Задыхаясь от возбуждения, Вольдемар легко, как будто только этим всю жизнь и занимался, забрался на крышу губернаторского дома и сразу же отскочил от взмаха нацеленного к его ногам острия шпаги пастора, который полез следом. Тот запутался в одежде, чертыхаясь, с треском ткани разорвал её, обнажив в прорехе военный кожаный камзол, затем отшвырнул обрывок чёрной ткани и в ярости бросился на противника. Вольдемар поджидал его петухом, подбоченившись левой рукой в кожаной перчатке с широкими отворотами. Отбил одно нападение пастора и другое прежде появления за краем крыши головы новобранца, который тут же исчез. Возле ратуши через площадь прозвучал выстрел мушкета, и пуля влепилась в кирпичную трубу рядом с пастором, что вызвало у того поток остервенелой брани в сторону стреляющего, которому он пригрозил шпагой. Оттуда больше не стреляли, но на крышу стал влезать офицер с мушкетом.

– Ну что ж, прощай! – голос, каким Вольдемар объявил странному пастору предложение полюбовно расстаться, был глухим из-за прикрывающего рот шарфа. – К сожалению, я должен бежать.

Он ловко увернулся от выпада шпаги за следующую трубу и, пробежав по крыше, сильно оттолкнулся, пролетел над провалом улочки, разделяющим обращённые к ней дверными входами дома. Словно кошка, мягко опустившись на черепицу крыши противоположного дома, он быстро пересёк её к дальнему углу, с него шумно спрыгнул на пристройку, затем во двор. В твёрдом намерении перепрыгнуть над улочкой следом за ним, пастор разбежался, но в последнее мгновение потерял уверенность, что ему это удастся, и попытался приостановиться на краю черепиц. Он нелепо замахал руками и выронил шпагу, отчаянно стараясь сохранить равновесие. Черепицы угрожающе затрещали, он не удержался и полетел вниз, где как раз приостановилась дорожная карета. Испуганные лошади рванулись вперёд прямо на выезд к площади, однако кучер справился с ними, остановил мордами против толпы, загородив солдатам, стражникам улицу, самую удобную для погони за таинственным беглецом.

Карета, которая так кстати оказалась под падающим пастором, внутри была обустроена разными удобствами для дальних путешествий, и в ней были двое. На переднем мягком сидении спиной к ходу дремал полный и с широкими щеками ксёндз иезуит. Толстые, как колбаски, пальцы иезуита были сомкнуты в замок на его тугом животе поверх и чёрной сутаны и цепочки с серебряным крестом. Внезапное падение на карету чего-то тяжёлого и рывок лошадей, как пыль из ковра, вытряхнули из него дремоту. Веки его приоткрылись, и он встревожено уставился маленькими мутно-серыми глазками на женщину, которая сидела напротив. Она была в самом расцвете женской красоты – властная и породистая полька с высокой полной грудью, с синими глазами и безупречным овалом славянского лица, щедро обрамлённого светлыми золотистыми волосами. Тридцатилетний возраст и жизненный опыт развеяли многие девичьи мечтания и надежды – в ней чувствовалась необузданная решительность светской львицы и привычка ни в чём себе не отказывать.

Если она и испытала замешательство, то оно было кратким, как полёт шальной пули. Отстранив атласную занавеску с оконца дверцы, она хотела выглянуть наружу и едва не ткнулась лбом о сунувшийся сверху вытянутый нос тёмноглазого мужчины средних лет с резкими чертами узкого белобрысого лица, на котором будто от рождения запечатлелось выражение, что он занят очень серьёзным делом. Свисая вниз головой, он посмотрел на неё, снял непонятно как не упавшую пасторскую шляпу и, попытавшись наскоро поприветствовать женщину, быстро представился.

– Капитан Лёвенхаупт, – буркнул он из своего неудобного положения.

– Что вам угодно? – резко спросила полька.

Капитан увидел на дверце графский герб, и голос его приобрёл почтительный оттенок.

– Простите, графиня, дело государственной важности, – скороговоркой объяснил он своё неожиданное появление наверху кареты.

– На крыше моей кареты? Очень мило. – Её не тронула его почтительность, она вызывающе язвила. – И что вы там нашли? Заговор против шведского короля?

– Прошу не шутить, – посерьёзнев сверх всякой меры, попросил Лёвенхаупт.

Графиня отозвалась с властным раздражением не привыкшей терпеть возражения женщины:

– Слезайте немедленно!

Голова капитана исчезла, и стало слышно, как он слезает к козлам кучера, от них на землю.

– Ищите! Окружить квартал! – принялся он распоряжаться солдатами и стражниками среди ворчания толпы, недовольной, что у неё отняли занятное зрелище именно тогда, когда она как раз начала входить во вкус. – Шпион не должен уйти!

Графиня вопросительно глянула на ксёндза. Он успокаивался от вспышки фанатичной ненависти при виде пасторского одеяния и готов был вновь погрузиться в расслабленную вялость тела и духа.

– Случайное совпадение? – с доверительным беспокойством спросила она негромко.

– Думаю, да. – Иезуит кивнул в подтверждение тихо произнесённым словам и посмотрел через оконце на дом губернатора. – Но мы, кажется, приехали.

Кучер то ли услышал его, то ли догадался сам, взмахнул вожжами над двумя парами серых иноходцев, и карета осторожно выехала из улицы, повернулась и подкатила к парадному входу жилого губернаторского здания, ставшего предметом возбуждённого любопытства многоголовой толпы.

Женщина, которая упоминалась в их разговоре на борту военного корабля, проводила тот вечер не столь весело, как хотела бы и как намеревалась после утомительно долгой, многодневной поездки в карете. Вместо беззаботного времяпрепровождения в гостях у родственницы в лучшем доме Риги, она вынуждена была присутствовать при тягостных объяснениях разгневанного неожиданно разбуженными подозрениями мужа и оскорблённой ими молодой жены, которой пришлось и поплакать.

Рано разбрелись по разным спальням и легли спать, рано поднялись следующим утром. Хорошо ещё неотложные дела заставили графа Делагарди отбыть до завтрака. За продолжительным завтраком обе молодые женщины, как и подобает родственницам, к тому же давним подругам, пришли к полному согласию о несносности его поведения.

Потребность поболтать о том, что можно было бы обсудить прошлым днём, заставила польку задержаться дольше, чем она рассчитывала. Только к полудню услужливо пропускаемая слугами она с подругой вышла из облепленной зеркалами большой прихожей к карете на ратушной площади. Серый и отточенный беличьим мехом шерстяной плащ с изысканной небрежностью обхватывал ею плечи, а шёлковый бант его лент слегка стягивал ей высокую грудь, тогда как подруга провожала её в прекрасно сидевшем на ней розовом домашнем платье. Проглянувшее в облаках солнце обласкало их своим вниманием, подчёркнуло яркую привлекательность обеих оживлённых разговором родственниц. Они будто не хотели расставаться и уж по своей воле точно не расстались бы ни за что на свете, но, увы, вынуждены были подчиняться не зависящим от них велениям судьбы. Не спуская с них маленьких глазок, за ними сытым балованным котом следовал иезуит, он же исповедник и поверенный польки, словно наглядно олицетворяя власть такой разлучницы судьбы над одной из них.

– Ты бы видела, Бетти, он такой одинокий и беззащитный, – нежно проговорила жена губернатора. И полька невольно глянула на верхний проём окна, где работники прилаживали новую раму, постукивали по ней деревянным молотком. Затем посмотрела на сваливаемые в кучу на площади разбитые двери, обломки перил лестницы, битую посуду, развороченную мебель, прочий хлам, на всё, что выносили и выбрасывали из дома слуги и солдаты.

– Дорогая Клара, тебе надо развеяться, – полька заботливо взяла родственницу под руку. – Приезжай на лето ко мне. В Кракове и Львове будет очень весело. А потом, что ты о нём знаешь, кроме его собственных рассказов о самом себе? Поверь мне, дорогая, так драться могут только прожжённые авантюристы без средств и без всякого положения.

– Но, Бетти, я ничего не могу поделать. Чувствую себя наивной девушкой, и мне всё равно. – Клара мягко глянула на подругу.– Ведь и ты можешь потерять многое из того, что обеспечивает твоё положение. Муж говорил, у вас взбунтовались казаки и это очень серьёзно. А потом, ты не обижайся, но о тебе тоже отзываются, как об авантюристке.

Графиня оскорблёно сжала чувственные губы. И надменно высказалась в ответ на такое замечание:

– Я рано потеряла мужа и вынуждена вести свои дела сама. Впрочем, пусть глупцы болтают, что хотят.

Она с надлежащим вниманием отвлеклась для осмотра приготовлений к отъезду своей кареты. Слуги губернатора затягивали толстые кожаные ремни, крепили к заднику дорожные сундуки. На козлы взобрался кучер с обветренными красными лицом и руками, а пока устраивался, показал под ливрейным камзолом туго обтянутый зад, крепкий и надёжный на дальних дорожных перегонах. Подошедшая дородная кухарка вальяжно подала ему полную стопку, и он, следуя древним кучерским правилам и как бы исполняя важный обряд, шумно выдохнул и разом опрокинул водку в бездонное горло.

– Работа у нас такая, на холоде, – медленно выдохнув, сказал он ей, словно по необходимости снисходил до такого объяснения.

– И куда теперь? – уважительно полюбопытствовала кухарка.

– В Нарву.

Он сплюнул к куче губернаторского хлама и всем видом показал полную готовность отправляться хоть на край света. У приоткрытой дверцы кареты родственницы поцеловались, не вполне довольные одна другой, но обе изобразили искреннее огорчение от необходимости расставания.

– И где же он сейчас? – вдруг небрежно спросила графиня.

Подруга вмиг поняла, какой айсберг подразумевался под невинным поверхностным вопросом.

– Он временно вынужден скрыться из города, – объяснила губернаторша, интонацией выделив слово "временно".

Графиня отвернулась, чтобы не показать ей усмешки, поднялась в карету. Но когда села на привычное сидение с мягкими подушками и посмотрела на родственницу, лицо и синие глаза выражали сочувствие.

– Дорогая, я буду возвращаться через две недели, – сказала она. – Надеюсь, ты мне его покажешь.

Карета скрипнула и накренилась, покачалась, пока ксендз устраивался спутником графини напротив. Он закрыл дверцу, постучал в стенку над головой кучеру, и тот звучно щёлкнул кнутом. Две пары мышастых лошадей тоже хорошо отдохнули и резво стронули карету, покатили по площади и свернули на улицу, которая вела к самым главным, восточным воротам крепости.

Откинувшись на подушки, графиня холодно и расчётливо обдумывала то, что услышала от подруги, рассеянно осматривая появляющиеся, мелькающие окнами и пропадающие дома, мимо которых проезжала карета. Ксендза она, казалось, не замечала, давно привыкнув к нему, как к собственной тени. Он же пристроил руки на животе, позволяя векам тяжелеть и сонливому туману застлать сытые глазки.

– Дура! – тихо отозвалась размышлениям о подруге графиня. – Все эти авантюристы появляются и исчезают "временно". – Потом ход мыслей принял иное направление, и она прошептала для себя: – Впрочем, было бы любопытно взглянуть на него.

У крепостных ворот сзади кареты пристроились два местных всадника, которых она наняла для охранного сопровождения в предстоящем долгом пути с редкими придорожными селениями. Вскоре крепость осталась позади, а иноходцы легко покатили карету наезжей дорогой за пределы пригорода, привлекая к себе лишь редкие взоры поглощённых своими заботами его жителей.

А произошло следующее. После спуска с холма, наёмные охранники ускорили бег коней, стали нагонять карету. Иезуит заколотил кулаком в переднюю стенку за спиной кучера и отчаянно завопил:

– Гони же! Гони, болван!

Кучер оглянулся, и сам встревожился не на шутку. Кнут засвистел над лошадьми, обжигая их бока и спины резкими ударами. Карету рвануло и понесло. Побледневшая графиня на всякий случай вынула из кожаных чехлов сбоку от сидения два кремневых пистолета, на одном взвела курок. Однако выяснить намерения наёмников им не пришлось.

Разбойники появились внезапно, из оврага за кустарниками. Их было семеро, а кони под ними легко срывались на рысь от нетерпения и резвости. Под пронзительный разбойный посвист они пальнули из своих пистолетов, и пёстрая лошадь усатого наёмника, который уже настигал карету, опрокинулась через голову, забила ногами, подмяв и раздавив лукой седла беспомощного седока. Разбойникам не нужен был ни он, ни второй наёмник, – тот испуганно ринулся с дороги в лес, но никто не проявил желания преследовать его, – они стаей голодных волков понеслись за поднимающей дорожную пыль каретой.

Кучер привстал, чтобы было удобней нещадно стегать по вспотевшим спинам и бокам скачущих бешеным галопом иноходцев, и карета стала постепенно отрываться от своры преследователей, которые щедро посылали ей вдогонку свист, ругань и угрозы. Когда показалось, что разбойники остались с носом, на мгновенье вскинув голову, кучер неожиданно увидел много впереди ветвистую крону недавно поваленной сосны – она лежала поперёк дороги, перегораживая всю ширину, так что объехать её как-либо не представлялось возможным. Изо всех сил натягивая вожжи на себя, он вздёрнул морды лошадей. Они захрапели, не видя больше колеи вынужденные замедлять и замедлять бег. Он не стал ждать, пока карета остановится и, как куль, свалился в придорожную траву. Быстро поднялся на ноги, прихрамывая, бросился за ближние деревья и в лес.

Иноходцы сами остановились против ветвей поваленной сосны, мускулы их дрожали от напряжения, дыхание было надрывно хриплым и частым.

– Возьмите! – графиня решительно протянула второй пистолет ксендзу.

Иезуит отпрянул от неё и спрятал руки за спину.

– Но их семеро?! – забормотал он растеряно.

Затем под её горящим взором неохотно, будто вынужденный брать хвост чёрта, всё же взял пистолет, забывая, что надо взвести курок.

Разбойники шумной стаей окружили карету, попрыгали с коней. Матёрый главарь с некогда рассечённым левым ухом увидел, кто были в карете, и серые глаза его при виде женщины заблестели. Он оттолкнул нетерпеливого сообщника в засаленной шляпе, без предосторожностей сам с хищной ухмылкой распахнул дверцу. В то же мгновение изнутри грянул выстрел, обдав его пороховым дымом. Спас его стальной нагрудник – в упор направленная женской рукой пуля скользнула от сердца в плечо. Он заскрежетал зубами от боли, а, когда дым поредел, графиня увидела, что сабля упала ему в ноги, а он удерживал ладонью выступающую на одежду кровь.

Напуганный её выстрелом иезуит уронил второй пистолет. Он вскинул обе трясущиеся от страха руки с золотыми перстнями на пальцах, показывая, что у него-то никакого оружия нет. Однако главарь не желал замечать его присутствия. Как мел, бледными, тонкими губами он постарался изобразить предназначенную женщине улыбку.

– Я хотел воспользоваться столь редкой встречей сам, – заметил он, раздельно выговаривая слова, с прищуром глаз оценивая её лицо, грудь, сильное и стройное тело. – Но теперь придётся отдать им. Я их должник.

Он качнул голову, указывая на двух подельников, которые открыли другую дверцу. Они загоготали, их гнусные хари с густой щетиной на щеках и подбородках растянулись в предвкушении удовольствий от предстоящего насилия.

– Она ваша, – объявил он им, и обратился к другим. – И любого, кто отдаст за неё свою часть добычи!

Желающих расстаться со своей долей не нашлось, и двое негодяев схватили графиню, грубо вытащили из кареты, потащили к деревьям. Остальные пинками вытолкали ксендза на дорогу, как с куклы, сорвали крест, перстни и затем, мало обращая на него внимания, принялись потрошить содержимое кареты. В сундуке под откинутым задним сидением один из них среди прочего выхватил увесистый мешочек из пурпурного бархата с изящно вышитым на нём белым орлом. Встряхнул его, и частый звон не просто монет, а золотых червонцев, подтвердил лучшие ожидания грабителей. Они повеселели, выгребли и вывалили из сундука на напольный коврик расшитую жемчугом дорогую женскую одежду, золотые, украшенные драгоценными камнями браслеты, ожерелья, перстни.

Первым заметил приближение одинокого всадника со странной чёрной личиной на голове раненый главарь. Уверенная неторопливость скачущего галопом жеребца не понравилась ему. К тому же у всадника на поясном ремне висели ножны с саблей и тройной джид, а в укреплённых по бокам седла чехлах торчали рукояти пистолетов. Главарь проклятьями и пинками с трудом оторвал подельников от грабежа, заставил вспомнить об оружии. Но всадник опередил их. Пришпорив жеребца, ловко выдернул из джида короткую сулицу, с ходу метнул её в того, кто быстро поднял кремневое ружьё. Вторая сулица будто сама собой выпрыгнула ему в руку и в мгновение ока пронзила живот разбойнику, который кинулся с обнажённым клинком длинного кинжала к ноге его коня. Третья сулица влетела в дверцу кареты, пронзила над локтем волосатую руку, которая не отпускала увесистый пурпурный мешочек, и вопль разбойника убедил всадника, что осталось лишь трое противников.

У пышной кроны заваленной поперёк дороги сосны он с ловкостью степного наездника высвободил руки, ногами развернул жеребца, и оба пистолета оказались в его руках, пальнули одновременно. Один в сторону рыжеволосого коротышки, который показался за каретой с вскинутым и нацеленным ружьём, а другой туда, где двое грязных увальней пытались совладать с бешеной кошкой в образе опрокинутой на спину женщины.

Ни одна пуля не пропала даром. Коротышка завалился на ружьё. А хватка подстреленного в голову насильника ослабела, и женщина проворно воспользовалась этим, извернулась, выдернула нож у второго, который дышал в лицо перегаром, и по рукоять вонзила клинок ему под рёбра. Она столкнула его на щетину травы прежде, чем алая кровь с рукоятки ножа измазала разорванное платье.

Схватка закончилась, дольше сопротивляться было некому. Среди предсмертных хрипов, стонов и бессильных проклятий раненых сообщников по так хорошо начатому, однако неудачно завершившемуся разбою лишь главарь хранил озлобленное молчание. С вызовом ожидая своей участи, стиснув зубы так, что побелели скулы, он не тронулся с места, когда мужчина с чёрной личиной на голове направил к нему жеребца, легко спрыгнул напротив. Но неожиданному победителю в схватке с его людьми словно не было до него самого никакого дела, он выдернул сулицу из живота корчащегося разбойника, а потом только небрежным рывком оторвал возле раны в плече главаря кусок рукава. Тот заскрипел зубами и, сдерживая вскрик, подавил безрассудную ярость загнанного в угол волка. Серое, с поперечной морщиной на низком лбу узкое лицо его покрылось каплями пота, перекосилось от боли и бешеной ненависти, а молодой мужчина в личине спокойно вытер тканью кровь с древка и наконечника сулицы, вернул короткий дротик в гнездо джида.

– Ещё встретимся, – зло прохрипел главарь, когда понял, что противник не собирается наказывать его и проявляет к нему презрительное равнодушие. – Тогда посмотрим, чья судьба возьмёт верх.

Он вызывающе дерзко отвернулся и пошёл по дороге обратно, нескорым шагом удаляясь от кареты и от предательницы фортуны, которая неожиданного отвернулась к другому, лишила его за пару минут всех сообщников и богатой добычи. Казалось, его угроза не произвела никакого впечатления на Вольдемара. Он успел высвободить и оттереть от крови две другие сулицы, заполнить гнёзда тройного джида, когда из кустов боровом показался испуганный иезуит. Ксендз опасливо оглядывал побоище, не зная, как относиться к странному мужчине со спрятанным за личиной, но очевидно молодым лицом, и песок на сутане лучше слов объяснял, что он валялся на брюхе в первом же укрытии, какое подвернулось при начале сражения.

– Слава богу, платье можно легко зашить, – оправляя причёску, громко сказала подошедшая к карете полька. Она знала, что похорошела от возбуждения и пережитой опасности. – И не ждите особой благодарности, – гордо обратилась она к своему спасителю. – Если бы я не подстрелила того мерзавца, вам пришлось бы плохо. Он один стоил остальных. – Она вскинула голову в возмущении от его спокойной занятости своим делом. – Кто вы, собственно, такой? Да снимите же эту дурацкую маску! Вы что, урод?

Раздражаясь тем, что он и не думает отвечать, она накинулась на подвернувшегося ксёндза.

– Вы прекрасно стреляете, отец иезуит, – поздравила она его с желчью, на какую способна только женщина.

Осознав, что всё страшное позади, ксендз обрёл уверенность дородного священнослужителя.

– Не дело святой церкви браться за оружие, – с достоинством возразил он её словесному выпаду.

– Ах, я и забыла, вы предпочитаете яд! – съязвила графиня. – Жаль, не в правилах этих негодяев предлагать вам выбор способа обороняться.

Ксендз предпочёл уклониться от перепалки и помалкивать. Он вообще предпочёл бы, чтобы его не замечали, пока он отягощён очень важными заботами. Оттаскивая от кареты к ближайшим кустарникам убитых и раненых, кратко благословляя мёртвых на путь к суду божьему, он проворно помогал им не отягощать себя ничем лишним на этом пути и выворачивал все чужие карманы. Отобрал свои крест и перстни, надел их, а все прочие ценности, какие обнаруживал, неизменно отправлял в свой внутренний карман под сутаной, безусловно полагая, что вправе получить возмещение за ущерб, не столько телесный, сколько моральный, вина за который несомненно выше.

Никто не заметил, как и откуда возник прихрамывающий кучер. С необычной серьёзностью и чрезмерным усердием он молчаливо занялся поправкой сбруи, осмотром ног и зубов лошадей. Затем столь же деловито оттащил поваленную сосну с дорожной колеи. Забрался на своё место на козлах и сосредоточенно застыл с вожжами в руках, олицетворением беспредельной преданности своим обязанностям.

Ксендз тоже привычно вернулся к своим обязанностям, устроился в карете, готовый надолго отдаться неодолимой дремоте, чтобы в одиночку переживать удовлетворение от нежданной добычи, которое затмило память о неприятных страхах, испытанных во время разбойного нападения. Ждали только графиню. Прежде чем забраться в карету, она приостановилась у откинутой ступени. С милой улыбкой вполне пришедшей в себя женственной красавицы протянула руку для поцелуя своему спасителю. Он наклонился к тонким, но сильным пальцам, и она с живостью тигрицы вцепилась другой рукой в личину на затылке. Но он как будто ожидал чего-то подобного, цепко перехватил запястье, после чего вежливо коснулся губами её руки.

– Мне больно! – предупредила женщина с нескрываемой досадой.

Однако запястье её было освобождено лишь тогда, когда она отпустила личину. Стоящий перед нею таинственный незнакомец выпрямился, и хлёсткий удар ладонью по прикрытой личиной щеке стал ему единственной наградой за спасение.

– Хам! – сказала она тоном оскорблённой донельзя женщины, которая привыкла к власти над мужчинами. Гневно сверкая глазами, она отвернулась, скрылась внутри кареты, чтобы там крикнуть кучеру, будто он был главным виновником происшествия. – Трогай же, бездельник!

Кучеру не надо было повторять распоряжение, он и сам желал поскорее убраться от этого места. Кнут защёлкал в воздухе, и карета покатила, стала набирать скорость, оставляя за собой извилистый след примятой колёсами травы, пока колёса не возвратились на залысины колеи. Графиня оглянулась через заднее оконце. Мужчина в личине подтянул ремень, поправил на боку тройной джид с серебряными рукоятями трёх сулиц и ловко поднялся в седло. Жеребец под ним зашагал вслед карете без понукания, быстро отставал, и наконец он и всадник пропали из виду.

– Хам! – прошептала графиня, отворачиваясь. Растревоженное пережитой опасностью и возбуждением всех чувств любопытство не было удовлетворено, и это язвило её тщеславие. Тщеславие ей подсказывало, что она будет мучиться, гадая, кто же был этот молодой незнакомец в маске. Женщина в ней вздохнула. – Но всё же в нём есть что-то привлекательное.

– Это был сам дьявол, – не то предупредил, не то возразил ксёндз.

– И дьявол спас иезуита?

Графиня не скрывала издёвки. Она натянуто рассмеялась ему в лицо, не в силах простить недавнее поведение.

– Никто не знает его истинных намерений, – упрямо стоял на своём иезуит. Он на ощупь накрыл крест у живота всей пухлой ладонью, и золото перстней брякнуло о серебро цепочки. – Быть может он и спас нас сегодня, чтобы только подвергнуть ещё большему испытанию завтра.

Последнее замечание напомнило польке, куда и зачем они направляются неблизкой дорогой недружественной страны без сопровождения надёжных людей. А подступающие сумерки хоть и обещали долгий вечер, напоминали о необходимости поторапливаться к ближайшему поселению, где есть постоялый двор, кухня и ночлег. И она задумчиво примолкла.

Чем ближе к реке, тем меньше было людей, тем реже встречались проявления веселья. Вобравшая в себя россыпь отражаемых звёзд речная гладь плавным течением холодно отчуждала себя и большой остров с сумрачной крепостью и высоким замком от беспечного города, и если шум праздничного веселья порывами ветерка порой разносился вдоль речного берега, то до отвесных толстых стен крепости доносился, уже присмирев, невнятными отзвуками. Словно для охраны её мрачного величия от этих отзвуков, за зубцами высоких башен мерно вышагивали шведские дозорные, хотя в связи с праздником их было меньше, чем обычно.

Неприступный замок внутри островной крепости прочно врос в землю, как будто пустил в ней каменные корни, и верхний ярус шести стенной, самой высокой башни замка уверенно возвышался над всеми городскими шпилями за рекой, был вровень с вспышками ярко взрывающихся петард. Часовому наверху этой башни очертания ночной Нарвы были видны как на ладони, а залитая факельным светом главная площадь представлялась светильником посреди бескрайней тьмы, на который слетелись множество окрестных двуногих букашек.

Много ниже, но над уровнем зубцов крепостной стены, там, где в этой башне было небольшое рабочее помещение коменданта крепости, похожий на бойницу оконный проём нехотя пропускал наружу желтоватое сияние, показывая, что бдели не только часовые. Сам комендант, статный, начинающий седеть в висках полковник сидел на жёстком стуле за массивным дубовым столом и при освещении от трёх свеч, которые трезубцем торчали из чашек бронзового подсвечника, делал записи в расчётной книге и переносил их в письмо. Отчёт о запасах пороха, военного снаряжения, наличном составе гарнизона срочно потребовали в столице в связи с возможными перебросками войск в затяжной войне. Он с удовлетворением вывел последнюю из затребованных цифр на листе бумаги, медленно свернул его и закрыл книгу.

Он поднялся со стула, в четыре шага подошёл к оконному проёму, как будто грубо вырубленному в толстой каменной кладке. Заложив руки за спину, некоторое время смотрел, как в беспорядочном движении огней веселится город за широким обхватом рукава реки. Ему были видны тёмные очертания большинства прибрежных улиц, тонкая полоса частично скрытой домами пристани и вытянутый в линию ряд торговых кораблей, некоторые из которых словно хотели спрятаться за теми же домами. Корабли застыли со связанными вокруг рей парусами и мерцающими, как светляки, точками светильников на кормовых возвышениях. Он приостановил взор на верхушках мачт, угадывая в обвисающих в безветрии лоскутках корабельные флаги. Все корабли приплывали из Балтийского моря к Финскому заливу и устьем реки поднимались к Нарве, которая привлекала европейских торговцев и процветала благодаря надёжной защите, обеспечиваемой островной крепостью. Иван Грозный знал, где русским нужна была мощная крепость для прорыва к морю, к доходной морской торговле. Волей обстоятельств она оказалась у Швеции, и ему, коменданту, была доверена миссия, не допустить возвращения её Москве, не дать русским выхода к Балтике. А такая цель будет главной для молодого царя московитов в готовящейся войне. И полковник испытывал удовлетворение от сознания выполняемого долга – он бдел, охраняя беспечный праздник других.

Пока он смотрел на вверенный ему город, внизу, от крепостной стены по двору метнулась и пропала у колодца тень мужчины. Присев и согнувшись у колодезного сруба, никем не замеченный тот мужчина поправил личину на голове и замер, вслушался в тишину двора. Ничто её не тревожило. Он вынул из кармана чёрного свободного камзола верёвку, мысленно прикинул, верно или нет отмерил необходимую длину и, убедившись, что именно такая длина и нужна, осторожно привстал и перекинул её через дубовый ворот. Один конец намотал поверх кожаной перчатки и сжал в кулаке, а за другой ухватился и опять прислушался. Стараясь не задеть ни накрученной на вороте цепи, ни прицепленной к последнему её звену бадьи, перевалился за стенку колодца и провалился в кромешную тьму. Ворот всё же тихо взвизгнул, и цепь брякнула, когда он повис и закачался на концах верёвки, отыскивая ногами опору.

От воды до середины своей высоты колодец был выложен камнями, которые удерживали на себе ровно обрубленные и ладно подогнанные дубовые брёвна, тёмные от времени. Мужчина в личине упёрся ступнями в одну стенку, а спиной в противоположную, на такой распорке собрал концы верёвки в левом кулаке и высвободил правую руку. После чего тщательно ощупал склизкие камни верхней кладки. Наткнувшись пальцами на отмеченный тремя дырками камень, он отсчитал от него вверх три бревна и тонким клинком длинного ножа провёл между стыками. Клинок углубился в щель, где осторожно чиркнул по патине бронзы. Потребовалось очень сильно надавить в этом месте, чтобы старый засов поддался усилию руки, зашуршал по камню, сместился. Три пробитых стержнями бруса слабо заскрипели, с помощью ножа стали проворачиваться на невидимых петлях и открыли лаз с подземным проходом, не столько видимый, сколько угадываемый по поглощаемым чёрной тьмой шорохам, будто там было питающееся ими чрево, которое изголодалось по звукам.

Наверху послышались шаги. Они приближались неторопливо, однако заставили бывшего в колодце молодого мужчину, не раздумывая, подтянуться на верёвке, сунуть ноги в лаз, елозя червём, углубиться в него по грудь и рывком дёрнуть один конец верёвки, высвобождая при этом другой.

Дежурный по кухне и посланный за водой солдат новобранец вновь попытался тихо напеть в нос легкомысленную песенку, и опять запнулся, вместо позабытого слова произнёс: «тра-ля-ля». Он опустил оба ведра на колодезную лавку, потянулся к подвешенной на крюке бадье и испуганно отшатнулся. Ему показалось, тонкая и длинная змея скользнула по цепи на вороте, вильнула хвостом и полетела вниз. Он невольно напряг слух, но ожидаемого звучного всплеска не последовало.

– Что за чёрт?! – прошептал он непослушными губами. Тряхнул головой и рукой, как будто стараясь отогнать наваждение. – Неужели я так пьян?

Он дохнул в ладонь, принюхался. Уловив носом запах пивного перегара, стал успокаиваться.

– Померещилось, – пробормотал он, подбадривая себя звучанием собственного голоса.

Однако снял с крюка укреплённую на цепи бадью и принялся проворачивать ворот, опуская её за водой, без прежней беспечности.

Мужчина с личиной на голове уже смотал вкруг локтя пойманную верёвку, и, чтобы бадья не стукнулась об откинутые брусья, пальцами потихоньку отклонил её в сторону. Потом задним ходом вполз в лаз, провернул к себе и закрыл вход брусьями, осторожно, чтобы избежать скрипов, закрепил их задвижкой. Очутившись в кромешной тьме, он выбрался к узкому и низкому подземному проходу, на ощупь пошёл вперёд, пока не наткнулся на глыбы камня в основании башни. На уровне живота оказался выступ покрытого ржавчиной штыря, другой был у подбородка, а над головой было похожее на низ дымохода отверстие. Слабый сквозняк вытягивал туда воздух из прохода, и дышалось легко. Ступив на нижний штырь, он просунулся в отверстие, нащупал третий штырь и поднялся, дотянулся до следующего.

Небольшая плоскодонка речного перевозчика ткнулась в городской берег, под её носом зашуршал подминаемый деревянным дном песок. Первым из лодки выбрался адъютант полковника, а затем, опираясь на поданную им руку, спрыгнула женщина в синей маске и в синем плаще поверх вишнёвого платья.

– Вы единственный кавалер в этом захолустье, – похвалила она адъютанта оживлённым до легкомыслия голосом и подхватила спутника под локоть.

– Я служил в Париже.

– Вот как? Так вы из наёмников? – проговорила она, многообещающе воркуя. – Потом мне обязательно расскажите, что вам довелось увидеть и где побывать. Это должно быть очень интересно.

Пологим берегом они поднялись к тёмным домикам бюргеров со средним достатком, улочкой направились к беспорядочно перемещаемым факельным огням, к нарастающему с приближением к городскому центру шуму хмельного веселья. На площади, куда они вышли, хозяйничали бродячие артисты. Артисты эти представляли собой вечных странников, появлялись то в одном ганзейском городе, то в другом, и городские праздники обеспечивали им основной заработок. В Нарве к ним присоединились и русские скоморохи с прирученными медведями. Но горожане в своём веселье уже дошли до такого притупления чувств от множества впечатлений, что только зрелище с опасностью для жизни выступающего способно было оживить всеобщее любопытство. И графиня устремилась туда, где толпа увеличивалась и уплотнялась, а с помощью бесцеремонного спутника вскоре очутилась в первых рядах зрителей.

Обветренный и с не сходящим за зиму южным загаром, точно насквозь прокалённый южным солнцем, высокий казак с запорожским чубом, в белой рубахе и в красных шароварах, изобразил зверское, как у турка, лицо, разложил на перевёрнутой пустой бочке три длинных восточных кинжала. Чтобы показать их остроту, он один за другим вонзил их в пень, затем выдернул крайний справа и, подхватив в ногах кусок толстой кожи вепря, полоснул по нему. Остриё разрезало кожу, словно это был тонкий шёлк. Казак расправил широкие плечи и, как если бы увидел опасного и заклятого врага, пронзительно сверкнул чёрными глазами. Полная бюргерша в толпе слабо ахнула. Там, куда он направил такой кровожадный взор, шагах в десяти от него, стоял стройный и хорошо сложенный молодой человек с вьющимися каштановыми волосами. Он был в белоснежной рубашке, в тёмных штанах, заправленных в коричневые сафьяновые сапожки, а запястья схватывали кожаные, зашнурованные наручи с серебряными пластинами. Широко расставив ноги и скрестив на груди руки, он приковывал взгляды благодаря щиту за спиной, на котором были нарисованы в китайской манере трое оголённых по пояс раскосых мужчин, чьи напряжённые в изворотах тела пронзали боевые ножи. Рисунки подчёркивали созерцательную отрешённость молодого человека: она в полной мере выражалась в его глазах и отвлекала внимание от сильного упругого телосложения, которое угадывалось под одеждой.

Не только бюргерши и их взрослеющие дочки отметили привлекательность молодого человека. Откликаясь на растущее внимание и нетерпение зрителей, он как бы очнулся от поэтической задумчивости и отцепил от поясного ремня бамбуковую палку, через внутреннюю полость которой была продета узкая полоска кожи с привязанным на конце свинцовым грузом. Намотав свободный конец кожаной полоски на пальцы, он начал раскручивать палку перед собой и, благодаря свинцовому грузу, раскрутил так, что она превратилась в подобие звучно рассекающего воздух полупрозрачного щита.

Казак вырвал кинжал из пня, примерил в руке, и вдруг метнул его в живот молодому человеку. Вздох ужаса, а затем облегчения волной прокатился по окружающей их толпе. Кинжал был отбит вращающейся палкой и, проворачиваясь в воздухе с переливами факельного света на клинке, упал на землю. Второй кинжал промелькнул вслед за первым, и будто со звоном разочарования от удара палкой взвился от груди стоящего перед мрачными рисунками мужчины и стал падать, сверкая отблесками факельного пламени.

– Дьявольщина! – пьяно рыгнул возле графини упитанный бюргер. Он повертел головой, показывая, что больше не доверяет своим глазам.

– Дай-ка я попробую, – высокомерно объявил за спиной казака спутник польки. И объяснил своё вмешательство только ей: – Я, кажется, метаю нож получше этого казака.

Казак для зрителей пожал широкими плечами, без возражения отдал ему третий кинжал. Адъютант коменданта главной крепости города пальцем тронул остриё лезвия и внезапно сильно бросил его в незащищённое вращающейся палкой горло молодого человека. Тот как будто ждал именно такого броска; вмиг полупрозрачный свистящий щит переместился кверху, а отбитый кинжал взлетел над его головой. Бамбуковая палка резко замедлила вращение, была схвачена левой, свободной ладонью, а молодой человек с ловкостью кошки поймал освободившейся правой рукой падающий кинжал и тут же с короткого замаха потерял. Мало кто сообразил, что произошло. Адъютант дёрнулся в сторону и схватился за пояс, где остриё кинжала, прежде чем с глухим стуком вонзиться в пустую бочку за его спиной, срезало кожаные ремешки, на которых висели ножны шпаги. В толпе растеряно засмеялись. Потом нестройно захлопали.

– Трофей! – весело заметил казак, поднимая упавшую шпагу с утоптанного множеством ног песка.

Вспыхнув в гневе от сознания унижения, адъютант шагнул к нему.

– Холопы! – процедил он сквозь зубы, презрительно оскалился, точно готовый вцепиться в глотку волк, удерживаемый от нападения лишь этим презрением.

Он протянул руку, чтобы отобрать шпагу, но не тут-то было. Казак вскинул её на вид толпе, а крепкими пальцами другой руки свернул фигу, сунул ему под нос.

– А это видел? – гаркнул он. – Гони выкуп!

Спутник графини неожиданно выбросил кулак, и от удара в подбородок голова казака откинулась, словно её рванули сзади. Он пошатнулся, отступил.

– Ах, так?! – постепенно рассвирепел он и с чувством отвёл жилистую руку с костистым загорелым кулаком.

Однако показать, на что этот кулак был способен, не успел. Растолкав мешающих пройти, его за локоть и за плечи схватили цепкие пальцы стоявших позади зрителей карнавальных стражников. Главный из стражников наклонил медвежью голову к спутнику графини. Поколебавшись мгновение, он жестом руки предложил и ему не сопротивляться, последовать на суд короля праздника. Адъютант хотел было возразить, но вовремя сообразил, что лучше не ожесточать возникшую к нему в толпе неприязнь отказом подчиниться неписанным правилам, единым для всех, хоть бы и для самого короля Карла Х. Под свист и улюлюканье пьяных бюргеров и артистов обоих зачинщиков очередной драки повели к ратуше, к тронному возвышению.

Ловкость молодого человека, который был отчасти виновником происшествия, его хладнокровие в обращении с оружием и сходство в росте, в телосложении с тем, кто был её спасителем при нападении разбойников, пробудили в графине определённые подозрения. Она с облегчением избавилась от адъютанта коменданта крепости, которого намеревалась привлечь на свою сторону или просто купить, и стала внимательно наблюдать за главным участником выступления в опасной игре со смертью. Он не пошёл за товарищем казаком, а словно ничего не произошло, снял с головы ревущего и кланяющегося ручного медведя шляпу, принялся обходить зрителей, собирая в неё урожай монет, плату за пережитые волнения, которые он им доставил. Особенно щедрыми показывали себя женщины.

– Это было забавным и впечатляло, – сказала графиня, в свою очередь опуская в шляпу приготовленный золотой червонец.

Молодой человек приостановился, задержался напротив. Вынул монету с отчеканенным изображением польского королевского орла, как будто хотел убедиться, что знатная женщина не захочет забрать её обратно.

– Вы не ошиблись? – вопрос был задан спокойно и с естественным любопытством к её особе. – Я не часто получаю такую награду и за гораздо больший риск.

Она даже не глянула на монету, откровенно изучала его лицо, стараясь понять, был ли в его словах намёк на её неблагодарность там, на дороге. Она по памяти отыскивала какие-нибудь сходства его лица с обтянутым личиной невозмутимым лицом странного спасителя и не могла прийти к определённому выводу. Если бы он тогда произнёс хоть слово, она могла бы узнать по голосу, он ли перед нею. Она ли ошибалась, или на то у стоящего напротив молодого человека были свои причины, но он ничем не выдал, что они уже встречались. Наоборот, он тоже рассматривал её, ничуть не смущаясь таким странным поведением красивой женщины, которая ему явно нравилась.

– Польский король мог бы щедро оценить твою службу, – очаровательно улыбнувшись, прервала графиня затянувшееся молчание.

На него эти слова не произвели никакого впечатления, казалось, он привык слышать такие предложения.

– Правители нуждаются во мне больше, чем я в них, – ответил он так, будто знал их достаточно, чтобы составить мнение не понаслышке.

Женщина вынуждена была признаться себе, что похожий на игру разговор волнует её и увлекает и она уже не успокоится, пока не узнает, кто он на самом деле. Однако ей и в голову не приходило, что молодой человек мог быть тем самым лифляндским рыцарем, о котором ей рассказывала рижская родственница.

– А мне? – спросила она тихо, ни на секунду не ослабляя внимания к выражению его лица, как осторожно крадущаяся кошка не спускает глаз с мыши. – А мне? Хотел бы ты служить мне?

– Я служу тому, кто мне нравится.

Он намеревался сделать шаг в сторону, продолжить обход зрителей, которые начали расходиться, но она быстро положила ладонь в голубой перчатке на белоснежный рукав его рубашки.

– Вот как? Очаровательно сказано. Меня ты можешь звать Беатрис или просто Бетти. А как мне обращаться к тебе?

– Удача, – сказал он после мгновения колебания, как будто не сразу решился открыть ей своё настоящее имя. И тут же заметил по скользнувшей по лицу собеседницы улыбке самоудовлетворения, что это колебание было отмечено про себя полькой. – И сейчас мне нравится свобода.

– Но и мне тоже! – сказала она. – Свобода поступать, как я хочу. А я хочу нанять тебя на службу. Подумай об этом, Удача. Какое необычное имя!

Отпустив его руку, она увидела, что толпа переместилась к тронному возвышению короля праздника и направилась туда же, желая узнать, может ли рассчитывать на сопровождение адъютанта при возвращении в крепость.

Король был уже в том расположении духа, когда и море по колено. Будто для совета с королевой, он наклонился к её уху, заурчал собакой.

– Ав-рр! – И мягко схватил зубами мочку девичьего ушка королевы праздника, потянул к себе.

Счастливо смеясь, она отстранилась, указала на толпу.

– Ваше Величество, – проговорила она, напоминая о текущих обязанностях. – Подданные ждут вашего решения.

Король окинул весёлым блуждающим взором беснующихся придворных.

– Какое наказание будет для нарушителей праздника? – потребовал он ответа нетвёрдым голосом.

– Самое страшное! – завизжала и завыла свита и пьяно загудела толпа. – Они не должны увидеть конца праздника!

На месте прежних наказаний вповалку лежали человек тридцать. Если бы ни храп, ни невнятное бормотание, они казались бы жертвами побоища. Перешагивая через лежащих с края, в обход остальных, к казаку и адъютанту приблизилась девица с лисьей маской, безмолвно потребовала опустить на поднос плату за наказание.

– Плату! – зарычал чёрт в свите короля.

Казак отыскал в бездонном кармане штанов серебряный талер, бросил в блюдо.

– Одолжить? – насмешливо предложил он адъютанту, выуживая из того же кармана вторую монету.

Тот не желал замечать казака, видом показывая, что подчиняется обстоятельствам и традиционным правилам и только. Он откинул на блюдо свою монету, и она звякнула о талер противника. Непристойно вихляясь задом, чёрт из свиты короля поднёс им две наполненные пивом бадьи. Кряжистый русский купец прервал храп, повернулся и с трудом приоткрыл веки. Мутным, как туманная ночь, взором уставился на казака, потянулся к бадье в его руках и тут же опять заснул, вновь присоединил своё храпение к другим жертвам наказания.

– И-эх! – подвигал плечами казак и жадно, с толком припал к краю бадьи, медленно опрокидывая её к широко раскрытому рту.

– До дна! – шумели вокруг. – До дна!

Прежде чем появиться на лесной дороге, Удача снял и спрятал личину, развернул серый плащ и накинул на плечи. Было ещё рано для поездок между селениями, и по дороге ему не встретилось ни одной живой души. Вскоре смешанный лес сменился пригородными крестьянскими полями, и впереди показались башни крепости Ивангорода, а слева от них намеревающиеся когда-нибудь проткнуть тучи шпили строений Нарвы.

Город отсыпался от буйной ночи, со стороны представлялся безлюдным, покинутым жителями. Не доезжая до пригорода, однако уже в виду крепостных стен, он свернул с дороги к зелёной лужайке возле небольшого речного залива. Она была заставлена самыми разными повозками и телегами приезжих, которые не рассчитывали найти жильё в заполненном гостями городе. Сон властвовал над этим станом. Ближе к деревьям выделялись повозки скоморохов. Там же свернулись на траве привязанные к толстым стволам медведь и медвежата.

Он спешился у крайней повозки с натянутым на деревянные рёбра холщёвым шатром, под которым раскинулся на свежем душистом сене, крепко спал казак в красных штанах. Казалось, того не пробудил бы и близкий выстрел пушки. Переодевшись в одежду, в которой он в паре с казаком устраивал представление перед бюргерами, Удача пешком направился берегом реки в обход закрытых городских ворот и напротив острова с крепостью увидал карету графини, запряжённую только парой лошадей, которые лениво обмахивали себя расплетёнными и расчёсанными хвостами. Это было кстати. Обдумывая лесной дорогой, как выведать, куда и сколько солдат будут отправлены к началу войны, он решил, что столь важные данные нужны не только ему, а доверенное лицо польского короля не может ни быть по совместительству и шпионкой. Её женские козни могли бы помочь его ловкости добыть нужные сведения.

Когда он приблизился к карете, она блестела влажной чистотой, а толстозадый кучер в самом отвратительном расположении духа домывал мокрой шваброй грязный задник. Отложив швабру, кучер зашёл по колена в реку, зачерпнул деревянным ведром чистой воды и, вернувшись, с размаха выплеснул её на карету.

При следующем возвращении с наполненным ведром кучеру пришлось обойти Удачу, который сразу же вызвал у него нескрываемое раздражение возможностью так вот слоняться и бездельничать.

– У меня к твоей госпоже срочное дело, – заявил предмет его раздражения, пройдя следом за ним к лошадям, разглядывая, как он принялся обмывать ближней к реке живот и ноги. – Кто бы мне помог с ней встретиться?

Кучер не отвечал. Закончив возиться с одним животным, вновь обошёл бездельника, поставил ведро рядом со второй лошадью и погладил ей спину и ляжку.

– Ясно, – произнёс Удача, одобрительно качнув головой. – Глухонемой. У меня с собой прекрасное лекарство от этой болезни.

Вынув из кармана серебряный талер, он потёр его о штанину, поймал солнце и отразил лучи пятном зайчика на круп против хмурого взора кучера. Толстозадый кучер замер, лицо его постепенно светлело. Потом он осмотрелся, убедился, что никто за ними не наблюдает, и пальцем поманил шагнуть ближе, явно желая доказать, что хочет излечиться с помощью такого волшебного средства. Однако Удача уже потерял к нему интерес, смотрел за рукав реки в сторону крепости. Там, из приоткрытых ворот вышла сама графиня и спустилась к плоскодонке речного перевозчика, которая сразу же отчалила. Талер возвратился в карман, из которого был вынут.

– Боюсь, твой случай неизлечим, – объяснил Удача разочарованному кучеру, направляясь к предположительному месту прибытия скользящей по глади лодки.

Кучер плюнул ему вслед, как будто он был дьявол искуситель, и что-то заворчал лошади, принявшись обмывать ей сильные ноги. Нос лодки с шуршанием уткнулся в берег, встряхнул перевозчика и сидящую на задней лавке графиню. Она не подала виду, что удивлена новой встрече с Удачей и тому, что он её поджидал. Накинув на голову капюшон плаща, поднялась и восприняла, как должное, намерение молодого мужчины помочь ей переступить на сушу.

– Я обдумал ваше предложение, – сказал он с полным доверием, сопровождая её к тихой улочке. – Ради службы вам я мог бы рискнуть своей свободой.

Она выслушала его предложение спокойно.

– Вот как? – сказала она, словно у неё появились более важные заботы.

Они молча вышли к небольшому костёлу, и полька остановилась.

– Ваш первый поступок на моей службе, ждать меня здесь, – распорядилась женщина голосом, который ясно давал понять, что возражать ей было равносильно немедленному разрыву всяких отношений.

Он не настаивал, и она скрылась за дверью внутри костёла.

Христос скорбно смотрел с подвешенного распятия на подошедшую прямо к алтарю красивую женщину. Она преклонила перед священником колено, перекрестилась, и тот мягко задал обычный вопрос:

– Хотите исповедаться, дочь моя?

– Да, – отозвалась она вполголоса.

Встала и прошла за ним к исповедальне. Пропустив её внутрь полумрака, он сам задёрнул занавесь из плотной ткани и остался стоять снаружи, в молчаливом обращении к богу сложив у живота безволосые руки. В кабинке исповедальни графиня присела и чуть слышно стукнула в деревянную стенку. Тёмная занавеска с той стороны зарешёченного оконца отошла вбок, и, как лицо охранника к окну темницы, приблизилось круглощёкое лицо ксендза-иезуита.

– Гонец сейчас же готов отправиться в Москву, – прошептал он заговорщически. – А от короля вчера с торговым кораблём пришло иносказательное письменное известие. Он напоминает о просьбе, срочно узнать и сообщить, куда начнётся переброска части войск большого гарнизона Нарвы. Приближается самое благоприятное для военных действий время года. Начала их следует ожидать в ближайшие полтора или два месяца.

– Он всегда беспокоится только о том, что важно ему, – заметила она желчно. – Неблагодарный. Он, наверное, думает, я заманю коменданта в постель, и так выведаю нужные ему сведения. Именно поэтому он умолял меня отправиться в эту глушь.

– Он служит делу Святой Церкви, – возразил иезуит, впрочем не настаивая.

– Он служит только своим удовольствиям, – сказала она, надменно вскинув голову. – У него нет воли справиться со склоками шляхты, и он боится войны, как тряпка. Но я ему помогу ради Польши. – И она сменила тему. – Мне нужно самой подготовить письмо для нашего посла в Москве. Здесь есть чёрный ход?

– Есть, – отозвался иезуит.

К кузнечному двору, который привлёк внимание проезжающего в карете шведского сановника, спустя четверть часа после того, как карета миновала его, приблизился озабоченный Удача. Он шагал медленно и часто оглядывался на ведомого за поводья жеребца, тот следовал за ним, заметно прихрамывая. Они свернули с улицы во двор, под жестяную вывеску с отчеканенной мордой лошади, которая весело скалила зубы, сжимая ими подкову и как бы намекая, что вырвать прибитую здесь подкову не удастся ни при каких обстоятельствах.

Часть двора перед кузницей занимала карета польской графини, с её гербом и женскими изысками на сдвинутых, открывающих дверные оконца занавесках. Сама она сидела за оконцами на заднем, обитом синим бархатом сидении и всем видом показывала, что скучала в одиночестве. Но как заподозрил приятно удивлённый Удача, навострив уши, внимательно прислушивалась к разговору двух дородных бюргеров.

– ... А мой зять говорит, – уверенно и громко утверждал бюргер с надёжно прикрывающей лысину коричневой шляпой, – они получили срочный приказ наново подковать именно двести лошадей.

– А я говорю, шестьсот, – раздражаясь его ослиному упрямству, с не меньшей убеждённостью отстаивал своё мнение второй, упираясь в бока красными и волосатыми кулаками скотобойца и колбасника. – Они скрыть хотят, сколько желудком увезут на кораблях, чтобы мы не возмущались. Заказов от гарнизона станет меньше, а налоги повысят.

– Так может, шестьсот солдат, а двести лошадей? – насмешливо встрял в их разговор Удача, когда беспечно остановился возле кареты.

Бюргеры разом смолкли, посмотрели на чужака в их городе. В белой свободной рубашке и с фиалкой в петлице лёгкого камзола он, в их глазах, был похож на влюблённого или прожигателя жизни, не внушая ни доверия, ни уважения. Оба с гордым видом подданных шведского короля, достойных знания самой важной из военных тайн, покинули двор, вышли на улицу.

Графиня выглянула в оконце кареты, чтобы молодой человек её обязательно заметил. Он отпустил поводья жеребца, небрежно облокотился о дверцу, но вместо того, чтобы заговорить с ней, вдохнул запах фиалки.

– Сколько хорошеньких бюргерш останется вскоре без внимания солдат и офицеров, – прервала она молчание, которое становилось многозначительным. – В ухаживании за ними больше жизни, чем в свободе.

Она не скрывала, ей важно, каким будет ответ.

– В свободе меньше лжи, чем в обещаниях женщины, – он окинул её красивое лицо взором, в котором был намёк на скорбный упрёк.

– Не могу подковать лошадь, – вдруг забеспокоилась, стала объяснять женщина. – Бедняжка сбила копыто, а мой кучер ушёл и не возвращается.

Он вынул цветок из петлицы и, обращаясь только к лепесткам, сделал вывод:

– Какова госпожа, таков и слуга. Вчера она ушла в костёл и тоже обещала вернуться. А сама исчезла.

Графиня неожиданно для себя слегка покраснела.

– Но у неё могли быть свои маленькие женские тайны, – возразила она вполголоса. И вдруг забрала у него фиалку. – Так ты согласен служить мне? – И не дожидаясь ответа, как будто вопрос был задан между прочим, глянула в сторону кузницы, где раздавался звонкий стук молотков и молота по железу на наковальне. – Тогда докажи, что я в тебе не ошиблась. Узнай, куда отправляют часть гарнизона?

– В Польшу.

Ответ был небрежным, как если бы он не догадывался, зачем ей это понадобились.

– Вот как? – Ударив молодого человека цветком по носу, она насмешливо предупредила: – С сегодняшнего дня твои представления отменяются. – И тихо пообещала. – Тебе не придётся жалеть об этом.

– Отныне, моя госпожа, вы будете единственной зрительницей моих представлений. Что я должен для вас сделать в первую очередь?

Она засмеялась его шутливому поклону с приседанием и откинулась на подушки.

– Сейчас мне хочется узнать, так кто же был моим спасителем на лесной дороге? – Она из кареты следила за выражением его лица и глаз, надеясь, если не услышать, так обнаружить ответ и на этот вопрос.

Однако Удача не успел изобразить непонимание, обернулся на злобное рычание оскалившей клыки дворовой собаки. Бурая шерсть зашевелилась на спине псины, которая напряглась, уставилась на кучера графини, с кнутом в руке выходящего из полумрака кузницы. Привычный к войне с собаками, тот с угрозой взмахнул кнутом в её сторону, и она отскочила на безопасное расстояние, а злоба её вмиг переросла в полный ненависти захлёбывающийся лай.

– До завтра осматривать подковы не будут, – хмуро сообщил толстозадый кучер своей хозяйке главное из того, что удалось разузнать.

Не желая замечать Удачи, он залез на козлы.

– Не спросил, почему? – строго потребовав более полного отчёта, графиня наклонила голову к оконцу кареты.

– Заказ срочный. Всю ночь будут работать, – В подробности кучер вдавался с откровенной неохотой. – А почему, не говорят, ругаются.

– Видно, и мне не удастся заказать новую подкову, – заключил Удача. Он погладил морду жеребца. – Придётся тебе похромать до завтра.

Он повёл коня со двора, и на улице их шумно обогнала карета графини. Проводив её взглядом до конца улицы, он тихо заметил жеребцу:

– Любопытно. У какой же из лошадей сбита подкова? А?

Затем приподнял ногу, на которую припадал жеребец, выдернул у самого копыта сухую колючку. Неожиданно он почувствовал за спиной неладное. Вполоборота повернул голову и, скосив глаза, увидел капитана Лёвенхаупта в пасторском одеянии. Тот приостановился, внимательно и подозрительно следил за его действиями, затем подбородком указал на него однорукому отставному солдату, который выглядывал из раскрытого окна через улицу. Соглядатай кивнул, как будто подтвердил, что запомнил молодого человека, и отстранился в полутьму за занавеску.

Удача не спеша повёл коня прочь от кузнечного двора, размышляя над задачей, как можно выяснить нужные сведения иным способом.

Шум от кузницы неугомонно продолжался за стенами и плотно закрытой дверью, однако уже какой-то усталый и ослабленный в небольшом помещении до приглушённого звучания. На улице темнело, но в конторке при кузне свеч не зажигали. Красное лицо широкоплечего хозяина, который сидел за столом напротив оконца, даже в бледном полумраке представлялось неизменно чумазым, оно словно навечно прокоптилось жарким пламенем горна. От него буквально несло потом и свежим дымом жарко пылающего огня: грязно-серая рубаха с закатанными на мускулистых и волосатых руках широкими рукавами липла к его телу из-за влажных разводов пота на ней, а грудь, живот и штаны прикрывал длинный кожаный передник с россыпью прожжённых искрами дырочек. Почувствовав в мозолистой ладони приятную тяжесть кошеля с затребованными монетами, он произнёс шепотом:

– Всех отобранных для перековки лошадей двести восемьдесят. У десятника узнал. Он мой старый знакомый, не врёт.

В отличие от незнакомца в личине, он не успел подняться с массивного стула в тот же самый миг, когда внезапно послышался топот сапог бегущих по двору солдат. Во дворе раздались выкрики приказов:

– Окружить! Хватай его!

Кузнец неуклюже распрямился, принял спиной удар распахиваемой ногой двери конторки и невольно закрыл собой вход и выход. Его вдавили в помещение и опрокинули животом на стол, а сверху навалились сразу несколько человек и накинули на голову мешок. Он стал отбиваться, пытаясь стряхнуть с себя цепких солдат, а в ответ получал болезненные тычки в бока, в спину и голову, слыша вокруг тесную возню, крики:

– Вали его! Ах, собака, ты кусаться?! На тебе!

Казалось, будто в крохотную коморку залетела на свой шабаш нечисть всей округи. С грохотом удара лавки о раму вдребезги разлетелось окно, на мгновение конторка погрузилась в темноту от выскальзывающего через окоём необычайно ловкого мужчины, шум переместился на улицу и с чьим-то вскриком боли там оборвался. И наконец, когда кузнец перестал сопротивляться, всё завершилось торжествующим возгласом:

– Ага?! Попался!!

В конторку внесли светильник.

– Узнаёшь? – Капитан Лёвенхаупт осветил поваленного на пол и крепко удерживаемого солдатами мужчину, сорвал с него мешок и увидел разбитую и поцарапанную физиономию бюргера. – Дьявол! – выругался он в сердцах. – Это кузнец, олухи! – и рявкнул на лежащего: – Где он?!

– Н-не знаю, – снизу вверх забормотал хозяин кузницы. – Угрожал ножом, деньги требовал...

– Обыскать рядом все укрытия! – прорычал Лёвенхаупт. – Не пропускать даже собачьей щели!

Пока солдаты выполняли его распоряжение, рыскали по всем укромным подвалам, чердакам и углам строений возле кузнечного двора, виновник суматохи удалялся другой улицей. Вскоре он уже был возле пристани и притона с дурной славой. Вновь надев личину, он в тени дома приблизился к навесу над чёрным ходом, у которого его нетерпеливо ждал рыжеусый унтер-офицер. Молча получив от Удачи три червонца, по звону признав в них золото, унтер-офицер выловил за пазухой сложенную вчетверо бумагу.

– Здесь всё. Сколько отплывают солдат, сколько офицеров, – вполголоса отчитался он за свой незаконный заработок.

Говор выдавал в нём чухонца и отъявленного плута.

– Сведения точные?

– Сам писал, – сказал он с обидой.

– Хорошо, – похвалил Удача. – Прощай.

Унтер-офицер схватил его за руку.

– Если ещё что понадобится? За деньги, пожалуйста.

Кивнув ему, что понял, Удача скользнул за угол и скорым шагом скрылся в узком, плохо освещаемом переулке. Унтер-офицер тоже заслышал приближение дозорной стражи, быстро обошёл мрачный дом и спустился к входу в полуподвал. Ему не пришлось открывать грязную дверь, она сама распахнулась наружу ударом отброшенного тела, и он предпочёл укрыться за нею. Пьяные молодые солдаты клубком сцепившихся щенков вывалились из притона и не заметили того, кто был им не нужен. Подождав, пока драка переместилась на улицу, он вошёл в заполненный солдатами и их подружками пивной чад, осмотрелся, как мужчина, у которого появилась наличность для удовлетворения любых прихотей.

Дым крепкого табака клочьями повис под низким сводчатым потолком большого полуподвала. Рассекая его рыжеволосой головой, унтер-офицер уверенно пробрался за угловой замызганный стол, подсел к лениво перебирающей струны лютни простоволосой и пышногрудой девице, которая откровенно скучала.

– Дружок, – оживилась она, когда увидела, как он выложил на липкую от разлитого вина столешницу золотой червонец. – Может тебе спеть?

– И спеть, и всё остальное, – легко согласился он и громко позвал толстуху, потную и краснолицую хозяйку заведения. – Пива всем! Угощаю!

Хозяйка расплылась в большегубой улыбке от подобострастного удовольствия угодить такому щедрому гостю, а гул одобрения сделал его лучшим приятелем всех бывших в притоне. Девица с лютней проворно, раньше подруг уселась ему на колени, игриво дёрнула рыжий ус.

– А ты, молодчик, ничего. Ты мне нравишься.

В ответ ей солдаты загорланили скабрёзную песенку, перебивая себя взрывами неудержимого хохота. Утром, с рассветом они поднимутся на готовые к отплытию боевые корабли и отправятся на войну. Но в эту ночь по неписанным законам город принадлежал только им – и внимание девиц, и открытые до утра питейные заведения и харчевни, и все прочие удовольствия ночной жизни.

Прежде чем отправиться со срочным посланием, которое графиня написала для короля Речи Посполитой, ксендз решил собственными глазами убедиться, что корабли действительно увезли из Нарвы часть войска крепости. Он поднялся затемно и был среди провожающих на пристани, а, проследив за отплытием кораблей, вернулся к улице, где его уже поджидала готовая к дальнему пути карета с гербом польской графини. Как только он забрался внутрь, она тронулась и покатила, направляемая кучером к западным воротам города. Он устроился на заднем сидении, где всегда сидела женщина, по приобретённой в многочисленных переездах удобной привычке сцепил на животе толстые пальцы. Но не успел, как следует, оценить преимущества и недостатки такого сидячего положения, когда едешь по ходу кареты.

– Сшибу! – с бодрым выкриком предупредил кого-то кучер.

Лошади стали замедлять бег, как если бы он резко натянул поводья, и иезуит высунулся наружу, глянуть, что происходит. В двухстах шагах впереди уже виделась небольшая площадь перед западными воротами, которые охраняли солдат и унтер-офицер, – только выезжай к ней и кати из Нарвы хоть на все четыре стороны. Но двое безобразно пьяных мастеровых придерживали друг друга посреди узкой улицы и не желали отойти в сторону.

– Тпру! – грубо заорал чернявый мастеровой, отпустил приятеля и ухватился за удила передней лошади, вынуждая её остановиться, остановить других лошадей и карету.

Замершая карета перегородила улицу напротив полуподвальной харчевни.

– Ты куда прёшь?! – протрезвел второй мастеровой, с угрозой показывая жилистый кулак растерянному кучеру. – Вот я сейчас поговорю с твоим хозяином!

Почувствовав неладное, кучер предпочёл не вмешиваться ни словом, ни кнутом. Второй мастеровой заглянул в карету, зачем-то рывком открыл дверцу.

– Прошу! – без тени опьянения указал он ксендзу на ступеньки каменного спуска, ведущего прямо к двери харчевни.

У ксендза от дурных предчувствий язык прилип к гортани. Он невольно подчинился, стараясь не ухудшать своего двусмысленного положения духовника графини, который подозрительным образом уезжает без неё в её карете. Готовый решительно отказываться от какого-либо отношения к спрятанному в сутане письму, письму к польскому королю с сообщением об отправляемых из Нарвы войсках, он выбрался наружу, всё же надеясь на какое-то заблуждение, которое сейчас же и прояснится.

– Я протестую! Я лицо духовное! – сдержанно зашумел он у порога входа, когда перед ним открылась дверь, а с ней и неизвестность, которая его ожидала внутри харчевни.

Иезуит поперхнулся своим протестом, когда рассмотрел, кто был в глубине просторного помещения. Оно бледно освещалось единственным полуподвальным окном, загороженным стоящей на мостовой каретой. Карета тронулась, покатила по улице, и в помещении стало заметно светлее. Сомнений не оставалось. Капитан Лёвенхаупт в пасторском одеянии по-хозяйски откинулся на спинку деревянного стула с подлокотниками, сидел во главе длинного стола. А по бокам от него вытягивались двое бравых драгун, которые серьёзным видом словно предупреждали, что пастору лучше не перечить. Все трое казались завоевателями, от которых из харчевни бежало всё живое, за исключением разве что самого хозяина за стойкой, да и хозяин остался потому только, что ему не позволили этого сделать.

– Вы меня помните, святой отец? – полюбопытствовал наконец Лёвенхаупт, и голос его отразился от потолочных сводов.

Ксендз повёл головой, как будто ему мешал дышать тугой воротник и неохотно признался:

– Трудно забыть того, кто сатаной падает на крышу кареты.

– Прекрасно, – ничуть не обиделся Лёвенхаупт. Он встал, легко вышел из-за стола, с выправкой потомственного военного приблизился к иезуиту. – Надеюсь, мне не надо объяснять, что вы мой гость?

В данных обстоятельствах ксендз предпочёл отмалчиваться при таких вопросах. Лёвенхаупт кивнул с удовлетворением, будто получил заверения в самой высокой благодарности.

– Давайте же покажем остальным, – он окинул взором драгун и мастерового у порога, – что иезуит и протестантский пастор могут быть добрыми приятелями.

Слышно было, что, совершив объезд ближайших домов, карета вернулась и остановилась в переулке. Это немного успокоило иезуита. И он позволил капитану подхватить себя под локоть, провести через вытянутый зал харчевни, заставленный грубо сколоченными лавками, стульями и столами. Лёвенхаупт открыл прочную боковую дверь, и комната, в которую они вошли, оказалась совсем непохожей на общий зал. Она была уютной, прибранной и лучше освещённой дневным светом по причине довольно высокого, прорубленного до самого потолка окна, за которым продолжалась та же улица, что виделась из окна зала. Свет с улицы падал на единственный дубовый стол посредине комнаты, и стол этот едва не ломился от яств, против которых не нашлись бы возражения у самого избалованного гурмана. Жареные и варёные мясо и рыба, баночки с приправами, соленья с первой весенней зеленью, всё это брало в кольца осады графины с красным вином и водками разных оттенков, настоянных на разных ягодах. А возле стола, будто степенно поджидая вошедших, стояли три прочных, с резными спинками дубовых кресла. При виде такого изобилия еды ксендз сглотнул слюну и не стал дожидаться более настойчивого предложения капитана, опустился спиной к окну в кресло, указанное ему рукой Лёвенхаупта. Сам капитан сел в то, напротив которого была дверь. Он сначала налил водки из графина в стопку против правой руки ксендза, затем в свою стопку.

– Анисовая, – пояснил он с выражением неожиданного оживления на серьёзном белобрысом и длинноносом лице. – Любимая водка великого царя Ивана Грозного. Того самого, который построил неприступную крепость на острове.

– Я знаю, – буркнул иезуит.

Глаза его жадно блуждали по блюдам и выпивке, и как будто сами по себе просили, чтобы предисловие было кратким. Однако капитан никуда не спешил и согласно качнул непокрытой головой.

– Вы это прекрасно знаете и без моих объяснений, – сказал он. – Но мне нужно как-то начать разговор. Так вот, если бы ни русская Великая Смута, шведы бы никогда не захватили ни крепость, ни этого города. – Он поднял стопку, побуждая иезуита поднять свою. – И моя скромная задача – уберечь данный край от возвращения его русским царям.

Он не пригубил водки, вернул стопку на стол, жёстким пронзительным взглядом заставил опустить свою и ксендза.

– Трудная задача, – ожесточаясь такой пыткой, желчно заметил иезуит, – учитывая безумную политику вашего короля. Зачем ему война в Польше? Он хочет воспользоваться польской Великой Смутой, как его предшественники русской? А проиграет всё!

– Не простая задача, – согласился Лёвенхаупт. Он, казалось, охотно повторял чужие слова и мысли. – Всегда приходится рисковать. Когда-то литовский Великий князь подарил своей невесте и Польше огромный кусок древних русских земель, значительно больший, чем сама Польша. А сейчас этот украинский кусок застрял у неё в горле. Но ни ваш король, ни ваш сенат и сейм, ни графиня, ни вы, не хотите признать этого. Наоборот, готовы поставить на кон всё, даже судьбу государства, только бы его сохранить. Разве не так?

Замечание было справедливым, и иезуит предпочёл не продолжать болезненную тему, которая отдалит их от начала трапезы.

– Мы кого-то ждём? – наконец догадался он о причине, по какой стояло третье кресло.

– Да, – подтвердил Лёвенхаупт.

– И кто это? Графиня? Комендант?

– Не гадайте, – посоветовал Лёвенхаупт. – Угадать никак не получится. Пока это маленькая тайна. Он появится в это окно, – показав на источник света за спиной ксендза, капитан заставил его грузно повернуть голову на толстой шее. – Да, он появится через это самое окно, когда узнает, что вы мой гость.

Иезуит был озадачен, хмурился и терялся в догадках

– Почему же не войдёт в дверь?

– Там достаточно моих людей. А это мои лучшие люди. Не посмеет.

Лёвенхаупт выказывал гордую самонадеянность, но на всякий случай опустил левую руку под стол, проверил, там ли три пистолета, надёжно устроенные в кожаных гнёздах, которые он собственноручно прибил к низу столешницы.

– Не посмеет, – повторил он спокойнее. – Но не мучить же себя и вас голодом? Он может и задержаться.

И капитан ножом отрезал себе ляжку жареного поросёнка. Ксёндз оживился, потянулся к тому же поросёнку, отбросив глупую игру в достоинство перед непримиримым врагом, без дальнейших препирательств оставляя её военным.

Адъютант коменданта подал графине руку, чтобы помочь ей пройти между кромкой воды и большим кустарником, который препятствовал размыву течением почвы на косе в нижнем окончании острова. Она не пожелала воспользоваться предложенной им помощью, отвергла очередной знак его внимания, как делала везде во время прогулки снаружи внушительной размерами и представляющейся неприступной крепости. День был солнечным, жарким, однако постепенно набирал силу прохладный северный ветер. Там, вдали, откуда он дул и где синее небо касалось зелёной полоски леса, собирались тёмные грозовые тучи, предвестники скорого приближения смены погоды. Однако величественная крепость, словно бросала надменный вызов природе, обещала укрытие от любого разгула стихии, и вблизи неё предстоящее ухудшение погоды не вызывало чувств беспокойства. Полька и её сторож обошли весь берег острова и тропинкой неторопливо взошли по обрывистому склону к обитым медными листами воротам. У ворот они обождали, пока солдаты разгрузят большую восьмивёсельную лодку, перенесут на берег, а потом в крепость запасы продовольствия – мешки с мукой и сухарями, мясные туши, корзины с рыбой и сырами.

– Не правда ли, вы и я как будто отрезаны от всего грешного мира? – не то серьёзно, не то в шутку доверительно сказал адъютант, прерывая затянувшую игру в молчаливую неприязнь. – Поверьте мне, война опасное занятие, неизбежное зло. Пусть их воюют. А мы здесь как... Да, как Адам и Ева.

Она расхохоталась.

– А это наш Эдем, – отозвалась она с высокомерием и обвела рукой очертания крепостной стены.

– Это место лучше, чем Эдем. Это крепость со многими удобными вещами, каких не было в Эдеме.

– Вы серьёзно? – глянула она на адъютанта с насмешливым любопытством, как будто увидела его в первый раз. – Вы полагаете, господь бог не додумался до строительства крепостей, когда создавал райский сад?

– Совершенно верно, – поддержал он заданный женщиной настрой разговора. – К вечеру начнётся гроза, и вы сами убедитесь, что в непогоду здесь совсем неплохо. Единственное неудобство, в ночную грозу могут явиться привидения. А мне поручено оберегать вас от всех посторонних, в том числе и от них.

– Вы что, опасаетесь, они станут моими сообщниками?

Она откинула красивую голову, чтобы подчеркнуть язвительность насмешки.

– Я опасаюсь за вас, – ответил он с лёгким поклоном.

– Привидений я не боюсь, – холодно ответила полька.

– Но здесь особые привидения. Самые страшные в Европе. Это же замок Ивана Грозного. Иоаннгород! А что может быть ужаснее привидений замков русских царей?

– Только привидения шведских замков, в которых содержат безвинных узниц.

Не позволяя ответить, она отвернулась.

Опустевшая лодка отплыла и направилась по огибающий город реке к видимой части пристани, а солдаты, как крупные двуногие муравьи, прихватили у берега последние корзины и, поднимаясь по тропе крутого склона, понесли их в крепость. Она и адъютант вошли за ними в крепостной двор, и ворота тут же были закрыты и заперты поперечными брусьями. Слева двора у отдельного входа в складские помещения тучный кладовщик озабоченно трогал нос и отмечал в записной книге всё, что заносилось мимо него в утробу тёмного зева. Он оторвался от своего занятия и уставился на красивую женщину, точно рассуждая, а хорошо бы и её записать в перечень доверенных ему крепостных запасов.

– Ждите меня вечером, – сказал ей на ухо адъютант, когда они приблизились в глубине двора к потемневшим от времени сводчатым дверям главной башни замка.

– Вы самонадеянный хам, – отозвалась она с презрением.

Он отстал и с обнажающей зубы плотоядной усмешкой смотрел на неё, пока она не скрылась за массивной дверью.

Она поднялась к себе и до сумерек бродила по комнате, как волчица в ненавистной клетке.

– Провести месяцы, быть может, год! Здесь?! – шептала она в отчаянии. И невольно вспоминая о заманившем её в эту ловушку шведском сановнике и слабохарактерном польском короле, ради которого она решилась довериться лжецу, повторяла с ожесточением в отношении слившихся лицами обоих: – Мерзавец! Мерзавец!

В сумерках, под стать её настроению, разыгралась непогода. Быстро потемнело. Свирепые порывы ветра завыли вокруг башни. Пронзительные вспышки молний синими всполохами раз за разом освещали комнату. Грохот близких громовых раскатов, казалось, раскалывал небо прямо над окном. Потом в кромешной мгле свирепый и косой ливень начал неистово исхлестывать стены башни, как будто наказывал её за ужасные прегрешения. Часовой наверху соседней башни, которая была вровень с её окном, сутулился под кожаным плащом и, казалось, его вот-вот смоет оттуда. Потом он пропал из виду, где-то укрылся от ветра и дождя.

Вдруг графине почудилось, что-то дважды стукнуло в оконное стекло. Она недоверчиво приблизилась, всмотрелась в непроглядную завесу воды и иссиню темень. Из темноты снаружи окоёма необъяснимо появилась рука в мокрой и чёрной кожаной перчатке, снова тихо стукнула по стеклу. Помедлив, женщина скинула щеколду, сделав это слишком решительно, чтобы скрыть испуг от растревоженных мыслей о привидениях. Пальцы снаружи толкнули раму, сами открыли окно. Сырой воздух ворвался в комнату, дохнул на свечу возле оконного проёма и сорвал её язычок пламени, оставив гореть только ту, что стояла возле кровати. Полумрак, как неосязаемое чудище вполз из ночи, а за ним в окно влез мужчина в кожаном укороченном камзоле. Он втянул за собой емкую суму, которая висела через плечо на ремне, и сполз на руки на пол. Когда влез полностью, легко встал и распрямился во весь рост. Сначала вода с его чёрной одежды стекала струями, затем стала капать в лужу между сапогами.

– Мы ведь договорились. Сегодня вечером лишь вам одной я должен устроить какое-нибудь представление, – спокойно и вполголоса проговорил Удача. – И вот я здесь.

Улыбка блеснула в глубине его глаз, когда женщина с опасливым недоверием обошла его, выглянула наружу, где вокруг отвесной стены башни грозно бесновалась неистовая буря. Порыв ветра хлёстко бросил ей в лицо холодную дождевую влагу, а пелена дождя скрыла низ земли, и обращённый туда взор как будто погружался в мрачную пропасть, отчего вдруг замирало сердце. Она качнулась, отпрянула от окна, закрыла его. Наконец принялась серьёзно разглядывать молодого человека, узнавая и не узнавая одновременно. Догадываясь о её состоянии, он без объяснений начал вытряхивать из сумы на сухой пол штаны, рубашку, камзол, всё, как и на нём, чёрного цвета.

– Надевайте, – сказал он без обиняков. – Мне обещали хорошо заплатить, если вытащу вас из этой клетки. К тому же, король без вашей поддержки станет зайцем, а это сейчас ни к чему.

Последнее, что он достал из сумы, был моток длинной и в палец толщиной верёвки.

– Ну же! – настойчиво поторопил он графиню.

– Кому ты служишь? – с нескрываемой подозрительностью сказала она, отступая к кинжалу на кровати. – Кто тебе обещал заплатить?

– После, после... – он хотел шагнуть вперёд, но графиня схватила кинжал. – Ну, хорошо. – Он приподнял обе руки. – Ваш ксёндз. Когда я сегодня помог ему бежать из города.

– Ты лжёшь!

Он внезапно замер, словно был заслышавшим подозрительный звук диким зверем, и поднял указательный палец к губам, показывая, чтобы она замолчала. За дверью явно приближались шаги двух мужчин. Нескольких секунд оказалось достаточно, чтобы женщина сообразила, где главная опасность, подтолкнула Удачу к кровати, и он быстро залез под эту кровать. Вспомнив про лужу возле окна, она в мгновение сбросила со стула дорогое атласное платье, затёрла и лужу и следы до кровати, успела сунуть платье в сундук прежде, чем звякнул сдвинутый наружный засов. Внутренний засов у неё убрали, и дверь раскрылась по желанию пришедших. Спальня осветилась из коридора горящими свечами медного светильника и бронзового канделябра.

Удаче были хорошо видны начищенные до блеска сапоги вошедшего офицера и его денщика. В комнате задвигались и заплясали тени, и самыми неспокойными были отбрасываемые двумя язычками пламени, которые колыхались при передвижениях держащего канделябр офицера. Денщик поставил на столик возле кровати поднос, судя по теням, с графином и какой-то едой. Тень офицера на полу жестом распорядилась удалиться, и он вышел, как глухонемой, не произнеся ни слова.

– Запри и меня, – пьяным голосом шутливо попросил адъютант приставленного к польке часового. Когда снаружи лязгнул засов, он обратился к графине: – Почему вы так затемнились, дорогая? Быть может, вы уже ждёте привидений? – Он поставил канделябр на столик рядом с подносом и одну за другой задул обе свечи. – Так и вправду лучше, – прошептал он заговорщически. – Будем ждать их вместе.

Бесшумно, как змея из кожи, высвобождаясь из камзола, чтобы остаться в свободной рубашке, Удача наблюдал, как сапоги офицера приблизились к подолу бархатного платья.

– Не бойтесь. Я не привидение, – произнёс офицер. – И готов доказать это.

– Вы пьяны!

Графиня зашипела от гнева и презрения. Дополнением к словам прозвучала звонкая пощёчина. Однако ей пришлось тут же воспользоваться своим умением становиться кошкой, когда надо сопротивляться объятиям сильного и уверенного в своём праве мужчины. Но странное дело, только адъютант расслышал за спиной подозрительный шорох, как ему уже пришлось вырываться из объятий сильной женщины. Грубо оттолкнув её, он развернулся, но оказалось лишь за тем, чтобы содрогнуться всем телом от удара кулака в живот. У него перехватило дыхание, и вскрик тревоги прилип к губам, а что было выдавлено судорожными усилиями груди и лёгких, стало невнятным шёпотом. Ребро жёсткой, как палка, ладони рубануло его по виску, звёзды ослепили яркой вспышкой глаза, а тело онемело. Он зашатался и упал бы, не будь подхваченным и осторожно опущенным на пол. Графиня вздрогнула от едва слышимого всхлипа смотрового глазка в двери. Как будто имея опыт подобных случаев, она, не теряя ни мгновения, кинулась грудью к груди Удачи, обхватила и прижала его, зашептав на ухо:

– Обними и раздевай!

Стерегущий её дежурный часовой прильнул к глазку, всмотрелся в спальню пленницы, с полумраком в которой неуверенно боролась только одна свеча. Приоткрыв рот, он видел, как женщина в страстном поцелуе раздевала стоящего спиной мужчину, а тот, в свою очередь, оголил её плечи, и платье с шуршанием упало к их ногам. Они переступили через него и опрокинулись на постель. Ухмыляясь, часовой привстал на носки сапог, стараясь разглядеть хоть часть того, что будет происходить дальше.

Удача целовал грудь, шею польки, чувствуя, как она невольно становится податливой, тает в горячем волнении, безотчётно отвечает.

– Я не прочь задержаться на полчаса, – нежно прошептал он, – но у нас нет времени. – И глухо произнёс для часового, рассчитывая, что тот не может хорошо знать голос возбуждённого страстью адъютанта коменданта крепости: – Прости, дорогая, только предупрежу. Забыл про одну важную мелочь.

Увидев, что он встаёт, часовой тихо закрыл дверной глазок. На властный стук отпер дверь, сам распахнул её и вытянулся – плечи расправлены, мушкет в левой руке прижат прикладом к ноге. Он не успел растеряться, удар ступнёй в грудь отбросил его затылком к стене. Крик застрял в его горле, он потерял сознание и сполз на каменные плиты.

Когда Удача втащил его в комнату и закрыл дверь, графиня уже надела чёрные штаны, заправляла в них рубашку. Прежде чем последовать её примеру, он, тихо чертыхаясь от производимого шума, передвинул кровать торцом к двери, перенёс на неё тяжёлый сундук. Такой затор должен был на какое-то время задержать незваных гостей, если бы им во чтобы то ни стало захотелось заглянуть в эту спальню. Завязав верёвку за толстую ножку поставленного у окна дубового столика, другой конец он выбросил наружу. Затем вылез на стену, помог выбраться женщине.

Гроза прекратилась так же быстро, как и началась. Ливень слабел, перешёл в проливной дождь, и внизу под навесом разожгли костёр, к которому подходили обсыхать и греться дозорные текущей смены. Никому из них и в голову не пришло глянуть на отвесную стену главной башни, по которой странными жуками сползали два тёмных пятна. Вскоре беглецы были на земле и укрылись за выступом.

Графиня уняла дрожь в руках, с трудом веря, что спустилась с такой высоты, и они замерли, вслушались в доносящиеся слова негромкого разговора двух младших офицеров, которые остановились у колодца.

– Собачья погода! – произнёс один из них. – Я бы тоже предпочёл греться с этой знатной полькой.

– А если она нажалуется полковнику? – качнул головой его приятель.

– Может, ей понравится. Ей здесь не месяц скучать. Отец написал, война будет долгой.

Недослушав продолжения, графиня следом за Удачей пробралась у подножия замка к тёмному восточному углу крепостной стены, где свисала другая верёвка. Эта верёвка промокла и набухла. Когда они полезли наверх, приходилось крепко сжимать её, с каждым захватом выдавливая ладонями склизкую влагу.

Очнувшийся адъютант будто пробуждался после многосуточной попойки. Он зашевелился, вспомнил, что произошло, и, повинуясь сложному переплетению чувств долга и жажды мщения, с усилиями пополз к окну. Комната ещё хранила запахи женщины и качалась вокруг него, как корабельная палуба при волнении моря. Дубовый столик застрял на распорке у оконного проёма, и он толкнул ножку, до которой дотянулся. Столик освободился, с грохотом упал на пол, легко потащил за собой привязанную к ножке несколькими узлами верёвку, и это по-своему объяснило ему, что беглецы уже спустились. Адъютант невнятно выругался, в опоре на перевёрнутый столик привстал. Однако кричать так, чтобы внизу услышали, не было сил. На глаза попался бронзовый подсвечник с потухшей свечой. Он потянулся, схватил его, затем, как удалось, кинул в окно.

Подсвечник словно нехотя перевернулся в полёте, долетел до колодца и глухо стукнулся о брёвна. Отскочил к ногам стоящих рядом младших офицеров, на полуслове оборвал их ничего не значащий разговор.

– Дьявол! – растерянно отступил от подсвечника тот, кто завидовал теплоте постели графини.

Оба вскинули головы, чтобы понять, откуда этот подсвечник вылетел, и заметили у окна пленницы болтающуюся вдоль каменной кладки верёвку, которую кто-то дергал внутри башни.

– Тревога! – закричал один.

За ним, срывая голос, выкрикнул и другой:

– Тревога!

Шумная суета, растерянные приказы послышались во дворе за крепостной стеной, когда Удача помог женщине соскользнуть с мокрого каната к обрывистому берегу. Они по выступам камней спустились к воде, пробрались к нижней оконечности острова, где оба рукава сходились в единое течение. За большой куст на охвостье косы зацепилась корявыми пальцами корней вырванная бурей и принесённая рекой сосна, которая не могла сама по себе остановиться в этом месте. Она была перехвачена и подогнана намеренно, что подтверждалось тем, как её корни обхватывали ветки куста. Освободив корни, Удача оттолкнул дерево к течению. Полька без лишних слов зашла в реку, по его примеру ухватилась за сук медленно поплывшего ствола.

Дозорный часовой на крайней смотровой площадке обратил внимание на чёрные очертания торчащих веток и корней, которые относились течением прочь от косы острова, заметил между ними две крошечные головы. Прицелился из кремневого ружья, однако мокрое ружьё дало осечку. Головы исчезли, будто их и не было, и, проклиная непрестанный проливной дождь, он плотнее накрылся плащом и отвернулся.

Удача вынырнул, оглянулся и убедился, что опасность миновала. Рядом вынырнула графиня. Она цепко держалась за корни, с шумными судорожными вдохами быстро успокаивала дыхание. Ей ещё не верилось, что крепость отдалялась и уменьшалась, в ночной мгле размывалась дождевой завесой, превращаясь в нечёткое мрачное возвышение. Их уносило всё дальше от неё, и наконец впереди они увидали облик застывшей посреди реки лодки. Лодочник в ней ссутулился под плащом, казался дремлющей необычно крупной и нахохлившейся птицей. Заметив их, он скорыми движениями рук вытащил из воды просмоленную верёвку с лапой железного якоря, выпростал лопатки вёсел и живо подгрёб к плывущему дереву. Очутившись рядом, оказался казаком и протянул женщине руку, помог забраться на корму, куда уже залезал его товарищ. Громыхание выстрела пушки пронеслось над водой от башни крепости, затем ядро, много не долетев до лодки, тяжело шлёпнуло по поверхности, взметнув россыпи брызг. Брызги зашелестели по воде, как будто зашептали вдогонку беглецам слова неодобрения и неохотного прощания.

Три дня спустя низкорослый гонец, одетый в синий кафтан, вишнёвые сапожки и такую же шапку, мчался по тверской дороге в виду московских пригородные селений. Он обгонял движущиеся навстречу повозки и телеги, гружённые продовольствием и военными припасами, отряды дворянской конницы при саблях, пищалях и пиках, редкие кареты. Они все казались поневоле суженной обочинами рекой, непрерывно текущей к неблизкому приграничью, а он сам – летящей оттуда вдоль этой реки птицей. Гонец пришпоривал и настёгивал лошадь, как может позволить себе только везущий очень важные вести государственного значения, и ему смотрели вслед, гадая, чей это вестовой и к кому направляется, к самому ли царю или к правительственным чиновникам, воеводам.

Он миновал дачные поместья знати, монастыри и показались большие слободские улицы. Стали встречаться кареты вельмож и московские конные дворяне, но главными на улицах были пешеходы. На него всё меньше обращали внимания, словно гонцы были естественной частью жизни большой столицы, и ему пришлось убавить скорость бега своей лошади. Оставляя позади харчевни и открытые лавки купцов, среди двухъярусных бревенчатых строений так же и каменные, он, наконец, выехал к Воскресенскому мосту и Красной площади.

У гонца был многолетний опыт наездника, лошадь его стала заметно выдыхаться и сбиваться на шаг лишь на подъезде к Кремлю. Стрельцы первого, Стременного полка усиленным дозором стояли во всех воротах, но в Кремль пропускали только через Боровицкие. К ним гонец и свернул. Десятник дозорной стражи Боровицких ворот узнал его, сразу распорядился пропустить внутрь главной крепости государства.

За кремлёвской стеной было людно. Сотни четыре старших детей знатных семей окольничих и бояр разбились на кружки поблизости от Теремного дворца. Они коротали время в ожидании царских поручений, исполнение которых было необходимым условием продвижения по государственной службе. В одних кружках обсуждались всяческие похождения. В других играли в бабки, в третьих звучно и сильно били по прижатой к ребрам ладони того, кто оказывался в круге и закрывал глаза, а он должен был отгадать ударившего – там часто смеялись неудаче отгадчика, который вынужден был снова закрывать глаза и ждать сильного удара, часто такого, что трудно было устоять на месте. В отведённом для ристалища месте слышались удары палок и лязг затупленных сабель.

Гонец конным шагом проехал вдоль крепостной стены к конюшенной стоянке, где надо было оставлять лошадей, привязывать их к длинной балке. Возле неё не меньше десятка юношей обступили седобрового царского сокольничего. Он удерживал на толстой перчатке взрослого сокола, когтистую лапу которого украшало широкое золотое колечко с неразличимой вязью. Высокий светловолосый юноша не сдержал желания погладить спину гордой птицы, и сокол вмиг вывернул шею, клюнул ему палец, рассёк до крови. Приятели коротко рассмеялась.

– Ты нос сунь! – посыпались насмешливые советы. – Главный палец сунь!

Клюнутый соколом тоже засмеялся, хотя кровь от ранки каплей поползла к ладони.

– Эй, никак собака в седле?! – раздался оттуда обидный оклик гонцу за усталую посадку.

Гонец сделал вид, что обращались не к нему, спешился, завязал поводья и торопливо направился в посольский приказ в обход Теремного дворца.

Из дверей царских палат вышел распорядительный окольничий, его подбитый горностаем бархатный кафтан указывал на княжеское происхождение.

– Трубецкой! – зычно позвал он.

Из разных кружков торопливо подошли двое молодых людей, тот, что отстал, оттолкнул плечом шедшего первым. Первый, не раздумывая, ударил обидчика кулаком в подбородок, и оба отскочили, схватились за рукояти коротких сабель в серебряных ножнах, готовые броситься друг на друга, как подросшие псы одного помёта. Стоящие у крыльца с бердышами в руках стременные стрельцы привычно схватили их под локти, растащили, как если бы подобные происшествия были нередким явлением.

– До утра в тюрьму! – спокойно распорядился окольничий и пальцем указал на стройного и красивого белокурого юношу, который подошёл к крыльцу последним. – Ты повезёшь царское послание воеводе.

Избранный юноша не скрывал улыбки оживлённого удовлетворения, что именно ему досталось поручение, легко поднялся на крыльцо и следом за окольничим, впереди гонца исчез в палатах.

На западе, за нитью зелёного леса по ту сторону озера, осталась видимой только половина от красного светила. Она выстлала к себе прямо по воде красную большую дорогу, как будто пыталась соединить тот, шведский берег, с этим берегом на землях Пскова и царя. Поглядывая на неё, передвигающийся верхом Удача ощущал себя бабочкой, которая наконец вырвалась из куколки. Полный опасностей кочевой образ жизни и размышления научили его разбираться в таких вещах. Переживаемое им настроение было следующей важной ступенью посвящения в новое проявление своей личностной природы. Это было сродни перерождению, а вернее, очередной подготовкой к перерождению после смерти. И желание временно оставить поприще лазутчика, было не спуском на ступень вниз, к прежнему состоянию духа и души, а шагом наверх, на следующую ступень посвящения, к более сложным особенностям мировосприятия и положения в окружающем мире. И этому нельзя противиться, иначе споткнёшься и погибнешь, неумолимо раздавленный судьбоносными обстоятельствами.

После схватки с драгунами при пересечении границы, он объезжал озеро с севера и теперь выезжал между стволами рыжих сосен к условленному месту возле устья хрустально чистой, прозрачной до дна речушки. Близ устья она замедляла течение, а дальше растворялась в заливе вытянутого и, как море, безбрежного на юге озера.

Две лошади стояли в воде, обмахивались хвостами, припадали к глади озера и тревожили её губами. Удача спрыгнул на песчаный берег, отпустил жеребца, и тот зашагал, присоединился к ним. Полька и казак расположились на пологом и зелёном от травы склоне. Присев на корточки, женщина наскоро перевязывала его товарищу предплечье, похожая на волчицу, зализывающую рану матёрому волку стаи. В простой одежде наездницы она вдруг предстала совсем иной, мало похожей на графиню, естественной, как окружающая природа, а потому естественно желанной. При его приближении казак здоровой рукой подобрал с травы серый парусиновый кошель, весело подкинул и поймал в широкую ладонь. В кошеле увесисто брякнуло серебро.

– Звучит казной офицера, – будто с укором насмешливо качнул головой Удача.

– Так сам подарил. Отказывался я, отказывался. Ну, никак! Пришлось взять.

Они засмеялись, переживая недавнюю погоню и схватку с драгунами.

– Ох, Сашка, – Удача присел рядом. – Везёт тебе на добрых дядей в военной одежде.

– Так я ж их перевоспитываю. Как злых псов палкой. – Он подмигнул товарищу, подбородком указал на женщину. – А тебе как удалось перевоспитать такую кралю?

Замечание не оскорбило её тщеславного самомнения, не покоробило панибратским тоном и смыслом. Она похорошела от странной, чувственной улыбки, поглядывала на Удачу с загадочным блеском в глубине синевы глаз. Казалось, она родилась именно для такой жизни и не спешила расстаться с ней.

Она закончила перевязку, и они решили в этом месте не задерживаться. Поднялись на коней, направились вдоль берега к югу, подальше от неспокойного приграничья, в котором рыскали ради грабежа шведские отряды. При попустительстве ливонских властей такие отряды начали нападать на купцов и опустошать в набегах русские селения, чтобы затруднить у границы снабжение войсковых частей вероятного противника. Шведский берег постепенно отдалялся, потом растворился меж вечерней мглой неба и тёмной водой. Псковское озеро стало представляться настоящим пресноводным морем. Солнце напоследок сверкнуло и пропало, и сразу показался бледный месяц. Лошади выказывали усталость: брели неторопливо, намекая своим наездникам, что пора бы уже позаботиться об отдыхе. Но на ночлег остановились, когда встретилась русская деревня, в которой смогли купить еды для ужина, хлеба и вяленой рыбы для предстоящего следующим утром длительного пути.

Ночь млела от тепла и неги. Низкие звёзды ясно мерцали в безоблачном небосводе. Кровь волновалась самим духом земли, бессознательным стремлением к продолжению жизни у травы, листвы деревьев, ощущением растворённых в воздухе любовных тревог птиц и всякой прочей твари, от комара на болоте и муравья в куче сухих веток до бессонно шатающихся лесом томимых тоской медведей и страстно танцующих рыб в воде. Молодёжь деревни развела большой костёр на поляне и устроила полночные языческие игрища. С потрескиванием сушняка в ярком огне костра сливались звонкие песни, тревожный смех девиц, их пронзительные визг и призывные выкрики. Со стороны опушки казалось, что подвижные тени охотно сопровождают участников хороводов и прыжков сквозь языки пламени.

Полька сидела меж корней высокой многолетней сосны. Она привалилась спиной к её толстому стволу, пальцами, ладонями играла волнами мягких волос Удачи, с загадочной улыбкой и блеском в бездонных глазах удерживая его голову на коленях. Трава хранила дневное тепло, и он позабыл, что лежит, рассматривал куклу правдоподобно вырезанного из липы злого старика и пальцами проводил по дереву, как будто ослеп и на ощупь изучал мастерство резьбы. Необычная задумчивость и грусть в его лице пробуждала в женщине почти материнские чувства.

– Мальчишкой я верил, когда-нибудь вырежу из камня самого большого Будду, – произнёс он рассеянно. – И сделаю это лучше, чем мой названный отец.

– Где же это было? – проворковала женщина с желанием узнать о нём возможно больше.

– Далеко-далеко отсюда. – Он откинул голову на её коленях, чтобы увидеть глаза собеседницы. – Там горы подпирают снежными скалами небо, как будто только они и не позволяют ему упасть на землю.

– Я видела такое по пути в Вену.

Он искренне рассмеялся, словно услышал забавную шутку. Но не стал ничего объяснять.

– Какая ведьмочка! – отвлёк их нетвёрдый голос подвыпившего казака. Словно привлечённый к костру и пляскам лесной дух, он появился из-за деревьев в сопровождении полнотелой вдовушки средних лет. – А в своих поместьях поймала бы, так шкуру спустила. А?

Он подмигнул графине. Подхватил сбоку корней сосны бочонок, выдернул затычку и направил струю пива в открытый рот. Под ворчание струи кадык несколько раз подпрыгнул вверх-вниз, после чего он опустил бочонок, шумно выдохнул и утёр губы, будто наконец-то утолил многодневную жажду. Затем присел на корточки против графини. Уставился ей в лицо и, дразня, покачал чубатой головой, таким образом бросал вызов и предлагал всерьёз поспорить:

– Только поймать нас, ой, как ни просто!

– Саша, пошли, – нежно потянула его за рукав вдовушка. – Оставь их.

Он поднялся.

– Крышу вдовицы как, надо починить? – задал он им вопрос. И утвердительно ответил: – Надо! И утром займусь.

Он опять подмигнул товарищу и графине и позволил вдовушке увести себя к костру. Не дойдя до него, они повернули опять в лес. Хоровод остановился, временно распался, от него отделилась и быстро приблизилась юная девчушка. Длинная светлая коса болталась на левом плече, а лоб украшал венок из ромашек.

– Подержали? – живо воскликнула она, протянув руку за куклой злобного старика. – Теперь дохните на него! – А когда Удача дохнул, как она велела, выхватила куклу. – Теперь его надо кинуть в костёр. И ваше несчастье сгорит вместе с ним!

Она так же бойко, как появилась, убежала обратно, и там бросила куклу в огонь. Из пламени вырвался сноп искр, устремился к звёздам.

– Ну вот, – вымолвил Удача. – Теперь моё несчастье сгорело. Должно остаться счастье. Только не понятно, как я его узнаю, если не знаю, что такое несчастье?

Женщина в мягком изгибе спины наклонилась, коснулась его лба жаркими сухими губами. Отыскала губы и впилась в страстном желании. Им было неудобно. Целуясь со страстью нашедших друг друга любовников, они опустились на бархатное ложе из мха. А может и не мха, они уже не помнили этого, им было всё равно.

Покинув так неожиданно прерванное заседание губернаторского совета, сановник решил сам осмотреть положение царских войск. Он и капитан Лёвенхаупт надели доспехи со стальными нагрудниками, потребовали осёдланных лошадей и верхом поскакали от ратуши к самому плохо защищённому участку восточной части крепостной стены. Русские пока или не знали о слабости защитных стен того места и не вели направленного обстрела, или же, наоборот, знали, но рассчитывали, что город сдастся и они получать мало разрушенную крепость. Как бы там ни было с тем участком стены, а последствия трёхнедельного обстрела самого города производили тягостное впечатление. Улицы были мрачными, и редкие встречные прохожие торопились от одного укрытия к другому, точно голодные крысы в поисках нор и какой-нибудь пищи. Повсюду испещрённые осколками или повреждённые ядрами дома казались покусанными исполинским зверем, который уханьем тяжёлых осадных пушек раскатисто вздыхал на краю пригорода. Направляя коней к этому уханью, сановник и капитан тревожили улицы и переулки звонким перестуком копыт о каменную мостовую, и сановник вдруг подумал, что он волшебник, напрасно пытающийся пробудить их от злого заклятья.

У крепостной стены оба спешились, один почтительно поспевая сзади другого, поднялись на смотровую башню в полусотне шагов от повреждённых взрывом ворот, наспех и кое-как закреплённых обитыми железом брусьями. После хмурого приветствия дозорный офицер в ответ на просьбу сановника подал ему подзорную трубу. Поднёся глазок к правому глазу, сановник настроил её, внимательно осмотрел батарею пушек в правой стороне за разрушенными и обгорелыми деревянными домами, потом другую за большим полем напротив.

– Бережём снаряды и порох, отвечаем, когда они ночами стараются приблизить эти пушки, – пояснил офицер, не дожидаясь его начальственных вопросов.

– Понятно теперь, почему все желают поскорее сдать город, – не то сам себе, не то Лёвенхаупту тихо заметил сановник.

– Кроме губернатора, – вполголоса поправил его капитан.

– И нас, – уточнил сановник.

Он заметил странное движение в стане, где был шатёр с царским гербом и высоко поднятыми стягами, которые по приятельски трепал ленивый западный ветерок. Четыре всадника в красочных военных доспехах дворянской конницы отделились от щели между ограждениями из сбитых брёвен, поскакали по широкому полю, наискось приближаясь к городским крепостным укреплениям. Сановник навёл трубу на скачущих впереди, будто хищник в засаде, ни на что больше не отвлекаясь, проследил за ними. Он оторвался от глазка трубы, не теряя всадников из виду, передал трубу капитану Лёвенхаупту.

– Кто это там? – задал он вопрос, как учитель, уже знающий об ответе решаемой задачи.

Лёвенхаупт озадачено поймал в круг трубы лица наездников, непроизвольно облизнул верхнюю губу.

– Царь, – подтвердил он догадку сановника. Потом задержался на лице того, кто на половину тела лошади опережал царя. – Чёрт! Я же его где-то видел, – пробормотал он, напрягая память и морща лоб. Морщины разгладились, показывая, что туман из разных воспоминаний развеивался, и он проговорил отчётливее, к сведению представителя короля, гордясь своей памятью: – Это же балаганщик из Нарвы, я его видел там у кузницы. Он вынимал колючку из ноги лошади, чтобы та не хромала!

Оторвавшись от глазка, Лёвенхаупт с внезапным прозрением во взгляде уставился в сановника. Тот не смотрел на него, тихо проговорил:

– Он царский агент. – И без осуждения напомнил: – А кто-то уверял меня, что там был польский шпион. – После чего повернулся головой к хмурому дозорному офицеру. – Распорядитесь приготовить два десятка самых опытных драгун, нужна стремительная вылазка. И позвать лучшего пушкаря!

Офицер без особого рвения отошёл к лестнице, крикнул вниз:

– Эриксон?!

Четверо русских всадников знали, что могут привлечь пристальное внимание на стенах крепости, и будто дразнили осаждённых своей дерзкой уверенностью в успехе осады. Они проскакали до средины поля и спутники царя, по его примеру натягивая узду и закидывая морды своих лошадей, приостановили разгорячённых животных. Царь Алексей стянул с правой руки замшевую перчатку, указал рукой на ту самую башню, где за ними наблюдали сановник и капитан Лёвенхаупт.

– Говоришь, возле той башни самое уязвимое место в стене? – спросил он Удачу, как ровесника, с которым возбуждён общей опасностью и счастлив этим возбуждением чувств. – Но стена там не кажется такой уж слабой.

Это было не возражение, а высказывание, и потому он не дожидался объяснений и воскликнул:

– Послезавтра сюда подойдёт Нащокин с двумя полками, и я возьму этот город! Он мне нравится! – Белый аргамак ощущал его возбуждение, тоже волновался, непрерывно переступал тонкими и сильными ногами, подёргивая узду и косясь на сухую траву. – Я взял Смоленск, Вильно! Возьму и Ригу!

Они начали разворачивать коней, но ближние к башне ворота стали открываться, заставили их приостановиться. Из ворот неуверенно выехал отряд шведских драгун, опасливо направился в обход поля к расположению полка дворянской конницы. Там драгуны скучились, принялись выкрикивать ругань и размахивать обнажёнными шпагами, вызывая смельчаков из удивлённого этим вражеского стана. От походных шатров русского полка отделился такой же отряд дворян, поскакал им навстречу. Сшибка была короткой, драгуны дрогнули и рассыпались. Трое из них повернули в сторону Алексея Михайловича и его спутников. Глаза царя заблестели страстью охотника.

– Вперёд! – крикнул он, и первый живо пришпорил аргамака. Тот взвился, полетел навстречу драгунам, и он выдернул из ножен саблю. – Захватим их в плен!

За ним ринулись Удача и оба царских постельничих. Однако все трое драгун при виде их откровенных намерений, стали по дуге заворачивать к крепостной башне, увлекая туда и царя.

– Это лучше охоты на медведя! – сияя восторгом, прокричал он догнавшему и начавшему обгонять его Удаче.

Узколицый и белобрысый пушкарь присел у башенной короткоствольной пушки, сверил прицел и взглянул сосредоточенными тёмно-серыми глазами на сановника. В ответ его кивку приложил фитиль к запалу. Оглушительно рявкнув, пушка взбрыкнула, и пороховое облако скрыло от стоящих рядом с ней обзор всего поля. Облако рассасывалось, сквозь него стали видны неясные очертания четверых всадников, и перед мчащимся вперёди остальных разорвалась столбом пламени и лохмотьями травяного покрова высохшая земля, ударила в грудь и живот его коня. Всадника подбросило и опрокинуло вместе с растерзанной лошадью, которая прикрыла от осколков взрыва скачущих следом.