но это было там, а здесь тишина, полноценный ужин. Хуторок был в порядке: хозяева бежали, успев схватить лишь одежду. Правда, командир остановившихся рядом связистов орал, «что все соленья фашистами потравлены». Грибочки и клюква оперативников Отдела «К» не интересовали: личный состав изучал карту — благо у окна было довольно светло. Товарищ Попутный отсутствовал — сидел у связистов.
Женька слушал канонаду — к вечеру поутихло, но отдельные разрывы были слышны.
— Работают, — Коваленко тоже слушал. — А мы сидим. Специфика, я понимаю. Но как-то не по себе. Мы же вроде знаем, как оно, где…
— Мы первые полчаса знать будем, потом вектор уйдет и все по-новому, — напомнил Женька.
— Полчаса тоже деньги…
Ввалился Попутный, нагруженный шинелью и еще чем-то, не глядя перешагнул через сопящих вповалку у порога связистов.
— Бодры? Баиньки пора. Кстати, сувенир попался. Потеряли какие-то олухи. Взгляни, старлей, — эксклюзивный инструмент…
Инструментом оказался финский автомат «Суоми». Пока Коваленко разбирался с редкостным коробчатым магазином на полсотни патронов, начальство устраивалось «баиньки» — от майора снова попахивало спиртным.
— Так, охранять командира, спать чутко, но расслабленно. — Попутный зевнул. — Да, завтра мне «люгер» верните. Забуду ведь…
Майор безмятежно засопел, а Коваленко прошептал:
— Вот кто сегодня отработал. Черт, все равно не понимаю, как у него выходит. Автомат вот «нашел» попутно. Добротная, между прочим, вещь. Тяжеловата только…
Женька свернулся под лавкой, сунул под голову сумку с ненужными словарями. Было душновато, зудели налетевшие в комнату комары. Погромыхивало на западе…
— Трофимов, к капитану!
Алексей вытер руки и пошел к начальнику отдела. Голуб в своей «горенке» что-то писал, одновременно прихлебывая чай, обжигаясь и ядовито критикуя телефониста, тщетно пытавшегося дозвониться до «восьмого».
— Ага, Трофимов! Значит, так: хватит тебе прохлаждаться. Садись и признавайся, как самочувствие…
— Терпимо, товарищ капитан, — с опаской сказал Алексей. — Вот только ухо…
Ухо, в общем-то, не слишком беспокоило. Не слышало, но и не мешало. Спина — иное дело. Возня с трофейным сейфом, который сначала пытались закрыть, а потом открыть, даром не прошла. Прав Хворостин — откровенно лехтарского нрава тот ящик. Или те ключи, что нашли, все-таки не от него.
— Ухо — не жопа. Тут двойной резерв есть, — заметил Голуб. — Значит, имеется к тебе, Трофимов, отдельное ответственное задание.
— Товарищ капитан…
— Все понимаю. Подлечиться бы тебе, дух перевести. Боец ты сознательный, к анархии и прочей расхлябанной саботажности не склонный. Но сейчас у нас наступление, и дело твое рассматривать некогда и некому. Сам все понимаешь. Ты же у нас комсомолец?
— Комсомолец, — чувствуя, что мало не покажется, согласился Алексей.
— Ну, я и не сомневался, текущий момент ты понимаешь. Короче, временно прикомандировываешься к нашему отделу. Вот предписание…
Алексей развернул лист с фиолетовой печатью. «Вплоть до дальнейших распоряжений, в должности водителя автотранспортного средства ГАЗ-АА номер А-5-13-34». Ох, загоняют. И кто тогда за язык тянул?
— Гонять не будем, — заверил догадливый Голуб. — Но сегодня придется тебе покрутить «баранку». Свыше приказано оказать содействие командированной оперативной группе. Можно сказать, конкретно тебе и приказывают, поскольку мы зажрались и лишний транспорт заимели. Задача такова: катите к хуторку у озерца Иха-ярви — это верст шесть севернее Майнилов. Там работает опергруппа. Намекаю — отдельная московская опергруппа. Лишних вопросов не задавать. Задача: помочь оперативникам транспортом и связью.
— Товарищ капитан…
— Да, рации у нас нет, — согласился Голуб. — Ну, так помогаем исходя из реальных возможностей. Так и передашь. Уж и рады бы, да… В конце концов, там наших частей полно, посредством телефона с кем угодно свяжетесь. Ты не новобранец, связист с фронтовым опытом, разберешься. Осознаешь ответственность?
— Так точно.
— Ну и отлично. Вам там к утру нужно быть. Время есть, заскочите в хозяйство Тавтеева, заберете одного пленного финна. Сомнительный тип. Поосторожнее с ним.
— Товарищ капитан, а финна-то куда? Он же…
— Финна сюда, ко мне, для дальнейших следственных мероприятий. С тобой Кутлов поедет. Сопровождающим. Утром или ко мне их с этим чухонцем забросишь, или пересядут на попутку. По обстоятельствам. Справитесь. Все понятно? Чаю хочешь?
— Не откажусь, товарищ капитан, — вздохнул Алексей.
Чай был сладкий, крепкий. Капитан отложил бумаги и сказал:
— Ты, Алексей, парень правильный, советский. Со здоровьем, конечно, не особо. Ничего, подлечишься, до Берлина запросто дотопаем. А пока выручай. Наступаем, вторую линию финнов взломали, отдыхать да приходить в себя некогда — бить надо, пока мерзавцы бегут и пятками сверкают. К старшине сейчас зайдешь — он оружие по твоему нынешнему состоянию выдаст. Я распорядился. И веселей, веселей…
Через полчаса Алексей уже заводил машину. Полуторка-диверсантка упрямилась. Коренастый Кутлов топтался рядом и подавал идиотские советы:
— Ты с протягом крути, с протягом.
Алексей с трудом выпрямился и протянул кривой стартер умнику:
— Показывай.
— Ошалел, что ли? Кто шофером-то?
Алексей поправил замурзанную повязку на ухе и негромко сказал:
— Я шофер. Еще я контуженый. Нервный. И еще старше по званию.
— Вот еще нервный хрен с горы… — Кутлов разобиделся, но за заводную ручку взялся, крутить начал. Не шибко успешно, но тут на глаза откомандированным на спецзадание страдальцам попался сонный Хворостин. Привлекли и, переругиваясь, совместно занялись «диверсанткой». От дверей давал советы часовой, на шум вышел старшина. Минут через пятнадцать машина, уступив превосходящим силам контрразведчиков, затарахтела.
Алексей, сдвигая все время съезжающую на ненужное место кобуру с наганом, забрался в кабину.
— Перекурим, — сказал ерзающий со своим автоматом и пухлым «сидором» на коленях Кутлов. — А то ты бледный, чо та бумага. Дух переведи.
— Давай выедем, а то снова заглохнет, гадина, — пробормотал Алексей, вытирая лицо обрывком бинта. — Ты за «старшего» не бычься. Это я для порядка.
— А я-то удумал, — Кутлов ухмыльнулся. — Давай без горячки. Докатим. Вот как обратно-то мне ехать? В кузове масла на два пальца набрызгано. Как же я с подконвойным?
— На шпиона и сядешь. Они откормленные, мягкие…
Тащились долго. До шоссе добрались без труда, но войск шло густо, втереться в колонну не давал регулировщик. Едва уловили момент, сунулись в разрыв. Оказалось неудачно — впереди шел тягач с прицепами, чадил так, что не продохнешь. Обогнать не получалось — и навстречу пер сплошной поток грузовиков. Шоссе — в общем-то, неплохое и даже не слишком разбитое — было узковато. Алексей изловчился — пропустил вперед шибко спешащих саперов. Потом контрразведчики оказались позади батареи на конной тяге. «Диверсантка» присмирела — катили не слишком гладко, но без сюрпризов.
— А леса тут схожие, — рассказывал Кутлов — его звали Семеном, и родом он был с какой-то дремучей Нижней Тотьмы. — У нас, правда, комарья пожиже. Да ты не отмахивайся, притерпи…
Кусали в потную шею комары, качалась белая недоделанная ночь, двигались и двигались сквозь бледный сумрак войска. Много их было. И даже несколько подбитых и сгоревших «тридцатьчетверок» у дороги настроение экипажу «диверсантки» не испортили. Командированные малость поспорили о Хельсинки; Алексею смутно помнилось, что столица вражья гораздо севернее стоит, а Кутлов утверждал, что «прямый путь, только тама шоссе шире станет». Но штурмом брать Хельсинку приказа нет, по плану окружат ее и ультиматум предъявят. Финнам о Ленинградской блокаде напоминать не надо — живо лапки задерут.
Впереди угадывался подъем — видать, гряда, где и располагался финский неприступный рубеж, что днем с ходу взяли. Погромыхивало уже недалеко. И взблескивало за озером смутно — видимо, отошедшие финны с досады клали «по площадям», спать нашим не давали. Левее от шоссе, за лесом активно работали пулеметы.
На посту посланцы пытались узнать о хозяйстве Товтеева. Из объяснений выходило, что «да черт его знает». Как финнов днем со дзотов и траншей сбили, так перепуталось все.
…Под колесами скрипел камень, «Диверсантка» переваливалась, виляя между воронок.
— Ща въедешь, — обеспокоенно забурчал Кутлов. — Въедешь, грю. Давай встанем да оглядимся, где погожей-то…
Машину пришлось заглушить. Мимо тянулись повозки, но на вопросы ездовые лишь отмахивались — никто хозяйства Товтеева не знал, да и по всему видно, знать и не мог, — в первый раз к здешней передовой шли. Попытка осмотреться ничего не дала — левее угадывались танки — с десяток машин, правее развалины то ли сарая, то ли просто груда камней, дальше шоссе уходило в лес. Кто-то возился на опушке, похоже, обозники разгружались.
— Вот в Хельсинках мы того Товтеева и найдем, — мрачно предрек Кутлов.
Алексей сполз-спрыгнул с борта, принялся вытирать липкие подошвы — это ж не кузов, а трясина какая-то ядовитая. Было душно, опять густо зудели комары.
— Вот завсегда так, — Кутлов закурил, — пошлют и ищи-свищи…
— Не кури рядом с машиной, — пробормотал Алексей.
— Так я только от мошки…
Из сумрака широким шагом явился человек в танкошлеме, резко двинул Кутлова по затылку, выбил и затоптал самокрутку.
— Охерели, вашу…?! Растопырятся как… Снайпер снимет… не успеете…
— Ты чего… — Кутлов разглядел погоны, — виноват, товарищ лейтенант.
— Вы с бэ-ка с пункта боепитания? Туда, к батальону сворачивайте, — нетерпеливо махнул рукой танкист.
Алексей объяснил ситуацию. Лейтенант интерес к грузовику мигом утерял, но обстановку прояснил. Где Товтеев, танкисты, понятно не знали. Была вечером какая-то пехота, но та ушла назад, занимать финские траншеи. Это левее, за поселком. Еще впереди пехоты хватает — в лесу засели, по обе стороны от шоссе. Финны драпанули, но одиночки кругом лазят, к своим просочиться норовят. Лучше ощупью не шариться, ибо напороться, как те два пальца…
— Поехали к поселку, — сказал умный Кутлов. — Доподлинно там штаб сыщем. Здесь где-то семьдесят вторая[33], уж они о соседях знают.
— Как ехать-то? Напрямки? — Алексей показал на зверски измятые обрывки «колючки» и обломки гранита, — похоже, здесь взрывали противотанковые надолбы, то-то на шоссе сплошь воронки, кое-как засыпанные. — Или на мину наскочим, или скаты пропорем.
— То и говорю, к посту повернемся, там покажут, — согласился Кутлов, которому явно не нравилось торчать посреди дороги, кое-как прикрытой мелколесьем.
Мимо вновь катились повозки. Пришлось ждать. Рисковать и разворачиваться, съезжая с дороги, Алексею не хотелось. Бок снова ныл…
— Ладно, возвращаемся. Надо кого знающего отыскать.
— Ну, чо, давай заводиться? — Кутлов решительно ухватил заводную ручку.
В небе, довольно низко, прошелестело и рвануло где-то у деревни.
— Твою…! — Семен присел, ухватился за лоб, задетый кривым стартером.
…Особо жутко не было. Финская батарея клала снаряды реденько, с большим разбросом, — возмущенный Кутлов замысловато ругался между разрывами. Танкисты, правда, залетные снаряды игнорировали — привычные, никакого шебуршения в ельнике. Вот по дороге пронеслась двуколка — возницы нет, перепуганные лошади несли куда глаза глядят. Впереди, в лесу, начали активнее постреливать — видимо, ободренные финские «кукушки» оборзели.
— Давай-ка все ж живее к штабу какому-никакому, — сказал, поднимая голову, Семен.
— Да уж, покурили, — согласился Алексей.
«Диверсантка», видимо, тоже отдохнула, — завелась с полтычка.
Алексей вел осторожно, примеривался, где же развернуться. Раз попробовал — уткнулись в кочковато-пупырчатую поляну: рядами торчали бревна, связанные толстой проволокой в огромные «пакеты» и вкопанные вертикально. И чего только враг не удумает…
— Ты давай, ловчей, ловчей, — обеспокоенно сказал Кутлов.
Алексей и сам слышал — даже сквозь урчание двигателя, как нарастает пулеметная трескотня впереди. Уже не перестрелка, а вроде натуральный бой — видно, наши в ночную атаку пошли.
«Диверсантка» кое-как, задним ходом выбралась на шоссе — впереди показались танки — двигались колонной по шоссе. Тьфу, опять не развернешься. Сворачивать? Проезд вроде есть, но все так гусеницами размолото. В зарослях стояли «тридцатьчетверки» с распахнутыми люками — экипажи спали где-то рядом… Да, «мазуту» каким-то близким обстрелом хрен разбудишь.
Алексей свернул точно по следам гусениц, перевалил кювет, дал задний ход — и проклятая «диверсантка» заглохла.
— Ну, руки у тебя… — заворчал Семен.
Над машиной пронеслась трассирующая очередь — Алексей инстинктивно пригнулся к рулю. Следующая очередь зацепила кабину: звякнуло стекло, полетели щепки от двери, ахнул Кутлов…
Алексей выкатился из кабины, упал за скат: метрах в восьмидесяти рычали двигатели, лязгали гусеницы. Передняя машина, низкая, приплюснутая, наверное, самоходка, вдруг развернулась, на мгновение замерла — отчетливо звякнули траки, и урчащая тварь практически в упор влепила снаряд в ближайшую «тридцатьчетверку»…
…Как заполз обратно в кабину, толком не помнилось. Вроде сдвинул сапог Семена — сам Кутлов откинулся к дверце пассажирской, видно, уже готовый, а ступня все дергалась, все норовила до педали «газа» дотянуться. Эх, что уж там…
…Глухо громыхали, били по ушам выстрелы танков и самоходок, звенели, ударяя в башни и борта, болванки бронебойных. Очереди пулеметные и автоматные гасли в этих звонких нелепых ударах, и тарахтенье ошалевшей «диверсантки», и винтовочный треск, все куда-то делось. Виляла полуторка между остатков надолбов, дрожали осколки лобового стекла, качался Кутлов, ронял тяжелые темные капли с простреленной головы, а Алексей ни о чем не думал, только о самоходке гадской, приплюснутой угловатой железяке, что сейчас разворачивается, тянет вслед ствол с уродским набалдашником… Стукнет, щас стукнет снаряд, кузов разболтанный, как картонный, пронзит и…
…Орал в лицо вспрыгнувший на подножку усатый сержант, пытался ствол автомата в окно сунуть. Алексей тормознул:
— Танки прорвались!
— Да мы що, сами без глаз?! Куда прешь-то, контуженый?! Вот загни твою дудоргу…
Алексей увидел прямо перед бампером «диверсантки» борт трактора: тот, плюясь дымом, разворачивал гаубицу прямо на дороге. Дальше ставили еще орудие. И еще дальше… Сбрасывали с кузова в кювет снарядные ящики. Орал, махал руками, требуя убрать машину, старший лейтенант. Еще орали. Выпрыгнул откуда-то коротконогий раскосый капитан, грозил кулаком, лапал кобуру пистолета…
«Диверсантка», ободрав борт, протиснулась между тягачом и сломанной сосной. Немо закричали пулеметчики, бегущие куда-то вперед с «Дегтяревым» и большими артиллерийскими лопатами. Полуторку тряхнуло — правым колесом в выбоину влетела. Мертвый Кутлов вновь начал сползать со скользкого сиденья, тянуться сапогом к педалям. Ох ты господи…
К селу Алексей довез полный кузов бойцов — финны яростно атаковали занятые нашими днем позиции, и стрелковый полк спешно стягивал в траншеи всех штабных-тыловых. За высоту волна за волной проскакивали «илы», долбили поле, по которому атаковал противник. Громыхало до горизонта.
— Вали отсюда, сержант, — сказал лейтенант-связист, отирая подошвы о траву. — Я ваших, из особого, днем в Кулясалми видел. Тьфу, да что ж у тебя в кузове говнище-то такое?
— Трофейная, — пробормотал Алексей.
Пехотинцы, пригибаясь, побежали к траншее, что уводила в сторону развалин села.
В Кюлясалми ни местных особистов, ни хозяйства Товтеева не было, Алексея сгоряча послали, потом дали дозвониться до своих. У Куутерселькя громыхало неустанно, связь была трескучей и шипучей до полной невозможности. От капитана Голуба передали «работать по задаче», а «посылку отставить». Алексей понял с пятого на десятое, но, похоже, падлюку-финна уже доставили куда надо.
Кутлов, накрытый шинелью, лежал рядом с четырьмя телами. Алексей посидел с сержантом из комендантского взвода, оставил бойцам кисет Семена. Ничего, похоронят как положено. Красноармейская книжка и медаль убитого лежали в кармане гимнастерки, пора было двигаться «по задаче».
На передых Алексей остановился рядом с дорогой. К громыхающему западу спешно шли машины со стрелками, противотанковыми пушками. Алексей нарубил расхлябанным топориком, оказавшимся в «диверсантке», еловых лап, набросал в загаженный кузов. Пахло смолой и машинным маслом — все казалось, запах той самоходки распроклятой насмерть прилип. Видать, повезло, сэкономил финн снаряд…
Бок болел все сильнее. Младший сержант Трофимов осторожно вытянулся на хвое и закрыл глаза.
В ту ночь возвращать позиции на ВТ двинулась сводная группа полковника Пурума: три егерских батальона, пехотинцы 48-го пехотного полка и самая боеспособная часть танковой дивизии полковника Лагуса — батальон штурмовых орудий StuG-III с финскими долгопятыми голубыми свастиками на рубках. Бронирование некоторых из машин было усилено бревнами, горизонтально укрепленными на надгусеничных полках. На данный момент в батальоне была 21 боеспособная машина.
Головным шел «Штуг» лейтенанта Сартио. Наводчиком в этом экипаже был сын командира дивизии — восемнадцатилетний капрал Олаф Лагус. Мимо советской пехоты штурмовым орудиям удалось проскочить, и головная машина как-то внезапно оказалась среди расположившихся по обе стороны от шоссе танков противника. Очевидно, русские не ожидали столь стремительной атаки: среди невысоких елочек темнели неподвижные туши изумленных Т-34-76[34]. Лейтенант Сартио взвизгнул по ТПУ[35] — самоходка развернулась поперек шоссе. В окуляре прицела возник борт «тридцатьчетверки». Команда, выстрел… До танка противника пятнадцать метров — звук удара слился с грохотом выстрела. «Русский» вздрогнул, на башне подпрыгнула крышка люка — изнутри неохотно потянулся дым, тающий в сумраке белой ночи. «Штуг» лейтенанта Сартио лязгнул гусеницами, довернул — до следующей машины противника оставалось метров сорок — «стоп» — «бронебойным» — «готово» — «огонь!». Попадание… Обнаружены еще «тридцатьчетверки» — все машины в таком же необъяснимом параличе застыли в глубине ельника…
Выстрел, выстрел, выстрел… Два попадания… Шедшая второй самоходка старшего сержанта Хюютиайнена подбивает еще одну советскую машину. Бог помогает смелым — русские словно ослепли…
…Практически так и было. Проспали. Изматывающий марш, изобилие мин и противотанковых заграждений, атаки с ходу, нащупывание практически невидимых огневых точек финнов, и главное, жуткая духота. Сейчас машины стояли пустыми, танкисты спали на брезенте, на свежем воздухе, не обращая внимания на близкую грызню пулеметов в лесу и закутав от комарья головы. Кто ж думал-то…
…Уходят в блеклое небо обрывки трассеров, дым, сгущаясь, застилает истерзанный гусеницами ельник, в этой смолистой густой пелене тенями смутными прыгают на броню фигуры в комбинезонах и замасленных гимнастерках. Вот проваливается головой вниз в башенный люк командир машины… Двигатели еще молчат, лишь жужжит электропривод, разворачивая башню: а там, на растрескавшейся полосе шоссе ерзают низкие силуэты «штугов». Бронебойным… — на!!!
…Полуслепые машины колотят друг друга в упор. Две минуты? Десять? Выбито шесть «тридцатьчетверок», да и взвод ухоженных «штугов» в считаные мгновения стал грудой уже не способного стрелять, едва двигающегося металла: на самоходке лейтенанта Сартио разбито орудие, в машину Хюютиайнена влепили снаряд с двадцати метров… Как ни странно, экипажи еще живы…
В чаще леса яростная стрельба, взрывы мин и гранат: егеря 3-го и 4-го батальонов, атаковавшие лесом, встретили яростное сопротивление — бойцы 219-го минометного полка русских живо организовывают круговую оборону и держатся стойко. В завалах сосновых стволов и наскоро вырытых окопчиках вскипают краткие рукопашные схватки — и финны отброшены. Времена, когда егеря с «пуукко»[36] да всякие там автоматчики-«кукушки» казались мистической жутью карельских лесов, давно миновали…
…Подбит еще один «штуг» первого взвода. Командир роты отправляет вышедшие из строя машины в тыл, их место занимают «штуги» взвода лейтенанта Ауланко. Вперед! Немедленно прорваться к линии обороны, пока русские не опомнились! Ельник и шоссе ужасны — разбитые и брошенные машины, повозки, трупы… Финны упорно идут вперед. Подбита самоходка русских, уничтожена не успевшая развернуться батарея на конной тяге. Мечутся в клубах дыма обезумевшие лошади, трещат под гусеницами доски разбитых передков и снарядные ящики, лежат тела русских артиллеристов и финских егерей. Щелкают по броне пули и осколки…
Вперед! Линия ВТ, надежда Суоми, будет возвращена внезапным и могучим полночным ударом.
…«Штуг» лейтенанта Ауланко ведет дуэль с «тридцатьчетверкой». А, русский горит! Но тут же и самоходка ловит снаряд в корпус — заряжающий разорван пополам. Вперед, только не останавливаться! Куутерселькя — ключ всей линии обороны, всего «Карельского вала», и этот ключ финны больше не выпустят из рук…
…«Штуги» и уцелевшие егеря наконец достигают опушки проклятого ельника. И едва вырвавшись на простор, самоходчики видят колонну артполка[37] Красной армии, разворачивающегося прямо на шоссе…
Через минуту 122-миллиметровые гаубицы открывают огонь прямой наводкой. Здесь самоходкам не пройти…
…Финны все еще рвутся к деревне через поле — цель атаки близка, русские пятятся, оставляя противотанковые орудия. Пятятся к центру села, к траншеям и пулеметным гнездам оборудованной линии обороны, пятятся, но не бегут. Еще усилие — ошеломить русских дружным ревом молодых егерских глоток, дотянуться до оставленных днем позиций. Егеря 3-го батальона в двухстах пятидесяти метрах от линии укреплений ВТ, но огонь советской артиллерии невыносим. И 182-й стрелковый полк русских, вцепившись в развалины села, огрызается плотным огнем. Егерям срочно преданы «штуги» и 13-й отдельный батальон — но продвинуться вперед невозможно. И развернуть в сторону противника трофейные орудия не получается. С неба снова и снова пикируют штурмовики — почти непрерывный стук авиапушек, вой «эресов» и грохот бомб. Возможно, авиаудары не столь действенны, как огонь советской артиллерии, но видеть несущийся прямо на голову «Ил» просто невозможно…
В 2.00 брошена в бой 3-я рота штурмовых орудий. Машина лейтенанта Мюллюмаа получает снаряд от Т-34, сам лейтенант смертельно ранен. Подбита и брошена самоходка сержанта Рясянена… Застряла в канаве среди каменных амбаров и брошена еще одна машина… Интенсивность огня русской артиллерии лишь нарастает, финскому тяжелому артдивизиону уже давно нечем и некуда отвечать — снаряды израсходованы, большинство корректировщиков убито…
…3.00. Финны все еще атакуют. Из уцелевших егерей 4-го батальона и иных подразделений сформирована и отправлена в обход упершихся русских пехотинцев крупная штурмовая группа. По восточному берегу Куутерселькя направлен 3-й егерский батальон…
В 5.00 русские начали контратаку.
…Финны отходят. Боеспособных штурмовых орудий практически нет. Уцелевший «штуг» старшего сержанта Халонена застрял в болоте, и экипаж, швырнув внутрь гранату, покинул машину. Подорвалась на мине самоходка командира батальона майора Экермана — чертовы русские саперы уже успели нагадить в тылу. Два «штуга» взвода Пелтонена столкнулись с тремя «тридцатьчетверками» — машина сержанта Раста подбита. Командир второй роты фон Тройль смертельно ранен, — его «штуг» после нескольких прямых попаданий разломился на две части.
К 8.00 отдельные группы егерей еще вели бой в отдельных укреплениях линии ВТ, но это уже не имело никакого значения. Потери были огромными, связь отсутствовала, боеприпасов практически не оставалось. В 10.15 командир дивизии полковник Лагус отдал приказ об отходе всех частей на перешеек между озерами Суулаярви и Онкиярви.
Арсаллми оказался хуторком крошечным. Кругом были связисты: возились с какими-то растяжками. Алексей поставил «диверсантку» у болотца. Сполз к воде с ведром. Как московскую опергруппу искать, непонятно. Ладно, не маленькие, сами найдутся.
Тряпка терла, сдирала чешуйки старого дерматина, проплешина все увеличивалась, а тканевая основа сиденья все еще оставалась розовой. Эх, Степан, Степан, вроде и не таким гигантом был, а ведь прямиком в голову угодило…
— Эй, боец, ты, часом, не от капитана Голуба будешь?
Алексей обернулся — рядом стоял старший лейтенант: широкоплечий, атлетичный, нижняя челюсть, что та наковальня — боксер, что ли?
— Так точно, младший сержант Трофимов. А вы…
Старший лейтенант показал удостоверение: СМЕРШ.
— А радист-то где?
— Я радист, — признался Алексей. — Сопровождающего убило. На финнов напоролись.
Старший лейтенант проверил предписание и временное удостоверение, покосился на забинтованную башку радиста. Вздохнул:
— Я так понимаю, из достижений современной техники у нас только этот курятник на колесах?
— Так точно.
— Ладно. Жди, Трофимов. Сейчас подойдем.
Алексей выжал тряпку, глянул вслед красавцу-контрразведчику. Это ж хоть статую с него лепи. А ведь убьют такого здоровяка непременно. Хотя они московские, тыловые…
На южном фланге, от побережья Финского залива и до железной дороги Ленинград — Выборг, четыре наших дивизии продвигаются вперед.
Под Куутерселькя обстановка все еще сложная. Часть сил 72-й стрелковой дивизии ведет бой в окружении. Но финны уже отходят.
У Сийранмяки в прорыв введена 177-я стрелковая дивизия. Финны смогли приостановить наши танки у ручья Кюлмяоя, бросив в бой все резервы, включая тыловиков и газозащитную роту.
— Что-то мне эта манера вождения давешние времена напоминает, — сказал Женька, стараясь не прикусить язык.
— Да, подсунули двух доходяг, — согласился Коваленко. — Колымага хоть как-то катится, а боец руль отпустит и того… явный дистрофик. Я все понимаю, блокада, да и вообще. Но нам бы ловкий парень на подхвате не помешал.
Следственная группа катила по проселку, полуторка дребезжала, груда лапника в разбитом кузове навевала неприятные ассоциации.
— Ничего, — бодро сказал Коваленко, пристраивая между колен норовящий выскользнуть «Суоми», — нам бы с местом угадать, а дальше дело техники.
Машина остановилась на пригорке, из кабины высунулся Попутный:
— Товарищи офицеры — наблюдаем акваторию. Излагаем ценные мысли, догадки и версии.
По правде говоря, акваторию видно было плохо: сосны заслоняли, да и берег был крутоват. Соседнее озерцо лишь угадывалось. А было еще и третье — цепочкой здесь озера лежали. Кандидатуру самого восточного, большого водоема отмели еще на этапе предварительного расследования. Там десятого июня работали саперы, да и артиллеристы рядом стояли — яснее бы о происшествии донесли. А сейчас приходилось основываться на единственном смутном свидетельстве. Вернее, двух, дополнявших друг друга: донесение о сбитом самолете и о самолете в озере.
Сначала двигались по дороге — несчастная полуторка глохла, стоило остановиться. Вооруженные биноклем Попутный с Коваленко разглядывали озеро в просветах между деревьями, Женька без особой надежды проверял возможные спуски с дороги, потом помогал водиле воскресить «кривым стартером» двигатель. Молчаливый младший сержант был неуклюж, то и дело утирал пот пилоткой. Видать и правда дистрофик.
— Нет, это тыр-пыр нас к сути не продвинет, — сказал Попутный, опуская на грудь бинокль. — Прогуляемся-ка мы ножками. Лес, цветочки, земляничка. Водица чистейшая, уклеички-окуньки, жабки-царевны всякие, — майор глянул на обессиленно присевшего на подножку водителя. — Вот что, товарищ Земляков, ты здесь побудь. С машиной. Бдительность не теряйте. Кругом финики недобитые бродят, того и гляди… Только с нашими их не перепутайте.
— Так точно, товарищ майор.
Начальство спустилось с дороги и исчезло среди сосен. Женька покосился на водителя:
— Давай, товарищ сержант, пока техникой займемся. Запустил ты машину, чего уж там…
— Трофейная, — уныло оправдался худосочный доходяга.
Женька возился в кузове, утаптывая ветки наваленного как попало лапника. Под хвоей чавкало: то ли гудрон какой-то, то ли вакса жидкая. Вот же достался транспорт. Младший сержант возился в кабине — там звякало. Должно быть, осколки лобового стекла убирает — и то сказать, торчат как гадючьи зубы.
Женька обтер найденный в кузове топор, сходил к опушке, загубил несколько веток. Настелил у заднего борта — поприличнее, хотя на катафалк все равно похоже.
Водила сидел, опершись лбом о рулевое колесо.
— Эй, ты не рановато «на массу» давить собрался?
— Не сплю. Это я так — младший сержант поднял голову — морда действительно не сонная, но взгляд смутный.
Женьке стало стыдно — мог бы и сам допереть. У парня товарища убило, да видать и под огнем в первый раз побывать довелось — вон, ни одной медали, неуклюжий, как валенок.
— Тебя как звать-то, сержант?
— Алексей Трофимов, товарищ лейтенант.
Женька поправил очки и пробурчал:
— Вот что, Алексей, давай-ка отдохни, пока время есть. Видать, ночью намотался. Ты жрал-то сегодня?
— Не хочется, товарищ лейтенант. Мне бы полежать полчасика.
— Давай, вались. Автомат мне давай, покараулю.
— Вы оружие, пожалуйста, проверьте. Степана автомат, я не успел…
— Вались-вались, разберемся…
Сержант вскарабкался в кузов и вроде как дышать перестал.
Женька проверил диск покарябанного ППШ — почистить бы не мешало, запущен ствол, да какие претензии к покойнику?
На опушке щебетали птицы, на западе погромыхивало, но без утреннего запала. Высоко в небе проплыли возвращающиеся с бомбежки бомбардировщики с прикрытием «яков». Пригревало солнце. Женька грыз травинку, вспоминал Крым. Там, кстати, трава посуше была. И вообще все по-другому было. Работали напряженно. Дело делали. Сложное, полезное дело. А ведь кончено с планами Отдела. Варварина нет, да и в «Кашке» о чем-то ином уже думают. Переводчикам знать детали не положено, но интуицию-то никто не отменял…
Коваленко вынырнул из кустов бесшумно, но Женька что-то вроде того и ждал — приподнялся на коленях с автоматом наперевес. Старший лейтенант одобрительно кивнул:
— Бдишь? Поехали. Нащупали мы вроде местечко рыбное.
Женька закинул ППШ за спину:
— Поехали. Слушай, может ты за руль? Водила-то наш совсем никакой.
— Да легко. Всю жизнь поучаствовать в параде ретромобилей мечтал.
Женька крутанул ручку. Со второго раза завелась. Из кузова показалась голова, стриженная «под ноль»:
— Товарищ лейтенант…
— Да отдыхай. Тут рядом, — отозвался из кабины Коваленко.
Младший сержант поспешно свалился на землю, оправил съезжающую кобуру:
— Так с норовом машина. Да и не положено вам…
Коваленко ухмыльнулся:
— Залазь, консультировать будешь.
Ползли лесом, по едва заметной колее. Женька качался, цепляясь за кабину — по лицу норовили хлестнуть ветви. Автомат сам собой сдвинулся на грудь — бахнут из чащи, мишень-то завидная.
Попутный сидел на валуне, мечтательно улыбался голубой линзе озера — вид действительно открывался открыточный. Песчаный обрыв со змеями-корнями, роскошные сосны, водяная гладь отражает легкие летние облака.
— Косвенные признаки имеются, — сказал Попутный, — показывая на радужные пятна, плавающие по воде. — Правда, они, косвенные, нам ни ухом ни рылом. Лично я вообще не понимаю, как можно в эту лужу свалиться, не задев деревьев. Прямо какое-то геройское Му-Му за штурвалом сидело.
— Обследуем, установим, — решительно заверил Коваленко. — Это, в конце концов, не Финский залив. Хотя глубины убедительные.
Для начала перекусили. Лопух водитель не знал, что у него в «сидоре» — оказалось, буханка хлеба, шматочек сала да жутко помятая банка сгущенки. Ну, у следственной группы было побогаче. Товарищи офицеры закусывали, с азартом поглядывая на озеро.
— Солнце сегодня хорошее, что тот рентген, — сказал Коваленко, вытирая ложку. — Вон там берег повыше, глядишь, и высмотрим что.
— Да, прогуляемся. Евгений, ты с нами. Четырехглазая оптика — самое то, — кивал Попутный. — Только чуть позже. Валер, кусты-то за машиной…
— Понял, — продолжая улыбаться, кивнул Коваленко. — Жека, — к откосу. Разом, понял?
— Да.
— Ну и… — Майор первым кувыркнулся к песчаному обрыву.
Следом покатился, вскидывая «Суоми» старший лейтенант. Женька ухватил за шиворот ничего не понявшего водилу, дернул за собой — свалились за срез обрыва, корень ударил в плечо, над головой просвистела короткая автоматная очередь…
— Бросай оружие! Руки вверх! — сипловатым голосом закричали из кустов.
Женька утвердился на четвереньках, перебросил на грудь автомат. Побаливало колено, задетое неуклюжим сапогом шофера — тощий увалень Трофимов ошеломленно моргал — вырвавшийся из рук бутерброд прилип к гимнастерке на чахлой сержантской груди.
— Не шевелиться! — продолжали надрываться кусты.
Следственная группа под прикрытием обрыва ощетинилась стволами. Даже младший сержант что-то сообразил и выцарапал из кобуры наган.
— Приказываю положить оружие! — приказали невидимые кусты и закашлялись.
— Простите, а с какой, собственно, стати? — обиженно поинтересовался Попутный. — Вы финны, что ли?
— Здесь вопросы мы задаем! — не очень убедительно отрезали кусты довольно молодым, но то ли пропитым, то ли простуженным голосом.
Коваленко с автоматом полз вдоль обрыва в одну сторону, Женька с ППШ — в другую. Следовало обойти упрямого противника. За Женькой неуклюже полз и водитель.
— А вы вообще кто? — продолжил дипломатические переговоры Попутный, протирая рукавом свой «парабеллум».
— СМЕРШ! Приказываю немедленно бросить оружие!
— Да что ж мы вездесущие такие? — удивился майор, делая знак Коваленко. — Эй, представились бы для порядка…
Вспрыгнуть на обрыв Коваленко не успел — стукнул одиночный выстрел, и из-за деревьев правее рявкнули:
— Куды?! Товарищу полковнику, вражины расползаются. Та разрешите гранатами глушануть?
— В случае сопротивления, — сурово откликнулся «полковник» — судя по голосу, до больших звездочек ему было еще служить и служить.
— Пальба по кому попало — есть поступок, несовместимый с выдержкой и хладнокровием профессионального контрразведчика, — сообщил Попутный, делая знак своим, чтобы не высовывались.
— Отож, — согласился неведомый автоматчик. — Вы, товарищи охвицеры, ложте оружье, та будем разбираться. СМИРШ шутковать не любит.
Что-то в этой ситуации было знакомым. Голос уж точно запоминающийся. Похоже, странных «смиршевцев» было только двое. И откуда такие наглые берутся? Женька посмотрел на сержанта-водителя — тот сжимал «наган» и спешно дожевывал невезучий бутерброд. Это правильно, калории не должны пропадать. Тогда вот тоже завтрак пропал…
Женька спешно пополз к Попутному. Прошептал:
— Кажется, я одного знаю. В Приморской армии встречались.
— Что, действительно СМЕРШ? — поднял бровку майор. — Ну, пообщайся.
С откоса правее заорал Коваленко:
— А ты куда, ешкин кот, сам намылился? Думаешь, «лимонка» не достанет? Замри, говорю, хрен балтийский!
— Та мне твоя «лимонка» в жопу встряла… — оскорбились в деревьях.
— Эй, вы швыряться погодите, — крикнул Женька. — Слушай, ты, случайно, не красноармейцем Торчком будешь? Тем, что Павло Захарович?
— Ефрейтор я, — после паузы отозвались из-за дерева. — А що, видеться доводилось?
— Херсонес помнишь? Аэродром, фрицев тьма. Допрашивать их замучились.
— Так то товарищ переводчику? А эт, вторая сержант?
— Не, ее нету. В Москве осталась. Ты с Варвариным прилетал или как?
— То секретно.
— Понял. Я встану. С удостоверением. Не бабахните?
— Так если удостоверение узрим…
Торчок был все тем же — низкоросло-кривоватым-узловатым. Даже щетина та же. Но на погонах красовалась ефрейторская лычка, да и вооружен был гармонично — ухватистым, по росту ППС. Церемонно показали друг другу удостоверения, церемонно пожали друг другу руки.
— Жив, значит, — одобрительно кивнул Торчок. — А подполковник-то наш…
— Знаю, на могиле мы были.
Торчок глянул на поднявшихся за кромкой обрыва офицеров:
— По одному делу, выходит, работаем.
Женька смотрел на напарника ефрейтора — по всему получалось, что вовсе и напарница. И юбка, и косы дурацкие, в хвойных иголках. Старшинские погоны. Лет около тридцати — некрасивая, лицо опухшее, одутловатое. Видимо, нездорова, да еще комарье. В руке «наган», в кобуру не прячет. Козырнула майору, потом свободной рукой открытое удостоверение предъявила — это грамотно, дистанцию сохраняет: и прочесть можно, и документ не выхватишь. Собственно, выхватывать никто и не будет — видно, что стукнет из револьвера не задумываясь. Вон, даже курок взведен.
— Что вы, товарищ Шведова, такую горячку порете? — укоризненно поинтересовался Попутный, демонстрируя собственное удостоверение. — Бьем своих, чтоб чужие боялись?
— По сведениям комендатуры района, здесь наших военнослужащих нет, — сипло сказала старшина и посмотрела на здоровяка Коваленко. — Извините, товарищ старший лейтенант, могу я на ваши документы взглянуть?
Коваленко молча показал удостоверение. Женька раскрыл свое — Шведова кинула короткий взгляд поверх «корочек» то ли сличая лицо владельца, то ли удивляясь чему-то. Глаза у тетки были узкие, красноватые — точно чем-то болеет.
— Нас утром обстреляли. У соседнего озера.
Торчок показал продырявленную пилотку:
— Отож. Прямо в висок шло.
— Ну, что вы, товарищи, хотите, ближний тыл фронта. Товарищ старшина, а вот разрешите поинтересоваться…
Шведова протянула листок с печатью:
— «…и по возможности установить обстоятельства гибели подполковника Варварина С.В.» Ага, полагаете, поиск в лесу посредством «нагана» и ефрейтора — это «по возможности»? — осведомился майор.
— Да, — предельно лаконично сказала старшина.
До Женьки начало доходить.
Попутный вернул Шведовой командировочное предписание:
— Ну и что удалось установить? Мы, видите ли, здесь с весьма схожим заданием. Правда, с более широкими полномочиями.
— Самолет мы не нашли. Пока, — Шведова смотрела в землю. — К этому озеру вышли только утром. На соседних — никаких следов.
— Пушку мы нашли, — уточнил Торчок. — Чухна, сволочь, в воду успела спихнуть.
— Без брани, товарищ ефрейтор, — сказала старшина.
— Виноватый. В общем, надо зрить. Ежели ероплан булькнул, то тута он.
— Значит, так, товарищи коллеги, — Попутный заложил ладошки за ремень на животе. — Поступаете в мое распоряжение. Пока охраняете лагерь, а мы, как специалисты, занимаемся изучением водоема. Вечером подвезем вас до ночлега.
— Вечером уходить нельзя. Если самолет здесь, враг может попытаться ликвидировать следы, — просипела Шведова.
— Вы полагаете? — Майор смотрел в лоб женщины, где к волосам нацеплялись сосновые иглы.
— Сами знаете, — сказала старшина.
— М-да, сюрпризец, однако, — сказал Попутный.
Следственная группа неспешно двигалась над песчаным обрывом, вглядываясь в воду.
— Я вообще не понял. Чего эта тетка с небритым гномом здесь шныряют? — пробубнил Коваленко. — Что, из Севастополя больше послать было некого?
— Может, и некого. Дело это не наше, и вникать нам незачем, — пробормотал Женька.
На него покосился майор:
— Вот сразу видно, что ты, Евгений, успел в приличной компании поработать. В отличие от… Женщина женщине, конечно, рознь, но что-то общее имеется. Но в чем ты ошибаешься, так это в том, что это не наше дело. Увы, истинной тактичности мы позволить себе никак не можем. Надо бы понять, что данный товарищ знает.
— Кто? Эта Шведова? А что она может знать и какое это имеет значение? — удивился Коваленко.
— Все мы люди, все мы человеки, — сообщил майор. — Следовательно, ничто человеческое нам не чуждо. Лично я покойного не осуждаю.
— Он мог и не знать, — заметил Женька. — Они, ну, не совсем…
— Не пара? Она двадцать пятого года рождения. Молодая, сознательная, образованная. И характер имеется. Очень даже пара. Была.
— Кто «двадцать пятого»? — ужаснулся Коваленко. — Шведова? Да она…
— В бабушки тебе годится? Верно. Но это не отменяет того факта, что на текущий момент ей девятнадцать лет, — сообщил Попутный.
— Валер, она тут по лесу бродила и ревела, — хмуро сказал Женька. — Товарищ майор, давайте их домой отправим? Заедут в Касимово, на могилу еще раз взглянут, сядут в самолет. Торчок ее в целости доставит, я его знаю.
— Хорошая идея. Правильная. Что уж там, замечательная идея, — пробормотал Попутный. — Только мы вроде как еще и работаем.
Женька сбился с шага. Если эта Шведова много знает, если остается без контроля Варварина, следовательно… Людей, столько знающих, оставлять без присмотра опрометчиво. Как наиболее простой и очевидный выход, напрашивается…
— Спокойно, Евгений, слишком торопишься, — сказал Попутный, поднося к глазам бинокль. — Счастливой юности это свойственно, но ты все-таки не забегай поперек бронепоезда. И давайте-ка пока на текущей задаче сосредоточимся.
Коваленко смотрел на них озадаченно. Ну, у морпехов свой склад мышления, скачков и прорывов не воспринимающий. Наверное, оттого что их укачивает регулярно.
Самолет углядел именно Коваленко — кроме особого склада ума, водоплавающие пехотинцы известны еще и орлиным зрением. Сам Женька ничего различить не мог: смутные тени в воде, — там глубина почти как в Марианской впадине. Вода, конечно, прозрачная, но метров до восьми только и видно.
— Очки надень, — обиделся Коваленко. — Вон же стабилизатор хвостовой курносится. Как можно не видеть?
— Спокойно, Валера, мы люди штабные, чаще в стакан заглядываем, чем в синь-глубь хрустальную, — успокаивал Попутный.
Пришлось залезть на сосну. В смысле, сам командир группы сказал, что «молодым орлам однозначно доверяет», и изображать обезьяну не стал, а лейтенанты всмотрелись в озеро с высоты.
— Вижу, — сказал Женька, крепко обхватывая ствол. — Он носом вниз встрял.
— Ну!
— Слушай, а что он какой-то короткий?
— Разломился, наверное. Он же не здесь упал. Сесть, наверное, пытался, по поверхности глиссировал. А может, по дну кувыркался.
— Да ну.
— Что «ну»? Видишь, пятен здесь нет. Вдоль берега есть, а здесь чисто. Наверное, бензобак при первом ударе лопнул и вытекло еще в движении.
— Странно.
— Согласен. Но мы самолет искали или что?
Попутный с автоматом на плече прогуливался под деревом. Задрал голову:
— Товарищи бабуино-служащие, вы там бананы надыбали али че? Имеем хабар?
— Имеем, товарищ майор, — бабуино-служащие полезли вниз.
По пути к табору Попутный предупредил:
— За языками следим, товарищи офицеры. Женя, ты со своим гномом в лычках братайся в меру. Все понимаю: Крым, тельняшки, о боях-пожарищах, друзьях-товарищах, но только с умом.
— Павло — человек строгих правил. Не болтлив.
— Это хорошо. Но я больше за даму беспокоюсь. Не верит она нам.
— Да чего мы такого-то? — изумился Коваленко.
— Мы — ничего. Она на нервах, интуитивно. А нервическая дама с «наганом» — это такая штуковина, братцы…
Спать Марине не хотелось. Эти дни в один сложились: бесконечный, бессмысленный, чувств абсолютно не осталось, одна отстраненность. Даже когда в мертвецкую входила, ничего не шевельнулось. Еще тогда, в Севастополе, в штабе, в грудь как свинца плеснули — застыла тяжесть мигом, холодная, мертвая. Так и надо, так легче ходить и говорить, легче делом заниматься.
А земля в Касимово серая, совсем на крымскую не похожая.
Из зарослей было видно, как чужие офицеры возятся на берегу. На наблюдательном посту в кустах Марина сидела уже с час. Когда машину перегнали, наверху в кусты загнали, ЭТИ уже ставили на песке вешки. С высокого откоса самолет они вроде бы разглядели, но иное дело до него в воде добраться. Старший лейтенант уже дважды плавал, нырять пробовал. Под водой сидел долго, но толку не было — глубоко, да и вода ледяная.
…Верить ИМ нельзя. Этот здоровенный старший лейтенант-ныряльщик вообще смотрел так, словно по-русски плохо понимает. Русоволосый, тренированный, плечи с буфет шириной, загар, словно с пляжа. Возможно, из обрусевших немцев. В разговоре что-то такое проскакивает. Чуждое. Не советское.
Настоящей контрразведчицей Шведова не была. В штате всего полгода, на должности санинструктора, без всякой спецподготовки. Сергей Вячеславович иногда об оперативной работе рассказывал. О деталях, о том, как на людей смотреть нужно, как слушать. Разговоров тех немного было, вот только помнила их Марина почти дословно.
…Снова щеки мокрые. Со слезами, сволочами такими, ничего поделать нельзя. И что плохо, даже не чувствуются. Марина вытерла глаза пилоткой.
Значит, старший лейтенант — чужак. Это почти наверняка. Возможно, свой чужак — из Коминтерна или долго в немецком тылу работал, но чужак. С майором непонятно. Говорит правильно, слушаешь — ничего не цепляет. Московские словечки проскальзывают. Манера обращаться начальственная, даже барственная, но это тоже понятно. Самоуверенный, невеликого ума, но явно с практическим опытом работы. Столичный, из вечно проверяющих, они такие. Одно толкнуло — вначале глянул как на молоко скисшее. Орать должен был, штрафбатом грозить, когда на землю гостей положили. А он вроде и журил, но как-то… Рад, что легко отделался? Что-то фальшивое определенно мелькнуло.
Лейтенант-очкарик. Торчок его знает лично, это бесспорно. Возможно, и Сергей Вячеславович именно о нем рассказывал. Тоже переводчик, тоже очкастый, с виду увалень и маменькин сынок. Хотя сейчас лейтенант Евгений (если верить документам), окуляры свои снял и близоруким не выглядит. Странно, что тоже с бревнышками ковыряется. С другой стороны, и майор работает. И отметины у него на брюшке явно пулевые. Майор-москвич с пулевыми? Или все-таки абвер, или как его там сейчас переименовали? Документы ерунда — с ходу хорошую «липу» не расколет и профессионал, не то что старшина с крошечным опытом. Абвер или финны? У тех вроде много в разведке белогвардейцев и прочих предателей. Не складывается. Торчок этого Женечку признал без всяких колебаний, тут сомнений нет. Перевербовали? Маловероятно. И все равно…
Марина понимала, что делает глупости. Какая оперативная работа? Какой поиск? Кто поручал? Скажут, что спятила, из СМЕРШа определенно уберут. Может, и под трибунал сунут за дезертирство. Ну, дальше фронта не пошлют, а доживать до победы старшине Шведовой причин не имеется. Нет, в Касимове свои действия обосновала, только самоуправство пришьют, но не дезертирство. Торчок вообще ни при чем останется. Звание у Шведовой невысокое, не очень заслуженное, но тут сгодится для оправдания.
…Не мог Варварин погибнуть. То тело изломанное, от крови плохо отмытое, старый шрам на лбу — все это случайность. Совпадение нелепое. Таких совпадений не бывает, но вот оно случилось. Жив он должен быть…
…Пилотка вновь терла мокрые щеки, Марина смаргивала. Здоровяк-дуролом опять плыл от берега, тащил за собой плотик корявый с бечевкой и камнем-якорем — шпионы глубину промерить собрались и «буек» оставить. С берега командовал-направлял майор…
…Если ОНИ чужие, то могут самолет уничтожить, следы окончательно замести. В машине вполне взрывчатка может быть. Ну, Торчок там приглядится — у Павло глаз-ватерпас, это проверено. Водитель у чужаков вообще странный — явно не в себе парень. Плохо у врага с кадрами.
…Чужаки. Уверенность окрепла, Марина понимала, что и самой себе ту убежденность объяснить не сможет. Может, они и не от немцев или финнов пришли. Москва, она тоже… разная. Но враги, и к гибели Сергея они отношение имеют.
…Назвала… Просто Сергеем назвала. Неужели это смерть так быстро все стирает? Неизменно «товарищ майор», потом «товарищ подполковник»… И «Сергей Вячеславович», даже когда…
…Кобура нагана на бок давила. Вчера оружие смазывала. Спуск отрегулирован, револьвер ухоженный, штучный. Сергей… Вячеславович сам выбрал, сам оружейникам носил. «Щечки» поменяли, краску светящуюся на мушку нанесли. Любил он с оружием повозиться, да все времени не хватало…
…В глазах плыло, щеки, кажется, опять мокрые. Пальцы вздрагивали на теплой коже клапана кобуры. Можно и вмиг все кончить. Легко станет. Да только не одобрил бы. И эти… в воду ведь тело столкнут, возиться не станут…
…Глубокую воду Марина Шведова ненавидела почти так же, как и немцев…
Что же делать? На хуторе наверняка наши, но задержать группу особистов с отличными документами, кто решится? Скорее уж наоборот. Прибежала какая-то девка, старшина с чужого фронта, с подозрениями нелепыми. Даже Торчок не поймет…
…Движение сбоку от себя Марина уловила лишь краем глаза. Уткнулась носом в пилотку — осторожно шли двое с оружием, правее еще двое…
Серые застиранные гимнастерки, у ближайшего трехлинейка наперевес. Второй в каске какой-то странной, тоже с винтовкой. Финны?! К чужакам идут. Точно! Вот оно и сложилось: прикрывают ряженую диверсионную группу. Нет, крадутся ведь очень осторожно. Уже знают, что русские на диверсантов вышли?!
Марина потянула застежку кобуры, пальцы коснулись рукояти «нагана». Семь патронов. Считать выстрелы нужно. И этих семеро… Павло Захарович уже не поможет. Только бы он сам сообразил к хутору уйти. Накроют диверсантов наши, обязательно накроют…
— Да где там донырнуть? — Женька переступал на месте, — голую спину пригревало, а босые ноги на сыром песке стыли — тут вам не Крым, и даже не Москва-река. — Туда со скафандром опускаться нужно.
— Спокойно. У тебя глубины германских диалектов исследованы-изучены, а у Валеры свой профиль, водный. Разберется, — Попутный почесал пузико, по домашнему нависающее над синими военно-семейными трусами. — Нам, главное, место засечь. Что-то не внушает мне этот ероплан загадочный. И пятна на воде… Да, Женя, ты если что, то за камни и вдоль берега…
Последнее было сказано почти тем же тоном, но именно, что почти. Женька чуть заметно вздрогнул, не поворачивая головы, скосил глаза — никого не увидел, но был там, на песчаном подъеме кто-то…
— И еще двое у деревьев. Хм, что-то мы неустанно лажаемся, — Попутный улыбнулся, вытянул пухлую лапу в сторону озера, потыкал пальцем. — Ох, Валера, ай да бобер, ай да ихтиандр…
За спиной тихонько свистнули.
Женька обернулся: шагах в десяти стояли двое со вскинутыми винтовками. Солнце слепило — различил лишь сапоги, очень похожие на наши. А вот брюки иные…
…Куда лучше, чем финнов, Женька видел лицо начальника: круглая, простоватая физиономия Виктора Ивановича выражала глубочайшее изумление. Коленки майора подогнулись, он вдруг бухнулся на нагретый озерный песочек. Словно отгоняя дурной сон, махнул на солнечные фигуры растопыренной пятерней — брысь, прочь поди, ох, причудится же…
— Суюда подхооди, — негромко приказал один из сияющих силуэтов.
Виктор Иванович было приподнялся, вновь плюхнулся на колени, забормотал:
— Вы чего… Не надо. Только не стреляйте. Я — майор! Важный чин. Инженер. Вот видите… — он показал вздрагивающим пальцем на погон с майорской звездочкой. — Майор я, ферштейн? Меня стрелять никак нельзя…
До одежды, до оружия было всего два шага. «Суоми» Коваленко аккуратно лежал на сапогах. Женькин ТТ темнел в предусмотрительно расстегнутой кобуре. Только эти два шага, ну никак…
— Товарищи! Камарады! — в голосе Попутного звучал искренний ужас. — Не убивайте. Я показания важные дам. У меня ж память… Я карту назубок. Все скажу, все…
Голопузый майор, задрав руки, мелкими шажками, на полусогнутых, приближался к финнам. Его ощутимо трясло — в какой-то момент Женька видел только волосатые руки начальника и его спину в неубедительном загаре. С опозданием понял — майор сектор стрельбы перекрывает, чтобы дурака-переводчика не завалили сдуру. Женька медленно начал поднимать руки…
…Попутный споткнулся, вновь плюхнулся на колени. Застонал, в отчаянии захлопал по песку ладонями:
— Ваша! Ваша землица! Да я всегда за добрососедские отношения выступал… ой, да я вообще не коммунист…
Ближний финн что-то негромко сказал товарищу. Что-то презрительное. Попутный пискнул, отмахнулся ладошкой:
— Только жить дайте…
Отчего финн пошатнулся и головой дернул, Женька не понял — камешек, вылетевший из пухлой майорской ладошки был крошечный — и воробья не убьешь. Но если в глаз — неприятно. Впрочем, финны, наверное, и сами не поняли, что случилось — каучуковый колобок, в который превратилось с виду рыхловатое тело Попутного, в долю секунды оказался рядом, мимолетным толчком сбил вверх винтовочный ствол, подкосил второго стрелка — вместе покатились по песку — финн охнул…
…К автомату и вещам Женька не прыгнул — того и ждут, сам на пулю налетишь. Прыжок вбок, и сразу вперед, — солнце все слепило, босые ноги, как назло, глубоко вязли в песке. Ошалевший финн сидел, криво держа винтовку — видать, когда плюхнулся, задел себя по чувствительному. Женька прыгнул «рыбкой», лишь в последний момент различил щетинистое лицо, выпученные глаза под козырьком каски, левый глаз все смаргивал, камешком-то задело…
…Обрушился на противника Земляков не сильно удачно, но и финн бестолковый лишь попытался винтовкой заслониться. Женька стиснул теплое ложе трехлинейки, с силой пихнул затвором прямо в морду гаду. Тот хекнул, уперся. Тупо пыхтеть, тщась удавить врага его же винтовкой Женька не собирался, тут же отпустил оружие, рванул каску врага…
…Хлопнул выстрел, но это переводчика Землякова не касалось — делом Женьки был этот финн тридцатилетний, ужаснувшийся тяжести, на него навалившейся, и глаза его светлые, расширившиеся…
…Башку врагу Женька не оторвал — ремешок каски застегнут не был, слетела, увесистая, потертая. Ни кастрюля, ни чугунок — среднее что-то. Первый удар винтовку задел — лязгнуло, финн ахнул — нос его набок смялся. Второй раз Женька каской уже точно врезал. Какой звук, когда череп под ударом покатого металла трескается? Да, собственно, ничего особенного…
…Револьверный выстрел, еще выстрел… Размеренные, словно в тире… Потом затрещали автоматы… Выдирая из рук еще вздрагивающего финна винтовку, Женька видел, как прытко скачет через корни, виляет между стволами сосен, скатываясь сверху, от машины, Торчок. Шпарит на ходу короткими… За ним, пошатываясь, брел водила, прислонился к сосне, вскинул ППШ…
…Что-то орал, благоразумно пригибаясь за телом финна, Попутный — в руках у майора был нож. Кто-то возился в кустах — Женька разглядел поднявшуюся на ноги Шведову — та двумя руками сжимала «наган», целилась в сторону озера… Ага, мелькнула между прибрежных камней фигура в светлой гимнастерке — Женька вскинул было винтовку, финн словно нарочно застыл мишенью, отшатнулся от воды… Рядом возникла обнаженная фигура, перехватила винтовку — финна, словно куклу, развернуло, дернулся как-то странно в объятьях аполлона озерного, выронил оружие…
— …Валер, ну я ж говорю — нежнее! Ну что вы за люди такие неаккуратные? — Попутный печально махнул рукой и принялся вытирать трофейный нож о гимнастерку финна.
Покойники оказались обычными пехотинцами — на плечах темно-зеленые, с серой «опушкой» погоны, вид обтрепанный, загнанный. Старшим был унтер-офицер — упитанный, похожий на Попутного, только чуть постарше годами. Его свалила Шведова из своего нагана. На ее счету был и долговязый тип со снайперской винтовкой — на прикладе насчитали восемь насечек. Била старшина финнов в спину, на выбор.
— Учитесь, — сказал Попутный. — Главное, не оружие, а умение его верно применить и толково выбрать позицию. А вы? Аврал, шум-треск, перерасход патронов. Командир группы, между прочим, вообще был вынужден на карачках ползать, что, несомненно, позорит честь и достоинство советского офицера.
— Та мы припозднилися, — оправдывался Торчок. — Оно ж и к нам притащилося. Чую, возятся — подкралася та скволыга, та Леху удушит. Я с кузова — раз…
— Что «раз»? — оживился майор. — Так жива скволыга?
— Та не особо, — признался ефрейтор. — Мы ж зрим — палят у бережку. Оно нам потребно было живучего гада за спиною оставлять?
— Эх, вроде опытные люди, контрразведка, элита ума и дедукции, — вздохнул Попутный. — Ладно, глянем, что нам бумажки расскажут. А ты, брат, иди приляг, а то вовсе кровью изойдешь, — майор глянул на хлюпающего носом водителя — кровь уже закапала всю гимнастерку бедняги.
Документы финнов ситуации не прояснили — солдаты вроде бы были из восемнадцатой пехотной дивизии, потертые удостоверения выглядели подлинными. Видимо, финны оказались отрезаны от своих, пробирались в обход озера, и на «купальщиков» наткнулись случайно. Ну и соблазнились офицерами толстопузыми.
— Вы, товарищ майор, девушке документы отдайте, — пробормотал Коваленко. — Может, им награду дадут. А то она вовсе не в себе. Я финна за ремень держу, — он совершенно готовый, что вполне невооруженным глазом заметно, а она целится. Меня аж пробрало. Прямо в лоб.
— И справедливо, — заметил Попутный, складывая финские «sotilaspassi»[38]. — Ты зачем его кончил? Варвар ты антидемократичный, кровожадный. Я ору, ору… Непрофессионально, товарищи офицеры. И Евгений туда же. Можно же было интеллигентно оглушить или взять на болевой…
— Так мы по инерции. Непонятно же было, что и как. А я вообще там болтался в голом виде, — мрачно сказал Коваленко.
— Надо было не болтаться, а ждать конкретных указаний командования. Вылетел, понимаешь, на берег, как торпеда из стриптиз-клуба. И финна напугал наготой богатырской, и товарища Шведову. Она, между прочим, скромная девушка, практически донская казачка. А тут этакое буржуазное представление…
Начальник отправился оценивать «автомобильного» покойника, а Коваленко обиженно пробурчал:
— Представление… Я что, виноват, что у меня резинка на трусах лопнула? Тут боеконтакт, а я как та субстанция в проруби…
— Ничего, главное, белье не утонуло. Шнурок вместо резинки втянуть нужно. Сейчас у финнов изыщем, — обнадежил Женька. — Этот проклятый «переходной» эффект кого угодно изведет. Надо бы хоть пару запасных штанов заиметь.
У финнов нашлось мясо подвяленное — Коваленко утверждал, что оленина. Но тушенка была как-то питательнее. Обедали наверху, у машины. Торчок сидел на кабине, с автоматом на коленях, уминал за обе щеки, не забывая бдительно оглядывать окрестности. Охрану, само собой усилили, Попутный если и собирался длинную нравоучительную лекцию читать, то воздержался. Шведова не ела, только чаю попила. Выглядела старшина бледной и отстраненной.
— Так, товарищи офицеры, ликвидируем демаскирующие факторы и возвращаемся к водным процедурам, — скомандовал майор.
Коваленко принялся тушить костерок, а водила, поправляя грязную повязку на голове, робко подал голос:
— Товарищ майор, мне бы постираться…
— Давай-давай, братец, действуй, — одобрил Попутный, бросив взгляд на загаженную гимнастерку младшего сержанта. — Автомат прихвати, и вместе с лейтенантом, без отрыва от банно-прачечных процедур, нам охрану обеспечите. Товарищ ефрейтор за машиной присмотрит. Только уж без всяких там «с кузова — раз».
— Та не повторится, — заверил Торчок.
— Я тоже в охрану, — сипло сказала Шведова.
Попутный закивал:
— Ваш острый глаз, Марина Дмитриевна, лишним не будет. Если в силах, заступайте на пост.
— Да вам бы отдохнуть, — сказал Коваленко девушке.
Шведова даже не глянула — встала, опираясь о финскую винтовку. Похоже, на ногах она стояла не слишком уверенно. Эх, и что упрямится?
Коваленко вновь уплыл к самолету, — Попутный с берега махал веточкой, то от комаров отмахивался, то поправку курса давал.
Женька с тяжелым «суоми» устроился у кустов. Недалеко присела на камень Шведова, трехлинейка в ее руках казалась какой-то пищалью непомерной. И зачем таких мелких в армию берут? Косички, глаза пустые, опухла вся от слез и комаров. Ну, воюют такие женщины на совесть, но все-таки не надо бы…
Женька стал смотреть на опушку на другой стороне пляжика, слушать лес. Мешал водила: прошел на камни, пристроил ППШ, стеснительно отворачиваясь, стащил гимнастерку…
— Товарищ лейтенант, а вы, если не секрет, где воевали? — негромко спросила Шведова.
— Да в Москве в основном. Специальность такая, тыловая. Ну, в командировках бывал. Харьков, Крым ваш…
— В Харькове вместе с Сергеем Вячеславовичем были? Он про вашу травму рассказывал.
— Небось, как я на бутылку сел? Так я не сел, только руку порезал.
На лице Шведовой мелькнула тень улыбки — Женька осознал, что старшине действительно девятнадцать лет.
— Товарищ подполковник приводил пример, как человек в рукопашной с эсесовцами лишь синяками отделывается, а битой бутылкой едва себе серьезную травму не наносит, — пояснила старшина.
— Да, поучительно, — Женька вздохнул. — Только в рукопашной меня прикрывали, а от бутылки не догадались. Слушай, а у тебя сегодня первый был, да?
Шведова даже не глянула в сторону кустов, куда оттащили убитых финнов. Вяло отмахнулась от зудящей комариной эскадрильи:
— Первый. А что? Думаете, переживаю? Да я их за людей не считаю.
— Не в этом дело. Когда после боя отходишь, все равно колотить начинает. Думаешь, «вот я его положил, а если бы наоборот?»
— Да мне оно… — материлась Шведова не слишком умело, оттого и гадко получилось.
Женька промолчал.
— Виновата, товарищ лейтенант, — злобно сказала старшина. — Бранюсь неуместно. Но вы-то тоже не сильно переживаете. С финном управились и только руки о песок вытерли.
Женька поморщился:
— Я попозже переживать начну. Глупо вышло. Стоял в одних трусах как дурак…
— Ну это… — старшина замолчала — смотрела на шофера, что неловко полоскал гимнастерку. Тот стоял спиной: поясницу пересекали сползшие бинты с рыжими пятнами, а на левом боку зиял такой огромный шрам с сине-розовой, едва затянувшейся кожей, что Женьке стало не по себе.
Шведова вытерла рот ладонью, кашлянула и приказала:
— Младший сержант, ко мне!
Водила растерянно оглянулся. Женька повесил автомат на шею, полез на камни, отобрал у вояки мокрую гимнастерку:
— Шагай давай. Нельзя себя так запускать.
Стоящий у воды Попутный опустил бинокль и печально сказал:
— Часовые из вас, как из меня Лидия Русланова[39]. Автомат мне живо передал, товарищ лейтенант…
Гимнастерку Женька простирнул, водила пытался вякнуть, но старшина на него цыкнула. С бинтами она управлялась ловко, видимо, опыт был. Бинтов тоже хватало — финны позаботились.
Замерзший Коваленко выбрался на берег, жмурясь подставлял спину солнышку.
— Промерил, там глубина метров двадцать пять. Для меня многовато. Филиппинца бы какого, у них там племя баджау есть. Или, к примеру, японские ама…
— Да, нам здесь еще задубевших папуасов да самураев не хватает, — констатировал Попутный. — Вот что, мы тут осмыслим, выводы сделаем, а ты, Евгений, пообщался бы пока со старшиной. У вас там явно контакт наметился.
— Я, товарищ майор, в таком смысле общаться не умею, — хмуро сказал Женька.
— Не дури. Не «в таком смысле», а просто поговори. Она, видишь ли, сейчас очень даже запросто может кобуру расстегнуть да ствол себе в ухо сунуть, — жестко сказал Попутный.
— Товарищ майор… — ужаснулся Коваленко.
— Молчи, Валера. Мы сейчас лишними будем. Она нам не верит, и при всем своем сочувствии я собственное ухо «нагану» подставлять не собираюсь. Лучше бы ей в жилетку товарищу Торчку взрыднуть, но ефрейтор в этом отношении еще та колода.
Водила сидел, моргал. В свежих повязках он куда более на человека походил.
— Ухо я ему еле прочистила, — сердито сказала Шведова. — Руки бы поотшибать тому, кто обрабатывал.
— Там поток раненых большой был, — пробормотал водитель.
— Еще заступается, лопух, — удивилась старшина, сматывая остаток бинта.
— Вот что, Алексей, ты автомат бери и погуляй часовым. Гимнастерка сушится, начальство совещается, а нам со старшиной поговорить нужно.
Сержант безмолвно подхватил автомат, пошел выше по склону. Со спины на него смотреть все равно было трудно.
— Чем же его так? — пробормотал Женька.
— Осколок. Ребра раздробило. — Шведова смотрела вопросительно.
Женька поправил ворот — пуговицы держались на соплях, через день точно посыпятся. Вот что и как говорить? Понятно, кто именно со старшиной мог бы по-женски, по-товарищески поговорить, внушить, что должно. Ну, у переводчика, как у того специалиста не получится, но лучше все равно напрямую.
Земляков присел на корточки и сказал:
— Выглядишь ты ужасно. Извини, что на «ты», но если по возрасту и вообще. Комсомолка?
— Билет показать?
— Не глупи. Я к тому, что марку нужно держать. Он был хорошим человеком и командиром. Да, поверить трудно. Черт, надо же, чтоб вот так… Но война. Держись. Варварин бы слабость понял, но не одобрил. Он правильный был. Сама знаешь.
— Что, так заметно? — глухо спросила Шведова, глядя в песок.
— Дураки мы, что ли? Но это никого не касается. — Женька смотрел, как падают в желтый карельский песок редкие капли — похоже, старшина и сама не понимала, что плачет.
Женька сел рядом, сунул мягкий, ставший похожим на марлю, носовой платок и принялся смотреть на озеро.
Шведова высморкалась и спросила:
— Что, майор утешать прислал?
— Майор наш в людях разбирается. Особо чутким его не назовешь, но дело свое он делает. А Варварин и нашим командиром был. Чего тут говорить…
— А эта… девица твоя?
— Моя девица в Москве, в институт бегает и меня ждет. А если ты про нашу боевую подругу, так она сейчас на другом участке. Далеко.
— Понятно. Товарищ подполковник рассказывал. В общих чертах.
— Да, полезный у нас был сотрудник и надежный. Кстати, она бы тебе практический совет дала. Мы как-то говорили, она ведь древними обычаями интересовалась. Даже училась на историческом до войны. Короче, есть такое древнее поверье…
Шведова выслушала, комкая платок у носа.
— Поповщина какая-то.
— Ну, скажешь тоже. Это задолго до христианства придумали. Тогда людей мало было, только на себя древние и надеялись. С точки зрения науки вполне разумное объяснение есть. Понимаешь, в волосах вредные вещества накапливаются из атмосферы и вообще…
— Буржуазное суеверие, — неуверенно сказала Шведова.
Женька молчал.
— Ладно, помоги тогда, что ли. — Старшина с силой вытерла щеки замусоленной пилоткой. — Сама криво резану, тогда вообще людей пугать буду.
Волосы скрипели под клинком пуукко — Шведова оттягивала косу, Женька резал, стараясь держать нож ровнее. Отчекрыжили. Старшина потрогала затылок, безнадежно махнула грязной рукой, свернула обрезанные косы.
— Ты прикопай сама и камень положи. Часть тяжести под тем камнем и останется. Потом умойся и о деле подумай. — Женька протянул ножны с трофейной финкой. — Вот, на память о малой жертве.
Шведова безразлично глянула на нож:
— Да на кой мне…
Но когда старшина вышла из зарослей и пошла умываться, ножны финки висели на ее ремне.
— Можешь, Земляков, — одобрил майор, вроде бы и не глянувший в ту сторону. — Язычество, конечно, отчаянное, но мудрость предков мы ценить обязаны. Ладно, переходим к нашим текущим делам…
— …Тут дела на двадцать минут с аквалангом. Даже компрессор не нужен. Управимся, — товарищи командиры ласково смотрели на Землякова.
— Да я понимаю, — ошарашенно сказал Женька. — Но технически протащить…
— Напряжешь расчетную группу. Пусть перебросят аккуратно. Мелкие неисправности аппарата на месте подчистим. — Коваленко уже писал на листочке список требуемого. — Дно здесь хорошее, аккуратное дно, собственно, мне только баллон и нужен.
— Я Варшавину обосную. — Майор почесал карандашом нос. — У нас тут единственная зацепка. Грех за нее не потянуть…
Через час Женька со своей потрепанной полевой сумкой сел в машину. До хутора на грузовике вместе с водилой провожал и Коваленко.
— Ладно, я до базы, водолазов растрясу и сразу обратно, — сказал Женька, пожимая руки. — Вы тут хоть Алексея малость подкормите, нормального сержанта из него сделайте.
— Ну, какао я не обещаю, но подкормим. — Здоровяк Коваленко подмигнул робко улыбающемуся шоферу. — И машинку в порядок приведем. Ты, Евгений, главное, пошустрей там оборудование выбивай.
Попутку Женька, естественно, искать не стал, вышел к рощице за околицей. Сомневаться в электронном чипе, обеспечивающем возвращение, оснований не было, психологическое состояние тоже было в норме. Вот сейчас от того песочка озерного отвлечемся, и вперед…
Финишировал Женька почти идеально — на балюстраде МДМ[40]. В урну со ступенек не свалился чудом, прохожие заворчали — «скачут здесь шуты ряженые». Было тепло, людно, и, что характерно, никаких комаров.
Энергично двигаясь в сторону Отдела, — ремень с кобурой и полевая сумка завернуты в гимнастерку, торс по форме № 3 — в блеклой майке, — Земляков сообразил, что встретить не успеют. Опыт, однако, у товарища переводчика, — вон как точно воплотился. По-летнему нарядные дамы-девушки поглядывали на бойца осуждающе: майку и галифе еще за стильный винтаж принять можно, но сапоги…
Встретить так и не встретили. На КПП Женька поздоровался с комендантскими — видимо, вздрючили парней, откровенно пришибленными выглядели. Миновав внутреннюю дверь, рядовой Земляков оказался во дворе и остолбенел. Плац в/ч 04721, и раньше-то не слишком просторный, было не узнать: прямо за воротами стоял БТР с неприятно низко направленной тридцатимиллиметровой пушкой, за бронежелезякой виднелась еще одна армейская машина с какими-то электронными фиговинами на крыше кунга — рядом возились озабоченные личности в полевом камуфляже. Судя по лексикону, личности были контрактниками, сполна и профессионально познавшими тяжести и лишения армейской службы. На броне БТРа тоже сидел крепкий деятель в бронежилете и разгрузке, надетых прямо на камуфляжную футболку, с автоматом на коленях. Навороченный автоматчик с подозрением уставился на Женьку.
Однако. Четыре дня всего-то прошло. Нашли место и время ученья устраивать, да еще с этакими мордоворотами. Женька вынул из кармана окуляры, выправил погнувшуюся дужку, водрузил оптический прибор на нос и принялся вдумчиво оценивать бронепришельца. Личность с автоматом намек поняла, заерзала и принялась разговаривать с кем-то во чреве бэтээра.
Электронного ключа у Женьки не было, пришлось жать кнопку вызова и ждать у двери, когда отопрут. Здоровяк с БТРа поглядывал, что было неприятно. По-хозяйски себя ведет, блокпост ему здесь, что ли? Наконец, дверь отперли — лейтенант Юра Коршунов из расчетной группы:
— Извини, я, можно сказать, один на хозяйстве. С возвращением. Как оно?
— Да терпимо. А где народ?
— Все в разгоне. Мы вторые сутки на ушах стоим. Я твое прибытие засек и сразу Варшавину отзвонился. Он приказал, как до связи доберешься, так сразу ему на мобильный пробиваться, сообщить детали.
Женька в некоторой растерянности взял ключ, прошел к себе. Сгрузил пыльную форму, поменял майку на приличную футболку, и, прихватив донесения от Попутного и Коваленко, пошел в Расчетную группу. Коршунов подвинул телефон:
— Экий ты аутентичный. Хоть бы прохоря стянул, жарища же.
— У вас кондиционер. Да и привык я.
Варшавин ответил не сразу. Судя по голосу, начальник был сильно занят:
— Цел, Земляков? Давай суть в двух словах. Подъеду, изложишь развернуто.
Женька передал суть.
— Значит, кроме самолета, ничего? — Варшавин вздохнул. — Диктуй, что вам нужно, оборудование организуем. С Филиковым сейчас свяжусь, обратные координаты Прыжка начнут готовить. Ты передохни, я подъеду как смогу.
Женька положил трубку, в замешательстве поскреб макушку — там обнаружился карельский песок.
— Слушай, а что у вас тут происходит?
— Так, похоже, этот самый… северный зверек. Крупный такой… Как в Бремене и Гибралтаре та фигня произошла, так нас в пять минут на казарменное положение перевели.
— Стоп. А что там в Бремене и Гибралтаре?
— Ну да, вы же как раз ушли. Там крупные техногенные катастрофы. Ты в Сети или по телевизору глянь. По ТВ непрерывно прямое включение идет. Еще в Аргентине форс-мажор, но там пожиже. Говорят, «рекордная геомагнитная активность».
— А у нас-то что? — с ужасом прошептал Женька.
— Пока спокойно. В Царицыно стеклянная крыша рухнула, но там, может, и просто строители схалтурили.
— Понятно. А Отдел, значит, прямым боком к этой «геомагнитности»?
Коршунов взял салфетку и принялся тщательно протирать экран монитора:
— Тут официально пока ничего не объявлено. Но если рассуждать строго логически… Кстати, у нас тут сотовая связь заблокирована. Если тебе домой или Ирише позвонить, то санкция нужна. Ты уж извини…
— Потерплю. Кофе-то выпить можно? Или тоже санкция нужна?
— Нет, сортир и пищеблок пока в свободном доступе.
Включать комп и смотреть, что там сотворилось в однополярном геомагнитном мире, желания не было. Предчувствия… Что-то крутилось, мучило в последние дни перед командировкой. Правду говорят, Прыжки интуицию обостряют. Вообще-то, Ирка тоже что-то такое чувствовала… «Активность», мать их… Вообще хорошо, что сейчас звонить нельзя — учует Ирина Кирилловна, разревется мигом…
Женька прошелся по такому знакомому коридору: и здесь что-то изменилось. Запахи другие, почему-то парфюмом несет, от лестницы, из подвала грюканье — в оружейке у Сергеича кто-то трудится. Крупнокалиберное что-то приперли? Из пищеблока пахнуло хорошим кофе — Женька сунулся в дверь, замер…
За столом сидел немец. В смысле не фашист, а вполне современный колбасник. Oberleutnant[41] в повседневной форме бундесвера, с модными очками на носу. Воспитанно прихлебывал из знакомой кружки с изображением старинных замковых развалин и просматривал графики, аккуратно подшитые в пластиковую папку.
Женька как-то мигом почувствовал пустоту под локтем. ТТ, дважды «прыгавший», железка еще та, но…
Оберлейтенант поднял глаза, моргнул. Видимо, вид у рядового Землякова был странный, потому что колбасник осторожно поставил кружку, поднялся и представился:
— Отто Хольт. Оберлейтенант, прикомандирофан из исследовательского центра «Грасберг-3».
Немец ткнул пальцем в гостевой бейджик на своем кителе.
У Женьки мелькнула мысль, что с обратным Прыжком непорядок вышел — явно чужая «калька». С другой стороны, Коршунов, кружка…
Догадливый колбасник посмотрел на кружку:
— Ваша? Изфините. Сказали брать что понрафится.
— Ничего страшного. Кофе еще остался?
Вообще кофе уже не хотелось. Сидеть напротив чисто выбритого современного немца было странно. Немцу, наверное, тоже было не по себе — глянул на галифе и пыльные сапоги:
— Полефая группа? Ефгений Землякофф?
— Простите, герр Хольт, не уполномочен я служебные разговоры вести в столовой. Для пищеварения крайне вредно.
— Изфините, — немец улыбнулся и вежливо поинтересовался, откуда воду лучше брать: из кулера или чайника? По-русски он говорил неплохо. Женька подавил желание немедленно сходить к Сергеичу и поменять запоротый «Токарев» на, пусть и не пристрелянный, но надежный. Ну, майор Попутный такую нервозность определенно бы высмеял…
Сначала прибыло снаряжение — Женьке пришлось бежать на КПП, принимать брезентовый баул, расписываться. Рядовому груз оставлять не хотели, созванивались двадцать минут. Потом лейтенант объяснял, что «15-литровых «Аквалунгов»[42] не было, заменили, раз такая срочность на 18-литровые, зато гидрокостюм совсем новый, размер подойдет…». Тут, наконец, приехало начальство — мрачный Варшавин, за ним Филиков, как оказалось, бывший на срочном совещании на Знаменке.
Начальник Отдела запер дверь кабинета:
— Излагай.
Женька излагал, майор слушал и одновременно читал записку Попутного. Когда Земляков дошел до эпизода с наглыми бродячими финнами, майор пробормотал:
— Думаешь, случайно?
— Кажется, да.
— Вот почему вы всегда с кем-то сцепитесь? Риск неоправданный и глупый. В данных обстоятельствах, вообще непростительный.
— Так точно.
Майор вздохнул:
— Брось. Отчеты писать некогда. Ты в наши обстоятельства вник?
— Поверхностно, Сан Саныч. Честно говоря, недопонял. Тут еще какой-то немец сидит…
— Да, порученец от коллег. Собственно, по твою душу заявился. Заменить бы тебя, ты сейчас здесь позарез нужен…
— Так невозможно же…
— Понимаю. О немце и прочем потом. Тебе придется возвращаться к оперативной группе, и как можно быстрее.
— Но если я через три часа там буду, то подозрение вызовет. Не могу же я так быстро с оборудованием управиться. Мы же не одни там…
— Пойдешь с коррекцией. Расчетную группу мы озадачили — спланируют перебросить тебя в 20 июня, к 18.00. Но вы должны вернуться с результатом, и как можно быстрее. Уловил?
— Так точно. Но нельзя ли хотя бы в общих чертах…
— Обстановку поясню. Чуть позже. Давай пока личные догадки: как думаешь, шифровку нам сама Шведова скинула? Или за ней кто-то есть?
— Честно говоря, как-то не думал об этом, — признался Женька.
— А вот Попутный исчерпывающее досье на ваших новых знакомых требует. И прежде всего на девушку. Она вообще-то как? Симпатичная? — с неожиданным любопытством спросил Варшавин.
— Ну, она не совсем в форме, — дипломатично сказал Женька. — Обстоятельства…
— Да уж. Хм, от Сереги я не ожидал, — Варшавин поскреб пальцем клавиатуру. — Ладно, вернемся к делам насущным. Попутному и Коваленко я напишу, но тебя уведомляю лично. Дела я сдаю, собственно, со вчерашнего дня И.О. начальника Отдела назначен Коваленко В. С. Поздравишь Валеру с повышением.
Очевидно, вид у рядового Землякова был офигевший, потому как бывший начальник хмыкнул:
— Нет, под суд меня еще не отдали. Скорее наоборот. Создается новая структура. Наш «К» я продолжу курировать, но, так сказать, на расстоянии. Впрочем, пока следственная операция продолжается, доклады идут непосредственно мне. Сейчас пойди отдохни. Специалисты подъедут, груз упакуют, персоналии нам АЧА пробьет, и сразу стартуешь. Извини, отоспаться не дам.
— Да мы там и не очень-то пока упрели.
— Иди-иди, Евгений. Да, и с немцем нам нужно переговорить. Он полезный. Даже весьма. Что вам там еще по мелочам требуется?
Отдыхать Женька, конечно, не стал. И не хотелось, да и времени не было. Бегло просмотрел материалы по Выборгской операции. Варшавин обещал дать подробную карту, но она, естественно, по датам ограничена, а ведь теперь непонятно сколько там сидеть. По коридору топотали берцами, что-то таскали — Варшавин сказал, что штат увеличат вчетверо, это не считая охраны. Видать, и те мордовороты теперь к Отделу приписаны. Что ж это творится-то? Ладно, позже будем думать. Сейчас к Иха-ярви, судя по всему, отыскать следы гадских истребителей нужно позарез. Что там на земле-то противник творил?
«…минируя дороги и оставляя заслоны, финские части отходили на линию ВКТ (Выборг — Купарсаари — Тайпале) — последнюю линию обороны на Карельском перешейке…
…для обороны города была срочно переброшена 20-я пехотная бригада. К 20 июня Линия ВКТ должна быть занята войсками и полностью готова к обороне…
…деморализованные солдаты, отступающие через город, кричали, что «русских не остановить и 20-я бригада оставлена на верную гибель»…
…панцерфаустов было достаточно, но почти никто из солдат бригады не умел ими пользоваться…»
Женька сходил в пищеблок, нашел в холодильнике йогурт и половину лаваша. Немец сидел в форменной рубашке, уже без кителя, и энергично стучал по клавишам ноутбука. Не отрываясь, сказал:
— Есть колбас. Съедобный.
— Так давайте.
В молчании жевали. Женька вытащил из загашника конфеты, высыпал в пиалу. Колбасник, не отрываясь от компьютера, вежливо поблагодарил.
Заглянул Варшавин, налил себе кофе:
— Общаетесь?
— Жуем.
— Это тоже правильно. — Майор сел. — Значит, в общих чертах вот что происходит, Евгений. Отто, дай-ка чистый листочек. Так, Земляков, ты не косись. У оберлейтенанта Хольта есть допуск, и на данный момент мы союзники. Это не обсуждается.
— Так точно.
— Тогда смотри сюда. — Майор нарисовал несколько увеличивающихся окружностей, отдаленно похожих на спортивную мишень, только не очень аккуратную. — Некто бросил камень, в наше «темпоральное болото». Произошло это ориентировочно где-то в наших рабочих «кальках» или рядом с ними. Воздействие мощное, грубое. Цель пока непонятна. Дату, относительно координат «Ноля», мы тоже пока можем лишь предполагать. Наши немецкие коллеги вели определенные разработки в Бременской лаборатории. Согласно конвенции наши интересы не пересекаются и пересекаться не могут.
— Сугубо науфные исследования — пояснил немец. — Две «кальки» — 1871 и 1932 годы. Бранденбург и Берлин.
— У наших коллег потери, — сказал Варшавин. — Шесть «двухсотых». Это была мирная лаборатория.
— Да. И я призфан в армию неделю назад. — Отто подергал форменный галстук. — Служил перефодчиком, учился, теперь снофа…
Варшавин обводил, дорисовывал круги, расходящиеся, захлестывающие друг друга:
— Там кинули камень. И не один, пошла волна, чем дальше, тем выше. Сбивает, прогибает «переборки» между «кальками»…
Женька понимал. В общих чертах. Это, конечно, не камни. Это взрывные устройства, глубинные бомбы непомерной мощности, грубо рвущие, разметающие сложную, кружевную плоть физической сущности. Бессмысленное вмешательство, несущее катастрофические последствия. Отдел «К», коллеги из иных стран, проводившие или еще ведущие исследования в том, что вульгарно именуется «калькой», неизменно работали тонкими инструментами. Точечное воздействие, а в большей степени просто наблюдение, анализ, так сказать, «непосредственно на месте событий». Давно доказано: прямое давление, кардинальные изменения и насильственный технический прогресс практических результатов не дают — вектор неизменно возвращается на место. Можно волевым усилием поставить во главе правительства или ключевого ведомства умного, талантливого, прогрессивного человека. Он справится, революционный прорыв и восторг народных масс обеспечен. Но как только тот человек уйдет (а люди смертны, с этим даже всезнающие послезнанцы-корректировщики ничего поделать не могут), его место займет антипод — упорный, работоспособный, возможно честный и бескорыстный, он примется целеустремленно уничтожать плоды недавних побед. Из лучших побуждений, естественно… Равновесие векторов… Этакая сложная и пока необъяснимая штука. С форсированным техническим прогрессом еще понятнее. Ядерное оружие к середине 40-х? Не проблема. Чем расплачиваться желаете? Сеть орбитальных станций со звездно-матрацным флагом на борту вас устроит? Хотите первенство в кибернетике? А Африку и Ближний Восток, в едином порыве строящих поганое кока-кольное будущее, получить не угодно?
Все звенья сложных теорий рядовым переводчикам знать не положено. Женька и не рвался. Существуют «кальки», в них работают люди «Ноля», и если там не будет наших людей, значит «не наши» люди смогут получить уникальный опыт и выловить из «калечного» разнообразия что-то нужное. Не факт, что непременно выловят, но такая возможность существует.
Теперь там, в «кальках», безобразничала обезьяна с ящиком гранат. Судя по мощности, не иначе как ядерных. Впрочем, аналогия неуместная. Там, конечно, не гранаты. Просто иная технология. Варварская. Первобытная. Может, кроманьонцы?
…Отто показывал схемы. Эпицентры: Грасберг, Ла-Линеа. С Аргентиной неясно — ориентировочно выделен крупный район, уточнить невозможно — в регионе работала с «кальками» лишь кубинская лаборатория, да и та уже восемнадцать лет как законсервирована. Американцы молчат — официально: «решение о сотрудничестве прорабатывается». То ли не поняли связь с текущими событиями, то ли слишком хорошо поняли…
— Пока датируем «взломы» 1945–1947 годами, — сказал Варшавин, постукивая карандашом по цветному графику. — Года известные, чего уж там, переломные года. Наши германские и австрийские коллеги начали комплекс мероприятий…
— Да-да, — Отто энергично закивал. — Фсе меры будут приняты. Фот первые результаты…
Четыре фотографии: трое в штатском, один в форме гауптштурмфюрера СС.
Качественные фото — тщательно обработаны хорошим компьютерным специалистом. От этого выглядят неестественными — не из 40-х эти господа, а так, актеры ряженые. Голливудщина. Собственно, Отто и не знает, имеют ли эти морды отношение к «взрывникам». «Могут иметь», это пока все, что можно сказать…
В кабинете Сан Саныча на столе громоздился брезентовый мешок. Приличный такой — под 30 кэгэ. Женька проверил свое оружие: с виду «токарев»-бродяга был исправен, затвор двигался, курок щелкал. А вот запасная обойма почему-то покрылась зеленоватым налетом. Впрочем, все равно пустая. А вот кобуру загадит.
— Женя, материалы для Попутного зашифрованы, но фотографии мы пока кодировать не научились. Попасть в чужие руки материал не должен.
— Понял, — Земляков покрутил в руках два цилиндра, упакованных в мутноватую пленку — к документам прилагались штуковины вроде термитных пиропатронов. — А они сработают?
— Специалисты уверяют, что там портиться нечему. Новая технология. Кстати, в чужие руки термит тоже лучше не отдавать.
— Понял. Я теперь фельдъегерский ишак-носильшик. Товарищ майор, а эти морды… — Женька похлопал по сумке, — они действительно нам могут попасться?
— Вряд ли. Дай бог на след исполнителей нам выйти. Собственно, смерть Варварина может быть и случайным совпадением. Будем на это надеяться. Ну, Попутный должен разобраться. Ты домой и Ирине звонил?
— Нет. И лучше не надо. Я, э-э, несколько нервничаю. Что своих смущать?
— По этому поводу нервничаешь? — Варшавин кивнул на окно, за которым темнела броня бэтээра.
Женька вздохнул:
— Догадываюсь, что не только по нашей части аврал. Смыкается оно, да?
— Угу, «оно» такое. Вернетесь, введу в курс. Я написал Коваленко, и тебе на словах повторяю: у Попутного самые широкие полномочия. Но это у него. А ваша основная задача — вернуться и доложить о результате. Или об отсутствии результата. Работы будет много, а посылать больше некого. Кадров вообще нет. Доэкономились, мать его… — обычно такой корректный Сан Саныч стоял спиной и рассматривал «маузер» на сувенирной доске. — В общем, Женя, перед нами задача глобальная. Так что поосторожнее. Исчезнуть вы права не имеете.
— Так точно.
— Вот и работайте. Заказ загрузил?
Женька с сомнением посмотрел на большую плитку шоколада, уже лишенную бумажной обертки, и два пластиковых флакона с репеллентом. Покупали второпях, успели смыть растворителем краску, но вид, конечно, того… Не сильно аутентичный. Ладно, кто на них смотреть-то будет?
Полевая сумка еще больше раздулась. Варшавин снял со стола тюк с водолазным снаряжением:
— Пойдем провожу. В крайний раз, наверное.
— Вы, Сан Саныч, по нам еще соскучитесь. Заглядывать непременно будете.
— Надеюсь. Хотя скучать некогда будет.
Металлическая площадка, выкрашенная желтой краской, перила ограждения стартовой… Расслабимся на миг, потом сосредоточимся. Там, за хутором, у проселка, сосна такая характерная и рядом валун большой… Туда. Расчетная группа ныла — спешка, с коррекцией вперед рассчитывать трудно, внешних факторов много. Но это ведь по «кальке» можно делать любые координационные поправки — день вперед, год назад — все это принципиального значения не имеет. Единственное, чего не может сделать расчетная группа, так это вернуть агентов в «позавчера» по координатам «Ноля». Здесь, на «Фрунзенской» время строго линейно…
Женька сел на булыжной мостовой, машинально потер колено. Тюк с оборудованием лежал рядом. За спиной, метрах в двух, высилась стена двухэтажного аккуратного дома — с виду не иначе как XIX века. Собственно, и вокруг были дома. Вроде бы в нормальные времена два ряда домов и облагороженное пространство между ними именовалось улицей? Straße?[43]
Ошеломленный Земляков посмотрел налево: на перекрестке мелькнули какие-то фигуры, дальше улица ныряла вниз, опускаясь вроде как к воде. Нет, это явно не крошечный Арсаллми-хуторок.
В небе зашелестело — Женька инстинктивно пригнулся, — громыхнуло за трехэтажным домом. Со стен и карнизов посыпалась куски штукатурки, дребезжащим эхом зазвенела рухнувшая на мостовую водосточная труба. К небу поднялся серый столб дыма и пыли. Нет, это не трехдюймовка.
А что это вообще, мля, значит? Рассчитали, торопили, козел их загни. Да чтоб им…
Бой шел в километре или двух от так удачно Прыгнувшего ишака-курьера. Долбил пулемет, перестукивали винтовки, изредка глуховато бухали танковые орудия. Легла серия визгливых мин…
Женька подскочил, подхватил громоздкий баул. Как бы оно не сложилось, а сидеть на мостовой — чистый идиотизм. Надо бы сориентироваться. В ближайший дом — неумно, лучше во двор, там разберемся. Тюк ерзал по спине, норовил двинуть по крестцу покатой тяжестью. Тьфу, насовали, хорошо, что лямка широкая имеется…
Ворота были приоткрыты. Сгорбившийся под тяжестью багажа Земляков юркнул внутрь, проскочил через дворик — дальше виднелся проход в соседний. Здесь аккуратная калитка оказалась заперта. Женька перенес тюк, перебрался сам…
Распахнутая дверь подъезда, дом двухэтажный, старинный, но вполне жилого вида… Балкончик крошечный, цветы на окне. Но по всему видно, людей нет. Какая-то забытая тряпка валяется на ступеньках. Юбка? Видимо, эвакуировались.
Придерживая баул на спине, Женька проскочил дворик, влетел в подъезд. К дверям была приклеена пожелтевшая бумажка. На финском. И то радость. Мог бы, к примеру, в Данциг загреметь, или в Ревель. Ну, Филиков, удружил. Это надо же…
Дверь в квартиру была открыта. Темноватая прихожая, дальше гостиная: по полу ложки с вилками разбросаны. Под вешалкой пара ношеных бот — растопырились носами, словно вслед хозяйке спешили, да обессилели…
Женька с облегчением сгрузил тюк рядом со шкафом. Так, спокойно, анализируем. Попали мы с вами, товарищи баллоны, явно не туда. Очевидно, это Выборг или один из прибрежных поселков. Хотя черт его знает, что там за поселки были. Если принять за допущение дату именно 20 июня, то как раз Выборг… Мать его, а почему дату надо однозначно принимать? Напортачили в одном, следовательно…
Ладно. Делать-то что? Разумнее сразу назад. Выборг или Ревель — это детали, главное, оставшийся в «Ноле» Отдел определенно свою прописку не поменял. Возвращаемся. А груз? Накладка явно из-за него. Тут и интуичить нечего, достаточно прочувствовать, как эти сорок с гаком килограмм на горб взваливаешь. Риск, он, конечно, благородное дело, но тут Варшавин откровенную авантюру допустил. Разве этим современным технологиям верить можно? «Упаковка изолирует, мы гарантируем…» Спецы яйцеголовые. Хотя нужно принять во внимание и обстоятельства. Спешили, да. Вот поспешили, а теперь второй заход делать придется…
Женька достал из полевой сумки термический патрон — с виду заряд не пострадал, — все тот же темный цилиндр в плотной целлофановой упаковке. Инструктаж по использованию, правда, того, малость куцеват был… Земляков распустил завязку тюка — под вылинявшим брезентом тускло засветилась нанопленка. Интересно, на сколько ее здесь накручено, если в «зеленых» подсчитать?
На улице бабахнуло, мигом отогнав жабу с ее экономическими калькуляциями, — Женька ткнулся лицом в тюк. Звякнуло, лопнуло стекло в окне. С буфета шмякнулась кукса[44].
Свистит… В смысле не из окна разбитого свистит, а из тюка…
…Столовый нож резал пленку плохо, приходилось больше драть суперпластик руками. Один баллон с виду был цел, маска как новенькая, шланги не пострадали, гидрокостюм хоть сейчас в магазин возвращай. От свертка с регулятором и мелочами попахивало неприятно, да и фиг с ним. Вот второй баллон явно дал слабину — вдоль всей поверхности тянулась рыжая, неприятная полоса, словно сто лет на этом боку емкость провалялась. Раковины в металле глубокие, краска осыпалась, — «ржа кальки», чтоб ей… И явно травил вентиль, пока, правда, слабенько, — иначе бы свист на весь дом стоял.
И как это барахло уничтожать? Если термический патрон прямо на эту шипучку положить, что будет? Размажет по стенам курьера-переводчика или можно успеть удрать?
Очень хотелось запихать брезентовую сумищу с баллонами под кровать — вон там одеяло симпатично свисает, даже с кружавчиками, — и забыть. Кто найдет, кто догадается? Маску, регулятор возьмем с собой. Подумаешь, найдут баллоны какие-то непонятные. Мало ли во фронтовой полосе валяется предметов военного назначения, сомнительных и опасных? Тут, чтобы понять, специалист-водолаз нужен…
Не годится. Задание не выполнено, запороли на корню, да еще дристун-переводчик спецоборудование в панике побросал. Ведь и найдут, и сообразят, и ныряльщик какой-нибудь, как назло, подвернется. Хорошо, если наши ковырять начнут, а если наоборот? В общем, под кровать — не вариант.
А какой вариант? Стравить воздух, потом уничтожить? А если вокруг наши, и этот мандраж над артефактом — сугубо девичьи нервишки? Найти машину, метнуться к Арсаллми. Вполне реальный вариант при наличии «корочек» СМЕРШ и умения правильно поставить разговор.
Вот если вокруг противник, то удостоверение прямо наоборот сыграет…
Надо бы прояснить обстановку…
Баул с баллонами все-таки пришлось временно запихать под кровать. Женька поправил обшитое скромными кружевами покрывало. Чудесно, что гражданское население успело эвакуироваться. Тут финны молодцы, работать не мешают.
Лестница оказалось скрипучей, даже визжучей какой-то. Земляков ткнул дверь чердака — отперто. Под крышей было душно, заблудившийся агент добрался до слухового окна, потер лоб — естественно, приложился о балку, а как же еще, тьфу, увалень германоязычный.
Наверху ветерок нес странную смесь дыма и запаха большой воды. Сразу громче загромыхал и затрещал недалекий бой. А вот видно было плохо — соседние дома обзор заслоняли, да еще деревья. Да, НП паршивый, надо менять.
Дверь в квартиру с грузом Женька аккуратно прикрыл — трясись не трясись, а придется рискнуть. В общем-то, маловероятно, что именно сейчас кто-то на баллоны покусится. Впрочем, мужественный фальшивый лейтенант ценному армейскому снаряжению защита неубедительная — отражать противника нечем. Разве что пустым пистолетом и грозной декламацией Бранта[45]. Черт, хоть бы саперная лопатка какая была…
Вооружился Женька, когда перебежал к трехэтажному соседнему дому. У стены, прямо под пожарной лестницей, лежала груда инструментов: в основном совковые лопаты, но имелся и метровый ломик с гвоздодером на одном конце. Вполне себе оружие. Земляков заскочил в распахнутую дверь подъезда. Драпали отсюда в спешке: на ступенях валялись какие-то бумаги, с виду метрики, письма и целые блоки марок. Ну, мы не филателисты. Женька взлетел повыше, стараясь не ступать на осколки фарфора — не иначе как целый сервиз здесь грохнули.
Чердачная дверь оказалась запертой. Ерунда, тут вам не там. Ломик вмиг справился с замком. Вот на этом чердаке было поприличнее: верстак стоял, с настенных крюков свисали бухты проводов и ожерелья изоляторов. Земляков выбрался по удобной лесенке на крышу. Ага — иное дело — обзор имеем. Громыхнул очередной разрыв — Женька прилег на теплую жесть крыши. Бой чуть поутих: то ли наши прорвались, то ли тактическая пауза для перегруппировки и подтягивания резервов. Вот черт, часов нет, какое календарное число неизвестно, город и то…
Приподнявшись на колени, Земляков почти сразу увидел высокую дозорную башню. Ага, Выборгский замок. Вон и вода залива вокруг башни угадывается, да и вообще спутать такую известную достопримечательность трудновато.
Выборг. 20 июня. Первая половина дня. Центр города. Финны еще держатся в пригородах, но скоро дадут деру, и тогда окажется Евгений Романович прямо в самой ж… В смысле в эпицентре событий. Как и что происходило тогда в городе, неясно. Собственно, и не додумался Земляков дотошно выяснять подробности. Кто ж знал…
Бой шел на южной и восточной окраинах. Дымы, активная стрельба. Наши упорно нажимали: взорванные мосты, фугасы и минные поля бойцов 108-го корпуса не остановили. На Выборгском шоссе мины обезврежены, переправы мгновенно наведены — танки с десантом 1-й и 30-й гвардейских бригад уже ворвались в город. Наши наступают и вдоль железной дороги, прорываясь к вокзалу…
Личная задача у тов. Землякова и вверенного ему груза элементарна — продержаться до прихода своих. Небось, не Берлин, — к вечеру город будет освобожден. С другой стороны, тут и двух минут хватит, чтобы… того…
С юга донеслось многоголосое жужжание — Женька разглядел заходящие на штурмовку «илы». Громыхнули бомбы — над дымами пронеслись самолеты. Зашла следующая волна штурмовиков…
На чердак Женька сваливался впопыхах — в небе промелькнули истребители — к месту боя спешили «мессершмитты», судя по опознавательным знакам, вполне-таки немецкие[46]. Конечно, на лежащего на крыше человека никто внимания обращать не станет, но как-то оно…
…Клубилась золотистая пыль, стропила вздрагивали от дальних разрывов и невнятного перестука воздушного боя — наше истребительное прикрытие появление фрицев не прозевало. Женька подошел к верстаку, потрогал провода. Электрические, изоляция, конечно, смешная. Поразмыслив, Земляков взял бухту поменьше, сунул в карман плоскогубцы — антикварная универсальная вещь, такими что зубы лошадями рвать, что жестянки гнуть. Подхватив верный ломик, Женька двинулся к грузу. Идея появилась, как подстраховаться.
Но проскочить к своему «подкроватному» дому не удалось. Хорошо, у двери подъезда замер, прислушался — шаги уже рядом топотали.
Почему на ступеньку плюхнулся, а не вверх по лестнице рванул, Женька и сам бы не объяснил. Наверное, потому что шаги легкие были…
Когда дверь распахнулась — на лестничных ступеньках сидел парень в военной форме и деловито ковырял конец провода. Баба, рыжеватая, встрепанная — такую бы где-нибудь в Касимово Женька встретил, и не оглянулся, — замерла. Под мышкой у нее было что-то свернутое. Похоже, мешок. Наконец, финка что-то вопросительно пролепетала.
— Sie gehen weg, hier arbeiten die Pioniere[47], — строго ответил Женька, продолжая терзать провод.
— Minun on olla jopa hän pääsee asuntoonsa. Nouda laitettani[48], — настаивала тетка.
Женька вынул из кармана гимнастерки очки, нацепил на нос и мрачно оглядел посетительницу:
— Das ganze Quartal ist vermient. Die Minen, Sie verstehen?[49]
— Minen?! — с ужасом переспросила финка.
Подрывник нацелил на нее древние плоскогубцы, выразительно щелкнул инструментом…
Мешки тетка бросила на пороге. «Минер» послушал спешно удаляющиеся шаги, подхватил нежданный трофей, загрузил в мешок провод. Надо бы проскочить. Поймет не поймет, приведет солдат или нет, дожидаться не будем.
Через двор Женька пронесся с мешком на плече и ломиком в руках — типичный мародер. Между прочим, «шлепнут» без раздумий. Не та оперативная ситуация — шпион или нормальный грабитель, никто разбираться не станет.
Багаж мирно ждал под кроватью. Женька отдышался, размотал провод, обвернул вокруг баллонов, обрезал лишнее (исторические плоскогубцы жевали медь как тот бульдог столетний-беззубый). Конец провода Земляков запихал в щель между досками пола. Выглядело довольно убедительно. На первый взгляд, конечно. Но хватать «фугас» с налета редкий дурак рискнет. Силиконовую маску и регулятор пришлось спрятать в и так раздутую полевую сумку. Гидрокостюм и жилет-компенсатор Женька оставил в брезентовой сумище. Ладно, случись что, пусть разгадывают, что за кальсоны такие мудреные.
Разумнее всего было залечь под соседнюю кровать и вдумчиво ждать освобождения славного города Выборга. Но…
— «И чтобы избежать позора, я буду жить под кроватью целую вечность? Ведь это самый настоящий кошмар!» — пробормотал Женька. Цитата[50] была, конечно, детская, но вроде как уместная. «Был убит под кроватью» звучит как-то несерьезно. «В шкафу» — совсем уж анекдотично. Да и «фугас» мы демаскируем своим присутствием. Нет, надо осмотреться, определиться по дальнейшим действиям…
…Оживленно здесь было. В угловой дом, Женька, понятно, благоразумно не сунулся, выбрал следующий. Внутрь проскочил легко, зато теперь не выберешься. Тьфу, черт бы их взял. От «подкроватного» убежища три минуты дворами, а теперь сиди, жди непонятно чего.
Со второго этажа было видно финнов: пост перехватывал отступающих пехотинцев. Фенрих[51] и двое сержантов в рыло били не часто, просто загораживали дорогу, что-то говорили паникерам. По большей части финны мрачно кивали, пытались оправдаться и шли во двор. Там уже набилось человек тридцать. Унтер раздавал с повозки патроны, подбадривал солдат непонятными шутками. Стрелки криво улыбались, отшучивались. «Заградотрядчики» отлавливали только пеших, повозки и редкие машины беспрепятственно пропускали, хотя на иных сидели стрелки, явно не приписанные к данным транспортным средствам. Звуки боя приближались, на соседних улицах лопались серии мин, но было понятно, что бьют наши наугад, больше на нервы действуя. Собственно, как тут не нервничать? Женька осторожно снял одну из рам — лопнувшее стекло так и грозило рассыпаться. Вообще, ломик оказался инструментом весьма полезным, жаль в боевом отношении слабоватым. В принципе Земляков чувствовал себя уверенно — вода в кране была, успел погрызть найденные в буфете остатки то ли печенья, то ли кексиков — выглядели они неубедительно, и вряд ли такое лакомство бежавшие хозяева каким-нибудь крысиным ядом «припудрили». Иное дело банки с солениями — тут риск неуместен, хотя грибочки смотрелись аппетитно.
Вот вовсе будет неаппетитно, если финский сводный отряд здесь же позиции и займет. Деваться тов. Землякову будет некуда. У здешних хозяев и кровати-то какие-то узкие, девичьи, под такую не сунешься. А на второй этаж стрелки определенно полезут — из окон перекресток неплохо просматривается. Угловой дом, естественно, куда стратегичнее, но по нему наши и лупанут в первую очередь. Стены толстые, сразу не рухнут, но разнесут-то здание гарантированно.
Глупо. Отступить Женька мог только в кладовочку. Если туда финны сунутся, можно ломик использовать, винтовку попробовать добыть. Ну, дальше до первой финской гранаты…
Внизу заорали — к финнам прибыло подкрепление. Кургузый грузовичок — из кабины высунулся офицер непонятного звания, махал рукой. Солдаты поспешно сгрузили на мостовую ящики, грузовичок стремительно развернулся, рванул куда-то в сторону замка и залива. Фенрих посмотрел на ящики, на солдат, с иронией что-то спросил у подчиненных.
Панцерфаусты им привезли. Судя по тому, как финны смотрели на новейшее противотанковое средство, особым доверием оно не пользовалось. Не успели личный состав обучить-подготовить. Женька сел под окном и, слушая голоса финнов, размышлял о том, отчего рядовой Земляков этакий идиот? Вот из каких побуждений в мышеловку влез? Выходило, что исключительно от растерянности. Один остался, запаниковал. Нет, если выбраться удастся, нужно будет об этих глупейших маневрах помалкивать. С другой стороны, как говаривали старшие товарищи — «от удачи нигде не заховаешься».
…Бабахнуло совсем рядом — мина угодила в крышу дома на той стороне улицы. Затарахтели по мостовой сорванные и смятые листы жести, забарабанили по ним обломки кирпича, а на умного рядового Землякова посыпались осколки выбитого окна.
Шепча ругательства, Женька извлек из-за ворота гимнастерки полоски коварного финского стекла. Вот дебил, так и есть, порезался.
Пулемет лупил уже где-то у перекрестка — поспешно выпустил ленту, умолк. Постукивали винтовки, потом ахнуло что-то крупное. По улице затопали сапоги — Женька осторожно выглянул. Финны отступали. Чего уж там, драпали. Запыхавшиеся, оглядывающиеся, напуганные. Двое волокли «максим» без щита, но коробов с лентами что-то не было видно. Собственно, у нескольких солдат и винтовок-то не имелось.
Разглядеть драпающих пехотинцев Женька не успел — в улицу свернуло что-то броневое, непонятное. Взревело двигателем, нагоняя удирающих солдат. Самоходка. Замысловато скомпонованное чудо финской инженерной мысли: на ходовой трофейного советского БТ-7 в переделанной угловатой башне установлена британская 114-миллиметровая гаубица[52].
Пехотинцы расступились, самоходка резво пролязгала до следующего перекрестка, развернулась, явно собираясь прикрывать отступление.
Донеслись крики со двора — что-то орал фенрих. Женька увидел бойцов «сводного-ударного» — высыпали на улицу и энергично вжучили за отступающими товарищами. Выкатилась повозка, — нахлестывал лошадок возница. Благоразумно — отход на заранее подготовленные позиции — залог написания правдивых мемуаров. Погибшие герои воспоминания вообще редко пишут.
На улицу выглянул фенрих, выразительно сплюнул вслед бегущим и скрылся во дворе. Значит, кто-то остался. Женька перебрался к другому окну. Во дворе возились двое — готовили панцерфаусты. Воинственный фенрих и с ним юный капрал — наверняка шюцкоровец какой-то идейный-бесстрашный. Определенно наградные кресты эти двое собираются зарабатывать. И нашивки «За подбитые танки».
За углом, со стороны покинутой финнами улицы, застрочил пулемет. Похоже, для острастки вдоль домов лупил. Наши явно продвигались. Женька перебежал к уличному окну. У перекрестка неслабо лязгало — выплыла здоровенная туша «ИС-2». Внушительная 46-тонная машина практически всю улицу заслонила. Ох, не видят же ничего — борт подставили.
Финские самоходчики шанса не упустили — затаившаяся ВТ-42 выстрелила. Бронебойный снаряд клюнул башню «ИСа», взвизгнув, рикошетом ушел вверх. Тяжелый советский танк вроде и не почувствовал — громыхая гусеницами уплыл за угол. Разочарованная самоходка тоже попятилась, прикрылась домом. Видать, решила помягче добычу поискать.
Женька по логике того хомяка в банке метнулся в соседнюю комнату, выглянул в окно: оба истребителя танка, держа по паре панцерфаустов, заскочили в угловой дом. Понятно, подождут наш следующий танк, врежут с третьего этажа в корму, в двигатель. Как они стрелять собираются? Ведь самим задницы реактивной струей поджарит, а то и вовсе в окно вышвырнет. Но ведь пальнут… Потом наши начнут сносить дом. В общем, ждать тут нечего, раз «черный ход» свободен. Подхватив ломик, Земляков кинулся вниз…
Двор был полон рычания — двигались танки по улице, а может и самоходка ближе подбиралась, — гадать было некогда. Женька проскочил мимо ящиков: блестели рассыпанные патроны, валялись диковинными дровами панцерфаусты… Теперь дворами юркнем, одинокий сматывающийся боец сейчас мало кому интересен. К «подкроватному» дому, к грузу. Наши уже точно скоро рядом будут…
…Выскочив за калитку, Женька замер. По всему выходило, что от своих и бежим. Потому что, сейчас здесь бой будет, а тов. Землякову зачем бой? У него важное спецзадание. А танкистов если и подобьют, так такова их воинская специфика. Тем более не легковесные «шестидесятки» сейчас по улице катятся, а солидно бронированные «ИСы». Броня толстенная, вполне и уцелеть экипаж может…
Совершил еще один должностной проступок рядовой Земляков. Вернулся, скорчился за ящиками. По сути, Panzerfaust довольно примитивное оружие. Тем более на стволе-трубе имеется четкая напоминающая надпись: «Achtung! Feuerstrahl!»[53] Короче, перед с задом не перепутаешь.
Чеку выдернуть… прицельную рамку поднять до отказа… взвести ударник… Целимся: красная черта у визирного отверстия прицельной рамки — верхний кант мины — цель — окно…
Женька зажал трубу под мышкой, попытался прицелиться и нажал жутко неудобную спусковую кнопку…
В окно Земляков не попал — бахнуло в простенке. Прилично так бахнуло. Свистели по двору камни, а Женька ощупью спешно нашаривал второй панцерфауст. Вышибной пороховой заряд дал неожиданно много дыма — хоть противогаз натягивай.
…чеку… рамку… взвести…
Достать финнов Женька не надеялся, но оглушить, вспугнуть, — вполне возможно.
Вторая граната ушла в оконный проем. Внутри ахнуло — вылетел из дыма и пыли горшок с растерзанной геранью, беззвучно лопнул в двух шагах от Землякова…
Тут Женька сообразил, что вторую гранату запускал напрасно — и первой хватило. Из дверей, в клубах дыма, вывалился фенрих со своим сопляком. Панцерфаустов у них не было, ошалевший капрал отмахивался от пыли винтовкой…
Сорвал противотанковую засаду тов. Земляков. Самоотверженно, но глупо. Поскольку сейчас до калитки фиг доскочешь — вскинет винтовку финн и… С пятнадцати метров промахнуться трудно.
Женька сжался за ящиком. Драпанут оглушенные финны прямиком на улицу, может, и не заметят.
Нет, фенрих, пошатываясь, брел к калитке, что во дворы уводила. Логично: дураков по улицам между танками бегать сейчас мало. Капрал ошеломленно оглядывался — пытался осознать, чем это по дому садануло. До ящиков и груды панцерфаустов финнам оставалось шагов пять…
Дым помог: когда Женька из-за ящика вынырнул, фенрих лишь в последний момент голову вскинул, успел лишь рот приоткрыть…
Женька ударил снизу вверх — вилка гвоздодера под подбородок финну врезалась — офицер запрокинулся, из ноздрей кровь плеснула, полевая кепка, припудренная красной кирпичной пылью, над лысеющей макушкой подскочила…
…Кепи еще на землю не упало, а капрал-сопляк уже вскидывал трехлинейку… Не испугался, гад, глаза светлые, яростные…
Метнул ломик Женька вполне удачно — в грудь не попал, но капрал инстинктивно винтовкой прикрылся, да спуск дернул — пуля в небо ушла. Финн схватился за затвор — щелкнул, выбрасывая стрелянную гильзу…
…Кобура Землякова была расстегнута — готовясь к командировкам, переводчик настойчиво и упорно учился выхватывать пистолет…
— Hände hoch![54]
По-немецки капрал явно не понимал, но, собственно, когда в лицо пистолетный ствол смотрит, не понять, чего хотят, трудно. Замер финн, в темный зрачок ствола глядя. Пустой «Токарев», легкий, только когда этого не знаешь, заглядываешь в ствол, как в настоящую смерть…
Светлые глаза финна сузились, поползла кисть, патрон в патронник досылая…
У Женьки мелькнула мысль, что после второго Прыжка пистолет и вовсе насквозь светиться стал. Нет, конечно. Не желал капрал в плен попадать. И влепить пять с половиной милосердных грамм в лоб рыжему парню Женька никак не мог…
…Дослал капрал патрон, закрыть затвор успел. Вот вскинуть оружие не успел. Винтовку Женька отбил в сторону, сшиб финна на землю, но рыжий парень за ремень полевой сумки ухватился. Ремень лопнул, но и Женька на ногах не устоял. Возились бестолково, словно и не ходил Земляков ежедневно в спортзал, не работал спарринги, не лупил тренажер до исступления. Финн сопел, к глазам ногтями тянулся. Женька рычал уже вовсе не по-немецки, отбивал лапы настойчивые. Наконец врезал рукоятью пистолета в подбородок противнику. Капрал охнул, Женька бил снова и снова — рукоять оставляла ссадины на морде финна, тот отчаянно жмурился, ладонью пытался закрыться. Земляков перехватил ТТ удобнее, вломил сверху, по темени в тонком кепи. Обмяк цепкий капрал…
Женька отполз на четвереньках, за ремень подтянул к себе финскую трехлинейку, проверил патронник. Заряжена, да. Руки дрожали… Совсем не в себе товарищ переводчик, как мальчишка, ей-богу…
Земляков не без труда встал на ноги.
Капрал замычал, приподнялся на локте. Потрогал лицо, лоб — из-под кепи текла кровь. Финн посмотрел на пальцы, потом на Женьку…
Земляков вскинул винтовку.
Капрал оперся о землю, встал. Смотрел уже не в ствол, а на русского лейтенанта в гимнастерке с окровавленным воротом. В глаза смотрел. Упрямый. Морда разом повзрослевшая, вся в модернистских угловатых ссадинах от рукояти ТТ.
— Вали отсюда, — прохрипел Женька. — Нах пошел, говорю…
Финн что-то сказал, выплюнул зуб. Не желал, значит, чтобы в спину стреляли.
Земляков качнул стволом в сторону ворот, что на улицу вели, опустил винтовку. Надо сумку поднять. Не дай бог пропадет. Вот же идиот Евгений Германович, сунулся в драку со всей почтой секретной…
Финн брел к воротам. Оглянулся на лежащего фенриха.
— Готов он. Вали, вали отсюда, — сказал Женька.
Офицер действительно хрипеть уже перестал. Руки, зажимавшие пробитое горло, разжались, глаза в июньское дымное небо вглядывались.
Капрал вышел за ворота — неуверенно затопали сапоги, — побежал. Это он правильно…
Женька спешно содрал с пояса покойника-фенриха кобуру, нагреб в карманы винтовочных патронов и рванул к калитке. Винтовка и неудобная сумка с обрывками ремня страшно мешали…
В «подкроватном» доме все было спокойно. «Минно-взрывные» баллоны мирно ждали на месте — порченный шипеть давно перестал. Женька жадно попил из-под крана — вода текла исправно. Надо же, словно сто лет прошло, а водопроводу хоть бы что. Звук перестрелок удалился — сейчас яростно палили в северной части города — наши добрались до моста у залива.
Своих Женька увидел только часа через полтора — четверо разведчиков осторожно двигались вдоль домов. Женька, на всякий случай пригнувшись за подоконником, окликнул:
— Эй, славяне, не стреляйте! Свои! Проверены здесь дома. Вы майора Жириновского бойцы?
Жириновского автоматчики почему-то не знали, но с их озабоченным ротным Женька разговаривал уже через десять минут. Лейтенант взглянул на удостоверение, в серьезность ситуации вник. Эвакуация трофейной спецтехники дело важное, содействие окажут.
Катил в тыл Земляков с удобством — сидел у заднего борта трехтонки, придерживал ногами баул с «трофейным секретным грузом», машина была полна пустых снарядных ящиков — громыхали ужасно. Заскорузлый воротник тер порезанную шею, жрать хотелось как из пушки. В остальном ничего. До Арсаллми довезут, дальше попыхтеть придется. Но карман галифе оттягивал вполне надежный «лахти»[55]. Еще бы еще ремешок у полевой сумки изловчиться починить…
Выборг взят. Финны спешно отходят на водный рубеж к Кивисалми.
— Я думал, мортиру волокут на конной тяге, — сказали из-за толстого ствола.
Коваленко стоял под сосной, небрежно держа автомат — массивный «суоми» выглядел в лапе старшего лейтенанта легковесной пневматической игрушкой.
Женька опустил баул, рухнул на дорожную пыль рядом — последний километр марш-броска товарища переводчика чуть не угробил. От хутора до озера оказалось значительно дальше, чем помнилось. И вообще это не легководолазное снаряжение, а чушки свинцовые.
— Ты продышись, продышись, — посоветовало начальство. — Прямо трактор какой-то. Значит, сходил нормально? Молодец. Мы тебя, правда, к обеду ждали.
Женька попытался сплюнуть клейкую слюну, махнул дрожащей рукой в сторону хутора и за хутор.
— Да я бы помог, — не совсем правильно понял Коваленко вялую жестикуляцию курьера. — Но ты по дороге прешься, думаю, высунусь навстречу, демаскирую. При нашем-то птичьем положении…
Спорить сил не было, Земляков вытер потное лицо пилоткой — остались красноватые кирпичные разводы.
— Пойдем, умоешься. Очки-то не потерял? — старший лейтенант подхватил проклятый тюк за лямки…
— Я просто говорю, что это странно, — прошептала Марина, по привычке отмахиваясь веточкой от комаров. Вообще-то, после натирания пахучей жидкостью, что вместе с водолазным костюмом принес очкарик-переводчик, насекомые бойцов облетали.
Павло Захарович закряхтел:
— Та чо такое? Отож охфицеры. Московские! Оно секретна там все.
Злиться себе Марина запретила — Торчку уже сорок лет. В прошлом человек живет, в досоветском. Образование, можно сказать, церковно-приходское, сплошь замшелый, отсюда и нерешительность, да и трусоватость. И Трофимов только глазами хлопает. Его, конечно, привлекать было нельзя. Без году неделя в контрразведке, мальчишка совсем. Впрочем, следственного опыта ни у кого нет. Торчок в СМЕРШе чуть больше двух месяцев. Оба, как говорил Варварин, «глухи к нюансам».
Старшина Шведова прикусила губу. Не отвлекаться. Объяснить еще раз. Больше опереться не на кого, придется обойтись наличными силами. Приказать бы, да здесь не учебный полк, старшинской лычки для гавканья маловато.
— Ты, Павло Захарович, сам подумай. Прибыла опергруппа из Москвы, с самого Верха. Ей дадут прикрытие, сопровождающего, транспорт нормальный, или не дадут?
— Ото ж, оно, прикрытие, — Торчок кивнул на Леху.
Трофимов вздохнул — сам понимал, какое из него прикрытие. В свежих бинтах младший сержант выглядел поприличнее, но все равно… Хиловатое сопровождение для московских гостей. Да, выходит, и не встречались они с местными представителями контрразведки. Отчего бы это?
Потому что вовсе не московские они «москвичи». В этом старшина Шведова была почти уверена. Липовые. Вот как пить дать липовые.
Рассмотрим нюансы.
Внешний вид. Все правильно. Следы сапог совершенно напрасно ползала-рассматривала — немцы уже давно ляпов с гвоздями-каблуками не делают. Знаки различия, погоны, подворотнички — кривовато, вполне естественно. Но! Старлей от скуки вздумал подшиву постирать. Взялся пришивать — заминка. Не привык. К таким вот воротничкам не привык. Стопроцентно. Шить умеет, но… Нюанс? Надо было рискнуть, ближе глянуть. Подсела бы, помощь предложила. Он бы, гад такой, поверил. Сразу видно, к бабьему вниманию привык. Но не могла себя пересилить, дура…
Дальше. У них у всех форма похожа. Ношеная какая-то. Такое впечатление, что ее не в щелоке стирали, а в растворе хлорки. Зачем ткань портить? Москва завшивела? Не 41-й небось, даже на фронте баннопрачечные отряды работу наладили, а уж в тылу… Ладно, форму им могли в одно время выдать. Но никак не могли они ее обтрепать-заносить в одинаковой степени. Майор и переводчик — допустим, они штабные, локти одинаково протирали. Но старший лейтенант? Такой лоб здоровенный, судя по ухваткам, не только канцелярщиной занят. Там, на камнях, финна в секунду смял. А локти гимнастерки протерты. И еще он странно пилотку носит. Лихость такая мерзкая. На Черноморье очень похоже морячки фасонят, ну, им, альбатросам, вроде положено. А этот… Нюанс?
И разговор. Прокалывается, прокалывается старший лейтенант. Не говорят так наши. Вот что значит:
Аста ла виста, беби, — это вроде даже не по-немецки? Или дурацкое: «Невиноватая я! Он сам пришел!» Ломаное, глупое выражение. Эмигрантское?
А «нормальные герои всегда идут в обход»? Вообще подлость какая-то буржуазная, декадентская.
Но говорит он редко, только за работой бормочет. Видимо, накрепко вбили в башку, что разумнее язык за зубами держать.
Майор… Штабной стопроцентно. Язык подвешен, болтун каких поискать. Но с мозгами болтун. Он из пустого в порожнее переливает, ему — существенное. Но на хутор он предпочитает один ходить. Ходить, а не ездить. Не нужна ему там машина. «На связь», значит, гуляет? Правдоподобно, вполне можно поверить. Но с кем связь? К связистам, он, бесспорно, заходит. Вот вчера газет принес. Наверняка и по телефонным линиям прозванивается, симулирует деятельность, подготовка у него хорошая, ориентируется смело. Но почему он лично туда ходит? За телефонограммами по логике должен старлея гонять. Но сам дважды в день гуляет. От скуки? Вполне возможно. Но нюанс?
Они здесь сидеть не должны. Выставили пост, а сами на хутор. Под крышей спать куда удобнее. Не будет майор-москвич комаров зря кормить.
Что там, в самолете утонувшем? О Варварине они много знают. Женька-переводчик, похоже, действительно был лично знаком. Тут нестыковка. В логическую цепочку переводчик явно не укладывается. Сергей Вячеславович рассказывать умел хорошо. Жаль, что редко такое случалось. О Женьке-переводчике он смешно рассказывал. Ну да, такой он и есть очкарик, немножко забавный…
Марина зло вытерла повлажневшую щеку. Опять, твою… Стыдно ведь. Чисто внешняя слабость, а подумают…
Могут они этого Землякова «втемную» использовать? Вот как Лешку. Он же, сержантик простецкий, до сих пор талдычит — «финнов-то положили». Дурень контуженый. Ведь и так понятно: финны в лицо даже своих шпионов знать не могут, уж не говоря о немецкой разведгруппе. На берегу ситуация простая сложилась: «или ты, или тебя». Вот и демонстрировали геройство показное. Даже в голом виде, что б ему, спортсмену бесстыжему… Непростая группа. Эти и роту финнов не моргнув глазом расстреляют, лишь бы… Какая у них все-таки задача? И где они Землякова зацепили? Возможно, они через Москву и шли?
— …Тут нам потребна доказательств заиметь, — пробормотал Торчок. — Оно ведь сунемся без ума…
Прав. Не дело старшины и ефрейтора агентурно-диверсионные группы раскрывать. Прав. Тут только рот раззявишь: или здесь в озере и притопят, или до Победы на допросах отвечать под протокол придется. Если смолчит старшина Шведова — кто ей претензии предъявит? Санинструктор, мозгов выдано строго на бинты-клистиры. Только война идет, Павло Захарович. А на войне своей-личной стороны нет и не будет. Только «наша». А эти «московские» — чужие. Уверенность в этом почти полная. Как же их выявить? Нужно ближе держаться. И слушать, слушать и смотреть. Нюансы ловить…
Коваленко тщательно проверял ремни и пояс для грузов. Ныряльщики знают — при погружении мелочей нет. Впрочем, на войне мелочей вообще не бывает. Это не только боевыми пловцами, но и переводчиками твердо усвоено.
— Фо с груфом? — прочавкал Женька — бутерброд с тушенкой старшина принесла. Пусть и с мрачной физиономией, но позаботилась. Приятно. Девушки, они бутерброды по-особенному мажут.
— С балластным грузом все нормально будет, — пробормотал Коваленко. — Две сумки, вполне «айс». Хотя профи оборжались бы…
Вместо пояса со свинцовыми грузиками старший лейтенант собирался использовать две сумки из-под противогазов, наполненных камнями. Кстати, гидрокостюм Коваленко не подошел — оказался узковат в плечах. Да, тов. Земляков, бизнес «челнока» вам не по зубам — прогорели бы в два счета. И как они, сукины дети, интересно, размер подбирали?
— Может, с утра, по солнышку? — сказал Женька, дожевывая.
— Да светло еще. А утром могут иные заботы появиться. Тут, Жень, еще одно обстоятельство выявилось, — Коваленко глянул почему-то виновато.
— Что за обстоятельство?
— Потом обоснуем. Вот проверим дно… — Коваленко покосился на майора.
Попутный, с полчаса как явившийся с хутора, от подготовки подводных работ отключился целиком и полностью. Сидел и читал почту. Ну, почитать там было что: целая пачка вводных и документов, доставленных малость заблудившимся курьером. Видимо, чтиво было увлекательным — майор даже на комаров внимания не обращал, хотя помазаться импортной гадостью так и не успел.
— Сейчас поплаваем, — Коваленко покосился через плечо. — Слушай, вот чего она все смотрит и смотрит?
— Ей твоя спина рельефная и мужественная нравится, — успокоил Женька.
Старший лейтенант принялся многозначительно наматывать ремень на широкую ладонь.
— Ладно-ладно. И вот с чего такое патологическое стеснение? — удивился Женька. — Да не на тебя она смотрит, а на баллоны. Интересно ведь.
— Как-то странно она смотрит, — неожиданно жалобно сказал Коваленко.
Шведова действительно сидела у костерка, обняв винтовку, и делала вид, что любуется озером. Но стоило отвернуться, как и сам Женька ощущал ее взгляд своей спиной. Понятно, акваланг — штука интересная, но все-таки пока секретная. А Попутный глупую ситуацию игнорирует, весь в бумаги ушел. Хотя разрулить ему, что плюнуть…
Стоило подумать о начальстве, как майор, не отрываясь от бумаг, погрозил пальцем. Надо полагать, следовало работать и не отвлекаться.
Коваленко вздохнул, проверил жестяной фонарик со сменными цветными стеклами и принялся готовить сей осветительный прибор к погружению. Разодрал две пестрые упаковки презервативов, втиснул в розовый латекс фонарик, тщательно завязал. Естественно, не фирменный подводный прожектор, но вполне достойно функционирует. Старший лейтенант стеснительно смял в кулаке яркие обертки и прошептал:
— Слушай, мне сейчас в воду. Убери старшину отсюда. У меня и трусы не очень, и вообще… Короче не привык я так, при зрителях.
— Ладно, — Женька встал. — Душевное спокойствие акванавта есть залог успешного погружения.
— Вот-вот. И бумажки сожги, — Коваленко сунул клочки броской не аутентичной упаковки Женьке.
Земляков подошел к неподвижной старшине:
— Марин, проверила бы ты посты. А то, как в прошлый раз, прохлопаем противника в самый интересный момент.
Шведова встал. Губы у нее были какие-то неровные: то ли кривила пренебрежительно, то ли вовсе покусала.
— Понимаешь, старлей наш еще стесняется маленько, — непонятно зачем сказал Женька.
Старшина кивнула и пошла вверх к машине. Женька украдкой кинул обрывки «спецупаковки» в костерок, подпихнул сапогом. Черт знает что, таишься, как во вражеском тылу…
Коваленко поплевал в маску, промыл, нацепил на физиономию, поправил ремни баллонов и тесемки сумок-утяжелителей, и, прошептав что-то водолазно-суеверное, полез в воду. Плыть решил с обоими баллонами — все равно придется надежно топить снаряжение. До самодельного буйка, обозначавшего места падения самолета, было всего-то метров восемьдесят, но Женьке стало не по себе. Водичка свежая, да и солнце уже совсем за деревьями. Подождали бы утра, честное слово…
В воде побулькало, успокоилось. Женька поправил на шее ремень тяжелого «суоми». Сколько ждать-то теперь?
Подошел Попутный, рассеянно посмотрел на озерную гладь:
— Занырнул Валера?
— Так точно. А вот как мы летчика на берег будем вытаскивать? Он же, наверное, того… совсем размокший?
— Летчика? Зачем нам размокший? Суши его потом. Нормального летчика найдем, — судя по всему майор еще пребывал под впечатлением вестей с базы «Ноля». — Ты как сам-то добрался?
— Ну… Крюк дал, а так-то ничего.
— То-то я смотрю, шпалер у тебя новый. Ладно, о приключениях потом. Сейчас я служебную совесть очищу, и расскажешь, как там, на «Фрунзе»…
Попутный неспешно прошел к костру, сел, озабоченно поглядывая на небо, принялся подсовывать в огонь сучья. Заодно и тонкие «импортные» листки ориентировок подсовывал-сжигал…
Женьке было слегка обидно. Тут совершаешь технически неподготовленные переходы, сталкиваешься с бронетехникой и живой силой противника. И все это с отягощением в виде секретного снаряжения. И нате вам: «приключения потом, что на «Фрунзе»? Естественно, на базе сложности, о которых, кстати, Попутный теперь даже больше знает. А в Выборге? Что там, сложностей не было? Ладно, выскочил тов. Земляков, и хорошо.
— …Смотри, смотри, явно же читается!
Огонек зажигалки Торчка был тусклым, но чудной оранжевый пластик флакона все-таки просвечивал. И буквы крошечные, почти стертые можно было различить:
…для чувствительной кожи… made in Austria…
— Трофейный, — в замешательстве пробубнил упертый Павло Захарович. — Вон и еще… Дайындалгын куш: кораптын[56]… Оно по-тюркски, не иначе.
— Для спецшкол делают. Предателей хватает. И тюрки с кавказцами… Вон как надписи замыть старались, — Марина с яростью встряхнула флакон.
— Да не будут диверсантом такое давать, — пробормотал Лешка. — У них там все до мелочей продумано.
— Что-то продумано, что-то упустили. — Марина, морщась от бензиновой вони «катюши»[57], спрятала пластиковый флакон с пахучей антинасекомой жидкостью. — Нужно их брать. Сейчас же. Или уйдут.
Торчок потер свежевыбритый подбородок (утром майор пообещал лично поцирюльничать, если «товарищ ефрейтор, так беззаветно занятый борьбой с немецко-финским оккупантом, не найдет время заняться своей дикобразной физиономией».
— Мариша, ты в курсе, что выйдет, если ты пальцем в небо попала? Тут такое дело, что одними догадками не обоснуешь… — пробубнил Торчок.
— Я не гадаю. Тут нюансов и доказательств хватает… — Шведова выпрямилась, одернула ремень с кобурой. — В общем, я приказываю. Задержать и передать до выяснения. Стрелять не будем, если не окажут сопротивления. Товарищ Трофимов?
— Так я ж вроде к ним и приписан, — в ужасе прошептал Лешка.
— Вот и остаешься приписанным. Тебя никто их к стенке ставить не обязывает. Доставим на хутор, свяжемся с кем положено. Разберутся. В общем, будешь страховать.
— Та нам бы хоть взвод автоматчиков, — пробухтел Торчок. — Они ж нас сами в два счета… отстрахуют. Та ты ж сама видела.
— Поэтому и надо брать, пока ничего не подозревают. Иначе действительно наоборот получится. Сами ляжем, а их потом еще сколько искать будут…
Коваленко вынырнул, но к берегу плыть не стал, наоборот, удалился от буйка и возился, готовя снаряжение к ликвидации…
— Результат, я так понимаю, отрицательный, — заметил Попутный. — Сейчас Валера от снаряжения избавится и по порядку доложит. Так, значит, немец у нас там уже прижился?
Женьке вновь пришлось рассказывать о госте из Бремена. Майора почему-то очень интересовал иностранный гость. Наконец следственная группа увидела, как полегчавший Коваленко энергично плывет к берегу…
У костерка было тепло, и старший лейтенант быстро перестал клацать зубами. Сидел на корточках, в накинутой на плечи телогрейке — за два дня следственная группа прибарахлилась, не зря начальство на хутор постоянно шастало.
Паузы затягивалась. Наконец, Коваленко сказал:
— Лежит. Сохранность хорошая. Кабина пуста.
— А опознавательные знаки? — не выдержал Женька.
— Финские, — старший лейтенант поднял голову. — Это биплан. Что-то вроде «Бристольского бульдога»[58]. С Финской он там лежит.
— Значит, удостоверились, — с непонятным оптимизмом констатировал майор. — Теперь с легким сердцем в путь. Попрощаемся с коллегами, и незачем время терять. Сначала Питер, потом метнемся к карелам…
Женька понял, что явно чего-то недопонял.
— Тут, Евгений, такое дело, — Коваленко вытер мокрое лицо. — Вчера новая вводная до нас дошла. Нашли те самолеты. Вернее, место их базирования. Самолетов там, понятно, уже нет, но куда могли исчезнуть, вроде бы выяснили…
— Да, наше Управление не зря хлеб ест, — с гордостью заметил Попутный.
— Значит, зря я эту тяжесть волок? — еще не веря, пробормотал Женька.
— Ну, требовалось окончательно убедиться, — пожал плечами старший лейтенант. — Кстати, шланги вовсе на ладан дышали. Доверять таким…
Женька сказал. О шлангах, озере и доверии к технике. Очень хотелось и о начальстве свое мнение исчерпывающе изложить, но хватило сил сдержаться.
— Распустился ты, Евгений, — печально заметил майор. — Да, две звездочки кому угодно голову вскружат. Переживаешь, нервную систему не бережешь. Нехорошо. Уж не знаю, как у вас в тевтонской словесности, а в нашем деле предпочтительнее каждую версию до конца отработать. Что мы и сделали. Уж не обессудь, товарищ боевой лейтенант, не в читальном зале сидим.
Женька стиснул зубы, взял котелок и пошел к воде. Начальство, мля, оно начальство и есть. А чаю замерзшему старлею попить все равно нужно…
Земляков вернулся с водой, а у костерка народу прибавилось. Стояла Шведова, чуть поодаль переминался Павло Захарович, еще дальше, в сторонке, маячил Лешка. Случилось что? Посты вдруг разом побросали…
— Нырнули? — с какой-то странно ласковой интонацией спросила старшина. — А снаряжение-то где? Может, подсушить нужно?
— Одноразовое оно, — пробормотал Коваленко, теснее сдвигая голые колени.
Попутный выпрямился, кинул взгляд на стоящих на склоне бойцов.
— Надо же, одноразовое. И придумают ведь… — Шведова внезапным резким пинком отшвырнула лежащий на горке сучьев автомат — «суоми» пролетел прямо сквозь костер, облаком взвились искры…
— Ты что творишь? — ошеломленно начал Коваленко, но старшина отскочила от костра, вскинула «наган»…
— Сидеть! Руки за голову! Вы задержаны до выяснения личностей!
— Что, опять «взвейтесь кострами, синие ночи»? — брезгливо пробурчал Попутный.
Шведова поспешно взвела курок револьвера:
— Только дернитесь! Руки за голову!
— Это мне? Мне, офицеру с боевыми наградами? И не подумаю! — Попутный демонстративно заложил руки за спину, вызывающе дернул подбородком…
Мгновение Женьке казалось, что свихнувшаяся старшина бабахнет — целилась она прямо в выпяченную грудь майора, и лицо у нее было такое отчаянное, что только держись…
— Товарищ майор, вы уж особо не поругайтеся, отож тут непонятность вызрела. Потребно выяснити, — просительным тоном попытался успокоить Торчок. — Не ворохайтесь, а?
— Что мне прикажите не делать? — Попутный, кажется, не только грудь выпятил, но и живот надул. — Да вы знаете, что такое угроза оружием старшему по званию в условиях действующего фронта?
— Не пугайте, пуганые, — Шведова продолжала целиться майору в грудь, и ствол «нагана» с белой нарядной черточкой на мушке не вздрагивал. — Земляков, ты пока товарищей офицеров от пистолетов освободи. И сам не дергайся. Где надо разберутся. Если не виноват, все будет нормально…
— Секундочку, это почему он не виноват? — возмутился Попутный. — Мы, значит, виноваты, а Земляков просто мимо проходил? Мы, кстати, кто? Норвежские шпионы?
— Кто нужно разберется, — отрезала старшина. — Земляков!
— Да не буду я их разоружать, — пробурчал Женька. — И чего это вы меня отдельным раком ставите? Если это потому, что я Варварина лично знал, так я и товарищей офицеров знаю. Могу дать честное слово, что они…
— Молчать! Сдать оружие! — взвизгнула Шведова.
— Ого, нервишки? — хмыкнул майор.
— Прикажите своим сдать оружие, — процедила старшина. — Или я тебе, шпионская рожа, сейчас ногу прострелю!
Ствол «нагана» метнулся вниз, нацелился на колено Попутного.
— В штрафную пойдешь за порчу советского офицера, — с возмущением пообещал майор.
— Ты, дура, вообще что в нас целишься? — угрюмо сказал Коваленко. — Мой пистолет — вон, рядом с тобой валяется. Забирай, только стволом не маши. Пальнешь ведь с перепугу…
Вообще-то даже сидящий и безоружный, Валера выглядел довольно угрожающе. Даже голоногий. Шведова отступила на шаг, Торчок шевельнулся — автомат он держал наперевес, ни в кого не целился, но было понятно — полоснет не задумываясь.
— Да что такое происходит?! Как вы смеете?! — Попутный даже подпрыгнул на месте от возмущения. Руки он держал за спиной, и походил на клоуна, зачем-то обряженного в военную форму. — Объяснитесь, Шведова! Немедленно! Угрожать оружием старшему по званию?! Пьяны?! Низость какая! — майор вновь подпрыгнул, окончательно выходя из себя.
— Не шевелиться! — взвыла старшина, учуявшая провокацию. Правильно, между прочим, учуявшая…
Женька стоял за костром и старшими офицерами и видел спину Попутного. Вовсе не по-барски сцеплены были пухлые ладошки майора. «Парабеллум» он держал. Женька, конечно, знал, что у майора, кроме реквизитного ТТ в кобуре имеется вполне исправный ствол. Но как пистолет в нужный момент именно на спине оказался, да не за ремнем, а под гимнастеркой, и как его вытащить можно незаметно — было абсолютно непонятно. Ждал майор этого дурацкого задержания, что ли? Широкого профиля клоун наш товарищ Попутный. В смысле, и фокусник, и еще неизвестно кто…
А ведь убьет девчонку. Наверняка он навскидку бьет лучше чем старшина целясь-щурясь. Или он первым Торчка снимет? Автоматчики опаснее. Лешка поодаль торчит — дать очередь точно успеет. И Шведова выстрелит. «Наган», конечно, не МГ[59], только один раз бабахнуть и успеет, да и пулька-то…
Господи, да что ж за идиотизм такой?! Ведь свои все.
— Товарищи, давайте хоть какую-то ясность внесем, — с отчаянием повысил голос Женька. — Чего мы такого сделали, чтоб нас вдруг конвоировать? У нас задание, время поджимает…
— Вот и разберутся, что у вас за задание, — процедила Шведова. «Наган» она сжимала уже обеими руками — видимо, устала правая. Но целилась уверенно.
— В смысле, мы в Ленинград прокатимся? С ответственными товарищами поговорим? Да, там разберутся. Чего не разобраться? И почему задание срываем, и почему средства по уходу за обувью этак оригинально используем. Вот интересно, о чем та дурочка думала, когда в пузырек ксиву писала? — сладким голосом промурлыкал Попутный.
Его лица Женька не видел, но был уверен: улыбается майор. Он так умеет, до омерзительности приветливо, ласково. Прямо Кот Чеширский блудливый. И однозначно развратный притом.
«Наган» в руках старшины дрогнул…
— Вот что, товарищи коллеги с нашей славной Приморской армии, — совершенно иным, деловым тоном сказал Попутный. — Предлагаю опомниться, осознать, что мы на войне, и вести себя соответственно. То есть хладнокровно и ответственно. У Землякова допуск ограниченный, водителю нашему тоже слушать лишнее ни к чему. Уместно доверить данным товарищам обязанности часовых. Пусть разойдутся по флангам, во избежание недоразумений. Надеюсь, к финнам мы с вами одинаково относимся? Вот и ладненько. Земляков, Трофимов — на пост шагом арш! А мы тут профессионально и подробно поболтаем. Марина Дмитриевна, Павел Захариевич, извините, Захарович, вот у вас на руках я наблюдаю приборы, отсчитывающие время в пределах суток. В просторечии — часы. Так вот, если взглянуть чуть шире…
Ошалевший Женька брел по склону. Спятил Попутный?! Вот что, он так мимоходом и расскажет здесь, у костерка, о парадоксе «кальки», об Отделе? Это же совсем… Может, и правильно в него Маринка целилась?
«У Попутного самые широкие полномочия». Неужели вот этот разговор и входит в «полномочия»? Ох, черт, с такими широкими полномочиями мы мигом штаны порвем…
— Товарищ лейтенант, — тихо окликнул Трофимов, поднимавшийся по песчаному склону правее. — Вы в машине винтовку возьмите. Я стрелять не стану. Явно накладка у нас какая-то вышла.
— Ага. Погорячились, — согласился Женька. — Ты сам хлеба возьми, что ли. Они, наверное, долго совещаться будут…
Белая ночь, оно, конечно, поэтично. А на самом деле смутность и белесость сплошная. Не ночь, не день. Прогуливался недолейтенант Земляков, слушал лесную тишину. Канонада сдвинулась к западу, здесь сумрак остался и редкий щебет ночных птах. Иногда от костерка, что ниже по склону, голоса долетали. Все-таки нет у Шведовой профессионального опыта. Истерит. Понять девушку, конечно, можно. Вот как ей в такое поверить и дальше жить?
— …Не может так быть! Продались вы, суки!.. Народ всей страной советскую жизнь выбрал! У нас все…
— Не ори… рыбу оглушишь… Я как есть рассказываю…
Голос Попутного тих — скорее угадаешь, чем расслышишь. Еще одна личина клоуна. Неужели с самого начала знал? Режиссер. Михалков-Станиславский. Вывел труппу на сцену, сыграл, додавил. Или вовсе раздавил? Матерится старшина сипловатым девчачьим голосом, думает, что не верит клоуну. Хрен ты ему не поверишь. Майор всегда правду говорит. Вот только нужной стороной ее, ту правду, поворачивает, актуальные грани мастерски подсвечивает. Но ведь правда, от нее не отвертишься.
Зачем они ему нужны? Зачем Отделу старшина-санинструктор и ефрейтор деревенский? Или это уже не Отделу? А тем, кто самые немыслимые полномочия раздает? Все равно, зачем Попутный им все выкладывает? Ладно, пусть не все, но слишком-слишком многое. Хотел бы вербануть — нашел бы что наплести. Простое. Ласковое, правильное, чтобы гордиться собой можно было. Собой, страной, внуками, пусть и не совсем своими. Тьфу, о внуках вовсе нельзя.
— …Я тебя сейчас шлепну! Прямо в лобешник, гадина! Не может так быть! Враги вы там все…
— Не упрощай, Шведова. В лобешник… Меня вон и белобандиты расстреливали. Хочешь, пузо покажу?
Молчит старый жук Торчок. Жизненный опыт, он в дурное куда быстрее верить заставляет. Лес молчит, озеро. Лишь старшина за свою, за Советскую Страну нервы рвет. А Витюша Попутный? Он ведь оттуда. Старый он. Вечный майор. Клоун и боец того фронта, от которого честные переводчики шарахаются, как от кучи говенной. Все так. И все не так.
— …Вы?! Преемники?! Подстилки б… Да вас к стенке…
— Какие есть…
Женька дошел до машины. Маячил у другой опушки Трофимов. Ссутулился, озяб, наверное. Все-таки хорошо, если ничего лишнего не знаешь, не слышишь. Женька махнул напарнику рукой, повернул назад, к «своим» соснам. Финская трехлинейка плечо оттягивала, пахла как-то чужеродно. Масло другое, что-ли? Или предрассудки? Вон отец одно время каждую неделю в Хельсинки по делам фирмы мотался. Вроде нормальные люди, о войне и не вспоминают. «Братья навек» — это вряд ли, но… А дрались ведь в полную силу. Тот капрал выборгский… И здесь… Дальше той ели лучше не ходить — потягивает из чащи. Прикопать бы пехотинцев нормально, документы их родственникам передать…
К черту! Тут война. Даже две. Может, и со своими схлестнуться придется. Маринка не поверит. Упрямая. Коммунистка. В смысле, комсомолка, конечно, но действительно идейная. Интересно, успел сам Попутный комсомольский значок на груди поносить? У отца такой, маленький, с профилем полузабытым, в ящике письменного стола болтается. Сколько лет прошло? Лучше не считать.
…Тихо у костра. Силы орать кончились. И огонь почти угас. Затухла вера старшинская или еще рванет, но уж самой последней «лимонкой», в клочки гостей непрошеных разнося?
Песок под сапогами чуть шуршит — поднимается наверх фигура с финским автоматом на плече. Женька в первый момент человека за Торчка принял — что-то носами прохорей косолапо загребает. Нет, майор, конечно.
— Как обстановка, Земляков?
— Тихо. У вас как?
— Да что нормально, не сказал бы. Думают. Крушение мировоззрения с разрывом всех шаблонов и анусов, откровенно невеселая штука.
— Понятно.
— А мне не очень, — Попутный вздохнул. — Я бы не поверил. Просто из вредности и врожденного чувства противоречия. Черт его знает, или они правда проще и честнее были, или мы вырождаемся. Экая я гадина сегодня. Бесспорно достоин материального поощрения и наградного термоса с именной гравировкой. Ладно, Евгений, снимай с поста нашего сержанта-доходягу и производите отбой. Я погуляю, на лес посмотрю…
— Но…
— Выполняй, Земляков. Мне еще и тебе мозги вправлять недоставало. Три часа на отдых, и выдвигаемся. План компании потом объясню. У меня язык уже не ворочается.
— Понял. А они… ну, Шведова, «наган» уже спрятала?
— Ссыкун ты все-таки, Женя. Тебя-то она в последнюю очередь шлепнет. Иди спокойно. Идеологии лучше не касайся — эта пакость и так нам чуть мозг не разорвала. А так общайся. Тебе ж эта Маринка, насквозь обмариненная, симпатична. В нелирическом смысле этого слова, естесно. Вот и не напрягайся. Ежели убьет, так все равно стрельнет тебя не очень больно.
— Ну да.
Женька сходил к сержанту, взяли из машины паек, спустились к костру. Здесь сидели в тишине, смотрели на угли. Коваленко, наконец, натянул галифе, но до сапог, видать, руки так не дошли. Косился старлей на старшину — у девчонки лицо злое, даже скулы по-монгольски выперли. Кобура расстегнута… Не, лучше не смотреть…
Женька вскрыл банку, Трофимов набрал еще сучьев — оживил костер. Шведова шевельнулась, выгребла из углей комочки тонкой фольги:
— Не горит, дрянь такая.
— Упаковка надежная. Технологичная, — промямлил Женька.
— Гондоны, они и есть гондоны, — жестоко сказала старшина. — А ты вообще заткнись, лейтенант. Я тебя за своего приняла.
— Вы кушать-то будете? — робко спросил Леха, нарезая хлеб.
Жевали в молчании. Женька навалил на горбушку горку американской свинины — для начальства. Шведова проигнорировала. В котелке забулькал кипяток. Заварили. Молчание угнетало, просто спасу никакого нет.
— Марин, я там шоколадку нес, — рискнул Женька. — Вообще-то тебе.
— Дурак. С какой стати-то?
— Просили, — деликатно пояснил курьер.
Шведова покосилась на старлея:
— Да вы вообще дураки. Наивные как дети. В головах хоть что-то осталось, кроме денег и пошлости?
— Я ротой командовал, — угрюмо сказал Коваленко. — А шоколад — от чистого сердца. Он полезный.
— Вот Лешке и отдайте. Ему для крови нужно.
Сержант забормотал, что он не ребенок сладкое есть. Женька вынул из многострадальной сумки помятую плитку.
— Отож конфета, — удивился все молчавший Торчок. — Фунта два, не иначе.
— Поломалась чуть-чуть, — сказал Женька. — Я там прыгал-ползал…
— Под бомбежку заехали, что ли? — безразлично спросила Шведова.
— Под «фаусты», — сердито сказал Женька. — Ты, Марин, как хочешь эту фигню трактуй, но поголовно трусами мы не стали.
Пожала плечами.
Женька шуршал фольгой: пахнуло вкусно — свежий. Вот что переправлять нужно. Шоколаду, ему что семьдесят лет вперед, что сто назад… Парадокс. Правда, толком не проверенный.
— Буржуйский? — Неугомонная Шведова морщилась.
— Ты еще скажи, мы за него и продались, — скрипнул зубами старший лейтенант.
— О происхождении конкретного продукта ничего сказать не могу. Сунули впопыхах, без обертки, — мирно пояснил Женька. — Но в данном случае предлагаю считать шоколадку интернациональной. Да и вообще, что мы, трофейного не жрали? Этот продукт в любом случае получше фрицевского…
Шоколад действительно был неплохой. Алексею скормили удвоенную порцию, хоть парень и отнекивался. Но и старшина попробовала. Собственно, в будущем не все так погано, как иногда кажется…
Кажется, и не спала. Нет, спала, но час тот промелькнул как секунда. Разбитые «Хелеус» ничего не показывали. Майор поднял всех без ора, но непреклонно. Сдерживается, гад. Смягчает…
Провокатор он, конечно. По всему видно. Мерзкий тип. Умный и насквозь мерзкий. И ненавидеть его следовало бы сильнее, чем фашистов. Но сильнее, чем Гансов и ихнего Гитлера, ненавидеть просто невозможно. Ладно, нужно разобраться. Время еще будет. В чем майор прав — дело до конца доводить нужно. Самолет все-таки не ЭТИ сбили. Незачем им было за Сергеем Вячеславовичем охотиться…
Здесь логика давала сбой. Просто невозможно даже на миг представить, что подполковник Варварин был не тем, кем он был. Советский человек! И попробуйте иное гавкнуть! От него урона немцам побольше, чем от целого танкового полка было. Понятно, санинструктору много знать не положено, но все равно… Разве мог он предателем числиться?
Сука, е… сволочь, ты, майор. Запутал, дерьмом все облил…
Марина закинула в кузов вещмешок. «Диверсантка» уже тарахтела, Лешка выковыривал осколки отсутствующего лобового стекла — вечно они в кабине откуда-то появлялись. Топтался рядом с бортом здоровяк старший лейтенант. Должно быть, подсадить хотел. Тварь. Может, он и вообще штабс-лейтенант какой-то?
Шведова вспрыгнула на колесо, стремительно перебралась через борт. Черт с ним, что юбка задралась — только бы не прикасался, урод иномирный. Ряшку нажрал… Все-таки белогвардейцы они или нет?
Остальные уже загрузились. Майор хозяйственно расстилал телогрейки — захапал обе, вздремнуть собирается. Торчок подмигивал — у кабины трясет меньше, место уже занял. Собственно, Женька тоже туда нацелился. Вот кто он-то такой? Неужели тоже чужой? Но как же в это поверить? Рожа интеллигентная, опять окуляры нацепил, пилотка как из задницы. Москвич, он и есть москвич. Но ТАМ ведь совсем другие должны быть…
— Ты чего, брезгуешь, что ли? — хмуро спросил москвич-переводчик. — Садись посередке, мягче будет. Или мне к борту отсесть?
Марина села на лапник между лейтенантом — то ли своим, то ли чужим, — и надежным Торчком. Павло Захарович скреб щеку, уже щетинистую — по всему видно, принять то, что майор наплел, было нелегко и видавшему виды ефрейтору. Что ж делать-то теперь?
Майор, с удобством устроившийся на лапнике и телогрейках, приоткрыл один глаз:
— Вы беседуйте, не стесняйтесь. Я сплю крепко. Только уж лучше на отвлеченные темы дискутируйте. А то я пугаюсь, когда над головой из «нагана» шмаляют.
— Спите, Виктор Иванович, какие уж тут разговоры на ходу? — сказал Земляков, устраивая понадежнее винтовку.
В кузов заглянул старший лейтенант:
— Устроились? Можем двигаться?
— Так давно пора, — заметил Попутный, зевая.
Хлопнула дверь, из кабины донеслось:
— Он сказал «поехали!» и взмахнул рукой. Жми, Леха…
Когда старшина заревела, Женька вообще ничего не понял. Девчонка не плакала, а натурально ревела. Говорят «в три ручья», так тут все четыре. Потому как и из носа… И эти всхлипы задыхающиеся… Кошмар какой. Уткнулась в плечо Торчку и аж колотит ее…
Женька вытащил флягу, но совать воду было нелепо — подавится определенно. Вцепилась в юбку свою — кулак аж белый. Попутный глянул, решил спать дальше.
Не всхлипывала, стонала-задыхалась. Негромко, но прямо хоть вытаскивай «лахти» да стреляйся. Торчок что-то бормотал, гладил девчонку по плечу.
— Может, остановимся? — пробормотал Женька, кривясь.
— Та пройдет сейчас. Наш Варварин тож так говаривал. Про «поехали» да про руку махнувшую… — беспомощно пояснил ефрейтор.
Шведова крепко сунула ему кулаком в живот, всхлипнула особо яростно…
Проскочили хутор, выехали к шоссе, ждали, когда регулировщик разрешит в колонну втиснуться, а Шведова все плакала. Обессилела, правда, хлюпала по-простому. Пила из фляжки, зубами звякала, снова хлюпала. Лицо вновь распухло, взрослым, бабьим стало.
— Марин, он не нарочно. Я про Коваленко. У нас так часто говорят, — сказал Женька, вертя в руках старшинскую пилотку. — Фраза просто знаменитая. Ее наш первый космонавт скажет. Ну, когда в космос полетит.
— О как. — Торчок покрутил головой. — А оно, наш или ваш взлетел-то?
— Советский.
— Оно и понятно. — Торчок погладил мятый старшинский погон. — Слышь, Мариш, чего мы творили-то.
Шведова только всхлипнула, но Женька, чувствуя непонятную обиду, сказал:
— И наши регулярно летают. Стараемся не сдавать позиции.
— Э-э… — Ефрейтор лишь махнул рукой.
— Пилотку отдайте. — Старшина села, попыталась вытереть красное лицо. Ей слили остатки воды. Шведова утерлась, надела пилотку.
— Уроды вы. Под царским небось флагом жопы капиталистам лижете?
— Не знаю, — мрачно сказал Женька. — Он какой был-то, царский-то? Черт, да не смотри на меня так. Я по армейской форме, на головном уборе, вот такую же звезду красную ношу. Пусть и не на пилотке.
— Не хочу об этом. — Шведова яростно вытерла распухший нос. — О другом рассказывай. О нормальном.
— Ну… — Женька посмотрел на часы без стрелок на ее запястье. — Во, могу о часах этих. Можно сказать, лично с эсэсмана снял. В Харькове дело было…
Трясло полуторку, пыль садилась серой пудрой, скрипела на зубах. Рассказывал Земляков. Почему-то не о рукопашных схватках с озверевшими эсэсами и не об отчаянном штурме Госпрома. О госпитале сказать захотелось. О том, как вытащили, вывезли раненых, всех, до последнего человека. Как немцы были в двух шагах, а от корпусов Клингородка все отходили набитые ранеными машины и повозки. И каким чудом тот транспорт соскребали со всего города. О Варварине вроде и не упоминал, но ведь понятно. Участвовал. Правильная та операция была. Как «калька» не выгибайся обратно, как вектор не рыскай, люди-то живы остались.
Закончена основная часть Выборгской наступательной операции. За одиннадцать дней нашими войсками были прорваны три оборонительные полосы противника.
Начата Свирско-Петрозаводская наступательная операция в Южной Карелии.
В 8 часов утра 21 июня 50 бомбардировщиков 261-й смешанной авиационной дивизии и 150 штурмовиков 260-й и 257-й смешанных авиационных дивизий нанесли массированный бомбо-штурмовой удар.
Проведена 3,5-часовая артподготовка: до 150 орудий и минометов на километр фронта, более 100 тысяч снарядов и мин.
Проснулся Женька от дребезжащего звонка — трамвай голосил — битый, мятый, но живой трамвайчик. Вокруг высились стены домов: выбитые стекла, краснеющий под пятнами осыпавшейся штукатурки кирпич, провисшие оборванные провода. «Диверсантка» стояла на перекрестке, пропускала общественный транспорт. Кто-то невидимый бодро и невнятно говорил сверху о литовских партизанских отрядах «Смерть оккупантам», «Вильнюс», «Победа» и имени таинственного Костаса Калинаускаса[60]. Ага, радио, громкоговоритель…
Личный состав спал. Шведова скрутилась клубком, ловко втиснув голову во впадину между вещмешками. Торчок похрапывал, приоткрыв рот с желтоватыми редкими зубами. Женька сел, нащупал свою пилотку, — тьфу, за отворотами красной пыли полно — еще в Выборге стройматериалами запасся.
Попутный приоткрыл глаз:
— Северная Пальмира, Земляков. Досыпай, пока можно.
Спать Женьке больше не хотелось. Сидел у борта, смотрел на малолюдные улицы. В Питере, в смысле, в Ленинграде, Земляков бывал в малолетстве, да и года два назад с предками наведывался — на концерт «Скорпионс» приезжали. Сейчас в серых, пыльных улицах можно было узнать что-то знакомое. Но… Жуткая ведь вещь — Блокада…
«Диверсантка» вывернула к набережной, вдалеке мелькнул купол Исаакиевского собора. Все-таки Питер…
— Ну что, Женя? Кировская Мариинка ныне, кажется, еще в эвакуации, в Перми «Сусанина» репетирует, посему мы задерживаться не будем. Все равно Ирочка Богачева[61] еще под стол пешком ходит, — бормотал Попутный, поглядывая на изнуренные дома и развалины и энергично приводя себя в порядок похлопыванием по пухлым щекам, массажем висков и куцых бровей. Огорченно почистил фуражку с заметно вылинявшим околышем. Достал из полевой сумки флакон одеколона — содержимого плескалось чуть на донышке, но заблагоухало изрядно. Хотя букет был сомнительным.
— Не Версаче, — согласился майор, хотя Женька и рта не раскрывал. — Ты, Евгений, встряхнись. Пора изыскать в закромах остатки столичного лоска и интеллигентности. Работать будем.
Женька со вздохом нашарил в кармане очки, принялся выпрямлять дужки.
— И бодрее, бодрее, — доброжелательно посоветовал Попутный. — Любознательный переводчик из Первопрестольной, а вовсе не зачуханый интендант похоронного отдела обозно-конвойного управления.
Шведова смотрела сквозь ресницы.
— Я не оговорился, Марина Дмитриевна, — сказал майор, извлекая расческу в странном, тисненой кожи, не иначе как трофейном, чехольчике. — Москва — не только столица нашего социалистического отечества, но и древний город, основанный классово чуждым, но стратегически грамотным князем Юрием Владимировичем. Знаменитый град, познавший и горечь вражеских нашествий, и бедственность вопиющих пренебрежений правилами противопожарной безопасности. Культурный центр, известный тронными залами, уникальными театрами, библиотеками, а также и усыпальницами неоднозначных, но великих людей. Ну и, конечно, славный нашим замечательным метрополитеном. Это я к тому клоню, что каждый образованный человек обязан гордиться нашей столицей, так сказать, во всех ее проявлениях.
— Я не образованная, — сквозь зубы ответила Шведова.
— Да что ж вы так, Марина Дмитриевна, самокритично? Ростовская школа № 49, отстроенная незабвенной купчихой Филипьевой, — это не церковноприходское училище. Да и десять полноценных классов в наше время — истинное богатство. Вы ведь и без ЕГЭ обошлись. Позавидовать можно. Впрочем, если некие пробелы в истории отечества все-таки имеете, расспросите товарища Торчка. Ему будет приятно…
Вот зачем он девушку доводит?
— Вы бы, кстати, ефрейтора пихнули в его мощную рабоче-крестьянскую выю, — порекомендовал Попутный. — Начальство не любит, когда его похрапыванием перебивают. Я же не просто так пургу гоню, а ответственно сообщаю.
Торчка с двух сторон потрясли за плечи, Павло Захарович заворчал и начал продирать глаза.
— С добрым утром, — ехидно поздравил майор. — Про Москву церковную в сорок сороков, вы, товарищ ефрейтор, прослушали, остальную диспозицию повторяю. Мы уже в нашем славном революциями граде Ленинграде, катим по улице Правды, следовательно приближаемся к Володарского, 4, он же Литейный, опять 4. Очень серьезное учреждение, если кто не в курсе. Сейчас я отправлюсь налаживать деловые и дружеские контакты, получать ориентировки, ценные советы и иные предметы специального и военно-полевого назначения. Вам для компании оставляю старшего лейтенанта Коваленко. Он, конечно, автоматчик хороший, но полосовать вас очередями при попытке сделать лишний шаг от машины приказа не получит. Так что, Марина Дмитриевна, определяйтесь. Предложить вам более компетентную организацию по отлову и изоляции капиталистическо-вредительской группы дураков-агентов попросту не могу. Боюсь, на определенном этапе мне, как старшему по званию, будет веры чуть побольше, но если вы проявите настойчивость, да товарищ Торчок поддержит — повяжут всех. Последствия будут унылые, вы и сами представляете. Лишний раз напомню, что следы искомой авиагруппы противника, пока нас будут выяснять-расстреливать, без сомнения, окончательно растворятся во времени и пространстве. Зато совесть ваша будет чиста, что, конечно, большой плюс. Все, не буду мешать. Земляков, что ты расселся? К машине!
«Диверсантка» стояла у солидных ворот, рядом с несколькими «эмками» и «виллисом», выделяющимся зверски отодранным крылом.
— Ждите, оправляйтесь-отдыхайте, — махнул рукой Попутный высунувшемуся из кабины старлею. — Мы быстро не управимся.
Двинулись к дверям.
— Евгений, хоть погоны отряхни. Ну что, в самом-то деле…
Женька, отряхиваясь, пробормотал:
— Товарищ майор, вообще-то, они сейчас пойдут и доложат. Застрянем мы здесь.
— Сие можно установить лишь опытным путем. В случае осложнений ты, Земляков, не шибко переживай и страдай, а Прыгай в родную временную плоскость. Это приказ. Валера в курсе, присоединится. Но лично я верю в интуицию товарища Шведовой. Она советский человек, решительный, идейный, но практичный. Мы, конечно, гады еще те, но сейчас есть противник и погаже…
— Про Марину понимаю. А Торчок с Лешкой?
— Трофимов не совсем в курсе — он ведомственные игры не воспринимает. С Павлом Захариевичем сложнее. Подставили мы человека. Но непреднамеренно! — Майор покрутил головой, чему-то удивляясь. — Слушай, Жень, ты отряхивался или нет? Под знаменитые, даже легендарные своды вступаешь. И в таком виде?! Ладно, может, больше нам добра выпишут. Из жалости. Кстати, ты удостоверение не потерял?
Откровенно говоря, вступать под «легендарные своды» рядовому Землякову было жутковато. Тем более когда задача так расплывчато поставлена. «Осмотримся, далее по ситуации»…
Осматривался Женька минут пятнадцать. Сидел в жестком кресле-перевертыше, ждал. Запомнил худую женщину в наручниках — провели по коридору. Лицо у бабы было серое, костистое и до того озаренно-безумное — хоть вторую боярыню Морозову с нее рисуй. А так ходили офицеры и солдаты, не слишком-то отличающиеся от обычных штабных, разве что форма почище, да эмблемы мелькали специфические.
Потом появился Попутный, сунул листки-требования, сверток со «списанными» пистолетами:
— Хватит дремать, Земляков. Ишь, пригрелся в холодке. Получай имущество и отправляемся. Время поджимает…
— Где получать?
— Найдешь, не маленький, — майор унесся по лестнице вверх, на ходу пожал руку какому-то капитану — на кителе у того сиял целый иконостас.
Вещевая служба находилась в торце здания — действительно, фиг найдешь. Женька расписывался за портянки и комплекты полевой формы. За маскхалатами требовалось ехать на Декабристов, 35 — там в институте Лесгафта располагалась база расформированного в мае, но еще не сдавшего вещевое имущество Ленинградского штаба партизанского движения. Женька с опозданием сообразил, что нужно было с арсенальной части начинать. Пришлось волочить имущество к машине, а для этого требовалось подписать пропуск. Женька метался по этажам, подписывая, потом отыскивая успевшего сбежать кладовщика. Договорился оставить подобранную форму на вещевом, нашел оружейную.
— …Надо же, кислота какая хитрая, — удивлялся старший лейтенант-оружейник, рассматривая «импортные» ТТ. — И как вы в нее булькнулись? Самих-то не пожгло?
— Не особенно, только между пальцев чесалось, — сказал Женька, злясь на мерзавца Попутного — хоть бы намекнул о легенде свежесочиненной. В принципе, наверное, уже на ходу она, легенда, и сочинялась.
Оформили акт на вышедшее из строя оружие, выписали новое. Женька укладывал «Токаревы» (в вощеной бумаге, с неснятой смазкой) в новенькую полевую сумку. Два ППШ, запасные диски, цинк с патронами, десяток гранат, запалы…
— Ты бы бойца взял, — сочувственно сказал оружейник.
— Да пропуск выписывать…
— Это да. У нас строго.
Пропуск все равно пришлось выписывать — рацию должен был получать непосредственно радист. Женька выскочил на улицу — личный состав отдыхал в кузове. «Механики-водители» спали — Коваленко даже во сне обиженно утыкался физиономией в борт. Остальные сумрачно смотрели, как Земляков забрасывает в кузов добытые богатства.
— Отож, а сапоги дэ? — поинтересовался Торчок.
— Не выписывали мы. По ноге обносить не успеем. Да вы поможете или нет?
Помогли. Коваленко сел, принялся раскладывать комплекты. Судя по мрачной роже, старший лейтенант не спал. Оно и понятно, пусть и отвернешься мужественной бесстрашной спиной к боевым товарищам из прошлого, но особого спокойствия не прибавится. Женьке стало даже малость смешно: Коваленко и Шведова хранили весьма похожее выражение мрачной сосредоточенности.
— Леха, потом доспишь. Агрегат нужно принять.
Заспанному Трофимову слили, он умылся и слегка проснулся. Двинулись принимать радиотехнику и батареи. На дополнительную батарею требовалась еще одна подпись. Женька опять пошел по этажам. Извиняясь и поправляя очки, нажимая на «московская группа» и «сами понимаете». Дважды натыкался на Попутного: майор то курил с каким-то штатским солидным товарищем, то что-то рассказывал в кабинете — доносился уверенный говорок и смешки слушателей. Когда Земляков вернулся с дополнительной «визой» на требовании, радиотехник ругал Леху:
— Да ты вообще-то работал на «Север-бис»?[62] Где вас таких учат?
— Товарищ старший лейтенант, у меня сержант контужен, да еще не спал двое суток, — вступился Женька. — Люди у нас стойкие, но все-таки живые.
— Вот вы с контуженым на сеансе и будете мучиться. Ладно, пусть расписывается…
Потянулась бодяга с оформлением шифроблокнота и прочей сложной и малопонятной радиобюрократией. Женька сидел на неудобном ящике и размышлял: зачем Попутный именно так все обставляет? Нет, погонять сопляка-лейтенанта по кабинетам — это святое. Собственно, и не поймут майора, если его бойцы будут прохлаждаться, а сам старший опергруппы будет по этажам скакать. Вот на кой черт нужна радиостанция и зачем нужно так засвечиваться? Зная таланты майора-клоуна, можно не сомневаться, что свежую форму, оружие и паек Попутный мог бы практически в любой войсковой части выцыганить. Зачем ему реклама и шум нужны? Тщеславие майорское в иной плоскости сосредоточено (кстати, совершенно неясно в какой). Но настойчиво «светит» он и себя, и Землякова. Радиста-водителя можно не считать — он случайно приписанный, следовательно, с Лехи какой спрос. Неужели Попутный какую-то свою многоходовку строит? Используя всех, кто под рукой оказался? Но зачем же Маринку так лицом в грязь тыкать? Нужно, чтобы она сорвалась? Или наоборот, пусть сейчас дотла выгорит, тогда манипулировать будет легче?
Оказывается, забыл Земляков, какие к «Северу» батареи увесистые. А ведь совсем недавно было…
— Леха, я тебя к машине провожу, «сидоры» возьму. Обещали, что кладовщик на продскладе к 17.00 будет.
— Товарищ лейтенант, нехорошо выходит. Мы там сидим, а вы выписываете, таскаете…
— Мне практика нужна, — пробурчал Женька. — Ты рацию проверяй, освежи в памяти. Отвык небось.
— Извините, мне бы в общих чертах понять, с кем связь держать надо будет.
— Понятия не имею.
На Декабристов Земляков сгонял на попутной машине. С маскхалатами проблем не возникло. Выдала форму этакая дородная строгая тетенька с ручищами как у тренированного самбиста. Наверное, ни один десяток полицаев в тылу врага передушила.
Впрочем, к очкарику-лейтенанту тетка отнеслась снисходительно, даже испрошенную саперную лопатку, не указанную в требовании, поворчав, выдала.
Вернулся Женька на той же попутке. Рассказывал водителю о том, как финнов из Выборга вышибали. Хорошо, что отвлекся, — на ленинградские улицы смотреть было тяжко.
Личный состав сидел в «Диверсантке» приводил в боевую готовность полученное оружие, но морды у всех троих были красные, злые, — как пить дать, опять вели историко-политическую дискуссию.
— Вроде и дело у вас, а все отвлекаетесь, — печально сказал Женька. — Я все понимаю, но товарищу старшине можно бы и подсказать, что у нее нос в солидоле.
— Это не солидол, товарищ Земляков, а пушечное сало[63], — резко сказал Коваленко.
Шведова принялась утираться чистой портянкой.
— Так точно, пушечное, товарищ старший лейтенант, — поправился Женька. — Вот, теперь и на ухе. Разрешите приступить к получению продуктового пайка?
— Да иди, иди, — пробурчал Коваленко, заглядывая в ствол новенького пистолета.
— А оно тама ведра воды не найтить? Отож очень полезно горячи головы остужать, — заметил Торчок.
— Если вы еще вглубь копнете, то брандспойт тянуть придется, — заметил Женька.
И Шведова, и старлей враз заскрипели зубами. Земляков, вытряхивая на ходу вещевые мешки, поспешно отступил под защиту стен Большого Дома.
Склад был открыт, правда, вместо копченой колбасы, значившейся в требовании, всучили сомнительный шпик. Женька намекал на санкции из центрального аппарата, но колбасы, по-видимому, действительно не было. Зато за финскую зажигалку удалось выменять три плитки шоколада «Кола». Продовольственный лейтенант клялся, что ценный продукт списан исключительно из-за помятой и подмоченной коробки, а так свежий и нормальный…
Следовало доложить начальству, что группа готова к любым свершениям. Женька, отягощенный набитыми «сидорами», в очередной раз двинулся по лестнице. Уже знакомый майор махнул в конец коридора — Попутный где-то там скрывался. Точно, курил командир у открытого окна в компании еще двух майоров и молодцеватого старшего лейтенанта с огромной лакированной кобурой на поясе. Надо сказать, смотрелся трофейный «парабеллум» в тылу довольно нелепо.
Навьюченного Женьку герои-контрразведчики встретили неожиданным взрывом хохота.
— Да вот он, наш Онегин, — улыбаясь, кивнул Попутный.
— Так точно, — Женька заставил себя смущенно улыбнуться. — Товарищ майор, я все получил…
— Ну, наконец-то, — Попутный начал прощаться, пожимая руки новым знакомым. Старлей, скалясь парой золотых фикс, неожиданно протянул крепкую ладонь Женьке:
— Ничего, Земляков. С кем не бывает. Втянешься.
— Так точно…
Когда уже сдали пропуска и миновали пост у огромных дверей, Женька не выдержал и спросил:
— Над чем ржали-то?
— Ты особенно не обижайся, — рассеянно сказал Попутный. — Я там рассказал, как ты удивился, впервые финна увидав. Ты ведь удивился?
— В общем, да.
— Ну вот, видишь. Они по-доброму смеялись. Собственные конфузы вспоминали. Теперь тебя и твои окуляры запомнят.
— А очень нужно, чтобы мои очки запомнили?
— Не помешает. Лучше, раз уж выдался случай, своим стать. Люди здесь опытные, недоверчивые, к стенке поставят, не моргнув глазом. А вот нас с тобой теперь будут ставить, смаргивая.
— Обаятельнейший вы человек, товарищ майор.
— Недобрая ирония? Или мне показалось? — удивился Попутный.
— Виноват. Но не могу не спросить: обязательно так Шведову мордовать?
— Думаешь, мне самому приятно? — Майор горестно всплеснул руками. — Ах, Евгений, да пусть она на мне, черте старом, сосредоточится. Зато вы, представители племени младого-незнакомого, куда понятнее девушке станете. А с меня, козла, какой спрос? Гад. У меня так и на лбу написано.
— Да вы в тридцать секунд любой лозунг на лбу вывесите, — пробормотал Женька. — Опять же вполне убедительный.
— Разговорчики, Земляков. Критиковать меня в мемуарах будешь. Вперед и с песней. Нечего здесь лишние минуты маячить, удачу гневить. У меня и так труселя мокрые. От пота, естественно. Все-таки иное поколение. Зубры, пообщаться с такими… Да-с, откровенно говоря, горжусь собой. Да и ты не сплоховал.
Покатили по городу. Майор вытребовал у Женьки флягу, сидел, прихлебывал, почему-то морщась. Оглядел молчащий личный состав:
— На чем остановились? Необходима чистка рядов? Наш ныряльщик-здоровяк — враг откровенный, да, Марина Дмитриевна?
Шведова промолчала, но лицо у нее было такое, будто плюнуть хочет. И не факт, что непременно за борт «диверсантки».
— Спокойствие, только спокойствие, — Попутный ухмыльнулся. Сидящий у борта, с флягой в мягкой лапе, он сейчас действительно походил на Карлсона, по недоразумению перетянутого ремнями с кобурой. — Вот, воспользовался личными связями. — Майор извлек из полевой сумки длинную мягкую штуковину — оказалось винтовочный чехол. — Гордитесь, специально шилось для спортсменов-разрядников. Назначаетесь на должность снайпера. Барские излишества в виде внештатного санинструктора нашей геройской группе не к лицу. Кстати, вы с ефрейтором под моей командой кататься не раздумали?
— Нет, — с трудом выговорила Шведова.
— Я так и думал, — Попутный извлек из сумки порядком измятую бумагу. — Вот — телефонограмма из штаба Приморской армии. Официально откомандировываетесь в мое распоряжение.
Марина пыталась читать, взглянула с подозрением:
— Приказ приказом, но телефонограмма могла вас не найти, — объяснил майор. — Вы уже вполне могли быть на аэродроме, садиться в самолет. Севастополь никуда не делся, ждет. Решайте, Марина Дмитриевна.
Шведова все так же молча сложила телефонограмму, убрала в карман гимнастерки.
— Старшина, я вам еще полчаса вольной жизни даю, — вкрадчиво сказал Попутный. — По истечении, будьте любезны, разговаривать со старшим по званию как рекомендует устав. Или проваливайте на все четыре стороны. Ясно?
— Так точно.
Машина катила мимо сквера с какими-то проплешинами. Минные поля, что ли? Женька смотрел, потом догадался — огороды. Господи, что с городом стало. В смысле, было…
За спиной Торчок осторожно спросил:
— Товарищ майор, если не секрет, куда мы движемся?
— Объявлю перед строем, когда сочту нужным и возможным. Вы, Торчок, из роли не выходите. Как ботали по своей «фене» заскорузло-селянской, так и продолжайте, — отрезал Попутный, вновь глотнул воды, принялся полоскать рот. Ну да, он же не курит, а там сколько дымить пришлось. Тяжела клоунская жизнь.
Остановились у опустевшего дота: смотрели амбразуры в сторону Невы, зеленели старые гильзы. Дальше дорога была отремонтирована, спешили в обе стороны грузовики. Вроде тыл, но ближний…
— Становись! Смирно! Отставить! Смирна-а-а!
Командный рык у майора в арсенале тоже имелся.
Никакой не клоун: крепкий мужик, обтертый, пыльный, настоящий фронтовик, даром что без наград.
Женька стоял рядом с Коваленко. Пятки вместе, носки врозь, ППШ непривычно оттягивает плечо. Шведовой с зачехленной финской снайперкой, наверное, тоже тянуться непривычно. Посапывает Торчок…
Попутный ставил боевую задачу.
— …силами органов контрразведки тыла Ленинградского фронта обнаружен законспирированный аэродром подскока противника. Располагался в нашем тылу, точные силы авиагруппы не известны, но не менее двух истребителей с советскими опознавательными знаками, транспортный самолет и около десяти человек. Обосновались буквально через два дня после перебазирования нашего авиаполка ближе к линии фронта, — внимания на «новеньких» никто не обратил. Вражеская группа работала по перехвату наших транспортных самолетов. Велась ли охота наугад или противник имел четко поставленную задачу, еще предстоит установить контрразведке. Наша группа работает в тесном контакте с подразделениями УКР СМЕРШ фронта и имеет целью взять непосредственных исполнителей и соучастников пиратской вылазки фашистов. Взять живыми, с документами и доказательствами. На данный момент с места базирования противник ушел. Есть основания полагать, что перекрашенные самолеты сейчас на аэродроме Нурмолицы. Наша задача — взять летчиков, документацию, желательно организаторов диверсии. Порядок выполнения задачи:
Первое. Следуем в Новую Ладогу, к средствам доставки во вражеский тыл…
— В десант идем? — ляпнул Коваленко.
— Старший лейтенант, рот закрыть! Три наряда вне очереди. Еще кто-то умничать желает?
В тишине по шоссе урчали машины…
О Тулоскинском десанте Женька, конечно, знал. Но еще двое суток это будет полнейшей тайной. Хотя подготовку четырех тысяч человек и кораблей скрыть сложно, но…
— Второе. Анархию и базар изжить на этом самом месте. Штрафбатами и штрафными ротами грозить не буду. По месту разберемся, — рявкнул Попутный. — Младший сержант Трофимов, старший лейтенант Коваленко — по прибытии проверить работу радиопередатчика совместно с представителями местных подразделений связи. Приказ у них уже есть. Сейчас даю тридцать минут для переодевания, подгонки обновок и прочей пудры рисовой. Иметь вид бодрой, обученной, дисциплинированной разведывательно-диверсионной шайки. Все. Время пошло.
Все спешно занялись обмундированием. Новые галифе на Женьке, естественно, пузырились на манер дирижаблей, впрочем, под маскхалатом все не так было заметно. И вообще непривычный двухцветный «лягушачий» камуфляж выглядел недурно. Сводная следственная группа начала напоминать спецподразделение. Разнокалиберное по росту и весу, но единое. Хм, а Женька еще голову ломал, какая-такая «жаба» Попутного подпихнула маскхалаты вытребовать. Вообще-то, это вовсе и не халаты, а костюмы балохонистые, но здесь их именно маскхалатами называют, и возражать неуместно. Коваленко справился первым, но старшина вроде не заметила — помочь с завязками попросила Женьку с Торчком. Прогрессивный пятнистый костюм-комбинезон Шведовой шел куда больше форменной запачканной юбки и помятой гимнастерки — сразу видно, спецстаршина. Зашла за машину, вышла — иной человек. Правда, бледная она была ужасно — то ли нервничала из-за неясности нового задания, то ли оказаться под официальным командованием Попутного было не слишком-то приятно. А скорее всего, довели девушку эти споры идейно-бессмысленные. Дурит Валера, да и майор к глупостям дискуссионным личный состав упорно подталкивает.
Вообще-то Попутный сейчас иным был занят. Орал:
— Нет, какого хрена, а, Земляков?! Носом не ткнешь, никто и не почешется? Погоны он выпросить не мог. Я в этих мятых тряпочках как корнет какой-то. И звездочки коцанные…
— Под маскхалатом не очень заметно, — пытался оправдаться Женька.
— Что ж, мне его вообще не снимать, что ли? Я вообще не по жабьей части…
Ну, на жабу майор похож не был. Скорее, на поджарого Винни-Пуха, от которого одна круглолицесть осталась: пятнистость в очередной раз разительно преобразила клоуна от спецслужб.
Остальной личный состав общими усилиями подгонял костюм на тощем Трофимове. Радист кряхтел и норовил запутаться в широченной размахайке.
— Терпи, Леха. Теперь как настоящий контрразведчик.
— Всю жизнь мечтал, — простонал младший сержант.
— Время, время, — торопил Попутный, слегка примирившийся со своими облезлыми знаками различия. — Нас ждать не будут. С деталями и бретельками на ходу разберемся.
Личный состав полез в кузов. Женьку придержал за ремень старший лейтенант:
— Земляков, ты что старшине сказал?
— Я?! — изумился задерганный переводчик.
— Ну, не знаю. Что-то она бледная.
— А я бодрый-розовый, что ли? Это вы все дискуссии разводите, нервы треплете. Мне-то некогда.
— Там иное. Они вообще-то правильно нас матерят. Хотя мне и обидно. Значит, обо мне ничего не говорил?
— Да с какой стати?
— Значит, майор что-то ляпнул. Вот же заноза, — Коваленко нехорошо глянул на сидящего в кузове начальника. — Слушай, зачем вообще мы девушку с собой тащим?
— Не знаю. Может, ее просто девать некуда?
— Десант, даже озерный, это не шутки… — начал бубнить старлей.
— Трогай, Трофимов, — заорал сверху майор. — Пусть болтуны на пердучем форсаже догоняют.
«Диверсантка» медленно покатила по обочине — запрыгивать оперативникам пришлось на ходу.
К десанту на Ладоге готовилась 70-я отдельная морская стрелковая бригада: около трех тысяч шестисот человек, при тридцати орудиях, шестидесяти минометах (это если считать и 50-мм хлопушки), семидесяти одной машине и двухстах пятидесяти повозках и двуколках. Да, такие вот десанты высаживались в наступательном 1944-м в тех забытых богами войны северных местах.
Женька конкретные детали помнил плохо — глянул документы для общего развития, ведь совсем на другом фланге комариного Карельского фронта группа собиралась действовать. Но задача десанта помнилась: высадиться на восточном берегу озера, кажется, в районе озера Линдоя[64], перерезать железную и грунтовую дороги, не допуская отхода противника от города Олонца. Еще какие-то частные задачи десанту ставились, но главная — это удержаться до подхода основных сил 7-й армии, которая ударит с юга.
Десант тактический, но готовились к нему основательно. Канонерские лодки, «малые охотники», тральщики, тендеры, мотоботы и несамоходные баржи. Для Ладоги мощная сила. Вот только белые ночи: разве полной скрытности добьешься? Да и от главной базы Ладожской флотилии — Новой Ладоги, до места высадки — 120 километров. От линии фронта вдвое меньше, но это ведь как те версты 7-я армия будет пробивать?
Авиацией десант прикроют: три штурмовых полка, два бомбардировочных, истребители, разведчики. Вот что финны ответно успели предпринять, рядовой переводчик Земляков вспомнить не мог, хоть что делайте. В озеро десант не скинули, это точно. Но много ли от зацепившихся за берег в живых осталось?
А до финского аэродрома Нурмолицы от места высадки действительно рукой подать. Правда, та рука будет через финнов взбудораженных тянуться. И на аэродроме не два гадских истребителя, а вовсе истребительный полк на американо-немецких машинах[65]. Ну, у скользкого Попутного на этот случай какой-нибудь фокус непременно припасен…
Вечер. В наступление перешли 7-я и 32-я армии, поддержанные Ладожской и Онежской флотилиями. Нашим войскам противостояли финские оперативные группы «Олонец» и «Массельская» общей численностью 11 дивизий. Значительного перевеса в живой силе не имеем (190 тысяч наших бойцов против 168 тысяч финнов и их союзников). Но в артиллерии и самолетах советская ударная группировка превосходит противника в 5 и 17 раз соответственно.
Условия для наступления исключительно тяжелые — труднопроходимая местность, множество водных преград. Финская оборона: около 1100 железобетонных дотов, в том числе трехэтажные артиллерийские форты, 8000 дзотов и бронеколпаков, тысячи километров траншей полного профиля, многочисленные противотанковые препятствия, надолбы, танковые ловушки, гранитные «зубы дракона», противотанковые эскарпы и контрэскарпы, многорядные надолбы из просмоленных бревен, стянутые проволокой, минные поля — около 2 млн мин. Противником проложены рокадные дороги, лежневки и подъездные пути, проведена узкоколейка Ладва — Ветка — Вознесенье.
После артподготовки форсирована река Свирь. Переправу поддерживал 275-й отдельный моторизованный батальон особого назначения, оснащенный американскими автомобилями-амфибиями, и 92-й отдельный танковый полк, на вооружении которых стояли плавающие танки Т-37 и Т-38.
К 14.00 захвачен плацдарм.
К вечеру войска ударной группировки 7-й армии, расширили плацдарм, прорвав главную полосу обороны противника на 12-километровом фронте на глубину до 6 км. Войска 32-й армии продвинулись до 16 км.
Финны начали отходить.
Катила, тряслась «диверсантка» по шоссе наскоро починенному. Марина делала вид, что дремлет. Ворот маскхалата пах новой тканью, капюшон сбился шершавым валиком под шею, странно голую без кос. Сердце колотиться уже перестало. Ничего, лето кругом, пыль дорожная. Ночи светлые. В озере, наверное, вода тоже светлая, прозрачная. Тьмы нет, ни там, в глубине, ни в небе.
…Это не страх. Чего бояться, когда все равно все самое плохое уже случилось? Нет, не страх. Не трусость. Ужас это. Ужас, он всегда остается. Воюют люди, стреляют, работают, землю долбят, друзей кровью захлебнувшихся или еще кричащих, культями рук и ног взмахивающих, в сторону оттаскивают, и снова работают. А ужас за пазухой, под сопревшей нижней рубашкой или тельником сидит. Он тихий, ужас. Дела делать не мешает. Но у каждого, как ни отгоняй, ни отнекивайся, он есть. Десантники тоже люди.
В свой десант сержант Марина Шведова ушла 23 ноября 1943 года. И забыть те дни до смерти никак не получится.
…Ветром с волн срывало ледяные брызги, укрыться было негде: доставало и за ящиками. На боте было две с лишним тонны груза — продукты, медикаменты, и десять пассажиров — медработники. Медсанбат на плацдарме нес потери едва ли меньшие, чем бойцы в траншеях — передовую и «тыл» разделяло менее тысячи метров. До берега вся тысяча пятьсот — обжитых, изрытых траншеями и окопами, насквозь пристрелянных. Десант у Эльтигена держался уже двадцать три дня[66]…
В ту, в «маринину» ночь к плацдарму прорывались отрядом в пять катеров[67]. Где-то у вражеского берега пытались прикрыть прорыв торпедные катера[68]. И все идущие на буксируемых ботах знали, что немцы блокируют подходы к плацдарму — ждут транспорты.
Погода оставалась отвратительной: штормило, низкая облачность. Вышли из Кроткова около пяти, уже в сумерках. Редко била через пролив дальнобойная артиллерия, промелькнули где-то в стороне наши истребители[69].
Шли мотоботы, подпрыгивая по волнам, ловя низкими бортами тяжелую воду. Окунался трос буксира в свинцовую серую воду. Свистел ветер, швырял бесконечно острые брызги в лица. Старший лейтенант-военврач все тянул шею, пытаясь рассмотреть суда противника. Без боя не обойтись — блокаду немцы держали плотно. Марина их барж никогда не видела, но, говорили — сплошь бронированные. Что им жиденькая 37-миллиметровая пушечка и единственный пулемет бота? Да и тральщик, что он сделает, связанный буксируемыми корытами? Вынырнет из мокрого сумрака немец, ударит в упор…
Медики молчали. И говорить было трудно, да и не о чем. Марина здесь никого не знала. Еще три девчонки, санинструкторы. Наверное, тоже добровольцы. Наверное, такие же…
Сержант Шведова из своего батальона ушла с радостью. Комбат проходу не давал. С виду нормальный, два ордена, партийный. А нутро кобелиное, аж брызжет. Уже потом, когда Марина все пережила, отдышалась и людям со звездами на погонах слегка поверила, Сергей Вячеславович как-то сказал: людей, особенно мужиков, нужно держать в стабильности, спокойствии и равновесии. Нервы, недосказанность — они всем вредят. Ну, тогда Марина поставить себя и вовсе не умела. Слезы текли чуть что — комбат-капитан то мокрое дело за слабость принимал. Как вообще мужчина может такие гадости подчиненным говорить? Просто изводил. Самым простым выходом тогда казалось себе в рот ствол сунуть. Потому что если в комбата бахнуть, то кроме малодушия будет еще и измена. Все-таки заслужил он те два ордена, воевал аж с 41-го. Вообще-то, останавливало Марину понимание того, что стреляться из карабина вовсе неудобно. Снесешь себе нос или челюсть: и жить трудно, и подохнуть не дадут. Да еще под трибунал криворукая уродина за «самострел» пойдет.
А может, комбат и хотел, чтобы ушла? Ведь специально в сторону смотрел, когда перед строем:
— Есть добровольцы из медсансостава?
— Я!
«Сидор» на плечо, карабин, сумка первой помощи. Уже у машины старшина догнал:
— Сдурела, Маришка? Ой, дурища! Хоть портки ватные возьми. Я у Сереги забрал. На вот…
— Да потону я в них. Намокнут, утянут…
— Что так, что этак, все одно потонешь. Ой, дура, дура… Утряслось бы все.
Может, и утряслось. А может, не успело бы. Через три дня батальон своего часа дождался — перебросили на большой плацдарм. 4 декабря атаковали Булганак — где-то на скатах тех высот и похоронили капитана.
Но все это узнается потом, а тогда медленно, томительно выматывая душу, шли к тому крымскому берегу тяжелогруженые боты — иногда впереди, во тьме что-то сверкало. Пролив казался бесконечным, но немцев не было. Ушли, наверное, в такую поганую погоду-то прорыва-то не ждали[70]…
Впереди мелькнуло что-то темное — кажется, склон. Отчетливо блеснул разрыв снаряда или мины — звук не долетел, в ветре затерялся… Где-то правее шевельнулся смутный свет, пополз луч по воде залива — прожектор немецкий.
— Проскочили, — крикнул краснофлотец от орудия. — Везучие вы, девчатки…
Разгружались практически на ощупь, подошла лодка — до берега было рукой подать, но вплотную бот подойти не мог. Метрах в сорока от берега по дну тянулся бар — намытый волнами песчаный вал. Дальше опять глубина. Говорили, в первые ночи высадки уйма ребят-десантников так и потонула. Обвешанные боеприпасами и оружием, в намокшей одежде, утопали в считаных шагах от берега…
Впереди мелькал единственный красный фонарик. К лодкам кинулись темные фигуры бойцов, хватали ящики с медикаментами, подавали по цепочке[71].
— Сюда! Живей! Живей!
— Давайте, подруги, — старший лейтенант-военврач по пояс в воде переносил девушек на камень. Марина, страшно стесняясь своего вещмешка, съезжающего карабина и нелепых брюк, неловко перевалилась через борт в его руки.
— Ничего, главное, проскочили, — сопел военврач, ощупью бредя к камням.
С камней санинструкторы, помогая друг другу, попрыгали на берег. Марина, клуша такая, все-таки черпанула голенищем.
— Чего стоим?! — рявкнул кто-то начальственный из тьмы. — Взяли по ящику — и к складу бегом.
— То сестрички, — сказали сбоку.
— Тьфу, якорем вам в… Кому ж такая умная мысля-то… Ладно, раненых к погрузке…
Несли, кажется, прямо в воду раненых. Кто-то сдавленно стонал, но остальные молчали. Провели человека в одной гимнастерке — голова сплошь в свежей белизне бинтов.
— Капитана осторожнее…
Маленькая светловолосая санинструктор, прибывшая вместе с Мариной, метнулась в воду, на ходу расстегивая ремень с кобурой.
— Сдурела, девка?!
— Да померзнет же, не видите, что ли…
Безмолвного капитана в накинутой на плечи куцей санинструкторской телогрейке усадили, и переполненная лодка скрылась во тьме. Спешно грузили вторую…
— Так, девчата, за мной, — появился распоясанный военврач, с мокрой шинелью на плече. — За нами из санбата пришли…
Марина несла два бикса[72] из нержавейки. Ремень карабина, неловко накинутый поверх вещмешка, тер шею. Впереди стреляли: пулеметные очереди, хлопки миномета, снова очереди. Одна за другой повисали ракеты — не освещали, лишь слепили. Нужно было смотреть под ноги — под обрывом лежали раненые. Много. Было понятно, что всех не заберут. И почему молчат, тоже понятно. Редко в последние дни катера к плацдарму пробивались…
Тогда сержант Шведова в свой первый и единственный раз побывала в штабе медсанбата. Получала назначения. На море шел бой — немецкие баржи обнаружили наши катера и отрезали пути отхода. В штабе слушали. Кто-то должен был пробиться[73]…
Сержант Шведова не ползала на нейтральную полосу, не проявляла героизм, вытаскивая раненых на плащ-палатке. Траншеи были рядом, раненых приносили их товарищи. А у Шведовой, у беленькой Ленки, у фельдшера Гельмана и Марины Ефимовны (местной, эльтигенской, непонятно как уцелевшей тетки) был Подвал. От 40 до 60 тяжелораненых. Легкораненые не задерживались — бинтовались, ругались и возвращались в траншеи. Кого-то водили в операционную, устроенную за развалинами, у самого берега, лежачих первоочередных туда же таскали. За носилки Гельман с Ефимовной брались — они старше, покрепче, силы имели. Приходил врач-капитан, потом перестал приходить — убило, а остальные врачи были позарез заняты. Гельман в Подвале распоряжался. Вообще он был правильный человек, несмотря на свой нос волосатый и картавость ужасную. Книгу вел, умерших тщательно записывал, имена старался не путать. Регулярно приносил бинты и морфин. Мертвых вытаскивали в крошечную балку за развалинами сарая, присыпали как могли. Потом балки не стало, скорей уж холмик. Сносили в воронки под сломанными яблонями. Марина приноровилась, стоя на коленях, работать лопатой — пережидать бесконечные артналеты было совсем уж невмочь. Потом следующие воронки заполнялись… Обратно в Подвал… Бинтовала, бинтовала, экономя бинты и вату, ворочала беспомощные, кровью и гноем исходящие, или уже остывшие тела. Давала пить, не позволяя обливаться и глотать лишку. С водой было совсем плохо. Оба колодца находились на нейтральной полосе и уж давно были пристреляны румынами. Бойцы ползали туда, за солоноватой, «горчишной», как говорила Ефимовна, водой. Потом командование воду распределяло. Подвалу доставался бидон на сутки. Иногда хлопцы еще фляги своим раненым приносили, делились. Но и дожди шли, и ледок, воняющий взрывчаткой, на лужах наломать было можно, у печи растопить. В самые дурные дни Марина с Беленькой утрами ползали за заборы — там трава оставалась, соскребали изморозь со стеблей в котелки. Гельман ведро с морской водой притаскивал. Мешали-бодяжили травяную воду с соленой — ничего, глотать можно было.
Ночью было чуть легче. Атак не было, летали над плацдармом «ушки», сбрасывали боеприпасы и продукты. Гельмана, вышедшего по надобности, чуть не убило мешком с автоматными патронами. Ругался он смешно.
Марина точно помнила, что иногда смеялась. Картавости фельдшера, невеселым шуткам приходящих в сознание бойцов. Нужно было смеяться. Иногда, когда никто не видит, молилась. Нет, в бога Шведова, конечно, не верила. Просто просила катера прийти этой ночью, снаряды и бомбы лететь мимо, немцам всем утопнуть, а старшине, что ватные штаны всучил, — быть живу.
Катеров, можно сказать, не было. Говорили, что немецких судов в проливе много: из Севастополя и Феодосии пришли. Но Большой плацдарм за Керчью жил, там наши держались крепко, готовили наступление, а значит, здесь, на этой полосе в два километра длиной, остатки гвардейцев, стрелков и бойцов морской пехоты не зря за землю цеплялись. Оттянули, отвлекли, обманули фрицев…
Лично сержант Шведова никого не отвлекала, не обманывала. Снова бинтовала, снова поила, снова ковыряла лопатой землю, прикрывая мертвых. Научилась в два движения вскрывать банки консервов. Банка на двоих живых в сутки. Сухари: когда горсть, когда чуть больше. Вобла из авиамешков. Иногда сахар. Но кушать, вообще-то, не хотелось. Ни умирающим, ни Марине. Наверное, по-настоящему оголодать не успела. Вот Гельман ворчал, говорил, что это не банки дают, а наперстки местечковые. Ну, он на плацдарме со 2 ноября сидел. Целая жизнь.
Жизнь шла. Дрались за противотанковый ров, за школу, за развалины коммуны «Инициатива», отбивали немецкие самоходки, брали пленных, сигналили штурмовикам, сбрасывающим припасы. Рассказывали о свихнувшихся бойцах, что самовольно растаскивают продукты. Двоих расстреляли — Гладков приказал. Понятно, не только те двое таскали, но теперь опомнятся. О боях на море говорили — наши катера пытались прорваться к плацдарму, как только позволяла погода. Работала артиллерия из-за залива, носились над головой штурмовики, стреляли по фрицам, сбрасывали грузы. Бесились стянутые немцами чуть ли не со всего Крыма зенитки. Сбивали наших, наши истребители валили «юнкерсов». Считалось это вроде как затишьем. Наши за Керчью пытались атаковать, но далеко не пробились. Немцы и мамалыжники тоже силы копили.
Марине предлагали поменять ватные штаны на пару «довоенных, хорошо обношенных тельников», обещали, что и без штанов не дадут замерзнуть. Зубоскалили, конечно, дураки. Марина обещала поменять, но только на «послевоенный тельник».
Дни шли, и счет им вести незачем было…
В 6 часов утра 4 декабря враг открыл ураганный огонь по плацдарму. Чуть позже налетела авиация. Началась ликвидация Эльтигенского плацдарма…
…Приток раненых не слишком усилился — чаще их тащили к круче у бывшей пристани, где был санбат и хоть какие-то доктора, да и ближе туда нести было. На северном фланге плацдарма, где втиснулся в землю Подвал, враг нажимал слабо, зато с юга румыны и немецкие танки пробивались упорно. Днем самоходки уже прорвались сквозь траншеи 335-го полка, но наши смогли прижать и остановить пехоту. «Штуги» возвращались, пытаясь поднять румын, но не выходило. Держалась высота 57,6, била румынам во фланг…
В центре, в направлении «на колхоз», атаковали самоходки с десантом, но наши там держались крепче, хотя за крайние дома мамалыжники все же зацепились.
— Пойду, пловерю, — сказал Гельман, напихал в подсумки обоймы, которые из-за тяжести не таскал, выкопал в углу из-под тряпья каску и ушел в траншеи.
Марина осталась за старшую. Вскипятили вместе с Ефимовной воды, вытащили наружу старшину умершего. Немцы били люто — хором завывали шестиствольные минометы-«ишаки», земля непрерывно дрожала. В воронках под яблонями земля осела — пришлось вновь засыпать вылезшие сапоги и головы, лишь плащ-палатками и пилотками прикрытые. У Ленки Беленькой рука высунулась — не везло девчонке. И письма не дождалась, и бомба та случайная не вовремя упала, да и сейчас мертвенькой покою нет. Присыпали подругу. С четверенек подняться было нельзя — осколки с яблонь последние ветви срезали, по камням осыпавшегося забора пули так и щелкали. Марина сказала:
— Наверное, мне тоже надо. В траншею. Что здесь сидеть?
— Сиди уж. Ты що, ворошиловский стрелок? Там обойдутся, а тут без нас никак. Заволнуются калеченые…
В Подвале действительно было дурно. От близких разрывов оседала земля, шатались камни пробитого свода. Стонал морячок с развороченным животом — не было ему облегчения, отмучиться никак не мог. В эти стоны ввинчивался рев штурмовиков — заходили снова и снова, проскакивая дым, пускали бледные стрелы «эрэсов». Казалось, вот-вот и в Подвал угодят.
Где-то в середине дня стало чуть тише, немцы с мамалыжниками подвыдохлись, да и с Тамани наша артиллерия не так активно била — видимо, снаряды берегла.
Уже в сумерках румыны еще чуть продвинулись. Говорили, специальные какие-то мамалыжники — «горные стрелки». Что ж им, скотам, в своих горах не сиделось?
Пришел Гельман. Живой. Поставил винтовку:
— Одного точно свалил. Да, не зля ходил. К нам штаб дивизии пелеходит.
Действительно, КП дивизии, каким-то чудом не разбомбленный в своем бункере днем, перебрался в блиндаж морского батальона. Это близко. Значит, сюда немцев точно не пустят.
Ночью было легче. Снова жужжали «кукурузники», сбрасывали патроны и мины. Саперы тащили противотанковые «блины» прямиком к центральному «наколхозному» направлению. Говорили, что комдив контратаку готовит. Тогда Марина впервые услышала о прорыве. Не верилось.
На море опять дрались — тарахтели пушечные автоматы, мелькали едва видимые трассеры, потом включилась немецкая артиллерия. Тонул метрах в двухстах от берега наш тральщик, горел понтон[74]…
Один из катеров все-таки прорвался. Разгружали боеприпасы. Марина не знала, как о катере прослышали, но все, кто был в сознании, зашевелились, застонали. Кто шевелиться не мог, просто смотрел. Ефимовна с кружкой ходила, поила, ворчала — «терпите, не ворохайтеся, никого не забудут». Сержант Шведова врать не могла — у берега раненых куда больше, чем в Подвале. В эту ночь всех точно не заберут…
Не слишком милосердна была санинструктор Шведова. Уж уродилась такая. Эгоистка и дура. Людей бы утешить, а ведь ни о чем не думалась, кроме того, что на севере, за Керчью, все замолкло. Утром и там жутко громыхало — атаковала со своего плацдарма Приморская армия. Но не пробилась.
Ушел катер с ранеными[75]. И о Большой земле напоминали лишь урчащие во тьме, а то и скользящие с выключенными двигателями бипланы. Падали из беззвездной тьмы посылки с консервами и патронами…
Марина вроде дремала, перевязывала, топила печурку, принимала-считала консервы для раненых, вскрывала банки, пыталась кормить и поить, пила кипяток сама. Чистила тарань Гельману — уроженец Белгорода обращаться с вяленой рыбой вообще не умел. Ничего Шведова не помнила и все запомнила — может, уже знала, что считаные ночи Подвалу остались?
5 декабря началось с грохота. Немцы били чем-то жутким[76] — часть свода рухнула, хотя взорвался тяжелый снаряд где-то у моряков. Марина с фельдшером выкапывали из-под камней раненых, Ефимовна охала, пыталась встать — ей сильно зашибло ногу.
В 9 часов утра немецкие самоходки прорвались к каменоломням в пятистах метрах восточнее колхоза. Обнаглели и поднялись с земли румынские пехотинцы. В нашем 1337-м полку в траншеях были все, кто мог стрелять, включая лично комполка. Может, и не удержались бы, но дельно помогали штурмовики…
Враг наседал со всех сторон. Прорвавшиеся «штуги» развернулись, ударили в тыл нашим у высоты 56,7. Попятился 1331-полк…
Днем была пауза. Немцы и мамалыжники перегруппировались, ударили с новой силой. Жечь самоходки было нечем, наши огрызались, вновь пятились. К 16 часам вся южная часть плацдарма оказалась у врага. Остатки 1337-го отошли в третью траншею, идущую вдоль западной окраины поселка, и в подвалы домов…
…Бой шел прямо над головой. Часы, оставленные Гельманом, встали, но, судя по всему, пора было идти за водой. Марина, взяв ведро и малый бидон, выползла во двор. Яблонь за развалинами уже не было видно — совсем порубило. Рядом бил короткими очередями пулемет — Марина слышала, как звякают гильзы. Красные странные сполохи мелькали за хатами, словно живые змеи вились-ползали по разваленным стенам.
— Огнеметами фриц жжет, — сказал боец, набивающий пулеметный диск под прикрытием остатков забора. — А ты далече собралась?
— За водой.
— Это к берегу. А может, и у моряков есть, — рассудительно произнес первый номер и дал экономную очередь. — А ну, за танк пшел, сука! Ага, не успел, б…!
— Миша, ты че? — укоризненно заворчал заряжающий.
— Виноват. Отвлекся. Давай мне полную «сковородку» — и за угол отползаем. Демаскируем больничку. А ты, сестричка, к берегу мотнись. К морячкам сейчас тоже рискованно. Много вас там, под камнями?
— Сорок один раненый.
— Много. Плохо. Как же вы так? — боец вздохнул. — Да ты не стой столбом, мигом спилят…
Пулеметчики полезли к соседним развалинам. Марина на миг приподнялась над камнями — разглядела какую-то угловатую развалину шагах в ста. Груда, освещенная заревом, вдруг шевельнулась — отчетливо крутилась гусеница, подминающая жерди сарайчика. Танк…
Марина свалилась в траншею, но пройти далеко не смогла — все сплошь разворочено. Лежал убитый, дым несло над самой землей — дышать нечем.
— Шведова, ты куда навострилась? — Навстречу ползли двое.
Марина узнала старшину из санбата, вместе с санитаром он волок знакомый бачок с пресной водой.
— Я уж думала, не придете. Навстречу…
— Вот смешная. «Навстречу». Да тут все так перепахали. Прям заблудиться можно. Сама-то донесешь? Давай перельем.
Журчала вода, наполняя ведро. Засвистело над головой — санитар прикрыл ведро грудью. Бухнуло, пропели осколки мины — мимо.
— Вот же б… — сказал грубый старшина.
— У нас там танк рядом. И огнеметчики…
— Отобьют, — уверенно сказал старшина. — Огнеметчики-говнометчики. Отобьют. Но ты, Шведова, будь готова. И воду не разлей…
К чему быть готовой, Марина не поняла. Воду донесла, правда, порядком натрусилось в ведро мусора. Но так всегда бывало…
Отбивались из углубленных, переделанных в доты подвалов поселка наши стрелки. Горела на стенах и в воронках огнесмесь. Пробиться дальше немцы не могли. Но от позиций 1337-го полка до пристани оставалось всего ничего.
Ночью прямым попаданием накрыло подвал у развалин конторы. Сорок тяжелораненых, врач… Всех. Марине рассказал санитар из медсанбата, принес последние бинты — неполная сумка.
Марина дважды выходила «подышать». Стреляли мало, зато стучали лопаты и кирки — бойцы восстанавливали траншеи и пулеметные гнезда, зарывались на новых позициях.
6 декабря немцы и румыны атаковали в 9.00. Напоролись крепко — за ночь наши успели организовать систему огня. Но враг напирал — при поддержке самоходок миновал каменоломни, вышел к склонам Маячной высоты. Здесь румын остановили — на высоте 37,4 и Маячной наши держались. Но вновь и вновь заходили на оборону 1337-го полка немецкие пикировщики. Наших «ястребков» было мало — мешать «штукам» не успевали.
В 14 часов начался штурм Маячной высоты. Около 16 часов ее пришлось оставить. Фашистам удалось взять и южную половину поселка, захватить тяжелораненых в подвалах. Практически плацдарм был рассечен надвое.
С более спокойного северного участка обороны комдив снял две роты. Из них и учебной роты была сформирована ударная группа. Перед контратакой Гладков дал последнюю радиограмму с плацдарма: «Противник захватил половину Эльтигена. Часть раненых попала в плен. В 16.00 решаю последними силами перейти в контратаку. Если останемся живы, в 22.00 буду выполнять ваш 05»[77]. С таманского берега помогли огнем, и после пятиминутного артналета сводная группа контратаковала. В рукопашном бою противник был выбит, половину поселка и раненых вернули…
Выносить умерших из Подвала было невозможно — в провале выхода лежали бронебойщики, стерегли самоходку. Марина слышала, как считали патроны. Оставалось восемь пэтээрошных…
…Потихоньку стихало. Вечер, наверное. В дыму пасмурное небо было не разглядеть. Гельман не вернулся, продуктов тоже не несли. Марина вскрыла пять банок из НЗ.
— Худо, — сказал сержант с раздробленным бедром. — Видать, выдыхаемся.
— Уйдут. Бросят нас, — прохрипел сапер, следя за Мариной блестящими горячечными глазами. — Пойдут на прорыв и бросят.
— Глупости не болтай, — резко сказала Марина и тряпкой вытерла розовую пену с губ сапера. — Тебе вообще разговаривать нельзя.
— А что можно-то? Ну, че опять плачешь-то?
— Глаза такие — от дыма слезятся. Капли мне в госпитале капали…
— Не ври, нашла о чем…
Сапера перебил гортанный настойчивый голос — грузин-лейтенант бредил вторые сутки. Ни слова не понять. Как принесли, все дергался, встать пытался, успел Ефимовну уговорить, начал письмо диктовать, и все… Уже, наверное, свою Ингури видит. Невеста, что ли? Видный парень, жгучий…
Качнулась плащ-палатка, натянутая у прохода, впустила холод и дым. Сгибаясь, вошли двое: начальника санитарной службы Марина знала, второй офицер незнакомый — среднего роста, в новом ватнике, продранном лишь на одном локте. С Большой земли, что ли?
Начальник санслужбы кашлянул, поморгал, пытаясь хоть что-то рассмотреть в тусклом свете пары коптилок:
— Товарищи! Тут такое дело… Нам поставлена задача на прорыв. Через час уходим…
В тишине слушали. Ждали этого, теперь молчали, лишь дыхание десятков людей, хриплое, натужное Подвал наполняло. Мгновение, даже не стонал никто. Потом разом закряхтели, зашевелились даже те, кто шевелиться не мог. Встать смогли трое, поковыляли к выходу.
— Бушлат возьми, — сказала Марина полуголому, с забинтованной грудной клеткой, бойцу.
— Куда его? На голову? — прохрипел раненый, — шевелить одной рукой он совсем не мог — осколком ключицу перебило.
Ефимовна молча накинула ему на одно плечо шинель. Раненые выбирались наружу, в сырость и перестук выстрелов.
— Будьте живы, — сказал, не глядя ни на кого, начсанслужбы и пошел следом.
Второй, новенький, стоял, смотрел на Подвал, словно запомнить хотел. Так бывает — с непривычки духота и кровь как обухом бьет. Бывает, из траншеи бойцы зайдут, дуреют, хоть нашатырь подноси.
Марина смочила тряпку, склонилась к лейтенанту — замолк грузин. Сейчас отмучается. После смерти иной раз красивее становятся. Чаще, конечно, наоборот.
— С документами, кто может, разберитесь, — сухо сказал новый офицер. — По национальностям, званиям. Лишнего оставлять не нужно.
— Да нам все едино. В одном теперь мы звании, — кашлянул сапер.
— По-разному выйти может, — сказал офицер. — Если кому полегчает, к берегу выбирайтесь. Ночью катера подойдут.
Марина чувствовала, что у нее дрожат руки. Спрятать бы их куда. Шел бы он, командир чертов. Какой берег? Уж уползли все, кто мог.
— Эй! — сказал офицер. — Санинструктор…
Марина обернулась.
— Со мной идете. — Незнакомец смотрел из-под каски. — Бойцы поймут. Здесь все сознательные.
— Не могу, — сказала Марина, да вышло что-то ужасно невнятное. — Так нельзя. Бросать нельзя. Да и не дойду я никуда.
— Звание? — кратко и вроде бы негромко рявкнул офицер.
— Сержант Шведова, — Марина машинально попыталась выпрямиться, тюкнулась макушкой о потолок.
— За мной, Шведова. Личное оружие, патроны. Не на танцульки.
— Правильно, — сапер усмехнулся, скашлял на подбородок. — Но ты ее и на танцульки опосля тож своди.
Марина суетливо вынула из сумки последнюю банку тушенки, отдала Ефимовне. Выдернула из груды тряпья свой карабин, ремень с подсумками…
— С Богом, — зачем-то сказала в спину Ефимовна…
Висела над развалинами ракета. У развалин школы коротко простучал автомат, ему ответил немецкий пулемет. Марина пыталась застегнуть ремень. В траншее сидело трое бойцов — видимо, ждали офицера. Хлопнула, заливая все мертвенным светом, очередная ракета. Марина в первый раз разглядела лицо офицера. Костистое лицо, немолодое, уже за тридцать, глаза холодные, отсутствующие. Сразу видно — штабной.
— Не плачьте. — Он двумя точными движениями помог застегнуть ремень с подсумками. — По траншее к КП моряков. Там медсанбат собирается. Найдете?
— Да. Товарищ… майор. — Марина наконец разглядела майорские звезды. — Мне, наверное, лучше остаться. У меня ноги… Я же не дойду…
— Чушь. Добежишь. Без разговоров, бегом арш!
Марина потрусила по траншее, качаясь, отталкиваясь рукой от влажной стенки края, машинально перешагивая через пустые цинки. Потом ползла по взрытому песку, цепляясь штанами за расщепленные доски, за проволоку. Ночь блестела, туманилась мерцанием ракет и слез. Шли, ползли, двигались в ту же сторону фигуры десантников. Их было еще много…
Отпустил Подвал санинструктора Шведову. Может, не все еще. Не все…
6 декабря 21.20. Десантники готовы к прорыву. Около 2000 человек, включая раненых. Все раненые вооружены. По плану остатки 1339-го и 386-го морских батальонов прорвали румынскую оборону. Слева и справа шли соответственно остатки 1337-го и 1331-го полков. Тыл прикрывали гвардейцы 335-го полка — около сотни бойцов. В центре боевого порядка шел медсанбат с 200 ранеными.
В 22.00 взлетела красная ракета, и десант пошел на прорыв…
…Марина шаталась, шатались все, кто шел на север. Недоедание, последние дни постоянного обстрела и напряженных боев обессилили бойцов. Румынские траншеи остались позади, но в это не верилось. Легко как-то вышли. Первые несколько минут казалось, что врага вообще нет. Шли колонной, между воронок и окопов. Потом впереди судорожно ударил пулемет, через несколько мгновений захлопали гранаты, вспыхнула короткая яростная стрельба. За спиной, на оставленном плацдарме тоже стреляли — группы прикрытия отвлекали немцев и мамалыжников. Повисли очередные ракеты — Марина видела спины бойцов, грязные повязки, автоматы, пристроенные, чтобы можно было стрелять одной рукой. Сзади тоже двигались бойцы. Санинструктор из 31-го помогала идти слепым[78]. Марина опекала своих: прыгал, опираясь на доску долговязый Яша, шел пожилой боец с забинтованными, обожженными и раздробленными кистями обеих рук — на него повесили «сидор» с дисками, остальные раненые, что в группу Шведовой вошли, разом как-то растворились среди бойцов. Перебрались через траншею — Марина первый раз видела так близко мертвого врага — румын валялся, вывернув шею, точно в стену траншеи хотел ввинтиться. Червяк бл…й…
Впереди была степь — темная, непроглядная. За спиной стреляли. Яша назойливым шепотом объяснял, как ему нужно подавать диски «если що». По лицу бил холодный дождь, Марина облизывала губы, падала, вставала, поднимала других, роняла карабин, поднимала его, искала и поднимала Яшкину доску… Ветви низкорослого кустарника, ставшие на холоде жестче стальной проволоки, раздирали руки и одежду. Потом под ногами захлюпало, зачавкало[79]…
— Стоп! Переобуться треба, — просипел Яша. — Потопим обувку. А у меня и так одна сапога. Папаше Лукичу-то что…
Сели на доску. Марина перемотала портянки «папаше» Лукичу, разодрала запасную рубашку, намотала потуже Яшке и себе. Мимо брели люди. Все перемешалось, легкораненые, пулеметчики, связисты, все одинаково грязные, изнуренные до последней степени.
…Вода соленая, тяжелая, как студень. Где по колено, где выше. Скользкая доска у Яши вырывалась, он падал, хватаясь за Лукича, оба с матом плюхались в воду — Марина здоровенных мужиков удержать не могла. Ползли — черная соль лезла в рот, — плевались, вставали. Помог кто-то черный, неразличимый в темноте. Шаги, еще шаги, грязь… Рядом стонали и матюкались бойцы — эти вроде и здоровые, но вот сил волочить пулемет не имели. Поминутно роняли — тело МГ уже в какую-то черную корягу превратилось. Старший пулеметчик ленты, навешанные на шею, все пытался не окунуть…
Вроде мельчало — Марина запнулась, бухнулась на колени.
— То привычка, — сказал, задыхаясь, Лукич. — Мож, перекурим, а, хлопчики?
Топкое озеро кончилось.
Только сели, как впереди и правее вспыхнула стрельба. Яростная, короткая.
— Вот и посидели, — сказал Яша. — Двигаться нужно, а то змерзнем та на фрицев наткнемся…
Снова вокруг были люди, оружие, хриплое дыхание. Волокли противотанковые ружья, цинки с патронами, гранаты. Падали, ставили на ноги, подпихивали друг друга. Марина споткнулась о вещмешок — да, вещи бросают, себя бы да автомат донести. Хоть с одним диском.
Сержанту Шведовой бросать было нечего. Вещмешок пустой оставила у озера — там и была-то рубашка запасная и мыло с зубной щеткой. В подсумках по две обоймы. Карабин никак оставлять нельзя. Штаны ватные? Нет уж, пусть в них, в родных, убивают.
Впереди снова стреляли, хлопали разрывы ручных гранат…
Мимо прошел кто-то из командиров — приглушенным голосом командовал «подтянуться». Дождь все моросил, люди брели на ощупь…
Окоп. Яшка поскользнулся, съехал в ловушку. Выбраться не мог — сил о доску опираться уже не было. Марина тянула за руку, потом сползла вниз, подпихивала. Едва выбрались. Лукич ждал, дал за «сидор» ухватиться, встать…
Дальше. Пахнуло теплом. У остывающих углей плотно сидели бойцы. Дальше угадывался бруствер, за ним что-то с колесами.
— Батарею наши взяли, — прохрипел Яша. — Не ждали фрицы.
Кто-то тяжело пробежал мимо:
— Врач? Санинструктор есть?
Марина застонала, поднимаясь: сначала на четвереньки, потом выпрямиться…
— Сюда, сестричка. Зацепила парня шальная…
Марине помогли спрыгнуть в траншею. Настил деревянный, площадка с ящиками, блиндаж — из снесенной взрывом двери воняло взрывчаткой и чем-то говенным, не иначе самой Германией.
Двое бойцов нагнулись над лежащим, Марина пихнула ближнего в спину — обходить сил не было.
— Что?
— Да вот, в плечо его…
Лежал парень, скалился, ватник с плеча скинут. Разрезая гимнастерку, Марина подумала, что странный какой-то. Ну да, морда бритая, и вполне круглая, сытая.
— Вот, считай, первый бой, — жалобно сказал мордатый боец.
— Подсветите, кто-нибудь. Давай, подвинься на бок, — пробормотала Марина.
Подвинулся как-то странно — все к себе мешок угловатый прижимал. Бойцы прикрыли плащ-палаткой, на миг вспыхнул электрический фонарь…
— Что сияем? В блиндаж его занесите, — сказал кто-то смутно знакомым тоном.
— Да я сам, товарищ майор. — Боец принялся подниматься, ухватил за лямку мешок…
— Иди уж сам собой, Чашкин. Не забудем технику.
«Рация», — догадалась Марина.
В блиндаже вонючем все спотыкались с чертыханьем. Завесили дверь, вспыхнула пара фонариков. Под ногами валялись убитые немцы. Марина подняла измочаленный осколками табурет:
— Садись, Чашкин.
Ранение было слепым, кость вроде бы цела. Видимо, пуля на излете вошла.
— Жить будешь, — пробормотала Марина, привычно бинтуя. — Прочистят, зарастет мигом.
— Как неудачно-то, — морщился и вздрагивал круглолицый Чашкин.
— Что у вас? — В блиндаж шагнул офицер. — Так, Шведова, если не ошибаюсь?
— Я. — Марина оперлась локтем о табурет. — Ранение у вашего Чашкина не тяжелое. Надо бы пулю достать и канал прочистить хорошенько.
— Прочистим, — согласился майор. — А почему Чашкин мой?
— Тоже бритый, — машинально сказала Марина и села удобнее.
— Во контрразведчица, — сказал рослый боец в плащ-палатке. — Враз просекла.
— Отставить болтовню. Берите Чашкина, санинструктора и двигайтесь по маршруту к высоте. Только уже без случайностей. И вперед не лезьте.
— Товарищ майор, я… — начала Марина.
— Вы очень разговорчивая девушка. Сопровождаете раненого. Он нужен на высотах, в полном сознании, по возможности бодрый и готовый к работе. Приказ ясен?
— Да, — сказала Марина и вытянула ноги.
Майор ушел, бойцы возились, пытаясь надеть на охающего Чашкина ватник. Кто-то часто вздыхал в углу — посветили — немец с разодранной грудью.
— Тьфу, гадюка живучая, — сказал старший из бойцов. — Эй, подруга, вставай, выдвигаемся.
— Не могу, — чуть слышно сказала Марина.
— Чего? Вставай, говорю.
— Не могу. Хоть стреляйте, — чуть громче пробормотала Марина.
— Вот фокусница. — Боец присел рядом, ослепил фонариком — Марина зажмурилась. Сил действительно не было. Даже к опрокинутой печке, от которой тепло шло, подвинуться не получалось.
Боец выключил фонарик, помолчал.
— Пять минут. И выходим. На вот, погрызи…
Марина сидела, грызла безвкусный шоколад. Во рту он таять не желал, сглатывался трудно. Бойцы негромко говорили, что-то о Солдатской слободке, о каком-то Юз-Ода[80]. Мелькал луч фонаря: сержант Шведова смотрела на немца, умирающий артиллерист на русскую девушку.
— Давай, глотни… — Старший из бойцов сунул девушке фляжку.
Марина глотнула. Ой, ожгло. По горлу потекло жарко, рот разом наполнился сладостью шоколадной.
— Ну, подъем.
Снова шел дождь, штаны и телогрейка сто пудов весили, карабин набок клонил и опрокинуть норовил. Наверное, шоколад с глотком того сладко-крепкого обманывал: сил не прибавилось, чуть теплее стало, но усталость лишь острей ощущалась. Зато думать не надо — бойцы идут, старший сержант — Виктором его зовут — знает, куда ведет. Марина волокла ноги непослушные, раненого радиста за рукав на здоровой руке на всякий случай придерживала. Только непонятно, кто кого вел…
Спуск… Грязь чугунными чунями к подошвам липнет. Подъем, ни зги не видно, бойцы ощупью о траву пытаются сапоги очистить. Сквозь зубы мычит радист — саднит ему плечо, пуля по кости ударила, пусть и не раздробила. Сзади — кажется далеко-далеко — стреляет, воюет плацдарм. Два десятка бойцов прикрытия под командой лейтенанта, да те, кто уйти не успел, да раненые, которым уходить сил не было — отвлекают. Сколь от Эльтигена отошли? Десять? Пятнадцать километров? Пулеметные строчки как швейные, рвутся, рвутся…
— Тебя как зовут?
— Сержант Шведова.
— Ага, сержант, значит. Ты, Шведова, за ремень мой возьмись. И тебе удобнее, и меня, если что, не завалишь.
— Я иду.
— Да вижу.
Ремень скользкий, но держаться удобно. Только перекашивается ремень — чехол с диском, гранаты. Зачем ему столько? Радист ведь. Рацию под плащ-палаткой сейчас Виктор несет — горбатый, здоровенный, автомат на изготовку. Второй сопровождающий ноги с трудом тащит — свой, эльтигенский. Откуда у людей сил столько?
Во рту сладко. У бати в погребе всегда две бутыли с медовухой стояли. У дядьки Сергея пасека была — меда дома хватало. С сестрой баловались, медовуху украдкой пробовали — дрянью казалась. Потом и вино испытывали, чего скрывать. До войны. Когда тепло было.
Пить хотелось. Сесть и никуда не идти…
…Еще балка. Впереди склон какой-то. Левее сараи или забор каменный.
Из темноты фигуры появились. Заговорили… «Сесть, привести себя в порядок…»
Приводить в порядок сил не было. Марина, где упала, там и лежала. Рядом вытянулся на спине, дышал тяжело радист. Нельзя ему лежать, застудится, даже не заметит.
— Чашкин!
— Я, — с трудом ответил радист.
Присели рядом двое — все тот же майор, еще офицер с немецким автоматом. Кажется, контрразведчик дивизионный.
— Как самочувствие? — спросил майор, не обращая внимания на Марину.
— В порядке, — просипел Чашкин. — В относительном, конечно.
— Ну, все в этом мире относительно. Считай, дошли. Скоро здесь начнут, а мы выдвигаемся сразу. В силах?
— Так лежать сильно прохладно, — пробормотал Чашкин. — Дойду. Главное, чтобы Витька с техникой не потерялся.
— За собой смотри, хрен однобокий, — отозвались из темноты.
— Идем группой, — сказал майор. — Еще не хватало среди домов друг друга искать. Все, пошли, там отдохнете. Давай, Шведова, поднимай подопечного.
Не получалось. Самой встать не получалось. Колени не разгибались, карабин набок тянул.
Из темноты смотрели. Марина беспомощно замерла на коленях. Почувствовала, что щеки мокрые. Ладно, не заметят в темноте.
— Шведова, карабин мне, — кратко приказал майор, взялся за ложе…
— Не положено, товарищ майор, — стараясь не всхлипывать, прошептала Марина.
— Не дури, санинструктор, — устало сказал второй офицер. — Слушай, Варварин, пусть она с нами остается. Ну куда ей бегать?
— Угу, а ты мне взамен настоящего врача дашь? — майор потянул карабин, Марина слабо упиралась. Майор хмыкнул, полез под ватник:
— На. На время выполнения особого задания.
Марина взяла небольшой пистолет — он был теплый, приятный.
— Пользоваться умеешь?
— Да.
— Тогда вперед. Что сидим? Дозор, вперед.
Сержанта Шведову взяли за шиворот и поставили на ноги — колени подгибались, но держали. Марина сделала шаг за кряхтящим Чашкиным. Сзади майор возился с затвором карабина — видимо, проверить оружие хотел.
— Сержант Шведова, на Большой земле доложите своему непосредственному начальнику, что майор Варварин дал вам пять нарядов вне очереди. За сугубо идеальное состояние вашего личного оружия.
— Есть, пять нарядов.
Кто-то из бойцов гоготнул, кто-то невнятно прокомментировал. Марина дала расстегнуть на себе ремень с подсумками и поплелась за Чашкиным. Майор шел сзади, ощупью возясь с карабином.
Шли вдоль склона — впереди угадывался большой подъем. Люди вокруг были: сидели и лежали, готовя оружие и проверяя гранаты. Подходили еще, падали на землю. Двое пулеметчиков — должно быть, те самые — ковырялись с МГ. Десант готовился к штурму…
После 20-километрового марша, уничтожив две немецкие батареи и тыловые подразделения противника, захватив продсклад в Солдатской слободке, десантники готовились к атаке. В 5.30 остатки 1339-го полка и 386-го батальона атакуют северо-восточные склоны Митридата, восточные склоны будут штурмовать остатки 1337-го полка, по берегу и южному предместью Керчи ударят бойцы 1331-го стрелкового полка. 335-й полк отстал, к Митридату не придет, его личный состав будет пробиваться мелкими группами. Часть из них попадет в каменоломни к партизанам, кто-то пробьется на Еникальский плацдарм. Одна из групп обойдет Керчь с запада и полностью погибнет в бою у Булганака. Но в тот час, в кромешной тьме у Митридата в 5 часов утра никто не знал, как начнется и чем закончиться этот день[81]…
— Спокойнее, без спешки…
Перевалившись через очередной забор, сложенный из ракушечника, Марина помогла Чашкину — спрыгивал радист довольно резво, но вот взобраться на преграду ему было сложно. Сзади подпихивал майор, помогал и Виктор, но на того шипели — рацию обязан беречь. Четверо десантников шли впереди — прикрывали. Нарваться на немцев или румын можно было в любой момент. Тыл группы прикрывал коренастый пулеметчик с «Дегтяревым». Пока было тихо. И здесь, и у склонов Митридата. Где-то за городом, в двух-трех местах шла перестрелка. Вот, еще начали стрелять…
— Товарищ майор, мы к заводу слишком забираем, — сказали из темноты.
— Не ори и корректируй. Ты керчанин или я?
В просвете между длинными, наверное, складскими, строениями Марина увидела тусклый блеск моря…
За спиной ударили выстрелы. Даже не за спиной — наверху, на Митридате сверкали блеклые вспышки. Вот захлопали гранаты…
— Начали, — сказал майор. — Шевелимся, шевелимся…
Немцам обстановка была не ясна до 6.15. Сведения о прорыве крупной группы десантников штаб 5-го корпуса счел совершенно фантастическими. После колебаний, резервам: пехотной и саперной ротам, самокатному взводу и роте охраны порта было приказано занять оборону на цепи гор Митридат. Но было поздно.
Десантники без шума преодолели проволочные заграждения и атаковали наблюдательные посты и подразделения артиллерийской разведки немцев. В блиндажи летели гранаты, выскакивающих солдат расстреливали в упор. Оказать какого-либо сопротивления противник не успел. Через полтора часа все четыре высоты горы Митридат, участок берега у судоремонтного завода и бочарной фабрики оказался в руках десантников. Бой шел и в городе: небольшие группы десантников продвигались к северу, уничтожая штабы и узлы связи…
Группа Варварина находилась восточнее, ближе к порту. НП выбирали заранее, весьма тщательно, сейчас было главным не обнаружить себя…
— Нишкни, — приказал Виктор.
Марина сидела, привалившись спиной к стене. Мастерская была завалена металлическими шкафами, мятыми и пестрыми от ржавчины. Варварин с еще одним бойцом поднялся на второй этаж, остальные засели во дворе и дворовых пристройках. Должно быть, еще в 41-м во дворе разорвалась бомба — часть стены рухнула, ворота опасно накренились. Но обзор отсюда был отличный: бухта, порт, берег у судоремонтного, ближайшие кварталы города — как на ладони.
Антенну, наконец, закрепили.
— И как оно? — спросил изнемогший Виктор — с радиостанцией он был знаком весьма поверхностно и с антенной порядком замучился.
— Не мешай, — пробормотал Чашкин. Он сидел, неловко прислонясь к крышке заваленного набок верстака, крутил верньеры настройки, то и дело поправляя наушники. — Работают. И слышно хорошо…
Рация с Митридата уже работала — связь с Большой землей была восстановлена[82]. Обе новые рации на плацдарм были доставлены группой Варварина…
Марина подползла и принялась расстегивать свой ватник.
— Ты чего?! — изумился Виктор.
— Замерзнет он. Кровопотеря и мокрый весь…
Чашкина, охающего, но не отрывающегося от рации, устроили удобнее. Виктор раздобыл стул, сообща прислонили лист жести, прикрыв радиста от сквозняка. Старший сержант снял плащ-палатку:
— Кутайся. К нему садись, закутайтесь и грейтесь.
— Мешать я буду, — пробормотала Марина. — Найду себе что-то.
Чашкин снял наушники:
— Чего разделась? Рановато на пляж. Нам теперь батарею экономить и отдыхать до вечера. Без всякого там шевеления. Померзнешь. Ты ж вообще воробьиная. А в телогрейке ничего так была, с фигурой…
— Поговори еще, — обозлилась Марина. — Трясет всего, а болтает.
Чашкина действительно знобило…
Сидели, прижавшись спинами. Временами Виктор вставал, чтобы выглянуть в дверь и окно. Сразу становилось холодно — старший сержант был крупный, теплый, и двигался бесшумно, как кот. Марина с трудом сдерживала желание сказать, чтобы сидел смирно. Все было спокойно. Охранение затаилось, дважды сверху выглядывал майор, но не произносил ни слова. Садился на место бесшумный Виктор — можно было прижаться спиной, закрыть глаза. Вроде и не дремала, но виделся дом в Горьковском переулке, Дон летний, теплый и медленный, песок на Заречном, куда купаться в детстве бегали. Глаза слипались, и словно солнце сквозь ресницы било. А там, в городе и на горе, громыхало, почти непрерывно строчили пулеметы и автоматы, рвались бомбы, потом все яростней начала бить артиллерия…
Подтянув резервы, немцы атаковали высоту 108,4 — самую западную и высокую из захваченных десантниками вершин. После ожесточенного боя, к 11.30 измотанные десантники оставили высоту. Вдоль берега новый, Митридатский, плацдарм атаковал 22-й румынский горнострелковый батальон. Но и эту, и последующие атаки румын удалось отразить.
Большие силы противника отвлекали десантники, действовавшие в городских кварталах. Координировать свои действия противнику было трудно.
Сквозь десятибалльную облачность пробивались наши штурмовики, сбрасывали боеприпасы, обстреливали противника. Дальнобойные 100-мм и 130-мм батареи работали через пролив по немцам у Митридата.
И еще жили, еще отбивались последние защитники Эльтигена. Даже во второй половине дня там вспыхивали перестрелки, била по целям у плацдарма артиллерия…
Лишь на севере, на Еникальском плацдарме, было тихо. Изредка оттуда доносились звуки беспокоящего артогня.
— Пей…
Трясли за плечо. Марина с трудом разлепила ресницы. Увидела хмурое лицо майора — сидел на корточках, протягивал кружку.
— Пей, Шведова, — прохрипел Чашкин. — Бодрит. А то приваливаешься ко мне, приваливаешься, намекаешь. А я, между прочим, фашистской пулей подпорченный.
— … ты подпорченный, — пробормотала Марина.
Тихо засмеялся стоящий у двери старший сержант. Майор не улыбнулся, поморщился:
— Пить будешь, юмористка?
— Извините, товарищ майор. Я со сна. — Губы двигались с трудом.
Майор молча втиснул кружку в несгибающиеся пальцы. Марина ахнула — горячее.
— У немцев сухой спирт нашли, — пояснил майор и прошел к двери. Шептался о чем-то с сержантом.
Марина грела ладони, медленно втягивала горячее — полкружки всего, вкуса не разберешь, но вроде пряное, и спирта чуть-чуть.
— С травами, — грустно сказал Чашкин. — Ты, Шведова, в лечебных травах разбираешься?
— Нет, мы не проходили.
— Ладно, тогда скажи: руку мне отрежут?
— Вот дурак. Там ерунда — нервов у тебя больше, чем той царапины. И вообще, пусть в травах я не разбираюсь, зато, знаешь, какие у мамки розы во дворе росли? Хочешь, после войны черенки пришлю?
— Ага, ловлю на слове. У нас на Таганке комната. Третий этаж. Роз там как раз и не хватало. — Чашкин засмеялся, закряхтел. — Эх, сплошное мещанство эти ваши розы.
Марина плотнее подоткнула полу плащ-палатки:
— Ну и глупо. Во дворе-то, клумба небось есть? Или сплошь мостовая?
Чашкин неспешным шепотом рассказывал о Таганке. Оказывается, там две реки сливаются. Откуда в Москве столько рек?
Немцы подтягивали силы. Двигались к новому плацдарму части от Эльтигена, спешил дивизион штурмовых орудий. Стягивалась артиллерия, разворачивались для обстрела десантников зенитные батареи. Для перевозки был привлечен весь наличный автотранспорт, но до темноты немцы не успевали.
Атака Митридата была назначена на утро 8 декабря.
Наш штаб высадки заканчивал подготовку. Еще утром в успех прорыва десантников с Эльтигена мало кто верил. Но такой вариант учитывался. Сейчас все имеющиеся в строю бронекатера, тендеры и буксиры были стянуты к причалам у Опасной. К посадке была подготовлена 83-я бригада морской пехоты, спешно усиленная комсоставом, пополненная опытными бойцами, второй волной готовился стрелковый полк из состава 16-го корпуса.
О минной обстановке в Керченской бухте флот имел самое исчерпывающее представление[83]. Все было готово.
В 15.20 ударная авиация ВВС ЧФ нанесла удар по базирующимся в Камыш-Буруне немецким БДБ. В 16.10 штурмовики атаковали места сосредоточения румынских и немецких войск. Одновременно в воздух были подняты Ил-2КР 2-го аао[84]. Введенные лишь три дня назад в строй 130-мм батареи БС-743 и БС-723 начали работу. Первоочередной задачей были десантные баржи, потом огонь перенесли на иные цели…
— Работаем, — громко сказал сверху Варварин.
…Они работали. Серии цифр, поправки, новые цифры… Разрывы громыхали то совсем рядом, то где-то далеко. Ревели, проскакивая над мастерской, штурмовики. Серия цифр, серия разрывов бомб, и грохот, грохот снарядных разрывов. Под провалом стоял Виктор, дублировал координаты. Грохотало, сыпалась штукатурка и осколки давно разбитых стекол. Жалобно гудели железные шкафы. Марина изловчилась, подперла раскачивающуюся железяку. Чашкин глянул слепо, на потном лице радиста оседала пыль…
…«Ил»-корректировщик ушел. Темнело. Артиллерия все еще била. С Митридата и мастерской передавали новые координаты — теперь били по вспышкам. Канонада начала затихать…
В 20.00 из тумана появились катера. Четыре бронекатера, десять тендеров. Отряд ориентировался по ведущему створу на косе Чушка. Одновременно на берегу у ремонтного завода зажглись костры, обозначающие границы участка высадки. Тендеры и катера начали подходить к берегу и полуразрушенной пристани верфи…
Противник противодействия не оказывал. Советские катера попросту не заметили. Туман и обстрел мешали береговым наблюдательным постам, дозор из потрепанных десантных барж из Камыш-Буруна еще не подошел…
На плацдарм высадили 520 морских пехотинцев, доставили 11 минометов, боеприпасы. Приняв около 300 раненых, тендеры начали отход. Только в этот момент противник заметил отряд — катера были освещены прожектором, по ним был открыт артиллерийский огонь. Из порта и от Бочарной пристани ударили «эрликоны». Через две минуты по обнаруженным огневым точкам открыли огонь наши батареи из-за пролива.
Под защитой дымовых завес, поставленных бронекатерами, тендеры уходили к Опасной. Грузиться…
— Шевелятся, — прошептал Виктор. На улице слышались звуки: постукивание колес, звяканье, кто-то гавкнул по-немецки…
— Позиции меняют. Вот же твари поганые. Припекло, значит… — прошептал старший сержант, скорчившись у двери.
Марина, привстав на цыпочки, увидела, как мимо пролома в заборе пробежало несколько фигур. Немцы были какие-то мелкие, суетливые. Следом несколько фрицев прокатили тачку или прицепчик. Ствол Марина разглядела с трудом — пулемет, видимо, крупнокалиберный…
— Куда выперлась?! Кино, что ли?! — зашипел Виктор, взмахивая автоматом.
Марина поспешно присела.
— И не шурши, мышь клизменная, — приказал старший сержант…
Из действующих немецких БДБ в порту оставалась лишь одна. Из Камыш-Буруна к Керчи спешно вышла группа из трех быстроходных десантных барж. Их стерегли затаившиеся во тьме с выключенными двигателями советские торпедные катера. Группа из семи катеров (среди них были ТКА, только что прибывшие с Тихоокеанского флота) атаковала баржи торпедным залпом. Как обычно, это не принесло результата. БДБ открыли ответный огонь. В бой включились наши и немецкие батареи. Особых достижений ни одна из сторон не добилась, но к Керчи БДБ не пошли.
В 23.30 спешно приняв людей и грузы, тендеры и бронекатера вышли из Опасной. В 23.45, с минимальным опозданием, немцы обстреляли район причалов Опасной. На эффект неожиданности при новой высадке рассчитывать уже не приходилось, и вперед ушли БКА-124 и БКА-321 с задачей поставить дымовую завесу. До участка высадки оставалось 8 кабельтовых, когда прожектор с мыса Ак-Бурну нащупал наш катер и немцы открыли огонь. Через несколько минут по огневым точкам противника ударила наша артиллерия. Бронекатера поставили дымзавесу, прикрыв тендеры…
В 00.20 началась высадка. Немцы пытались вести огонь по причалам судоремонтного завода и берегу, но часть огневых точек была уничтожена артогнем, другим орудиям мешал дым. Наши бронекатера били прямой наводкой по Генуэзскому мысу, подавляя «эрликоны». У БКА-321 вышел из строя изношенный двигатель, но орудие и пулеметы катера продолжали вести огонь.
…Голос уже не сдерживали. Снова цифры, координаты, иногда несколько уточняющих слов. Кричали сверху майор и артиллерист-корректировщик, Чашкин передавал. Черное небо грохотало. Среди разрывов тяжелых снарядов Марина улавливала близкий треск и вспышку очереди — вел огонь соседний «эрликон».
— Что делает, гад?! — стонал Виктор. Ему от двери было лучше видно. Позиция автоматической пушки располагалась метрах в пятидесяти от мастерской. Суетились немцы — окопаться не успели, но орудие надежно прикрывали развалины сарая. Тянулись нити-взблески трассеров — туда, к кипящей воде, к фонтанам разрывов, к темным черточкам тендеров, упорно идущих к берегу. Иногда огненные трассы упирались прямо в тело суденышка, взлетали рикошетом в небо или гасли в катерной плоти. Дымовую тучу завесы тянуло левее…
Свесился с пролома Варварин, что-то крикнул.
— Да я понимаю, — в отчаянии обернулся Виктор. — Но нельзя же нам любоваться…
— …не трогать… — злобно повторил майор.
Поздно. Затарахтел от трансформаторной будки «Дегтярев» — очередь в полдиска — падают фигуры у «эрликона». Марина в восторге смотрела — хотелось заорать — так их, так!..Ошеломленно выпрямился, завертел башкой немец-наводчик. Валялись тела, пополз прочь раненый… Короткая точная очередь ППШ — все лежат.
Виктор растерянно обернулся — ствол его автомата дымился…
Сверху прокричали очередные координаты. Чашкин передал…
Немцы сообразили минут через пять. Мелькнула фигура, вторая… Резанул по гостям «Дегтярев»…
Сам бой Марина помнила частями-картинками.
…Пулемет уже молчал, во дворе взрывались гранаты — немцы засели за оградой. Виктор стрелял в дверной проем, откатывался, вскидывался, чтобы дать очередь в окно. Для крупного, с виду неуклюжего человека, он двигался поразительно быстро…
…Чашкин, привалившись к рации, передал последнюю серию цифр. Немцы уже обошли здание сзади, было слышно, как стучат о стену, не попадая в пролом, гранаты. Потом они взрывались внизу, стучали в стену злым горохом осколков. Из прикрывавших корректировщиков бойцов кто-то еще жил — огрызался из автомата. Виктор, пытавшийся проскочить к трансформаторной будке, не дошел — пытался ползти обратно — замер, уткнувшись лбом в приклад автомата…
…Чашкин стряхнул наушники, ногой попробовал задвинуть рацию подальше под железо шкафов. Не вышло, нашарил на поясе гранату:
— Сможешь? Рвани, когда совсем…
Катанул «лимонку» по полу к Марине.
Ответить Марина не успела — в дверной проем заглянул немец. Спрятался…
— Ложись!
Чашкин, то ли ругаясь, то ли крича от боли, сунулся под защиту лежащего шкафа. Марина машинально упала на колени, закрывая руками голову, скорчилась за станиной станка. Успела увидеть кувыркающуюся гранату с длинной рукоятью. Стукнула, покатилась… Казалось, не взорвется. Бахнула…
Чугун сверлильного станка, приняв на себя осколки, отозвался тяжким звоном…
Радист пытался вскинуть одной рукой тяжелый автомат — Марина видела Чашкина, видела светлый сияющий след-царапину от осколка на чугуне станка. Гранату рубчатую, «лимонку» под ногами видела. Встать страшно, дверь увидеть страшно. Ворвутся, в плен никак нельзя. Если уж на Эльтигене не попала…
Ужас рвался из-под гимнастерки, лез на голову взбесившимся мокрым котом…
Марина сглотнула, загоняя гада-кота обратно. Сжатая в ладони граната показалась теплой: может, уже рвануть готовилась? Чека разогнулась легко, а на курсах, когда единственный раз «лимонку» метала, чуть палец не оторвался, когда дергала. Тогда все девчонки тряслись…
Рычаг взвода плотней держать…
…Радист оскалился, автомат в его руке затрясся — очередь длинная, часть пуль точно в дверной проем ушла.
Дверь Марина так до последнего и не видела. Просто встала и изо всей силы швырнула «эфку». В косяк не попала, что удивительно. Присесть едва успела.
Рвануло, станок вновь загудел…
Сержант Шведова посмотрела на левую руку — неловко стряхнула совсем уж ненужное кольцо с чекой. Зачем-то вытерла руки о подол гимнастерки…
Во дворе кричали. Вот же странный язык — больно гаду, а все равно ни слова не разберешь…
…Чашкин лежал у двери, давал экономную очередь, кряхтя, прятался за стену. В ответ стреляли. На глупую игру похоже. Марина долго выковыривала из кармана ватных штанов пистолет. Вот зачем он? Маленький, если в окно выстрелить, пуля, наверное, и до забора не долетит. На курсах стреляла из «нагана» — три патрона. Не попала в мишень, правда. Но там все понятно, взводи курок да стреляй. А здесь…
Курок Марина все же нашла. Маленький неудобный. Не взводился, пока рычажок сбоку не сдвинула…
Сверху строчил автомат. Живы корректировщики…
— …Под стену давай!
Расслышала с трудом — пауза была, а до этого на голову камни сыпались. Очередь «эрликона» влетела в окно: казалось, вся мастерская рухнет. По спине стукнуло больно — Марина думала, что все. Нет, просто больно, камнем, наверное. Ползла вперед, хотя за станком-защитником жуть как хотелось остаться.
Чашкин лежал под стеной, кричал, стонал, ругался — его снова зацепило — теперь в ногу.
— Диск поменяй! Живей, живей!
Марина вытащила диск из чехла на ремне радиста, сунула себе на колени горячий автомат. Сначала пустой диск отсоединить не могла, потом полный не вставлялся…
— Да для чего тебе руки?!
— Для бинтов…
Затвор послушно взвелся — это не забыла.
— Можешь ведь. — Радист выдернул из рук неумехи ППШ. — Эх, приноровиться бы мне…
Взвыло, загрохотало — «эрликон» лупил с полусотни метров, практически в упор — очередь вошла в дверной проем, разлетелось крушащим веером…
Наверху щелкнул винтовочный выстрел, сразу второй… — это по прислуге у пушки проклятой.
«Мой карабин, — с глупой гордостью подумала Марина. — Воевать нужно. Всеми силами и этими… средствами».
Двор темный, лишь отблески со всех сторон. Яростная стрельба со стороны города, там же и снаряды рвались. В небе что-то звенело… А двор тихий: лежал в двух шагах от двери Виктор, рядом немец ничком — ноги аккуратно сдвинул, подковки поблескивают. Винтовка валяется…
— Куда суешься?! Снимут.
— Да я сейчас…
Марина рванулась в темноту. До автомата шага два… за ремень подхватить…
Схватила…
…Пули визжат, когда именно в тебя целят, совсем иначе. Будто сто стволов било. Колотился свинцовый дождь в стену мастерской, в косяк… Марина, и сама визжа и себе не слыша, согнувшись, метнулась куда-то вперед и левее. Наступила на спину Виктору, споткнулась, упала, подскочила. За штаны свирепо дернуло, сержант Шведова шлепнулась на локти, поползла…
…За спиной стена, рядом камни. Кажется, та будка трансформаторная. Во дворе рвались гранаты — видно, разозлились фрицы. Над головой стучали осколки, но куча камней неплохо прикрывала. Теперь Марина видела мастерскую — и как в ней сидели? Здание крошечное, да и изуродовано так, что едва стоит. В окне второго этажа чуть сверкнуло, донесся треск выстрела. Карабин… Воюет майор. А сержант Шведова сидит, штаны просиживает. Вот у колена клок ваты торчит — тут пулей и дернуло. Хорошо, широкие шаровары…
…Вдоль стены, пригибаясь. Странно, в одной гимнастерке, но не холодно. И пилотка… Пилотку обязательно найти нужно. Волосы от этой грязи и копоти быстро выпадают…
…Под коленями звякали гильзы. Автомат Марина прижимала к груди. Угол трансформаторной… Надо бы осторожнее…
Ахнуть Марина не ахнула, только потому, что дыхание перехватило. Немцы рядом были. Всего шагов пять до них: сидели, прижавшись спинами к остаткам забора. Один винтовку заряжал…
Сержант Шведова сидела, смаргивала. Да сколько ж этих слез в человеке? Автомат нельзя так стискивать. Держать мягко, но надежно и уверенно. В плечо упереть. Ничего, тут не промахнешься…
Вздохнула санинструктор, приструнивая кота-ужаса. Ничего, вместе воевать так вместе. Хотя разве это воевать? Просто встать, из-за угла высунуться, спуск нажать…
…Сделала. Высунулась, нажала. Автомат не выронила. Очередь в упор ударила… Только один фриц обернуться успел. Вроде правильно строчка легла, да только выдал пуль шесть ППШ и умолк. Марина с ужасом жала на спуск — немец глаза вылупил, пятился-отползал на четвереньках…
…Сержант Шведова, обдирая руки, ползла вдоль такой важной трансформаторной будки, за которую люди свои жизни поотдавали. Нужно было быстрей ползти — швырнет немец гранату…
…Точно, бахнуло, землей и каменной крошкой осыпало. Но Марина уже за углом была. Затвор дернула, — патрон, наверное, перекосило. Нет, затвор легко щелкнул. Диск?.. Пустой. Ой, дура ростовская…
Стояла мастерская. Свои там еще были. Скупую очередь Чашкин дал. Не перевязала радиста. Кровью теперь изойдет. Но туда не проскочить. Шуршали за стеной крысы-немцы. Выйдут прямо сюда, и деться некуда…
Пистолет из кармана вместе с комком ваты выдрался. Марина протерла черное тельце — красивый, буквы иностранные на «щечке». Трофейный, немецкий или итальянский, наверное. Девчонки такие у разведчиков выпрашивали, чтобы в плен не попадать. Может, пора уже? Сколько в нем патронов?
Марина поправила волосы — пальцы опять тряслись и глаза мокрые. Так и помрешь в соплях…
Шуршали совсем рядом — за стеной, на камнях полурассыпавшегося забора гады оступаются. Сейчас…
Как не ждала, но когда голова в каске высунулась, выстрелить не успела. Немец разглядеть девушку тоже не успел — сразу дернул головой — под глазом еще один глаз открылся, лишь потом выстрел карабина донесся. Фриц медленно сполз за забор — черная крупная слеза на подбородок неспешно катилась…
Там выругались непонятно, зашуршали тяжело. Отползают и мертвяка волокут…
…За «эрликоном», замершим с низко опущенным стволом, за камнями, по темной воде, среди отблесков обманчивых, длинная тень скользила. Бронекатер. Пушечная башня к берегу развернута, весь темный, плоский, сильный. Донесся стук двигателя — вплотную к берегу прижимается. Зарычал, расцветая краткими оранжевыми цветами, пулемет с кормы. Словно по сигналу начали стрелять на берегу, правее мастерской. Очереди ППШ, граната бухнула. Кто-то непонятное, но с матом прокричал…
Второй перевязочный пакет у мертвого Виктора нашелся. Помогал старший сержант товарищам до последнего.
— Да ты ж штаны так не полосуй, — стонал Чашкин. — Я ж замерзну к чертовой бабушке.
— Бинт согреет, — бормотала Марина, перетягивая голень.
— Ой, осколок вдавишь! Кость там…
— Цела кость. И ничего не отрежут. А отрежут, будешь у себя на Таганке сиднем сидеть, розы разводить.
— Так говорю же, мещанство…
Со двора вошел Варварин — майор ходил к «эрликону», что осваивали десантники, занявшие берег.
— Что-то сильно веселая к нам кавалерия подоспела, — хмуро сказал командир. — Похоже, им для поднятия боевого духа и профилактики простуды двойную порцию выдали. Ничего, сейчас сюда подойдут, помогут к пристани добраться.
Почему «кавалерия», Марина не поняла. Жгут наложила, бумажку со временем нацарапала, под бинт подсунула — майор карандаш дал, время сказал. Вообще, зацепило таганского радиста легко, но слабел Чашкин быстро — крови много потерял.
— С рацией-то что? Цела? — спросил Варварин.
— Так что ей… Мы рвануть хотели, да не успели. — Радист смутно улыбался. — Товарищ майор, вот скажите: розы — это мещанство, так?
— Не уверен, — несколько озадаченно пробормотал майор. — Вроде герань в символы мещанства и обывательства назначена. Розы — это скорее уж рыцарство, давно отжившее.
— Понял? Лежи и молчи, — сказала Марина радисту.
Майор протянул ей пилотку:
— Не май месяц, сержант Шведова. Кстати, почему мой пистолет на камнях и почему он на боевом взводе?
— Виновата. Я, как обратно ставить, не знаю.
— Еще два наряда к тем самым. И скажешь, чтобы занятия по владению оружием с тобой провели. С ума сойти, как вас учат.
— Война, товарищ майор. Карабин можно взять?
— На катере отдам. Еще утопишь.
Грузились спокойно. У порта еще отбивались не успевшие отойти немцы, в бухте горела полузатопленная БДБ, но все это меркло в слитном грохоте — с рассветом началась артподготовка: Приморская армия переходила в наступление с северного плацдарма. Туда одна за другой шли шестерки штурмовиков, шли истребители, там кипел воздушный бой, туда работала вся артиллерийская группа с таманской косы.
Буксир подвел огромный паром, набранный на двухсотлитровых немецких бочках. Два легких танка, ящики с боеприпасами…
— Товарищ майор, мне, наверное, батальон искать нужно, — неуверенно сказала Марина.
— Сержант, вы откомандированы в распоряжение Управления СМЕРШ армии, — хмуро сказал майор. — На борт шагом марш. И до госпиталя от Чашкина ни на шаг…
К полудню танки 63-й бригады смяли оборону противника у Булганака. Немцы и румыны начали спешный отход к Феодосии…
Сержант Чашкин (Леша, Алексей его звали) успел побывать в госпитале, вернуться в СМЕРШ армии и погибнуть в апреле под Севастополем. Не на задании — машина на мину наскочила. Из всех «эльтигенских» Марина встречала лишь Лукича — мизинца у «папаши» на левой как не бывало, а так орел. Усы отпустил, помолодел. Остальные, кто где… Сергей Вячеславович вот в Касимове. Здесь, наверное, уже в сентябре земля стылая…
А тогда санинструктор Шведова и сама в госпиталь угодила. «Общее истощение», да еще бронхит мерзкий. В день выписки узнала — требование на нее есть. Из штаба армии. Не забыл. Он вообще никогда ничего не забывал. Как же так с самолетом получилось? Он чуткий был, с интуицией…
Опять глаза проклятые…
Черт, ну почему все так сложно вышло? Даже минуты пореветь нет. Эти… чуждые из какой-то будущей параллельности. Кто их звал? Не наша она, их чужая и искаженная будущность…
«Диверсантка» стрельнула выхлопом и покатилась вниз. Впереди лежал водяной простор, по глади крошечный катер буксировал какое-то старинное грузовое корыто. Ничего, сейчас лето. И не 43-й.
37-й гвардейский стрелковый корпус наступает на Олонец. 98-я и 99-я гвардейские стрелковые дивизии при поддержке 100-й гвардейской стрелковой дивизии и танков подвижной группы ведут упорные бои в районе Назарьевской и Пустоши.
Попутный прогуливался в накинутой на плечи телогрейке. Вот как человек умудряется держать себя столь многозначительно, что фуфайка в масляных пятнах выглядит маскировкой, скрывающей погоны не иначе чем полковничьи? И фуражка полинявшая этого впечатления совершенно не портит. Спешащие офицеры козыряют, ушлый рядовой состав вообще стороной норовит проскочить. И ведь ничего такого грозного майор не орет, кивает одобрительно, а вот поди ж ты…
Погрузка заканчивалась. Грузились десантники с поставленных у берега барж. Орудия, автомашины, лошадей уже загнали на транспорты — цепочка разноразмерных судов темнела поодаль. Постепенно и катера отходили от импровизированной пристани. Прибрежная роща, порядком вытоптанная, поредевшая и захламленная всякой военной тарой и иным мусором, на глазах пустела. Прорысили опаздывающие связисты, обвешанные катушками с телефонным проводом. Попутный погрозил пальцем — телефонисты поднажали, протопали по сходням.
Марина издала какой-то звук вроде возмущенного фырканья. Женьке и самому было неудобно за начальника — люди работают, суетятся, а он дундуком напыщенным гуляет, пузо по-наполеоновски выпячивает. Нет, понятно, что так надо. С командованием десанта майор живенько мосты-контакты навел. Собственно, опергруппу здесь ждали. Особист бригады аж волновался. Это ж даже не из фронтового управления прибыли, а вообще из Москвы…
Опергруппа со своим скромным скарбом сидела у штабеля пустых снарядных ящиков. «Диверсантку» оставили отдыхать у комендантской землянки. Прикрытую масксетью, все как положено. Сдана под охрану, сберегут. Надо думать, побитость полуторки, так же, как ватник майора, воспринимается — многозначительной мимикрией. У нас же всегда так: транспорт невзрачный, лица банальные, зато новые масккостюмы так глаз и режут.
Между тем было прохладно — с озера «нанесло свежести», как выразился Торчок. Надо бы всем телогрейки заиметь…
Уходили дальше от берега транспорты. Старые, крупные «Стенсо», «Ханси», баржи… Канонерки «Бира», «Конструктор», «Селемджа»…
— Я-то кумекал — на самом пароходе пойдем, — пробормотал ефрейтор, провожая взглядом выглядящее вполне солидным и надежным судно.
— Если что, катером живо на борт перекинут, — хмуро заверил Коваленко.
— Извините, товарищ старший лейтенант, а там качка или как? — смущенно спросил радист. — Я насчет этого не очень.
— Это, Леша, от особенностей конкретного вестибулярного аппарата зависит, — принялся объяснять Коваленко. — Имеется такой чуткий и нужный орган, расположенный в каналах и мешочках внутреннего уха…
— И почему-то напрямую связанный с желудком, — подсказал Женька.
— Не остри, Земляков, — осудил старший лейтенант. — Личный состав интересуется и правильно делает. Подготовка у нас сухопутная, а задача…
Шведова морщилась. Она почему-то к Коваленко испытывала неприязнь, не меньшую, чем к майору. И не только в политических и э… хроно-развилистых разногласиях дело.
Женька раздумывал об особенностях человеческой психологии вообще и женской в частности. Краем уха слушал лекцию.
— …акватория солидная. С древности нами освоенная. В старину звалось — Нево.
— Вами, значит, освоено? — не удержалась старшина.
— А кем же? Нами, русскими. Или, думаете, что если у меня фамилия украинская, так мои прадеды исключительно на Хортице кулеш варили? — сдержанно поинтересовался Коваленко.
Шведова явно не поняла иронии, открыла рот, дабы уточнить, при чем здесь, собственно, национальность старшего лейтенанта, но вмешался быстро соображающий Торчок:
— Та вы погодьте о старине. Нам с сержантом иной интерес. Насущный. Много на том берегу финнов? Оно как высадимся: совсем в окруженье? Или то строгая военная тайна?
— Финны, конечно, будут, — неуверенно покосился на Женьку, хоть что-то читавшего о Петрозаводской части операции, старший лейтенант. — Но у нас свое задание.
— Нам финнов считать не требуется, — сказал Женька. — Задача сработать на опережение. Чтобы клиенты с аэродрома смыться не успели. Так что у десанта своя задача, а мы галопом к этой Нурмолице. Пока авиаторы не прочухались…
— А если ждут? — пробормотала Шведова. — Не нас, конечно, а десант. По светлому к высадке идем, и темноты сейчас вообще нет. Налетят, бомб накидают. И на берегу сразу прижмут…
— А если на минуточку допустить, что офицеры, планировавшие операцию, не глупее лейтенантов и старшин? — ядовито пробурчал Коваленко, принципиально глядя исключительно на свой «суоми».
Шведова стиснула зубы.
— А нас как высаживать будут? — спросил Лешка. — Я к тому, что рация воды боится.
Коваленко и девушка посмотрели на радиста. Действительно, тихий Леха всегда по делу говорил, и всякие там склоки-споры упорно мимо ушей пропускал, ненужных вопросов не задавал.
— Честно сказать, я не в курсе, — признался Коваленко. — Предполагаю, наша группа будет действовать по обстоятельствам. Конкретно о высадке ничего сказать не могу.
— То майору известно. Не затем он нас брал, шоб утапливать, — сделал вполне логичный вывод Торчок. — Поплывем на самом броненосном, а там высадят надлежаще…
Не угадали. К Попутному подбежал какой-то морячок, отрапортовал. Майор глянул на команду:
— Что сидим, орлы и чайки? На борту нас ждут.
Борт, конечно, был. Даже, наверное, оба были. Но на броненосец крошечное суденышко никак не тянуло. Низенькое, коротенькое, с крошечной рубкой и единственным пулеметиком на носу.
— Ka-Эм[85]. Уникальный тральщик, — с удовольствием сказал Попутный, поглядывая на оторопевших подчиненных. — Между прочим, целиком деревянный. А деревянное, как подсказывает жизненный опыт, тонет еще реже, чем то самое, легендарно-непотопляемое… На борт, бегом!
Сгрудились на корме, вокруг какого-то зачехленного агрегата вроде маленькой лебедки. Вообще-то было тесновато. Даже ноги не вытянешь — в низенькие леера упрешься. Женька посмотрел на близкую воду — если это корытце тонуть начнет, то особо и испугаться не испугаешься. Не успели рассесться — застучал двигатель, матросы запрыгнули с баржи-пристани на борт, и катер шустро двинул от берега. Команда — краснофлотцы в потрепанной форме, лейтенант из рубки, — тайком поглядывали на пятнистую группу, особенно на Шведову. Подошел Попутный:
— Трофимов с рацией — в каюту, а то еще забрызгает вас, нежных-ранимых. Собственно, товарища снайпершу тоже приглашают. Или свежим воздухом подышите, а, Шведова?
— Так точно, свежим, — Марина улыбнулась, как выругалась.
Попутный снисходительно кивнул, нырнул в люк.
— Там вообще-то каюта помещается? — засомневался Женька.
— Умещается. Для пигмеев, — проворчал Коваленко. — Марина, шли бы вы вниз, тут свежо будет.
— А что вы меня в пигмеи записываете? — не замедлила огрызнуться старшина. — Ростом не вышла, да?
Коваленко отвернулся.
Катер уверенно шел вперед. Судно действительно пигмейское, даже примитивная турель для «максима» смахивала на хлипкую стойку пляжного зонтика.
— А я один раз на торпедном катере плавал, — известил Женька, пытаясь развеять наступившее мерзопакостное враждебное молчание.
— Вообще-то «ходил», а не «плавал», — пробормотал Коваленко. — Ну и как катерный опыт?
— Да не успел распробовать. Качнуло пару раз, а там: — Вперед! В атаку! И полезли мы в горку.
— Что, прямо на берег высадили? — недоверчиво спросила Шведова.
— Не совсем. Малость промок, но это значения не имело. Когда вверх карябались, пот аж в сапогах захлюпал. Да еще гансы прикурить дали.
— Это вы под Севастополем работали, — сказала Марина в сторону. На Коваленко она не смотрела, но старлей определенно начал страдать. Чем-то они здорово похожи были: оба готовы собеседнику прямо в лоб гадкую правду бухнуть, своей упертостью покрасоваться. Года рождения разные, а толку…
— Что вы как дети, в самом-то деле, — с досадой сказал Женька. — Как ни крути, общее дело делаем. И товарищ Варварин нам не посторонним человеком был. Работаем или нет?
— Действительно, нелепо себя ведем. Пойду я к командиру, проясню обстановку. — Коваленко поднялся.
Опергруппа посмотрела, как он ловко, несмотря на габариты, проскользнул в люк.
— Странные вы, — с совершенно необъяснимым ожесточением прошипела Шведова. — Живые, здоровые, с оружием в руках, а страну просрали.
— Ох, Мариша, отож ума у тебя аж Дон разливанный, — вздохнул Торчок. — Опять завелася…
— А кому мы просрали? — хмуро уточнил Женька. — С кем воевать-то с тем оружием в руках? У нас гаутляйтеров и прочих оккупантов нет. Наоборот, нас оккупантами обзывают. Да, террористы и шпионы разные порядком стране гадят. Так их гоняем. А так, чтоб с гранатами да в штыковую — не на кого. Ну не в кого нам особо стрелять. Разве что с тоски и безделья самим себе мозги вышибить. Так для этого водка, наркотики и иная шоу-программа имеется.
— Вы ж хуже фашистов. Сами все испортили, собственными руками…
— Я что ли?! — не выдержал Женька. — Я в ясли ходил, когда СССР не стало. Мне что, нужно было с горшком наперевес на Кремль броситься? И, между прочим, уйма советского народа тогда считала, что нужно Союз изменить. Чтоб за штанами и кофтами в очередь не записываться. Чтобы колбаса каждый день была. Их, колбасных любителей, что, поголовно расстреливать надлежало?
— Ну и как? Раздали вам портки и колбасы? — зловеще процедила старшина.
— В магазинах. И колбаса копчено-телячья, и сосиски-сардельки с иными шпикачками. Штаны, брюки и прочие джинсы там же. Выбор широкий. Платья из Парижа, помада из Нью-Йорка и ложки из Хохломы. За деньги. Заработал — купи. Не можешь заработать — дадут. Хреновое и мало, но с голоду не сдохнешь. Карточек нет, хлеб дешевый и сколько хочешь. Гордость страдает, это да. Кстати, Марина, я тебя честно предупреждаю — мне курс молодого бойца уже преподали. Толково и в полном гендерном равновесии. Вот товарища ефрейтора спроси — он знает, кто меня наставлял. Поэтому, если ты лично меня в предательстве еще разок обвинишь или еще что пакостное вякнешь, я тебе в лоб дам. Без церемоний, как зарвавшемуся боевому товарищу. Ясно?
Шведова хмыкнула.
Торчок ухмылялся:
— Отож узнаю…
Появился Коваленко с плащ-палаткой. Посмотрел на порозовевшую старшину и объявил:
— Первое: приказано укрыться и не мерзнуть. Можно использовать брезент трала. Второе: ставлю боевую задачу. Потом будут уточнения и прочие вводные…
Десантный отряд двигался двухкильватерной колонной. Пока все шло по плану. Охранение: шесть «малых охотников», два торпедных катера и трофейная БДБ под новым гордым советским именем «ДБ-51» прикрывали транспорты. Двигался ударный отряд артиллерийской поддержки из пяти канонерских лодок и двух бронекатеров. Надрывали изношенные машины три старых транспорта, шли шхуны, тральщики, спасательное судно — трюмы и палубы предельно набиты людьми и боеприпасами, машинами и повозками, пушками и минометами. Прыгал по волнам — кто на буксире, кто своим хилым ходом, москитный флот. Двадцать семь катеров типа «КМ» и «ЗИС», спаренные и одинарные тендеры, мотоботы — все самое важное для десанта — высадочные средства. Занимал свое строго отведенное место в строю и крошечный тральщик № 085.
Барражировали над конвоем прикрывающие переход истребители. Противник пока не появлялся…
Опергруппа, отодвинув до лучших времен яростные дискуссии о колбасе и крушении великой страны, осмысливала план операции. Общая задача была ясна: высадиться вместе с первой волной десантников и проскользнуть в тыл противника до того, как тот подтянет резервы и блокирует плацдарм. До аэродрома Нурмолицы около 30 километров, учитывая выбранный, непрямой маршрут в обход хуторов. Расстояние требуется преодолеть как можно скорее: осознав, что происходит, финны начнут эвакуацию техслужб и летного состава. Скорее всего, «ряженых» ЛаГГов в Нурмолицах уже нет — переброшены на иной аэродром, перекрашены и вновь получили финские опознавательные знаки. Вполне возможно, и пилоты сменились.
— На «ряженых» могли летать немцы, — сказал Коваленко. — Вдаваться в подробности не будем, но, судя по почерку, вся операция разрабатывалась непосредственно немцами. Если это, конечно, операция, а не случайное совпадение.
— Конечно, такое совсем обычное совпадение, — кивнула Марина.
— И такого варианта нельзя исключать. — Лицо у старшего лейтенанта вновь сделалось железобетонным. — Но есть все основания предполагать продуманную, многоходовую комбинацию противника. Работали тонко, дерзко, возможно, и следы, оставленные в Тарасовке…
— Та чо еще за Тарасовка? — насторожился Торчок.
— Деревня, возле которой располагался наш аэродром подскока. Но наши соколы ушли на запад, а обжитое место использовали «ряженые». Часовые чисто говорили по-русски. У взлетной стояло несколько истребителей — свидетели из местных жителей точно не могут описать, какие именно. Прилетал транспортный самолет — вероятно, забирал техников и этих самых «часовых». Находились неизвестные авиадиверсанты на этом аэродроме не менее трех-четырех суток. Подозрений не вызвали. Собственно, кто мог ожидать? Кроме местных жителей, там сейчас никого нет. Да, аэродром, да, пара самолетов, оставшихся по причине технической неисправности или иным военным надобностям. Но именно немцы в Тарасовке сидели. Окурки, иные следы…
— Ага, до ветру фрицы по-гитлеровски сидают, — догадался проницательный Торчок.
— Не суть важно. Тарасовку проверяли профессионалы, коллеги нашего майора. Не доверять их выводам у нас нет оснований, — Коваленко замолчал, потому что на палубу выбрался сам главный профессионал. Оглядел небо, корабли, одобрил и повернулся к личному составу:
— Начальству, значит, косточки перемываем?
— Никак нет, — сказал старший лейтенант. — Ввожу в курс дела.
— Что тут вводить-выводить? — удивился Попутный. — Вы это баловство бросьте. Ждем, когда наша доблестная армада доплюхает до места, срываемся и короткими, но энергичными прыжками следуем к аэродрому. Скручиваем нужного типчика. Допрашиваем. Что тут сложного и недоступно-двусмысленного?
— Все доступно, — заверил Женька. — Главное, аэродром в спешке не проскочить и именно нужного типчика схватить.
— Да, могут возникнуть определенные технические сложности, — согласился майор. — Но это уже мелочи. Что мы, аэродром не разглядим или знающего человечка не узнаем? В крайнем случае там подскажут.
— Кто? Виноват, уточняю, как? Мы по-фински допрашивать будем?
— Надо будет, и по-фински, — Попутный привычно заложил руки за спину и снисходительно пояснил: — Но лучше бы нам истинного арийца выловить. Если вдруг не получится, берем пару финнов посолидней. Они, обстоятельные финны с накопленным жизненным опытом, умеют немножко по-русски говорить. А нам много и не надо. Мы же не свежий перевод «Калевалы» обсуждать собираемся. А вопросы типа «что-где-когда» и намеки на «яйца откручу» уроженцы Суоми еще помнят. Империя, она не тыщу лет назад кончилась. Это к вопросу об утерянных землях и братских народах.
Шведова смотрела на командира группы с ненавистью. А Попутный ухмыльнулся и сказал:
— Да вы отдыхайте, пока время есть. Кораблики, простор озерный… А воздух какой! Нет, Валера, куда там твоей Прибалтике. Здесь оно, озеро сермяжное, русское-древнее. Ладно, пойду еще чайку выпью… Умеют ведь заваривать, черти ладожские…
Опергруппа облегченно вздохнула — мерзопакостное умение товарища майора болезненно задеть-ковырнуть всем без исключения на нервы действовало. Что весьма сплачивало. Женька догадывался, что именно это сплочение не последней задачей в планах Попутного и значится. Но можно бы и как-то помягче. Или нельзя? И зачем тянуть в Нурмолицы хвост из совершенно не готовых к разведовательно-диверсионной деятельности личностей? Помирать начнут на втором километре. А там ведь живенько двигаться придется. И туда, к аэродрому, а уж оттуда… Самим оперативникам можно было бы после выполнения и Выпрыгнуть, но своих же не бросишь… Ну вот куда Лехе по лесам бегать? Он и без рации от порыва ветра валится…
— …Так вы, выходит, питерец, товарищ старший лейтенант? — с любопытством спросил Торчок.
— Нет, калининградец, — сказал Коваленко.
Шведова с подозрением покосилась.
— Бывший Кенигсберг, — пояснил Женька. — Восточная Пруссия. Ныне Калининградская область Российской Федерации.
— Отож оно как, — покрутил головой Торчок.
Шведова молчала.
— Так в 45-м мы туда дошли. В смысле, вы дошли, — растерянно оправдался Коваленко. — А я там родился.
— Сознался, — зловеще прошипел Женька. — Вот так они и попадаются, эти шпионы. Пруссак! Сразу топить будем, а, Марина?
— Трепач ты, Женька, — с чувством сказала старшина. — Какой он пруссак? Они же рыжие.
— Так он еще и красится?! — ужаснулся Земляков.
Пихнули сразу с двух сторон…
Малютка-тральщик сбавил ход — сразу стало ощутимее качать. Женька проснулся — опергруппа дремала, сбившись в тесную кучу под чехлом трала. Было прохладно, утомленный личный состав продолжал посапывать. В бледном свете белой ночи Земляков разглядел транспорты и катера, производящие какие-то маневры.
— Прибыли в район развертывания, — не открывая глаз, прошептал Коваленко.
На часах было 3.20. Уже 23 июня.
Женька попытался еще подремать — день явно беспокойным выдастся. У старшины был теплый бок — спала крепко. На щеке полоска тонкая блестела — и во сне плачет. Наверное, все-таки не по павшему в далеком будущем Союзу, а по разбившемуся человеку. Союз, он ведь не совсем умер. Великие страны вообще не умирают. Меняются, это да. Но над Кремлем рубиновые звезды все равно сияют, Красная площадь на месте, Вечный огонь под стеной продолжает гореть… Ну, положим, о Вечном огне Мариша не знает, да и Союз ей как-то иначе помнится. Но есть и общее. Вот подполковника Варварина будут помнить и здесь, и в той, вовсе уже несоветской Москве.
…Стучали зенитки. Хор 45-мм и 37-миллиметровых орудий нарастал.
— Разведчики фиников! — закричал сквозь разноголосый орудийный лай Коваленко.
Финские самолеты Женька разглядел с большим трудом — лупила по ним флотилия усердно, но безрезультатно. Разведчики финнов мигом развернулись и драпанули — вслед кинулись истребители прикрытия. Поздно — десант был обнаружен противником.
Транспорты, корабли прикрытия и катера и тендеры средств высадки двинулись к берегу. Строго по плану — в 5.01 канонерки начали обстрел берега. Через полчаса над озером пронеслись наши бомбардировщики, затем шестерки штурмовиков. Громыхало на берегу неслабо.
— Они бы еще так четко по конкретному заказу с земли работали, — пробормотал Коваленко.
— Отож, шоб нас самих там не накрыло, — высказал свои опасения Торчок.
— Сломается все и спутается, — прошептала непонятно к чему Шведова — она опять была бледная, даже зеленоватая, под цвет накинутого на голову капюшона масккостюма.
Отбомбившись, самолеты уходили к югу. Но оттуда заходила новая шестерка.
— Отож подчистят, — одобрил Торчок.
Самолеты шли прямо на флотилию.
— Так это… — начала Шведова.
Женька тоже узнал силуэты двухмоторных «юнкерсов». В ту же секунду ударили зенитки кораблей. Но с бомбовозов уже капнули первые черные точки…
— Твою… где прикрытие-то? — орал Коваленко[86].
Бомбы падали вдалеке, у группы крупных транспортов. Вздымались фонтаны воды, сквозь них яростно сверкали выстрелы корабельных зениток. Вспышка, облако дыма — прямое попадание. Женька ясно видел, как бомба угодила в такое знакомое низкое корыто БДБ. Бомбардировщики уходили, им вслед били канонерки, мигом перенесшие огонь на воздушные цели.
— Вот все-таки прошляпили, — с досадой промычал старлей.
Попутный и командир тральщика смотрели в бинокли в сторону десантной баржи. Дыма над ней уже не было.
— Держится, — крикнул майор. — И ход есть[87]…
Через несколько минут появилась еще одна группа вражеских бомбардировщиков — на этот раз их встретили огнем еще на подходе. Финны все-таки отбомились, но пострадала лишь озерная рыба. Огонь по уже уходящим «юнкерсам» дал результат: один из самолетов задымил, вроде бы не сильно, потом клюнул носом и понесся вниз; что-то отвалилось, упало в волны… через мгновение бомбардировщик исчез за кромкой леса. Пыхнуло облако дыма…
— Отож! — грозно сказал Торчок. — Сразу бы так…
Берег заметно приблизился. Канонерки вновь слали снаряды куда-то за стену леса, лишь изредка разрывы поднимали столбы песка на берегу. И артиллерийская группа, и неуклюжие транспорты отстали. К берегу спешила катерная мелочь, прикрываемая лишь парой ведущих огонь по безответному берегу бронекатеров. Вот отстали и «речные танки»…
«085» шел почти правофланговым — еще правее несся к берегу скоростной ЗИС с десантниками. Делал оттуда какие-то знаки юный лейтенант…
— Обещали прикрыть, — сказал соизволивший снизойти на корму к личному составу Попутный. — Ну, мы и сами с усами. Задачу помним. Мандражируем в меру. Товарищ старший лейтенант, принимайте техническое руководство. Я в основном с водных велосипедов опыт высадки имею.
— Есть техническое руководство, — Коваленко с некоторой торжественностью одернул свой масккостюм и стал истинным морпехом. — Земляков, Торчок — помогаем Трофимову. Побережнее.
— Да я сам. Главное — рация, — сказал выглядывающий из люка радист.
— Так нам твоя аппаратура без тебя — только для мебели, — сурово напомнил старший лейтенант. — Товарищ майор идет сразу за группой радиста. Остальные с задачей знакомы.
«Остальные» не среагировали — Шведова смотрела исключительно на берег.
Женька уверился, что старшина новому начальнику Отдела «К» определенно нравится. В невоенном смысле. Оттого и спорит с ней Коваленко так уперто. Н-да, умом этого не понять — что атлет-морпех в ней нашел?. На первую супружницу старлея Шведова абсолютно не похожа — та, «калининградская», у Валеры была натурально «гламурная кисо». Ничего общего. Женька фото случайно видел — весьма. На ту бывшую взглянуть весьма приятно, и… ну, попользоваться, вероятно, мужиков весьма тянет… Тут… Тут тебя обматерят, оплеуху отвесят, но жгут верно наложат и перебинтуют, уж будь уверен… А вот если Иришку здесь, на борту, представить…
Додумать этот ужас рядовой Земляков не успел — берег приближался стремительными рывками. Левее катера уже замедляли ход — кто-то из бойцов прыгал с бортов…
В 5.55 началась высадка первого броска Тулоксинского десанта…
Командир «085» обернулся, закричал что-то. Стоял, уцепившись за пулемет, краснофлотец — «максим» тянулся рылом, готовым брызнуть огнем, к песчаной, взрытой бомбами и снарядами, прибрежной полосе, к лесу, темному, все еще немому…
— Товсь! — заорал Коваленко.
Группа протиснулась мимо рубки, мимо пулеметной турели.
— Давай, братва, прикроем, — крикнул пулеметчик.
Надвигался пляж, тральщик шел «самым малым», впереди были камни у кромки воды…
— Ну и пошли? — буднично спросил Попутный.
— Пошли, — согласился старлей.
Женька ухватился за низенький леер, перевалился…
Вода была, естественно, бодрящая. Брызнуло — рядом оказался Коваленко:
— Ну, Евгений, мог бы и не лезть поперек батьки…
— У меня традиция, — оправдался Женька.
До берега было шагов двадцать. Несли радиста — Леха что-то смущенно бормотал — Торчок, придерживающий рацию на Лехиной спине, пыхтел:
— Не трепыщи. Назад нас подсаживать будешь.
— Это уж непременно, — заверил старлей.
Поставили Леху на сухой песок — оказалось, первым из оперативной группы на вражеском берегу закрепился товарищ майор: лежал на песке с автоматом и свободной рукой пытался отжать штаны на своей командной корме.
Женька со старлеем уже хлюпали к катеру — Шведова с вещмешком с запасной батареей ждала, на носу. Засвистело в небе — поднялся фонтан разрыва. Финны открыли огонь[88]. К берегу все шли катера и неуклюжие корыта тендеров. С катеров у берега разгружали пулеметы и боеприпасы. По песчаному берегу бежали бойцы к лесу. Быстрее, — сейчас каждая секунда, каждый метр дорог. Опомнятся финны, нажмут, плацдарм метрами считать придется…
Уже стучал где-то на левом фланге пулемет…
— Давай! — рявкнул Коваленко.
Шведова подала увесистый вещмешок, старлей сунул его Женьке.
— Сама давай!
— Да я…
— Выполнять!
Женька шел сзади и видел несчастное лицо Мариши — висела строгая старшина на плече морском-десантном, поднимала-берегла винтовку, а ее саму уверенно придерживали за бедра тренированной лапой.
— Ладно тебе, — утешил Женька, придерживая на голове вещмешок с батареей. — Это ж целесообразность.
— Заткнулся бы, — простонала старшина. Бледной она уже не была, скорее, наоборот.
Коваленко молча поставил снайпера-санинструктора на песок. Майор оглянулся:
— Ну и ладненько. Раз все доехали, двигаемся. Вперед, опергруппа…
Ожесточенные бои за мощный опорный пункт Карельская. Здесь финская система обороны включала в себя шесть населенных пунктов: Филипповскую, Чудову Гору, Попово, Лутково, Климово и саму Карельскую. Противник, поддерживаемый тяжелыми минометами и дальнобойной артиллерией из Самбатуксы, оказывает упорное сопротивление.
В 6.20 высадка подразделений первого броска была закончена. Десантникам везло — всего шестеро раненых. Катера и боты ушли к транспортам за подразделениями первого эшелона.
…Опергруппа бежала среди сосен. Проскочили неглубокие окопчики — пустые, необжитые. Яростно благоухала утренняя хвоя. За спиной начали переговариваться пулеметы, лопались снаряды. Разок громыхнуло слева — на головы посыпались сучки — то ли перелет, то ли недолет.
— Живенько, живенько! — торопил Коваленко.
Главное — проскочить дороги — всего в километре, параллельно берегу, идут две дороги: железная и шоссе. Проскочить, и группа окажется в тылу у финнов. Преследовать и отлавливать с собаками едва ли станут — помасштабнее проблемы у противника найдутся.
Есть собаки в финских подразделениях? Вроде не встречалось упоминаний, когда товарищ Земляков спешно переключался с Румынии на чудный край озер и лесов. Тьфу, совершенно ведь ничего не запомнил.
Женька бежал за начальником — Попутный выбирал дорогу, колобком катился между деревьев, избегая валежника и камней. Вроде как один бежит — не оборачивается, полностью на лесе сосредоточен. Вот индеец кабинетный, однако…
— Живенько! Леха, не спотыкайся, здесь рукой подать, — бормотал Коваленко, рыся замыкающим.
Попутный предостерегающе вскинул руку. Стоп. Впереди был просвет…
«Железка»… Левее, у насыпи, вроде бы кто-то был, доносились неопределенные звуки, но за кустами разглядеть ничего не удавалось. Женьке было приказано прикрывать — лежал в канавке — штаны промокли мигом. Ладно, будем считать, что еще с озера не высохли. Начальство выжидало — вот легли метрах в ста у невысокой насыпи два снаряда — Попутный метнулся через рельсы, исчез.
— Давай! — Старлей подпихнул Лешку, потянулся к старшине, отдернул лапу. Впрочем, Мариша и сама не медлила — вместе с радистом скатились на ту сторону. Большой ловкой ящерицей скользнул за насыпь Коваленко…
— Перебирайся, Захарыч, — сказал Женька лежащему за кустиком Торчку.
— Отож мне прикрывать офицерство потребно, — неуверенно сказал ефрейтор.
— Ага, самопожертвенно златопогонную гвардию своим телом заслонять обязуешься? Пошли, говорю…
Вместе вскочили на насыпь — пахнуло креозотом от шпал, металлом и смазкой — ездят, значит, финны частенько. Оказалось, пригибался рядовой Земляков слишком низко — автомат сберег, а левая свободная рука обо что-то зацепилась. Довольно болезненно…
Скатились прямо в кусты, за ними было погуще — ага, опять канава. Под сапогами чавкнуло. Женька на локтях дополз до ближайших деревьев.
— Да вы там спите, что ли, медвежья рота? — зашипел Коваленко. Легко скользнул обратно к насыпи, ладонями и стволом «суоми» поправил примятую траву — действительно, как два кабана ломились. Старлей попробовал вернуть на место надломленную веточку — не очень получилось. Вернулся под защиту опушки, глянул укоризненно:
— Не в городе, Евгений. Ты же не непосредственно от бронтозавра свой род ведешь. Должен вроде бы в первую очередь элегантность и подвижность примата унаследовать…
Попутный погрозил пальцем, призывая заткнуться.
Опергруппа оказалась зажата между железной дорогой и шоссе — узкая полоса, всего в полусотню метров, просвечивала насквозь. Было видно, как по шоссе, больше смахивающему на средненький большак, спешат повозки — возницы нахлестывали лошадей. На двуколке привстал капрал — замахал кепи, что-то проорал. М-да, все же какой сложный язык…
Навстречу повозкам пронесся пикапчик с солдатами — машинка, с виду близкая родственница незабвенной «Антилопы-Гну». Финны висели гроздьями, жалобно скрипели рессоры дряхлого транспорта. Что-то свалилось, со звоном покатилось за машиной… Пикапчик взвизгнул, затормозил, дал задний ход… Опергруппа замерла, уткнувшись носами в траву. С машины плюхнулся коротконогий рядовой, побежал за оброненной каской. Из переполненного кузова растяпу подбодрили — несколько слов опергруппа вполне поняла. Матюкаться за двадцать с лишним лет независимости уроженцы Суоми-красавицы не разучились.
Женька отчетливо видел несчастное лицо рыжего мальчишки, бегущего обратно к машине. Ага, не по себе финнам. Не ждали гостей озерных.
Пикапчик газанул, рванулся вперед…
— Надо перебираться, — прошептал Коваленко.
— Еще кто-то катит, — сказал майор.
Стучали тележные колеса, бухтел двигатель… И вдруг все это накрыл нарастающий рев в воздухе. Над шоссе шла пара «илов»…
Стук авиапушек и пулеметов, рев винтов, казалось, завис над головой. Господи, да не вертолеты же они?! Женька зажмурился. Эх, каску не взял. Разве что лопатка жопу прикроет…
Пронеслись. Ржала на шоссе лошадь, а в ушах еще сплошь ревело и трещало. Землякову ощутимо сунули по локтю носком сапога. Ага, вот он, момент…
Группа проскочила через шоссе. Метрах в шестидесяти еще лежали в кювете два финских солдата, закрывали головы руками. Неслась по шоссе обезумевшая лошадь, стучали тележные колеса… Замер грузовик с распахнутыми дверцами…
…Остановились в чаще, у поваленного дерева. Все задыхались, Лешка, отягощенный рацией, сполз-рухнул на ствол. Под ногами было влажно — болото впереди.
— Так, всем оправиться и облегчиться во всех смыслах этого слова, — скомандовал майор. — Полдела сделано. Теперь передых пять минут, избавляемся от излишеств оборудования и снаряжения и гуляем лесом…
Там, на берегу Ладоги, канонада все нарастала…
В 9.20 под огнем была закончена высадка первого эшелона. Финны успели подтянуть силы: по десантникам били минометные батареи, подошел бронепоезд № 2[89]. Но десант действовал организованно. С первым броском на берег высадилась комендантская служба, захваченный плацдарм был разбит на три участка и срочно оборудован знаками, указывающими направление. Были развернуты два пункта связи, строились причалы для приема и выгрузки техники…
Полевую сумку со словарями Женька с превеликим удовольствием прикопал вместе с остальными «цивилизационными излишками». Дерево на всякий случай пометили. Майор, вынув из «сидора» свой замечательный портфель, со вздохом извлек особо ценную папку, а сам уникальный предмет кожгалантереи тоже пошел под мох.
— Не коситесь, Шведова. Нет там никаких тайн будущего.
— Да мне-то что? Не нужны мне секреты вашего будущего. У нас тут всякой погани и так хватает.
— Вы место все-таки запомните, Марина Дмитриевна. Секретов нет, но бумаги интересные. Вот пронзит финская пуля мою грудь на полувздохе, и сгниет все бесполезно. Заметки, размышления о жизни, сберкнижка… Да и сам портфель жаль — ручная работа, в ГУМе такой нынче не прикупишь. И вот чего история вам, Мариночка, уж точно не простит, так это пропажи «Тайны Чапман».
— Та що опять за «Тайна»? — с опаской спросил Торчок.
— Я в свободное время пишу, — проникновенно признался майор. — Либретто мюзикла. В смысле, оперетты. Об отважной рыжей разведчице. Нашей, естественно. Такой патриотичной и обаятельной шпионке.
Шведову передернуло, Леха спешно отвернулся. Торчок подумал и уточнил:
— Отож с танцами и хором?
— Все согласно законам жанра, — заверил Попутный. — Земляков, я не понял, что за ухмылки? Музыка облагораживает, что общеизвестно и подтверждено как советскими, так и буржуазными зарубежными исследованиями. Между прочим, если сам Григорий Васильевич Александров за киноверсию моей пьесы возьмется, то ничуть не хуже «Цирка» получится.
— Перестаньте, товарищ майор, — сказала Шведова. — У нас оперетки спросом не пользуются. Особенно бесстыдные и про воров-шпионов.
— Отказываетесь, Марина Дмитриевна, от тезиса о классово близкой прослойке?
— Кто классово близкие? — изумилась старшина. — Шпионы?
— Шпионы, это само собой. Я воров и прочих хулиганов имел в виду. Платформа-то у них наша, рабоче-крестьянская.
Мариша онемела, Женька тоже не совсем понял. Зато Торчок заворчал:
— Не, то застарелое заблуждение. Отож, у вас они, может, и классово близкие, а у нас сидят плотно.
— Вот! — встрепенулся майор. — О лагерях! О мильенах невинно пострадавших. Давай, Павел Захариевич, рубани правду-матку. Кому, как не тебе сказать. С твоим-то уникальным опытом и образованием.
У Торчка, кажется, даже щетина дыбом встала. Было, было у Павло Захарыча слабое место.
Попутный откровенно любовался произведенным эффектом. Тут Коваленко не выдержал и намекнул:
— Нам бы двигаться. Время…
— Опергруппа, встать! — совершенно иным, командным тоном рявкнул иезуит-майор. — Бегом марш!
Километров пять пролетели на одном дыхании. Злость — допинг действенный, особенно когда начальство над тобой куражится и послать его ну никак нельзя. Личный состав порядком обозлился. Трофимову, мало что понявшему, конечно, тяжелее приходилось, но рацию у него старлей забрал, и Леха на ногах держался. Вели группу то сам майор, то Коваленко — маршрут проработали тщательно. Женька и сам понимал, как идет группа, не заблудился бы, хотя скорость бы ощутимо подрастерял.
…Опять болото, в сапогах чавкало гуще — шли быстро, не особенно разбирая дороги и держась подальше от тропинок. Форсировав Тулоксу, группа обогнула хуторок Сяндеба. Где-то здесь был стык участков ответственности финской Ладожской бригады береговой обороны и 15-й пехотной бригады. Но эти детали сейчас были неважны — главное, проскочить, не наткнуться.
…Светлые сосны, снова кочки, вздохи топкой почвы, свободные камуфляжные штаны и бриджи под ними облепляют ноги веригами тяжкими, облако комарья звенит…
Далеко за спиной громыхало. Там озеро, десант, бой разгорается… Ох, господи, вода там чистая, а комаров почти и нет…
В 14.25 началась выгрузка второго эшелона десанта. Финны пристрелялись, точно клали мины у берега и у наскоро сооруженных причалов. Напряженно работали катера и катерные тральщики, непрерывно отсекая высадку дымовыми завесами. На суше тоже не терялись: удачно зажгли дымовые шашки — ветер дул с берега, и тендеры и мотоботы сновали в коридоре, непроницаемом для финских корректировщиков огня. Порядок высадки соблюдался: транспорты делились на три группы, каждый корабль обозначался сигнальным флагом, и командиры высадочных средств четко забирали десант «своего» номера.
Но и сложностей хватало. Сгружать пушки и машины на хлипкие мостки было сложно, баржа с боеприпасами к берегу подойти не смогла, и на челночные рейсы тендеры теряли уйму времени.
Десант уцепился. Дымы прикрывали, финнов уже отбросили от уреза воды, и огонь вражеских пулеметов не доставал район высадки. Подошедшая финская пехота при поддержке бронепоезда дважды пыталась атаковать, но была отбита. Развернувшись в боевой порядок, десантники контратаковали, перехватили железную дорогу и шоссе. Были захвачены три пушки, трактора и автомашины…
— Отдохнули? Полежали? Пора и честь знать.
Лично переводчик Земляков отдохнуть не успел.
Группа лежала под песчаным обрывчиком. Журчал хрустальный ручеек — хотелось сунуть потную искусанную рожу в холодную воду, прополоскать рот. Но еще больше хотелось лежать и вообще не шевелиться. Хоть еще секундочку. Загнали товарищи командиры…
Коваленко сидел наверху, у березы, — охранял вымотавшийся личный состав. Да, спортсменов здесь мало. Вот откуда у Лешки силы берутся? Да и Мариша тоже чуть жива. Тут тренируешься ежедневно и продуманно, да и то язык на плечо свесил. Ладно Торчок, ему, кривоногому, по кочкам скакать самое то…
А Попутный уже стоял на ногах, чистил веточкой сапоги измазанные и умолкать явно не собирался.
— Ничего, еще минутку полежите. Эх, физподготовка у вас не та. Да я понимаю — тяжелое время. Разруха, неурожаи, долгоносик, врагами засланный. Агрономия не на высоте. Ничего, товарищи, все наладится. Вот помяните мое слово — мы хлеб и мясо еще спихивать на экспорт будем. В Африку и Аравию там разную. А самим придется от ожирения лечиться.
Торчок что-то промычал.
— Не верите? — обиделся майор. — Да вы на Евгения не смотрите. Он невестой и университетской учебой замучен. У нас стандарт комплекции вроде как у меня или старшего лейтенанта. Здоровяки! Старший лейтенант, между прочим, на чистом рыбьем жире вскормлен. Да там у него, в балтийском анклаве, даже курей рыбьей мукой вскармливают. Дешево, калорийно, удобно. И никаких карточек. Хоть ужрись той курой тресковой. Потом на воды в Швейцарию или, к примеру, в Турцию поезжай, лечись, приводи печень в порядок. Хотя и от крепости желудка многое зависит. Вот наш Валерий Сергеевич, к примеру…
— Товарищ майор! — не выдержал наверху старлей.
— Коваленко, вы на посту или я именно для вас радиоточку изображаю? — ласково осведомился у невидимого часового Попутный. — По прибытии на базу доложите начальству. Полагаю, придется вам ремонтом казарменного санузла заняться. Там у вас дозатор шампуня барахлит, да и биде пора бы поменять.
— Вот сука! — отчетливо сказала Шведова.
— Это ты, девушка, кому? — с любопытством уточнил майор.
— Это я про кур ваших рыбных. Их только собакам бродячим жрать. — Старшина оперлась о винтовку и плечо Торчка, встала. — Так, говорите, пора, товарищ майор?
Они шевелились. Сами. Леха, которого так и кривило набок, коренастый ефрейтор с тяжело набитым вещмешком. Девушка с лицом, вновь опухшим от комаров и слез, которых не замечала. Они ровно три года живут в войне. И еще почти год будут жить. До следующего мая. Если, конечно, доживут.
Майор, не оглядываясь, уходил кромкой болотца. Автомат под рукой, капюшон накинут — вот же гад неутомимый. Вытягивалась цепочка опергруппы. Съехал с обрывчика Коваленко.
Женька ковылял, дожидаясь, когда одеревеневшие ноги оживут. Потихоньку начали гнуться, Земляков догнал скрюченного радиста:
— Лex, давай-ка мне диск запасной.
— Да, товарищ лейтенант, вы и так все у меня забрали.
— Давай-давай, на месте сразу верну. А мне для равновесия пригодится.
К озерцу вышли. Песок под ногами почти ровный, плотный, удобный. Лешка неуверенно оглянулся.
— Да спрашивай, пока никто не слышит, — пробормотал Женька.
— Если как бы представить… Ну, предположить в принципе. Про карточки и заграницы майор загибает?
— В общем-то, нет. Насмешничает, конечно. Но по сути, правда. Только знаешь, счастья нам это изобилие не добавило. Народ недоволен. И тем, что дороговато, и вообще…
— Сажают? Вредителей много?
— Фиг его знает. В смысле, за вредительство уж точно очень немногих гребут. Вот дураков по пьяни, за воровство, за иное жульничество — этих хватает.
— Странно, — сказал радист. — Карточки отменили, жить можно, а не живется. Еще война будет?
— Так, локальные. По окраинам, — Женька вздохнул. — Большая, может, и будет, но в будущем. А ты о репрессированных… Сидит кто из родных?
После паузы Леха пробормотал:
— Если честно, не знаю, товарищ лейтенант. У бати брат был, дядька мой. Комбриг, орденоносец. Сгинул в 38-м. Вместе с семьей. Тетя Вера, сын их, тезка Лешка — на год меня старше. Мы к ним в Одессу в гости ездили. Отец через год письмо в органы написал. Ответили уклончиво — мол, местонахождение неизвестно. Комбрига и неизвестно? Не верится как-то. Может, спросите майора вашего? Он, кажется, все про всех знает.
— Спрошу при случае. Но результат, сам знаешь…
— Да понятно. — Леху заметно покачивало, набок клонило…
Снова лес… Чуть меньше комаров, зато больше сучьев. Ноги заплетаются, шаг ускорить не выходит.
Хрипит Попутный, гонит. Сам уже не шариком скачет… Пьяные, все как пьяные, ноги не держат. «Вы на зубах, у вас же не вставные… на морально-волевых… — хрипит майор, — мы все не только русские, но местами и советские люди… Километр остался, верста…». Ох, верста чуть больше километра. Сдохнуть бы…
…Лес стал чаще, ельник… На мухоморы лучше не наступать — лишние следы. Так и лезут сволочи пятнистые под ноги. Господи, да где эти проклятые Нурмолицы?
За лесом все гудит, перекатывается канонада. Воюет десант. И на юге, если прислушаться, рокочет — ломит фронт 7-я армия, рвется к Олонцу…
19.30. Уперся десант — расширять плацдарм сил и возможностей уже не было. Шоссе и «железка» под контролем, на юге на 300 метров за Тулоксу продвинулись. Финны опомнились: с севера переброшены подкрепления, с юга подпирают отходящие от лопнувшего фронта части. Дороги финнам жизненно нужны. И напирают. Контратака, еще контратака. Сбить десант в озеро, расчистить дорогу…
Орудия канонерок работают, эти неуклюжие корыта с мощным вооружением сейчас главная сила. Но на правом фланге наши не удержались, отошли за реку…
Вечер наступает, бледный, северный, отдыха не дающий…
— Отдохнуть, оправиться-заправиться, — бодро хрипит майор и пытается отплеваться.
Нет уж сил двигаться, нет. Последнюю версту бесконечную вместе с Торчком помогали Лехе — валился с ног радист. Молча, беззвучно, даже особо траву не мял. Поднимали, шагал, опять валился. Мариша, молодец, сама брела. Даже винтовку и патроны не отдала. Дотащились. Впереди было болотце, за ним Нурмолицы. Чуть дальше, в двух километрах к югу, аэродром — взлетело там что-то, пропеллером звенящее, из чащи не видимое. Не подвело клоунское и морпеховское умение ориентироваться — вывели командиры точно.
…Лежал Евгений Земляков на спине, смотрел в небо белесое. Боль из легких потихоньку уходила, и ноги чувствоваться начали. Остальные сопели и хрипели на разные голоса, валялись среди оружия. Начальство, понятно, слабости не проявляло — на ногах держалось, с опушки обозревало район предстоящих действий.
— Он же толстый, как он может… — в изнеможении пробормотала Марина.
— Та помолчи. Вот же язык у тебя, Мариша… — Торчок замычал — ему периодически сводило икры.
— Я с физиологической стороны, — угрюмо пояснила старшина. — Человек такой комплекции просто не может…
— Может, — пробормотал Женька. — Что комплекция? Комплекция — это камуфляж. Специфика обязывает.
Помолчали, потом Шведова поинтересовалась:
— А что не камуфляж? Что у вашего майора настоящее? Портфель?
— Не знаю. Наверное, он насквозь камуфляжный. Вместе с портфелем. Но это не мешает ему дело делать.
— Да он же вообще гнилой… — начала сваливаться в обычную злость старшина, но тут неожиданно влез Леха:
— Вот вы что языками зря болтаете? Старший по званию есть? Есть. Задание нам понятно? Понятно. Худой он или толстый, будем ли мы с ним после войны за одним столом сто грамм поднимать, или обойдем десятой дорогой — разницы сейчас нет. Война. И другого командира нам никто не даст.
Торчок согласно хмыкнул.
Вообще-то правильно. Обсуждать начальство — дело бессмысленное. Как, впрочем, и разубеждать упертую Шведову Эх, опять у нее слезы на щеках. Понятно, кого вспомнила. Или это от комаров? С новой силой набросились, сволота зудящая. Женька поднялся на непослушные ноги, подобрал автомат:
— Гляну. Что-то начальства долго нет.
Начальство обнаружилось в двух десятках шагов: Коваленко рассматривал в бинокль приземистые избушки за болотцем, майор сидел разутый, морщась, массировал ступни:
— Вот склонность у меня к подагре и вообще совсем неправильный обмен веществ. Да. Здоровье ни к черту, жена бросила, девушки редко любят. А ты, Евгений, вместо того чтобы начальству косточки перемывать, мог бы догадаться, что ждут тебя для совещания в узком кругу.
— Виноват. Я думал…
— Нечего тут думать. Меня надо слушать. Я опытный, и должностной оклад у меня выше. Валера, отвлекись от этих курятников. Техническую часть вопроса мы совместно с бойцами обсудим. А сейчас, объясняю специфику момента…
Попутный объяснил. В принципе Женька ждал чего-то подобного. С самого начала было понятно, что майор волочет за собой лишних людей, чтобы свидетели имелись. Нет, была у Землякова версия, что и для отвлечения ненужного внимания Шведова с Торчком требуются. Видимо, и этот фактор учитывался — Попутный все к делу норовит приспособить. Но…
— Они должны увидеть как можно больше, — объяснил майор. — Когда их будут проверять и перепроверять, и Шведова, и Лешка должны иметь что порассказать. Чем больше увидят своими глазами, тем лучше. Разговаривать с ними будут долго, истину от плевел отделять весьма тщательно.
— А Торчок?
— Что Торчок? Захариевичу веры не будет. Вот человеку везет: и батяня у него какой-то Захария подозрительный, и биография с происхождением вообще не те. Год нашему Торчку впаяли шутейно, за анекдотец. Статья 58 часть 10, мелочь, но пятнышко-то зияет. Судимость есть судимость.
— Судили? За анекдот? — ужаснулся Коваленко.
— Полагаю, наш ушлый расстрига языком не случайно трепанул. Ему и «червонец» мог светить.
— Он что, попом был? — офигел Женька.
— Весьма интеллектуальным. Богомаз-теоретик. Гимназия, затем Таврическая Духовная семинария. На канонах и крымских святых угодниках собаку съел. Отож, отнюдь не десятилетка Марины нашей Дмитриевны. Впрочем, глубокое знание культовой живописи к нашей стратегической цели никоим боком не прицепишь.
— Лешку тоже не прицепишь. У него в родственниках репрессированные, — угрюмо сказал Женька.
— Ага, личный запрос от Трофимова поступил? — оживился майор. — Переживает парнишка, значит? Молодец, не зря я на него виды имею. Но чист наш младший сержант. С дядей его, лихим комбригом, история приключилась темная, но лишенная неприятного политического оттенка. Черт его знает, куда сей герой Гражданской войны вместе с семейством делся. Коллеги докопаться так и не смогли. Дело об исчезновении, кстати, лишь в конце 60-х закрыли.
— Так я Лехе могу сказать…
— Можешь. Но лучше я. — Попутный притопнул уже обутой ногой. — Сейчас определим план операции, расставим зрителей… Что ты морщишься, Валера? Как с девушкой, вполне объяснимо пребывающей в расстроенных чувствах, грызться из-за легкой разницы в политических уклонах, так нам правда да истина всего важней, а сейчас от легкого оттенка циничности кривимся?
Как всегда, «смена галса» застала подчиненных врасплох. Женька усиленно моргал старлею, но тот, понятно, предостережение игнорировал. Ляпнул, багровея:
— Это я «грызусь»?! Да вы, товарищ майор, своими подначками идиотскими девушку изводите…
— Да, привычку я имею. Да, не лишен недостатков. С такой-то нервной работой… Но ценю товарища Шведову, между нами говоря, глубоко и искренне. И сочувствую Марише, как… — Попутный глянул исподлобья. — Ты бы, Валера, извинился перед девушкой, что ли? Все ж у нас там, в вонючем будущем, не сплошь хамье самоутверждающееся. Эх, дискредитируешь ты потомков. Ладно, пошли готовиться.
Ошеломленный Коваленко лишь клацнул зубами…
— …Двигаемся, соблюдая осторожность, подходим по возвышенности вплотную к аэродрому. Трофимов устанавливает связь. Даем сигнал. Радийная группа на месте, остальные рассредоточиваются. Внимательно наблюдаем за происходящим на аэродроме. Важны любые детали, особенно действия финнов по сигналу «воздушная тревога»… — Попутный говорил четко, без выражения и оттого казался не человеком, а роботом, на которого забыли маску надеть. Зря он так. Еще одна ипостась майора сильно отвлекала — лично Женьке было трудно сосредоточиться на плане действий. Ладно, на месте разберемся.
Возвышенность, на которой устроились, была, конечно, чисто символическая. Взлетная полоса едва угадывалась, толком ничего не видно. Аэродром располагался практически в лесу: где-то правее прятались склады и самолеты, но соваться туда с ходу было опрометчиво. Посты, позиции орудий ПВО были где-то совсем рядом.
Женька помог забросить грузик антенны.
— Умеешь, — пробормотал Лешка, развертывая рацию. — Учили, да?
— Просто уже видел. Ты не нервничай. Время есть…
«Север» заработал. Передали короткое сообщение.
— Засекаем время. — Попутный взглянул на часы. — Если не обманут, через два часа двадцать минут летуны будут здесь. Живенько расползаемся по местам. Приказываю под бомбы не попадать, но видеть все и вся. Шведова и Трофимов в паре — отсюда далеко не отходить, наблюдать с опушки и не высовываясь. Остальные по персонально размеченному плану…
Коваленко кивнул, поправил ремень «суоми» и двинулся к деревьям — «плечо» до его позиции было самым длинным. Дошел до кустов, потоптался и обернулся:
— Марина Дмитриевна, вы, если что, извините. Иногда заносило. Обидеть не хотел. Честное слово.
— Да вы же, товарищ старший лейтенант, просто не понимаете здесь ничего… — пробормотала порядком изумленная старшина.
Коваленко еще раз скорбно кивнул и исчез в зарослях.
— Ох, сантименты, сантименты, — вздохнул майор. — Кстати, Земляков, я надеюсь, ты наставников не опозоришь и раньше времени с финнами беседовать не начнешь?
— Буду предельно осторожен, — заверил Женька.
— Вот-вот. И раз уж таскаешь лопатку, разрешаю окопаться. Можно и до полного профиля. Задача ясна?
— Так точно.
— Ну и не стой столбом. Двинулись.
Женька вытащил флакон с остатками репеллента:
— Марина, вы домажьтесь. Загрызут…
— Обойдемся, товарищ лейтенант.
— Шведова, а ничего, если я вам прикажу непременно сохранить работоспособного радиста и сохраниться самой? — ласково поинтересовался вновь ставший самим собой майор. — Развели, понимаешь, китайские церемонии. Вернусь, на предмет антикомариного зелья лично обнюхаю…
Репеллента надо было взять больше. Женька тосковал — до указанного наблюдательного пункта добрался за полчаса. Часового видел — финн гулял по довольно натоптанной тропинке, отмахивался веточкой от комаров. Обойти его труда не составило. Дальше была приметная сосна со сломанной вершиной, за ней «пятьдесят-шестьдесят метров, но не больше ста». Почему не больше, Женька осознал с опозданием, когда следил за неспешно катящей повозкой. Возница придержал вожжи, вполголоса обратился к деревьям опушки — оттуда ответили — только теперь шибко наблюдательный Земляков рассмотрел ствол зенитки, торчащий прямо из куста. Вроде 76-миллиметровое что-то. «Бофорс» или «Виккерс»[90] какой-то. Да, умеют маскироваться…
Словно сутки уже лежал между двух сосенок-сестренок товарищ Земляков. Видел, как взлетели четыре «кертиса». Истребители ушли на север. Прокатил бензовоз, еще какая-то техническая машина — должно быть, там у них ГСМ. Прошли трое — довольно щеголеватые, если вообще бывают щеголеватые финны — не иначе пилоты…
Да что ж такое?! От зуда аж уши закладывает. В глазах сплошное мельтешение, кисти рук горят, щеки горят. Взять бы, да их, гадов, прямо саперной лопаткой. Нет, резких движений делать нельзя…
Копал рядовой Земляков вдумчиво и сдержанно, чтоб не взвыть от бешенства. Живьем же грызут. Осторожно вкапывался, наблюдал, стараясь не отвлекаться и лишь нежными движениями по мордасам комаров размазывать. Дерн аккуратно снял, и глубже… песок чуть сырой, наверх не выкидывать, под дерн его… Господи, так бы и сунулся в это песчаное спасение лицом. Нельзя, смотрим мы, наблюдаем…
…Эти двое явно техники… Несут что-то на жерди или ломе — отсюда без бинокля не рассмотреть. Склад, значит, или мастерская…
…Застучали в рельсу или гильзу, и тот звон Женька едва ли не со слезами счастья слушал. Спасут от этого комариного сидения невыносимого, не осталось уже никакого терпения… Почти одновременно с дребезжащим звоном тревоги начало накатываться далекое жужжание в небе… Первую шестерку «Пе-2», заходящих на боевой курс, Женька еще успел рассмотреть. Потом ударили зенитки, начали сыпаться бомбы, и наблюдать наблюдателю Землякову стало сложно. Лучше всего наблюдался брустверчик ямки только что выковырянной. Подпрыгивали шматы дерна, взлетала над ними хвоя, она же сыпалась с неба вперемежку с ветками сухими и свежими, и тот дождь безмолвный бомбы пронизывали. Вздрагивали земля и лес, всплескивало болотце, что рядом с подсосенным НП таилось, сжимался на коленях Женька, благо хоть ноги в ямку помещались. Лопались, глушили мир бомбы, и ни пилотка, ни капюшон маскхалата от тех брызг стальных защитить никак не могли…
Всего-то и засек Женька нескольких финнов, резво проскочивших к опушке — видимо, там щели были выкопаны. Ну, еще три зенитные установки определил — ближняя гавкала резко, но не очень часто — точно 76 миллиметров. Те, что дальше, не определишь, впрочем, опергруппе средства ПВО не очень интересны. Стрекотали спаренные пулеметы, еще что-то лупило в небо, пыталось капли бомб от себя отвратить…
…Ахнуло, казалось, за спиной. Женька стукнулся лбом о песок, уши заложило, как сквозь вату доносился треск валящихся сосен… Ну кого тут брать опергруппе? Кончился аэродром, разнесло все вдребезги. Майор с Торчком еще ближе были к строениям и дороге — там бомбы гуще и ложились. Накрыло наверняка. Коваленко по ту сторону полосы — тоже могло накрыть…
Часы еще шли — всего две, нет, почти три минуты бомбежки. За эти сто секунд и поседеешь, и обоссышься. Уходили самолеты — в небе лишь дымы да кое-где клочья от разрывов зенитных снарядов. Облачка почти игрушечные. Еще дергался ствол финской зенитки, плескал бледным огнем. Попали финны в кого или нет, неведомо…
Отполз в глубь леса наблюдатель Земляков. На четвереньках было довольно устойчиво, но палка какая-то сзади прицепилась. Кашляя, Женька взял левее от свежей вонючей воронки и сообразил, что никакая не палка сзади, а саперная лопатка на манер хвоста съехала. Или сам сдвинул, самое ценное прикрывая? Нет, надо в человеческое состояние переходить.
Посидев у ствола, рядовой Земляков поковырялся в ушах, привел слух и рассудок в относительный порядок. Принял прямоходящее положение и побрел в сторону «радийно-штабного» пункта сбора.
Несколько поблуждал. Видимо, от бомбового сотрясения способность ориентироваться тоже страдает. Уже думал к опушке свернуть, определиться по деревне, как движение уловил. Вскинул автомат — Попутный манит, показывает, куда идти.
На крошечной полянке сидела радийная группа и успевший вернуться Торчок.
— О, лейтенант! А я уж смотрю — прямо туда бомбы ложат. Думал, кранты переводчику.
— Отож, — согласился Женька и плюхнулся на хвою.
Минут через тридцать прибыл Коваленко, взмокший насквозь, распаренный. Отмахиваясь от кровососущих, огляделся и пробурчал:
— Пилотку утопил. Пришлось озером бултыхаться. Там перешеек — переплюнуть можно. И часовой, понятно, торчит. Черт, это озеро Линдоярви — бурда какая-то травянистая. Значит, целы все? Субъективно, все бомбы по вашей стороне легли.
— Именно что субъективно. — Из зарослей бесшумным пятном вынырнул майор. — Мероприятие впечатление произвело, но больше психологическое. Насколько я понял, поврежден один самолет. Если учесть, что их здесь аж пять оставалось — противник лишился двадцати процентов боевой техники. Конечно, тоже неплохо.
— Еще избушку разнесло, — сказал Коваленко. — С виду банька была.
— Зрел на конюшне панику, — доложил Торчок.
— Да, моральный урон тоже нужно учитывать, — согласился майор. — Что имеем по нашей части?
Он пожертвовал из своей ценной папки листок с каким-то рукописным списком — на чистой стороне набросали план «жилой» части аэродрома и схему постов. Женька отметил на плане три «своих» зенитки, предположительный подъезд к ГСМ и сел в сторонке. Самочувствие было так себе — ощутимо мутило и хотелось лечь. Рядом присела Шведова, подсунула пузырек:
— Нюхни.
Женька дохнул нашатырной гадости, замотал головой:
— Убери его к черту!
Командиры, колдующие над планом, обернулись:
— Евгений, чего орем?
— Контузило лейтенанта слегка, — объяснила Шведова.
— Дома отдохнет. Трофимов, готовь радиограмму на вызов второго отделения концерта. И поработаем, наконец…
Дали полежать. Женька вяло наблюдал дискуссию — старшина не хотела отдавать винтовку. Попутный удивлялся:
— Нет, откуда такие мелкособственнические инстинкты? Ты сознательная комсомолка, Шведова, а вовсе даже не снайпер. Нет, ты в это стеклышко вообще когда-нибудь смотрела? Нет? А я с детства рогатками увлекался. Возьми автомат и успокойся. И вот план изучи внимательно. Вы в резервной группе прикрытия, должны соображать…
Женька прикрыл глаза. Голова слегка кружилась. Опять идти. Фу, паршиво как…
Свернули рацию.
— Не спать, комары зажрут, — призвал майор.
Женька принялся подниматься. Марина сидела, завороженно в бумажку уставясь. Не в план операции, а строчки на обороте.
— Эй, Марина Дмитриевна, такие документы традиционно по прочтении полагается съесть. Или хотя бы сжечь, — ухмылялся Попутный.
Старшина машинально протянула ему листок, и майор чиркнул спичкой:
— Служебная информация, товарищ Шведова. Не шибко секретная, но служебная. Лучше забудьте. Если получится.
Марина кивнула и повесила на шею автомат.
Двинулись. Время поджимало — через час вернутся самолеты. Ночь белая, авиационная…
К 2 часам ночи наши танки с десантом прорываются в Филипповскую и Попово. Удается пробиться в северную часть Карельской. Перехвачена дорога Карельская — Самбатукса. Форсирована река Янгера. Финны яростно контратакуют. К 18 часам наши САУ и пехота, пройдя минные поля, готовятся атаковать Самбатуксу. Попытка фронтальной атаки с ходу не удалась. От контратак наши части несут тяжелые потери.
Тулоксинский плацдарм. Обстановка стабилизировалась. Атаки финнов, пусть и ожесточенные, успеха не имели. Канонерки, поддерживая десантные подразделения, подходили ближе к берегу, и огонь их артиллерии был действенен. Авиация работала усердно, порой даже чересчур — в первый день штурмовики несколько раз атаковали собственный передний край и даже обстреляли свой корабль.
За сутки было сделано 347 самолето-вылетов.
В течение дня было принято решение о дополнительной высадке на плацдарм 3-й морской стрелковой бригады. 70-я бригада нуждалась в поддержке — давление отходящих с юга и перебрасываемых с севера сил противника нарастало. Но прогноз погоды был неутешительным: ожидался шторм, низкая облачность, дождь.
Штурмовать аэродром силами одного профессионала, усиленного кабинетным шпионом и четверкой иных «ремб», задача неординарная, и если честно, обреченная на неудачу. Но штурмовать, жечь и взрывать, задача не ставилась. Задача — изъять человека. Знающего и нужного. Еще лучше двух. Тут уже есть некоторые шансы…
Мысль была, конечно, утешительная, но не бодрящая. Мутило рядового Землякова. Не очень сильно, но изматывающе.
Шведова и Леха вновь оставались в тыловой группе связи и контроля. С категорическим указанием в возню не вмешиваться, по окончании мероприятия дать радиограмму. В случае успеха радировать «007», в противоположном — «200».
— Раз всем все ясно, разбегаемся по шухерам, — объявил Попутный. — Но! Как старший по званию и вообще человек пожилой и опытный, вижу повод сказать пару громких слов. Поскольку политически безграмотен и беспартиен, слова будут личные и глубоко безыдейные. Начнем по старшинству. Валера, я тебя искренне прошу не зарываться. Поумерь свою удаль балтийскую. За тобой взвода спецназеров нет, мы все немножко иначе привыкли работать.
— Помню, — Коваленко изнывал, стараясь ни на кого не смотреть.
Мучается морпех, оно и понятно, не привык с практически гражданской командой работать.
— Евгений, на первом этапе, помни, что дома тебя ждет очаровательная рыжая особа и лбом пули не лови. На втором этапе вдохновись идеей, что некоторые лингвистические упражнения доходчивее, если тесно связаны с тактильным воздействием.
— Понял. Переживу, не первый раз.
Старшину Попутный почему-то обошел, сразу обратившись к Лешке.
— Из достоверных источников, естественно, не подлежащих разглашению, известно, что некий комбриг ни в чем предосудительном, вроде японского шпионства или вредительской попытки опалить усы товарищу Буденному, не обвинялся и не обвиняется. Советская власть к нему и его семье претензий не имеет. Вот куда они делись, понятия не имею. Извини, бывает и так.
— И за это спасибо, — пробормотал Трофимов.
Попутный благосклонно кивнул и повернулся к Торчку.
— Чем тебя ободрить, Захариевич, даже не знаю. О том, что Он терпел и нам велел, ты, полагаю, слышал?
— Та я неверующий, — пробурчал Торчок. — Стихийно разочарованный.
— Ну, никогда не поздно зачароваться обратно. В Москве храм Христа Спасителя был, слыхал?
— Отож, що взорвали?
— Он. После войны восстановят. В натуральную величину и с бронзовыми горельефами. Прямехонько на старом месте. На куполах не какая-то позолота банальная, а аж сам нитрид титана.
— Да брось заливать.
— Зуб даю! — торжественно поклялся майор. — Вот кончится война, сначала, конечно, заводы, электростанции и иное сугубо мирское восстановят. Потом за духовное возьмутся. Театры, клубы, центры офисного труда и досуга, иные культовые сооружения, включая монастыри, соборы и городские мечети. Восстановят и перевосстановят. Заводам сильно потесниться придется, конечно…
— Врете, — сказала, глядя исподлобья, Шведова.
— А ты доживи да проверь, — неожиданно сдержанно буркнул майор. — Все, уходим.
— Постойте. Ведь врете, ну?! И это вот, что написано было: Маньчжурия, Корея, Куба какая-то, Ангола… — Шведова вцепилась в свой автомат. — Не может этого быть. Зачем нам воевать столько, да еще за границами? Что молчите?
Попутный молчал. Женьке тоже было как-то неудобно. Будто сам в чем-то виноват. Коваленко неуверенно пробормотал:
— Они вроде за свободу боролись. Мы помогали. А Куба — хороший остров. До сих пор держится.
Старлей закинул на плечо «суоми» и шагнул в ельник. Женька с Торчком двинулись следом. Попутный обернулся:
— Ты, старшина, щеки вытри. И подумай — раз мы здесь языками треплем, может, дальше по-иному пойдет? Чуть-чуть, а по-иному, а, старшина?
Женька шел, придерживал тяжеленный ремень — майор вновь приказал у Лехи дополнительный диск забрать. Есть такое мнение, что товарищу Землякову придется изображать пулеметную точку, и патроны ему будут нужнее. Вот обо всем есть мнение у клоуна-шпиона. Зачем же он так Маришу дожимает? Жестоко это все-таки. А если честно, так и мерзко…
Дергалась секундная стрелка на одном месте. Минуты этакие бессмысленные и бесконечные. Опергруппа уже заняла исходные: майор с Женькой за кучей песка, уже поросшего молодой травкой, Коваленко с ефрейтором левее, за грудой пней. Вокруг сосны, тропинки и иная финская инфраструктура. Неподалеку пулеметное гнездо зенитчиков и финский санузел: довольно пахучий, без всякой там скидки на элитную военно-воздушную принадлежность. Цель захвата на виду: два низких, вкопанных в землю строения, под тройным, если не толще, накатом бревен. Входы: короткая, но глубокая траншея, обшитая досками — все добротно и надежно. Коваленко был уверен, что именно сюда драпает во время налета техперсонал. Летчики и офицеры техслужб прятались в блиндаже, по другую сторону от стоянки самолетов. Женьке казалось, что именно офицеров и нужно брать за жабры, но Попутный пояснил, весьма кратко: пилоты летают, интенданты туда-сюда ездят, а заправщики и оружейники на месте сидят, скучают и многое видят. Ну, дело шпионское, майору виднее. И так понятно, что никаких ЛаГГов, ни ряженых, ни обычных, на аэродроме уже нет. Стояли замаскированные «кертисы», вернее, четыре стояло, а у пятого, подбитого, суетились техники. Осколки бомб порядком изуродовали истребителю хвост. Похоже, с машины уже снимали пулеметы. На ВПП[91] тоже трудились вовсю: бухтел трактор, энергично работали лопатами финны: засыпали воронки, трамбовали, ровняли полосу. Стояла тележка с инструментами, оружия не видно — винтовки технической команды хранятся в «оружейной» казарм — это те домики подальше в лесу.
Работали финны усердно. Остатки эскадрильи явно подумывали о срочном перебазировании в более спокойные места. И то верно: у плацдарма, несмотря на символическую ночь, активно воевали — канонада, вроде бы, даже усилилась. Да и с юга, со стороны Олонца доносилось пусть и далекое, но явственное уханье артиллерии.
— Товарищ майор, — прошептал Женька, — разрешите вопрос?
— Да откуда я знаю, где они? — вздохнул Попутный, давя на своем мясистом ухе особо наглого комара. — Может с хронометром что случилось у наших соколов, может им вообще «отбой» дали. Это у нас сплошь и рядом приключается…
— Я понимаю. Я о Шведовой хотел спросить. Обязательно вот так, без наркоза?
— Да что ж такое?! — шепотом ужаснулся майор. — Особо важное задание, боевой порыв по капле копим, последние прикидки прикидываем, цели целим, а мысли у всех исключительно о дамах? Невозможно работать.
— Виноват. Я наблюдаю.
— Ладно, спишем на твою легкую контузию. Она легкая?
— Легкая. Управлюсь.
— Вот и хорошо. А пока отдыхай, наслаждайся тишиной и зрелищем эффективного восстановительного труда. Вот финики потеют, а? А о Шведовой я тебе потом объясню. Если цел будешь, дурак студиозный. Расслабься и сосредоточься на операции, балбес…
Женька принялся сосредотачиваться. Тьфу, совершенно ведь напрасно спрашивал. Разве у него, многодонного, узнаешь? Вот же профессия на людей отпечаток накладывает. Или он от рождения такой?
Сначала сквозь комариный зуд донесся иной звук — тоном басистее. Ударила гильза воздушной тревоги, панически лязгая гусеницами, устремился к опушке дряхлый трактор, метнулись с лопатами от полосы финны, в пулеметном гнезде, у спаренного «максима» мгновенно возникли пулеметчики…
— Правильно бегут, согласно расписанию и специализации, — с удовольствием отметил майор. Действительно — в ближние блиндажи уже ныряли техники и ремонтники.
Застучали зенитки, звон двигателей нарастал — мелькнули над опушкой силуэты «илов», через секунду лопнули, ударив по ушам первые бомбы…
Сыпали почему-то вперемешку мелкие фугасные и ПТАБы[92]. Женька слышал стук осколков в стволы деревьев, рокот спаренного пулемета, снова взрывы и взрывы — похоже, со слухом было не все в порядке: хаос распадался на избранные, болезненно отчетливые звуки. Хотелось зажать уши, но пора было делом заниматься. Майор уже работал: выцеливал пулеметчиков — этих оставлять никак нельзя — блиндажи у них на виду, заметят гостей как пить дать…
Неслышно дернулась «снайперка» — выстрел удачно лег под звук разрыва — пулеметчик отшатнулся от установки, осел на дно окопа. Второй номер обернулся к нему — следующая пуля вошла финну в затылок, из лица плеснуло темным…
Майор толкнул винтовку к Женьке, метнулся к блиндажам — в руках по «Токареву» — второй у товарища переводчика временно конфискован. Слева, пересекая утоптанную «сортирную» тропку, летел Коваленко: быстрый, кажущийся, несмотря на рост, каким-то горизонтальным, по-волчьи длинным… Легла последняя серия бомб, уходили шестерки штурмовиков на новый заход. Женька ощупью принялся дозаряжать винтовку…
…Майор и старший лейтенант присели по обе стороны от низкой двери блиндажа. В ходе сообщения было тесновато, валялся ящик с инструментами…
— На счет «три», — сказал Попутный. — И аккуратнее.
— Естественно. — Коваленко взялся за горбылину, прибитую в качестве ручки к двери. — Там такой сержант шустрый скаканул…
— Разберемся. Поехали.
Старлей рванул дверь — мелькнул тусклый желтый свет лампы — и подбросил внутрь «лимонку». Вместо запала в ребристом теле стояла заботливо вырезанная деревяшка.
Пауза… Заорали… Майор удовлетворенно кивнул и с двумя пистолетами прыгнул внутрь блиндажа. Коваленко с автоматом нырнул следом…
Многовато — человек двадцать. И скученно сидят — не казарма, укрытие от бомбежки… Качалась керосиновая лампа… Металась страшная тень — майор бил всех, до кого мог дотянуться. Сапогом, коленом, рукоятью пистолета, стволом… Ахали, запрокидывались, корчились, кто-то лез под нары. Шустрый — не иначе тот самый сержант — метнулся к двери, получил под дых прикладом «суоми», рухнул… Замер и майор — стволы ТТ скользили-нюхали углы, на миг задерживались, заглядывая в бледные пятна лиц… Кто-то из финнов придушенно завыл…
— Тс-с-с! Low, guys, low![93]
Смотрели на широкого пятнистого человека. По-английски никто не понимал. Интонация заставила замереть, смотреть в страшное лицо…
— I need technicians. Who was working with the Russian aircraft LaGG?[94] Понимаете? Два руски самолет ЛаГГ, понимает кто, а финская свиниаа? — ломаный русский вновь сменился английским. — Who was maintaining a pair of LaGGs?[95]
Попутный тщетно всматривался в лица. Слишком их много — реакции не уловить. И темновато. Не выйдет. А ведь надо сделать, надо…
— In the corner![96] — рявкнул Коваленко.
Майор, почти не глядя, выстрелил — откинулся к стене человек на нарах, из его руки выскользнул, стукнул о земляной пол револьвер. Качнулся навстречу майору грузный техник-капрал, метнулась грязная ладонь к ножу на поясе… Смелый, однако. Пуля ТТ ударила толстяка в лоб, рухнул на колени, отшатнулись забрызганные соседи…
— They don’t understand normal language,[97] — удивился Коваленко. — Есть кто говорить по-русски?
— Та-а, я немнохо, — пробормотал финн в круглых очках, сжавшийся на корточках у нар…
Наверху что-то крепко ахнуло — бревна наката вздрогнули, посыпался песок, — похоже, штурмовики начали повторную обработку — уже «эрэсами»…
…Женька пытался не прятать голову, но невольно ерзал, пытаясь втиснуться поглубже в песок. Наблюдал. Эх, не вовремя вышло — пистолетный выстрел в блиндаже хлопнул хоть и глухо, но в том промежутке, когда все живое замерло, в ужасе вслушиваясь в звон заходящих на повторную штурмовку «илов». Даже зенитки переводили дыхание. Женька видел, как на пистолетный хлопок из ближайшей щели высунулись две головы — одна в чудной, не иначе как французской каске — глянули в сторону блиндажа, потом оглянулись на умолкший спаренный. Смельчак в каске выкарабкался из щели, двинулся к пулеметному гнезду…
…Рев, казалось, вместе со штурмовой эскадрильей летел — седьмой, самой крупной тенью. Вынырнула крылатая смерть из-за зубчатой стены леса. Заголосили зенитки. Навстречу трассерам пулеметов и зенитных автоматов блеснули росчерки реактивных снарядов. Загрохотало…
Финн в непонятном головном уборе передумал — развернулся, заячьими прыжками метнулся к блиндажам. Женька схватился за автомат — опоздал. Зато Торчок не дремал, опередил — короткая в три патрона очередь — шлемоносец споткнулся, сделал два пьяных шага, упал. Голова его товарища, выглядывающая из щели, мгновенно исчезла…
Твою ж мать! Женька вскинул винтовку, тщетно попытался поймать в прицел бруствер щели: прыгнули под нос еловые лапы, ствол дерева, доска, непонятно откуда взявшаяся… Да ну его к черту, эту оптику… Земляков приложился к автомату — финн не появлялся. Есть там ход сообщения? Или финик только поверху удрать может?
Тут накрыло — два эрэса взрыли землю и лопнули у опушки, третий пронесся над головой, ахнул… Женька волей-неволей ткнулся лицом в траву дрожащую. Когда проморгался, финна все равно не разглядел бы: сыпались с неба щепки, на опушке медленно валилась сосна… За спиной тоже трещало и рушилось — меткий реактивный снаряд полностью вывел из строя летный сортир…
— …Говорить?! — обрадовался Попутный. — Кароший солдат. Не диковатый, о, да. Not a northern monkey?[98] Ты был техник для рюсский самолет?
Волшебным образом в руках у майора появилась помятая картинка: краснозвездный истребитель, пикирующий и строчащий из всего бортового оружия. Шедевр был явно вырезан из какого-то плаката, и при некотором воображении можно было представить, что художник изображал именно ЛаГГ.
— Ты видел? Здесь? Два таких? — Попутный для наглядности дважды ткнул в сторону очкарика наглядным пособием, а заодно и пистолетом, зажатым в той же руке.
Финн отшатнулся:
— Я не видель самолет. Я — телефонист. Говорить со связью, понимайте?
— No? — расстроился майор. — Ты не видеть? А кто видеть? Он? — «Токарев» уставился в сторону высокого капрала.
— Он тоже не видель, — пролепетал телефонист. — Юхани — электрик. Не пилот. Вы понимать?
— Of course[99], — заверил Попутный — пистолет на миг кивнул стволом — стукнул выстрел. Долговязый электрик рухнул на нары и взвыл, схватившись за простреленную ногу.
— Рот закрыл! — рявкнул майор. — Моя будет добивать! ЛаГГ?! Ты видеть? — Картинка и пистолет нацелились на следующего техника.
Белый как мел капрал попятился от пистолетного ствола…
Громыхнуло совсем рядом, накат блиндажа заходил ходуном, хрустнула дверь, Коваленко не удержался на ногах, сел на ступеньку. Коренастый техник резким движением смахнул с верхних нар рабочую сумку — зазвенели, рассыпаясь, гаечные ключи, — сумка полетела в сторону майора, и тут же на Попутного бросились трое…
…Разгорались жерди разнесенного снарядом сортира, дощатый щит с тремя «очками» встал стоймя и по нему бежали язычки пламени. Женька успел подумать, что картина довольно экстравагантная и в чем-то даже символичная, но тут пришлось думать об ином. От стоянки самолетов, пригибаясь, бежали четверо. Двое с винтовками, один ковырялся с кобурой. Вот зачем солдатам винтовки, если их все силы наземной ПВО героически прикрывают? И вообще нельзя бегать под бомбами. Кстати, Торчок финнов видеть не может — с его стороны кусты прикрывают…
…Прыгала под потолком блиндажа лампа, бесились тени. Мычал, сжимая сломанную ударом пистолета кисть, сержант, стоял на коленях фельдфебель, хватал ртом воздух — обе ладони зажаты между ног на расплющенной мошонке. Третий финн сидел на полу, держась за лицо. Все произошло так мгновенно, что Коваленко и автомат вскинуть не успел.
— …Техники? Писаря? Повара? Кто наши ЛаГГи и их пилотов видел? — мрачно спросил майор. — Надоели, мля. Тут кто-то вообще еще пожить хочет?
Мгновения финны смотрели замерев. Изменился пятнистый человек — даже физиономия стала какая-то однозначная. Русская. И смотрел исподлобья. Может, секунду назад совсем другой пятнистый здесь стоял?
— Не убивать. Мы только честный солдат, — с трудом выговорил очкарик.
— Ты ЛаГГи видел?
Снаружи ударил ППШ. Короткая очередь, еще одна, длиннее. Скороговорку «шпагина» не узнать невозможно…
…Начал Женька удачно — свалил офицера. Не наповал — сейчас тот пытался отползти за сосну — рукоять пистолета так и торчала из кобуры — вытащить не успел. С остальными финнами не успел увалень Земляков — попадали мгновенно, словно и не интеллигентные технари, а егеря какие-то. Ладно, пусть подраненный ползет — его считать не будем. Женька попытался очередью прижать залегших — фиг там — один уже куда-то исчез. Впрочем, сейчас еще набегут…
Женька закинул за спину снайперку и пополз в сторону. Как говаривали знающие товарищи, «засиделся — сдох»…
Кто-то от взлетной полосы стукнул из винтовки — этого стрелка Женька не видел, зато углядел бегущих — рыл пять, вроде безоружные. Надо думать, за своими стволами кинулись. Очередь их достала — двое свалились, один пополз, что-то крича.
Ночь не ночь, а горящая стена разрушенного «удобства» противника слегка слепит. Надо попользоваться…
Блеснул среди кустов выстрел — Женька ответил короткой. Потом дал подлиннее — над бруствером что-то зашевелилось. Слева затарахтело — ага, и на Торчка вышли…
— …Что, все видели ЛаГГи? — восхитился майор. — Не врете?
— Команда работаем с техникой, — выдавил несчастный телефонист. — Людей не хватать…
— Что, и у вас тоже? — удивился Попутный, вслушиваясь в треск автоматных очередей.
— Там резвиться начинают, — намекнул Коваленко.
— Да уж. Не дадут договорить, торопыги. Может, нам всем коллективом рвануть? Ты глянь, что там, в соседнем стойле. После гранаты. Прямоходящих построим, направим…
…По опушке самолеты уже не били — можно было наблюдать. Штурмовики прочесывали из пушек и пулеметов взлетную. Та шестерка, что занималась зенитками, ушла на новый заход. Придавленные было орудия вновь начали оживать… Но Марина смотрела не туда: бинокль приблизил стоянку самолетов, казармы, левее бегали фигурки финнов. Вроде туда, к блиндажам. И вот: точно, это не пулемет — из ППШ шьют.
— Наши встряли? — прошептал Лешка, морщясь от рева идущих на бреющем «илов».
— А кто еще? — Старшина не отрывалась от бинокля. — Не вышло без шума все-таки. А толстый пыжился-пыжился…
— Так тут попробуй… Мариш, может, сдвинемся чуть ближе? Отсюда разве увидишь?
Шведова выругалась не по-женски.
— Лешка, ты рацию-то уволочешь?
…Лезли. С двух сторон, да еще хорошо, что левый фланг Торчок прикрывает. Меняя диск, Женька слышал скупые строчки ефрейторского ППС. Ну да, там три «рожка», много не навоюешь…
Ага, вот они. Очередь ППШ — в меру длинная, но убедительная. Попадали. Треск винтовок — это в белый свет как в копеечку. Им под автоматными очередями, без укрытия, неуютно. И не обучены они. Вот товарищ переводчик, тот, о-го-го…
Женька переполз на старое место. Из щели небось уже ушли. А то приноровился там один пулять. Может, охотник какой…
Очередь… попадали. Тот, без кепи, ползти взялся. Лежи, сука…
Свистнуло у самой головы. Вот гад, точно охотник. Дав очередь в сторону щели, Женька скатился по обползанной со всех сторон куче песка…
Что-то медлит начальство…
…Коваленко выглянул из траншеи — стрекотал за дымом ППШ — отбивается рядовой состав. Надо побыстрее отчаливать. Старлей метнулся ко второму блиндажу — граната в руке, глушануть, выгнать… Если сами еще не повылезали…
Повылезали. Двое выглядывали из ровика-входа, смотрели, как скачками приближается к ним пятнистый гигант. У одного финна была в руках винтовка, но он даже не целился — оторопел, глаза по семь копеек…
Срезать бы обоих, да с левой руки из массивного «суоми», пожалуй, попадешь. Валера взмахнул гранатой, гаркнул, почему-то на языке совсем иного, вероятного, противника:
— Down![100]
Стрелок (слава богу, этот только врагов-бомбовозов и видывал) еще шире распахнул глаза, второй, взвыв, отпрянул внутрь блиндажа. Коваленко свалился вниз, с ходу приложив локтем по загривку «стрелка» — тот рухнул на колени. «Эфка» влетела за приоткрытую дверь. Валера успел распластаться, внутри пыхнуло, дрогнула дверь, ощетинилась щепками пробоин. В блиндаже многоголосо завопили-застонали. Коваленко пнул дверь, благоразумно прижимаясь к откосу траншеи, дал короткую очередь:
— Ахтунг! Выходить немедленно!
Стрелок сидел рядом на корточках, вцепившись в винтовку, свободной рукой заслонял голову.
— Да ты брось ствол-то, — посоветовал Валера и заорал в блиндаж: — Считаем до трех и бросаем гранаты…
Да, языковой вопрос — эта такая неприятная штука…
Стрелок разжал руку, и трехлинейка повалилась поперек траншеи.
— Понимаешь? — обрадовался старлей. — Так скажи, что аэродром захвачен союзным десантом. Сопротивление бессмысленно. Гитлер и этот… Маннергейм — капут!
Стрелок что-то плачущим голосом завопил в дверь. Закашлялся — пришлось стукнуть прикладом между лопаток…
…Пулемет Женька все-таки зевнул. Да и как тут за всем уследишь? Со стороны взлетной полосы, от казарм многоголосо орали по-фински, им откликались и откуда-то из зарослей. ППШ разогрелся, вонял разъяренно. Женька полз на локтях, проклятая винтовка здорово мешала. Приподнялся — со стороны изломанных кустов финны садили как из самозарядки…
…Ох, как дало слева — даже не свист, вихрь сметающий. Женька закрылся автоматом, вдавился подбородком в землю, зажмурился зачем-то… Жив? Нет? Плотная очередь стригла хвою на несчастной ели. Это они до спарки «максимов» добрались. Не видят, лупят наугад, да только попробуй шевельнись…
А шевелиться-то надо. Опять орут, уже ближе…
Стоило поползти, как снова полили сотней пуль. Двойной, сливающийся факел Женька видел, да только как ответить? Только обозначься — спилят как той газонокосилкой. Конец, кажется. Как говаривал Шопенгауэр, этот мир «наихудший из возможных». Мля, сейчас придется проверить…
Бабахнуло там. Граната…
— До заду давай! — проорал невидимый Торчок.
— Альбом Захарычу пришлю, — пробормотал Женька, вскакивая. — Храм Христа во всех ракурсах.
Стоило вскочить, как выяснилось что финны рядом: человек десять, офицер…
Автомат все-таки недурная вещь. Выстрелили одновременно — Землякова дернуло за капюшон, а финн, срезанный очередью, упал. И другие падали. Женька пятился, изо всех сил давил на гашетку…
— …Мы вас выведем из-под огня! — объявил Попутный. — Перевести!
Очкастый, сидя на корточках, заговорил. Остальные выбирались из блиндажа и тут же ложились, приседали в траншее… Выходить было жутко: пули свистели над головами, стреляли со всех сторон, надрывались пулеметы. Но финны видели своих товарищей, сгрудившихся наверху: пригибающихся, окровавленных, в истерзанной одежде. Зажимал выбитый глаз капрал, держали под руки раненого — Коваленко пригнал «своих» глушенных.
— Господа военнопленные, срочно выходим из боя. — Майор махнул рукой, указывая направление. — Все, отвоевались вы.
— Так там же взлетная, — оторопел Коваленко.
— Именно. Пусть видят, что мы организованно и целенаправленно отходим, и совершенно незачем по нам палить. Пошли, — Попутный махнул пистолетами набившимся в траншею финнам. — Эй, телефункен, переведи, что убежища сейчас будут подорваны…
— …Отож, орали, что отходим, — пропыхтел Торчок, присев на колено и целясь из своей легкой трещотки.
— Кто?
— Та майор. Не слыхал, что ль?
— Оглох малость.
— Туда давай…
Спарка молчала, но бил какой-то пригавкивающий агрегат калибром побольше, трещали винтовки — финны лежали где-то у ровиков, силы накапливали.
Женька бежал за ефрейтором, проскочили дым — и тут переводчик Земляков порядком офигел, увидев целую кучу бегущих прочь от блиндажей, пригнувшихся финнов. Несколько успокаивала узнаваемо рослая пятнистая фигура. Коваленко махнул рукой:
— Не отставать! Отстрелят…
— …Окружили их, кажется, — прошептала, кусая губы, старшина.
— Пробьются. Там лес, проскочить можно, — сказал Алексей.
После того как ушли штурмовики и замолкли зенитки, стало ясно, что на той стороне полосы, у укрытий, идет натуральный бой. Хлопали винтовки, иногда явственно доносились автоматные очереди, потом вступил пулемет. Кажется, сразу пара…
Алексей думал, что могут и не уйти. Финны местные, все тропки знают, сядут на хвост, в болото загонят…
— Это все майор, — начала психовать Мариша. — Он же… вообще не фронтовик. Завел наших как курят. Они там…
— Да перестань. Все опытные, а старший лейтенант так и крупноват для цыпленка. Выкрутятся…
С ближней опушки выскочили несколько финнов с винтовками, побежали было через взлетную — на той стороне бухнула граната — аэродромщики затоптались, повернули назад — видимо, за собственной «карманной артиллерией». В конце полосы выкатился грузовик — к нему сбегались фигурки — подмога финнам сейчас прикатит.
— Уходить нужно, — прошептала Шведова. — Они потом лес прочесывать начнут. И радиограмму нужно…
— Ага, — согласился Алексей. Было понятно, что Мариша, пока там стреляют, никуда не сдвинется. Да и какой код «200», если еще дерутся ребята?
— Пум-пум-пум-пум-пум, — глухо колотило на той стороне что-то скорострельное. Его наперебой поддерживали своей трескотней винтовки. Поднимался над деревьями дым. И снова — пум-пум-пум-пум-пум…
— Вот сейчас бы штурмовики навести. — Старшина крепко прижимала окуляры бинокля к глазам. Небось плывет у нее там, в глазах, все.
— Да самолеты пока подойдут…
— У, мать их, финны целой толпой прут, — Мариша в отчаянии лягнула ни в чем не повинный стволик рябинки.
Алексей и сам видел: вывалилась с опушки плотная группа в светлой финской форме — взвод, должно быть. Пригибаясь, рысили через испятнанную воронками взлетную…
— …Шире шаг! — ободрял Попутный. — Ты им переведи, переведи.
Очкастый телефонист залопотал, задыхаясь. Вообще-то двигались не слишком быстро — финнам было страшно. Стыдно признаться, но Женьке тоже было весьма не по себе. Оказались на открытом — если сообразят, скосят в пять секунд. За спиной продолжала жечь снаряды подтянутая трехногая «бреда»[101], палили винтовки. Должно быть, к решительному штурму блиндажей враг готовится. Могут и зенитную трехдюймовку подкатить и раскатать бомбоубежища. И фиг бы с ним, но их же здесь еще с сотню…
Женька с Торчком прикрывали тыл «сводного отряда». Коваленко двигался с фланга, а майор ближе к голове — доброжелательно взмахивал пистолетами, указывая направление. Вообще, как-то глупо получалось. И финны начали, наконец, что-то такое соображать, все чаще оглядываться. Троих раненых оставили у блиндажей — Попутный приказал с ними не возиться. Теперь угнанные авиатехники начали подозревать, что брошенным раненым не так уж не повезло.
— А я предлагаю пошевеливаться, — напомнил майор. Бил он расчетливо, не сбивая с ног, но с такой пугающей неожиданностью и так точно, что техник-сержант и белобрысый парень без знаков различия вскрикнули почти по-детски. Подконвойная команда ускорила шаг, кто-то в середине группы отчетливо всхлипывал.
— Отож к нам катят, — пробормотал Торчок.
По взлетной, виляя между воронок, ехал грузовик, набитый солдатами. На подножке висел офицер, взмахивал пистолетом.
Коваленко шагнул навстречу, поднял автомат, словно отвечая знакам финна. Потом сделал повелительный жест оружием, указывая в сторону дыма и геройски сопротивляющихся блиндажей — там как раз вновь начала вколачивать свои гвозди 20-миллиметровка.
Неизвестно, что подумали в грузовике по поводу здоровенной фигуры в пятнистом масккостюме, но машина вильнула в указанную сторону, потом тормознула. Коваленко махнул еще раз — нет, стоят думают, осознать пытаются.
Подконвойные топотали сапогами, но явно замедлялись. Вдруг долговязый финн со значком Ухтинского фронта[102] что-то истошно завопил в сторону грузовика — майор метнулся к крикуну, распихал окружающих, вроде бы слегка ударил пистолетными кулаками по ушам. Финн захлебнулся, бежал дальше, но вроде как уже бессознательно, качаясь и толкая соседей.
С грузовика начали спрыгивать солдаты. Некоторые вскидывали винтовки, но неуверенно: пятнистых гостей они, конечно, видели, но как тут стрелять, если скорей в своих попадешь? Офицер тоже явно не знал что делать. Финны просто смотрели в спину уходящей группы.
— А ведь выгорит, — пробормотал Торчок.
И в это мгновение по опергруппе и по пленным финнам крепко врезали с уже такой близкой опушки…
— …«Эрликон», сука, ноги им… — скрипела зубами Шведова.
— Да не ори ты! — пытался удержать старшину за рукав балахона Алексей.
Орать было можно — автоматическая установка работала из гнезда, оборудованного по эту же сторону взлетной — в метрах ста от НП опергруппы. Треск стоял такой, что себя не слышно. На полосе залегли и финны, и свои, Алексей, правда, успел разглядеть лишь здоровяка Коваленко — там все распластались без движения.
Серия кончилась — промелькнул, взвившись рикошетом, на дальнем конце поля последний трассер — зенитчики почему-то лупили трассирующими. Оказалось, не всех убило — на взлетной зашевелились люди, расползаясь по ближайшим воронкам. Хрипло закричал раненый. От машины орал офицер — финны и там попадали на траву — очередь крупнокалиберного прошла вплотную…
— Вот твари, они же по своим… — начала Мариша, но тут зенитная установка выдала новую серию…
…Женька лежал в воронке вместе с финнами, вернее, на них — на нижнем этаже оказалось человек пять, сверху переводчик Земляков и замешкавшийся капрал в рабочей куртке поверх гимнастерки. Полз на спине, отпихиваясь локтями, к переполненной спасительной воронке раненый солдат. Выл, взбрыкивал — правой ноги ниже колена не было, оторвало напрочь.
— Не ерзай! — приказал Женька капралу, пытаясь устрашающе развернуть автомат.
Финн что-то прохрипел, тыча рукой в сторону опушки со сволочной установкой. Понять Женька не смог — ударила резкая очередь зенитки, и переводчик Земляков попытался втиснуться глубже в живых. От финнов пахло машинным маслом, табаком и потом. Пустой диск в чехле на животе страшно мешал Женьке быть плоским. Эх, бросить пустой надо было…
Зенитчики косили почти без пауз — то ли вообразили, что та странная группа через взлетную полосу именно их атаковать вознамерилась, то ли вообще бомбой были жестоко контужены. Или просто спятили. После штурмовиков очень даже можно…
На летном поле лежали не шевелясь. За грузовиком тоже замерли — от машины оторвало крыло, и вставать там дураков не было…
— …Гранату дай, — неожиданно спокойно сказала Шведова.
— Сдурела?! Мне лимонку на рацию выделили.
— Х…я твоя рация. Прикладом размозжишь.
— Сиди, я сам, — Алексей попытался встать, — удержала за штаны.
— Да ты гранаты швырял?
— В запасном.
— А я по пулеметам. Давай, говорю! Приказываю.
Сорвала «эфку» с Лешкиного ремня, на четвереньках метнулась к кустам, вскочила…
— Да куда ж ты?! — ошеломленно вякнул Трофимов.
Бежала почти по открытому — так быстрей, — от зенитчиков кусты опушки еще прикрывали, со стороны взлетной — как на картинке. По-девчачьи бежала, мешкотно, спотыкаясь. Вот догадалась ремень автомата на плечо накинуть…
— Да что ж дура такая?! — простонал Алексей, забрасывая увесистый чехол «Севера» за спину…
— Куда, дуреха?! — взревел Коваленко.
Старлея Женька не видел. То ли среди побитых тот лежал, то ли в соседней воронке. Но голову поднять сейчас можно было — долбанутые зенитчики, видимо, новый барабан или кассету в свою свинцоплюйку запихивали.
До края взлетной оставалось полсотни метров, и бегущую пятнистую фигурку даже в сумраке белой ночи было видно как на ладони. Шведова… Фиг его знает, кто и как санинструкторам физподготовку припадает, но выучить человека толком не сумели. Сразу видно, что баба, в смысле, девушка бежит. И что отчаянная до безумия, тоже видно…
Капрал что-то пробормотал.
— Лежи, гад! — зарычал Женька.
Ударила установка, заглушая крики финнов. Сейчас все орали: и те, кто здесь лежал, и от грузовика, и даже с той стороны, где бой с пустыми блиндажами угасать начал, тоже дружно вопили. Должно быть, весь аэродром видел. Оранжевый факел сумасшедшего 20-миллиметрового зенитного автомата и пятнистую балахонистую фигурку, торопящуюся-спотыкающуюся к нему вдоль кустов…
…Рация, падла, куда-то в бок тянула. Алексей споткнулся о корни, устоял, в рытвину какую-то оступился, на колени шмякнулся. На поле многоголосо орали, потом вновь врезала зенитка. Мелькали над полем трассеры, алым отсвечивал пожар на той стороне…
Прогалина… Алексей с трудом перепрыгнул через канаву, вломился в кусты. Нет, так не догонишь. Левее призывно манил простор вырубки, что вдоль взлетной идет. Выскочить? А толку? И Марихе не поможешь, и сам…
Тут тропка подвернулась. Правильно вроде бы ведет. Алексей старался дышать ровнее, бок резало болью, рация грузно моталась на спине, ведь лямки старший лейтенант под себя подгонял. Ох, черт, и кто ж ее такую угловатую выдумал?
Гремел финский крупнокалиберный — рядом где-то… Просвет…
Алексей увидел траншею между пеньков — полузасыпана близким разрывом бомбы, вокруг рыхлый желтый песок. Дальше бревенчатый обвод орудийного окопа — несколько бревен встали дыбом, сбитые взрывной волной… Неподвижное тело в светлой форме… пулемет со здоровенным барабаном, кто-то рядом возится… дальше простор летного поля…
Нет, не догнал. Кусты опушки словно вышвырнули из-за себя фигурку, — пухлую, мягкую в пятнистом балахоне, она замахнулась, нелепо занося локоть…
Гранату Алексей не увидел — уловил, как падает на землю старшина, плюхнулся сам — гадина-рация жестко двинула по спине. Трофимов застонал — стон слился с хлопком «лимонки». Вроде добросила Мариша…
Свистнули осколки, с сосен, уже облысевших от взрыва бомбы, хиленько посыпалась хвоя. И завыли — там вдалеке, — закричали люди. Финны в атаку поднялись, что ли?
Черт его знает, что там с атакой, но влупили по опушке крепко. Пулемет, да, похоже, не один. Это по Марихе — финны видели, как выскочила…
Алексей полз к опушке — над головой свистели пули, тукались в стволы. В пулеметном окопе кто-то стонал. А старшина распласталась почти на открытом. Что ж она? Отползала бы…
Трофимов со стоном свалился в крошечный окопчик — наблюдатель у финнов здесь, должно быть сидел. Котелок, песком закиданный, газеты какие-то…
Марина стреляла, головы поднять не могла — просто строчила в сторону, где блеклые огоньки вспыхивали. Да там метров двести, разве достанешь?
— Сюда ползи! Слышишь?
Трещит ППШ старшины — очередь длинная, безрассудная. Смолк автомат, донесся голос Мариши: кричала, повторяла одно и то же матерное.
Не услышит. Не в себе.
Алексей, качнувшись — рация все тянула назад, останавливала, — оперся локтями о низенький бруствер. Поймал на прицел огонек побольше — дергался левее алых всполохов пожара. Надо бы экономнее, эх, забрал лейтенант диск…
На очередь сзади старшина обернулась. Алексей махнул:
— Это я. Отползай, прикрою…
Сообразила, заелозила быстро, но неловко. Тьфу, совсем их не учат. Загнали бы, как положено, в запасной полк…
— К кустам давай, не сюда! Прижмут… — Алексей бил коротенькими. Пусть сюда смотрят, отвлекутся…
Ползла… капюшон сбился, в волосах иглы сосновые, щеки блестят, глаза распахнуты:
— Леха, я…
— К кустам, к кустам, давай! Уходим!
Отвлек, однако — очередь легла близко, звякнула пуля о ведро с пустыми гильзами. Собирали пустышки финны, экономные…
— Лешка! — трещали кусты. Нет, это не старшина, а медведик какой-то.
— Иду. — Алексей выбрался из окопчика. Пригибаясь, уберегая горб рации, побежал к ельничку. Несильно стукнуло в спину…
…Когда Шведова швырнула гранату и упала, Женька прикусил губу. Не добросила, точно. Зенитный автомат, хоть и был заметен только по факелу из ствола, где-то чуть дальше должен был стоять. Но тут граната лопнула, на миг озарив бревна окопа…
Женьке казалось что орут все: и финны вопили что-то невнятное, и Коваленко ревел, и стрелять сразу начали от машины, и с той стороны полосы.
— Бегом, марш! — пронзительно взвыл Попутный.
Двое из финнов метнулись в сторону, к грузовику — майор выстрелил в спину одному, второй задрал руки и с невнятным криком побежал правильным курсом — к опушке. Женька пихал автоматом своих:
— Im Laufschritt, marsch, marsch![103]
До опушки было рукой подать. Но кто-то падал, кто-то орал и катался по умятой траве… Через него перепрыгивали… Свистели пули…
Женька проломил еловые лапы, рухнул, рядом падали финны. Трое… Левее тоже были живые. Хрипел на кого-то Торчок:
— Куда, курицын сын! Отож ползи, убьют…
…Ползли, Женька, финны… Еще один аэродромщик прибился, с рассеченной щекой. Столкнулись с Торчком — ефрейтор двоих сохранил: пухлый финн, похожий на учителя младших классов, кашлял и вытирал слезы, второй зажимал кровящий нос.
— Отож шустрый, — отдуваясь, пояснил ефрейтор. — Бечь собрался, еж лесной. А я, Евгений, думал, уж хана нам.
— Похоже было, — согласился Женька. — Наши-то?
— Майор был цел. И морской наш тож. Стороной фиников гнали…
Через несколько минут командование обнаружили. По стонам. Страдал не Попутный, а очкарик-связист — насквозь ему ладонь прошило. Еще под опекой майора было трое пленных — все, что уцелело на взлетной и не сбежало из блиндажной добычи.
— Что вы там хрустите? — сердито поинтересовался майор. — Уходим срочно. На пятки сядут, стряхивай потом.
— А Коваленко? — растерялся Женька.
— У него спецзадание. Он меня, понимаете ли, предупредил. Морская душа, кобелиная порода. Все, стройте личный состав и маршируем…
В кронах сосен еще пощелкивали редкие пули. Тарахтел пулемет…
Приемы транспортирования раненых Марина помнила дурно. Впрочем, мертвые — не раненые, им спокойнее. Лешкин маскхалат трещал, но выдерживал — новый, крепкий, что ему… Стоптанные каблуки сержантских сапог тянули две параллельные борозды по хвое. И рация мешала. Вот сундук проклятый.
Старшина замерла на корточках, прислушиваясь. Шорох вроде слышала? Нет, показалось. Хрип собственных легких оглушал. Там, за спиной, стрекотал пулемет, постукивали винтовки. Утихает. Ушел кто-то из наших? Едва ли, там, на взлетной, все и остались.
Шведова потерлась о плечо мокрой щекой и ухватила мертвого за ворот. Поехали, Лешка…
Бороздили хвою сапоги мертвого. Как от дрезины след. Марина протащила еще, оставила тело. Пошатываясь, побрела затирать следы. Вот же, мать их, и веткой неудобно, а подошвами еще хуже. Громко хрустнуло за кустами. Марина упала на колени, лапнула автомат…
— Ты спокойнее, — приглушенно сказали из сумрака. — Свои.
Старшина сидела, выставив автомат, опертый диском о колени — ствол от вдохов-выдохов гулял в поллеса. Коваленко посмотрел, подал руку, помогая встать:
— Давай ствол, натаскалась.
— Это Лешкин, — зачем-то объяснила Марина, отдавая автомат. — Мой пустой был.
— Мой тоже. Бросил. Эх, коллекционная трещалка была, — старший лейтенант вздохнул.
— Там-то что? — Старшина мотнула дергающимся подбородком в сторону аэродрома.
— Мы ушли. Финнов сколько-то прихватили. Догонять майора нужно.
Стояли над мертвым радистом.
— Наповал, значит, — пробормотал Коваленко. — И агрегат не защитил.
— Две в спину. Через сердце одна прошла.
Старлей из заграничного Калининграда кивнул. Видно, понимал, что раз через сердце, значит, повезло.
Комары садились на лицо Лехи Трофимова — не поняли еще, что мертвый. Щеки впалые, бинт грязноватый — и правда как живой. Марина думала о том, что на катере нужно было парню повязку поменять. Забыла. Еще забыла, что некоторые после смерти красивее становятся. И это правильно. Уходят люди. Вот некоторые считают, что это так, вроде самого конечного конца у человека: «Вздохнул и умер». Старшина санмедслужбы Шведова иначе думала. Уходят люди, и им там хорошо. Не рай, конечно. То, про рай сусальный — кудрявая-облачная сказочка, она попами выдумана. Для верующих и прочего слабого характером народа. Жизнь там. Как здесь, только лучше. Без войны и госпиталей. Иные трудности имеются, да нам их отсюда представить сложно. Ну и не надо. Попадем, встретят, все расскажут. Там наших полно. Вот и еще одним хорошим человеком там больше стало.
— Я возьму, — Коваленко нагнулся, примерился. — Рацию осилишь?
— Донесу.
Старший лейтенант поднял тело, уверенно устроил на широком плече:
— Двинулись. Только вернемся малость. За вами, как за танком, просека. Свернем у ручья, попутаем фиников.
Марина кивнула. Никакого ручья она не помнила…
Ручей был. Забыла просто. Все забыла, работала. Неужели когда-то иная работа будет?
Шли по ручью. Хлюпали по холодной воде, волосы тоже были мокрые, ко лбу липли — дождик идет. Наверное, давно уже моросит…
В ночь на 24 июня погода резко ухудшилась. Переброска 3-й бригады на плацдарм столкнулась с серьезными трудностями. Старые, со слабыми машинами, транспорты с трудом шли по штормящей Ладоге. Авиация действовать не могла. Пользуясь этим, противник подтягивал к плацдарму резервы и артиллерию.
Две роты 301-го полка 100-й дивизии форсировав реку Самбатукса и, пройдя болотами, вышли в тыл оборонительного узла. Атака поддержана мощным артиллерийским огнем, произведено несколько массированных авианалетов. К вечеру опорный пункт обороны в Самбатукса взят.
Тулоксинский плацдарм. Около полудня финны начали решительную атаку. Давление было сильным, наши канонерки и бронекатера подошли к берегу и прямой наводкой отражали атаки противника. Положение оставалось сложным. Финны продолжали ожесточенно атаковать, у десантников заканчивались боеприпасы. Накануне вечером со штурмовиков начали сбрасывать патроны и мины, но большая часть боеприпасов при приземлении пришла в негодность. С утра туман и низкая облачность не позволяли работать авиации. Штормило.
С канонерок на берег передали патроны и небольшое количество 45-мм снарядов. Около 14 часов начали подходить транспорты с первым эшелоном 3-й бригады. Началась высадка. Как назло, туман рассеялся, и противник открыл массированный артиллерийско-минометный огонь. «Малые охотники» ставили дымовые завесы, корабли прикрыли высадку огнем. В 15.40 финские истребители пытались штурмовать катера высадки. Огнем с тендеров был сбит самолет противника[104].
Было высажено 2443 человека…
Малая пехотная лопата МПЛ-50 — первейшей необходимости военный предмет длиной именно 50 сантиметров. Главное ее назначение — выдолбить укрытие, в коем хозяин инструмента сохранит свою нужную Родине и командованию жизнь. МПЛ можно копать, можно не копать, можно рубить корни и на ней, как на сковородке, жарить яичницу. Вне окопа лопатой можно прикрывать башку и иные важные части тела. Можно колоть дрова или черепа супостатов в рукопашной. Ну, если супостат окажется ловчее, тогда уж лопатки товарищей прикроют павшего бойца землей. В одиночку или сообща, это уж как получится.
Песок. С камешками, немножко сырой, но, в общем, могло быть хуже. Женька, посапывая, работал своей МПЛ. Дерн снял Валера — в маскировке старлей понимал, даром что морской пехотинец. Дальше работали по очереди. В смысле, мужчины работали, а Мариша охраняла «отару», как обозвал Торчок контингент военнопленных. Товарищ майор не отвлекался — работал, «колол» фиников.
— Хорош, а то грунт просядет, — пробубнил Торчок, вытирая пот.
Женька выбрался из могилы. Действительно, что-то размахнулись. Ведь перезахоронят потом Леху? Не будет младший сержант Трофимов лежать один в чаще, где и всех примет-то — близость крошечного озерца? Хотя по-разному может обернуться. Война жутко большая.
— Ну… — Коваленко посмотрел — Лешка вытянулся с накинутым на лицо капюшоном, такой худющий даже в свободном маскхалате, — давай, Захарович, опускаем.
Марина молча шагнула ближе, сунула старлею автомат. Оперативная группа и финны смотрели, как старшина ножом нарезает лапник. Скинула ворох на желтый песок, спрыгнула. Женька подавал колючие лапы…
— Отож уютнее, — вздохнул Торчок.
Лег Лешка Трофимов в свой последний окоп. Пятнисто-зеленый на зеленом. Рацию разбитую в ногах поставили. Не сильно-то они сдружиться успели, но отработали честно, до конца друг друга прикрывая.
Сползал песок в могилу, работал Коваленко лопаткой, остальные ладонями сыроватую карельскую желтизну вниз спихивали. Еще торчал брезент «Севера» — тщетно Мариша на него сыпала. Женька обернулся на фиников — еще даст деру какой-нибудь идиот. Нет, товарищ Попутный от дознания отвлекся, стоял с автоматом. И финны стояли — команды никто не давал, сами поднялись.
Холмик, лопаткой оправленный. Зуд комаров. Ничего для мира не изменилось: сегодня от Черного моря до Баренцева тысячи жизней оборвутся. Сержантских, старшинских, капитанских…
Попутный кашлянул:
— Женя, ты у нас по культурно-душевной части. Скажи что-нибудь. Больше некому.
О вопиющем отсутствии политработников все-таки не добавил, но Шведова и так напряглась.
Что сказать? О том, что герой, что подвиг бессмертен, что страха не ведал, что навечно в списках? Про страх глупо, о памяти тоже. Разве забудут Лешку те, кто в эту ночь к Нурмолицам ходил? Подвиг? Подвиг, это, наверное, когда на амбразуру или на таран, бесстрашно, с криком «Прощайте, товарищи!». Ну, или еще какими-то пламенными словами. Переводчик Земляков видел, как люди гибнут, в атаку вставая или танки подбивая. Вот как в одиночку, с горящими глазами, видеть не довелось. Здесь не кино. Война — командная работа. Чтобы один танк сжечь, ого, скольким людям поработать приходится. Копать огневую, везти боекомплект, минировать и наблюдать, тянуть телефонные провода и размечать сектора огня, снова копать, высчитывать, наводить, стрелять, оттаскивать раненых и убитых, откатывать орудие на запасную и снова стрелять… И когда все эти сотни, а может быть, и тысячи людей честно и до конца сделают свою работу, — хрен танки пройдут, и те «тигры», и разные иные звери. Если каждый правильно, с умом отработает, может, и меньше «героев посмертно» стране понадобится? А если страна сидит, пьет пиво и смотрит по ТВ, как сотня «неумелых безграмотных дураков-профессионалов» натужно пытается ее, страну, защитить, то… Тьфу, не будем сейчас о дерьме нашем…
Алексей Трофимов честно сделал свое дело. Как миллионы других известных и неизвестных бойцов.
— Ты, Леша, не сомневайся. Мы свое дело тоже сделаем, — сказал переводчик Земляков, комкая пилотку. — Победа будет за нами.
…Слова какие-то безликие, сто раз повторенные. А Лешка один на свете был: худой, угловатый, мало что на фронте успевший, лишь в единственный десант сходивший…
Пришли слова. Чужие, зато верные и уместные, такие не грех и повторить:
Мариша утирала щеки запястьем, скованно перекрестился Торчок. И несколько финнов крестились, другие смотрели исподлобья. За лесом, у плацдарма, опять грохотало. Пора было работой заняться. Вот и Попутный кивает. Точно, пора.
Идя к финнам, Женька слышал, как за спиной Коваленко смущенно сказал старшине:
— Это не молитва была. Просто стихи.
— Я, товарищ старший лейтенант, не дура, а атеистка. Поняла.
— Марина Дмитриевна, — окликнул майор. — Очень бы хотелось, чтобы вы при допросах поприсутствовали. Как представитель СМЕРШ Отдельной Приморской…
Жрать хотелось и спать. Женьку несколько утешало, что финнам жрать хочется не меньше, но они, гады, хоть дремали урывками. Вообще, вся эта бодяга была уникальной психологической практикой, но переводчик Земляков предпочел бы без нее обойтись. Допрашивать Попутный умел. Вернее, он умел все: допрашивать, выспрашивать, беседовать по душам и просто дружески, пугать, обнадеживать, провоцировать на признание, заставлять отречься, чтобы признаться еще разок, уже сугубо добровольно. Майор мог делать человека пластилиновым. Вот бил он редко. Не требовалось.
Изнемогали оба финна-переводчика, изнемогали Женька со Шведовой, ведущие протоколы допросов. Еще хорошо, что бумаги было мало и ее требовалось экономить. Зато ночь, падла, темноты не приносила, не освобождала от необходимости выводить бесконечные мелкие каракули. Господи, а сколько труда занимало выяснение точной транскрипции финских имен…
У Торчка имелся котелок, и свежую воду дознавателям приносили регулярно, но жрать хотелось как из пушки. И от комаров можно было осатанеть. Обмахивали поочередно ветками. Попутный бурчал, что за такое «опахалывание» нормальный султан давно бы приказал кондиционерщиков шелковым шнурком удавить. Эх, из Средней и Центральной Азий надо было кадры набирать…
— Так-с, перерыв пять минут. Земляков может покемарить, а мы продолжим. Увы, нам с вами, товарищ Шведова, необходимо все до копеечки слышать, — майор отправился прогуляться в ельник.
— Зачастил, — без всякого уважения к начальству пробормотала Марина. — Почки пропил, вот и бегает.
— Как же, пропил. Он правильно пьет, по обязанности. Просто воздухом дышит, мозг отключает. Новые вопросы копит, — пробурчал измученный Женька.
— Копит он… — Старшина вытянулась на лапнике. — Небось сыроеги жрет в одну харю.
— Ему нужнее. Для работы мозга.
Вообще-то, отыскать грибы в округе было уже сложновато: Коваленко и Торчок поочередно окрестности прочесывали, да еще старлей двух финнов на подконвойные продзаготовки мобилизовал. Варево получалось сомнительное: без соли, да и всего по две ложки на рыло. Шоколадки поделили на всех — по дольке получилось. Но, как справедливо выразился Торчок: если не кормить, ошалеют и повзбунтуются. Из двенадцати пленных связаны были двое — как «склонные к резвым и необдуманным» поступкам. Остальных вязать было нечем, да и не готовы они были драпануть: двое раненых, остальные не оглохли — слышали, что фронт рядом, драпанешь, если сразу не догонят, то еще неизвестно, как там дальше выйдет. Майор был страшен, но понятно, что вешать на соснах, за ноги разрывать, вовсе не в его стиле. Да и пара охранников: огромный Коваленко и мелкий, зато выразительный ликом Захарович, внушала уважение. Торчок регулярно проводил среди военнопленных разъяснительные беседы на предмет кормовой бедности окружающей природы и удивительно неосмотрительного выступления Финляндии на стороне бесноватого Гитлера.
— Я все равно не понимаю, — сказала Шведова, глядя в серое небо. — Что ваш майор так из кожи лезет? Вы же нам параллельные. Ну, потомки или как вас там. Помогать всерьез не хотите.
— А как всерьез? — пробормотал Женька. — Передать вам пакет с пророческими документами? Так и так, фашист будет отступать там-то, а врезать ему нужно под Мерефой с дальнейшим поворотом 3-й Танковой армии на Бердичев. Угу, пять минут, полчаса, мы сущими Кутузовыми с Нахимовыми красоваться сможем. А когда немцы ответные меры предпримут? Оно может и к худшему повернуться. Ну, еще можно было бы танк вам перебросить. Один или даже два. В разобранном виде. На большее у нас энергетических и финансовых ресурсов никак не хватит. Танки у нас, конечно, совершеннее. Можно было бы по чертежам что-то подобное и здесь клепать. Чуть позже те технологии к немцам попадут. Ну, по танкам мы, наверное, выигрывать начнем, но не сварганят ли фрицы панцерфаусты и прочие базуки чуть раньше, чем здесь сварганили? Я, вообще-то, считай, рядовой и далеко не все понимаю, но дело тут тонкое, и прямой навал мало чем поможет. Ты уж поверь.
— Ладно, верю. Значит, поэтому вы здесь просто так шныряете, свои собственные дела делаете. Как интуристы… — Марина запнулась.
Да не все туристы домой возвращаются.
Женька помолчал и сказал:
— От передачи опережающих технологий пользы нет. Просчитывали у нас. Начинаются непредсказуемые прыжки развития, мы — это сделали, они другое. Добиться решительного перелома не получается. Они там, за границей, тоже не дураки и мобилизовываться умеют. И их больше. Сама понимаешь, сегодня Америка с Англией с нами, завтра сами по себе, послезавтра против нас с Германией и Италией дружат. Вот поэтому у нас решили, что самое верное — людские потери сократить.
Посмотрели в сторону песчаного холмика. Женька сознавал, что ерунду городит. Это когда статистику коррекции смотришь: ого, там тысяча живых, здесь пять тысяч… А если братские могилы видишь… Тогда одно понятно — однозначные гады вы там, в будущем.
— Понимаешь, у нас народу не хватает, — с тоской пробормотал Женька. — Голода нет, войны локальные, а население сокращается…
— Что, разучились?
— Очень остроумно. Не разучились, но многие считают, что живем плохо, что никак нельзя в такое время детей заводить. Они многое забыли, Марина. Бомбежек не видели, о карточках понятия не имеют, в армии мало кто служит, в боях вообще редкий человек бывал, да и тех не очень-то уважают. С мозгами у нас не все в порядке, понимаешь?
— Ну, вот в это поверить легко. Хотя майора вашего слабоумным не назовешь. И раз его ваше командование сюда сунуло, значит, те суки, что Сергея Вячеславовича сбили, и против нас, и против вас работают.
— Да, есть такое подозрение. Но это еще доказать нужно.
— Майор докажет.
Попутный работал. Но до неопровержимых доказательств ох как далеко было. Да, немцы с самолетами поработали. Вернее, немцы операцию планировали и были на главных ролях — оба летчика, летавших на ряженых ЛаГГах, по-фински не разговаривали, хотя и носили финскую форму. С координирующей группой «ряженых» было еще сложнее — их мало кто видел, прибыли в сопровождении капитана из штаба финских ВВС. Но кое-что Попутный нарыл. Из фото, тех самых, доставленных из Отдела блудным Земляковым, одну личность пленные опознали. Не слишком уверенно, но все же. Ниточка появилась, но потянуть за нее из карельского леса было весьма затруднительно…
— Уходить будете? — спросила Марина.
— Сама понимаешь, оттуда по архивам прочешем, так сказать, встречным курсом. И поднажать придется, по всему видно, трудности у нас там начинаются.
— Естественно, у вас трудности. Здесь-то что…
— Марин, вы свою, нет, все-таки эту, нашу, войну выиграли. А у нас еще все впереди.
— Тоже верно, — Шведова покусала губу и спросила. — А там, в архивах, обо мне есть? Доживу до победы или как?
— Я о тебе точно не читал, — честно сказал Женька. И не столь уж честно добавил: — Мы же здесь только встретились, кто ж знал-то… Да и изменится все. На личном уровне наша встреча, ого, какой результат может дать.
— Мне уже дала. И до встречи с вами, внучками болтливыми, — горько сказала старшина. — Какого черта вы мне все это нарассказывали? Майор ваш, сука такая… Вот что ты, Женька, все морщишься? Интеллигентные вы там, мля…
— Не зуди. Вот обязательно тебе надо матерно приложить. Все ты правильно говоришь. А морщусь я, потому что палец дергает. Загрязнил, видимо…
— Вот же потомки уродились. Чего молчишь, давай сюда…
Женька мычал — средний палец на левой руке порядком распух и решительные действия санинструктора были довольно болезненны.
Подошел Попутный:
— О, очевидный случай вопиющего членовредительства. Слушай, Земляков, ты куда перст-то сунуть умудрился?
— В рельсу.
— Ничего, до свадьбы заживет. Если рыжая, конечно, поверит, что в рельсу. Ладно, заканчивайте, а мы продолжим, благословясь. Торчок, давай-ка сюда нашего полиглота и этого… Юхо Пелла…
Перерыв все-таки сделали. Женька просыпался от холода, поворачивался к Шведовой замерзшим боком. С другой стороны старшину грел Попутный. Мариша, конечно, майора терпеть не могла, но теплый он был, шпион иновременной. Маячил крупный силуэт часового-старлея, посапывала финская отара. Где-то и Торчок со своим полупустым ППС бодрствовал. Можно было спать спокойно. Даже у плацдарма постреливали реже…
Нашими частями перерезана дорога Олонец — Петрозаводск. Войска 7-й армии, преследуя противника, вышли к Праккила. До плацдарма оставался 21 километр.
Тулокскинский плацдарм. Финны продолжали атаковать. Шторм усилился, боеприпасов десантникам остро недоставало. Работали штурмовики. С бреющего полета было сброшено 120 тысяч автоматных патронов и иные боеприпасы.
— Мы приблизительно вот здесь. — Коваленко водил карандашом по карте. — От Олонца наши пробиваются вдоль дорог и к поселкам — тут ничего иного не придумаешь. Мы сейчас в стороне, непосредственно к нам основными силами не выйдут. Да и маневренные группы сюда, в глушь, не сунутся. Следовательно, даже после соединения армейцев с десантом мы рискуем столкнуться с отходящими финнами. Их арьергард лесами будет драпать. Вы с разговорами закончили, Виктор Иванович?
— С запасами бумаги я закончил, — с досадой сказал майор. — В нашем деле без канцелярии и диктофонов как без рук. Но суть мы уловили, да, Марина Дмитриевна?
— О здешних делах я все поняла, — кивнула Шведова.
— Тогда предлагаю двинуться на соединение, пока наши финики ноги не протянули. Они ведь целенькие нужны? — уточнил на всякий случай Коваленко.
— Без сомнения. Очень ценные, и главное, разговорчивые индивидуумы. Сдать их нужно непременно живыми и здоровыми. Сопроводительную я уже подготовил. План у нас имеется? Куда движемся, к Олонцу или к плацдарму? — Майор смотрел на Коваленко.
— Сдвинемся ближе к дороге, и я обстановку проясню. Лучше бы нам к плацдарму проскочить, там нас знают. Но осторожно сработать надо.
— Это уж всенепременнейше, Валера. Давайте, берите Телефункена и готовьте к маршу группу раскаявшихся оккупантов. Еще раз повторите, что мы не хотим рисковать их жизнями, что война для них окончена и все такое ласковое.
— Понял. Пойдем, Жень. И окуляры нацепи, самое время…
Женька выковырял из кармана очки — и ведь не бьются, сволочи, только стекла помутнели и дужки лишь на ниточках держатся. Двинулись к Торчку и зашевелившимся финнам.
— А вас, Шведова, я попрошу остаться, — сказал в спину майор.
Мариша вздрогнула, Коваленко обернулся к командиру, и морда у старшего лейтенанта стала сугубо морпеховской.
— Что за гляделки? — поинтересовался Попутный. — При получении служебной инструкции еще ни один старшина не пострадал. Шагай, Валера, шагай.
Все-таки какая у него морда противная: вроде и осунулся, а все равно сытый, самодовольный. Даже щетина не особо видна. Или побриться успел?
Ждала разговора Марина. Все к тому шло. Думала, отведет в ельник, чтобы без посторонних. Наглый. А разговор нужно было самой начинать. Сергей Вячеславович говорил, «сразу направить беседу — полдела сделать». Черт, протянула, не решилась.
— Вербовать будете?
Глупо. В лоб спросила, разве это направление беседы? Вот дура. Дернул бровью куценькой, хотел съязвить, но сдержался. На доверительности играть будет.
— Зачем вербовать? Я, Марина, против вас играть не буду. Незачем. И наоборот — тоже незачем. В нашем деле, старшина, полного доверия не бывает. Бывают общие интересы, которые связывают крепче добрых чувств, симпатий и прочей лирики. Впрочем, ты уже в курсе. Но о предусмотрительности я тебе напомнить должен. В СМЕРШе и в родственных организациях служат достойные, честные, преданные стране и партии люди. Но не идеальные. У всех свои внутриведомственные интересы, интриги и прочие козявочные сложности повседневной службы. Не верю, что ты об этом не знаешь. То, что мы тут бегали, финнов ловили, спорили и ругались, бесспорно, проходит по категории особых происшествий, заслуживающих самого пристального внимания твоего и моего руководства. Надлежит доложить. Своему непосредственному начальству в Севастополе. После гибели Варварина отделом руководит Хонкин? Подполковника ему дали?
— Нет, еще майор.
— Ну, ничего, повысят. Доложишь ему все. Поминутно. Дословно. Вас с Торчком, конечно, порядком выжмут…
— Не пугайте.
— Не пугаю. Сама догадываешься. Информация у тебя специфическая, разглашению не подлежащая. Не дай бог до немцев дойдет, что мы что-то нащупали.
— В Нурмолицах шумно было. Поймут.
— Не факт. Мы там на трех языках орали и оставили «той стороне» простор для фантазии. Кроме того, еще одно обстоятельство нужно иметь в виду. Эти немчики, скорее всего, без санкции сверху работали. Самодеятельная такая группа. Безыдейная.
— С чего вы такие выводы делаете?
— Есть признаки. Есть догадки. Тебе я всего, извини, вываливать не буду. Просто передашь мою версию. Хонкин нам, конечно, не поверит, но и такой вариант в уме держать будет. Война к концу идет, Шведова. И немцы, что поумнее, чуют, что продули, запасные ходы и лазейки ищут.
— Куда ходы?
— А вот этого мы еще не знаем. Но будем над этим работать. Вы тоже. Пленные есть, может, что-то еще из них вытрясете. Все, Марина. Больше мне сказать нечего. Слушай, а эти грибы точно для желудка нормальны? Что-то пучит меня не по-детски…
— Бросьте, товарищ майор. Закончили так закончили. Шуточки сортирные для оперетки своей оставьте…
Финны нервничали. Женька тоже. Старлей пропал, над головами штурмовики проносятся, ельник крошечный, вокруг него сосны, как в парке, совсем прозрачные. Автомат отобрали, сиди как дурак с двумя пистолетами — в ТТ неполный магазин, к «лахти», правда, два, но из него и стрелять-то ни разу не приходилось. Ладно, хоть почистить ствол успел. Зато палец забинтованный вообще не гнется. Хотя и болит меньше.
Стреляли недалеко. Похлопали винтовки, потом кто-то высадил длиннющую очередь из автомата. Финны встрепенулись — Попутный многозначительно погрозил им пальцем и принялся дальше развлекаться с оптическим прицелом винтовки. Стрельба затихла…
Коваленко вернулся часа через два. Результаты разведки не утешали: на дороге еще были финны — спешно двигались к проселку, что на северо-восток ответвлялся. Судя по всему, и наши разведгруппы рядом шныряли — линии фронта как таковой уже не существовало. Но требовалось подождать. Сейчас соваться — риск.
Старлей приволок продуктов — на хутор, оставленный хозяевами, заглянул. Лепешки какие-то странные, сухие, как подметки, немного вяленой рыбы. И грибы сушеные приволок, изверг. Зато аж полмешка.
Коротали время, грызя грибочки, запивая чистой водичкой — благо рядом ручей протекал. Коваленко опять со старшиной шепотом дискутировал: что-то о голодных годах и каком-то Фадееве. Женька с Торчком в «секрет» поочередно ползали. Белая ночь спустилась — сегодня светлая, чистая. Шумели кроны сосен, пахло смолой и грибами. И за щекой гриб медленно мягчел. Земляков думал о том, что у плацдарма явно тише становится. О лесе думал, о том, как о нем когда-то рассказывали впечатляюще. Если война когда-нибудь кончится, взять бы Иришку да поселиться в глуши какой-нибудь. Переводы делать, меж сосен неспешно гулять. От комаров, сук этих, вагон средств закупить и гулять…
Утро выдалось туманным, потом развиднелось…
Части 7-й армии заняли Олонец, передовые разведывательные подразделения форсировали реку Олонка и вышли к Рабола. До плацдарма оставалось 3–4 километра…
Тулоксинский плацдарм. После нескольких вялых атак противник начал отводить войска. Шоссе и железная дорога оставались в наших руках. Финны отходили проселочными дорогами, оставляя часть техники и грузы.
Все как-то сразу и впопыхах случилось. Коваленко заметил на опустевшей дороге разъезд: человек шесть верховых, осторожно двигающихся к северу. Рассмотреть толком не удалось, но судя по всему, это были наши. На плацдарме затихло — финны отходили. Потом по дороге проурчало два танка с десантниками, сопровождаемые саперами на странноватой полубронированной машине, не иначе как отбитой у жутко мастеровитых финнов.
— Вот и ладненько, — сказал Попутный. — Выбираемся. Хватит с нас лесных бдений и прочего умерщвления плоти. Небось святыми отшельниками все равно не станем. Да и не очень-то хотелось, да, Шведова?
Коваленко с Торчком построили финнов. Двинулись к дороге. Как специально, показался головной дозор из десятка утомленных автоматчиков, за ним тянулась колонна пехоты.
— Евгений, очки на нос, и со мной! Устанавливаем контакт.
Капитан-комбат сначала отнекивался — людей нет, приказано срочно двигаться на соединение с десантниками. Попутный ласково улыбнулся и посоветовал все-таки выделить сопровождающих — группа выполняет особое задание, его курируют с самого верха, и на месте капитана…
Батальон двинулся дальше.
Торчок стоял в окружении четырех бойцов, выделенных для сопровождения пленных, и объяснял насчет достоинств и недостатков подконвойных фиников.
Попутный передавал Марине протоколы и последние наставления:
— Первую же попутку ловите. Сопроводительную я начертал серьезную. Прошу сдать фиников самым тщательным образом.
Попутка появилась неожиданно быстро — связисты заплутали, и, похоже, сгоряча проскочили вперед танков. Майор объяснил ситуацию — несчастный младший лейтенант-связист пытался отвертеться, но не на того попал. Финнов посадили на катушки с телефонным проводом, у борта пристроились конвойные:
— Телефункена к врачу немедля! — напомнил майор.
— Сделаем, — буркнула Шведова. В камуфляже, со снайперской винтовкой, она выглядела интригующе. Ободранный Торчок тоже внушал уважение. Сообща довезут.
Женька опомнился, вспрыгнул на колесо, сунул Марише кобуру с «лахти»:
— Знаю, «наган» не поменяешь. Так пусть второй будет. На всякий. Будьте живы!
— Отож! И вы, — откликнулся Торчок, спешно полосуя финкой изъятую у богатых связистов буханку хлеба.
Набитый людьми грузовик газанул: смотрели с кузова конвоиры и финны, хмурилась Шведова, взмахнул краюхой Захарович. В последний момент и Мариша сдержанно козырнула остающимся…
Машина скрылась в пыли: навстречу по дороге катили машины с орудиями, тянулась очередная колонна пехоты. Прямо на глазах оживало шоссе приозерное.
— Эх, Валера, Валера. Учился бы у рядового студенчества. Вот подсуетился Женька: сувенир на память, улыбка. Все как у людей. А некоторые стоят, как снежные безмолвные человеки, — Попутный укоризненно поцокал языком.
Коваленко молчал. Довольно мрачно.
— Товарищи командиры, если мы закончили, может, двинемся на базу? — поспешно предложил Женька, понимая, что сейчас ухмыляющегося шпиона пошлют совсем в иное место. — А то кушать очень хочется.
— Да, я тоже о пункте питания подумываю, — согласился майор. — Интересно, с харчами на плацдарме как? Не обделяют наших героических озерных пехотинцев?
— Не понял? Мы что, туда, к плацдарму? — прорезался голос у Валеры.
— Вы следуете в Отдел. Там, как я понимаю, трепетно ждут новостей. А я прогуляюсь. Ножками, потом на катерке… В моем возрасте много прыгать вредно. И портфель нужно спасти. Вот умели же вещи делать…
Опергруппа шагала вдоль обочины, мимо шли и шли войска. Попутный трепался о кожгалантерее, вспоминал какой-то замечательный саквояж, а Женька думал, что ничего не кончилось. Только первый шажок сделали. И дело серьезнее некуда, если майор счел нужным не брать тайм-аут. Видимо, такой вариант сразу учитывался. «У Попутного самые широкие полномочия». Ладно, будем иметь в виду. Видимо, дембель в ближайший год и гламурный Куршевель товарищу Землякову не светит.
— Так, обязан вам сказать последнее «прости», — посерьезнел Попутный. — Давайте-ка порознь пообщаемся. Упаси господь, никаких секретов и перепроверок, просто если я вам обоим зараз скажу, вы непременно одно и то же забудете. Иди-ка, Женя, на травку, поваляйся, приготовь снаряжение и оружие к сдаче.
Особо поваляться Женька не успел — начальники закончили быстро, и Коваленко остался на опушке любоваться упорно шагающей на север пехотой.
Майор закряхтел и сел на траву рядом с Земляковым:
— Эх, отож возраст. То лапы ломит, то хвост отваливается.
Женька протянул патроны, извлеченные из пистолетного магазина:
— Ага, понимаешь, — одобрил Попутный. — Хорошая школа. Финку тоже давай. Сменяю на что-нибудь полезное. Значит, так, Евгений. Ничего судьбоносного я добавить не могу. Ситуацию ты знаешь, придется подробно изложить от себя — ты уж потрудись, сделай милость, настучи без сокращений. В остальном — удачи тебе. Канал связи наладим, передам персональный привет из поверженного Берлина. А может, и раньше — увидим. Служи усердно, самоходами не злоупотребляй. Хотя понимаю, Ирина — замечательная девушка. Эх, был бы я на пяток лет моложе…
— У вас, товарищ майор, хвост отваливается.
— Ну, не до такой же степени. Так вот, о барышнях вообще и конкретных красавицах. Мариша наша, когда не ревет, ничего так? Эх, был вкус у Варварина.
— Виктор Иванович, я бы не хотел…
— Уважаю. Вот сопляк ты, Женька, а молодец. Сразу видно разностороннее воспитание. А я гад по жизни. Шпион, фанфарон, ублюдок чекистский, почти что бериевский. Ну, кому-то нужно. Людей ведь непременно бодрить нужно, низводить не только домомучительниц, а жужжать всем в уши. Чтобы они, эти хорошие люди, были гордые и красивые. Делать всякие мелкие гадости, в общем-то, забавно и приятно. Особенно, когда не знаешь будущего. Кстати, я бы ваш Отдел вообще закрыл, а вас бы или пострелял, или на Новую Землю загнал. Потому что мне так работать трудно. — Майор полез в свою полевую сумку. — На-ка, просмотри бегло…
…Шведова Марина Дмитриевна.
…родилась…, родители…
…школа № 49… десять классов…
…добровольно, курсы санинструкторов…
…стрелковая дивизия… участие… Эльтиген…
…госпиталь, СМЕРШ Отдельной Приморской армии…
…награды: медаль «За оборону Кавказа»…
…Демобилизована 14.11.44 на основании приказа №… (по беременности)…
Попутный с интересом следил, как Женька шевелит губами, отсчитывая месяцы в обратном порядке.
— Так что, она уже… — ошарашенно пробормотал Женька.
— Я вообще-то контрразведчик, а не акушер-гинеколог. Полагаю, она еще сама может не знать. Но если смотреть с точки зрения здравого смысла…
— Перестаньте, пожалуйста.
— Хорошо. Перестал. Дальше читать будешь?
…12 марта 1945 г. родила… Мальчик. Назван Сергеем.
…10 мая 1945 года покончила жизнь самоубийством.
Женька аккуратно сложил листок. Вот значит как. Наверное, из того же «нагана». А ведь железная девчонка была. В смысле, есть. Тьфу, мля, это же «калька». Ничего еще не решено, все изменить можно.
— Угу, ну ты посоображай, посоображай, — ухмыльнулся клоун-шпион. — И я чего-нибудь придумаю. Уйма серьезных дел у нас, между прочим. Может, и не до глупостей старшине Шведовой будет, а?
Разошлись. Майор потопал спасать драгоценный портфель, инспектировать продсклад десанта и менять по своему шпионскому разумению историю страны. Женька с непосредственным командиром пошли в глубь леса. Скоро полянка попалась подходящая. Птички чирикали, а так тихо было. И на плацдарме не стреляли, и на юге умолкло.
— Гадостно как-то уходить, — пробормотал Коваленко.
— Нас в Отделе ждут. Там такие проблемы, что…
— Тьфу, Земляков, еще ты меня агитировать будешь? Металл прячь…
Пистолеты и все лишнее схоронили под мох. Лопатку Женька пожалел, повесил на развилку куста багульника. Полезная вещь, 1936 года рождения, изготовленная правильным заводом «Коминтерн». Пригодится кому-то.
— Все-таки гадостно, — повторил старлей, вытирая потное лицо. — Давай, Жень, командуй. Что-то я подзабыл, как там по методе…
По методе получилось, хотя и с очевидной погрешностью — финишировали на скате насыпи, заскользили по влажной траве вниз. За спиной был склон эстакады. Впереди улица, за ней стены и золотые купола — Новодевичий монастырь.
— Это что такое? — с некоторой тревогой спросил Коваленко, слабо знакомый с достопримечательностями столицы.
— Понаехали тут, — пробурчал Женька и был пойман за капюшон. — Э, оторвется ведь, дряхлый вовсе. Перед вами, товарищ старший лейтенант, знаменитый монастырский комплекс, памятник архитектуры XVI–XVII веков. В 20-х годах XX века несчастных монашек изгнали злые большевики и открыли тут музей. Потом наоборот вышло… Короче, кассы у входа.
— Новодевичий, что ли? И кладбище здесь?
Шутить расхотелось. Остатки опергруппы в молчании двинулись по тротуару. Погрешность по финишу вышла небольшая — можно и пешком до расположения дойти, а можно в троллейбус сквозь турникет прорваться. А может, и из Отдела встретят.
Женька пытался поаккуратнее пристроить полы пятнистой куртки-размахайки и думал, что в погрешности сам лично и виноват. Мелькнула перед Прыжком мысль неуместная. Вспомнился тот холмик желтый, сосна с зарубкой, старательно Торчком вырезанной. На песок бабочки садились: бледно-бирюзовые, крошечные. Узнать, что за вид такой, что ли?
Соединившись с десантниками, 37-й гвардейский стрелковый корпус продолжает пробиваться на север. Бои на рубеже финской обороны у села Пуску-Сельга. Диверсионной группой противника атакован штаб 100-й гвардейской стрелковой дивизии…
Блаженствовал переводчик Земляков. Хотя блаженство было не полным, поскольку Ирки не было. И что за мода отключать мобильный и сваливать на какую-то диспансеризацию неурочную, когда у человека два дня с выходом домой, в гражданскую жизнь? Это Коваленко накляузничал — «у Евгения контузия была, возможно, сотрясение, а у него мозг — рабочий инструмент…». Хотели в госпиталь запихать, но смилостивились и дали два дня домашнего режима.
Кушал Земляков. Питался. Наверстывал. Второй литр ряженки, да с глазированными сырками. Обед тоже был ничего, но уже два часа как прошло.
Осторожно заглянула мама:
— Жень, а вообще у тебя все нормально? Хорошо себя чувствуешь?
— Ага. Палец не болит. Вообще-то вовремя я его придавил. За комп нельзя, а домой можно.
— Я к тому, что ряженка с сырками не очень хорошо сочетаются. И вообще, Жень, скажи честно — там у вас с питанием плохо стало?
— С питанием хорошо, вот с хорошим питанием плохо, — объяснил военнослужащий, очищая очередной сырок — забинтованный палец приходилось изящно оттопыривать. — Понимаешь, повар у нас отличный, такое харчо готовит — обалдеть. Но уехал на окружной конкурс поваров. И такую сейчас безвкусицу дают — прямо ужас. Наедаться наедаемся, но никакого удовольствия.
— Так, может, тебе остренького, маринованного? Я грибочков купила. Такие крепенькие…
— Нет!!!
Мама вздрогнула.
— У нас парню из дома трехлитровую банку опят прислали, — поспешно объяснил Женька. — Вкусные, но мы малость объелись.
— Евгений, ты все же дичаешь там… — начала мама, но тут, на счастье военнослужащего, затрезвонили в дверь.
— Да что ж так нетерпеливо? Неужели опять из ДЭЗа? — Мама пошла открывать.
Женька ухмыльнулся.
Влетела рыже-белая, вся такая празднично-чистая. Никаких каблучков, кроссовки, спортивная белая толстовка.
— Ой, я смотрю, эсэмэска пришла…
Мама тактично удалилась. Женька обнимал подругу, целовались, конечно.
— С пальцем что? — задыхаясь, прошептала Иришка. — Только не говори, что сунул не туда.
— Я-то туда, а они на него ящик — бряк! Чуть не сломали. Ящик, между прочим, со снарядами. Танковыми…
— Врун.
— Если честно, то об рельсу с размаху задел. А ты с чего к медикам вдруг подалась? Что-то случилось?
— Здорова целиком и полностью. Могу справку показать. И анализы. Вот только там у них новые томографы и эти, как их, «Двуликие Янусы»…С телефонами туда вообще не пускают…
Стояли у окна: под моросящим дождиком в Нескушном гуляли собаки и хозяева. Женька обнимал подругу со спины, терся щекой о такой мягкий душистый капюшон толстовки.
— Слушай, Джогнут, ты вот на этих четвероногих смотришь, и мысли у тебя абсолютно собачьи, — шепотом сказала Ирка.
— Естественные мысли. А у тебя какие?
— Пошли прокатимся. А то маман твоя опять кайф обломает.
Женька спешно накинул куртку:
— Мам, я Иришку провожу.
— Поезжайте. Только я тебя, Ириша, очень прошу, не гоняй, как у вас там модно.
— Ой, да мы не спеша, с чувством…
Ух, вот шпионы умеют этак двусмысленно улыбаться, и девушки красивые тоже умеют. И пробирает. Хотя и по совершенно иным причинам…
Без БТР и иной громоздкой техники двор Отдела казался пустоватым. Правда, на КПП теперь дежурили и контрактники, вполне себе с оружием и полным боекомплектом. Говорили, что и комендачи будут в полноценный караул заступать — пока их усиленно возили на стрельбище, напоминали, с какой стороны автомат стреляет. Но вообще-то, как сказали на совещании, «периоды ремиссии пока будут преобладать». Совещание было широким — человек в пятьсот, и товарищ Земляков был там единственным с позорной «соплей» на погоне. Преобладали звезды покрупнее лейтенантских. Впрочем, Женьке обещали повышение в звании, документы на сержанта уже готовили. Еще обещали кардинально увеличить штат Отдела, дать помещение, оборудование и вообще облагодетельствовать по самое не могу. Пока все шло новой службе, возглавляемой полковником Варшавиным — ФСПП какое-то. Бывший начальник выступал и на совещании. Этот доклад Женька понял, остальных докладчиков не очень. «Враг неведом, угроза реальна» — вот это только и дошло. Зачем переводчика на совещание загнали — непонятно. У Отдела имелась своя, точно обозначенная задача, и выполнять ее придется, не дожидаясь обещанного усиления. Пока работали привычным составом: Коваленко, товарищ Земляков да Филиков со своими расчетчиками. Ну и камрад Хольт, естественно. Отто влился в немногочисленные ряды Отдела надолго, специалистом он был хорошим, да и парнем неплохим. Прадедушка его, кстати, закончил войну в Тунисе, в мае 43-го, так что ничего не царапало. Дело сейчас было общим, загранпаспорт у Женьки имелся — грозила командировка в Бремен. Надо будет Иришке там что-то симпатично-сувенирное прикупить, чтоб не боялась так внезапных отлучек военнослужащего.
— …Ойген[106], в Allgemeine[107] этот господин не числился, — сказал Отто.
— Да, понятно. Похоже, он вообще не был военнослужащий. Может, из аппарата Reichsstatthalter[108] — с тоской предположил Женька.
Искали некоего Франца Конце. В конце 44-го и в марте 45-го он пересекался с доктором Швайбером. Этот самый доктор был известным (в узких кругах) математиком. Сканы его дневников Женька видел: такое расшифровывать — лучше сразу застрелиться. К счастью, дневниками занялись профильные специалисты, а Отдел продолжил свои изыскания. Честно сказать, пока топтались на месте. Все топтались: и Отдел «К», и коллеги товарища Попутного, и немцы в своем Бремене. Версии были, доказательств не хватало. В Бремене вышли на группу «Норфик»[109]. Была вроде бы такая тайная организация в конце войны. Готовила втайне от верхушки Третьего рейха пути отступления. Известно о ней было немного: какие-то показания эсэсовца, изловленного в конце 40-х, смутные слухи, удалось установить (предположительно) круг соучастников. Что-то по «Норфику» имелось у американцев, но янкесы, понятно, тянули с официальным ответом. Сами немцы с «кальками» вообще не работали — в 1958 году бундестаг специальным актом запретил любые исследования в этом направлении. Возможно, тогда, в 50-х, чуть больше знали о «Норфике» и созданной в конце войны установке по прорыву «калек». В том, что опыты в конце войны велись, сомнений не оставалось. Следы бессмысленно мощного и грубого воздействия отследить было не так сложно. Сложнее было предсказать последствия. Экая ирония — в 44-м хлопнули дверью, а дом начал рушиться 70 лет спустя. Конечно, идиотские физики-подпольщики — не единственная причина нынешних изменений физических характеристик Земли, но уж посодействовали катаклизмам жестоко…
Отдел «К» со своей стороны пытался отследить связь между убийством Варварина и этим самым «Норфиком». Связь была — тот немецкий офицер в Нурмолице фигурировал и в немецких материалах по «Кукушке». Но как он мог выйти на Варварина? Оставался Найок — штурбаннфюрер СС, завербованный Отделом в 1943 году в Харькове. Этот Хельмут Найок вполне исправно и даже весьма активно работал на Отдел. Но никаких иллюзий в Отделе не питали — уроженец Киля, исполнитель одной из самых известных провокаций XX века, не задумываясь, станет двойным или тройным агентом. Женька помнил глаза штурбаннфюрера — падла страшная. Но связи между склизким-скользким агентом и «Норфиком» пока не находилось.
Ничего, найдется. И «Кукушку» нащупаем, и самого камрада Хельмута за хобот возьмем. Время вот только поджимает. Эхо работы установки «Норфика» в любую минуту может докатиться. Экое цунами устроили, козлы…
Ну, хорошие новости тоже были. Вышел на связь Севастополь-44. Пока единственная шифровка, закодированная чисто символически, но это же только начало, а? Работал и Попутный. Деталей Женька, естественно, не знал, но кроме активизации поисков мерзопакостного «Норфика», начальство (уровнем куда повыше Отдела «К») разрабатывало еще один план. Стратегический. Под рабочим названием «Исток». Как будет выглядеть подобная попытка организованной эмиграции, Женька даже представить себе не мог. Ведь миллионы людей. Естественно, не в 1944-й, и даже не в 1964-й. Подготовиться никак не успеют. Сначала специалисты вроде нашего клоуна Виктора Ивановича уйдут, контакты крепить и взаимодействие налаживать, потом группы инженеров и ученых. А официально людей много позже перебрасывать начнут. Пока 1975 год фигурировал. Вполне себе симпатичный год, со всякими там совещаниями в Хельсинки и стыковками «Союз-Аполлонов».
Да, без участия Отдела «К», конечно, такое огромное дело не обойдется, но это позже будет. Пока «Норфик» на повестке дня. Если их, гадюк, вовремя отловить, может, и не придется миллионам мирных людей с обожаемыми иномарками прощаться, от диванов и ТВ с любимыми телешоу отрываться? Фору мы, конечно, получим, но там, в социалистическом прошлом, ведь и работать придется совсем иначе. И готовиться, готовиться к концу, кукушкой безумно-немецкой накликанному.
— Перекурв? — спросил Отто.
— Он самый. Только лучше без курв. Кружкой кофе обойдемся.
Проясняя тонкую грань между «куром» и «курвом», пошли в пищеблок. Из кабинета начальства доносилось рявканье и музыка. Новые времена: у Коваленко стиль работы куда погромче, чем у Сан Саныча. То рявканье — вовсе не ругань, а обсуждение текущих вопросов с начальником внутренней охраны — новый капитан был чуть пониже Валеры, но пошире в плечах. В дверь проходил исключительно боком. Кажется, из спецназа ВКО[110] перевели. Беседе серьезных мужчин негромко подпевали динамики компьютера:
Немножко не того десятилетия песня. Ну, Валера об этом наверняка знает. Звуковой ретрофон помогает старшему лейтенанту сосредоточиться и верить, что он вернется. Туда. Где девушки в ужасных сапогах, где трусов и паникеров расстреливают, а Ташкентский фронт однозначно презирают. Ведь как ни убеждай себя, что здесь тоже важно и нужно, что тоже почти фронт, совесть мучит, не отпускает, зараза такая. Ну, вернуться-то придется…
М-30 — 122-мм гаубица образца 1938 года.
CTЗ-5 «Сталинец» — гусеничный тягач производства Сталинградского тракторного завода.
Ли-2 — советский военно-транспортный самолет. Производился с 1942 года в Ташкенте. За основу взят лицензионный вариант Douglas DC-3.
ПС-84 — пассажирский вариант «Дугласа», до войны обслуживавший пассажирские линии «Аэрофлота».
ППК — пистолет Walther РРК.
Одно из прозвищ истребителя Лавочкина — Горбунова — Гудкова. Называли также «утюг» и «Лакированный Авиационный Гарантированный Гроб».
Кренкель Эрнст Теодорович — известный советский полярник, радист, Герой Советского Союза.
12,7-мм авиационный пулемет М.Е. Березина. На Ли-2 устанавливался вариант УБТ на турели.
ЦКГ — Центральный клинический госпиталь.
Медсанбат.
Журнал боевых действий.
«Спаси меня» (Стас Михайлов).
Несомненно (
Ишгль — горнолыжный курорт Австрии.
Агентство Чрезвычайной Аналитики.
Рубеж Ваммелсуу — Тайпале: 926 долговременных железобетонных сооружений.
Выборг — Купарсаари — Тайпале.
Несомненно, в своих разработках Отдел «К» использует архивные документы из фондов «ограниченного доступа». Тем не менее талантливые труды отечественных историков Ильи Борисовича Мощанского «Штурм «Карельского вала» и Баира Иринчеева «Забытый фронт Сталина» также использованы в подготовке данной операции, за что этим авторам огромное спасибо от Отдела «К» и всех заинтересованных лиц и организаций.
Дальневосточное Высшее общевойсковое командное училище в г. Благовещенске.
Ныне поселок Первомайское.
Гвардейская артиллерийская дивизия прорыва.
На карте капитана Голуба часть населенных пунктов носит вымышленные названия. Вероятно, в целях соблюдения секретности.
Лахтарь — (
Белов абсолютно уверен, что грузовой автомобиль ГАЗ-АА все равно оставался продуктом беспринципной американской компании Ford.
Майор Паули Марттина — один из родоначальников финской разведывательно-диверсионной службы.
Часть из выпущенных в 1926–1935 гг. «гражданских» пистолетов TK была передана банковским служащим и инкассаторам.
Рощинка.
Горьковское.
Лебяжье.
Ефрейтор — Gefreiter (
Прозоровский (Ременников) Лев Михайлович — русский советский театральный режиссер и актер. Народный артист РСФСР.
Яблочкина Александра Александровна — российская и советская актриса театра. Народная артистка СССР (1937), лауреат Сталинской премии (1943), трижды кавалер ордена Ленина.
72-я стрелковая дивизия.
В авангарде наших частей находились Т-34 из 186-го отдельного танкового полка и несколько самоходок из 1222-го самоходно-артиллерийского полка.
ТПУ — танковое переговорное устройство.
«Пуукко» — «финка», традиционный североевропейский нож.
По шоссе двигались 558-й, 824-й и 667-й гаубичные полки. Головным шел 558-й полк. Первым открыло огонь по самоходкам противника орудие старшего сержанта Б.Я. Мамутина, получившего за этот бой звание Героя Советского Союза.
Sotilaspassi (
Лидия Андреевна Русланова — знаменитая русская и советская певица.
МДМ — Московский дворец молодежи на Комсомольском проспекте.
Oberleutnant — соответствует званию старшего лейтенанта.
Фирма — производитель оборудования для дайвинга.
Улица? (
Кукса — деревянная кружка, обычно сделанная из капа, характерного «наплыва» на корне или стволе дерева.
Себастьян Брант (1458–1521 гг.) — немецкий писатель-сатирик и юрист. Наиболее известна его поэма «Корабль дураков».
В течение 17–19 июня германским командованием было переброшено в Финляндию около 70 боевых самолетов и огромное количество противотанковых ружей и фаустпатронов.
Уходите, здесь работают саперы (
Мне нужно подняться в квартиру. Забрать мои вещи (
Весь квартал заминирован. Мины, понимаете? (
Рядовой Земляков вспоминает рассказ Виктора Драгунского «Двадцать лет под кроватью!»
Воинское звание финской армии, соответствующее младшему лейтенанту.
Самоходное орудие называлось BT-42 и имелось в финской армии в количестве 14 машин. Бронебойный снаряд этих САУ из-за низкой начальной скорости имел весьма низкую бронепробиваемость.
«Осторожно! Реактивная струя!» (
Руки вверх! (
«Лахти» — Lahti L-35 финский 9-миллиметровый восьмизарядный пистолет. Несмотря на внешнее сходство с «парабеллумом», пистолет существенно отличался по устройству и был создан специально для эксплуатации в «северных условиях».
Очевидно, казахский вариант: «после нанесения средства тщательно…»
В данном случае: фронтовая зажигалка, сделанная из винтовочной гильзы.
Около десяти устаревших самолетов Бристоль «Бульдог IVA» из состава финских ВВС действительно принимали участие в Зимней войне.
МГ — имеется в виду Maschinengewehr — немецкий единый пулемет.
Один из руководителей крестьянского восстания 1863 г. Об успешных действиях литовских партизанских отрядов упоминалось в сводке Совинформбюро 21 июня 1944 года.
Богачева Ирина Петровна (р. 1939) советская и российская оперная певица.
Модернизированный, с увеличенной выходной мощностью и суженным диапазоном частот вариант коротковолновой радиостанции «Север».
«Пушечное сало», оно же «смазка ПВК».
Если точнее, район озера Линдоя. Устье реки Тулокса — 2 км северо-западнее. Запасной участок был назначен в районе мыса Охта.
По данным нашей разведки, «до 16 машин Кертисс Р-38 Хок («Ястреб») истребителей американского производства и ФД-21 («Фоккеров D.XXI»).
Эльтигенский плацдарм был захвачен 1 ноября силами усиленной 318-й стрелковой дивизии под командованием полковника В.Ф. Гладкова. Десант был высажен в качестве отвлекающего и вспомогательного. Основной десант 56-й армии высадиться не смог из-за плохой погоды и захватил Еникальский плацдарм севернее Керчи лишь в ночь на 3 ноября.
В ночь с 22 на 23 ноября к плацдарму вышли бронекатер БКА-306 и катер-тральщик КАТЩ-5385 с тремя ботами ПВО на буксире. Позже к ним присоединились вышедшие из Тамани своим ходом ПВО-26 и ДБ-20.
В эту ночь у Эльтигена прикрывал прорыв ботов единственный TKA-114.
Прикрывали выход истребители И-15 из 62-го ИАП. По метеоусловиям смогли сделать лишь четыре самолета-вылета на подавление артиллерии и прожекторов противника.
Немцы ждали. Перед плацдармом находилась группа из шести БДБ. Каким чудом нашим катерам и ботам удалось проскочить, не ясно.
В эту ночь катера доставили 10,6 тонны продовольствия, 100 килограммов медикаментов и 44 человека.
Бикс — металлическая коробка для стерилизации перевязочного материала и хранения их в операционных и перевязочных.
Не пробился ПВО-27. С тяжелыми повреждениями бот выбросился на берег и был расстрелян артиллерией. Остальным повезло. БКА-306 атаковал немцев, отвлекая огонь на себя, и боты проскочили. ПВО-28 получил попадания, потерял ход и впрямую столкнулся с немецкой баржей. Прошел вдоль ее борта — моряки вели огонь в упор и швыряли гранаты. Двигаясь по инерции, скрылись в темноте. Удалось потушить пожар и завести двигатель. ПВО-28 снова потерял ход, но был найден TKA-114 и отбуксирован в Кратов. На борту бота находились 43 раненых из Эльтигена.
При попытке прорыва в ожесточенном бою погибли РТЩ-398 и понтон № 3. Бот ПВО-25 подобрал раненого моториста с тральщика, больше спасенных не было.
Бот ДБ-5 был последним катером, пробившимся в действующий Эльтиген. Он доставил 4,2 тонны боеприпасов и 12 человек (или 15 человек, если для художественной достоверности отклониться от исторической). ДБ-5 удалось вернуться, пробиться сквозь заслон и дойти до Кроткова. Бот вывез с плацдарма 26 человек.
В немецкой артподготовке участвовали 210-мм мортира и тяжелые реактивные установки.
Приказ командования армии о прорыве с плацдарма.
Среди раненых было минимум двое потерявших зрение: капитан-лейтенант H.A. Кулик и летчик сбитого штурмовика И.М. Моргачев.
Десантники шли через заболоченную часть Чурбашского озера.
Солдатская слободка — южный пригород Керчи. Юз-Ода — курган.
Изложенное далее описание событий 7 декабря на Митридатском плацдарме отличается от событий, произошедших в реальной истории. Автор приносит извинения за эту вольность. Надеюсь, авторская фантазия сможет послужить лишним поводом для читателя обратиться к реальным документам и воспоминаниям очевидцев тех трагических и героических дней. Особенно хочется порекомендовать книгу Героя Советского Союза Василия Федоровича Гладкова «Десант на Эльтиген» и замечательное исследование Андрея Ярославовича Кузнецова «Большой десант».
В реальности десантники использовали захваченную у немцев радиостанцию. Бойцы одного из флотских корректировочных постов смогли ее восстановить и после семи часов Гладков передал в штаб армии: «Обманули фрицев. Ушли у них из-под носа. Прорвали фронт севернее Эльтигена. Прошли по ранее намеченному маршруту. К 7.00 захватили Митридат и пристань. Срочно поддержите нас огнем и живой силой».
Минная обстановка у Керчи периода 41–44 годов до сих пор остается во многом загадкой. Не ясно, почему в линии «К-20» мины не срабатывали, почему наши катера беспрепятственно проходили линию «К-19» (там стояло 46 якорных мин FMC). Суда подрывались лишь на дрейфующих минах. Можно предполагать, что майор Варварин знал об этих странностях гораздо больше автора.
Артиллерийский авиационный отряд.
Катерный тральщик KM-IV. Водоизмещение 10,4 т, мощность двигателя 110 л. с., скорость хода 12 узлов. Вооружение: трал, пулемет, дымоаппаратура.
Группа Ю-88 зашла с того же курса, что и наши бомбардировщики, выбрав момент, когда истребители прикрытия проводили пересменку.
На ДБ-51 было ранено семь человек. Баржа продолжила выполнение задачи.
В 6.00 две финские батареи от Тулоксы и Видлицы открыли беспорядочный огонь по месту высадки.
В составе финских вооруженных сил было три бронепоезда. Унаследованные с 20-х годов № 1 и № 2 (в 1942 г. реорганизованы в Raut.It.Ptri. и 2.Raut.It.Ptri (1-я и 2-я железнодорожные зенитные батареи). Третий бронепоезд был захвачен в 1941 году. Принадлежал 2-й дивизии НКВД по охране железнодорожных сооружений, был подорван при отступлении, но восстановлен и использовался финнами. В августе 1944-го был уничтожен нашей диверсионной группой. По другой версии — сожжен штурмовиками. В общем, история этого бронепоезда достойна отдельной книги.
Средства ПВО Финляндии отличались редким разнообразием.
Взлетно-посадочная полоса.
ПТАБ-2,5–1,5 — советская противотанковая авиабомба весом 2,5 кг.
Тихо, парни, тихо! (
Мне нужны техники. Кто работал с русским самолетом ЛаГГ? (
Кто обслуживал пару ЛаГГов? (
В углу! (
Не понимают нормального языка (
Не северная обезьяна? (
Конечно (
Лежать! (
Автоматическая зенитная пушка фирмы «Бреда» 20-мм итальянского производства. Имела трехногий станок-лафет.
Значок частей, воевавших с 1941 по 1943 год под Ухтой (ныне — Калевала).
Бегом! (
Очевидно, именно огнем с тендеров был сбит командир 3-го звена вышеупомянутой эскадрильи HLeLv-32 капитан Вейкко Ивинен.
Михаил Анчаров «Баллада о парашютах».
Ойген — немецкий вариант имени Евгений.
Allgemeine SS (
Reichsstatthalter (
Упрощенно. Правильно: Hopfkucuck (
ВКО — войска воздушно-космической обороны.
М. Танич «Встают рассветы», 1962 год.