Было воскресенье. Даже начало воскресенья, всего восемь часов утра. Совсем как в сказке про Красную Шапочку, у нас заболела бабушка, и мама послала меня отнести ей баночку мёда и горчичники. Мама пошла бы сама, но дома оставалась маленькая сестричка Наташка, а папа задерживался в командировке.

Идти к бабушке нужно длинным безлюдным переулком, где с обеих сторон растут толстые, раскидистые деревья. Раскидистые — это потому, что у них ветки раскидываются во все стороны, и когда на ветках много листьев, получается большое шуршащее зелёное облако. Оно бы, наверно, могло летать, если бы не ствол. Как шар на ниточке.

Я иду будто по лесной просеке, а вон тот худой пёс похож на серого волка. Сейчас он подойдёт ко мне и спросит человеческим голосом, показав огромные зубы: «А куда это ты идёшь?»

— Иду к бабушке, — отвечу я.

Но пёс даже не посмотрел в мою сторону, махнул хвостом и исчез в кустах. Не поговорили. И опять одна иду по длинному переулку.

Нет, не одна. Впереди меня откуда-то взялся старичок. Такой себе старичок с большущей сеткой в руке. Даже на вид сетка тяжёлая, и он то и дело перекладывает её из одной руки в другую. Что бы такое тяжелое старичок мог нести? Ну, яблоки угадывать не надо — их и так видно. Бутылка, наверно, с молоком, в крайнем случае, с кефиром. В свёртках — колбаса, масло, в плотном целлофановом кульке — хлеб, вон горбушечка выглядывает. Опять переложил сетку старичок. А что это? Из его руки на землю бесшумно падает маленький чёрный квадратик. Кошелёк! Он опускается рядом с большими рыжими сапогами. Странно, на улице лето, а старик в сапогах. Вот сапоги пошагали дальше, удаляясь от тёмного пятнышка на дороге.

Я к кошельку не бегу. Я просто иду к бабушке, несу ей баночку мёда и горчичники. При чём здесь я, если на дороге, прямо на той дорожке, по которой я иду, лежит и вроде бы меня дожидается кошелёк. Я же не виновата, что какой-то старик швыряет на землю кошельки, как будто у него их десять и один ему совершенно не нужен! И вообще, я могла и не заметить, что кошелёк кто-то уронил. Иду, а он лежит у меня перед носом — вот и всё. Да и есть ли в нём что-нибудь? Скорее всего, он пустой. Выбрасывают же старые вещи, а вместо них покупают новые. Вот и старик — выбросил кошелёк, а себе купил новый. Зашёл в магазин, купил яблоки, молоко, хлеб, заодно и новый кошелёк, а этот ему уже не нужен. Взрослому человеку никто не может запретить покупать, что он хочет. Да и крохотный какой-то кошелёчек, что там может поместиться? Разве две копейки — из автомата позвонить. А может, у старика есть дома телефон, так что звонить он может безо всяких двух копеек.

Рассуждать дальше у меня не было времени — поравнялась с кошельком. Ладно, подниму, гляну так, из любопытства. Однако он не пустой.

В кошельке были деньги.

Плотно свёрнутые, лежали цветные бумажки, за которые можно купить фломастеры и альбом, конфеты и порцию, нет, пять порций мороженого! Можно купить, что захочешь, и ни у кого не надо спрашивать разрешения! Мои деньги! То есть, не то, чтоб совсем мои, но и почти ничьи, я их нашла, а старичок — где старичок, ищи его, нету, был, да сплыл!

Но старичок никуда не делся. Он медленно плёлся со своей авоськой впереди и не оглядывался. Не оглядывался он! И не мог увидеть, как я стою и размышляю над этим дурацким кошельком. Что особенного, никто не видит, положу себе в карман и буду потихоньку брать из кошелька, сколько надо. Буду потихоньку брать? Доставать чужие рублики, сочинять подружкам, что конфеты мне мама покупает, а фломастеры на день рождения подарили?

Чепуха, неправда, что никто не видел. Я, я сама видела, как подняла чужой кошелёк!

Старик был совсем недалеко, я даже не запыхалась, когда его догнала.

— Возьмите, пожалуйста!

И кошелёк, маленький, чёрненький, внутри которого цветные бумажки, а сверху блестящая пуговка, перекочевал из моей руки к своему владельцу. Эх, как хорошо солнышко светит! Как славно смотрит симпатичный дедушка с авоськой! Дайте, я вам эту авоську в два счета до дома донесу! Что же вы такой рассеянный! Ого, так вы говорите, это ваша пенсия, то есть деньги на целый месяц? Что же вы бы делали без неё, если бы… Хм! Если б кошелёк провалился в какую-нибудь глубокую яму или его проглотил бы худой серый пёс, только что здесь пробегавший? Это уже ваш подъезд, так близко? Нет, нет, я уж донесу!

Если бы я знала, что произойдёт там, за обыкновенной дверью, обитой простым чёрным дермантином с блестящими шляпками гвоздиков!

Вместо того, чтобы идти прямёхонько к бабушке, нести ей баночку мёда и горчичники, я входила в квартиру рассеянного пенсионера, которому вздумалось тащить тяжеленную авоську и потерять кошелёк. Еле затащила эти яблоки и свертки на четвёртый этаж. Без лифта.

Старичок был сухонький и маленький, чуть повыше меня ростом, а я в классе на линейке стою второй от конца. Потом идёт Галка, моя подружка, но она в школу пошла раньше всех на год.

— Меня зовут Фёдор Антонович Сырояров, — сказал хозяин квартиры, поворачивая ключ в замке, — а вас, скажите пожалуйста, как зовут?

— Нас зовут Светлана, — смутившись, ответила я. — Видите ли, у нас с мамой одно имя на двоих. Поэтому маму зовут Света, а меня — Лана. Получается Светлана.

— Прекрасно! — воскликнул Фёдор Антонович, замок щёлкнул, и дверь сама собой отворилась.

— Проходите, проходите! — пригласил старичок и потопал в своих рыжих сапогах прямо в кухню. Неудобно же оставлять продукты в коридоре! Я пошла за ним.

На газовой плите стояли беленькие кастрюльки и красный пузатый чайник. Забавный чайник, у него на боку кот нарисован.

Я незаметно на другой бок заглянула — так и есть, там мышь сидит. Кухонное полотенце пристроилось на деревянном носу вороны, прикреплённой к стенке двумя гвоздиками-цветочками, а у вороны поменьше нос был не занят. На него я и повесила сетку.

Так, дорогой Фёдор Антонович Сырояров, до свиданья, я пошла. Мне пора. Меня бабушка ждёт. Я так и сказала:

— До свиданья, меня бабушка ждёт.

Но Фёдор Антонович за руку меня ухватил, крепко схватил, не пускает. Такой вроде бы сухонький старичок, а сила есть!

— Нехорошо из гостей без чаю уходить. Видишь, какой у меня замечательный чайник!

Одной рукой меня держит, а другой чайник мне показывает. Что я, чайников не видала, что ли? Смешно прямо. Ну, кошка на чайнике, ну, мышка. А в середине-то обыкновенный кипяток!

— Мне очень хочется с тобой, Лана, чайку попить, — просительным голосом говорит Фёдор Антонович. Мне даже неудобно стало. Взрослый человек, а просит, как маленький. Видно, ему скучно одному живётся. Ну что уж тут поделаешь! Всё равно задержалась, ещё немножко задержусь. Не обижать же старика.

И я осталась. Сырояров обрадовался, засуетился, стал доставать какие-то пакетики, мешочки, все это сыпать в маленький чайничек. Как я поняла, готовил необыкновенную заварку. И запахло в кухне лесом, травами, вот-вот соловьи запоют.

— Сейчас, сейчас, — приговаривал хозяин, колдуя над маленьким чайничком. — Пойди, пожалуйста, Лана, в комнату, там в буфете, в правом ящике, возьми чайные ложечки. Красивые такие, серебряные.

И я пошла в комнату.

Комната как комната. У стены стоит сооружение из стекла и красной фанеры, наверное, это и есть буфет. Посуда в нём. Столик низенький, вроде журнального, но из толстых досок, пожалуй, занозу можно загнать, если рукой по нему провести. Кожаное кресло. Кожа в пятнах — протёрлась от старости. Чудной коврик на полу — весь из маленьких кусочков материи, заплатка к заплатке пришита. Это сколько же времени надо, чтобы из таких крохотуль ковёр сшить!

Именно тут подняла я глаза и увидела картину.

В первое мгновение я приняла её за окно, выходящее совсем на другую улицу. Но потом сообразила, что это никак не может быть окном. Там была зима. Засыпанная снегом улица. Едва подошла поближе, оттуда подуло холодным ветром, даже волосы зашевелились. Протянула руку — стекло. Вернее, что-то похожее на стекло, но если сильнее нажать — поддаётся, как хорошо надутый воздушный шар. Странная картина была в широкой блестящей раме. Пока разглядывала раму, на улице — там, за стеклом, появилась девочка. Нагнулась, что-то поднимает, сейчас обернётся… До чего же всё в ней мне знакомо, только не могу припомнить, откуда! Сейчас увижу её лицо и…

— Где же ложечки? — окликнул меня из кухни старик.

Только на минутку оторвала взгляд от картины, разыскивая ложки, как стекло подёрнулось туманом, и всё исчезло.

— Что за необыкновенная картина у вас на стене? — спросила я Фёдора Антоновича, входя с ложечками в кухню.

— Терпение, мой друг, — непонятно ответил он. — Давай-ка чай пить.

Заварка тоненькой золотистой струйкой текла в большую чашку с толстыми белыми стенками. По ним плыли голубые лебеди.

Всё в доме у этого странного старика было непривычным. Вот он положил мне кусочек сахару в чашку и посмотрел вопросительно своими светло-голубыми глазками, запрятавшимися под рыжими лохматыми бровями:

— Хватит, надеюсь?

Уж совсем бы не клал! Я вообще-то сластёна, в чай кладу три-четыре кусочка. Правда, мама ругается, говорит, что зубы будут от сладкого болеть. Они у меня один раз всего болели. Когда я почти целую вазочку конфет съела. Но не подумайте, что от жадности, — соседскому Антону назло. Он к нам в гости пришёл со своими родителями, попробовал одну конфету и говорит:

— Совсем невкусные. Вот папа из Германии привёз конфеты, так это класс!

Так я ему показала класс: пока гости разговорами занимались, кучу конфет съела, уверяя, что вот это конфеты! И ещё сказала Антону, что из-за границы нам тоже один знакомый конфеты привез, они никому не понравились, так и засохли!

Я почему-то разозлилась на Фёдора Антоновича. Давай чай пить, давай чай пить, а сам сахару пожалел!

— Тебе бутербродик сделать? — ласково спрашивает старичок и отрезает тоненький ломтик хлеба, а на него кладет совсем прозрачную пластиночку сыра.

«Ничего себе угощенье!» — мрачно думаю я и решительно вспоминаю про бабушку. А Фёдор Антонович собирает оставшиеся на столе крошки и… ссыпает их себе в рот!

Я тихонько сползаю со стула и охрипшим голосом бормочу:

— Извините, что зашла!

Так однажды сказала мамина знакомая, когда огромными полями своей шляпы задела в коридоре зонтик на вешалке, он свалился на вазочку, стоявшую на тумбочке, вазочка свалилась на кошку, дремавшую на коврике, и кошка со страшным воплем кинулась в приоткрытую дверь, чуть не сбив с ног соседа, чинно спускавшегося с лестницы. Вот тут-то мамина знакомая сказала: «Извините, что зашла!» — и наступила на свою шляпу, свалившуюся ей под ноги.

Старик пригладил седые, смешно торчащие во все стороны волосы и торжественно, словно на октябрятской линейке, произнес:

— Дорогая Лана, у тебя добрая, отзывчивая душа, и поэтому я хочу отблагодарить тебя за твой хороший поступок.

Мне стало ужасно неловко. Какой там хороший! Это я уже потом решила отдать кошелёк-то… И чтобы перевести разговор на другое, брякнула:

— Хотите, я вам что-нибудь покушать из дому принесу, а то вы вон крошки доедаете.

Фёдор Антонович смущённо усмехнулся:

— Привычка с далёких лет. Была война…

— Знаю, знаю! Пирожных не было, конфет не было, суп варили без мяса, котлеты делали из травы. Мне бабушка рассказывала. Но вы знаете, я ведь очень мало ем. Даже мама говорит, что ем, как птичка: два раза клюнула и сыта.

А про себя подумала: «Уж крошки со стола никогда не стала бы доедать!»

Фёдор Антонович, наверно, догадался о моих мыслях, посмотрел на меня грустно, укоризненно так, но ничего не сказал. Он протянул мне руку. На его ладони неизвестно откуда появилась голубая коробочка. Уж не фокусник ли этот старик? В ней что-то щелкнуло, крышка отскочила, и я увидела красную звёздочку, излучающую неяркий свет.

— Ух ты! — только и могла сказать я, зачарованно глядя на необыкновенную вещицу.

— Волшебная, — произнёс старик, любовно погладив звёздочку указательным пальцем.

Я не поверила своим ушам. Волшебная. Ерунда какая! Даже дошкольник расхохочется, если ему такое сказать. А я всё-таки уже первый класс окончила. Осенью во второй пойду. Но Фёдор Антонович, будто не замечая моего неверия, продолжал:

— В этой звёздочке спрятано три времени: прошлое, настоящее и будущее. Воспользоваться ею может девочка по имени Светлана, окончившая первый класс. Как видишь, всё сходится.

У меня замерло сердце. Неужели и вправду волшебная? Вот здорово!

— Возьми, не бойся.

Я взяла звёздочку в руки. Она была тёплая и тяжёленькая. Но с обратной стороны не всё было красным: в самой середине темнел квадрат, как если бы из неё что-то вынули.

— А это что? — спросила я, разглядывая квадрат.

— Всё в своё время, — ответил старик. — Сначала скажи, согласна ли ты отправиться в прошлое!

Его маленькие глаза-буравчики выглядывали из-под большущих рыжих бровей, и весь он напоминал сказочного гнома.

— Ты побываешь в том времени, когда не было, как тебе рассказывала бабушка, конфет и пирожных и от которого у меня остались такие странные привычки.

Скажите честно, вы бы отказались от такого предложения? Вот я и согласилась. Правда, меня смущало то, что мама будет очень волноваться, и ещё вдруг папа вернётся из командировки! Но Фёдор Антонович меня успокоил:

— Твоё путешествие займёт по здешнему времени всего несколько минут. Так что никто ничего и не заметит.

И тогда я решилась. Раз эта звёздочка меня специально ждала, как же я могу раздумывать?

— Идём, — старик взял меня за руку. Ну и крепкая у него рука! Мы подошли к картине, по которой сейчас пробегали голубые волны. Вдруг она стала стремительно уменьшаться, оказалась совсем крохотной, мелькнула мимо меня и вошла точно в квадрат, темневший на звёздочке. Я прямо глаза вытаращила: вот чудеса!

— А теперь слушай меня, Лана, внимательно. Звёздочка поможет тебе очутиться в прошлом времени. Трижды ты сможешь побывать в тех местах, которые задумаешь. Места эти ты увидишь в звёздочке. Нужно зажать звёздочку в руке и сказать трижды: «Иду к тебе, прошлое». Чтобы вернуться, произнесёшь: «Я возвращаюсь». Запомнила?

— И ещё, — старик открыл кошелёк, тот самый кошелёк, и вынул оттуда совсем необычные деньги. Откуда они взялись, такие странные? Я точно помню, что их там не было!

— Возьми. Это денежные знаки того времени. Могут пригодиться.

Дрожь пробежала у меня по телу. То ли от страха, то ли от ожидания, — значит, я действительно могу отправиться в прошлое? Наклонившись к звёздочке, я опять увидела заснеженную улицу, девочку, на кого-то очень похожую, очень знакомую мне девочку. Вот она подошла к подъезду, но перед тем как войти, сунула в карман руку, достала оттуда платок, а вместе с платком — какие-то бумаги. Поднесла платок к лицу, а бумаги плавно опустились на снег. Девочка скрылась в подъезде.

Что же, видно, такая у меня сегодня судьба: кто-то что-то теряет, а мне приходится находить и возвращать.

Зажала в руке тёплую звёздочку. Показалось, она прильнула к ладони, как живая. Зажмурившись, произнесла заветные слова: «Иду к тебе, прошлое, иду к тебе, прошлое, иду…»

То, что потеряла девочка, выглядело странно. Три плотные разноцветные бумажки, разлинеенные на небольшие квадратики. В каждом квадратике стояли цифры, а сверху были написаны слова, поясняющие, что это. Но я всё равно не поняла. Да и некогда было читать, боялась, что не догоню девочку. Она жила, вероятно, на втором этаже: я слышала стук в дверь, потом отклик: «Это я!» Взбежав на второй этаж, я увидела закрывающуюся дверь. Стойте! Ваша девочка потеряла вот это!

Дверь придержали. На меня удивлённо смотрела женщина с аккуратно причёсанными тёмными волосами. Девочка успела шмыгнуть вовнутрь.

— Вот, возьмите, они ваши! — я протянула бумажки женщине. Она глянула на них и вдруг всплеснула руками:

— Боже мой! Ведь это хлебные карточки! Заходите, пожалуйста. Маша, ты посмотри, что ты потеряла, боже мой, что бы мы делали, ах ты, растяпа, спасибо вам, это же ужас что такое!

Так говорила женщина и вдруг заплакала, запирая дверь и подталкивая меня в квартиру, где затаилась неведомая Маша-растеряша.

— Иди сюда сейчас же, поблагодари девочку, как же ты могла потерять карточки!? — сквозь слёзы причитала женщина, и её манера говорить быстро и без остановок показалась мне тоже знакомой.

— Ты, наверно, замёрзла? Проходи к «буржуйке», погрейся!

Посреди большой пустоватой комнаты стояло приспособление для тепла, которое и называется «буржуйкой». Печка такая. Буржуи возле неё грелись, что ли? Вряд ли. Мы в прошлом году в Крыму отдыхали, ездили в Алушту, во дворец. Там совсем другие печки.

«Буржуйка» — просто кусок широченной трубы, к которой с обеих сторон приварены плоские крышки. От нижней крышки — три ножки, на полу под ними прибито тонкое железо, чтобы пол не загорелся. Из верхней крышки выходит тонкая труба, для дыма, а на остальном пространстве — кастрюлька и чайник. У печки даже бок красный, так она разогрелась, а в комнате холодно.

Женщина по-своему растолковала моё пристальное внимание к печке.

— Сейчас я тебя чайком напою, хорошая ты моя! Маша, где ты подевалась, чашки доставай!

— А бить не будешь? — угрюмо спросила Маша, вылезая из-под высокой смешной кровати со спинками из блестящих металлических палочек — как два заборчика с двух сторон.

— Когда же я тебя била-то? — снова всплеснула руками женщина.

— А вчера полотенцем, — уточнила Маша.

— Так разве ж то битьё? Полотенце — оно же только муху может прогнать, а тебе что может сделать, полотенце-то?

Пока они выясняют насчёт полотенца, я подхожу поближе к «буржуйке». Чем же топится эта мудрая печь? В железном ящике лежат три маленьких полена и чёрные, полированные по бокам сухарики, пахнущие нефтью. Я никогда не видела нефть, но, думаю, что она пахнет именно так. За неплотно прикрытой дверцей печки пылает несколько таких сухариков. Есть ещё нижняя дверца. Осторожно заглядываю туда. Сверху вниз проваливаются огненные искры, серой пыльной горкой собирается зола. Какая-то неправильная печь. Возле неё тепло, а на два шага отошёл — холодно. И пол прямо ледяной, сквозь босоножки ноги мерзнут. Босоножки…

Маша, ее мама и я как-то все вместе только сейчас сообразили, что я в летнем платье, хотя на дворе зима! Не знаю, что думают они, но я думаю, что я растяпа получше Маши! Отправиться в зиму так налегке!

— Ты что, в нашем доме живешь? — нерешительно спрашивает Маша. Я мотаю головой, но что отвечать, не знаю.

— Тебя на улице обокрали? — понизив голос, выясняет женщина.

— Да! — подхватываю я. — Обокрали! Подошли какие-то бандиты и раздели.

— А босоножки? — ещё сомневаясь, спрашивает Маша.

— А босоножки у меня с собой были, я их… только что из ремонта забрала! — вдохновенно сочиняю небылицы.

— Американские, наверно? — разглядывая босоножки, неодобрительно спрашивает Маша.

Сама она в чёрных мальчиковых туфлях, из которых выглядывают тёплые вязаные носки.

— О чём мы говорим, Маша! — суетится её мама. — Надо о ней позаботиться. Шутка ли, карточки нашла!

И через некоторое время я была одета: зелёный растянутый свитер, узковатая юбка (я немного полнее Маши) и очень странная обувь.

— Одевай-ка бурки, — сказала Машина мама и дала мне тряпочные валенки. Хоть ноги у меня порядком озябли, я всё-таки эти бурки внимательно рассмотрела: между двумя слоями тёмно-синей толстой материи проложен слой ваты, и всё это прострочено через некоторые промежутки на швейной машинке. Удивительно тёплая вещь!

На печке что-то зашипело. Оказывается, вскипел чайник, вода пролилась на раскалённое железо, и белое облачко пара потянулось к потолку.

— Чаёк будем пить! — суетится Машина мама. — Даже хлебушка чуть осталось от вчерашнего пайка.

Вот уж чаю напьюсь! На целый год, наверно.

С полочки, аккуратно застеленной салфетками, вырезанными из белой бумаги, на стол, покрытый чистой клеёнкой, перекочевали чашки с голубыми плывущими лебедями. Тоненькой струйкой бежит в чашки заварка — бледно-жёлтая, и запах необычный.

— Соседка научила, — с гордостью поясняет женщина. — Морковочку на сковородке провялить, даже мороженую, а потом кипяточком обдать и пусть настоится. Не пустая вода, с заваркой.

Руки её бережно развернули маленький бумажный пакетик, и в каждую чашку она насыпала понемножку белого порошка.

— Сахарин, конечно, не сахар, но где теперь сахару взять?

Машина мама ловко разрезала маленький ломтик хлеба на совсем малюсенькие кусочки.

— Чай, девочки, будем пить вприглядку.

На ломтик хлеба, на самый краешек, женщина кладет микроскопический кусочек чего-то тёмного и поворачивает этот бутерброд так, что он оказывается на дальнем конце ломтика.

— Ешь осторожней, — протягивает она мне бутерброд, — чтобы приглядка не свалилась. А когда дойдёшь до колбаски — зажмурь глаза и жуй долго. Чтобы не сразу проглотить.

Хлеб прилипает к зубам, а колбаса, которую я жую, пахнет лекарством. Чай горчит.

Машина мама, поглядывая на нас, достаёт из шкафчика две небольшие картофелины и начинает их медленно чистить. Тоненькая, почти прозрачная шкурка растянутой пружинкой опускается к столу.

— Сегодня у нас будет суп с картошкой! — торжественно произносит женщина. — Картошка — Наташеньке.

Наташенька — маленькая молчаливая девочка — прихлёбывает чай и совсем как взрослая следит, чтобы не свалилась «приглядка».

Маша тихонько поясняет:

— Мама обменяла своё красивое зимнее пальто с пушистым воротником на картошку. И теперь ходит в телогрейке.

— На ведро картошки! — поправляет её мама. — Целое ведро! Спасибо, соседка помогла. А в телогрейке мне даже теплее!

Может быть, телогрейка и греет тело, но мне кажется невероятным: обменять прекрасное зимнее пальто на ведро обыкновенной картошки!

На печке в маленькой кастрюльке забулькал суп, и я уже стала подумывать, не пора ли мне уходить от гостеприимных хозяев, как в дверь сильно застучали.

— Там открыто! — крикнула Машина мама, и в комнату стремительно вошла невысокая женщина, крест-накрест перевязанная серым шерстяным платком.

— Наталья Сергеевна, скорее собирайтесь, на складе дрова выдают, — торопливо сообщила она.

— Ах ты, боже мой, а я собралась суп варить! — засуетилась Наталья Сергеевна.

Соседка деловито заглянула в кастрюльку.

— Так он уже покипел немного. Придёте, доварите. Как бы не прозевать дрова-то. Ну, я побежала!

И она скрылась так же быстро, как и вошла.

— Я с вами! — сказала я. — У меня всё равно сейчас никого дома нет.

Наталья Сергеевна не очень возражала, а Маша была рада: вместе веселее.

— Только застёгивайтесь поплотнее, — лютая зима на дворе, — сказала Машина мама. — А ты дома сиди, к печке не подходи, никого не пускай, будь умничка!

Наташенька кивнула головой и привычно полезла на кровать, закутываясь большим серым одеялом.

Узнать меня трудно. В бурках, огромном платке, укутывающем меня до самых глаз, в великоватой телогрейке, подвязанной ремнём, я бы, наверно, перепугала всех наших ребят со двора. Но сейчас я похожа на других, и никто не обращает на меня внимания. Холод заползает в рукава, пробирается сквозь старенькие Машины варежки. Ну и стужа!

За нами прыгают на верёвке пустые сани величиной с дверь. На них мы будем грузить дрова. Со стороны можно подумать, что мы идём кататься с горы, мама и две дочки собрались и пошли, а почему бы и нет? Только лицо у Натальи Сергеевны слишком озабоченное для такой забавы.

— Быстрее, быстрее, — торопит она нас, боясь опоздать.

А вот и склад. Два ряда: люди и сани. Очередь двигалась быстро. Стояли в ней женщины, дети и совсем старенькие бабушки и дедушки. Кладовщик в военной одежде одной рукой разбирает бумажки, которые ему протягивают желающие получить дрова. Всё время одной рукой. Я сначала не поняла, почему. Но кладовщик повернулся — и стал виден пустой рукав, пристёгнутый булавкой. На груди у него темнел орден…

Четыре молчаливых паренька, наверное, из восьмого или девятого класса, откатывают брёвна от общей кучи, а с земли на сани кладут наклонно две доски. По ним закатывают брёвна, только надо их придерживать, чтоб не разбежались. Нам грузчики помогли скрепить брёвна верёвкой для белья, и мы втроём поволокли для «буржуйки» топливо.

Сначала получилось легко и даже весело. Везёшь себе по скользкой замороженной снежной дороге и везешь. Наталья Сергеевна везет, а мы подталкиваем. Время от времени она оборачивает к нам раскрасневшееся лицо и подбадривающе говорит:

— Ничего, девочки, зато будем с дровишками.

Но странно: путь, такой короткий туда, оказался длинным и совсем не таким лёгким обратно, с тяжёлыми санями. Их нужно было везти не переставая, иначе они моментально примерзали к дороге, а сдвигать их трудно. И вот настал момент, когда мы совсем устали, брёвна почему-то всё тяжелели, и везти их уже не было сил. Женщина прислонилась к саням впереди, а я только сейчас увидела, какой огромный этот воз. Как мы вообще могли его с места сдвинуть и ещё тащить? Горели ладони, разболелись руки. Мне захотелось спать. Стало жарко. Я сдвинула платок и прилегла щекой на шершавую кору самого длинного, высунувшегося из общей кучи бревна.

— Ты что, Лана? — испугалась Наталья Сергеевна, — поехали, поехали!

И тут выяснилось, что сани окончательно примёрзли.

— Раз, два — взяли! — командовала Машина мама. Волосы у неё выбились из-под платка, телогрейка расстегнулась, она с отчаяньем дергала за верёвку. Мы обеими руками, спиной, боками толкали сани, но из этого ничего не выходило.

— Давайте вместе, — запыхавшись, сказала Наталья Сергеевна, и мы впряглись все впереди.

Ноги скользили по гладкой, застекленевшей дороге, верёвка впилась в грудь, вот-вот разделит меня пополам. Я старалась не дышать и не думать о боли. Только бы сдвинуть с места, только бы отодрать полозья! Я возненавидела жёсткую, железную верёвку, упрямую верёвку, которая не пускает ехать дальше!

— Ну ещё немножко, ещё! — просит Наталья Сергеевна.

Вдруг дыхание становится лёгким, я бегу вперёд, размахивая руками, и шлепаюсь на дорогу. Верёвка двумя тонкими телячьими хвостиками лежит на дороге. Тьфу! Порвалась.

Отряхивает снег с юбки, молча завязывает толстый неуклюжий узел Машина мама.

— Давайте ещё раз, — голос её звучит строго, но в нём слышатся слёзы, — надо везти. Иначе нам нечем будет топить «буржуйку», и мы замёрзнем.

Снова натягивается верёвка, впивается в то же место на груди, опять скользят по сверкающей белой дороге мои и Машины галоши, и начинает казаться, что это было всегда и всегда будет, что сани не просто примёрзли, а вросли в землю корнями и нам никогда не удастся справиться с этой огромной горой толстых, упрямых дров. И когда, наконец, сани всё-таки сдвигаются, я думаю, что они сделали это из сочувствия к нам, а не от нашей силы. Я иду несколько шагов, почти повиснув на верёвке, она меня дружески поддерживает, как будто это не та самая верёвка, которая только что так упрямо не хотела помочь.

Маша поворачивает ко мне худенькое лицо и улыбается:

— А ты сильная!

— Конечно, если бы не Лана, мы бы не справились! — подхватывает её мама, и мне хочется верить, что действительно помогла этим добрым людям.

Теперь мы уже не останавливаемся до самого дома. Подвозим сани к сараю, я падаю на снег, как если бы это была трава. Рядом со мной — Маша. Наталья Сергеевна не ругается, она ждёт, когда мы немного отдохнём, а йотом помогает нам встать и говорит привычной скороговоркой:

— Машенька, доченька моя, нам нужно ещё распилить хотя бы одно бревно, дрова у нас совсем кончились…

Это же бабушка моя так говорит!

— Ни за что! — кричит Маша, и слёзы выкатываются из её глаз, как прозрачные горошины. — Не буду я пилить, я не грузчик, не извозчик, не пильщик!.. — Она снова падает в снег и колотит его кулаками.

Наталья Сергеевна молча идёт к сараю, выносит «козлы» — сооружение, предназначенное для распилки дров, потом — пилу с двумя ручками, взваливает бревно на «козлы» и начинает пилить. Мелкие зубчики пилы скользят по замороженному дереву, вторая ручка качается из стороны в сторону. Я подхватываю её, и возле сарая раздаётся ритмичный звук: вжжик, вжжик. Светлыми фонтанчиками разлетаются то с одной, то с другой стороны опилки. Вжжик, вжжик. Постепенно фонтанчики слабеют, и вот уже зубцы пилы впиваются в плотную жёлтую древесину. Сколько же раз нужно дёргать пилу туда-сюда, чтобы пропилить такое бревно насквозь!

— Пила совсем тупая! — говорю я и останавливаюсь. Но ручка дёргается — женщина продолжает пилить. Я опять вцепляюсь в чёрный деревянный колышек и тащу визгливую железную полоску на себя, потом — от себя, потом опять, потом опять…

Я думала, самое трудное с этими дровами уже позади. Но оказывается, они ещё не дрова, дровами эти брёвна станут тогда, когда их распилят, разрубят топором под названием колун…

Не представляю, сколько же надо сил, чтобы справиться с этой работой! На мои руки ложатся Машины ладошки. Вжик, вжик! С одной стороны мы с Машей, с другой — её мама. Вжик, вжик!

Мысли плавают в голове, как будто там, в мозгах, какая-то карусель. Потом они вспыхивают красными, синими огоньками. Постепенно остаётся одна и стучит, стучит в мозгу, как дятел: когда, когда же пила прогрызёт эту болванку, когда, когда, когда?

— Осторожно, так мы «козлы» перепилим, — слышу голос Натальи Сергеевны.

Аккуратненький чурбанчик откатывается в сторону. Если бы его просто так найти, то и внимания бы не обратила, а сейчас смотрю на него с удивлением и даже гордостью: надо же, отпилили!

Если кто не знает, могу сообщить: бревно состоит из круглых чурбанчиков, которые потом ещё надо разрубить тяжеленным топором-колуном. Я прикинула, на сколько кругляшей можно распилить одно бревно. Получалось шесть. Но у Натальи Сергеевны своя мерка, и теперь, пожалуй, получится семь. Иначе они не влезут в печку. Печка короткая, длинное полено туда не всунешь.

Второй чурбан появился не скоро. Он глухо стукнулся об землю и подкатился к первому. Интересно, если бревно распилить всё сразу, так все чурбанчики скатятся в одно место?

— На растопку хватит, — вздохнула Машина мама и взяла в руки колун.

— Может, давайте я? — мне трудно представить, как я смогу отрубить хотя бы одну щепку, но ведь женщина так устала!

— Давай я, мама, — извиняющимся тоном говорит Маша.

— Собирайся в школу, — отвечает Наталья Сергеевна, не очень ловко замахиваясь на кругляш топором, — да и Лану уже, наверно, разыскивают.

Как, после таких трудов — в школу?! Да я рук-ног не чую, у меня спина болит, даже, кажется, горло побаливает! А Маша меньше меня, худенькая совсем! Мы уйдем, а Наталья Сергеевна, не такая уж сильная, останется рубить твёрдые, замороженные чурбаки!

Мы прощаемся с Натальей Сергеевной. Меня беспокоит, как же я отдам ей одежду.

— Потом принесёшь, — говорит она, устало улыбаясь.

Мы с Машей идём к дому. Вдруг девочка останавливается и, глядя на меня серьёзными серыми глазами, спрашивает:

— А ты как учишься?

Я пожимаю плечами:

— Нормально.

— А тетрадки у тебя есть?

— Конечно, есть.

— И портфель?

— И портфель.

— Тебе, наверно, ещё до войны купили?

Я молчу.

— А мне не успели купить, — задумчиво продолжает Маша. — Хочется хорошую тетрадку с белой бумагой, портфель, воротничок с белым кружевом.

Она оборачивается ко мне и вздыхает:

— Ну, до свиданья. Приходи, когда захочешь. Спасибо за дрова.

И когда я уже отхожу на несколько шагов, кричит вслед:

— Обязательно приходи! Я к тебе немножко привыкла.

Я захожу за угол дома, достаю звёздочку и заглядываю в неё. Разговор с Машей заставил меня вспомнить свою школу. Я не совсем поняла: почему у Маши нет портфеля, тетрадок? Как же она учится?

В звёздочке замелькали картинки, показался небольшой дом с надписью: «Школа». Звёздочка угадала моё желание. Какой она была в прошлом, школа?

Я зажала звёздочку в руке и произнесла: «Хочу быть в школе!»

Как странно изменился наш город! Исчезли высокие дома, пропал троллейбус, совсем другой стала дорога в школу.

Я иду пешком мимо двухэтажных кирпичных домов, мимо домиков под заснеженными крышами, мимо высоких заборов вокруг этих домиков и незаметно вхожу в негустой лесок. Сразу видишь, что здесь прошла война: траншеи, большая воронка от бомбы, какие-то разрушенные постройки. По лесу протоптаны узенькие тропинки во всех направлениях. Эта тропинка — к автобусу. Вдали видны люди, садящиеся в смешной автобусик с длинным носом и маленькими окошками. Другая тропинка к военному посёлку, вон даже часовой ходит с винтовкой. А в сторону протоптана совсем маленькая тропинка, — к огромному пню от сосны. Пень похож на сказочного толстого паука, вцепившегося в землю. Кто-то хотел его выкорчевать, устал и бросил на полдороге. На завтра оставил.

Я подошла, посмотрела. Из этого пня ого сколько дров может получиться!

Звонок я слышу ещё на подходе к школе, маленькой одноэтажной школе, похожей на крестьянский дом, только длиннее. Мальчишка стоит на крыльце и изо всех сил размахивает блестящей на солнце колотушкой, откуда и летит звон. Колокольчик! Неужели здесь я учусь? А где же наша большая светлая школа, где же наш спортивный зал, столовая с огромными окнами, в которой помещается вместе с нашим вторым «А» еще десять или больше классов? И где же вестибюль, по которому можно побегать на переменках из конца в конец, если ушли дежурные, или пока не остановит какой-нибудь учитель, потерявший терпение.

Классы начинались сразу, едва входишь с улицы в коридор. На первой двери справа написано: второй «А». Наш. Возле двери стояла учительница.

— Ты что, новенькая? — спросила она.

— Новенькая, — ответила я. Это была и правда и неправда вместе. Я новенькая в этом времени, а в школе — старенькая. То есть в другой школе старенькая, которая потом будет на этом месте.

Учительница ввела меня в класс и сказала:

— Садись вон туда, рядом с Антоном Богдановым.

— Только у меня нет с собой ни книжек, ни тетрадок, — поспешила сообщить я.

Учительница внимательно на меня посмотрела, но промолчала.

В классе было холодно. Ребята сидели одетые, некоторые в шапках и даже в рукавицах. Я почувствовала, что у меня замёрз нос. Покраснел, наверно. Он у меня всегда краснеет, если замёрзнет.

Захлопали крышки парт, все стали доставать тетради. Антон Богданов пригладил рукой тёмные кудрявые волосы, тут же разлохматившиеся, открыл портфель и достал… книжку. Нет, не учебник, а «Последний из могикан» Фенимора Купера.

— С ума сошёл? — вытаращила я на него глаза. — Учительница сейчас увидит.

— А я выполнил упражнение, — как-то невпопад ответил Антон, открывая книгу. Передо мной было необыкновенное: между напечатанными типографскими строками аккуратным почерком выведены слова домашнего задания. Я оглянулась. Перед многими лежали книги…

— Почему вы не пишете в тетрадках? — спросила я шепотом.

Антон удивленно глянул на меня:

— Ты что, с луны свалилась? Фабрики выпускают то, что нужно для фронта. Вот разобьём фашистов, будет у нас сколько хочешь тетрадок.

Никогда бы не подумала, что такое обычное дело, как школьная тетрадка, тоже имеет отношение к фронту!

— Богданов, к доске!

Пока Антон идёт к доске, я успеваю разглядеть заштопанную на локтях клетчатую рубашку, поверх которой надета толстая вязаная безрукавка. Брюки коротковаты, и из-под них выглядывают белые шерстяные носки. Когда он останавливается возле доски, становится видно, что у одного ботинка немножко оторвалась подошва, и он обхвачен несколькими витками толстой суровой нитки, закрашенной сапожным кремом в чёрный цвет.

Антон отвечает хорошо, учительница кивает головой — всё правильно.

Антон садится на место и шепчет мне:

— «Отлично» поставила.

— Пятёрку? — переспрашиваю я.

— Что — «пятёрку»? — не понимает Антон. — Отметки есть «отлично», «хорошо», «посредственно», «плохо» и «очень плохо».

— По-нашему значит — пять, четыре, три, два, один, — горячо шепчу я.

— По-какому — по-нашему? — Антон подозрительно прищуривает глаза.

— Богданов, не разговаривай с новенькой, — делает замечание учительница. Я понимаю, что сболтнула лишнее и стараюсь выкрутиться.

— Это в школе, где я раньше училась, мы так отметки называли, — поясняю я тихонько. Антон секунду думает, а потом одобрительно кивает головой: «Здорово!»

Вдруг я чувствую, что хочу есть. Удивительное дело! Дома мне об этом всё время напоминает мама: «Ланочка, пора обедать! Лана, сколько можно звать!» А я в ответ: «Позже! И вообще первое не хочу, второе не буду, компот могу выпить». Это ж надо! На столе — первое, второе и третье, а я ничего не ем! Спрашиваю Антона:

— В школе кормят?

Он деловито спрашивает:

— Ты написала, что у тебя нет отца?

— Как это «нет отца»?

У меня внутри холодеет.

— Завтраки дают сиротам, у кого отец погиб на фронте. Разве в вашей школе по-другому?

— В нашей школе по-другому, — отвечаю я машинально и думаю, как трудно писать такие слова: «отец погиб на фронте». А ведь так могло быть с любым папой, значит, и с моим тоже? Сейчас он уезжает в командировку и возвращается с подарками, весёлый, возится со мной и Наташкой. А если война? Нет, нет, не хочу!

— В нашей школе всё по-другому, — говорю я, и тут звонит звонок. Перемена.

Я увидела, как девочки просили друг у друга «куснуть» совсем крошечные завтраки, а Антон разломил что-то в бумаге и протянул два зажатых кулака:

— В какой руке?

Я хотела сказать «в правой», но посмотрела на худого Антона, на его костлявые руки с синими, просвечивающимися сквозь кожу жилками и сказала:

— Да что ты, Антон, я сегодня дома борщ со сметаной ела, и ещё курицу. Наелась, ого!

Он посмотрел на меня странно, хотел что-то спросить, но передумал. Опустил кулаки и отвернулся. Я натянула телогрейку, к которой уже стала привыкать, и вышла во двор.

Мне стало ужасно грустно, захотелось домой. Интересно, что у нас сегодня на обед? Незаметно оказалась за школой. Видно, здесь давно никто не ходил: вокруг свежий снег и никаких следов. А что если попробовать есть снег? Взять и жевать, как будто это что-нибудь другое! Хотя я понимала, что это глупость, рука сама собой потянулась к чистому белому бугорку, и тут…

В стороне от тропинки лежало яблоко. Маленькое яблочко, зелёное, с прозрачной от мороза кожицей, величиной с теннисный шарик, неведомо как попавшее сюда живое яблоко! Может быть, его только что обронили? Я оглянулась вокруг — нет ли рядом хозяина этого съедобного чуда? Но вокруг было пустынно. Тогда я, набрав снега в свои блестящие галоши, добралась до него, подняла, надкусила хрустящий, промороженный бочок, и кисло-сладким соком наполнился рот, таким вкусным, какого я не знала никогда раньше. Через минуту я съела всё, без остатка, с косточками и даже волокнистым жёстким хвостиком, который долго не разжёвывался, но всё равно был яблоком!

Как возле меня оказался Антон, непонятно. Я увидела его, когда он зашагал рядом, словно так и шёл раньше. Мне не хотелось разговаривать, потому что во рту ещё был вкус и запах яблока. Антон заговорил первым:

— Я сегодня утром нашёл в лесу тайник. Люблю бродить по лесу, кажется, что сейчас найдёшь сокровище или вообще что-нибудь таинственное. Шёл, шёл и — провалился.

Только сейчас я обратила внимание, что мы довольно далеко ушли от школы.

— Послушай, — сказал Антон, — давай я прямо сейчас покажу тебе тайник?

— А уроки?

— Я по арифметике всё равно задачки не сделал. А ты — новенькая, тебе ничего не будет.

Я кивнула. Мне очень хотелось посмотреть тайник.

Тропинка была извилистой, в один след, а кое-где и вообще по снегу. Антон шёл впереди, и мы не разговаривали. У огромного с тонкими сухими ветками куста Антон взял меня за руку, и ноги плавно поехали вниз. Здесь был крутой спуск — вход в тёмную пещеру.

— Это дот, — пояснил Антон, когда глаза привыкли к полумраку. — Долговременная огневая точка.

В бетонированной комнатке стояли чурбанчики, вроде тех, что получаются из бревна. На них можно сидеть. В узенькое продолговатое окошко-амбразуру на пол падала белесая полоса. Я заглянула в узкую щель — видна тропка, ведущая в военный городок. Но плохо видна, её заслоняют кусты, а летом отсюда вообще ничего не увидишь.

— Наши построили, — авторитетно заявил Антон, — когда с фашистами дрались.

— А может, фашисты! — засомневалась я.

— Фашисты по-другому строят, я знаю. Мы ведь в оккупации год жили.

Антон говорил приглушенно, будто нас могли услышать. Стало жутковато, поэтому я сказала бодро и громко:

— Посмотрели — и ладно. Чего здесь торчать?

— Подожди. Здесь ещё кое-что есть, — кивнул в сторону. Я посмотрела туда. Стенка как стенка. Разве что на ней фотография смеющегося бойца возле танка.

— Отец? — спросила я. Антон был на него похож.

— Да. — Мальчик шагнул к стене, пошарил руками и неожиданно отодвинул темный квадрат, оказавшийся старой потрескавшейся фанерой. В стене была ниша. Там лежали продолговатые предметы, похожие на бутылки.

— Гранаты, — коротко пояснил Антон и спиной загородил находку.

— Надо немедленно сообщить куда следует, — заволновалась я. — Они же могут взорваться!

— Успеется! — беспечно махнул рукой Антон. Он вытащил из портфеля зелёную веточку сосны и стал прикреплять её над фотографией. Скобочка из согнутого гвоздя без шляпки обхватила ветку, и Антон осторожно камнем вколачивал её в стенку. Наконец ему это удалось. Он сел на чурбачок и задумчиво смотрел на фотографию.

— Папа у меня замечательный, — произнёс он негромко. — Он пропал без вести. Но обязательно найдётся. Когда в дом входит почтальон, я не могу на маму смотреть. Она очень ждёт письмо от папы, но боится получить похоронку. Это так страшно: конверт подписан чужим почерком, а в письме слова: «погиб смертью храбрых». «Наш папа пропал без вести», — говорит мама. А я не понимаю — как это? Есть-есть человек и вдруг — пропал. Да ещё без вести? Куда же он мог деться?

— Мог в партизаны уйти, — предположила я.

— В партизаны — мог! — оживился Антон. — Он у нас отчаянный.

Потом Антон обернулся ко мне и сказал:

— Ты на меня напрасно обиделась, когда я хотел с тобой завтраком поделиться. И придумала такое — борщ со сметаной… Люди должны друг к другу хорошо относиться, бережно. Так меня папа учил. Иногда обидеть можно совсем нечаянно, когда об этом и не думаешь. Хочешь, я тебе один случай расскажу? Про сапоги.

— Расскажи, — согласилась я и уселась поудобнее на чурбачок.

Рассказ Антона Богданова про сапоги

Несколько дней назад возвращаюсь из школы домой. Стучу: раз, раз-два. Ключ в кармане, но не люблю я отпирать дверь. Как хорошо, когда дверь в дом тебе открывает мама!

Первое, что меня встречает, — тепло. Оно сразу прямо охватывает лицо, согревает руки, и словно сваливается с тебя сто пудов: не надо растапливать надоевшую «буржуйку»! Это до того хорошо, что я улыбаюсь во весь рот. Просто так. И вижу на столе большой ящик. С него свисают верёвочки с большими бордовыми пуговицами — сургучными печатями. Посылка! От бабушки! Забравшись с ногами на стул, посылку разглядывает блестящими от возбуждения глазами Валюша, сестрёнка моя. Кудряшки разметались, щёки раскраснелись — интересно ей!

Мама радостно произносит:

— Тебя, Антоша, дожидались, всё терпенье у нас кончилось! Ну, теперь посмотрим, что нам бабушка прислала.

Разворачиваем старые газеты. Сушёные грибы (пахнут, с ума можно сойти), тёплая вязаная шапочка для Валюши, широкое цветастое платье, наверно, бабушкино.

— Хорошее, — похвалила мама, — я его на себя перешью, а то совсем обносилась. Смотри, материал прочный, довоенный ещё.

И дала мне пощупать платье. Ничего, вроде не штопаное.

А в самом низу был подарок для меня. Я не сразу понял, что это для меня, но мама заглянула в бабушкино письмо и прочитала: «Посылаю Антону сапоги. Их сделал из седла один знакомый сапожник. А седло мы выменяли на картошку у Дениса Ивановича, а уж он взял его кто знает где. Носи, внучек, на счастье, чтобы ножки не болели!»

Сапоги! Кожаные, толстые, словно железные после разношенных стареньких ботинок, они упирались в ноги сразу, на сгибах, давили в пальцах. Только потом я сообразил, что они мне маловаты. Но сейчас мама и сестрёнка смотрели на меня с восторгом. Валюшка даже палец в рот засунула. И ни за что невозможно было признаться, что они жмут. Да и сапоги не сравнить со стоптанными ботинками!

Я представил себе, как приду завтра в школу в новых сапогах, как громко постучу у входа в класс, отряхивая снег, и скажу так небрежно, между прочим: «Вот что значит кожаные сапоги. Ничуть ноги не замёрзли!»

Я поставил их рядом с кроватью, чтобы утром можно было сразу дотянуться рукой. Какие они гладенькие, как от них приятно пахнет, как прекрасно, что у меня есть бабушка, а у неё знакомый сапожник! Мне даже приснился той ночью незнакомый Денис Иванович, который хотел отобрать сапоги и перешить их обратно в седло! Ужас, что за сон.

Хотя мама показала мне, как правильно накручивать портянки, на которые пошла бывшая Валькина фланелевая пелёнка, они очень быстро слезли со своего места и вовсю давили. Вообще ноги у меня оказались больше, чем представляла себе бабушка. Но все соседи, все прохожие, весь мир смотрел, как я иду в новых сапогах. И снег под сапогами поскрипывал совсем не так, как под сношенными подошвами ботинок.

До звонка было ещё минут пять, хотя обычно я прихожу в последнюю минуту. Постукиваю сапогом об сапог и громко, чтобы всем было слышно, но небрежно, вроде бы просто так, произношу слова, сто раз повторенные про себя:

— Что значит — сапоги! Нисколечко ноги не замёрзли!

Весь класс уставился на мои сапоги из толстого кожаного седла. Дружно шаркнули по полу и задвинулись под парты ноги, пряча дырявые ботинки, бурки, ветхую обувку, кое-где перевязанную для прочности верёвками.

— Хорошие сапоги, — пискнул кто-то и замолчал. И я внезапно почувствовал, до чего же портянки натёрли мне ноги. Глупо было натягивать сапоги, если они малы.

Я подошёл к Серёге (товарищ мой, он сейчас болеет) и сказал:

— Бабушка прислала. У них там нашли целый склад сёдел, вот они и нашили кучу сапог. И мне пару прислали. Только размер не подходит.

— Да чего ты, — откликнулся Серёга, глядя в окно. — Хорошие сапоги. Целые.

Я стоял, как к полу прирос. Никогда не подумал, что может быть стыдно только потому, что у тебя одного на весь класс новые, целые сапоги…

Мы помолчали.

— Антон, может быть, я могу что-нибудь сделать для тебя, — сказала я, и голос у меня дрогнул. Наверно, нельзя было открывать тайну никому, но Антон был настоящим человеком. — Я пришла к вам из другого времени. Не знаю, можно ли, но мы попробуем попасть туда оба. Там ты будешь счастлив, там много лет мир, все носят красивую одежду и обувь, каждый день едят досыта, там светлые большие школы, высокие дома, в каждом доме — кино, нет никаких «буржуек», а в квартирах тепло. И печки газовые: повернул рычажок — огонь горит…

Антон усмехнулся совсем как взрослый.

— Я догадался, что ты откуда-то издалека, но, конечно, не знал, что из такого далека. Спасибо, Лана, но я никуда отсюда не уйду. Это моё время. Здесь у меня мама, пропавший без вести папа, этот дот.

Он вздохнул и добавил:

— Но если ты встретишь где-нибудь моего отца, передай ему, что я постараюсь во всём быть на него похожим — таким же честным и справедливым.

Он поднялся. Мы вышли из дота и крепко пожали друг другу руки.

— Прощай, Лана.

— Может, ещё свидимся, — сказала я, и в горле у меня защипало.

— Может быть, — ответил Антон и широко зашагал в сторону военного городка. Там они жили с мамой и ждали отца.

Я раскрыла ладошку с красной звёздочкой. «Хочу найти отца Антона Богданова», — произнесла я мысленно. В квадрате появилось светлое здание с надписью крупными буквами: «Городской театр…», а от руки на простой доске было написано: «Госпиталь».

Я оказалась возле автобуса среди ребят, торопливо взбиравшихся на ступеньки и усаживавшихся на твёрдые сиденья.

— Заходи скорее, — сказала мне пионервожатая в красном галстуке, — сейчас отправляемся. Нас уже заждались в подшефном госпитале. Ребята, не забудьте песни, стихи, которые мы с вами выучили. И не толпитесь у двери! Все войдём! Воинская часть специально прислала за нами автобус!

Я оказалась в середине рядом с шустрой чернявенькой девочкой.

— Здесь не занято? — спросила я, усаживаясь на чёрное упругое сиденье.

— Ты из второго «В»? — тоже спросила девочка.

— Из второго «А».

— То-то я тебя не знаю. Садись, конечно. Лида заболела, так что я совсем одна.

— Лида — твоя подружка?

— А ты что, не знаешь? — удивилась девочка. — Вся школа знает, что мы подружки, — и без передышки спросила: — Как тебя зовут? А меня Галочка. Будем вместе, ладно?

— Ладно, — ответила я и добавила: — Я ведь тоже совсем одна.

У автобуса была одна дверь и маленькие окошки. До окошек сидя мы не доставали, пришлось встать на колени. Солдат-водитель помогал девочкам забраться в автобус, а мальчишки сами лихо вскакивали на ступеньки, будто проделывали это каждый день.

Впереди села пионервожатая, оглядела полный автобус.

— Все сели?

Автобус хором ответил: — Все-е!

— Тогда поехали!

Мы с Галочкой смотрели в окно. И почему это так кажется: бегут деревья навстречу машине, йотом приостанавливаются сбоку, как бы в окошко заглядывают, и отступают назад…

Ярко светило солнышко, ребята стали репетировать прямо в автобусе, распевая песни во весь голос, автобус катился, подскакивая на ухабах, отчего все мы подпрыгивали на сиденьях и со смехом хватались друг за дружку, чтобы не свалиться.

Наконец приехали. Автобус остановился возле здания, где раньше был городской театр. Теперь тут расположился госпиталь. Водитель — усатый солдат — помогал девочкам выбраться из автобуса, а мальчики выпрыгивали сами и подкатывались на разъезженной дороге.

Когда вышли все, пионервожатая сказала:

— Сейчас мы разобьёмся на группы и вместе с медсёстрами пойдём в палаты, — голос её понизился, — тут есть тяжело раненные, поэтому их не могут собрать всех вместе.

Пионервожатая подняла руку, требуя тишины, и сказала громко:

— Ребята!

Потом сложила руки на груди и неожиданно мягко произнесла:

— Ребята, ещё идет война. Ещё грохочут пушки, рвутся снаряды. Наши советские бойцы сражаются за то, чтобы на земле никогда больше не повторился сорок первый год, чтобы на израненную нашу землю навсегда пришёл мир. Пока ещё трудно. Не хватает хлеба, нет тетрадей, многие семьи живут в землянках. Но Советская Армия выбила фашистов с Украины, и скоро вся наша родная земля станет свободной. Война безжалостна. Она калечит здоровых, сильных, и они становятся беспомощными, они нуждаются не только в лекарствах, но и в добром слове, в человеческом внимании. Наш шефский концерт — не просто концерт. Вы войдёте в палаты и принесёте бойцам воспоминания о семье, о дочке или сыне, вы напомните им о доме, который они защищали, за который отдали свое здоровье. Представьте себе, ребята, что наш концерт — тоже помощь фронту! Если мы сумеем принести в эти палаты хоть маленькую радость, выздоровление пойдёт быстрее. Так говорят врачи. Ну, счастливо!

Мы с Галочкой и мальчик в матросском бушлате, подвязанном тонким ремешком, пошли за строгой медсестрой. У меня от волнения вспотели ладони.

Чувствовалось, что в этом доме был театр. В полутёмном коридоре мы наткнулись на царский трон, заставленный вениками, прошли мимо зелёной пальмы с поникшими бумажными листьями и, проплутав закоулками, неожиданно вышли в большущий зал. Вернее, раньше это был зал, а сейчас его поделили на небольшие квадраты ширмами, завешенными белыми простынями. Получились больничные палаты. Ширмы неплотно смыкались друг с другом, и поэтому из одной палаты было видно, что делается в трёх других. Было непривычно видеть такое множество мужчин, которые в те дни редко встречались на улицах, — шла война, все были на фронте.

Одни молча лежали, другие разговаривали, некоторые курили, но, увидев медсестру, стали поспешно гасить папиросы. Они казались все похожими друг на друга из-за белых одинаковых повязок, перебинтованных рук и ног. Сердце у меня замерло, дыхание перехватило — я увидела совсем невероятное: на дальней кровати лежал человек, похожий на фотографию в доте. Я шагнула к нему, зажав рот, чтобы не закричать.

Отец Антона лежал на спине с закрытыми глазами и тяжело дышал. Воздух входил и выходил со свистом и кашлем. Я судорожно вздохнула, охваченная неодолимым желанием помочь ему дышать, но я стояла и смотрела на него, не в силах оторвать глаз. Неужели мои весёлый, сильный папка, который подбрасывал меня к самому потолку и мы хохотали с ним, а мама сердилась, не по-настоящему, а так, для вида, мой хороший родной папа — неужели он тоже мог бы попасть в госпиталь и вот так тяжело дышать, потому что — война? Не хочу, не надо войны! Медсестра осторожно приподняла раненого, стала уговаривать, заставляя выпить какую-то микстуру:

— Не волнуйся, спокойно, сейчас всё пройдет, сейчас будет легче, потерпи, миленький!

— Иди сюда, дочка, — послышались рядом слова. Вздрогнув от неожиданности, я обернулась и увидела усатого дядьку, протягивающего мне что-то белое. — Возьми-ка гостинец.

Это был сахар. Один небольшой кусочек белого сахара с прилипшими коричневатыми крошками табака. Гостинец.

Раненые получше усаживались в постелях, некоторые стонали и улыбались одновременно, а кудрявый парень с перебинтованными ногами подмигнул, вроде наш одноклассник, и задиристо крикнул:

— А ну, народ, тишина! Концерт начинается! Шефы, начинается концерт?

Шефы, то есть мы, выстроились в ряд. Галя торжественно, будто на настоящей сцене, объявила:

— Ученики второго «Б» и второго «А» споют песню про огонёк, — и завела звонко:

Неожиданно низким голосом подхватил мальчик:

Мне представилась наша комната и зелёный пышный куст в горшке на подоконнике, усеянный маленькими красными цветочками.

Мама часто подходила к нему, осторожно поливала… Соседка утверждала, что это старомодный цветок, а мама отвечала ей, что мой дедушка очень любил огонёк. В войну на многих окнах горел этот простой цветок, чтобы воюющим мужчинам было видно издалека — их ждут…

Нам громко хлопали, мы рассказали и спели всё, что знали, а бойцы всё не отпускали своих шефов. И тогда мальчик вышел вперёд и сказал:

— Отгадайте загадку: один на земле лежит, пыхтит, второй стоит, улыбается, а третий в небе колышется.

Раненые заулыбались, кто-то хлопнул в ладоши, а усатый одобрительно сказал:

— Так что это значит? Давай, брат, расскажи!

Мальчик, обрадованный поддержкой, рассмеялся и сообщил разгадку:

— На земле пыхтит фашист, стоит-улыбается советский боец, а в небе колышется наше знамя над Берлином!

Что тут поднялось! Аплодисменты, выкрики: «Молодец», «Вот это да!», «Ай да шефы!»

А он стоял, раскрасневшийся и счастливый, потому что и загадку и ответ придумал сам. Из-за ширм выглядывали раненые, спрашивали, что тут происходит, им охотно пересказывали, и вспыхивали новый смех и аплодисменты. Я смотрела на этого мальчика и старалась представить себе, кем он станет, когда вырастет, когда придёт Победа, и в этом здании опять будет театр, и сюда придут на спектакль, даже не подозревая, что военной зимой здесь лежали раненые и мальчуган с чёрными сияющими глазами рассказывал им, как в Берлине будет развеваться наше советское знамя…

— Доктора, скорее доктора! — перекрыл все звуки отчаянный мужской голос. — Танкисту плохо!

Как же я могла забыть о главном! Отец Антона сползал с кровати. Его подхватили, стали укладывать.

Пробравшись между сгрудившимися возле него ранеными и медсёстрами, я торопливо заговорила:

— Вы меня слышите? Антон просил передать, что он будет таким же честным и справедливым, таким же отважным, как вы!

Танкист открыл глаза, но нельзя было понять, слышал ли он мои слова.

Медсестра взяла меня за плечи и повела к выходу:

— Спасибо, ребята, но вам пора уходить.

Галочка вцепилась мне в руку. Мы уходили, оглядываясь, и перед нами были посуровевшие лица бойцов. Никогда, никогда не должна повториться война!

По длинному запутанному коридору мы выбрались во двор и попрощались. Пожалуй, мне пора было возвращаться. Я полезла в карман за звёздочкой и нащупала какую-то бумажку. Деньги! Я про них совсем забыла! Что же мне с ними делать!

В звёздочке замелькали картинки. Совсем маленькая девочка стоит возле хлебного ларька и смотрит, как люди несут маленькие тёмные куски хлеба. Она терпеливо следит за каждым и во взгляде её — голод. Сжимаю в руке звёздочку. Это Наташа, сестра Маши-растеряши. Я уже знаю, что мне делать с этими деньгами.

— Ты меня узнала, Наташа?

— Узнала.

Девочка смотрит на меня без особого интереса — я отвлекаю её от занятия.

— Ты что здесь делаешь?

— Гуляю, — отвечает Наташа, провожая глазами очередного покупателя, идущего с хлебом.

— Хочешь чего-нибудь вкусненького?

— Вкусненького? — Наташа поворачивается ко мне, и в прозрачных голубых глазах зажигается огонёк. — Хочу!

— Скажите, пожалуйста, — обращаюсь я к женщине, только что отошедшей от ларька, — где можно купить конфет или пирожных?

Женщина посмотрела на меня удивлённо, усмехнулась, но ответила:

— На базаре, милая моя, где же ещё!

— А базар далеко?

— Так за вашими же спинами!

И добавила, покачав головой:

— Надо же, покупатели!

— Пошли! — сказала я решительно, и мы с Наташей пошли на базар.

На базаре продавали всё: старые, ношеные вещи, вязаные шапочки и самодельные туфли. Попались даже тетрадки, аккуратно сшитые из белой линованной бумаги. Я хотела их посмотреть, но толпа вынесла нас к длинным деревянным столам, где продавалось съестное.

Какой вкусный был там воздух! Мы попали в огромную кухню, где женщины, раскрасневшиеся, крикливые, в домашних халатах и передниках поверх толстых зимних одежд, стояли перед примусами и переворачивали время от времени на сковородках что-то жарящееся, шипящее. Аромат густым облаком стоял над толпой.

Но я повела Наташку дальше, и, наконец, мы остановились. Перед хорошенькой девушкой-продавщицей стояла небольшая тарелка, а на ней — пирожные. Плоский коржик с бледно-жёлтой горкой, заканчивающейся остренькой запятой.

— На чистом сахаре и американском яичном порошке, — сообщила продавщица и чуть подвинула к нам тарелку.

— Выбирай, какое тебе нравится, Наташка, — громко сказала я, чтобы все сразу поняли: пришли настоящие покупатели. Соседние продавщицы засуетились, подхваливая заодно и свой товар, а я сама засмотрелась на пирожное. Воздушное облачко на коричневом коржике даже на вид было сладким, тающим во рту, прямо язык заныл от желания его лизнуть. Я подтолкнула к прилавку девочку: пусть выберет себе самое красивое!

Сначала я не поняла, почему Наташка упирается. Даже подумала, что её кто-то держит! Деньги я достала давно и уже хотела протянуть их продавщице, но Наташа круто обернулась и стремительно ринулась в толпу. Я за ней: ведь если она потеряется в такой толчее, найти её совершенно невозможно. Люди разъединяли нас, а юркая маленькая Наташа пробиралась к своей цели быстрее, чем я успевала за ней. Наконец она остановилась, я схватила её за воротник, запыхавшаяся, и прикрикнула: «Да что ты!» А все остальные слова застряли у меня в горле.

Здесь продавали пироги с фасолью.

Большие и плоские, как рукавицы, они лежали горкой и обещали сытость. Наташа смотрела на них немигающими огромными глазами и молчала. Она не смела просить, только подошла к прилавку и оперлась на него остреньким подбородком.

Так были они совсем рядом: худенькая девочка с синеватым от холода личиком и блюдо толстых серых пирогов с фасолью.

— Ты сказала — вкусненькое, — несмело произнесла Наташа, — купи этот большой хлеб, — и шёпотом добавила: — Его хватит на целый день.

С базара мы шли молча. Наташка уплетала пирог с фасолью, поглядывая на меня, а я улыбалась. Для Наташки. Хотя мне было совсем невесело.

— Прощай, — сказала я хорошей этой девчушке, — расти счастливой.

— Ты к нам приходи в гости. Мы же тут недалеко живем, — радушно пригласила Наташка, аккуратно собрав крошки на руке и высыпав их в рот. Она уже ушла, но спохватившись, обернулась и звонко крикнула:

— Спасибо!

О, господи, чуть не забыла. Погоди, Наташка!

Я быстро разделась. Странное это было зрелище: раздевание на морозе. Свернув всё в тугой свёрток, отдала его девочке:

— Маме отнесёшь, поняла?

— Поняла, — кивнула она.

— Теперь иди. Быстренько иди, мама ждёт!

К счастью, Наташа, переполненная впечатлениями, побежала к дому бегом.

Теплая звёздочка согрела мне ладонь.

— Возвращаюсь, — сказала я, начиная стучать зубами. — Возвращаюсь…

Хлебный ларёк качнулся, стал расплываться там, за огромным окном. И вот уже по стеклу разбегаются струйки дождя, размывают изображение. Моя протянутая рука коснулась стекла картины…

— Ух, и холодно там! — замёрзшие губы еле выговорили эти слова, когда я снова очутилась в квартире Сыроярова. Я попрыгала, постучала босоножкой об босоножку — ноги никак не хотели согреваться.

— Ты как воробей взъерошенный, — улыбнулся Фёдор Антонович. — Прыгаешь, головой мотаешь.

— Замёрзла, вот и мотаю, — обиделась я.

— Садись, отогрейся, — он подвинул кресло. — Устала, наверно?

— Да нет, не устала. Просто ещё немножко там, в прошлом. Как же они трудно жили! Совсем не то, что теперь.

— И теперь бывает по-разному. Вот посмотри.

Фёдор Антонович пододвинул мне книгу. На фотографии — мальчик, наверно, первоклассник. Сидит на городской улице перед коробкой или подставкой. В руках у него — сапожные щётки. В каждой руке и о щётке. И ещё ноги, много ног людей, идущих мимо.

— Это что, из старинного фильма?

— Нет, это детство, Лана. Сегодняшний день в сегодняшней капиталистической стране. Чистильщик обуви.

— Но он же маленький! Разве таким маленьким можно работать?

— Ты можешь сама спросить его об этом.

— Но он же на картинке!

— Здесь на картинке, а там, в далёком городе, — живой, сидит и чистит чужие туфли. Ты можешь с ним встретиться.

— Звёздочка? — догадываюсь я. Сырояров кивает.

Я совершенно согрелась, но вдруг там тоже зима?

— Ты же видишь лето, — старик показывает на картинку.

— Хорошо. Я отправляюсь.

Звёздочка сама появляется в ладони, тёплая и мерцающая. Поворачиваюсь лицом к картине, пристально смотрю. Она стремительно уменьшается, становится совсем крохотной и аккуратно вкладывается в квадрат звёздочки. На экране отлично видно, как мальчик помахивает щётками и вроде бы даже напевает, но слов не слышно. Эй, погодите! Я же не знаю другого языка!

Фёдор Антонович кладёт мне на лоб руку, я чувствую покалывание.

— Ты идёшь в параллельное время. Будь осторожна. Ни во что не вмешивайся. Береги себя — это не безопасно. Может, передумаешь?

Нет, не передумаю. Я отправляюсь к тебе, мальчик. Ты даже и подумать не можешь, что сейчас, через несколько секунд, мы встретимся.

— Вам здесь просто нравится стоять? Или вы хотите почистить обувь?

Мальчик смотрел на меня приветливо и помахивал густыми сапожными щётками.

— Гм, на мне же босоножки — два ремешка впереди, два ремешка сзади. Ноги мне, что ли, начистить, чтоб блестели, как новенькие!

— Но я забыл дома крем-брюле! — подмигнул мне мальчишка, и мы вместе расхохотались. Так я познакомилась с Джоном.

— У тебя много работы? — Я присела возле него на корточки.

— Да как сказать. Все зависит от погоды. Самая лучшая погода такая: сначала дождь. — Джон отложил щётки, чтоб удобнее жестикулировать. — Хорошенький такой дождичек, чтобы лужи. Потом солнышко. Соображаешь?

Я честно призналась:

— Нет.

— Не годишься в чистильщики, — скорчил гримасу Джон. — Если дождь, значит, грязь, а если солнышко — она же засыхает! На туфлях! Куда идёт человек? Ко мне! Почистили, а тут снова дождь! Потом солнце! Он опять ко мне. А куда ему деваться? И так целый день.

— Целый день туфли чистит? Один человек? — изумилась я.

— Тьфу ты, почему же один? Все!

— Но ведь не всегда же такая погода получается!

— В том-то и дело, что не всегда. Это мечта у меня такая, поняла?

— Эй, парень, почисть-ка мне правый башмак!

На невысокую подставку опускается коричневый тупоносый ботинок.

— А левый, сэр? — спрашивает Джон, ловко орудуя щётками.

— А левый потом, если мне понравится правый! — смеётся хозяин ботинка. Уходя, он бросает Джону монетку, и тот на лету подхватывает её.

— Ловко! — говорю я, — весёлая у тебя работа!

— Конечно, весёлая, — усмехается Джон. — А это видела?

Он откинул со лба волосы.

На лбу темнела подсохшая ссадина.

— Ударился что ли?

— Ага. Об чужой кулак. Слишком весёлый клиент попался.

— И ты смолчал?

— Нет, почему же? Я сказал: «Извините, сэр!»

— Надо было пожаловаться!

— Кому, извините, сэр?

— Ну, я не знаю… Учительнице, маме, милиционеру. То есть полицейскому!

— Ну, ты даёшь! — Джон звонко хохочет, совсем как девчонка. — Откуда ты такая взялась, скажи пожалуйста!

— Откуда, откуда, из Советского Союза! — выпаливаю я.

— Откуда? — Джон поднимается со своего сидения. Глаза у него становятся круглыми, как двухкопеечные монеты.

— Ты что, глухой? Из Советского Союза! Из СССР! Понял?

— Врёшь! — Джон растерянно улыбался. — А ты можешь дать мне что-нибудь на память? А то ведь мне не поверят, что я видел девочку из Советского Союза!

Я пошарила в карманах. Да-а, с сувенирами у меня не очень. Обёртка от «Тузика». Помятая. Ещё бумажка. Ага, это на математике мне Серёжка написал: «Два плюс два — баранья голова». На моего соседа намекал. А сосед — мальчик как мальчик, только фамилия у него такая — Баранов. Ну и что? Между прочим, на свете жил такой знаменитый писатель — Лев Толстой. Может, какой-нибудь Серёжка его толстым львом дразнил. Чтоб дразнить, ума много не надо. А у нас целая полка книг Льва Толстого стоит. И Баранов ещё ого напишет. Может быть. Нет, такую бумажку не подаришь — вдруг у Джона фамилия какая-нибудь этакая. Он ведь может не понять Серёжкиного юмора, и получится международный конфликт — Джон всё-таки иностранец. То есть я, получается, иностранец. Иностранка. Фу-ты ну-ты!

И сунула всё обратно в карман.

— Потом что-нибудь подарю. И, пожалуйста, Джон, никому об этом пока не рассказывай. Это секрет, понимаешь?

Не хватало, чтоб меня кто-нибудь куда-нибудь повёл и стал выспрашивать, каким образом я здесь очутилась.

— Секрет! — для большей убедительности я произнесла это слово зловещим шёпотом. — Поклянись, что не проболтаешься!

— Да ладно тебе! — Джон почесал за ухом и сказал поморщившись: — Не хочу быть у тебя в долгу. Секрет за секрет. Подойди поближе, тихонько скажу.

Сейчас. Так я и разбежалась. Знаем эти шуточки — там и секрета никакого нет, а за волосы дёрнет или щелчок даст. Мальчишка всё-таки. С ними дружить дружи, а ухо востро держи.

Джон, наверно, понял мои мысли, потому что оглянулся по сторонам и сказал грустно:

— Не бойся ты. Я ведь тоже девочка. Вот такой у меня секрет.

Где ты, мягкое кресло Фёдора Антоновича! Я бы в тебя плюхнулась!

— Как — девочка? Чего же ты мальчиком притворяешься?

— Теперь я верю, что ты не наша. У вас, наверно, берут на работу и девочек. А у нас — только мальчиков…

— Не подержишь ли собаку, Джон, я куплю сигареты.

— Конечно, сэр! — с готовностью откликнулся Джон. Через секунду поводок красавца-пса, лениво посматривающего по сторонам, был у него в руках. Казалось, пёс даже не заметил, что хозяин его ушёл по делам.

— Привык к людям, — объяснил Джон. — Они часто здесь, прямо на улице фокусы показывают, а потом собака со шляпой в зубах собирает монетки.

— В старом кино об этом показывали, — тихо сказала я, — только название не помню.

Мне стало не по себе и из-за собаки, и из-за её хозяина, который вот уже идёт, закуривая на ходу. Показывать фокусы на улице и собирать монетки…

Они ушли, оставив в руке Джона мелочь.

— Это мой заработок, — сказал он, подбросив белый кружок.

— А остальное?

— Остальное нужно всё до самой маленькой денежки отдать хозяину, если хочешь удержаться на работе. А мне особенно. Ведь он никак не хотел меня брать сначала на работу. У тебя есть отец?

— Есть.

— Работает?

— Да.

— И мама работает?

— Да, и мама. А что?

— Повезло вам. Мой папа тоже работал. Но его придавило плитой. Он плиту нёс на плечах, поскользнулся — и пожалуйста. Теперь ничего не может, только кашляет так, что спать невозможно. Ну, и, конечно, безработный. Какая уж тут работа!

— Лечить надо, — посочувствовала я.

— Да уж лечили-лечили… Все деньги пролечили. У нас были кое-какие сбережения, словом, скопили немного. Но когда это случилось, все пошло-поехало. Больницы, врачи. Вот деньги и ушли, как дождевая водичка! — Плотно сжатые ладошки разбежались: — Были и нету!

Тогда мама и сказала: «Джоан», — меня зовут Джоан, но я уже забываю это имя, — «Джоан, — сказала мама, — для того, чтобы у человека была чистая обувь, её кто-то должен чистить. В нашем городе это делают многие дети. Почему бы тебе не попытаться…»

«Но, мама, мне бы хотелось ходить в школу!» — возразила я.

«А мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь зарабатывал в нашей семье», — вот что ответила мне мама. И я её понимаю… Ты нанималась когда-нибудь на работу?

Я покачала головой.

— Сначала меня ни за что не хотели брать. Хозяин сказал, что у меня руки, как у балерины, тонкие, в них силы мало. В общем, он ворчал, кряхтел, но потом согласился. Я всё-таки убедила его, что смогу работать не хуже мальчишки! — последние слова она произнесла с гордостью. — Но он поставил условие: никаких Джоан. Джон, мальчик — и всё. «Не хватает, чтобы ко мне повалили девчонки со всего города», — передразнила она скрипучий голос своего хозяина. И тут же украдкой оглянулась.

— Ты боишься его?

Джоан усмехнулась, и усмешка у неё была такая, как будто я была совсем маленькая и глупая, а она совсем взрослая:

— Я ведь единственный кормилец в нашем доме. Боишься не боишься, а если прогонят с работы — и подумать страшно, что будет.

— И ты все деньги отдаешь хозяину?

— Ха, попробуй не отдать.

— А тебе что остается?

— Хозяин сам определяет, сколько мне платить.

— А он хоть по-честному тебе платит?

— До чего же ты смешная! Если бы он платил по-честному, как бы он стал богатый?

Тут я и услышала этот шум.

Сначала мне показалось, будто пошёл сильный дождь — где-то близко, за углом. Потом в этом шуме определились промежутки, и он стал похож совсем на другое: как если бы огромной метлой мели мостовую, — раз-два, раз-два.

— Что это? — спросила я Джоан, прислушиваясь.

Вместо ответа она быстро закрыла свой ящичек, заперла его на замок и, кивнув мне: «Побежали!», кинулась навстречу шуму.

Откуда-то подул сильный ветер. Он взъерошивал волосы, забирался за воротник платья. Он раскачивал, вырывал из рук огромные фотографии четырёх смеющихся девочек. В колонне было много негров, я первый раз видела так много негров вместе, и девочки на фотографиях тоже были негритянки. Светлые лица рядом с чёрными казались вообще белыми. Но и на чёрных, и на светлых лицах было общее выражение: суровость. Как-будто они знали что-то такое, чего нельзя простить.

Мы выбежали из-за дома и оказались совсем близко от шествия. Вот откуда шум. По мостовой шаркали подошвы. Люди приближались медленно, захватив всю мостовую. Прохожие на узеньких тротуарах останавливались, оглядывались. Многие проходили быстро, не оборачиваясь.

Шествие двигалось прямо на нас, и я невольно замедлила шаги.

— Что это, Джоан?

— Эти девочки погибли несколько лет назад. В такой же день. В негритянской школе взорвалась бомба.

— Когда была война?

— Нет, войны не было.

— Так почему — бомба? Осталась от войны?

Джоан тряхнула короткими разлетающимися волосами, прищурилась:

— Я же толкую тебе — они негритянки. Дети негров. Понимаешь? У нас это случается. У нас случается такое с неграми.

Непонятно откуда взялся худой смуглый мальчишка.

— Осторожно, там за углом полиция, — сказал он. — Они ждут.

— И что же, они будут стрелять? — у меня похолодело под ложечкой. «Ни во что не вмешивайся, это не безопасно. Может, передумаешь?» — вспомнились очень чётко слова Сыроярова. — Они в самом деле будут стрелять?

— Нет, они будут раздавать воздушные шарики, — съязвила Джоан. Кивнув в мою сторону, пояснила мальчишке: — Лана прибыла к нам очень издалека, она изучает обычаи нашего города. Ей всё интересно.

Говоря по правде, мне было интересно, конечно, но совсем не хотелось, чтобы в меня стреляли. Но не могут же среди бела дня люди с оружием напасть на людей, у которых одни фотографии в руках! Это просто хулиганство какое-то! Или ещё похуже.

Такие соображения я высказала Джоан.

Смуглый насмешливо глянул на меня, даже не глянул, а так, скользнул мимоходом глазами, как если бы я была скамейка или осенний листок — летит себе и ладно. Я хотела было обидеться и что-нибудь такое ему ответить, чтоб не задавался, но тут за нашими спинами что-то произошло.

Первый ряд шествия был совсем близко от нас. Люди теперь прижимались плотнее друг к другу и почти остановились. Мне даже пришла в голову мысль, не хотят ли они получше рассмотреть нас — меня, Джоан и смуглого. Но взрослые смотрели поверх наших голов. Тогда я обернулась.

В глубине улицы, из-за угла выходили и выстраивались поперек мостовой люди в форме. Полицейские! Они выходили неспешно, становились прочно и неподвижно, будто прирастали к камням мостовой. «Мама!» — ахнула я тихонько, разглядывая полицейских. Они были похожи на пришельцев — белые каски с прозрачным щитком, закрывающим лицо, правая рука на ружье с кургузым дулом. Если взять, например, конфеты «Красная шапочка» и выложить рядом десять или двадцать штук, получится как бы одна, много раз отпечатанная фотография одной и той же девочки. Только весёлой. Полицейские были похожи друг на друга, как близнецы, сорок близнецов. А лица у них были никакими — ни добрыми, ни злыми, вообще их было почти не видно за щитками. От этого они казались ненастоящими, как роботы. И смотреть на них было жутковато.

Джоан шмыгнула в толпу идущих, смуглый махнул рукой: «Пошли, надо выйти на ту сторону!» Я кинулась было за ними, но меня остановил голос, громкий, на всю улицу:

— Расходитесь, мы будем стрелять.

Надо было бежать, убегать, но я не могла теперь сдвинуться с места. В просвет между людьми я видела, как полицейские выбросили вперед руки с кургузыми ружьями, и раздался свист, несколько свистов вместе. Неужели пули? Я читала где-то: когда пули летят, слышен свист. Потом я видела эти полицейские пули: длинный, толстый резиновый столбик. Но тогда я слышала только свист.

На дяденьке, стоявшем впереди меня, была маленькая кепочка. Она свалилась, серым колёсиком прокатилась по асфальту, ударилась о бровку тротуара и легла в блестящую на солнце лужицу. Наверно, лужица от дождя осталась. Или здесь проходила поливальная машина. Дяденька нагнулся, схватился за колено и что-то хрипло крикнул. Я не расслышала, потому что засмотрелась на кепку. Было странно, что никто не пошел её поднимать.

Тут полицейские расступились, и начался дождь. Начался сумасшедший ливень, только пошёл он не с неба, а сбоку, над мостовой, невозможный водяной ураган, схлёстывающий с ног. Я сразу забыла про кепку. Если бы я не стояла во втором или третьем ряду, меня могло бы убить твёрдыми, секущими струями воды — оказывается, воду пустили под страшным напором из шлангов прямо по людям.

Меня все равно сбило с ног, поволокло по мокрой мостовой в грязной, крутящейся воде, под руками скользили, как лягушки, округлые камни, не за что было зацепиться. Я ползла вместе со всеми назад, подальше от полицейских, от беспощадно бьющего смерча, вся мокрая, среди кричащих, ругающихся взрослых. Не знаю, что бы со мной и было, если б дяденька, потерявший кепку, не схватил меня прямо за шиворот. Он прихрамывал, но умудрялся держаться на ногах и ещё волочить меня. Невозможно было разобрать, о чём там он кричит, но по его гримасе я поняла, что ему больно и он хочет спасти меня от надвигающихся роботов.

Встать никак не удавалось, а дяденька никак не мог переменить руку, чтобы ухватить меня поудобнее, рубашка подъехала мне под самое горло, дышать нечем.

— Давай руку скорее! — Джоан как с неба свалилась, прямо чудо: отыскать меня в таком гаме. Оторвалась, наконец, верхняя пуговица, отпустила моё горло, я поднялась на четвереньки, потом встала на ноги, и всё-таки мы убежали. Мы бежали ужасно быстро, я никогда так не бегала, а сердце переместилось куда-то в живот. Крики и свирепый плеск воды ещё долго гудели у меня в голове.

По дороге мы прыгали на одной ноге, вытряхивая воду из ушей, и на ходу сохли. Сохли по частям: лицо, руки, потом волосы — немножко, а одежда медленно.

— Она высохнет, куда ей деваться, — успокаивала Джоан, — вот не простудиться бы от такой ванны. Надо домой забежать, чего-нибудь горячего выпить. Я тебя с мамой познакомлю, — Джоан потряхивала головой. Такая у неё привычка — головой потряхивать, а то волосы на глаза набегают. — Знаешь, мама у меня совсем молодая, мы с отцом её по имени зовём — Ева. Раньше все вообще думали, что она моя старшая сестра. А потом, когда такое с отцом случилось, Ева сразу постарела, изменилась, характер у неё испортился. Но ты не думай, она хорошая! Только уж не проговорись, что мы попали в такую переделку. После случая с папой Ева за меня очень боится.

На улице, где живёт Джоан, много старых, давно не ремонтированных домов, облезлых, некрасивых. Окна немытые, без занавесок, пустые какие-то. Но квартира Джоан оказалась в подвале. Там окон и вовсе нет, свет попадает только через открытую дверь. С улицы сразу ничего не разглядишь, а потом я увидела у стенки большущую кровать. Никогда не видела такой огромной кровати. И вместо ножек — чурбачки деревянные.

— Зато зимой тепло, друг от дружки согреваемся, спим-то все вместе.

— А где же печка или батарея? — оглядываюсь я.

— Видишь, трубы поднимаются вверх, туда, в дом? По ним идёт горячая вода, оттого и тепло. Но только у нас очень сыро, поэтому по-настоящему тепло никогда не бывает. Зато на улице жара, а у нас прохладно, правда?

Я кивнула. Действительно, было прохладно.

Евы дома не оказалось. На кровати спит мужчина, вероятно, отец Джоан. Сон у него тяжелый, во сне вздрагивает, что-то бормочет.

— У него температура? — киваю в сторону спящего.

Джоан пожимает плечами:

— Ева говорит, что градусник — излишняя роскошь, ведь мы ничего не можем изменить, даже если температура очень высокая. Мы уже давно не покупаем отцу лекарств, ведь они безумно дорого стоят. Да и не помогут они.

Мы усаживаемся на один стул, рядышком, и Джоан шёпотом рассказывает:

— Врач сказал, что дела совсем плохи. Вот отец хрипит и трудно дышит. Работать, конечно, не может, когда тепло — выходит на солнышко, греется и меньше кашляет. Правда, однажды отец перегрелся на солнце, и ему стало худо. Ева теперь не разрешает выходить ему в знойные часы, и он приспособился спать днём, а ночью сидеть возле нашего дома. Беспокоится, что своим кашлем и стонами мешает всем спать, особенно мне. «Тебе нужно хорошо отдыхать, — заботится он обо мне, — иначе не сможешь хорошо работать».

— А где же твоя библиотека? — в доме не было ни книжного шкафа, ни стеллажей.

— Какая библиотека? — не поняла Джоан.

— Ну твои книжки, сказки, разные истории.

— Мне читать некогда. Днём работаешь, вечером с сестричкой возишься. Да и электричество у нас давно отрезали — платить нечем. Я ведь только на еду зарабатываю. Кстати, есть хочешь?

Удивительно, но есть я хочу. Дома бабушка с мамой уговаривали хоть что-нибудь проглотить, и — неохота. Или путешествие во времени возбуждает аппетит?

В комнате очень чисто, но почти никакой мебели нет: старый стол, линялое кресло, пара стульев и ящик в углу, накрытый блестящей цветной плёнкой.

— Вообще-то Ева никому не разрешает туда залезать, — поясняет девочка, направляясь к ящику. — Еда — это её хозяйство. Но рискнём.

Невольно я пошла вслед за ней. Любопытно посмотреть, что там лежит.

Отец спит, отвернувшись к стенке. Стараясь не очень шуметь, Джоан осторожно сдвигает крышку ящика, и мы видим…

В углу ящика сидит большая серая крыса. Глаза её посверкивают красными злыми точками, в зубах — куриная нога. Она смотрит на нас и заглатывает куриную ногу, и при этом шевелятся её длинные усы. Я смотрю как заворожённая, мне кажется, что всё это снится, потому что не может быть, чтобы крыса жила в доме, где люди, и вот так бесцеремонно ела, когда на неё смотрят.

— Опять пожаловала, проклятая, — устало говорит девочка и колотит по стенке ящика, — убирайся сейчас же!

Крыса лязгает зубами, будто они у неё из железа, презрительно фыркает, перескакивает через борт и трусит к выходу, унося в пасти даже кость от курицы.

— И ты её не боишься? — вздрагиваю я.

— Боюсь, — пожимает плечами Джоан, — но как с ними, пр-ро-тивными, бороться! Их здесь тьма-тьмущая.

Она в сердцах запускает вслед чудищу подвернувшийся ботинок, но не попадает. Мне показалось, что крыса, оглянувшись, ехидно улыбнулась, прежде чем исчезнуть.

Через плечо Джоан я заглядываю в ящик. Там лежит небольшой пакетик печенья.

— Галеты, — уточняет девочка.

Мужчина на кровати приподнялся, закашлялся, но девочка не хотела с ним объясняться.

— Пошли, — она протянула мне галету. — Кажется, громыхнуло. Может быть, пойдёт дождь. Тогда у меня будет работа.

Дождя не было, но работа у чистильщика ладилась. Туфли, одна за другой, становились на подставку и сходили с неё обновлённые, как лакированные. Вот молодец Джон!

— Привет, — небрежно говорит высокий, наверно, из четвёртого класса, парнишка в куртке и шапочке одинакового цвета. На шапочке крупно написано: «Пресса».

— Привет, — машет щёткой Джоан, — познакомьтесь.

— Роберт.

— Лана.

— Ты тоже была с ней? — спрашивает он, покачиваясь с носков на пятки.

— Где была? — не поняла я.

Джоан разделалась с очередными туфлями и подошла к нам. Глаза её потемнели, она заслонила меня собой, словно опасаясь Роберта.

— Она здесь ни при чём.

— Ты разносишь письма? — спросила я, выглянув из-за спины Джоан. Не станет же этот мальчик ни с того ни с сего драться!

— Нет, продаю газеты, — он отвечал мне, а сам многозначительно поглядывал на Джоан, раскачиваясь и улыбаясь. — Получаю пачку свежайших газет и кричу…

Роберт закатил глаза и пискливо пропел скороговоркой:

— Покупайте газету! Покупайте газету! Гигантская птица говорит человечьим голосом! Свирепая акула проглотила подводную лодку! Десять человек обмануты! Покупайте газету!

— И что, действительно в газете про это всё написано?

— Нет, конечно, — усмехнувшись, сказал Роберт обычным голосом. — Но любопытный покупает и через пять секунд кричит: «Эй мальчик, где же тут про птицу и акулу?» Тогда беги подальше и на ходу кричи: «Одиннадцать человек обмануты, покупайте газету»!

— Выдумывает он всё, — сердито нахмурилась Джоан.

— Помолчи, Джон, — насмешливо произнёс Роберт. — Я не выдумываю, я сочиняю будущую книгу. Понятно?

— Чего ты задираешься? Думаешь, если отец полицейский, так тебе всё можно?

— Я вот расскажу отцу, отчего вы такие сырые. — Роберт дёрнул Джоан за воротник, — а он сообщит твоему хозяину. Посмотрим, понравится ли ему, что тебя поливали из брандспойтов!

Но слова эти Роберт произносит совсем не зло, мне кажется, он просто поддразнивает Джоан.

— Ладно, — вдруг примирительно говорит девочка, — поссорились и хватит. Тем более при Лане.

— Что же это за цаца такая, твоя Лана? — Роберт свёл большой и указательный палец в колечко и сквозь него стал, прищурившись, меня рассматривать.

— А твой отец правда полицейский? — вытолкнула я из себя вопрос, давно вертевшийся у меня на языке.

— Тебе-то что? — сразу поскучнел Роберт.

— Лана из Советского Союза! — уронила, как чашку из рук, мою тайну Джоан.

С вами, наверно, тоже такое бывало: не хочешь, а поддаешься. Как будто за язык тебя тянут. Ты сопротивляешься, а тебя тянут. Говоришь и сама удивляешься: зачем говорю? А поделать ничего не можешь.

Вот не хотела же, а показала ребятам красную звёздочку. Квадрат был, правда, тёмным, но в любую минуту он мог засветиться, и уж тогда придётся всё до конца рассказывать.

— И что с ней делать надо? — Роберт чуть нос не всовывает в квадрат, прямо обнюхивает.

— Да разное, — отвечаю я уклончиво, изо всех сил стараясь не проболтаться.

— Нужны какие-то слова! — догадывается Джоан, и глаза её сверкают. — Правда, слова нужны!

Я пожала плечами.

— Дай её мне! — Роберт протянул руку, и я почувствовала, какие у него сильные, цепкие пальцы. — Дай!

— Слушай, это её вещь, — Джоан словно очнулась, — не трогай.

Роберт сжал мне запястье, ладонь сама собой раскрылась. В звёздочке началось слабое мерцанье.

— Видишь, видишь, она готова к работе! Ну, что надо сказать?

— Эй, парень, занимайся своим делом! — крикнул в нашу сторону господин, квадратный, как шкаф, с длинной сигаретой или сигарой — кто её разберет! Он так часто выпускал дым изо рта, что мне невольно подумалось, не горит ли у него что-то в животе.

Вот тут-то всё и произошло. Джоан отвернулась к человеку с пожаром внутри, Роберт схватил меня за руку и потащил к переходу через улицу, я завопила: «Джоан!» — и всё это в одно мгновение. Во второе мгновение мы оказались на другой стороне улицы, и между мной и Джоан — ревущие, спешащие машины. Получается, меня похитили. Только этого не хватало!

— Отпусти меня сейчас же! — свободной рукой я ткнула Роберта в бок.

— Отдай звёздочку! — спокойно ответил он, не обратив никакого внимания на мой тумак.

— Дожидайся!

Я пыталась вырваться.

— Тебя же не бьют! Чего ты взбрыкиваешь, как дикая лошадь? — Роберт на ходу пытался раскрыть мою ладошку. Он был, конечно, сильнее меня, но у него ничего не получалось. Звёздочка слилась с моей ладонью и отнять её было невозможно.

— А ты… А ты… — нужные слова не приходили мне в голову. — Ты — Бармалей! Вот ты кто!

Роберт остановился и подозрительно на меня посмотрел. Этого слова он не знал.

— Бармалей, Бармалей, отдай сто рублей, не отдашь сто рублей, значит, лопнешь, Бармалей! — такую со злости я сочинила дразнилку. Теперь, когда с тех пор прошло уже много времени, эту дразнилку знает моя маленькая сестричка. Я её научила. А мама один раз услышала и очень рассердилась. «Глупости какие-то распеваете», — сказала мама. А мы и правда вместе с Наташкой её пели, орали в спальне во весь голос. Но я думаю, на всякий случай, пусть Наташка её знает. Мало ли что!

А тогда я так рассердилась на этого долговязого сына полицейского — надо же, прицепился! Звёздочку ему подавай! Отпусти, говорят!

Роберт дёрнул меня за руку:

— Кто такой Бармалей?

— Такой же, как ты — детей хватал.

— Он что — гангстер?

Конечно Роберт Чуковского не читал. Гангстер — это ему понятно. Насмотрелся фильмов про разные похищения, вот и меня куда-то волочит. Да что же это такое? Я ведь тоже могу разные фильмы вспомнить. Например, «Тимур и его команда». По книжке Гайдара. Квакин он, вот кто! Нет, Квакин не подходит. Он всё таки потом перевоспитался. А Роберта попробуй перевоспитай. Он и Гайдара не читал, конечно. Или Мальчиш-Кибальчиш… Мальчиш-Кибальчиш!

На этот раз я останавливаюсь очень решительно.

— Никуда не пойду!

— Я тебе не пойду!

— Чего ты меня всё время за руку дергаешь? Так можно и вовсе её выдернуть! Дёргает еще! Всё равно звёздочку не отдам! И никуда не пойду!

— Человек ясно тебе говорит, что никуда не пойдёт, так что отстань!

Опять смуглый! Тот самый, что предупредил о полицейских! Он как из воздуха возникает! И узнал меня!

— Ты что, узнал меня? — спрашиваю и руку растираю. Отпустил всё-таки свои железные клещи.

Смуглый кивает, но сказать ничего не успел, потому что Роберт сильно толкает его в плечо. Смуглый ростом чуть пониже, но на вид покрепче. Роберт презрительно сплёвывает, как делают, наверно, все мальчишки в мире, выражая свое пренебрежение к опасности.

— Послушай, Майкл, — Роберт не держит меня больше, но мне хочется знать, чем это кончится. Ведь Майкл заступился за меня. — Я первый увидел эту штуковину. Не считая Джона, конечно. И мне первому пришла в голову мысль, что с ней можно что-нибудь сделать. В ней какая-то сила. Я правильно говорю, Лана?

Не дожидаясь моего ответа, он продолжал:

— Эту вещь можно как-то применить. — Он поколебался недолго и добавил: — Может быть, продать. Девчонки не умеют делать бизнес, откуда им уметь? А мне нужны деньги. Отдай!

Он неожиданно снова в меня вцепился. Я и охнуть не успела.

— Попроси у отца, может, даст денег-то, — насмешливо ответил Майкл. Слова Роберта его не тронули. — А девочку тебе придется отпустить.

Он похлопал себя по бицепсу правой руки.

— Как говорили древние: друг моего друга — мой друг. Миллионером ты станешь в другой раз.

— Не путайся под ногами! — Роберт принял угрожающий вид. — Да, я хочу с помощью этой вещицы стать богатым. Ограбить банк, например! Тебя устраивает?

Мне с досады даже смешно стало.

— Звёздочка не умеет делать деньги. Она только переносит с одного места в другое.

Теперь уже с любопытством на меня воззрился Майкл. Так, прекрасно! Сейчас они оба станут отнимать у меня моё сокровище!

Я оглянулась, подумывая, куда бы бежать, и увидела Джоан.

— Сюда, сюда! — закричала я, хлопая в ладоши от нетерпения. — Как хорошо, что ты меня здесь нашла.

— О господи! — закричала мне в ответ Джоан. Голос у неё был хриплый, взволнованный. — Вы тут чепухой занимаетесь, а нас выселяют!

Днём, когда мы забегали к Джоан, у дома никого не было. Во всяком случае, почти не было взрослых, не считая двух-трёх стариков, которые сидели на скамейках и грелись на солнышке.

Сейчас там была толпа. Она окружала что-то или кого-то, и люди, размахивая руками и крича, обращались к тому, что происходило внутри толпы.

Проталкиваться между взрослыми уже становилось привычным занятием. Правда, тут не было брандспойтов, но зато стоял невообразимый шум.

Это так говорится: «Стоял шум». Шум вовсе не стоит. Он летает в воздухе и влезает в уши, гудит, как тысяча пчёл или шмелей, и разобрать ничего нельзя. А если говорят: «Невообразимый», это значит, все вокруг так набито шумом, что уже ничего не добавишь — сам кричишь и сам же себя не слышишь.

В середине толпы стояли ноги. То есть, конечно, не одни ноги, а человек стоял, но поскольку я пробиралась пригнувшись, то и увидела ноги в серых брюках. Вокруг ног было небольшое пространство. А чуть поодаль по кругу топали, приподнимались на носки, переступали с ноги на ногу другие люди. Только хозяин серых форменных брюк стоял невозмутимо, будто врос в землю. Что-то было в этом знакомое. Наконец мне удалось поднять голову — полицейский! Конечно, это был полицейский. Напротив него стоял отец Джоан, теперь я рассмотрела, какое у него бледное, больное лицо. Он гулко кашлял и сквозь кашель выкрикивал:

— Вы… не имеете… права!

Кричали и другие, но полицейский слушал молча, не отвечая.

Кто-то произнес слово «тип».

Полицейскому это слово показалось обидным, он повернул голову и наконец открыл рот:

— Не советую меня оскорблять. Этот дом продан. Завтра здесь никого не должно быть. Я только исполняю закон.

— Как это такой большущий дом продан? А где же жильцы будут жить?

— Что же это за такой закон, от которого одни страдания! — воскликнула женщина с ребенком.

Полицейский протянул руку, толпа расступилась. Он ушёл, и люди шли за ним, ещё на что-то надеясь.

— Ну вот, — сказала Джоан и опустилась на маленькую скамеечку, где обычно сидел ее отец. — Неизвестно, где мы будем ночевать завтра.

— Я бы позвал вас к себе, но ведь мы живем в квартале для цветных, — покачал головой Майкл. Неожиданно он присел, вытащил из кармана мелок, и вот уже на асфальте приготовился к прыжку смешной розовый котёнок с бантом на хвосте.

— Ты в кружке занимаешься? — спросила я.

— В нашей школе не занимаются рисованием, — Майкл пририсовывает котёнку розовые усы. — У меня смуглая кожа и чёрные волосы. Кто-то в роду был цветным, а мне приходится расплачиваться. Я учусь в школе для цветных. Джон, посмотри, какой корабль я тебе дарю.

Он уже поменял мелок, по синему морю плывёт кораблик, а на палубе — беленькая девочка.

— Это ты, Джоан, — Майкл заглядывает в лицо грустной девочке, — и волосы у тебя длинные-длинные, посмотри.

— Вот ещё, — усмехается Джоан, и щёки её розовеют. С какой это стати буду я разгуливать по палубе корабля? Я что, дочка капитана или миллионерша?

— Но по палубе разгуливают, поверь, не только миллионерши! — горячо вмешиваюсь я. — Когда мы с родителями были на море, вместе с нами на корабле было много разных людей! Совсем обыкновенных. Мой папа совсем не миллионер, он инженером работает.

— Послушай, Роберт, — как удивительно меняются глаза у Джоан! Сейчас они голубые и блестящие, как у Наташкиной куклы. — Ты не мог бы поговорить со своим отцом? Может, он бы вмешался, и нас бы не выселили?

— Почему бы будущему миллионеру не оказать такую услугу чистильщику обуви? — пробормотал Майкл, поправляя рисунок. Как я понимаю, они терпели друг друга только потому, что оба дружили с Джоан. — Ты ещё не отдала ему свою звёздочку, Лана?

— Перестань! — прикрикнула на него Джоан, — не люблю, когда вы без конца ссоритесь!

— Я попробую, — неуверенно ответил Роберт, стоявший до сих пор поодаль, не решаясь ни подойти, ни уйти совсем. Будто он был виноват, что так случилось.

— Напрасно ты его просишь, — поднялся с корточек Майкл, — отец ничего для него не сделает. Роберт просил когда-то, чтобы он избавил его от розг в школе, но отец ответил: «Заслужил получи!»

— Как это — от розг в школе? — ужаснулась я.

— Обыкновенно! Разве у вас учеников не бьют в школе розгами?

— Розгами? В школе?

— Да, да, розгами, в школе! — вдруг заорал на меня Роберт. — Что ты прикидываешься, будто не понимаешь? Во всех школах учителя бьют учеников розгами! Есть розги с ручками и без ручек, короткие и длинные, бьют по рукам, и по спине, и по другим местам, в одежде и без одежды! И не говори, пожалуйста, что у вас этого нет.

В первые секунды я не могла понять, где нахожусь. Потом все чётко вспомнилось. Джоан уже одевалась, поглядывая на меня. На столе стояли две чашки, из которых шёл пар.

— Не хотелось тебя будить, но пора, — усмехалась Джоан, натягивая джинсы. — Пожалуй, будет лучше, если полиция застанет тебя одетой.

— Они придут к обеду, — услышав последние слова, сказала мать Джоан. Она вошла с улицы с каким-то свёртком.

— Ты пригласила полицейских на обед? — грустно пошутила моя подружка. Но Ева посмотрела на неё строго.

— Я была у них дома, — сказала она торжественно. — И хотя не застала господина полицейского дома, поговорила с его женой. Правда, мы разговаривали на кухне, но я ведь не важная госпожа, чтобы пускать меня в комнаты! Мы хорошо побеседовали. Жена полицейского дала мне ткань и доверила сшить ей нарядный фартук. Она обещала поговорить с мужем и, может быть, всё уладить. По крайней мере, нас оставят в этом доме до тех пор, пока мы подыщем что-то другое. О, она очень строгая женщина! Муж должен её послушаться. Я объяснила ей наше положение, и она поняла. У неё самой есть сын. Такой красивый мальчик. Он в свободное время продаёт газеты, Роберт. Да, его зовут таким красивым именем — Роберт. Она мне даже улыбнулась и пообещала: «Я вам хорошо заплачу, если вы постараетесь, конечно». Как же не постараться для хорошей женщины?

Она говорила и говорила, стараясь заглушить словами страх, что всё может получиться совсем не так.

— Хорошо, я скоро вернусь, — сказала Джоан, выводя меня за руку из подвала, — и отнесу жене полицейского халат.

— Фартук! — укоризненно крикнула вслед нам Ева.

Только теперь я заметила, что у Джоан горят щёки и вообще вид какой-то нездоровый.

— Не заболела ли ты?

— Голова очень болит. И горло.

— Так надо дома полежать!

Она посмотрела на меня, как на трёхлетнего ребёнка.

— А кто же будет зарабатывать?

— Разве вам не дают больничного? Когда я заболеваю, маме дают больничный. Бюллетень.

— Зачем?

— Как зачем? По нему платят деньги.

— За что? За то, что болеешь? — Она с недоверием посмотрела на меня, а потом звонко расхохоталась. У неё замечательный смех, будто колокольчики звенят.

Никак не могла я её убедить, что у нас, в СССР, если человек заболел, ему платят за все дни болезни. Джоан считала, что я сочиняю.

— Заболеешь, лежишь дома, а тебе платят? Или, чего доброго, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить, положат в больницу, и не ты платишь врачам, а тебе платят, и ещё бесплатно лекарство дают? И кормят? Ой, не могу! Врач тебе сделал операцию, а ты идешь за это деньги получать?

— Да не за это! — рассердилась я уже всерьёз. Ну что за непонятливость такая! — Врачу платит государство, а ты получаешь по специальному листку, где написано, что ты болел! На работе платят, где ты работаешь! Теперь понятно?

— Понятно. Заболела — иди к хозяину и требуй, чтобы заплатил! Умора! Платите мне денежки за то, что у меня голова болит! А если все захотят болеть и никто не будет работать, всем плати? Перестань, пожалуйста, Лана, а то у меня от смеха живот лопнет, и тебе придётся платить по больничному листку мне!

Джоан внезапно перестает смеяться и поворачивает ко мне совсем серьезное лицо:

— А детям платят по больничному столько же, сколько взрослым?

— Но у нас не работают дети! — развожу я руками.

— Вот видишь! Значит, у вас детям тоже трудно устроиться на работу. А ты говоришь — хорошо, — Джоан хмыкает, всем своим видом показывая, что её не обманешь…

А я представила себе, что бы сказала моя мама, если б я вдруг заявила, что пойду работать чистильщиком обуви? А бабушка? Да они бы кинулись мерять мне температуру, решили бы, что я с ума сошла и у меня бред.

Я как бы посмотрела на себя со стороны. Какая же разная у нас с Джоан судьба! «Ой, бабушка, некогда мне за хлебом бегать, уроков задали много». — «Хорошо, Ланочка, занимайся, я сама схожу!» Папа ворчит: «Балуете ребёнка!» — «Ей и так приходится много заниматься, — заступается мама. — Учительница сказала, надо режим соблюдать». Только и слышишь: «Ребёнку нужно есть вовремя! Ребёнку пора спать!» Прямо думать об этом совестно. А я ведь еще и капризничаю: то хочу, этого не хочу…

Джоан не могла работать. Еле почистила две пары туфель и сидела, опустив голову. Я взяла её за руку. Горячая, как утюг.

— Ты что! — закричала я. — У тебя же, наверно, сорок один градус, сейчас же идём домой!

Джоан подчинилась. Ей в самом деле было худо.

— В постель надо. Молока горячего выпить, — приговаривала я и чуть не волоком её тянула. — Я, правда, терпеть не могу горячего молока, да ещё пенка сверху. Но бабушка говорит, что оно лучше лекарства.

Дорогу я нахожу сама. Вот дом, вот маленькая скамеечка у входа. Сейчас уложим Джоан в постель, если нет молока — пока можно дать чаю горячего.

— Мама, — неуверенно начинает Джоан, — мне кажется, я очень заболела.

— Отлично, что ты пришла, — откликается мама, — фартук готов, его нужно срочно отнести. Я не могу уйти из дома — отцу опять плохо.

И сразу же слышен долгий, трудный кашель.

— Иди, девочка, и поскорее. Жена полицейского обещала помочь.

— Послушайте, — не выдержала я, — ей нельзя идти! Ей нужно лежать, у неё температура!

Бесцветные глаза Евы смотрели сквозь меня. Она даже не стала мне отвечать. Джоан молча взяла пакет и направилась к выходу.

Мы отошли от дома несколько шагов, когда девочка заговорила:

— Ты не думай, что Ева ничего не видит. Она прекрасно видит, что я еле иду, но что ей делать? Больной отец. Выселяют на улицу. Может быть, нам в самом деле помогут. Хотя я в это не верю.

Она пошла, волоча ноги, как будто ей сразу стало сто лет. Она будто забыла про меня. Да и до меня ли ей!

«Нужно найти Роберта!» — решила я, сцепив зубы. Должен же кто-то вмешаться! Экран в звёздочке мерцал. Хочу быть там, где Роберт!

— Здравствуй, Роберт. — Я стояла у двери крохотного, прямо-таки игрушечного домика, сложенного из ящиков и фанеры. Дверь была открыта, поэтому можно было делать два дела сразу: поздороваться с Робертом, сидевшим внутри, и рассмотреть сооружение, непонятно почему не развалившееся сразу, как его только слепили.

— Вот так гостья, — насмешливо протянул Роберт, даже не пошевелившись. Как будто ждал моего прихода. Или хотел показаться таким «железным», невозмутимым парнем. — Входи, раз уж пришла. Чего ж там стоять.

Пригнувшись, я вошла. Здесь можно было только сидеть, поскольку потолок очень низкий. На стенах — яркие картинки. Кажется, вот этот апельсин можно взять, только руку протяни. На ящике стоит бутылка с цветной наклейкой. Наверное, пепси-кола. Из-под мятой газеты выглядывает пачка сигарет. Пустая. Неужели Роберта?

— Ты что, куришь?

— А, не обращай внимания, — машет рукой Роберт. — То ребята оставили. Мы здесь собираемся, чтобы обсудить какое-нибудь дельце.

— Например, как стать богатым? — не удержалась я, чтобы не съязвить.

— Мой отец говорит — всё в мире от денег. И, прежде всего, счастье. У кого много денег, тот делает, что хочет. И может стать, кем хочет. Важно раздобыть много денег.

— Нет, Роберт. Никакие деньги не помогут стать добрым. Можно иметь много всего, но быть одиноким. И потом ведь есть совесть.

Я вспомнила про кошелёк.

— Можно присвоить чужие деньги, но никогда от этого счастливым не будешь.

Роберт почему-то рассердился:

— Ты чего пришла? Чего заявилась? Про совесть мне рассказывать?

— И про это. То есть не совсем. Просто я подумала… Ты ведь обещал поговорить с отцом. Чтобы их не выселяли.

Он растянулся на полу и заложил руки за голову. Теперь здесь и повернуться негде. Я примостилась на мягком кубике, обтянутом материей. Кажется, он называется пуфик. Похоже на собачье имя.

— Ничего у меня не вышло. Отец накричал на меня, не суйся, говорит, не в своё дело.

Глупо было надеяться на помощь Роберта. Напрасно я сюда пришла.

— Ты, наверное, думала, что сумеешь изменить мир: приехала, вмешалась — и всё будет так, как ты привыкла у себя, там, далеко, — он словно читал мои мысли. — Отцу Джоан будут платить за болезнь, сама она будет ходить не на работу, а в школу, а мой отец распорядится и никого не станут обижать. У нас всё иначе, понимаешь, иначе! Миллионер может купить дом, корабль, завод вместе с рабочими. А если мой отец будет своевольничать, его выгонят из полицейских, он будет таким же безработным, как отец Джоан.

Вдруг Роберт приподнялся и быстро заговорил:

— Лана, давай станем миллионерами! Ты сказала, звёздочка умеет перемещать с одного места в другое, правда? Пусть она переместит нас в банк, мы там схватим деньги и потом — сюда, обратно, а? Ну, боишься рисковать, пусть меня одного — туда и назад! Минута — и у меня мешок денег!

— Такой большой, а такой глупый! — как можно спокойнее ответила я. — Тебя же поймают там или здесь. Или чуть позже. И посадят в тюрьму. А миллион отберут.

Я всегда считала, что мечта — это замечательно. Почему же так грустно и даже как-то стыдно от мечты Роберта — достать много-много денег?

— Я не умею тебе рассказать, почему всё так, а не иначе. Это тебе надо к дяде Филиппу. В порт.

Порт — значит, волны плещут о берег, стоят корабли, гудят краны…

— Кто такой дядя Филипп?

— Там узнаешь. Может, твоя волшебная звёздочка покажет своё умение?

Конечно, можно было не тратить силу звёздочки на такую ерунду — добрались бы до порта как-нибудь иначе. Но так уж и быть.

«Хочу, чтобы мы оказались в порту», — произнесла я мысленно. Замерцал экран, подёрнулся пеленой, потом стало проясняться, уже видны очертания кораблей…

Эй, Роберт, чего ты здесь околачиваешься? — невысокий человек, рыжий и кудрявый, приветливо помахал рукой. — В порту забастовка.

— А, дядя Филипп! Ты-то нам и нужен! — заулыбался Роберт и вполголоса мне объяснил: — Иногда вместе с газетами я продаю и их листки. Мне ведь всё равно, что продавать. Лишь бы платили.

Мужчина подошёл к нам, дружески хлопнул Роберта по спине и сказал:

— Как вы прошли — вокруг порта полиция. Кстати, как она там поживает?

— Отлично поживает, дядя Филипп. А если вы хотите узнать подробнее, спросите полицейских, когда они будут разгонять забастовщиков, — беззлобно пошутил Роберт.

— О, тогда не до расспросов, — усмехнулся дядя Филипп. — Что тебя привело к нам? Мы с тобой в расчёте или кто-то должен?

— Нет, нет, всё в порядке, шеф. Но видите ли, у этой девочки очень много разных вопросов, на которые я не могу ответить.

— Какие же это вопросы?

— Ну, например, почему вы бастуете.

Совсем не собиралась я про это спрашивать. Хотя, действительно, почему они бастуют?

Поглядывая на меня, Роберт достал жвачку, положил её в рот и, прищурившись, добавил:

— Она очень любопытная девочка.

Дядя Филипп почесал свою рыжую кудрявую голову испросил:

— Хочешь, чтобы я рассказал ей об оружии?

— Да, — коротко ответил Роберт.

— Но зачем ей знать о таких вещах?

— Ей хочется понять, почему одни живут хорошо, а другие — плохо, пожал плечами мой необычный товарищ.

Дядя Филипп наклонился ко мне:

— В самом деле тебе это интересно?

— Расскажите мне о забастовке, — попросила я.

— Попробую объяснить. — Он достал сигареты, спички, закурил. — Самая дорогая вещь в мире — оружие. Бомбы, танки, подводные лодки. Чтобы сделать такое чудовище войны, как бомба, надо денег во много раз больше, чем для того, чтобы построить дом. И потом — дом ведь для того, чтобы человек жил, а бомба для того, чтобы человека убить. Мы хотим, чтобы всё оружие на земле было уничтожено, чтобы его перестали делать во всем ми ре. Да понимаешь ли ты, малышка, о чём я говорю?

— Понимаю, но просто удивительно, что есть люди, которые хотят войны. Они ведь тоже могут погибнуть!

— Надеются уцелеть.

— Лучше бы позаботились о таких как Джоан, Майкл…

Роберт украдкой глянул на меня, и я добавила:

— Да и у Роберта, может быть, тогда была бы другая мечта.

Дядя Филипп удивлённо посмотрел на меня и обратился к мальчику:

— Ты не объяснил мне, зачем это девчушке знать?

— Она из Советского Союза, — как бы нехотя сообщил Роберт.

— Что, что? — не поверил своим ушам дядя Филипп, такое у него стало лицо растерянное, даже рот открылся. Он как будто хотел что-то сказать, но передумал. А рот закрыть забыл.

— То, что слышишь.

— Макс, иди сюда! — рыжеволосый мужчина схватил за полу проходившего мимо человека. — У нас гостья из Советского Союза.

Мне стало неловко. Какая я гостья! Так, обыкновенная девочка. Но вокруг стали собираться люди, все глядели на меня и улыбались.

— Ты ходишь в школу? — спросил усатый, присев передо мной на корточки.

— Конечно!

— И сколько платят твои родители?

— Нисколько. Разве за школу нужно платить?

— Эй, Том, спроси, какую помощь получают безработные! — крикнул кто-то сзади. За меня вступился дядя Филипп.

— Ну откуда девочка может знать, сколько платят по безработице!

— Про безработных я не знаю. Я только знаю, что возле трамвайной остановки, недалеко от школы, есть большая доска, и на ней много-много объявлений «Требуются на работу». Одно возле другого, густо-густо наклеены. Я их из любопытства прочитываю, когда мы с бабушкой трамвая ждем. Если куда-нибудь ехать надо.

— Говорят, в Советском Союзе в самом деле нет безработных, — пожимает плечами Том и приглаживает усы. Остальные переглядываются, хмыкают. То ли верят, то ли нет.

— А это правда, что все дети — и большие и маленькие, летом уезжают к реке или к морю, там загорают, купаются и даже лечатся, если нужно?

— У Тома трое ребятишек, вот его всё и интересует, — как бы извиняясь, говорит худой, в клетчатой рубахе человек, которого дядя Филипп назвал Максом.

— Конечно, правда! У нас есть ещё самый главный пионерский лагерь — Артек. Туда едут самые лучшие ребята, отличники, ну и если хорошую стенгазету выпускают или поют, танцуют. Спортом занимаются. Но кроме Артека ещё тысячи пионерских лагерей. Я тоже в одном была. Прямо на берегу моря. Загорела, стала совсем чёрная. Чернее, чем Майкл.

Чего это я про Майкла? Они могут его и не знать.

Они расспрашивали о совсем простых вещах и удивлялись им. Казалось, мы все давно знакомы, такие славные, добрые люди! И я решилась сказать дяде Филиппу:

— У меня есть просьба. У вас работал один человек. Его плита придавила. А теперь Джон, вернее, Джоан, вместе со всеми на улицу выселяют. Просто ужас какой-то!

— Я его помню, — сказал Макс. Совсем седые, волнистые волосы делали его похожим на соседа нашего, профессора. Он тоже худой и высокий. И голос такой же — тихий, но строгий. — Надо помочь.

— С каждым может случиться, — вздохнул отец троих ребятишек усатый Том.

— Ладно, нам пора, — вмешался Роберт. Надо не надо — он вставлял это словечко: «ладно». И сразу за руку. Если у меня не осталось синяков от его хватаний, так это чудо. — Её поезд скоро уходит.

Только я хотела спросить, какой это, интересно, поезд у меня уходит, как дядя Филипп засуетился:

— Мы и так тебя задержали, малышка. Родители, наверно, волнуются. До свидания!

— Счастливо! Привет Советскому Союзу! — каждый хотел до меня дотронуться, улыбнуться на прощанье.

— Спасибо вам, дядя Филипп! Привет вашим малышам, Том! Не забудьте про Джоан, Макс! — мне вдруг стало жалко с ними расставаться, хотелось сказать что-то особенное, даже в горле защекотало. — Я вас всех не забуду. Пусть у вас будет всё хорошо!

Они махали мне вслед, а Роберт тянул меня, будто и в самом деле мы опаздывали на поезд.

Даже удивительно, что рядом с таким шумным местом оказался совсем безлюдный переулок. Ну вот, сейчас Роберт опять станет уговаривать: «Отдай звёздочку» — или просить: «Сделай меня миллионером». Я уже приготовилась стыдить его, вообще как-то выбить дурацкую мысль о миллионе, но он молчал.

Он стоял, засунув большие пальцы рук под пояс и раскачиваясь с носков на пятки, с пяток на носки. Стоял и смотрел в землю, хотя там ничего не было. Нет, по земле полз-переваливался чёрный жук, совсем такой, как дома. Может, крылышки у него другие, но он же не летел, рассмотреть нельзя. Остановился у самой моей босоножки, потрогал её усиками и пополз в обход. И мне до слёз захотелось домой. Домой хочу! К маме, к папе, к сестричке! В наш двор хочу! И ещё к бабушке! Ой-ой-ой! Бедная бабушка, всё дожидается горчичников!

— Вот что, Лана, — на что-то решившись, глухо сказал Роберт. Я даже вздрогнула от его хриплого голоса. — Сейчас мы отправимся с тобой ещё в одно место. Только не знаю, как объяснить, где оно.

— А ты сильно думай, звёздочка поймёт, — великодушно ответила я. Мне не хотелось с ним ссориться.

Он наклонился к звёздочке. На экране появились непонятные тени, кресты.

— Что ты там видишь?

— Ты только не пугайся. Я хочу, чтобы мы оказались… на кладбище.

— Где? Ничего себе прогулочка! — воскликнула я. Прямо мороз по коже!

— Это очень нужно, честное слово.

Ну что ж, кладбище так кладбище. Хотя и страшновато.

«Пусть будет так, как хочет Роберт», — отдала я мысленно команду.

Тропинка шла между колючими кустами, неяркими цветочками.

— Здесь похоронен брат моей матери, — хмуро сообщил Роберт, останавливаясь возле тёмной таблички. — Видишь, написано: «Лётчик военно-воздушных сил Норман Мейлер». Он воевал с фашистами, ранили его. Возле Берлина. И не смогли спасти. Дома у нас не любят о нём вспоминать. То есть отец не любит, а мама иногда рассказывает. У него были русские друзья. Он вообще о русских говорил только хорошее. Вместе воевали против фашистов, должны и дальше быть вместе, — так он говорил. Мама ездила к нему в госпиталь. Но ничего нельзя было сделать. Я думаю, жаль, что его нет. Мы бы с ним дружили.

Задиристый, дерзкий Роберт повернулся ко мне, и глаза у него стали большими и светлыми, даже очень светлыми, как если бы он собирался заплакать. Он протянул ко мне руку, я невольно отшатнулась, но он всё-таки дотянулся до плеча моего — осторожно и ласково — как друг.

— Ты не думай про меня совсем плохо. Очень уж иногда хочется какой-то другой жизни, не бежать чуть свет за газетами, чтобы заработать, заработать, заработать…

Глядя на табличку, он спросил:

— Ты про пионерские лагеря не выдумала? Те, что у моря.

— Нет, — покачала я головой.

Ещё недавно я его прямо ненавидела, а сейчас он стоял такой беззащитный, хотя был на голову выше меня.

— Приезжай к нам учиться. К нам отовсюду приезжают учиться, столько иностранцев!

— Ладно! — оборвал меня Роберт. — Прощай, Лана.

Через кусты, не оборачиваясь, пошёл он к выходу с кладбища.

— Передай привет Джоан и Майклу! — кричу я.

— Если небольшой, то передам. Большой в карман не влезет! — Роберт всё же обернулся и шутливо оттопырил карман.

Мне пора возвращаться. Но отчего так щемит сердце?

Теперь я хочу побывать в будущем. Если б узнать, что станет с Машей и Антоном, Джоан и Робертом. Да и про себя интересно.

В стекле картины на стене отражалось только мое лицо. Опустилась занавеска, за которой столько событий. Как приснилось. На руке почти незаметный синяк — могла упасть и о камень удариться. Но я знаю, это след от руки Роберта. Совсем не болит, даже чуточку грустно, что пройдёт.

— Я хочу побывать в будущем!

Фёдор Антонович, вообще-то старичок маленький, сейчас кажется большим. Я смотрю на него сидя, а он уставился на меня сверху пронзительными голубыми глазками-буравчиками из-под рыжих мохнатых бровей. Синяя куртка расстёгнута, видна клетчатая рубаха с разноцветными пуговицами. Может, это не пуговицы вовсе, а какие-нибудь сигнальные кнопки. Придвинул второе кресло, сел напротив и потрогал одну из пуговиц. Нечаянно или специально? И произнёс медленно, странно приглушённым голосом:

— Готовы ли вы, сегодняшние дети, к встрече с будущим?

Такую торжественную фразу произнёс, как будто контрольная начинается.

До чего удобные кресла у Сыроярова! Сидишь, и тебя убаюкивает — хочется закрыть глаза и подремать. Нарочно стараюсь рассердиться, а то усну.

— Глупости какие! Чего ж там готовиться! В будущем будет всё, как надо!

Ох, устала. Даже языком лень шевелить… И тут соображаю, что языком-то как раз и не шевелю. Молчу, только думаю. И у Фёдора Антоновича губы не двигаются. Вот это да! Но мы же вроде разговариваем?

— Отдыхай, не суетись, — губы у Сыроярова не двигаются, а слова слышу! — Так легче разговаривать, мысленно. Понимаешь?

Я киваю. Необычайное тепло расходится по телу. Сама собой зажглась старинная лампа под зеленым абажуром, в комнате наступил вечер.

— Закрой глаза, Лана. Не бойся, не уснёшь. Смотри.

Сам, пожалуй, какую-то пуговицу тронул. Потому что передо мной кино началось. Только без звука.

Звонка не слышно, но все бегут на переменку. Костя не бежит. Он бегать не любит — толстый. И конечно, жуёт бутерброд. На каждой переменке жуёт. Как в него только влезает! Дожевал до половины, отдувается. Не может больше. Что же он делает? Подбрасывает вверх, колбаса отлетает в сторону, а хлеб, ловко отфутболенный, падает на середину дороги. Костя равнодушно отворачивается и идёт к школе. Мне отлично видно, как на булыжнике белым сиротливым пятнышком лежит кусок батона. Сейчас проедет машина, раздавит его. Девочка переходит дорогу. Осторожно так, но сторонам оглядывается. Ой, до чего похожа на Машину сестричку, Наташку! Ну, та, которая из прошлого, которая пирог с фасолью выбрала! Да нет, померещилось. Откуда ей взяться? Просто я на брошенный хлеб посмотрела, вот она мне и померещилась. Я открыла глаза. Не хочу смотреть на Костю.

— Воспитываете? — громко говорю старику. Он не отвечает. Смотрит в окно. Что он в темном окне может видеть?

— Спокойно, Лана. Закрой глаза. Это коротко.

Ладно, как любит говорить Роберт. Посмотрим, что на этот раз.

Идут двое — девушка и парень. Но, видно, иностранцы. А наши ребята за ними бегут. Чего бегут? Парень время от времени достает что-то из кармана и протягивает мальчикам. Они берут, хватают, толкаются. Потом те двое опять идут, потом опять останавливаются и протягивают цветные пакетики! Жвачка! Жвачка это. Пакетики падают на землю, долговязый мальчишка, самый сильный, наверно, отталкивает остальных, с земли подбирает, в карманы прячет.

— Ну, знаете, эту гадость не собираюсь смотреть! — я решительно поднимаюсь с кресла. — Зачем вы мне такое показываете?

— Мне приятно, что у тебя испортилось настроение, — устало отвечает Фёдор Антонович, — к сожалению, такая история была. Какими станут эти мальчики, когда вырастут?

— Какими вырастут, такими вырастут. Поумнеют.

— Но ты хочешь узнать про будущее?

— Так про будущее же! При чём здесь эти!

Лампа освещает Сыроярова сзади, лица не видно, волосы просвечиваются — такое рыжее облачко. Если не очень пристально вглядываться, так его в кресле и не разглядишь толком, есть он там или одна куртка лежит. И слова от него ко мне порхают невидимо, неслышно.

— Мы с тобой сейчас, Лана, заглядываем в будущее. Оно станет таким, каким сделаете его вы.

— Как же мы его сделаем? — я опять опускаюсь в кресло, меня в него как магнитом тянет.

— Ты помнишь, что завещал детям Владимир Ильич Ленин?

— Конечно, помню. Учиться, учиться и ещё раз учиться.

— А почему именно учиться?

— Ну, это понятно. Чтобы дети были грамотными.

— Ещё.

— Чтобы стали специалистами, инженерами, в машинах всяких разбирались.

— Зачем?

— Как зачем, Фёдор Антонович? Вы же старые фильмы видели? Там люди землю лопатами роют, никаких тракторов нет, а потом трактора появились, потом — экскаваторы. А сейчас вообще такие машины, что и не выговоришь сразу. Даже Алла Пугачёва ноет про синхро-фа-зо-трон. Уже его в школе изучают. В нашей, правда, пока не изучают.

— Значит, будущее делают люди? Вернее, люди, у которых есть знания.

— Получается так!

— К двухтысячному году, ты, Лана, станешь совсем взрослой. И ты и другие ребята. Вот я и говорю, что будущее станет таким, каким вы сумеете его сделать.

— Интересно вы поворачиваете, Фёдор Антонович. Значит, к будущему действительно надо готовиться?

— Действительно надо.

— Вот если бы ребята смогли побывать вместе со мной там, где побывала я, они бы над многим задумались.

Фёдор Антонович встал, подошел к стене, погладил рукой стекло.

— Мы напишем об этом книгу. Тогда о твоих путешествиях смогут узнать тысячи ребят.

— Но я не побывала в будущем!

— Давай сделаем так: о будущем спросим у самих ребят. Каким они его себе представляют? И что надо сделать, чтобы оно было счастливым и добрым. Мы попросим их написать тебе об этом. Ты свой адрес помнишь?

— Конечно. Киев-96, бульвар Верховного Совета, дом 27а, квартира 75. Светлане.

— Мы ещё встретимся, Светлана. В будущем. В будущем. А теперь мне пора.

Я стою возле раскидистого, шелестящего клёна. Будто он что-то мне говорит негромко, а что — разобрать не могу. В руках — баночка мёда и горчичники. Нет, что-то ещё. Коробочка! Щёлкает крышка — красная звёздочка неярко, тепло светится. Значит, всё было? Но где же Фёдор Антонович, где его дом хотя бы? Вокруг только деревья. Безлюдный переулок.

Наверное, я могу сейчас взять звёздочку в ладонь, произнести заветные слова и…

Нет, ребята. Я подожду ваши письма. И мы отправимся в будущее вместе. Ладно?