Тишина застоялась в малолюдных царских палатах Теремного дворца, как вода в лесном болоте. Гулкие шаги сопровождаемого непристойной свитой князя Львова отчётливо разносились под сводами. Они будто вспугивали в затемнённых проходах и помещениях, на освещённой от большого окна лестнице похожих на людей дневных привидений, которые не хотели с ним связываться и безмолвно растворялись, исчезали, где только возможно было укрыться и спрятаться.

Лишь стрельцы с наточенными протазанами застыли навытяжку у дверей тронных палат, что ничуть не смутило князя. Он пинком распахнул золочёные резные двери, шумно перешагнул через порог и на нетвёрдых полных ногах затопал прямо к царскому трону. Поднявшись тремя накрытыми пыльным ковром ступенями, он брякнул ножнами сабли о трон, обвалился в него и расположился, как ему было удобнее.

– Эй, вы?! – громко позвал он, и в палату мимо стрельцов впорхнули обе девицы в париках; они казались напуганными собственной дерзостью и словно ожидали, что их вот-вот схватят и посадят в тюрьму. За ними так же неуверенно показались скоморохи и медведь на кожаном поводке, которого удерживал смугло-чернявый цыганёнок. – Садитесь!

Он небрежно указал девицам на лавки бояр. Они с натянутым смешком устроились у стен.

– А вы играйте! – Князь движением носка сафьянового сапога подтвердил, что обращался сразу к обоим скоморохам.

Один загудел в дудку, другой нестройно ударил в бубен. Однако запеть и заплясать они не успели. Гуденье внезапно смолкло, испуганно звякнул и притих бубен. Войдя в палату, в дверях расправил плечи рослый и красивый боярин Илья Данилович Милославский, нагловатый от сознания, что он отец жены царя. Сопровождаемый двумя вооружёнными стрелецкими десятниками, он ступил несколько шагов вперёд и страшно медленно упёр руки в бока парчового кафтана. По-хозяйски окинув взором незваных гостей, вдруг презрительно рявкнул:

– Вон!

Девицы сжались и ошпаренными кошками живо прошмыгнули за двери. Скоморохи, вмиг трезвея, потащили медведя, за которого спрятался цыганёнок. Когда их торопливые шаги в сопровождении размеренной поступи стрельцов удалились, Милославский шутовски поклонился спокойно оставшемуся на троне полному тёзке царственного зятя.

– Алексей Михайлович, – потребовал он насмешливо. – Ты чего так шумно хамишь? А узнает царь? А он узнает, можешь не сомневаться.

Львов вскинул тяжёлый подбородок, откинулся на троне.

– Твой зять дурак, – небрежно заметил он. – Меня, породного князя Львова лишил чина дворецкого, чтобы заменить каким-то Ртищевым. А ты дурак вдвойне. Не видишь, что скоро и от тебя избавится.

– Я царский тесть! – гордо выставил тугой живот Милославский и приблизился к тронному возвышению.

– Я же говорю, дурак вдвойне. Вернётся победителем...– Львов вместо продолжения ковырнул ногтём меж зубов и сплюнул ему под ноги то, что там застряло, вынудив его остановиться. – Морозов названным дядькой ему был, с детства за отца, лошадью на спине катал. Ещё и на твоей старшей дочери женился, родственник и его и твой. А где он сейчас?

– Царь Алексей ему шкуру спас, – поколебленный в прежней самоуверенности, возразил Милославский. – Как ни как, а собой в бунт заслонил. Не тебе ли не помнить? Когда мы уже решили, всё, на пики Морозова поднимут. Он только и умолил народ пощадить его, как своего названного отца.

– Так что с того? Если сам не видишь, у других спроси, не вздохнул он с облегчением, что с тех пор Морозов крысой боится на свет показываться? Кто Морозов теперь для царя? Выпустил Морозов его из своего влияния, и всё. А был он посильней тебя. Я-то хорошо помню, когда тебя в Кремле ещё не было. Казался дубом, которому всё ни почём. И того царь заменил дворянскими выскочками. – Львов будто попавший в засаду волк, хищно блеснул глубоко посаженными глазами под лохматыми, с проседью бровями. – У него теперь не мы, московские столпы, а беспородная сволочь в чести, Нащокин, Матвеев, Ртищев... – Скрипнув крепкими зубами, он свёл пальцы с разноцветными перстнями в дюжий кулак, сунул кулак Милославскому. – Этот дворянский сброд вот как надо держать, бесправной челядью! Заставлять их служить за подачки, но не подпускать к власти. А царь слюнтяй. В доверенные друзья и любимчики их определил. От самых родовитых, от нас, кто власть держал при отце его и пока он сам был в малолетстве, всё для него сохранил и преумножил, от нас избавляется! Выскочкам доверяет главные должности.

– Я его тесть, – уже не столь уверенно повторил Милославский, задетый за живое тем, что ему нечем возразить одному из самых влиятельных бояр.

Львов презрительно ощерился крепкими зубами.

– Ни ты, ни Никон так ничего и не поняли. Царь вернётся с ливонской войны другим. И для нас лучше, чтобы он вернулся побитой собакой, а не победителем шведов.

Серебристое сияние и серые прозрачные тени деревьев замысловатыми кружевами заляпали полуночную Смоленскую дорогу. Воздух был прозрачен и свеж, и на круглой луне отчётливо виднелись пятна. Лесная чаща притихла в безветрии, доверчиво обступила пустынную в этот разбойный час дорогу. Вдруг сова на ветке дуба как будто изумилась и вытаращенными глазищами всмотрелась – правда ли, что по дороге скачет одинокий всадник? Торопливый перестук конских копыт перемещался с запада, становился громче и ближе, тревожа окружающий её покой леса, а, миновав дуб, скоро удалился к востоку, там затихая.

Спешащий на восток всадник с тенью широкополой кожаной шляпы на лице и с волнуемым крылом тёмного плаща за спиной был похож на огромного коршуна, который когтями вцепился в спину скакуна, но не в силах был поднять его ввысь. Вороной конь за время скачки опалился жаром, устал, и сам по себе начал постепенно замедлять бег, когда впереди дорога выскользнула из леса к берегу зеркальной глади реки, а всадник прекратил погонять его шпорами и плетью.

Луна и небосвод отражались в поверхности реки с предельной ясностью, помогая озарять берега дивным отсветом звёзд, словно просыпанных из млечного пути в расколовшую лес бездну. Казалось, всадник был доволен, выезжая к ней. Когда он вскинул взор к блеску золотых луковок монастырской церкви, видимых за густой полосой лесного обрамления другого берега, отражённый рекой свет высветил под шляпой безобразно приплюснутый давним ударом нос и удовлетворение в чертах широкоскулого лица. Ему ещё предстояло преодолеть речную преграду и добраться до стен того монастыря, от которого начиналось предместье столицы, а затем опасными глухой ночью улицами доскакать до заставы и после неё долго ехать до ворот Кремля. Однако в сравнении с уже проделанным многодневным путешествием это был сущий пустяк. Конь потянулся губами к кромке воды, но он натянул удила, не позволяя ему этого сделать после долгой и напряжённой скачки. Недовольное тихое ржание разбудило перевозчика. Тот вздрогнул в скорлупе лодки у противоположного берега, поднял голову. Оглянулся, затем лениво высвободил длинные вёсла и со скрипом уключин погрузил их в реку.

– Эй, пошевелись! – в ответ вялому плеску вёсел грубо окликнул лодочника Плосконос.

В голосе его слышалась угроза, и лодочник предпочёл не раздражать ночного путника. Вёсла зашлёпали чаще, взвизги в уключинах при сильных размашистых гребках стали пронзительнее, и лодка поплыла быстрее. Плосконос неуклюже спешился. Расправил плечи и, подтянув кожаный поясной ремень, переступил с ноги на ногу, чтобы размять их после долгого сидения в седле. Наконец широкая большая лодка ткнула песчаный берег, и с конём на поводу он шагнул к ней, прежде чем лодочник заикнулся о стоимости перевоза, ступил на настил, на котором могли устроиться две лошади.

Четвертью часа позже он будил дозор заставы. Заплатив положенную за въезд в город пошлину, вынул заряженный пистолет и пришпорил, погнал коня по узким и широким улочкам и улицам, у каждого тёмного угла перекрёстков ожидая разбойного нападения. Но опасения его оказались напрасными. До самых Боровицких ворот он не встретил ни души. Куранты на Спасской башне как раз отбили второй час после полуночи, когда десятник кремлёвской стражи выступил от ворот, оказался на его пути. Поданную им бумагу стрелецкий десятник отнёс к светильнику, признал необходимый пропуск и без лишних расспросов взмахом руки распорядился пропустить внутрь огромного двора. По двору ехать на коне воспрещалось, и Плосконос остановился у стойла, где уже дремали или отдыхали десятка полтора рассёдланных лошадей, некоторые пофыркивали и вздыхали, насыщались овсом из кормушек. За щедрую плату сторож сам взялся расседлать его коня и насыпать меру овса, он же поправил лёгкий плащ и скорым шагом направился к дворцам, растворился в тени собора.

У нужных ему палат он взбежал на каменное крыльцо, под навесом застыл, осмотрелся. Затем четырежды тихо стукнул железным дверным кольцом. Ждать пришлось недолго. Чуть слышно клацнул смазанный жиром засов, и толстая дверь приоткрылась. Свеча высветила, как и он, одетого во всё чёрное охранника, чьи пронзительные тёмные глаза не скрывали подозрительного внимания к столь позднему гостю. Этого охранника он не знал, но на среднем пальце держащей свечу руки тускло мерцало серебряное кольцо с выпуклым овалом головы волка и метлы, какие носили посвящённые в тайную службу опричников, воссозданную для нужд власти дядькой царя Морозовым и освящённую патриархом Никоном. Плосконос снял перчатку с левой руки и показал такое же кольцо, тоже надетое на средний палец.

– К боярину Морозову из Ливонии, брат, – тихо проговорил он незнакомому опричнику.

Послышалось слабое шарканье цепочки, дверь открылась настолько, чтобы Плосконос смог проскользнуть в высокую прихожую, и тут же была закрыта и заперта. Безмолвный опричник жестом распорядился следовать за ним. Они поднялись лестницей наверх, широким проходом миновали приоткрытую сводчатую дверцу, и Плосконос мимоходом увидел в небольшом помещении с лежанками других охранников, парой играющих в кости на низком столике между сдвинутыми к краю оловянными кружками и длинными ножами. Пройдя до широкой резной двери, шедший перед ним опричник приостановился, тихо постучал возле косяка серебряным кольцом. И не дожидаясь ответа, раскрыл эту дверь внутрь, впустил Плосконоса.

Борис Иванович Морозов, коренастый и грубоватый властный мужчина, который выглядел очень моложавым для своих шестидесяти лет, сидел за большим столом в дубовом кресле с жёсткими подлокотниками. Он оторвался от сосредоточенного прочтения бумаг, глянул на замершего у порога доверенного лазутчика, вскользь осмотрел волевыми и умными серыми глазами, которые в свете трёх свечей бронзового подсвечника отливали тёмной сталью булавы в замахе. После страшного Соляного мятежа он по требованию народа был отстранён от дел правления, однако оставался неявным руководителем боярского правительства, управляя его деятельностью за спиной царя через доверенных людей и являясь негласным главой противников нового царского окружения. Он отстранился от подсвечника, откинулся в кресле, чтобы овал щёк и выражение лица стали размытыми полумраком, видом показывая, что ожидает доклада. Опричник плотно закрыл дверь снаружи, и приглушённые шаги его удалились к лестнице. Убедившись, что за дверью некому их подслушать, Плосконос снял шляпу и приблизился к столу настолько, чтобы высветилось его собственное лицо.

– В Ригу морем неожиданно прибыло сильное подкрепление от Карла Десятого, – сказал он тихо. – Очевидно, король шведов получил от польского короля достаточно золота, чтобы отказаться от притязаний на польскую корону, и они достигли согласия на мир или перемирие. Теперь царю Риги не взять.

Морозов встал с кресла, отошёл к окну, в молчании уставился на залитый лунным сиянием Теремной дворец.

– Значит, Нащокину нас не свалить, – наконец вымолвил он негромко, однако и не сдерживая себя, как будто был один в комнате. – Лучшая новость за последние месяцы.

Он на ощупь снял с мизинца золотой перстень, который украшал крупный синий сапфир. Подобно хищнику, Плосконос бесшумно обошёл стол, взял перстень и наклонился к руке Морозова для поцелуя. Но боярин отвёл руку к краю стола, повернулся к нему.

– Теперь будет легче показать Нащокину и Матвееву, кто хозяин на Москве, – проговорил он сам себе. Затем произнёс отчётливо и тихо: – Кажется, оба очень любят своих дочерей.

От обращённого к нему взгляда боярина у Плосконоса по спине пробежали мурашки. Вдруг сообразив, чего от него хочет услышать Морозов, он сухо сглотнул, потом только отозвался.

– Они воспитываются на западный лад. Их часто видят выезжающими на лошадях на прогулки к дачным поместьям.

Морозов не высказывался, и Плосконос подавил страх от упоминания имён ближайших к царю людей, криво ухмыльнулся. Он получал безмолвное, но ясно показанное благословление на выполнение опасного дела, успех которого предполагал большое вознаграждение.

– Лучше, если в это будет замешано меньше наших людей, – предложил он. – Пусть они сделают самую важную работу, которую нельзя доверить другим. А подставить надо Барона, сыграть на его жадности.

Морозов оценил предложение и одобрительно кивнул.

– Хорошо, – пробормотал он едва слышно. – Действуй.

Лесная дорога была сухой и торной, разделяла два пригородных дачных поместья знати, однако ею пользовались нечасто, и растительность теснила её с обеих сторон вдоль каждой колеи. Отдаваясь возбуждению от быстрого движения, опьяняющему после двух недель малоподвижного существования, он мчался по левой колее, неумолимо нагоняя отряд молодых, красочно разодетых наездников. Оглядываясь, они рассредоточились и перекрыли дорогу, намереваясь не позволить ему оказаться вперёди. Это его не беспокоило. Главное, чтобы не догадались, что за ними скачет не тот, с кем они поспорили на крупный выигрыш. Красный, обшитый золотыми шнурками охотничий камзол юноши он расстёгнул до пояса из опасения разорвать в плечах, а волосы убрал под коричневую, подбитую соболем лёгкую шапку и пригибался к шее Белохвоста, скрываясь лицом за головой жеребца.

Белохвост чувствовал опытного всадника и нёсся стремительно, доверившись полностью и отзываясь на любое его движение, как будто они слились в неразрывное целое. Ватага участников скачки вырвались из леса к реке, на луговом берегу повернула к прибрежному холму. Удача пришпорил жеребца, слегка привстал в стременах, облегчая ему нагрузку на спину, и тот понёсся, будто выпущенная с натянутой тетивы стрела. Они нагнали ватагу молодой знати, и он заставил Белохвоста прыгнуть к воде, где соперникам трудно было помещать обгону и удалось отвернуть от них лицо. Иногда попадая в воду копытом и разбрызгивая её, конь под ним быстро обогнал берегом всех соперников и взлетел на холм. За холмом надо было опять вернуться на лесную дорогу, и Удача погнал коня в отрыв от остальных скакунов, оставляя в стороне всё реже мерцающие отсветы серо-голубой глади реки. Грива жеребца развевалась, копыта взбивали слабую пыль, она дымкой накрывала скачущих следом наездников, которые ожесточённо нахлёстывали легконогих коней, но не могли удержаться даже на определённом расстоянии от хвоста с белой проседью. Их гиканье и возгласы отставали и отставали.

Углубились в лес, потом пересекли край поля, и под ногами аргамака замелькали тени высоких сосен. Увидав плавный заворот дороги к густым зарослям смешанных деревьев и кустарников, Удача начал постепенно замедлять бег жеребца, не перегружая ему сердца слишком резкой сменой скорости бега и давая возможность передохнуть от испытанного напряжения скачки, а возле двух старых, будто вырастающих из одного корня, лип поднял на дыбы. Недовольный остановкой жеребец храпел и дрожал мускулами под потной кожей, весь во власти переживаний гонки. Соскользнув на землю, наездник придержал его, как умеют делать только степняки, пока в седло не запрыгнул выскочивший из зарослей Воин.

– Ну, давай же, давай, Белохвост! – с лихорадочной дрожью в голосе бормотал юноша, перехватывая поводья и носками сапог отыскивая стремена.

Отпущенный Белохвост без понукания рванулся вперёд, и они понеслись ещё до появления на дороге передних наездников стаи преследующих соперников. Воин обернулся и завизжал от восторга. Присев за кустарником, сняв шапку, Удача распустил и оправил ладонью волосы, подождал, когда последние из нарядных всадников миновали сдвоенные в корне липы, затем встал и пронаблюдал за продолжением гонки. Лошади сыновей московской знати были объезженными и сильными, но догнать жеребца с белой проседью в хвосте они смогли бы только с помощью нелепой случайности.

Он отыскал в кустарнике сумку, которую бросил Воин и мысленно похвалил юношу. Тот успел-таки пересечь лес от укрытия в орешнике, возле которого отстал после начала скачки, чтобы он заменил его в седле и оказался участником состязания. Скинув узковатый камзол, он свернул его и уложил в сумку, туда же сунул шапку. Перекинул ремень через плечо и направился тропой вглубь зарослей, на ходу расстегивая белую рубашку. За зарослями лес поредел. Разноцветье крон деревьев, гроздья рябины радовали глаз, а изредка раскиданная листва, которую начали сбрасывать деревья, украсила траву и тропу. По стволу многолетней сосны, к кронам с шишками ловко забралась хвостатая белка, оттуда недовольно глянула на человека, потом на дятла, который сосредоточенно долбил ствол осины, прерываясь лишь на обследование своей работы. Лениво перекликались птицы, и тихо шурша, будто по траве пробегал ветер, проползла гадюка, скользнула к гнилому пню и там пропала из виду. День был облачным, но сухим и тёплым, обещая продолжительное бабье лето.

Он невольно приостановился, когда расслышал возгласы девушки и лай. Дальше ступая по кошачьи бесшумно, он вышел к опушке небольшой поляны и замер за толстым стволом очень старой ивы. Наблюдая за развлечениями девушки и собаки, медленно растёр занывшую голень с заживающей раной. Дарья Нащокина в том же тёмно-синем платье, в каком он видел её привезённым в повозке, бросала палку, за которой носилась гончая. Собака приносила палку, позволяла вырвать из пасти, чтобы вновь резво ринуться за нею, едва палка отлетала от руки девушки. Две осёдланные лошади сыто жевали траву, лениво обмахивались заплетёнными в косички хвостами и переступали у тени клёна.

Он нарочито шумно наступил на сухую ветку, и девушка и собака живо повернулись на треск и на его появление возле опушки. Собака с радостным лаем подбежала навстречу, потом сопроводила спутником, пока он приближался к лошадям. Щёки девушки покраснели от воздуха и движений, а глаза сияли приветливо и доверчиво.

– А где мой брат? – весело спросила она, как будто обращалась к приятелю. Тут же спохватилась и спокойнее объяснила, но уже без прежней открытой неприязни. – Он просил обождать здесь. У него был такой смешной таинственный вид.

Удача сообразил, что Воин привлёк к их обману и сестру, с нею проехал через лес до этой поляны. Было странно, что он ничего ему не сказал заранее, не предупредил. Хотя нельзя было не признать, что случайный свидетель в лесу больше внимания обратил бы на красивую девушку, скорее запомнил бы её, чем едущего рядом юношу. Это открывало новые, неожиданные способности казавшегося простоватым Воина, заставляло делать вывод, что с ним надо быть осмотрительнее. Девушка смолкла, но не потому, что ждала ответа.

– Он ускакал на Белохвосте, – Удача погладил гончую. – Лучше никому не рассказывать о нашей с ним маленькой хитрости. Надо наказать его высокомерных соперников.

Она пожала плечами, словно ей было всё равно. Однако не отвергла его поддержку, когда поднималась в седло, и приняла, как должное, невысказанное намерение проводить её. Они шагом ехали сосновым участком леса, и между рыжими стволами было достаточно просторно, чтобы лошади шли рядом. Впереди носилась гончая, поднимала птиц, вдруг спугнула и погнала зайца. Заяц скрылся в норе, и довольная собака вернулась, высунула язык, пропустила их и побежала следом.

– Странно. Я пролежал в вашем доме несколько дней, а нам не о чем разговаривать, – прервал он молчание.

Замечание не удивило девушку.

– И о чём мы должны были разговаривать?

Он погладил гриву коня.

– Вы необычная девушка. Ваше благоразумие меня удивляет, пугает и привлекает одновременно. Я теряюсь. Со мной такое редко бывает.

– Я обязана быть благоразумной, как вы выразились, – не сразу ответила она. – У моего отца столько врагов. А потом, мне не нравится таинственность вокруг вас, тем более в нашем доме. – Она вскользь глянула на него. – Никто не знает, кто вы. И я не знаю. Есть ли у вас родители, родственники? Почему вас никто не пытался навестить? Почему вы никому и ничего не сообщаете о себе? Вы говорите, что я необычная. А разве ваше поведение обычно?

Хмыкнув, он повеселел.

– Чёрт! Я об этом не думал. Но одно можно сказать точно, вашему отцу я не враг. Несмотря на то, что вы сейчас сказали. Иначе с чего бы я оказался в вашем доме с его согласия? А раз так, зачем меня откровенно избегать?

Они по разные стороны объехали встречную сосну и опять сблизились.

– Кто знает, – произнесла она вполголоса, посмотрела вперёд. – Отец меня заставляет много изучать, как жили в древних государствах. Там люди были так переменчивы. И мне кажется, с тех пор они мало изменились. Может, даже стали хуже. – Она замолчала, а потом, не слыша его возражений, призналась откровенно: – И мне, правда, не нравится таинственность вокруг вас.

Лошади брели неторопливо, как будто прислушивались и ожидали продолжения разговора.

– Да, – сказал он, размышляя над услышанным. – Мне не приходилось знаться со столь рассудительной девушкой. Чувствуется рука вашего отца.

– Отец замечательный человек, – возразила она, как будто услышала осуждение. – С ним и немцы побаивались вести переговоры, и поляки, и шведы. Я знаю. Он бывает очень дальновидным.

Удача опять хмыкнул и затрясся от сдерживаемого смеха.

– Простите, – объяснился он с лёгким сердцем, вновь становясь серьёзным. – Такие слова ожидаешь услышать от кого угодно, но не от очень красивой девушки.

Слегка смутившись, она обернулась, приостановила лошадь.

– Борька! – Застывший у поваленного дерева пёс вздрогнул, в прыжке к дереву вспугнул птицу и после этого понесся к ним. Догнав, на мгновение застыл рядом, вдруг с весёлым лаем помчался вперёд. Дарья опять смутилась и попросила вполголоса: – Не провожайте дальше. Я не хочу, чтобы нас увидели вместе.

Барон посмотрел в окно на уклон пригорка и на озеро. Широкое, оно обозревалось, как на ладони. У дальнего берега плавали точки уток, и те утки представлялись единственными свидетелями его появления в этом месте. Он вернулся к удобному резному креслу возле украшенной бело-зелёными изразцами печи, опустился на мягкую шёлковую подушку. Поскучав, вновь погладил обитую серебром шкатулку из красного дерева, затем приоткрыл крышку. Один за другим вынул несколько золотых перстней. Отобрав пять самых крупных, неторопливо надел на пальцы левой руки, сжал пальцы в кулак и повертел им перед карими глазами, в которых в ответ блеску камней засверкали алчные огоньки. В особенности привлекал его внимание перстень с синим, как весеннее небо сапфиром, полученный час назад в оплату за посреднические услуги в похищении девушек. Их прибытия он теперь и дожидался. Он был чужд нетерпению или беспокойству. Похитители знали своё дело, сначала их спрятали в сторожке лесничего, – надо было убедиться, что никто не сел на хвост.

От лесной просеки донесся шум приближения небольшого конного отряда. Он неохотно снял перстни, сложил в шкатулку и плотно закрыл её. Откинувшись в кресле, навострил уши. Шум топота нарастал и беспорядочно стих рядом с крыльцом. Барон глянул на видимые сбоку главного окна ступени крыльца. Лишь трое из похитителей, – все с закрытыми платками лицами, безымянные и похожие один на другого, – сопровождали девушек, у которых были завязаны глаза и связаны в запястьях руки. Девушкам помогли спуститься на траву и подняться по ступеням на крыльцо. Потом звуки шагов раздались в большой прихожей, и, наконец, раскрылась дверь в просторную гостиную, где сидел Барон. Главный из троих опричников вошёл и прошёл к столу, наклонился, тихо сообщил:

– Всё в порядке. Мы запутали следы. Разобраться в них нельзя, даже если кто-то случайно видел нас на одной из троп. Здесь останутся двое наших людей, остальных должен привести ты.

– Я не могу собрать всех сейчас же, – вполголоса ответил Барон. И тише пояснил: – Отпетые головорезы будут лишь к полуночи.

По знаку его безликого собеседника другие ввели девушек, развязали им руки и сняли с глаз плотные бархатные повязки. Выполнив свою задачу, все трое немедленно покинули гостиную. Пока девушки приходили в себя и присматривались к обстановке, Барон привстал, шутовски поклонился и воскликнул:

– Дарья Афанасьевна, Наталья Артамоновна – какая честь!

После чего подвинул кресло за стол, вновь устроился на подушке, выражая деловитость и озабоченность, готовность их выслушивать.

– Кто вы такой? Почему мы здесь? Где мы? – обрушила на него гнев за пережитые страхи дочь Нащокина.

Её подруга презрительно оглядела Барона и холодно заявила:

– Если отец узнает...

– Должен узнать! – перебивая её, обрадовался Барон. Чем заметно смутил не ожидавших такого поворота разговора пленниц. – Непременно должен узнать! – Он подвинул к ней чернильницу с пером и бумагу. – Чем скорее, тем лучше! Пишите ему, пусть...

– Вы разбойник? – громко оборвала его дочь Матвеева. – Вам нужен выкуп?

– О-о, совсем небольшой, Наталья Артамоновна, совсем небольшой. Вы и сами согласитесь со мной, сколь он ничтожен.

Матвеева гордо взяла перо, обмакнула в чернила, занесла над листом бумаги.

– Что писать? – сказала она холодно.

Барон потёр ладони, как будто от искреннего удовольствия, что всё так легко и хорошо получается, без лишних слов и к всеобщему согласию.

– Напишите, напишите ему сами, чтобы он узнал именно ваши, любезные его отцовским чувствам выражения. Главная мысль должна быть простой и ясной – пусть станет благоразумнее. Боярская шуба, о которой он мечтает, возможно, и не тяжела на первый взгляд, а не всем по плечам, надорвать может. Зачем же ему так сразу, из грязи, да в бояре метить. Я вот тоже хотел бы в бояре, а знаю свой шесток. Разве ж мне не обидно? Чем я хуже? Нет уж. – Он говорил с шутовским удовольствием, видя, что задел девушек за живое. – Пусть родовитые, по породе будут в боярах. Так привычнее, пусть их. – Он отмахнулся за окно, как будто они там столпились и ждали именно его решения. – Мне так спокойнее. И вы тоже, Дарья Афанасьевна, – он подвинул от стопки ещё один лист, – и вашему батюшке надо отправить гонца. Пусть ваши родители поймут, как им тяжко служить государю так близко от трона. Надорвались, мол, перетрудились, пусть он их отпустит на покой. И не ленитесь, пишите. А то, знаете, мы, русские, долго запрягать склонны...

– Долго вы намерены нас здесь держать? – холодно оборвала его Дарья.

Барон смолк, откинулся в кресле, для большего впечатления не сразу прервал напряжённое безмолвие.

– Это зависит от благоразумия ваших отцов, – спокойно и ясно произнося слово за словом, ответил он ей в глаза. – И от вашего собственного благоразумия, Дарья Афанасьевна. Пишите же, да поживее. Время в нашем деле вещь дорогая.

– А вы не боитесь наказания? – резко спросила его дочь Матвеева.

– Так волков бояться, в лес не ходить, – возразил Барон. – И потом. Разве ж это только моё желание? Наказать-то меня вполне можно, когда я один. А в этом деле мою вину будет сложно признать даже царю, уж очень многих придётся к этой вине привязать. Уж поверьте мне на слово. И не тешьте себя пустыми надеждами увидеть мою голову на колу.

– Вот как? – холодно заметила Дарья.

– Именно так, дорогая Дарья Афанасьевна, – ответил он с издевательским поклоном.

Серые вечерние сумерки неумолимо пожирались сгущающейся ночной темнотой. Они отступали от леса на открытые места, будто разрозненные отряды проигрывающих сражение войск для оказания последнего, безнадёжного сопротивления превосходящим силам противника. Лесные дороги к этому времени обезлюдели, редкие всадники осмеливались покинуть городские предместья до рассвета. Но Удачу, который оставил позади окраины города, подгоняла забота, более важная, чем личная безопасность. Ущербная луна бледным сиянием проникала сквозь шапки деревьев, расцветила перед ним дорогу причудливыми узорами застывших в безветрии теней листьев и ветвей, как если бы выстлала чарующую сеть и раздумывала, выпустить его из неё или нет. Узоры оборвались у края ровной полосы светлого пространства возле берега и отстали, и он выехал к речке. Он знал место брода, уверенно направил к нему сильного коня, заставил животное спокойно пройти по воде, пересечь невозмутимое течение. Оказавшись на другом берегу, он ничем не выдал, что заметил, как в прибрежных зарослях застыл всадник в чёрном плаще с широкополой, надетой до глаз шляпой. Под шляпой угадывался скрытый чёрным платком овал лица мужчины, который внимательно проследил за его переправой, не спускал с него глаз после неё.

Удача пришпорил коня и помчался, опять углубился в сгущающийся лесной сумрак. Пригнувшись к гриве, он скрытно оглянулся, и удостоверился, что всадник выбрался на дорогу, как хищник направился по его следам. Держался таинственный всадник много позади, однако явно не желал потерять его из виду. Четверть часа спустя Удача приостановился и съехал с дороги в чащу. Конским шагом поблуждал среди деревьев, в разных местах зайцем петляя так, чтобы заведомо сбить преследователя с толку, если уж тот решит последовать за ним непосредственно в лес. С надеждой, что оторвался от подозрительного незнакомца, он нашёл нужную лужайку, но выезжать на неё не стал, спешился в густой тени кроны осины. Пару раз обмотав поводья за сук, он погладил коня, успокоил нервную дрожь встревоженного ночными звуками животного и покинул его, выбирая направление по положению луны.

Тихое ржание оставленного жеребца, которому отозвался храп другой лошади, остановили его. Посылая в глубине души всевозможные проклятия выследившему его всаднику, подозревая в нём Плосконоса, он бесшумно возвратился и застыл, слился с липой. Всадник отстранил тяжёлую ветвь и выехал к его коню. Тоже спешился, завязал поводья на том же суку и отцепил от луки седла кожаную, заполненную чем-то тяжёлым сумку. Затем опустился на колено, обнаружил в траве свежие вмятины следов и уверенно, опытным охотником двинулся по ним, как будто заранее если ни знал, то догадывался, куда они приведут.

Не отказываясь от задуманного дела, Удача стал вдвойне осторожен. Он стал пробираться к намеченной цели дикой лесной кошкой, готовой в любое мгновение доказать, что у неё есть смертельно опасные клыки и когти. В просветах между стволами и ветвями, листьями деревьев и кустов показался огонь большого костра, а затем облитый лунным светом пригорок с оголённым пологим склоном и тёмными очертаниями хором наверху. Окна хором освещались изнутри помещений горящими свечами, там скользили пятна неопределённых теней, словно туда слеталась нечисть для проведения мрачного обряда.

Костёр разгорался, и всё громче потрескивал, выдыхал к звёздам искры, которым никак не удавалось долететь до неба. Постепенно тесня бледную темноту, свет костра добрался до колёс стоящей возле поварского домика повозки. Он высветил её деревянный бок, затем сильные ноги и длинный хвост гнедого тяжеловоза и оглобли, которые удерживали тяжеловоза впереди повозки. Неброско одетые двое монахов в чёрных рясах сгружали с повозки мешки и бочонки, относили их к землянке погреба у торца поварского домика, как будто заполняли его на случай долгой осады. За конюшней деловито, но без особой злобы на монахов полаивали привязанные к будкам сторожевые псы. На лай не обращали внимания ни сами монахи, ни скученные под навесом возле конюшни больше десяти осёдланных, тёмной масти лошадей, они неторопливо жевали свежескошенную траву и лениво обмахивались распущенными хвостами. Коренастый монах снял последний мешок и отнёс от повозки к деревянной кормушке, ссыпал в неё немного овса. Лошади потянулись к овсу, однако без нетерпения, вздыхая сыто, умиротворённо.

Увернувшись от почти неслышного прыжка за спиной, Удача разящим выпадом ноги ударил прыгнувшего, целя в пах, но тот уклонился, и ступня пронзила чёрную пустоту, точно на него напало бестелесное привидение. Оба противника оказались на ногах один против другого и замерли.

– На Москве только Удача Тень Тибета способен на такой смертельный удар ноги, – вполголоса одобрительно проговорил напавший.

– На Москве только бывший телохранитель китайского императора Борис Дракон знает, как уклониться от такого удара, – оценил его способности Удача.

– А разве есть такой? – насмешливо отозвался тот, кто его выследил.

– Он скрытен и содержит оружейную лавку и мастерскую, где изготовляет особые военные приспособления, – в тон ему ответил Удача, чтобы быстрее избавиться от недоговорённостей знакомства в таком месте и в такой час. – Но основной заработок у него иной. Ему перепадают хорошие вознаграждения за выполнение тайных поручений влиятельных лиц. И я могу спорить на любой заклад, сейчас он нанят выполнить то, ради чего и я здесь.

– Верно, – согласился Борис Дракон и снял шляпу.

Строгий овал славянского лица и телосложение зрелого и крепкого мужчины позволяли Удаче предположить, что тому около сорока лет и он в самом расцвете опыта и сил, как матёрый и очень опасный зверь, которого лучше не иметь среди своих недругов.

– Мне пришлось выяснять кое-что. Оказалось, у дочери заказчика есть близкая подруга, – продолжил Дракон вполголоса, объясняя своё появление, чтобы в свою очередь снять ненужные подозрения. – Я отправился встретиться с ней, но она тоже исчезла. Последним её видел младший брат, незадолго до того, как странным образом выиграл скачку у своих знатных сверстников. А в их доме отсутствовал раненый в ногу дальний родственник. Естественно, я проявил любопытство, где была скачка, и с приближением ночи устроился в ожидании у соответствующей дороги. Когда увидел тебя, отправился следом. И вот я здесь.

Он сказал ровно столько, сколько надо для преодоления недоверия, однако намекнул, что знает гораздо больше.

– Я рад, – признался Удача, – что вместо опасного врага получил союзника. Это повышает надежду на успех. – И он перешёл к делу. – Их, наверняка, держат в том хоромном тереме, в верхней спальне. Во всяком случае, я бы сделал именно так. Действовать надо, исходя из такого предположения.

Он замолчал, как бы предлагая высказаться тому, у кого больший жизненный опыт. Вместо ответа Борис внимательно осмотрел, что успел увидеть и оценить Удача, от костра перевёл взор к терему. В нём прекратилось всякое заметное движение. Но прекращение движения в тереме казалось обоим обманчивым.

Они не могли видеть, что Барон как раз в это время сам проверил заднее окно большой спальни на верхнем ярусе: оно выходило в другую сторону, к строю высоких сосен. Завершив осмотр забитых гвоздями оконных запоров, Барон оглядел крепкие балки потолка. Остался доволен и вернулся к прочной, вплотную пригнанной к косяку двери. Взявшись за ручку с вырезанной головой соболя, приостановился.

– Государь возвращается в столицу послезавтра, – объявил он оставляемым в спальне девушкам. – Если отцы вас, действительно, любят, вам не придётся здесь задержаться. – Он согнал с губ улыбку хорька, и они невольно вздрогнули, как будто увидели под сорванным покрывалом гадюку. – И не вздумайте пытаться сбежать. Люди, которые вас будут стеречь эти дни, отпетые негодяи и висельники. Они не знают ни жалости, ни раскаяния.

Подруги застыли сбоку ночного голландского комода, не смели шевельнуться под его проницательным холодным взглядом. Удовлетворённый произведённым впечатлением, он мягко потянул ручку на себя, открыл дверь и кивком головы пригласил войти подельника. При виде переступающего в спальню головореза девушки совсем пали духом. Тот был длинноруким и рослым, с низким лбом под курчавыми редкими волосами и с безобразным шрамом от губы до уха, который вытягивал кверху угол рта и обнажал желтый зуб, на первый взгляд кажущийся клыком волка. В нём и без предупреждения ощущалась большая сила в сочетании с беспощадной жестокостью.

– Вас будут оставлять одних только до первой попытки убежать. Сейчас отсюда заберут свечи, чтобы не вводить вас в искус давать ими знаки, и вы будете ложиться спать с наступлением сумерек, – не терпящим возражений голосом высказался о продуманных им порядках Барон. – И лучше реже подходите к окну. Если вы будете выполнять эти требования, вас никто не посмеет и пальцем тронуть. Это я вам обещаю. Завтра до полудня я вас проведаю.

Выпустив опять на тонкогубое лицо улыбку хорька, он небрежно поклонился и быстро вышел.

Спустя минуту Удача и Борис Дракон видели из укрытия в лесной опушке, как он скоро для своего плотного тела сбежал с крыльца, взобрался на коня, которого придерживал одетый в серое одеяние охранник из разбойников. Четверо других отошли от костра, отвязали под навесом возле конюшни своих лошадей, поднялись в сёдла и погнались за направляющимся к лесной дороге Бароном. Они подлетели к нему, как вороны злого колдуна, окружили свитой сопровождения и пропали среди чащи.

– Если в это замешан Барон, – проводив их взглядом, озадаченно проговорил Борис Дракон, когда стук копыт стал затихать в удалении, – всё много хуже, чем я ожидал. – Он пояснил новому товарищу: – С ним опасно иметь дело. Все главные разбойные дела проходят через него. Барон не столько борется с преступниками, сколько надзирает за ними и наводит среди них подобие управляемого порядка. Встать на его пути, почти самоубийство.

– Я об этом наслышан, – вполголоса согласился Удача.

В свете пламени костра из поварского домика показались оба монаха, которые разгружали повозку, за ними выплыла дородная женщина с деревянным подносом. Монахи без суеты взяли с подноса по стакану, со знанием дела важно опрокинули содержимое в свои рты, затем вернули стаканы и прихватили на подносе по огурцу. После чего сыто перекрестили стряпуху и отошли к повозке. Они устроились в ней, и тот, кто подхватил вожжи, слабиной чуть стегнул круп тяжеловоза. Повозка неторопливо и мягко покатила к той же дороге, какой ускакал Барон с четырьмя сообщниками.

– И Никон туда же, – вполголоса подметил Борис.

Удача догадался, о чём он недоговаривал.

– Заговор?

– Похоже на то.

Борис Дракон отступил к дереву, от корней поднял нагруженную сумку. Он присел на корточки и принялся выуживать из неё и раскладывать на земле моток верёвки, железный крюк с тремя загнутыми в разные стороны когтями, небольшие ядра с хвостами фитилей, короткую прямую саблю. Удача присел напротив, и, легко понимая один другого с полуслова, они кратко и тихо обсудили предстоящее дело и кто за что возьмётся. Молча надев моток верёвки на плечо, прихватив крюк, Удача скоро двинулся в обход пригорка.

Ему понадобилось немного времени, чтобы вдоль левой опушки обойти лысый уклон, оказаться в сосновом бору, затем под прикрытием многолетних стволов, перебегая от одного к другому, подняться по склону почти к самым хоромам. До бревенчатой стены осталось меньше десяти шагов. Но возле стены, под сбитым на случай дождя односкатным навесом, на лавке сидели двое разбойников. С опорой на косую перекладину торчали вверх стволы двух кремнёвых ружей. А на сучках подпирающего навес столба висели налучья с луками и под ними узкий колчан, который будто взъерошился перьями концов пучка стрел.

Можно было кинуться к охраняющим подступы к дому разбойникам, с помощью внезапности разом подавить их сопротивление, однако была вероятность, что они успели бы криками поднять тревогу. Предположения, что в таком случае их подельники могли сделать с девушками, заставили Удачу отказаться от этого намерения. Прикинув, каким образом использовать расположение деревьев и терема, он дотронулся до прицепленного к поясу крюка, поправил его и, проворно используя сучья, полез на самую высокую из сосен. Добравшись до кроны, нырнул в хвою и стал пробираться на верхнюю ветку, наклоняя её к макушке ближайшей к терему сосны, пока ветка не согнулась под тяжестью его тела. Погрузившись ногами в другую крону и нащупав подошвами сапожек прочную опору, он отпустил ветку, и она шумно распрямилась и закачалась, волнуя верх дерева. Из-под навеса показался и вскинул голову удивлённый шумом веток разбойный стражник, потом выглянул другой разбойник.

– Сова, – лениво сказал тот, что глянул вторым, и пропал под навесом. – Или белка.

Его сообщник с сомнением пробубнил что-то невнятное, однако тоже вернулся на лавку. Удача задышал свободнее, завязал конец верёвки за ушко крюка, размотал верёвку и стал ждать. Наконец внизу голого пологого уклона прогремел взрыв ядра, раздались возгласы растерянности и вой раненого. Оба разбойных стражника с ружьями наготове выбежали от навеса к углу хором, уставились на вспышки ружейной пальбы, на густой сноп искр, на разлетающиеся от костра угли и облизанные пламенем головёшки. Из-за ночной темноты они не видели причин происходящего и в растерянности не знали, что делать.

Сухие обрубки деревьев взрывом рядом с костром лишь встряхнуло, сдвинуло, и они вновь разгорались. В беспокойном свете от лихорадочной пляски огня на них чёрные облики выскакивающих из поварской разбойников толкались и метались, как растревоженные призраки преисподней. Крики и брань мешались с диким лаем привязанных за конюшней псов, и никто из разбойников не заметил второго ядра, брошенного от опушки в костёр, зашипевшего на лету охвостьем фитиля. Второй сильный взрыв не заставил себя ждать и с грохотом подбросил и разметал огонь и угли из самого костра. Вопли новых раненых и тех, кого обожгло головёшками или огнём, перемещались к крыльцу хором, с которого им навстречу сбежали несколько охранников с оголёнными саблями, беспорядочно стреляя из пистолетов в направлении леса, где укрылся Дракон.

По пороховым вспышкам из дул Борис Дракон пересчитал боеспособных противников, их осталось восемь. Теперь, когда они разрядили ружья и пистолеты, он вынул из ножен короткую саблю и выбрался из опушки. Он выпрямился, поймал клинком сияние луны. В сосредоточенном полузабытьи начал сливаться духом и телом с голубоватым и холодным отсветом закалённой, остро заточенной стали.

Воспользовавшись разрывами ядер, пальбой и криками, Удача раскрутил конец верёвки с привязанным крюком, отпустил его. Крюк взвился к крыше терема, потащил, как хвост, пропускаемую между пальцами верёвку. Железные когти клацнули о кирпич дымохода, уцепились за выступ, однако никто из охранников не расслышал в общей шумной суматохе этого звука или не обратил на него внимания. Потянув верёвку, Удача убедился в крепком захвате трубы, по крайней мере, одним когтём крюка, надел кожаные перчатки и намотал верёвочный конец вокруг кулака левой руки. Оставалось самое сложное. Чтобы попасть в верхнее окно, надо было прыгнуть с ветки сосны и, на лету перебирая руками, стравить под себя возможно больше верёвки.

– Чёрт! – ругнулся он, увидав, как из комнатного мрака за окном появилось знакомое лицо девушки.

Дарья приблизилась вплотную к окну, встревожено осмотрела просветы близкого леса, выискивая объяснение взрывам, стрельбе, тревоге охраны. Рядом остановилась подруга, но и вдвоём они не увидели ничего необычного. Они были одеты, так как не могли и думать о возможности ложиться и заснуть. А, оживившись с первыми взрывами и пальбой, всё же приготовились к худшему, пугаясь неожиданной, внезапной надежды на избавление от положения пленниц и опасений, что помощь может не успеть защитить их от насилия негодяев. Тяжёлый быстрый топот сапог по ступеням лестницы напомнил им, что подходить к окну запрещалось, и они живо отступили от полосы лунного света к единственной кровати. Наружный деревянный запор сдвинулся, дверь резко открылась, и сначала возник низколобый головорез с безобразным шрамом от рта до уха, за ним другой, которого они раньше не видели. Низколобый разбойник сделал несколько скорых шагов к окну, грубо отстранил от него девушек в сторону изголовья ольховой кровати. Сам глянул вниз, осмотрел подступы к терему. Внизу, в пределы обзора из тени дома выступили двое стражников, один, как бы в ответ на безмолвный вопрос низколобого, растерянно пожал узкими плечами.

– Если это твой отец выследил нас и решился напасть, – мрачно повернулся низколобый к сжавшимся девушкам, но обращаясь к Наталье Матвеевой, – он в этом раскается.

Угроза в хриплом голосе не оставляла сомнений в его решимости совершить любую жестокость. Он вновь глянул за окно на деревья, поднял взгляд и вдруг в немом испуге вскинул к лицу правую ладонь, отпрянул назад, затем лихорадочно дёрнулся к рукояти сабли, будто для защиты от стремительного нападения врага. Но было поздно, крестовина рамы с треском ломающегося дерева и звоном разбитого стекла ударила его в лицо и грудь, отшвырнула спиной к двери.

– А-а-а! – вскинув ладони к изрезанному стеклом и щепами лицу, изверг он нечеловеческий вопль ярости и боли, обращая ярость к тому, кто с лёту выбил ногами оконную раму и влетел в просторную спальню.

Удача вмиг отпустил верёвку, под пронзительный звон от падения стекольных осколков вскочил на ноги. Из оружия у него был только поясной нож, а второй бывший в спальне головорез бросился к нему с саблей. Не мешкая, он опрокинул под ноги разбойнику ночной столик, успел схватить со столика бронзовый подсвечник и, увернувшись от распарывающей воздух сабли, что было силы, ударил его по рёбрам, чувствуя, что ломает и вминает их в бок противника. Головорез охнул, споткнулся и со сдавленным рёвом опустился на колени. И тут же Удача заметил новую опасность. С прыжка от окна он упал руками в перчатках на осколки на полу, а снаружи, от первого ряда сосен рявкнули выстрелами ружья, пули, одна за другой, неприятно чавкнули в противоположный окоёму косяк над дверью.

Поверженные головорезы корчились, низколобый возле косяка, а его сообщник рядом с кроватью, они не проявляли намерения продолжать схватку, и у него появилась возможность осмотреться. Девушки были целы и невредимы, ни то в изумлении, ни то в испуге онемели в углу за спинкой кровати. Он поднялся, мягко шагнул к проёму развороченного окна и выглянул. Оба стражника внизу откинули бесполезные без перезарядки кремневые ружья, бегом вернулись к навесу, схватили из налучий луки, прихватили колчан со стрелами и снова отбежали к дереву, откуда могли видеть часть спальни. Один из них вскинул лук, и свист короткой стрелы заставил Удачу пригнуться. Стрела промелькнула в комнате и вонзилась в дверь. Убедившись, что они не позволят воспользоваться оконным проёмом для освобождения пленниц, Удача перебрался к девушкам.

– Вы? – выдохнула Дарья с облегчением, приходя в себя и оправляясь от изумления. – Почему? – И с виноватым отчаянием прошептала: – А я написала письмо отцу!

После этих слов Удача пальцем чуть стукнул себя по лбу, словно вспомнил то, что должен был и сам рассказать, ловко вытянул из внутреннего кармана укороченного камзола свёрнутую бумагу, передал ей. Она недоверчиво и с надеждой схватила, быстро развернула и, несмотря на полумрак, разобрала свой почерк.

– Но... его же отправили гонцом, – дрогнувшим голосом тихо проговорила она.

Он кивнул, соглашаясь с замечанием.

– Может, я поступил своевольно, – он скосил взгляд на головореза со сломанными рёбрами, который на коленях тихо перемещался за опрокинутым столиком, нацеливаясь саблей к его ноге, – но мне было любопытно узнать, что в нём. Прочитав, я решил, что вашему отцу ни к чему отвлекаться от важных дел на малосущественные заботы.

– Но гонец?

Он отскочил от взмаха сабли, ударом носка сапога в подбородок опрокинул головореза на спину, и тот затих.

– Дался вам этот гонец, – в досаде заметил он, прислушиваясь к звукам в доме. – Это же разбойник. Он... он отдыхает в надёжном месте.

– А мой... мой отец? – вмешалась дочь Матвеева, с надеждой в блестящих широко раскрытых глазах.

Удача слегка вздохнул.

– Здесь, я ничего не мог поделать. Он знает.

– О, боже!

Она сцепила пальцы, как будто ожидая падения неба, не меньше.

– Но ему всё же лучше знать, что вы живы, чем переживать от неизвестности, – успокоил её Удача. – Тем более, ваши трое знатных лесных спутников в конце концов проговорились бы о происшедшем. Хотя не думаю, что им будет легко признаться в своёй беспомощности...

– Вы один? – холодно сказала Дарья, не желая больше слышать об этом.

Ответить он не успел, живо отвернулся на приглушённый скрип лестничной ступени. Дверь была прикрыта и видна лучникам за окном, и приближаться к ней во весь рост в самой спальне было опасно. Её пихнули снаружи, приоткрыли, в щель между дверью и косяком проник луч светильника, однако раскрыться ей мешала спина низколобого головореза. Он с мучительным стоном принялся неуклюже перемещаться, освобождать вход подельнику по разбойному промыслу. Его подельник настороженно сунулся в щель головой и саблей и подсвеченное сзади курносое злобное лицо висельника, казалось, выглянуло из ада. Удача безмолвным привидением бросился к двери, в прыжке ударил по ней ногой, мячиком отскочил к полу; будто раздавленное яйцо, хрустнул череп, курносый висельник жутко всхлипнул, а в дверной верх дробно стукнули пара стрел, которые пролетели снаружи и вонзились под торчащей в косяке стрелой. Слышно было, как передёргиваемое судорогой тело отлепилось от стены, повалилось к лестнице, которая заскрипела от грузного топота взбегающего с самыми решительными намерениями другого разбойника. Когда топот ринулся к спальне, Удача вскочил на ноги, чтобы его видели снаружи терема, упёрся плечом над дверной ручкой и выдержал первый сильный толчок нового противника. Напряжённым слухом он уловил рядом с соснами взвизг отпущенной тетивы и рванул дверь на себя, распахнул её. Стрелы промелькнули через спальню и за порог, где их полётный шелест вдруг оборвался. Казалось, прошла целая вечность, пока оттуда переступал рослый коротко стриженый разбойник. С хрипом и кровавой пеной на губах он уронил длинный нож и саблю, сделал неуверенный шаг, следующий и рухнул, с треском ломая хвосты пронзивших горло и щеку стрел.

Внизу хором вдруг вышибло парадную дверь. Там словно ворвался вихрь, который принёс звон стали, беспорядочную гулкую возню, треск опрокинутой лавки, воинственные и растерянные выкрики. Подобрав с пола чужую саблю, Удача скользнул за порог, глянул сверху в прихожую, где было столпотворение теней и бледных лиц, тусклое мерцание нескольких клинков, с невероятной быстротой отбиваемых одним коротким и, судя по тёмным пятнам, лизнувшим крови. Не раздумывая, он спрыгнул туда с верха лестницы, и замешательство оказавшихся между двух огней разбойников стоило им раненого, который со стоном шарахнулся от Дракона, шатаясь растолкал сообщников. Тут же ещё один заорал после взмаха и выпада сабли Удачи, ругаясь, отступил к подельникам с глубокой раной в ключице. Способных драться разбойников осталось трое, раненые только мешали им, и их воинственный пыл опытных и превосходящих числом грабителей угас. Они отступили к гостиной, показывая намерение лишь обороняться. Удача сделал товарищу знак рукой, и лязг прервался.

Он достал из камзола холщёвый мешочек, бросил на пол. Звяканье серебряных монет привлекло разбойников больше, чем продолжение кровопролития с неопределённым для них исходом.

– В доме вы найдёте, чем поживиться ещё! – отчётливо и ясно намекнул Удача. – Мы забираем девиц и уходим. Вы нас не видели, мы вас тоже!

Предложение было для них заманчивым, позволяло сохранить самомнение и шкуры. Главный среди них поднял деньги, встряхнул мешочек в ладони. Вес и бряканье ему понравились. Он решился, сунул саблю в ножны, развязал тесёмки. Вытряхнул в ладонь несколько монет, попробовал на зуб и убедился, что они не поддельные.

– Ладно! – выразил он общее настроение подельников, у которых сиюминутная алчность постепенно брала верх над прочими соображениями.

Однако слабый, затем определённо приближающийся топот скачущего небольшого отряда заставил всех замереть в напряжённом ожидании, как игроков, пытающихся угадать, кому повезёт на этот раз. Даже раненые примолкли, мрачно гадая, на чьей стороне окажется подмога. Несколько мужчин соскочили у крыльца, затем тени их ножей и сабель настороженно и воровски скользнули через широкий порог. Наконец они сами приостановились на крыльце, вынюхивающими опасность шакалами всматриваясь в притихшую темноту прихожей. По их виду можно было без труда догадаться, что Удача и Борис Дракон опять оказались в заметном меньшинстве.

Но у тех троих, с кем они договорились о сделке, уже пропало желание возобновлять резню с ловкими защитниками пленниц, и их сообщники на крыльце почувствовали это.

– Именно сейчас мой человек передаёт голове Стремянного полка Матвееву письмо с указанием, где его похищенная дочь, – громко предупредил Удача, как если бы продолжил внезапно прерванные переговоры. – Через полчаса его стрельцы перекроют тропы и будут здесь.

Борис живо глянул на него, но ничего не сказал. Кто-то из разбойников сплюнул ни то с вызовом стрельцам, ни то с предложением бросить это дело и сматываться.

– Ладно! – повторил главный из бывших в прихожей головорезов. – Убирайтесь!

Следующим, таким же серым днём, в третьем часу пополудни, два приятеля, младшие офицеры наёмных рейтар, швейцарец и шотландец, не спешным шагом лошадей возвращались с воинских занятий в Иноземную слободу. Они подъезжали к первым её улицам, когда им пришлось уступить дорогу встречной карете с белым орлом на дверцах. Она промчалась мимо, увлекаемая в сторону видимых за рекой башен и колокольни Кремля парой сытых белых иноходцев.

– Польский посол, – сказал просто так швейцарец. И с завистью подметил: – Чертовски богат.

– Главные поместья у него в Литве, возле русских границ, – возразил шотландец. – Военные действия царя могут его разорить.

Развернув лошадь, швейцарец проводил карету взглядом.

– Знати и шляхте Речи Посполитой придётся вытрясти на войну много золотых червонцев. – И он рассудительно предложил товарищу, но не вполне серьёзно, больше для поддержания разговора. – Может нам их королю предложить шпагу?

Шотландец покачал головой.

– Нет. Царь много богаче, – сказал он. – Ему служить надёжнее.

Его приятель не возразил, опять развернул лошадь, задом к удаляющейся скривленной оварищуулицей карете, и они продолжили свой путь, беспечно обсуждая предстоящие удовольствия вечеринки на дне рождения жены их начальника.

Полчаса спустя карета польского посла выехала к Боровицким воротам. Десятник стрелецкого дозора заглянул внутрь и махнул рукой стрельцам отойти с проезда в Кремль. Посол мрачно смотрел за окно въезжающей в кремлёвский двор кареты, не ожидая от очередных переговоров никакого смягчения требований со стороны царя. Тот упорно настаивал на полном возвращении захваченных во время русской Великой Смуты земель и прекращении возмущающего православных христиан произвола шляхты и католической церкви в Малороссии. Кучер завернул к стоянке у крепостной стены и остановил иноходцев. Морщась от старых ран, ноющих в предчувствии осенней промозглой непогоды, посол выбрался из кареты, пешком направился к Теремному дворцу. В царских палатах властвовало напряжённое ожиданиями важных перемен безмолвие, а застывших истуканами часовых стрельцов было заметно больше, чем встречных чиновников и бояр. Возле тронного зала царский любимец Матвеев прервал тихий разговор с каким-то воеводой из западных приграничных городов, выступил ему навстречу, преграждая проход к резным и золочёным дверям.

– Мне обещаны срочные переговоры с Его царским Величеством, – сказал посол с вежливым достоинством.

Матвеев столь же вежливо развёл руками.

– Увы, – сказал он. – Царь Алексей Михайлович ещё не отдохнул после стольких побед в Ливонии. Нынче занемог и принять не сможет.

Он спокойно наблюдал, что посла не удивил, привлёк шум во дворе и, будто невзначай вытянувшись к окну, тот увидел приготовления к выезду на охоту. Из личного выхода во двор, который был связан с тронным залом и царской спальней, появился оживлённый и подвижный царь в красном с золотым шитьём охотничьем кафтане, в сопровождении беспокойной своры любимых собак. Сокольничий с гордым соколом, который вцепился когтями в жёсткую перчатку на его руке, приблизился к белой в серых яблоках царской кобыле, перехватил царский выезд и слегка поклонился. Прежде чем подняться в мягкое седло, царь погладил надменную птицу, что-то одобрительно высказал сокольничему и покачал непокрытой головой, очевидно, переносил соколиную охоту на другой раз. Выпрямившись в седле, он натянул золочёные удила, направил кобылу к выезду из Кремля. За ним пристроилась свита егерей и молодых стрельцов охраны.

– Значит, война? – как будто всё ещё не желая верить этому и надеясь услышать опровержение, вымолвил посол срывающимся голосом.

– Значит, война, – ответил Матвеев с невозмутимым спокойствием.

Даже собаки не брехали на одинокого прохожего в столь позднее время, ругнут недовольно и затихнут. Улица будто вымерла, лишь в удалении послышался редкий стук колотушки дозорного сторожа. Прохожий заторопился, стал часто оступаться, испуганно отшатываясь от угловых заборов. Ему казалось, вот-вот обнаружатся подстерегающие запоздалых гуляк безжалостные грабители. А тучи словно сговорились с разбойниками – то открывали улицы и переулки серебряному сиянию бледной луны, высвечивая для скрывающихся в засаде появление заполуночного пешехода, то застилали их густой, почти осязаемой теменью, будто готовой охотно заглушить отчаянный крик несчастной жертвы. Как только светлело, и верным спутником оживала его собственная тень, а безлюдье убеждало в беспочвенности страха, прохожий мысленно старался подшучивать над своим разыгравшимся воображением. Но прореха в тучах проносилась дальше, темень обступала со всех сторон, жадно пожирала его косую тень, и страхи, тут как тут, обступали отовсюду, помогали вспомнить мрачные рассказы и случаи кровавых разбойных нападений, дёргали его взор к подозрительным уплотнениям тьмы и пугали малейшим подозрительным звуком.

Ему было страшно до замирания сердца. Но если бы пришлось снова отправиться в этот путь, он бы повторил его опять, и единственно из-за душевных терзаний, мучительных размышлений, что мог оказаться виновником смертельной опасности для товарища и должен был возможно скорее предупредить его об этом. Он завернул в переулок, поспешно направляясь к Кожевенной слободе, и усмирил дрожь и тревогу надеждой, что осталось совсем немного и вскоре он окажется за надёжным забором.

Обострённым страхами и ночью слухом он уловил, что позади кто-то споткнулся и невнятно ругнулся. Ему то ли послышалось, то ли почудилось, будто на ругнувшегося шикнули. Разлив бледного света как раз заскользил навстречу, большим пятном осветил его и покинул. Он обернулся и увидел на мгновения высвеченный тем же пятном закоулок и три выходящих из него тёмных облика подозрительных мужчин. Облики, казалось, двигались за ним, и он ускорил шаг. Сзади, как преследователи, тоже ускорили шаги. Он не выдержал мучений неизвестностью и побежал. Однако и те побежали и постепенно нагоняли, так как были сильнее и выносливее. И он, и они бежали молча: они не хотели шума, хотя и не боялись этого, а он знал, что кричать бесполезно, только поможешь им догонять на крик. Единственным его союзником и другом стала кромешная тьма. Он доверился ей, метнулся к забору, в котором различил черноту узкого переулка, спрятался за углом и прикрыл рот ладонью, чтобы заглушить предательски частое дыхание.

Трое преследователей не боялись дышать шумно и вели себя, как дикие и уверенные в безнаказанности звери, которые потеряли добычу и вынуждено прервали погоню. Они остановились за переулком, там чертыхались, осматривались, прислушивались. Неожиданно для них за угловым забором опасливо тявкнула дворняга. Тот, на кого она тявкнула, задеревенел от отчаяния и безнадёжности, слыша, как они шаг за шагом приближаются к его выданному дворнягой укрытию.

– Вот он, – показал на него пальцем один из преследователей, и он узнал голос Плосконоса.

Высокий сообщник Плосконоса волком ринулся за угол и ударил жертву ножом в живот, умело зажав ей широкой лапой рот и заглушив предсмертный крик. Потом ударил ещё и ещё раз и обождал, пока жертва не расслабилась и не начала сползать на землю. Очередная, затянутая дымкой прореха в тучах позволила луне осветить переулок, и Плосконос с хода наклонился к убитому, за подбородок рывком повернул лицо кверху.

– Не он, – зло и без раскаяния сказал он высокому и внешне неуклюжему, как горилла, подельнику, узнав в только что зарезанном пешеходе Расстригу.

За забором виновато заскулила дворняга, ей в ответ завыли другая собака, третья. Сообщник высокого убийцы и Плосконоса отступил.

– Сматываемся, – глухо посоветовал он им и себе. – Вдруг дозорные сторожа объявятся. Мне не хочется задаром убивать их, раз уж на то нет особой нужды.

– Ты прав, – согласился Плосконос.

Убийца наспех вытер нож об одежду Расстриги, и они скоро зашагали от переулка, направляясь к притонам у городской пристани, впрочем, уверенные, что до рассвета никто за ворота не выйдет, шума не поднимет.

В то самое время от Тверской дороги прямой улицей к Кремлю одна за другой устало катили три кареты в сопровождении отряда дворянской конницы. В каретах возвращалось посольство, которое после трудных переговоров с представителями шведских правительства и короля больше недели поспешало в столицу, везло предварительное соглашение о заключении мира и новых границах. Предчувствуя завершение пути, лошади чуть повеселели, живее побежали по малолюдной улице.

– Что за чёрт?! – глава посольства Ордин-Нащокин высунулся головой из окна первой кареты. С лёгким сердцем человека, который в долгое отсутствие пережил много опасностей и событий, а теперь видел, что близок к дому и встрече с родными, он шутливо удивился необычному малолюдству. – Мор их разогнал, что ли? Я им почётное перемирие везу, выцарапал больше, чем можно было ожидать. И так встречать?!

Дуновением ветерка донесло до слуха гулкий рёв огромной толпы: "Да здравствует царь!"

– Казнь на Болотном поле, – сидя к ходу кареты спиной, подобострастно объяснил несложную загадку тучный дьяк посольства.

– Сам знаю, – отозвался Ордин-Нащокин снаружи. – Лишь казнь для обывателей важнее всех прочих дел.

Он не вернул голову в карету, продолжал смотреть вперёд, где показался Кремль, а возле угловой башни приостановились два всадника. Острым зрением Нащокин отметил про себя, что один из них старался держаться неприметно, хотя у него это плохо получалось. Быть неприметным ему мешал приплюснутый нос, заметный и под тенью кожаной шляпы. На плечах его обвисал шерстяной, обшитый кожей дорожный плащ, а к седлу был приторен дорожный мешок. Не приходилось сомневаться, что плосконосый отправлялся в долгий путь, в котором надо иметь одежду удобную и прочную, выдерживающую любую непогоду. Другой всадник даже со спины привлекал внимание изяществом стройного худощавого тела, что подчёркивали кафтан чёрного бархата, обшитый серебряными шнурками, и такого же цвета лёгкая шапка с серебряными узорами, отороченная волчьей шкурой. Он уж точно, никуда не отправлялся, выглядел провожатым. Всадники отвлеклись от тихого разговора, и тот, что был в бархатном кафтане, повернулся головой к каретам посольства. Гордое и белобрысое лицо его, с глубоко посаженными глазами возле тонкого прямого носа, было почти бледным. Начальник Посольского приказа не мог слышать, что сказал бледнолицый, однако догадался по его пристальному любопытству во взоре, что вопрос касался именно его.

В действительности тот не спросил, а вопросительно заметил.

– Никак Афанасий Нащокин? – со спокойным неодобрением признал он торчащую из окна первой проезжающей кареты непокрытую голову, которая наблюдала за ними.

И отвернулся. Его примеру последовал озабоченный своими делами Плосконос.

Ордин-Нащокин тоже перестал смотреть на них, откинулся внутрь кареты. Он поправил мягкие дорожные подушки, размышляя о причинах неприятного впечатления, которое осталось от обмена взглядами с двумя похожими на сообщников всадниками.

Посольство завернуло к проезду в Кремль, последние дворяне сопровождения миновали угловую башню. После этого бледнолицый, отбросил гадания, с какими новостями оно возвращалось с переговоров.

– Где тебя искать, если вдруг понадобишься? – продолжив разговор, спросил он Плосконоса низким голосом, будто никогда не смеялся и не знал, что такое шутка.

– Отсижусь в Нижнем Новгороде, – Плосконос оправил плащ. – Пусть здесь всё успокоится, позабудется.

Бледнолицый слегка кивнул, соглашаясь, что так оно и будет.

– Под Астраханью беспокойные казачьи вожди объявились, – сказал он, как бы между прочим. – Если они настолько умны и дерзки, что решаться на большие разбойные предприятия, непременно пошлют лазутчиков в верховья Волги. Постарайся выявить таких лазутчиков и изловить. Снюхайся через них с самыми ловкими вождями, заставь служить нам. Для важных дел могут понадобиться.

Он и намёком не упомянул, какие такие дела имел в виду, но Плосконос ощерился с пониманием.

– Почему бы ни снюхаться, – согласился он небрежно. – За щедрое вознаграждение многое сделать можно.

От ответной улыбки бледнолицего ему стало не по себе.

– Пошутил я, – пошёл он на попятную и выпрямился, подтянулся в седле.

– Вознаграждение будет, – успокоил его бледнолицый. – Ты же знаешь, мы своих людей не бросаем на произвол судьбы и не забываем. – Он протянул ему руку для пожатия, и на среднем пальце стало хорошо видным серебряное кольцо с выпуклым оттиском волчьей головы и метлы. – Ну что ж, прощай пока. Думаю, скоро к тебе прибудет наш гонец. Будь готов к важным поручениям.

Они расстались. Бледнолицый поскакал в объезд Кремля, а Плосконос сжал бока коня стременами, направляя его к Владимирской дороге. Он поспешал вон из Москвы, но старался избегать людных улиц, чтобы не встретиться с приятелями выданного им на тайном допросе разбойника, им же нанятого для убийства ненавистного недруга, а по ошибке убившего Расстригу, и уже казнённого на Болотном поле.

Афанасий Лаврентьевич возвращался в Зарядье небольшой лёгкой каретой с одним сидением. Пара резвых иноходцев вкатила её в подворье, и кучер остановил их напротив резного крыльца. Вблизи своего дома новоиспечённый думный дворянин расслабился, в предвкушении краткого отдыха почувствовал, как тяжким грузом наваливается усталость от дороги, от переживаний во дворце и от предупреждения Матвеева. Он выбрался из кареты на землю и, растирая виски, попытался ослабить начинающийся приступ головной боли. Затем только ступил на крыльцо. Едва кучер откатил карету к конюшне, над соборами и дворцом в Кремле вспыхнула и с хлопком разорвалась ракета, разбросав в вечернем небе россыпь жёлтых и красных светляков. Ордин-Нащокин мучительно поморщился, и, словно ощущая его состояние, домочадцы не посмели отозваться на восторженные крики и восклицания на улице и в соседних дворах, хотя немногочисленная дворня высыпала из дома и из конюшни, смотрела из окон.

Под следующий хлопок огненного изделия он по-хозяйски толкнул дверь и переступил через порог в переднюю. Там его ждали в нарядных платьях, и красивая девка с русой длинной косой поднесла чашу с квасом. Отпив глоток, он поцеловал девку, затем вполголоса, опять морщась от постепенного усиления головной боли, спросил:

– Где Дарья? Что отца не встречает?

Няня его детей шмыгнула к нему за спину и на выход, а с крыльца в подворье. Опять взлетели и вспыхнули ракеты, опять на россыпи горящих искр живо отозвались криками восторга многочисленные зеваки за всеми заборами. Среди плавных изменений и перемещений теней она скоро приблизилась к сараю рядом с конюшней и вслушалась.

– И ты пришёл только ради встречи с отцом? – послышался из сарая тихий голос Дарьи.

Ответ прозвучал не сразу.

– Да, – признался Удача едва слышно.

– И я?.. Я тебе совсем не нравлюсь?

– Ну что ты, – с мгновением колебания признался он. – Слишком нравишься.

Убедившись, что никто во дворе её не видит, няня нырнула в щель между створками. Присмотрелась, вслушалась в шорох у навала свежего, душистого сена.

– Отец вернулся, – сердито зашипела она в темноту. – А она тут, бесстыдница!

Однако Дарья отозвалась сбоку, откуда выступили две тени.

– Ты чего шумишь? – просто спросила она.

– Да иди же скорее домой. А то отец начнёт искать, всполошит весь дом. – И няня кивнула на молодого человека. – Если его увидит с тобой? Что подумает?

– Ах, мне всё равно, – прошептала Дарья с безнадёжной горечью. – Я всего лишь женщина.

Она порывисто вышла из сарая, шаги её удалились к крыльцу, там ловушкой захлопнулась дверь, подтверждая, что её поглотило чрево дома.

– Не нагулялся же ещё, так чего ей голову морочишь, – проворчала няня Удаче. – Ей замуж надо, а не отца позорить.

– А может, я женюсь на ней?

Однако в сказанном им возражении были и насмешка, и неуверенность, и недовольство собой.

– Ты? – оживилась няня. – У тебя ж на лбу написано. Женишься, когда от первой седины побежишь. – Она ласково ткнула кулаком в его лоб. – Если только голову до того на плечах сохранишь. Тебе легкомысленные девки нужны, зрелые женщины, а не порядочная девушка.

Он не отозвался, и няня выглянула наружу и предупредила:

– Выходи не сразу за мной.

Оставшись один, он отступил к сену, на притоптанный земляной пол скинул охапку, освободил место на навале и завалился в нём. Раскинул руки, и рассеяно уставился в балки потолка. Он знал, что няня девушки была права, но смириться с такой правдой не хотелось. Постепенно веки сомкнулись, он погрузился в хоровод мрачных видений и тревожных предчувствий. Зашуршало платье, задевая створки входа, и он вмиг очнулся, однако не подал виду. Няня мягкими пальцами толкнула его ногу.

– Это я, – шёпотом предупредила она.

Когда он присел, зашептала:

– Говорила же, говорила. Предупреждала. Отец дознался о чём-то. Или немец этот оговорил. Перестала она замечать его любовную обходительность, вот он ей и пакостит. Ему бы ничего, если б она выбрала князя или сына боярина. А видеть тебя соперником не может. Так приказано тебя сыскать. Иди уж лучше сам. Семь бед – один ответ. Авось пронесёт.

Он послушался её. Никем не останавливаемый, решительно прошёл к дому, а в широкой передней, лестницей у стены поднялся наверх. Там сам открыл среднюю дверь. Стукнул в неё, предупреждая о себе, и переступил в рабочую комнату хозяина. Афанасий Лаврентьевич был один. Он, казалось, не слышал ни дверного шороха, ни стука. Справа широкого стола тяжёлый шведский подсвечник удерживал ряд трёх длинных горящих свечей, которые освещали весь стол и бумаги, и он сосредоточенно просматривал верхнее письмо. Комната была небольшой и обжитой, полки на стене полнились книгами, и рядом с ними висела голландская картина. Грузно сидя в жёстком резном кресле, Ордин-Нащокин выглядел совсем по-домашнему. Виски стягивала вязанная шерстяная шапочка, верх её с кисточкой заваливался за левое ухо, подрагивая при движениях головы, а тёмно-зелёный парчовый халат с золотистыми узорами облегал его широкие от возраста плечи, шуршал по бумагам свободными рукавами, когда он, не глядя, обмакивал перо в чернильницу, что-то исправлял в письме. Наконец он хмуро вскинул голову, неприязненным взором посмотрел на стоящего у порога Удачу. С полки под рукой вынул свёрнутую толстую бумагу, протянул к нему царской печатью.

– Царь тебе за заслуги в войне московское дворянство жалует, – холодно объяснил он краткую суть её содержания. – А я вызвался передать тебе потому, что нужен был повод для разговора.

Удача молча развернул, бегло просмотрел написанное и свернул без ожидаемой Нащокиным благодарности.

– Не рад? – с издёвкой спросил Афанасий Лаврентьевич.

– Награда даётся за службу, а не за моё отношение к награде, – возразил Удача спокойно. – Иначе как я стал бы уважать и признавать Правителя, который её дал.

– Ах, вот как?!

Ордин-Нащокина взорвало. Он отшвырнул перо к подсвечнику, шумно поднялся из-за стола и зашагал по комнате туда и сюда. Языки пламени свечей заплясали, тени заметались по стенам, половицы жалобно поскрипывали под его тапочками.

– Я, глупый, думному дворянству рад, как мальчишка. А он, видите ли, выше радости! Да ты понимаешь, – приостановившись, он постучал костяшками пальцев по краю стола, – что это новые возможности?! У меня руки чешутся до всего, жизни не хватает. Почту хочу пустить в Ригу, Вильно. Первую на Москве газету надо выпускать. Заводы в разных местах заложил. Корабельный промысел закладываю... А где помощники? На кого положиться? Сына вынужден привлекать, по согласию царя Алексея, за границу учиться отправил. А когда ещё от него помощь будет? Да при малейшей оплошности меня сожрут, на костре сожгут эти малообразованное хамьё бояре. Ладно, со мной расправятся. Дело моей жизни пустят по ветру. – Озлобляясь против упомянутых врагов, точно они в шапках-невидимках витали вокруг и показывали ему рожи, он с грозным упрямством заявил: – Пока ещё могу рассчитывать на поддержку царя. А как долго он выдержит, постоянно выбирая между мной и ими? Мне боярство нужно! Я с ними иначе говорил бы! – Он примолк, слышна была лишь тяжёлая поступь его шагов, которые становились размереннее. Потом он продолжил: – Мне с кем-то из них породниться надо. Ты понял? Она не для тебя!

Остановившись, он стукнул кулаком по столу и вдруг перекосился лицом, застонал от нового приступа раскалывающей голову боли, обхватил виски ладонями, затем принялся медленно растирать их подушечками нескольких пальцев. Время шло, а ответа он не услышал. Печально, как будто позабыв о присутствии свидетеля, он с трудом признался вслух недавним размышлениям о том, о чём признаваться ни за что не хотелось.

– Прав Матвеев. Польше расплачиваться за наш исторический подъём, не шведам. И всё равно нам без выхода к морю не выжить. – Страдальческий взор его наткнулся на Удачу, и он махнул рукой на дверь. – Иди! Я распорядился, чтобы тебя больше во двор ко мне не пускали.

Казалось, в тёмном и тихом доме все угомонились и легли спать. Однако когда Удача задумчиво спускался по едва видимой лестнице, под ней приоткрылась узкая дверца, и следом за выскользнувшим на пол жёлтым светом горящей свечи, показалась неясная тень с вытянутой головой. Она пропала вместе с закрытием дверцы, а вместо неё, как привидение, возник худощавый секретарь Нащокина. Удача знал, что обычно немец проживал в Иноземной слободе, но иногда, после затянувшейся на ночь работы на хозяина, оставался спать в доме, в приспособленной для этого небольшой спальне под лестницей, потому не удивился негаданной встрече с ним.

Секретарь подождал, пока он спустился. Сначала вежливо кивнул бледному овалу его лица, а затем мстительно скривил губы очертанию спины. Удача вышел из дома, а он быстро поднялся и прошёл к рабочей комнате Нащокина. Словно крыса, тихонько не то царапнул по дверной ручке, не то предупредительно стукнул возле неё, и сам подтолкнул ручку внутрь комнаты. Ордин-Нащокин стоял перед образами в углу, слабым вращением пальцев растирал виски, очевидно ждал, когда же в тепле шерстяной шапочки начнёт отступать боль, которая мешала работать и думать.

– Из наших людей никто не решится с ним связываться, – головой поклонившись его спине, вполголоса доложил секретарь и почтительно застыл посреди комнаты.

– Дурак! – отрезал Афанасий Лаврентьевич. Тут же наказанный за резкое замечание приступом боли, он невольно процедил сквозь стиснутые зубы жалобный стон, обращённый милосердному взору Спасителя, каким тот смотрел на него с главной иконы. После чего, стараясь уже сдерживать пылкую свою природу, непривычно размеренно разъяснил: – Никто из моих слуг не должен быть замечен. Мне слухи о чести дочери не нужны.

Секретарь кивнул его затылку, выражая полное согласие с таким замечанием.

– Я знаю, кто поможет найти готовых на всё исполнителей, – сообщил он доверительно.

– Смотри, чтоб не до смерти! – тихо, однако же и строго сказал Ордин-Нащокин.

Немец опять кивнул затылку, но, стоя в темноте, не скрывал той же мстительной ухмылки, какой проводил спину Удачи. Не получая больше распоряжений, он постоял и почтительно спросил:

– Я могу уйти?

– Можешь, – холодно отозвался Ордин-Нащокин.

Оставшись наедине с иконой, Афанасий Лаврентьевич почувствовал облегчение. Боль постепенно слабела, будто размывалась течением времени. После нескольких минут она напоминала о себе лишь ноющей тяжестью в голове, и он благодарно перекрестился. Вернулся к столу, взял бумагу, с какой работал до появления Удачи, перечитал. Сосредоточиться не удалось, и он отложил её с досадой.

– Паршивец, – пробормотал он с огорчением. – Козлиная порода. И нашёл же, в чьём огороде жрать капусту?

Предвестница сумерек, промозглая серость наползла на безлюдные окрестности прибрежного луга. Безветрие приглушило все шорохи, скрипы и шелесты, и тишину нарушали только лязг и звон стали и частое дыхание обоих противников. Узкое и горбоносое лицо теснящего Удачу к песчаной отмели наёмника иностранца средних лет покрывали капли пота. Серые рубашка и штаны, свободный безрукавный камзол позволяли узколицему иноземцу много двигаться, ловко работать длинной шпагой и кинжалом, и волнистая чёрная грива часто подрагивала у него на голове при резких выпадах и нападениях. Удача отбивался одним кинжалом, а ему пришлось иметь дело с многоопытным воякой. Преимуществом его была кошачья ловкость и выносливость, однако противник заставил его совершить ошибку, неизвестным приёмом распорол на груди рубаху и оставил на теле царапину прежде, чем он отбил клинок шпаги клинком своего оружия. После этого приёма узколицый наёмник отступил. Под мышками на его шёлковой рубахе расползались крупные разводы пота. Часто дыша, измотано опустившись на колено, он упёрся кинжалом в землю, свесил голову и тряхнул гривой в крайней усталости.

– Впервые мне заплатили недостаточно за мои услуги лучшего фехтовальщика Иноземной слободы, – проговорил он, оправдываясь, почему больше не может продолжать схватку.

Удача обежал его, с глаз тыльной частью ладони отёр и стряхнул капли едкого пота, убрал свой кинжал в ножны. Со сжатыми кулаками он изготовился встретить нападение рыжего и большеносого детины лет тридцати, у которого рукава были закатаны, обнажая узлы мускулов и огромные кулачищи. Детина был поворотлив, догадлив, с большим опытом кулачного бойца, и змеиная изворотливость Удачи мало чем ему помогала. Большинство ударов получались собачьими укусами для медведя. Отскакивая после завершения подобного удара от быстрого ответного замаха увесистого кулака, он ступил ноющей от недавней раны ногой на острый камень в траве и оступился, не успел увильнуть, невольно открыл скулу. Голову тряхнуло так, что в глазах вспыхнули снопом искры, а в ушах зазвенели все колокола, какие он когда-либо слышал. Затем всё поплыло, как будто на лодке в сгущающемся тумане, и он подрубленным деревом повалился на густую щетину разнотравья.

Его тошнотворно качало, словно привязанного к большому и делающему медленные отмахи маятнику, и в притуплении чувств и мыслей он смутно догадался, что его подняли и понесли. Давнее воспоминание забрезжило, проявилось неотчётливым, похожим на сон, видением. Тогда ещё мальчиком, он стремится любыми способами уклониться от резких выпадов рук и ног поджарого монаха, вынужденный перемещаться на скалистом уступе, который с трёх сторон обрывается в пропасть расщелины. Скалы с мрачным величием окружают их, равнодушно наблюдая за странной игрой со смертью, в которой у него закаляли хладнокровие при опасности в горах и воспитывали обострённое переживание единства с миром. Выпады рук и ног монаха отмеренные, точные, и приходилось много двигаться, чтобы избегать их не сильных, но чувствительных ударов, от которых порой надо было увёртываться у самого края обрыва. Сделав обманный прыжок в сторону, он увидел открытый бок монаха и ринулся с ответным ударом. И монах на миг ошибся. В повороте на пятке, другой ногой поддел его голову сильнее, чем было нужно. Отброшенный, навзничь опрокинутый его ступнёй он чудом успел в падении вцепиться за острый край обрыва в пропасть. Только слабеющие пальцы удерживали его от разрыва нити жизни. И когда он остро прочувствовал всем существом ужас безнадёжности и леденящее кровь дыхание смерти, над ним склонился побледневший монах, в последнее мгновение цепко схватил за кисть...

Затем он почувствовал, что его погружают головой в воду, и воспоминания детства смыло обдавшим тело холодом и возвращением остроты текущего мировосприятия.

За дверью, к которой прислонил ухо Борис Дракон, была просторная рабочая комната Морозова. Сам Морозов по-хозяйски сидел за украшенным резьбой и слоновой костью столом, на котором в золочёном подсвечнике догорали две свечи. А гостями присутствовали отец его молодой жены, старшей сестры царской супруги, Илья Милославский и уволенный царём со службы, лишённый выгодной должности кремлёвского дворецкого князь Львов. Оба устроились в резных дубовых креслах, на мягких, обшитых зелёным бархатом подушках против стола хозяина, но в удалении от него, у стены, где мрак побеждал свет, отчего казались порождениями тьмы, привычно явившимися к нему за советом.

– ...Родовитые и знатные бояре ему больше не нужны, – выговаривался князь Львов, забавляясь с игривой обезьянкой. – Он глуп, как эта обезьяна, не понимает, что мы столпы, опора государства и власти. Подруби нас, и всё опять рухнет в Смуту. – Он небрежно сбросил обезьянку с колен на пол, встал с кресла. Обезьянка тут же вскочила на его место, уселась в нём, посматривая на каждого из людей, словно желая понять, что же их волнует. – Он хочет развалить государство, – продолжил Львов, уже вышагивая по комнате. – И мы обязаны ему помешать. Если понадобится, то любой ценой.

– Он хочет с помощью обязанных ему своим возвышением дворян отстранить нас от власти... и связанных с ней доходов, – спокойно, умно и цинично поправил его Морозов.

Львов остановился, словно ему нечего было добавить и вышагивать стало ни к чему, вернулся к креслу. Подхватив обезьянку, он развязно поправил мягкую подушку и устроился на ней так, как показалось удобнее. С минуту Морозов молчал, не знал с чего начать.

– Я послал верного человека на Волгу, – всё же решился он объяснить им свои намерения, чтобы сплотить надеждой на изменение положения дел в их пользу. – Пусть мутит казаков. – Морозов поднялся из-за стола, и пламя огарков заколыхалось. Он подошёл к окну, выглянул на ночной Кремль, как будто набираясь сил и воли от вида близости средоточия государственной власти. В голосе Морозова послышалась затаённая угроза: – Ты прав князь Алексей. Царь пытается, как Грозный, с помощью дворян укрепить личное самодержавие. Он должен вспомнить, что из этого вышло. Великая Смута. – Он произношением выделил последние два слова. – Отец его был напуган свидетельством той Смуте, был тих, не лез в наши боярские дела, и государство стало крепнуть.

Смолкнув, он ждал замечаний.

– Отец его был основатель династии, не имел наследных прав. Потому боялся ссориться с нами, – возразил Львов. Потом с вызовом, однако и понизив голос, сделал обдуманный заранее вывод: – Да и с царём Алексеем тоже не было забот. Когда он был опекаемым нами ребёнком. С основателями династии и с детьми на троне вся власть у нас, у бояр. – И многозначительно взглянул на Милославского. – У нас уже есть малолетний наследник трона, а если царица разродится сыном, будет и второй. И... отец их матери мог бы стать опекуном...

Он внезапно прервал рассуждения, за которые можно было поплатиться головой, по звериному весь обратился во внимание, насторожился. За дверью без криков затопали, а топот остановил звон стали. Шум схватки за дверью затягивался, ожесточался, и первый раненый опричник разразился бранью. Милославский и Львов переглянулись. Морозов не по возрасту живо подскочил к столу и, пока возле подсвечника ворошил разложенные бумаги, на овале бледно освещённой щеки проступили капли пота. Он нашёл и выхватил маленькую записку, тут же подсунул к огню над огарком. Подрагивая в крупных, подёрнутых тёмными волосками пальцах, записка загорелась, и по мере расползания по ней неровного огня, дрожь пальцев боярина слабела, а к нему возвращалась прежняя вельможная самоуверенность. Огонь на глазах пожирал опасное доказательство его козней, он выпустил, что осталось от записки, и последний уголок её, догорая, падающим с дерева листом плавно опустился к полу. Бледный Милославский облегчённо вздохнул, но не смел оторвать взор от того, что ещё имело вид обугленного письма с какой-то опасной для них тайной. Морозов наступил на сгоревшую бумажку, раздавил в прах. Затем решительно приблизился к двери, властно распахнул на себя.

Борис Дракон с чрезвычайной быстротой и ловкостью вращал ножом и чужой саблей, отбивал клинки противников. Четверо опричников мешали друг другу, и ширина прохода позволяла ему не пропускать их за спину. Острый конец валяющегося в стороне ножа успел лизнуть крови, и пятый, обезоруженный после ранения этим ножом, охранник привалился к стене, стиснув зубы до напряжения в скулах, прикрывал окровавленной ладонью глубокий порез на бедре. Он злобно наблюдал за безуспешными попытками товарищей справиться с тем, кто его ранил. Морозов обеспокоено шагнул назад, и его люди ринулись на врага, чтобы оттеснить того от дверного проёма, не дать возможности прошмыгнуть в комнату.

Дракон мгновенно воспользовался их несогласованностью. Ловко достал носком сапога пах одного, ножом отбил саблю другого и, приняв на свою саблю разящие удары двух сабель остальных, втолкнул их в дверной проём прямо на боярина, чтобы, не мешкая, выскочить из ловушки прохода, живо побежать к лестнице. Держащийся за пах опричник отстал от троих сообщников, которые разъярёнными псами бросились за беглецом, побудив его с грохотом и треском спрыгнуть на лестничный пролёт.

Внизу лестницы Борису уже перекрыли спуск двое охранников парадных дверей; именно они впускали его в дом, а потому особенно желали выслужиться, чтобы уменьшить себе меру наказания. Не теряя ни мгновения, он перепрыгнул через перила, опустился на пол напротив дверцы входа в подземелье. Охранники внизу лестницы тут же кинулись, напали на него. Отбиваясь от яростного мелькания их длинных сабель, он отбросил нож, нащупал за спиной засов дверцы, приподнял из гнезда. С внезапным яростным рыком оттеснив противников к сбегающим вниз сообщникам, он отпрыгнул назад и рывком раскрыл дверцу. Под свист разрубаемого за спиной воздуха, нырнул в темноту зева, растворился в ней, слыша, как позади по ступеням затопали сапоги опричников. Первый оступился, на него налетели товарищи, и они повалились с проклятьями и грубой бранью мужчин, которые поранились о собственное оружие. Прежде чем там показался тревожный свет от свечи, Борис добежал до конца подземного хода, свернул к пещере. В ней была кромешная, хоть выколи глаза, тьма. Раздумывать было некогда, и он вслепую бросился к обрыву, где его запомнил.

Когда преследователи с горящей свечой выбежали следом, только растревоженная водная поверхность водоёма объясняла, куда пропал беглец. Волнение и рябь воды сгущались под низким каменным сводом. Они стаей кинулись туда. Тот, кто удерживал свечу, опустился на колени, наклонился с языком пламенем к самому низу свода. Свод нависал над водой и дальше постепенно понижался, – там вынырнула голова, едва не зацепилась макушкой о каменный выступ.

– Быстро к реке, – внятно распорядился держащий свечу и быстро поднялся, отчего язычок пламени внезапно сорвался с нити, и на опричников накинулась тьма, словно желающая стиснуть в своих объятиях пособница бежавшего лазутчика.

Чтобы не изранить друг друга, они попрятали оружие в ножны и, наталкиваясь один на другого, ощупью направились искать ход обратно в дом.

К полудню серость развеялась. Лениво проглянуло вполне осеннее уже солнце, не столько радуя теплом, сколько подбадривая и оживляя, умиротворяя столичных жителей. Больше, чем в других местах, это бросалось в глаза на главном московском рынке, бойком и пёстром. Он привлекал горожан свозимым отовсюду урожаем, самыми разными обменными и продаваемыми товарами, предлагаемыми русскими и разноплемёнными продавцами. К непрерывно перемещающимся по рынку многочисленным покупателям относилась и няня Дарьи, которая едва очутилась у торговых рядов, почувствовала себя, как рыба в полной корма воде.

Из всего разнообразия изделий и украшений, овощей, фруктов и сладостей она выбирала то, что, по её мнению и знанию жизни, могло отвлечь девушку от горестной тоски. При очередной покупке она расплатилась с персидским купцом за инжир и изюм, и щедрый на слащавую улыбку купец сам положил оба кулька в плетёное лукошко, с которым её сопровождал веснушчатый и смышлёный парень из дворовых людей Ордин-Нащокина. В лукошке уже были краснобокие яблоки, жёлтые медовые груши, а в другой руке парень удерживал свёрток с большим отрезом синей парчи. Нагруженный таким образом он привычно пристроился за няней, крупкой и выносливой, озабоченной необоримым желанием осмотреть всё, что выставлялось и предлагалось на рынке. Не отставая от неё, пробираясь следом в людской толчее, он беззаботно и дерзко разглядывал рыночную сутолоку, подмигивал весёлым девкам, какие устремляли озорные взоры на него и на покупки в его руках. Девки встречались чаще парами, после его подмигиваний что-то живо сообщали одна другой, смеялись своим глупостям, оглядывались, и парня такая игра в гляделки развлекала и забавляла.

Наконец они вышли к расположенному особняком пушному ряду, и у няни разбежались глаза от разнообразия выбора северных и сибирских мехов, на любой цвет и вкус. Будто намереваясь что-либо приобрести, она переходила от одной лавки к другой, придирчиво ощупывала и осматривала шкурки и шкуры, приценивалась, но не покупала. Вдруг ей почудилось, что рыжий и большеносый детина купец в большой лавке с краю ряда как-то по особенному к ней присматривается. Привлечённая этим впечатлением, она приблизилась именно к той лавке.

– К зиме дороже будут, – без предисловий сразу же обратился к ней рыжий хозяин лавки, на широкой, как лопата, загорелой ладони подсунув ей к лицу хвост песца.

Словно они были в приятельских отношениях, он подмигнул ей и ощерился в ухмылке. Няне это не понравилось. Она поскорее отошла от лавки и подозрительно оглянулась. Со стороны купец показался ей сущим разбойником, наблюдал за ней и опять подмигнул. Она заторопилась к главному выходу с рынка, едва не утеряла дворового парня со всеми покупками. Хорошо, что он подпрыгнул, разглядел её голову, когда она растерянно вертелась, искала, высматривала его вокруг, и пробрался к ней. Успокоившись на его счёт, она заспешила отойти подальше от пушного ряда. Однако при такой её поспешности дворовый парень опять отстал, а у самого выхода с рынка её неожиданно догнал рыжий купец, совсем напугав своей настырностью. Вновь оглянувшись на парня с надеждой на его защиту, она глазами поймала его за жульничеством. Достав из кулька, подбросив сушёный плод инжира, он, как собака, с лёта схватил его крепкими зубами и втянул в рот на виду краснощёких подруг. Парень сначала уставился на няню, затем шмыгнул за будку сторожа, и подружки, перед которыми он показывал себя молодым петухом, развеселились до хохота.

– Ванька? – встревожено позвала няня.

Но тут купец шепнул ей на ухо какие-то слова, и её словно подменили, словно он нашёл заветный ключ и отомкнул дверцу, за которой был доступ к пружинам, разбудившим её живейшее любопытство. Он передал ей записку, которую она живо сунула в карман платья, явно не желая, чтобы дворовый парень это заметил.

– Ванька! – мягко позвала она парня, когда рыжий верзила купец направился обратно к пушным лавкам.

Удивлённый лаской в её голосе, парень воровски дожевал и проглотил инжир, и настороженно приблизился. В её повеселевших глазах не было и тени упрёка, и он расправил плечи, оживился, бодро и с вызовом глянул на насмешливых красавиц.

Сумерки напугано отступили на покой, передав ночи тревогу, которая угадывалась повсюду в Кремле. Вельможи исчезли с его двора, будто крысами попрятались в тёмных дворцах и палатах. Одни только стрельцы тройками и пятёрками встречались на каждом шагу. Кремль огромным, загнанным к краю реки чудищем, съёжился и ощетинился самым разным оружием в ожидании осады, как будто показывая желающим осадить его свои опасные колючки и смертоносные клыки.

Бдительные стрелецкие дозоры часто преграждали путь сухощавому, с тонкими чертами лица духовнику царя Алексея и шедшему за ним Удаче, каждый раз безмолвно, языком готового к немедленному применению оружия требуя пропускного слова. Провожатый Удачи тихо произносил его, как проворачивал ключ в очередном замке, и стрельцы подозрительно осматривали их и неохотно расступались, разрешая идти дальше. Наконец царский духовник вывел Удачу к белокаменному Архангельскому собору. Изнутри собора изливалось сияние жёлтого света от множества зажжённых свечей, а вход к ним преградили рослые мужи в доспехах, они стояли, не шелохнувшись, расставив ноги и скрестив остро заточенные бердыши. Другие стрельцы телохранители удерживали наизготовку мушкеты и тлеющие красными огоньками чадящие жгуты. Перед ними верным сторожевым псом царя застыл их чернобровый сотник. Пошептав на ухо сотнику, духовник показал Удаче на вход.

– Царь ждёт тебя у надгробий, – сказал он вполголоса.

По распоряжению сотника, подчинённые ему стрельцы раздвинули бердыши, разомкнули проход, и Удача медленно зашёл внутрь собора. Царь был один, и величавое убранство вокруг будто давило на его плечи веками памяти о судьбе государства. Сутулясь, он застыл среди ряда гранитных надгробий великих князей Московских, своих предшественников на кремлёвском троне. Удача невольно проникся уважением к самому его настроению, приблизился кошачьи бесшумным шагом, не желая оторвать царя Алексея от сосредоточенных раздумий, в какие он погрузился против изножья одного надгробия. Оно только гранитной плитой накрывала останки первого русского самодержца, само прозвище которого – Грозный, мрачной тенью продолжало тревожить память народа и власти. Удача встал в трёх шагах от царя и ждал. Ждал и проникался сознанием невероятной огромности этого государства, которое даже всевластному царю возможно объять лишь разумом, без надежды увидеть за всю жизнь и десятой части страны, волей или неволей признающей его своим хозяином. Даже на Каменный Пояс, за которым раскинулись две трети земель этой страны, не ступала ещё нога ни одного из правителей Московского царства. В чём же причина власти царя над ней? И так ли крепка его связь с нею, если даже здесь, в своей столице он вынужден скрываться в крепости под защитой её стен и самых преданных стрельцов от возмущения своего народа? И может ли он удерживать личную власть без опоры на слой тех, кто распространяет его волю на местах? Очевидно, что нет, не может. Вспомнилось Удаче, с чем он прибыл на службу царю, предложил ему свою воинскую честь и саблю. Он-то и являлся представителем этого слоя. Но ведь ему, чтобы воплощать волю Правителя, надо верить, что власть Правителя разумна, что она сама служит высшей цели, а не самой себе, и тем оправдывает то насилие, которое совершает он, Удача, ради её поддержания и укрепления. Насколько же разумна воля царя, если она вызывает волнения среди царского окружения и подданных?

– Не смотри так, – вполголоса прервал его размышления царь Алексей, стоя, как стоял, у надгробия Грозного. Он как будто угадал его мысли. – И не суди о царской власти, не вкусив её сладости, но и горечи. Много ли ты знаешь, как мучительна ответственность за своих поданных, как унизительно бессилие Правителя, в котором народ видит отца и заступника? Держава огромна, а русские, православные всюду приемлют бесчестие, гибель. В Сибири дикие племена при первой возможности нападают на наши поселения, то же творят за Байкалом хищники манчжурцы. Турки, крымцы терзают южные наши земли. Злобными псами римские недоверки набросились на русских людей в Малой Руси. Уже умолчу о хищных степных ордах, столетия, как саранча, налетающих отовсюду, готовых жечь и грабить всё без разбора. – Он ещё понизил голос до грани шёпота, словно доверял тайные, запретные помыслы. – Что мне делать? Как укрепить силу государства и обезопасить подданных? А? Один путь. Города, крепости всюду нужны, прибыльные казне промыслы, заводы ружейные, пушечные. А кто их сделает? А? Предприимчивые и склонные к ремеслу, только они. Да купцы им в помощниках. А Никон оторвать от них хочет, требует укреплять власть одним только намерением. Хочет заставить Правителя и отца народа предпочесть одну только веру знаниям и умениям. Не только он. – Царь указал на могилу Грозного. – Ещё царь Иван мучился этим. Начал преобразования, так не дали, озлобили народ своекорыстием... – Он перешёл на шёпот и будто советовался с духом над надгробным камнем. – Думаешь, моей душе чужд протопоп Аввакум. Он за совесть и веру больше стоит, чем Никон ... – Но резко оборвал себя же и возразил, как если бы сказал в нетерпимом споре какому-то невидимому собеседнику. – Но еретик!!

Он тяжело замолчал. Удача не смел прервать борьбы разных сил в душе царя. А тот вдруг продолжил с горечью:

– Бабка нагадала по звёздам. Последний мой сын, ещё не рождённый, тираном станет православному люду. Отдаст Русь Антихристу на века на поругание. – Он истово перекрестился при упоминании проклятого имени. – Как радоваться сыновей рождению теперь? Может, врёт она, старая карга? Может, кто из врагов надоумил? Тех, кто против знаний и умений.– И вздохнул, выдохнул с мукой. – Душе моей тяжко, муторно. А куда денешься от своего креста? – Затем неожиданно деловито сообщил, ради чего позвал. – Стенька Разин шумит на Низу. Знаешь такого?

– Встречал. – Ответ Удачи был уклончивым, так как он не ведал, к чему такой поворот разговора. –Среди донских казаков.

– Врёшь! Пьянствовали вместе, – с отвращением к этому пороку, преувеличивая склонность к нему у стоящего рядом такого же, как он, молодого человека, бросил царь Алексей. – И не отрицай. Когда он в монастырь Соловецкий паломником ходил, полтора года назад, видели тебя с ним за этим безобразием. Поезжай же на Волгу, найди его и уйми. Не вовремя он затеял свои буйства. Меня к тиранству толкать будут, и ему худо придётся. Понял?

Удача молчанием подтвердил, мол, понял.

– Иди! – сказал царь тише. – Молиться буду. И не медли. Поезжай прямо сейчас.

Как будто надорвав остатки духовных сил этим распоряжением своему особому порученцу, он опустился против могилы Грозного на колени, сложил ладони.

– Господи, – зашептал он чуть слышно. – Да минует меня чаша сия.

Стыдясь порыва сострадания к нему, Удача быстро пошёл вон из собора. И вышел между бердышами так скоро, что столкнулся в темноте с закутанным в чёрный плащ стройным мужчиной, видимая часть овала лица которого показалась бледной даже в отсветах соборных свечей. Таинственный незнакомец живо отшатнулся в сторону, и край плаща на мгновение вскинулся, приоткрыл низ чёрного бархатного кафтана с серебряными шнурками. Незнакомец скрылся в темноте, и Удача призадумался, мысленно прикинул, мог ли быть подслушан его разговор с царём? Он слегка вздрогнул от появления за спиной царского духовника.

– Будь осторожен, – почти одними губами предупредил тот, намекая о смертельной опасности, связанной с любым полученным от царя поручением.

Он отвёл Удачу к палатам, где были казённые помещения приказа Стремянного полка. Матвеев и Ртищев о чём-то негромко спорили в комнате полкового головы, и с их появлением разом прервали обсуждение беспокоящего обоих вопроса. Матвеев будто ждал их, сразу достал из тяжелой шкатулки свёрнутую, опечатанную государевой печатью бумагу и за ней другую, сложенную вчетверо. Отведя Удачу в угол близ двери, передал обе из рук в руки и кратко разъяснил и дополнил то, что было сказано царём Алексеем.

– Это твой дорожный пропуск и опечатанное письмо лично для астраханского воеводы, – предупредил он вполголоса. – Слушай внимательно, чтобы на всякий случай знал в подробностях, какое твоё задание. В письме распоряжение царя воеводе Прозоровскому, убедить Разина отстать от разбоя в обмен на почести службы государю. Воевода должен напомнить ему, какую славу заслужил Ермак, когда поклонился службой Ивану Грозному. Предложить сначала стать вторым воеводой в Астрахани, а нет, так в другом городе на Волге, какой люб покажется. Лично Разину скажешь, что он пока не переступил непоправимой черты, но пусть очень побережётся за каждый следующий шаг. – Матвеев прикинул, всё ли высказал, что считал важным. Затем добавил, с угрозой сведя густые брови к переносице. – И передашь воеводе на словах. Головой ответит за неверность исполнения написанного в письме.

Матвеев сам проводил его к выходу из палат.

– Тебя сопроводят за город, – объяснил он, указав на стрелецкого десятника в тёмном кожаном плаще.

Другой, обшитый кожей дорожный плащ и дорожную шляпу десятник принёс в руках, и сразу отдал Удаче.

Барон свернул от Владимирской дороги на малоезжую просеку, по ней проехал до небольшой поляны. Не доезжая до опушки, глазами отыскал за старой осиной тропку и, увлекаемый ею, углубился смешанным лесом к сосновому пролеску. У начала пролеска тропка раздвоилась, и он продолжил путь по левому ответвлению, которое вскоре вывело к долгому спуску наискось склона. На склоне росли высокие сосны, а внизу, в просветах между их рыже-коричневыми стволами мелькала извилистая речушка в обрамлении густой и высокой травы, как будто некогда, в былинные времена огромная змея ползла там, и её внезапно застигло проклятье колдуна. По другую сторону был такой же, одними соснами облепленный склон, везде освещённый рассветной зарёй и, как с удовлетворением отметил Барон, безлюдный.

Тропка спустилась к речушке, казалось, сама по себе устремилась вдоль берега, у которого Барона поджидал всадник на вороном коне. Чёрный бархатный кафтан с серебряными шнурками подчёркивал бледность его точёного, по-своему красивого породистого лица, лоб которого накрывался тенью широкополой, чёрной шляпы. Он не шелохнулся, ни одним движением не выказал любопытства или приветствия, когда Барон остановил свою лошадь напротив. Он ждал отчёта молча и с ледяным спокойствием. Барон снял с глаза повязку, сунул её в карман своего камзола, который был явно с чужого плеча, а из нагрудного кармашка неторопливо выковырял золотой перстень с изумрудом. Сначала надел его на указательный палец левой руки, полюбовался сверканием драгоценного камня. Потом снял и с сожалением протянул в ладони бледнолицему.

– Ушёл? – не удивившись, холодно спросил тот, словно не видел перстня и всадника напротив и допрашивал воздух.

– Ушёл, – легко согласился Барон. – А уж если он ускользнул от меня?… Не знаю, кто на Москве смог бы его остановить.

– Надо брать больше... людей, – всё так же холодно заметил бледнолицый, разглядывая плавный танец длинных водорослей в речушке.

– В следующий раз так и сделаю, – опять легко согласился Барон, продолжая держать на ладони перстень, плату, которую он не оправдал. – Возьму не полтора десятка головорезов, а три.

Бледнолицый наконец-то посмотрел на него, и так, как если бы только что увидел. В его серых прозрачных глазах притаился ум и острый, словно заточенный палачом топор, и расчётливый, взвешивающий на собственных весах интересующие его людские судьбы. Он всем видом мысленно оценивал по замечанию Барона, действительно ли столь опасным противником оказался царский посланец.

– Оставь пока себе, – сказал он о перстне. – Отработаешь, если он вернётся.

Вроде коня с норовом, Барон отрицательно мотнул головой и доверительно объяснился:

– Такой перстень должен напоминать мне о необычном и успешном деле.

– А разве оно обычно? – равнодушно возразил бледнолицый. – Пусть он напоминает тебе, что всякое дело требует завершения.

Подумав, Барон вновь надел перстень на безымянный палец.

– Хорошо, – сказал он с нагловатой самоуверенностью. – Пусть напоминает. А возвратить всегда успею.

Обсуждать стало нечего, и он развернул лошадь, заставил её подниматься по тропке склона. Отъехав, легко обернулся. Бледнолицый уставился в воду, что-то прикидывал в свете новых обстоятельств.

– Купите его, – громко поделился Барон искренним советом. – Только не скупитесь.

Не дожидаясь ответа, стегнул круп лошади, побуждая её вышагивать живее. Бледнолицый перевёл взор ему в спину, подождал, пока он удалится.

– Глупец, – произнёс он чуть слышно и с тенью презрения на тонких губах. – Чем его купишь?

После чего натянул удила, и вороной конь вышел на тропку, а пришпоренный, сразу поскакал вдоль течения речушки к мелькающей в просветах сосен угловой башне монастырской стены, отстроенной недавно из красного, в цвет свежей крови, кирпича.