Писательница Энн Коултер — привлекательная блондинка с зелеными глазами и длинными асимметрично подстриженными волосами. Ее фирменный прием — оскорбление либералов всякого рода замечаниями, настолько возмутительными, что даже Раш Лимбо[1] в сравнении с ней начинает походить на смиренного учителя воскресной школы. Вот почему все шесть ее книг попали в список бестселлеров «New York Times» и принесли ей славу и богатство.

«Безбожие: церковь либерализма», пятую книгу Коултер, только что переиздали в мягкой обложке: пусть данное событие и станет поводом для нашей рецензии. В этом произведении наносится множество подлых ударов ниже пояса. Например таких:

Моника Левински — «жирная евреечка» (с. 4).

Джулия Робертс и Джордж Клуни — «недоумки» (с.8).

Тед Кеннеди — «сенатор Джин Вискеннеди» (с. 90).

Четыре джерсийские «хнычущие вдовы» (с. 289), скорбящие по мужьям, погибшим во время терактов II сентября, «страдают бешенством» (с. 103), «помешаны на самих себе» (с. 103) и «вечно ноют одно и то же» (с. 112). «Никогда не видела, чтобы кто-нибудь получал такое удовольствие от смерти собственного мужа» (с. 103).

Дипломат Джозеф Уилсон, чью жену изгнали из ЦРУ, — «чокнутый враль» (с. 119), а также «надутое ничтожество» (с. 121). Автор сравнивает его с «безумной тетушкой, проживающей на чердаке» (с. 295).

Синди Шихен, активистка, известная своими громкими антивоенными кампаниями, — «жалкая слабоумная» (с. 102) с «писклявым голосочком» (с. 103).

Кэти Курик[2] — «потасканная цыпочка» (с. 295).

Либералов Коултер постоянно обзывает безнадежными сумасбродами и психами. «[Их] больше расстраивает, когда рубят дерево, чем когда делают аборт и избавляются от ребенка» (с. 5). Очевидно, Коултер искренне рассчитывает, что Господь отправит большинство либералов в преисподнюю, поскольку признаётся: «Меня ужасно огорчит, если я обнаружу в аду хоть одного либерала» (с. 22).

У Коултер нет в запасе ни единого доброго слова о представителях демократической партии. Все они — сумасшедшие либералы и тайные социалисты. Самая свежая ее книга озаглавлена так: «Если бы у демократов имелись мозги, они были бы республиканцами». Вот еще несколько групп населения, получающих в «Безбожии» на всю катушку:

Все сторонники абортов.

Все сторонники однополых браков, а также все, кто полагает, что гомосексуализм — генетическая особенность.

«Истеричные» и «уродливые» феминистки.

Ученые, отрицающие существование тонких различий между умственными способностями мужчин и женщин, а также между расами.

Преподаватели колледжей, обучающие студентов ненавидеть Бога и Америку.

Противники смертной казни.

Ученые, опасающиеся глобального потепления.

Ученые, которые некогда боялись, что СПИД распространится и на людей с традиционной сексуальной ориентацией.

Просветители, которые стремятся обучать маленьких детей пользоваться презервативами и заниматься оральным и анальным сексом.

Противники атомной энергии.

Сотрудники газеты «New York Times».

Те, кто поддерживает исследования эмбриональных стволовых клеток.

Сенатор Джон Эдвардс. Между прочим, Коултер так и не подумала извиниться за свои наветы. В частности, выступая на одной политической конференции, она (разумеется, без всяких на то оснований) назвала Эдвардса «педиком».

И так далее.

В последних же четырех главах «Безбожия» Коултер внезапно обращается в автора, специализирующегося на проблемах науки. Эти главы представляют собой яростную атаку на дарвиновскую эволюцию — то есть на теорию, согласно которой жизнь на Земле постепенно развивалась от простых одноклеточных существ к человеку, и процесс этого развития сочетал в себе случайные мутации и выживание наиболее приспособленных. Дарвин-то, конечно, ничего о мутациях не знал, но Коултер озабочена современным дарвинизмом, в рамках которого, как она убеждена, необходимо ввести понятие некоего высшего разума, направляющего ход эволюции.

Короче говоря, Коултер страстно верит в разумный замысел (сокращенно — РЗ). Среди защитников теории РЗ излюбленные герои Коултер — баптист Уильям Дембски и католик Михаэль Бехе. Заметим, что Дембски, получивший теологическую степень в Принстонской семинарии, стал главным консультантом Коултер при написании этих четырех глав.

Как и все сторонники РЗ, Коултер не делает ни малейшего намека на то, каким образом Бог или некий пантеистический Разум направлял эволюцию. Две основные возможности тут следующие:

1. Бог манипулировал мутациями, стремясь, чтобы возникали новые виды и кульминацией процесса стало появление человека.

2. Бог, возможно, «разрешил» мутации и выживание самых приспособленных, тем самым допустив возникновение различных групп видов (скажем, кошек или собак), однако новые виды были сотворены готовыми, «цельнокроеными», в точности как сказано в Книге Бытия. Подобно Бехе и другим адептам РЗ, Коултер умалчивает о том, как Бог направлял эволюцию и какого рода доказательства могли бы подтвердить или опровергнуть роль «разумного замысла».

Здесь не место приводить подробную аргументацию в защиту тех, кого Коултер именует «свихнувшимися дарвиноидами». Это блистательно проделано в множестве книг ведущих ученых (всех их Коултер полагает свихнувшимися). Обратимся лучше к проблеме перехода от обезьяноподобных млекопитающих к людям. Коултер постоянно упрекает «свихнувшихся дарвиноидов» в том, что их смущает недостаточное количество ископаемых остатков, соответствующих промежуточным формам между одним видом и другим. Но такой пробел легко объяснить: слишком редко возникают подходящие условия для образования окаменелостей, способных сохраняться достаточно долго; к тому же переходные формы могут эволюционировать сравнительно быстро. (Под словом «быстро» геологи понимают десятки тысяч лет.) Более того, количество таких переходных окаменелостей постоянно растет по мере их поиска.

В особенном изобилии переходные формы встречаются среди окаменелых костей, принадлежавших скелетам первых людей и их обезьяноподобных предков. Возьмите хотя бы сотни ископаемых остатков неандертальцев. Г.Дж. Уэллс в своей забытой книжке под названием «Мистер Беллок возражает» (см. главу 4 этой моей книги) защищает эволюцию от невежественных наскоков католического писателя Хилейра Беллока. В четвертой главе своей работы Уэллс находит нужным высказаться и по поводу неандертальцев:

Коултер, как и м-р Беллок, молчит насчет неандертальцев и даже насчет более ранних скелетов, чье сходство с человекообразными обезьянами еще больше. Не думаю, чтобы они тревожили ее сон; вообще не думаю, чтобы хоть что-нибудь тревожило сон Коултер. Считает ли она, что происходил медленный, постепенный переход от обезьяноподобных созданий к кроманьонцам и другим людям? Или же она верит, что существовала некая изначальная пара людей?

Ну хорошо, предположим, имелась первая пара. Коултер думает, что Господь сотворил Адама из горстки праха, как описано в Книге Бытия, а затем сконструировал Еву из Адамова ребра? Или же она признаёт тот факт, что первые люди появились и результате медленных, незначительных изменений, накапливавшихся на протяжении многих столетий? Если этот переход был внезапным, значит, Адама и Еву воспитала и вскормила грудью мать, которая представляла собой животное, лишенное души!

Эта дилемма раздражает всех христиан, верящих, что некогда произошел четкий переход через тонкую черту, отделяющую зверя от человека. Об этой дилемме я как-то написал в рассказе «Жуткие рога». Если вам интересно, можете найти его в моей книге «Нульсторонний профессор и другие истории из области фантастики, юмора, мистики и философии».

Из сноски на третьей странице «Безбожия» мы узнаём, что Коултер считает себя христианкой. Но какой именно? Само понятие успело стать чрезвычайно расплывчатым. В наши дни у тех, кто числит себя христианами, взгляды могут быть самые разные — от фундаментализма проповедников-евангелистов Джерри Фолуэлла и Билли Грэма до либеральных воззрений протестантских священников и католиков-либералов, таких, как Ганс Кюнг или Гэри Уиллс, и до атеизма Пола Тиллиха. Тиллих не верил в персонифицированного Бога и в жизнь после смерти (эти две идеи входят в число основополагающих принципов учения Христа), однако многие протестанты считают его одним из величайших христианских теологов в мире!

В статье «Википедии», посвященной Коултер, можно прочесть такие, например, ее высказывания: «Христос умер за мои грехи… Христианство — топливо, питающее собой всё, что я пишу». Так мог бы выразиться протестант-евангелист. С другой стороны, в «Безбожии» Коултер приводит замечание Г.К. Честертона (с. 10), которого в наши дни цитируют разве что католики. Так кто же Коултер — протестантка или католичка? Или же она принадлежит к какому-то другому направлению христианства?

Хоть я и не католик, позвольте мне привести здесь знаменитый пассаж Честертона из предисловия к его книге «Еретики»:

Коултер, вы безжалостно громите либералов и атеистов, но, пожалуйста, сообщите нам, в какую церковь вы ходите. Это разрядит атмосферу и пропьет свет на особенности вашей личности и на то, что стоит за всеми вашими нападками, особенно за нашими яростными атаками против дарвинистов.

А пока вот вам еще один простой вопрос, чтобы поразмыслить на досуге: как вы полагаете, почему Господь снабдил мужчин сосками на груди?

Питер Акройд — прославленный и весьма плодовитый британский романист, поэт, драматург и биограф. Ему принадлежат жизнеописания Уильяма Шекспира, Чарльза Диккенса, Уильяма Блейка, Томаса Мора, Оскара Уайльда, Эдгара Аллана По, Эзры Паунда и Т.С. Элиота. Его история Лондона стала в свое время бестселлером. После книг о жизни Джеффри Чосера и Дж. М.У. Тёрнера он выпустил биографию Исаака Ньютона.

В последние годы биографии Ньютона выходят буквально одна за другой; особенно известна среди них работа Ричарда Вестфолла «Неугомонный». Зачем же понадобилось писать еще одну? Ответ: краткое жизнеописание Ньютона по-прежнему весьма широко востребовано. Пространные биографии обычно сообщают вам о той или иной личности больше, нежели вам хочется узнать. Акройд не предоставляет в своей книге каких-то новых или поразительных сведений, однако приводимые им факты точны, суждения здравы, что, несомненно, доставляет читателю огромное удовольствие.

Исаак Ньютон (1643–1727) являл собой странную, неправдоподобную смесь: этого великого математика и физика, одного из величайших в истории, отягощали предрассудки, скорее свойственные невежественному и наивному религиозному фанатику. Будучи приверженцем англиканства, он ни разу не усомнился в том, что Бог создал весь мир и буквальном смысле за шесть дней; что некогда Он утопил всех людей и тварей земных, кроме Ноя и его спутников; что Еву сделали из ребра Адама; что Лотова жена обратилась в соляной столп; что по велению Моисея расступились воды Красного моря; что Книга пророка Даниила и Апокалипсис дарованы непосредственно Всевышним и непременно должны в точности исполниться.

Ньютон пытался вычислить дату Второго пришествия Христа. Он установил точный год творения — на полвека позже знаменитого 4004 года до н. э. епископа Ушера[4]. При этом Ньютон был убежден, что Римско-католическая церковь — это и есть Антихрист из Откровения Иоанна Богослова. Как сообщает Акройд, после смерти ученого осталась 850-страничная рукопись, посвященная библейским пророчествам.

Единственным серьезным отступлением Ньютона от ортодоксального англиканства стало его непризнание Троицы. Иисус, по его мнению, действительно являлся Сыном Божьим, но он не был Богом. «Не следует молиться двум богам», — писал Ньютон. Идею о том, что Иисус был Богом, облеченным в человеческую плоть, он считал ересью, насаждаемой Римом. Ньютон тщательно скрывал свое отрицание Троицы, чтобы его не изгнали из Кембриджского университета, где он десятилетиями служил профессором — по иронии судьбы, как раз в Тринити-колледже[5].

Еще одна сторона запутанной и весьма любопытной жизни Ньютона — его страстное увлечение алхимией. Он приобретал и изучал все алхимические труды, какие мог достать, и бессчетные дни проводил в лаборатории, тщетно пытаясь превратить недрагоценные цветные металлы в золото. В его неопубликованных текстах по алхимии — свыше миллиона слов: это меньше, чем в его толкованиях библейских пророчеств, однако значительно больше суммарного объема всех его трудов по физике и астрономии. Акройд цитирует знаменитую кембриджскую лекцию Джона Мейнарда Кейнса, посвященную тайным алхимическим записям Ньютона, и отмечает, что Кейнс не нашел в этих заметках ничего, что представляло бы хоть малейшую научную ценность.

В конце жизни Ньютон пережил нервный срыв, длившийся больше года. Предполагают, что причиной стало отравление ртутью, которую он использовал в своих алхимических опытах. А иные считают, что Ньютон страдал каким-то биполярным расстройством[6], спровоцировавшим глубокую депрессию.

Сейчас нам трудно примириться с мыслью, что лишь небольшую часть своей долгой жизни Ньютон посвятил собственно изучению дарованных свыше законов природы. В течение нескольких лет, между двадцатью и тридцатью годами, он разработал методы дифференциального и интегрального исчисления, обнаружил, что белый свет представляет собой смесь цветов, впервые в истории объяснил возникновение радуги и сконструировал один из первых зеркальных телескопов. Но, конечно, величайшим его открытием стал закон всемирного тяготения, согласно которому гравитация, удерживающая нас на поверхности Земли и заставляющая падать яблоки, — это та же самая сила, что управляет движением Луны, а также ближайших к нам планет и комет. Сколько еще он мог бы открыть, с(ни бы не транжирил энергию и талант на алхимию и толкование библейских текстов!

Ньютон ошибочно полагал, что гравитация даже на расстоянии действует мгновенно. Ее природа оставалась тогда полнейшей загадкой. Ньютон шал, что ее сила находится в прямой зависимости от произведения масс двух объектов гравитационного взаимодействия и обратно пропорциональна квадрату расстояния между ними, однако по поводу ее причины он высказывался так: «Не стремлюсь делать вид, будто понимаю». Лишь с созданием эйнштейновской теории искривленного пространства-времени удалось частично объяснить это явление.

Свет, по мнению Ньютона, имеет корпускулярную природу, то есть состоит из мельчайших частиц. В этом он оказался прав лишь наполовину. Сегодня известно, что свет — одновременно и частицы и волны.

Акройду хорошо удается описать сложную личность Ньютона, столь же причудливую, как и его воззрения. По словам Акройда, ученый отличался «скрытностью и подозрительностью» и в нем таились «огромные запасы гнева и агрессивности». Остались свидетельства людей, которые видели его улыбающимся, и лишь одно — о том, как он смеялся: это произошло, когда кто-то спросил его, какая польза от изучения Евклида.

В молодые годы Ньютон частенько спал не раздеваясь. Даже не будучи поглощен работой, он подолгу обходился без еды или же принимал пищу стоя. Он никогда не делал никаких физических упражнений, и у него не было ни единого хобби. Выходя из дома, он нередко забывал причесаться или подтянуть чулки. В более зрелом возрасте, будучи смотрителем Королевского монетного двора, он без всякой жалости наблюдал, как вешали фальшивомонетчиков.

Ньютона практически не интересовали изобразительные искусства, музыка, литература, женщины. Вот его рассказ о первом, и единственном, посещении оперы: «Первое действие слушал с удовольствием, второе стало испытанием для моего терпения, а на третьем я удрал». Однажды он пренебрежительно отмахнулся от поэзии, назвав ее «изобретательной, но вздорной болтовней».

В период депрессии Ньютон написал философу Джону Локку следующее забавное письмо:

Озадаченный Локк ответил, что конечно же прощает его, и они остались друзьями.

Ньютон всегда гордился своими открытиями и приходил в ярость, когда кто-то другой заявлял, что дошел до этого раньше, чем он. Самая яростная перебранка произошла у него с немецким философом и математиком Лейбницем — по поводу создания дифференциального и интегрального исчисления. Первым, вне всякого сомнения, опубликовал свои результаты Лейбниц, и его способ записи оказался лучше, нежели у Ньютона. В наши дни полагают, что каждый из них совершил это открытие независимо, не зная и работах другого.

Кое-кто утверждает, будто Ньютон был геем. Акройд считает доказательства, приводимые в пользу этой гипотезы, весьма шаткими. В ее основе — лишь тот факт, что Ньютон мало интересовался женщинами и что в конце жизни он сдружился с юным швейцарским математиком, обожествлявшим его. Когда-то они даже мечтали поселиться под одним кровом, сняв у кого-нибудь жилье, но из этого плана ничего не вышло.

Если бы Ньютон оказался сейчас с нами, он бы, конечно, поразился достижениям физики и астрономии. Подозреваю, что его меньше, чем нам кажется, изумили бы автомобили, поезда, самолеты, даже электрические огни, однако настольный калькулятор или телеэкран он воспринял бы как настоящее волшебство. И он наверняка питал бы презрение к ученым-дилетантам, свято верящим: физика вот-вот откроет всё, что еще не открыто.

Существует знаменитое высказывание Ньютона, где он замечает, как мало знает наука — и как мало она, судя по всему, вообще способна узнать. Этот пассаж и без меня часто цитируют, но он заслуживает того, чтобы его твердили вновь и вновь. Вот как излагает его Акройд в предпоследней главе:

Если учесть, что каждый год в научной фантастике (НФ), издающейся по всему миру, появляются тысячи предсказаний, неудивительно, что иногда случаются невероятно точные попадания — как при меткой стрельбе из ружья по мишени. Но, конечно, встречаются и и оглушительные промахи, причем их куда больше. А бывает, что попадания в десятку и в «молоко» сочетаются друг с другом. Так, Жюль Верн сделал поразительно точный выстрел, описав первый космический корабль, запущенный из Флориды и совершивший оборот вокруг Луны, но его аппарат отправляют в небеса при помощи гигантской подземной пушки. Сотни историй в жанре НФ предвосхитили будущие прогулки человека по Лупе но, насколько мне известно, лишь в одной из ими предугадали, что первую такую прогулку будут наблюдать на Земле по телевизору: это «Прелюдия к космосу», повесть Артура Ч. Кларка. Впервые ее опубликовали в «Galaxy» (февраль 1951); позже эту вещь переиздавали под другими названиями.

Нелегкая задача — составить полный список попаданий и промахов Г.Дж. Уэллса. Самого впечатляющего успеха в прогнозировании он достиг в главе, с которой начинается «Мир освобожденный» (1914) и в которой рассказывается о том, как впервые был расщеплен атом. Кроме того, в романе описана Вторая мировая война, разразившаяся в сороковые годы, и ярко изображена сбрасываемая на противника «атомная бомба» (да, Уэллс уже использовал этот термин!). Впрочем, бомбу держит человек, кидающий ее вниз через отверстие в днище самолета.

В своем сборнике пророческих эссе («Прозрения», 1902) Уэллс верно предсказал появление широких асфальтовых автострад, петляющих на перекрестках, проходя друг над другом, и снабженных барьером, разделяющим полосы, по которым идет движение в противоположных направлениях. Глава, посвященная воинскому искусству XX века, во многом поразительно точна, однако авиационные сражения ведутся у него на воздушных шарах, а о подводных лодках Уэллс заявляет следующее: «Должен признаться, мое воображение, при всей его пылкости, отказывается представить субмарины делающими что-то еще кроме удушения собственного изобретателя и экипажа где-нибудь в морской пучине». Справедливо отмечают, что Уэллс куда чаще попадал в яблочко в своей НФ, нежели в документальных произведениях. В «Социальных силах Англии и Америки», вышедших в том же году, что и «Мир освобожденный», он говорит про «обуздание атомной энергии», но считает, что «на это уйдут еще две тысячи лет».

На протяжении нескольких десятилетий я пытался собрать все вышедшие номера «Science and Invention» («Науки и изобретений») — замечательного журнала Хьюго Гернсбека[7]. Особенно меня увлекал период расцвета этого издания — двадцатые годы XX века. Броские обложки журнала являют собой великолепную смесь попаданий и промахов. Среди попаданий: вертолеты, доставляющие наверх балки при строительстве небоскребов; применение огнеметов в военных целях; а также (моя любимая обложка) обнимающиеся мужчина и женщина, оба — с проводами, прикрепленными к различным частям тела, дабы измерять параметры их пульса, дыхания, потоотделения и т. п. Картинка эта иллюстрировала статью Гернсбека, посвященную научным исследованиям секса. Среди промахов: гигантский робот-полисмен и изображение предполагаемого облика марсианина. Гернсбеков «Ральф 124С 41+» — вероятно, худший НФ-роман из всех когда-либо публиковавшихся (он кончается чудовищно неуклюжим каламбуром, обыгрывающим имя героя: «one to foresee for one»[8]), однако в нем содержится ряд прогнозов, которые можно считать точнейшими из всех, когда-либо сделанных фантастами.

Если вас интересуют диковинные ошибки в предсказаниях будущего, рекомендую вам книгу Кристофера Серфа и Виктора Наваски «Говорят эксперты: полное собрание достоверной дезинформации». О точных выстрелах авторов НФ читайте в статье «Предсказания», которая помещена в «Энциклопедии научной фантастики», вышедшей под редакцией Питера Николса. А вот кое-что из моей собственной коллекции: несколько ярких примеров необычайных предвидений, принадлежащих авторам-нефантастам. Удастся ли вам определить, кто это писал и в каком веке?

1. «Платье, вывешенное на морском берегу, о который бьются волны, делается влажным, а затем высыхает, будучи расправлено и выставлено на солнце. Однако не видно, каким образом впитывается в него вода, а равно и каким образом ее изгоняет жар солнца. Следовательно, влага здесь собирается в малые частицы, какие глаз не способен разглядеть».

2. «Первоэлементы материи, как я полагаю, являются абсолютно неделимыми точками, не имеющими протяженности; они настолько рассеяны в необъятном вакууме, что всякие две из них отделяет друг от друга значительный промежуток».

3. «…две маленькие звезды или два спутника, обращающихся около Марса, из которых ближайший к Марсу удален от центра этой планеты на расстояние, равное трем ее диаметрам, а более отдаленный находится от нее на расстоянии пяти таких же диаметров. Первый совершает свое обращение и течение десяти часов, а второй в течение двадцати одного с половиной»[9].

4. «Когда м-р Б. выпьет изрядное количество воды, желчь, разъедающая его кишки, растворится, если причина лишь в этой желчи; подозреваю, однако, что дизентерии вызываются некими мельчайшими существами, а как их убить, мне неизвестно».

5. «Знаю простой способ, который позволяет легко слышать беседу, происходящую за стеной толщиною в ярд… Могу заверить читателя, что посредством некоего протяженного провода мне удалось распространить звук на значительное расстояние — мгновенно или же со скоростью, по всей видимости, близкой к скорости света… и не только по прямой линии, но и по линии, многократно изогнутой под различными углами».

6. «Мне представляется, что подобные изменения, происходящие на поверхности нашей планеты, едва стали бы возможны, обладай Земля твердым центром. Поэтому я вообразил, что глубинные области ее могут состоять из жидкости более плотной и обладающей более высоким удельным весом, нежели какое бы то ни было из твердых веществ, какие нам известны и какие, следовательно, могли бы плавать по этой жидкости или же в ее толще. Таким образом, поверхность земного шара, быть может, являет собой оболочку, которую способны прорвать и разрушить мощные движения жидкости, на которой она покоится».

7. «Не слишком ли смело будет вообразить, что по прошествии огромного промежутка времени после того, как начал существовать мир, и, возможно, за миллионы поколений до зарождения человечества со всей его историей, — не слишком ли смело будет вообразить, что все теплокровные животные произошли от одного живого волокна, которое Великая Первопричина Всего Сущего наделила живым началом, способным обретать новые части и новые склонности, могущие возникать под влиянием тех или иных раздражений, ощущений, волеизъявлений и связей, а значит, возможность и дальше совершенствоваться посредством собственной деятельности и передачи этих усовершенствований потомству, — а следовательно, мироздание не имеет конца?»

8. Да и сам я, дерзновенный взор в грядущее вперив,

Созерцал Виденье мира и без счета дивных див!

Караван судов торговых плыл среди небесных круч,

Приземлялись с ценным грузом лоцманы багровых туч.

Воздух задрожал от гула, пала страшная роса:

Бились в вышине армады, сотрясая небеса.

Из конца в конец над миром южный ветер пролетал,

В клочья рвал знамена наций громовой ревущий шквал.

Вот умолкли барабаны, стяги ратные легли

Пред Парламентом Народов, Федерацией

Земли…[10]

Небольшая книжка Герберта Дж. Уэллса «Мистер Беллок возражает» в наши дни сделалась редкостью; похоже, о ней забыли все, кроме разве что библиофилов, собирающих произведения Уэллса. В 1926 году, незадолго до того, как вышла эта книга, Уэллс сорвал банк благодаря своим «Очеркам истории цивилизации», которые стали всемирным бестселлером и принесли автору немалые деньги.

Историю мира писали и раньше, но Уэллсовы «Очерки» отличались от работ его предшественников двумя особенностями: во-первых, охват был шире, а во вторых, они открывались рассказом о доисторическом человечестве, из которого явствовало, что автор убежден в справедливости дарвиновской эволюционной теории. Хилейр Беллок, известный британский писатель и ультраконсервативный католик, выпустил серию статей с нападками на «Очерки» Уэллса, в особенности за его поддержку Дарвина. Статьи Беллока широко публиковались в католической печати, а позже вышли отдельной книгой, озаглавленной «Справочник по «Очеркам истории цивилизации» Уэллса».

Уэлсс пришел в бешенство. Не только потому, что в этих статьях эволюцию отвергали как «плохую науку», по и потому, что Беллок яростно обрушился на него лично. В первый и последний раз Уэллса спровоцировали на то, чтобы ответить на персональный выпад, отплатив оппоненту той же монетой. Получилась очень смешная книжка, ставшая при этом одним из убедительнейших памфлетов, когда-либо написанных в защиту эволюции и против той разновидности креационизма, которую называют ныне теорией разумного замысла (РЗ).

Креационизм, защищаемый Беллоком, разумеется, отличался от вульгарного фундаментализма протестантских сторонников «теории молодой Земли», убежденных, что Бог сотворил весь мир в буквальном смысле за шесть двадцатичетырехчасовых суток. Беллок не принадлежал к адептам теории «молодой Земли». В известном смысле он признавал эволюцию, однако настаивал, что каждый вид — это плод нового, отдельного акта творения. Каким образом это «новое творение» происходит, Беллок не уточняет. Подобно нынешним сторонникам РЗ, Беллок оставляет эти подробности безнадежно-туманными. Создал ли Господь первых свиней «цельнокроеными»? Или же он просто направлял мутации таким образом, чтобы свиньи вдруг в один прекрасный денек родились у своих папы и мамы, которые свиньями не являлись?

Сегодняшние адепты РЗ тоже хранят молчание по этому поводу. Как снова и снова твердит юрист Филип Джонсон в своих книгах, отстаивающих РЗ, оппоненты Дарвина и не должны подробно объяснять, каким образом Бог управляет эволюцией. Необходимо лишь ясно показать несостоятельность теории, объясняющей происхождение видов случайными мутациями, за которыми следует процесс выживания наиболее приспособленных.

Этот вопрос начинает особенно беспокоить умы, когда речь заходит о происхождении человека. Как блистательно замечает Уэллс в последней главе, пропагандистов РЗ вечно преследует призрак неандертальских костей. Кто были эти существа — подлинные люди, обладающие бессмертной душой, или же всего лишь высшие обезьяны?

И как все-таки произошел этот фундаментальный переход от обезьяны к человеку? Разумеется, Беллок не верил в то, что Господь сотворил Адама из горстки праха, а затем сделал Еву из Адамова ребра. Но если в Книге Бытия изложен лишь миф, тогда как же осуществилась эта трансформация? Быть может, первых людей кормила грудью и воспитывала мать, являвшаяся животным? Беллок не отвечает на этот вопрос — как и современные сторонники РЗ.

В то самое время, когда Беллок разносил Уэллса, католическая церковь в общем-то отвергала все формы эволюции. Возьмем хотя бы трагическую историю Сент-Джорджа Джексона Майварта, ученого-зоолога, вызывавшего восхищение современников, автора многих книг (в числе которых огромный том под названием «Кошка»), ученика великого Томаса Хаксли. Он также был рьяным католиком, но католиком с ультралиберальными взглядами. В научных статьях и в своей книге «О происхождении видов» Майварт выступал в защиту эволюции всех форм жизни, включая людей. Однако, по его мнению, этот процесс направляет Бог, с той оговоркой, что в первых мужчин и женщин Господь еще и вдохнул бессмертную душу.

Майварт неустанно предупреждал церковь, что она, упорно отрицая эволюцию, совершает глупейшую ошибку — схожую с той, которую она совершила, казнив Галилея за его заявление о том, что Земля вращается вокруг Солнца. По сути, взгляды Майварта на эволюцию совпадали с взглядами почти всех современных католических философов и теологов. Бедняга Майварт! Он слишком опередил свое время. Церковь заклеймила его, назвав еретиком, подвергла отлучению, а позже отказала ему в христианском погребении[12].

В наши дни почти все либерально настроенные христиане, будь то протестанты или католики, считают эволюцию Господним методом творения, нуждающимся в попутных чудесах не больше, чем Солнечная система, которая, как верил Ньютон, поначалу частенько требовала толчков со стороны ее Создателя, дабы планеты не сошли со своих орбит.

Практически все нынешние адепты РЗ — христиане-консерваторы. Филип Джонсон — пресвитерианин евангелического толка. Дэвид Берлински — консервативный баптист. Михаэль Бехе, выступающий убедительнее прочих, — католик. Недавно Берлински помог Энн Коултер написать ту часть ее книги «Безбожие», в которой она обрушивается на Дарвина.

Как Беллок отреагировал на контратаку Уэллса? Он быстренько накатал книгу, озаглавленную «Мистер Беллок по-прежнему возражает».

А как сейчас обстоят дела с католической церковью? Я рад сообщить, что Папа Римский Иоанн Павел II провозгласил: эволюция — это больше чем просто теория, и ее стоит преподавать во всех католических школах. Медленно и осторожно католическая церковь движется к либерализму, то есть в направлении, которое поддерживают такие ка толические мыслители, как Ганс Кюнг (в Германии), Гэри Уиллс, отец Эндрю Грили и многие другие (в Соединенных Штатах). Надеюсь, она будет и дальше дрейфовать в эту сторону. Если же будет наоборот — тем хуже и для Церкви, и для мира.

Атака Уэллса не научила Беллока ничему. Его контрвыпад — всё такие же нападки, всё такие же удары ниже пояса. Как и в его статьях по поводу «Очерков истории цивилизации» Уэллса, невежество Беллока в вопросах биологии и геологии особенно ясно видно не столько в том, о чем он говорит, сколько в том, о чем он умалчивает.

А умалчивает он о том, как возникли «устойчивые разновидности». Может быть, Господь каким-то образом манипулировал генетической информацией, заложенной в мужских и женских половых клетках, с тем чтобы матери производили на свет разнообразнейшие формы жизни? А может быть, Всевышний сотворил первые устойчивые разновидности из ничего — или же, как в случае с Адамом, из пригоршни праха? У нынешних сторонников РЗ тоже отнимается язык, когда речь заходит об этой фундаментальной проблеме.

Беллок, похоже, не в состоянии понять, что биологические разновидности лишь кажутся устойчивыми, поскольку являются своего рода конечными точками на ветвях эволюционного древа. Все промежуточные формы остались в прошлом. Образование окаменелостей — событие редкостное. До нас доходят лишь разрозненные и немногочисленные свидетельства существования вымерших организмов — недостающих звеньев эволюции. Видимо, Беллок считает, что, поскольку конь не может спариваться с коровой таким же образом, каким лев может спариться с тигрицей, кони всегда были конями, а коровы — коровами.

Я предполагал, что Беллок — не из числа католических фундаменталистов, принявших два стиха из Книги Бытия за буквальный отчет о сотворении мира, и что он понимает: «день» здесь, разумеется, означает период во много миллионов, а то и в миллиарды лет. Но теперь я уже не так в этом уверен. Меня поразила фраза на с. 88 книги «Мистер Беллок по-прежнему возражает», где автор преспокойно заявляет, что Грехопадение имело место 5930 лет назад «в окрестностях Багдада». Я не в состоянии понять, каким образом Беллок добыл точную дату и место. Уэллс наверняка покатывался со смеху, читая это! Очевидно, Беллок полагал, что Грехопадение — это некое конкретное событие, в ходе которого Адам с Евой в буквальном смысле жевали запретный плод, сорванный с Древа познания добра и зла. Трудно примириться с тем, что Беллок сумел в это поверить (в том числе — принять роль говорящего змея во всей этой истории), но, по всей вероятности, он поверил. А иначе — что же такое библейское Грехопадение, по-вашему?

Беллок великодушно признаёт правоту Уэллса в некоторых тривиальных вопросах и обещает внести исправления в свои статьи перед тем, как они выйдут отдельным изданием. Некоторые стрелы, выпущенные Беллоком против Уэллса, попадают точно в цель. То, что Уэллс являлся атеистом, не подлежит сомнению, пусть он и не всегда им был: в ранние годы он верил в «ограниченного», или «конечного», Бога, в Бога, развивающегося с течением времени, как изображают его в своих философских теориях такие «теологи развития», как Сэмюэл Александер или Чарльз Хартсхорн. Уэллс выступал в защиту концепции такого божества в своем военном романе «Проницательность господина Бритлинга» и в работе «Бог — невидимый король». А позже он решил, что все-таки он атеист.

Беллок прав и когда обвиняет Уэллса в том, что писатель придерживается невысокого мнения о Римско-католической церкви. Однажды тот уподобил церковь громадному динозавру, который бродит по Земле и отказывается вымирать. Незадолго до собственной смерти Уэллс написал «Египетский крест» — яростный памфлет против католичества. Беллок даже уличает Уэллса в чудовищной ошибке (ее часто допускают некатолики): Уэллс путает Девственное Рождение Иисуса с Непорочным Зачатием Девы Марии!

Между тем Беллок обильно цитирует ученых, подвергающих дарвинизм сомнению. Как с этим быть? Мне кажется, большинство специалистов, на которых он ссылается, находили погрешности и дарвиновских взглядах на процесс эволюции, а не на сам ее факт. Следует помнить, что Дарвин ничего не знал о мутациях. Он был последователем Жана Батиста Ламарка, французского биолога, полагавшего, что борьба животных за повышение своих шансов на выживание приводит к благоприятным генетическим изменениям. К примеру, усилия жирафов, тянущихся к листьям, которые растут на верхушках деревьев, каким-то образом передаются сперматозоидам и яйцеклеткам, и в результате шея у их ближайших потомков оказывается чуть длиннее. Подобным же образом и неиспользование того или иного органа может привести к тому, что он ослабнет и, вероятно, в конце концов отомрет и исчезнет. Во времена Беллока ламаркизм отвергли за недостаточностью доказательств. А в наши дни уже никто не верит в теорию наследовании приобретенных признаков.

Разумеется, «дарвинизм» — термин расплывчатый. Строго говоря, дарвиновский ламаркизм так основательно опровергли, что кто-нибудь может счесть устаревшим и сам дарвинизм. Но если посмотреть шире, окажется, что дарвинизм жив и прекрасно себя чувствует. В наше время все геологи и биологи (за весьма редкими исключениями) согласны с тем, что жизнь на Земле началась с одноклеточных организмов, которые медленно изменялись путем случайных мутаций, являвшихся либо благотворными, либо губительными, либо ни теми ни другими — нейтральными. Существа, претерпевшие положительные мутации, имели тенденцию выживать, а те, что испытали негативные мутации, — вымирать. Подозреваю, что большинство цитируемых Беллоком ученых, если не все, твердо верили в эволюцию, но расходились с Дарвином в вопросе о том, как именно происходила эта эволюция.

Нелишне вспомнить замечание Уильяма Бейтсона, знаменитого британского генетика. Бейтсон не отвергает эволюцию. Он просто выражает уверенность, что доминирующую роль в этом процессе играл не естественный отбор, а другие факторы. Во времена Бейтсона среди ученых шли горячие дискуссии относительно механизмов эволюции, и эти дискуссии продолжаются до сих пор.

Немецкий биолог Ганс Дриш — еще один твердый сторонник эволюции, чьи взгляды отличались от дарвиновских лишь в технических подробностях. А Эберхард Деннерт, еще один упоминаемый Беллоком эксперт, явно был сумасшедшим. О его книге «Смертное ложе дарвинизма» (1904) Стивен Джей Гулд[13] писал в своем «Большом пальце панды», что в ней излагаются идеи, ничем не отличающиеся от заявлений, что «шмели не могут летать» и «ракеты в вакууме не сработают». Деннерт предсказывал, что к 1910 году эволюционная теория полностью отомрет!

Очень раздражает, что Беллок ни разу не приводит имен своих экспертов, только фамилии. Поэтому я не сумел ничего найти о человеке по фамилии Дуайт (Dwight). Судя по его высказываниям, это был простодушный креационист. Существует множество ученых по фамилии Морган. Не знаю, которого из них цитирует Беллок, но разногласия этого Моргана с Дарвином явно касаются процесса эволюции, а не самого ее факта. Беллок ничего не сообщает нам о книге 1909 года, принадлежащей, судя по всему, перу некоего Ф. ле Данре (F. lе Danree), за исключением того, что она стала «сокрушительным ударом» по эволюции.

Сидя в своей квартире, расположенной в доме социальной помощи (мне девяносто четыре), и имея под рукой в качестве исследовательского инструмента лишь компьютер, я не сумел ничего узнать и об Эдварде Доусоне Коупе (Соре), американском палеонтологе, — вероятно, том самом Коупе, которого имел в виду Беллок. Не много сведений я смог найти и об Иве Деларже (Delarge), французском зоологе, или о Карле Вильгельме Нагели (Nageli), швейцарском ботанике. Кроме того, я получил нулевой результат, пытаясь отыскать следы хотя бы одного ученого с фамилией Корчински. Возможно, кому-нибудь, более сведущему в истории раннего этапа эволюционной теории, удастся сообщить нам, каковы на самом деле были взгляды человека, которого цитирует Беллок.

Даже в наши дни ученые ожесточенно спорят о механизмах эволюции. Так, Гулд проповедовал довольно противоречивое воззрение — идею «прерывистого равновесия». В его теории особо подчеркивается тот факт, что некоторые виды (например, трилобиты) сохраняли свои черты на протяжении миллионов лет, тогда как другие резко менялись за несколько тысячелетий. Гулд, безусловно, являлся последовательным дарвинистом, однако его взгляды теперь встречают серьезную критику со стороны Ричарда Докинза и других ученых.

Насколько мне известно, Уэллс не пытался отвечать на книгу, в которой Беллок «по-прежнему возражает». Несмотря на все эти возражения, Беллока наверняка по-прежнему преследовал призрак неандертальца. Кто были эти существа — обезьяноподобные люди или человекообразные обезьяны? Существовал ли в истории некий поворотный момент (по Беллоку — около шести тысяч лет назад), когда первые люди внезапно появились на старой Земле, словно красотка фокусника, выходящая из якобы пустого ящика? Возможно, какой-нибудь специалист по изучению Беллоковых взглядов когда-нибудь сумеет поведать человечеству то, что Беллоку не удалось открыть нам в своем давно забытом томике.

Поскольку я намерен сосредоточиться на той поддержке, которую оказывала «Новому мышлению» поэт Элла Уилер-Уилкокс (1850–1919), я предприму попытку вкратце обобщить невероятно запутанную историю этого движения. Его провозвестниками стали трансценденталисты Новой Англии (в этом смысле особенно значимы сочинения Эмерсона), непосредственно же у его истоков стоят учения Финеаса Паркхерста Куимби и Мэри Бейкер Эдди. Сотни знаменитых мужчин и женщин увлекались «Новым мышлением» (НМ). Этому движению посвящались тысячи книг, десятки тысяч журнальных статей[33].

Движение это зарождалось постепенно, начинаясь с разрозненных групп, появлявшихся там и тут; обычно их создавали энергичные лидеры вроде миссис М.Е. Крамер, сформировавшей в Сан-Франциско одно из первых таких обществ — под названием «Ассоциация божественной науки». В 1890 году в Хартфорде, штат Коннектикут, прошла конференция сторонников «Нового мышления», в результате чего они основали свою первую крупную общенациональную организацию — Международный альянс Нового мышления (МАНМ).

Готовя материалы для данной главы, я думал, что МАНМ давно угасла, однако выясняется, что эта организация (с штаб-квартирой в городке Меса, штат Аризона) жива и здорова. Она издает «New Thought» («Новое мышление»), симпатичный ежеквартальный журнал, чей первый номер вышел в 1914 году. Его главный редактор в настоящее время — Блейн С. Мейс. В 44-страничном номере, появившемся летом 1992 года, объявлено, что семьдесят седьмой конгресс МАНМ пройдет в июле в Лас-Вегасе, в отеле «Ривьера». В нем же помещена реклама несметного множества книг и кассет по «Новому мышлению»; кроме того, читателя приглашают в НМ-круиз по Карибскому морю. Церкви, рекламируемые в этом выпуске журнала, носят, к примеру, такие названия: Хиллсайдский международный центр истины, штат Атланта; Первая церковь религиозной науки, Манхэттен; Первая церковь понимания, Розвилл, штат Мичиган; Церковь универсального Христа, Балтимор; Первая церковь божественной науки, Милуоки; Объединенная церковь христианства, Хьюстон; Церковь религиозной науки в Хантингтон-Бич, штат Калифорния; Святилище истины, Альгамбра, штат Калифорния; Церковь единства, Хаммонд, штат Индиана. На четырех страницах мелким шрифтом перечисляются еще почти две сотни НМ-церквей и НМ-центров по всей стране. Можно даже приобрести футболки, где спереди написано «Только любовь реальна», а сзади — «Только любовь исцеляет».

Поначалу «Новое мышление» ограничивалось главным образом пантеистическим подчеркиванием того, что Бог пронизывает собой всю природу и обитает внутри каждого человека. Настраиваясь «в тон бесконечному» (так именовалась одна из первых и явно самая популярная из всех НМ-книг; она принадлежала перу Ральфа Уолдо Трайна), можно не только без всяких лекарств избавиться от болезней, но и стать необычайно счастливым и зарабатывать кучу денег. Хотя первые адепты НМ разделяли отказ сторонников «Христианской науки» принимать медицинскую помощь, позже они откололись от учения Эдди, признав физическую природу недугов и став гораздо терпимее по отношению к врачам.

Иисус всегда считался пророком «Нового мышления», но само это движение, как и «Христианская наука», являлось, по сути, нехристианским, отвергая концепцию первородного греха и потому заключая, что нет необходимости ни в кровавом Христовом искуплении, ни в наличии ада как вечного наказания для тех, кто не спасется. В НМ-литературе (как и в книгах сторонников «Христианской науки» и сегодняшних трудах адептов «нью-эйдж») термин «искупление» (atonement) снова и снова повторяется как «at-one-ment» (искупление-для-каждого): этим подчеркивается, что каждый из нас является частью Бога и соединен со всем существующим во Вселенной. Помните, как Ширли Маклейн[34] в фильме, снятом по одной из ее многочисленных автобиографий, распевает на пляже: «Я — Бог»?

На протяжении первых десятилетий XX века, после того как в дело вступил Чарльз Брейден, «Новое мышление» постепенно стало все больше напоминать генерала, который вскочил на коня и пытается мчаться во всех направлениях одновременно. Стало уже не так просто определить убеждения адептов НМ — точно так же, как сегодня трудно в точности сказать, во что верят ньюэйджеры. «Новое мышление» начало впитывать все оккультные элементы, которые ныне являются частью «нью-эйдж». Лидеры движения принялись заимствовать религиозные доктрины с Востока — особенно идею реинкарнации. В учении Иисуса, равно как и в текстах Куимби, ничего не сказано про реинкарнацию, однако Чарльз и Мёртл Филморы, основавшие НМ-церковь Единства, с энтузиазмом приняли эту концепцию. О «Единстве» у нас еще пойдет речь. В наши дни большинство членов этой по-прежнему процветающей секты верят в переселение душ.

«Новое мышление» стало также активно привлекать внимание ко всем формам парапсихологических явлений (ЭСВ, ТК), к нумерологии, астрологии, а также (в некоторых случаях) к чудесам Великой пирамиды. Чикагская «Psychic Research Company» («Компания парапсихологических исследований») стала одним из многих издательств, специализирующихся на НМ-книгах. Она же основала журнал «New Thought», в котором поэт Элла Уилкокс работала заместителем главного редактора. Как и современных ньюэйджеров, адептов НМ зачаровывали такие нетрадиционные методы лечения, как гомеопатия и натуропатия.

Вот типичное рекламное объявление от «Psychic Research Company». Оно посвящено НМ-книге Уильяма Уокера Аткинсона.

А вот что говорится об одном произведении Сидни Флауэра:

Именно «Psychic Research Company» опубликовала первую книгу Уилкокс об этом движении — «Сердце «Нового мышления» (1902). На моем экземпляре указано, что это двадцатое издание! Затем она выпустила «Здравый смысл «Нового мышления» — и что такое для меня жизнь» (1908), «Искусство быть живым: как достигнуть успеха благодаря «Новому мышлению»» (1914), a также ««Новое мышление»: этюды в пастельных тонах» (1907) — сборник стихов, написанных в духе НМ.

Перед вами типичное стихотворение из «Этюдов» (все они легко забываются):

Эти слова По выражают чувство, которое почти все люди испытывали хотя бы раз в жизни. Снова и снова, как только в разговоре возникает тема паранормального, кто-нибудь считает необходимым рассказать, порой излишне вдаваясь в подробности, о каком-то случае из прошлого, когда рассказчика (или рассказчицу) буквально потрясло совпадение настолько невероятное, что в его случайность просто не верилось. И вот в лицо слушателю-скептику бросают: «Ну как вы объясните это?» На подобную убежденность обычно не оказывают влияния никакие разговоры о теории вероятностей и статистике. Величайшее совпадение оставляет неизгладимое впечатление. Подозреваю, что трудно найти парапсихолога, чей интерес к этой сфере не подогревали бы подобные сообщения о личных переживаниях.

Перед тем как перейти к обсуждению вопроса о том, была ли катастрофа «Титаника» предсказана благодаря экстрасенсорному восприятию, давайте сначала окинем взглядом совпадения как таковые. Важнее всего понять, что в большинстве случаев, когда происходят разного рода потрясающие совпадения, трудно даже приблизительно оценить их математическую вероятность. Математики называют такие задачи «некорректно поставленными». Возьмем, к примеру, самый распространенный тип подобного пророчества — вещий сон. Ведь попросту не существует способа оценить, до какой степени такой сон противоречит обычным законам статистики.

Большинство сновидений содержат в себе великое множество смутных, не связанных друг с другим сюжетов. Невозможно узнать, сколько деталей того или иного вещего сна быстро забывались, потому что не имели отношения ни к каким событиям, которые вскоре случились наяву. Допустим, женщине снится, что ее тетя Мэри погибла при пожаре. В том же сне муж тети Мэри избегает огня, выпрыгнув в окно и сломав ногу. Спустя несколько дней происходит одно из следующих событий: тетя Мэри умирает от какой-то болезни, ее муж ломает руку в автомобильной аварии или же в каком-то из окрестных домов случается пожар. Если тетя Мэри оставит сей мир, сновидица сможет рассказать друзьям, что всего несколько дней назад ей снилось, что ее тетушка скончалась. Если муж тети Мэри сломает руку, сновидица, возможно, припомнит, что в одном из ее снов тот себе что-то сломал, она не может с уверенностью сказать, что именно, однако ей кажется, что руку. И конечно, если загорится соседский дом, она вспомнит эту часть сна. При этом другие события того же сна (а событий могла быть масса) так и не всплывут в памяти. Даже если во сне четко виделись всего лишь три упомянутых события, уже само по себе присутствие в нем этих трех сюжетов лишь повышает вероятность значимой корреляции.

Вероятность хотя бы одной значимой корреляции растет тем быстрее, чем больше временной промежуток между вещим сном и событием. Многие из подобных сновидений происходят за несколько дней, а то и недель до искомого драматического происшествия. А значит, мы должны бы рассматривать все события, которые имели место во всех снах данного человека на протяжении, быть может, значительного количества дней. Но, поскольку не существует способа восстановить те сотни происшествий, что грезились нам в течение всего периода, предшествовавшего нашему событию, случившемуся наяву, оценка вероятности единичной значимой корреляции становится делом абсолютно безнадежным.

Но здесь нужно учесть и многое другое. Каждую ночь миллиарды людей по всему миру видят сны. Разве не очевидно, что чрезвычайно высока вероятность впечатляющей корреляции между событиями сна и будущей яви в некоторых из этих миллиардов сновидений? Разумеется, когда такая необыкновенная корреляция действительно налицо, в сознании сновидца, несомненно, возникает острое и непоколебимое чувство невероятного.

Обращая внимание на сны о крупных катастрофах, питающие газетные заголовки, мы не имеем ни малейшего понятия о многих миллионах случаев, когда людям снилось такое же несчастье, однако ничего подобного потом не происходило в действительности. Можно с уверенностью сказать, что, когда отплывает гигантский лайнер или взлетает огромный самолет с большим количеством пассажиров на борту, вполне вероятно, что по крайней мере один из пассажиров или кто-то из родственников пассажиров увидит во сне, как тонет корабль или разбивается воздушное судно. Но когда корабль или самолет благополучно прибудет на место, кто станет говорить о таком сне, да и кто его вспомнит? А вот если катастрофа действительно произойдет, сон тут же припомнят и будут потом передавать из поколения в поколение, детям и внукам. Землетрясения и наводнения реже фигурируют в снах о катастрофах — по очевидной причине: куда труднее установить конкретный временной промежуток для таких событий. Человек скорее будет испытывать неосознанный страх, опасаясь, что кто-то, кого он любит, может разбиться во время определенного воздушного рейса, нежели страх, что этот кто-то погибнет при землетрясении, которое случится неизвестно когда. Тем не менее интересно было бы узнать (мы этого, конечно, не знаем), часто ли жителям, например, Калифорнии снятся землетрясения. Пожалуй, ежемесячное количество таких снов у калифорнийцев может составлять несколько тысяч. Иногда землетрясение и в самом деле неизбежно. Когда оно происходит, все, кому в последние несколько дней хоть раз снилось это стихийное бедствие, вспомнят свой сон и испытают непреодолимое желание считать его вещим.

И наконец, не будем забывать, что после всякой крупной катастрофы оживляются люди особого, довольно любопытного склада: они стремятся стать известными, получить признание окружающих любой ценой, а потому лгут, будто видели вещий сон. Если такой человек — профессиональный экстрасенс или же имеет среди друзей репутацию экстрасенса, у него возникнет сильное искушение выдумать себе вещий сон — или же преувеличить детали сна реального. Даже абсолютно честные люди склонны в таких обстоятельствах к подобному преувеличению. А рассказав о вещем сне бог знает в какой раз, вы уже больше не помните его реальных подробностей, особенно если он приснился вам много лет назад. Сон нелегко восстановить в памяти уже через десять минут после пробуждения! Скоро вы уже будете вспоминать не сам сон, а те образы, что возникали в вашем мозгу во время предыдущих рассказов о нем. Доказать то, что вам действительно приснился вещий сон о катастрофе, можно лишь единственным способом: если подробности сновидения вы записали до катастрофы и датировка записи достоверна (например, если эти подробности еще до катастрофы изложены в письме, опубликованы в прессе, переданы по радио или рассказаны в телевизионном ток-шоу).

Людям чрезвычайно трудно принять тот факт, что кое-какие невероятные события на самом деле в высшей степени вероятны, а в иных случаях — абсолютно неизбежны. Если вы покупаете билет Ирландской лотереи[44], то вероятность того, что выиграете именно вы, крайне низка. Но вероятность того, что кто-то выиграет, бесспорна. Если вы проиграете, вам не составит труда понять, почему это случилось. А вот если выиграете, вам нелегко будет преодолеть желание приписать эту удачу чему-то паранормальному. Может быть, Господь внял вашей молитве. Может быть, номер билета заключал в себе некое особое значение — его цифры совпали с чьим-нибудь телефоном, датой рождения, номером дома, почтовым индексом, частью вашего единого номера социального страхования, номер билета мог совпасть с номером, который вам снился, — легко привести десятки таких примеров. Если номер вашего билета всего на одну цифру отличается от выигравшего, вам может показаться, что Рок изо всех сил стремится поддразнить вас. У вас может сложиться впечатление, что вы были необычайно близки к победе, хотя на самом-то деле каждый проигравший номер так же к ней «близок», как и ваш.

Там, где совпадение может произойти множеством разных путей, случайное появление впечатляющего совпадения неудивительно. Такое часто бывает при проведении научных экспериментов. Одна из труднейших проблем научного метода — отыскать подходящие способы оценки необычных данных, чтобы понять, лежит ли в их основе некий закон природы или же не более чем обычные, ожидаемые аномалии, причина которых — случайное совпадение.

Иногда то, что считается совпадением, таковым не является. Отличный пример — было давно известно, что линия восточного побережья Северной и Южной Америки, казалось бы, «подходит» к очертаниям западных берегов Европы и Африки. Геологи полагали, что это всего лишь совпадение, пока не накопилось большое количество убедительнейших доказательств того, что некий единый континент действительно когда-то раскололся надвое и получившиеся две части затем начали дрейфовать, медленно удаляясь друг от друга. Когда выяснилось, что атомные массы всех химических элементов кратны атомной массе водорода, некоторые химики тоже сочли это совпадением — и ошиблись. Еще пример: гравитационная масса падающего объекта в точности равна его инертной массе, что представлялось не более чем примечательным совпадением, пока не возникла общая теория относительности Эйнштейна.

Подобные случаи (они неисчислимы) уравновешиваются теми случаями, когда ошеломляющее совпадение действительно таковым является. Мой любимый пример: размеры солнечного диска и Луны, какими мы их видим на небе, визуально почти равны, — и сей факт всего лишь совпадение. Более того, Луна совершает полный оборот вокруг Земли почти за тридцать дней, а период вращения Солнца вокруг своей оси — примерно такой же. Диаметр орбиты Земли при ее вращении вокруг Солнца. — в среднем около 186 миллионов миль, а скорость света — приблизительно 186 тысяч миль в секунду. Взятые по отдельности, подобные аномалии кажутся чем-то удивительным. Но мы не заметим в них ничего примечательного, если учтем, что научные данные могут случайно коррелировать друг с другом, и в их общей массе могут возникать миллиарды таких корреляций.

Понятно, что ошибочная оценка частоты появления необычных групп данных (тогда как обычные группы данных появляются при этом во множестве) влияет на утверждения парапсихологов. Неоднократно подчеркивалось, какое гигантское количество опытов по ЭСВ оставалось неизвестным общественности, поскольку их результаты оказывались отрицательными. На фоне огромного количества таких испытаний, проводимых по всему миру, вполне можно ожидать, что некоторое их количество покажет необычные корреляции — исключительно благодаря законам случайностей. А когда о большой доле экспериментов не сообщают, необычайно усиливается иллюзия, что за опубликованными аномалиями кроются явления ЭСВ.

Профессиональные гадалки и прорицатели, особенно если это явные шарлатаны, отлично понимают, как важно делать много предсказаний сразу. Им известно, что промахи быстро забудутся, а вот точные попадания будут широко разрекламированы. Исследования тысяч предсказаний, сделанных Джин Диксон, показывают столь низкую долю попаданий, что я еще удивляюсь, как это никто не предположил, что причина такой неточности — «негативная пси-энергия». Но если перечислить лишь ее успешные пророчества, у вас возникнет четкая иллюзия, что она и вправду может видеть будущее. Той же методикой пользуются экстрасенсы, заявляющие, что они способны раскрывать преступления. Они часами сидят в полицейском управлении, успевая за это время выболтать сотню «впечатлений» о случившемся. А когда среди них оказываются счастливые попадания, наивные полицейские и легковерные газетчики бывают потрясены до глубины души.

Допустим, вам звонит незнакомец, уверяющий, что знает, какая лошадь придет первой на предстоящих скачках. Он называет ее, и она действительно выигрывает. Затем тот же самый человек опять выходит с вами на связь и сообщает, кто победит на новом состязании. И снова оказывается прав. Ни третий раз он предлагает продать вам имя следующего победителя. Стоит ли соглашаться? Нет — если знать, что происходило на самом деле. В действительности перед самой первой гонкой, в которой участвовали семь лошадей, неизвестный обзвонил семьдесят человек, случайным образом выбирая фамилии из телефонного справочника. Первым десяти он сообщил, что победит лошадь А, вторым десяти — что выиграет лошадь В, — и т. п. Разумеется, выяснилось, что каким-то десяти абонентам таким образом сообщили имя победительницы. Во второй скачке принимали участие десять лошадей. Мужчина позвонил тем десяти счастливчикам, которые перед предыдущими состязаниями услышали правильное имя. И каждому из десяти он называет по одному имени лошади, ни разу не повторяясь. Естественно, кто-то из них услышит имя лошади, которая потом выиграет. И затем он звонит этому человеку в третий раз. — с предложением о покупке прогноза. Не зная этой подоплеки, вы могли бы оценить вероятность попадания для первых двух звонком от незнакомца как один шанс из 70.

Писателей-фантастов тоже частенько хвалят за удивительные предсказания — больше, нежели они того заслуживают. Так, Г.Дж. Уэллс (см. главу 3 этой моей книги) в самом начале своего «Мира освобожденного» описывает, как расщепляют атом. Эта глава — поразительное пророчество о том, что действительно произошло в дальнейшем. Более того, у Уэллса там есть и разразившаяся в середине Сороковых годов мировая война, в ходе которой сбрасывают «атомные бомбы». Если рассматривать этот роман в отдельности, можно заключить, что Уэллс обладал паранормальным даром предвидения. Но в своих книгах Уэллс сделал тысячи предсказаний, и большинство из них оказались ошибочными. К примеру, он считал, что у подлодок нет военного будущего, и даже в пророческом «Мире освобожденном» атомные бомбы сбрасывают руками через отверстие в днище самолета. А учитывая миллионы написанных человечеством историй о будущем, удивительно даже, что удачных попаданий так мало. Многие фантасты делали вполне очевидные прогнозы, без всякого риска для своей репутации предсказывая, что когда-нибудь астронавты пройдутся по Луне. Но, насколько я знаю, лишь немногие догадались, что первую такую прогулку будут в прямом эфире наблюдать на Земле по телевизору.

Что касается необычайных совпадений в повседневной жизни, то они, несомненно, происходят куда чаще, нежели мы замечаем. Если совпадение не бросается в глаза, мы пропускаем его — просто потому, что не ищем. Помню, однажды мы с женой ехали на машине по незнакомому городу. В разговоре мы упомянули чье-то имя, а через один-два квартала остановились у светофора. И я заметил, что название улицы совпадает с фамилией человека, о котором мы только что говорили. Сколько людей дают себе труд примечать названия всех улиц и улочек, по которым и мимо которых они едут в своей машине? Если бы они это делали, постоянно случались бы десятки таких словесных корреляций.

Гилберт Честертон в своем блистательном эссе о совпадениях (сборник «Тревоги и рассуждения») выразил это так:

Благодаря своему интересу к странным и забавным совпадениям (сотни их можно найти в моих «Магических числах доктора Матрикса») я склонен чаще большинства людей замечать их в своей жизни. На своем веку я не встретил ни единой комнаты в отеле или мотеле, чей номер не мог бы легко запомнить благодаря какого-то рода совпадению: или он оказывался простым числом, или степенью числа, или представлял часть некоего числового ряда (369 — з> 6,9)> или совпадал с первыми знаками после запятой в числе π, или е, или еще в каком-нибудь известном иррациональном числе. В моих архивах нашлась запись о том, что 21 ноября 1979 года я получил счет за воду, где указывалось, что я должен уплатить 21 доллар 21 цент. Понятно, что вероятность невыпадения тройного «21» высока, однако всякого рода осмысленные «цифровые узоры» среди случайных чисел настолько многообразны, что стоит лишь начать их выискивать — и вы станете обнаруживать их повсюду.

15 марта 1977 года во времена президентства Джимми Картера, «New York Times» опубликовала следующую заметку:

В одной из своих колонок в «Scientific American», написанных от лица доктора Матрикса, я мистифицировал читателей, заявив, что внутри модели Великой пирамиды действуют парапсихологические силы. Я рассказывал, что якобы попросил своего личного нумеролога выстроить пирамиды возле озера Пирамид в штате Аризона, и замечал, что для президента Никсона, возможно, окажется полезным отправиться туда и посидеть на одном из каменных пирамидальных сооружений близ этого озера. Джеффри Мишлав, верящий в паранормальную синхронность и вообще практически во все явления, происходящие в пси-царстве, упоминает эту колонку в своих «Истоках сознания» — одной из самых сумасбродных книг по паранормальным явлениям из всех, какие когда-либо выходили. Мишлав полагает, что я попался на собственную удочку и что он меня в этом уличил. «В тот самый день, когда статья Гарднера попала к читателю, — пишет он, — газеты по всей стране разместили фотографии президента Никсона, посещающего Великую пирамиду в Египте — визит, устроенный экспромтом, визит, о котором Гарднер, по всей видимости, ничего не знал, когда сочинял свою историйку! Мне кажется, такая синхронность несет в себе следующее послание: даже скептик и шутник является, сам того не ведая, кусочком большого «космического пазла».

Что ж, мы, бедные скептики, редко побеждаем. Удивляюсь еще, что Мишлав ни разу не объявил, что я сам обладаю парапсихологическими способностями, ибо мой доктор Матрикс успешно предсказал миллионный знак числа π задолго до того, как его вычислила компьютерная программа.

Фокусники и лжеэкстрасенсы умело используют совпадения. Существуют десятки способов проделать фокус с копированием рисунка, однако иногда экстрасенс может попытать счастья и вовсе не жульничать. Он рисует некий предмет, который, как ему известно по опыту, люди изображают в таких случаях чаще всего (домик, кораблик, кошку и т. п.). Затем он переворачивает листок рисунком вниз и кладет на стол, после чего просит человека нарисовать, что тот пожелает. Рисунки совпадают примерно в одном случае из двадцати, но, уж когда это происходит, партнер по эксперименту навеки убеждается, что данный экстрасенс наделен паранормальными способностями. Не зная фона, состоящего из промахов, мы никак не можем оценить вероятность того, является ли подобное сходство рисунков просто игрой случая.

В войну я служил во флоте и нередко развлекал товарищей по кораблю карточными фокусами. Обычно я начинал так: вынимал из колоды карту, которую часто называют (к примеру, туза или картинку), и передавал ее кому-нибудь с условием, чтобы он не открывал ее, пока вслух не назовет любую карту, какая взбредет ему в голову. Если карта не совпадала с названной, я забирал ее назад, смотрел на нее сам (позволяя остальным видеть лишь ее рубашку), провозглашал: «Ты абсолютно прав!» — и клал ее обратно в колоду. Присутствующие неизменно разражались хохотом, принимая это за шутку. Разумеется, мне требовалось угадывать чаще, чем один раз из пятидесяти двух. Никогда не забуду, как однажды кто-то из матросов сказал: «Валет червей», — и я попросил его медленно перевернуть карту. Это оказался червонный валет. Бедняга покраснел как рак. Не сомневаюсь, что он до сих пор рассказывает внукам о невероятном чуде, которое продемонстрировал ему один чудной морячок больше сорока лет назад.

В 1977 году японский математик написал мне о поразительном совпадении, имевшем место в какой-то учебной телепередаче. Видный математик из Университета Кэйо объяснял основы теории вероятности ученикам средних классов. Чтобы проиллюстрировать один из своих тезисов, он попросил ассистента подбросить восемь покерных фишек (каждая из них была с одной стороны красная, а с другой — белая). И все восемь упали одним и тем же цветом вверх! Сами можете вообразить, как, должно быть, изумился профессор. Вероятность такого исхода составляет (¹/₂)⁷ (одну вторую в седьмой степени), или чуть меньше 0,008. Если бы при этом присутствовал экстрасенс, он бы заявил, что повлиял на фишки путем психокинеза, но, разумеется, подобные маловероятные события и без того обязаны иногда происходить.

Случайные события часто демонстрируют явление, которое математики именуют кластерингом, или кучкованием, или образованием групп. Оно объясняет многие примеры синхронизма, которые Артур Кёстлер так убедительно живописует в своей книге «Совпадение». Если высыпать на стол тысячу бобов, они улягутся кучками, и подобное кучкование часто принимают за некий неслучайный узор — как в науке, так и в повседневной жизни. Вы можете сами продемонстрировать этот эффект, перетасовав колоду карт, а затем развернув ее так, чтобы видно было, как ваши карты распределились по цветам. И вы удивитесь тому, насколько часто случается так, что рядом оказывается много карт одного цвета. Еще более впечатляющий опыт — получение огромного количества крошечных шариков двух различных цветов. Смешайте их в равных пропорциях и насыпьте в бутыль с прозрачными стенками. Перед вами предстанет картина столь явного кластеринга, что даже некоторые физики, возможно, решат: похоже, шарики одного цвета притягиваются друг к другу!

Обычный кластеринг способен запутать статистику и привести исследователей к совершенно неверным выводам. Допустим, в каком-то городе выявлен резкий всплеск числа онкологических заболеваний. Может быть, действует некий локальный фактор — или же это просто случайно возникший кластер? Астрономы обнаруживают в космосе большой кусок пространства, где нет ни единой звезды, или длинную цепочку галактик. Что это — работа законов природы или всего лишь кластеринг? Иногда трудно сказать наверняка. Я пишу это осенью 1985 года; недавно произошла целая серия авиакатастроф, оказавшаяся необычно длинной. По этому поводу высказываются всевозможные суждения, но, скорее всего, это просто кластеринг.

Парапсихолог сообщает о необычно высоком числе попаданий (или промахов) в ста опытах. Что это — ЭСВ или кластеринг? Нельзя сказать наверняка, пока нам неизвестно, сколько таких экспериментов провели — не только этот парапсихолог, но и его коллеги по всему миру. Если каждый из тысячи ученых, в разных частях планеты, подбросит по сотне монеток, в некоторых случаях выпадет необычно большое число орлов. Если нам сообщат только об этих опытах и мы ничего не будем знать об остальных, мы не сможем дать корректную оценку тем экспериментам, о которых нам поведали. Разумеется, всё это приложимо и к статистическим исследованиям в прочих областях науки. Возможные ошибки здесь разнообразны и трудноуловимы. Пока эксперимент не воспроизведен — причем успешно и многократно, — его результаты всего лишь не более чем статистическая аномалия. Заявления об открытии новых законов природы требуют необычайно серьезных доказательств.

Обратимся теперь к гибели «Титаника». Хотя во время этой катастрофы погибли «всего лишь» 1522 человека или около того (немного по сравнению с десятками тысяч жертв последнего крупного землетрясения в Китае), сама история о крушении судна содержит множество элементов, сделавших ее необычной и привлекших к ней особое внимание журналистов. «Титаник» строился как непотопляемый корабль. На лайнере-дворце плыли некоторые из богатейших людей мира, заказавшие билеты в это первое плавание чудо-судна. Причиной катастрофы стала целая комбинация безответственных поступков. Капитан игнорировал предупреждения об айсбергах. Скорость судна увеличили, чтобы прибыть в срок. На «Титанике» было слишком мало спасательных шлюпок. Экипаж не отрабатывал действия при несчастных случаях. Дозорным не выдали бинокли. Радист на одном из ближайших кораблей уснул и не принял сигнал бедствия. Еще один корабль не отреагировал с должной быстротой после того, как его команда узнала, что «Титаник» тонет. В случившемся нельзя обвинить исключительно одного человека или группу людей. И острее, чем другие катастрофы того времени, крушение «Титаника» поставило перед человечеством старый как мир вопрос, на который ни один верующий в Бога не может дать ответ: почему Господь допустил столь бессмысленную потерю человеческих жизней?

Более всего поспособствовал распространению идеи о том, что катастрофе «Титаника» предшествовали многочисленные парапсихологические предчувствия, доктор Йен Стивенсон, профессор психиатрии Медицинской школы при Университете Виргинии в городе Шарлоттсвилл. Проблему зла Стивенсон решает с помощью идеи реинкарнации. В оккультных кругах этого доктора знают главным образом благодаря его многочисленным книгам и статьям, где он уже несколько десятков лет пытается доказать, что некоторые люди действительно помнят свои прошлые жизни. В этом смысле закон кармы является законом Вселенной, и происходящие несчастья — лишь часть процесса, посредством которого души совершенствуются, проходя по цепочке жизней — по всей видимости, бесконечной. Впрочем, здесь не место обсуждать реинкарнацию. Мы рассмотрим лишь две из опубликованных статей Стивенсона, посвященных «Титанику».

Первая статья, «Обзор и анализ паранормальных происшествий, связанных с крушением «Титаника», появилась в «Journal of the American Society for Psychical Research» («Журнал Американского общества парапсихологических исследований»), в октябре 1960 года. Начинается она с отсылок к более ранней статье, опубликованной в том же журнале (в июле 1956 года) и озаглавленной «Предвидение: анализ, часть II» (автор — У.Э. Кокс). (Этого Кокса сейчас знают в основном по его неутомимым попыткам доказать, что Ури Геллер и в самом деле наделен парапсихологическими способностями.) В своей работе 1956 года Кокс сообщает об исследовании двадцати восьми серьезных железнодорожных аварий, произошедших в Соединенных Штатах. Первичные данные, как утверждает Кокс, показывают: в дни аварий на роковых поездах ехало меньше людей, чем обычно. Кокс заключает (его мысль подчеркнет и Стивенсон): по-видимому, перед нами результат действия неосознанных предчувствий, вынудивших пассажиров отложить поездку, даже не понимая, что они экстрасенсорным образом предвидят надвигающуюся катастрофу.

«Значительное количество явно паранормальных случаев имело место в связи с произошедшим в апреле 1912 года трагическим крушением «Титаника», лайнера компании «White Star», — продолжает Стивенсон. — Некоторые из них представляют собой предвидение; другие же, по всей вероятности, служат примером синхронного экстрасенсорного восприятия трагедии». Далее он приводит краткую историю трагедии, а затем — сжатый обзор «самых значительных паранормальных переживаний, связанных с этой катастрофой». В подстрочном примечании автор ясно дает понять: он не убежден в том, что «все случаи, которые здесь будут изложены, включают в себя элементы паранормального познания». По его мнению, некоторые примеры демонстрируют такую паранормальность, другие же — нет.

Первый (и до сей поры лучший) пример предвидения у Стивенсона — повесть Моргана Робертсона «Тщета», опубликованная в 1898 году, за четырнадцать лет до того, как затонул «Титаник». На Стивенсона произвели глубокое впечатление десять параллелей между гибелью вымышленного судна в книжке Робертсона и катастрофой «Титаника». (Здесь я не стану останавливаться на этих параллелях: я подробно обсуждаю их в предисловии к «Крушению «Титана»», перепечатанном ниже.) Описанные же у Стивенсона переживания № 2–8 носят скорее анекдотический характер. Давайте вкратце рассмотрим каждое из них.

Пример 2. Мистер Миддлтон отменяет бронирование билета на «Титаник» после того, как получает из Соединенных Штатов телеграмму, советующую ему сделать это по неким причинам, связанным с бизнесом. По словам родных и друзей Миддлтона, перед катастрофой ему дважды снилось, как лайнер тонет. Поскольку в те времена люди частенько опасались, что какой-нибудь корабль, идущий по Северной Атлантике, налетит на айсберг, подобные сновидения наверняка посещали многих. В первом сне Миддлтон видел, как «Титаник» погружается в воду, приподняв заднюю часть над волнами. Как ошибочно полагает Стивенсон, вначале стала тонуть корма лайнера. Он считает подобные расхождения характерными для большинства вещих снов: во сне событие искажается.

Пример 3. В Нью-Йорке женщина будит мужа в ночь катастрофы «Титаника», чтобы рассказать: ей приснилась ее мать в переполненной спасательной шлюпке. Мать не говорила дочери, что заказала билет на «Титаник». Женщина выжила при крушении. Всё это впечатляет до тех пор, пока мы не узнаём, что вся история почерпнута из книги «Тайна снов» (1949), автор которой, У.О. Стивенс, даже не сообщает читателю имен матери и дочери! Стивенсон вынужден называть женщину, увидевшую этот сон, «приятельницей мистера Стивенса».

Пример 4 немногим убедительнее. Миссис Маршалл смотрит, как мимо ее дома на острове Уайт проплывает «Титаник». Она хватает дочь за руку и заявляет: «Корабль утонет, не доплыв до Америки». Спустя годы выросшая дочь рассказала об этом в своей книге «Воспоминания о давнем» (1956).

Пример 5 — сон миссис Поттер. Вода ей не снится, лишь «что-то вроде железной дороги, поднятой высоко над землей», и с этой железной дороги свешиваются люди в ночных рубашках. Когда позже миссис Поттер увидела картину некоего художника, воссоздававшего крушение «Титаника», она объявила: «Я видела во сне точь-в-точь то же самое». Рассказ взят из ее книги «Шестое чувство» (1939).

Пример 6. Священник методистской церкви чувствует настоятельную необходимость призвать паству спеть гимн «Отец наш небесный, Тебе воссылаем мольбы за всех, кто терпит бедствие в пучине вод». В книге Р. де У. Миллера «Ты это возьмешь с собою» (1955) утверждается, что в тот же самый момент пассажиры «Титаника» в столовой второго класса исполняли этот же гимн — за два часа до того, как судно столкнулось с айсбергом.

Пример 7. Говорят, мистер Хэйс, один из пассажиров «Титаника», перед крушением заявлял, что пришло время большой морской катастрофы. (Это как в наши дни сказать: пришло время большого землетрясения в Калифорнии.) К несчастью, когда корабль ударился об айсберг, провидческие способности покинули мистера Хэйса, поскольку он провозгласил: «Этот корабль невозможно потопить». А чуть позже добавил: «Судно продержится еще восемь часов». Однако не прошло и двух часов, как оно затонуло. Не представляю себе, зачем Стивенсон дал себе труд включить данную историю в свой список.

Пример 8. Экстрасенс по фамилии Тёрви якобы предсказывал: «Исчезнет огромный лайнер». Свое предсказание он изложил в письме к одной даме, которая и сообщила о нем спиритическому журналу «Light» («Свет») (номер от 29 июня 1912 года).

Примеры 9-12 так или иначе связаны со знаменитым британским журналистом и спиритуалистом У.Т. Стедом.

Вот двенадцать лучших стивенсоновских примеров, и я думаю, что всякий, кто внимательно их рассмотрит, согласится: лишь первый (с повестью Робертсона) можно воспринимать как нечто экстраординарное. Стивенсон добавляет и несколько других разнообразных случаев, но они еще менее убедительны. Мисс Эванс, утонувшая при крушении, якобы говорит кому-то, что «однажды гадалка предупреждала ее: «опасайся воды». Один из членов команды покидает «Титаник» во время стоянки в Квинстауне. «Поскольку он не оставил нам письменного объяснения мотивов своего поступка, — глубокомысленно замечает Стивенсон, — мы можем лишь предполагать, что здесь вмешалось чувство предвидения грядущей беды — возможно, неосознанное». Майор Батт, военный советник президента Тафта, в письме от 12 февраля просит свою сестру не забывать, где он хранит свои бумаги, — на случай, если «эта посудина пойдет ко дну». Он написал это еще до того, как отплыть в Европу на корабле «Берлин», однако, к несчастью, позже вернулся на «Титаник» и оказался среди погибших. История взята из «Личных писем Арчи Батта», в двух томах (1930).

Стивенсон понимает, насколько шатки доказательства в большинстве из двенадцати случаев. Им «во многом не хватает подробностей, которые желательно узнать», в особенности «свидетельских показаний современников», записавших свои предчувствия еще до того, как корабль утонул. Более того, у Стивенсона проскальзывает и предположение, что даже прогнозы в повестях Робертсона и Стеда можно легко отнести к «разумным умозаключениям» (как он выражается), а не к предчувствиям, что не мешает Стивенсону представлять эти случаи так, словно все они дают важные свидетельства в пользу ЭСВ. Его финальный вывод восхищает осторожностью: «Мы никогда не узнаем этого наверняка, но, быть может, некоторые из этих людей поступили благоразумно (как доказала последовавшая катастрофа), вняв неосознанным предчувствиям, хотя сами они объясняли свое поведение иррациональной убежденностью».

Несмотря на эти оговорки, у Стивенсона не ослабевал интерес к паранормальному восприятию катастрофы «Титаника», и он написал вторую статью: «Еще семь паранормальных случаев, связанных с крушением «Титаника» (тот же журнал, т. 59. июль 1965).

Пример 13. В 1919 году «Journal of the American Society for Psychical Research» опубликовал письмо, полученное редакцией спустя несколько недель после гибели «Титаника». Автор (его имя не называется) утверждает, что ночью 14 апреля видел сон, в котором ему явился покойный отец и сообщил, что некий корабль столкнулся с айсбергом и есть много жертв. «Дополнительных фактов, подтверждающих это, у нас нет, — говорится в комментариях, — однако один из заслуживающих доверия членов нашего Общества хорошо знает автора письма и считает, что его словам можно доверять».

Пример 14. Миссис Сиджвик, рьяный спиритуалист (как и ее муж, знаменитый британский философ Генри Сиджвик), в своей статье 1923 года рассказывает о письме, которое она получила от некой дамы, попросившей заменить реальные имена действующих лиц псевдонимами. В письме (датированном 4 июля 1912 года) говорилось о подруге этой дамы, назовем ее миссис N. Брат этой подруги погиб при крушении «Титаника». По-видимому, 19 апреля, через несколько дней после катастрофы, сестре подруги миссис N приснились жена и дочь утонувшего. Они плакали. Утверждается, что в то время эта сестра не знала о том, что ее брат плыл на «Титанике». Поскольку мы не знаем имен участников, а миссис Сиджвик пересказывает нам послание женщины, которая, в свою очередь, сообщает о том, что подруга рассказала ей о сновидении сестры, вся эта история едва ли вообще заслуживает упоминания.

Пример 15. Стивенсон приводит письмо от актера, жившего в Уайт-Клауде, штат Мичиган. Актер вспоминает сон своего приятеля мистера Блэка, в котором тот увидел, как тонет большой корабль и гибнут в воде сотни людей. В тот же день, позже, юный разносчик телеграмм сообщил им о сотнях жертв крушения «Титаника». Стивенсон отмечает, что сообщения от 15 апреля были еще сравнительно оптимистичными и что мальчишка-почтальон не мог знать о «сотнях» погибших. Но, добавляет Стивенсон, у юнца «могло возникнуть некое экстрасенсорное восприятие крушения, а переданные по телеграфу новости стали своего рода ядром и стимулом для выработки сознательного впечатления». Отметьте, как Стивенсон, даже не подвергая сомнению достоверность воспоминаний актера, изо всех сил старается повернуть всю историю так, чтобы объяснить серьезные противоречия, которые в ней имеются.

Пример 16. Будучи в 1962 году в Бразилии, Стивенсон встретился с человеком, рассказавшим ему о своей матери, которой благодаря паранормальным явлениям открылось зрелище гибели «Титаника». Он слышал эту историю от своего отца. Тот рассказывал, что в ночь катастрофы его жене приснилось, как большой корабль под названием «Титаник» сталкивается с айсбергом. Какие же факты Стивенсон приводит в подтверждение? А вот какие: позже он слышал от сестры своего информанта, что этот рассказ абсолютно точен! И Стивенсона совершенно не смущает тот факт, что во время крушения ей было четыре года.

Пример 17. Одна англичанка пишет Стивенсону о сне, который увидела в четырнадцатилетнем возрасте. Ей приснилось большое судно, тонущее в безводном парке близ ее дома. Спустя несколько дней пришло известие, что утонул ее дядя, работавший судовым механиком на «Титанике». Стивенсон указывает на ряд противоречий. Женщина рассказала, что они узнали о гибели дяди, когда утром 15 апреля увидели фотографию в газете «Daily Mirror». На самом же деле эта фотография появилась 4 мая в иллюстрированном журнале «Sphere». Ни одна из утренних газет, вышедших 15 апреля, не сообщала о случившемся, поскольку новость об этом еще не достигла Англии.

Пример 18. В письме к Стивенсону одна женщина вспоминает предчувствие, которое однажды возникло у нее в одиннадцать лет. Ее мать, миссис Робертс, собиралась отплыть на «Титанике», где ей предстояло работать официанткой. Дочь умоляла мать не ехать, потому что у нее возникло острое чувство: случится несчастье. Но мать всё же поплыла — и оказалась среди выживших. Женщина также рассказала Стивенсону, что позже она вновь пыталась остановить свою мать, когда та собралась отправиться в путь на плавучем госпитале. Но женщина опять не вняла дочерним словам, и корабль утонул, но она спаслась. Стивенсон добавляет, что миссис Робертс значилась в списке членов экипажа «Титаника», однако не сообщает ни о каких попытках хоть как-то подтвердить факт ее спасения с борта тонущего плавучего госпиталя.

Пример 19. В газетном некрологе человеку по имени Колин Макдональд, умершему в 1963 году, отмечено, что он отказался в свое время поступить в группу механиков «Титаника», так как у него возникло предчувствие катастрофы. Стивенсон разыскал его дочь. Да, подтвердила она, у отца было какое-то наитие, он не хотел подниматься на этот корабль.

Все эти добавочные случаи тоже неубедительны, однако Стивенсона, похоже, впечатляет уже тот факт, что вокруг гибели «Титаника» такие истории плодятся обильнее, чем вокруг других катастроф, унесших большее число жизней. Почему? Он полагает, что «внезапное, ничем не подготовленное ожидание смерти создало больший, нежели обычно, накал эмоций… У нас есть свидетельства, полученные в ходе изучения спонтанных случаев и проведения лабораторных экспериментов; они показывают, что сила эмоций — немаловажный фактор… экстрасенсорного восприятия». Стивенсон считает также, что его девятнадцать примеров показывают: «для многих людей сон обеспечивает лучшие условия для экстрасенсорного восприятия, нежели состояние бодрствования». А все расхождения и противоречия объясняются тем, что «при физическом восприятии многие детали, отражающие действительные события, искажаются или смешиваются с иными деталями, содержащимися в сознании перципиента».

Несмотря на скептические замечания, которые иногда позволяет себе Стивенсон, он уверен: его девятнадцать примеров служат впечатляющим доказательством реальности ЭСВ. Вот как он вкратце излагает свое мнение в статье, посвященной предчувствиям катастроф («Journal of the American Society for Psychical Research», апрель 1970): «Мне удалось собрать значительное количество свидетельств, подкрепленных дополнительными фактами и демонстрирующих, что эти девятнадцать перципиентов экстрасенсорным образом узнали о крушении «Титаника». В десяти из этих случаев имело место предвидение».

Как я уже говорил, Стивенсон удивлялся, почему в истории зафиксировано гораздо больше случаев ЭСВ, связанных с «Титаником», чем таких же случаев, относящихся к более страшным катастрофам (взять хотя бы гибель «Лузитании»[46] в 1915 году).

В статье 1970 года он еще раз пытается объяснить это тем, что, в отличие от крушения «Лузитании» и гибели людей в военных сражениях, трагедия «Титаника» стала «совершенно неожиданной… «Полагаю, — пишет он — сама неожиданность гибели «Титаника» могла породить эмоциональный шок, не возникавший при катастрофах не столь внезапных».

В той же статье Стивенсон говорит об исследовании, проведенном английским психиатром Дж. К. Баркером («Journal of the American Society for Psychical Research», декабрь 1967): тот изучил целых тридцать пять «заслуживающих доверия» рассказов о предвидении трагедии в уэльской деревне Аберфан (в 1966 году оползень из угольного шлака уничтожил там 144 человека). Стивенсон признаёт, что подобного рода свидетельства людей менее достоверны, чем лабораторные эксперименты. «Возможно, самые убедительные доказательства предвидения получены в экспериментах [С.Дж.] Соула», — пишет Стивенсон. Восемь лет спустя он обнаружил, что Соул бесстыдно мошенничал при проведении некоторых опытов, тем самым поставив под сомнение все свои исследования.

Мой собственный скептицизм по отношению к ЭСВ хорошо известен. Предоставляю читателям этой антологии самим решить, являются ли доказательства паранормальных предсказаний катастрофы «Титаника» достаточно вескими, чтобы подтвердить столь необычные утверждения, или же перед нами знакомая мешанина недостоверных историй, где совпадения — такого рода, что они вполне укладываются в рамки обычных законов случайности.

Что же касается атмосферы необычайной таинственности, с годами окружившей гибель «Титаника», то нетрудно понять, отчего она держится так долго. Одной из ее первопричин является та горькая ирония, которую мы ощущаем, сопоставляя титаническую гордыню — твердую уверенность всех причастных к кораблю, что этот плавучий музей сомнительного хлама не может утонуть, — и внезапность, с которой эта уверенность пошатнулась. В отличие от огромного множества иных трагедий, эту легко удалось бы предотвратить, если бы не человеческий фактор — нагромождение промахов и ошибок. Подобно падению Вавилонской башни, катастрофу «Титаника» можно воспринимать как символ гибели великих империй, когда богачи шли на дно точно так же, как и бедняки. А еще — и как символ внезапного рокового исхода, который ждет все человечество, если сочетание людских глупостей спровоцирует ядерную войну.

Хочу поблагодарить моего старого друга Рассела Барнхарта за помощь в некоторых изысканиях, понадобившихся для этой книги.

Прошло почти два десятка лет со времени моего последнего интервью с доктором Матриксом, которое я взял у него на математической конференции в Лиссабоне. (Это интервью завершает подборку моих колонок из журнала «Scientific American», составившую книгу «Использование покрытий Пенроуза для разгадки шифров»[52].) С тех пор я совершенно потерял след старого хрыча и его дочери Ивы, наполовину японки. Так что я с огромным удивлением и удовольствием повстречался с ним на конференции по теории чисел, проходившей в Стэнфордском университете. В программе значился его доклад «Некоторые малоизвестные факты о рядах Фибоначчи».

Ивы в Стэнфорде не было — теперь она уже не сопровождала отца в его вояжах, поскольку в 1991 году вышла замуж за одного японского фокусника. Ныне она живет в Токио вместе с мужем и двумя сыновьями-подростками — Ирвингом и Джошуа.

Сам доктор Матрикс заметно постарел. Волосы у него стали снежно-белыми, однако изумрудно-зеленые глаза сохранили всегдашнюю живость и пронзительность, а вышагивал он по-прежнему ровно и уверенно. Он передал мне текст своей лекции. Из нее, а также из наших дальнейших бесед я почерпнул необыкновенные сведения.

Пусть А, В, С, D — четыре любых последовательных члена обобщенного ряда Фибоначчи. Тогда произведение А и D даст одно число из пифагоровой тройки[53], а удвоенное произведение В и С — другое число из той же тройки! Рассмотрим, к примеру, четыре первых члена простейшего ряда Фибоначчи — 1, 1, 2, 3. Подстановка этих чисел в наши формулы даст знакомые длины сторон прямоугольного пифагорова треугольника — 3, 4, 5. С помощью такой процедуры можно, разумеется, создать бесконечное количество пифагоровых троек, хотя, к сожалению, не все такие триады.

Вот уравнение для четырех последовательных элементов ряда Фибоначчи:

(А × D)² + (2 × В × С)² = (В² + С²)²

Это равенство легко доказать. Доктор Матрикс не дал ссылки на эту диковинку, однако я связался с редактором «Fibonacci Quarterly» и установил, что ее некогда опубликовал А. Хорадам в «American Mathematical Monthly»[54].

В ходе своего выступления доктор Матрикс продемонстрировал на экране старый парадокс с изменением площади (рис. 1). Перед нами квадрат площадью 64 «квадратные единицы». Если переложить четыре его части так, чтобы те составили прямоугольник, площадь неожиданно вырастет до 65 единиц! А если куски вновь переложить, как показано на рис. 2, общая площадь съежится до 63!

Отметьте, что длины в этом классическом парадоксе — 3, 5, 8 и 13, а это четыре члена ряда Фибоначчи. У этой последовательности есть известное свойство: если возвести в квадрат ее элемент, имеющий номер n, полученная величина будет равна произведению предшествующего и последующего члена ряда ±1 (т. е. членов с номерами n–1 и n+1).

_{Рис. 1 Рис. 2. Площадь = 63 кв. ед.}

В данном случае сторона квадрата — 8, площадь — 64. В ряду Фибоначчи 8 находится между 5 и 13. Следовательно, 5 и 13 автоматически становятся сторонами прямоугольника, площадь которого должна составлять 65: отсюда выигрыш в одну квадратную единицу.

Благодаря этому свойству нашего ряда мы можем построить квадрат со стороной, длина которой представляет любое число из этого ряда (больше 1), а затем разрезать фигуру в соотношении, определяемом двумя предшествующими членами ряда. Так, выбрав квадрат со стороной 13, можно разделить три из его сторон на сегменты с длинами 5 и 8, а затем провести линии разреза, как показано на рис. 3. Площадь этого квадрата — 169. Из его фрагментов можно сложить прямоугольник с длинами сторон 21 и 8, а площадь этого прямоугольника будет равна 168. Из-за своего рода «перекрывания», происходящего вдоль диагонали прямоугольника, здесь мы теряем, а не приобретаем одну квадратную единицу.

Потеря одной квадратной единицы происходит, если взять квадрат со стороной 5. И это подводит нас к забавному правилу. Каждый второй элемент ряда Фибоначчи, если принять его за длину стороны квадрата, создает «дополнительную площадь» вдоль диагонали прямоугольника и зримую прибавку одной квадратной единицы. Все остальные элементы ряда (если их также брать через один) дают перекрывание частей прямоугольника и потерю одной квадратной единицы. Чем дальше по ряду мы продвигаемся, тем менее заметна площадь такого перекрывания. И соответственно, чем ниже номера членов ряда, тем перекрывание виднее. Можно даже построить своего рода парадокс с квадратом, имеющим сторону всего в две единицы, но в таком случае полученный из него прямоугольник 3 на 1 потребует столь явного перекрывания, что пропадет весь эффект от парадокса.

_Рис. 3

По всей видимости, первую попытку обобщить этот парадокс квадрата и прямоугольника с помощью упомянутого ряда Фибоначчи предпринял В. Шлегель (см. его статью в «Zeitschrift fur Mathematik und Physik»[55]). Э.Б. Эскотт опубликовал похожий анализ в «Open Court»[56], описав несколько иной метод разрезания квадрата. Льюис Кэрролл интересовался этим парадоксом и оставил ряд незавершенных заметок, где он приводит формулы для расчета других сторон фрагментов[57].

Бесконечное количество других вариантов получим, если положим в основу этого парадокса другие ряды Фибоначчи. Так, квадраты, построенные на основе ряда 2, 4, 6, 10, 16, 26…, дают прибавку или потерю в 4 квадратные единицы. Величину этой прибавки-потери легко можно вычислить: это разность между квадратом любого элемента последовательности и произведением соседних с ним элементов. Ряд 3, 4, 7, 11, 18… дает прибавку или потерю в 5 квадратных единиц. Т. де Молидар[58] в своей «Grande Encyclopedie des Jeux»[59] изображает квадрат, основанный на ряде 1, 4, 5, 9, 14… Длина стороны квадрата равна 9, a при превращении в прямоугольник он теряет и квадратных единиц. Ряд 2, 5, 7, 12, 19… также дает потери и прибавки, равные 11. Однако в обоих случаях перекрывание («добавочная площадь») вдоль диагонали прямоугольника достаточно велико, и его можно заметить. Пусть А, В и С — три последовательных члена какого-нибудь ряда Фибоначчи, а X — потеря или прибавка площади. Тогда получим две следующие формулы:

А + В = С

В² = АС ± X

Можно заменить X любой потерей или прибавкой, которую мы хотим получить, а вместо В подставить любую длину квадрата, которая нам нравится. Затем можно составить квадратные уравнения, а решив их, узнать два других элемента нашего ряда Фибоначчи, хотя, конечно, это не обязательно будут рациональные числа. Поэтому, к примеру, невозможно получить потери или прибавки в 2 или 3 квадратные единицы, деля квадрат на куски с рациональными длинами. Но если длины составят иррациональные числа, то, конечно, результата достичь удастся. Таким образом, ряд Фибоначчи √2, 2√2, 3√2, 5√2… даст прибавку или потерю, равную 2, а ряд √3, 2√3, 3√3, 5√3… даст прибавку или потерю в 3 квадратные единицы.

Доктор Матрикс великодушно сослался в своей лекции на главы 8 и 9 моей книги, вышедшей в мягкой обложке и называющейся «Математика, магия и мистика» (издательство «Dover»)[60]. Эти главы посвящены всевозможным удивительным геометрическим исчезновениям, в том числе таинственной пропаже лиц и людей! Там описано, в частности, блистательное открытие мага-любителя Пола Карри: путем простой перестановки кусков некой фигуры получается фигура, казалось бы, той же площади, но с большой дырой внутри!

Доктор завершил свой доклад кратким рассказом о числах трибоначчи. Ряд трибоначчи получают, всякий раз суммируя три предыдущих члена: 1, 1, 2, 4, 7, 13, 24, 44, 81… В обобщенной последовательности Фибоначчи отношение соседних членов А и В (т. е. результат деления А на В) стремится к 0,618… — величине, обратной прославленному «золотому сечению». В последовательности трибоначчи такое отношение стремится к 0,543… Числа тетраначчи получают путем суммирования четырех предшествующих элементов ряда. Разумеется, можно обобщить этот случай, приняв за n количество суммируемых элементов. Тогда при стремлении n кбесконечности отношение соседних членов будет по мере увеличения их номеров стремиться к 0,5.

Как я позже узнал от Дональда Кнута, известного ученого-компьютерщика из Стэнфордского университета, подобные ряды впервые были предложены Нараяной Пандитой в 1356 году, в главе 13 его замечательной работы, написанной на санскрите и озаглавленной «Ганита каумуди» («Услады лотосовых вычислений»)[61]. Кнут обсуждает ее и дает ссылки на другие работы в четвертом томе своего классического труда «Искусство компьютерного программирования»[62]. Позже эту последовательность заново открыл» четырнадцатилетний Марк Фейнберг. Он написал об этом в «Fibonacci Quarterly»[63]. В 1967 году Марк, уже второкурсник Пенсильванского университета, разбился на мотоцикле.

Доктор Матрикс, когда мы обедали с ним и с Дональдом Кнутом, сообщил нам еще об одной неправдоподобной диковинке, не связанной с числами Фибоначчи. Расположите десять цифр в алфавитном порядке, и они образуют случайное и весьма скучное с виду число 8 549 176 320. Разделите его на 5. Получится 1 709 835 264 — еще одно десятизначное число, где представлены все десять цифр! Разделите и его на 5. Получится 341 967 052,8 — третье число, где каждая из десяти цифр встречается по одному разу[64]!

Теперь разделим это число на 4. Окажется, что вы снова вернулись к самому первому — «алфавитному» — числу, только в нем теперь появилась десятичная запятая. Понимаете, отчего это произошло? Дважды разделив на 5 и один раз на 4, вы тем самым разделили первое число на 100[65].

Я послал эту диковинку, обнаруженную доктором Матриксом, своему другу Оуэну О'Ши, который родом из ирландского города Cobh (произносится «Коув»). Он — автор недавно вышедших «Магических чисел Профессора»[66]. В ответ Оуэн написал мне о множестве других удивительных свойств этого якобы «неинтересного» алфавитного числа. Например, оно раскладывается по степеням простых чисел как произведение 210, 33,5 и 61843. Это означает, что 8 549 176 320 без остатка делится на все числа от 1 до 9, исключая 7. Множитель 61 843 (тоже простое число) возникает довольно неожиданно.

О'Ши двумя способами делит число 8 549 176 320 по разрядам, получив следующее уравнение:

854 + 917 + 632 + 0 = 8 · 5 · 49 + (1 · 7 · 63) + 2 + 0

Каждая часть равна 2403.

Затем О'Ши составил число, воспользовавшись обратным алфавитным порядком, и получил 0 236 719 458. Представив разряды этого числа в виде слагаемых: 0 + 2367 + 19 + 4 + 5 + 8, — он снова пришел к сумме 2403.

Два американских математика, Джеймс Смоук и Томас Дж. Ослер, в своей книге «Волшебный трюк Фибоначчи»[67] сообщают еще об одном удивительном фокусе. Возьмем дробь 100/89. В десятичном виде она равна 1,123 595 505 61… Первые пять цифр в ней — это первые пять чисел Фибоначчи[68].

Добавьте два нуля в числитель и по девятке в начало и конец знаменателя, и у вас получится дробь 10000/9899, то есть

1,0102030508132134559046368…

Заметьте: первая единица, а затем девять следующих пар цифр представляют собой десять первых чисел в ряду Фибоначчи!

Авторы приводят доказательство, что если такую процедуру повторять бесконечно, то можно получить все числа Фибоначчи из этого ряда! Каждый следующий шаг увеличивает количество получаемых чисел Фибоначчи на пять. Таким образом, если представить дробь 1000000/998999 в десятичном виде и объединить составляющие ее цифры в триады, мы увидим, что перед нами первые пятнадцать чисел Фибоначчи; следующий шаг даст нам первые двадцать пять элементов ряда, и так до бесконечности!

Этот забавный случай рассмотрен в упражнении G43 «Конкретной математики» Грэхема, Кнута и Паташника[69], заметивших, что данное явление впервые обнаружили Брук и Уолл (дается ссылка на их статью в «Fibonacci Quarterly»)[70]. Кнут сообщил мне, что похожие дроби, такие как 1000000/989899 и 1000000000/898998999, сходным образом порождают числа трибоначчи!

Полагаю, мало кто из математиков догадывается, что ряд Фибоначчи может служить основой для арифметической записи. Каждое целое положительное число можно уникальным способом выразить как сумму некоторого набора чисел Фибоначчи, не следующих одно за другим. Знаете ли вы, что двенадцатое число Фибоначчи — квадрат двенадцати, 144? Это единственное число Фибоначчи, являющееся полным квадратом, если не считать 1. А «кубы Фибоначчи» — только 1 и 8. Другие забавные подробности см. в главе 13 моего «Математического цирка»[71].

А существует ли простой способ проверить, принадлежит ли какое-нибудь число к ряду Фибоначчи? Да, такой способ есть. Целое положительное число n является числом Фибоначчи, если (и только если) 5n² + 4 или 5n² — 4 представляет собой полный квадрат! Можете развлечься, проверяя какие-нибудь целые положительные числа на калькуляторе. 666 — число Фибоначчи? Нет! А 123? A 987?

И наконец — странное уравнение, объединяющее ряд Фибоначчи с последовательностью факториалов и дающее в пределе значение числа е. Подобно π, это трансцендентное число так и норовит появиться в самых неожиданных местах. Загадочную дробь мне прислал О'Ши, добавив, что нашел ее в Интернете.

Введение

Пусть стандартную шахматную доску «изуродовали», удалив два крайних угловых поля, расположенных по диагонали друг напротив друга. Можно ли оставшиеся 62 квадрата покрыть с помощью 31 прямоугольной костяшки домино? Ответ — нет, потому что убранные квадраты — одного цвета. Допустим, их цвет — белый. Тогда среди оставшихся 62 полей окажутся два «лишних» черных квадрата. Между тем каждая костяшка домино покрывает одну черную и одну белую клетку. После того как мы поместим на доску 30 костяшек, две черные клетки останутся свободными. Они не могут примыкать друг к другу (иметь общую сторону), а следовательно, их невозможно покрыть при помощи костяшек домино. Эта широко известная задача, которая решается элементарной проверкой равенства, являет собой простой пример задачи покрытия изуродованной шахматной доски.

Менее известна связанная с ней другая задача. Предположим, доску изуродовали, удалив две клетки разного цвета из любых мест доски. Всегда ли можно будет покрыть при помощи костяшек домино оставшиеся 62 клетки? Ответ — да, и существует прелестное доказательство, полученное Ральфом Гомори[72].

_{Рис. 1. Доказательство Гомори}

Проведем по доске жирные линии, как показано на рис. 1. Получим замкнутую дорожку, вдоль которой клетки лежат, словно камешки чередующегося цвета в ожерелье. Если с этой дорожки убрать две любые клетки противоположного цвета, получится два незамкнутых сегмента — или один, если удаленные клетки находились рядом (имели общую сторону).

В каждом сегменте будет поровну черных и белых клеток, а следовательно, его можно будет покрыть с помощью костяшек домино. Остроумное доказательство Гомори легко обобщить, применив его ко всем квадратным доскам с четным числом полей.

Если вместо пластинок домино покрывать доску с помощью L-тримино (называемых также косыми, или V-тримино, или угловыми тримино), тогда все квадратные доски, у которых число клеток без остатка делится на 3, можно будет покрыть такими фигурами (кроме доски 3×3). Среди них мы не будем рассматривать «неповрежденные», а возьмем лишь такие изуродованные доски, где число клеток кратно 3 после того, как из произвольного места доски удалили одну клетку. Будем называть такие доски дефицитными. Иными словами, доска со стороной n является дефицитной, если n²–1 кратно 3; т. е. само n не кратно 3. Длины сторон таких досок образуют ряд (1):

2, 4, 5, 7, 8, 10, 11, 13, 14… (1)

Каждое из этих чисел будем называть порядком доски. И еще: здесь и далее слово «тримино» будет означать исключительно L-тримино.

Основной вопрос: какие дефицитные доски (полученные после того, как из произвольного места обычной доски убрано одно поле) со сторонами из ряда (1) можно покрыть (без разрывов и наложений) с помощью L-тримино? Мы будем рассматривать эти доски, грубо говоря, по возрастанию их порядка, кульминацией же станет полное и универсальное решение задачи.

Степени двойки

Рассмотрим доску второго порядка. Ее можно покрыть, какую бы клетку мы ни удалили (см. рис. 2, слева). На рис. 2, справа, показано, как можно покрыть доску 4-го порядка. Вырезанная клетка неизбежно оказывается в квадрате 2×2, в каком-то из его четырех углов. Остальная часть доски покрывается благодаря приему, который Соломон Голомб окрестил rep-tile («рептилия»): элемент покрытия (tile) как бы воспроизводит увеличенную копию (replica) самого себя. Левый верхний квадрат 2×2 можно поворачивать, чтобы недостающая клетка оказывалась в четырех разных местах, и весь квадрат 4-го порядка можно при этом поворачивать так, чтобы эта клетка попадала на любое из его шестнадцати полей.

_{Рис. 2. Порядки 2 и 4}

А 1953 году Голомб, «отец» полимино (он придумал для них название и первым начал изучать их), вывел индуктивное доказательство, продемонстрировав, что все доски со сторонами, отвечающими прогрессии 2, 4, 8, 16…) можно покрыть с помощью тримино, когда отсутствует произвольная клетка доски. Впервые доказательство было опубликовано в 1938 году[73]. Позже его повторил Э.Б. Эскотт (см. статью в журнале «Open Court»[74]). С тех пор математики включают это доказательство в свои книги, часто без ссылки на Голомба. Роджер Нельсен приводит Голомбово доказательство в виде единственной диаграммы, без всяких словесных пояснений[75]. Знаменитое доказательство Голомба начинается с рассмотрения квадрата 2×2 (рис. 3, слева). Этот квадрат затем помещается в угол квадрата 4—го порядка (рис. 3, в центре). А уже этот квадрат 4×4 располагается в углу квадрата 8-го порядка (рис. 3, справа), после чего рядом с углом зачерненного квадрата 4-го порядка укладывают одно тримино. Мы уже знаем, что зачерненный квадрат можно покрыть при отсутствии в нем любой клетки, и мы знаем, что три незачерненных области (примыкающих к нашему одиночному тримино) можно покрыть с помощью тримино, так как в каждой из них отсутствует одна клетка (угловая). Поворачивая доску[76], можно добиться того, чтобы любая клетка в зачерненном квадрате приходилась на любое место доски 8-го порядка.

_{Рис. 3. Голомбово индуктивное доказательство}

Порядки 5 и 7

Далее нас ждет доска 5-го порядка, поскольку 5 — следующее число в последовательности (1), для которого мы пока не вывели доказательства. Если убрать центральную клетку, полученную фигуру можно покрыть очень аккуратно и симметрично (как показано на рис. 4. слева). Я покрыл эту доску четырьмя элементами 2×3. Каждый из них можно в свою очередь двумя различными способами покрыть двумя тримино. Покрытия 2×3 — очень полезный инструмент при решении задач с тримино. Когда недостающая клетка расположена, как показано черным на рис. 4 (средний квадрат), клетку над ней, как нетрудно убедиться, приходится покрывать с помощью тримино, примыкающего слева или справа. В любом случае у нас появятся две свободное клетки (они обозначены как 1 и 2), которые нельзя покрыть тримино. И в самом деле, квадрат 5-го порядка можно покрыть тримино, только если недостающая клетка находится в одной из позиций, обозначенных черным на рис. 4. справа. Вот вам приятное упражнение: посмотрите, удастся ли вам покрыть доску, если вырезанная клетка находится в углу.

_{Рис. 4. Квадрат 5-го порядка}

Доску 7-го порядка анализировать гораздо труднее. Я не сумел придумать одиночную диаграмму, которая доказывала бы, что такую доску можно покрыть тримино, однако Голомб прислал мне свое неопубликованное доказательство, где он использует три диаграммы.

_{Рис. 5. Квадрат 7-го порядка можно покрыть тримино (доказательство Голомба)}

Его доказательство развивается так. На рис. 5 показаны три способа покрытия доски 7-го порядка. Очевидно, что при каждом таком покрытии квадрат 2×2 можно покрыть с помощью тримино, если недостающая клетка находится в любом из его четырех углов. Поворачивая эти три фигуры, можно добиться того, чтобы недостающая клетка приходилась на любое место доски.

Несколько труднее придумать, как покрыть доски с помощью максимального количества элементов 2×3. Вот вам задачка: сможете ли вы покрыть доску 7×7 с помощью шести элементов 2×3 и четырех тримино (рис. 6)? Решение — единственное (если не считать его зеркального отражения). (Это решение приводится на с. 204).

_{Рис. 6. Задача}

Посмотрев на рис. 5, можно отметить, что для каждого приведенного разбиения количество свободных тримино (не входящих в элементы 2×3) оказывается четным. И это не совпадение. Мне удалось вывести следующий тривиальный закончик. Когда порядок доски — четный, количество свободных тримино при покрытии — нечетное, и наоборот: когда порядок доски — нечетный, число свободных тримино должно быть четным.

Доказать эти равенства просто. Если доска имеет четный порядок, то после удаления одной клетки количество тримино при любом способе покрытия составит величину, равную (n²–1)/3, т. е. нечетное число. В каждом элементе 2×3 содержится два тримино, а значит, общее количество тримино, входящих в состав элементов 2×3, неминуемо окажется четным. Если вычесть это четное число из общего числа тримино (а оно — нечетное), мы получим нечетное число тримино, не входящих ни в один элемент 2×3.

Пусть доска имеет нечетный порядок. После удаления одной клетки на доске останется четное число клеток. «Вычтем» из него четное число тримино, входящих в элементы 2×3, и получим четное число тримино, в такие элементы не входящих.

Выше 7-го порядка

Индуктивное доказательство Голомба применимо к бесконечному числу рядов, чьи элементы удваиваются. В частности, после того как мы успешно покрыли доску 7×7, можно понять, как покрываются доски размером n×n, где n = 2k·7. К примеру, возьмем доску 14-го порядка. Разобьем ее на области, расположив зачерненную доску 7-го порядка в левом верхнем углу и положив одно тримино у нижнего правого угла этой зачерненной доски, подобно тому, как мы проделывали раньше (см. рис. 3, справа). Поскольку доску 7-го порядка можно покрыть, из этого с очевидностью вытекает доказательство для доски 14-го порядка, а далее, по индукции, доказательства для порядков 28, 56, 112…

Подобное доказательство нельзя вывести для доски 10-го порядка, расположив в ее углу квадрат 5-го порядка, поскольку его не всегда удается покрыть (см. рис. 4). Однако с этой сложностью легко справиться, применив несколько иной подход. Разместим в левом верхнем углу квадрат 8-го порядка — его, как нам известно, можно покрыть. Остается угловая область, имеющая ширину 2 и занимающая низ и правую часть большого квадрата (см. рис. 7). Путем поворотов и отражений любую недостающую клетку в квадрате 8-го порядка удается расположить в любом месте этой доски. Таким же образом получаем доказательство для порядков 20, 40, 80 и т. д. Сходное доказательство существует для доски 11-го порядка: квадрат 7-го порядка располагаем в ее углу, и тогда угловая область, занимающая нижнюю и боковую часть большого квадрата, будет иметь ширину 4. Индукция позволяет вывести доказательства и для порядков 22, 44, 88… Понятно, что эта методика дает нам бесконечное количество покрываемых досок, длина сторон которых удваивается (это своего рода удваивающийся ряд). Просто располагайте в левом верхнем углу любой доски заведомо покрываемый квадрат со стороной, которая меньше стороны исходной доски либо равна ей. Если оставшуюся снизу и сбоку область большой доски вам удастся покрыть — значит, и большая доска покрываема.

_{Рис. 7. Доску 19-го порядка можно покрыть.}

Обычно труднее всего покрыть доски, у которых длина сторон — простое число. Проблему доски 17-го порядка удается решить, поместив в ее угол квадрат со стороной 13 и оставив внизу и сбоку область шириной 4. Проблему доски 19-го порядка — поместив в ее угол квадрат 14-го порядка (доказательство его покрываемости основано, в свою очередь, на таком же свойстве квадрата 7-го порядка) и получив угловую область шириной 5 (см. рис. 8).

_{Рис. 8. Доску 19-го порядка можно покрыть.}

ПОЛНЫЙ И УНИВЕРСАЛЬНЫЙ РЕЗУЛЬТАТ

Занимаясь разбиением этих фигур, я подобрался (но пока недостаточно близко) к тому, чтобы вывести индуктивное доказательство того, что все дефицитные квадраты покрываемы, за исключением квадрата 5-го порядка. Это доказательство в конце концов получили И. Пинг Чу и Ричард Джонсонбау[77]. Чу и Джонсонбау позаботились не только обо всех дефицитных квадратах, но и обо всех дефицитных прямоугольниках! Их индуктивное доказательство — слишком специальное, чтобы его здесь приводить. Коротко говоря, они продемонстрировали покрываемость для всех прямоугольников m×n (включая и квадраты — случай, когда m=n) с числом клеток, кратным 3 после удаления одного поля. Подобные доски покрываемы, если выполняются все четыре необходимых и достаточных условия:

1) m ≥ 2,

2) n ≥ m,

3) если m=2, n должно тоже равняться 2,

4) m ≠ 5.

Прямоугольник 4×7 — самый маленький дефицитный прямоугольник (не квадрат), который можно покрыть с помощью L-тримино. Вот еще одно упражнение: много ли у вас уйдет времени на то, чтобы покрыть такую фигуру с помощью тримино и двух элементов 2×3, если недостающая клетка у этой фигуры располагается в углу?

Кристофер Йенсен показал в своей неопубликованной статье, что если в углу любой доски убрать две клетки, как показано на рис. 9. получившуюся доску нельзя будет покрыть с помощью тримино. Однако, если исключить приведенные пять случаев, доску с длинами сторон 3m–1 и 3n+1 и с любыми двумя недостающими клетками окажется возможным покрыть при следующем необходимом и достаточном условии: либо если n=1, либо если m ≥ 3 и n ≥ 3.

_{Рис. 9. Невозможность покрытия при отсутствии двух клеток в углу}

Заключение

Кейт Джонс, основавшая и возглавляющая фирму «Kadon Enterprises», которая выпускает и продает разные симпатичные механические головоломки и другие забавные математические предметы, выпустила на рынок игру под названием «V-21»[78]. Буква V здесь — от «V-тримино», а 21 — число тримино в наборе, где кроме ярко раскрашенных фишек имеется также доска 8-го порядка, на которую их можно класть. Первое задание — положить мономино (квадрат 1-го порядка) в произвольное место доски, а затем покрыть оставшуюся площадь с помощью тримино (т. е. решить задачу для доски 8-го порядка). К игре прилагается сорокастраничное руководство. В нем напечатана короткая статья Нортона Старра «Дефицитная шахматная доска» и приводятся изображения прямоугольных досок и задачи к ним.

Завершим наш рассказ красивейшим симметричным покрытием стандартной шахматной доски (рис. 10).

_{Рис. 10. Покрытие квадрата 8-го порядка без использования элементов 2×3 и с пятью «самовоспроизводящимися» элементами rep-tile}

А вот и ответ на задачу, которую я предложил вам на с. 197:

Брайан Дэвис в своей статье «Дайте платонизму умереть» («IMS Newsletter»[79], июнь 2007) определяет математический платонизм как убежденность в том, что математические объекты существуют «в некоем математическом царстве, за пределами времени и пространства». Но у меня (как, полагаю, и у большинства математических платоников) — иные убеждения. Аристотель, математический реалист, с радостью ухватился за платоновские универсалии трансцендентального царства («оранжевость», «коровность», «двоечность» и т. п.), приспособив их к объектам, существующим во времени и пространстве. Так, геометрическая форма вазы находится «здесь», в данной вазе, эта форма не плавает где-то возле платоновской «пещеры».

В качестве примера можно рассмотреть камешки. Пусть каждый из них — модель числа 1. В таком случае очевидно, что все теоремы арифметики можно доказать, перекладывая камешки. В принципе таким путем можно даже доказать, что произвольно выбранное число (не важно, насколько большое) является простым или составным.

Рубен Херш, мой давний оппонент, в своей статье «О платонизме» пишет:

Что ж, профессор Херш, добро пожаловать в Платоновский клуб! Любой платоник всецело согласится с вашими словами. Но затем Херш делает невероятное заявление: «Ошибка платонизма — в неверной интерпретации этой объективной реальности, в выведении ее за рамки человеческой культуры и сознания».

Математические теоремы и объекты, продолжает Херш, подобно «многим другим реалиям культуры» являются «внешними и объективными с точки зрения любой отдельной личности (курсив Херша), но при этом внутренними, историчными и социально обусловленными с точки зрения данного социума или данной культуры в целом (по-прежнему курсив Херша)».

Получается, Херш все-таки не платоник! Неужели он вправду отрицает, что перекладывание камешков с целью доказать, скажем, что число 17 является простым, — это процесс, протекающий «здесь» независимо отданной культуры? Разумеется, манипулирование камешками является культурно обусловленным — в том тривиальном смысле, что вообще всякая человеческая деятельность так или иначе обусловлена культурой. Но не более того. Тот факт, что число 17 — простое, очевидным образом реализуется «здесь», в поведении камешков: по сути, аналогичным образом присутствует «здесь» эллиптическая орбита Марса или спиральная форма нашей галактики.

Херш буквально помешан на втискивании математики в социальность; в своей книге «Что же такое математика?» («Oxford University Press», 1997) пишет даже (крепитесь!), что 8+5 не обязательно равняется 13, ибо у отдельных небоскребов нет тринадцатого этажа. Стало быть, если вы доедете на лифте до восьмого этажа, а потом подниметесь еще на пять этажей, вы окажетесь на четырнадцатом этаже. Вероятно, Херш предполагает тем самым, что в субкультуре некоторых высотных зданий законы арифметики постоянно нарушаются?

Надо ли мне отмечать здесь, что с тех пор, как Декарт арифметизировал геометрию, ее модели тоже в принципе возможно строить с помощью камешков? И в самом деле, Вселенная заполнена моделями почти всех математических областей, объектов и теорий. Любой тополог сумеет доказать, построив грубую модель из конверта и затем разрезав ее пополам, что рассечение бутылки Клейна на две равные части даст две зеркальные ленты Мёбиуса[80].

Для комплексных чисел и производных функций, возможно, не существует материальных моделей, однако и эти объекты вкраплениями испещряют Вселенную. Ньютон и Лейбниц, если выражаться обиходным языком, изобрели дифференциальное и интегральное исчисление, но в более глубинном смысле они открыли законы, согласно которым живет Вселенная. Множество Мандельброта не находится вне пространства и времени[81]. Оно существует на компьютерных экранах. Неужели антиреалисты считают, что математик, занимающийся свойствами Мандельбротова множества, на самом деле изучает структуры внутри собственного мозга, так как его глаза и мозг воспринимают экран, или что он исследует часть человеческой цивилизации и культуры, к которой он принадлежит, — потому что именно эта цивилизация создала его компьютер?

Подобные рассуждения грешат таким же искажением научного языка, как и заявления, что астрономы, мол, изучают «нездешние» образования, поскольку телескопы — часть человеческой культуры, не говоря уж о том, что и вся астрономия тоже является ее частью. Отсюда недалеко до утверждений, что и вся Вселенная существует лишь потому, что ее наблюдают человеческие цивилизации (а не наоборот — мы существуем, потому что нас создала Вселенная).

Возможно, кардинальные числа, введенные Кантором[82], не находятся «здесь», но кто знает?.. Не исключено, что они скрываются где-нибудь в космосе. Подобно физикам, математики часто совершают открытия, исследуя материальные модели. Классический пример: Фрэнк Морли вывел свою «теорему Морли», изучая углы бумажных моделей произвольных треугольников — моделей таких же «здешних», как камни или звезды. Никоим образом нельзя сказать, будто Морли изобрел свою теорему или нашел ее где-то внутри своего черепа или культуры, к которой принадлежал.

В своей статье Херш справедливо называет меня теистом. И добавляет, что я верю в действенность молитвы. Атеисту Хершу это кажется оскорблением. Что ж, все зависит от значения слова «действенность». Я не верю, что если кто-нибудь помолится о победе футбольной команды или о выздоровлении любимого человека, больного раком, то Господь приложит десницу к Вселенной и тут же ее изменит. Я могу допустить, что Бог вполне способен менять вероятности исхода событий на квантовом уровне, — в наши дни эта догадка популярна среди теистов, — но все же я склонен сомневаться и в этом.

Однако я в самом деле считаю, что молитвы о прощении оправданны, а молитвы о даровании мудрости помогают принимать верные решения. Гилберт Честертон замечает где-то, что для атеиста настанет грустный день, когда с ним произойдет что-то чудесное, а ему будет некого за это поблагодарить.

Херш пишет также, что как-то раз я обвинил его в сталинизме. Не могу себе представить, как бы я мог такое сделать. Если все-таки сделал — приношу свои извинения. Возможно, я однажды напомнил ему душераздирающую сцену из оруэлловского «1984», где чиновник ухитряется, пытая узника, заставить того поверить, что, когда два пальца прибавляют к двум, появляется еще и пятый.

Кроме того, Херш заявляет: один раз я обвинил его в том, что он солипсист. И снова я не совсем понимаю, что он имеет в виду. Не исключаю, что я описывал его антиреализм как туманную разновидность социального (коллективного) солипсизма. Херш — большой поклонник статьи антрополога Лесли Уайта «Место математической реальности». Ее место, как заявляет Уайт, не во внешнем мире, а в человеческой культуре. Математические теоремы сходны в этом смысле с правилами дорожного движения, модами, живописью, музыкой и т. п.

Конечно же это не солипсизм в обычном смысле слова. За пределами психиатрических лечебниц вообще нет истинных и последовательных солипсистов. Однако антиреализм Уайта и Херша приправлен социальным солипсизмом — поскольку, по их утверждениям, если исчезнет человеческая цивилизация, уйдет в небытие и вся математика. Ну да, Вселенная при этом не погибнет, однако больше не останется никого, кто занимался бы математикой (разве что ученые на других планетах). Полагаю, Херш согласится: то, что мы называем математическими структурами и явлениями, будет по-прежнему существовать, однако если не останется ни одного разумного существа, которое бы изучало их, во Вселенной не будет ничего, что заслуживало бы названия математики.

И тут снова возникает вопрос о том, какой же научный язык в данном случае самый лучший и наименее противоречивый. Мне кажется, лучше всего сказать, что если исчезнут все разумные существа, то 2+2 по-прежнему будет равно четырем, отношение длины окружности лунного диска к его диаметру по-прежнему будет близко к та, а сумма внутренних углов евклидова треугольника будет по-прежнему составлять 180°. Подозреваю, Херш предпочтет заявить, что ни одно из этих суждений больше не будет верным, поскольку не останется цивилизаций, где такие утверждения могли бы выдвигаться. А если он думает иначе, тогда Херш, чего доброго, превратится в платоника.

Вместе с Полем Дираком и тысячами других выдающихся математиков я верю, что существует Бог — непревзойденный математик, чьи познания в этой науке гораздо, гораздо обширнее наших. Но бесконечны ли они — откуда мне знать? Господу наверняка неведома последняя цифра числа то, ибо такой цифры не существует вообще. Даже будь я атеистом, мне бы казалось чудовищным высокомерием считать, что математика реально существует лишь в сознании разумных обезьян.

Профессор Чарльз Бреддидж, ведущий английский специалист по искусственному интеллекту, наконец-то завершил создание своего «Оракула» (ОРАКУЛ — оперативный расчетный аппарат для казусов, управляемых логикой). По уверениям Бреддиджа, этот компьютер — настолько мощный, что способен со стопроцентной точностью предсказывать любое событие, которому предстоит случиться в лаборатории профессора в течение ближайшего часа и в радиусе десяти метров от компьютерной консоли.

Вот как он действует. «Оракулу» описывают какое-нибудь событие, которое может произойти или не произойти в указанной зоне на протяжении ближайшего часа. Если компьютер прогнозирует, что данное событие произойдет, включается зеленая лампочка: ответ — «да». Если же он считает, что событие не случится, включается красная лампочка: ответ — «нет».

Профессор Бреддидж ясно дал понять, что до истечения отведенного часа необходимо скрывать лампочки от всех присутствующих при эксперименте. Иначе кто-нибудь сможет исказить результат предсказания, сделав что-нибудь такое, из-за чего предсказание станет неверным. Предположим, что компьютер выдал «да» в ответ на предположение: «По западной стене лаборатории пробежит таракан». Если кто-нибудь раньше времени увидит зеленый огонек, он может нарочно встать у стены и проследить, чтобы такое событие не произошло.

Ассистенткой у Бреддиджа работала д-р Ада Разлейс, юная и весьма миловидная рыжеволосая особа с докторской степенью в области логики и теории множеств. Накануне того дня, когда Бреддиджу предстояло демонстрировать могущество «Оракула» группе визитеров — видных ученых-компьютерщиков, влиятельных генералов и правительственных чиновников, — д-р Разлейс подошла к нему и объявила: «Весьма сожалею, профессор, но я только что доказала: «Оракул», по всей видимости, не во всех случаях способен давать успешный прогноз. Я могу описать событие, которое либо произойдет, либо не произойдет в нашей лаборатории в течение часа и в пределах десяти метров от «Оракула», — событие такой природы, что для компьютера окажется логически невозможным предсказать, случится оно или нет».

Бреддидж отказывался верить Аде, пока она не рассказала ему, что это за событие. Потрясенный ученый тотчас же упал в обморок, и его пришлось отвезти в больницу.

Какое же событие придумала Ада?

А вот какое: «При ближайшем предсказании «Оракул» включит красную лампочку».

В результате компьютер поневоле впадет в логическое противоречие. Если в ответ он зажжет красную лампочку («нет»), его прогноз окажется неверным, поскольку красный свет действительно загорится. Если же он включит зеленую («да»), это также будет ошибкой: показав «да», он предположил, что загорится красная лампочка, а на самом деле зажглась зеленая.

Пока профессор Бреддидж приходил в себя, д-р Разлейс сама ввела в Оракул описание этого события и потребовала выдать предсказание. Компьютер замкнуло, возникла так называемая петля «да/нет», зеленая и красная лампочка попеременно то загорались, то гасли, раздалось жужжание, делавшееся всё громче и громче, и наконец аппарат взорвался, полностью уничтожив труд всей жизни Бреддиджа.

Существует масса вариантов этого парадокса, демонстрирующего, что при определенных условиях предсказание будущего невозможно в принципе. Сумеете ли вы придумать версию этого компьютерного парадокса — настолько простую, чтобы ее можно было вывалить на приятеля, потратив меньше пятнадцати слов?

Не знаю, кто первым сочинил эту историю с красной и зеленой лампочкой, ставшую очередным вариантом парадокса с компьютерными прогнозами. Она послужила основой для игры-пари, о которой я рассказывал в колонке для «Scientific American», позже перепечатанной в виде главы и моих «Новых математических забав». Если хотите парадокс потруднее, загляните в следующую главу моей нынешней книги.

«Бреддидж» — это, как вы уже догадались, обыгрывание фамилии Чарльза Бэббиджа, британского ученого, создавшего прообраз программируемого компьютера. Богатая, умная и сообразительная Ада Августа Лавлейс, прекрасная юная графиня, его близкий друг и ученица, была отличным математиком и к тому же единственным законным ребенком лорда Байрона, известного поэта. Это она первая заявила, что вычислительные машины делают лишь то, что им велят. Образ Ады в одноименном романе Набокова отчасти списан с леди Лавлейс.

Если хотите узнать больше об этой замечательной паре, можете обратиться к работе Филипа и Эмили Моррисон «Чарльз Бэббидж и его вычислительные машины», к книге Дорис Лэнгли Мур «Ада, графиня Лавлейс» и к статье Б.Х. Ньюмена «Дочь Байрона» («Mathematical Gazette», № 57, июнь 1973, с. 94–97).

К середине XXIII века смертная казнь в цивилизованном мире почти повсеместно заменена иным наказанием, которое именуют «стиранием». Голову преступника помещают внутрь электронного устройства — «машины забвения». Всего за несколько минут из мозга удаляют все воспоминания о событиях, которые случились после первых шести месяцев жизни человека. Это, разумеется, возвращает злодея обратно в младенчество. Давно установили, что никто не рождается с криминальными наклонностями — они приобретаются благодаря опыту. С годами такой «младенец» со стертой памятью постепенно развивается, становясь новым взрослым человеком. Поскольку процедура стирания делает из него новую личность, не помнящую о своем прежнем Я, этого приговора опасаются почти так же, как страшились смертной казни.

В систему юстиции внесли и еще одно радикальное новшество: на смену судьям (и даже некоторым адвокатам) пришли роботы. Законы стали настолько многочисленными и запутанными, что теперь лишь компьютеры могут упомнить все их детали. Судей-роботов тщательно программируют — так, чтобы они принимали только мудрые и логически обоснованные решения. Робот-судья не способен лгать. Если электрические цепи в его мозгу дадут сбой и он выдаст ложное заключение, все его решения объявляются недействительными и назначается новый процесс.

Одним из наиболее отвратительных деяний в XXIII веке, наряду с убийством и изнасилованием считается фальсификация данных научного эксперимента. Уважение к святости научного метода достигло таких высот, что всякий, кого признали виновным в такой подтасовке, автоматически приговаривается к стиранию памяти.

Филберта Х1729В арестовали за подделку данных опыта по изучению устойчивости зубов к разрушению: он руководил этим экспериментом, проводившимся в Лаборатории стоматологических исследований Орального центра Оурала Робертса в городе Талса, штат Оклахома[83]. Филберту оказался не по карману робот-адвокат. Его защитник-человек не отличался опытностью и провалил дело. Произнося приговор, робот-судья заявил:

— Вы будете стерты в 15.00 в один из шести дней следующей недели, которая начнется в понедельник. Вам сообщат точную дату в 10.00 дня стирания.

— Но, судья, — запротестовал Филберт, — разве вы не можете прямо сейчас сказать мне, в какой день это будет?

— Нет. Дата еще не определена. Однако могу с уверенностью проинформировать вас, что стирание произойдет в понедельник, вторник, среду, четверг, пятницу или субботу на ближайшей неделе. Вам не будет известен конкретный день, пока мы не сообщим его вам утром, за пять часов до исполнения наказания.

— Спасибо, ваша честь.

Это был последний приговор на сегодня, так что судья нажал кнопку на левой подмышке и отключился до утра, когда суд должен был открыться вновь.

Сидя у себя в камере, Филберт принялся обдумывать слова судьи. И вдруг вскочил на ноги, испустив радостный вопль. Его смогут казнить, только если судья при этом окажется лжецом! Но если судья — лжец, это потянет за собой новый процесс. Может быть, его жена и друзья смогут за это время наскрести денег на приличного робота-адвоката.

Как рассуждал Филберт?

А Филберт рассуждал следующим образом:

«Допустим, день моего стирания — суббота. Никто не сообщит мне утром в пятницу, что казнь состоится в субботу, а значит, в пятницу днем я уже буду точно знать, что она завтра. Но судья сказал мне, что я не буду знать день, пока не настанет утро этого самого дня. А значит, меня не могут казнить в субботу — иначе окажется, что судья лгал.

Теперь возьмем пятницу. Она тоже исключается. Поскольку суббота не может быть тем днем, когда я суну голову в машину забвения, то если мне так и не сообщат дату к середине четверга, я буду знать, что роковой день — пятница. Почему? Потому что остаются только пятница и суббота. Как я уже показал, это не может быть суббота, а значит, это должна быть пятница. Но если я уже в четверг буду знать, что меня казнят в пятницу, судья снова окажется обманщиком.

Итак, пятницу и субботу мы исключили. Рассмотрим четверг. Он тоже исключается — путем такого же рассуждения! Если до полудня среды мне так и не сообщат день казни, я буду знать, что это четверг, поскольку это не может быть ни пятница, ни суббота. Такое же рассуждение применимо к среде, вторнику и понедельнику. Какой день ни выбери, я все равно буду заранее его знать к середине предыдущего дня. В каждом случае это уличит судью в лжи и обеспечит мне повторный процесс».

Построения Филберта кажутся неопровержимыми, однако в его логике кроется гибельная ошибка. Нелегко в точности указать, где именно она залегает, но очень просто доказать, что рассуждения Филберта не могут быть верными. Каким образом?

В четверг утром Филберту сообщили: его память сотрут сегодня днем. Поскольку Филберт никак не мог заранее узнать, что это будет в четверг, новость стала для него полной неожиданностью. Казнь произошла в четверг. И слова судьи оказались абсолютно верными.

Осенью 1900 года, когда «Удивительный волшебник из Страны Оз» впервые поступил в продажу, Лаймену Фрэнку Бауму уже исполнилось сорок четыре. Жизнь у него была пестрая и беспокойная: газетный репортер в Нью-Йорке, управляющий сети театров, сценарист и актер, владелец универсального магазинчика в Абердине (штат Южная Дакота), редактор и издатель абердинской еженедельной газеты, коммивояжер, торгующий фарфоровой и стеклянной посудой, основатель (уже в Чикаго) национальной ассоциации декораторов витрин и главный редактор их официального печатного органа — «Show Window» («Витрина»).

В Чикаго-то Баум и начал писать книги для детей. В его «Сказках Матушки Гусыни в прозе»[85], опубликованных в 1897 году издательством «Way and Williams», в последней истории появляется девочка с фермы по имени Дороти. А два года спустя чикагское издательство, принадлежавшее Джорджу М. Хиллу, выпустило «Папашу Гуся» — сборник абсурдистских детских стихов, написанных Баумом и проиллюстрированных его другом Уильямом Уоллисом Дэнслоу, чикагским газетным художником. Книга стала на диво бойко продаваться, и Баум занялся детской литературой всерьез. На следующий год Джордж Хилл выпустил «Удивительного волшебника из Страны Оз», что тут же принесло успех. Много лет спустя в одном из писем миссис Баум вспоминала, как в рождественские дни 1900 года просила мужа дать ей сто долларов, и каково же было ее изумление, когда он извлек чек на две с половиной тысячи — авторские отчисления с проданных экземпляров! Прочие издатели кинулись печатать книги, явно имитировавшие стиль «Волшебника» — и по части собственно текста, и по части картинок.

Баум и Дэнслоу сотрудничали и при работе над еще одной замечательной сказкой — «Дот и Тот из Веселандии». Затем их союз распался, и все дальнейшие книги Баума о Стране Оз иллюстрировал Джон Ри Нил, молодой художник из Филадельфии. С тех пор картинки к «Волшебнику» рисовало не меньше десятка графиков, однако ни у кого не получилось таких замысловатых и прихотливых изображений, как у Дэнслоу, чьи рисунки теперь почти так же прочно ассоциируются с книгой Баума, как рисунки Джона Тенниела — с кэрролловской «Алисой в Стране чудес».

В номере «Show Window» от 15 октября Баум поместил свою прощальную редакционную статью, где писал: «В эти два года американцы настолько радушно приняли мои книги для детей, что теперь я считаю необходимым посвятить детской литературе все мое время и все мое внимание». Именно так он и поступил. За оставшиеся девятнадцать лет жизни он написал более шестидесяти детских книг, многие из которых выходили под псевдонимами. Около половины из них принадлежат к жанру фантастической сказки — в том числе четырнадцать повестей из цикла про Страну Оз (включая «Волшебника»). Баум скончался в 1919 году; после его смерти Рут Пламли Томпсон, филадельфийская писательница, сочинила еще девятнадцать книг про Страну Оз. Три книги из этой же серии написал художник Нил, одну — Джек Сноу, одну — Рэчел Косгроув[86], а одну — сын Баума, полковник Фрэнк Джослин Баум, так что общее число книжек про Страну Оз ныне достигло сорока. Произведение полковника (ныне — раритет) называлось «Смеющийся дракон из Страны Оз». Сказку издала в 1934 году «Whitman Publishing Company», книжка продавалась в мелочных лавочках по десять центов за штуку.

Хотя иные из фантазий Баума на другие темы написаны, на мой вкус, лучше, чем любая из его книг про Страну Оз, а некоторые из книг про Оз лучше «Волшебника», все же именно «Волшебник» стал величайшей и самой любимой сказкой в Америке. Он постоянно переиздается; в Соединенных Штатах и за границей вышло уже столько различных его изданий, что никто даже не знает, сколько миллионов экземпляров продано. Есть издания, допускающие странные вольности по отношению к тексту. Например, в главе 14 почти во всех недавних перепечатках рассказывается об алых полях и алых цветах, хотя Дороти и ее друзья находятся в Стране Мигунов, где главный цвет — желтый. И дело тут не в каком-то изначальном недосмотре «Королевского Историка Страны Оз», как любил величать себя Баум. В оригинальном тексте говорится лишь о лютиках и маргаритках, о желтых цветах и желтых полях. (Это непонятное искажение канона обнаружил Дик Мартин, чикагский художник и один из ведущих авторитетов в области озианы.)

В 1902 году Баума убедили написать сценарий и тексты песен для комедийного мюзикла по «Волшебнику». Первое представление состоялось в Чикаго и имело столь оглушительный успех, что затем, в 1903 году, шоу переехало в Нью-Йорк и восемнадцать месяцев шло на Бродвее, собирая полные залы. Фабула комедии сильно отличалась от оригинального сюжета; появились дополнительные персонажи — сумасбродная дама, мальчик-поэт (в которого влюблялась Дороти), а также Пастория, вожатый трамвая из Топики[87]. Поскольку никакого актера явно не удалось бы загримировать под маленького черного песика, Баум заменил любимца Дороти на большую пятнистую телушку по имени Имогена! Фред Стоун, бывший цирковой акробат, буквально проснулся знаменитым после того, как сыграл роль Страшилы.

Сняли и несколько фильмов по «Волшебнику». Первые два — средненькие немые картины: короткометражка, выпущенная компанией «Selig Pictures» в 1910 году, и появившийся в 1925 году фильм компании «Chadwick Pictures», вышедший на семи катушках[88]; Страшилу там сыграл Ларри Семон[89].

Любопытно, что в фильме Чедвика роль Железного Дровосека исполнил Оливер Гарди — толстяк из знаменитого в то время комического дуэта Лорела и Гарди. Последней же и величайшей экранизацией стала конечно же цветная феерия компании «Metro-Goldwyn-Mayer», где юная Джуди Гарленд играла поющую Дороти. Рэй Болджер танцевал за Страшилу, Джек Хэли клацал за Железного Дровосека, а Берт Лар стал необычайно забавным и восхитительно трусливым Трусливым Львом[90].

Несложно понять, отчего нынешние мальчики и девочки читают «Волшебника» с таким же восторгом, как и дети в 1900 году. Это восхитительная, яркая, мастерски написанная сказка, наполненная юмором и тихой мудростью. Ребенок может и не осознавать сатирических выпадов автора и глубинных смыслов текста, но они там есть, и это одна из причин того, почему «Волшебник» стал классикой. Может быть, Т.С. Элиоту смутно мерещились (в числе прочего) Железный Дровосек и Страшила, когда он написал: «Мы полые люди, / Мы чучела, а не люди»?[91] Кто они, столь почитаемые волшебники наших изумрудных городов — действительно чародеи или же лишь обаятельные цирковые ловкачи, неустанно снабжающие нас зелеными очками, благодаря которым жизнь кажется изумруднее, чем на самом деле?

Все мы — дети, шагающие по дороге из желтого кирпича в безумном, диковинном, озоподобном мире. Мы знаем, что мудрость, любовь и храбрость — важнейшие добродетели, но, как и Дороти, не можем выбрать — искать ли нам мозги получше (наши ЭВМ с каждым годом делаются все мощнее!) или же более добрые и любящие сердца.

Г.К.Ч., как известно всем честертонофилам, обладал великолепным чувством юмора, им пронизаны едва ли не все его тексты — даже те, где он всерьез рассуждает о философии и религии. Ведь именно в замечательном финале «Ортодоксии» он предполагает, при всем должном благоговении, что, когда Христос жил на земле, он не считал нужным показывать людям свою радость.

«Охотничьи рассказы» — книга, где остроумие Честертона достигает вершин. Она продолжает традиции, заложенные бароном Мюнхгаузеном и историями лорда Дансени о Джоркенсе[98]. По выражению самого Честертона, речь в этих главах-рассказах пойдет о делах, «в которые невозможно поверить и о которых, как воскликнет измученный читатель, невозможно читать»[99]. Книга искусно выстроена и написана более непринужденным стилем, чем обычный честертоновский; эти истории поглощаешь с удовольствием и не отрываясь.

Первый рассказ начинается с загадки. Почему добропорядочный полковник Крейн, ветеран Первой мировой войны, отправляется в церковь, надев на голову шляпу из капустного кочана? Зачем он крушит свой цилиндр, водружает его на пугало, торчащее в его же огороде, а сам почти неделю расхаживает в новой «шляпе» повсюду? Все, кто видит его, шокированы, однако слишком вежливы, чтобы вслух поинтересоваться, отчего случилось так, что полковник, судя по всему, сошел с ума.

В конечном счете выясняется, что полковник еще раньше поклялся своему другу, юристу Роберту Оуэну Гуду (кстати, одного прославленного уэльского социалиста звали именно Роберт Оуэн[100]): если Гуду удастся совершить некое деяние, явно казавшееся невозможным, полковник съест собственную шляпу. Когда же Гуд проделал то, на что, как считал Крейн, тот не способен, полковник выполнил свое опрометчивое обещание, обратив большой кочан капусты в шляпу и таки съев его во время торжественного обеда[101].

Как это нередко у него бывает, Честертон сдабривает повествование лирическими приправами. Одри Смит, хорошенькая девушка, изучающая живопись, хвалит Крейна за то, что у него хватило смелости предстать перед окружающими дураком — и это всего лишь ради того, чтобы не нарушить необдуманную клятву. Одри и Клейн влюбляются друг в друга, а из третьего рассказа мы узнаём, что они вот-вот поженятся.

Когда Одри разражается одой внутренней, потаенной красоте капусты, что-то в ее словах напоминает писания Торстена Веблена[102]. «А вы еще просите прощения, — говорит она полковнику, — что не надели эту черную трубу. Вы же ходили как царь в цветной короне». Девушка продолжает:

В своем экземпляре этой книги я обнаружил пожелтевшую вырезку из «New York Times» от 12 ноября 1959 года. В ней говорится, что Джеймс Митчелл, тогдашний министр труда США, съел свою «шляпу» после того, как опрометчиво поклялся, что сделает это, если октябрьские показатели безработицы превысят величину, предсказанную им в апреле. Когда его прогноз не сбылся, он заказал изготовить белый слоеный торт в виде мягкой мужской шляпы, посыпанной кофе мокко и с широкой шоколадной лентой. Есть фотография, где Митчелл запечатлен на ступенях Министерства труда запихивающим кусок торта в рот, а имитация шляпы покоится на столе перед ним.

Ну хорошо, а что же за невозможную вещь сделал мистер Гуд? Об этом повествует следующий рассказ.

Полковник Крейн дал необдуманное обещание своему другу-юристу Гуду, который в этот момент удил рыбу на маленьком островке в верховьях Темзы. «Может, ты и много знаешь, — замечает он, — но Темзы тебе не поджечь, готов съесть свою шляпу».

Как и почему Гуду удалось-таки воспламенить Темзу — предмет данного рассказа. В нем участвует гигантская фабрика из кирпича, выпускающая новый тип краски для волос. Ее возвели на берегах Темзы близ того самого места, где любил рыбачить Гуд. А владелец предприятия — сэр Сэмюэл Блисс, богатый промышленный магнат. Его фабрика загрязняет воздух вонючим дымом и отравляет Темзу, сбрасывая в нее избыток нефти и масел.

С Блиссом заодно профессор Хейк (звучит похоже на «Fake» — обманщик, шарлатан), опубликовавший исследование, согласно которому тонкий слой нефти на поверхности реки служит «предохранительной пленкой», благодаря которой вода станет только чище. Кроме того, в одной из своих книг профессор твердит о лечебной пользе косметики, значительно улучшающей состояние кожи лица.

Здесь, как частенько бывает в Честертоновой беллетристике, также не обходится без романтического элемента. Когда Гуд еще подростком ловит рыбу на том самом островке, перед ним является девушка по имени Элизабет Сеймур, с букетом колокольчиков в руке, который она потом случайно роняет в воду, а он по-рыцарски прыгает за ним. Юный Гуд с первого взгляда влюбляется в незнакомку, однако вновь они встречаются лишь через шесть лет — неподалеку от гнусной фабрики.

Гуд объявляет себя горячим сторонником Хореса Хантера — приятеля Блисса и кандидата в члены парламента, ведущего активную избирательную кампанию. На самом-то деле наш герой презирает Хантера и его консервативные воззрения. И вот накануне выборов Гуд устраивает факельное шествие. Однако, вместо того чтобы его возглавить, он швыряет свой факел в загрязненную нефтью Темзу, и река вспыхивает.

Прежде чем кинуть факел, он произносит перед толпой страстную, но язвительную речь, трижды повторив строку Эдмунда Спенсера[103]: «Теки, река, пока не кончу петь». Десятилетия спустя Томас Вулф, в своем великом гимне американским рекам (смотри его роман «О времени и о реке»), поступает точно так же, прерывая свое длиннейшее перечисление рек той же строкой. Уж не знаю, позаимствовал ли Вулф этот рефрен у Г.К.Ч. или сам придумал?

В своем издании «Охотничьих рассказов» я нашел еще одну небольшую вырезку, источник которой в свое время позабыл указать. В ней цитируется следующий абзац из статьи, напечатанной в газете «Illustrated London News» от 3 марта 1906 года:

Честертон вместе со своими друзьями стоял во главе политического течения, именовавшегося дистрибутизмом. Основной его идеей было требование более равного распределения богатства, позволившего бы сократить разрыв между очень богатыми и очень бедными. Дистрибутизм имел мало общего с социализмом, но при этом и не защищал ничем не ограничиваемый капитализм. Кое-какие элементы дистрибутизма вплетаются в рассказы, составившие эту книгу. Особенно это касается третьего.

Политики в одном английском графстве вдруг по непонятным причинам запрещают гражданам разводить свиней. Запрет особенно тяжко ударяет по Джону Харди, владельцу кабака «Голубой боров», держащему множество этих животных, ибо заведение славится своими фирменными завтраками — яичницей с ветчиной.

Капитан Хилари Пирс, обаятельный молодой авиатор, влюблен в Джоан, дочку кабатчика. Разгневанный новыми законами против свиней, Пирс решает публично высказать протест, нарушая запрет всеми способами, какие только может выдумать. Он заводит домашнюю свинку. Некоторое время капитану приходится провести в тюрьме — за ввоз свиней в графство. Он катает хавроний на поездах, замаскировав их под диких животных или под больных, отправляющихся на лечение. Самая же смелая его причуда — создание гигантского дирижабля в форме свиньи. Это его дар Джоан. Аппарат летит над полями, и с него спускаются на парашютах десятки хрюшек! Потрясающее событие, начисто опровергающее старую пословицу насчет того, что свиньи, как и коровы, летать не умеют!

Финал рассказа — скомканный, но счастливый. Запрет на свиней таинственным образом снят. Выясняется, что антисвиные постановления — дело рук некоего Еноха Оутса, довольно обходительного капиталиста из штата Мичиган, сговорившегося с британскими властями: так этот американский делец хотел устранить английских конкурентов и стать Оутсом — «самым крупным в мире поставщиком свинины». Когда же благодаря эскападам капитана Пирса его дело оказывается проигранным, американец, передумав, распоряжается отменить это постановление и обращается к другим делам.

Джоан и ее отец считают Пирса сумасшедшим, но Джоан все равно его любит. Лишь в пятом рассказе мы узнаём, что они поженились, а кроме того, выясняем и то, каким новым бизнесом занялся Оутс. А перед этим нам поведают историю о загадочном звере пастора Уайта.

Преподобный Уайт — чудаковатый священник, служащий в англиканской церкви, которая располагается в глухой деревушке Пандерз-Энд — «Западней Заката». Сей холостяк обожает розыгрыши и частенько пишет загадочные послания, которые начинаются подписью «Искренне ваш», а кончаются обращением «Дорогой сэр!». Однажды письмо от почтенного викария получает и Оуэн Гуд. Послание это весьма озадачило самого Гуда, а также полковника Крейна и капитана Пирса. В письме неоднократно говорится о спутнице преподобного — некой Снежинке; однако он не раскрывает, кто это такая. В этом же письме Уайт предвкушает, как все перетрусят, если Снежинка «научится ходить на двух ногах». Трое друзей делают вывод, что Снежинка — это либо младенец, либо четвероногое животное — возможно, собака или кошка, пони или обезьяна. Пирс же считает, что Уайт, возможно, увлекся спиритизмом и Снежинка — чья-то неприкаянная душа.

Заинтригованный тайной, Пирс решает отправиться на своем аэроплане в Пандерз-Энд, чтобы наконец выяснить, кто же такая Снежинка. Но его путешествие оканчивается провалом. Он возвращается еще более озадаченным.

Не стану портить читателю удовольствие и раскрывать тайну Снежинки, позволю себе лишь намек. Хитроумный Уайт обещал кое-что продать на деревенской ярмарке, носящей название «Белый Слон». Ярмаркой заправляет высокая представительная женщина, на которой пастор Уайт когда-то надеялся жениться.

Кстати, Снежинкой звали котенка Алисы в книге Кэрролла про Страну чудес. Это имя появляется также в великом фантастическом романе Честертона «Человек, который был Четвергом». Когда таинственный персонаж по имени Воскресенье, спасаясь от полиции, бежит по Лондону, он бросает преследователям абсурдную записку, подписанную «Снежинка».

В пятой главе нам позволяют заглянуть в молодость наших четырех героев — капитана Крейна, Оуэна Гуда, Хилари Пирса и преподобного Уайта. Объединенные склонностью к чудачествам, они еще давным-давно создали клуб «Сумасшедший дом». И вот теперь, после событий, описанных в предыдущей главе, друзья решают, что их маленькому сообществу необходимо что-то вроде фона — здравомыслящий человек, которого будут поражать их причуды.

Они хотят отыскать человека нормального и недалекого — практичного, богатого дельца. «Я хочу сказать, человека глупого», — поясняет Гуд. И все они сходятся на том, что Енох Оутс, сколотивший состояние на покупке и продаже свиней, — как раз такой человек, какой им нужен. «Енох мне нравится… — объявляет Гуд. — Хороший человек, простой, темный… Конечно, он разбойник и вор, но сам-то об этом не знает».

Они зовут Оутса на обед, и тот принимает приглашение. Неутомимый болтун, он разражается монологом о том, как торговал сотнями тысяч свиней и делал искусственный шелк из ушей этих животных, а потом изготавливал из него красивые дамские кошельки. Эти кошельки именовались «Свиной шепот» (ибо производились из свиных ушей) и пользовались громадным успехом.

«А мы еще думали, что мы не в себе! — позже восклицает Пирс, обрушивая на читателя поток настоящего дистрибутистского красноречия. — Да мы перед ним просто звери полевые! Американский бизнес безумней всего, что ни выдумай!»

Полковник Крейн, вернувшись из своих кругосветных путешествий, напоминает друзьям, что во всех цивилизациях, в том числе и у диких племен, самым здравомыслящим оказывается тот, кто исполняет обычаи своего племени. И самый лучший человек — тот, кто носит кольцо в носу, еслитак велят традиции племени. Оутс — хороший член племени, у него в носу — кольцо, это кольцо — американский бизнес. «Кольцо в носу смешит того, кто их не носит, — продолжает Крейн. — И понятие «народ» смешно тем, кто ни к какому народу не принадлежит». Оутс — абсолютно нормальный, отлично приспособленный к жизни американец, достойный всяческого восхищения. Он — хороший муж, у него любящая жена, он прекрасный отец, а кроме того, он, по всей видимости, совершенно не ведает о безумствах капитализма.

Хилари Пирс посещает Оутса в лондонском отеле и обращает внимание богача на то, что, борясь с конкуренцией и склоняя британских политиков к тому, чтобы ввести запрет на разведение свиней, американец нанес огромный ущерб жене Пирса и ее отцу, владельцу кабачка, ибо их благосостояние целиком зависит от свиней. «Как, по-вашему, справедливо ли, чтобы ваша романтика погубила нашу?» — вопрошает Пирс.

«Серьезная проблема, — отвечает Оутс. — Это надо обсудить».

Обсуждение происходит в следующей главе.

Из всех честертоновских рассказов я больше всего люблю историю об удивительном учении профессора Грина. Эта глава начинается как непосредственное продолжение предыдущей. Мы узнаём, что после единственной беседы с Оутсом капитан Пирс каким-то образом убедил его отбросить капиталистические замашки и принять — как называл это Г.К.Ч. — дистрибутизм!

Дистрибутивы убеждены: в свободном обществе каждый должен обладать собственностью, это — краеугольный камень. Судя по всему, Оутсу раньше и в голову не приходила мысль о частной собственности. Прозрев, он отдает свою энергию и свои миллионы на то, чтобы обеспечить фермеров по всей стране фермами, которые будут принадлежать им самим! Как мы узнаем позже, Оуэн Гуд, друг Пирса, и в самом деле обзавелся фермой, которую не замедлил окружить рвом с подъемным мостом, под гордым девизом: «Дом англичанина — его крепость».

Прогуливаясь однажды по полям, Пирс и Крейн проходят мимо дома профессора Оливера Грина, знаменитого астронома. На предстоящем астрономическом конгрессе Грин должен выступить с докладом о своей новой теории.

Это учение — аналог Эйнштейновой общей теории относительности. Поскольку всякое движение происходит относительно фиксированной точки отсчета, не важно, что принять за такую точку. Грин объясняет Пирсу: «Если выехать из деревни на автомобиле, вы будете удаляться от деревни, но столь же верным будет предположение, что деревня уезжает от вас».

Позже Грин растолковывает свою теорию Марджери Дейл, дочери соседа-фермера. Почему бы не принять Землю за фиксированную точку отсчета и не заключить, что Солнце вращается вокруг нее? Это — самая суть общей теории относительности Эйнштейна, хоть я и подозреваю, что Честертон этого не осознавал. Уравнения относительности совершенно не изменятся, если предположить, что Солнце движется вокруг Земли. «Я так и думала», — восклицает Марджери. Точно так же можно сказать, что Земля вращается вокруг Луны. Мы выбрали Землю как неподвижную точку отсчета лишь из соображений простоты и удобства. «Ой, как хорошо! — радуется Марджери. — Значит, корова перепрыгнула через луну!»

Грин начинает цитировать продолжение этого детского стишка: «Собачка смеялась…» — и, вдруг умолкнув, разражается хохотом, изумляя девушку. Было бы ничуть не удивительнее, если бы засмеялась корова. Профессор Грин испытал что-то вроде прозрения. «Мир прекрасен, — заявляет он. — И вы прекрасны».

Ученому предстоит выступать с докладом на тему «Соотношение теории относительности и относительного движения планет». Но, передумав, он шлет устроителям конгресса телеграмму, где извещает, что меняет тему, так как только что обнаружил неизвестную науке планету!

Коллеги с нетерпением ждут его сообщения об этом открытии, однако по ходу лекции они всё больше приходят в замешательство. Грин начинает с описания экзотической флоры и фауны новооткрытой планеты, рассказывая о деталях, какие не разглядеть ни в один телескоп. Он говорит о неких живых объектах, что «тянутся вверх, непрерывно дробясь на отростки, которые, в свою очередь, покрыты зелеными полосками или языками». Он повествует о чудовищах «на четырех цилиндрических подпорках, увенчанных несколькими причудливо изогнутыми конусами».

Сидящий в первом ряду капитан Пирс кричит: «Да это же корова!»

«Конечно, корова», — подтверждает Грин. Затем он начинает размахивать руками, обзывая собравшихся «кучкой зануд, которые ни разу в жизни не посмотрели на мир, в котором существуют». После чего докладчик начинает петь хвалу женской красоте.

К этому моменту председательствующий заключает, что Грин сошел с ума. Профессора пытаются стащить со сцены, но его спасает капитан Пирс: он заявляет, что Грин — единственный нормальный человек в зале, и затем увозит его на своем аэроплане.

И наконец, вот вам результат моих отчаянных попыток хоть как-то изложить краткое содержание последних двух глав этой книги. Граф Идеи становится премьер-министром. (Этот Иден не имеет никакого отношения к сэру Энтони Идену, возглавившему британское правительство много десятилетий спустя.) Енох Оутс начинает раздавать фермы фермерам, что порождает волну недовольства среди сельского населения Англии. Лорд Идеи принимает решительные меры, дабы побороть эти настроения, и решает национализировать всю землю в стране. У богатых землевладельцев планируется конфисковать угодья — однако тут же передать обратно под их же собственное управление.

Национализация земли становится поводом для революции, которую, разумеется, возглавляют полковник Крейн и его друзья. Теперь они именуют себя «Охотничьей Лигой». На них работает гениальный ученый Белью Блейр. Это он некогда построил дирижабль-свинью и помогал Пирсу выручать из беды Оливера Грина.

Война сия завершается еще более нелепо, чем битвы в «Наполеоне Ноттингхилльском» и «Перелетном кабаке». Блейр создает исполинский дирижабль в виде замка. С него он как снег сбрасывает многочисленные письма и пропагандистские листовки на все окрестные земли. В перерывах огромный «воздушный замок» держат в подземной лаборатории, где Блейр изготавливает другие воздушные объекты, а также всевозможное причудливое оружие.

Крестьяне по всей Англии радостно присоединяются к восстанию. Под предводительством Охотников они быстро свергают невежественное и неумелое правительство, чтобы построить новую Англию — на идеях дистрибутизма! Автор намекает также, что астроном профессор Грин, влившийся в движение Охотников, теперь наслаждается романом с Марджери, дочерью фермера.

Чтобы хоть отчасти передать безумие этой аграрной революции, в рассказ введена сцена, где воины Охотников находят способ каким-то образом сгибать огромные деревья, превращая их в катапульты, посыпающие врага дождем стрел и камней. Вскользь упоминается даже, что Хейк (нехороший ученый из второй главы), по всей видимости, изобрел некую бомбу страшной разрушительной силы. Он предлагает правительству «новое взрывчатое вещество, способное изменить геологическое строение Европы и утопить в Атлантическом океане наши острова». К счастью, «ни кебмен, ни клерки, как он их ни уговаривал, не помогли ему перенести это вещество из кеба в кабинет».

«Охотничьи рассказы» вышли в 1925 году; в Англии их опубликовало издательство «Cassell», а в Америке — «Dodd, Mead». Перед этим все восемь глав-рассказов напечатал журнал «Storyteller» («Рассказчик») — в номерах с июня 1924-го по март 1925-го. Эта книга вошла в восьмой том «Собрания сочинений» Честертона, выпущенного издательством «Ignatius Press». Дональд Барр, издатель «Охотничьих рассказов», написал к ним предисловие и массу ценнейших примечаний.

Джон Петерсон сообщил мне в письме, что в 1908 году Честертон поместил в «Daily News» короткую историю под названием «Охотники». Она повествует о группе из четырех человек, решивших основать «Охотничью лигу» — в ознаменование «двойственности» Англии, где «традиции героических стрелков из лука» сплетаются с «невероятным легковерием ее жителей»[104]. История эта позже вошла в сборник Г.К.Ч. «Смятения и шатания» (1910) и в том 14-й «Собрания сочинений» Честертона (Сан-Франциско: «Ignatius Press», 1990).

В 1941 году Т.С. Элиот поразил литературную общественность, составив антологию «Киплинг: избранные стихи». Студенты последних курсов, изучавшие английскую литературу и раньше стыдившиеся признаться, что могут цитировать наизусть большие куски из «Мандалая», «Сапог», «Гунги Дина» и «Дэнни Дивера», теперь вдруг расхрабрились и принялись извлекать киплинговские сборники из темных, недоступных углов своих шкафов, отважно переставляя книги Киплинга на те полки, где их могли увидеть гости.

Во введении к своей антологии Элиот проводит важное разграничение между «поэзией» и «стихами». У стихов, говорит он, простой метрический размер; они выражают ясные, недвусмысленные идеи. Форму и содержание можно полностью — или почти полностью — ухватить уже при первом чтении. Поэзия же от них в известной мере отличается. Ее стилистика и идеи тоньше, они не так прозрачны, и их труднее воспринять целиком, читая текст впервые. С каждым перечитыванием в поэзии открываются новые смыслы.

Элиот вовсе не считал такое различие оскорбительным. Поэзия и стихи — разные вещи, и у них разные цели. Киплинг не пытался создавать поэзию. То, что он хотел делать, он делал, и притом замечательно. Когда он пишет (в «Джонни Дивере»): «Эй, что за всхлипы там, вверху?», Элиот хвалит его: слово «всхлип» — «совершенно точное». (Возможно, у Элиота вертелась в голове строчка из Киплинга, когда он использовал это слово сам, описывая конец мира в финале своих «Полых людей»[106].)

Короче говоря, Элиот считал, что Киплинг сочинял великие стихи.

На мой взгляд, «Эволюция» Лэнгдона Смита — тоже великие стихи. Может, и не такие великие, как у Киплинга, но достаточно хорошие, чтобы заслужить внимание критиков. Что же касается их популярности, то в ней нет ни малейших сомнений. Поэму перепечатывали в десятках антологий «самых любимых» стихов, причем обычно с большими искажениями: такова судьба многих поэтических творений подобного рода. (Так, в сборнике «Самые любимые стихи американского народа», составленном Хейзел Феллеман, в поэму вкралось не менее шести вопиющих ошибок.) Трудно отыскать геолога или биолога, который бы никогда не читал эту поэму; более того, под ее обаяние склонны подпадать самые неожиданные люди. Как-то раз, много лет назад, я сидел за столиком чикагского ресторана «Томпсон» с группой фокусников, приехавших в город на свою профессиональную конференцию. Было три часа ночи. В разговоре каким-то образом всплыло слово «эволюция». Гарри Блэкстоун, один из величайших иллюзионистов в мире, в этот момент держал в руке колоду карт. Он положил ее на стол, прочистил горло и наизусть прочел поэму Лэнгдона Смита с начала и до конца. У него не было особых причин ее заучивать, просто она увлекла его еще в юности.

Литературные критики редко интересуются «стихами», разве что их автор — знаменитый писатель (скажем, Эдгар Аллан По), а потому вполне понятно, что им вообще не нашлось что сказать о Лэнгдоне Смите. Насколько мне удалось выяснить, никто из критиков не удостоил его даже крошечной заметки. Если уж говорить о Смите, то самое в нем примечательное — то, что о нем почти никогда ничего не говорили.

Он работал газетным репортером в херстовских газетах, выходивших в Нью-Йорке. Биографические сведения о нем можно почерпнуть из двух весьма скудных источников — коротенькой статьи в справочнике «Кто есть кто в Америке, 1906–1907» и некролога в «New York American» от 9 апреля 1908 года, страница 6.

Краткий очерк в «Кто есть кто» дразняще туманен. Сообщается, что Смит родился в штате Кентукки (город не указан) 4 января 1858 года, получил образование в средней школе Луисвилля (1864–1872), a 12 февраля 1894 года женился на Марии Антуанетте Райт. (В его некрологе говорится, что она была родом из Луисвилля.) Подростком он участвовал в войнах с команчами и апачами, а позже работал военным корреспондентом во время боевых действий против индейцев-сиу. Затем «New York Herald» направила его на Кубу, а вскоре, в 1895 году, там вспыхнула война за независимость. Когда Соединенные Штаты объявили войну Испании, он работал на Кубе корреспондентом «New York Journal». Далее в очерке повествуется о том, что он присутствовал при обстрелах Сантьяго, стоял в Гуантанамо на одном холме с бойцами морской пехоты США и стал свидетелем сражений при Эль-Канее и Сан-Хуане. Завершается эта биографическая справка так: «Автор кн. «Житье попрошайки», рассказов. Адрес: Нью-Йорк, Нассау-стрит, 154».

Никакой книги под названием «Житье попрошайки» никогда не издавалось. Что это — неопубликованная рукопись? Художественный текст или документальный? Может быть, название — мистификация? А его рассказы когда-нибудь печатались? Я так и не сумел найти ответ ни на один из этих вопросов.

Помещенный в «New York American» некролог Смита мало что к этому прибавляет, за исключением фотографии да некоторых подробностей, касающихся его болезни и смерти. На снимке изображен привлекательный мужчина с черными усами. В печальном сообщении его называют «одним из самых известных газетных журналистов в стране». Он проработал в своей газете десять лет. Последними среди значимых статей, вышедших под его именем, стали материалы о втором процессе Гарри К. Coy[107] и об отправке кораблей Военно-морского флота США в первое кругосветное плавание. Его интервью с тогдашним министром обороны Уильямом Говардом Тафтом вышло 23 марта 1908 года.

Детали биографии в этом некрологе явно скопированы из «Кто есть кто», хотя автор заметки кое-что расцветил. Например, так: «Самое известное его произведение носит заглавие «Житье попрошайки», однако он создал также множество коротких рассказов, которые приобрели значительную популярность». Кроме поэмы «Эволюция», Смит написал (как сказано в некрологе) «широко известную» поэму под названием «Бесси Мак-Колл». (В «Справочнике поэзии Грейнджера»[108] это произведение отсутствует. Мне так и не удалось обнаружить, когда и где его напечатали.) Друзья прозвали его Денвер Смит — намекая на его юные годы, когда он служил телеграфистом в Денвере. Умер он 8 апреля, у себя дома (Бруклин, Мидвуд-стрит, 148). Ему было пятьдесят лет. О его детях или каких-то других живущих родственниках не упоминается.

На следующий день после его смерти в «New York American», на странице для редакционных комментариев, полностью перепечатали поэму «Эволюция», снабдив ее скорбной заметкой, посвященной Смиту: «В нем не было ни манерности, ни аффектации, ни сентиментальности. Он наслаждался жизнью от души, будь то на Великих Равнинах или в большом городе, и дарил радость и тем, кто был с ним знаком, и тем, кто его читал». О поэме в заметке говорилось: «Мистер Смит много раз ее переписывал, прежде чем его наконец удовлетворил результат».

Если пролистать вырезки, касающиеся Смита и хранящиеся в картотеке «New York Journal / New York American», там найдется не так уж много любопытного. В двух тощих папках, посвященных ему, содержится лишь его некролог да образчик спортивной колонки, которую он вел, а также заметка о нем, опубликованная Хайпом Игоу 21 апреля 1939 года. Мистер Игоу, лично знавший Смита, вспоминает яркий пассаж из некогда знаменитого отчета Смита о том, как Эвелин Coy выступала на суде, свидетельствуя в пользу своего мужа. Пишет он и о дружбе Смита с Джимом Корбеттом — в дни, когда Корбетту вот-вот предстояло одолеть Джона Л. Салливана в борьбе за титул чемпиона мира по боксу в тяжелом весе. Очевидно, какое-то время Смит возглавлял спортивный отдел газеты. Игоу упоминает и о другой поэме Смита, сообщая ее более полное название — «Бесси Мак-Колл из Суицид-Холла»; судя по нему, это творение Смита, возможно, забыто вполне заслуженно.

Впервые «Эволюцию» полностью опубликовали на странице платных объявлений в одной из утренних газет Херста, называвшейся в то время «New York Journal and Advertiser». Точная дата неизвестна. Редакционная врезка в журнале «Scrap Book» («Альбом газетных вырезок»), где была перепечатана поэма (см. номер за апрель 1906, с. 257–259), гласит:

Два года спустя поэму перепечатывает ежеквартальный журнал «Speaker» (сентябрь 1908 г.). С тех пор она много раз выходила в бесчисленных антологиях. Первой такой антологией, насколько мне известно, стала двухтомная «Книга поэзии», составленная Эдвином Маркхемом. «Странно, — отмечает Маркхем, — насколько (мне) известно, это единственное сколько-нибудь значительное поэтическое произведение, которое он написал».

Не менее странно то, что у Маркхема приводятся четыре строки «Эволюции», отсутствующие во всех других публикациях поэмы, какие я видел. В этой антологии последняя строфа начинается так:

Физика христианства» Фрэнка Типлера, специалиста по математической физике из Университета Тулейна, явилась продолжением его же «Физики бессмертия», ставшей бестселлером в Германии еще до того, как в нашей стране ее в 1994 году опубликовало издательство «Doubleday». В предыдущей книге Типлер утверждал: всякий, кто разбирается в современной физике, волей-неволей вынужден поверить, что в некий момент отдаленного будущего (Типлер называет его «точкой Омега», заимствуя термин у палеонтолога-иезуита Тейяра де Шардена) Господь воскресит каждого человека, когда-либо жившего на земле, и даже всех, кто мог бы жить! Наш мозг будет сохраняться в виде неких компьютерных аналогов, и мы обретем новые духовные тела, чтобы во веки веков счастливо пребывать в раю, описанном в Новом Завете.

В новой же книге, изданной «Doubleday» в 2007 году, Типлер заходит гораздо дальше. Он заявляет, что современная физика способна еще и представить убедительные объяснения всех чудес, лежащих в основе христианской веры, подтвердив тем самым их историческую достоверность, а заодно и дать интерпретацию множества чудесных событий, которые якобы продолжают иметь место; особенно это касается явлений, связанных с католическими святыми. «С точки зрения новейших физических теорий, — пишет Типлер во введении, — христианство — не просто религия, но и экспериментально верифицируемая наука». Перевернитесь в гробу, Мэри Бейкер Эдди!

Неудивительно, что Типлер стал консервативным, ортодоксальным католиком. Свое религиозное обращение он объясняет влиянием Вольфхарта Панненберга[113]. «[Он] провел пятнадцать лет в неустанных попытках — и наконец сумел убедить американского физика (то есть меня) в том, что христианство, неразбавленное кристально-чистое христианство, на самом деле может быть истинным и наука способна это доказать».

Воспринимать чудеса, пишет Типлер, можно:

1) как сверхъестественные события (возможно, вымышленные), которые нарушают законы природы (на этом, как хорошо известно, настаивал Дэвид Юм);

2) как весьма неправдоподобные события, устроенные Богом и при этом не нарушающие никаких физических законов.

Вторая точка зрения и составляет суть новой книги Типлера.

Кто-нибудь мог бы счесть Типлера христианским аналогом Иммануила Великовского. Ортодоксальный иудей, ревностный верующий, Великовский объяснял великие чудеса Ветхого Завета, ссылаясь на законы физики (см. статью Стэнсфилда «Креационизм, катастрофизм и Великовский», «Skeptical Inquirer», январь — февраль 2008). Иисус Навин смог заставить Солнце и Луну замереть в небе, ибо как раз в этот момент Юпитер изверг гигантскую комету, которая прошла вблизи Земли и ненадолго остановила ее вращение. Она же стала причиной того, что Красное море расступилось в то самое мгновение, когда Моисей повелел ему это сделать. С кометы дождем посыпалась съедобная манна, а потом небесное тело успокоилось, превратившись в Венеру.

Великовского не занимали новозаветные чудеса — в отличие от Типлера, который обращается к чудесам Нового Завета, но ни слова не говорит о событиях Ветхого. А было бы любопытно узнать, что он думает о страшной судьбе Лотовой жены или о страданиях Ионы во чреве кита. У Типлера имеется «природное» объяснение для всех чудес христианства, включая не упоминающиеся в Библии и исключая одно чудо, неопровержимо подтвержденное Римом в 1950 году. Причина всех необычайных событий — Бог, однако при этом «решительно никогда» не отменяется действие каких бы то ни было физических законов.

Типлер посвящает шестую главу Вифлеемской звезде. Он никоим образом не подвергает сомнению точность рассказа Матфея. Появление звезды не было ни каким-то сверхъестественным событием, ни кажущимся сближением Юпитера и Сатурна — астрономическим явлением, о котором пишут некоторые комментаторы Библии. На самом деле, как уверяет нас Типлер, в галактике Андромеды просто взорвалась сверхновая. Бог мудро подгадал так, чтобы вспышка сверхновой сигнализировала о появлении в Вифлееме его единственного сына.

Глава седьмая впервые открывает нам темную тайну Девственного Рождения. Оказывается, оно являло собой редчайший случай партеногенеза! Этот научный термин обозначает размножение, при котором яйцеклетку в недостаточной степени оплодотворяют мужские половые клетки. Явление весьма распространено среди некоторых позвоночных — например, у змей, ящериц, акул, индюков. Типлер не видит причины, почему такое не может происходить у людей, и подозревает, что это действительно иногда случается. Он убежден, что с Марией вышло именно так. Более того, он полагает, что партеногенез Марии можно подтвердить, если тщательно проанализировать кровь Иисуса с Туринской плащаницы!

В подлинности плащаницы автор не сомневается. Представлены две микрофотографии взятых с нее образцов крови, и Типлер заявляет, что их ДНК подтверждает девственность Марии. Да, Святой Дух действительно играл некую загадочную роль в Девственном Рождении, однако само рождение не нарушало никаких законов биологии. В Библии, напоминает Типлер, косвенно намекается, что Иосиф не поверил своей молодой жене, когда она отрицала, что к ее беременности имеет отношение какой бы то ни было мужчина.

Все консервативные христиане верят, что Христос был свободен от первородного греха, ставшего результатом грехопадения и затем передающегося всем потомкам Адама и Евы. Католики полагают, что и Мария избежала первородного греха. (Для католиков непризнание идеи Непорочного зачатия — ересь.) Как Типлер объясняет, почему Иисус и Мария отличаются в этом смысле от всех других людей?

Он дает поистине великолепный ответ: должны существовать особые гены — носители первородного греха! Типлер пишет, что когда-нибудь это подтвердят, идентифицировав такой ген, и тогда он, Типлер (которому пока что-то не удалось обнаружить присутствие подобных генов на Туринской плащанице), объяснит безгрешность Иисуса, а заодно и его матери.

(Дорогой читатель, мне тоже нелегко сохранять серьезное выражение лица, когда я излагаю воззрения Типлера.)

В восьмой главе повествуется о Воскресении Христа. Здесь Типлер ныряет в заумные глубины квантовой механики (КМ). Он твердо верит в так называемую «концепцию множественности миров», существующую в рамках КМ. Об этой фантастической гипотезе достаточно лишь сказать, что она предполагает реальное существование «мульти-верса» — Мультивселенной, состоящей из бесконечного числа Вселенных, подобных нашей. Миллионы этих параллельных миров содержат наши с вами точные копии. Типлер цитирует Стивена Хокинга, который якобы сказал ему, что концепция множественности миров в КМ «истинна до тривиальности».

Если Хокинг действительно так выразился, я полагаю, что он имел в виду следующее: концепция параллельных миров — всего-навсего удобный язык для КМ, но ее бесконечные параллельные миры не «реальны» в том же смысле, в каком реальна наша Вселенная. Однако для Типлера они очень даже реальны, и отрицать существование Мультивселенной — это, как ему представляется, «равносильно отрицанию того, что 2 + 2 = 4».

Вот вам характерная выдержка из Типлера. Она посвящена Воскресению Христа.

Хотя Типлер не считает нужным сообщить что-либо о воскрешении Лазаря и других оживлениях мертвых, упоминаемых в Новом Завете, все они, как нетрудно догадаться, имеют сходное объяснение.

Кроме того, Типлер рассказывает нам (держитесь!), каким образом Иисус ходил по водам. Христос проделывал это великое волшебство, «направляя нейтринный пучок» себе под ноги. Такие же нейтринные пучки ответственны за его вознесение в облака, а также за дематериализацию и повторную материализацию его воскресшего тела. Успение Марии объясняется сходным образом: Типлер рекомендует проверить, не осталось ли в ее гробнице следов субатомных частиц, которые должны были возникнуть при ее взятии на небо. Очевидно, Типлер полагает, что ее труп взлетел на небеса прямо из гробницы, а не во время погребального шествия, как гласит одно из преданий.

В девятой главе автор показывает, как физика объясняет воплощение Бога во Христе, а также реальное присутствие тела и крови Господней в хлебе и вине католического причастия.

Избавлю читателя от изложения других воззрений Типлера, согласно которым в течение ближайших пятидесяти лет компьютеры превзойдут человека по интеллекту. Автор описывает, как мозг, дарованный нам природой, заменят компьютерные аналоги — по мере того как Вселенная будет с неизбежностью приближаться к точке Омега. Когда же эта точка окажется достигнута, непрерывно эволюционирующий Бог станет всеведущим, в том смысле, что теперь он будет знать всё, что можно узнать, — и всемогущим, в том смысле, что он обретет способность совершать всё, что может быть сделано. Как учит Фома Аквинский, есть вещи, которые Господь сделать не в силах — например создать мир, где существуют логически недопустимые объекты наподобие треугольника с четырьмя сторонами или существа, являющегося одновременно и полноценным человеком, и полноценной лошадью. Лучше всего, добавляет святой Фома, не говорить, что есть вещи, которые Бог совершить не способен: следует говорить, что есть вещи, которые сделать невозможно.

Но Типлер предостерегает нас: еще до того, как истекут запланированные пятьдесят лет, разразится Армагеддон, и в этой битве применят такое оружие, по сравнению с которым ядерные бомбы покажутся «шариками из жеваной бумаги». Иудеи в массовом порядке станут обращаться в христианство. Типлер и посвящает свою книгу «Богоизбранному народу — евреям, которые впервые за 2000 лет приблизились к христианской вере». После Армагеддона Иисус во славе своей вернется, дабы править новой землей. Откуда всё это знает Типлер? Да об этом же сказано в библейском пророчестве! «Перед Вторым пришествием, — замечает он, — я ожидаю увидеть на Папском Престоле еврея».

Дочитав «Физику христианства», я какое-то время думал: а вдруг эта книга — тонкая, уморительно смешная мистификация? Но, увы, это не так.

Говоря о религиозной вере, я буду подразумевать под ней убежденность (не подкрепляемую логикой или наукой), что существует Бог и жизнь после смерти. Бертран Рассел в свое время определил ее шире — как «твердую уверенность в чем-то, для чего нет доказательств». Если под «доказательством» иметь в виду тот род поддержки, что оказывают нам разум и наука, тогда не существует доказательств бытия Божия и бессмертия, и потому дефиниция Рассела представляется мне замечательно четкой и лаконичной.

Столь чистую веру, не замутненную никакими доказательствами, легко окарикатурить. В своей «Воле к вере» Уильям Джеймс приводит замечание одного школьника: «Вера — это когда ты в чем-то таком убежден, но знаешь, что на самом-то деле это не так». Фидеисты, убежденные в том, что наука, в отличие от веры, не в состоянии познать истину, такую максиму не примут, но если изменить ее на «вера — убежденность в чем-то, истинность чего вам неизвестна», получится не самое плохое определение.

В христианской традиции понятие «вера» имеет два взаимосвязанных, но различных значения: иррациональная уверенность (в этом смысле здесь используется термин «вера») и доверие. Доверие Богу подразумевает и веру как уверенность. Нельзя доверять человеку, если вы не считаете, что он существует. В обоих библейских Заветах «вера» почти везде означает доверие. Часто отмечают, что в Библии нигде не приводится аргументов в пользу существования Бога. В Христовых проповедях вы их не отыщете. Реальность Бога принимается как должное, ее ни разу не подкрепляют доказательствами. Здесь я не буду рассматривать веру как доверие, а рассмотрю лишь веру как убежденность.

Автор Послания к Евреям начинает знаменитую 11-ю главу, посвященную вере, известным определением, которое Эдгар Дж. Годспид переводит так: «Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом». Для философского теиста это превосходная дефиниция веры как убежденности, хотя далее в этой главе перечисляются случаи веры, служащие примером скорее слепого доверия, нежели убежденности: эти случаи никакой теист-нехристианин не сможет принять как исторические свидетельства и даже как деяния, заслуживающие похвалы.

Так, я не верю, что Господь некогда утопил всех мужчин, женщин и детей на земле (не говоря уж о невинных животных), за исключением Ноя с семейством и других пассажиров его ковчега. Даже если признать, что это миф, нелегко восхищаться «верой» человека, способного представить Господа столь мстительным и немилосердным. Я не верю, что Бог повелел Аврааму убить единственного законного сына, принеся его в жертву. Я знаю, как оправдывают покорность Авраама, я читал книжку Кьеркегора «Страх и трепет», где об этом много сказано, однако, в отличие от Кьеркегора и автора Послания к Евреям, я не чувствую себя обязанным отыскивать что-то прекрасное или глубокое в этой отвратительной истории. Перед теми, кто не принадлежит к иудеохристианской традиции, Авраам предстает не как человек веры, а как безумный фанатик. Лучше бы он предположил, что внимает голосу Сатаны[116].

Еще труднее восхищаться Иеффаем, который также упоминается в 11-й главе Послания к евреям как человек большой веры и праведности. Поскольку в наше время лишь ортодоксальные иудеи да протестантские фундаменталисты тщательно штудируют Ветхий Завет, позвольте мне призвать вас, если вы принадлежите к числу либеральных христиан, раскрыть Книгу Судей, тоже 11-ю главу, и посмотреть, какие выводы вам удастся сделать из этой кошмарной истории. Прочтите, как Иеффай дал опрометчивый обет, что если он одержит победу над аммонитянами, то по возвращении с битвы принесет в жертву Господу того, кто первым выйдет из его дома навстречу ему. А вышла дочь — его единственное дитя. Невинная девушка так любила отца, что встретила его, танцуя и гремя тимпанами. Прочтите, как бедняжка, движимая своей великой «верой», сама содействовала ополоумевшему судье и воителю. «О Иеффай, судья израильский, — восклицает Гамлет у Шекспира[117], — какое у тебя было сокровище!»[118]

Ветхозаветный Бог, как и многие из тех, кто в него горячо «верит», изображается в Библии невероятно жестоким монстром. Философский теист, находящийся за пределами какой бы то ни было религиозной традиции, способен выстроить модели Бога, которые будут куда лучше Иеговы. Но при всем при том в Послании к Евреям (11:1), особенно в знаменитых строках, представленных в Библии короля Иакова, великолепно передана мысль о том, что вера (в форме убежденности) отлична от надежды и знания.

Я говорил о Боге и бессмертии как о нераздельных предметах веры; позже я еще вернусь к их связи. Теперь же позвольте мне заметить лишь, что, используя слово «Бог», я подразумеваю Бога, позволяющего нам жить после смерти. И когда я использую слово «бессмертие», я имею в виду именно такое посмертное существование — каким бы его ни сделал для нас Господь. Следуя воззрениям таких фидеистов, как Иммануил Кант и Мигель де Унамуно, а также подавляющего большинства теистов прошлого и настоящего, я полагаю, что эти две убежденности идут рука об руку и укрепляют друг друга.

Не то чтобы их совсем нельзя было развести. Многие мыслители исповедуют веру в Бога, но отрицают посмертное существование, однако почти в каждом случае оказывается, что Богу них — некое пантеистическое божество. Тому богу, что в известной мере синонимичен Бытию или Природе, явно незачем заботиться о том, будем ли мы, смертные, жить снова, но такой бог — это бог Спинозы или бесплотный Абсолют Гегеля и Ф.Г. Брэдли[119], и создан он явно не по образу человека. Персонифицированный бог, не дающий бессмертия, куда менее справедлив и милосерден, чем вы или я. Смысл персонифицирования Бога — именно в том, чтобы облагородить человеческие качества, а не принизить их.

Возможно, легче надеяться на загробную жизнь или даже верить в нее, не веря при этом в персонифицированного Бога, а существование после смерти рассматривать просто как элемент природы вещей[120]. Подобную точку зрения часто перенимают атеисты и пантеисты, верящие в переселение душ. Среди современных философов Джон Эллис Мак-Таггарт (Кембриджский университет) и американец Курт Джон Дюкасс, француз по происхождению, особенно выделяются среди прочих тем, что сочетают неверие в Бога с верой в существование человеческой души до рождения и после смерти человека. Роберт Ингерсолл, прославленный американский атеист, всегда с готовностью отвергал любой вид божества, однако он, как ни странно, оказался неожиданно терпим к идее загробной жизни. Конечно, можно надеяться на бессмертие, понимая при этом, что шансы невысоки, — точно так же, как вы надеетесь выиграть в лотерею, по-настоящему не веря, что именно вам выпадет счастливый билет.

Хоть и возможно верить в персонифицированного Бога, не веря при этом в бессмертие (и наоборот), оба случая встречаются крайне редко; так или иначе, они не играют никакой роли в моих дальнейших рассуждениях. Я солидарен с Унамуно: почти для всех теистов Бог — это главным образом тот, кто предоставляет бессмертие. Разве какой-нибудь из учителей веры подчеркивал это больше, чем Иисус? В первой главе своего труда «О трагическом чувстве жизни» Унамуно рассказывает, как он сказал одному крестьянину, что, может, и существует Бог, управляющий небесами и землей, но при этом не исключено, что мы не бессмертны в привычном смысле слова. Тогда крестьянин спросил: «А на что ж тогда Бог?»

Теперь рассмотрим истоки нашей веры. Что побуждает некоторых мужчин и женщин (в отличие от других) совершать это донкихотское душевное сальто, которое Кьеркегор именует «прыжком веры»? Что позволяет им переворачиваться вверх ногами (подобно Данте, достигшему центра Земли и начавшему карабкаться из Ада в Чистилище) и верить в Бога и бессмертие, хотя оба эти воззрения не подкрепляются ни разумом, ни наукой, более того — воззрения эти явно не выдерживают никакой критики?

Большинство людей вообще никогда не задумываются над тем, почему они верят в ту или иную религиозную догму. Они просто впитывают эти убеждения, часто противоречивые, перенимая их от родителей, близких, друзей, от тех культур, что их окружают. Но человек в какой-то степени всё же способен сам решить, верить ли ему в Бога и бессмертие, или, по крайней мере, он способен поразмыслить над таким решением. А тогда — что же можно сказать в оправдание этого прыжка?

Вероятно, в человеческую природу встроена естественная склонность к вере, в чем-то похожая на естественное желание выпить воды, когда испытываешь жажду. Но «естественная склонность» — это, конечно, понятие устаревшее. Воспользуемся современной терминологией: существует ли генетическая база для веры? Некоторые социобиологи делают такое допущение. Не исключено, что ее уравновешивает наследственная предрасположенность к атеизму, и перед нами что-то вроде противодействия разнонаправленных генетических импульсов, толкающих индивида то к эгоизму, то к альтруизму. Возможно, относительная сила этих двух тенденций зависит от их конкретного носителя, а кроме того, у каждой культуры — свои среднестатистические показатели этой силы? Я не знаю ответов на эти вопросы.

Предположим, не существует генетической основы ни для атеизма, ни для альтруизма. Те же вопросы появятся тогда на уровне биологической и социальной среды. Вполне очевидно, что большинство цивилизаций и культур, описанных в истории человечества, находились под властью тех или иных религиозных систем. Можно ли сказать, что в сравнительно здоровом обществе, хорошо справляющемся со своей работой по удовлетворению людских нужд, наиболее здоровые члены этого общества совершают «прыжки веры»? Даже Фрейд, для которого религия была сродни неврозу, допускал возможность того, что всем культурам необходимы религиозные иллюзии — для того, чтобы поддерживать счастливую и безопасную жизнь.

Советская философия официально создавалась и развивалась как атеистическая, и на протяжении многих десятилетий мы наблюдали в России необыкновенный религиозный эксперимент — попытку властей уничтожить веру в сознании всех граждан страны. Насколько это удалось? Если даже взять высших советских чиновников — кого среди них было больше, подлинных атеистов или же тайных верующих? Как повлияла на Россию атеистическая кампания советской власти — положительно или отрицательно? Существовала ли в России (да и где-либо еще, если уж на то пошло) прямая либо обратная зависимость между психическим здоровьем и верой? Я не знаю ответов и на эти вопросы.

Впрочем, есть один факт, с которым, пожалуй, согласится и атеист, и теист. У многих людей (возможно, у большинства) существует глубокое, неискоренимое желание жить, не умирать. Вероятно, именно это желание, этот страх упасть в «глухую черноту бездны» (слова лорда Дансени) — не более чем проявление генетических механизмов, помогающих избегать смерти. Или здесь нечто большее? Легко понять человека, представляющего себе смерть окончательным исходом, — всё в нашем опыте указывает на это, — однако я разделяю с Унамуно его сильнейшее недоверие к тем, кто кажется счастливым и хорошо приспособившимся к этой жизни, однако всерьез заявляет, что совершенно не хочет жизни следующей. Действительно ли такие люди имеют это в виду? Или же перед нами лишь маска, которую они считают респектабельной, а в глубине души, среди ночи или в какие-то мучительные мгновения они втайне надеются когда-нибудь с удивлением обнаружить существование милосердного Бога?

То, что «прыжок веры» совершается от страстной надежды и жажды — или, что одно и то же, от глубокого отчаяния и страха, — с готовностью допускает большинство фидеистов; во всяком случае, это относится ко мне самому и к фидеистам, которых я почитаю. Вера — проявление эмоции, чувства, а не разума. Вы скажете: но разве это не принижает веру? Человек — единственное разумное животное, разве не так? Нет, не принижает. Чувство отличает нас от зверей больше, чем разум (по крайней мере — в той же степени, что и разум). Унамуно пишет в замечательной главе, которую я уже здесь цитировал: «Я чаще видел кошку, проявляющей разум, чем смеющейся или плачущей». Верно. То же самое относится к моему настольному калькулятору.

Фрейд полагал, что вера — немногим больше, чем стремление взрослого человека обрести защиту, тепло и уют, какими окружают ребенка любящие родители. Разумеется! Что же еще? Фридрих Шлейермахер[121] всё это уже высказал, когда вел речь о том, что вера коренится в нашей «тварности», при которой наше выживание зависит от помощи извне.

Истинный фидеист всё это примет. Он даже может (по-моему — должен) сделать еще один шаг, финальный шаг, который станет еще одной уступкой атеистам. Мало того что нет никаких неопровержимых доказательств существования Бога или загробной жизни, наш опыт упорно твердит нам, что природе глубоко наплевать на судьбу всего человечества, что смерть погрузит каждого из нас обратно в «ничто», предшествовавшее нашему рождению. Надо ли растолковывать очевидное? При одном землетрясении погибают тысячи хороших людей. И где ваш Бог? Не только Бога нет, заметил Вуди Аллен, но даже и слесаря-то не дозовешься в выходные. Наше сознание настолько зависимо от физического, материального состояния мозга, что генетические нарушения, лекарства, травмы, болезни, операции и одряхление могут резко изменить нашу личность, способность нормально мыслить и действовать. Даже при обычном сне мы можем на время расстаться с сознанием. Если и имеется какая-то душа, умеющая существовать вне живой серой массы, содержащейся в нашем черепе, то эта душа скрыта от нас так же, как скрыт Бог.

Я согласен с Пьером Бейлем[122] и с Унамуно: если холодный рассудок созерцает мир, он видит не только отсутствие в нем Бога, но и веские причины заключить, что Бога нет вообще. И в этом «трагическом чувстве жизни» (термин Унамуно), в этом отчаянии приходит на помощь вера — не только как что-то внерациональное, но и как нечто по сути иррациональное. Для Унамуно великий символ верующего — Дон Кихот, его соотечественник. В вере действительно есть донкихотское начало. Давайте это признаем. Давайте допустим всё! Уму рациональному мир представляется миром без Бога, представляется миром, где нет надежды на иную жизнь. Считать иначе, верить вопреки очевидности, — это, конечно, род безумия. Атеист ясно видит, что на самом деле ветряные мельницы — это просто ветряные мельницы, что Дульсинея — бедная и невзрачная деревенская простушка, от которой неприятно пахнет. Атеист подобен Саре, которая вполне резонно насмехается над престарелым Авраамом, верящим, что Господь дарует им сына.

Что сказать в ответ? Как фидеисту признать, что вера — разновидность помешательства, греза, питаемая страстным желанием, и при этом все-таки утверждать, что человеку не обязательно быть безумным, чтобы совершить этот прыжок?

Те, что обладают крепкой верой, часто заявляют, что наделены непосредственным осознанием Господа: философы именуют такое знание «прямым». Мистики провозглашают, что воспринимают Бога так же, как человек воспринимает солнце, глядя на него. Мы не станем останавливаться на этих утверждениях. Они не имеют никакого веса для тех, кому неведом подобный опыт. Нельзя экспериментально подтвердить, что некто, объявляющий о такого рода контактах с Богом, действительно поддерживает с ним связь. Во многих случаях есть масса доказательств того, что на самом деле такие видения оказываются попросту иллюзией, галлюцинациями.

Кант выдвинул более тонкое доказательство, оно всем известно. Чистый разум, заметил Кант, не может ни доказать существование Бога или бессмертия, ни показать, что их существование невозможно. Однако живем мы не одним лишь чистым разумом, но и тем, что Кант назвал практическим разумом, а современные кантианцы именуют разумом прагматическим. У каждого, подчеркивает Кант, имеется чувство долга, самосознание (что-то вроде фрейдовского «сверх-Я», суперэго). Это чувство говорит нам, что есть различие между добром и злом и что наша обязанность — по мере сил быть как можно лучше и добрее, тем самым способствуя summum bonum, наивысшему благу человечества. Этот «нравственный закон» внутри нас является захватывающим, словно зрелище звездного неба[123], и настолько мощным, что мы не можем избавиться от убеждения: это «наивысшее благо» когда-нибудь всё же будет достигнуто.

Но оглянитесь вокруг. Без видимых причин страдают и умирают добродетельные люди, часто — дети. При этом люди порочные нередко живут долго и счастливо, ничем не болеют и мирно умирают от старости. Где же тут справедливость? Это может быть справедливо, замечает Кант, только если допустить существование иной жизни — жизни, в которой добродетель вознаграждается, а порок наказывается. Мало того, самосовершенствование в добродетели также требует от человека бесконечного времени, чтобы взращивать в себе нужные качества и с пользой применять собственный опыт. Наша жизнь обрывается, едва мы начинаем учиться жить. Если нет загробной жизни, если нет будущего, в котором окажется достигнута взаимосвязь между добродетелью и счастьем, тогда наше нравственное чувство ложно. Получается, что оно пробуждает в нас страстную надежду, которой не суждено сбыться.

Кант не рассматривает эти аргументы как доказательства в том же смысле, в каком доказывают математические теоремы или с высокой степенью вероятности утверждают о существовании какого-то факта или физического закона. Мы не в состоянии «знать», есть ли жизнь после смерти. Кант настаивает лишь на следующем. Если мы всерьез примем надежду, что по отношению к нашей жизни поступят справедливо, мы обязаны постулировать: загробная жизнь есть. А если существует загробная жизнь, должен быть и Бог, достаточно добрый и могучий, чтобы ее нам обеспечить. Верить в Бога и бессмертие — это не долг. Наш долг — всего лишь быть добрыми, и многие атеисты (Кант исключает из их числа Спинозу) могут быть очень добрыми. Но если мы хотим, чтобы наши убеждения соответствовали требованиям нашей нравственной природы, мы вынуждены ввести понятия Бога и бессмертия. Если же у нас есть вера, мы не только признаём их как постулаты: мы верим, что они истинны.

Что из этого должен вывести современный фидеист? Думаю, в защиту кантовских аргументов можно сказать многое, и я еще к ним вернусь. Пока же хочу заметить, что согласен с Унамуно: за тяжеловесным языком «Критики практического разума» кроется простой факт, в котором сам Кант не до конца отдавал себе отчет. Как человек из плоти и крови (если использовать одно из любимых выражений Унамуно) Кант горячо жаждал Бога и бессмертия. Возможно, он и думал, что постулировал существование Бога, чтобы уяснить смысл того, что человек смертен; на самом же деле он постулировал Бога, ибо ему нужен был Бог, чтобы жить. Впрочем, послушаем самого Унамуно. В первой главе своей книги «О трагическом чувстве жизни» он пишет о Канте так:

Кант заявлял, что необходимо ввести постулат Бога, дабы удовлетворить присущее всякому человеку желание нравственной справедливости. Унамуно с этим не спорит. Он лишь яснее Канта видит (или, может быть, сильнее Канта хочет это признать): стремление к моральной справедливости коренится в более глубинной страсти. Для Унамуно, для всех, кто не хочет умирать, кто не хочет, чтобы умирали те, кого они любят, Бог — необходимый постулат, позволяющий избавиться от этих невыносимых мучений. Легко произнести, что вот, мол, Бога не существует; но что на это скажет сердце? «Не верить в то, что Бог есть, или верить, что Бога нет, — это одно и то же, — пишет Унамуно. — А вот примиряться с мыслью, что Бога нет, — это уже совсем другое, такое примирение ужасно и отдает чем-то нечеловеческим. Нежелание, чтобы Бог был, превосходит самые чудовищные нравственные мерзости. Хотя, собственно говоря, те, кто отрицает Бога, отрицают его из-за того, что отчаялись Его найти»[124].

Унамуно любит напоминать читателям, что ведь в псалме 14 (стих 1) не говорится: «Сказал безумец в голове своей: нет Бога».

Есть и другой подход для того, чтобы попытаться оправдать веру. Я предпочитаю рассматривать его как обобщенный случай знаменитого «пари» Блеза Паскаля, но сначала давайте посмотрим, как это «пари» описывал сам Паскаль. Он принадлежал к Римско-католической церкви и, как все тогдашние католики, верил, что у каждой человеческой души — всего две возможных судьбы: либо вечное блаженство в раю, либо вечные муки в аду. Более того, он верил, что будущее состояние души зависит от того, принимает ли человек католические догматы. Таким образом, человек, знающий о доктринах Церкви, оказывается перед выбором — либо принять Церковь, либо отвергнуть ее. И в каждом случае доктрины Церкви могут оказаться истинными или ложными. Допустим, он принимает догматы. Выигрыш — неисчерпаемое блаженство (если Церковь права), если же она ошибается, то проигрыш — самый незначительный. Теперь допустим, что он отвергает католические доктрины. Выигрыш будет незаметен, если Церковь неправа, однако если она права, то его ждут вечные муки. Паскаль замечает: не правда ли, рассмотрев все эти возможные исходы, лучше сделать ставку на Церковь?[125]

Трудно представить себе, чтобы на читателя моей книги произвели впечатление эти Паскалевы рассуждения. Как указывали их бесчисленные критики, даже во времена Паскаля мусульманская религия уже предлагала столь же устрашающую альтернативу своим потенциальным новообращенным. Но если вы поставите на бессмертие и исламский рай, тем самым вы рискуете попасть в христианский ад со всеми его муками. Кто сможет по-настоящему принять все религии, сулящие подобный же выбор? Тем не менее за Паскалевым пари стоит более широкая идея, которую можно применить к вере в Бога и бессмертие вне связи с конкретными догматами спасения, проповедуемыми какой бы то ни было организованной Церковью. Это обобщение встречается еще в Платоновом диалоге «Федон», где передаются слова Сократа, который перед тем, как выпить цикуту, говорит: пожалуй, всё же имеет смысл рискнуть и поверить в загробную жизнь, «ибо прекрасна награда и надежда велика»[126]. В более поздние времена классическим защитником этого «обобщенного пари» становится Уильямс Джеймс в своей «Воле к вере» — работе, к которой я сейчас и обращусь.

Джеймс аргументирует свою позицию гораздо аккуратнее, чем он, как считается, обычно это делает. Прежде всего он проводит различие (принципиально важное для понимания дальнейшего) между «живым выбором» и «мертвым (тривиальным) выбором». Живой выбор подразумевает две альтернативы, два пути, которые одновременно удовлетворяют трем условиям:

Идею Джеймса можно изложить просто. Когда мы оказываемся перед живым выбором и когда у нас нет достаточных оснований принять рациональное решение, нам остается принять решение эмоционально — руководствуясь указаниями своей «чувственной природы», как называет это Джеймс. Кто станет отрицать, что, когда на нас обрушивается необходимость принять важное решение и голова этого сделать не может, в дело должно вступить сердце? Но Джеймс идет еще дальше. Он говорит, что, позволяя сердцу взять решение на себя, мы не совершаем ничего иррационального или абсурдного.

Вопрос «Существует ли Бог?» встает перед многими людьми (возможно, перед большинством) как выбор живой. И мы вынуждены этот выбор делать — в том смысле, что мы либо верим, либо нет, третьего не дано. Агностик может не настаивать на том, что Бога нет, но он все равно уже воспользовался своим правом выбора, остановившись на «не верить». Джеймс то и дело уподобляет агностика человеку, который отказывается воспрепятствовать убийству, которое совершают у него на глазах, или вычерпать воду из тонущего корабля, или спасти кому-то жизнь, перепрыгнув через расщелину. Метафоры чересчур мелодраматичны и уничижительны, однако главная мысль — вполне здравая. Если вы избегаете принимать эмоциональное решение по поводу какого-то живого выбора (когда для определенного вывода нет оснований), это само по себе является эмоциональным решением, которое может иметь серьезнейшие последствия. Подобно Кьеркегору, Джеймс говорит о вере как о «прыжке во тьму». Это прыжок через пропасть, на свой страх и риск. Конечно, надо быть дураком, чтобы совершить такой прыжок без всяких на то причин, однако если причин нет, выбор не является живым. Джеймс подчеркивает: решая, верить или не верить в Бога, многие люди осуществляют живой выбор, поскольку этот выбор повлияет на то, как они потом будут себя чувствовать и жить.

Да, мы совершаем прыжок веры на свой страх и риск, однако то же самое касается и решения не прыгать. Джеймс выражает это на политеистический лад. Человек, который «сам себя запирает в ловушку логики» и требует: «Пусть боги сами добьются, чтобы человек их поневоле признал, иначе тот их не признает вовсе», может «лишиться своего единственного шанса познакомиться с богами».

Свой трактат Джеймс заключает следующей выдержкой из Фицджеймса Стивена:[127]

Сходство с Паскалевым пари здесь очевидно, и в других своих текстах, особенно в трактате «Чувство рационального», Джеймс еще больше усиливает эту параллель. В сущности, он говорит следующее: вера в Бога и бессмертие не подкреплена логикой или наукой, но, поскольку она являет собой живой выбор, мы в данном случае не можем избегнуть эмоционального решения. Если «прыжок веры» делает вас счастливее, значит, для вас лучшая ставка в этом пари — вера. Вы много выиграете и мало потеряете. Вы имеете право на веру. (В более поздние годы Джеймс замечал, что ему следовало бы так и назвать свой трактат — «Право на веру».) Полагаю, Джеймсу бы понравилось, как формулирует идею такого же пари граф Мануэль в романе Джеймса Бранча Кэбелла[129] «Фигуры земли»:

Как мы уже видели в предыдущих главах, Джеймсу было свойственно время от времени впадать в риторику, из-за которой его взгляды так легко высмеивать. Приводимые им многочисленные примеры того, как «вера в факт помогает создать сам факт» (скажем, вера в чей-нибудь карьерный рост или в футбольную победу), явно не имеют никакого отношения к вере в Бога. Как будто вера в Бога может каким-то образом способствовать тому, что Бог станет реальностью! Джордж Сантаяна в своем блистательном очерке о Джеймсе[131] справедливо порицает того за эти излишества (которые, по-моему, являются плодом Джеймсова энтузиазма вкупе с его же путаной эпистемологией), однако нападки Бертрана Рассела (в его «Истории западной философии» есть глава, посвященная Джеймсу) бьют совершенно мимо цели — как и его критика Дьюи в следующей главе. Рассел всерьез предполагает, что с помощью системы аргументов Джеймса можно с одинаковой легкостью доказать и то, что «существует Бог», и то, что «существует Санта-Клаус», хотя Расселу следовало бы понять, что гипотеза Санта-Клауса не является живым выбором ни для кого, кроме разве что маленьких детей. Джеймс мог бы показать, что при определенных условиях ребенок имеет основания поверить в Санта-Клауса, однако, как только он повзрослеет настолько, что сумеет воспринять доказательства, противоречащие этой гипотезе, его вера тотчас же сменит знак на противоположный.

С другой стороны, Рассел, я полагаю, был прав, утверждая, что Джеймс часто писал так, словно его заботили одни лишь практические следствия мышления и деятельности, протекающих в предположении, что Бог есть, а не вопрос о том, действительно ли Бог существует. На мой взгляд, Джеймс не рассматривал веру на столь сверхъестественном уровне. Во всяком случае, большинство фидеистов относятся к вере иначе.

Следует понимать, что каждый, кто совершает прыжок веры, не говорит себе при этом: «На самом-то деле я толком не знаю, существует Бог или нет, и не знаю, будет ли жизнь после смерти, но я считаю эти убеждения удобными, так что сделаю-ка я вид, будто они верны». Возможно, какие-то философы и способны на такой сумасбродный подход к вере (его можно назвать «если бы»), но я никогда не встречал теиста, который мыслил бы таким образом. Совсем наоборот! Верующий обычно больше убежден в реальности Бога, чем в истинности каких бы то ни было научных гипотез.

Это верно даже по отношению к Канту. Явной ошибкой будет обвинять Канта в этом извращенном «als ob»[132], которое провозгласили некоторые его немецкие последователи. Да, вера в Бога не является знанием, но Кант, и он признавал это сам, отверг знание, чтобы расчистить место для веры. Для него, как и для Платона, воспринимаемый чувствами феноменальный мир, фанерой, открыт для ученых изысканий, но менее реален, чем трансцендентный мир, для которого фанерой — лишь тень. И это именно наше трансцендентное Я, в данное мгновение оказавшееся в ловушке пространства-времени, посредством веры убеждается в существовании трансцендентного Бога. Кант не только избегает упоминать о Боге как о постулате, принадлежащем к классу «если бы» и менее реальном, нежели Вселенная: нет, он утверждает прямо противоположное.

Немного личного, с вашего позволения. Милостью Божьей я совершил этот прыжок в отрочестве. Когда-то вера для меня неразрывно связывалась с уродливым протестантским фундаментализмом. Постепенно я его перерос и в конце концов решил, что даже не буду называть себя христианином (разве только захочу использовать это слово, чтобы ввести кого-нибудь в заблуждение), но вера в Бога и в бессмертие никуда не делась. Эти мучительные перемены во многом отражены в моем романе «Полет Питера Фромма». Изначальный прыжок не стал каким-то мгновенным и резким переходом. Для большинства верующих никакого перехода и нет. Они просто вырастают, принимая религию родителей, какова бы она ни была. А на других, как все мы знаем, вера обрушивается внезапно, и это обращение ошеломляет, как взрыв, как нежданный удар грома.

Джеймс называет «чрезмерной» убежденность, питаемую лишь сердцем. Но это не значит, что такая вера не является истинной. Это лишь значит, что такие убеждения принадлежат к некой особой разновидности. Почему я верю в теорему Пифагора? Потому что могу проследить за дедуктивным доказательством, основанным на постулатах Евклидовой геометрии, и потому что теорема подтверждается опытным путем. Но этот выбор не относится к категории живых. В каком-то смысле вера в формальную истину, провозглашаемую той или иной теоремой, является тривиальной, пустой верой. Она говорит мне лишь о том, что если я приму определенные аксиомы, а также правила для манипулирования определенными символами, то я смогу создать цепочку таких символов, которую можно будет интерпретировать как Пифагорову теорему. Я верю в формальную истину этой теоремы во многом по тем же причинам, по каким я верю, что не существует женатых холостяков.

Математические теоремы полезны, так как они приложимы к материальному миру, однако эти приложения (как я уже говорил раньше) требуют того, что Рудольф Карнап назвал правилами соответствия: пример — отождествление числа 1 с камешком или звездой, а прямой линии — с лучом света. Переходя от чистой математики к прикладной, мы сразу же попадаем в царство, где гипотезы становятся шаткими, и самое лучшее, что мы можем для них сделать, — это оценить их по степени достоверности. Естественным образом мы сильнее всего верим в те положения науки, что кажутся нам успешнее подтвержденными, но вера в Бога способна нести с собой убежденность, проистекающую из самого сердца, и она сильнее, чем любое мнение относительно мира. Мне легче поверить, что любой научный факт или закон — не более чем мимолетная иллюзия, навеянная Великим Фокусником и обреченная перемениться, когда Великий Фокусник решит исправить свое Правило, нежели поверить, что этого Великого Фокусника не существует[133]. Но это знание — явно не того же рода, что в математике или прочей науке. Вполне тривиальная истина: мы верим в то, о чем знаем (или думаем, что знаем). Но поверить в то, чего мы не знаем, на что мы лишь надеемся, но не можем увидеть, — вот самая сущность той веры, о которой я веду речь.

Я не без удовольствия готов вместе с Унамуно признаться в том, что у меня нет никаких оснований для веры в Бога, за исключением страстного желания, чтобы Бог существовал и чтобы я, как и другие, никогда не прекращал существовать сам. Поскольку я всем сердцем верю, что Господь поддерживает всё сущее, из этого следует, что мой прыжок веры (каким именно образом — это за пределами моего понимания) явился своего рода ответом на просьбу Бога, находящегося вне меня и пожелавшего, чтобы я поверил, — и Бог внутри меня откликнулся на этот призыв. Теисты заявляли то же самое тысячи раз. Давайте послушаем, как говорит об этом Унамуно[134]:

Добавить к этому нечего. Глубинная сущность прыжка веры остается смутной. Признаться, я понимаю ее не больше сущности фотона. Я перечислил несколько элементов, которые способны стать основанием для веры; многих я не назвал; и любой из них Господь может использовать, дабы подтолкнуть кого-то к такому скачку. Не знаю, не знаю! У истоков прыжка, да и у истоков всякого решения, лежит тайна свободной воли, тайна, неотделимая для меня от загадок времени или причинности, от тайны воли Господней.

Если у вас, как и у меня, Честертон любимый герой, то вы сразу обнаружите, что «Разноцветные земли» насыщены его чудесными ранними текстами. Книгу составила Мейзи Уорд в 1938-м, спустя два года после смерти автора. Уорд была другом и биографом Г.К.Ч. Надо заметить, что с тех пор вышли десятки его жизнеописаний, однако так и не появилось ничего лучше и точнее работы Уорд — 685-страничной книги «Гилберт Кийт Честертон».

Заглавный рассказ в «Разноцветных землях» повествует о чудаковатом молодом человеке, который дает мальчику Toмми по очереди посмотреть сквозь четыре пары цветных очков, окрашивающих всё вокруг в синие, красные, желтые или зеленые тона. Юноша сообщает Томми, что в детстве его зачаровывали цветные очки, но вскоре он устал видеть мир однотонным. Он объясняет: в городе алом, как роза, не увидишь цвет розы, потому что там всё алое. По совету могущественного волшебника юноша пишет пейзаж по собственному хотению:

Насколько я знаю, Честертон не читал ни одной из четырнадцати книг Л. Фрэнка Баума о Стране Оз. Думаю, он бы изумился, узнав, что у каждой из пяти областей Страны Оз — свой цвет. Страна Жевунов — голубая, земля Мигунов — желтая, южная провинция Болтунов — красная, северная провинция Гилликинов — фиолетовая, а Изумрудный город — конечно же зеленый. Честертон любил каждый цвет. В одном из своих лучших эссе, «Сияние серого цвета»[137], он превозносит могущество серого, оттеняющего другие цвета, которые на его фоне кажутся лишь ярче.

В своем весьма тонком предисловии к «Разноцветным землям» Мейзи Уорд напоминает нам о том, что Г.К.Ч. именовал «центральной идеей» собственной жизни, — о том, что людям следует учиться воспринимать всё, от подсолнуха до космоса, как чудо и вечно испытывать благодарность за эту привилегию — быть живыми. Ведь мироздание было бы куда проще и его было бы куда легче понять, если бы не существовало ничего, верно? Это ощущение восторженного трепета перед невероятной, устрашающей загадкой того, почему есть «что-то», а не «ничто» (или, как написал однажды Стивен Хокинг, почему Вселенная «дает себе труд существовать»), — ощущение это может вызвать чувства настолько близкие к сартровской «тошноте», или «головокружению метафизического удивления», как именовал его Уильям Джеймс, что, если бы оно возникало дольше, чем на несколько мгновений, мы бы сошли с ума. В «Разноцветных землях» это чувство пронизывает две миниатюры — эссе «Чудо деревянного столбика» и рассказ «Тоска по дому не выходя из дома».

Вот фрагмент «Чуда деревянного столбика»:

«Тоска по дому не выходя из дома» предвосхищает давно забытый роман Честертона «Жив-человек»[139] (в 2000 году его снова издал «Dover», в мягкой обложке). В этом рассказе человек с невозможным именем Бел Ветр пускается в кругосветное путешествие, чтобы вновь обрести угасшее было чувство благодарности и восхищения своей женой и домом. В «Жив-человеке», одной из самых смешных фантазий Г.К.Ч., Бел Ветр заменен Инносентом («Невинным») Смитом, который колесит по миру с той же целью, что и Ветр. Настоятельно рекомендую вам прочесть этот любопытнейший роман. Главу о нем можно найти в моей «Фантастике Гилберта Честертона».

Одно из прекраснейших стихотворений Честертона, «Второе детство», посвящено знакомому многим чувству изумления перед Вселенной, которая для атеиста является, как заметил Честертон в эссе о Шелли, «самым изысканным и сложным из шедевров, когда-либо созданных анонимным «никем»». Мне кажется, «Детство» — в ряду величайших религиозных стихотворений всех времен и народов. Позвольте мне привести его целиком:

11 ноября газета опубликовала возражение одного из местных читателей:

17 ноября я ответил:

Конечно же «социализм» — понятие необычайно расплывчатое. Если понимать под ним демократическую власть, вынужденную перераспределять богатство, чтобы оплачивать то, что приходится делать правительству и чего не может делать частный предприниматель, тогда все политики, называющие себя либералами или прогрессистами, автоматически становятся социалистами. Но, в отличие от европейских политических лидеров, они не могут себя таковыми назвать (причины объясняются выше — в язвительном замечании Томаса по поводу ревматизма).

Но я не политик, а всего лишь журналист, поэтому не боюсь сказать, что я — демократический социалист. Русскому марксизму (особенно той его форме, которую он обрел при Сталине, уничтожившем больше собственных граждан, чем даже Гитлер) никто не противостоял яростнее демократических социалистов, в России и за ее пределами. У демократического социализма — безупречная и почтенная история. И он никоим образом не является «дорогой к рабству».

Обаме придется нелегко. У себя в стране он вынужден будет иметь дело с рецессией, которая грозит обернуться депрессией, а за границей — с фанатичным Ираном, вооруженным ядерным оружием и страстной ненавистью к Израилю и Соединенным Штатам. Слава богу, у нас сейчас нет президента-путаника и вице-президента — пятидесятницы, сомневающейся в эволюции, признающей исцеление верой и не так давно посещавшей пастора, который в моменты религиозного экстаза начинает вещать на неизвестных языках. Может быть, какой-нибудь репортер наберется храбрости и спросит Сару Пэйлин, когда же она ожидает Второго пришествия Христа, дабы тот установил Царствие Небесное на земле?

Нетрудно понять, что случилось с нашей экономикой в 2008 году. Даже Алан Гринспен закончил свою невразумительную речь, обращенную к Конгрессу, признанием, что он совершил в свое время непростительную ошибку, переоценив способность свободного рынка справляться с экономическим спадом. Страна качнулась назад, к временам Герберта Гувера, который говаривал, что правительство может справиться с депрессией, лишь «дав ей выдохнуться». Алан Гринспен обратился в Алчного Гринспена. Перед тем как уйти в отставку, руководители корпораций отхватывали или пытались отхватить прощальные премии в десятки миллионов долларов на каждого.

Однажды на манхэттенском симпозиуме я стал свидетелем выступления постаревшего Нормана Томаса. Голос его по-прежнему оставался ясным и сильным, но ходил он уже с большим трудом. Медленно карабкаясь на сцену, он произнес два слова, вызвавшие в зале бурю хохота: «Ползучий социализм». Осенью 2008 года это ползание стало прыжком. По иронии судьбы прыжок организовали не либералы из демократической партии, а консервативные экономические советники Джорджа Буша! Много ли экстренных рычагов регулирования, введенных правительством, сохранится, когда кризис минует? Гринспен этого не знает — как и мы с вами.