Двадцать девять лет назад в мексиканских лесах Чиапаса обнаружили храм, расписанный изнутри великолепными фресками. Это был храм города разрисованных стен древнего загадочного народа майя.
Кто он, этот удивительный народ-строитель? Откуда он пришел? Как и когда зародилась его культура? Кто научил его писать? Какими знаниями должен был он владеть, если календарь майя, созданный два тысячелетия назад, оказался точнее нашего календаря?
На эти и другие вопросы дает ответ книга В. Кузьмищева «Тайна жрецов майя».
Книга написана своеобразно и увлекательно. Она делает читателя свидетелем событий далекого прошлого и участником сложнейшего процесса дешифровки — важнейшего открытия наших дней.
Костер никак не разгорался. Люди с факелами в руках, в масках и длинных одеяниях, будто призраки, метались вокруг сваленных в груду странных предметов. Желтые, с виду безобидные языки пламени нехотя лизали их… Но вдруг, словно спохватившись, костер зловеще заревел. Казалось, он звал к себе, одновременно о чем-то предостерегая молчаливую, понуро-неподвижную толпу индейцев. Она вздрогнула, пришла в движение, однако стальное кольцо закованных в доспехи солдат, окружавших костер, остановило внезапно вспыхнувший порыв.
При ярком свете костра фигуры монахов, главных устроителей этого обычного для тех времен зрелища, стали мрачнее: на лицах и одежде плясали багровые, желто-красно-черные пятна.
Рядом с костром возвышался свежесрубленный помост. На нем в окружении пестро разодетой свиты — бархат, шелк, кружева — в высоком кресле сидел главный алькальд, наместник испанской короны на землях лишь недавно завоеванного конкистадорами полуострова Юкатан. Здесь же толпились святые отцы, а впереди, на самом краю помоста, стоял тот, кто зажег этот зловещий огонь в городе Мани — одной из древних столиц индейцев майя. Это был первый провинциал Юкатана и Гватемалы Диего де Ланда. Ему исполнилось только 38 лет, а между тем духовная власть францисканского монаха распространялась над обширнейшей территорией.
Примерно за год до этого среди испанцев поползли слухи, что недавно обращенные в христианство индейцы Юкатана снова стали тайно поклоняться языческим идолам, появились жрецы-пророки, предсказывавшие по своим еретическим книгам скорую гибель завоевателям. Провинциал Диего де Ланда не сомневался, что книги начертаны по наущению дьявольскому. Он приказал хватать всех, кто вызывал подозрение, и под пыткой добиваться признания в отступничестве от святой католической веры. Трибуналы инквизиции свирепствовали по всей провинции.
Монахи и солдаты рыскали повсюду в поисках языческих святынь; особенно настойчиво искали рукописи-книги. Их следовало уничтожить — таково было решение первого провинциала.
Среди окружения Диего де Ланды был индеец, великолепно осведомленный во всем, что касалось прошлого народа майя. Он принадлежал к знатному индейскому роду Чи и приходился внуком владыке города Мани, правившего здесь еще до прихода испанцев. При крещении ему дали христианское имя Гаспар Антонио. Так Гаспар Антонио Чи стал верноподданным католиком. Но даже он, ревностно служа испанцам, не смог убедить провинциала Ланду, что книги-рукописи сами по себе никому не угрожают, что в них лишь прошлое индейцев майя, описание древних обычаев и обрядов, астрономического календаря, важнейших исторических событий. Правда, Гаспар Антонио с нескрываемым почтением подтверждал, что рукописи содержат длинный перечень языческих богов, обрядов и праздников в их честь и иную ересь. Для Диего де Ланды этого было вполне достаточно, чтобы предать еретические книги вместе с другими индейскими святынями аутодафе. И 12 июля 1562 года палачи разожгли костер.
Преследования еретиков, сопровождавшиеся невероятными жестокостями, продолжались. «Слава» о них разнеслась далеко за пределы Юкатана. Власти вынуждены были направить на полуостров епископа Тораля, чтобы на месте ознакомиться с деятельностью Диего де Ланды по «спасению душ» туземцев. Жестокость францисканца поразила даже этого верного служителя испанской короны и католической церкви, и Тораль приказал немедленно приостановить преследование индейцев отступников.
Диего де Ланда вскоре выехал в Испанию; ему надлежало предстать перед советом по делам Индий. Но совет оправдал Ланду, и через несколько лет он вернулся на Юкатан уже в качестве епископа.
Так погибли сотни, а может быть, и тысячи рукописей индейцев майя, сожженные на костре францисканским монахом. Так погибли книги, которые, несомненно, могли помочь раскрыть многие тайны одной из величайших в мире цивилизации индейцев майя. Так фанатик монах, приведенный в ярость своим бессилием искоренить среди индейцев языческую веру, похитил у человечества историю целого народа.
Тысячи рукописей, сотни тысяч исписанных разными почерками страниц хранятся в архивах Испании. О чем они только не рассказывают! Сколько труда вложили в них безымянные переписчики! День и ночь скрипели они гусиными перьями, записывая под диктовку или переписывая с листа доносы и жалобы, прошения и рекомендации, невероятные рассказы о правдивых историях и правдоподобные описания небылиц. Здесь и сообщения, поведанные осведомителями-индейцами, и длинные богословские рассуждения ученых-монахов, и родословная какого-нибудь туземного царька…
Сколько тайн, сколько человеческих трагедий скрывают пожелтевшие от времени страницы рукописей?..
Сколько лет, а может, столетий назад их раскрывали в последний раз? Или они недвижимо лежат с тех пор, как впервые попали сюда?
Иногда среди покрытых пылью книжных полок появляются странные люди. С удивительной настойчивостью и терпением бережно перелистывают они страницу за страницей, вглядываясь в незнакомые почерки неведомых составителей.
Что ищут они в тысячах исписанных страниц? Может быть, описание местности, где столетия назад был спрятан сказочный клад? Или документы, чтобы получить богатое наследство?.. Эти странные люди, чем-то неуловимо похожие друг на друга, не кладоискатели и не ловцы чужих богатств. Но кто же они?
Аббат Шарль Этьен Брассер де Бурбур — известный французский американист — словно зачарованный смотрит на манускрипт, еще минуту назад лежавший на одной из полок библиотеки Мадридской академии истории в груде точно таких же неприметных тетрадей. Читает и перечитывает название:
Дрожащей рукой Брассер де Бурбур переворачивает страницу:
В первое мгновение он ничего не понимает: имя автора… год 1566-й… Все совпадает, но… Брассер де Бурбур внимательно перечитывает название манускрипта и наконец замечает то, что ускользнуло от его сознания: «…извлеченное из сообщения, которое написал брат Диего де Ланда…»
Значит, это не оригинал рукописи епископа Ланды, о которой упоминают испанские историки XVI и XVII веков и которая вот уже два столетия считалась навсегда утерянной? Но тогда что это?
Пальцы не слушаются. С огромным трудом, словно тяжелые каменные плиты, переворачивают они страницы рукописи. Вот начало:
«Юкатан не остров и не мыс, выступающий в море, как полагали некоторые, а часть материка. Ошибались из-за мыса Коточ, который образует море, входящее через проход Ассенсьон в бухту Дульсе, и из-за мыса, который образует Ла Десконосида с другой стороны, по направлению к Мексике, перед тем, как прибыть в Кампече, или из-за обширности лагун, образуемых морем, входящим через Пуэрто-Реаль и Дос Бокас…»
Текст читается с трудом. Глаза не привыкли к замысловатым закорючкам. Да и тот, кто выводил их на бумаге, еще не устал и старается поразить будущего читателя вычурной красивостью своего почерка.
Брассер де Бурбур переворачивает страницу:
«…Эта провинция на языке индейцев называется „у луумил куц йетел кех“, что означает „страна индюков и оленей“; они называют ее также „Петен“, что означает „остров“, так как их вводят в заблуждение упомянутые бухты и заливы…»
Сомнений нет — текст староиспанский, по-видимому середины XVI века. Об этом красноречиво свидетельствует построение фраз: они кажутся неуклюжими, слишком длинными и в то же время как бы обрубленными с обоих концов.
Перевернута еще одна страница:
«…Первыми испанцами, приставшими к Юкатану, были, как говорят, Херонимо де Агиляр, родом из Эсихи, и его спутники…»
Замелькали имена испанских конкистадоров, чаще других Франсиско Монтехо, первого губернатора Юкатана. Дальше, дальше… Теперь страницы не кажутся тяжелыми…
«…Хотя эти люди были просвещены в религии, а юноши преуспели (в учении), как мы говорили, они были совращены (снова) жрецами, которых имели в своем идолопоклонстве, и сеньорами и возвратились к почитанию идолов и жертвоприношениям не только курениями, но и человеческой кровью.
Вследствие этого братья сделали расследование, попросили помощи у главного алькальда и схватили многих. Их подвергли суду, и было устроено аутодафе, на котором многие попали на эшафот и были одеты в позорные колпаки, острижены и подвергнуты бичеванию, а другие одеты в санбенито на определенное время. Некоторые от огорчения повесились, обманутые демоном, но в общем все проявили много раскаяния и желания стать добрыми христианами.
В это время прибыл в Кампече брат Франсиско — Тораль, францисканец, родом из Убеды, который до этого 20 лет находился в Мексике и пришел в качестве епископа Юкатана…»
Как странно описаны страшные события 12 июля 1562 года! Столь невозмутимо спокойно о них мог рассказать только один человек, тот, кто сам организовал избиение индейцев и уничтожил священные реликвии майя, предав их аутодафе. В названии и в некоторых местах рукописи автор упоминает свое имя, скромно называя себя «брат Ланда». Конечно, нужно будет много раз прочесть и изучить каждую страницу, чтобы окончательно решить, кто именно написал этот труд, однако уже сейчас ясно одно: рукопись не фальсификация!..
Волновался Брассер де Бурбур не напрасно. Находка означала великую удачу — вернее, закономерный результат настойчивых поисков французского аббата и ученого. Она открывала след, который вел к древним майя. По иронии судьбы этот след, эту «тропинку» отдавал в руки человечества тот, кто уничтожил важнейшие документы для изучения истории народа майя, их рукописи.
Диего де Ланда сжег рукописи майя в 1562 году. Брассер де Бурбур обнаружил манускрипт через триста лет, в 1863 году, однако потребовалось еще сто лет, прежде чем выяснилось, что находка Брассера де Бурбура действительно открыла перед учеными возможность пойти по следу, который оставил в своем «Сообщении о делах в Юкатане» францисканский монах.
Обнаруженный Брассером де Бурбуром манускрипт был копией составленного Ландой «Сообщения о делах в Юкатане», переписанной с должным старанием тремя неизвестными писцами в 1616 году. Она хорошо сохранилась, сравнительно легко читалась, и, хотя переписчики допустили (очевидно, сознательно) ряд сокращений, к счастью, они сохранили наиболее ценные части оригинала, в том числе список 27 алфавитных знаков, которыми, по словам Ланды, пользовались писцы древних майя.
В своем сообщении Ланда дал огромную и ценнейшую информацию об индейцах майя. Она помогла раскрыть многие тайны их великой цивилизации.
В «Сообщении о делах в Юкатане» Ланда записал легенды о прошлом майя. Многие из них, очищенные от двойной мистической приправы — майя и католической, легли в основу хронологии и истории майя. Он рассказал о быте, обычаях и религии народа, о том, чем питались майя, как одевались и что строили, чему радовались и отчего печалились; как женились, воспитывали детей и хоронили умерших; описал их ремесла, торговлю, земледелие и даже правосудие. Но больше всего внимания Ланда уделил разоблачению их веры. Его подробные, хотя и тенденциозные, ведь он был католическим монахом, записи довольно полно раскрывают духовный мир майя, мрачный и откровенно жестокий во всем, что касалось их религии.
Ланда помог понять и изучить на основе собранного в сообщении богатейшего материала систему летосчисления и календаря майя. В результате календарные знаки как в рукописях, так и на других памятниках культуры майя сравнительно легко поддались расшифровке и стали достоянием ученых.
Наконец, Ланда довольно подробно, хотя и путано, рассказал о письменности майя и записал «алфавит», ставший впоследствии знаменитым. Конечно, Ланда не предполагал, что три столетия спустя вокруг «алфавита» возникнут ожесточенные споры и начнется полемика длиною в целый век; что его «алфавит» будет порождать надежды и с одинаковой легкостью убивать их…
Иными словами, Диего де Ланда и его «Сообщение о делах в Юкатане» сегодня, как и сто лет назад, стоят в центре всех исследований, которые связаны с историей и культурой древних майя.
Однако разве Ланда не уничтожил все рукописи майя и тем самым не «обезвредил» составленный им самим «алфавит»?
К счастью, от костров испанской инквизиции чудом уцелели три рукописи майя. Кроме того, на древних архитектурных сооружениях этого великого народа-строителя были обнаружены многочисленные знаки, весьма схожие с теми, что заполняли рукописи. Во время раскопок, которые к моменту открытия Брассера весьма робко, но все же велись на развалинах древних столиц, крупных центров и больших и малых городищ майя, археологи нашли высокие продолговатые камни — стелы, сплошь разукрашенные теми же таинственными знаками. Надписи попадались и на пластинах, статуэтках и других мелких украшениях. Словом, к концу XIX века накопилось немало текстов майя.
Казалось, теперь перед учеными стояла предельно ясная задача: пользуясь «алфавитом» Ланды, который к тому же дает в своем сообщении три примера написания с его помощью слов, прочесть древние рукописи и другие тексты. Но попытки решить столь простую на вид задачу потерпели провал.
Первым приступил к чтению знаков письма майя сам Брассер де Бурбур. И он действительно «прочел», но только не знаки, а то, что ему хотелось. «Ожившие вулканы… содрогание земли… извержение лавы…» в «переводе» Брассера де Бурбура, который был страстным сторонником существования и гибели Атлантиды, впоследствии оказались… лишь списком дней из календаря майя.
Подобных «переводов» появилось немало; они делались как с помощью «алфавита Ланды», так, впрочем, и без него. Рекорд фантазерства принадлежит французу Ле Плонжону: он умудрился объявить «космогонической поэмой» о гибели Атлантиды названия букв греческого алфавита — альфа, бета, гамма и т. д.!
Правда, серьезные ученые сразу же отвергали подобные дилетантские «открытия» незадачливых дешифровщиков.
Уже в 1881 году знаток древневосточных письмен Леон де Рони предпринял первое серьезное изучение. Сделав предположение, что письмо майя — иероглифическое, то есть аналогично древним иероглифическим письменам Китая, Египта, Вавилона, он стал искать в нем три типа знаков, являющихся теми «китами», на которых держится любое иероглифическое письмо: идеографические, передающие корни слов; фонетические, передающие один слог или один звук; ключевые, или детерминативы, — знаки, которые употребляются для пояснения смысла слова, хотя сами не читаются. Например, слово «лев» может служить для обозначения животного и собственного имени; благодаря знаку-детерминативу читатель определит, о чем идет речь.
Используя знаки «алфавита Ланды» и остроумно комбинируя их с материалами рукописей, де Рони удалось обнаружить знаки-идеограммы для названий цветов, найти иероглифы, обозначающие четыре стороны света. Более того: он показал, что в письме майя были фонетические (то есть алфавитные или слоговые) знаки, и привел пример слова, записанного такими знаками: куц
Работы Леона де Рони продолжил американский ученый Сайрус Томас, однако вместо ключа к дальнейшей дешифровке письма майя их усилиями невольно был создан крепкий замок, который закрыл двери перед несколькими поколениями исследователей, пытавшихся проникнуть в тайну письма. Дело в том, что и де Рони, и особенно Сайрус Томас допустили массу произвольных толкований знаков.
Как ни старались переписчики рукописи Ланды, они все же сильно исказили знаки «алфавита», и отождествить их с древними иероглифами было чрезвычайно трудно. Именно поэтому оба ученых допустили серьезные палеографические ошибки.
Случилось так, что эти досадные сами по себе ошибки сыграли роковую роль в исследовании письменности древних майя. Ошибочное определение рисунка знаков породило утверждение, что письмена майя нельзя читать, как, скажем, древнеегипетские или китайские иероглифы, ибо им не соответствуют какие-либо единицы языка, а можно лишь толковать тот или иной знак. Следовательно, говорили ученые, письмо майя является иконографическим, то есть каждый знак или группа знаков — это «икона», изображение чего-то совершенно конкретного, а раз так, толкование одного знака ни на йоту не поможет толкованию другого.
Идейным вождем этих ученых стал американский профессор Эрик Томпсон, многие годы считавшийся непререкаемым авторитетом в науке о древних майя. Он громил любую попытку доказать, что письменность майя иероглифическая, используя для этого ошибки своих оппонентов, главным образом в палеографии, иными словами, в умении правильно определить рисунок знака или их сочетания. Томпсон безапелляционно объявил, что Ланда ошибся в попытке получить алфавит майя у своего «консультанта», ибо знаки майя обычно передают слова, изредка, может быть, части сложных слов, но, решительно настаивал Томпсон, не буквы алфавита.
Даже крупный американский лингвист, один из пионеров современного языкознания, Бенджамен Ли Уорф, выступивший против этого категорического и безапелляционного суждения своего соотечественника, был подвергнут уничтожающей «критике» Томпсона. На работах Уорфа был поставлен крест. К сожалению, он допустил серьезные палеографические ошибки в своей попытке на практике доказать, что письмо майя было иероглифическим и передавало звуковую речь, а не набор разрозненных знаков-ребусов, что и предопределило финал научной баталии.
След, который нашел Брассер де Бурбур, казалось, был утерян окончательно.
Перед вами рукопись на неизвестном языке. Вернее, вы еще только предполагаете, что стройные ряды и колонки тщательно выведенных замысловатых знаков и значков, разноцветных рисунков и орнаментов являются рукописью. Иногда проходят годы и даже десятилетия — история знает такие примеры, прежде чем предположение превращается в твердое убеждение, что это действительно рукопись.
Молодой дешифровщик, впрочем, пока только он один называет себя так, уже в который раз вглядывается в серо-белые листы фотобумаги, на которых изображены страницы рукописей.
Одна хранится в Дрездене. На длинной полосе бумаги, сделанной из луба фикуса и сложенной складками наподобие веера или мехов у гармошки, волосяной кисточкой на 74 страницах нанесены таинственные знаки и непонятные рисунки. Другая рукопись, хранящаяся в Мадриде, состоит из двух фрагментов — всего 112 страниц — и также сложена складками, однако у нее нет начала, это сразу видно, и конца. В еще худшем состоянии рукопись, найденная Леоном де Рони в архивах парижской библиотеки. Это даже не рукопись, а фрагмент из 24 страниц, к тому же сильно поврежденный. И все. Все, что уцелело от костров испанской инквизиции.
С чего начать? Как заставить рукопись заговорить? А может быть, американский профессор прав, и они вообще не умеют говорить?
Тогда, много лет назад, выпускник Московского университета Юрий Кнорозов не мог дать ответа на эти и еще многие другие вопросы, возникавшие у каждого, кто хоть раз увидел рукописи майя. Он знал многое — вернее, почти все, что было опубликовано в мировой печати об этих манускриптах. Он изучил древние письмена Старого Света, тщательно присматриваясь к особенностям иероглифики китайцев и древних египтян; он искал социально-исторические причины возникновения письма у народов, которые прошли примерно тот же исторический путь, что и майя. Он был лингвистом, историком… Он считал, что гуманитарные науки следует вывести на уровень точных, и много думал о новом открытии, о кибернетике, о возможностях ее применения в лингвистике, о совершенно невероятном на первый взгляд сочетании «думающих» машин с наукой языкознания… Это была мечта, но мечта, построенная на строгом научном анализе. Молодой ученый понимал, какой невероятно тяжелый труд ждет его впереди, сколько препятствий придется преодолеть, сколько неудач и разочарований поджидает его.
Однако он знал, он непоколебимо верил, что рукописи можно заставить заговорить. Только вот как?..
Шел 1950 год.
Они пришли с севера, и даже слово «север» — «шаман» на их языке — связано с понятием «древний», «оставшийся позади». Трудно сказать с достоверностью, когда индейцы майя заселили вначале земли Гватемалы и Гондураса, а затем и полуостров Юкатан. Скорее всего в первом тысячелетии до нашей эры, и с тех давних пор история, культура, вся жизнь майя связаны с этой опаленной солнцем, залитой тропическими ливнями, заросшей буйной растительностью, затопленной болотами землей.
На этой земле сегодня проживает около двух миллионов человек, принадлежащих к большой языковой семье майя-кичэ. Они потомки тех, древних майя. (Мы будем пользоваться термином «майя», применяя его ко всей языковой семье майя-кичэ, населяющей в настоящее время территорию, в которую входят полуостров Юкатан и штат Чиапас (Мексика), Гватемала и часть Гондураса. Это соответствует принятой терминологии.)
Здесь обнаружено более ста остатков больших и маленьких городов и городищ, развалин величественных столиц, сооруженных древними майя. А сколько их еще скрывают заросли сельвы?
Странно звучат их названия: Тик'аль, Копан, Майяпан, Паленке… (Здесь и дальше даются общепринятые названия городов и отдельных сооружений майя, многие из которых были присвоены им после испанского завоевания и, следовательно, не являются подлинными названиями на языке майя, ни их переводами на европейские языки; например, название «Тик'аль» придумали археологи, а «Паленке» — испанское слово «крепость».)
Они возникли в разное время; разной была их судьба, хотя сейчас все они одинаково лежат в развалинах. Их безжизненные камни, разукрашенные причудливыми узорами, великолепными фресками, барельефами и скульптурами, не хотят отдавать свои сокровенные тайны.
И действительно, многое еще остается неразгаданным в истории этой удивительной и неповторимой цивилизации. Возьмем хотя бы само слово «майя». Ведь мы даже не знаем, что оно обозначает и как попало в наш лексикон. Впервые в литературе оно встречается у Бартоломе Колумба, когда он описывает встречу своего легендарного брата Христофора — первооткрывателя Америки — с индейской лодкой — каноэ, приплывшей «из провинции, называемой майя».
По одним источникам периода испанской конкисты, название «майя» применялось ко всему полуострову Юкатан, что противоречит приведенному в сообщении у Ланды названию страны — «у луумил куц йетел кех» («страна индюков и оленей»). По другим — оно относилось лишь к сравнительно небольшой территории, центром которой была древняя столица Майяпан. Высказывались также предположения, что термин «майя» был именем нарицательным и возник из презрительной клички «ахмайя», то есть «бессильные люди». Впрочем, есть и такие переводы этого слова, как «земля без воды», что, несомненно, следует признать простой ошибкой.
Однако в истории древних майя остаются до сих пор нерешенными и куда более важные вопросы. И первый из них — вопрос о времени и характере заселения народами майя территории, на которой оказались сконцентрированы основные очаги их цивилизации в период ее наивысшего расцвета, обычно называемого Классической эпохой (II–X века). Многочисленные факты говорят, что их возникновение и стремительное развитие происходили повсеместно и почти одновременно. Это неизбежно приводит к мысли, что к моменту прихода на земли Гватемалы, Гондураса, Чиапаса и Юкатана майя, по-видимому, уже обладали достаточно высокой культурой. Она была единой по своему характеру, и это служит подтверждением, что ее формирование должно было происходить на сравнительно ограниченной территории. Оттуда майя тронулись в далекий путь не как дикие племена кочевников, а как носители высокой культуры (или ее зачатков), которой предстояло в дальнейшем, уже на новом месте, расцвести в выдающуюся цивилизацию.
Почему было предпринято это великое переселение, можно лишь догадываться. Прибегая к историческим аналогиям, следует предположить, что оно не носило добровольного характера, ибо, как правило, переселения народов являлись результатом ожесточенной борьбы с нашествиями кочевников-варваров.
Откуда могли прийти майя? Не вызывает сомнений, что они должны были покинуть центр весьма высокой и обязательно более древней культуры, чем сама цивилизация майя. И действительно, такой центр был обнаружен на территории нынешней Мексики. В нем сосредоточены остатки так называемой ольмекской культуры, найденные в Трес Сапотесе, Ля Венте, Веракрусе и других районах побережья Мексиканского залива. Но дело не только в том, что культура ольмеков самая древняя на территории Америки и, следовательно, она «старше» цивилизации майя. Многочисленные памятники ольмекской культуры — застройки культовых центров и особенности их планировки, типы самих сооружений, характер оставленных ольмеками письменных и цифровых знаков и иные остатки материальной культуры — убедительно свидетельствуют о родстве этих цивилизаций. Возможность такого родства подтверждается и тем, что поселения древних майя с вполне сложившимся обликом культуры появляются повсеместно в интересующем нас районе именно тогда, когда внезапно обрывается активная деятельность религиозных центров ольмеков, то есть где-то между III–I веками до нашей эры.
Казалось бы, все предельно ясно, но и сегодня мы не можем с абсолютной уверенностью назвать древних майя прямыми наследниками культуры ольмеков, как бы заманчиво и на первый взгляд достоверно ни выглядело это. Современная наука о майя не располагает необходимыми данными для такого утверждения, хотя все, что известно об ольмеках и древних майя, также не дает достаточно веских оснований сомневаться в родстве (во всяком случае, косвенном) этих наиболее интересных культур Америки.
То, что наши знания о начальном периоде истории древних майя, от которого нас отделяют тысячелетия, не отличаются желательной точностью, не представляется чем-то исключительным — подобных примеров в исторической науке довольно много. Но нам так же мало известно и о более близких временах из их истории. Мы не можем с достоверностью говорить даже о событиях, потрясавших сравнительно недавно обширные территории, заселенные индейцами майя. Почему, например, в конце IX века нашей эры были почти одновременно покинуты и разрушены грандиозные религиозные центры Классической эпохи? И что послужило причиной внезапного ухода майя с насиженных мест в Гватемале, Чиапасе и Юкатане?
Огромные пирамиды, храмы и дворцы Тик'аля, Вашактуна, Копана, Паленке и других городов Классической эпохи, на строительство которых были затрачены невероятные духовные и физические усилия, по сей день хранят следы разрушений, нанесенных человеческой рукою. Но чьей? Чужеземца-победителя? Или родственных майя варварских племен, предпринявших «великое переселение»? Или то была рука безжалостно эксплуатируемого раба? А может быть, вспышка неизвестной дотоле болезни, опустошившей целые города и крестьянские селения, заставила майя уйти оттуда? Или голод, вызванный засухой либо тропическими ливнями, уничтожившими поля кормильца маиса? Но ведь могли быть и иные причины. Например, восстания крестьян, доведенных до крайности бесконечными поборами, благодаря которым правители и жрецы утоляли свое тщеславие, возводя бессмысленно гигантские пирамиды и храмы.
Правда, чем выше была пирамида, тем «ближе» к богам находились храмы и молившиеся в них жрецы. Да и соседям становилось не по себе при виде устрашающе громадных сооружений! Но от этого строителям майя не становилось легче. Они не знали металла, не постигли тайны вращающегося круга-колеса, у них не было вьючных животных. Голыми руками они построили гигантский архитектурный ансамбль Тик'аля, одна из многочисленных пирамид которого, так называемая «пирамида IV», имела семидесятиметровую высоту! Такое могло оказаться не под силу даже самому трудолюбивому народу. И народ восстал. Он перебил ненасытных правителей и жрецов и ушел искать «землю обетованную».
Так могло случиться еще и потому, что подсечно-огневой способ ведения сельского хозяйства, которым пользовались майя, быстро истощал земли. Каждые четыре-пять лет крестьянам приходилось выжигать леса под новые участки посевов кукурузы, ибо для естественного восстановления плодородия старых участков требовались десятилетия. Постепенно поля крестьян «уходили» все дальше и дальше от городов. Доставка продуктов становилась все труднее, а свободных рабочих рук все меньше. Жрецы же и правители не только не умеряли свои «аппетиты», а наоборот, каждый из них стремился превзойти предшественников величием и грандиозностью сооружений, заставляя ради этого работать на пределе «экономическую машину» страны, пока однажды она не взорвалась…
Узкая неровная дорога змейкой бежит по холмистой местности, лениво поднимаясь в гору. Машину бросает из стороны в сторону, особенно на поворотах. Крутой подъем, левый вираж, и мы въезжаем на постепенно расширяющуюся площадку-террасу. Одной своей стороной она упирается в горы; другая обрезана кромкой глубокого обрыва.
Прямо перед нами на высоком (метров десять, не меньше) искусственном холме — прямоугольной платформе — стоит величественный дворец, вернее то, что сохранилось от его многочисленных галерей, коридоров и лестниц, соединявших и разделявших четыре различных по своим размерам внутренних двора. В одном из них, юго-восточном, возвышается огромная четырехэтажная башня. Любопытно, что каменная лестница, которая ведет к ее верхним этажам, начинается не во дворе, а лишь с первого этажа, служащего массивным основанием почти квадратной башни. Может быть, древние майя пользовались подставной лестницей, чтобы подниматься туда? Нам же, чтобы попасть к лестнице, приходится взобраться на широкую стенку, примыкающую к башне (очевидно, пристройка более позднего периода).
Обливаясь потом, поднимаемся по крутым ступенькам на четвертый этаж. На его широкой площадке стоит массивная каменная скамья. Кто и зачем установил ее здесь? Быть может, воины правителя Паленке следили отсюда за лежащей внизу бескрайней равниной — она просматривается с башни на десятки километров, — чтобы своевременно заметить и предупредить о приближении боевых отрядов других племен и народов, влекомых богатством и славой Паленке и не раз вторгавшихся в эти земли? Или главной заботой было неусыпное наблюдение за крестьянскими поселениями, разбросанными внизу, у подножия гор? Ведь в истории народа майя известны восстания бедноты!
Но башня скорее всего была построена с иной целью, хотя одновременно могла служить и сторожевой. Эта своеобразная обсерватория, и на массивной каменной скамье по ночам сидели жрецы-астрономы, наблюдавшие за движением небесных светил.
То, что древние майя познали в астрономии, просто потрясает. Лунный месяц, высчитанный жрецами-астрономами Паленке, равен 29,53086 дня, то есть длиннее фактического (29,53059 дня), высчитанного при помощи современной точнейшей счетно-вычислительной техники и астрономического оборудования, всего лишь на 0,00027 дня. Столь поразительная точность отнюдь не случайная удача жрецов Паленке. Жрецы-астрономы из Копана — другой столицы древних майя Классической эпохи, отделенной от Паленке сотнями километров непроходимой сельвы, — достигли не меньшего: их лунный месяц короче фактического на 0,0039 дня!
Для майя астрономия была не абстрактной наукой. В условиях тропиков, где нет резко обозначенных природой времен года и долгота дня и ночи остается почти неизменной, астрономия служила практическим целям. Благодаря своим астрономическим познаниям жрецы сумели высчитать продолжительность солнечного года: 365,2420 дня! Иными словами, календарь, которым пользовались древние майя, точнее нашего современного на 0,0001 дня! (Продолжительность солнечного (тропического) года по григорианскому календарю, которым мы пользуемся, — 365,2425 дня; фактическая продолжительность — 365,2422 дня.)
Год делился на восемнадцать месяцев; каждый соответствовал определенным сельскохозяйственным работам: подысканию нового участка, рубке леса, его выжиганию, посеву ранних и поздних сортов кукурузы, сгибанию початков, чтобы защитить их от дождя и птиц, сбору урожая и даже уборке зерен в хранилища.
Летосчисление майя велось с некой мифической нулевой даты. Она соответствует, как высчитали современные ученые, 5041 738 году до нашей эры! Известна также начальная дата хронологии майя, но и ее, несомненно, также следует отнести к числу легендарных — это 3113 год до нашей эры.
С годами календарь майя становился все сложнее и сложнее. Все больше и больше терял он свое первоначальное значение практического пособия по сельскому хозяйству, пока, наконец, не превратился в руках жрецов в грозный и весьма действенный инструмент мрачной и жестокой религии…
Дворец в Паленке имеет не только башню, но и подземелье: параллельные подземные галереи с помощью трех лестниц соединяют наружные помещения дворца; есть выход за его пределы с южной стороны. Галереи полностью лишены естественных источников освещения. В некоторых из них стоят каменные столы, похожие на алтарь.
Зачем они были построены? Для чего служили? Сейчас трудно установить. Может быть, здесь жили жрецы, ибо верхние помещения дворца сооружены скорее всего для важных религиозных обрядов, а не для жилья, и сплошь покрыты украшениями. Повсюду — на стенах, потолках, колоннах, в нишах и даже на ступеньках лестниц (!) — сохранились остатки великолепных барельефов и фресок. Трудно представить себе, каким чудом искусства выглядел дворец в период расцвета Паленке.
Со стен дворца хорошо видны остальные сооружения Паленке. Они со всех сторон окружают дворец. Зодчие майя расположили их на таком расстоянии друг от друга и от дворца, что можно без помех любоваться изящной красотой каждого сооружения. Почти все они гордо возвышаются на высоких пирамидах, и кажется, будто чьи-то гигантские руки протянули их к вам на невидимых ладонях. Это храмы Солнца, Креста, Креста с листьями, Льва, Графа и другие постройки, сложенные из белого камня талантливыми руками древних строителей. Есть здесь и площадка для игры в мяч (спорт у майя носил ритуальный характер), и подземный канал-акведук, подводящий воды ручья Отолюм почти вплотную к платформе дворца. Акведук построен из больших каменных плит; высота его превышает три метра. В период тропических ливней он, несомненно, служил водоотводным каналом.
Однако наиболее интересное сооружение Паленке — Храм надписей.
Он стоит на гигантской пирамиде, тыльная сторона которой опирается на крутой склон высокой горы. В ясную погоду белокаменная пирамида, увенчанная храмом, видна с равнины за многие километры. Более семидесяти высоких ступеней нужно преодолеть, чтобы добраться до верхней платформы, на которой покоится храм. Его стены когда-то были украшены огромными плитами, сплошь покрытыми многочисленными барельефами необычайной выразительности и реализма и иероглифическими надписями; отсюда название храма. Надписи помогли установить несколько дат, одной из которых был 692 год.
Мексиканские археологи, работавшие в Паленке в 1949 году, обратили внимание на необычное покрытие пола в храме. Оно состояло из хорошо отшлифованных плит; некоторые из них выделялись огромными размерами. В центральной комнате храма — обычно это главное помещение — в одной из плит был ясно виден двойной ряд небольших отверстий, закупоренных, правда не наглухо, каменными пробками. Более того, массивные стены храма не лежали на полу, а уходили вглубь. Это наводило на мысль, что под каменным настилом может находиться какое-то сооружение. Плиту подняли и — под ней обнаружили потайную камеру со ступеньками, уходящими вниз. Вернее, археологи увидели только одну ступеньку, да и то засыпанную землей и камнями. Начались раскопки…
Мы спускаемся по лестнице, уходящей в глубь пирамиды. Кажется, что она почти вертикально падает вниз. Невероятно трудно заставить себя опускать ногу на каждую нижнюю ступень. Ступени высокие и влажные от сырости. Наконец внизу появляется площадка. Движения становятся уверенней, но… это не конец спуска, а только поворот направо, и опять те же мокрые огромные каменные уступы-монолиты.
Только теперь понимаешь, почему мексиканским археологам потребовалось четыре сезона, чтобы добраться до конца лестницы. Сколько тонн камня и земли пришлось им извлечь на поверхность, чтобы расчистить путь!
Лестница заканчивается небольшим коридором, в конце которого археологи обнаружили сложенные в ящики предметы, подношения; глиняную посуду из-под пищи, раковины, заполненные красной краской, серьги и другие украшения из яшмы и одну крупную жемчужину. А за невысокой стеной, вернее барьером, лежали истлевшие останки пяти или шести юношей. Дальше пути не было. Однако, внимательно изучив стены, археологи увидели на облицовке левой стены ясно вычерченный контур небольшой треугольной плиты. По всей вероятности, это был вход, но куда он вел?
Треугольную плиту удалось извлечь из стены 15 июня 1952 года. То, что было обнаружено за ней, поразило весь ученый мир, занимающийся изучением древних американских культур. За треугольной плитой находилась огромная камера, вернее, склеп весьма внушительных размеров: 9 метров длиной, 4 — шириной и 7 — высотой. Стены склепа были украшены гипсовыми барельефами; девять богато разодетых фигур, по-видимому, символизировали Владык ночи — божества майя из подземных миров.
Внизу лежала гигантская плита (длина — 3,80 метра; ширина — 2,20; толщина — 0,25). В первый момент плиту приняли за украшенный резным орнаментом и рисунками пол, однако между плитой и стенками склепа оставалось сравнительно большое пространство — чуть меньше метра. Заглянув туда, археологи убедились, что перед ними не пол, а действительно плита, прикрывающая какое-то странное продолговатое сооружение: формой оно напоминало лежащий на полу кувшин с широким горлышком, разрезанный вдоль и пополам. Больших трудов стоило поднять плиту. И вот тогда мексиканские ученые увидели самое главное: под плитой находился саркофаг, а на дне его лежал скелет крупного мужчины лет сорока-пятидесяти. Изнутри саркофаг был выкрашен красной краской.
Краска лежала также на костях и украшениях — по-видимому, умерший был завернут в красное покрывало, и, когда оно истлело, краска осела на сохранившиеся останки и украшения.
На умершем была диадема и множество других украшений из яшмы: серьги, несколько колье, нагрудный знак, браслеты, каждый из которых состоял из двухсот зерен, кольца на всех пальцах. В руках скелет «держал» четки. Лицо умершего было покрыто мозаичной маской из нефрита, с глазами из раковин и зрачками из обсидиана.
В саркофаге и под ним находились многочисленные предметы обихода, несомненно оставленные для загробной жизни, несколько статуэток, в том числе из яшмы, и две великолепные человеческие головы из гипса. По-видимому, покойный особенно любил именно эти две скульптуры, что свидетельствует о его весьма изысканном вкусе. Зная об этом, люди оказались настолько щедры к умершему, что сломали скульптуры и отдали ему гипсовые головы в вечное владение.
Теперь стала понятна последовательность когда-то разыгравшихся здесь событий: установив плиту и замуровав треугольным камнем вход в склеп, жрецы принесли в жертву нескольких юношей, чтобы они сопровождали усопшего в его загробной жизни, а потом коридор и всю огромную лестницу засыпали камнями и землей, чтобы никто не мог проникнуть туда. Однако умершего настолько высоко чтили (по крайней мере жрецы), что вдоль всей лестницы, от склепа до вершины пирамиды, проложили тоненькую змейку из смеси извести, которая как бы соединяла последний приют умершего — склеп и храм, давая тем самым возможность живым и мертвому поддерживать между собой постоянный «контакт».
Кем он был? Правителем древнего Паленке или жрецом? А может быть, и тем и другим, это бывало в истории древних майя. Диего де Ланда писал, правда, что обычно при погребении жрецов вместе с их телом клали и книги. К сожалению, в саркофаге не оказалось рукописей майя, однако это еще не доказательство. Могли быть и исключения.
Но сохранились высеченные на камне иероглифические надписи как в самом Храме надписей, так и в склепе и на плите — крышке саркофага. К тому же на плите изображен персонаж, весьма похожий на реконструкцию маски из нефрита, покрывавшей лицо умершего, а на самом краю крышки выведены те же таинственные знаки…
18 апреля 1943 года, 9 часов 30 минут утра…
После двух часов полета лейтенанту военно-воздушных сил США Лафьеру кабина его П-38 казалась невыносимо тесной.
9.35… На горизонте появились туманные очертания земли. Судя по времени полета, это Бугенвиль — крупнейший из Соломоновых островов. Уже можно различить пологий конус вулкана со странно звучащим названием «Багана». Самолет летит низко, почти касаясь крыльями плавно бегущих навстречу гигантских валов Тихого океана. Он не один, их шестнадцать американских истребителей. Они летят тремя группами, соблюдая четкий строй и полнейшую радиотишину.
Остров почти рядом, но где та «дичь», ради которой американские «охотники» поднялись ранним утром со своей базы на острове Гуадалканал? Специально для сегодняшней встречи на базу срочно доставили подвесные баки для дополнительного запаса горючего — они почти вдвое увеличивают радиус действия П-38. Впрочем, даже с этими баками самолетам будет не так-то уж просто дотянуть назад, до Гуадалканала… Два часа полета, два часа абсолютной тишины, если, конечно, не считать рева моторов. Но кто услышит его в открытом океане? Другое дело — радиоголос самолета, однако передатчики всех шестнадцати П-38 молчат.
9 часов 40 минут… Как томительно медленно тянется время и как неудержимо быстро приближается земля, захваченная японскими солдатами! Неужели напрасно спешили сюда шестнадцать американских самолетов? Неужели встреча не состоится?
Но «дичь» оказалась на редкость точной и по-военному пунктуальной: ровно в 9.40 в поле зрения американских летчиков оказались два японских двухмоторных бомбардировщика и шесть истребителей сопровождения!
Японцы также заметили противника и бросились к острову. Его широкие песчаные пляжи казались для них единственным спасением. Теперь все решали не минуты и даже не секунды…
Лафьер поймал на прицел своего П-38 бомбардировщик цвета хаки, когда тот уже был над островом. Что за дьявольщина: в пулеметных башнях нет стрелков! Никто не помешает расстрелять эту беззащитную машину! Очередь! Еще одна, еще… Бомбардировщик прижимается почти вплотную к макушкам высоких деревьев. Пули Лафьера рвут изящный сигарообразный фюзеляж; они ползут по крылу, подбираясь к правому мотору…
Взрывная волна подбросила машину Лафьера. Он видел, как запылал лес, принявший в свои смертельные объятия японский бомбардировщик.
Между тем лейтенант Барбер прорвался сквозь заслон истребителей и пристроился в хвост второму бомбардировщику, покрытому камуфляжными разводами. Японец стремительно приближался к широкой полосе прибрежного пляжа, но еще стремительнее бежала за ним по воде сплошная цепочка всплесков, пока, наконец, не настигла спасающийся бегством самолет…
Ликующие П-38 взмыли высоко в небо.
Когда на острове Бугенвиль удалось погасить пожар, вызванный взорвавшимся над лесом бомбардировщиком, японские солдаты бережно извлекли из-под обломков самолета безжизненное тело, сжимавшее своими обуглившимися руками меч самурая. Через несколько дней тело вместе с мечом доставили в Токио.
Кем он был? Почему прямо из Вашингтона был послан приказ на маленький остров в юго-западной части Тихого океана, по которому в воздух поднялись шестнадцать боевых машин, чтобы попытаться любой ценой уничтожить этого человека?
По мнению многих буржуазных ученых, исследователей минувшей войны, погибший был «лучшим морским стратегом второй мировой войны», и, если бы не его смерть, неизвестно, как бы сложилась для англо-американских вооруженных сил гигантская морская битва с японцами на Тихом океане. Остается только назвать его имя: 18 апреля 1943 года у острова Бугенвиль погиб главнокомандующий императорского флота Японии адмирал Ямамото.
Вселенная — йок каб (буквально: над землей) — представлялась древним майя в виде расположенных друг над другом миров. Прямо над землей находилось тринадцать небес, или тринадцать «небесных слоев», а под землей скрывались девять «подземных миров», составлявших преисподнюю.
В центре земли возвышалось «Первоначальное дерево». По четырем углам, строго соответствовавшим странам света, росли четыре «мировых дерева». На Востоке — красное, символизирующее цвет утренней зари. На Севере — белое; быть может, в памяти людей сохранился когда-то виденный их предками, пришедшими с севера, белый цвет снега? Черное дерево — цвет ночи — стояло на Западе, а на Юге росло желтое — оно символизировало цвет солнца.
В прохладной тени «Первоначального дерева» — оно было зеленым — разместился рай. Сюда попадали души праведников, чтобы отдохнуть от непосильного труда на земле, от удушливого тропического зноя и насладиться обильной пищей, покоем и весельем.
Древние майя не сомневались, что земля была квадратной, в крайнем случае, прямоугольной. Небо, словно крыша, покоилось на пяти подпорках — «небесных столбах», то есть на центральном «Первоначальном дереве» и на четырех «цветных деревьях», росших по краям земли. Майя как бы перенесли планировку своих древних общинных домов на окружавшую их видимую вселенную, смоделировав ее в своем сознании по образу и подобию того, что в далекие времена было конкретной реальностью. По-видимому, и центральное «Первоначальное (мировое) дерево», бывшее в понятии майя началом всех начал, имело не менее реальную и вполне земную «модель» — центральный столб наиболее примитивных и древних жилищ с круглой планировкой.
Удивительнее всего, что представление о тринадцати небесах возникло у древних майя также на материалистической основе. Оно явилось непосредственным результатом длительных и весьма тщательных наблюдений за небом и изучения в мельчайших, доступных невооруженному человеческому глазу подробностях движения небесных светил. Это позволило древнейшим астрономам майя, а скорее всего еще ольмекам, в совершенстве усвоить характер перемещений Солнца, Луны и Венеры по обозримому небосклону. Майя, внимательно наблюдая за движением светил, не могли не заметить, что они перемещаются не вместе с остальными звездами, а каждое своим собственным путем. Как только это было установлено, естественнее всего было предположить, что у каждого светила имелось свое «небо» или «слой неба». Более того, непрерывные наблюдения позволили уточнить и даже конкретизировать маршруты этих передвижений в течение одного годового пути, поскольку они действительно проходят через вполне определенные группы звезд.
Звездные маршруты Солнца майя разделили на равные по времени их прохождения отрезки. Оказалось, что таких отрезков времени тринадцать, и в каждом из них Солнце находилось примерно двадцать дней. (На Древнем Востоке астрономы выделили 12 созвездий — знаков Зодиака.) Тринадцать двадцатидневных месяцев составили солнечный год. У майя он начинался с весеннего равноденствия, когда Солнце находилось в созвездии Овна.
При некоторой доле фантазии — а древние майя не страдали ее отсутствием — группы звезд, сквозь которые проходили маршруты, легко ассоциировались с реальными или мифическими животными. Так родились боги — покровители месяцев в астрономическом календаре: «гремучая змея», «скорпион», «птица с головой зверя»; «длинноносое чудовище» и другие. Любопытно, что, например, знакомое нам созвездие Близнецов соответствовало созвездию Черепахи у древних майя.
Если представления майя о строении вселенной в целом нам сегодня ясны и не вызывают каких-либо особых сомнений, а календарь, поражающий своей почти абсолютной точностью, досконально изучен учеными, совсем иначе обстоит дело с их «подземными мирами». Мы не можем даже сказать, почему их было именно девять (а не восемь или десять). Известно лишь имя «владыки преисподней» — Хун Ахав, но и оно пока еще имеет только предположительное толкование: «Бог планеты Венера» (?).
Теперь настало время ответить на вопрос, что общего между гибелью японского адмирала и религиозными представлениями древних майя? Какая связь между памятными для всех нас событиями начала сороковых годов XX века и мировоззрением древнего народа, сложившимся еще в первые века (а может быть, и раньше) до нашей эры?
Оказывается, такая связь существует. Более того, она имеет весьма конкретный и вполне реальный характер.
Американские летчики смогли обнаружить, атаковать и уничтожить самолет, в котором находился японский адмирал, а современные ученые, исследователи древней цивилизации Американского континента, получили возможность изучить религиозные воззрения майя лишь благодаря тому, что как в первом, так и во втором случае имела место успешная дешифровка неизвестных текстов.
В строго научном понимании дешифровка означает отождествление знаков исследуемого письма (текста) со словами языка, записанного, как предполагается, при помощи этих знаков или их сочетаний, совокупность которых в разнообразных комбинациях и составляет изучаемое письмо.
Это, так сказать, гражданское понятие дешифровки. Понятие «военной дешифровки» возникает лишь постольку, поскольку появляются тексты, совершенно сознательно и преднамеренно облаченные в хитроумные, специально изобретенные системы необычных для языка знаков (чаще всего цифровых), которые должны воспрепятствовать — и в этом их единственная задача! — прочтению зашифрованного текста.
Преследуя абсолютно различные и несопоставимые цели, оба эти процесса необычайно близки и схожи, поскольку в обоих случаях решается одна и та же задача: отождествление неизвестных знаков текста со словами языка для последующего прочтения текста. Только поиск параллелей и аналогий, которые могут помочь изучению письма и древних цивилизаций, вынуждает нас касаться вопросов, связанных с военной дешифровкой.
Но как и с чего начать дешифровку древних письмен или специально зашифрованного послания?
Чтобы прочесть зашифрованную депешу, необходимо овладеть шифром, с помощью которого она составлена. История двух мировых войн знает примеры, когда слепой случай нежданно дарил то, чего не могли добыть лучшие разведчики мира. Кстати, именно случай помог американцам еще до вступления в войну заполучить сверхсекретный японский шифр. В мае 1940 года затонул японский корабль, который согласно официальной версии вел промысел моржей вблизи Берингова пролива. Вскоре норвежский китобой подобрал труп его капитана (он держался на плаву благодаря спасательному кругу). В кармане «охотника» оказался сверхсекретный шифр японского флота. Норвежцы передали шифр первому американскому военному кораблю, повстречавшемуся им в океане. Об инспекционной поездке адмирала Ямамото японцы сами сообщили по радио, конечно, не предполагая, что их шифр кому-то известен.
Ну а как быть с древними письменами? Существовали ли шифры, с помощью которых их можно прочитать? Представьте себе, такие шифры действительно существовали, и они даже дошли до нас. Это двуязычные записи одного и того же текста — так называемые билингвы. Они родились в процессе общения между разноязыкими государствами или народами как результат возникшей необходимости закрепить в памяти или зафиксировать некое событие (явление), знать или помнить которое должны были люди, говорившие на разных языках.
Долгие годы и даже столетия — изучением неизвестных письмен ученые занимаются более двух веков — практически единственным методом дешифровки было сопоставление текстов, написанных на неизвестных письменах, с текстами на известных письменах, оказавшимися на одном и том же камне, плите или доске, то есть благодаря билингве. Достаточно сказать, что именно так родилось выдающееся открытие Шампольона, раскрывшего тайну египетских иероглифов.
Сказать, что Шампольону повезло, было бы величайшей несправедливостью, ибо этот замечательный французский ученый всего себя отдал изучению Древнего Египта. Его открытие — результат титанического труда, а не случайная улыбка судьбы. И все же Шампольону повезло, заслуженно, но повезло, коль скоро в его руках оказался камень с двуязычной записью — знаменитая «Розетская билингва».
Ну а если билингвы-шифра нет? Да и надежен ли вообще метод сопоставления? Где гарантия, что разноязычные тексты, высеченные, скажем, на одном камне или нарисованные кистью на одном листе папируса, идентичны? Ведь один и тот же сюжет можно изложить совершенно непохожими фразами и разными словами даже на одном и том же языке.
В подтверждение давайте придумаем какую-либо «надгробную надпись» (как правило, именно они лучше всего сохраняются и чаще доходят до наших дней). Например, такую.
«Здесь покоится тело царя Ивана» — будет гласить она. Но это можно записать на надгробном памятнике, скажем, и так: «Прах усопшего правителя Ивана приняла эта земля».
Обе фразы даны на одном и том же языке, они передают одинаковое смысловое содержание, однако в первой из них пять слов, а во второй семь, и только одно — имя собственное «Иван» — повторяется. Отсюда легко сделать вывод, что знание остальных слов любой из «надписей» (если бы мы их умышленно зашифровали, скажем, китайскими иероглифами) может нам помочь понять содержание другой, но для установления точного текста этой другой «надписи», то есть для нахождения словесных эквивалентов изображенных в ней знаков, фактически ничего не дает.
А какие «подводные камни» могут поджидать дешифровщика в двуязычной надписи, если системы письма принципиально отличны друг от друга?
Следовательно, билингва, поиски которой сами по себе составляют великую трудность, а иногда заведомо бесперспективны (например, на острове Пасхи или среди памятников письменности древней Америки), как и полученные любым другим путем сведения о содержании надписи, текста или целой рукописи, должны быть отнесены лишь к категории косвенных данных.
Они могут помочь в дешифровке неизвестных письмен. Но обладание билингвой отнюдь не означает, что исследователь получил все необходимые для дешифровки данные, то есть шифр. До недавнего времени работа по дешифровке исторических систем письма как в СССР, так и за рубежом велась на основе именно таких косвенных данных. Но этот метод не давал возможности и даже в некотором смысле препятствовал изучению древних текстов, о которых подобные данные отсутствовали. Казалось, перед учеными-дешифровщиками встали непреодолимые трудности.
Как же быть? Что делать исследователям, если нет двуязычных надписей? Вообще отказаться от идеи дешифровки древних письмен, техника написания которых была утрачена вместе с исчезновением породивших их цивилизаций?..
С этим нельзя было согласиться. Ведь достаточно вспомнить, что именно дешифровка древних письмен открыла для человечества малоизвестные и вовсе неизвестные цивилизации, например шумерскую! Отказаться от дешифровки нельзя. Но что тогда делать?..
Рукопись лежит на столе. И вы в который раз перелистываете ее страницы. Снова и снова возникает вопрос: что делать? как и с чего начинать?
И вдруг приходит ответ. Он неожиданно прост: нужно определить систему письма. Прежде всего разобраться и решить, какова зависимость между знаками, таинственно смотрящими со страниц рукописи, в чем сущность этой зависимости и чем могут быть сами знаки?
Например, вот этот, похожий на скелет
Знаки не всегда стоят в одиночку; они то сбиваются в кучу, то вытягиваются цепочкой, то налезают друг на друга в виде башенки в два-три этажа.
Давайте последим за одним каким-нибудь знаком, например вот этим
«Скелет» впервые появляется на странице 7. (Нумерация страниц рукописи майя дается по Ю. Кнорозову.) Справа к нему «приклеилось» уже знакомое нам «морское чудовище», которое мы будем условно называть «рыбой»
В разных комбинациях знак
Что скрывается за всем этим? Что вообще могут обозначать знаки? Звук, или слог, или корень слова? Может быть, целое слово? А вдруг одни знаки — буквы, другие — слова, а третьи — корни?
Известно, что система письма может быть не только определенной, то есть состоящей из однородных единиц, но и смешанной. Знаки могут даже не соответствовать единицам языка, а быть условными символами понятий, и тогда прощай, дешифровка! Ведь символы можно лишь интерпретировать, а не дешифровать, и перед нами не письмо, а так называемая пиктография.
Сейчас определение системы письма кажется неопровержимо логичным началом дешифровки любого неизвестного текста, но, чтобы прийти к столь несложному выводу, требовались годы упорного труда, изучения сотен научных работ, освоения основных типов записи языка, известных человечеству, и овладение этими языками.
Но как определить систему письма? Что может стать той единицей (и единицей чего?), которая позволила бы сопоставить и отличить одну систему от другой? Изображение знака? Нет, это не подходит, ведь даже знаки-буквы одного алфавита бывают непохожи на знаки-буквы другого, родственного, хотя передают одну и ту же гласную или согласную. Тут и за примерами далеко ходить не надо: русское «У» в испанском выглядит как русское «И», а русское «И» можно написать почти как «У». Еще меньше сходства у согласных: «Ч» — «СН»; «П» — «Р»; «Р» — «R». А с иероглифами дело обстоит куда сложнее, ибо они обязаны учитывать особенности своего языка.
Как же быть? Где и какова та единица, которая… Позвольте, «единица», да, «единица», но как цифра, как число — вот он ответ! Ибо знаки повторяются («скелет» встретился 16 раз только в одной рукописи!), и в этом должна быть определенная закономерность, ну хотя бы частота повторяемости. А сколько знаков вообще? Это необходимо установить с абсолютной точностью, и только тогда появится возможность «облачить» в числа языковые знаки и определить закономерности языка.
Так родилась блестящая идея, значение которой не сразу можно было оценить.
Сотни раз перелистывает Юрий Кнорозов страницы рукописи. Тщательный анализ, бесконечные проверки к перепроверки показали, что в письме встречается около 300 знаков.
Если бы тексты были «рисуночным письмом», то есть пиктографией, где знаки передают не звуковую речь, а лишь общие понятия и ситуации, которые могут быть выражены разными, но сходными по смыслу фразами на любом языке (вспомните наши «надгробные надписи»), то, естественно, количество знаков должно было бы быть неизмеримо больше, ибо каждая новая ситуация требовала бы нового знака. В «рисуночном письме» из каждых 100 знаков, как показывает подсчет, 75 — новые, не встречавшиеся ранее. К тому же прирост знаков постоянен: он не зависит от того, возьмем ли мы первую или десятую сотню знаков; рассмотрим ли текст с начала, с середины или вообще с конца.
Иными словами, имеющиеся в нашем распоряжении 300 знаков в «рисуночном письме» дали бы текст общей протяженностью примерно в 400 знаков, а чтобы заполнить пиктограммами три исследуемые рукописи майя, понадобилось бы несколько тысяч, а может, и десятков тысяч знаков. Рукописи же майя дают совсем иную картину: знаков только 300!
Тогда предположим, что знаки майя передают только звуки. Кстати, такое предположение было распространено среди некоторых исследователей, да и сам Ланда дает своему списку знаков название «алфавита». Однако и это предположение отвергает математический анализ; число звуков в любом языке мира не превышает 80, а в среднем оно равно 30–40, то есть в 5 — 10 раз меньше, чем было бы в текстах майя, если бы каждый из 300 знаков передавал звук.
Слишком много знаков в рукописях майя и для письма, в котором каждый знак передает отдельный слог. Обычно слоговые системы письма обходятся 40–50 знаками (например, японские системы «катакана» и «хирагана», индийская «деванагари» или древнее кипрское письмо) и, как правило, число слогов не превышает 100–150.
Тогда, может быть, майя пользовались морфемным письмом, в котором каждый знак соответствует корню слова или грамматической частице? Но такое письмо согласно подсчетам не может обойтись без 1000–1500 морфем, а у майя только 300 знаков. Значит, и морфемное письмо отпадает.
Сделаем еще одно предположение, правда заранее считая его невероятным: может быть, знаки рукописи майя передают целые слова, сочетания слов или даже фразы? Но тогда жрецам понадобилось бы не 300, а по крайней мере 3 тысячи или, вернее, 30 тысяч различных знаков только для трех известных рукописей.
Итак, ни пиктограммы, ни звуки, ни слоги, ни морфемы, ни слова… Но тогда что же передают знаки майя?
И Юрий Кнорозов делает единственно правильный вывод, который вытекает из разработанной им самим системы. Ответ может быть только один: система письма индейцев майя смешанная. Часть знаков должна передавать морфемы, а часть — звуки и слоги. Такую систему письма принято называть иероглифической. Ею пользовались древние египтяне и жители Месопотамии, ею и поныне пользуются на Дальнем Востоке.
Иероглифическое письмо, как и всякое другое, имеет свои количественные показатели, и они полностью совпадают с показателями письма майя. То, что в 1881 году Леон де Рони только предположил, а именно: майя пользовались иероглификой, сходной с иероглификой Старого Света, Юрий Кнорозов научно доказал. То, что раньше было лишь аналогией, теперь стало неоспоримым фактом, подтвержденным точными числами.
Так были сделаны первые шаги по новому пути дешифровки. Он открывал интересные многообещающие перспективы…
Дешифровка цифровых знаков майя не составила большого труда для ученых. Причиной тому поразительная простота и доведенная до совершенства логичность системы их счета. Можно лишь без конца изумляться великой мудрости народа, сумевшего практически в одиночку подняться на недоступные вершины абстрактного математического мышления, одновременно приспособив его к своим конкретно-практическим земным нуждам. Чванливая Европа еще считала по пальцам, когда математики древних майя ввели понятие нуля и оперировали бесконечно большими величинами.
Древние майя пользовались двадцатеричной системой счисления, или счета. Почему именно число 20 наряду с единицей стало основой их счета, сейчас невозможно установить с достаточной достоверностью. Но на помощь приходит простая логика. Она подсказывает, что скорее всего сам человек был для древних майя той идеальной математической моделью, которую они и взяли за единицу счета. Действительно, что может быть естественней и проще, коль скоро сама природа «расчленила» эту единицу «счета» на 20 единиц второго порядка по числу пальцев на руках и ногах?
Между прочим, подтверждение именно такому объяснению возникновения двадцатеричной системы счета мы находим в этимологической связи слова «виналь» (так на языке майя назывался двадцатидневный месяц) со словами «двадцать» и «человек». По-видимому, говоря «один человек», древние майя механически представляли себе число 20, если, конечно, в это время речь шла о каких-то количественных единицах.
Известно, что европейцы, как, впрочем, и подавляющее большинство народов мира, пользуются сейчас так называемой арабской цифровой системой, созданной в Индии лишь в конце первой половины прошлого тысячелетия (V век). В соответствии с этой системой — ради справедливости ее следовало бы называть индийской — мы расставляем цифровые знаки горизонтально-строчечным способом, применяя «позиционный принцип» — одно из замечательных достижений человеческого разума. Это значит, что цифры стоят друг за другом в строгом порядке, справа налево от первой позиции или первого порядка к последующим, а именно: единицы, десятки, сотни, тысячи и т. д.
Древние майя также пришли к использованию позиционного принципа. В отличие от нас, европейцев, им не у кого было заимствовать этот принцип, и они сами додумались до него, причем почти на целое тысячелетие (!) раньше Старого Света. Однако запись цифровых знаков, образующих число, они стали вести не горизонтально, а вертикально, снизу вверх, как бы возводя некую этажерку из цифр. Поскольку счет был двадцатеричным, то каждое начальное число следующей верхней позиции, или порядка, было в двадцать раз больше своего соседа с нижней полки «этажерки майя» (если бы майя пользовались десятеричной системой, то число было бы больше не в двадцать, а только в десять раз). На первой полке стояли единицы, на второй — двадцатки и т. д.
Майя записывали свои цифровые знаки в виде точек и тире, причем точка всегда означала единицы данного порядка, а тире — пятерки. Особый знак для пятерки послужил основанием для зачисления системы счета древних майя в так называемую пятерично-двадцатеричную, однако вряд ли можно согласиться с этим, поскольку пятерки-тире лишь упрощали написание цифровых знаков, не внося каких-либо принципиальных изменений в двадцатеричную систему счета. Цифровые знаки древних майя смотрите на 43-й странице.
В приведенной таблице не хватает двадцатой цифры. Но это не 20, ибо у майя 20, так же как у нас 10, было уже не цифрой, а составным двузначным числом. Двадцатой цифрой счета древних майя был «нуль», и изображался он в виде стилизованной раковины:
В двадцатеричной системе, знающей понятие нуля, первым двузначным числом могло быть только число 20. Так оно и было. Но как изобразить? И майя решают эту задачу необычайно просто:
над раковиной-нулем они рисуют точку, то есть первую цифру своего счета. Новый знак — он изображался так:
обозначал первоначальную единицу счета второй позиции или второй полки многозначного числа (многополочной этажерки).
Однако на этом похождения раковины-нуля не кончались. Раковина все же стала появляться и без точки, располагаясь на разных полках цифровой этажерки майя. Это означало, что настоящее число было образовано без участия единиц той полки, на которой в данном случае находилась раковина. Она говорила, что единиц этой полки (на которой она расположилась) попросту нет, как нет, например, десятков, сотен или тысяч в числе, записанном арабскими цифрами, если на отведенном для них месте стоят нули.
Но коль скоро в числе наличествовала хотя бы одна-единственная единица любой из полок, довольно сложный рисунок раковины-нуля сразу же исчезал с нее. Покажем это условно на простейшем примере:
, что соответствует числу 21 в нашем представлении.
Действительно, если нижняя точка находится на нижней полке, то это обозначает наличие одной единицы первой позиции, или, попросту говоря, «единицу», но уже не как абстрактный цифровой знак, а как конкретное число. Верхняя же полка указывает на наличие одной единицы второго порядка, каковой является двадцатка в двадцатеричной системе. Следовательно, перед нами двузначное число 21, образованное в полном соответствии со строгими законами позиционного принципа, но только расположенное не горизонтально, как мы привыкли, а вертикально. Проверим свой вывод простейшим арифметическим действием — сложением:
1 «единица» + 1 «двадцатка» = 21.
Чтобы окончательно усвоить урок математики майя, рассмотрим написание нескольких двузначных чисел майя; они наглядно продемонстрируют технику применения ими позиционного принципа, условно названного нами «числовой этажеркой майя» (см. стр. 45).
Здесь было бы вполне естественно написать «и так далее», однако это самое «и так далее» как раз и не получается…
В двадцатеричной системе счета древних майя есть исключение: стоит прибавить к числу 359 только одну единицу первого порядка, как это исключение немедленно вступает в силу. Суть его сводится к следующему: 360 является начальным числом третьего порядка (!) и его место уже не на второй, а на третьей полке.
Но тогда выходит, что начальное число третьего порядка больше начального числа второго не в двадцать раз (20×20=400, а не 360!), а только в восемнадцать! Значит, принцип двадцатеричности нарушен! Все верно. Это и есть исключение.
Но чем оно вызвано? — естественно возникает вопрос. А вызвано оно — что самое удивительное — соображениями сугубо практического характера, и можно лишь в который раз изумляться и восхищаться поразительной мудрости, невероятному рационализму этого народа, создателя великой цивилизации.
Майя не побоялись нарушить строгий, четкий строй двадцатеричной системы, чтобы приспособить абстрактное построение чисел к своим конкретным нуждам. И сделали это столь же просто, сколь гениально. Математические расчеты с применением многозначных чисел у майя были в основном связаны с астрономическими вычислениями, которые лежали в основе календаря. Чтобы упростить их, майя максимально приблизили первоначальное число третьего порядка к числу… дней своего года. Ведь в восемнадцати двадцатидневных месяцах, составляющих календарный год, число дней равно 360!
Так, начав с конкретного (один человек — двадцать пальцев), древние майя поднялись на вершину абстрактного мышления, создав двадцатеричную систему счета. Однако, обнаружив известные неудобства в абстрактном, они решительно приспособили его к своим практическим нуждам!
При образовании чисел четвертой и всех последующих полок-позиций «этажерки майя» принцип двадцатеричности вновь восстанавливается: первоначальное число четвертого порядка — 7200 (360×20); пятого — 144000 (7200×20) и так до бесконечно больших величин. Интересно отметить, что майя были знакомы с ними не только теоретически. Вспомним хотя бы стелу из священного города Копана, на которой жрецы записали начальную, правда мифическую, дату летосчисления майя — 5041738 год до нашей эры!
Итак, число 1975 древние майя записали бы следующим образом:
Значит ли это, что с помощью такой «цифровой этажерки» можно передать не только абстрактное число 1975, но и календарную дату, то есть 1975 год.
Оказывается, нет. Конечно, цифры и цифровые знаки, так же как и счет, лежали в основе календаря майя. Однако он являл собою исключительно сложную систему, состоявшую из математических знаков и смысловых понятий. При этом цифры и слова-иероглифы играли в календаре и летосчислении майя одинаково важную роль.
Календарь древних майя привлекал и сейчас продолжает привлекать самое пристальное и серьезное внимание исследователей, изучающих эту выдающуюся цивилизацию. Многие из них надеялись именно в календаре найти ответы на бесчисленное множество неясных вопросов из таинственного прошлого майя. И хотя сам по себе календарь не мог, вполне естественно, удовлетворить большинство интересов ученых, он все же многое поведал о тех, кто создал его два тысячелетия назад. Достаточно сказать, что именно благодаря изучению календаря мы знаем двадцатеричную систему счета майя, форму написания цифр, их невероятные достижения в области математики и астрономии.
Вот почему ни один рассказ о древних майя не может пройти мимо их календаря.
Что лежало в основе календаря древних майя? Прежде всего тринадцатидневная неделя. Дни недели записывались цифровыми знаками от
Наконец, в дату обязательно входило также название месяца (их было восемнадцать), каждый из которых имел свое собственное имя.
Таким образом, дата состояла из четырех компонентов — слагаемых:
число тринадцатидневной недели,
название и порядковый номер дня двадцатидневного месяца,
название (имя) месяца.
В записи, транскрибированной буквами нашего алфавита и арабскими цифрами, дата из календаря майя выглядела бы например, так:
«4 Ахав 8 Кумху».
Поясним, что это означает: в данном случае имеется в виду четвертый день тринадцатидневной недели, одновременно являющийся днем «Ахав», порядковый номер которого внутри двадцатидневного месяца восьмой; сам же месяц называется «Кумху».
Известно, что любая дата современного григорианского календаря, которым в настоящее время пользуется подавляющее большинство населения земного шара, повторяется ровно через год, например «1 декабря», «10 января», «16 апреля» и т. д. Исключение составляет только «29 февраля» — оно повторяется лишь каждое четырехлетие, то есть в високосный год. Однако если мы возьмем григорианскую дату в ее полном виде, включающем не только название месяца и порядковый номер (число) дня, но и название дня недели, на который он приходится («понедельник», «вторник», «среда» и т. д.), такая дата, как показывает математический подсчет, повторится во всех этих трех компонентах уже не через год, а через пять либо шесть лет (если бы не было високосного года, то всегда через семь лет).
Но в григорианском календаре название дня недели практически не играет сколько-нибудь существенной роли. В самом деле, если известно, что такое-то историческое событие имело место, например, 1 января, то для определения времени, прошедшего с этого дня, нужно знать не название совпадавшего с ним дня недели, а год от начала (или до начала) новой эры.
Календарная дата «1 января 1111 года» есть абсолютная историческая дата, и только тот, кто подвержен суеверию, может заинтересоваться, не был ли этот день, скажем, понедельником или пятницей. Конечно, можно путем несложного расчета установить и эту подробность, однако, повторяем, ничего существенного к нашим знаниям она не прибавит.
Совершенно иначе обстоит дело с датировкой дней по календарю майя. Присутствие в дате каждого из четырех компонентов абсолютно обязательно. Если один из них отсутствует, отсутствует и сама дата. Все дело в том, что «4 Ахав 8 Кумху», как и любая другая дата, в календаре майя может повториться только через… 52 года! Иными словами, в течение 52 лет только один день будет называться «4 Ахав 8 Кумху», только один-единственный раз четвертый день тринадцатидневной недели совпадает с восьмым днем, одновременно именуемым также «Ахав», двадцатидневного месяца «Кумху».
В этом и заключается основная особенность датировки у древних майя. Более того, именно она стала основой их календаря и летосчисления, обретя форму вначале математического, а позднее и мистического пятидесятидвухлетнего цикла, который принято также называть Календарным кругом.
То, что любая дата календаря майя может повториться только через 52 года, подтверждает следующий математический расчет:
число тринадцатидневной недели совпадает с названием дня двадцатидневного месяца только через 260 дней (13×20=260). Название дня соответствует своему первоначальному порядковому номеру в течение одного года, ибо майя добавляли к 360 дням года, образуемым восемнадцатью месяцами (20×18=360), пять дополнительных дней. Этим путем они получал? 365-дневный год, то есть подгоняли длину своего календарного к длине хорошо известного им астрономического года. В результате ежегодно происходило смещение названий дней (на 5), и только через четыре года, когда из дополнительных дней образовывался целый дополнительный месяц (5×4=20), восстанавливалось первоначальное соответствие между названиями и порядковыми номерами дней месяца.
Итак, название и порядковый номер дня месяца совпадут через четыре года, а между тем дни тринадцатидневной недели продолжают свой самостоятельный отсчет. И тогда четырехлетний цикл сам пускается в погоню за первым днем недели. Простой математический расчет показывает, что это произойдет лишь по прошествии тринадцати четырехлетних циклов, то есть через 52 года (4×13=52), или 18980 дней, что, как говорится, и требовалось доказать!
Произведенные подсчеты выявили некоторые закономерности Календарного круга. Они показали, что в календаре майя были три основных цикла, или периода, полного обращения, которые совершали главные слагаемые календарной даты:
«двухсотшестидесятидневный цикл» — совпадают название дня и число тринадцатидневной недели;
«четырехлетний цикл» — совпадают название и порядковый номер дня двадцатидневного месяца;
«пятидесятидвухлетний цикл» — совпадают все четыре компонента.
К сожалению, не сохранилось достаточно достоверных данных о происхождении как компонентов — слагаемых календарной даты, так и перечисленных циклов. Некоторые из них первоначально зародились из чисто абстрактных математических понятий, например «виналь» — двадцатидневный месяц — по числу единиц первого порядка двадцатеричной системы счета майя. Возможно, что и число тринадцать — количество дней в неделе — тоже появилось в чисто математических расчетах, скорее всего связанных с астрономическими наблюдениями, и лишь потом обрело мистический характер — тринадцать небес мироздания. Жрецы, заинтересованные в монопольном владении тайнами календаря, постепенно обряжали его во все более сложные мистические одеяния, недоступные разуму простых смертных, и в конечном итоге именно эти «одеяния» стали играть главенствующую роль. И если из-под религиозных одеяний — названий двадцатидневных месяцев можно отчетливо увидеть рациональное начало деления года на одинаковые по времени отрезки — месяцы, названия дней скорее свидетельствуют о своем чисто культовом происхождении.
Интересное объяснение дает Кнорозов возможному происхождению четырехлетнего цикла. Подсечно-огневой способ ведения сельского хозяйства быстро истощал земли. Уже через несколько лет в связи с резким падением урожайности появлялась необходимость выжигания новых участков дикорастущей сельвы под посевы кукурузы. По-видимому, такая нужда возникала уже на третий-четвертый год после начала культивации участка.
В тридцатых годах нашего столетия на Юкатане был проведен специальный эксперимент, который весьма убедительно подтвердил такое предположение. С 1933 года по 1940 год на выжженном участке сельвы, как это делали древние майя, ежегодно высевалась кукуруза. Средняя урожайность с гектара последовательно по годам оказалась следующей (в килограммах): 805, 692, 407, 170 (!), 850, 373, 522 и 6 килограммов (в последний, 1940 год). Первые четыре года поля обрабатывались с помощью мачете — длинного стального ножа с широким лезвием, которым и сейчас пользуются крестьяне майя во время сельскохозяйственных работ. Начиная с пятого года обработка полей велась вручную (стебли и сорняки вырывались с корнями) — предполагается, что древние майя именно так возделывали свои поля. В первое четырехлетие урожай упал с 805 до 170 килограммов, то есть почти в 5 раз. Старый способ культивации земли вначале повысил урожайность участка, однако затем она снизилась более чем наполовину. На третий год урожайность несколько возросла, а на четвертый (восьмой) из-за нашествия саранчи свелась почти к нулю.
В оба четырехлетних периода первый год оказался наиболее урожайным; в последующие годы наблюдалась явная тенденция к снижению количества собираемого зерна. Вполне естественно, что майя не могли этого не учитывать. Уже к третьему году у них возникла необходимость позаботиться о новых участках под посевы. Логичнее всего предположить, что на поиски новых пригодных для посевов участков и последующие работы по выжиганию буйных зарослей сельвы — труд тяжелый, связанный с уходом из поселений иногда на многие месяцы, — шли люди, объединенные наиболее близким кровным родством. Они как бы брали в свои руки эстафету заботы обо всем племени, а заодно им доставалась и племенная власть.
Захват власти давал огромные преимущества. Институт смены правления наряду с потребностями земледелия был мощным толчком к развитию календаря, так как возможность продлить или сократить хотя бы на небольшой срок полномочия была далеко не безразлична при борьбе за власть.
Таким образом, календарь майя уже в процессе зарождения не был лишен и элементов общественно-политического характера. Между тем институт смены власти по родам, свойственный самой ранней стадии формирования у майя классового общества, постепенно отмирал. Однако четырехлетний цикл как основа календаря сохранялся в неприкосновенности, ибо он продолжал играть важную роль в их экономической жизни. Жрецы сумели выхолостить из него демократические начала и целиком поставить на службу своей религии, теперь уже охранявшей «божественную» власть всемогущих правителей, ставшую в конце концов наследственной.
Вернемся к календарю. К моменту прихода испанцев на Юкатан, как засвидетельствовали составители хроник конкисты Нового Света, календарный год майя начинался с 13 ноября. Между тем тщательный анализ самого календаря, сопоставление наиболее древних и сравнительно новых названий месяцев со всей очевидностью убеждают, что календарный год майя не мог начинаться с 13 ноября. Это была ошибка, результат небрежности жрецов, следивших больше за обрядами, чем за самим календарем.
Год майя прежде начинался с 23 декабря, то есть в день зимнего солнцестояния, хорошо известный их астрономам. Чтобы убедиться в точности астрономических расчетов майя, достаточно взглянуть на схему-план сооружений Вашактуна, служивших великолепной обсерваторией (см. стр. 21).
То, что начало календаря «сползло» на сорок с лишним дней, подтверждают также названия месяцев. Они довольно ясно (хотя и не всегда) намекают на те конкретные сельскохозяйственные работы, которые следовало проводить в каждый двадцатидневный отрезок времени года.
Вот как назывались месяцы календаря майя:
| ЙАШ-К'ИН | «Новое солнце» — после зимнего солнцестояния солнце как бы заново (по григорианскому рождается календарю) | 23. XII-11.I |
| МОЛЬ | «Сбор» — по-видимому, уборка кукурузы | 12. I-31.I |
| ЧЕН | «Колодец» — наступает период засухи, возникает проблема воды и колодца (?) | 1. II-20.I |
| ЯШ | «Новый» — время подготовки к новым посевам | 21. II-12.III |
| САК | «Белый» — на поле сухие, побелевшие стебли от старого урожая кукурузы (?) | 13. III-1.IV |
| КЕХ | «Олень» — начинается сезон охоты | 2. IV-21.IV |
| МАК | «Накрывание» — пора «накрывать», или тушить огонь на новых участках, отвоевываемых у леса (?) | 22. IV-11.V |
| К'АНК'ИН | «Желтое солнце» — таким оно казалось сквозь дым лесных пожарищ (?) | 12. V-31.V |
| МУАН | «Облачный» — небо покрыто облаками; наступал сезон дождей | 1. VI-20.VI |
| ПАШ | «Барабан» — нужно отгонять птиц от созревающих початков кукурузы | 21. VI-10.VII |
| К'АЙЯБ | «Большой дождь» (?) — название не совсем понятное: начинается уборка зерен кукурузы и, по-видимому, могут ожидаться дожди | 11. VII-30.VII |
| КУМХУ | «Шум грозы» — разгар сезона дождей | 31. VII-19.VIII |
| ПОП | «Циновка» — являлась символом власти, поэтому значение не вполне ясное; древнее название — иероглиф Кнорозов переводит как «месяц рубки деревьев» — «Ч'акаан», что совпадает с сельскохозяйственными работами. Возможно, что «циновка» как символ власти с началом работ на новом участке когда-то переходила к новому роду (?) | 20. VIII-8.IX |
| ВО | «Лягушка» — идут по-прежнему дожди (?); иероглиф из древнего календаря Кнорозов расшифровывает как «месяц сгибания початков кукурузы» — «Эк-ча» — «Черный удваивается» (буквально). В этот период початки темнели и действительно их сгибали — «удваивали» | 9. IX-28.IX |
| СИП | Имя бога охоты — праздник и начало охоты, однако древний календарь дает другое толкование этому месяцу: сгибание початков поздней кукурузы | 29. IX-18.X |
| СОЦ | «Летучая мышь» — здесь также смысловое расхождение с древним календарем, по которому «социл» — «зима», «короткие дни» | 19. X-7.XI |
| ЦЕК | Точного толкования иероглифа нет, однако «сеек» на майя означает «собирать по зернышку» | 8. XI-27.XI |
| ШУЛЬ | «Конец» — то есть до 23.XII — зимнего солнцестояния осталось пять дополнительных дней по календарю майя | 28. XI-17.XII |
Названия месяцев, особенно из древнего календаря, со всей очевидностью показывают их смысловой и рациональный заряд. Они помогали четкому и своевременному проведению необходимых сельскохозяйственных работ во время каждого из месяцев — двадцатидневного трудового периода земледельца-майя.
Названия дней месяца не содержали подобной рациональной нагрузки. Они плод жреческой фантазии: Имиш — «мировое дерево» (?); Ик' — «ветер», «дух»; Ак'баль — «ночь», «тьма» (?); К'ан — «самка игуаны»; Чнкчан — «большая змея» (?); Кими — «смерть»; Маник' — непонятное слово; Ламат — непонятно, возможно, «блестеть» (?); Мулук — непонятное слово (муль — «погружаться в воду»); Ок — знак изображает уши животного (?); Чуэн — «мастер», «ремесленник» (?); Эб — «мелкий дождь» (?); Бен — непонятное слово (близко к «хижина»); Иш — на одном из диалектов «ягуар»; Мен — возможно, «строит» (?); Киб — «воск»; Кабан — «землетрясение»; Эсанаб — «наконечник копья» (?); Кавак — «буря», «дождь»; «Ахав» — «владыка».
Майя, например, считали, что рожденные в день Ишим будут распутными и дурными людьми; в день Ик' — непостоянными; в день Ак'баль — бедными; в день К'ан — мудрыми, а в день Кими на свет появляются убийцы…
Наше знакомство с календарем началось с даты «4 Ахав 8 Кумху». В Календарном круге это абсолютная дата. Но циклов из 52 лет может быть бесчисленное множество, и, следовательно, дата «4 Ахав 8 Кумху» превращается из абсолютной в относительную. Такая дата мало что дает для точной датировки, например, исторических событий.
Древние майя прекрасно разбирались в этом. Поэтому они создали также абсолютную датировку, в основу которой была положена мифическая начальная дата. От нее-то путем простого отсчета количества прошедших дней и велось летосчисление. Чтобы найти соответствие между летосчислением древних майя и тем, которым пользуются сейчас, нужно точно установить хотя бы одну общую для обоих летосчислений дату, достоверность совпадения которой не вызывала бы сомнений. Например, какого «числа» по календарю майя было солнечное или лунное затмение, дата которого известна по григорианскому календарю. Можно найти и более простые примеры: когда по календарю майя на Юкатане появились первые испанцы? Таких совпадающих дат оказалось вполне достаточно, и современные ученые смогли с абсолютной точностью высчитать и установить мифический начальный год, с которого майя вели свое летосчисление: им оказался 3113 год до нашей эры (между прочим, и мы пользуемся мифической датой «рождения Христа» для своего летосчисления).
Если бы жрецы майя, следившие за календарем, вели счет прошедшему времени только по одним дням, им бы пришлось уже в X–XII веках нашей эры тратить чуть ли не целую человеческую жизнь на запись всего нескольких десятков своих дат. Ведь к этому времени от начальной даты прошло более полутора миллионов дней (365×4200). Поэтому им ничего не оставалось, как на основе своей двадцатеричной системы разработать сравнительно простую «таблицу умножения» календарных дней, значительно упростившую вычисления (названия некоторых единиц счета были придуманы учеными уже в наши дни, так как не вся цифровая терминология майя дошла до нас):
К'ин = 1.
Виналь = 20 к'ин = 20 дней.
Тун = 18 виналь = 360 дней = около 1 года.
К'атун = 20 тун = 7200 дней = около 20 лет.
Бак'тун = 20 к'атун = 144000 дней = около 400 лет.
Пиктун = 20 бак'тун = 2880000 дней = около 8000 лет.
Калабтун = 20 пиктун = 57 600 000 дней = около 160000 лет.
К'инчильтун = 20 калабтун = 1152000000 дней = около 3200000 лет.
Алавтун = 20 к'инчильтун = 23040000000 дней = около 64000000 лет.
Последнее число-название, по-видимому, были создано «про запас», поскольку даже мифическую дату начала всех начал — ее можно приравнять к «сотворению света» — древние майя не рискнули «загнать» так далеко; она относится «лишь» к 5041738 году до новой эры!
Используя таблицу, жрецы майя сравнительно просто производили датировку любого события, например: начала или окончания войны, строительства храма, смерти великого правителя, рождения наследника и т. д. Им было нужно только указать, сколько прошло дней от начальной даты, и по Календарному кругу определить день, во время которого случилось отмечаемое событие.
Одна из наиболее ранних и, очевидно, исторических дат, обнаруженных на территории древних городов и поселений майя, была выгравирована на знаменитой Лейденской пластинке:
В транскрипции это обозначает: 8 бак'тун 14 к'атун 3 тун 1 виналь 12 к'ин 1 эб 0 (нуль) йаш-к'ин. Если мы переведем эту дату майя на язык цифр, то получится, что от первоначальной даты прошло 1253912 дней, или 3435 лет и 157 дней. Следовательно, Лейденская пластинка датирована примерно 322 годом по нашему летосчислению. Однако нужно также учесть дату Календарного круга — 1 эб 0 йаш-к'ин: первое число тринадцатидневной недели, день «эб», нулевое число (первый порядковый номер) месяца йаш-к'ин. Включив ее в расчеты, мы получаем 317 год нашей эры. Чтобы упростить записи календарных дат майя, сейчас пишут не названия единиц, а только цифры, указывающие на их наличие: 8. 14. 3. 1. 12. 1 эб 0 йаш-к'ин (лейденская дата).
Теперь нам остается лишь добавить, что первоначальная дата также имела свое название и место в Календарном круге. Она уже хорошо знакома читателю: это «4 Ахав 8 Кумху».
В более поздние времена майя почти повсеместно отказались от «длинного счета» — так принято называть датировку, примененную на Лейденской пластинке, — и перешли к упрощенному счету по к'атунам — «короткий счет». Это нововведение, к сожалению, лишило датировку майя абсолютной точности.
Календарь и летосчисление майя были заимствованы ацтеками и другими народами, населявшими Мексику.
Трудно, невероятно трудно представить, какие титанические усилия потребовались от народа, чтобы создать цивилизацию, следы которой — развалины священных городов — так потрясали бы своей неповторимой красотой, величием и монументальностью нас, жителей XX века.
Каменный молот, каменное рубило и руки, удивительные руки простого крестьянина создали все эти чудеса искусства, которыми нельзя не восхищаться. Возделывая простой заостренной палкой поля кукурузы, эти же руки создавали избыточный продукт, благодаря которому стало возможно строительство пирамид, храмов и дворцов. И с каждым новым храмом и дворцом, с каждой новой ступенью пирамиды росла, углублялась и ширилась пропасть между господствующими классами и простым народом. Но строительство культовых сооружений пожирало не только избыточный продукт: оно опустошало и без того скудный стол труженика полей, отнимая у него последние силы, выключало из сельскохозяйственных работ — основы основ экономики древних майя — тысячи крестьянских рук.
А рядом с процветающими священными городами майя, в гористых зарослях сельвы или на заболоченных равнинах бродили племена кочевников. Вечно голодные, почти нагие, вооруженные дротиками и каменными ножами, они с трудом добывали себе пропитание. Мелкая лесная дичь, дикие плоды, а чаще корни лотоса и других растений составляли их скудный рацион. Кочевники говорили на гортанном языке, похожем на язык тех, других, богатых и могущественных, населявших сказочно прекрасные города.
Возделанные поля кукурузы, несметные богатства огромных поселений, окружавших сплошным частоколом острокрыших хижин гигантские каменные дома, в которых обитали неведомые страшные чудовища, неотвратимо манили к себе племена кочевников-варваров. Голод, постоянные лишения гнали их туда, подавляя страх, заставляя забывать о силе и ловкости хорошо вооруженных воинов, о жестокости и могуществе служителей чудовищных богов.
Словно морские волны, обрушивались кочевые племена на каменные громады городов, разбивались о них и, обессиленные, откатывались назад. Казалось, процветанию и могуществу жречества и знати уже ничто не может противостоять, по крайней мере на земле…
Но ветер крепчал. Постепенно маленькие волны собирались в гигантские валы, готовые смести все на своем пути…
Шли последние века первого тысячелетия новой эры…
— Ты найдешь Каменотеса и скажешь ему: «Когда придет третья луна», — говорит Брат Великого Каймана стройному юноше, стоявшему в позе человека, готового броситься бежать. — Возвращайся сразу. Запомни колодцы, тропы, поля маиса… Беги, торопись. Великий Кайман не велит больше ждать…
И юноша побежал.
Юношу звали Быстрееоленя. Несмотря на молодость, он был опытным лазутчиком. Поэтому Брат Великого Каймана поручил именно ему это опасное дело. Пока он будет пробираться к городу Спящего Ягуара, чтобы разыскать там Каменотеса, вождь его народа соберет боевые отряды. Настало время напасть на это жирное логово могущественных жрецов, поклонявшихся огромной лесной кошке и страшному чудовищу. Чудовище звали Ицамна — бог неба. В честь Ицамны жрецы строили огромные каменные хижины и, чтобы удовлетворить его свирепую жестокость, приносили в жертву множество прекрасных вещей и живых людей.
Быстрееоленя знал, что Брат Великого Каймана уже давно задумал военный поход против города Спящего Ягуара. Непрерывные стычки с другими племенами, а главное, мучительный голод и постоянные лишения заставляли всех искать союза, а не войны, чтобы сообща обрушиться на город. Его огромные богатства, тучные поля маиса манили к себе голодные полудикие племена, поклонявшиеся Великому Кайману.
А теперь, когда ураган разрушил хижины, лишив людей крова и последних запасов еды, пришел час разукрасить тела воинов боевой раскраской. Но вначале следовало разведать врага, поднять на великую войну соседние племена и еще…
Быстрееоленя спешил. Он бежал легко и быстро. Ноги, словно крылья стрекозы, двигались непрерывно.
Хорошо бы повстречать караван носильщиков, рассуждал Быстрееоленя. Он сумеет пристроиться к нему. Погонщики рабов не заметят, что одним носильщиком станет больше, а рабы не выдадут. Тогда не придется петлять лесными тропами, пробираться сквозь непроходимые чащи; вместе с караваном он сможет бежать по дороге, правда, не так быстро, как он умеет. И все же он выиграет время и уже дней через семь будет в городе Спящего Ягуара.
На третий день, пробираясь сквозь заросли сельвы по едва заметным звериным тропам, Быстрееоленя услышал где-то в стороне монотонные крики погонщиков и щелканье бичей. Судя по голосам погонщиков, шел большой караван. Выходить из сельвы днем было опасно, к каравану следовало пристать ночью.
Быстрееоленя двинулся параллельно дороге, снова преодолевая заросли папоротника, колючие кусты, огибая толстые стволы деревьев и непроходимые заросли. Он то бежал, то прыгал или карабкался по ветвям и даже полз, чтобы не отстать от каравана. И так целый день, пока не наступила долгожданная ночь и жрецы, усталые и измученные дорогой, приказали каравану остановиться на ночлег.
Но прежде чем улечься спать, жрецы совершили обязательный для всех путников ночной обряд. В центре стоянки они установили три больших камня и перед каждым из них зажгли на небольших плоских камешках курения — любой путник непременно брал их с собой в дорогу. Только после этого можно было обратиться к богу Эк'Чуаху — покровителю путешественников, умоляя его о ниспослании благополучного возвращения в родные дома и задабривая посулами обильных подношений после окончания путешествия.
Рабы разложили вокруг каравана сплошное кольцо костров. Ночью огонь защищал людей от диких зверей и ползучих гадов. Жрецы, погонщики и рабы улеглись прямо на земле и сразу же заснули. И только одинокая фигура часового возвышалась в центре внезапно выросшего в лесу сооружения из огромных мешков и человеческих тел.
Теперь Быстрееоленя нужно было дождаться, когда начнет дремать и эта одинокая фигура; он знал, что после целого дня пути часовой не станет утруждать себя ночным бдением. Так оно и вышло: вначале часовой походил немного, потом остановился у одного из трех жертвенных камней, поудобнее облокотился на свое тяжелое копье и стоя задремал…
Тело Быстрееоленя взметнулось над затухавшим пламенем костра и мягко, почти плашмя не упало, а легло на землю. Убедившись, что прыжок остался незамеченным, Быстрееоленя пополз туда, где слышал голоса людей своего народа. Должно быть, это пленные братья, схваченные воинами города Спящего Ягуара во время одного из набегов на селения кочевников. Они стали рабами-носильщиками — такова была участь тех, кто избегал жертвенного камня. «Здесь», — решил Быстрееоленя. Он вплотную прижался к одному из неподвижных тел и тихо зашептал:
— Я иду от Брата Великого Каймана… Мой народ — твой народ — Проснись, брат, проснись…
Плеть со свистом рассекла воздух — раздался резкий щелчок. Канаты врезались в мокрые, потные спины, но плита лишь слегка покачнулась. Еще щелчок — на этот раз уже по голым спинам, и снова канаты натянулись струной в бесплодной попытке сдвинуть с места каменную громаду.
— Э… э… э! — понеслось по каменоломне. — Сюда… а… а!
Крик разбудил старшего жреца-надсмотрщика, дремавшего в тени под навесом из широких листьев пальм. Он лениво потянулся, встал и не спеша направился к котловану карьера, вырубленному в гигантском массиве известняка. Широко расставив ноги, жрец неподвижно застыл на самом краю обрыва, спускавшегося в карьер.
Рубщики камня, побросав свой нехитрый инструмент — тяжелые камни овальной формы и рубила из твердого базальта, — словно муравьи, облепили плиту, перехваченную в нескольких местах канатами. Ноги нащупали упор, бронзовые тела слились с белой плитой, канаты натянулись — все замерло в ожидании сигнала.
Взвыли бичи надсмотрщиков, и каменная громада поддалась: она медленно поползла вверх по отлогому склону, выложенному обрубками стволов толстых деревьев.
Убедившись, что вмешательства не потребуется — вчера по его приказу до смерти забили палками двух нерадивых каменотесов, — старший жрец повернулся спиной к карьеру. Он уже было решил вернуться в укрытие, но внезапно каким-то неведомым чувством, скорее чутьем уловил движение на тропе, которая уходила на восток, к великому городу Спящего Ягуара.
Вскоре из густых зарослей сельвы появились носилки. Их несли четыре рослых раба. За носилками гуськом шагали воины и прислуга. Жрец заметил среди них людей в одежде подмастерьев-строителей; сомнения исчезли: это был Великий Мастер, и жрец вприпрыжку засеменил навстречу.
Но встреча с Великим Мастером произошла не так, как хотелось жрецу: не останавливаясь, процессия прошла мимо, и жрецу ничего не оставалось, как затрусить назад к каменоломне вслед За носилками.
Великий Мастер сошел с носилок. Это был высокий стройный мужчина. В его мускулистой фигуре, особенно в руках, спокойно лежавших на обнаженной груди, угадывалась огромная сила, скрытое напряжение, подобное тому, которое таит в себе тетива лука, готовая метнуть в цель звонкую стрелу. Высокий лоб почти перпендикулярно отходил назад от ястребиного носа, придавая конусообразную форму голове, которую увенчивали длинные черные волосы, перехваченные наподобие скопа травы узкой лентой из пятнистой шкуры ягуара. Губы были полными, а подбородок острым, резко очерченным. Большие продолговатые глаза, черные, как обсидиан, смотрели грустно и немного устало.
Он был молод — ему совсем недавно исполнилось сорок лет, однако уже несколько лет его называли Великим Мастером — главным зодчим города Спящего Ягуара. Он был удостоен этого высокого звания только благодаря своему несравненному таланту и поразительному мастерству. Совет жрецов долго не соглашался провозгласить его Великим Мастером, но Верховный правитель города Спящего Ягуара не посчитался с жрецами.
Тяжелые мысли одолевали главного зодчего; вот и сейчас он стоял и думал все о том же…
Между тем плиту вытащили из котлована и подтянули к дороге, спускавшейся к берегу реки Лачанха, где Великий Мастер вел строительство. Каменотесы вернулись в карьер.
Рабы-толкачи заняли свои места: шестеро, навалясь грудью на плиту, расположились сзади; человек двадцать впряглись в длинные канаты — они должны были тянуть их далеко впереди, чтобы не мешать тем, кто на протяжении всего долгого пути будет укладывать под плиту бревна-катки. Так было легче и гораздо быстрее перетаскивать камни на строительство. Последнее обстоятельство имело немаловажное значение, так как под палящими лучами солнца и от воздуха известняк твердел, становился хрупким, теряя свои замечательные качества — мягкость и вязкость, за которые ваятели и строители майя так высоко ценили его.
Жрецы-погонщики встали по обеим сторонам плиты. С униженным почтением, нерешительно поглядывали они то на Великого Мастера, то на старшего жреца, ожидая приказа тронуться в путь.
Но Великий Мастер не замечал их, он был целиком поглощен своими мыслями. Внезапно он резко повернулся, что-то сказал своему погонщику и бегом устремился вниз по дороге к реке Лачанха. Вся свита бросилась за ним, и только помощник остался у каменоломни.
— Быстро! — указал он рукой на плиту, а сам стал спускаться в котлован.
Вскоре он вновь появился на обрыве котлована в сопровождении рослого индейца…
Быстрееоленя, наблюдавший из своего укрытия за этой сценой, чуть не закричал от удивления и досады: помощник Великого Мастера уводил… Каменотеса! Надо же случиться такому!..
Три дня и три ночи Быстрееоленя неподвижно пролежал в расщелине на самой вершине горы, подымавшейся почти отвесно над каменоломней. Он не мог покинуть свое укрытие, похожее на гнездо горного орла: кругом было слишком много стражников. В городе Спящего Ягуара рабы-соплеменники, с которыми ему удалось переброситься несколькими словами, говорили, что Каменотеса отправили на строительство, но где именно он работал — в каменоломне или непосредственно на стройке, — никто толком не знал. Быстрееоленя решил вначале пробраться к каменоломне.
Три дня он до боли напрягал глаза, чтобы разыскать среди копошащихся в котловане фигурок ту, ради которой пришел сюда. Раза два ему показалось, что он видел Каменотеса, но потом снова терял его в муравейнике человеческих тел.
Даже по ночам, когда в каменоломне загорались костры, вокруг которых спали изнуренные работой люди, Быстрееоленя высматривал Каменотеса. Сам он не мог разжечь костер и всю ночь дрожал от холода. А днем камни раскалялись так, что до них было невозможно дотронуться. Только такой опытный, как он, лазутчик мог выдержать все эти испытания. И вот сегодня, когда ему наконец удалось определить место, где обычно спал Каменотес, и наметить путь, по которому он ночью прокрадется в каменоломню, Каменотеса куда-то уводил помощник Великого Мастера!
Быстрееоленя успел заметить, что Каменотеса повели по дороге на строительство. Сегодня ночью и он проделает этот путь; теперь же нужно отдохнуть. И Быстрееоленя заставил себя заснуть, хотя солнце стояло прямо над головой и беспощадно жгло его обнаженное тело.
За многие месяцы строительных работ бревна-катки хорошо утрамбовали дорогу, и бежать по ней было легко и приятно. Великий Мастер не любил носилок. Он пользовался ими лишь для того, чтобы избежать лишних пересудов жрецов, внимательно следивших за каждым его поступком. Они никак не могли смириться с тем, что простой жрец-рисовальщик, переписывавший священные книги и украшавший их рисунками, неожиданно стал главным зодчим священного города Спящего Ягуара. Он и так позволял себе много вольностей. Великий Мастер прекрасно понимал, что о каждой из них слишком быстро узнавал правитель, и в конце концов наветы жрецов могли достичь цели.
Собственная судьба не волновала Великого Мастера. Он боялся не за себя, а за строительство, за дело, которое ему могли помешать довести до конца. А то, что он задумал, было необычно и грандиозно. Воспоминания о прошлом нахлынули на Великого Мастера…
…Он понял: сейчас или никогда! Невероятным усилием воли заставил свои окаменевшие от страха ноги сделать вперед четыре шага, только четыре, как требовал обычай, и поднял левую руку к небу в знак того, что хочет говорить. Он почти не сомневался, что всемогущий Ицамна немедленно поразит его, младшего жреца, осмелившегося на такую невероятную дерзость, и от этого на душе стало легче.
Но боги молчали, молчали и люди.
— Говори! — резко и гневно прозвучал голос ахав кана — Верховного жреца.
Младший жрец не стал говорить, а лишь вплотную приблизился к трону, на котором восседал правитель в окружении знати и служителей всемогущего бога Ицамна. Не поднимая головы, чтобы не осквернить их своим взглядом, жрец быстро вынул из-под плаща сложенные гармошкой страницы книги-хууна и растянул их на груди.
— Говори! — повторил тот же грозный голос.
Но жрец продолжал молчать: он только еще выше поднял растянутую «гармошку» — хуун. И тогда правитель и жрецы наконец увидели, что показывал этот странный человек в одежде младшего жреца: на широких листах из луба фикуса танцевали и пели, сражались и умирали, радовались и страдали маленькие человеческие фигурки.
Зачарованные, затаив дыхание, они разглядывали рисунки и, потрясенные, узнавали себя. Хоровод тел, фантастическая оргия цветов были подчинены строгому порядку, в котором легко угадывались события, совсем недавно разыгравшиеся здесь, на этой площади, среди величественных храмов и дворцов священного города Спящего Ягуара. Вот что они увидели.
…Окруженные челядью полководцы-наконы облачались в ритуальные одеяния. Словно гигантские крылья, вырастали у них за спиной огромные плюмажи из перьев кетсаля — священной птицы несравненной гордости и красоты. Гордость птицы была такова, что, плененная, она умирала в руках охотника! Никто и никогда не видел живого кетсаля в клетке! Красота его сине-красного оперения ослепляла человека — так гласила молва. Недаром перья кетсаля служили у индейцев разменной монетой. Яркие ткани накидок, фартуки и пояса из шкур ягуара, тонкие кожаные ремни и многочисленные драгоценные украшения — браслеты, ожерелья, бусы — дополняли туалеты наконов. На ногах тяжелые сандалии также из шкуры ягуара…
…У подножия пирамиды главного храма бога Ицамны возвышался трон Верховного правителя. Подобрав под себя ноги, халач виник сидел на священной циновке ягуара — символе могущества и власти. По краям трона пристроились его жены.
На нижних ступенях пирамиды стояли батабы — правители селений. Их длинные белые плащи были украшены морскими раковинами — символами земли, которой они правили по наследству. Они тихо переговаривались между собой, и причудливые головные уборы батабов мерно покачивались в такт неторопливому разговору.
Солнце склонялось к закату.
…Внезапно гулкая дробь барабанов и вой длинных труб заполнили город. Вместе с воинственной музыкой, будто гигантские птицы, на площадь влетели трое высоких мужчин. Это наконы — полководцы. За ними бежали их воины в масках чудовищ, наводившие ужас и страх. Сотрясая оружием, маски неслись по площади, образуя водоворот человеческих тел, над которым плыли штандарты боевых отрядов.
Водоворот захватил толпу городской бедноты. Трещотки и сухие тыквы-барабаны сотрясали воздух пронзительными звуками. Все танцевало, грохотало, ревело, и казалось, что даже могучие каменные стены храмов и дворцов покачнулись и пришли в движение. А люди-птицы летели все быстрее: они уже сцепились в клубок из разноцветных перьев, тканей и лент… И вдруг все замерло: люди-птицы бросились к главной пирамиде; они летели вверх по ее крутым ступеням, а там, наверху, у жертвенного камня, их ждал сияющий золотом Ицамна, окруженный своими верными служителями…
С трудом оторвав зачарованный взгляд от рисунка на хууне, халач виник спросил:
— Жрец! Камень расскажет о победе богов?
Больше нельзя было молчать, и жрец негромко, но решительно ответил:
— Нет, Великий! Краски на стенах храма будут петь гимн твоей великой победе. Так повелели боги, — и младший жрец склонился в глубоком поклоне.
— Какого храма? — удивился халач виник.
— Боги приказали построить храм на берегу реки Лачанха. Прикажи, и я приведу туда строителей…
Только так можно было говорить с халач виником, ибо только боги могли приказывать в стране, которой он правил уже многие годы. Разве жрец виноват, что боги пожелали говорить с халач виником именно его устами, а не устами ахав кана — Верховного жреца? Ведь не мог же какой-то младший жрец сам придумать такое? Да и мысль о храме с рисунками пришла ему в голову в тот самый момент, когда ахав кан сказал однажды жрецам, что Верховный правитель требует от богов ответа, как и чем должен он увековечить свою победу и разгром соседнего царства, а Ицамна молчит и не принимает даже жертвы. Вот тогда-то (это было ровно месяц назад) он, простой жрец — переписчик хуунов, и подумал о храме. Правда, он ничего не сказал другим жрецам, но по ночам стал рисовать свои хууны, которые с таким вниманием теперь рассматривали правитель и вся знать города Спящего Ягуара. Но какая в том беда, если так повелел ему сам Ицамна? И жрец молча развернул перед правителем свой второй хуун.
Здесь была изображена битва.
…Нападение воинов Спящего Ягуара застало противника врасплох. Без доспехов, вооруженные чем попало, враги вели неравный бой, постепенно отходя к центру своего города. Пики, дубинки, камни, случайно подвернувшийся тяжелый брус или даже опахало — все было пущено в ход, но остановить наступавших воинов Спящего Ягуара они уже не могли.
Полные драматизма сцены заполняли страшную картину боя: здесь в предсмертном объятии застыла группа бойцов; там лежат неподвижные, бездыханные тела, сраженные меткими ударами противника; пронзенный пикой человек, напрягая последние силы, пытается вырвать из своей плоти поразившее его оружие; а вот уже взяты первые пленные, и победители волокут их за волосы по обагренной кровью земле…
Но бой не закончен. Враги продолжают защищаться. Они знают, что пощады не будет. Жертвенный камень или рабство ожидают тех, кто попадет в плен, и поэтому сражаются, напрягая последние силы…
Халач виник изловчился и ударил Обнаженного воина тяжелым копьем. Воин покачнулся и стал оседать на землю. Отбросив щит, правитель схватил за волосы поверженного врага — теперь он был его пленником. Гордо взметнулись вверх длинные перья кетсаля, украшавшие высокий шлем Верховного правителя — знак высшего военачальника. Он хотел уже было прокричать свой боевой победный клич, как вдруг перед ним выросла грозная фигура воина с тяжелым копьем, облаченная, как и сам халач виник, в доспехи из шкур. Это был вражеский вождь.
Отбросив своего пленника, халач виник взмахом копья вызвал вражеского вождя на единоборство. Ряды сражающихся разомкнулись — начался поединок вождей-полководцев. Не отрывая друг от друга пристального взгляда, чтобы уловить или предугадать любое движение соперника, халач виник и вождь медленно закружились в смертельном танце. По-кошачьи мягкие шаги внезапно сменялись стремительными бросками и дикими прыжками. Мощные удары тяжелых копий или едва уловимые уколы с одинаковой ловкостью парировались обоими противниками, в совершенстве владевшими грозным оружием. Со стороны могло показаться, что два могучих человека в пышных головных уборах и богатых красочных одеяниях исполняют сложный ритуальный танец. В действительности так оно и было: следуя священным законам войны, каждый из них стремился не столько убить, сколько пленить противника!
Боги требовали жертв, и чем знатнее и важнее был человек, приносимый в жертву, тем милостивее становились они к своему народу. Кто из богов не пожелал бы увидеть на жертвенном камне своего алтаря правителя чужого ему народа? — так учили жрецы, благословляя воинов, уходивших в военный поход.
Халач виник сделал вид, что готовится уколоть противника в грудь, но вместо этого высоко подпрыгнул и острым наконечником копья полоснул по шлему вождя. Это был несильный, но точно рассчитанный удар — излюбленный прием халач виника. Кожаные ремешки, удерживавшие шлем на голове, лопнули. Огромное и тяжелое сооружение из перьев и шкур, предохранявшее голову от ударов, стало сползать на лоб и глаза противника. Халач виник прыгнул вправо, потом влево, как бы раскачивая из стороны в сторону шлем вождя, ставший теперь для него лишь помехой. Судорожные, потерявшие уверенность движения противника, и страшный удар халач виника тупым концом копья прямо в голову соперника завершил поединок. Дикий вопль возвестил о победе.
Пленных привели в город Спящего Ягуара. Чтобы унизить и лишить возможности оказать сопротивление, жрецы вырывали пленным ногти. С кровоточащими руками их тащили по ступеням пирамиды к верхней платформе, туда, где стоял их победитель — халач виник города Спящего Ягуара. Коленопреклоненные, они молили правителя о пощаде, но халач виник даже не удостаивал их своим взглядом.
Он стоял неподвижно, словно изваяние, сжимая в руке огромное копье. Ни один мускул не дрогнул на его лице: как и великие боги, которым поклонялся его народ, он не слышал мольбы тех, кого жрецы приносили в жертву…
Рисунки простого жреца-переписчика воспроизводили события с невероятной достоверностью и покоряющей простотой. Все ждали решения Верховного правителя. Но халач виник внезапно встал и ушел в свои покои. Жрец-художник, поразивший всех своим удивительным искусством, еще долго стоял перед опустевшим каменным троном, разукрашенным изображениями спящего ягуара. И только когда наступила ночь, направился к опочивальне младших жрецов. Она находилась в длинном помещении, примыкавшем к храму с западной стороны. Войдя в свою комнату, он с удивлением заметил, что с пола исчезли циновки других жрецов, которые обычно спали здесь. «Не разыскать ли их?» — подумал художник, но когда он повернулся к выходу, то увидел двух стражников, перекрывших длинными пиками дорогу назад.
Два дня жрец не покидал своей комнаты, а на третий за ним пришли восемь стражников-жрецов. Они молча обмыли его тело и одели в чистые белые одеяния. Художник с ужасом вспомнил, как подвергали ритуалу омовения знатных пленных, прежде чем выводили к жертвенному камню. «Значит, так повелели боги», — решил несчастный и покорно зашагал под охраной стражи к подножию главной пирамиды. Он не хотел обидеть великих богов своими рисунками и поэтому не страшился предстоящей встречи.
Процессия остановилась. Внезапно художник почувствовал, что его уже не держат руки грозных стражников, что он свободен, и тогда с вершины пирамиды до него долетели слова, которым он не сразу смог поверить:
— Великий Мастер! Выполняй волю всемогущего Ицамна!..
Десятки изнуренных голых людей в узких набедренных повязках роились небольшими группами на ровных платформах, вырубленных причудливыми уступами прямо в скале.
Человек добывал камень, чтобы строить храмы, дворцы, пирамиды. Вначале он выравнивал по горизонту большой участок скалы, пока не образовывалась ровная гладкая площадка. Потом обрубал ее с трех сторон, чтобы получилась длинная платформа-стол, основание и одна из сторон которого еще продолжали оставаться скалой. Человек наносил на «столе» параллельные линии и осторожно, с удивительным терпением и упорством углублял каждую из них, пока они не превращались вначале в желоб, а затем в узкую щель, в которую с трудом пролезала рука, сжимавшая рубило или молот. Когда щель достигала нужной глубины, начиналась самая сложная и тяжелая часть работы, требовавшая особой точности глаза и твердости руки: разрезанный на ровные прямоугольники стол-платформу нужно было снизу отрубить от скалы. Делалось это тем же способом, только теперь щель рубили в горизонтальном направлении.
Ее долбили с особой осторожностью, так как под действием собственного веса плита могла неожиданно отколоться. То, что она своей тяжестью раздавила бы руки каменотесов, было не так уж важно в представлении жрецов-надсмотрщиков, но плита могла треснуть, а это означало порчу самой плиты, потерю стольких дней труда.
Толстый жрец остановился. Прямо перед ним на острых обломках битого камня, прижавшись всем телом к скале, голова к голове лежали два совершенно голых человека. Они казались неподвижными, и только напряженные мускулы говорили о том, что люди не отдыхали, а трудились: один глубоко в щели наводил на ощупь рубило, другой, также на ощупь, бил по нему молотом.
Спина левого была сплошь разукрашена еще не зажившими рубцами — свидетелями недавних жестоких побоев. Выбрав место, где раны казались посвежее, жрец сильно ударил по нему ногой, обутой в толстые сандалии. Человек вздрогнул, рука невольно рванулась из щели, но узкие каменные тиски крепко держали ее.
Жрец довольно захохотал. Он присел на камень и стал наблюдать, как Каменотес с изуродованной спиной заставил расслабиться напряженные от боли мышцы, только так он мог вытянуть руку из каменного плена. Жрец видел, как медленно отползало от скалы бронзовое тело и вместе с ним так же медленно ползла из щели рука, чем-то напоминавшая змею. Наконец рука-змея выползла наружу; она сжимала длинное острое рубило.
Это была великолепная рабочая рука: сухая, тонкая, жилистая, а главное, послушная. Сколько бесформенных камней превратила она в идеально ровные прямоугольные плиты; сколько тончайших узоров нанесла на камень, повторяя сложнейшие рисунки священных знаков, которыми жрецы записывали на вечные времена божественные пророчества или восхваляли мудрость и военные победы великих правителей; сколько мертвых камней ожило от ее прикосновения, оставляя потомкам бессмертные образы богов, их верных служителей на земле и всемогущих владык…
Это была великолепная рабочая рука. Любой другой, будь он на месте тупого надсмотрщика, залюбовался бы ею…
Каменотес медленно поднимался с земли.
— Пойдешь опять к реке! — бросил жрец. Он хотел встать, но не успел: рука, сжимавшая рубило, обрушила на его голову страшный удар. Она перестала быть послушной…
…Люди падали от усталости. Они не могли говорить, но их глаза яснее всяких слов требовали ответа.
— Соберите оружие надсмотрщиков. — Каменотес задыхался от боли в груди — удар палицы пришелся прямо в ключицу. — Соберите оружие, рубила, палки. Мы пойдем на строительство к реке и освободим наших братьев!
Но никто не шелохнулся: голод и напряжение недавней битвы с надсмотрщиками и жрецами лишили людей последних сил. Все молчали, и только стоны раненых нарушали непривычную тишину в каменоломне.
— Вставайте! — крикнул Каменотес, превозмогая боль. — Иначе мы погибнем!
Пошатываясь, он поднялся, опираясь на огромную палицу, принадлежавшую убитому им старшему жрецу-надсмотрщику, и направился к дороге. И люди пошли за ним. Впервые им было так легко и приятно шагать по широкой тропе, спускавшейся к реке среди непроходимых зарослей тропического леса. Усталые ноги с каждым шагом двигались все быстрее. Лесная прохлада и свежий аромат зелени вселяли бодрость и уверенность. А главное, рабы не слышали больше яростных окриков ненавистных жрецов, свиста плетей надсмотрщиков — впереди ждала свобода!
Ни о чем заранее не договариваясь — их не учили держать военный совет перед боем, — они выскочили из леса нестройной толпой и молча рассыпались на широкой, выложенной ровными камнями площади, как рассыпаются на земляном полу крестьянской хижины зерна спелого маиса.
Через час все было кончено. Ни один жрец, ни один надсмотрщик не остался в живых. Ярость восставших обрушилась и на богов: каменные изваяния, стелы с изображением богов, правителя и жрецов погибли под их ударами.
На строительстве оказалось немного запасов еды — ее берегли для себя жрецы и надсмотрщики. Восставшие разделили их между собой поровну.
А когда стемнело, на площади запылали веселые языки костров. Все думали об одном: что делать дальше? Постепенно они стали сходиться туда, где на широкой террасе у подножия большого храма с тремя низкими входами сидел у костра Каменотес. Никто не выбирал его вождем, но все тянулись к нему: он первый осмелился поднять руку на ненавистных жрецов, он привел сюда людей с каменоломни, значит, боги вручили ему судьбу этих обездоленных.
Каменотес видел, скорее ощущал, как в ночной темноте двигались к его костру братья по страданиям, товарищи по борьбе. Он слышал их взволнованный говор, тревожное дыхание и ясно понимал, зачем они пришли. Он знал, какой ответ нужно дать этим людям; он не сомневался в правильности своего решения.
Каменотес встал.
— Братья! — Широкая площадь, окруженная каменными дворцами, многие из которых не были еще достроены, поглотила его голос. Ему показалось, что его никто не услышал, и он крикнул еще громче: — Братья! С первыми лучами солнца мы пойдем на логово Спящего Ягуара! — На мгновение он умолк, может быть ожидая, не покарают ли его боги за то, что он назвал логовом их священную обитель.
И вдруг откуда-то издалека, из непроглядной тьмы сельвы, расстилавшейся кругом на тысячи полетов стрелы, прилетели отчетливые слова: «…логово Спящего Ягуара».
— Мы уничтожим жрецов и знать! Небо прокляло их! Слушайте!
И эхо повторило: «Небо прокляло их! Слушайте!»
Странные, противоречивые чувства владели Каменотесом.
Еще совсем юношей во время набега на одно из селений города Спящего Ягуара он был схвачен воинами, поджидавшими в засаде кочевников-грабителей. Его жестоко избили — как он только выжил? — и вместе с другими пленными, уцелевшими от побоища, продали в рабство. Так он оказался на тяжелых строительных работах: таскал каменные глыбы, рубил плиты в каменоломнях, дробил, превращая в муку, обожженный известняк и снова впрягался в длинные упряжки толкачей. Каторжный труд пожирал все физические и духовные силы: жрецы и надсмотрщики старались превратить рабов в послушную рабочую скотину, безмолвную, лишенную всяких надежд на свободу. Но непосильный труд, постоянное недоедание и частые побои не могли убить в молодом рабе чувство смертельной ненависти к жрецам и знати, ко всему, что связано с городом Спящего Ягуара. Эта ненависть с каждым годом крепла, придавая силы истощенному и истерзанному телу.
Но жрецов и охранявших их стражников и воинов было слишком много в городе Спящего Ягуара. Они казались ему хитрыми и могучими щупальцами гигантского чудовища, которым не было счета, умевшими вовремя предугадать любые попытки рабов вырваться на свободу. Должно быть, он так бы и погиб на одной из строек, забитый насмерть надсмотрщиками или раздавленный каменной глыбой, как умирало большинство его братьев по неволе, если бы в его судьбу однажды не вмешался случай.
На работах по перестройке одного из главных храмов города Спящего Ягуара надсмотрщики убили раба, вырезавшего на каменной плите-стеле замысловатый орнамент. Не рассчитав силу удара, раб-резчик отколол часть тонкого узора. Повреждение было незначительным, но надсмотрщики, изнывавшие от безделья, набросились на него с палками и стали зверски избивать. Шум побоев, крики и стоны умирающего привлекли к себе внимание мастера стройки, однако, когда он по привычке не спеша подошел к месту происшествия, все было кончено: на земле лежало кровавое месиво, в котором трудно было опознать человека.
И тут случилось невероятное. Поначалу брезгливо-равнодушный, мастер неожиданно с яростью обрушился на растерявшихся надсмотрщиков. Казалось, его гневу нет предела. Все строительство замерло — такого еще не случалось!
Гнев мастера нетрудно понять: надсмотрщики, люди ограниченные и тупые, убили лучшего, самого искусного рубщика по камню. Можно как-то исправить повреждение, наконец, высечь новую стелу, но найти другого такого же рубщика непростое дело. Ведь не зря доверяли ему столь сложную и к тому же священную работу. Убитый был рабом, и его жизнь практически ничего не стоила, но, оказывается, всесильные обитатели города Спящего Ягуара отнюдь не одинаково относились даже к такому на первый взгляд ничего не значащему для них предмету, как бесправный невольник.
Этот случай помог Каменотесу понять, вернее осознать, многое из того, что он видел и раньше, но в чем не умел до конца разобраться.
Надсмотрщиков увели, и работа возобновилась. Каменотес больше никогда не встречал их на строительстве. Он не знал их дальнейшую судьбу, да она и не интересовала его, однако само случившееся в тот день неожиданно сыграло в жизни Каменотеса важную, пожалуй, даже решающую роль.
На том строительстве он работал в упряжке толкачей, втаскивая на вершину пирамиды огромные каменные плиты. Надсмотрщики просто озверели, когда их товарищей увели. Они мстили беззащитным рабам за своих друзей. Непрерывный град свирепых ударов обрушился на обнаженные тела: бичи надсмотрщиков не ведали усталости.
Притащив очередной камень-плиту к нужному месту, упряжка рабов, в которой находился Каменотес, подгоняемая бичами, поспешила вниз за следующей плитой. Ее перевязали крест-накрест канатами и уже было начали втягивать на крутой склон пирамиды, когда перед Каменотесом — он стоял в первой паре упряжки — внезапно выросли две фигуры. Это был мастер и один из его помощников. «Он», — сказал помощник, показывая на Каменотеса.
По знаку мастера надсмотрщики быстро распутали узлы каната — чтобы затруднить рабам побег, их всех обвязывали накрепко этим же канатом, и они передвигались и даже спали одной «связкой» — и высвободили Каменотеса.
Его привели туда, где только что был убит рубщик камня. Поврежденная стела стояла на месте. Даже инструменты убитого — длинное тонкое рубило и продолговатый молот — валялись там, куда упали, когда смерть настигла их владельца. Только теперь Каменотес понял, почему его развязали и привели сюда. Должно быть, помощник вспомнил и рассказал мастеру про него — молодого раба, обладавшего на редкость твердой рукой и точным глазом, и мастер решил сразу же испытать его искусство. Каменотес знал, что мастер торопился, так как жрецы все время требовали скорее закончить перестройку храма. Поиски же нового рубщика каменных узоров могли отнять слишком много времени.
Ну что ж, он покажет им, на что способен. Каменотес нагнулся и поднял с земли инструменты. Что-то липкое и мокрое ощутили ладони. То была кровь убитого: она не успела засохнуть и обожгла ненавистью руки молодого раба. Так впервые в руках Каменотеса оказалось орудие труда ваятеля.
Новая работа целиком захватила Каменотеса. Наверное, он полюбил ее, хотя даже самому себе не признавался в этом. В его черных, широко расставленных глазах по-прежнему горела злобная ненависть к жрецам и надсмотрщикам. Плеть и палка, как и раньше, ежедневно гуляли по его обнаженной спине, плечам, иногда и по голове. Правда, теперь его били так, чтобы, причинив максимальные страдания, все же сохранить жизнь, представлявшую ценность для города Спящего Ягуара. Природное дарование ваятеля, раскрывшееся при столь трагических обстоятельствах, служило для него охранной грамотой.
Постепенно ему стали доверять все более тонкую работу, особенно после того, как Великий Мастер узнал его искусство. Вначале он вырубал украшения, потом таинственные знаки на стенах и даже изображения обитателей потустороннего мира и земных владык. Тогда-то его и прозвали Каменотесом…
Предавшись воспоминаниям, Каменотес не заметил, как потух костер. Ощутив ночную прохладу, он стал раздувать едва тлевшие угольки, затем отыскал толстую смолистую ветвь и сунул ее одним концом в разгоревшееся пламя.
Свет костра прыгал по узорчатым белокаменным стенам этого великолепного сооружения, рожденного гением Великого Мастера. Многочисленные барельефы и орнаменты, многие из которых были высечены рукой Каменотеса, не нарушали ровных линий и строгих контуров храма. Барельефы и орнаменты придавали особую, удивительно изящную законченность, наполняя воздушной легкостью толстые каменные плиты, из которых был сложен весь храм. Особенно хорош был ажурный наличник, высеченный из огромного известкового монолита. Каменотес никак не мог понять, что заставило Великого Мастера установить на крыше храма это, казалось бы, совсем ненужное сооружение, к тому же поглотившее так много сил и времени. И только теперь, спокойно рассматривая линии всей постройки, неожиданно понял, что именно ажурный наличник придавал храму удивительное сходство с… обыкновенной крестьянской хижиной. Пять прямых линий, из которых складывался контур фасада, абсолютно точно совпадали с контурами хижины крестьянина. Сходство с простой крестьянской хижиной вдохнуло в каменный храм жизнь и чарующую красоту.
Каменотес и раньше ощущал эту похожесть, это родство каменных сооружений — храмов, дворцов и даже пирамид с чем-то близким и знакомым с детства, но ненависть ко всему, что было связано с городом Спящего Ягуара, ослепляла глаза. Теперь же, когда Каменотес наслаждался свободой и долгожданный час возмездия настал, мысли текли совсем по-другому…
Каменотес вернулся к костру. Убедившись, что смолистая ветвь разгорелась достаточно хорошо и может послужить ему факелом, он направился к храму. Три черных прямоугольника зияли на его фасаде. Это были входы в три изолированные друг от друга камеры. Что скрывалось внутри этих помещений, Каменотес не знал. Он видел, как каждое утро в проемах-дверях исчезали Великий Мастер и несколько его самых доверенных помощников. Много часов спустя выходили они оттуда усталые и измученные. Другим людям, даже жрецам, под страхом смертной казни запрещалось входить во внутреннее помещение строившегося дворца.
Каменотес шагнул в правый проход и застыл в немом изумлении: на стенах камеры танцевали воины города Спящего Ягуара в причудливых одеяниях и дорогих украшениях. Справа, на вершине пирамиды, играли трубачи — Каменотесу показалось, что он слышит тягучие звуки их длинных труб. Он обернулся и увидел на стене всю знать города Спящего Ягуара.
Каменотесу стало не по себе. Потрясающее сходство нарисованных на стенах людей с их живыми двойниками вызывало ощущение чего-то сверхъестественного, устрашающего. Он вышел на воздух, немного постоял, словно хотел побороть в себе страх, и переступил порог центральной камеры. Прямо напротив входа была изображена сцена битвы.
В центре в окружении своих воинов халач виник города Спящего Ягуара сражался с вражеским вождем. Всматриваясь в лица сражающихся, Каменотес внезапно увидел слева от двух центральных фигур удивительно знакомое лицо. Он поднес факел к рисунку. Это был… Великий Мастер. Художник изобразил самого себя в тяжелом шлеме из шкур ягуара и перьев кетсаля, какие носят начальники отрядов, хотя никогда не носил эти пышные одеяния войны. Но это было его лицо, красивое, с немного усталыми, грустными глазами. Именно таким его запомнил Каменотес.
Да, Великий Мастер нарисовал именно себя, то был его портрет. Это окончательно успокоило Каменотеса; чувство страха ушло, и он продолжал уже спокойно рассматривать рисунки. Он разжег новую ветвь-факел и внимательно осмотрел все три камеры. Теперь стал окончательно ясен замысел Великого Мастера. В первой камере — она находилась слева — художник изобразил подготовку к войне и ритуальный танец воинов города Спящего Ягуара. В средней — показал сражение, победу над врагом и принесение в жертву пленных воинов. В третьей — картина на стенах не была закончена — город Спящего Ягуара праздновал свою победу.
Каменотес был свидетелем этих событий. В их честь строился не только храм, но и весь священный город. Среди тех, кто сражался вместе с Каменотесом против ненавистных надсмотрщиков и жрецов, были рабы, плененные именно в том сражении, которое изображал Великий Мастер. Может быть, кто-нибудь из них точно так же валялся в ногах правителя, вымаливая себе жизнь, как художник изобразил это на рисунке?
Нет, думал Каменотес, не должно быть пощады жестоким и несправедливым владыкам города Спящего Ягуара! Он нападет на их логово и уничтожит всех до одного; пощады не будет никому. Лишь бы вовремя подоспел Брат Великого Каймана. Быстрееоленя ушел двадцать ночей назад. Времени прошло достаточно, хотя, конечно, лазутчик ничего не знает о неожиданно вспыхнувшем восстании. Но Брат Великого Каймана будет спешить, потому что нужно прийти в город, пока не успели снять новый урожай маиса. Иначе добыча может ускользнуть. К тому же сейчас голод свирепствует по всей стране, и простые люди города Спящего Ягуара недовольны. Они утратили свое обычное равнодушие и полны затаенной злобы и ненависти к жрецам, не меньшей, чем рабы, чем его братья, живущие на свободе, как некогда жил и сам Каменотес. Когда же урожай соберут, крестьяне станут защищать его в надежде, что и им достанется маис. Тогда кочевникам не одолеть хитрых и коварных жрецов. Они сумеют поднять против них весь народ города Спящего Ягуара…
Мутная серо-зеленая лепешка воды блеснула где-то далеко среди ветвей поредевшего леса. «Бегу», — с удивлением подумал Быстрееоленя. Страшная усталость сковывала движения, и ему уже давно казалось, что он не бежит, а топчется на одном месте.
Ночь наступила раньше, чем он добрался до селения. Непроглядная тьма тропической ночи, в которой сразу утонула земля, не остановила его, а лишь обострила восприятие внешнего мира. Он ощущал его всем своим телом, всем существом опытного лазутчика. Между тем это тело, это существо шептали ему что-то тревожное, предостерегающее. Быстрееоленя наконец понял, что в окружающей мгле не чувствовалось присутствия человека, и это насторожило его… Люди покинули эту землю. И тогда он вспомнил про страшный ураган, разрушивший селение; его братья не могли оставаться на опустошенной земле и ушли…
Он метался от одного стойбища к другому, растрачивая последние капли энергии. Разум говорил ему, что сейчас лучше всего лечь и уснуть, что с рассветом он найдет след. Наверняка где-нибудь лежат оставленные только для него знаки — сплетенные ветви или срез толстой коры, и они укажут дорогу, но Быстрееоленя уже не мог подавить в себе чувства покинутости, одиночества и панического отчаяния.
Гонимый страхом, он наконец бросился к огромному дереву, поваленному ураганом, где в последний раз видел Брата Великого Каймана. И вдруг ощущение удивительного покоя охватило все его тело, еще содрогавшееся от пережитого ужаса: он был уверен, он знал, что у дерева есть человек, ожидающий его возвращения. Инстинкт не обманул лазутчика: свернувшись в клубок, у опрокинутого ствола сейбы сидел человек. Десять дней и ночей провел он здесь, дожидаясь Быстрееоленя.
Не говоря ни слова, индеец встал и побежал.
— Пить! — прохрипел Быстрееоленя.
Не останавливаясь, прямо на ходу индеец сунул в руку Быстрееоленя сухую тыкву, наполненную теплой водой, и маленький кусочек твердой как камень маисовой лепешки: он сохранил ее для своего товарища, хотя уже три дня пил лишь мутную воду из озера.
К вечеру следующего дня Быстрееоленя стоял перед вождем. Бронзовое тело Брата Великого Каймана в доспехах из кожи крокодила было раскрашено яркими красками: белые, синие, черные, желтые и красные линии придавали ему грозный вид. Но особенно ужасающей была огромная маска-шлем: из широко раскрытой пасти каймана сверкали свирепые глаза вождя.
Рассказ Быстрееоленя был краток:
— Каменотес сказал: «Торопись!»
Каменотес собрал людей на площади города, которому теперь уже не суждено было стать земной обителью всемогущих богов. Был предрассветный час. Холодная ночная сырость сковывала движения, заставляя поеживаться. Тесно прижавшись друг к другу, словно сжатые в кулак пальцы руки, люди стояли молча и неподвижно, и от этого казалось, что их мало, ничтожно мало на огромной, выложенной ровными каменными плитами площади.
Каменотес вспомнил другую площадь, ту, что лежала в центре города Спящего Ягуара. Она была еще просторней, а окружавшие ее пирамиды, увенчанные храмами и дворцами, возвышались неприступными крепостями. Да, людей мало, слишком мало, чтобы напасть на логово жрецов. Но у него не было другого выхода — вернее, он не знал и не искал его. Ждать Брата Великого Каймана?
Вчера Каменотес послал к нему нового гонца-лазутчика, хотя и не надеялся, что тот доберется до него раньше чем через месяц. Он снова вспомнил Быстрееоленя и с надеждой подумал, что Брат Великого Каймана уже, быть может, бежит со своими боевыми отрядами на город.
— Братья! — крикнул Каменотес. — Тропа ведет нас в логово Спящего Ягуара. Боевые отряды сынов Великого Каймана уже спешат туда! — Толпа колыхнулась и одобрительно загудела. — Быстрой тропой мы будем в городе через две ночи, но мы пойдем другой. Переплывем реку Священной обезьяны — Усумасинту. Воды ее бурливы и широки. Жрецы не ждут там нашего нападения. Сыны Великого Каймана идут через поля. Я не знаю, кто нападет первым, но тот, кто нападет вторым, ударит в спину проклятым жрецам…
Он думал вслух, излагая свою простую стратегию. Было видно, что люди одобряют план нападения, что они верны своему вождю, радуются его хитрости.
— …Мы нападаем на каменоломни у Усумасинты и освободим наших братьев. Они пойдут вместе с нами. Мы станем сильнее. Мы будем свирепы, как ягуар, быстры, как падающий с неба орел, ловки, как обезьяны, мудры, как кайман… Спящий ягуар не успел проснуться, а мы уже вонзим в его сердце свои копья…
Последние слова утонули в криках толпы, радостно приветствовавшей наступивший рассвет. Лучи восходящего солнца осветили мощную фигуру Каменотеса, стоявшего высоко над толпой.
Каменотес разбил своих людей на три отряда и поставил во главе каждого из них тех, кто больше всего отличился, сражаясь в каменоломне и во время нападения на строительство. Восставшие не теряли даром времени: за ночь они успели не только изготовить себе оружие — пики, щиты, тяжелые дубинки и каменные топоры с деревянными рукоятками, но и покрыть тела боевой раскраской. Теперь это были не рабы, а настоящие воины. Кое у кого на головах даже красовались шлемы-маски, снятые с убитых воинов и надсмотрщиков. При ярком солнечном свете войско восставших рабов уже не казалось Каменотесу столь малочисленным.
Каменоломню в крутой излучине реки Усумасинты отряды Каменотеса взяли без потерь. Хотя немногочисленные надсмотрщики и жрецы почти не сопротивлялись — до города Спящего Ягуара был всего день пути, и поэтому каменоломню охраняло слишком мало людей, — их тут же перебили. Запасов еды и здесь оказалось немного, и Каменотес послал рабов с Усумасинты в лес за съедобными кореньями и дичью, а когда они вернулись, всю еду разделили поровну. Но из леса пришли не все: один раб исчез. Пропавший не вернулся ни с наступлением темноты, ни утром следующего дня. Это насторожило Каменотеса. Конечно, человек мог легко заблудиться в сельве и даже погибнуть — в диких зарослях его поджидало немало опасностей, ну а если он сбежал? Что, если страх перед всесильными жрецами заставил его предать своих товарищей? Кто ответит на этот вопрос? — думал Каменотес. До города день пути, значит, предатель вот-вот окажется у врагов и сразу же предупредит жрецов о восстании. Нужно торопиться, решил Каменотес и поднял свои отряды.
Каменотес не ошибся. Когда отряды проделали больше половины пути, отделявшего каменоломню от города, Каменотес увидел стремительно бежавшего ему навстречу разведчика — еще вчера в полдень он ушел к окраинам городских поселений, почти вплотную подступивших к зарослям сельвы. Не останавливаясь, чтобы не вызвать замешательства воинов, бежавших индейской цепочкой вслед за своим вождем, он знаком приказал разведчику следовать рядом и лишь слегка замедлил свой бег. Разведчик задыхался от усталости, он с трудом бросал отдельные слова:
— Отряд собран… Сам видел… Воинов много… Нас больше. — Каменотес бежал тем же размеренным шагом, не перебивая разведчика. — Беги быстрее… Скоро войдут в лес… Лучше встретить у большого поворота тропы… Беги быстрее, — разведчик сделал еще несколько шагов, закашлялся и в изнеможении упал прямо на кусты.
Маленькое тело разведчика билось в судорогах страшного кашля; он разрывал грудь, душил, сбивал дыхание, стискивал горло железной рукой. Воины, пробегавшие мимо, видели страдания своего товарища, но они не могли, не имели права остановиться. Они знали, что его ждет смерть: кровь хлынет горлом, и вместе с нею он будет выплевывать на мягкую пахучую траву куски легких, изъеденных каменной пылью, которой они дышали всю свою жизнь в каменоломнях. Они ежедневно видели эту смерть и успели привыкнуть к ней.
Между тем Каменотес принял решение: разведчик прав, нужно успеть добраться до поворота, чтобы там устроить засаду.
…Отряд воинов города Спящего Ягуара двигался неторопливой рысцой. Спешить было незачем: боги приказали напасть на восставших рабов лишь на рассвете следующего дня. А раз так, то не стоило появляться вблизи каменоломни, пока солнце не спрячется за Черным деревом и ночной мрак не скроет приближение отряда карателей.
Старый воин был доволен, что именно ему поручили расправиться с тем, кто поднял руку на святую обитель всемогущих богов и их верных служителей — жрецов. Он знал, что восставшие уже успели осквернить строительство нового священного города, его храмы и дворцы, но великие боги жестоко покарают эту взбесившуюся нечисть, прежде чем она успеет напасть на священный город Спящего Ягуара. Жрецы удостоили его этой великой чести, хотя он и не был наконом. Они верили, что именно он, опытный, бывалый воин, сумеет быстро уничтожить восставших рабов. Там, в каменоломне, он перебьет всех до единого, чтобы не запачкать их грязной кровью даже камни мостовых города Спящего Ягуара.
Да, он был доволен всем и лишь немного сожалел, что ему не отдали раба, сбежавшего из лагеря восставших: раб мог бы пригодиться, так как хорошо знал каменоломню. Но жрецы обратились к богам, и великие боги позвали к себе человека, предупредившего об опасности жителей города Спящего Ягуара. «Не слишком ли велика такая честь для простого раба?» — подумал с сожалением начальник отряда.
Прошло немногим более часа, как воины города Спящего Ягуара вступили в сельву. Тропа шла сквозь непроходимые заросли, и поэтому можно было не опасаться внезапной атаки со стороны леса. Сзади остался город; он надежно охранял их с тыла. Впереди, шагах в трехстах, шли разведчики, предусмотрительно посланные мудрым старым воином. Они успеют предупредить, если обнаружат что-либо подозрительное. Словом, начальник отряда был опытным бойцом и предусмотрел все, как того требовало военное искусство его народа. «Ведь не с неба же ждать нападения», — подумал он и взглянул на свисавшую над тропой ажурную крышу из толстых ветвей деревьев, сквозь которую едва проглядывал темно-синий небосвод.
Страх парализовал старого воина: размахивая растопыренными крыльями-когтями, прямо на него сверху летело чудовище! Вопли ужаса и воинственные крики людей, прыгавших с высоких ветвей прямо на головы воинов отряда карателей, слились в единый могучий взрыв. В страхе притихли грозный лес и его свирепые обитатели, напуганные яростным гневом людей, сражавшихся за свою свободу!
Битва на тропе длилась недолго. Восставшие рабы — их было почти вдвое больше, чем воинов города Спящего Ягуара, — прямо на лету убивали врагов своим самодельным оружием. Многие были попросту раздавлены тяжестью падавших с деревьев человеческих тел. Другие погибли в рукопашной схватке, напоминавшей скорее драку, нежели сражение, так как восставшие предпочитали действовать голыми руками — они гораздо хуже владели оружием, чем опытные воины.
Каменотес приказал собрать оружие. Он не дал своим товарищам времени на отдых — нужно было застать врасплох город Спящего Ягуара. И вскоре по тропе среди зарослей сельвы снова бежала нескончаемая цепочка обнаженных бронзовых тел…
Нападение на город оказалось настолько внезапным, что отряды восставших почти беспрепятственно прошли до главной площади. И только здесь, среди огромных пирамид, храмов и дворцов, разгорелось настоящее сражение. Каждый дом, каждая платформа, каждая ступень пирамиды, построенные руками рабов в честь жестоких и несправедливых богов, теперь сражались против них.
Стража, воины и жрецы не сразу поняли, кто напал на священный город. Бывшие рабы, одетые в доспехи убитых ими воинов, вооруженные не только самодельными копьями, палицами и топорами, но и настоящим боевым оружием, производили впечатление хорошо вооруженного и организованного войска. Однако успешнее всего восставшие действовали длинными палками-крюками, ловко стаскивая ими воинов с высоких ступеней пирамид и платформ. Когда-то им самим доводилось участвовать в походах, поэтому бойцы Каменотеса быстро вспоминали приемы военного искусства, казалось уже позабытые навсегда на каторжных строительных работах.
Особенно яростные бои шли на ступенях высоких пирамид. Ряды сражавшихся, будто огромные волны, то взлетали вверх на несколько ступеней, то стремительно падали вниз. Постепенно восставшим все же удалось пробиться на широкие площадки — уступы пирамид и закрепиться на них.
Жрецы и стража бились насмерть; к тому же к ним все время подходила подмога: новые и новые силы вливались в их ряды. Страх заставил их забыть закон войны, требовавший не убивать врага, а брать его в плен, чтобы принести в жертву богам или продать в рабство. Паника и растерянность от внезапного нападения прошли. Они сражались с отчаянностью обреченных.
Теперь чаще приходилось отступать восставшим. Было похоже, что в битве произошел перелом, и только чудо может спасти войско Каменотеса.
Сам Каменотес сражался на ступенях главной пирамиды. Они были высокими и очень узкими. К тому же каждый раз, когда могучий удар его палицы достигал цели, поверженный враг падал сверху прямо на него, и Каменотесу приходилось сбрасывать с себя безжизненное тело. Ему удалось подняться вверх ступеней на сорок — до храма оставалось почти столько же, когда он заметил, что сражавшиеся против него воины и жрецы что-то задумали; сразу за первой линией стражников, защищавших пирамиду, собрался в кулак небольшой, хорошо вооруженный отряд. В последних рядах виднелись огромные плюмажи головных уборов — Каменотес уже давно заприметил их. Такие плюмажи могли принадлежать только правителю и Верховному жрецу, а они-то и были нужны Каменотесу. Он прекрасно понимал, что стоит захватить в плен или просто убить халач виника, как сопротивление немедленно прекратится и город Спящего Ягуара окажется во власти восставших рабов. Только так можно выиграть сражение. Иначе все погибло. Надежды на Брата Великого Каймана не оправдались. Он не успел прийти на помощь.
Внезапно Каменотес догадался о замысле врага: сейчас воины отряда бросятся вниз, чтобы своими телами опрокинуть, свалить ряды наступающих, а потом, воспользовавшись общим замешательством, правитель и Верховный жрец вырвутся из окружения. Стремясь укрыться на пирамиде, они попались в ловушку, из которой теперь намеревались выбраться. Этого нельзя допустить!
Решение созрело мгновенно: как только отряд воинов и жрецов устремился вниз, Каменотес во всю силу своих легких скомандовал: «Ложись!»
Приказ был настолько неожиданным и таким невероятным по своему смыслу, что не только люди из отряда Каменотеса — они узнали голос своего вождя, — но и стражники, не раздумывая, бросились ниц на каменные ступени. Не ожидая подобного препятствия на своем пути, жрецы не смогли удержаться на ногах и один за другим падали на живые «ступени» пирамиды: гора барахтающихся тел медленно поползла вниз. И тогда живые «ступени» встали. Прямо перед ними без охраны и свиты стояли одинокие беспомощные фигуры: правитель и Верховный жрец города Спящего Ягуара.
Ужас сковал их движения. Надменность сменилась животным страхом. С вершины пирамиды они видели не только бесславный конец отряда своих воинов и жрецов, но и то, что было гораздо страшнее: бескрайний зелено-желтый ковер полей созревшего маиса, облегавший с запада городские строения, рассекали два стремительных потока, неотвратимо быстро приближавшихся к священному городу.
Это спешили боевые отряды кочевников! Это был конец!
Каменотес бросился вверх. Казалось, он летел к вершине пирамиды. Восставшие заметили его, и радостный крик победы вырвался из сотен сердец. И словно эхо, с полей донесся вначале тихий, постепенно усиливавшийся вопль тысячеголосой орды, врывавшейся в логово Спящего Ягуара, так и не пробудившегося для защиты поклонявшихся ему жрецов…
Через несколько дней они покинули опустошенный и разоренный город. С последним отрядом уходил Великий вождь — Победитель Ягуара, как теперь звали Каменотеса. Он бежал мимо дымившихся каменных громад священных храмов и дворцов, еще совсем недавно наполнявших сердца людей леденящим страхом, мимо испепеленных огнем деревянных жилищ бедных и богатых горожан, среди разбросанных тут и там высоких стел и изваяний ненавистных правителей и их покровителей-богов.
Они ушли, оставив после себя смерть и разрушения. И никто больше не придет сюда поклоняться поверженным идолам еще недавно всемогущих богов, от имени которых правили на земле жестокие жрецы.
Разграбленные, вытоптанные тысячами босых ног поля маиса постепенно зарастут дикими травами, потом кустарником, наконец, на них поднимутся могучие деревья. Они скроют от любопытного взгляда человека величие и падение когда-то могущественного города-государства. Жестокая в своем необузданном плодородии природа доберется и до гигантских культовых сооружений. Семена растений, случайно упавшие на каменные плиты, выпустят тоненькие щупальца-корни. Пройдут столетия, и корни окрепнут, растения покроют зеленым покрывалом величественные громады, сложенные человеческой рукой.
Но что это? Какой-то непонятный звенящий звук нарушил привычную симфонию девственной сельвы. «Дзинь!» — снова прозвучал он. И снова: «Дзинь!..»
Пугливый красавец кетсаль вспорхнул с высокой ветви и куда-то улетел. Вертлявое семейство обезьян сарагуат испуганно спряталось в шапке-копне гигантских листьев пальмы.
«Дзинь!..» — все настойчивей звучит в сельве. «Дзинь!..» — звенит в ушах ее обитателей, и страх гонит их с насиженных мест.
«Дзинь, дзинь, дзинь!..» — и живая стена лиан падает, а за ней появляется тот, кто осмелился нарушить вековой покой погребенных в сельве развалин.
Это человек!
Человек с трудом раздвинул толстые стволы лиан: прямо перед ним появился черный квадрат проема в каменной стене. Сдерживая волнение, он шагнул в проем. Лианы сомкнулись за ним. Теперь его окружали непроглядная тьма, холодная сырость и могильная тишина. Нервная дрожь охватила тело; тишина страхом вползла в сознание.
Нужно зажечь фонарь, но человек боялся увидеть что-то страшное. Луч на мгновение вспыхнул и сразу погас. Предчувствие не обмануло: на ступенях пирамиды валялись изуродованные, залитые кровью человеческие тела…
И тогда человек бросился назад, к проему, к товарищам, с которыми он проделал невероятно трудный и долгий путь, чтобы добраться сюда, в сердце сельвы Чиапаса.
— Они приносили в жертву людей!.. — бормотал он. — Они приносили их в жертву своим богам!..
Лишь через месяц ученые всего мира узнали о волнующем открытии: в непроходимых лесах мексиканского штата Чиапас обнаружен храм, внутренние помещения которого — три изолированные друг от друга камеры — сплошь расписаны великолепными фресками.
Храм с настенными росписями был не единственным строением вновь открытого религиозного центра. Как установили археологи при более поздних раскопках, к храму примыкало с десяток других культовых сооружений, составлявших с ним вместе единый архитектурный комплекс-ансамбль, типичный для священных городов древних майя Классического периода. Известный американский исследователь-майист С. Морли назвал его «Бонампак», что в переводе с майя означает «Стены с живописью». Прежнее название города пока установить не удалось, однако по хорошо сохранившимся на стенах храма иеороглифическим и цифровым знакам, образующим дату календаря майя, а также по стелам, имевшим свою самостоятельную датировку, был высчитан примерный год рождения как самого города, так и росписей: около 800 года новой эры.
Но ученые вскоре убедились, что город не достроили до конца: в силу неизвестных причин строительство было внезапно прервано, хотя до завершения оставалось не так уж много работ.
Место для города Бонампака и его планировка были удивительно удачно выбраны и разработаны древними зодчими. Он строился на берегу реки Лаканха, на ровной естественной площадке, окруженной с трех сторон высокой террасой. Террасу строители выровняли и на ней возвели основные сооружения города, в центре которых стоял храм с росписями.
Сравнительно скромные размеры Бонампака не позволяют ему претендовать на включение в число крупнейших центров древних майя, однако благодаря своим росписям он сыграл важнейшую роль в понимании ряда основных проблем этой выдающейся цивилизации доиспанской Америки.
Росписи Бонампака дали недвусмысленные ответы на многие дотоле спорные вопросы из истории майя. Прежде всего они неопровержимо доказали, что Классический период отнюдь не был эпохой глубокого мира, в том числе социального, как утверждало большинство зарубежных ученых, стремившихся доказать, что война появляется на землях майя лишь с приходом воинственных тольтеков — одного из мексиканских племен — и наступлением в истории майя так называемой Тольтекской эпохи (X–XVI века).
Достаточно даже беглого знакомства с росписями Бонампака — читатели, несомненно, догадались, что наш предшествующий рассказ был попыткой реконструировать обстановку, в которой эти росписи могли появиться на свет, — чтобы понять абсолютную несостоятельность подобных утверждений.
Возьмем, к примеру, вопрос о войне. До открытия Бонампака не было прямых доказательств, которые неопровержимо свидетельствовали бы, что война как таковая имела место во взаимоотношениях между городами-государствами майя Классической эпохи. Более того, сохранились показания очевидцев испанской конкисты, в том числе самого авторитетного из них — священника Бартоломе де лас Касаса, которые со всей настойчивостью утверждали, что древние майя не знали войны и среди них царили «мир и согласие».
(Бартоломе де лас Касас всю свою долгую жизнь посвятил бескомпромиссной и самоотверженной борьбе за права индейцев, бессмысленное уничтожение которых происходило у него на глазах. Он вполне сознательно допускал известную идеализацию их истории, стремясь вызвать к ним доброжелательное отношение монарха Испании и других влиятельных лиц королевского двора.)
Вполне естественно, что ученым следовало обратиться к косвенным доказательствам, но они потому и являются косвенными, что в принципе оспоримы и при желании, известной доле фантазии и риторического искусства могут быть одинаково истолкованы как за, так и против доказуемого.
Основываясь на этом, идеализаторы истории майя довольно успешно защищали свою концепцию. Разве можно утверждать, говорили они, что крутые высокие склоны пирамид, увенчанные храмами и дворцами, ритуальное значение которых абсолютно очевидно, строились с таким расчетом, чтобы одновременно служить для обороны от вражеских нападений?
Правда, среди аргументов идеализаторов попадались и такие, что вызывали откровенную улыбку. На знаменитом барельефе из Храма солнца (Паленке), по праву относящемся к наиболее выдающимся образцам искусства майя, жрец, совершающий какой-то важный обряд, стоит на живом «пьедестале» — коленопреклоненном человеке в богатых украшениях. Логичнее всего предположить, что жрец-победитель стоит на спине пленного вождя (либо иной знатной персоны). Однако, поскольку среди майя царили «мир и согласие», как утверждают идеализаторы их истории, подобному объяснению не может быть места, и тогда остается только предположить, что «знатная персона» — простолюдины не носили таких богатых украшений — добровольно приняла на себя крайне унизительную роль «пьедестала».
Но росписи Бонампака избавляют от столь невероятных, а точнее, просто нелепых предположений. Среди многочисленных племенных образований этого древнего народа, находившихся к тому же на разных стадиях общественного развития, шла жестокая кровопролитная война, свойственная рабовладельческому обществу, процесс становления которого относится именно к классическому периоду истории древних майя.
Росписи, как и весь архитектурный ансамбль Бонампака, посвящены войне! Следовательно, война в жизни создателей этого священного города играла уже не случайную, а ведущую роль, коль скоро в ее честь, ради прославления военной победы возводятся многочисленные храмы и дворцы, целый священный город.
Хотел того художник, покрывший стены храма удивительными рисунками, или не хотел, но изображенные им сцены — мы их описали выше — с неопровержимой достоверностью раскрывают классовый характер общества, к которому он сам принадлежал и которое обслуживал своим изумительным искусством. Двухъярусное расположение изображаемых событий — религиозный обряд, предшествующий началу военного похода, сражение и пленение врагов, торжество победы — точно соответствует невидимым ступеням социальной лестницы. Каждый представитель своего класса вне зависимости от того, чем он занят на картине, неукоснительно располагается на ступени-ярусе, соответствующей его социальному положению и рангу. Здесь все предельно ясно и четко.
Верхний ярус — верхняя ступень социальной лестницы — отведен знати и жречеству, причем правитель — халач виник всегда в центре и чуть повыше своих «придворных». Проследить это крайне легко не только благодаря внешнему виду и форме одеяний, классовый характер которых не смог пока еще скрыть ни один художник мира, но и потому, что каждый из высокопоставленных персонажей выписан предельно индивидуально, то есть портретно, хотя всего только в профиль. Поэтому не составляет никакого труда обнаружить то или иное лицо (в буквальном смысле слова) среди действующих персонажей каждой из изображенных сцен, будь то бытовые картины, например подготовка халач виника во внутренних покоях дворца к торжественному обряду проводов войска, или полная движения и динамики сцена сражения во вражеском селении.
На нижнем ярусе художник изобразил народ; здесь разместились воины, «горожане», музыканты, танцоры и другие простолюдины. Они тоже непосредственные участники событий, запечатленных на стенах храма. На росписях Бонампака мы видим, однако, не пассивное, физическое, присутствие «толпы» или «народа», а его активное участие и эмоциональное согласие со всем происходящим. Благодаря этому совершенно отчетливо ощущается стремление художника передать духовную близость, объединяющую верхнюю и нижнюю ступени социальной лестницы, которую он сам открыл для нас.
Что это, противоречие? Вряд ли. Скорее всего гениальный создатель Бонампака верил в то, что хотел изобразить, но его огромный талант не позволил утаить жестокую правду жизни. Это тем более замечательно, что росписи Бонампака создавались «придворным» мастером и должны были не только увековечить военную победу халач виника, но и утвердить незыблемую окончательность освященных богами порядков на земле, всякое выступление против которых грозило небесной карой и жестокими страданиями и мучениями.
В росписях есть еще одна категория людей, общественное положение которых также легко угадывается; это рабы-прислужники и пленные враги. Первые из них своей полной безучастностью даже к наивысшим эмоциональным «взрывам» как бы духовно отстранены художником от происходящих событий. Это не действующие персонажи, а скорее предметы естественной необходимости, без которых и дом не дом, и царь не царь. К пленным рабам, наоборот, интерес значителен, но обращение с ними не оставляет сомнений в том, что их ожидает в дальнейшем: жертвенный камень или рабство. В этом и устрашение на будущее, и социальный смысл изображенного конфликта.
По-видимому, основной причиной войны ко времени создания росписей была уже не борьба из-за земель или охотничьих угодий (проблема источников воды в Бонампаке не могла существовать, так как город стоит на берегу реки Лаканха, впадающей в многоводную Усумасинту); война служила источником добывания рабов, быстрого обогащения, ибо раба можно было выгодно продать или заставить работать на себя фактически без каких-либо затрат.
Однако и этим не ограничиваются достоверные сведения о древних майя, которые подарил современному миру Бонампак. Теперь уже никто не станет отрицать, что они практиковали, и в довольно широком масштабе, жестокий обряд человеческих жертвоприношений. Из росписей мы также узнаем о быте майя, их одежде, вооружении, манере вести войну; знакомимся с некоторыми из обычаев и обрядов. Мы, наконец, можем почти безошибочно сказать, что форма правления стала наследственной (появление в рисунках юного «наследника»), хотя и не знаем, была ли верховная власть светской или духовной.
Бонампак заполнил огромный пробел и в наших знаниях об искусстве древних майя, и, если раньше мир восхищался их архитектурой, скульптурой и керамикой, теперь стало возможным по достоинству оценить, каких совершенств могла достичь в Классический период настенная живопись. Но росписи Бонампака, к сожалению, пока что явление исключительное. Во всяком случае, среди огромного множества малых и больших священных городов майя не обнаружено других произведений настенной живописи, которые по своему мастерству приближались бы к ним. Именно поэтому многие исследователи справедливо считают, что их создатель был гениальным, неповторимым художником. Правда, есть немало оснований предполагать, что могут быть найдены и другие росписи, совпадающие по времени с росписями Бонампака, и только тогда путем сравнения станет возможным окончательно оценить мастерство бонампакского художника. Сейчас установлено, что работал он в храме не один. По-видимому, им самим был выполнен главный контурный рисунок (черной краской), а раскраской занимались его помощники и, очевидно, он сам. Работа в коллективе представляется обязательной, если росписи в Бонампаке велись по сырой штукатурке (фрески), к чему склоняется большинство исследователей, а также из-за размеров расписанных стен (длина храма 16,5 метра; ширина — 4; высота — 7 метров).
Но в Бонампаке мы сталкиваемся еще с одним интересным явлением, также опровергающим псевдоисторическую концепцию идеализаторов: одна из камер храма (последняя, если идти по ходу повествования картин) оказалась незаконченной.
Может быть, случайно погиб гениальный художник и труд его оказался незавершенным? Но тогда почему помощники не окончили работу своего учителя, тем более что черные линии рисунка и в этой камере нанесены той же твердой рукой? Им ведь оставалось заполнить красками лишь сравнительно небольшие участки стены; они хорошо владели этим искусством.
Почему недостроены и другие сооружения Бонампака? Почему некоторые из стел с изображениями важных персон (правитель? Верховный жрец?) умышленно повреждены человеческой рукой? Создается впечатление, что тот, кто сделал это, хорошо знал, кого (и наверняка за что) нужно «бить».
Точно такие же повреждения были обнаружены и в Яшчилане — крупном религиозном центре, расположенном рядом с Бонампаком, причем характер культовых сооружений обоих городов настолько близок, что невольно напрашивается мысль о прямом родстве этих центров.
Да и не только Яшчилан и Бонампак, а фактически все или почти все священные города Классического периода несут на себе следы насильственных разрушений. О чем могут говорить разбитые «физиономии» скульптур, барельефов, стел? Почему, наконец, одна из стел самого крупного и самого древнего из священных городов майя, Тик'аля, оказалась закопана в землю… вверх ногами? Кто и зачем совершил столь очевидную неразумность? А может быть, это вовсе и не свидетельство проявления человеческой глупости, а нечто совсем другое, например месть? И не связано ли все это с загадочным явлением Классического периода, когда один за другим погибали священные города майя, навсегда покинутые своими обитателями?..
Один за другим гибнут священные города майя Классической эпохи. Междоусобные войны, набеги родственных майя племен варваров-кочевников, теснимых с востока и севера иноязычными воинственными народами, восстания рабов, беспощадная эксплуатация крестьянства — основного производителя богатств — расшатывали не очень прочный фундамент городов-государств, скрепленный насилием и мрачной религией. Сокрушительные удары один за другим обрушиваются на рабовладельческие города-государства. Блистательный взлет и сияющий расцвет удивительной цивилизации, раскинувшейся на огромной территории на самом юге Северной Америки, сменяется духовным и материальным упадком и опустошением. Безжизненны величественные каменные громады Тик'аля, Копана, Вашактуна, Яшчилана, Паленке… И лишь в небольших селениях, притаившихся в диких зарослях непроходимой сельвы или на заболоченных берегах многочисленных рек и озер, еще тлеют угольки очагов тех, кто своими руками совсем недавно создавал эти неповторимые чудеса.
Проходят годы, десятилетия… И вдруг с невероятной силой вспыхивает новый, не менее блистательный расцвет цивилизации, которая, казалось, уже навсегда погибла. Что-то инородное врывается в ее традиционные причудливые формы; их изящная, замысловато-округлая пластичность неожиданно нарушается резкой, пожалуй, даже жестокой суровостью, столь чуждой архитектуре и искусству Классической эпохи. Необычные, но где-то уже виденные мотивы образуют чудесный сплав, сохраняющий, однако, черты, типичные лишь для культуры майя.
Те, чужие, мотивы подобны струе воздуха, раздувающей притухший было очаг великой цивилизации…
Это случилось в X веке. На земли майя пришли чужеземные завоеватели. Их было немного — небольшая горстка людей, но они сумели подчинить себе родственные майя племена кочевников и на их плечах ворваться в обессиленный и раздробленный междоусобицей стан великого народа. С непостижимой быстротой они покорили его обширные владения, но, покорив, завоеватели, сами не замечая того, стали пленниками, вернее, неотъемлемой частью возродившейся с их приходом цивилизации майя.
Вместе с чужеземцами на Юкатан пришло новое верховное божество — Пернатый змей. Его изображения покрыли пирамиды, храмы и дворцы. Новая религия постоянно требовала человеческих жертвоприношений, и вереницы обреченных потянулись к жертвенным камням алтаря К'ук'улькана — так на языке майя именовался Пернатый змей. Раньше его называли Кетсалькоатль. Тогда пришельцы-завоеватели жили в городе Толлане, а их предводитель Топильцин правил городом и огромной страной, подвластной жителям Толлана — тольтекам.
Власть и могущество Топильцина были столь велики, что казались неземными. Должно быть, поэтому тольтеки почитали своего правителя богом, называя священным именем Кетсалькоатль. Но правитель-полубог Кетсалькоатль не только удостоил простых смертных великой чести, живя среди них на земле, он обучил тольтеков многим наукам и ремеслам. Слава о Кетсалькоатле и тольтеках разлетелась по всей земле. Она докатилась даже до испанцев, когда они несколько столетий спустя высадились на берегах Америки.
«И был у них бог, и звали его Кетсалькоатль, и люди Толлана почитали его и считали богом, поклонялись ему с древних времен; и был у него Ку, что значит храм, очень высокий и со множеством таких узких ступеней, что на них не помещалась даже нога, и носил он покрывало, прятавшее его высокую фигуру, а лицо его было безобразным, голова длинной и бородатой, и научил он своих вассалов мастерству строительному и многим ремеслам; они ловко точили камни, которые называли чальчихуитес, что значит изумруд, и яшма, и иные зеленые камни; и плавили они серебро, и делали другие вещи, и все эти искусства брали свое начало у Кетсалькоатля.
И были у него дома, построенные из зеленых драгоценных камней, которые называли чальчихуитес, а другие (дома) из серебра, и еще другие, сделанные из белых и красных раковин, и еще другие из плит (золота), и еще другие из бирюзы, и еще другие из богатых перьев; и вассалы его были легки на ногу, и шли они и туда и сюда, разнося о нем добрую славу, и доходили они даже до дальних селений, которые назывались Анахуак и находились более чем за сто лиг (лига равна 5,572 километра), и даже там внимали словам его глашатаев, и приходили оттуда, чтобы послушать, что приказывал Кетсалькоатль.
И говорят еще, что был он несметно богат, и имел все необходимое и желаемое из пищи и питья, и что при его правлении маис был в изобилии, а тыквы очень толстые — целая вара (83,5 сантиметра) в окружности, а початки маиса были такими большими, что человек едва уносил один початок на спине; а тростник, сердцевину которого жарили и ели, был высоким и толстым, и на него можно было залезать, как на дерево; и что сажали и собирали они хлопок всех цветов: и красный, и желтый, и коричневый, и белый, и зеленый, и синий, и черный, и оранжевый, и все эти цвета были естественными, ибо так они вырастали; и еще говорят, что в названном селении Толлане разводили многих и разных птиц с богатыми красочными перьями, которые назывались шиухтотоль — синяя птица, и кетсальтотоль — птица с тонким пером, и цакуан — птица с черно-золотистыми перьями, и тлаухкечоль — птица с красными перьями, и еще другие птицы, которые пели сладко и нежно.
И еще владел названный Кетсалькоатль всеми богатствами мира, золотом и серебром, и зелеными камнями, которые называли чальчихуитес, и другими драгоценными вещами, и огромным изобилием деревьев какао разных расцветок, которые называются шочикакоатль; и названные вассалы названного Кетсалькоатля были очень богаты, и не было у них ни в чем недостатка, ни голода, ни нехватки маиса, а маленькие початки маиса они не ели, а топили ими свои бани, как дровами; и говорят также, что названный Кетсалькоатль пребывал в постоянном покаянии, и прокалывал он себе ноги и проливал свою кровь, которая оставляла красные пятна на колючих листьях магея, а ровно в полночь он приходил к источнику, который называли Шиппакай, и омывался в нем, а этот обычай и порядок приняли (также) жрецы и министры мешиканских идолов, и делали они так, как совершал обряд названный Кетсалькоатль…»
То, что Топильцин, носивший божественное имя Кетсалькоатля, был исторической личностью, сейчас не вызывает сомнений. О нем сохранились не только легенды. Его современники оставили нам в Толлане на скале Серро-де-ла-Малинче даже изображение Кетсалькоатля с указанием календарного имени по дню рождения своего правителя — Се Акатль. Впрочем, черты лица Се Акатля Топильцина Кетсалькоатля все же до нас не дошли. При сравнительно хорошей сохранности всего изображения правителя-полубога Толлана именно рисунок лица оказался разрушен. Может быть, природа сыграла с портретом злую шутку? Или люди умышленно постарались уничтожить его?
Для второго предположения есть весьма серьезные основания: известно, что Кетсалькоатль был изгнан из Толлана. Он бежал на восток, к морю, с небольшой свитой верных ему людей. Позднее именно он, а возможно, его сын, также принявший имя Кетсалькоатля, появляется на Юкатане во главе кочевых племен ица, живших в пограничных с Мексикой районах, и завоевывает Юкатан.
Почему правитель-полубог Толлана был вынужден бежать из своего царства? Что произошло в те далекие беспокойные времена, когда на территории, которую занимает сегодняшняя Мексика, словно гигантские волны прокатывались орды диких кочевников-чичимеков (к ним принадлежали и тольтеки), сейчас ответить трудно, пожалуй, даже невозможно.
И все же хочется по самым незначительным крупинкам — отголоскам тогдашних событий, дошедшим до нас сквозь плотный заслон толщиною в десять веков, попытаться восстановить картину разыгравшейся в Толлане трагедии. Тем более что уход Кетсалькоатля из Толлана и его появление на Юкатане не только оказали влияние на развитие одного из интереснейших периодов в истории древних майя, который принято называть майя-тольтекской эпохой. Легенда о Кетсалькоатле в известной степени повлияла также на процесс завоевания европейцами Америки, сыгравший в истории человечества столь значительную роль.
В научном поиске бывают иногда такие неожиданные и невероятные открытия, что просто не знаешь, то ли смеяться от радости, то ли плакать от огорчения. Именно такое случилось с легендарной столицей тольтеков Толлантом, или Тулой, как ее также принято называть.
О Туле и тольтеках исследователи древних цивилизаций Месоамерики знали из устных преданий, полученных от индейцев еще первыми испанскими конкистадорами и монахами — ревностными служителями католической церкви, сопровождавшими в походах завоевателей. Однако найти Тулу, или, вернее, место, где она когда-то находилась, до самого недавнего времени не удавалось, хотя в поисках принимали участие крупнейшие исследователи доиспанских культур Америки.
Между тем только раскопки Тулы, точнее, ее развалин — никто не сомневался, что люди и время до основания разрушили тольтекскую столицу, — могли бы ответить на многочисленные вопросы, волновавшие ученых-американистов всего мира. Испанские рукописи-хроники времен конкисты, особенно многотомная «Всеобщая история о делах Новой Испании», составленная монахом-францисканцем Бернардино де Саагуном — его труд можно смело назвать «Ацтекской энциклопедией», — рассказывали удивительные вещи об этой яркой и интереснейшей культуре. Было очевидно: если то, что писали о тольтеках Саагун и другие авторы хроник, хотя бы частично подтвердится, Туле и ее культуре, несомненно, принадлежит выдающееся место в формировании мексиканской цивилизации.
Согласно древним легендам Мексиканскую долину заселили семь племен чичимеков, из которых последним пришло племя ацтеков. Все они принадлежали к одной языковой группе, говорившей на языке нахуатль. В эту же группу входили и тольтеки, пришедшие в Мексиканскую долину значительно раньше ацтеков (по-видимому, за два-четыре столетия). Вполне возможно, что Толлан погиб под ударами кочевых племен нахуа, теснимых с севера именно ацтеками, вторгшимися в X–XI веках в Мексику. Слово «тольтеки» означает «жители Толлана»; название последнего из семи чичимекских племен (ацтеки) происходит согласно легенде от города Ацтлан, который они якобы покинули, предприняв свое переселение на юг. Мексиканскую цивилизацию часто называют также ацтекской, поскольку к моменту прихода испанцев в Америку ацтеки подчинили себе почти всю территорию Центральной Мексики.
Но Толлан, или Тула, столь реально и отчетливо видимая со страниц старых испанских хроник, по-прежнему оставалась неуловимой для ученых-археологов. Никто не мог даже приблизительно ответить, где находится Тула?
Большинство ученых было склонно принимать за Тулу гигантский комплекс религиозных и гражданских сооружений Центральной мексиканской месеты — священный город Теотихуакан (менее чем в 100 километрах от Мехико). Однако сооружения Теотихуакана, например Пирамида Солнца, мало чем уступающая знаменитым египетским пирамидам, да и огромные размеры самого города опровергали подобные предположения. Теотихуакан явно не умещался в представлениях, сложившихся о Туле по устным легендам. Действительно, как поверить, что Пирамида Солнца высотою в 65 метров, на вершине которой к тому же в древности стоял храм (судя по его основанию, он был весьма внушительной величины), вдруг настолько уменьшилась, что даже ускользнула из легенды?! Скорее наоборот — подобная пирамида из года в год продолжала бы расти в устах сказителей, пока не достигла бы фантастических размеров.
И это только один пример, опровергавший любую попытку увидеть Тулу из древней индейской легенды в развалинах священного Теотихуакана. Величественная грандиозность его молчаливых громад убедительней всего говорила свое решительное «нет» таким предположениям.
Были попытки обнаружить Тулу в развалинах иных древних городов или религиозных центров, но и они, как правило, рано или поздно отвергались ученым миром с достаточной решительностью, а главное, неопровержимо убедительно.
Между тем в штате Идальго, в восьмидесяти километрах от мексиканской столицы — города Мехико, центра исследования древних доиспанских культур, в изобилии разбросанных щедрою рукою истории по всей территории страны, находился скромный, ничем особенно не выделявшийся провинциальный городок, единственной достопримечательностью которого были церковь и францисканский монастырь, построенные в середине XVI века.
То, что городок носил легендарное имя столицы воинственных тольтеков, почему-то не привлекало внимания ученых, занятых ее поисками. Их не волновало даже то, что рядом с провинциальной Тулой на невысоких холмах еще в прошлом столетии были обнаружены развалины каких-то древних сооружений: мало ли их в Мексике!
По-видимому, сама идея увидеть в сегодняшней прозябающей в провинциальной дремоте Туле Тулу тольтекскую, буйно празднующую победу над очередным врагом или сотрясаемую необузданными человеческими страстями и великими трагедиями, казалась поистине нелепой. И очевидные факты, сами по себе достаточно красноречивые, даже не сопоставлялись.
Но вопрос о Туле не давал покоя ученым. Открытие ее местонахождения и исследование материальных остатков тольтекской культуры означали бы гигантский сдвиг в изучении многих, если не большинства еще не разгаданных страниц истории Американского континента, особенно цивилизаций, важнейшие очаги которых находились на территории нынешней Мексики.
Древнюю Тулу нашли благодаря совместным усилиям двух мексиканских ученых. Один из них, Хименес Морено, досконально исследовал весь словесный материал о Туле и тольтеках, сохранившийся от периода конкисты; другой — археолог Хорхе Акоста — в 1940 году приступил к систематическому изучению древних развалин вблизи сегодняшней мексиканской Тулы. Их работы увенчались полным успехом.
Они неопровержимо доказали, что провинциальная Тула из штата Идальго и есть легендарная Тула тольтеков. Исследования мексиканских ученых наглядно показали, сколь огромно было тольтекское влияние, распространившееся в IX–XI веках на обширнейшей территории, включавшей даже далекий Юкатан.
Так ожила древняя легенда о Пернатом змее — Кетсалькоатле. Но теперь она зазвучала совсем иначе.
Вот она, легендарная, столько лет неуловимая Тула! Теперь сюда можно за час добраться на машине прямо из города Мехико.
Несколько пологих холмов-пирамид, выровненных сверху человеческой рукой; ровные каменные плиты со следами выцветших красок, покрытые барельефными изображениями шагающего ягуара, — тысячу лет назад тольтекские художники искусно тонировали красками сами плиты и зверей! Десятки невысоких колонн: некоторые сохранились полностью, большинство же разбито и торчит из каменного пола широкого «вестибюля», примыкающего к гордости древней Тулы — пирамиде и храму Кетсалькоатля.
Длинные открытые коридоры, сплошь украшенные резными барельефами — человеческие фигуры в нарядных одеяниях с роскошными головными уборами из перьев — вычерчивают вокруг храма и пирамид четкие геометрические линии. Достаточно взглянуть на небольшой макет дворца, сделанный тольтекскими зодчими из глины, чтобы понять, насколько высокими и совершенными (при всей своей технической несовершенности) были архитектура и строительное искусство этого народа.
Толлан прожил недолгую, но бурную жизнь.
Его основал в IX веке нашей эры вождь тольтеков Мишкоатль. Он привел сюда свой народ после долгих лет скитаний по огромной Мексиканской месете, полных непрерывных стычек, кровопролитных боев и постоянного преследования диких варварских племен, вторгавшихся с севера в эту плодородную долину. Большинство ученых склонно считать, что начало скитаний тольтеков скорее всего было связано с гибелью Теотихуакана — одной из самых выдающихся и пока еще не разгаданных культур Мексики, оказавшейся бессильной перед нашествием варваров-кочевников. Были ли тольтеки прямыми потомками теотихуаканцев, сейчас сказать невозможно, однако вполне вероятно, что крушение поистине гигантского города-государства, каким являлся Теотихуакан, должно было всколыхнуть невиданный по своим размерам поток — переселение многих, если не всех народов, населявших Мексиканскую долину.
Тольтеки сумели на новом, необжитом месте за короткий срок не только построить крупный город и прочно закрепиться в нем, но и покорили все близлежащие земли, создав мощное воинственное государство.
У Мишкоатля родился сын Топильцин, названный календарным именем Се Акатль. По-видимому, в конце шестидесятых годов Топильцин приходит к власти, объявляет себя верховным жрецом и принимает имя Кетсалькоатля — одного из главных божеств тольтеков. Старый культ верховного божества Тескатлипока сменяется новым культом правителя-полубога Кетсалькоатля. Его приход к власти и особенно введение нового культа вряд ли прошли мирно. К тому же Топильцин был внебрачным сыном Мишкоатля и, следовательно, не имел достаточно веских, а главное, законных прав на престол. Дальнейшие события — борьба Кетсалькоатля и его новой религии с запрещенными обрядами и потерявшим свою власть старым жречеством, длившаяся в течение десятилетий, — в конце концов закончились поражением правителя-полубога и его изгнанием (или побегом?) из Толлана.
Фигура Кетсалькоатля Топильцина породила множество легенд, разобраться в достоверности которых порою крайне сложно. Не следует забывать, что если Кетсалькоатль Топильцин был личностью исторической, то в пантеоне мексиканских богов имелся и чисто мифический Кетсалькоатль. Согласно некоторым устным преданиям — высокого роста, белолицый, светловолосый, с густой бородой, он действительно должен был казаться черноволосым, смуглым и безбородым тольтекам если не самим божеством, то, по крайней мере, его посланцем и ставленником на земле
Необычная внешность Кетсалькоатля (хотя этот факт никем не доказан) даже и в наши дни продолжает порождать легенды. Высказывались вполне серьезные, хотя научно не обоснованные предположения, что Кетсалькоатль был один из древних европейских мореплавателей (норманнов?), достигших берегов Америки в те далекие времена.
После ухода Кетсалькоатля Топильцина (987–999 годы?) Толлан простоял еще 100 лет. Он пал, как и Теотихуакан, разгромленный и сожженный племенами кочевников…
Однако вернемся к развалинам Толлана.
Из просторного «вестибюля» по узким крытым ступеням пирамиды мы поднимаемся туда, где когда-то возвышался величественный храм Кетсалькоатля. Воины-кочевники и разрушительное время оставили нам лишь немногое, но и это немногое потрясает своей монументальностью и красотой.
Гигантские каменные атланты высотою почти в 5 метров держали на своих головах массивную крышу — перекрытие храма. Маленькими и бессильными казались люди рядом с каменными колоссами. Может быть, именно здесь, прислонясь головой к колену огромного воина-колонны, терзаемый тысячами сомнений, мучительно решал свою судьбу правитель-полубог Толлана, когда понял, что окончательно проиграл сражение с жестокими и вероломными служителями своего соперника — бога Тескатлипока? Он чем думал он, глядя на собравшуюся внизу, на площади, толпу когда-то верных ему тольтеков?..
Широкая площадь была заполнена нарядно одетыми людьми. Короткие куртки и длинные плащи из нежных разноцветных перьев редких птиц горели яркими причудливыми узорами, среди которых преобладало изображение ширококрылых бабочек. Юбки-фартуки облегали сильные, стройные торсы, спускаясь впереди тупоносыми треугольниками, едва достигавшими колен. Фартуки были перехвачены на талии высокими поясами из выделанной оленьей кожи и завязаны замысловатыми узлами. Широкие браслеты, похожие скорее на наручни воина, нежели на украшение франта, точно такие же щитки на ногах, крепко привязанные ремнями к обнаженным мускулистым голеням, и, наконец, изящные легкие сандалии завершали великолепные убранства то ли воинов, то ли жрецов, собравшихся на площади в тот солнечный день.
Однако самой замечательной частью одежды были головные уборы: плотно надвинутая на лоб плетеная повязка почти доходила до бровей; тщательно подобранные одно к одному перья вырастали из повязки сплошным высоким частоколом, образуя перевернутый конус со срезанной верхушкой. При движении головы сине-зеленые перья переливались в лучах солнца. С их сказочной красотой соперничали лишь украшения из изумрудов, бирюзы и других камней, дополнявшие наряды.
Со стороны могло показаться, что пришедшие сюда мужчины — женщин на площади не было — принесли на себе богатства целого царства. Впрочем, этому не приходилось удивляться: на площади собралась вся знать, весь цвет могущественного Толлана, Города Солнца, бесстрашные воины которого покорили города и царства обширной страны, называвшейся Мешико.
Под стать одеяниям тольтекской знати были великолепные сооружения, окружавшие центральную площадь Толлана с четырех сторон. Высокая пирамида, увенчанная массивным храмом бога войны — Тескатлипока, служила ее восточной границей. Прямо против пирамиды находилась длинная стена, скрывавшая площадку для игры в мяч, — она ограничивала площадь с запада. На южной стороне стояло несколько храмов на невысоких платформах. Однако главное украшение площади, великого города Толлана и всех земель, подвластных тольтекам, возвышалось на северной стороне.
Это был храм Кетсалькоатля — Пернатого змея, верховного божества тольтеков, носившего также поэтическое имя «Утренняя звезда», Тлахуицкальпантекухтли.
Зодчие и строители-тольтеки создали подлинное чудо архитектуры и искусства. Широкая платформа высотою в пять локтей растянулась почти во всю северную сторону площади, примыкая вплотную к сооружениям храма Тескатлипока своим Г-образным выступом. Три длинных ряда строгих прямых колонн, соединенных перекрытиями из резного камня, служили чем-то вроде вестибюля у подножия главного здания, смещенного резко вправо. То ли зодчие хотели сблизить оба эти сооружения, то ли просто использовали естественный холм для строительства пирамиды — основания храма Кетсалькоатля?
Прямо из вестибюля в храм поднималась широкая лестница, насчитывавшая более сорока высоких и узких ступеней, а справа от лестницы между колоннами в специальных углублениях в полу — тлекуилях — горел вечный огонь.
Сам храм покоился на пирамиде, построенной в виде пяти огромных ступеней — уступов. Вертикальные стены каждого уступа (четыре локтя в высоту!) были сплошь покрыты великолепными двухъярусными барельефами, опоясывавшими пирамиду со всех четырех сторон. По верхнему ярусу шагали ягуары; изредка среди них попадались и койоты. Нижний ярус занимали изваяния орлов, пожирающих человеческие сердца, и устрашающие лики самого Кетсалькоатля: из чудовищной пасти Пернатого змея выглядывало человеческое лицо. Животные, птицы и маски Кетсалькоатля были слегка тонированы естественными цветами; на темно-красном, почти буром фоне они выглядели необычайно выразительно и казались живыми.
Сколько труда, умения, энергии потребовалось для того, чтобы создать этот десятиярусный барельеф! Но люди, собравшиеся на площади, не обращали на него никакого внимания. Их взоры были устремлены на вершину пирамиды, увенчанную храмом Кетсалькоатля. Впрочем, вряд ли они любовались этим чудом архитектуры; скорее всего они кого-то ждали.
Вход храма охраняли два огромных каменных змея-колонны; страшные, с широко раскрытой пастью головы чудовищ распластались прямо на полу; их туловища (в два обхвата толщиной), сплошь покрытые перьями птиц, вздымались вверх. Внутренние покои храма также охранялись: там стояли гигантские атланты — каменные воины-колонны, вооруженные пращами и дротиками, удивительно похожие на тех живых, заполнивших внизу площадь. Воины и пернатые змеи служили опорой для массивного перекрытия из каменных плит, украшенных разноцветными барельефами.
Но если люди, собравшиеся на площади, горделиво выставляли напоказ свои драгоценности и украшения, храм Кетсалькоатля скрывал свои сокровища от любопытного взора. Мало кто даже из самых знатных жителей Толлана был удостоен чести хотя бы мельком взглянуть на четыре «дома», четыре внутренние камеры храма, в которых обитал божественный Кетсалькоатль. Одна из них — восточная — была сплошь обшита тонкими листами чистого золота, и поэтому ее называли Золотым домом. Западную именовали Домом изумруда и бирюзы (никто не знал, сколько прекрасных камней было вделано в ее стены). Жемчуг и серебро украшали южную комнату, а огромные морские раковины и разноцветные камни — северную.
Только Кетсалькоатль, могуществу и богатству которого не было предела, мог построить для себя такую обитель. Правда, говорили, что сам он предпочитал другой «дом», находившийся вне стен храма. Его называли Дворцом перьев, хотя, как и все сооружения Толлана, он был построен из камней, скрепленных известью, и отделан гладкой штукатуркой. Просто потолки и стены внутренних комнат дворца были покрыты огромными коврами из перьев. Восточная комната — желтыми; западная — синими; южная — белыми, а северная — красными.
Тольтекская знать, собравшаяся на площади в тот солнечный день, ожидала появления своего правителя-полубога. Но в томительном ожидании, в изысканной парадности одеяний, в робких взглядах одних и дерзновенно-смелых других, устремленных к змееобразным колоннам храма, откуда должен был появиться Кетсалькоатль, угадывалось что-то необычное, тревожное и даже зловещее…
Вторую неделю Кетсалькоатль не вставал с ложа в своей любимой комнате Дворца перьев. Стены и потолок комнаты были увешаны коврами, сотканными из желтых перьев всех оттенков. Их едва заметные узоры, выполненные руками искуснейших мастериц, оживали от легкого дуновения ветерка, изредка проникавшего в покои правителя и Верховного жреца Толлана через толстый занавес над входом, также сотканный из желтых перьев. Но особенно хороши были пол и ложе, покрытые сплошным пушистым ковром из ласковых, мягких перьев цакуана: черные, они отливали благородным золотом.
Недуг не хотел расставаться с телом Кетсалькоатля: ноги отекли, покрылись бурыми пятнами, мучительные страдания и днем и ночью не давали сомкнуть глаз больному полубогу.
Жрецы-лекари сбились с ног в поисках целебных трав и снадобий. Ежедневно в положенный час они приносили в жертву змей и бабочек на огромном жертвенном столе храма Пернатого змея, хотя с каждым днем добывать их становилось все труднее и труднее: страшная засуха, истерзавшая страну, подкралась к великолепным садам Толлана, угрожая уничтожить все живое и в этом маленьком оазисе, окруженном выжженной солнцем землей.
Боль отнимала силы, нарушала привычное течение мыслей, а между тем думы Кетсалькоатля были тяжелыми, безрадостными…
Третий год на страну обрушивались страшные несчастья. Вначале ливни смыли посевы маиса. Запасов хватило ненадолго, и воины Толлана лишь с огромным трудом смогли добыть маис в далеких, подвластных тольтекам селениях. Жители Толлана, особенно бедняки, с нетерпением ждали следующего урожая, но и он оказался ничтожно малым — много месяцев подряд ни одно облачко не появилось на туманно-синем небе. Солнце безжалостно обжигало все живое: реки почти пересохли, земля покрылась старческими морщинами, дикие звери и птицы покинули владения тольтеков.
И снова Толлану пришлось снаряжать в далекие походы боевые отряды своих воинов. Только через три месяца, когда в городе уже ощущались признаки настоящего голода, они стали возвращаться один за другим. Пленники-рабы принесли немалую добычу, но радость и ликование были недолгими — отряды тольтеков недосчитывали в своих рядах многих бойцов. Дорогой ценой расплачивался могущественный и блистательный Толлан за обрушившиеся с неба несчастья.
Тольтекская знать и жречество, избалованные изобилием и богатством, не хотели мириться с трудностями и лишениями, которые, особенно в первый год, меньше всего коснулись именно их. И вера жителей Толлана в могущество земного божества пошатнулась. Все настойчивее звучали голоса тех, кто вначале тайно, а теперь почти открыто говорил на городских площадях, что великие боги покарали Город Солнца за отступничество от древних священных обычаев и ритуалов прежней религии. Что всемогущий Тескатлипока, бог войны и верховное божество их отцов и дедов, благодаря покровительству и заступничеству которого тольтеки покорили все остальные народы и племена и создали свое непобедимое царство, полон ярости и гнева. Что ярость и гнев его справедливы, ибо нельзя насытить всепоглощающую утробу свирепого божества жертвоприношениями каких-то бабочек и змей.
Нашлись люди, вспомнившие слова древней молитвы, обращенной к свирепому богу войны:
— Разве трещины на иссохшей матери-земле не говорят о том же? — шептали они.
— Племена, безропотно отдававшие в прежние времена своих лучших сыновей для жертвенного камня храма Тескатлипока, теперь осмелились поднять оружие на тольтеков! — говорили на площадях.
— Только Тескатлипока, великий бог войны, может спасти тольтеков, вернуть нам прежнюю силу и покарать непокорных. Толлан провинился перед тобой, Тескатлипока! Толлан молит тебя о прощении! Толлан накормит и напоит тебя! — кричали они, повторяя слова молитвы:
Неизвестно, доходили ли слова молитвы до Тескатлипока, но Кетсалькоатль узнал о них сразу. И не мог не понять, какую уступку от него требуют те, кто так быстро сумел забыть его учение, кто вспомнил прежние молитвы и обряды, процветавшие еще в годы царствования его отца Мишкоатля, Облачного змея, великого завоевателя и первого строителя новой священной столицы тольтеков Толлана, Города Солнца. Это он, Мишкоатль, привел тольтеков в эту гигантскую долину после долгих лет странствий и беспрерывных войн. Сколько тысяч пленных и рабов находили свою смерть на жертвенном камне храма Тескатлипока? И каждый день пирамида, сложенная из человеческих черепов, росла и ширилась…
Разве он, Кетсалькоатль, был не прав, запретив человеческие жертвоприношения? Неужели боги обрушили на Толлан свой гнев, потому что он предал их, оскорбил своим непослушанием, осквернил старую веру новыми обрядами, новой верой в человека-полубога, в себя, в Кетсалькоатля?
Да, он родился от смертной женщины Шочикетсаль, Цветок Кетсаля, и правителя Толлана Мишкоатля, и при рождении его нарекли именем Топильцин Акшитль Се Акатль, но сами тольтеки, когда он принял трон своего отца, стали называть его священным именем Кетсалькоатля. Своей новой религией, своими деяниями он доказал на это право.
Год новых посевов наступил, но и он не предвещал ничего хорошего. Несмотря на ежедневные заклинания жрецов, долгожданные дожди никак не приходили, и выжженная солнцем земля отказывалась принимать зерна маиса. Они отскакивали от нее, словно голыши от гранитной скалы. А ведь каких невероятных усилий стоило сохранить их для посевов! Люди пухли от голода. Воинам, вооруженным боевыми топорами, приходилось оборонять хранилища зерна от толп изголодавшихся жителей Города Солнца. Драки, переходившие в настоящие сражения, чуть ли не каждый день вспыхивали у хранилищ.
Случилось и самое страшное, чего больше всего опасался Кетсалькоатль: началось людоедство. Правда, тайное, его совершали не так, как в далекие времена, когда, освящая пышными церемониалами торжественный обряд жертвоприношения, правитель и жрецы лакомились мясом принесенного в жертву человека, а по Особо торжественным дням человеческое мясо подавали к столу и во всех знатных семьях Толлана.
Кетсалькоатлю стоило нечеловеческих усилий покончить с этим древним обычаем своих предков, освященным религией. Самых непокорных жрецов храма Тескатлипока, требовавших насытить бездонное чрево и утолить неутолимую жажду богов человеческой плотью и Кровью, он жестоко покарал; других посулами переманил на сторону своей новой религии. Рабов перестали убивать. Их заставляли трудиться на полях, на строительстве новых храмов и дворцов. Толлан богател. Бурно развивалась наука и ремесло. Все новые и новые царства и земли покорялись его блистательному могуществу… пока не пришли эти три года тяжелых испытаний…
Правитель Толлана понимал, что страшный голод толкал тольтеков на людоедство. Но те, кто сейчас почти открыто проповедовал возврат к древним обрядам, взваливая всю вину за обрушившиеся на Толлан несчастья на отступников, непременно воспользуются этим. Голод стал их верным и могучим союзником, он придавал силу их словам.
Наконец были еще и рабы. Кетсалькоатль не знал, что с ними делать. Чтобы заставить рабов трудиться, их нужно кормить. А древний обряд жертвоприношений не только освобождал город от этой непосильной обязанности, но и… Кетсалькоатль отогнал страшную мысль, боясь, что она может и ему показаться спасительной.
Внезапно тяжелый занавес из перьев колыхнулся от прикосновения чьей-то руки, и Кетсалькоатль услышал вкрадчивый голос:
— О человечнейший и милостивейший господин наш, любимейший и достойный большего поклонения, чем все драгоценные камни, чем все богатые перья! — так обращались к правителю только высокопоставленные царедворцы.
Кетсалькоатль узнал голос знатнейшего вельможи Толлана, пользовавшегося его особым доверием.
— Входи! Чем огорчишь или порадуешь нас? — спросил он без обычного раздражения, не покидавшего его в дни болезни.
Папанцин был опытным придворным. Он умел не только льстить своему владыке, но и безошибочно уловить мгновение, когда следовало сказать правду, даже если она была очень горькой. За это и любил его Кетсалькоатль, удостаивая самых высоких почестей.
— Я слушаю тебя, — почти прошептал Кетсалькоатль: боль усиливалась, и ему становилось все хуже и хуже.
Папанцин неторопливо начал свой рассказ. Он говорил о голоде, об опустошенных хранилищах продовольствия, о слоняющихся в поисках еды толпах людей, забросивших свою работу, непослушных и непокорных. Они с жадностью ловили каждое слово тех, кто продолжать сеять смуту, а жрецы храма Тескатлипока наглели, призывая тольтеков молиться их «жестоким, но справедливым богам». Между тем храм — обитель Кетсалькоатля пустел; число же поклонявшихся храму Тескатлипока с каждым часом росло. Голод правил всеми хижинами и дворцами Толлана, устанавливая свои порядки. Даже служители храмов больше промышляли о еде, чем о священных обязанностях. Сегодня, например, чуть было не погас вечный огонь в одном из тлекуилей…
Кетсалькоатль вздрогнул. Папанцин понял, как сильно взволновали правителя последние слова.
Он немного помолчал, вслушиваясь в прерывистое дыхание больного, и наконец заговорил своим мягким, убаюкивающим голосом:
— О человечнейший и всемилостивейший господин наш… Люди Толлана преподнесли сегодня храму Тескатлипока древнее подношение, и жрецы приняли его с великой радостью и ликованием… Достойно ли это всемогущих богов? — спросил Папанцин в надежде услышать ответ Кетсалькоатля и узнать, понял ли тот значение сказанного.
Но Кетсалькоатль ничего не ответил. Последние дни он со страхом ждал этих слов и вот сейчас воспринял случившееся с удивительным спокойствием и безразличием. «Может быть, лихорадка мешает его разуму понять мои слова?» — подумал Папанцин, не рассчитывавший, что сообщение будет так спокойно воспринято. Он просто боялся рассказать Кетсалькоатлю, как жрецы распяли на жертвенном камне у подножия пирамиды храма Тескатлипока кем-то приведенного туда раба, как они вырвали из его рассеченной жертвенным ножом груди трепещущее сердце и под дикий, восторженный вой толпы обмазывали кровью жертвы свои волосы и страшные лица. Кетсалькоатль не мог не услышать его в своем дворце! Правда, Папанцин решил умолчать о том, как толпа вместе со жрецами бросилась разрывать жертву на куски и с жадностью койотов пожирала мясо принесенного в жертву человека…
— Боги молчат, — прошептал Кетсалькоатль, прервав размышления Папанцина. — Я не услышал голоса их гнева; я слышал лишь вой койотов… О великие и справедливые боги!..
Он лежал неподвижно в огромной черной постели. Его длинное некрасивое бледное лицо с густой бородой четко выделялось белым пятном на темном покрывале. И только глаза, такие же смолянисто-черные и продолговатые, горели то ли яростным, то ли безумным блеском.
— О человечнейший и милостивейший господин наш! — Папанцин заговорил громче и чуть-чуть торжественнее. — Позволь недостойному рабу вернуть тебе силу и здоровье. Голод сводит людей с ума, они стали подобны диким зверям. Только ты, наш великий бог и покровитель Толлана, вернешь им правду, скажешь, куда идти, чем насытить опустошенную плоть, как усмирить взбесившийся разум. Прикажи, и я позову мою младшую дочь, мою Шочитль. Она изготовила для тебя специальное снадобье. Боги обучили ее искусству варить эту целительную влагу, дарующую жизнь. Она здесь и молит твоего позволения вернуть силы и здоровье великому Кетсалькоатлю…
— Шочитль… — пробормотал Кетсалькоатль. — Цветок… Он похож на бабочку, красавицу бабочку… Он порхает среди цветов и пьет их нектар… Среди цветущих полей…
Кетсалькоатль бредил; безумные от лихорадки глаза неподвижно глядели вверх. Папанцин тихо встал и скрылся за занавесью. Через мгновение он вернулся в опочивальню, ведя за руку высокую стройную девушку. Бесшумно ступая босыми ногами по мягкому ковру, девушка нерешительно подошла к ложу. Затем она опустилась на ковер, осторожно приподняла пылающую голову и поднесла к пересохшим губам узкое горлышко изящного кувшина.
Кетсалькоатль судорожно глотнул ароматную жидкость, потом еще и еще. Он пил жадно, не отрываясь от сосуда; нежная заботливая рука поддерживала его голову…
Кетсалькоатль с трудом открыл глаза. Он хотел приподняться, но голова оказалась такой тяжелой, что он не смог оторвать ее от пушистого покрывала. Кетсалькоатль с удивлением заметил, что в комнате светло — значит, полдень давно миновал. Выходит, он спал долго, ибо заснул, вернее забылся, ночью, когда Папанцин закончил свой рассказ о том, чего он так боялся.
Горло сжала судорога; сразу захотелось пить. Кетсалькоатль медленно повернулся на бок, и взгляд его уперся в пару огромных неподвижных глаз: две продолговатые миндалины, обрамленные густым веером мохнатых ресниц, смотрели на него с любопытством и настороженностью.
Кетсалькоатль совершенно явственно ощутил, как кто-то довольно настойчиво пытается приподнять его отяжелевшую голову. Одновременно он почувствовал на губах знакомый приятный аромат, а в пересохшем рту — холодный, упоительно сладкий напиток.
Кетсалькоатль пил жадно и много. Он чувствовал, как вместе с напитком, утолявшим жажду, в него вливаются бодрость, сила и уверенность. Наконец он оторвался от сосуда и легко и радостно отбросил назад голову.
Женщина в его опочивальне?! Раньше их никогда не приводили сюда. Им было запрещено под страхом смерти переступать порог его дворца, и никто никогда не осмелился нарушить приказ. Знает ли она об этом? Кто она и как ее зовут?
— Шочитль, — тихо прозвучал мелодичный голос. — Меня зовут, о человечнейший и милосерднейший господин, Шочитль.
Кетсалькоатль был поражен. Как она угадала его мысль? Легко, почти без всяких усилий он повернулся на голос.
Подобрав под себя ноги, девушка сидела на полу далеко от ложа правителя, почти у самой стены. Теперь он смог разглядеть ее всю целиком, а не только одно лицо, так поразившее его своей совершенной красотой.
Ей было не больше пятнадцати или шестнадцати лет — возраст, когда девушка уже перестает быть ребенком, но еще не обретает величественного великолепия зрелости женщины-матери. Красная короткая юбка плотно облегала в меру полные крутые бедра, одновременно подчеркивая тонкую талию, перехваченную узким ремешком. Собственно, это и была вся ее одежда, если не считать богатых украшений на шее и тонких запястьях рук. Изумрудные ожерелья, казалось, соединяли стройную длинную шею с узкими покатыми плечами. Упругие девичьи груди по-козьи смотрели в стороны; правая рука упиралась в пол, левая лежала вдоль бедра. На обнаженном гладком колене покоилась изящная тонкая кисть с длинными пальцами, унизанными кольцами.
Кетсалькоатль поймал себя на том, что с наслаждением любуется этим совершенством красоты и неповторимой свежести, свойственной одной только молодости. Ощущение пьянящего дурмана, проникшего в тело вместе с чудотворным напитком, постепенно усиливалось. Правда, теперь ему было приятно и радостно.
— Шочитль, — то ли позвал, то ли повторил он имя девушки. — Цветок… Он прекрасен и похож на красавицу бабочку, порхающую среди цветов…
Он позвал к себе Шочитль…
Золотая клетка поздней любви оказалась мучительно приятной. Временами, когда Кетсалькоатль вырывался из дурмана любви и пьянящего напитка, наполнявшего разум сладостным обманом, он принимал решение разорвать паутину, сковывавшую его волю. Но Шочитль успевала неистощимым потоком ласк или кувшином пьянящего пульке — напитка из перебродившего сока агавы и меда, — а чаще всего тем и другим снова и снова подчинять себе ослабленную волю и разум правителя Толлана.
Отголоски бурных событий, проходивших где-то там, далеко, вне пределов его маленького, сказочно прекрасного мирка, окутанного дурманящим туманом, иногда доходили до него, но он потерял нить, соединявшую его с другой жизнью. Теперь она казалась ему фантастической, потусторонней.
Папанцин ни разу не появлялся во дворце, но Кетсалькоатль постоянно ощущал его незримое присутствие. Еще в первые дни добровольного плена память восстановила разорванную на клочки картину той мучительной ночи, когда в болезни наступил кризис. Он был убежден, что именно Шочитль — дочь его любимого царедворца — и ее пульке спасли ему жизнь. Это успокаивало, и он верил, что Папанцин обязательно появится в то самое мгновение, когда правитель Толлана будет нуждаться в нем. Его отсутствие он воспринимал как прирожденную тактичность своего придворного, и Кетсалькоатлю оставалось лишь наслаждаться любовью и ждать, когда Папанцин распахнет двери золотой клетки.
И Папанцин пришел. Но пришел не один — вместе с ним порог опочивальни правителя Толлана переступили жрецы — служители храма Тескатлипока. Их было пятеро. В мрачной торжественной позе застыли они прямо у входа, и, пока Папанцин беседовал с Кетсалькоатлем, никто из них даже не шелохнулся.
— О человечнейший и всемилостивейший господин наш! — приветствовал Папанцин, почтительно склоняясь до пола.
Кетсалькоатль не спал вторую ночь. Два дня назад исчезла Шочитль и вместе с нею чудесный дурманящий напиток. Любовь самого прелестного создания природы, каким была для Кетсалькоатля Шочитль, и пульке стали для него жизненной потребностью.
— О человечнейший и всемилостивейший господин наш! — повторил Папанцин, видя, что правитель не обращает на него никакого внимания. — Великий совет жрецов моими устами справляется о твоем здоровье…
«Совет жрецов…» — он не ослышался? Папанцин сказал: «Великий совет жрецов»?! Эти слова заслуживали внимания.
— Боги вняли молитвам и древним обрядам… Великий город Толлан — Город Солнца спасен… Земля и люди утолили жажду, они впитывают новые силы… Великий совет жрецов постановил: храм Тескатлипока станет еще могущественнее, еще величественнее… Ступени его пирамиды еще выше поднимутся к солнцу, чтобы молитвы богам еще быстрее доходили до их ушей… Боевые отряды тольтеков готовы выступить на тропу войны… Пусть человечнейший и всемилостивейший господин наш Се Акатль Топильцин прикажет…
— Довольно! — резко оборвал царедворца Кетсалькоатль. — Если в Толлане люди уже не помнят имени своего господина и повелителя, то боги не забыли своего брата. Ступай! Завтра на площади Толлана Кетсалькоатль будет говорить со своим народом!..
О том, что произошло в городе во время болезни и своего «плена», Кетсалькоатль узнал от верного жреца-прислужника, Он давно выделял его среди дворцовой челяди, хотя внешне это никак не проявлялось. Жрец умел угадывать немые вопросы своего правителя-полубога — не мог же Кетсалькоатль беседовать с простым прислужником! — и отвечать на них едва приметным жестом, а иногда и словом, оброненным как бы случайно. И придворной знати оставалось лишь удивляться поразительной осведомленности своего правителя, тщательно скрывавшего ее источник.
Но теперь некогда было думать о предосторожностях. Нужно узнать все, все, до самых мельчайших подробностей, и Кетсалькоатль позвал жреца-прислужника.
Глухая ненависть и затаенная злоба служителей храма Тескатлипока, лишенных Кетсалькоатлем власти, а вместе с нею и несметных богатств, вырвались на свободу. В ту страшную ночь, когда в болезни Кетсалькоатля наступил кризис, началось массовое избиение рабов. Вначале их тащили к храму Тескатлипока, чтобы вырвать сердце на жертвенном камне у главного алтаря. Потом… потом рабов убивали всюду, где обезумевшие от голода и кровавых оргий тольтеки настигали свои жертвы. Освященное служителями храма Тескатлипока, возродилось людоедство. Для многих оно было лишь средством избавления от невыносимых страданий, причиняемых голодом. Другие верили в чудодейственную силу древнего обряда, верили, что религия их отцов, от которой они отказались ради своего правителя-полубога — а был ли он богом? — спасет великий Толлан от неминуемой гибели, коль скоро сам Кетсалькоатль не мог их спасти…
День и ночь горели гигантские костры у каменных алтарей храма Тескатлипока, залитых человеческой кровью. Она не успевала высыхать — жрецы убивали одну жертву за другой. Тысячи тольтеков день и ночь толпились у подножия пирамиды храма. Они молили Тескатлипока простить их отступничество и спасти священный Толлан. Небо не слышало молитвы. Оно молчало…
Но однажды ночью на город обрушилась страшная гроза. Свирепые молнии разрывали непроглядную черноту неба. Храмы, дворцы и даже пирамиды, казалось, сотрясались от оглушительных раскатов грома. Внезапно из бездонной темноты откуда-то сверху вырвалось гигантское чудовище. Извиваясь, как змея, оно ослепило своим пышным огненным оперением охваченную ужасом толпу и исчезло в храме Кетсалькоатля. Вопль отчаяния утонул в невообразимом грохоте. Затем на мгновение все стихло, словно захлебнулось непроглядной тьмой… И вдруг кроваво-бурое зарево осветило высокие колонны храма; потом оно угасло, чтобы минутой спустя взвиться к небу огромными оранжевыми языками пламени — это пылал храм Кетсалькоатля!
Восторженный крик жрецов подхватила толпа. Она неистово ликовала. И тогда небо, словно в награду, опрокинуло на землю нескончаемый поток воды. Ливень безжалостно хлестал лица и обнаженные тела. Но никто не обращал на это внимания. И точно так же никто не заметил, что дождь погасил пламя, пожиравшее деревянные постройки храма Кетсалькоатля, — огонь Даже не коснулся обители Пернатого змея.
Жрецы храма Тескатлипока без устали повторяли, Что это они спасли от гибели священный Толлан, и все настойчивее требовали направить боевые отряды тольтеков на охоту за новыми жертвами для ненасытного и могущественного Тескатлипока. Иначе, говорили они, бог войны сожжет не только храм Пернатого змея, но и весь Толлан. Разве он не предупредил тольтеков, когда зажег своим огнем пристройки храма?
В противоположность им служители храма Кетсалькоатля по-своему толковали минувшие события: они говорили, что Кетсалькоатль сам зажег свой храм, чтобы обратить взоры и разум людей к истинной вере, которой он обучил их. Он показал им свое могущество и грозно предупредил отступников, погасив пламя в тот самый момент, когда казалось, что оно уничтожит храм Кетсалькоатля. Но, будучи добрым божеством, Кетсалькоатль смилостивился над людьми и послал им одновременно столь долгожданный дождь. Тех же, кто будет верен запрещенным обрядам человеческих жертвоприношений, ждет неминуемая гибель…
Кетсалькоатль молча слушал жреца-прислужника, ни разу не перебив его. Жрец умолк. Не решаясь взглянуть на правителя, он смотрел себе под ноги.
— Ты еще что-то хотел сказать, но боишься. Говори! — тихо произнес Кетсалькоатль.
— О всемогущественный и всемилостивейший господин наш! Наверное, я ошибся, но вчера в каменной беседке Большого сада жрецы твоего храма долго беседовали о чем-то с врагами твоей веры. Жрецы договорились о чем-то, но о чем, я не знаю!
Всю ночь он обдумывал услышанное от верного жреца-прислужника. Где-то в глубине души он надеялся, что вот-вот заколышется покрывало над входом в его опочивальню и на пороге появится Верховный жрец или Папанцин. Однако Кетсалькоатль обманывал сам себя: он страстно ждал и смертельно боялся прихода Шочитль…
Занавес провисел неподвижно всю ночь. Он не шелохнулся и с наступлением дня, который должен был решить судьбу великого города Толлана. Люди не пожелали прийти на помощь своему полубогу. Впрочем, разве боги нуждаются в помощи людей?..
Прислоняясь головой к колену гигантской каменной колонны-воина, Кетсалькоатль не думал о том, что он скажет своему народу. Он знал, что там, внизу, на главной площади, собралась вся тольтекская знать, весь цвет славного города Толлана. Стоя на вершине пирамиды в прохладной тени своего храма-дворца, он не мог видеть робкие взгляды одних и дерзновенно-смелые других, одинаково устремленные сюда, к змеевидным колоннам, мимо которых ему предстояло пройти. Но всем своим разумом, всем своим существом Кетсалькоатль угадывал то тревожное и даже зловещее, чем жила ожидавшая его появления толпа. Ему захотелось бросить все и уйти в свою любимую желтую комнату, туда, где он еще надеялся увидеть свою Шочитль, свой Цветок, свое счастье. Он не удержался и даже обернулся, ощутив сзади чей-то пристальный взгляд, но там, в глубине храма, Кетсалькоатль увидел лишь пять неподвижных фигур жрецов со скрещенными на груди руками. Путь к оступлению был отрезан, и Кетсалькоатль шагнул вперед.
Все ждали выхода Кетсалькоатля, и все же его появление оказалось внезапным; из зияющей пустоты черного проема между колонн медленно вышел на яркий солнечный свет высокий худой человек в длинном белом покрывале. Взлохмаченная грива совершенно седых волос и огромная борода обрамляли смертельно бледное, некрасивое, почти уродливое лицо правителя-полубога Толлана. Он шел прямо на толпу, и люди в богатых ярких одеждах расступались перед ним, образуя живой коридор. Но чем больше углублялся Кетсалькоатль в эту неподвижную людскую массу, направляясь к центру площади, где возвышалась каменная трибуна, тем явственнее ощущал, как тает оцепенение, охватившее было толпу при его появлении, а вместе с ним и его безграничная власть над судьбами этих людей. Там, наверху, он казался им недоступным божеством; здесь же, на площади, был высокий сгорбившийся старик, обессиленный болезнью и безрассудным беспутством. Его взлохмаченные волосы, борода, необычная бледность лица могли вызвать у них лишь смех или в крайнем случае сострадание.
Вначале кто-то тихо хихикнул, потом засмеялся, нет, захохотал громко и заразительно.
Старик уже взобрался на каменную трибуну. Он повернулся в сторону смеющегося и крикнул:
— Люди Толлана! Я проклинаю вас…
И тогда захохотала, засвистела и заулюлюкала вся толпа. Людей охватило безумное веселье, им было невыносимо смешно смотреть на нелепую фигуру этого дряхлого старца, размахивающего длинными жердями рук, торчавшими из-под не менее нелепого белого балахона. Они видели, как он продолжает что-то кричать, как гримасничало его волосатое лицо, но от этого им становилось еще смешнее… И мало кто из тольтеков услышал последние слова Кетсалькоатля:
— …Я проклинаю вас, но я вернусь!..
Жрецы храма Тескатлипока, упившись своей победой, опьяненные вновь обретенным могуществом, а может быть, просто пульке, только на утро следующего дня узнали, что Топильцин, названный по календарному дню своего рождения Се Акатль, осмелившийся именовать себя священным именем Кетсалькоатль, бежал во главе небольшого отряда личной гвардии в сторону бескрайнего моря, откуда каждый день приходило на земли тольтеков великое и могучее Солнце… Жрецы послали за беглецами погоню, приказав любой ценой настичь Топильцина и доставить его живым в священный город Толлан, где отступника ждал жертвенный алтарь храма Тескатлипока…
Бескрайняя равнина утонула в ночной мгле. Все застыло, замерло, оцепенело. И только тишина, тягучая и густая, напряженно стучащая в висках ритмичными ударами пульса, безраздельно царствовала теперь над природой и людьми, забывшимися в мучительно-тревожном сне.
Где-то далеко-далеко жалобно завыл койот. Часовой вздрогнул. Взгляд его воспаленных от усталости и напряжения глаз невольно устремился туда, откуда прилетел этот щемящий душу звук. Но кругом была лишь темнота тропической ночи…
Трое суток без отдыха, еды и сна уходил отряд от преследователей. Трое суток, будто обложенный охотниками зверь, метался он по перевалам, среди глубоких ущелий горной гряды, стремясь вырваться из опасного окружения. И только на исходе четвертого дня, когда оставшиеся позади причудливые очертания горных вершин почти слились с линией горизонта, седовласый предводитель отряда разрешил вконец измученным людям столь долгожданный отдых. Воины падали там, где их застал приказ, мгновенно засыпая. И лишь один человек остался стоять; он не имел права спать. Ему поручили охранять покой немногочисленного отряда. То была великая честь. Только самого сильного, самого выносливого могли удостоить ее.
Вождь выбрал именно его, что ж, часовой не подведет. Правда, завтра ему уже не выдержать нового испытания. Завтра на рассвете вместе с отрядом он тронется в свой последний путь. Вначале он станет потихоньку отставать от своих отдохнувших за ночь товарищей. Конечно, он догонит их… Может быть, раза два или три, но потом ноги откажутся повиноваться, и он упадет на землю, уткнувшись лицом в камень и песок. Да, он отправится в мир тринадцати небес. Это произойдет завтра, а сегодня часовой не сомкнет своих усталых глаз…
Койот снова завыл. Теперь он был где-то рядом. Часовой поднял голову. Напрягая зрение и слух, он силился понять, почему дикий зверь, обычно избегавший встречи с человеком, так решительно и быстро приближается к ночному пристанищу беглецов.
Стрела просвистела по-змеиному тихо и тонко. Кровь заклокотала в горле, приглушив предсмертный крик ужаса и боли.
— Трево… — захлебнулся в звенящей тишине хриплый крик часового, но и этого оказалось достаточно: мертвые от усталости люди мгновенно ожили.
Еще мгновение — и они уже сомкнулись в боевой строй. Так решительно и быстро могли действовать лишь воины-гвардейцы правителя-полубога священного города Толлана. Молча, без единого возгласа они бросились вперед на едва заметную черную шеренгу преследователей, наползавшую из темноты…
Сражение длилось долго. Оно не утихало, пока не был сражен последний из гвардейцев Кетсалькоатля. Никто не просил пощады. Даже раненые не стонали. Только хриплое дыхание да тупые удары боевых палиц и пронзительный скрежет обсидиановых мечей говорили о напряжении боя. Ценой огромных потерь преследователи — их было во много раз больше, чем беглецов, — одолели своего противника.
Величественной и ужасной была смерть последнего из воинов Пернатого змея. Весь исколотый пиками и мечами, с обломками стрел, торчащими из кровавых ран, он стоял на невысоком бугре. С нескрываемым удивлением и восхищением смотрели преследователи на черный силуэт умирающего воина, резко выделявшийся на потеплевшем у горизонта ночном небе. Они узнали в нем великого полководца Толлана, командовавшего личной гвардией Кетсалькоатля. Никто не решался нанести смертельный удар этому обессиленному, но гордому человеку, сильному духом. Отчаянным усилием он стянул с плеча свое грозное оружие, однако силы окончательно покинули его, и палица вырвалась из рук. То ли от потери палицы, то ли подчиняясь последнему усилию воли, умирающий резко качнулся, шагнул в сторону, но не упал. Он выпрямился во весь свой огромный рост, только теперь лицо его было обращено не к врагу, а на восток, откуда должно было появиться солнце.
Внезапно черты искаженного страданием лица озарила счастливая улыбка, и тут же, как птица, взмахнув руками, с криком «Улетел!» он рухнул на землю.
И тогда воины-победители поспешили на бугор, теперь уже никем не охранявшийся, и увидели далеко на равнине несколько маленьких темных точек, стремительно убегавших к краснеющей линии горизонта. Одна из точек казалась светлее других.
— Сак бук! — сорвалось с чьих-то запекшихся губ.
Да, это был белый плащ великого Пернатого змея, улетавшего к солнцу на восток. И словно по волшебству, огненный диск выплыл из-за горизонта и кроваво-красные лучи небесного светила закрыли своим ослепительным покрывалом маленькие человеческие фигурки, летевшие ему навстречу.
Пути назад не было. Трон правителя и Верховного жреца могущественного государства тольтеков был утерян навсегда. Битва с жрецами была проиграна там, на главной площади Толлана, когда тольтекская знать ответила на его слова проклятия безудержным, безумным хохотом.
Ужасный, невыносимо-мучительный хохот толпы продолжал звучать в ушах Кетсалькоатля. Он не покидал его ни ночью, ни днем, даже в минуты смертельной опасности… Он был всюду и во всем — в скрипе песка под ногами беглеца, преодолевшего за несколько дней изнурительного похода гигантское расстояние в тысячи полетов стрелы; в хрипе кровавого побоища в Синалоа, когда погибли отважные воины, прикрывшие своими телами отход свергнутого, безжалостно преследуемого, но несломленного правителя-вождя; в спасительном журчании ручейка, посланного беглецам богами посреди безводной, выжженной солнцем пустыни; в вое ветра на горных перевалах; в рокоте огромных пенистых валов, выраставших из сине-зеленой бездны океана…
Только люди не осмеливались смеяться в присутствии Кетсалькоатля. Горе тому, кто рискнул бы это сделать.
Как-то однажды жрец-прислужник, поведавший правителю еще в Толлане о сговоре жрецов, играл с малолетним сыном своего властелина Почотлем. Внезапно он тихо рассмеялся забавным проказам малыша. На его несчастье, Кетсалькоатль находился рядом. Расплата была ужасной: правитель приказал бросить верного слугу в яму пыток.
Не было в тех землях более страшного и жестокого наказания. Яма пыток не оставляла никаких надежд. Она была устлана толстым «ковром» из свежесрубленных гибких ветвей, сплошь утыканных огромными ядовитыми шипами. Если осужденный пытался выбраться из ямы, ветви, «оживавшие» от малейшего движения, опутывали обнаженное тело жертвы, разрывая кожу в клочья; лежать неподвижно на таком «ковре» было попросту невозможно — яд шипов вызывал нестерпимый зуд. Только смерть могла избавить от нечеловеческих страданий, но она не спешила к обреченным, и «ковер» шевелился и стонал иногда в течение многих невыносимо долгих дней.
Уже несколько лет жил Кетсалькоатль в стране Ноновалько. Он основал свою новую столицу на берегу одного из девяти рукавов дельты многоводной реки Усумасинты, прямо при ее впадении в бескрайний океан. Это было царство без владений и вассалов, государство без страны и даже столица без города — скромный дворец на высоком обрывистом берегу и небольшой храм Кетсалькоатля являлись единственными сооружениями «гнезда» Пернатого змея.
Нет, не случайно выбрал он это место для своей новой столицы. Здесь проходил рубеж; здесь была граница; здесь лежала ничейная земля. Здесь, в долине Девяти рек, как в гигантском муравейнике, копошились, словно в водовороте, многочисленные дикие племена варваров-кочевников. Даже отважные воины Толлана не осмеливались проникать в это царство дикости, необузданной жестокости, безумной храбрости, вечной войны и… ненасытного голода. Постоянно враждовавшие между собой, готовые в любую минуту кинуться в смертельную схватку с каждым, кто захотел бы посягнуть на их неограниченную свободу, на их несуществующие богатства и владения, кто просто был сыт, богат и не ведал, как они, мучительного чувства вечного голода, племена людей ица, кичэ, какчикели, тутуль шив представляли великую, грозную, но неорганизованную силу. Тольтеки не облагали данью эти племена, не вторгались в ничейные земли, а варвары-кочевники сами верно служили стражем восточных границ тольтекского государства. Понимали ли они это, трудно сказать. Их жадные взоры изголодавшихся людей были устремлены туда же, куда с опаской и тревогой поглядывали тольтеки. Там, на северо-востоке от долины Девяти рек, в глубине огромного материка, простиравшегося далеко на юг, в туманной дымке таинственной неизвестности угадывались грозные и величественные очертания могущественных и сказочно богатых царств великого и гордого народа майя.
Уже много столетий не осмеливались проникать туда чужеземцы, а тот, кто решался предпринять столь рискованное дело, никогда больше не возвращался назад. Один за другим гибли отряды кочевников, совершавшие набеги на богатые владения этих царств. И лишь немногие, самые хитрые и изворотливые купцы умудрялись добираться со своим немногочисленным товаром до самых дальних поселений майя. Они-то больше всего и интересовали Кетсалькоатля.
Молча выслушивал он рассказы купцов о тучных полях маиса, о гигантских белокаменных городах со взметнувшимися к небу высокими пирамидами, увенчанными храмами божественной красоты, о роскошных дворцах всесильных правителей, о могущественных жрецах и их несметных богатствах, о великих познаниях и мудрости трудолюбивого народа…
Кетсалькоатля интересовало все, до самых мельчайших подробностей, и купцы только удивлялись непонятной им жажде знаний этого свирепого, обросшего волосами могучего исполина. Они знали его необузданный нрав и не без страха поглядывали на яму пыток, рядом с которой имел обыкновение проводить свои беседы с купцами Кетсалькоатль. Особенно словоохотливыми они становились тогда, когда «ковер» в яме стонал и шевелился. «Должно быть, предыдущий собеседник правителя оказался чересчур неразговорчивым», — догадывались купцы.
Но никто не знал и даже не предполагал, сколь невероятный план вызревал в голове этого действительно необычного человека. Униженный, оскорбленный, доведенный почти до отчаяния сокрушительным поражением в битве с древней религией своих отцов, он все же не мог примириться с мыслью, что ему уже больше не суждено быть господином, властителем судеб простых смертных, великим правителем и жрецом…
Кетсалькоатль сумел найти в себе силы, чтобы вырваться из смертельного окружения в Толлане, он спас свою жизнь в безумном состязании с отрядом преследователей. Более того, он снова, как и прежде, обладал поразительной способностью подчинять своей воле окруживших его людей. Он твердо знал, что в Толлане сам проиграл сражение. Жрецы никогда не сбросили бы его с пьедестала правителя-полубога, если бы он не допустил роковую ошибку. Зачем больной, обессиленный страшным зельем, он вышел к народу и спустился прямо в толпу?..
Время — великий исцелитель, и он снова стал самим собой; его уже ничто не страшило, даже пульке. Вновь он верил в себя, в свое могущество над людьми. Ведь недаром вожди диких племен кочевников боялись и преклонялись перед седовласым, но по-прежнему могучим гигантом… Что ж, они не ошибутся в нем. Кетсалькоатль — Пернатый змей поведет их в бой и завоюет мир! Нет, он не пойдет на Толлан. Туда пути не было. Кетсалькоатль никогда не вернется назад. Он пойдет только вперед, в великий военный поход. Он все продумал, все решил. Годы, проведенные в долине Девяти рек, не пропали даром. Он точно представлял каждую тропинку, каждое ущелье и перевал, по которым двинутся его боевые отряды в гигантскую страну майя. Он научит варваров воевать, стрелять из лука, брать приступом высокие каменные пирамиды; он заставит их месяцами терпеливо выжидать часа и минуты, когда нужно совершить очередной бросок, чтобы застать на вражеских полях уже зрелый маис, тыкву и фасоль. Войско не может нести с собой провиант — на себе сколько унесешь? Голод же плохой советчик, и, чтобы воины не разбегались в поисках съедобных корений, Кетсалькоатль будет приводить их к стенам вражеского города, когда тучнеют поля, а город ослаблен и нуждается в пополнении запасов благословенного кормильца маиса. Да, он предусмотрел все и даже знал наперечет колодцы и ручьи, где боевые отряды смогут утолить жажду во время похода…
— Великие вожди! Владыки мира! Пернатый змей собрал вас сюда для военного совета! — Кетсалькоатль стоял в центре живого круга, образованного сидевшими прямо на земле на корточках людьми. — К'ук'улькан будет говорить с великими вождями! Слушайте меня, священного Пернатого змея!
Вожди почтительно склонили головы, скрестив руки на груди. Они явно были довольны столь лестным для них обращением. К тому же Великий правитель и жрец впервые назвал свое имя Пернатого змея на их родном языке.
— Великие вожди! Владыки мира! Голодная смерть не лучше смерти на полях наших врагов. Но маленькое облако никогда не закроет своей тенью даже самое маленькое поле, даже самое маленькое селение. Я соберу облака в тучи и закрою ими солнце над всей вражеской землей. Мы налетим на самые богатые поля мира! Мы обрушимся на самые плодородные долины! Мы сметем с земли самые большие города! Они будут казаться жалкими селениями бедняков, когда мы построим свою столицу — новую обитель великого К'ук'улькана — непобедимого Пернатого змея!.. Земля задрожит под нашими ногами! Люди и звери будут трепетать перед нашим великим царством! К'ук'улькан насытит свое чрево человеческой плотью! Пусть встанут девять рек и выйдут из своих берегов. Мы затопим телами своих врагов весь мир! Мы будем царствовать всюду! Великий К'ук'улькан спустился с неба, чтобы покорить весь мир! К'ук'улькан и его братья идут великой войной!
Очень трудно представить, хотя мы и попытались это сделать в предшествующем рассказе, какие слова нашел Се Акатль Топильцин Кетсалькоатль, чтобы убедить диких варваров-кочевников предпринять одно из самых грандиозных завоеваний, какое только знает история человечества. Гораздо проще разобраться в объективных причинах, толкнувших на это кочевников. Зажатые в долине реки Усумасинты государствами тольтеков и майя Классического периода, разрозненные племена кочевников, принадлежавшие, как и майя, к единой языковой семье майя-кичэ, находились на более низкой ступени общественного развития. Охота и собирательство — основное занятие кочевников, так же как и набеги малыми силами, не могли ликвидировать состояние систематического недоедания племен, численность которых к тому же постоянно возрастала. Они грабили и убивали, и делали это лишь для того, чтобы не умереть с голоду, преодолеть который иным путем в силу своей отсталости попросту не умели.
Легко понять, что в этих условиях перед Кетсалькоатлем Топильцином лежало великолепное поле для «агитационной» деятельности в пользу военного похода против богатых государств земледельцев майя. Несомненно, что Кетсалькоатль продолжал считать себя тольтеком и поход на Толлан счел бы предательством. Более того, судя по сохранившимся памятникам тех времен, Пернатый змей весьма решительно насаждал тольтекскую культуру и, возможно, даже выдавал себя за царствующего правителя Толлана. В величии Толлана он черпал для себя моральную силу.
История не сохранила для нас сведений ни о «методике», ни о «пропагандистском» содержании проделанной Кетсалькоатлем Топильцином работы, но его «агитация» возымела действие: боевые отряды кочевников, объединенные по племенным признакам (то есть по прямому родству), двинулись на Юкатан и в Гватемалу. Так началась уму непостижимая военная операция, во главе которой встал бывший правитель Толлана.
«Грандиозное», «уму непостижимое» — не слишком ли это громкие слова для оценки весьма далеких и к тому же не столь глубоко исследованных событий, кстати, по причине недостаточности сведений о них? Нет! Нет! И еще раз нет!
Что же дает нам право на столь категорическое утверждение?
По памятникам материальной культуры и письменным источникам колониального периода достоверно известно, что в год 8 Текпатль (876 год) правителем Толлана становится Се Акатль Топильцин, принявший также титул (жреческое звание?) Кетсалькоатля. В результате каких-то внутренних распрей, скорее всего на религиозной основе, хотя не следует забывать, что он был незаконнорожденным сыном основателя Толлана, он был вынужден бежать из своей столицы. Известна такая деталь: за ним была послана погоня; преследователи настигли отряд беглеца в пустыне Синалоа (территория нынешнего штата Мексики с тем же названием, по-видимому, не имеет отношения к этой местности) и полностью уничтожили его, однако сам Кетсалькоатль Топильцин спасся.
Через несколько лет (на рубеже первого и второго десятилетий X века нашей эры) Кетсалькоатль Топильцин вновь появляется на исторической сцене: он оказывается в стране Ноновалько, или долине Девяти рек (по числу рукавов дельты реки Усумасинты, штат Табаско). Известно также название резиденции тольтеков — Тулапан-Чиконаухтлан (столица страны Девяти рек). Можно предположить, что из Толлана сюда перебираются и некоторые из уцелевших сторонников свергнутого правителя. Теперь уже Топильцина зовут К'ук'ульканом — Пернатым змеем на языке майя.
Именно отсюда К'ук'улькан во главе отрядов людей ица начинает свой победоносный поход во владения майя (928 год). Но это не очередной набег кочевников; одновременно снимаются с насиженных мест и другие «люди» (племена); тутуль-шив (двигаются на Юкатан через юкатанскую пустыню), кичэ и как-чикели (уходят в Гватемалу).
В течение нескольких столетий (!) никто не решался вторгаться во владения грозных и могущественных городов-государств классических майя. Их «городское ополчение» — отлично организованное и дисциплинированное войско — слыло непобедимым. Многочисленные пирамиды, храмы и дворцы внушали не только восхищение, но и страх: они казались неприступными крепостями. Огромные богатства были собраны в руках всесильных правителей и жрецов. Большая плотность населения, сконцентрированного вокруг крупных и малых религиозных центров, создавала впечатление, что обитателям этих земель нет счета и конца.
К'ук'улькан не мог не знать всего этого, и все же он решился. Почему? Видимо, он сумел разобраться в другом, куда более важном явлении в жизни классических майя: благополучие и могущество их государств были уже подорваны изнутри непреодолимыми противоречиями общественного характера, и между городами шла ожесточенная борьба (пусть читатель не подумает, что мы приписываем К'ук'улькану современную научную терминологию; он пользовался иными терминами, понятиями и категориями).
Выступление варваров-кочевников против классических майя было исторически неизбежно. Сама жизнь поставила его на повестку дня. Нужно было уловить подходящий момент. История «поручила» это сделать К'ук'улькану. Именно он двинул в великий поход боевые отряды ица, тутуль шив, кичэ и какчикели.
Поразительно то, что варвары-кочевники приходили именно тогда и именно туда, где им было легче всего одолеть сопротивление классических майя. А если при этом мы вспомним о «технических» средствах ведения войны, которыми они располагали, и измерим по карте пройденные воинами расстояния, станет очевидным, что вся эта гигантская военная кампания могла быть осуществлена лишь по строго и заблаговременно разработанному стратегическому и тактическому плану.
Орды К'ук'улькана прошли пешком тысячи километров! Они несли на себе всю военную амуницию и запасы продовольствия, поскольку у них не было ни вьючных животных, ни гужевого транспорта — они не знали колеса. Они даже не могли использовать пленных для переноски грузов: ведь раба нужно обеспечивать провиантом, и, следовательно, он был совершенно неэффективным и к тому же весьма опасным средством транспортировки груза. В этих условиях мексиканское войско могло продержаться в поле не более трех-четырех дней, а завоевание Юкатана и Гватемалы заняло несколько десятилетий!
Не вызывает сомнений, что К'ук'улькан задолго до начала похода организовал исключительную разведывательную службу. Именно она позволила ему не только спланировать столь невероятное по масштабам, да и по замыслу мероприятие. По-видимому, при разработке своих планов он использовал некое подобие детально и достаточно точно составленных карт. Военная тактика К'ук'улькана была весьма разнообразна. Например, часть боевых отрядов он перебросил на лодках на остров Косумель, откуда в решающий момент высадил «морской десант». Представляется обязательным, что из числа своих приближенных тольтеков К'ук'улькан создал «генеральный штаб», члены которого позднее встали во главе боевых отрядов (почти все военачальники носили тольтекские имена).
Словом, кем бы в действительности ни был К'ук'улькан — в бытность Кетсалькоатля древняя мексиканская легенда называла его великим правителем, реформатором, отцом многих наук и ремесел, — вряд ли найдется в древней истории человечества более гениальный стратег и выдающийся полководец. Это тем более удивительно, что стратегом и полководцем он становится после ошеломляющего падения с вершины «общественной лестницы».
Есть еще одна интересная деталь, заставляющая искренне восхищаться этим поистине удивительным человеком и даже говорить о его своеобразной духовной красоте, если таковая вообще свойственна завоевателям. Эта деталь, эта черта характера К'ук'улькана резко отличает его, скажем, от Атиллы или Чингисхана, с которыми он может соперничать военной славой. Они оставляли после себя груды дымящихся развалин, уничтожая все на пути. Не уступая в жестокости своим собратьям «по ремеслу», К'ук'улькан все же сумел удержать дикое воинство кочевников от бессмысленного уничтожения цивилизации майя. Он был скорее американским Александром Македонским. Причем самым убедительным доказательством в пользу подобного утверждения служат развалины городов майя в Гватемале, завоевание которой проходило без непосредственного участия Пернатого змея, хотя и под его знаменами.
Однако не следует излишне идеализировать нашего героя. Ведь именно с приходом тольтеков на землях майя пышным смертоносным цветком распустился жестокий обряд человеческих жертвоприношений. Он достиг огромных масштабов, и кто знает, сколько тысяч и тысяч людей погибло на жертвенных камнях благодаря этой «заслуге» К'ук'улькана…
В 968 году четыре отряда людей ица вторгаются в северный Юкатан, захватывают город Уук-Йабналь и переименовывают древнюю столицу майя в город Чич'ен-Ица. Их вел в бой все тот же К'ук'улькан. Так заканчивается разгром классических майя. Но, по-видимому, последний этап великого завоевания варварами-кочевниками земель майя проходил уже под руководством не Се Акатля Топильцина, а скорее всего его сына Почотля, унаследовавшего от своего отца вместе с властью и имя Пернатого змея.
…Шли годы. Люди Толлана позабыли трагические события, пережитые их городом, но легенда о Кетсалькоатле, о его проклятье и угрозе вернуться продолжала жить. Много десятилетий спустя под ударами кочевников пал Толлан, исчезла могучая империя тольтеков, но не погибла легенда: по прошествии четырех столетий она жестоко отомстила их далеким потомкам.
Продолжим разговор о дешифровке неизвестных письмен. Он был прерван на том самом месте, когда выяснилось, что молодому советскому ученому Юрию Кнорозову благодаря разработанной им оригинальной системе числовых показателей удалось доказать, что письменность древних майя была иероглифической. Это важное открытие имело решающее значение для дальнейшей работы по дешифровке. Был указан конкретный и единственно правильный путь, по которому должны идти исследователи в сложном и невероятно тяжелом научном поиске.
Но, прежде чем удалось приступить ко второму этапу дешифровки, на повестку дня неожиданно встал вопрос, который на первый взгляд может показаться не то чтобы странным, а, пожалуй, даже несколько наивным: а известно ли, на каком, собственно, языке написаны интересующие нас рукописи?
Как это ни парадоксально звучит, но при дешифровке неизвестных письмен вопрос о языке, на котором они написаны, в одинаковой степени может быть и решающим, и ничего не решающим.
Сразу же оговоримся: знание языка рукописи — идеальное благоприятное условие для ее дешифровки. Если же письмо является буквенно-звуковым, то есть каждому звуку (или сочетанию звуков) соответствует конкретный знак (или же сочетание) и знаки сами по себе не несут смысловую нагрузку, а лишь передают звуковую речь, дешифровка такого письма без знания языка вообще исключается (по крайней мере, на сегодняшнем уровне научных и технических возможностей). Однако можно привести совершенно противоположный пример (правда, не с буквенно-звуковой письменностью): шумерские тексты были дешифрованы и полностью переведены, хотя вот уже несколько тысячелетий язык шумеров не звучит на нашей планете. На нем никто не говорит, и в этом смысле его никто не знает. Если бы сейчас удалось каким-то чудом воскресить шумера, с ним можно было бы без особого труда сразу же объясниться письменно, однако, если воскресший оказался бы, к несчастью, неграмотным, его пришлось бы в срочном порядке обучить либо шумерской грамоте, либо одному из современных языков (трудно сказать, чему следовало бы отдать предпочтение).
Поскольку развитое иероглифическое письмо — а письмо рукописей майя было именно таким — передает в том числе и звуковую речь, знание языка рукописей приобретало решающее значение.
Все исследователи рукописей исходили из того, что они написаны на языке майя, однако на втором этапе дешифровки вопрос стоял уже не о предположениях на этот счет, а о достоверных фактах, которые подтвердили бы их или опровергли. Ибо для решения самой частной научной проблемы, какой бы незначительной она ни казалась, одних предположений недостаточно. Правда, без предположений, без умозрительного поиска не было бы и самой науки.
Однако вернемся к нашему, как оказалось, не такому уж наивному вопросу: на каком языке написаны интересующие нас рукописи? Есть ли в распоряжении исследователей достаточно достоверные данные, позволяющие утверждать, что неизвестные тексты — это тексты на языке майя?
Естественнее всего предположить, что исследуемые тексты написаны на языке тех, кто пользовался ими, то есть на майя. Это выглядит наиболее логично и убедительно просто. То, что рукописи попали в Европу из Юкатана, территории, на которой в течение многих веков проживали майя, не вызывает сомнений, но ни о чем еще не говорит.
От испанцев было известно, что рукописи составлялись местным жречеством и являлись сферой его деятельности, но и это не может служить абсолютным доказательством того, что жрецы делали свои записи на языке майя. Не только теория, но и практика дает немало примеров, когда культовая служба велась и ведется не на местном языке, не говоря уже о диалектах, а на каком-то особом, иногда даже мертвом языке.
Возьмите, например, католическую религию. В любой стране, где есть хотя бы одна-единственная католическая церковь, служба в ней ведется только на латыни. Но на латыни сегодня не говорит ни один народ мира; латынь уже много столетий причислена к мертвым языкам.
Может быть, и древние майя, вернее их жрецы, подобно католическим священникам, также у кого-то заимствовали свой культовый язык и письменность, с помощью которой он закреплялся?
Цивилизация майя была, несомненно, самой высокой и, пожалуй, самой древней на Американском континенте. Мы говорим «пожалуй» только потому, что, как уже указывалось, пока нет абсолютно достоверных доказательств, подтверждающих прямое родство цивилизации майя с ольмекской культурой — самой древней культурой Америки. И все же есть немало весьма убедительных доводов, настойчиво требующих признания древних майя прямыми наследниками ольмеков, и среди этих доводов важное место занимает бесспорное сходство письменных и цифровых знаков, сохранившихся на ольмекских памятниках, со знаками письменности майя. Из этого следует только один вывод: если ольмеки и майя — ступени одной языковой «лестницы», древним майя, «потомкам» ольмеков, попросту не у кого было ни заимствовать письменность, ни тем более писать свои рукописи на чужом языке: они могли писать только на своем языке, на языке майя.
В пользу такого утверждения, наконец, есть и прямые свидетельства самих испанцев. Вот что написал, например, Ланда в своем «Сообщении о делах в Юкатане»:
«Эти люди (то есть индейцы мая) употребляли также определенные знаки или буквы, которыми они записывали в своих книгах свои древние дела и свои науки. По ним, по фигурам и некоторым знакам в фигурах, они узнавали свои дела, сообщали их и обучали. Мы нашли у них большое количество книг (написанных этими буквами), и, так как в них не было ничего, в чем не имелось бы суеверия и лжи демона, мы их сожгли; это их удивительно огорчило и причинило им страдание…»
Ланда в «Сообщении о делах в Юкатане» приводит также пример написания упомянутыми знаками нескольких слов. Это слова из языка майя, того языка, на котором они говорили. Следовательно, их письменность была приспособлена передавать устную речь, то есть обслуживала ее. Только теперь, пожалуй, мы имеем достаточно оснований утверждать, что исследуемые рукописи действительно были написаны на языке майя.
Однако на этом, к сожалению, вопрос о языке не исчерпывается. Язык не относится к постоянным категориям. Он невероятно чувствителен к малейшим социально-экономическим явлениям в жизни своего народа и непрерывно изменяется под их воздействием. Но язык не мембрана; он не только улавливает и передает эти изменения, но и закрепляет их в коллективной памяти говорящего на нем народа. Постепенно одни слова отмирают; другие прочно входят в речевой обиход; третьи, полностью сохраняя звуковую и графическую внешность, решительно меняют свое первоначальное значение, передавая совсем иной, порой и противоположный смысл.
Язык живет жизнью народа; вместе с ним он радуется и страдает, строит и разрушает, но, если жизнь народа немыслима без языка, сам язык — история знает такие случаи — способен иногда пережить своего создателя и через многие тысячелетия поведать о нем людям, как это произошло, например, с шумерской цивилизацией.
На языке майя сегодня говорят несколько сот тысяч человек, живущих на Юкатане, а на родственных, весьма близких к нему, диалектах из общей языковой семьи майя-кичэ — почти два миллиона.
Язык сегодняшних майя значительно отличается от языка XVI века, когда к берегам Юкатана подошли корабли испанских конкистадоров. Первые из них под предводительством Франсиско Эрнандеса Кордоба пытались высадиться на Юкатан в 1517 году, однако испанцам было оказано столь решительное сопротивление, что только через четверть века (1541–1546 годы) им удалось завоевать земли, принадлежавшие древнему американскому народу.
По записям испанских миссионеров можно составить довольно точное представление о языке майя того периода. Это позволило установить весьма существенную разницу между языком майя XVI и XX веков. Тем более невероятно предположить, что язык текстов рукописей идентичен языку майя XVI века (не говоря уже о современном).
Почему? На это есть много причин.
Прежде всего удалось установить, что рукописи были написаны задолго до прихода испанцев. Об этом говорят календарные даты и форма их написания, характер изображения отдельных богов, совпадающий с с изображениями этих же богов на стелах, датировка которых известна, упоминание отдельных названий городов (например, в Парижской рукописи часто упоминается город Майяпан, что достаточно убедительно привязывает рукопись к периоду гегемонии этого города) и, наконец, состояние рукописей (сохранность «бумаги», красок и т. д.), что помогает определить их возраст.
Основываясь на этих данных, Ю. Кнорозов приходит к заключению, что Дрезденская рукопись была написана до XIII века (XI–XII); Мадридская — до XV (XIV), Парижская — в XIV–XV веках (период гегемонии города Майяпана).
В истории майя XI–XV века были периодом гигантских потрясений, когда на Юкатан одна за другой обрушивались волны событий, резко отражавшихся не только на привычном укладе жизни населявших его народов, но и приводивших к исчезновению целых городов-государств и появлению новых столиц-гегемонов. Это был период ожесточенной междоусобной борьбы и раздробленности, в которую постоянно вклинивались нашествия инородных племен и варваров-кочевников. Язык майя не мог не претерпеть значительных изменений за эти бурные века их истории.
Совершенно очевидно также, что жрецы пользовались для написания своих текстов не современным им разговорным языком XI–XV веков, когда составлялись рукописи, а каким-то особым, «подсказанным» жрецам самим письмом. В чем тут дело? Не впадаем ли мы в противоречие с тем, что говорилось выше?
По сравнению с устным языком письмо всегда является куда более консервативной формой его бытия. Причем консерватизм, сам по себе характерный для письма, к тому же, как правило, искусственно культивируется теми, кому оно доступно. Не забывайте, что речь идет о рабовладельческом обществе, да еще на самом начальном этапе. Следовательно, письменность была достоянием лишь жречества и знати, то есть господствующих классов, которые придавали ей характер чего-то недоступного, сверхъестественного, мистического, превращая письмо в еще одно орудие господства.
Из сказанного можно сделать вывод, что, если рукописи майя и были написаны сравнительно недавно, примерно в XI–XV веках, зато их писали языком, весьма близким или идентичным с древним письменным языком, сложившимся, как полагает Ю. В. Кнорозов, по-видимому, на рубеже нашей эры, а может, и раньше. Отсюда легко понять, что разница между языком текстов рукописей и современным языком майя — по времени их разделяют два тысячелетия! — должна быть достаточна велика. Она, например, может достигнуть такой же степени, как между латынью и, скажем, испанским или французским или между языком Киевской Руси и тем, на котором говорим мы с вами. Язык рукописей мог быть мертвым языком; это была местная «латынь», дальняя, но прямая «родственница» языка народа майя, а скорее всего родоначальница всей языковой семьи майя-кичэ.
Следовательно, современному дешифровальщику необходимо проследить эволюцию языка (как бы сделать «срез» во времени), его грамматики и лексики, на протяжении двадцати столетий! И если верхние слои — язык майя XX века, на котором сегодня говорит этот народ, — лежат прямо на поверхности, нижний слой — язык трех известных нам рукописей — так глубоко зарыт в толщу прошедших веков, что добраться до него кажется делом невероятным. В довершение всего возникает заколдованный круг: чтобы дешифровать рукописи майя, необходимо знать особенности языка, на котором они написаны, а единственным достоверным источником познания этих особенностей и, следовательно, древнего языка являются три упорно молчащие рукописи…
Уже в который раз Юрий Кнорозов просматривает страницу за страницей манускрипты Ланды и других свидетелей и составителей хроник времен испанской конкисты Мексики и Юкатана. Нужно найти хоть какую-нибудь зацепку, пусть небольшой, но подлинный языковой «срез» из более ранних слоев языка майя, предшествовавших испанскому завоеванию.
«…У них есть басни или предания очень предосудительные, — писал в XVII веке испанец Санчес де Агиляр. — Некоторые они записывали, сохраняют их, читают на своих собраниях. Такую тетрадь я отобрал у учителя при часовне селения Сукой по имени Куйтун…»
…«Басни»?.. «Предания»?.. Ну конечно, это первое упоминание о так называемых «книгах Чилам Балам», как сейчас именуются рукописные тексты, записанные индейцами майя еще в XVI веке. О них, например, говорит в своей «Истории Юкатана» Диего Лопес де Когольюдо, автор XVII века. Индейцы писали их на своем родном языке — на майя, но не иероглифами, а латинскими буквами (латиницей). «Книги Чилам Балам» — общепринятое название этих старых текстов, но оно довольно условно. Его возникновение связано со знаменитым чиланом (прорицателем — на языке майя) по имени Балам, который жил в городе Мани во времена испанского завоевания Юкатана, хотя сами «книги Чилам Балам» составлялись, несомненно, позже.
Много «книг Чилам Балам» собрал и исследовал в XIX веке Пио Перес. Он скопировал и опубликовал некоторые из них (1837 год), и они так и вошли в мировую литературу как «Рукописи Переса». «Книги Чилам Балам» были обнаружены и в более поздние времена. Одна из последних находок датируется 1942 годом, когда в столице Юкатана городе Мериде случайно нашли рукописный текст «Песен из Дзитбальче».
Именно они, «книги Чилам Балам», оказали неоценимую услугу в сложнейшей «археологической» работе по выявлению особенностей языка древних текстов, да и по дешифровке иероглифических рукописей майя.
Когда иероглифическое письмо было запрещено испанскими монахами, а древние книги сожжены, индейцы майя стали записывать латиницей в «книгах Чилам Балам» свои пророчества, мифы, хроники, восходящие к древнему периоду истории. Правда, все это оказалось в хаотической смеси с более современными текстами, относящимися к XVI веку, и даже с переводами… из испанских книг.
Юрий Кнорозов тщательно, самым детальным образом изучает «книги Чилам Балам». Он отсеивает нужное от бесполезного, исследует каждую фразу, каждое слово. Наконец, впервые делает перевод на русский язык основных текстов из «книг Чилам Балам», восходящих к доиспанским временам. Тяжелый труд вознаграждается с лихвой, тексты содержат именно то, в чем так нуждался ученый: древние слова языка майя, жреческую терминологию (к тому же «озвученную» с помощью латиницы) — неоценимый материал попадает в руки дешифровальщика!
Теперь уже тексты заново подвергаются полному и всестороннему анализу. Они сопоставляются с современным языком майя и с языком XVI века, и постепенно появляется тот самый многослойный «срез» (подобный археологическому), который разрешает еще одну труднейшую задачу дешифровки.
Юрий Кнорозов изучает грамматику майя; ему удается «препарировать» грамматическую структуру языка, несмотря на ее исключительную сложность, на непривычные для европейца языковые формы и категории. Достаточно привести такой пример: глаголы должны иметь показатели субъекта действия и объекта действия одновременно! Объяснить подобные требования языка майя примером на русском языке совершенно невозможно.
Необычайно сложна и лексика; слова как бы располагаются по различным временным слоям (подобно слоям в археологии), начиная с заимствований из испанского и даже английского языков — «верхние слои», кончая слоями, уходящими в глубь веков, к эпохе, предшествовавшей рождению первых городов-государств майя на рубеже нашей эры.
Эти исследования наглядно показали, сколь наивными были попытки читать иероглифические тексты рукописей на языке майя XVI или даже XIX века.
Мы только что говорили о так называемых «книгах Чилам Балам», написанных индейцами на языке майя латиницей. Нет сомнений, что какая-то часть этих текстов переписывалась с иероглифических рукописей майя (скорее всего по памяти), а может быть, и непосредственно с самих манускриптов. Делалось это тайно — индейцам приходилось со всеми предосторожностями скрывать рукописи.
Между прочим, именно это обстоятельство — соблюдение строжайшей тайны вокруг всего, что было связано с иероглифическими текстами, дает серьезные основания предполагать, что и в дальнейшем могут быть обнаружены не только «книги Чилам Балам», но и новые рукописи. Кстати, это уже имело место. Так, в начале нашего века на Юкатане была найдена рукопись майя, тщательно упакованная в глиняном сосуде. Впоследствии она погибла при случайных обстоятельствах, и с нее даже не успели снять копию. Кроме того, при раскопках города Вашактуна (Гватемала) были найдены истлевшие от сырости остатки другой рукописи: разрушенную временем рукопись не удалось восстановить.
«Книга Чилам Балам» из Чумайэля (название селения, где она была обнаружена) сохранила образец эпоса древних майя. В ней неизвестный переписчик записал древнее сказание: «Песнь о взятии города Чич'ен-Ица». Вот оно в переводе Ю. В. Кнорозова:
Не вызывает сомнений, что «Песнь о взятии города Чич'ен-Ица» сочинил очевидец военного разгрома и крушения этого города-государства. «…Молодым юношей был я в Чич'ен-Ица, когда пришел захватывать страну злой предводитель войска…» — горестно плачет он о страшном нашествии врагов. Автор «Песни» называет нам и имя предводителя, напавшего на его родной город, — «владыка Хунак Кеель».
Однако кто такой Хунак Кеель и почему его войска напали на город Чич'ен-Ица? «Песня», к сожалению, не дает ответа на эти вопросы…
Любой рассказ о майя не может пройти мимо священного города Чич'ен-Ица — одного из самых выдающихся архитектурных ансаблей, созданных человеческим гением. Именно с городом Чич'ен-Ица прежде всего связана целая эпоха в истории народа майя: когда тольтеки захватили власть на Юкатане, город Чич'ен-Ица стал столицей — гегемоном их огромного государства. Именно здесь наиболее отчетливо видно тольтекское влияние. Но храмы, пирамиды и дворцы строили не тольтеки, а майя. Несомненно, что они стремились как можно лучше и точнее выполнить заказ новых правителей, но освободиться от бремени своей многовековой культуры зодчие и строители майя, конечно, не могли. К тому же сами правители, как уже говорилось, не стремились разрушить культуру майя; они скорее сами восприняли ее, естественно внеся в эту культуру характерные тольтекские элементы. Это особенно хорошо просматривается в архитектуре, скульптуре и монументальной живописи майя того периода. Мы не случайно говорим — майя, ибо на Юкатане по-прежнему жила и развивалась культура майя.
Но в пантеоне местных богов главенствующие позиции захватило новое верховное божество — К'ук'улькан, Пернатый змей. Между прочим, то, что имя божества называлось на языке майя, как нельзя более красноречиво свидетельствует, что пришельцы восприняли не только культуру, но и язык майя, иначе зачем им было утруждать себя переводом имени Пернатого змея — Кетсалькоатля на чужой язык?
Более двухсот лет господствовал над всей страной город Чич'ен-Ица. Этот период в истории майя принято называть гегемонией Чич'ен-Ица.
На языке майя слово «чен» означает «колодец», «естественный водоем»; «Чич'ен» буквально переводится как «рот колодца», «пасть», «отверстие»; «Ица» — имя одного из племен майя-кичэ. Таким образом, название города-государства Чич'ен-Ица переводится как «Колодец (людей) ица».
И действительно, на территории города есть гигантский колодец, созданный природой. Он занял одно из важнейших мест в жестокой религии завоевателей. С колодцем связано не только название города, но и начало конца двухсотлетней гегемонии его правителей над другими городами майя. Вот что пишет об этом Ю. В. Кнорозов в своей монографии «Письменность индейцев майя»:
«В конце концов гегемония Чич'ен-Ица стала вызывать недовольство других городов. Начало междоусобных войн все источники связывают с именем правителя Майяпана Хунак Кееля (из рода Кавич), который сначала был на службе у правителя Майяпана Ах Меш Кука. В это время существовал обычай бросать живых людей в Священный колодец Чич'ен-Ица в качестве „посланцев“ богам. Эти „посланцы“, разумеется, не возвращались. Ах Меш Кук избрал Хунак Кееля в качестве такой жертвы, но последний сумел каким-то образом выбраться из колодца, после чего в качестве посланца, побывавшего у богов, добился провозглашения себя владыкой (ахав) Майяпана…»
Знаменитый колодец — его и сейчас продолжают называть священным — поражает своими размерами: почти круглый, словно его кто-то высверлил гигантским коловоротом, он достигает в диаметре около шестидесяти метров! Трудно сказать, как глубоко уходят его крутые, почти отвесно падающие вниз стены, однако хорошо известно расстояние от естественной кромки колодца до мутной глади поверхности его воды — двадцать метров.
Глядя сверху на сине-зеленые воды Священного колодца, невозможно понять, как смог человек выбраться оттуда без посторонней помощи. Но Хунак Кеелю не только никто не помогал, наоборот, по краям колодца стояли жрецы, и, если бы у «посланца» к богам появилось желание выбраться на поверхность, они разубедили бы его в правильности такого намерения градом камней.
…Хунак Кеель вдохнул в легкие побольше воздуха и не шагнул, а прыгнул в Священный колодец. Тело обожгло леденящим холодом — оно быстро погружалось в воду. Потом погружение замедлилось, и, наконец, он повис глубоко под водой…
За те короткие мгновения, пока он летел с жертвенной платформы и погружался в воду, вся жизнь промелькнула перед ним: детство, юношеские годы, обучение жреческим наукам, военные походы, битвы и служба у Ах Меш Кука — тупого правителя Майяпана… Конечно, это жрецы подсказали правителю удостоить именно его, Хунак Кееля, чести стать посланцем к богам и отправить в город Чич'ен-Ица, прозванный так из-за Священного чич'ена. Жрецы никогда не любили Хунак Кееля, а когда его избрали наконом, откровенно выражали свою неприязнь молодому полководцу, опасаясь его растущего влияния. Три года прошли слишком быстро. Он счастливо воевал, приводил в Майяпан много пленных и строго соблюдал все запреты, предписанные священной верой для наконов: не знал женщин, даже собственную жену, не ел мяса, не пил пьянящих напитков, питался из отдельной посуды… Но жрецы оказались хитрее: в тот самый час, когда ровно через три года Хунак Кеель снял с себя боевой шлем накона, как того требовал обычай, Ах Меш Кук… объявил его посланцем к богам…
Жрецы Чич'ен-Ица отправили в колодец бесчисленное множество таких же, как и он, посланцев. Никто из них не вернулся назад, хотя каждый раз в течение трех дней жрецы охраняли колодец, ожидая их возвращения от богов.
Тринадцать дней — целую неделю Хунак Кеель жил в Чич'ен-Ица так, словно был вершителем судеб всей необозримой вселенной, могущественным К'ук'ульканом. Роскошная одежда, всевозможные яства и тринадцать красивейших и знатнейших девушек должны были похитить на эти дни его помыслы о предстоящем нелегком пути. А когда прошла последняя, тринадцатая ночь, под бой барабанов, свист флейт и вой раковин-труб его привели в паровую баню-храм, возвышавшийся на самом краю Священного колодца. Здесь посланцы очищали свое тело и душу, прежде чем отправлялись в колодец к богам.
Жрецы-прислужники вытаскивали из печи раскаленные докрасна камни, нагоняя в бане побольше тяжелого, удушающего пара. Хунак Кеель сразу понял, что баня должна одурманить его сознание, лишить тело силы: тогда он не станет сопротивляться и спокойно, как подобает посланцу, отправится к богам.
Хунак Кеель не знал, что делать. Хотелось лишь жить, и разум подсказал решение: жрецы с удовлетворением заметили, что тело Хунак Кееля обмякло, и поверили в обман.
Хунак Кеель не сопротивлялся, когда его снова облачили в одежды, подобные тем, которые носили сами боги, изображенные на стенах храмов. Он не сопротивлялся и когда жрецы вывели его под руки на крышу бани-храма, одновременно служившую жертвенной платформой.
Темные тучи закрыли небо — стало темно, почти как ночью. Он видел, что жрецы спешат, опасаясь, что дождь нарушит торжественность церемониала.
Чей-то вкрадчивый голос зашептал:
— …Шагай, шагай!..
…Воздуха в легких не хватало. В ушах появилась резкая боль. Хунак Кеель инстинктивно взмахнул руками, и тело, отяжелевшее от намокших одеяний, стало нехотя всплывать. И тогда он решил, что должен насладиться еще хоть одним глотком воздуха. Он успеет это сделать, прежде чем на голову обрушится град камней, которые жрецы держали под руками на случай, если посланец не сумеет сам найти дорогу к богам.
Судорожными движениями он начал освобождаться от ритуальных одеяний: сбросил тяжелый шлем из головы ягуара с длинными перьями белой цапли, потом плащ, тяжелые ожерелья и бусы из яшмы и разорвал пояс с оружием и татамом… Движения стали легкими, уверенными.
Сердце вырывалось из груди; он выдохнул воздух — так его учили охотники за ракушками, нырявшие в море на большую глубину. На мгновение стало легче. И вдруг он почувствовал, как по макушке, а потом по всей голове застучало что-то острое, колющее. Хунак Кеель понял: то были не камни, а крупные капли дождя, вернее — страшного тропического ливня. Жрецы не зря торопились: небо опрокинуло на землю море воды.
Хунак Кеель поплыл. Он плыл осторожно, боясь поднять голову. Вскоре рука ударилась об острую скалу. Он нащупал уступ и схватился за него обеими руками, но уступ вместе с руками ушел под воду…
Как он выкарабкался из колодца, Хунак Кеель и сам не знал. Стены его высотой в сорок локтей почти отвесно поднимались вверх и казались совершенно гладкими: то, что не сумела выровнять природа, доделали жрецы.
Потом он полз среди кустов и деревьев, выбиваясь из последних сил…
Хунак Кеель очнулся на рассвете третьего дня. Он лежал на циновке в бедной крестьянской хижине и долго не мог понять, как и зачем оказался здесь. Постепенно память восстановила одну за другой страшные картины пережитого. Мысли с лихорадочной быстротой сменяли одна другую.
Хунак Кеель осторожно коснулся рукой плеча спавшего рядом с ним мужчины, а когда тот испуганно поднял голову, знаком приказал молчать и выйти с ним во двор. Крестьянин повиновался.
Три дня томительных ожиданий возвращения посланца к богам подходили к концу.
Ровно в полдень, когда солнце стояло в зените, к жрецам, охранявшим Священный колодец, пришли старшие жрецы из главного храма, носившего имя покровителя тольтеков К'ук'улькана, Жрецы взошли на платформу на краю колодца, откуда три дня назад Хунак Кеель направился к богам. Старший из них, протянув руки к мутно-жирной глади воды, громко прокричал:
— Идешь ли ты, посланец?!
Голос загрохотал по скалам и умолк. Старший жрец несколько раз повторил свой вопрос, но не получил ответа. Вместе с остальными служителями он повернулся к храму великого К'ук'улькана, не пожелавшего и на этот раз вернуть людям их посланца. С воздетыми к храму руками жрецы хором громко затянули молитвенные слова из священных книг.
Поглощенные молитвой, жрецы не видели, как на противоположной стороне колодца среди зелени деревьев промелькнуло обнаженное мужское тело, раскрашенное красной ритуальной краской; как оно, словно стрела, метнулось с высокого обрыва-стены и почти без всплеска вошло в мутные воды колодца, но зато они услышали торжествующий крик, с грохотом вырывавшийся из круглой раковины Священного чич'ена:
— Я пришел!.. Я пришел!..
По ровной мощеной улице — она вела от Священного колодца к храму К'ук'улькана — двигалась странная процессия. Впереди шел высокий обнаженный мужчина, покрытый красной краской. На нем была только яркая, расшитая узорами накидка, которую ему успел дать кто-то из жрецов. По мере продвижения вперед к толпе присоединялись все новые и новые люди, и она росла как снежный ком.
Вот процессия подошла к высокой квадратной платформе, украшенной со всех четырех сторон скульптурными головами Пернатого змея. Ее называли в честь сверкающей веселой звезды Платформой Венеры. Жрецы высекли на ее стенах время жизни Венеры на небесах и по записям следили за точностью своего календаря.
Хунак Кеель решил обойти платформу слева, чтобы приблизиться к храму Воинов, где всегда толпилось много народу. И действительно, среди сотен высоких каменных колонн, украшенных барельефами, и на широкой лестнице, подымавшейся прямо к храму, между огромных скульптур Пернатого змея стояло немало воинов и женщин. Они не могли не заметить процессии.
Здесь можно было свернуть к пирамиде К'ук'улькана, на вершине которой в храме хранилась священная Циновка Ягуара — символ власти и трон Верховного правителя города и всех владений Чич'ен-Ица. Там же, в храме, должен был находиться и Верховный жрец, жестокий Хапай Кан. Больше всего Хунак Кеель боялся предстоящей с ним встречи, но он твердо знал, что ее невозможно избежать, и поэтому не спешил сворачивать к главной пирамиде Чич'ен-Ица. Острый взгляд Хунак Кееля уловил легкое движение среди массивных колонн храма; значит, там тоже заметили процессию!
Хунак Кеель решил пройти вперед еще локтей двести и только потом свернуть направо. Благодаря этому маневру процессию заметят на рынке — он начинался сразу же за площадью Тысячи колонн, мимо которой сейчас и проходил Хунак Кеель. Чтобы успокоиться, он начал считать изящные колонны, на которых лежало легкое перекрытие из дерева. Их было великое множество, и никто толком не знал, зачем понадобилось прежнему владыке Чич'ен-Ица Хоч'туп Пооту вместе с пирамидой и храмом К'ук'улькана построить это странное сооружение, занимавшее огромное пространство.
За Тысячей колонн появился городской рынок: сотни крестьян и носильщиков ежедневно приносили сюда огромное количество товаров, которые жадно пожирал великий город: соль, ткани, драгоценные камни, какао, птицу, рыбу, оленину и, конечно, маис. Здесь же продавали и покупали рабов.
Хунак Кеель решительно повернул направо и пошел к пирамиде К'ук'улькана. По мере приближения пирамида становилась все выше и выше, а когда он подошел к ее подножию, вершина исчезла вместе с храмом. Перед Хунак Кеелем были теперь только крутые каменные ступени, убегавшие в бесконечную высь. Не раздумывая, он шагнул на первую ступень.
Он поднимался вверх, ощущая за спиной дыхание лишь одного человека: за ним шел старший из жрецов, приходивших к колодцу, — другие служители и толпа не решились последовать дальше.
Между колоннами храма его встретили жрецы. Они почтительно склонили головы, отчего длинные перья их головных уборов почти касались каменного пола. Туда, где лежала Циновка Ягуара, он вошел один. Хапай Кан и Чак Шиб Чак — Верховный жрец и Верховный правитель Чич'ен-Ица — ждали его.
Тысячи людей стояли у подножия пирамиды К'ук'улькана, чтобы увидеть человека, впервые вернувшегося к людям из Священного колодца. Эта весть с быстротой молнии облетела города и селения страны, вызывая у одних трепетное восхищение, у других недоверие. И только один человек с ужасом узнал о случившемся — это был правитель Майяпана Ах Меш Кук. Он понял, что ему пришел конец, и не ошибся: Хунак Кеель вышел из храма К'ук'улькана владыкой города Майяпан. Боги сдержали слово и выполнили данное ему обещание…
Три дня от восхода до заката солнца восседал Хунак Кеель на невысоком деревянном троне владыки, установленном специально для вернувшегося на землю посланца к богам на Платформе тигров и орлов. Трон украсили дорогими тканями, золотом, драгоценными камнями, морскими раковинами и перьями редких птиц. Жрецы каждый день наряжали Хунак Кееля в пышные ритуальные одеяния и лишь затем отводили его к платформе и усаживали на троне.
Жрецы даже разрешили доступ в священную столицу простым крестьянам и свободным ремесленникам. Им позволили посмотреть на великое чудо, сотворенное всесильными богами, чтобы простой народ мог лишний раз убедиться в их благосклонности к правителю и жрецам города Чич'ен-Ица. И люди молча гуськом шли к Платформе тигров и орлов; так же молча смотрели на живое изваяние, утопавшее в ярких одеяниях, и, пораженные, уходили из города, не проронив ни единого слова. И только вдали от устрашавшего своим беспредельным могуществом города Чич'ен-Ица, в родном селении или в жалкой хижине крестьянина-полураба их языки развязывались, и рассказ об увиденном чуде обрастал самыми невероятными подробностями, на которые только была способна их фантазия.
Три дня Хунак Кеель, словно гипсовое изваяние, восседал на троне, и все три дня страдал от палящего солнца, жажды и голода — никто не смел даже приблизиться к посланцу к богам. Лишь с наступлением темноты жрецы помогали ему покинуть этот трон славы и жестоких пыток.
Хунак Кеель ничем не выдал своих страданий; он ни разу не шелохнулся, и только однажды силы чуть было не покинули его; в толпе среди испуганных лиц, разглядывавших его со страхом и любопытством, Хунак Кеель внезапно увидел того, кто приютил его, обессиленного и усталого, в своей бедной хижине, кто дал ему красную ритуальную краску. Но в глазах крестьянина, имя которого он даже не спросил тогда, Хунак Кеель увидел тот же испуг, тот же страх и любопытство. То ли крестьянин не узнал случайного гостя, то ли не осмелился поверить собственным глазам.
Между тем город готовился к великому торжеству; священной ритуальной игре в мяч. Жрецы заверили халач виника, что боги останутся довольны, если взволновавшее всю страну возвращение на землю посланца к богам будет отпраздновано именно ритуальной игрой в мяч. И в крупнейшие города страны полетели приказы подвластным Чич'ен-Ица правителям явиться на торжества. Так повелевал халач виник столицы-гегемона, и никто не осмелился нарушить приказ. К тому же всем хотелось посмотреть на нового правителя Майяпана, человека-легенду.
…Большой тлачтли Чич'ен-Ица не имел равных в мире ни по размерам, ни по красоте сооружений, окружавших со всех сторон площадку для игры в мяч. Сама площадка была выложена ровными каменными плитами; сверху ее покрывал слой извести. Она имела форму трех сложенных вместе прямоугольников; один из них, самый большой, был центром площадки, а два других, одинаковых по размерам, примыкали с обоих концов к центральному прямоугольнику, образуя фигуру, напоминавшую две буквы Т, сомкнутые у оснований. Общая длина площадки для игры в мяч составляла 147 метров.
По обе стороны центрального прямоугольника — строители сориентировали его почти строго с севера на юг — на высокой двухметровой панели возвышались массивные громады трибун — восточной и западной. Стены трибун подымались вверх от панели еще на 6 метров. Прибавьте к ним высоту самих панелей, и получится, что зрители наблюдали за игрой на поле с отвесной стены в 8, а то и в 8,5 метра! Это обеспечивало им безопасность: литой каучуковый мяч, которым сражались игроки, летел с такой силой, что мог убить зазевавшегося или не очень расторопного игрока, а тем более зрителя, не тренированного для подобных забав.
С севера и с юга площадку ограничивали каменные стены. В центре каждой из них прямо друг против друга стояли два небольших великолепных храма. Однако самым замечательным сооружением Большого тлачтли Чич'ен-Ица был храм Оселотов. Его построили прямо на восточной трибуне: храм и его пирамидальное основание являлись составной частью ее южной оконечности. Украшенный каменными барельефами и скульптурами, раскрашенный яркими, сочными красками, он господствовал над всеми остальными сооружениями тлачтли. В храме находился каменный трон. Халач виник Чич'ен-Ица наблюдал отсюда за игрой в мяч.
Именно здесь, на Большом тлачтли Чич'ен-Ица, и должна была состояться игра в мяч — священный ритуал в честь счастливейшего события в жизни страны людей ица.
Уже с утра у трибун стали собираться местная знать и прибывшие со всех концов огромной страны правители важнейших городов подвластных столице-гегемону Чич'ен-Ица. Они оставляли у городских ворот свои носилки, рабов-прислужников и стражу и пешком направлялись в сопровождении свиты придворных к Большому тлачтли. Не спеша подымались по крытым ступеням западной трибуны на широкую крышу-площадку и, подойдя к самому краю, глубоким поклоном приветствовали храм Оселотов, среди массивных колонн которого на циновке из шкур ягуара восседал Чак Шиб Чак. Затем вновь прибывшие поворачивались вправо к Южному храму и высоко поднятой рукой приветствовали Верховного жреца Хапай Кана, подлинного властелина страны. Лишь после этого они удостаивали своим вниманием виновника столь необычного праздника.
Хунак Кеель сидел один у подножия Северного храма. Храм построили в честь легендарного Кетсалькоатля, который привел сюда тольтеков-правителей. Его стены были покрыты барельефами тонкой работы. Они повествовали о правлении этого бородатого человека-полубога. Храм имел всего 10 метров в длину по фасаду и шесть в глубину, но его почитали, пожалуй, не меньше, чем пирамиду К'ук'улькана.
Прямо перед троном, на котором сидел Хунак Кеель, лежал огромный круглый камень темно-бурого цвета. Середина его была аккуратно выдолблена. «По-видимому, сюда складывают жертвоприношения или сжигают благовония», — подумал Хунак Кеель. И вдруг услышал тихий вкрадчивый голос:
— Храбрый Чан Ток'иль, правитель могущественной столицы людей титуль шив города Ушмаля, приветствует тебя!
От неожиданности Хунак Кеель вздрогнул. Рядом не было ни единой живой души. Кругом стояли одни только каменные истуканы. Может, он ошибся?
Но голос опять заговорил, словно желая убедить Хунак Кееля в своей абсолютной реальности:
— Храбрый Чан Ток'иль, правитель Ушмаля, приветствует тебя!..
Все еще не веря самому себе, но повинуясь голосу, Хунак Кеель взглянул на правую трибуну. Там стоял высокий немолодой мужчина в богатом одеянии из разноцветных перьев, с любопытством и нескрываемым интересом смотревший на него. Правитель Ушмаля и новый правитель Майяпана, двух главных городов страны, обменялись знаками дружеского привета.
Хунак Кеель давно слышал о звуковом чуде площадки для игры в мяч города Чич'ен-Ица. Бывалые люди в Майяпане рассказывали, что два человека, один из которых находился в Северном храме, а другой в Южном, могли совершенно спокойно беседовать друг с другом, ничуть не напрягая голоса, хотя их разделяло расстояние в 300 локтей! Более того, говорили, что никто другой, если он не стоял рядом с беседующими, не мог услышать их разговор. Признаться, Хунак Кеель не поверил тогда этим рассказам. Однако, сидя у подножия Северного храма, он на самом себе испытал действие этого непостижимого для разума чуда. Чувство неуверенности и даже страха поползло в душу.
(Во время посещения Чич'ен-Ица автор имел возможность беседовать с помощью описываемой здесь «системы для переговоров», действующей по сей день на площадке для игры в мяч. Трудно поверить, что древние строители заранее предусмотрели этот акустический эффект; скорее всего, случайно обнаружив его, они довели до совершенства этот своеобразный «каменный телефон».)
Хунак Кеель стал следить за противоположной стороной площадки. Там, у Южного храма, в белых плащах и высоких головных уборах из перьев цапли застыла длинная шеренга старших служителей храма К'ук'улькана. Их было не меньше пятидесяти; они стояли в один ряд, и только Хапай Кан сидел впереди на каменном ложе, покрытом великолепными шкурами лесных зверей.
На правой трибуне один за другим появлялись новые гости. Они приветствовали правителя, Верховного жреца и Хунак Кееля, однако каменный голос молчал; по-видимому, не считал их достойными особого внимания. Но вот у края трибуны запылало в лучах солнца созвездие из ярких перьев, драгоценных камней и золота, украшавших стройную фигуру красивого мужчины лет двадцати пяти. Один из жрецов поспешно наклонился к круглому плоскому камню, лежавшему у ног Хапай Кана. Его губы зашевелились, и мгновение спустя заговорил круглый камень у ног Хунак Кееля:
— Правитель могучего и грозного города Ицмаля отважный Улиль приветствует тебя!..
Новые люди в богатых одеяниях продолжали прибывать на трибуны. Голос в круглом камне то молчал, то называл громкие, знакомые Хунак Кеелю имена. Голос в камне последним назвал имя правителя города Ульмиля, младшего брата Верховного правителя Чич'ен-Ица, известного своим беспутным поведением и бесчисленными любовными похождениями Хун Йууан Чака. Никого не приветствуя, даже своего царственного брата, он встал на краю трибуны прямо над каменным кольцом, разделявшие игровое поле пополам. Отсюда было лучше всего наблюдать за игрой: ее главной целью было забить тяжелый каучуковый мяч именно в кольцо, возвышавшееся над площадкой на целых двенадцать локтей.
Чак Шиб Чак кивнул головой, украшенной огромным плюмажем, и Хапай Кан подал жрецам знак начинать священную ритуальную игру в мяч.
Заиграли трубы, забили барабаны, и на площадке появились игроки обоих отрядов. Они были одеты точно так, как скульптор изобразил игроков в мяч на великолепном барельефе, украшавшем панель восточной трибуны. Отлично натренированные, ловкие, безумно храбрые и решительные игроки-воины не боялись страшного удара литого каучукового мяча, способного убить здорового и сильного мужчину. Стеганые щитки, кожаные налокотники и наколенники не спасали от увечий. Игроки привыкли возвращаться после ритуальной игры в синяках и ссадинах. Но не это печалило их. Закон священной игры требовал смерти капитана побежденного отряда, и обезглавливал его… капитан отряда-победителя! Так их и изобразил скульптор на своем барельефе: капитан-победитель с отсеченной головой капитана побежденных…
Литой тяжелый мяч размером с человеческую голову, будто живой, метался по площадке. Игрокам разрешалось действовать только на своей половине поля, ни в коем случае не переступая линию, делившую площадку пополам. Два больших каменных кольца были вделаны в стены обеих трибун по этой же самой линии. Противники стремились забить мяч в кольцо-ворота, перебивая его на чужую сторону. Бить по мячу разрешалось только локтем либо коленом, а также резной битой. Бросать рукой или ударять ступней категорически запрещалось.
Побеждала команда, которой удавалось попасть в кольцо, однако это было невероятно трудно, ибо его диаметр был лишь на ничтожную малую величину больше диаметра мяча. Между тем каждый неудачный удар, заканчивавшийся столкновением мяча с кольцом, засчитывался как штрафное очко; кольцо имело вид свернувшегося Пернатого змея или головы священного гуакамайя (попугая), прикосновение к которым считалось великим кощунством.
Красивые удары по мячу, высокие смелые прыжки, стремительный бег вызывали одобрительный гул и крики восторга у зрителей, стоявших по краям высоких трибун. Бывали случаи, когда, увлеченный ходом сражения на поле, кто-то из зрителей падал с высокой трибуны вниз. Падение могло оказаться смертельным.
Много часов длилась игра, и, когда уже усталые зрители и измученные игроки разуверились в чистой победе одной из команд, а жрецы начали было готовиться к ритуалу обращения к богам, чтобы они определили победителя, капитан игроков, богатые одеяния которых символизировали принадлежность к Пернатому змею, перехватил коленом сильно посланный противником мяч, ловко подбросил его локтем вверх и нанес тяжелый битой страшный удар.
Хунак Кеель видел, как каучуковый шар молнией влетел в узкое отверстие кольца, как он трепыхнулся в нем, задрожал, на мгновение застыл, будто решая, в какую сторону лучше упасть, и под дикий вопль зрителей и игроков перевалился на сторону противника.
— Хунак Кеель! — каждое слово Хапай Кана отчетливо звучало в говорящем камне. — Ты снова победил. Отряд Пернатого змея, в храме которого ты сидишь, твой отряд. Завтра ты пойдешь в Майяпан и будешь править этим богатым и сильным городом. Так повелел К'ук'улькан. Чтобы не гневить Великого и Всемогущего, будешь каждый виналь присылать в священный город Чич'ен-Ица подношения, достойные К'ук'улькана… Так повелели всемогущие боги… Ты исполнишь их повеление, правитель Майяпана!..
— Да, — ответил Хунак Кеель, не отрывая глаз от круглого камня.
Между тем на высокой стене, служившей платформой Южного храма, жрецы зажгли каучуковые мячи. Густой черный дым, медленно поднимавшийся к небу, известил о начале жестокого церемониала, завершавшего священную игру в мяч…
На рассвете следующего дня рослые выносливые индейцы, поочередно сменяясь, несли Хунак Кееля в дорожных носилках в город Майяпан, Новый правитель направлялся в свои владения…
Эти события случились в «двадцатилетие» 8 Ахав. (В перечислении с «короткого счета» майя соответствует 1185–1204 годам нашей эры.)
— Это имена семи моих полководцев. Они поведут семь боевых отрядов, как только ты скажешь, Владыка Улиль. — Хунак Кеель говорил тихо, не повышая голоса.
Три правителя трех крупнейших городов страны — Ушмаля, Майяпача и Ицмаля — сидели на мягких шкурах вокруг невысокого каменного стола в самом конце длинной узкой комнаты дворца правителя Ицмаля.
— Я пришел к тебе, Великий правитель, и просил нашего Великого Брата Чан Ток'иля прийти к тебе, чтобы заключить союз… — спокойно продолжал Кеель.
— Не могу больше терпеть! — резко перебил его Улиль, красивый юноша с орлиным носом и черными, как обсидиан, глазами. — Я должен мстить, смыть кровью позор моего рода!..
Хунак Кеель поправил вышитую накидку; он не расставался с нею с памятного дня своего чудесного возвращения от К'ук'улькана, хотя с тех пор прошло почти три года.
В комнате было холодно; от толстых каменных стен веяло сыростью. Изящный глиняный светильник в виде птичьей головы с широко раскрытым клювом горел на столе ровным желтым пламенем. Рядом лежала маленькая, изумительной работы статуэтка из нефрита. Она изображала девушку в богатом подвенечном наряде. Огонь светильника заполнял полупрозрачный камень неповторимым золотистым светом, от чего статуэтка казалась живой.
Хунак Кеель протянул к статуэтке руку, но не взял ее, а лишь указал пальцем, унизанным перстнями:
— Вот все, что тебе осталось от твоей невесты Иш Цив-нен! Прости, что я коснулся незаживших ран, но вчера это случилось с тобой, завтра — со мной! Каждый из нас погибнет, если один встанет на тропу войны. Только вместе мы сокрушим проклятый город людей ица. Напрасно ждать: Чак Шиб Чак не выдаст обидчика; они вышли из утробы одной женщины, они дети одного отца. Что ты скажешь, мудрый Чан Ток'иль? Ты самый старший, самый умудренный жизнью: тебе решать…
Но правитель Ушмаля Чан Ток'иль молчал. Положение было сложным и, самое главное, опасным. Нужно было все обдумать. Конечно, он знал, зачем Хунак Кеель предложил ему встретиться во дворце Улиля. Знал и был согласен с идеей военного союза трех городов. Иначе не принял бы приглашения. Он не сомневался, что сейчас слово «нет» означало бы для него немедленную смерть. Потом стража перебила бы немногочисленный отряд воинов тутуль шив, сопровождавших своего правителя на тайную встречу заговорщиков, и никто никогда не узнал бы причин «внезапного» исчезновения правителя Ушмаля.
И не спешил с ответом только потому, что обдумывал, как бы похитрее повести дело, чтобы самому, а не Хунак Кеелю встать во главе заговора и военного союза против всесильного города Чич'ен-Ица. Улиль в счет не шел: брат халач виника Чак Шиб Чака, распутный правитель города Ульмиля, Хун Йууан Чак умудрился похитить у Улиля невесту, да еще во время брачного пира, и Улиль помышлял только о мести. Тот, кто возглавит военный союз трех важнейших после Чич'ен-Ица городов страны, не упустит из своих рук Циновку Ягуара. Как правитель самого крупного и могучего из трех городов, Чан Ток'иль мог рассчитывать на главенствующую роль в союзе, однако Хунак Кеель вел совсем другую игру, он хотел сам оказаться во главе заговорщиков.
Жестокий и ненасытный Верховный жрец Хапай Кан, правивший страной от имени халач виника Чак Шиб Чака, неуемными бесконечными поборами довел до разорения подвластные Чич'ен-Ица города-государства. Особенно тяжелыми были постоянно возраставшие требования присылать людей для жертвоприношений. Каждый день не только на алтаре главного храма К'ук'улькэна, но и других святилищ Чич'ен-Ица жрецы вырывали сердца из трепещущей груди приносимых ими в жертву людей.
Появился новый обряд человеческих жертвоприношений: жертву привязывали в центре площади перед храмом к высокому столбу, рисовали красной краской прямо над сердцем небольшой круг и начинали ритуальную игру — стрельбу из лука, пока обреченный не испускал последний предсмертный стон.
Если так пойдет дальше, скоро придется посылать на жертвенные камни собственных крестьян из селений. Впрочем, кое-кто из батабов так и поступал, опасаясь гнева жестокого Хапай Кана: в последние годы все труднее и труднее стало добывать рабов. Свирепые варвары-кочевники предпочитали жертвенному камню смерть в открытом бою. Их отряды нередко сами наносили сокрушительные удары, особенно по небольшим, плохо защищенным селениям. Словом, похищение красавицы Иш Цив-нен ускорило то, что неизбежно должно было случиться: коалицию городов Ушмаля, Майяпана и Ицмаля против столицы-гегемона Чич'ен-Ица.
— Ровно через неделю Чан Ток'иль в боевой раскраске выведет свое войско на тропу войны, — наконец произнес правитель Ушмаля. — Владыка Хунак Кеель! Ты пришлешь свои отряды к селению Машкану — там начнется великая тропа побед…
Чан Ток'иль назвал себя по имени, желая этим подчеркнуть главенствующее положение в только что родившемся военном союзе. Хунак Кеель понял его намек и, немного подумав, ответил негромким спокойным голосом:
— Хорошо, Великий правитель! Через неделю в Машкану будут три моих отряда. Владыка Улиль! Ты пришлешь столько же своих людей…
Ровно через тридцать дней Чан Ток'иль во главе огромного войска выступил из Машкану. А еще через неделю, преодолев в стремительных переходах расстояние в несколько тысяч полетов стрелы, его боевые отряды встретили у селения Чик-ин Ц'онот — Западный колодец — армию Чич'ен-Ица. Как и ожидали заговорщики, людей ица повел в бой сам Верховный жрец Хапай Кан. В жестоком сражении, длившемся целый день, Чан Ток'иль наголову разбил дотоле непобедимых воинов Чич'ен-Ица. К великой радости правителя Ушмаля, среди пленных оказался жестокий и ненавистный Хапай Кан. Его втащили на платформу самой высокой пирамиды Ушмаля — пирамиды Храма чудотворца — и здесь же казнили, расстреляв из лука…
Между тем войска городов-союзников под командованием Хунак Кееля и его полководцев двинулись на неприступный город-крепость, город-гегемон, священный Чич'ен-Ица.
Не встречая по пути сопротивления, они вскоре оказались у городских стен столицы людей ица. Семь отрядов-колонн одновременно ворвались в город и приступом взяли гигантские каменные бастионы-пирамиды, храмы, дворцы. Врагов не щадили; в плен брали только самых знатных и богатых, остальных убивали на месте.
Ликующие победители устроили грандиозный праздник на центральной площади Чич'ен-Ица, завершившийся казнью наиболее знатных вельмож и служителей многочисленных храмов бывшей столицы людей ица. По приказанию Хунак Кееля они были принесены в жертву богам — покровителям победителей на той самой Платформе тигров и орлов, на которой правитель Майяпана впервые предстал перед людьми на троне владыки после своего «возвращения» от богов.
Лишь немногим из людей ица удалось спастись после разгрома Чич'ен-Ица войском Хунак Кееля. Они бежали в дикие, непроходимые леса. В неприступной местности Таншулукмуль у озера Петен-Ица им удалось укрепиться и построить свою новую столицу. Там же нашел спасение и халач виник Чак Шиб Чак.
Так закончилась двухсотлетняя гегемония Чич'ен-Ица, могучего государства, власть которого распространялась далеко за пределами земель, населенных народом майя. Сохранились документы, засвидетельствовавшие огромное влияние этого города-гегемона. Так, например, Гаспар Антонио Чи в своем «Сообщении из Текауто и Тепакана» писал:
«В некие времена эта страна была под властью одного владыки, который жил в древнем городе Чич'ен-Ица; его данниками были все владыки этой провинции (Юкатана), и даже извне, из Мексики, Гватемалы и Чиапаса и других провинций, ему посылали дары в знак мира и дружбы».
О могуществе и влиянии Чич'ен-Ица свидетельствует также дошедшее до наших дней единственное произведение эпоса народа кичэ (майя и кичэ принадлежат к единой языковой семье) под названием «Пополь Вух». Эта книга — один из важнейших литературных памятников древних народов, населявших Америку до прихода испанцев. «Пополь Вух», как и «книги Чилам Балам», был переписан латиницей, по-видимому, с древних иероглифических текстов или с заученного наизусть рассказа одного из сказителей кичэ вскоре после завоевания испанцами Гватемалы. В «Пополь Вух» (в переводе с кичэ — «Книга народов»), в частности, говорится, что местные правители-кичэ ходили в дальние земли Юкатана к своему «отцу и владыке Накшиту», чтобы получить знаки отличия и звания, утверждавшие их право на власть. Между тем известно, что именно Топильцин Се Акатль Кетсалькоатль носил имя бога путешественников Накшитля, что в переводе означает «четвероногий».
И вот принцу-наследнику по имени Кокаиб, рассказывает «Пополь Вух», пришлось совершить пеший переход не менее чем в полторы тысячи километров (!), чтобы доставить эти звания и знаки в свой родной город:
«Кокаиб прибыл и дал отчет (отцу-правителю Балам-Кице) в своем поручении. Он доставил звания ах-попа (верховный правитель), ах-цалама, цамчиниматля (также звания, но более низкого ранга) и многие другие; он показал отличия, которые должны сопровождать эти звания, а это были когти ягуара и орлов, шкуры других животных, а также камни, палки и другое».
Вряд ли стоило совершать столь долгое и невероятно тяжелое путешествие только ради того, чтобы получить подобного рода «товар», материальная ценность которого весьма сомнительна! Очевидно, «когти, шкуры, палки и камни» таили в себе куда более могучие моральные ценности и даже обязательства, преодолеть которые на этом этапе своего развития народ кичэ не мог. Несмотря на огромные расстояния, отделявшие Гватемалу, где обитали кичэ, от города-гегемона Юкатана Чич'ен-Ица (в те далекие времена такое расстояние само по себе служило вполне надежной защитой), правители кичэ все же признавали главенствующую роль Верховного правителя Чич'ен-Ица!..
Рассказ о крушении могучей империи Чич'ен-Ица и невероятных приключениях правителя Майяпана Хунак Кееля мы закончим словами начальной строки неизвестного автора эпической поэмы «Песнь о взятии города Чич'ен-Ица»:
«Такой след оставил владыка Хунак Кеель…»
Возможно, когда-нибудь найдут новые «книги Чилам Балам» или иероглифические тексты майя, и они внесут поправки, уточнят детали и заполнят недостающие страницы из увлекательной повести о жизни и борьбе за власть этого исторически достоверного персонажа, сумевшего обмануть не только хитрых и жестоких жрецов, но и самих богов…
В первые десятилетия XIII века люди ица сумели на короткий срок вернуть былое могущество. В 1224 году войска ица, разрушившие до этого под предводительством полководца К'ак'упакаля города Ицмаль, Мотуль и, возможно, Ушмаль, берут штурмом Майяпан. Однако уже через двадцать лет (1244 год) в Майяпане к власти приходит династия Кокомов, и в истории майя начинается период, известный под названием «Гегемония Майяпана». Он длится около двух столетий.
К середине XV века власть нового города-гегемона постепенно ослабевает и наступает тяжелое время раздробленности. Междоусобные войны, кровавая борьба за власть, не прекращающиеся набеги кочевников-варваров и диких племен, в том числе и людоедов, вторжения воинственных мексиканских народов на Юкатан, поставлявших на службу правителям майя свои отряды наемников, и, наконец, катастрофические последствия повальной эпидемии оспы, завезенной испанцами (1516 год), и не менее ужасное бедствие — невиданное нашествие саранчи, полностью уничтожившей растительность на гигантских пространствах, вконец обескровили раздробленные и обессиленные города-государства маня.
Лестницы пирамид Храма надписей в Паленке и К'ук'улькана в Чич'ен-Ица оказались легкой забавой по сравнению с той, которая вела по южному склону на вершину Пирамиды чудотворца в другой крупнейшей столице древних майя — городе Ушмале. Ступени ушмальской пирамиды были высотой с голень человека среднего роста, а число их превышало почти вдвое количество ступеней самой высокой пирамиды Паленке. К тому же она намного круче, и от этого создается впечатление, что лестнице нет конца. Между прочим, высота ступеней пирамид и других сооружений породила легенду, что майя были необычайно высокого роста, однако остальные предметы материальной культуры свидетельствуют, пожалуй, об обратном.
Но нам показалось, что не рост человека, а нечто совсем иное сыграло решающую роль, когда строители майя определяли высоту ступеней и крутизну склонов возводимых пирамид. Несомненно, они учитывали, как уже упоминалось, оборонное значение культовых сооружений. Однако предусмотрительные и хитрые жрецы скорее всего имели и другие, не менее важные соображения на этот счет.
Представьте себе, что обыкновенный смертный, не принадлежащий к жреческой касте, в силу каких-то причин должен подняться на вершину пирамиды. Без тренировки сделать это чрезвычайно трудно. Уже после первого десятка ступеней дыхание сбивается, затем появляется одышка и вместе с нею желание хотя бы на минутку передохнуть. А жрецы, отлично натренированные многократными ежедневными восхождениями на пирамиды, торопят, не дают остановиться. Безжалостное тропическое солнце палит в спину и затылок, человек задыхается… Лестница кажется бесконечной, и вот тут-то он начинает всерьез верить, что она действительно ведет прямо на небо…
Одеревенелые ноги с трудом подымаются на каждую новую ступень; глаза видят только их — …еще одна, еще одна, еще… — и вдруг человек замечает, что ступеней больше нет, что впереди ровная площадка. Не веря своим глазам, он подымает голову… и ужас сковывает все его тело: прямо перед ним огромное, искаженное яростью и ненавистью чудовище. Оно сияет золотом, ослепляя отраженными брызгами лучей солнца, и неотвратимо движется прямо на вас… Слева и справа в огромных каменных чашах горит жертвенный огонь, а вокруг, сложив руки на груди, в развевающихся по ветру красных накидках и высоких головных уборах из перьев стоят мрачные фигуры служителей этого отвратительного божества.
Ах Тупп Кабаль видел, как шевелились губы жреца, стоявшего рядом с золотым чудовищем, но слова не доходили до его сознания, потрясенного ужасом.
— Что же ты не грохочешь, Ах Тупп Кабаль?.. — наконец донесся до него голос откуда-то издалека.
Он понял слова главного жреца столицы людей тутуль шив города Ушмаля. Понял также, что ужас, охвативший его при встрече с золотым божеством на вершине пирамиды, сделал его, прозванного Ах Тупп Кабалем — Грохочущий как гром, предметом насмешки жрецов, но ничего не ответил, сознавая свое полнейшее бессилие.
Главный жрец медленно поднял к небу руки, повернулся лицом к храму и вошел внутрь через узкий вход, закрытый плотной циновкой, сплетенной из тростника. От ветра и движения длинные перья головного убора главного жреца шевелились, словно змеи, сползавшие по спине.
— Старший сын рода Чи из города Мани! — сказал один из жрецов. — Следуй за Великим служителем Храма бога дождя Чаака могучего и славного города Ушмаля!
Ах Тупп Кабаль уже не сомневался, что именно здесь, в храме, жрецы подвергнут его строгому испытанию; здесь они решат, достоин ли он предстать перед Верховным правителем — халач виником города Ушмаля Ах Суйток' Тутуль Шивом, чтобы принять участие в обряде Испытания вождей.
Этот ритуал, связанный с передачей власти батабам подвластных правителю городов, проводился в преддверии каждого нового двадцатилетия. Он сохранялся с незапамятных времен, и когда-то благодаря ему батабами городов и селений народа майя становились лишь самые достойные и благородные люди. Но шли годы, менялись времена, и уже много поколений трон батаба переходил по наследству, а само Испытание вождей превратилось лишь в пышный обряд передачи власти.
И вот в Ушмаль на Испытание вождей пришел из города Мани Ах Тупп Кабаль, Он не был сыном владыки, хотя и принадлежал к его роду по материнской линии. Не мог претендовать на трон батаба, но все же пришел.
Мать Ах Тупп Кабаля в отличие от других женщин своего народа, покорных и униженно послушных, обладала властным и решительным характером. Выйдя замуж в двадцать лет, как того требовал обычай, она с годами стала полновластной хозяйкой не только дома, но и всего рода своего мужа — одного из самых знатных в городе Мани. Стали поговаривать, что эту женщину всерьез побаиваются все мужчины города и даже сам владыка, которому она доводилась единоутробной сестрой.
Никого не удивило, что именно она вспомнила о древнем обычае своего народа, допускавшем к Испытанию вождей людей достойных, а не одних только сыновей наследников владыки. Она же сумела убедить несколько знатных семей направить тайных посланцев в город Ушмаль к Ах Суйток'у, чтобы вымолить позволение Ах Тупп Кабалю вступить в состязание с сыном владыки Мани на предстоящем Испытании вождей за право стать новым батабом их родного города.
Пожалуй, труднее всего оказалось уговорить самого Ах Тупп Кабаля, унаследовавшего от матери крутой нрав. Однако трон батаба был слишком заманчивой наградой победителю, и сын поддался уговорам. Она обучила его всем премудростям Испытания вождя, которые знала с детства, так как в доме владыки, где она жила до замужества, от женщин не скрывали тайны этого старинного ритуала.
Но больше всего мать Ах Тупп Кабаля беспокоило другое. Ах Суйток' стар и дряхл. Когда-то грозный и жестокий предводитель боевых отрядов людей тутуль шив, он захватил почти три катуна назад земли этой огромной долины, похожей на гигантскую чашу, защищенную с севера горной грядой. Однако теперь он доживал свои последние годы, а страной и городом Ушмаль, который Ах Суйток' основал и застроил великолепными сооружениями, правил его сын, во всем послушный коварным и хитрым жрецам. Их-то и следовало опасаться. Это они могли не допустить участия Ах Тупп Кабаля в Испытании вождей.
Именно поэтому с еще большей настойчивостью и старанием мать обучала (конечно, не сама, а с помощью жрецов города Мани) своего сына жреческим наукам, с которыми он как отпрыск знатного рода, конечно, познакомился еще с детства, но недостаточно хорошо.
Словом, когда наступил конец очередного двадцатилетия — катуна и Ах Тупп Кабаль должен был отправиться в город Ушмаль на Испытание вождей, не было юноши, который мог бы соперничать с ним не только в силе и ловкости, но и в знаниях жреческих наук.
Утром на рассвете в сопровождении нескольких воинов и рабов из своего дома — от носилок он наотрез отказался, как ни настаивала мать, — Ах Тупп Кабаль покинул родной город. Ему предстояло пройти немалое расстояние; носильщики и рабы-переносчики грузов обычно добирались от Мани до Ушмаля за два дня пути, двигаясь почти без отдыха от восхода до заката солнца. Но Ах Тупп Кабаль решил прийти в Ушмаль в этот же день, чтобы лишний раз показать свою силу и выносливость…
Солнце все еще стояло высоко над горизонтом, когда они наконец вышли из леса на широкую мощеную дорогу, а часа через два караван подошел к военной заставе. Здесь воины тутуль шив охраняли городскую черту своего священного города Ушмаля. Вместе с часовыми прибывших встречали жрецы.
— Ты Ах Тупп Кабаль из рода Чи? — спросил старший жрец.
— Да! — последовал ответ.
— Ты пришел из города Мани, чтобы подвергнуть себя Испытанию вождей?
— Да!
— Знаешь ли ты, что ждет того, кто не выдержит испытания?
— Смерть! — ответил своим зычным голосом Ах Тупп Кабаль и переступил границу столицы людей тутуль шив.
Жрецы провели Ах Тупп Кабаля по окраинным улицам города прямо к подножию Пирамиды чудотворца. На ее вершине покоился величественный храм Бога дождя Чаака, капризного божества, от прихоти которого зависела жизнь народа тутуль шив. Только он один распоряжался дождем, без которого эта огромная чаша-долина стала бы мертвой. Здесь, у пирамиды, все покинули Ах Тупп Кабаля.
Он стоял так близко к пирамиде, что взгляд его упирался в ее высокие каменные ступени, круто уходившие ввысь. Больше Ах Тупп Кабаль не видел ничего. Он не решался повернуть голову, так как знал, что кто-нибудь из жрецов обязательно наблюдает за ним. А он не должен проявлять ни слабости, ни любопытства, впрочем, последнее тоже относилось к человеческим слабостям.
Наступила ночь, но за ним никто не пришел. Море звуков, которыми по ночам дышит земля, заполнило тишину; стрекотание, свист, легкий скрежет, шелест и цоканье насекомых и животных повисли над спящей землей.
Рассвет наступил так же внезапно, как опустилась ночная мгла. И опять никто не пришел за Ах Тупп Кабалем. Солнце подымалось все выше и выше. Лучи солнца нещадно палили, обжигая голову и спину. Во рту пересохло, хотелось пить…
Вдруг чьи-то руки толкнули его прямо на ступени пирамиды и властный голос приказал подниматься вверх.
Отекшие от долгого неподвижного стояния ноги никак не слушались Ах Тупп Кабаля. Чтобы взобраться на новую ступень, ему приходилось так высоко поднимать ногу, что колено почти упиралось в грудь. А жрецы торопили: «Скорей, скорей, скорей…» Сколько их, этих ненавистных ступеней? Снизу казалось, что их гораздо меньше; теперь им не было конца… И вдруг на терявшего от усталости рассудок Ах Тупп Кабаля шагнуло золотое чудовище — сам всесильный и неповторимый бог дождя Чаак!..
В храме было темно и прохладно: толстые стены, сложенные из огромных, хорошо пригнанных друг к другу и скрепленных известью камней, защищали внутренние помещения от зноя. Окон не было, и свет проникал лишь через узкий проход — коридор, закрытый к тому же циновкой.
Глаза постепенно привыкали к темноте. Кругом на массивных камнях алтаря стояли маленькие и большие чудовища, изображавшие бога дождя и другие божества людей тутуль шив. Одни из них были сделаны из камня, несколько фигурок из золота, многие, раскрашенные в яркие краски, среди которых преобладали желтые, красные, зеленые и коричневые цвета, из гипса и глины. Рядом с каждым божеством находились причудливые сосуды и огромные блюда, наполненные жидкостью, издававшей резкий запах. «Кровь жертв!» — подумал Ах Тупп Кабаль. В Центральной камере храма на продолговатой каменной плите лежали священные книги, а в углу, на широком ложе, также высеченном из каменной глыбы, покоилась Циновка Ягуара, хранителем которой был Верховный правитель города Ушмаля.
Ах Тупп Кабаль окончательно пришел в себя от потрясения, испытанного на вершине пирамиды. Он не чувствовал больше ни жажды, ни усталости, привычная обстановка в храме успокоила его. В родном городе Мани он часто приходил в храмы, когда обучался у жрецов, и теперь был готов ответить на самые хитроумные вопросы главного служителя и других жрецов.
Главный жрец раскрыл священную книгу.
— Человек, читай! — приказал он.
Взгляд Ах Тупп Кабаля устремился на ровные вертикальные линии слов. Напрягая зрение, чтобы не ошибиться и не перепутать в темноте схожие знаки, он стал читать:
Ах Тупп Кабаль хорошо помнил древнее сказание о странствиях своего народа — людей тутуль шив. Много двадцатилетий назад он покинул свою страну Ноновалько, лежавшую на берегу гостеприимного синего моря.
Правда, говорили, что люди тутуль шив ушли из родного края не столько в поисках более плодородных земель, сколько из-за постоянных набегов северных народов, поклонявшихся Пернатому змею. Они постоянно уничтожали посевы, разоряли селения и города, уводили пленных, чтобы принести их в жертву своему злому божеству. Эти жестокие люди говорили на непонятном языке, который сами называли нахуатль; себя же они величали тольтеками, жителями города Толлана.
Правитель и жрецы Ноновалько согласились было платить тольтекам ежегодную дань, но человек из народа по имени Тепеух сумел поднять людей тутуль шив и увести их за собой. Они двинулись на юг.
Трудно уходить с насиженных мест, покидать край, в котором теплились туманные воспоминания о легендарной прародине всех народов — Семи пещерах, воспетой сказителями-пророками сказочной Суйвы… Но еще невыносимее покориться врагам, и люди ушли за Тепеухом. Он привел их в «Столицу страны девяти рек» — Тулапан Чиконахт'ан, где широкая река Усумасинта отдавала свои воды безбрежному морю. Здесь люди тутуль шив жили недолго; вскоре они устремились в глубь неведомой огромной страны, преодолев вначале длинную горную гряду, прозванную местом, где «много каменных ножей», — Чак Набитон.
Ах Тупп Кабаль с волнением думал, почему главный жрец города Ушмаля выбрал именно это сказание. Ему казалось, что его поступок чем-то напоминал подвиг бунтаря-простолюдина, легендарного вождя Тепеуха. Не было ли в этом доброго предзнаменования?..
— медленно выговаривал Ах Тупп Кабаль.
Сказание заканчивалось рассказом о том, как великий Ах Суйток' привел людей тутуль шив в долину и начал строить священный город Ушмаль.
В Ушмале не было естественных водоемов и рек: столица и подвластные ей города и селения, раскинувшиеся вокруг на многие тысячи полетов стрелы, жили лишь щедротами Бога дождя. Поэтому жрецы уделяли много внимания астрономии и календарю. Ах Тупп Кабалю пришлось проявить свои знания и в этих науках. Он быстро производил необходимые расчеты, не забывая каждый раз называть имя божества — покровителя дня, месяца, года и двадцатилетия. Жрецы потребовали также, чтобы он назвал счет дням по единицам календаря.
— Человек, считай!.. — приказал главный жрец, и Ах Тупп Кабаль начал счет.
— 20 кинов равны одному виналю;
18 виналей — одному туну (он не забыл, что именно здесь жрецы-астрономы отказались от правильной системы счета, чтобы получить год, равный 360 дням);
20 тунов — к'атуну;
20 к'атунов — бак'туну;
20 бак'тунов — пиктуну;
20 пиктунов — калабтуну;
20 калабтунов — к'инчильтуну;
20 к'инчильтунов равны одному алавтуну, или 25 040 000 000 дней, — закончил Ах Тупп Кабаль.
— Ты знаешь, что иногда боги прячут от людей днем солнце, а ночью луну! Можешь ли ты предсказать, когда они снова пожелают это сделать? — спросил главный жрец.
— Могу, — не задумываясь, ответил Ах Тупп Кабаль, — только дай мне твои великие книги — звездочеты.
Главный жрец, казалось, удовлетворился ответом. Он подошел к Ах Тупп Кабалю и сказал:
— Иди во дворец халач виника. Великий Ах Суйток' приказал тебе быть завтра на Испытании вождей.
Шатаясь от усталости и великого ликования, охватившего его, Ах Тупп Кабаль вышел из храма. Была уже ночь, последняя ночь перед Испытанием вождей, и, прежде чем спуститься с пирамиды, он долго смотрел на север, туда, где с нетерпением и тревогой ждали его возвращения. Завтра он победит и вернется владыкой-батабом в свой родной город Мани, которым отныне будут править люди из его рода, из рода Чи…
В одной из «книг Чилам Балам» — она называется «Язык Суйва и его значение» — довольно подробно рассказывается о ритуале Испытания вождей.
В книге говорится, что халач виник начинал испытание батабов — Тех, кто владеет топором — только после того, как они доказывали свое высокое происхождение и тем самым подтверждали право унаследовать должность правителя селения или города. Это были наследники ахавов, владетельных сеньоров. Халач виник задавал им вопросы-загадки:
В таком же духе составлены и другие загадки. Они хотя и разнообразны по содержанию, но одинаково несложны для каждого, кто имел возможность заранее ознакомиться с ними.
Конечно, ритуал Испытания вождей сопровождался необычайно пышным и торжественным церемониалом. Придворная знать красовалась золотом и драгоценными камнями; перья редчайших птиц играли живописной радугой всех цветов и оттенков.
Ритуал Испытания вождей предусматривал наказание для тех, кто не сумеет правильно понять халач виника:
Если учесть характер самих испытаний и состав их участников, подобная суровость выглядит маловероятной. По-видимому, в период зарождения ритуала Испытания вождей существовала возможность какого-то наказания, даже смерти, ибо между соревнующимися шла бескомпромиссная борьба за власть, однако когда власть фактически стала наследственной и передавалась непосредственно от отца к сыну, вряд ли были необходимы столь строгие меры. Провалившихся на подобных «экзаменах» — они никак не служили для выявления достойных, — по образному выражению Ю. В. Кнорозова, «просто гнали в шею».
Скорее всего именно таким был печальный конец тех, кто не сумел усвоить «язык из Суйва»…
Мы не могли отказать себе в удовольствии взобраться на вершину Пирамиды чудотворца. Конечно, нам было гораздо легче подниматься по ее огромным крутым ступеням, ибо нас никто не подгонял. К тому же мы точно знали, что наверху никто не готовит нам устрашающего сюрприза в виде финального «архитектурного эффекта», верно служившего жестокой религии жрецов майя. Об этом своевременно позаботились испанские завоеватели и католические монахи: они поспешили переплавить «золотых чудовищ», украшавших пирамиды, в легко транспортируемые слитки золота, разбили и сбросили с пирамид каменных идолов, храмы разрушили, а жрецов попросту перебили.
И все же восхождение оказалось достаточно трудным, хотя мы спокойно и вволю отдыхали на ступеньках пирамиды, а когда цель была уже совсем близка, ощущение бесконечности лестницы, по которой можно подняться «прямо на небо», при всей абсурдности подобной идеи стало вкрадываться и к нам в душу.
Обливаясь потом, мы все же добрались до последних ступеней и тут на самом краю лестницы-обрыва увидели… маленькую смуглую девочку в чистеньком белом платьице. Нужно сказать, что на Юкатане женщины ходят только в белых платьях, всегда удивительно чистых и опрятных (нам говорили, что женщины майя стирают свою одежду по нескольку раз в день). Девочка протягивала свою ручонку, чтобы помочь измученным «сеньорам» преодолеть последний барьер.
Толстые полуразрушенные стены огромного храма бросали спасительную тень. Вывороченные каменные глыбы — люди и время приложили свои руки к этой грязной работе — показались мягче любого кресла. Мы молча уселись на них, прячась от невыносимо палящего солнца; нужно было хоть немного отдышаться и остыть.
Мы не сразу догадались, что девочка проделала тот же самый путь, что и мы, но только не по южному, а по северному склону. Она поднялась сюда ради нас, и, пока мы отдыхали, девочка выпалила заученной скороговоркой легенду о Пирамиде чудотворца.
К концу рассказа мы успели прийти в себя и только тогда увидели величавую, неповторимую красоту лежащих внизу под нами развалин древней столицы людей тутуль шив Ушмаля.
Гигантское здание, распластавшееся на земле строгим квадратом с просторным, словно открытое поле, внутренним двором (кому могло прийти в голову назвать его «Квадратом монашек»?). Стройные площадки для игр в мяч, Храм черепах. Квадрат голубей (что за убогость фантазии?!) и многие другие строения Ушмаля лежали внизу, неповторимо прекрасные, хотя и разрушенные временем, природой и человеком…
На широкой площади гордо возвышался венец Ушмаля — Дворец губернатора — поразительное сооружение, причудливый танец или скорее даже песня, воплощенная в каменном узоре… Прав был известный американский ученый-майист Сильванус Морли, когда назвал Дворец губернатора самым прекрасным зданием древней Америки!..
— Ты майя, ты говоришь на языке тех, кто построил все эти чудеса? — спросили мы нашу маленькую сказительницу легенд.
— Да, сеньоры, — ответила она сразу на оба вопроса. И тогда мы… прочли вспомнившиеся слова из «книги Чилам Балам»:
| Лахун каль хааб ну тепалоб Люм Ушмаль Петель у халач виникиль Чич'ен-Ица Йетель Майальпа. |
200 лет они правили в земле Ушмаль вместе с правителем Чич'ен-Ица и Майяпана! |
| Лай у хаабиль ку шимбаль Ка учи аньос: лахун каль. |
Этих лет, которые прошли с тех пор: 200 (лет). |
К сожалению, девочка не оценила наш «подвиг». Ее лицо изобразило изумление и испуг; было ясно, что она ничего не поняла!
И в этом нет ничего удивительного. Конечно, московское произношение языка майя наверняка сыграло свою роль, однако дело не столько в нем, сколько в самом языке: попробуйте заговорить с любым советским школьником на языке Киевской Руси и получите почти тот же результат. Ваш слушатель удивится гораздо больше, чем ежели вы начнете разговаривать с ним на любом незнакомом ему иностранном языке. Кстати, и «наша» девочка-майя совершенно спокойно воспринимала русскую речь, ничуть не удивляясь ей.
По совету американских друзей из Национального института антропологии и истории, как называется в Мексике научный центр, под руководством которого ведется всестороннее изучение доколумбовой Америки, мы решили завершить свое знакомство с Юкатаном посещением Острова женщины. Островок настолько мал, что менее чем за час его можно обойти вдоль и поперек. Здесь находятся развалины самого миниатюрного храма древних майя, сложенного в честь прекрасной Иш Чель, божественной супруги Ицамна.
Если говорить честно, память не сохранила очертания развалин этого храма, и виной тому не размеры и не степень сохранности или важности храма, а… сам остров. Он буквально подавил нас своим сказочным очарованием. Если бы потребовалось подобрать на земле место для рая, каждый, кому хоть раз посчастливилось побывать на Острове женщины, не задумываясь, назвал бы этот благодатный клочок земли, омываемый со всех сторон кристально чистой, удивительно нежной водой, едва тронутой бирюзовой голубизной. Белый, как сахар, ласковый песок, стройные королевские пальмы и тишина, околдовывающая душу убаюкивающим спокойствием и даже — это уже опасно! — отрешенностью от всего земного.
Мы провели на острове целый день. Следующим утром на небольшом катере вместе с немногочисленными пассажирами и шестью попарно связанными черными свиньями мы переплыли узкий пролив, разделяющий остров с материком, вернее, с полуостровом Юкатан (между прочим, когда мы плыли на остров, нашими «спутниками» были точно такие же черные свиньи). У одинокого, сколоченного из досок причала с громким названием Порт Хуареса (Бенито Хуарес — национальный герой Мексики, первый президент-индеец) нас поджидала машина. Все еще околдованные красотой Острова женщины, мы молча уселись в нее и тронулись в обратный путь.
Однако нам не повезло: вскоре машина сломалась, и по рекомендации шофера-мексиканца мы были вынуждены приступить к несложной процедуре «голосования» на шоссе, как оказалось, совершенно одинаковой во всех странах мира.
Не было машины, которая не остановилась бы при виде сигнала бедствия, но все они шли, перегруженные пассажирами, и поэтому на нашу долю доставалось лишь искреннее сочувствие.
Наконец далеко-далеко на прямом узком, как школьная линейка, шоссе появилась маленькая точка. Она быстро росла, пока не достигла размеров большого многоместного автобуса. Он затормозил прямо перед нами. Не мешкая, мы заняли свободные места, и автобус рванулся вперед.
Он был довольно ветхой конструкции, но развивал огромную скорость. К сожалению, это обстоятельство не очень влияло на скорость нашего передвижения, поскольку водителю приходилось довольно часто останавливать машину, чтобы принять новых и распрощаться со старыми пассажирами. Десятки людей, молодых и старых, женщин и мужчин, прошли перед нашими глазами.
Мы смотрели на них и изумлялись; казалось, они только что сошли с фресок и барельефов древних храмов и дворцов Паленке, Бонампака, Ушмаля, Чич'ен-Ица… Горбатый, почти полукруглый нос, острый, но не выступающий вперед подбородок, чуть-чуть раскосые черные глаза, и только лоб не был таким опрокинутым и заваленным назад, каким его изображали художники и скульпторы в древности. Но такое различие во внешности древних и современных жителей Юкатана имеет вполне точное объяснение: древние майя, по-видимому, считали идеалом красоты такой лоб, который образует с линией носа почти прямой (!) угол.
Однако природа чрезвычайно редко шла навстречу их вкусам, и тогда люди сами придумали, как подогнать себя к эталону красоты. Для достижения необходимой деформации черепа они изобрели специальный «пресс». Он состоял из двух положенных друг на друга прямых досок, скрепленных веревками с одного конца; с другого доски разводились, и в вершину образовавшегося угла втискивалась голова новорожденного младенца. Постепенно разведенные концы досок стягивались (тоже веревками), доводя приплюснутость черепа до нужной формы, которая диктовалась нормами красоты. Судя по тому, чего майя достигли в науках, искусстве, архитектуре и других сферах своей деятельности, такая деформация черепа в младенческом возрасте не сказывалась в дальнейшем на умственных способностях, если, конечно, новорожденные выживали, ибо какая-то часть из них умирала, не перенеся этой пытки.
После одной из остановок на сиденье перед нами оказался пожилой мужчина, одетый, как и все мужчины Юкатана, в синий груботканый костюм, похожий на комбинезон. К взаимному удовольствию, знакомство быстро состоялось. Пожилой мужчина оказался учителем. Он возвращался в школу от своих родных, живших в небольшом селении, на берегу моря. Когда и мы, в свою очередь, представились, он не стал скрывать своего удивления и заявил, что впервые видит советских людей и слышит русскую речь.
Узнав, зачем мы приехали на Юкатан, он стал рассказывать о древней цивилизации майя, остатками материальной культуры которой буквально «утыкан» весь полуостров. Он говорил удивительно ярко. Было видно, что учитель не только знает историю своих древних предков — в школе он преподает математику, его волнует глубоко все, что связано с прошлым величием и могуществом, с разрушением цивилизации майя испанскими завоевателями, с безрадостным и тяжелым периодом колониального господства. Однако больше всего импонировала его беззаветная вера в светлое будущее своего народа.
— Вы, должно быть, уже посетили Чич'ен-Ица, — сказал он, немного помолчав. — Там обязательно побывает каждый, кто приезжает на Юкатан. Помню, я еще был мальчишкой, когда все эти земли — я имею в виду территорию, которую занимает Чич'ен, — купил консул Соединенных Штатов в Мериде мистер Эдвард Томпсон. (Однофамилец ученого Эрика Томпсона.) Каждый, кто интересуется древними майя, конечно, слышал это имя. Но не все знают его так хорошо, как мы, юкатанцы… Он их купил. Но что значит купил? Время тогда было неспокойное, в Мексике началась гражданская война против диктатора Порфирио Диаса, в которую охотно впутывались и гринго… Так что, собственно, покупать земли Чич'ена было не у кого, но Томпсон как-то сумел оформить бумаги и принялся рыскать по развалинам…
Никто не спорит, что именно этот гринго обнаружил священный город майя Чич'ен-Ица. Впрочем, и без него город бы нашли… Он начал вести здесь археологические раскопки. Рыл, копал, что-то куда-то таскал — словом, вроде бы полезное дело делал. Но сколько и чего вывез он отсюда — одному господу богу ведомо! Правда, многое все же попало потом в разные музеи, частные коллекции, конечно, не бесплатно, однако никто не знает, что еще хранится в его трастьенде. (Помещение, расположенное за магазином, в котором хранятся товары, утварь; идиома «хранить в трастьенде» означает также: «скрывать», «прятать от людей».)
Но не это самое страшное и обидное. О покойниках не принято говорить плохо, но консул Томпсон оказался таким ничтожеством, что просто невозможно поверить: уходя из Чич'ена, он сумел, простите за грубое слово, так нагадить, что потребовалось несколько лет, чтобы хоть немножко разобраться в том, что натворил этот подлец. Представляете, он приказал рабочим перетаскивать стелы, колонны, барельефы и другие украшения, а то и целые блоки одних древних сооружений к месту расположения других, к которым они, естественно, не имели никакого отношения. Иными словами, он совершенно сознательно стремился все запутать, чтобы после его ухода из Чич'ена уже никто не мог с достоверностью определить, что и к чему относится, что и где находилось прежде, до прихода этого гринго в Чич'ен-Ица.
Несколько лет потратили археологи из Мехико, чтобы восстановить первоначальную картину. Подумайте только, в результате злого умысла, злой прихоти человека совершается бессмысленная и преступная жестокость по отношению даже не к нам, не к нашему народу, а к истории Мексики. И кто позволяет себе такое?! Консул США! Той самой страны, которая претендует на роль нашего покровителя и благодетеля. Как вам это нравится?..
Ну а драга, которую вы, конечно, видели в Священном колодце? Сколько золота и других драгоценностей вычерпал Эдвард Томпсон с помощью этой машины! Говорят, когда он впервые попал на Юкатан, он был бедным молодым парнем; зато отсюда ушел миллионером. Но ему этого показалось мало, и то, что не смог вывезти, он приказал разрушить. Чем этот гринго лучше тех варваров-конкистадоров, которые четыре века назад разрушили выдающиеся цивилизации наших предков?!
Мы не перебивали взволнованный рассказ учителя. Да и что можно было сказать об этой действительно грязной истории, фактически перечеркнувшей всю огромную работу по раскопкам, проделанную Эдвардом Томпсоном на Юкатане.
К сожалению, мало кто знает об этой стороне его «исследовательской» деятельности. Почему-то многие считают нужным умалчивать о ней. Возьмите хотя бы интересную книгу К. Керама «Боги. Гробницы. Ученые»; на ее страницах Эдвард Томпсон предстает совсем иным человеком.
Бывший консул США на Юкатане, к сожалению, не единственный «ланда» XX века. Известно, что в частных коллекциях и даже государственных музеях «прячутся» важнейшие и интереснейшие документы и предметы материальной культуры, относящиеся к цивилизации майя (да и не только майя). Они обречены своими хозяевами на принудительное молчание. Многие памятники древних американских цивилизаций стали объектами всевозможных афер и беззастенчивой спекуляции. К сожалению, и по сей день в местах интенсивного иностранного туризма можно из-под полы купить ценнейшие изделия древности, вывоз которых за границу официально запрещен.
В последние годы правительство Мексики проделало огромную работу: были проведены и проводятся многочисленные новые раскопки; восстанавливаются важнейшие центры доколумбовых культур; более строго стали относиться мексиканские власти и к расхищению древностей. Сейчас уже невозможно разрушать и грабить исторические памятники, как это делал Эдвард Томпсон в древней столице майя, священном городе Чич'ен-Ица.
Конечно, на повестке дня сегодня, да и завтра, к сожалению, не может еще стоять проблема всеохватывающего учета не только предметов древних культур, но и самых центров, уж слишком их много для одной страны! Без всяких сомнений, еще многие годы ученые и самодеятельные энтузиасты-следопыты будут находить новые, пока неведомые нам священные города, отвоевывать у сельвы развалины пирамид, храмов и дворцов, расширять и углублять археологический поиск на местах поселений аборигенов Америки.
Поистине сказочное изобилие очагов древних цивилизаций, их насыщенность остатками материальной культуры не позволяют пока наладить эффективный контроль за ними и охрану бесценных сокровищ, принадлежащих одному мексиканскому народу. И они продолжают ежедневно уплывать из страны в чемоданах туристов.
Учитель, навеявший эти грустные размышления, распрощался с нами на одной из остановок у небольшого селения. За окнами автобуса лежала гладкая, словно отутюженная земля, покрытая могучими тропическими лесами. Ближе к городу Мерида все чаще и чаще вдоль шоссе стали появляться невысокие изгороди, сложенные из крупных камней, из-за которых торчали огромные колючие «ежи». Это были кусты хенекена — основной сельскохозяйственной культуры на Юкатане. По мере нашего приближения к Мериде лесов становилось все меньше, пока они совсем не исчезли, уступив место полям, возделываемым трудолюбивой рукою человека.
Многое на Юкатане (его называют «независимым государством в Мексике») сохранило черты далекого прошлого, но особенно нас поразила духовная чистота потомков древних майя, по сей день не ведающих, что такое ложь, обман, воровство…
Когда легендарного правителя-полубога Толлана Кетсалькоатля тольтеки изгнали, он проклял свой народ и обещал вернуться, чтобы жестоко покарать отступников. Как известно, Толлан вскоре пал, разгромленный другими мексиканскими племенами. Однако культ Пернатого змея продолжал жить.
Откуда-то с севера, возможно из легендарного Астлана, в Мексиканскую долину пришло новое племя кочевников. Их звали ацтеками. Это было, как гласит древнее предание, последнее из семи чичимекских племен, в течение нескольких столетий одно за другим наводнявших земли Мексики. Верховный жрец, вождь и пророк ацтеков Хуитсилопочтли не только обучил свой народ искусству владения луком и стрелами, но и предсказал, что ацтеки должны обосноваться там, где повстречают кактус, на котором орел будет терзать извивающуюся змею.
И ацтеки тронулись в путь. Их ждали трудности и невзгоды, но они настойчиво пробивались с боями на юг, в глубь гигантской плодородной долины, пока однажды на острове озера Тешкоко не увидели предсказанную Хуитсилопочтли картину. Здесь они обосновались, построили свою столицу — город Теночтитлан, соорудили дамбы, дворцы, пирамиды и, конечно, храмы для своих богов. Воинственные ацтеки, покорив огромную густонаселенную территорию, присвоили материальные и духовные достижения завоеванных ими народов. И вместе с богом войны Тескатлипока и богом дождя Тлалоком Пернатый змей — Кетсалькоатль также стал их главным божеством.
Но земли Америки опять поджидала беда: пришли новые завоеватели. Тогда-то и свершилось великое предательство. Боги ацтеков не только не сумели защитить свой народ, а, наоборот, стали соучастниками, если не главными виновниками страшной человеческой трагедии, разыгравшейся четыре с половиной столетия назад и закончившейся почти поголовным избиением местного населения — тех, кто поклонялся этим богам. И если сами боги лишь плод человеческой фантазии, к сожалению, их предательство — безжалостная правда: история завоевания империи ацтеков испанскими конкистадорами вынесла этот суровый приговор!
Если абстрагироваться от многочисленных романтических и приключенческих наслоений, которыми с годами обросла история открытия и завоевания Америки — ее начало было положено именно в Мексике, — прежде и больше всего поражает невероятная легкость, с которой оказалось разгромлено и полностью разрушено ацтекское государство.
К моменту прихода испанцев в Америку ацтеки владели в той или иной форме огромной территорией, на которой проживало не менее двух десятков миллионов человек (по подсчетам американских ученых Бора и Кука, за период с 1519 по 1605 год индейское население Центральной Мексики сократилось с 25 миллионов 200 тысяч (!) до 1 миллиона 85 тысяч человек, то есть в двадцать три раза!). Следовательно, Мексика ацтеков могла легко выставить против испанских конкистадоров армию в сотни тысяч воинов, обученных военному искусству.
Между тем Эрнан Кортес начал свою экспедицию с пятьюстами семнадцатью солдатами (сам он был пятьсот восемнадцатым или, вернее, первым), а к моменту решающих сражений за столицу ацтеков, город Теночтитлан, у Кортеса было немногим более девятисот испанских солдат.
Подавляющее большинство историков утверждает, что военная победа испанцев над ацтеками главным образом объясняется наличием у них конницы и огнестрельного оружия. Кроме того, на этом настаивают в первую очередь советские историки, их победа оказалась не только легкой, но и возможной еще и потому, что испанцы сумели быстро обзавестись союзниками среди индейцев, в частности тлашкаланцами, выставившими им в помощь несколько десятков тысяч воинов.
Нет оснований ставить под сомнение значение ни того, ни другого факторов, сыгравших решающую роль в войне европейских захватчиков с ацтеками в пользу первых. Боевые кони, стальные латы и мечи, наконец огнестрельное оружие не только физически уничтожали ацтекскую армию, но и подавляли ее морально, порождая панический ужас, леденящий душу страх, лишая уверенности и приводя к полной дезорганизации и бегству боевые отряды индейцев.
Однако не менее достоверно и то, что сражение в Теночтитлане, известное под названием «Ночь печали», в чисто военном отношении было полностью проиграно испанцами, и, следовательно, оно должно было нейтрализовать если не полностью, то хотя бы частично элементы военно-психологического превосходства испанцев над ацтеками. Но этого не произошло!
Почему? Ведь ацтеки со всей очевидностью убедились, что испанцев можно победить! И все же, несмотря на то, что в последующих битвах на каждого испанца приходилось чуть ли не по нескольку сотен воинов-индейцев, с невероятной отвагой сражавшихся против завоевателей, а не бежавших в панике от стальных мечей и огнедышащих аркебузов, военные поражения ацтеков следовали одно за другим, и война завершилась их быстрым и полным разгромом.
В чем причины столь невероятных военных успехов испанцев и столь же невероятных неудач ацтеков? Неужели дело только в порохе и железе да еще в боевых конях?
Нам представляется, что на этот вопрос следует ответить решительным «нет»! Дотоле невиданное и чрезвычайно грозное оружие испанцев — их кавалерия оказалась лишь могущественным союзником той страшной силы, которая в действительности сокрушила империю ацтеков. Эта сила предназначалась — и в этом парадокс! — только и исключительно для защиты ацтеков, их государственного устройства, незыблемости существовавших порядков. Она довольно долго, а главное верно, служила именно этим целям. Поэтому ацтеки, вернее их правители, оказались беспомощными и беззащитными, когда внезапно, в час тяжелого испытания, она, вместо того чтобы защитить, обрушилась против самих ацтеков. Они даже не успели понять случившегося, как были раздавлены испанскими конкистадорами. Этой силой была религия ацтеков.
Пожалуй, в истории вряд ли найдется другой подобный пример, когда именно религия оказалась решающим фактором разгрома и полного уничтожения тех, кому она должна была служить верой и правдой.
Скорее наоборот: в минуты смертельной опасности религия мобилизует свои усилия на защиту того народа, в среде которого она распространена. При этом религия отнюдь не бескорыстна, как может показаться на Первый взгляд. В подобных действиях она видит единственное и наиболее эффективное средство самообороны. Вместе с тем именно в период наиболее тяжелых испытаний, каковым в первую очередь является война, религия обретает значительно большую притягательную силу. Она кажется той последней спасительной надеждой, тем чудом, которое одно способно совершить невозможное. Говоря о том, что трудности, порожденные войной, приводят к росту религиозных настроений (речь шла о первой мировой войне), В. И. Ленин писал, что «…война не может не вызвать в массах самых бурных чувств, нарушающих обычное состояние сонной психики… Церкви снова стали наполняться, — ликуют реакционеры. „Где страдания, там религия“, — говорит архиреакционер Баррес. И он прав».
Мрачная и жестокая, не признающая компромиссов религия ацтеков с массовыми человеческими жертвоприношениями не знала пределов в своем ревностном служении правящей кастовой аристократии.
Ацтеки находились в той начальной фазе общественного развития, когда чужеродный пленник-раб еще не был полностью включен в экономический механизм зарождавшегося классового общества, когда еще не были до конца осознаны те выгоды и преимущества, которые мог 'дать труд рабов. Однако уже возник институт долгового рабства, распространявшийся на местную бедноту; раб-ацтек находил свое место в новых, развивавшихся производственных отношениях, но он сохранял за собою право выкупа, которого, как известно, лишен «классический» раб. Конечно, иноплеменных рабов тоже подключали к экономической деятельности, однако труд раба пока не стал основой основ этого общества.
Подобную недооценку значения рабского труда в высокоразвитом в государственном отношении классовом обществе, перешагнувшем (следуя схеме, которую дает Ф. Энгельс в «Происхождении семьи, частной собственности и государства») порог между второй и третьей фазами своего развития, по-видимому, можно объяснить все еще значительным избыточным продуктом, возникавшим благодаря успешному использованию столь обильно плодоносящего сельскохозяйственного растения, как кукуруза, чрезвычайно благоприятным условиям мексиканского высокогорного плато для ее разведения и высочайшей культуре земледелия, унаследованной ацтеками от прежних обитателей Мексики. (Некоторые современные ученые полагают, что зачаточное земледелие появилось в Центральной Мексике, именуемой также Месоамерикой, примерно 7–9 тысяч лет назад; хлопок и тыква были культурными растениями уже в III тысячелетии до нашей эры; несколько позже появилась кукуруза.)
Бессмысленное уничтожение тысяч пленников-рабов на жертвенных алтарях ацтекских храмов было возведено в основу культа. Человеческое жертвоприношение стало центральным событием любого праздника. Жертвоприношения совершались чуть ли не ежедневно. В жертву приносили одного человека с торжественными почестями. Так, ежегодно из числа пленных выбирался самый красивый юноша, которому суждено было в течение года пользоваться всеми благами и привилегиями бога войны Тескатлипока, чтобы по истечении этого срока оказаться на жертвенном камне-алтаре. Но были и такие «праздники», когда жрецы отправляли в мир иной сотни, а по некоторым источникам, и тысячи пленных. Правда, в достоверность подобных утверждений, принадлежащих очевидцам конкисты, трудно поверить. Из-за них «выглядывают» сутаны католических монахов, пытавшихся оправдать жестокости завоевателей.
На тот случай, когда «запас» пленников истощался, а начинать новую войну по каким-то причинам было нецелесообразно, ацтекские жрецы изобрели отвратительную, безрассудно жестокую форму «воспроизводства» пленных, так называемую «войну цветов». Подвластным провинциям, или царствам, повелевалось начать против ацтеков символическую войну, но не настоящим, а игрушечным оружием. Сами же ацтеки воевали всерьез, брали сколько нужно пленных и отнюдь не символически отправляли их на жертвенные камни. И в сияющей богатством и роскошью столице ацтеков, городе Теночтитлане, вырастали горы аккуратно сложенных пирамидами человеческих черепов.
Поэтому нет ничего удивительного, что все неацтекское население Мексики было потенциальным союзником любого противника ацтеков. Испанцы великолепно учли эту обстановку. Свои жестокости они приберегли до окончательного разгрома ацтеков и взятия Теночтитлана.
Но обряд человеческих жертвоприношений заготовил еще одну коварную ловушку для тех, кто столь усиленно практиковал его. Пленение врага, особенно вражеских вождей, стало играть почти столь же существенную роль, как и захват новых земель и военный разбой. Причем тактика ведения боя, характер применяемого оружия постепенно оказались полностью подчиненными именно захвату пленных.
Это было допустимо и даже давало известные преимущества ацтекам в их военных конфликтах с другими народами и племенами Америки: боязнь попасть в плен и оказаться на жертвенном камне-алтаре деморализовывала противника, значительно хуже организованного и вооруженного, нежели ацтеки. Имея многочисленное профессиональное воинство, они легко побеждали в боях, однако в борьбе с испанцами подобная тактика и оружие оказались губительными. Закованные в латы, вооруженные пиками и длинными стальными мечами, испанские рыцари не могли даже мечтать о более удобной для них форме ведения рукопашной схватки. Недаром участники конкисты и очевидцы беспримерных дотоле побоищ не без удовольствия и удивления рассказывают, как сами воины-индейцы с поразительной настойчивостью искали смерть, бросаясь грудью на смертоносное оружие испанцев.
Испанцы кололи, рубили, топтали копытами лошадей наползавшую на них массу незащищенных людей, но ни одна отравленная ядом стрела, царапины которой было достаточно, чтобы наступила мгновенная смерть — в те времена некоторые племена индейцев уже варили знаменитый яд кураре, и ацтеки не могли не слышать о нем, — так и не была выпущена из меткого лука ацтекских стрелков. Врага нужно брать в плен только живым, неустанно твердили воинам жрецы, поскольку таково требование самих богов!
Берналь Диас де Кастильо, испанский конкистадор, прошедший вместе с Эрнаном Кортесом весь долгий, грязный и тяжелый путь этого авантюриста и отважного завоевателя, прославившегося изощренной хитростью, коварством и нечеловеческой жестокостью не меньше, чем блистательными военными победами, в дневнике, написанном на склоне лет, рассказывает о невероятном ликовании и восторге жителей Теночтитлана, когда им удалось пленить и принести в жертву не только испанцев, но и их лошадей.
Никак не оправдывая ужасов испанского завоевания Америки, следует признать, что человеческие жертвоприношения, которых непрестанно и неукоснительно требовала ацтекская религия, несомненно, способствовали укреплению морального состояния основной массы конкистадоров. Они позволяли им находить для себя (и только для себя) оправдания своим зверствам и жестокостям, особенно если учесть, что среди жрецов и ацтекской аристократии довольно широко практиковалось людоедство, непосредственно связанное с актами жертвоприношений.
Мы хотим еще раз подчеркнуть, что не допускаем и мысли о том, что жертвоприношения и людоедство, как бы отвратительны ни были эти «спутники» религии ацтеков, не могут служить оправданием для испанских конкистадоров, уничтоживших выдающиеся американские цивилизации, превосходившие некоторыми своими достижениями тогдашний культурный и научный уровень европейских народов. Ведь «заодно» испанцы вырезали миллионы аборигенов Америки! Но для самих испанцев, повторяем, оба этих отвратительных явления, к сожалению, свойственных вообще определенному уровню общественного развития (и в этом смысле ацтеки не являли собой исключения), несомненно, сыграли положительную роль, поскольку укрепляли их веру в свою правоту.
Наконец, религия ацтеков преподнесла испанским завоевателям еще один «подарок». Ацтеки не только поклонялись Пернатому змею как одному из главных обитателей пантеона своих богов, но и хорошо помнили историю его изгнания. Жрецы, стремясь держать в страхе и покорном повиновении народ, не отказывали себе в удовольствии систематически запугивать его возвращением Кетсалькоатля. Они убеждали народ, что оскорбленное божество, ушедшее на восток, с востока и вернется, чтобы покарать всех и вся. Более того, легенда гласила — до чего же везло испанцам! — что Кетсалькоатль был белолиц и бородат, в то время как индейцы безусы, безбороды и смуглы!
И вот именно с востока, куда ушел бородатый и чрезвычайно разгневанный Кетсалькоатль, приплывают чудовищные корабли-дома с гигантскими облаками-парусами; на берег сходят белолицые и бородатые мужчины в сияющих на солнце стальных латах и шлемах; кое-кто из них имеет четыре ноги и две головы — лошадей индейцы увидели впервые, — и в довершение всего, как и подобает настоящим богам, они мечут громоподобные, смертоносные молнии!
Как ни странно, первым, и при этом безоговорочно, уверовал в то, что испанцы — потомки легендарного божества Кетсалькоатля, не кто иной, как пользовавшийся неограниченной властью всесильный правитель Теночтитлана Моктесума. Страх перед божественным происхождением чужеземцев парализовал его способность к сопротивлению, и вся дотоле могучая страна вместе с великолепной военной машиной оказалась у ног завоевателей. Ацтекам следовало немедленно убрать своего обезумевшего от страха правителя, однако та же религия, внушавшая незыблемость существующих порядков, препятствовала этому. Когда же разум наконец победил религиозные предрассудки, было поздно. Результат фанатической веры правителя ацтеков хорошо известен: горстка авантюристов стерла с лица земли гигантскую империю!
Но было бы совершенно неправильно объяснять успехи конкистадоров слепой удачей. На Американском континенте лоб в лоб столкнулись две различные общественные формации: индейские «империи» представляли зарождавшееся классовое общество, испанская абсолютистская монархия — процветающий феодализм. При этом столкновение произошло без всякой предварительной подготовки (во всяком случае, со стороны аборигенов Америки), предельно обнаженно и бескомпромиссно. На вооружении у испанцев были не только аркебузы, пушки, стальные мечи и боевые кони, но и передовой общественный строй со всем своим «надстроечным аппаратом». Именно поэтому победа испанцев была неизбежной, поскольку неизбежна победа любого классового общества над своим предшественником. Речь могла идти лишь об отдельных частностях и деталях; конечный же результат был предрешен самой историей!
Но при столкновении этих двух различных классовых обществ первой лопнула опора-надстройка, которая обычно умирает последней, — религия. И пожалуй, в этом и заключается своеобразие трагедии, разыгравшейся четыре с половиной столетия назад на Американском континенте. Испанцы оказались «похожи» на Кетсалькоатля отнюдь не случайно: какой бы невероятной внешностью они ни обладали — «квадратной», «треугольной» или «шарообразной», — в ацтекском пантеоне богов обязательно нашлось бы «схожее» с ними божество. Точно так же у инков, несмотря на их монотеизм, с приходом европейских завоевателей сразу же «обнаружился» бородатый «дух» Виракоча, сыгравший с ними столь же коварную «шутку».
На смену служителям старых языческих богов устрашающего вида пришли благообразные, но не менее жестокие и куда более изощренные жрецы нового верховного божества. Каменные идолы были разбиты и сброшены со своих пирамид-пьедесталов, и над Америкой воцарилось гигантское распятие. Под сенью креста и с благословения новой религии миллионы беззащитных детей и стариков, женщин и мужчин были зверски замучены и уничтожены. Индейцы умирали от ударов кинжалов и шпаг, их вешали, сжигали на кострах, забивали насмерть бичами, гноили в рудниках и даже скармливали живыми свирепым псам, завезенным из Испании вместе с новой «цивилизацией». Менее чем за сто лет в результате бурной деятельности конкистадоров и служителей новой религии только в Центральной Мексике местное население сократилось в двадцать три раза! А сколько индейцев погибло по всей Америке с того дня, когда европейцы открыли для себя Новый Свет, древние цивилизации которого по сей день поражают нас своими выдающимися достижениями?!
Худощавый человек невысокого роста с огромным пухлым портфелем пронзительно оранжевого цвета как-то незаметно, боком вошел в просторную аудиторию. Словно опасаясь сквозняка, он старательно прикрыл за собою дверь, проверил, плотно ли она встала на место, и остался стоять у стены. Свой портфель он держал обеими руками за ручку, угрюмо посматривая по сторонам из-под выпуклого, почти квадратного лба глубоко посаженными светлыми глазами. Тому, кто не знал его, было трудно догадаться, кто он и зачем пришел в эту аудиторию Института этнографии Академии наук, где должна состояться защита диссертации. Для маститого ученого он казался слишком молод; для соискателя ученой степени, пожалуй, излишне спокоен. При всей своей внешней обыденности он, без сомнения, был человеком незаурядным.
— Здравствуйте, — сказал он негромко и, словно извиняясь перед собравшимися, представился: — Кнорозов.
Многие из тех, кто находился в зале, впервые увидели молодого исследователя древних письмен, приехавшего из Ленинграда в Москву для защиты диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Но зато все они, видные советские ученые, хорошо знали чрезвычайно интересные труды сотрудника Ленинградского отделения Института этнографии.
Уже первая работа Юрия Кнорозова — сравнительно небольшая статья под скромным названием «Древняя письменность Центральной Америки», опубликованная в 1952 году в журнале «Советская этнография», вызвала несомненный интерес в международных кругах ученых-американистов и других специалистов по древним цивилизациям. Дотоле никому не известный молодой ученый из «далекой Советской России» убедительно доказывал в своей статье, что письменность древних майя — одна из самых волнующих загадок Нового Света — была иероглифической и, следовательно, передавала звуковую речь. Он утверждал, что рукописи и надписи майя можно прочесть и перевести на любой другой язык, в том числе и русский. В подтверждение своих выводов Юрий Кнорозов приводил примеры чтения некоторых иероглифов майя и доказывал перекрестным чтением различных слов, в частности «куц» («индюк»)
Юрий Кнорозов заявлял, что точно так же могут быть прочтены все иероглифы, но для этого необходимы глубокие исследования письменности майя на их языке.
Подобные заявления были расценены как открытый «бунт» против крупнейшего специалиста по древним майя, американского профессора Эрика Томпсона, за которым ходила недобрая слава «великого могильщика» исследователей письма майя. Но молодой ученый не постеснялся непререкаемого среди современных майистов авторитета Эрика Томпсона. Более того, первая работа Кнорозова, казалось, попросту «бросала перчатку» американскому профессору и многочисленным сторонникам его школы, призывая ученых всего мира не сидеть сложа руки в бесплодном созерцании замысловатых знаков, оставленных жрецами майя, а начать новое всеобщее наступление на их сокровенную тайну. Юрий Кнорозов не скрывал и «оружия», которым намеревался преодолеть вековое молчание древних рукописей, — оригинальную систему дешифровки, основанную на разработанном им принципе «позиционной статистики».
Реакция со стороны Томпсона и его сторонников не заставила себя долго ждать: они обрушили на молодого ученого шквал яростных атак. В мексиканском журнале «Ян» появилась статья самого Томпсона, в которой он, в крайне резкой форме «прорецензировав» работы Юрия Кнорозова, категорически и уже в который раз отрицал наличие в письме майя фонетических знаков и достоверность «алфавита Ланды». Он поспешил заявить, что может опровергнуть любое чтение Кнорозовым иероглифических знаков майя, однако «благородный гнев» профессора, по-видимому, оказался настолько велик, что он до сего дня мешает ему выступить с опровержением чтения хотя бы двух ранее приведенных нами слов: «индюк» и «собака».
Может быть, именно поэтому Эрик Томпсон в своей «научной» полемике вскоре решительно взялся за «аргументацию» совсем иного рода. Он заявил, что, поскольку он, Томпсон, располагает абсолютно достоверными сведениями, что в России никогда не было никаких дешифровок, их посему там и быть не может (!). Столь блистательный «аргумент» не вызвал аплодисментов даже в рядах его сторонников, а видный мексиканский ученый Мигель Коваррубиас счел необходимым прокомментировать такой внезапный поворот американского профессора в дискуссии о письменности майя справедливым замечанием, что, «к сожалению, политика вмешалась в вопрос об эпиграфике майя».
Действительно, можно лишь сожалеть о позиции, занятой Эриком Томпсоном в отношении работ Юрия Кнорозова. Дело не в том, что Юрий Кнорозов наш соотечественник и мы гордимся его выдающимися достижениями. Просто Эрик Томпсон заведомо и крайне отрицательно относится к любой попытке найти ключ для дешифровки письменности майя. Если бы американский профессор был шарлатаном от науки — к сожалению, такие встречаются и в наши дни, — можно бы просто не обращать внимания на его грубые выпады. Но он собрал, исследовал и опубликовал богатейшие материалы по цивилизации майя, и знакомство с его научными трудами представляется практически обязательным для современного исследователя американских культур. Это создало Томпсону огромный, а по некоторым вопросам, что называется, непререкаемый авторитет. Однако, не сумев однажды постичь тайну древнего письма народа майя, вернее, глубоко и, по всей вероятности, искренне убежденный в том, что только он один постиг ее, и постиг правильно, Эрик Томпсон не находил силы пересмотреть отношение к этому вопросу, предпочитая брать на себя незавидную роль «могильщика» любой «нетомпсоновской» школы по дешифровке письменности майя.
Гнев Эрика Томпсона против работ Юрия Кнорозова был особенно силен еще и потому, что молодой ученый убедительно просто показал, в чем основная ошибка возглавляемой американским профессором школы так называемого «ребусного письма». Томпсон и его школа понимали под дешифровкой независимые друг от друга толкования отдельных знаков, по существу сводя изучение древних письмен к бесконечным толкованиям и перетолковываниям произвольно взятых из контекста иероглифов. Такой путь неизбежно заводил в тупик, поскольку был оторван как от задач языкознания, так и от изучения внутренней структуры текста. В итоге малодоказательные толкования порождали не менее малодоказательные опровержения, которые, в свою очередь, порождали столь же малодоказательные опровержения опровержений…
Иными словами, в подобном «исследовании» попросту смешаны два различных понятия: «дешифровка» и «интерпретация».
Постараемся пояснить это на конкретных примерах. Перелистывая рукописи майя, мы в свое время обратили внимание на знак
В пиктографии, или «рисуночном письме», знаки-иконы не имеют языкового эквивалента, в силу чего такой прием их исследования вполне закономерен. Причем рисовальщик подобного «текста», вновь изображая по ходу своего «повествования», например, ту же «циновку», может в третий, десятый или двадцатый раз нарисовать «циновку» совсем не так, как в первый, ибо ему безразлично, похожи ли друг на друга знаки, изображающие один и тот же предмет, лишь бы «читатель» и в том и в любом другом случае угадал в них «циновку»!
Совершенно иначе обстоит дело в иероглифическом письме: знак «циновка» всегда пишется (рисуется) одинаково, потому что это не смысловой, а языковой эквивалент. И хотя некоторые или даже многие иероглифические знаки (это зависит от степени развитости письма) еще продолжают сохранять смысловую нагрузку и мы даже можем угадать в них изображение того или иного «предмета», они уже передают не понятие «подстилка для лежания», а само слово «циновка», воспроизводя его звучание!
Знак обрел звук и стал фонетическим. В этом качестве он используется и для написания слова, в котором имеется передаваемый им звук (как буквы в алфавите).
Именно таким и является знак
Возьмем еще один хорошо знакомый нам знак
Конечно, и индюк, и собака, и даже небесная собака, как и упорядочивающий что-либо человек, несомненно, должны иметь каждый свой скелет, но не этим объясняется появление знака
Эрик Томпсон также предложил свои чтения знаков майя. В связи с этим Ю. В. Кнорозову пришлось высказаться по его «дешифровке». Советский исследователь показал, что из тридцати «дешифрованных» Томпсоном, по его утверждению, знаков в действительности только восемь (!) были прочтены, а остальные двадцать два истолкованы. Однако из восьми знаков самому Томпсону принадлежит чтение только трех. Чтение же пяти других знаков американский профессор заимствовал у Ланды, де Рони, Томаса, которых подверг «уничтожающей» критике и сурово осудил.
В 1955 году научный «багаж» Юрия Кнорозова пополнился еще одной замечательной работой. В его переводе со староиспанского языка вышло первое на русском языке издание рукописи Диего де Ланды «Сообщение о делах в Юкатане». Советская историография получила важнейший документ по древним майя, который к тому же является литературным памятником несомненной ценности. С выходом в свет этой книги, опубликованной Академией наук СССР, рукопись Ланды перестала быть достоянием лишь сравнительно узкого круга ученых-американистов; она вошла в новый огромный мир, имя которому — советский читатель.
Но Юрий Кнорозов не только перевел текст рукописи; он подготовил к ней сложнейший справочный аппарат и написал вступительную статью. В результате вместе с рукописью Ланды вышел из печати научный труд огромного значения, содержавший оригинальное, глубокое исследование по истории и цивилизации древних майя и одновременно первый обобщающий итог работ Ю. В. Кнорозова по дешифровке письменности майя.
Работа молодого советского ученого не только удовлетворяла из года в год растущий интерес советских людей к народам Латинской Америки; она помогла его углублению, правильному пониманию прошлого и настоящего «Бушующего континента», как часто называют Латинскую Америку. И если сегодня ряды советских ученых-латиноамериканистов стремительно растут, ежегодно пополняясь все новыми и новыми молодыми силами, и мы можем теперь говорить о советской школе латиноамериканистики, в этом очевидная и большая заслуга Кнорозова и его трудов по древним цивилизациям Америки.
Тогда, в 1955 году, в Институт этнографии для защиты диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук пришел молодой исследователь, труды которого получили уже мировую известность. Но Юрию Кнорозову так и не суждено было стать «кандидатом». Ученый совет института тайным голосованием вынес иное решение: соискателю присвоили степень… доктора исторических наук.
После того как Кнорозовым была установлена система письма и в «книгах Чилам Балам» найден сравнительно обширный запас слов древнего языка майя, на котором могли быть написаны рукописи, дешифровщику предстояло приступить к последнему и самому тяжелому этапу работы. Он должен был попытаться установить языковые эквиваленты, которые так тщательно скрывались от ученых за причудливыми знаками письма майя. Иными словами, нужно было правильно распределить три сотни знаков майя на три основные категории, из которых складывается любое иероглифическое письмо. Напомним их: это идеографические знаки, передающие корни слов; фонетические — передающие слог или один звук; и знаки-детерминативы, поясняющие смысл слова («лев» — животное; «Лев» — имя собственное).
Начиная изучение иероглифических текстов майя, Юрий Кнорозов, конечно, не мог пройти мимо так называемого «алфавита Ланды». Из многочисленных зарубежных публикаций о майя он знал, что «алфавит» достаточно изучен и не имеет практического значения для дешифровки, коль скоро так утверждали все авторитеты последних лет. Переводя на русский язык сообщение Ланды, Кнорозов подробно ознакомился со всеми комментариями к «алфавиту». И, к своему удивлению, обнаружил, что никто даже не попытался полностью прокомментировать «алфавит Ланды» как единый источник.
Чтобы понять, как могло сложиться столь нелепое положение, нам придется вернуться на целое столетие назад.
Когда в 1863 году Брассер де Бурбур нашел копию «Сообщения о делах в Юкатане», содержавшую «алфавит Ланды», он решил, что получил в свои руки надежный ключ к чтению текстов майя. Но после первых восторгов наступила пора горьких разочарований. Знаки майя из «алфавита» были настолько искажены переписчиками, что их никак не удавалось обнаружить (отождествить) среди знаков рукописей. Вполне естественно, что у исследователей невольно возник вопрос: а не является ли «алфавит» фальсификацией?
Американский ученый Валентини в 1880 году написал книгу под заглавием: «„Алфавит Ланды“ — испанская фабрикация». В ней он доказывал, что в рукописях Ланды приведены вовсе не знаки письма майя, а просто-напросто рисунки различных предметов, названия которых начинаются с той буквы алфавита, под которой они изображены в сообщении (так делают в современных детских азбуках). Например, под буквой «А» в рукописи изображена черепаха (на языке майя «ак»); под буквой «Б» — дорога (на языке майя «бэ») и т. д.
Аргументы Валентини казались настолько серьезными и обоснованными, что, хотя и не все ученые приняли их, они все же произвели достаточно сильное впечатление и ослабили интерес к «алфавиту Ланды». Вскоре попытки отождествить знаки из этого «алфавита» со знаками рукописей майя и вовсе прекратились.
Между тем Брассеру де Бурбуру все же удалось опознать около трети знаков из «алфавита Ланды». Например, знак под буквой «у» очень часто встречался в иероглифических рукописях и как будто мог иметь именно такое чтение. Зато чтение ряда других знаков явно не подходило: они не были опознаны, и при попытках подставить их чтение к иероглифическим текстам получались неразрешимые головоломки.
Было совершенно ясно, что Ланда привел в своем «алфавите» лишь небольшую часть знаков майя, о чем говорил и сам. Некоторые из них встречались в рукописях настолько редко, что ускользали от внимания исследователей, не располагавших в то время ни каталогами знаков, ни справочным аппаратом к иероглифическим рукописям. Во многих разделах рукописей действительно не было знаков из «алфавита Ланды», кроме знака под буквой «у». Сейчас, когда мы знаем, что Ланда привел в своем сообщении менее одной десятой части от общего количества знаков, этому не приходится особенно удивляться; тогда же отсутствие знаков Ланды в рукописях бросало тень на весь «алфавит».
Еще большую неразбериху и путаницу вносили три примера писания слов знаками майя, приводимых у Ланды, два из которых были совершенно непонятны. По словам Ланды выходило, что, для того чтобы написать слово «лэ» («петля»), майя писали «элэ-элэ» (?). Это выглядело настолько абсурдным, что никто даже и не пытался объяснить, что, собственно, Ланда мог иметь в виду, когда приводил этот «пример».
Лишь в 1928 году французский издатель «Сообщения о делах в Юкатане» Жан Жанэ взялся прокомментировать эту головоломку. Он высказал предположение, что у майя якобы было два способа написания слов — старый и новый, появившийся уже после испанского завоевания. По «старому способу» майя записывали одним знаком целое слово. Например, слово «лэ» записывалось одним знаком «лэ». По «новому способу» майя почему-то вместо самого слова «лэ» стали записывать названия букв, из которых оно состояло, — «эл» — «э». В примере у Ланды, по мнению Жанэ, слово «лэ» («петля») записано сначала «новым», а потом и «старым» способами. Поскольку Жанэ в своем объяснении пользовался французскими названиями букв, у него получилось, что индейцы майя сразу же после испанского завоевания должны были освоить… французский язык или по крайней мере изучить французский алфавит для своего «нового способа» письма. И хотя предположение Жанэ выглядело по меньшей мере забавным, именно он ближе всех подошел к разгадке тайны «алфавита Ланды».
Неудачи, преследовавшие исследователей «алфавита Ланды», в конечном итоге породили всеобщее недоверие к нему как к достоверному источнику; среди ученых a priori считалось, что «алфавит» не заслуживает серьезного внимания.
С такими же настроениями подошел к «алфавиту Ланды» и Юрий Кнорозов. Полагая, что «алфавит» бесполезен для дешифровки, он все же решил исследовать его, чтобы во вступительной статье и комментариях к переводу «Сообщения о делах в Юкатане» дать ему хотя бы удовлетворительное объяснение, поскольку иначе его собственная работа имела бы весьма существенный пробел. Правда, при этом Кнорозов рассчитывал, что всестороннее изучение «алфавита Ланды» как единого источника может выявить какие-либо новые дополнительные данные, возможно даже полезные и для дешифровки письменности майя.
В самом деле, знакомство с «алфавитом Ланды» невольно порождало целый ряд недоуменных вопросов. Почему Ланда, сведения которого всегда отличаются исключительной точностью, именно в этом случае допускает очевидную неразбериху — попросту говоря, чепуху? Ведь иероглифы месяцев он привел абсолютно точно, следовательно, Ланда располагал сведениями о письме, а алфавит фальсифицировал? Зачем? Ведь свою рукопись он предназначал францисканским монахам, а вводить их в заблуждение ему было совершенно незачем! Что означают абсурдные примеры написания слов? Быть может, индейский «консультант» умышленно мистифицировал самого Ланду? Если так, следовало бы разобраться в существе мистификации, ибо Ланда, как уже говорилось, имел представление о характере знаков майя и обмануть его можно было бы только очень умело и тонко. Между тем написание слова «петля» в виде «элээлэ» представляется не то чтобы тонкой, а грубейшей и даже абсурдной подделкой!
Словом, вопросов возникало множество, причем какого-либо вразумительного ответа на них не предвиделось. Объяснения Жанэ были невероятными хотя бы потому, что после испанского завоевания у майя заведомо не было никакого иероглифического письма — ни «старого», ни «нового». Об этом позаботились испанские миссионеры, возглавляемые провинциалом Диего де Ландой; когда же иероглифическое письмо было уничтожено, индейцы перешли на латиницу.
Бесконечные «зачем» и «почему» лишь усиливали убежденность в необходимости попытаться полностью прокомментировать «алфавит Ланды». Вопроса «с чего начинать?» не было: располагая обширными сводками вариантов написания знаков, взятых из рукописей и других надписей майя, Юрий Кнорозов приступил к работе по отождествлению знаков из «алфавита Ланды» со знаками иероглифических текстов. Тяжелый труд продвигался чрезвычайно медленно, зато результат его оказался невероятным: все знаки алфавита Ланды (наконец с него можно снять кавычки!) были найдены в рукописях!..
Такое положение в корне меняло отношение к алфавиту. Пожалуй, теперь следовало разобраться, по какому принципу он составлялся вообще. Ланда привел в своем списке двадцать семь знаков. Он писал, что они соответствуют буквам испанского алфавита. Над каждым из знаков он написал соответствующую букву. Все буквы идут в основном в порядке испанского алфавита, однако Ланда допустил ряд отклонений. Почему? Вот это и следовало изучить. Именно характер и причины отклонений могли объяснить ход рассуждений составителя алфавита.
(Для удобства читателя здесь и дальше звуки любого языка записываются буквами русского алфавита; только там, где языковые особенности не позволят сделать это, будут допущены исключения, а в скобках указано написание соответственно буквы русского или испанского алфавита. Названия испанских букв всегда даются в русской транскрипции, а в скобках их написание, если того требует текст.)
То, что в алфавите Ланды отсутствовали некоторые буквы испанского алфавита, например Д, Ф, Г, Р, объясняется просто — этих звуков не было в языке майя, на что неоднократно указывал сам Ланда. Не вызывало особых недоумений и двойное «П»; миссионеры знаком «ПП» передавали отсутствующий в испанском языке особый звук майя. Ланда указывал и на эту особенность языка индейцев и учитывал ее.
Но дальше начинались настоящие головоломки. У Ланды букве «Б» почему-то соответствовал не один, а целых два знака майя. То же самое имело место с буквами «Л» и «Ш» (в староиспанском языке буква «икс» (X) произносилась как русское «Ш»), Может быть, два разных знака читались одинаково? Теоретически это возможно. Однако если письменность майя была иероглифической, то представлялось более вероятным, что в письме майя были скорее знаки, передающие схожие по звучанию слоги, например, «БА», «БО», «БУ», «БЕ», «БИ», образованные из одного согласного звука в сочетании с различными (или со всеми) гласными. Но в этом случае Ланда должен был бы под одной испанской буквой написать не один или два знака майя, а все пять! Однако он этого не сделал. Почему?
Проще всего предположить, что Ланда взял один или два первых попавшихся знака, однако это непохоже на него. Он любил все делать основательно и систематически (вспомним хотя бы, с какой тщательностью он провел «операцию» по уничтожению рукописей майя, если из сотен «еретических книг» до нас дошли только три!). По-видимому, у него все же были какие-то основания для выбора, но какие? Как, по какому принципу он отобрал два знака из пяти?
Сразу же захотелось убедиться в правильности предположения, что у майя действительно были слоговые знаки. Гаспар Антонио Чи сообщал, что майя писали с помощью слоговых знаков. Это немало, но все же недостаточно. Ланда, хотя и с оговорками, подтверждал это — «они пишут по слогам» — и даже привел пример, поясняющий именно такой способ написания.
Над знаками майя он поставил испанские буквы «МА — И — Н — КА — ТИ». На майя «ма ин кати» означает «я не хочу». В целом пример казался ясен. Правда, индейцы майя не писали свои знаки в строчку; кроме того, в иероглифических текстах не удалось найти ни глагола «кати» (хочу), ни местоимения «ин» («Я»). Зато знак «ТИ» стоял в текстах как раз там, где можно было ожидать предлога «ТИ» («В»).
Первый знак из этого примера — «МА» — отсутствует в алфавите Ланды (но мы знаем, что алфавит не полный); под буквой «М» приведен совсем иной знак. Второй и третий знаки из примера имеются в алфавите и стоят они под теми же буквами «И» и «Н». Четвертый знак стоит под буквой «К» (К), а в примере прочтен как «КА», то есть как слог. Это уже прямое подтверждение предположения о том, что в алфавите Ланды слоговые знаки. Тогда, может быть, и другие знаки алфавита передают слоги?.. Ланда сам в трех случаях надписал под знаком майя не букву, а слог. Интересно, чем это объясняется?..
В испанском алфавите после «И» (I) идет буква «хота» (J), передающая звук, отсутствующий в языке майя, а затем следует «К» (K). В языке майя было два варианта звука «К» — твердый и мягкий. Миссионеры обозначали мягкое «К» испанской буквой «C», которая перед «А», «О», «У» произносится как русская «К», а перед «Е» и «И» как русское «С». Твердое «К» (в русской транскрипции оно записывается так — К') обозначалось испанской буквой «К» (K). В алфавите Ланды вслед за «И» стоит знак майя, над которым написано «КА» (CA) и лишь потом уже идет знак под буквой «К» (K). Но в рассматриваемом нами примере он прочтен Ландой не просто «К», а как «К'А». Столь скрупулезно-тщательный подход к форме написания буквы, передающей, по сути дела, один и тот же согласный звук, но только мягкий и твердый, свидетельствует о том, что Ланда придавал исключительно большое значение даже правильному произношению отдельных звуков, стремясь подчеркнуть это в своем алфавите.
После «П» (P) в испанском алфавите идет буква «Ку» (Q). Эту букву миссионеры не использовали для передачи какого-либо звука языка майя, однако Ланда счел необходимым на ее месте привести два знака майя, над которыми написал «КУ» (CU) и «К'У» (KU). Таким образом, он снова подчеркнул наличие у майя двух вариантов звука «К» (мягкого и твердого).
Теперь уже можно было не сомневаться в том, что знаки алфавита Ланды передают не отдельные согласные звуки, а слоги, например, «КА», «К'А», «КУ», «К'У», «МА», «ТИ», ибо Ланда сам об этом говорит.
Все это лишний раз убеждало, что Ланда тщательно и, видимо, по какому-то специальному признаку подбирал знаки майя и испанские буквы, прежде чем соединял их вместе в своем алфавите. Похоже, наконец, стало выясняться, чем он руководствовался. Однако не будем торопиться. Лучше еще раз проверим: на месте буквы «Ку» (Q) — в испанском алфавите она так и называется «КУ» — Ланда привел слоговые знаки «КУ» (CU) и «К'У» (KU), а на месте буквы «К» (K) — она называется «КА» — он поставил слоговые знаки «КА» (CA) и «К'А» (KA).
Так вот в чем принцип и секрет алфавита Ланды! Оказывается, он подбирает слоговой знак майя, соответствующий названию испанской буквы?!
Спокойно! Нужно не торопясь, еще раз проверить столь важный вывод. И потом, может быть, звук «К» — это только исключение, а весь алфавит вовсе и не строится на подобном принципе? Впрочем, это легко узнать. Если таков принцип всего алфавита Ланды, то знак майя под буквой «Б» читается не как «Б», а «БЭ», поскольку таково ее название. К сожалению, знак встречается в рукописях майя только один раз; этого явно мало для проверки правильного чтения. Однако и в этом единственном случае все же получилось вполне осмысленное чтение: «ТИ БЭ» (оба знака по Ланде), что означает на майя «В ДОРОГЕ».
Следующая буква в испанском алфавите «С»; она называется «СЭ». Хотя, как указывалось, она читается двояко (и как русское «С», и как русское «К»), миссионеры в транскрипциях слов или текстов на язык майя (то есть когда они писали латиницей) всегда употребляли эту букву как мягкое «К» (звук «С» передавался буквой «Z»). Если же Ланда действительно приводил слоговые знаки, соответствовавшие названиям испанского алфавита, он не должен был учитывать эту особенность, и знак майя под буквой «С» следовало читать «СЭ». Это сразу же подтверждается: название месяца «СЭК» было записано двумя знаками «СЭ-КА», причем оба они в алфавите Ланды! Сомнения окончательно исчезли. Алфавит Ланды наконец «заговорил» в полный голос, а это означало огромный шаг вперед на пути дешифровки письменности майя!
Когда выяснилось, что знаки майя в алфавите соответствуют названиям испанских букв, Юрий Кнорозов решил, что настало время попытаться разобраться и в двух примерах-головоломках написания слов. Это было важно еще и потому, что Ланда привел их в подтверждение (!) правильности своего алфавита, хотя на деле все получилось наоборот. Как раз «примеры» больше всего запутывали исследователей; именно они были той последней каплей, а вернее, тем ушатом холодной воды, который «отгонял» дешифровщиков от алфавита.
В первом из них, по словам Ланды, записано слово «ЛЭ» («петля», «силок»). Знак, над которым надписано «ЛЭ», в алфавите Ланды стоит под буквой «Л» (L); по-испански она называется «ЭЛЭ». Но у Ланды записано не «ЛЭ», а целое «Э-ЛЭ-Э-ЛЭ» (?!?).
Вглядитесь внимательно в этот «комплект» из двух букв! Только очень внимательно, и вы тогда поймете, в чем дело.
В старину в русских школах учитель диктовал ученикам: «Напишите, дети, слово „баба“. „БУКИ-АЗ-БУКИ-АЗ“… баба!» Вот эти же самые, но только испанские «буки-аз-буки-аз» и записал писец, видимо, под диктовку Диего де Ланды. Диктуя слово «ЛЭ», Ланда вначале назвал его по буквам, а затем и целиком: «ЭЛЭ» (название буквы «Л»), «Э» (название буквы «Э», совпадающее с ее звучанием) — «ЛЭ» («петля»). Писец на всякий случай записал все, что произнес будущий епископ, и тогда-то и родилось столь непонятное и абсурдное «Э-ЛЭ-Э-ЛЭ»!
Чтобы проверить свою блистательную догадку, Юрий Кнорозов начал искать слово «ЛЭ» в рукописях майя и нашел его: оно было записано там с помощью знаков «ЛЭ» и «Э», указанных в алфавите Ландой!
Теперь можно было перейти ко второму примеру, столь же непонятному и абсурдному. Естественно, что сразу же возникла мысль о «диктанте»: может быть, и здесь сплоховал писец? Ланда указывал, что в примере третий знак обозначает на майя слово «ХА» («вода»), а между тем вместо этого над знаком стояло «АК-ЧЕ-АХА» (?!):
Попробуем продиктовать слово «ХА» по буквам, произнося по-испански названия букв: «ХОТ-А»… «ХА». Что-то не получилось, а ведь это единственный вариант произношения названий букв, которые соответствуют нужным звукам слова майя! Правда, три последние буквы-звуки точно совпадают, но что делать с четырьмя первыми?
И тогда исследователя выручают знания и память. В испанском алфавите есть «немая» буква «h». Она сохранилась только по традиции и не произносится. Но миссионеры использовали ее при письме на майя латиницей для передачи звука… «Х»! Название же этой буквы «аче»! Теперь снова продиктуем слово «ХА» по буквам: «АЧЕ-А»… «ХА»! Вроде бы все получилось, но только в рукописи у Ланды одна «лишняя» буква: «АК-ЧЕ-А-ХА». Откуда она взялась? Попробуйте произнести громко вслух «АЧЕ-А …ХА», и вы легко услышите этот недостающий звук. По-видимому, писцу также показалось, что между «А» и «Ч» он «услышал» еще «К».
Так была разгадана еще одна головоломка: третий знак во втором примере следовало читать просто «ХА» («вода»), как правильно указывал сам Ланда.
Алфавит Ланды был полностью реабилитирован. Произошло это не сразу и не случайно. Потребовались годы напряженного труда. Невероятно трудным оказалось опознание знаков алфавита, их отождествление со знаками рукописей. Мы уже говорили, что переписчики сообщения допустили много искажений, перерисовывая знаки майя из алфавита Ланды. Однако и сами иероглифические рукописи майя написаны часто небрежно, без должного каллиграфического искусства и старания. Они ведь не предназначались для чужеземных читателей и для чтения через тысячу лет! Их писали для повседневного пользования. К тому же почерки древних писцов не могли быть одинаковыми, как не одинаковы почерки окружающих нас людей.
Однако само по себе опознание знаков еще ничего не давало. Необходимо было понять смысл старинных терминов, которые Ланда употреблял в своей рукописи (например, «слог» он называл «частью»), выяснить, как произносились испанские буквы и как они назывались во времена, когда писалось сообщение. Не менее сложным оказался вопрос о диктовке, о ее форме, ибо о том, что Ланда диктовал, а не сам писал оригинал рукописи, мы можем лишь догадываться.
Наконец, была еще одна грозная опасность, постоянно поджидающая каждого исследователя, преодолеть которую бывает необычайно трудно. Речь идет порой о необоримом соблазне, часто бессознательном, принять желаемое за действительное и внести соответствующие «исправления» в исследуемый документ. Как правило и к Великому сожалению автора «исправлений», они, эти «исправления», впоследствии отвергаются, но не в порядке самокритики, а критики со стороны. Хорошо зная об этом, Юрий Кнорозов после долгих проверок и перепроверок все же рискнул предложить два исправления к алфавиту Ланды. Первое из них заключается в следующем: знак майя под испанской буквой «Т», почему-то стоящей не на обычном для нее месте в конце испанского алфавита, а в самом его начале (сразу после третьей буквы «С»), как выяснилось, по другим данным имеет чтение «КЭ». По-видимому, Ланда и здесь привел два чтения буквы «С», соответствующие ее двоякому чтению: «СЭ» и «КЭ». Основываясь на этом, Кнорозов считает, что при копировании рукописи могла вкрасться простая ошибка: писец спутал испанские буквы и вместо «К» поставил «Т» (возможно, его смутило, что буква «К» стояла и в другом месте алфавита).
Вторая поправка Ю. Кнорозова относится к предпоследнему знаку алфавита Ланды. В алфавите над двумя знаками майя написана буква «У» (U). Первый из них действительно, так и читается — «У». Это подтверждено многочисленными примерами из иероглифических рукописей. Знак под вторым «У» явно не мог иметь такого чтения. Между тем в испанском алфавите предпоследней буквой является «игрек» (Y), читающийся как «ЙЕ». Юрий Кнорозов решил, что и здесь также произошла описка, кстати довольно распространенная и в наши дни (читатель наверняка не раз ловил себя на подобных описках): вместо буквы «Y» писец вывел «U». То, что предпоследний знак майя из алфавита Ланды должен читаться «ЙЕ», позднее было подтверждено и другими данными.
А теперь о главном: Диего де Ланда правильно записал весь свой алфавит. Он составлен с большим знанием дела, хотя сам Ланда рассматривал его только как иллюстрацию. Единственная ошибка Ланды — это недоразумение с двумя первыми примерами записи слов; две другие появились позже по вине переписчиков.
По-видимому, в составлении и записи алфавита принимали участие три человека: Ланда, монах-писец и специально приглашенный для составления алфавита «консультант» по вопросам иероглифической письменности майя; будущий епископ, очевидно, не владел ею. Ланда называл букву испанского алфавита и вместе с «консультантом» подыскивал наиболее близкие грамматические частицы из языка майя. Затем «консультант» рисовал соответствующий знак из иероглифического письма, а писец сверху выводил испанскую букву.
Все шло хорошо; удалось даже учесть особенности произношения некоторых согласных, однако, когда дело перешло к написанию примеров, возникли недоразумения.
Самое удивительное, что Ланда не исправил ошибку. Возможно, он настолько доверял своему писцу, что даже не считывал после него текста? На Ланду, судя по его характеру, это непохоже, но… именно эта ошибка и не очень качественное изображение переписчиками знаков майя в алфавите Ланды поставили в тупик несколько поколений исследователей древней письменности майя! Примеры-головоломки и опознание знаков было настолько трудным делом, что оно оказалось не под силу даже такому знатоку майя, как Эрик Томпсон, составитель наиболее подробного и полного каталога знаков майя.
Несмотря, на досадные ошибки в алфавите Ланды и в примерах написания слов иероглифическими знаками майя, Юрий Кнорозов не мог не восхищаться глубокой продуманностью, логичностью и почти безупречной точностью этого документа, который на невероятно малом материале раскрыл сущность иероглифической письменности древних майя. Именно поэтому его заинтересовал вопрос: кто, кроме Ланды, был автором этого документа? Кем был индейский «консультант», как его звали и почему Ланда привлек именно его к своей работе над алфавитом?
Иероглифическим письмом владели только жрецы майя, да и то не все. Кроме них, письму могли быть обучены лишь очень знатные лица, изучавшие науки, как писал Ланда, из любознательности. Но жрецы, уцелевшие от побоищ, были смертельными врагами монахов — своих конкурентов по «ремеслу». Ланда прямо указывает, что «более всего неприятностей, хотя и тайно, монахам причиняли жрецы, которые потеряли свою службу и доходы от нее». Неоднократно упоминавшийся нами «консультант» Ланды Гаспар Антонио Чи получил испанское образование и, конечно, не допустил бы при диктовке таких ошибок. Кроме того, весьма сомнительно, чтобы он знал иероглифическую письменность: с пятнадцати лет он обучался у испанских монахов.
Знакомство с индейским «окружением» Ланды приводит Юрия Кнорозова к выводу, что «консультантом» по иероглифике майя у будущего епископа мог быть только На Чи Коком, последний правитель Сотуты. Во время конкисты Юкатана он оказал испанцам отчаянное сопротивление, но был взят в плен, принял христианство и стал именоваться дон Хуан Коком. Ланда был дружен с ним; они часто и подолгу беседовали; от него он узнал и записал историю Юкатана. Ланда упоминает вскользь, что дон Хуан показывал ему иероглифическую рукопись, доставшуюся от деда, сына последнего правителя могучего города-государства Майяпана (династия Кокомов правила Юкатаном с 1244 года), погибшего в 1541 году при разгроме этой столицы майя испанскими завоевателями. Просвещенный правитель Сотуты, имевший иероглифические рукописи, очевидно, умел их читать, но испанской грамоте (а тем более французской — вспомните гипотезу француза Жанэ!) не обучался и, конечно, понятия не имел об испанском способе диктовать слова по буквам.
Один из последних знатоков письменности майя, На Чи Коком, хотя и принял христианство и даже «дружил» с провинциалом Диего де Ландой, втайне оставался верен религии и обычаям своего народа. Незадолго до смерти На Чи Коком приносил богам человеческие жертвы, надеясь на выздоровление. Но боги не пожелали сохранить ему жизнь и тем спасли его от пыток в застенках инквизиции. Он умер в 1561 году, за несколько месяцев до начала инквизиционного следствия об «отступничестве от христианства», которое вел его «друг» Диего де Ланда. Брат На Чи Кокома, также оставшийся тайным язычником, не ожидая окончания следствия инквизиторов, повесился. Ну а что произошло в городе Мани 12 июля 1562 года, читатель уже знает.
Иероглифические знаки в «Сообщении о делах в Юкатане» были начертаны рукой последнего потомка когда-то всесильных властителей Юкатана. Он сделал это по просьбе своего «друга» — первого провинциала единой церковной провинции Гватемалы и Юкатана Диего де Ланды. И пока один из них старательно выводил на бумаге замысловатые знаки, умевшие «говорить» языком его древних предков, другой хладнокровно обдумывал, как раз и навсегда уничтожить все то, что связывало народ майя с его недавним и далеким прошлым. Возможно, они улыбались друг другу, хотя их сердца горели неугасимой ненавистью, и наверняка никто из них не догадывался, что столь удивительный симбиоз четыре столетия спустя поможет приоткрыть завесу над великой тайной жрецов майя.
Таково происхождение уникального источника, известного под названием «алфавит Ланды», и история его реабилитации.
Итак, мы подошли к последнему этапу длинного и тяжелого пути. Позади остались многие годы кропотливого и сложного труда, пролетевшие быстро, почти незаметно. Взбираясь на крутую вершину познания тайны письма жрецов майя, молодой дешифровщик, подобно скалолазу, преодолевал многочисленные препятствия. И вот остался последний и самый крутой подъем. Он требует полной отдачи сил, опыта и знаний, накопленных годами. Любая, даже малейшая ошибка отбросит исследование назад, и тогда найдутся ли силы, чтобы вновь попытаться достичь столь желанной вершины поиска?!
Триста знаков! Много это или мало? Как, по какому принципу собираются они вместе, заполняя страницы рукописей или каменные барельефы стел?..
В большинстве языков мира, в том числе и в языках семьи майя-кичэ, склонение и спряжение связаны с появлением в начале и конце слога грамматических показателей. В русском языке такими грамматическими показателями являются, например, хорошо знакомые нам окончания падежей, не имеющие сами по себе смысла и относящиеся к какому-нибудь осмысленному (знаменательному) слову. К грамматическим показателям относятся также различные частицы, предлоги, союзы. Именно они, словно сцепщики железнодорожного состава, скрепляют вместе разрозненные отдельные слова, связывая их в осмысленное предложение. При увязке слов друг с другом очень важную роль играет также их порядок в предложении, свойственный данному языку.
Приведем наипростейший пример. Возьмем пять слов: комната, стол, стоять, красный, зеленый. Заложена ли какая-нибудь идея (смысл) в этом наборе слов? По-видимому, нет. Однако, «включив» грамматические показатели русского языка, мы получим осмысленное предложение: «В красной комнате стоит зеленый стол».
В тексте, написанном известным или неизвестным письмом, корню слова (если это слово повторяется) Должна соответствовать устойчивая группа знаков. Грамматическим же показателем в начале или конце слова должны соответствовать меняющиеся и заменяющие друг друга знаки (Кнорозов называет их «переменными») перед или после устойчивой группы знаков.
Вновь обратимся за примером к русскому языку: в русском тексте сочетание трех букв (знаков) «дом» будет устойчивым, а падежные окончания — «дом-а», «дом-у», «дом-ом» — будут передаваться «переменными» буквами (знаками) «а», «у», «ом».
Языку майя, как уже говорилось выше, не чужды обе грамматические категории, и Кнорозов счел необходимым прежде всего выявить в иероглифических текстах майя устойчивые группы знаков (передающие корни слов древнего языка) и связанные с ними переменные знаки (передающие грамматические показатели). Следовало предположить, что их общее количество не должно быть велико, и их можно будет сопоставить с грамматическими показателями в текстах майя колониального периода («книги Чилам Балам»), записанных латиницей.
Работа по выявлению переменных знаков шла мучительно медленно и была чрезвычайно громоздкой. Ведь каждое сочетание знаков (иероглиф) приходилось прослеживать по всем рукописям и надписям майя. При этом постоянно возникали затруднения.
Мало того, что в иероглифических рукописях часто встречаются стертые и полустертые места, оборванные страницы и другой «производственный» брак, причиненный временем и не всегда умелым хранением этих текстов. Выяснились и иные враги дешифровщика: некоторые разделы рукописей, особенно Мадридской, были написаны на редкость небрежным почерком и к тому же со множеством ошибок (куда смотрели старшие жрецы?!). Не лучше обстояло дело и с каменными книгами — стелами: тропические ливни сильно размыли поверхность камней с надписями. На опознание многих знаков, различные проверки и перепроверки приходилось тратить слишком много времени и сил.
В результате проделанной работы Кнорозов свел иероглифы в группы. В каждую входили иероглифы, имеющие одинаковые устойчивые знаки и различные переменные, то есть различные грамматические показатели. Теперь можно было свести вместе слова с одинаковыми грамматическими показателями. По сравнению со сделанным такая работа была относительно несложной.
Сплошная регистрация всех случаев появления в тексте каждого иероглифа позволила одновременно выявлять и статистические данные о них. Самый простой способ применения статистики для целей дешифровки состоит в том, что подсчитывается, сколько раз каждый знак встречается в исследуемом неизвестном тексте; это абсолютная частота. Заручившись такими данными неизвестных нам знаков, следует подобным же образом обсчитывать тексты майя, записанные латиницей, то есть известными нам знаками — буквами. Зачем? Чтобы сопоставить неизвестные знаки с буквами (или группой букв), имеющими ту же частоту в известных текстах.
Однако в ряде разделов рукописей майя настойчиво повторяются отдельные иероглифы, очень редко встречающиеся в других местах. При сплошном подсчете легко может оказаться, что знак имеет большую частоту за счет многократного повторения одного и того же иероглифа, то есть за счет частого повторения какого-нибудь слова в некоторых разделах текста. В этом случае абсолютная частота знака (ровно как и иероглифа, в состав которого он входит) будет отражать не особенности языка, а особенности данного специфического текста с часто повторяющимся отдельным словом или словами (например, в тексте, рекламирующем, скажем, пылесос, слова «пылесос» и «пыль» будут повторяться значительно большее число раз, чем в любом другом). Чтобы избежать подобной ошибки, можно при подсчете частоты пропускать повторения одного и того же иероглифа (слова), получая относительную частоту, не зависящую от особенностей текста.
Однако установления абсолютной и относительной частоты знаков было еще недостаточно. Поэтому Кнорозов считал ближайшей задачей изучение переменных знаков, передающих грамматические показатели. Нужно было выявить частоту переменных знаков, а это означало, что при подсчете частоты нужно учитывать только те случаи, когда знак передает грамматический показатель, то есть стоит перед или после корня слова.
Вновь прибегнем к примеру из русского языка. Для того чтобы установить частоту показателя дательного падежа — «у» (в словах «дом-у», «храм-у», «пруд-у» и т. д.), нужно подсчитать, сколько раз буква «у» встречается в конце определенных слов, но при этом отнюдь не следует учитывать случаи, когда она входит в состав корня (как в слове «пруд»)!
Изучение частоты знаков, занимающих определенное место (позицию) в словах, получило название «позиционной статистики». Точный язык цифр — математический анализ снова пришел на помощь молодому советскому исследователю. С помощью позиционной статистики можно было сравнительно легко сопоставить грамматические показатели языка иероглифических текстов майя с грамматическими показателями языка майя колониального периода, сохранившегося в «книгах Чилам Балам».
Но Кнорозов не спешил начать сопоставление грамматических показателей древнего и нового языков майя, хотя выявление переменных знаков и их позиционной частоты давало такую возможность. Он решил еще более основательно подготовиться к преодолению последних и самых трудных шагов, все еще отделявших его от заветной цели. Поэтому он подвергает исследованию порядок слов в предложениях майя, используя свой метод позиционной статистики. Но теперь он применяет его уже не к отдельным знакам, а к целым иероглифам.
Выяснилось, что на втором и третьем местах в предложениях всех типов, как правило, стоят иероглифы, не имеющие в своем составе переменных знаков. Были все основания считать, что иероглифы этой группы передают подлежащее. В самом деле, именно подлежащее, то есть обычно имя существительное в именительном падеже, имеет меньше всего грамматических показателей.
Другая группа иероглифов отличалась, наоборот, наибольшим количеством переменных знаков. Иероглифы этой группы стояли, как правило, на первом месте в предложениях почти всех типов. Судя по большому числу переменных знаков, эти иероглифы должны были передавать глагольное сказуемое. По ходу дальнейших исследований оказалось, что иероглифы, передающие сказуемое, подразделяются на две группы, каждой из которых свойственны свои грамматические показатели. После иероглифов одной группы в предложениях стояло сразу подлежащее, тогда как после иероглифов другой почти всегда появлялись особые дополнительные иероглифы, а подлежащее отходило на третье место. Естественнее всего было отождествить первую группу с непереходными глаголами, а вторую — с переходными, требующими дополнения. Так оно и оказалось, ибо и в языке майя XVI века был аналогичный порядок слов в предложении. На первом месте обычно стояло глагольное сказуемое, а подлежащее занимало второе место или третье, если после сказуемого шло дополнение.
Только теперь Кнорозов располагал достаточно четкой классификацией иероглифов. О каждом из них можно было сказать, с какими грамматическими показателями он употребляется, какую часть речи передает и какую роль играет в предложении.
Казалось, можно переходить к последовательному сопоставлению грамматических показателей языка иероглифических текстов, то есть неизвестного языка и языка майя XVI века, известного нам. Известного? Однако оказалось, что грамматика «известного» языка изучена довольно слабо. И снова пришлось отложить решающий штурм и надолго засесть за изучение грамматики по текстам майя, записанным латиницей, и только после этого заняться подготовкой сравнительных материалов — выявлением набора грамматических показателей и их частоты в текстах XVI века.
Это была наиболее тяжелая и изматывающая работа. Она требовала абсолютной внимательности. Если возникали сомнения в правильности подсчета, нужно было начинать его с самого начала, и так по нескольку раз. Но самое обидное: не было никакой гарантии, что получаемые с таким трудом данные пригодятся для дальнейшей дешифровки. Так оно и было в ряде случаев, когда единственным результатом проделанной работы являлось выяснение того, что изучаемый грамматический показатель не имеет никаких аналогии в древнем языке. Неудивительно, что при первой же возможности в дальнейшем и Кнорозов, и другие исследователи стали перекладывать такого рода работу на «плечи» вычислительной техники.
Однако в целом расчеты Кнорозова на то, что сопоставление древних переменных знаков с известными грамматическими показателями (из языка XVI века) окажется сравнительно легким, вполне оправдались. В центр внимания исследователя попало несколько знаков, передающих употребительные грамматические показатели. Эти знаки оказались как бы в медленно, но верно сжимающемся кольце. Каждая новая дополнительная характеристика этих переменных знаков была подобна новому, появлявшемуся из засады щупальцу спрута. Они, эти щупальца-знаки, обвивались вокруг жертвы, неуклонно приближали свою привязку.
Среди переменных знаков особо выделялся знак
Он сочетался и с глаголами и с существительными и имел рекордную позиционную частоту. Такая же высокая частота в текстах XVI века была только у одного грамматического показателя — префиксо-местоимения «У» («он», «его»). Здесь не могло быть ошибки — знак определен точно, ему найден языковой эквивалент!
Сопоставление ряда других переменных знаков с известными грамматическими показателями также не составило особого труда. Наиболее часто встречающийся переменный знак
Но не все шло так гладко. Огромные затруднения встречались в тех случаях, когда произношение сильно изменилось. Например, употребительному суффиксу непереходных глаголов
Так была решена ближайшая главная задача. Однако сопоставление грамматических показателей языка иероглифических текстов с известными грамматическими показателями языка майя XVI века еще не означало действительного чтения знаков. Отнюдь не исключено, что древние суффиксы или предлоги произносились иначе, чем в XVI веке. Чтобы установить их действительное чтение, нужно перейти к следующему этапу — чтению слов. Этот этап и был конечной целью — завершением дешифровки.
Но как, на основе каких данных можно попытаться прочесть сами слова? Существует ли такая возможность?
Кнорозов рассуждал следующим образом: если знак, передающий, например, предлог, который в XVI веке произносился как «ти», действительно имел такое чтение, тогда можно прочесть слова, в которых знак употребляется уже не как грамматический показатель, а для записи корневой части слова. Ведь знак должен читаться одинаково во всех случаях! Но чтобы считать чтение знака окончательно установленным, необходимо прочесть не меньше двух разных слов с этим знаком. Это и есть так называемые перекрестные чтения.
Установив, что знаки
Это чтение подтвердилось в словах
Цепляясь один за другой, знаки майя постепенно открывали дешифровщику свои сокровенные тайны, как раскрывает тайну кроссворда правильно найденное слово. Разумеется, чтение каждого нового неизвестного знака требовало перебора различных вариантов, пока не находился единственно правильный. Однако количество таких вариантов было уже сравнительно невелико, и с каждым новым расшифрованным и прочтенным словом их становилось все меньше и меньше.
Позиционная статистика — оригинальная система дешифровки неизвестных письмен, предложенная Кнорозовым, получила всеобщее признание и стала широко использоваться при дешифровке текстов древних народов, письмена которых считались навсегда утерянными. Именно она позволила включить в эту работу «думающие машины», решающие сложнейшие проблемы лингвистики на основе математического анализа.
Теперь непонятные, таинственные знаки неизвестных письмен не кажутся такими недоступными, непокорными. Благодаря титаническому труду Кнорозова мы твердо знаем, что каждый из них должен иметь свойственную только ему, вполне определенную частоту (повторяемость) и занимать определенное место в «блоке» — сочетании знаков. Иными словами, знаки имеют свой определенный «паспорт» с вполне точной «пропиской» (позицией в блоке) и частотой (повторяемостью). В иероглифической письменности в соответствии с этим «паспортом» и происходит разделение знаков на корневые, грамматические и фонетические, хотя и возможны случаи, когда один знак может являться владельцем целых двух «паспортов».
Итак, слово предоставляется жрецам. Четыреста лет молчали они, вернее их тексты, и только сегодня мы наконец услышим таинственную речь, некогда звучавшую в мрачных покоях причудливых храмов и дворцов, на крутых ступенях гигантских пирамид, устремленных в бесконечную небесную высь, таинственную речь, высеченную рукой человека на огромных каменных стелах священных городов могучего и талантливого народа майя.
— Читайте и слушайте! Говорит история! Жрецы майя открывают свою великую тайну!!!
| Фонетическое чтение | Перевод[5] |
|---|---|
| ЧУН-ХИ МА-ХО К'АН-ИУУ-ААН У-МАМ МОШ У-КУЧ КА-КА-ААН У-НИЧ |
(Год) начинается на Юге его покровитель — Желтый зверь его ноша — Бог огня его доля (обилие) зерна |
| ЧУН-ХИ ЛА-К'ИН-ИЛ ЧАК-ИУУ-ААН У-МА-НАБ ТОК-ТУН ХИШ САК-ТУН К'АН-ТУН У-КУЧ |
(Год) начинается на Востоке его знамение — Красный зверь (Это) время копий, время ягуаров его ноша — засуха |
| ЧУН-ХИ ХАМ-ШИБ САК-ЙУУ-ААН У-МАМ ООЧ-ИН У-КУЧ УМ-ТУН ЛОМ-ХА (?) |
(Год) начинается на Севере его покровитель — Белый зверь его ноша — пища (будет) круглый год изобилие (?) |
| ЧУН-ХИ ЧИ-К'ИН-ИЛ ЕК-ИУУ-ААН У-МАМ УМ-ЦЕК' У-КУЧ ИЕ-КАМ-ИЛ ТУН |
(Год) начинается на Западе его покровитель — Черный зверь его ноша — Владыка черепов отмечен смертью год |
Итак, мы впервые прочли иероглифический текст и его русский перевод. Это начало раздела о четырехлетнем цикле Календарного круга из Дрезденской рукописи майя. В основе всех трех известных рукописей майя лежит описание календаря и связанных с ним религиозных обрядов. Чтобы лучше разобраться в содержании текстов рукописей, нам придется познакомиться с жреческой терминологией и еще раз совершить экскурс в далекое прошлое народа майя.
Несколько слов, поясняющих терминологию жрецов. Цветные звери — это Чааки — боги ветров, несущие дождь; чаще их просто называют «богами дождей». Окраска каждого из них строго соответствует цвету стороны света («мировому дереву»), где находится его постоянная «резиденция». Поскольку именно от Чааков зависит выпадение осадков, играющих первостепенную роль в жизни земледельца, они занимают одно из самых почетных мест в Пантеоне богов майя. Считалось, что Чааки в строгой последовательности поочередно правят в каждом четырехлетнем цикле только одним годом, придавая ему свои характерные особенности. Жрецы обязаны были напоминать людям об этих особенностях — предзнаменованиях и требовать жертвоприношения, соответствующие привычкам, вкусу и рангу своих «подопечных». Но ритуалы, предзнаменования и иная религиозная оправа календаря нас интересуют гораздо меньше, чем сам календарь майя. Куда важнее разобраться в процессе его возникновения.
Современная наука позволяет утверждать, что Америка была заселена человеком (из Азии через Берингов пролив) еще в период верхнего палеолита, то есть приблизительно 30000 лет назад. Древнейшие племена, ставшие уже «американскими», жили в так называемом «плато прерий» (североамериканские штаты Аризона, Техас и др.). Прошли тысячелетия, и численность племен возросла настолько, что им уже не хватало местных ресурсов питания, добываемых собирательством и охотой. Куда идти в поисках пищи? На север? Но память хранила воспоминания о снежных полях, горах льда и страшном холоде, перед которым человек чувствовал себя совершенно беззащитным. И тогда ответ приходил сам собой: нужно идти на юг — там тепло, там солнце!
Чтобы сохранить жизнь, людям нужна была прежде всего вода. Без транспортных средств широкие открытые пространства были непреодолимы, и племена отправлялись в путь вдоль рек, по берегам озер, придерживаясь спасительных «резервуаров» воды.
Однако здесь людей поджидала новая беда: колоссальные участки земли оставались необжитыми, в то время как долины рек и озер быстро перенаселялись. А сзади, то есть с севера, наседали племена; движение на юг ни на мгновение не прекращалось.
Племена майя, или, точнее протомайя, приблизительно пять тысячелетий назад «застряли» на перешейке, соединяющем Южную и Северную Америку. Новые земли оказались исключительно благодатными. Кругом по берегам многочисленных озер можно было собирать немало съедобных корней водяной лилии, а леса изобиловали дичью, из которой особо лакомыми были олени и индюки. Правда, в прибрежных зарослях прятались гигантские кайманы; сюда частенько заглядывали и ягуары. Но и тут был найден выход: майя стали поклоняться «владыкам пищи» — кайманам и ягуарам.
В горных местностях Гватемалы индейцы майя натолкнулись на растение, зерна которого напоминали своей формой женскую грудь. Они так и назвали его — «ИШ ИМ» — «маленькая грудка», но прошло еще много столетий, прежде чем дикое растение стало удивительной сельскохозяйственной культурой — кукурузой! Вот тогда-то майя действительно перестали зависеть от прихотей природы, ибо обеспечение пищей уже находилось в их собственных руках.
Однако дело оказалось совсем не из легких: то вдруг солнце иссушит землю, и посевы погибнут от жары; то тропические ливни зальют поля, и зерна сгниют в земле; то вдруг подует северный ветер, и за пару дней холод уничтожит еще не окрепшие ростки кукурузы… Потеря урожая означала голод и смерть племени. Именно они — голод и смерть — заставили людей понять, вернее разобраться в чрезвычайно важном явлении: солнце, дождь и ветер отнюдь не появлялись «вдруг». Во всем своя закономерность. Например, посевы никогда не погибали, если зерна высаживались в землю с первыми дождями.
Ну а как определить, когда начнутся дожди? Ведь один день никак не отличишь от другого?
Как и во всех других древних земледельческих странах, например в Египте или Китае, майя обратились за ответом к небу. Почему?
Собиратель и охотник всегда нуждался в постоянно действующих ориентирах, чтобы находить дорогу домой. Река или вершина горы не были надежны — в зарослях сельвы они легко терялись из виду. Если же охотнику в поисках дичи приходилось удаляться от дома на расстояние нескольких дней пути, он заведомо знал о непригодности подобных ориентиров.
Страшная и таинственная ночь часто заставала его далеко от хижины. Охотника окружала непроглядная тьма, и только на небе горело бесконечное множество разноцветных светлячков. Люди обнаружили, что один из них вечно неподвижен; он стоит всегда на одном и том же месте; на него можно положиться.
Так Полярная звезда стала ориентиром, и не только для майя, но и для всех народов северного полушария. Другие созвездия и солнце стали естественными часами — они говорили, скоро ли наступит утро или ночь.
Солнце было не только самым крупным небесным светилом, но и самым точным и пунктуальным. Оно не могло не попасть в центр внимания наблюдателей, а попав в него, именно Солнце раскрыло людям секрет времени. Путем длительных наблюдений было установлено, что не все дни одинаковы; более того, имеются четыре особых дня: дважды (21 марта и 23 сентября) бывает равноденствие, когда день и ночь равны; а дважды (22 июня и 23 декабря) — солнцестояние. Эти дни и стали той основой, на которую майя нанизали свой календарь. Чтобы точно фиксировать «особые дни» и, следовательно, содержать в порядке календарь, были построены целые комплексы из храмов, дворцов и каменных стел; их по справедливости ныне называют обсерваториями древних майя. С их помощью жрецы с абсолютной точностью ежегодно определяли день начала посевов (12 мая), своевременно рассылая по всей стране гонцов с приказом начинать сев.
Но календарь, основанный на явлениях природы, создавался одновременно и параллельно с персонификацией этих явлений в виде божеств, а божества как существа одушевленные требовали к себе специального отношения — их нужно было уважать, ублажать, боготворить. Так появились главные, по существу, сельскохозяйственные боги дождей и ветров.
Древнейшие земледельцы всего мира считали, что только от их прихоти зависит урожай, но жрецы, специализировавшиеся в течение многих столетий и даже тысячелетий на наблюдении за небесными явлениями, имели другую точку зрения: сами боги подчиняются каким-то вселенским законам. Правда, иногда боги позволяли себе известные вольности, выходя за рамки этих законов, и, чтобы избежать подобных отступлений, требовалось точно знать, где в данное время должен пребывать тот или иной бог, что в данный момент ему нравится и какую жертву следует принести… Важно было также разбираться во взаимоотношениях богов; это давало возможность вовремя обратиться именно к тому из них, кто был в состоянии поставить на место разгулявшегося нарушителя законов и тем самым защитить людей от почему-то рассвирепевшего или озлобившегося на них божества.
Иероглифические рукописи служили практическим руководством жрецов. Если же отбросить в сторону все религиозные наслоения, то календарь, а следовательно, и рукописи определяли конкретные астрономические сроки основных сельскохозяйственных работ: выжигание леса под новые участки посевов, сроки самих посевов и обработки полей, уборки урожая…
Мы приносим читателю свои извинения за некоторые повторы, но, к сожалению, без них трудно понять «поведение» разноцветных богов и причины их появления в текстах рукописей майя. Зато теперь можно снова и с большим успехом вернуться к иероглифическим текстам майя (Дрезденская рукопись, стр. 58, 59, 60).
| Перевод | Комментарий |
|---|---|
| СПУСТИЛСЯ НА СЕВЕР БЕЛЫЙ МУЖ, НЕСУЩИЙ ДОЖДЬ. 16 ДНЕЙ. ИНДЮК. МЕД. |
Белый бог ветра опустился на Севере. Он приносит дождь. 16 дней он пробудет там. Богу следует приносить в жертву индюка и мед, чтобы он вел себя без отклонений от нормы. |
| СПУСТИЛСЯ НА ЗАПАД ЧЕРНЫЙ МУЖ, НЕСУЩИЙ ДОЖДЬ. 16 ДНЕЙ. ИГУАНА. |
(Последующие тексты, переведенные на русский язык, построены по такой же схеме. |
| СПУСТИЛСЯ НА ЮГ ЖЕЛТЫЙ МУЖ, НЕСУЩИЙ ДОЖДЬ. 16 ДНЕЙ. РЫБА. |
Счет дням ведется по календарю; в рукописи указаны точные даты, которые мы не приводим из-за сложности и фактической ненужности.) |
| СПУСТИЛСЯ НА ВОСТОК КРАСНЫЙ МУЖ, НЕСУЩИЙ ДОЖДЬ. 16 ДНЕЙ. КУКУРУЗА. |
|
| СПУСТИЛСЯ НЕСУЩИЙ НА ВОСТОКЕ НА КРАСНОЕ ДЕРЕВО. 13 ДНЕЙ. |
|
| СПУСТИЛСЯ НЕСУЩИЙ НА СЕВЕРЕ НА БЕЛОЕ (ДЕРЕВО). 13 ДНЕЙ. |
|
| СПУСТИЛСЯ НЕСУЩИЙ НА ЗАПАДЕ НА ЧЕРНОЕ ДЕРЕВО. 13 ДНЕЙ. |
|
| СПУСТИЛСЯ НЕСУЩИЙ НА ЮГЕ НА ЖЕЛТОЕ ДЕРЕВО. 13 ДНЕЙ. |
Вполне понятно, что жрецы придавали исключительное значение правильному определению наступления нового года. Любая ошибка в летосчислении грозила страшнейшими бедствиями уже не отдельным племенам, а целым городам-государствам.
Ниже следует перевод из Мадридской рукописи (стр. 34, 35, 36, 37) с указанием дней, с которых начинается каждый новый год Календарного круга.
| Перевод | Комментарий |
|---|---|
| ПРАВИТ ЧЕРНЫЙ МУЖ, НЕСУЩИЙ НА ЗАПАДЕ, 10 — КУ 1 — КУ 5 — КУ 9 — КУ 13 — КУ |
Черный бог ветра, несущий дождь, правит на Западе каждым годом 52-летнего цикла, начинающимся со дня «КУ» (позднее название дня изменилось на «КОВАК»). Каждое четырехлетие начиналось именно с этого дня, однако нумерация дней менялась. В первый год здесь указан 10-й день недели, затем, по прошествии 4 лет, — 1-й, 5-й, 9-й и т. д. |
| ПРАВИТ ЖЕЛТЫЙ МУЖ, НЕСУЩИЙ НА ЮГЕ 11 — ХА 2 — ХА 6 — ХА 10 — ХА 1 — ХА |
С началом нового 52-летнего цикла отсчет повторялся в той же последовательности. Подобным образом вели счет начальным дням своего «правления» и остальные три цветных бога; это были дни «ХА», «КО» и «ХИШ». Старое название дня «ХА» позднее трансформировалось в «КАН», а дня «КО» — «МУЛИК». |
| ПРАВИТ ЖЕЛТЫЙ МУЖ, НЕСУЩИЙ НА ВОСТОК 12 — КО 3 — КО 6(?) — КО 10 — КО 1 — КО… |
Читатель легко обнаружит явную арифметическую ошибку, допущенную жрецами-переписчиками в расчетах правления Желтого Чаака. Следует сказать, что в Мадридской рукописи, из которой взят перевод, очень много описок. Не менее очевидно, что в тексте есть и другая ошибка: в третьем перечне дней должен фигурировать не «Желтый», а «Красный» муж, то есть Чаак. |
| ПРАВИТ БЕЛЫЙ СЕВЕР 13 — ХИШ 4 — ХИШ 8 — ХИШ 12 — ХИШ 3 — ХИШ… |
В четвертом перечне дней вновь допущена явная небрежность со стороны писцов, почему-то не дописавших положенный текст. |
Движение Венеры по ночному небу также было зафиксировано жрецами майя. В Дрезденской рукописи дается точный счет дням, когда она появляется и исчезает с неба. Отсутствие Венеры на небе означало, что она «уходила» по своим делам. Поскольку текст абсолютно идентичен, мы дадим перевод лишь одного полного цикла передвижений звезды (стр. 25), а счет дням полностью. Венеру майя называли «Большой звездой».
| Перевод | Комментарий |
|---|---|
| ПРОХОДИТ НА СЕВЕРЕ БОЛЬШАЯ ЗВЕЗДА. 236. |
Большая звезда — Венера движется по небу с востока на север в течение 236 дней. |
| ПРОХОДИТ НА СЕВЕРЕ БОЛЬШАЯ ЗВЕЗДА БОГА ТАХИЛЯ. ДРОТИК (НАПРАВЛЕН) В БОГА ОГНЯ. |
Предзнаменование: опасность угрожает всем старикам. |
| ПРОХОДИТ НА ЗАПАДЕ БОЛЬШАЯ ЗВЕЗДА. 326. |
Большая звезда — Венера движется с севера на запад в течение 90 дней — 236+90=326. Здесь и дальше ведется общий счет дням. Интересно, что дана не начальная календарная дата 52-летнего цикла, а конечная, как это будет указано ниже. |
| ПРОХОДИТ НА ЗАПАДЕ БОЛЬШАЯ ЗВЕЗДА БОГА ДЕСЯТОГО НЕБА. ДРОТИК (НАПРАВЛЕН) В КРАСНОГО ЗВЕРЯ. |
Предзнаменование: опасность угрожает военачальникам (Красный зверь). «Бог десятого неба» — бог смерти. |
| ПРОХОДИТ НА ЮГЕ БОЛЬШАЯ ЗВЕЗДА. 576. |
Отсчет дням — 326+250=576. |
| ПРОХОДИТ НА ВОСТОКЕ БОЛЬШАЯ ЗВЕЗДА. 584. |
576+8=584. |
На страницах 26, 27, 28 и 29 текст рукописи полностью повторяется (изменяются лишь предзнаменования), а счет дням возрастает в той же последовательности:
| стр. 26… | 584+236=820 820+90=910 910+250=1160 1160+8=1168 |
| стр. 27… | 1168+236=1404 1404+90=1494 1494+250=1744 1744+8=1752 |
| стр. 28… | 1752+236=1988 1988+90=2078 2078+250=2328 2328+8=2336 |
| стр. 29… | 2336+236=2572 2572+90=2662 2662+250=2912 2912+8=2920 |
Этот последний день (2920-й) соответствует, как указано в рукописи, дню 1 Ахав 18 Каяб пятидесятидвухлетнего цикла. К сожалению, мы не можем установить точную датировку этого дня по нашему календарю, поскольку в Дрезденской рукописи не указано число дней от первоначальной даты летосчисления.
Теперь мы приведем перевод нескольких наиболее сохранившихся иероглифических текстов из Дрезденской рукописи.
Перевод
Принимает жертву бог Солнца.
Принимает жертву бог Ицамна.
Принимает жертву бог Громовержец (вступление).
Владыка черепов, грозящий смертью, (бог) Ицамна
Громовержец получает цветок.
Сова, владычица 13-го неба, (для женщин) дурное предзнаменование.
(Под знаком) Кетсаля трижды благословенна женщина.
(Под знаком) Попугая беда (для) белой женщины.
Переводы со страниц 15 и 16 относятся к разделу Дрезденской рукописи, посвященному женщинам. Содержание этих текстов станет понятнее, если мы учтем, что «Владыка черепов» — это бог смерти, «получать цветок» — означает жениться; «белая женщина» — девушка, девственница.
Приведенные примеры являются великолепными образцами сохранности и четкости написания иероглифических рукописей. К сожалению, подавляющее большинство страниц всех трех рукописей находится в весьма плачевном, а иногда и в полностью разрушенном состоянии (особенно Парижская). Кроме того, как уже указывалось, жрецы-переписчики допускали много ошибок, что также усложняет работу над переводом рукописей.
Однако еще хуже обстоит дело с текстами, высеченными на стелах и непосредственно на сооружениях священных городов майя — время не пощадило их. Это особенно обидно, поскольку именно в этих записях, бесспорно носящих гражданский характер, таятся бесценные данные об истории этого удивительного народа. Но не следует думать, что все и окончательно потеряно. Работы Кнорозова позволяют надеяться, что надписи на камнях также заговорят.
Дополнительной сложностью в работе над расшифровкой и переводом эпиграфики майя является то, что знаки на камне отличаются своим внешним видом от знаков рукописи. Их очень трудно опознать и еще труднее прочесть. В связи с этим весьма перспективным представляется метод сопоставления схожих по содержанию текстов рукописей с текстами на камнях. Но как определить содержание последних?
Здесь на помощь исследователю приходят общие знания по истории цивилизации майя, скрупулезное изучение остатков памятников их материальной культуры. Известно, например, что правители городов-государств майя вели непрерывные войны, одной из главных целей которых был захват (пленение) рабов. Им приходилось также постоянно отбивать нашествия варваров-кочевников, уничтожавших посевы, грабивших склады с продовольствием и т. п. Поэтому вдоль западной границы территории майя стоят многочисленные памятники, главным образом скульптурные, в которых настойчиво повторяется один и тот же мотив: полководец майя стоит в горделивой позе перед коленопреклоненным вражеским вождем. Эти каменные стелы и барельефы, как правило, имеют надпись, о содержании которой в общем-то нетрудно догадаться.
При переводе текста Дрезденской рукописи на странице 66 Кнорозову встретилась такая фраза: «ЧУ-КА-АХ КААШ-ИХ ТООК-ТЕ К'ИН-ТУН» — «Захватил бога дождя Сжигающий леса. Засуха». Иероглиф «захватил» оказался весьма похож на знаки на камне, часто повторяющиеся на стелах. На одном из «каменных текстов» города Яшчилана (здание 44) он проглядывался особенно отчетливо. Если вспомнить, что Бонампак сооружался правителем Яшчилана в честь какой-то важной военной победы, связанной с захватом большого числа пленных, то слово «захватил», несомненно, должно было фигурировать в победных надписях. Так оно и оказалось.
Яшчиланская надпись начинается весьма торжественно, как и приличествует столь важному событию. Вот ее перевод:
«В день (когда от начальной даты) прошло 9 бактунов, 12 катунов, 8 тунов, 14 виналей и (еще) 1 день, (в день) 12 имиш 27 (числа) четвертого лунного месяца, (в котором) 29 дней (?), (в день) 4 месяца Пооп, правитель… захватил… вождей семи племен… да будет (он) править трижды (по) двадцать…»
Многоточиями даны не поддающиеся чтению иероглифы. Они обозначают скорее всего имена собственные то ли поверженных вражеских вождей, то ли самих племен; выражение «трижды» у майя означало многократность, поэтому «трижды по двадцать» следует понимать, как наше «во веки веков».
Мы привели переводы лишь нескольких небольших отрывков из иероглифических рукописей майя. Сейчас Кнорозов закончил работу над их полным переводом, чтобы затем перейти к «каменным текстам». И мы не сомневаемся, что недалек день, когда падет и этот последний «бастион» — самый стойкий и верный страж тайны жрецов майя.
Теперь настало время подвести некоторые итоги замечательного научного подвига выдающегося советского ученого.
По-видимому, нет необходимости говорить, какое огромное значение имеет дешифровка и перевод древних текстов для дальнейшего изучения цивилизации майя — самой выдающейся цивилизации доиспанской Америки. Уже сам факт доказательства, что у майя была иероглифическая письменность, означает, по существу, переворот в науке о майя, а одно лишь прочтение, например, надписей на каменных стелах предоставит ученым, работающим над историей не только древних майя, но и всего Американского континента, совершенно неоценимую документацию.
Однако в этом вопросе есть еще одна очень важная сторона: перевод текстов раз и навсегда положил конец всяким измышлениям расистов об умственной неполноценности аборигенов Америки (к сожалению, подобные «теории» по сей день имеют хождение), поскольку в процессе дешифровки выявились неопровержимые доказательства того, что письмо майя создано местным населением, а не привезено откуда-то извне таинственными «учителями» с востока или запада. Иероглифические знаки, отражающие местную фауну, флору и культуру, убедительней всего подтверждают, что создателями письма, этого величайшего достижения и одновременно проявления человеческого разума, были индейцы, а не жители, например, легендарной Атлантиды, как бы заманчиво ни выглядела подобная гипотеза.
Но, работая над дешифровкой письма майя, Кнорозов вышел за рамки локальных проблем. Его исследования внесли существенный вклад в разработку ряда общих вопросов, связанных в первую очередь с такими науками, как история и лингвистика. Так, в своей монографии «Письменность индейцев майя» (1963 год) он ясно показал, что иероглифическая система письма появляется не в результате счастливого озарения гения-одиночки, а что это явление стадиальное, свойственное всем древним государствам Старого и Нового Света. Исчезает первобытнообщинный строй, рождаются классы и государство — и как неизбежное следствие этого исторического процесса взамен первобытных рисунков-пиктограмм появляется письмо, передающее звуковую речь, — иероглифика.
Наконец, Кнорозов разработал и успешно применил оригинальную систему дешифровки неизвестных письмен, названную им позиционной статистикой. Благодаря этому научному открытию появилась возможность исследования и дешифровки практически любого неизвестного письма, если, конечно, количества «рабочего материала», то есть самих текстов, написанных исследуемым письмом, достаточно. Позиционная статистика в отличие от других этимологических методов позволила впервые успешно привлечь к дешифровке электронную счетно-вычислительную технику.
Однако и всего перечисленного оказалось мало. Работа над дешифровкой письменности майя — пусть не удивляется читатель! — отнюдь не являлась для Кнорозова конечной целью его исследований, то есть самоцелью. Она, эта работа, по существу, была лишь неким «практическим занятием» в его исследованиях в области самых злободневных и острых вопросов сравнительно-исторического языкознания, математической лингвистики и общей теории знаковых систем, функционирующих в человеческом обществе. Эта наука, ее принято также называть «теорией сигнализации», или «семиотикой», рожденная невиданно гигантской вспышкой человеческого разума, бушующей сегодня над нашей землей, столь же актуальна и перспективна, как бионика или выдающиеся достижения в области освоения космоса.
Более того, мы возьмем на себя смелость утверждать, что, например, для успешного освоения космоса и особенно проникновения человека в Галактику нам, землянам, необходимо уже сейчас решать основные, принципиальные вопросы теории сигнализации.
Связь между Галактикой и лингвистикой есть, и носит она отнюдь не эфемерный и даже не теоретический, а часто практический характер. Вернемся к дешифровке и посмотрим на нее более широким взглядом (с позиции теории сигнализации), и тогда выяснится, что дешифровка исторических систем письма является лишь частной задачей в общей проблеме формальных исследований текстов, которая, в свою очередь, представляется одним из основных путей изучения механизма возникновения осмысленной человеческой речи! Но только ли возникновения? По-видимому, этим никак не ограничиваются задачи, стоящие перед новой наукой!
Далее, процесс дешифровки неизвестных письмен, по существу, является обратным процессом, позволяющим восстанавливать ход возникновения письма, графически фиксирующего умственную деятельность человека. А если так, то именно здесь лежит та тонкая и чрезвычайно сложная «тропинка», открывающая путь к моделированию этой специфической деятельности, благодаря которой человек стал человеком, то есть разумным существом. Человек должен создать подобную модель — назовем ее условно «Универсальной системой сигнализации разумных существ», если он всерьез решил отправиться в Галактику. Он попросту не имеет права уходить в ее бескрайние просторы, не вооружившись тем, что явится предметом первой необходимости при встрече землянина с разумными существами других, пока еще неведомых нам миров. Иначе как он объяснит, что протянутая для рукопожатия рука предлагает другим разумным обитателям вселенной дружбу и мир!
Читатель, интересующийся странами Латинской Америки, не впервые встречается с именем Владимира Александровича Кузьмищева. Еще в 1950 году появляется его первая статья об Аргентине, и с тех пор он регулярно выступает в периодической печати, пишет предисловия к советским изданиям латиноамериканских авторов, выступает в качестве переводчика художественной литературы. В 1974 году в серии «Литературные памятники» вышла в его переводе «История государства инков» выдающегося писателя и мыслителя XVI–XVII веков Инки Гарсиласо де ла Вега, которого называют «Первым перуанцем» и «Первым латиноамериканским писателем». Иными словами, вся творческая деятельность В. Кузьмищева связана с историей и культурой стран Латинской Америки.
Много лет В. Кузьмищев проработал в Союзе советских обществ дружбы, а сейчас возглавляет сектор культуры Института Латинской Америки Академии наук СССР.
Книга «Тайна жрецов майя» (первое издание ее вышло в 1968 году) — плод многолетнего изучения одной из самых выдающихся и загадочных цивилизаций прошлого. Автор книги имел возможность познакомиться на месте с памятниками материальной культуры майя, с рядом последних археологических раскопок, которые ведутся сейчас а Мексике.
Историческая хроника из «книги Чилам Балам» из Чумайэля. Перевод Ю. В. Кнорозова.
Здесь и дальше перевод с майя из «книги Чилам Балам» из Чумайэля Ю. В. Кнорозова.
Понятия «крест», «благословение», по-видимому, уже более позднее «приобретение» древних текстов, приспособленных к требованиям колониального периода. Здесь и дальше перевод мой. — В. К.
Буквально: «хватают». — В. К.
Слова, взятые в скобки, в тексте отсутствуют, однако они подразумеваются. Это одна из особенностей языка майя. Знак вопроса в скобках означает, что иероглиф частично поврежден, но его можно угадать.