На обложке: памятник Шерлоку Холмсу в Лондоне работы Джона Даблдея. Жанровая картинка: скульптура Василисы Прекрасной (Поляна сказок в Ялте).

Жаров сидел в редакции, и на душе у него кошки скребли, несмотря на то, что за окнами волновалось солнечное утро, полное дымных лучей, как это часто бывает на исходе зимы. Вчера вечером выяснилось, окончательно и бесповоротно, что Алиска завела себе другого. Самое время напиться: очередной номер газеты сверстан, уйти с головой в работу не получится. Жаров уже нащупал в кармане ключи: выйти, запереть офис и в ближайшем баре на набережной… Но тут позвонил Пилипенко, он был в управлении и собирался зайти. Голос его не обещал ничего хорошего. Жаров понял, что следователь вовсе не собирается принести в газету очередной криминальный материал, а держит на уме что-то другое.

– Так, – пробормотал он. – Пьянка отменяется.

Жаров включил кофеварку в ожидании друга, благо что идти ему с Морской пять минут. Но, как вскоре выяснилось, кофе тоже отменялся…

Пилипенко вошел, тяжело топая, скинул пальто и отрицательно махнул ладонью в сторону кофейного столика. Он был багровый от ярости, которая, казалось, клокотала в нем, как кипяток в чайнике, но голос его оказался неожиданно спокойным и даже ласковым. Последнее не предвещало ничего хорошего: это не были чувства, вызванные какими-то неприятностями по милицейской службе, нет, у старого друга что-то явно накипело против самого Жарова.

– Я хочу посмотреть один номерок твоей газеты, – тихо сказал он. – Где-то с месяц назад.

Жаров пожал плечами:

– Пожалуйста.

Он достал из шкафа увесистую папку подшивки и бухнул на стол перед следователем. Тонкое кольцо пыли разошлось по гладкой ореховой столешнице. Пилипенко чихнул.

– Меня интересует одна занятная статейка. Очень интересная тема. Легенда о Фарфоровом гроте.

– Так она в четвертом номере, конец января – бодро подсказал Жаров, понимая, что суть настроения друга как раз и кроется в этой статье.

– Приятная статейка, я ее еще тогда запомнил. Очень полезная и нужная статейка, – приговаривал Пилипенко, листая подшивку.

– Это написала одна моя внештатница.

– Неужели?

– Экскурсовод, интеллигентнейшая женщина.

– Очень хорошо. Можешь мне дать газетку с собой?

– Что за… Она у меня в одном экземпляре.

– Ерунда! Ты еще напечатаешь.

– Я могу распечатать тебе верстку, у меня сохранилась на диске. Неужели такое важное дело, что надо подшивку потрошить?

Пилипенко сердито блеснул очками на Жарова.

– Важное, друг. Ты даже и не представляешь, какое важное… Ладно. Здесь почитаю пока.

Пилипенко читал, выпячивая нижнюю губу и периодически поправляя очки. Газетная полоса отражалась в их темных стеклах: две колонки на развороте и вертикальный коллаж из трех иллюстраций, которым Жаров гордился как дизайнер – старинная открытка, изображающая вход в Фарфоровый грот, вырезка из газеты за 1905-й год, современная цветная фотография грота.

Открытку и ксерокопию заметки принесла автор материала. Заметку она раскопала в фондах библиотеки. Это была не просто какая-то там газета, а «Крымский криминальный курьер», существовавший вплоть до ноября двадцатого года, пока в городе окончательно не установили советскую власть. Именно в честь этого печатного органа Жаров и назвал свою газету, как бы продолжая традицию, прерванную в правление большевиков.

Фотографию Жаров сделал сам, взяв ее с той же точки, где более века назад безымянный фотограф «Курьера» установил свою треногу. Слева от грота рос тот же дуб, можно было разглядеть те же самые ветви, которые за столетие сделались лишь несколько толще. А вот аллея кипарисов на заднем плане была полностью заменена: старые кипарисы умерли, это дерево не живет в крымском климате так долго.

Статью написала внештатница, вернее, Жаров очень хотел видеть эту женщину в таком качестве, и не только в таком… Как раз сегодня утром он вспоминал ее, окончательно осознав, что после ухода Алиски он теперь свободен. Красивая, стильная Тамара работала экскурсоводом, и это был ее первый материал.

Здесь излагалась известная городская легенда. Давным-давно в Фарфоровом гроте произошло убийство. С тех пор люди стали видеть там фигуру женщины в белой одежде. Призрак невинно убиенной жертвы бродил по ночам вокруг грота, взывал и молился… Очевидцы рассказывали, что призрак порой появляется даже днем.

Читая, Пилипенко неожиданно улыбнулся, но мгновенно посерьезнел, Жаров понял, что они оба вспомнили одно и то же.

Дело в том, что они видели этот призрак – в детстве, лет двадцать пять назад. Легенда о Фарфоровом гроте не давала мальчишкам покоя, и они решили ее проверить. Жаров тогда был Витькой, а Пилипенко – Вовкой. Жаров помнил эту ночь до мелочей.

Старый заброшенный парк, здесь когда-то была чья-то усадьба, сгоревшая во время войны. Вот и поляна, окруженная толстыми дубами, почти ровная площадка, а там, где снова начинается крутой подъем – Фарфоровый грот.

В небе застыла полная луна, поляна освещена ее серебряным светом, вдали зияет черная арка грота… Дуб стоит, словно полуразрушенный памятник, широко раскинув толстые ветви. Кипарис, начинающий аллею от входа в грот, чуть машет кончиком верхушки на ветру. Птица садится на верхушку, шевелится, успокаивается… Но что это? Они замерли, никому не хочется идти дальше.

– Ты тоже это видишь? – спрашивает Витька, сглатывая слюну.

– Ерунда какая-то, – говорит Вовка.

– То, что и должно быть, – говорит Витька, чувствуя, как по его спине ползет холодная капля пота. – И я туда не пойду.

– Я тоже, – отвечает Вовка.

Под аркой, в глубине Фарфорового грота, действительно стоит женщина. На ней длинное старинное платье, несмотря на то, что сейчас зима и довольно холодно. Белое платье, и сама женщина – тоже белая.

– Да и здесь я стоять больше не хочу, – говорит Вовка.

И тут третий, кто был с ними, Сережа Огурцов, с криком срывается с места и бежит по кустам вниз. Витька и Вовка бросаются вслед за ним, ссыпаются без оглядки по лестницам и шпарят аж до самой бани, где светло от фонарей, движутся машины и ходят люди.

Позже Жаров водил к Фарфоровому гроту своих девушек, но туманная белая фигура почему-то больше не появлялась. Возможно, она им просто померещилась, и они увидели то, что сами хотели. Правда, странно, что все трое увидели одно и то же…

С этого призрака, в принципе, и начался между ними многолетний метафизический спор, определивший их мировоззрение. Жаров считал, что призрак был. Пилипенко утверждал, что в гроте просто стояла какая-то реальная женщина, мало ли, кто и зачем ходит тут по ночам…

И вот, месяц назад, в редакции появилась Тамара Коршунова, экскурсовод с Поляны сказок, и принесла этот материал. Городская легенда была не только красиво изложена, но даже опиралась на факты.

В газете за 1905-й год говорилось о том, что ревнивый доктор зарезал в гроте свою молодую жену. Сообщались подробности: он использовал медицинский скальпель. Тело нашли не сразу, лишь через две недели. Женщина не была похоронена в течение девяти дней, вот почему, как предполагалось в статье, решенной в мистическом духе, и появился в Фарфоровом гроте призрак.

Но на этом история Фарфорового грота не заканчивалась, а напротив – только начиналась.

В тысяча девятьсот тридцать девятом году в гроте произошло убийство, точно при таких же обстоятельствах – муж зарезал скальпелем свою жену. Следующее преступление произошло в семьдесят третьем…

Пилипенко кончил читать и накрыл подшивку ладонью.

– Странные совпадения, – проговорил он. – Дело об убийстве семьдесят третьего года я запросил в Симферопольском архиве, а вот с тридцать девятым не ясно: довоенные материалы уничтожены при оккупации.

Жаров удивился:

– Ты запросил дело в архиве? Что ж, меня радует твой интерес к этой статье.

– Радует его, – пробурчал Пилипенко себе под нос. – Недолго тебе осталось радоваться. Ты мне скажи начистоту. Вот, ты печатаешь в своей газете такие вещи. А сам-то хоть чуть веришь во все это?

Вопрос был трудный, мировоззренческий. Начинать дискуссию с раздраженным неизвестно чем Пилипенкой Жарову не улыбалось и он коротко ответил:

– Нет, конечно.

– А что ж публикуешь такую дрянь?

– А ты посмотри, как называется рубрика.

Пилипенко заглянул в газету и прочитал вслух:

– «По ту сторону: смелые мысли о непознанном». Так. А вывод из всего этого – тоже смелая мысль?

– Какой вывод? – не понял Жаров.

– Вот этот. Который делает автор статьи. Вернее, твоя авторша. Первое убийство произошло в девятьсот пятом. Второе – в тридцать девятом. Через тридцать четыре года. Следующее – семьдесят третий год, опять тридцать четыре. А сейчас какой? Снова прошло тридцать четыре года. Так и написано: каждые тридцать четыре года в Фарфоровом гроте происходят некие странные события… Ну-ну. Убийство у нее – «странное событие».

Пилипенко встал, прошелся по комнате, сцепив руки за головой.

– Знаешь что, – начал он. – Ты мне, конечно, друг, но… В общем, я собираюсь закрыть твою газету.

Жаров покачал головой.

– Да? Как ты себе это представляешь?

– Это уже мои проблемы.

Жаров усмехнулся.

– Пожалуешься, кому следует. Напишешь возмущенное письмо, как пенсионер.

– Что-то вроде того…

– Что я печатаю ненаучные материалы, непроверенные факты… Что моя газета – вообще для дураков.

– Дураков надо подавлять, это точно! – подтвердил Пилипенко.

И вдруг он, наконец, взорвался, раскинул руки в стороны, сразу заполнив всю комнату своим широким жестом.

– Нет, это компания, вереница, линия дураков! – Пилипенко ходил по комнате, размахивая руками.

– О чем ты говоришь?

– О том, что один дурак открыл частную газету. Другой дурак, вернее, старая дура, написала в этой газете идиотскую статью…

– Она не старая, – вставил Жаров. – Очень даже милая, красивая женщина, лет эдак…

Пилипенко обернулся, и Жаров обомлел: его лицо искажала злоба, он буквально скрежетал зубами.

– До нее я еще доберусь. И вам обоим мало не покажется.

– Скажи мне, наконец, что случилось? – в отчаянии воскликнул Жаров.

– А то, что нашелся третий дурак. Самый главный, самый большой дурак. Он тоже верит в чудеса, злой рок, всякое непознанное… И этот дурак не просто прочитал статью. Он прочитал, и у него возникли смелые мысли о непознанном. Такие смелые, что он пошел к Фарфоровому гроту. Затащил туда свою жену и зарезал ее.

Воцарилась пауза. Жаров смотрел на следователя, а Пилипенко смотрел на него. Взгляд друга был тяжелым, обвиняющим, будто Жаров присутствовал на своем собственном допросе.

– Ты не шутишь?

– Еще бы.

– Муж на самом деле убил свою жену в Фарфоровом гроте?

– Да. Сегодня утром. Медицинским скальпелем.

– Убийца уже признался? – спросил он.

– Запирается.

– А с чего ты взял, что убийца именно он?

– Факты. Неумолимые факты. Он уверяет, что приехал к Фарфоровому гроту по вызову жены и обнаружил ее мертвой. Даже сам позвонил в милицию. Но ничто не доказывает, что он говорит правду.

– А наоборот: его виновность что-то доказывает?

– На нем была кровь жертвы. На орудии убийства его отпечатки.

– Но это же естественно! Он обнаружил труп. Орудие убийства также мог трогать – чего только не сделаешь в стрессовой ситуации? В конце концов, он же сам вызвал милицию!

Пилипенко сурово посмотрел на Жарова.

– Все дело в том, – сказал он, – что его засекли на месте преступления. Вероятно, он тащил труп, чтобы его спрятать. И тут увидел таксиста, который его ждал и пошел проверить, куда делся клиент. Убийце ничего и не оставалось, как немедленно позвонить в милицию.

– Таксист! Он же все это время околачивался поблизости. Может быть таксист – и есть убийца?

– Таксист? Почему? Какой у него мотив?

– А какой мотив у самого мужа?

– В таких случаях мотив один – ревность.

– Но почему именно в Фарфоровом гроте? И, во-вторых… Ревность еще надо доказать. Факт измены, объект.

– Этим занимаются, будь спок.

– Ну и?

– Пока безрезультатно. Никаких следов любовника. Думаю, доказательств еще прибавится. С минуты на минуту мы получим ордер на обыск.

– И ты считаешь, что он убил только потому, что в моей газете вышла статья?

– Ты еще сомневаешься? Или же думаешь… – Пилипенко наклонил голову и даже несколько двинулся в сторону Жарова, как бы наступая на него. – Ты думаешь, что на самом деле сбылось проклятье Фарфорового грота?

Жаров опустил глаза.

– Нет.

– Проклятье, которое действует с тысяча девятьсот пятого года и осуществляется каждые тридцать четыре?

– Нет.

Жаров почувствовал, что его лоб намокает от пота. То, что он собирался сказать, было важным, катастрофическим. Но он не мог этого не сказать, поскольку уже принял решение.

– Я закрою свою газету. Сам закрою, без твоих усилий. Но ведь есть еще шанс, что убийца не муж?

– Есть, шанс всегда есть.

Жаров помолчал.

– Так вот. Если убил не он, если убийство не имеет никакого отношения к моей газете, то все останется по-старому. Но если оно так, как ты думаешь, я обещаю: такой газеты в Ялте больше не будет.

Следователь Пилипенко так же быстро отходил, как и заводился. Жаров знал его всю жизнь и понимал, как самого себя.

– Кофе, наконец? – предложил он.

– Да, пожалуй. Давай-ка побыстрей: мне снова надо поехать на место преступления. Этот таксист видел еще одного человека. Я хочу посмотреть, не осталось ли там каких-то следов, что опергруппа не зафиксировала. Поедешь со мной?

Жаров с радостью согласился, и через несколько минут они уже мчались по Кирова в милицейском «жигуленке». Жаров был рад, что события завертелись – это будет похлеще любой пьянки…

– Свидетель хорошо разглядел этого человека, – задумчиво проговорил Пилипенко, глядя на дорогу. – По его описанию – мужчина в длинном светлом пальто, особая примета – давно не бритый.

– Может быть – бомж? – спросил Жаров.

– Да нет, – махнул рукой следователь, снова бросив ладонь на руль. – Говорит, эдакая гламурная небритость, как у рок-звезды, что-то вроде новорожденной бородки.

Жаров заметил: что-то тревожит его друга, и с любопытством воззрился на него.

– Чего ты не договариваешь?

– Таксист сообщил нечто странное, – сказал Пилипенко. – Этот человек показался ему необычным, но он не мог толком объяснить, почему… Что-то принужденное в походке… Как он заявил, будто трехмерная модель из компьютерной игры.

– Что это может значить?

– Не знаю. Но, возможно, трехмерная модель тоже может оставить следы.

Машина остановилась на краю заброшенного парка, Пилипенко выключил мотор.

– Дальше пешком, – сказал он. – Именно на этом месте Калинин вышел из такси.

– Фамилия мужа – Калинин? – удивился Жаров. – А убитую звали Мила, да?

– Ты ее знал?

– Кто же ее не знал! Это художница, и очень хорошая.

– Она как раз и работала сегодня около грота. Писала с натуры этот чертов грот.

– Неделю назад я видел ее в Симеизе, тоже с этюдником. Надо же!

Пилипенко стал подниматься по сухому склону, усыпанному хвоей, его нога соскользнула, он чертыхнулся.

– У нее был заказ от типографии. Они делают путеводитель. Муж, конечно, знал, где она будет сегодня рисовать. Место тихое. Как с утра все на работу пройдут через парк, так до вечера тут никого. Вот он и расправился с нею здесь.

– Что-то мне не верится. Зачем тогда ехать сюда на такси?

– Преступники иногда бывают идиотами и не думают о последствиях своих действий.

Пилипенко осмотрелся.

– Нет. Никаких следов. Пошли дальше.

Они поднялись по цементной дорожке, местами переходящей в лестницу, вышли на круглую поляну. Жаров вздрогнул, увидев вдали черную арку Фарфорового грота. Он смотрел, как завороженный в это загадочное окно, возможно, ведущее в странный, непознанный мир…

– Эй! Ты лучше под ноги гляди, – окликнул его Пилипенко. – Вляпаешься в собачье дерьмо.

Они прошли то самое место, где стояли тогда, в детстве, разглядывая призрака. Казалось, кусты самшита за это время ничуть не подросли, впрочем, их иногда стригут. Мир вообще состоит из одних и тех же, всю жизнь знакомых тебе мест.

Метрах в тридцати от входа в грот Жаров заметил на земле три неглубокие черные лунки.

– Здесь она стояла с этюдником, – грустно вздохнул он.

– Да. А убийство произошло внутри грота.

– А где картина?

– В управлении, разумеется…

С Милой Калининой Жаров был едва знаком, помнил несколько ее работ в галерее, видел ее на вернисаже на Пушкинской, где художники продают морские виды курортникам.

Арка грота была сложена из крупных кусков кремового песчаника, отчего грот и вправду казался фарфоровым. Лента, огораживающая место преступления, болталась на ветру: вероятно, здесь уже побывали любопытные.

На полу в гроте валялись пустые пакеты, пивные банки, фантики от презервативов. О том, что в гроте произошло убийство, говорило большое темное пятно на каменных плитах. Сводчатый потолок был крепок, только в одном месте зияла причудливая дыра от вывалившихся камней. Солнечный луч косо стоял в этом сыром пространстве, словно падающий столб.

– А ведь в эту дыру спокойно пролезет человек, – заметил Жаров.

– Ну и что? Убийца просто завел женщину в грот. Зачем ему лезть через эту дыру? Никаких следов борьбы не было. Оперативники тут больше натоптали.

Жаров недолго постоял, задрав голову. Что-то было невозможным в этой дыре, не вязалось с общей атмосферой ветхого грота…

И вдруг он понял. По краям сильно изломанного отверстия шел узкий керамический бруствер!

Это не было прорехой в крыше, куда свалились камни. Окно было искусственного происхождения: его верх выглядел как маленькая арка из темно-красных косых кирпичей, та же кладка шла по краям, откуда пробивалась трава.

– Смотри! – воскликнул Жаров. – Эту безумную конфигурацию сделали здесь специально.

Пилипенко также задрал голову, наклоняя для остроты зрения очки.

– Не может быть, – спокойно сказал он. – Окно слишком неправильной формы, чтобы его сотворил человек. Думаю, это сделала другая сила.

От этих слов Жаров вздрогнул.

– Какая сила? О чем ты?

Пилипенко загадочно улыбнулся, проговорил, как бы размышляя вслух:

– Сначала это была какая-то правильная фигура, например, мальтийский крест. Но естественная природная сила, например, оползень или землетрясение двадцать седьмого года исказили его в эту фигуру.

– Думаю, нужно принести сюда лестницу. Вблизи можно увидеть, как было сделано окно.

– Есть более легкое решение, Ватсон. Можно осмотреть окно снаружи. Версия с оползнем меня устраивает, но только возникает другая загадка, впрочем, не имеющая отношения к убийству… Зачем делать окно в форме мальтийского креста?

Они вышли на воздух.

– Черт, перемажешься весь, – кисло заметил Пилипенко, оглядывая стену грота. – А сверху, со скалы, без альпинистских прибамбасов не спуститься.

– Есть, есть другое решение! – сказал Жаров, передразнивая друга.

Он уцепился за ветвь дуба, заболтал ногами и уперся в ствол. Когда-то он любил лазить по деревьям. Через минуту он уже стоял на арке грота, маняще загребая ладонями. Пилипенко помотал головой: нет, лучше здесь постою.

Жаров поднялся по склону, отряхивая на ходу джинсы. Окно утопало в траве, туда можно было легко провалиться. Он присел на корточки и погладил кладку ладонью. Так и есть: снаружи, по краю окна также шел черепичный бордюр. Все было сложено крепко, без трещинки. Никаким оползнем или землетрясением этот феномен не объяснишь. Отверстие неправильной формы было сооружено здесь намеренно.

Вдруг Жаров чуть не закричал от неожиданности. Кто-то тяжело положил ему руку на плечо. Он поднял голову. Перед ним стоял смеющийся Пилипенко.

– Все проще гораздо, – сказал он. – Там, за кипарисом, есть удобная тропинка наверх. Гм… – он оглянулся. – Это действительно может значить, что убийца пробрался в грот через окно. И его не было бы видно с поляны.

Он не стал утруждаться, чтобы присесть, а просто провел по краю окна носком ботинка.

– Хоть это и не имеет отношения к нашим делам, – заключил он, – но эту штуковину действительно сложили умышленно. Когда был поострен грот?

– Да лет сто двадцать назад.

– Возможно, это было не просто увеселительное местечко в парке помещика.

Они спустились по тропинке и двинулись краем поляны, медленно, словно выгуливая собаку. Жаров спросил:

– Кинолог работал?

– Конечно, – ответил следователь. – Ярцев с Ральфой. Ральфа взяла след и честно довела до того места, где мы оставили машину.

– Значит, тот человек тоже приехал на машине.

– Какой человек?

– Тот небритый, которого видел таксист. Там крутой поворот, за холм. Машина убийцы могла стоять там, и таксист ее не видел.

– Ты упрямо гнешь свое. Был какой-то прохожий – ну и что? Убийца – сам Калинин, и для другой версии я не вижу никаких доказательств.

– Я докажу, – сказал Жаров. – Пусть убийца – сам муж, но это еще не значит, что он действовал именно потому, что прочитал статью в моей газете. Он действовал так по другим причинам.

– Проклятье Фарфорового грота, – задумчиво сказал Пилипенко.

– Да, – сказал Жаров. – Проклятье Фарфорового грота.

– Знаешь, а ведь оно действительно может существовать.

Жаров вскинул на друга удивленные глаза. Но Пилипенко был далек от того, чтобы шутить. Он вдруг щелкнул пальцами.

– Вот что. Надо немедленно поехать к твоей внештатнице. Мы ничего не знаем об убийстве тридцать девятого года, поскольку довоенные архивы сгорели. Но она ведь от кого-то об этом узнала. Думаю, что узел именно в том источнике информации.

– Ты что же, и сам веришь в проклятье?

– Ни секунды. Но я верю в то, что преступление может быть протяженным во времени.

Спустившись со склона, Пилипенко не торопился к своему бело-синему «жигуленку». Он оставил Жарова у закрытой машины, а сам обогнул поворот и присел на обочине. Жаров вышел на середину улицы. Действительно, здесь был крутой поворот, огибающий холм, где высились кусты метельника, и вторую машину ни Калинин, ни таксист могли бы и не заметить.

– Так и есть, – сказал следователь. – Тут недавно стояла какая-то техника, и у нее подтекает масло. Это может ровным счетом ничего не значить, как и тот человек на выходе из парка. Но, на всякий случай…

Он вытащил брелок и нажал на кнопку, покачивая брелком на вытянутой руке, будто неким оружием. «Жигуленок» заморгал огоньками. Жаров понял, что от него требуется. Не говоря ни слова, он открыл дверь милицейской машины, достал из бардачка маленькую пластмассовую коробочку и бросил ее другу в руки. Пилипенко вытащил из коробочки пробирку и набрал немного промасленной земли.

Они промчались мимо винзавода и вылетели на трассу, где двигался довольно плотный поток дальнобойщиков. Пилипенко включил мигалку, и машина быстро долетела до поворота на Поляну сказок.

У резных ворот музея было неожиданно людно: по периметру автостоянки растянулись лоточники с сувенирами, толпа туристов вывалила из экскурсионного автобуса. Этот странный музей не имел никакого отношения к Крыму и мог находиться в любой другой области мира, как, скажем, Диснейленд. Экспонатами служили скульптуры сказочных героев, а также их причудливые жилища, вроде избушки на курьих ножках.

Жаров хорошо помнил свое первое впечатление, когда их водили сюда в культпоход от школы – живая, волшебная страна, солнечные зайчики перепрыгивают с фигурки на фигурку, одни кажутся смешными, другие – страшными, загадочно поблескивают на коричневых лицах глаза…

После той экскурсии Витька каждое воскресенье теребил родителей: он снова хотел на эту поляну, и вот они вняли его мольбам, и всей семьей поехали, а дорога туда казалась дальней – автобус ходит редко, а потом еще идти в гору пешком. Второй культпоход просто потряс мальчика: ничего такого не было, ничьи глаза ему не подмигивали, дерево было деревом, камень – камнем, а медь – медью. И позже, когда он как-то привел сюда одну из своих несбывшихся невест, все это снова было мертвым, будто бы кто-то огромный высосал из статуй их души, бросив их тут стоять, словно памятники – казалось, что незримая дверь в волшебную страну захлопнулась навсегда. Но сегодня почему-то опять вернулось детское впечатление – вновь подмигивает ему Кот ученый, и катится навстречу Колобок… Может быть, все дело в его собственной влюбленности?

Тамару они нашли подле статуи Василисы Прекрасной, которая в детстве внушала Витьке Жарову ужас: каменная девушка в колокольном платье цвета милиционера раскинула руки, будто собираясь схватить тебя и засунуть в свой широкий рукав. Тамара с искренним увлечением рассказывала что-то группе детей, образно рисуя ладонями симметричные фигуры. Она была высокой, стройной и гибкой, ее длинные руки плавно извивались, словно у балерины. Она заметила и узнала Жарова, он увидел, как блеснули в его сторону ее светлые глаза, а ладонь замерла в предупреждающем жесте: дескать, подождите, дайте закончить экскурсию.

В ожидании друзья прошлись по музею, осматривая лица сказочных изваяний, солнечные лучи высвечивали щеки, стеклянные глаза бросали зайчики: наверное, солнце, в разных своих положениях, служило замыслу художников как необходимый изобразительный элемент.

Жаров вспомнил лучи в Фарфоровом гроте, и какая-то мысль вспыхнула в его сознании, какая-то догадка, но он не успел ухватить ее, потому что Тамара дернула его за рукав.

Она проводила их в административное здание, усадила в комнате экскурсоводов и включила чайник. Пилипенко расчистил себе плацдарм для чаепития, бесцеремонно отложив какие-то компьютерные распечатки. Он смотрел на женщину с тем же выражением, как недавно, в редакции, на самого Жарова. Столь же ласково и тихо следователь начал разговор:

– Я прочитал вашу статью. Как криминалисту она показалась мне весьма любопытной.

– Вы надо мной издеваетесь, наверно, – ответила Тамара, разливая чай. – Это же мистика, и она не имеет отношения к реальности.

– Конечно, ничуть не имеет, – елейным голосом подтвердил Пилипенко, и Жаров стал опасаться, что сейчас он также взорвется, как час назад в редакции, и швырнет в невинную голубоглазую Тамару фарфоровой чашкой.

Женщина меж тем и вправду ни о чем не догадывалась, поглядывая на гостей своими огромными глазами.

– Мистика, фантастика, сказка… – мечтательно произнесла она. – Кто-то верит в этот мир, кто-то нет.

– Охотно с вами соглашусь. Есть такие, которые очень даже верят.

Жаров заметил, что у его друга уже пульсирует жилка на виске… Медлить было нельзя, и он поспешил вмешаться:

– Мне тоже нравится ваш материал, я с нетерпением жду от вас новых работ.

– Конечно! – воскликнул Пилипенко с притворным восхищением. – Все мы так и ждем мистики, непознанного… А скажите мне, пожалуйста, как вам удалось найти этот материал? Я имею в виду, события тридцать девятого года. В библиотеке за этот период пробел.

– О, это совсем просто! – сказала Тамара. – В городе полно старожилов. Одна пожилая женщина, она раньше работала здесь экскурсоводом, и рассказала мне эту историю.

– Старушка, небось, много таких историй знает, – зловещим шепотом произнес Пилипенко.

Жаров подумал, что теперь его гнев переключится на ни в чем не повинную пенсионерку.

– Да, славная женщина… – рассеянно заметила Тамара, похоже, недоумевая, почему ее собеседник взял такой тон.

– Наверное, она работала здесь, когда мы с классом ходили на Поляну сказок в культпоход, – встрял Жаров.

– Наверное. Такая маленькая, седая. Алена Ивановна.

– У вас есть ее телефон? – спросил Пилипенко.

– Разумеется.

Пилипенко снял трубку с аппарата, стоящего на столе, и набрал продиктованный номер.

– Это из газеты «Крымский криминальный курьер», знаете такую?

Жаров удивленно глянул на следователя, тот невозмутимо продолжал:

– Алена Ивановна, нам надо с вами поговорить. На историческую тему. Как ваше здоровье? Сможете принять нашего сотрудника? Он к вам зайдет сегодня…

Пилипенко посмотрел на Жарова. Тот кивнул. Пилипенко вдруг передумал, потер лоб.

– Или нет, Алена Ивановна, лучше завтра с утра, – он положил трубку и глянул на Жарова. – Сегодня ты пойдешь со мной, а это дело надолго.

Когда они прощались на пороге кабинета, Жаров тщетно попытался поймать взгляд Тамары… Ему стало грустно. Если бы он нравился этой женщине, то она бы чаще смотрела на него.

Пилипенко не ошибся: позвонив в управление, он узнал, что санкция на обыск уже получена, и бригада ждет выезда на объект. Семья Калининых проживала в Массандре. По Симферопольской трассе туда было километров восемь, Пилипенко снова включил мигалку, и вскоре они были на месте. Бригада оперативников подъехала к высотке на пять минут позже: внизу, в городе, была пробка.

Одним понятым был назначен Жаров, другим – сосед, которого поймали за перекуром на лестничной клетке. Это был крупный пятидесятилетний мужик с татуировками моряка, источающий аромат свежего пива. Войдя в квартиру Калининых, он удивленно крякнул. Увиденное в квартире сильно поколебало уверенность Жарова в том, что ему удастся сохранить газету.

– Совсем повернулся парень, – вздохнул громила-сосед.

Жилище Калининых напоминало лавку колдуна. Всюду были расставлены оплывшие свечи, несколько старинных книг на столе были посвящены магии, мистике и прочему. На стене висел астрологический календарь. Это был настоящий антиквариат, напечатанный где-то в начале прошлого века и вставленный в рамку со стеклом. Композицию завершал хрустальный шар на подоконнике, хранивший в своей глубине острый солнечный блик.

Нет никакого сомнения: хозяин был тертым адептом непознанного, и версия о том, что он исполнил в Фарфоровом гроте какой-то ритуал, практически подтвердилась. Кроме того, Жаров заметил еще кое-что, торчащее из-за календаря, и это окончательно повергло его в уныние.

Ребята работали с холодным профессионализмом, от которого воротило с души. Эксперт Минин ходил с протоколом на планшете, руководил и записывал, но не чурался и собственными пальцами пощупать нижнее белье в шкафу. То был далеко не первый обыск, на котором присутствовал Жаров, но он никогда не мог привыкнуть к этому зрелищу. Жаров представил себя членом клана каких-то хищных зверьков, которые разоряют птичье гнездо, расшвыривают яйца…

Искали все, что могло бы свидетельствовать о ревности мужа и измене жены. Ничего такого не нашлось. Вторым пунктом были предметы мистических культов – эта магистраль операции сымпровизировалась на месте.

Для теоретической ревности вовсе не обязательны доказательства, но убийство из ревности происходит, как правило, если супруг видел своими глазами нечто, способное вызвать его ярость.

Как бы он сам поступил на месте мужа, чья жена загуляла? Жаров подумал о своей Алиске, бывшей своей… Кого бы он сам убил – Алиску или того человека, который пришел ему на смену?

Что за чушь лезет в голову! Никого бы он не убил…Нет, ничего не было найдено – ни писем, ни фотографий. От убитой женщины осталась ее одежда, в основном, самодельная, пошитая с любовью, как это часто делают художницы. Множество висящих, стоящих у стены, сложенных плотно за шкафом картин, рисунков, этюдов… Тонкий аромат льняного масла – неизменный запах художественной мастерской, таланта, творчества. На стеклянной полочке в ванной Жаров увидел щетку, полную мелко закрученных золотых волос…Но если мотив убийства не ревность, то что?

Работа подходила к концу, но Пилипенко упорно делал вид, что не замечает предмета, который торчит из-за рамки астрологического календаря. Он даже шлепнул по руке Минина, когда тот завел свои белые пальцы за профиль рамки. Пилипенко любил драматические эффекты, и ради них никого не щадил, даже лучших друзей.

– И, наконец… – таинственным голосом произнес он и ловко извлек из щели свернутую газету. – Приобщите к уликам второй группы, товарищ Минин.

Жаров закусил губу, мучительно покачал головой.

– «Крымский криминальный курьер», – прочитал Пилипенко. – Номер от тридцать первого января. Рубрика – «По ту сторону». Статья на развороте – «Злой рок Фарфорового грота».

– Поедем в управление, – сказал Пилипенко, открывая дверь «жигуленка». – Обстоятельства требуют повторного допроса подозреваемого. Кроме того, пусть расскажет все сначала, и вместе попробуем поймать его на лжи.

Жаров был рад, что его пригласили. В конце концов, итогом всего этого будет цикл статей в «Курьере» – в чем и был смысл его жизни в данный период.

– Ты будешь добрым следователем, а я злым, – сказал Пилипенко, когда они вырулили на Морскую.

– Это и так соответствует реальности, – заметил Жаров.

В управлении Пилипенко оставил Жарова ждать в коридоре, а сам куда-то исчез. Жаров опустился на скамью перед комнатой участковых инспекторов, чей рабочий день уже закончился. Обычно на этой скамье сидели всякие сомнительные личности, с которыми у участковых были свои воспитательные дела. Откуда-то издали, снизу, донесся слабый тоскливый крик. Словно в сумасшедшем доме, подумал Жаров. И как только Алиска, такая нежная и чувствительная девушка, может работать в этом здании? Жаров посмотрел на часы. Семь вечера. Алиска, разумеется, уже ушла домой. Или торопится на свидание – с тем, другим…

Итак, подытожим. Не про Алиску, а об этом деле, а про любовь – забыть. Итак, Калинин, мистически настроенный субъект, читает статью о Фарфоровом гроте. Он даже хранит номер этой газеты, что неспроста. Допустим, у него существует мотив для убийства жены – ревность или что-то другое. Статья дает ему последний толчок. Он знает, что Мила работает над путеводителем, и рано или поздно у нее состоится сеанс на пленере, напротив Фарфорового грота… Получается, что виноват во всем он, Жаров, допустивший эту публикацию.

Ну и что? В чем тут расчет? В том, что милиция решит, будто здесь замешены потусторонние силы и прекратит расследование? Чушь какая-то. Ведь легенда о Фарфоровом гроте как раз и рассказывает о том, что каждые тридцать четыре года муж убивает свою жену скальпелем. И, даже если убийца не был застигнут на месте, и ему удалось бы скрыться, то подозрение, прежде всего, пало бы на него. Более того, версию мужа отрабатывали бы в самую первую очередь, даже безо всякой легенды! Какая же тут логика? И есть ли она вообще…

Так поступить мог только сумасшедший. Или… Человек, которому сделано какое-то внушение. Предметы, найденные в квартире Калинина, говорят о том, что он принадлежит к некоему культу. Может быть, стоит отработать эту версию?

Течение мыслей Жарова перебил Пилипенко.

– Все готово, заходи, – пригласил он, покачивая дверью в комнату для допросов.

Войдя, Жаров подумал, что обстановка тут и впрямь похожа на какую-то подготовленную сцену: два стола стояли углом, чтобы оба следователя смотрели на подозреваемого в фас и в профиль, заставляя его вертеть головой. Классическая позиция.

Дверь в смежный кабинет была почему-то приоткрыта, в нарушение всяких инструкций… Жаров хотел было сделать об этом замечание, но тут ввели Калинина.

Это был невысокий лысоватый человек, он выглядел подавленным, казалось, у него уже не было сил держать рот закрытым, и его нижняя челюсть постоянно висела, словно была сломана. Как Жаров уже знал, Калинин служил менеджером и ничего общего с художественным миром своей жены не имел. Могли ли быть замешены здесь какие-нибудь большие деньги – наследство или страховка? Но разве получит страховку человек, проходящий по делу об убийстве страхователя? Жарову упорно хотелось уйти в своем объяснении от темы статьи, он был уверен, что его газета нужна людям и несет в мир не больше разрушения и зла, нежели любая другая.

Жаров присутствовал на допросе нелегально, впрочем, как и на многих других милицейских операциях. Начальство Пилипенки давно закрывало на это глаза: кому-то наверху был нужен и он, и его газета, иначе бы его давно уже сожрали. Допрашиваемый же искренне думал, что перед ним сидят два следователя – добрый и злой.

– Ну что, будем дальше запираться, или хочешь сделать какое-нибудь заявление? – сказал злой, то есть – Пилипенко.

– Я не убивал свою жену, – угрюмо произнес Калинин.

– Расскажите все с самого начала, – мягко предложил Жаров.

– Я ведь уже говорил, гражданин начальник!

– Гражданин начальник? – удивился Жаров. – Вы что же – сидели?

– Да нет, – махнул рукой Пилипенко. – Это он какое-то кино смотрел.

– Точно, кино! – неожиданно обрадовался Калинин.

– Видите, товарищ полковник! – сказал Пилипенко. – Он уже веселится.

– Ничего я не веселюсь, – сказал Калинин.

– Так рассказываете, – подбодрил его «полковник», то есть – Жаров.

История оказалась на редкость странной: немудрено, что Пилипенко рассказу не поверил. Со слов Калинина выходило, что он, расставшись с женой сегодня утром, отправился на работу, но вскоре получил от нее СМС.

Пилипенко вздохнул:

– Это мы уже проходили, – сказал он, встал, открыл сейф и достал оттуда пластмассовую коробку с вещдоками. – Вот твой мобильник. Нет здесь никакого СМС.

Пилипенко передал аппарат Жарову, чтобы тот удостоверился.

– Но я всегда стираю сообщения, как только получаю! Я храню лишь деловую, нужную информацию, помещаю ее в памятки и так далее. Я деловой человек…

– Правильно, – одобрил Пилипенко, выкладывая на стол второй аппарат, розовый. – Чего ж засорять? А вот твоя жена не имела такой привычки, и оба регистра памяти почти полностью забиты. Думаю, она стирала СМС-ки раз в месяц, типа генеральной уборки.

– Да, я в курсе, – подавленно произнес Калинин, глянув на Жарова.

Наверное, и это они уже проходили сегодня. Дело в том, что в розовом мобильнике, принадлежащем убитой, сообщения действительно сохранились, начиная с первого числа месяца. Но никакого СМС на номер мужа, датировано сегодняшним утром, не было.

– Получается, что она его стерла, – сказал Жаров, и почувствовал, что голос его звучит виновато, как это всегда бывает, если уличаешь кого-то во лжи, и тебе за него стыдно.

– Я не знаю, почему она стерла именно это сообщение.

– А что там было? – спросил Жаров. – Дословно помните?

– Точно не скажу. Что-то вроде того… Я в гроте. Приезжай. Нужна помощь. Я позвонил, но она не отвечала. Тогда поймал такси и поехал. О Фарфоровом гроте ходят легенды, проклятое место.

– Известное дело – легенды, – перебил Пилипенко, покосившись на Жарова.

Следователь, как бы невзначай, достал из кармана пиджака злополучный номер «Курьера», найденный при обыске у Калинина, и положил на стол. Допрашиваемый равнодушно скользнул по газете взглядом, его самообладанию можно было только позавидовать.

– Вас не удивило, что свою просьбу о помощи ваша жена отправила посредством СМС, а не просто позвонила?

– Нет. Мы всегда перекидывались СМС-ками, так дешевле. Но я заволновался. И сразу позвонил ей.

– Обратите внимание, капитан, то есть, тьфу – полковник! – Пилипенко повернулся к Жарову. – И этот входящий звонок в аппарате жертвы почему-то стерт из памяти. Может, его просто и не было, а?

Жаров, которого чуть не понизили в звании, потренькал кнопками розового мобильника и увидел ту же самую картину: Мила Калинина сохранила все свои звонки с начала месяца, кроме последнего.

– Звонок был, – плачущим голосом сказал Калинин. – И сообщение было. Неужели нельзя это определить, через мобильного оператора как-то?

– Нельзя, – вздохнул Пилипенко. – Так только в американском кино делается. Оператор хранит лишь общую сумму кредита.

– А по общей сумме посчитать нельзя?

– Нельзя, – раздраженно сказал Пилипенко. – Они мухлюют с проплатами, мы уже с этим сталкивались… И какой же вывод ты сделал из более чем странного сообщения жены?

– Я подумал, что она подвернула ногу или что-то в этом роде. Ну и, место это, конечно…

– Загадочное место… – ехидно поддакнул Пилипенко.

– Я и таксиста попросил подождать. Поднялся к гроту, увидел этюдник. Вошел в грот. И увидел ее. Она лежала… – Калинин закрыл глаза ладонью. – В луже своей крови. У нее из горла торчал скальпель, – он ткнул себя пальцем в шею. – Я вытащил его, взял ее на руки… Я вынес ее из грота. Но она была уже мертва.

Возникала пауза. Калинин молча вертел головой, показывая им обоим то фас, то профиль. Жаров давно заметил, что в соседнем кабинете, куда была приоткрыта дверь, кто-то сидит и, вероятно, внимательно слушает допрос…

– Ты видел кого-нибудь на поляне? – спросил Пилипенко.

– Да. Таксист, оказывается, шел за мной.

– Больше вы никого не видели? – спросил Жаров.

– Нет. Впрочем, на лавочке, вдали, сидел еще какой-то человек, но он быстро ушел.

– Человек в светлом пальто?

– Нет. Это была темная, черная фигура.

Пилипенко и Жаров переглянулись. Таксист видел на дороге мужчину в светлом пальто.

– Еще мне показалось, что он был седым, я не помню. Он вообще мог мне показаться. Я был не в себе, понимаете…

– Понимаем, мы все понимаем, – грустно вздохнул Пилипенко. – И последний вопрос. Эта газета тебе знакома?

Он взял со стола номер «Курьера» и резко развернул перед Калининым, будто раскрыв воротник своего пиджака. Подозреваемый вздрогнул.

– Это… Фарфоровый грот! – он с ужасом протянул палец в сторону фотографии на развороте.

– Ваша газета? – спросил Жаров.

Калинин недоуменно переводил взгляд с одного лица на другое.

– При чем тут газета? Я никогда не видел ее.

– Эту газету, – торжествующим тоном объявил Пилипенко, – мы час назад нашли в твоей квартире.

– Да я вообще не читаю никаких газет! – закричал Калинин.

– А зря, батенька! – с укоризной сказал Пилипенко.

– Ну, и что ты о нем думаешь? – спросил он Жарова, когда Калинина увели.

– Да трудно сказать. На актера он не похож…

– Для актера у него слишком низкий интеллект, – услышал Жаров голос, от которого у него защемило в груди.

Дверь в соседний кабинет стукнула о стену, будто распахнутая пинком, и из нее вышла Алиска. Пилипенко развел руками, дурашливо улыбнувшись: дескать, извини, друг, не сказал сразу.

Жаров вскочил, подвинул девушке стул. Конечно, это была она – штатный психолог управления. Наверное, все здесь знают об их бурном романе. Во всяком случае, с чего бы Пилипенке не предупредить, что Алиса Мельникова тоже принимает участие в допросе?

– Этот человек, – продолжала она холодным деловым тоном, вовсе не глядя на Жарова, – не способен разыгрывать подобные спектакли. У него плохая память, слабая наблюдательность. Вы заметили, – повернулась она к Пилипенке, – что он путает детали? Например, на первом допросе вообще не упомянул о каком-то свидетеле на лавочке. Кстати, показательно, как он характеризует увиденное – черный человек, человек в черном. В принципе, это материализация его страха, и я бы не поверила в точность описания.

– Я уже тоже сомневаюсь, – сказал Пилипенко. – Все факты против него, ни единого за. Но все эти факты разрушает один – поведение подследственного. Пожалуй, здесь надо еще копать.

– Обратите внимание, что он даже не контролирует свои чувства. Ведь у него, в любом случае, горе, независимо от того, он убил или нет. И положению его не позавидуешь. Однако, как все мы наблюдали, он забывается и непосредственно выражает свои эмоции: вспомнил какое-то кино, почувствовал радость, сразу забыл обо всем на свете… Нет. Я не верю, что этот человек – убийца.

Алиска всегда говорила, будто по писаному, а вот заманить ее в свои внештатники Жарову так и не удалось. Да и вообще – ничего у него с ней не удалось…

– С мозгами, вниманием, эмоциями у Калинина, конечно, худо. Даже и ухом не повел, когда я этого субчика, – Пилипенко кивнул на Жарова, – из полковников в капитаны разжаловал. Но среди убийц попадаются и не такие тупицы. И часто именно они и создают загадки, достойные лейтенанта Коломбо.

– Он мог действовать под внушением, – вдруг сказал Жаров, и Алиска, наконец, удостоила его взглядом.

– Ты что, за адвоката у нас? – съехидничала она.

– Нет, я серьезно думаю. Такие типы поддаются гипнозу легче всего. Он совершенно искренне все отрицает, именно потому, что и сам не помнит, как совершил убийство.

Алиска с сожалением посмотрела на Жарова, всем своим видом выражая, что не собирается принимать всерьез эту гипотезу.

– Если я вам больше не нужна, Владимир Владимирович, – сказала она официальным тоном, – то я пойду к себе: есть еще дела, хоть и закончен рабочий день.

Выходя, она не взглянула на Жарова, лишь обдала его тонким шлейфом своих духов, словно коснулась невидимой шалью. Ее платье прошелестело мимо него, словно ветка, полная листьев и цветов. Так сказал бы классик…

– В отличие от нас с тобой, рабочий день у госпожи Мельниковой нормированный, – прокомментировал Пилипенко.

Друзья помолчали. Следователь перекладывал листы на столе, шумно вздыхая надутыми щеками. У Жарова в горле стоял горький ком. Ну, ничего. Мало ли их у нас было! Вот, на горизонте очередная внештатница, хоть и тоже не смотрит в глаза…

Жаров вдруг с болью подумал об убитой художнице, вспомнил ее домотканые платья.

– Я хочу посмотреть картину, – попросил он.

– Какую картину? Ага, понял. Я и сам ее не очень разглядел.

Пилипенко вышел в другой кабинет, тот, где пряталась Алиска, и принес холст на подрамнике. Он водрузил незаконченную работу на стул, на котором недавно сидел Калинин, и они оба с минуту молча рассматривали картину.

– Удивительно! – наконец, сказал Пилипенко. – Я раньше этого не видел. Может быть, оно и есть ключ ко всему?

Картина изображала арку грота, дуб слева и кипарис справа. Краски были только набросаны, намечая основные цветовые пятна, но и в этом незавершенном образе было ясно видно, что в глубине грота стоит белая фигура в длинном платье, какие носили в начале двадцатого века.

– Бред какой-то, – сказал Пилипенко.

– Не думаю… Она увидела то же, что и мы тогда, в седьмом классе.

– Или в восьмом… Но этого не может быть. Призрак-убийца.

– А если допустить, что кто-то действительно прятался внутри грота? Если он проник в грот через дыру в потолке…

– Переоделся в длинное старинное платье… – с ехидством продолжил Пилипенко.

– Или плащ, пальто. Длинное светлое пальто – такое, что было на прохожем, которого видел таксист.

Жарову было не до шуток. Он продолжал размышлять вслух:

– Художница стоит и пишет. На первом этапе ее не интересуют детали. Она лишь фиксирует то, что видит ее глаз, создает общий цветовой колорит. В гроте прячется убийца, она смутно различает его в темноте под аркой, в глубине. Но она знает легенду о Фарфоровом гроте и ее кисть бессознательно набрасывает силуэт призрака. Именно в старинном платье.

– Откуда? – спросил Пилипенко.

– Что – откуда?

– Откуда она знает легенду?

– Да все в Ялте ее знают!

– Это понятно. Но не все о ней каждый день помнят. Между прочим, газету мы нашли в ее квартире. Эту пресловутую легенду уже давно забыли, жизнь такая, что не до сказок. И вот, появляется статья, которая заставляет всех снова вспомнить о легенде. Как ни крути, но тебе придется исполнить свою кровную клятву.

Пилипенко положил руку другу на плечо, добавил:

– Ну, ничего. Откроешь какую-нибудь другую газету. О курорте, о здравницах…

– Это мы еще посмотрим! – сказал Жаров. – Послушай, – переменил он тему, – эта картина – она же не будет в списке вещественных доказательств?

– Да вряд ли.

– Отдай ее мне, когда все закончится.

– Не положено. Впрочем, там видно будет.

На том они и расстались. Выходя из управления, Жаров снова увидел Алиску. Она садилась в машину, темно-синий БМВ, мелькнула и скрылась под обрезом двери ее узкая белая нога, кремовая туфелька на высоком каблуке. За рулем угадывался силуэт грузного, широкоплечего мужчины. Жаров подумал, что если он убьет кого-то на почве ревности, то сможет ли Пилипенко докопаться до истины? Смог бы Шерлок Холмс заподозрить доктора Ватсона, если бы тот шлепнул какого-нибудь профессора Мориарти?

Наутро Жаров был полон решимости отправиться на Балаклавскую, навестить Алену Ивановну, которой было что-то известно об убийстве тридцать девятого года. Он набрал ее номер, чтобы предупредить женщину о визите, но никто не взял трубку. Тогда он позвонил Пилипенке.

– Планы меняются, – сказал следователь. – Ну ее, эту старушку, никуда она не убежит.

– А что такое?

– Помнишь, ты вчера вляпался в дерьмо?

– Чуть не вляпался, – поправил Жаров.

– Так вот. Раз есть дерьмо, так есть собаки. А если есть собаки, тогда есть и собачники. Обычно они гуляют в одно и то же время, каждый день. Короче, я уже вызвал кинолога с Ральфой. Собаке тоже полезно пройтись, сменить обстановку. Походите там, в парке вокруг грота. Может, найдете кого… Может, отыщется свидетель, кто видел, как она рисует. Или тот, в черном, кого видел Калинин на лавочке, если он ему не померещился.

Кинолог на своем «уазике» сделал крюк по Садовой, чтобы подхватить Жарова из дома. Он уже работал на прилегающей к гроту территории вчера, но безрезультатно.

Ярцев был в штатском. В данном случае, собака, по замыслу Пилипенки, играла роль прикрытия. Имелось в виду, что если был свидетель, но скрылся с места преступления, то вряд ли он и сегодня пойдет на разговор с ментом. Другое дело собачник, такой же, как он: Леха Ярцев был одет в новенький спортивный костюм, а Ральфа выглядела обыкновенной пожилой овчаркой. Когда они вышли из машины, Жаров оглядел эту скульптурную группу с головы до ног.

– Вот смотрю я на тебя, – критически заметил он, – и все равно вижу, что ты мент.

– Да и ты, честно говоря, смахиваешь… – невозмутимо ответил Ярцев, поеживаясь в непривычном костюме.

Возможно и так. Жаров работал с милицией уже много лет: задолго до того, как открыл свою газету – вел отдел происшествий в городской. Постоянная деятельность всегда наводит на человека некий неуловимый отпечаток: вы всегда можете узнать моряка, учителя или врача.

Вот и нашлась причина, почему его так чураются девушки… Они оставили машину на том самом месте, где Пилипенко взял пробу масла. Жаров подумал: если бы все это происходило в каком-нибудь маленьком американском городке, скажем, на западном побережье, то полиция наверняка бы нашла машину по капле масла из картера. По крайней мере, подобное фигурировало в их фирменном кино.

Снова лестница, поляна, грот… Время то же самое: убийство произошло ровно сутки назад. Если в парке гуляют собачники, то они появляются в одно и то же время… Жаров огляделся по сторонам и вдруг настоящий ужас охватил его – тот самый ужас из детства, когда они стояли на этом месте, правда, тогда в небе была луна, а сейчас – солнце.

– Ты тоже это видишь? – произнес Жаров те же самые слова, что и тогда, впрочем, в обоих случаях заимствованные из того же американского кино.

Ярцев недоуменно развел руками, замотал головой, словно стараясь вправить свои глаза. Казалось, страх овладел и Ральфой: она пристально смотрела в глубину грота, чуть наклонив голову.

В полумраке под аркой стояла женщина. Фигура была какой-то смутной, туманной, она слегка колыхалась, будто отражение на воде.

Жаров овладел собой: в конце концов, он взрослый человек и далеко не трус. Вот он, наконец, столкнулся с неведомым – с тем, о чем не раз думал и писал. Бояться не надо: просто перед нами не изученное наукой явление.

– Стойте здесь, я посмотрю, – сказал Жаров и медленно двинулся в сторону грота.

Фигура не была галлюцинацией, она явно существовала, но, по мере приближения, Жаров все больше понимал, жертвой какого обмана стал и он, и многие другие на протяжении десятилетий. Вот и стертые лунки в земле – здесь стоял этюдник художницы… С этого места никакой, собственно, фигуры уже не было видно – была скала.

Солнечный луч, проходящий сквозь дыру в крыше грота, выявлял выступ на его задней части, том естественном углублении в скале, которое и послужило основой рукотворной пещере.

Так вот оно что. В гроте никого нет. И никогда не было. Вот откуда взялась легенда. Вот что они видели тогда, ночью, много лет назад… Призрак был нарисован полной луной. И вот почему он виден не всегда. Небо должно быть чистым, но это не главное условие – на Южном берегу небо почти всегда чистое. Дело в том, что солнце и луна движутся по небу, хоть и по одному маршруту: луна точно следует за солнцем, но маршрут этот меняется из месяца в месяц. Для того чтобы на стене грота образовался призрак, светило должно заглянуть в окно под строго определенным углом.

Тогда тоже была зима на последнем дыхании, но только ночь, и на месте солнца была луна, она и нарисовала призрак. Жаров вспомнил Поляну сказок. То же самое происходило и там: в тот день, в детстве, когда они с классом совершили культпоход, солнце выявляло волшебную страну в самом выгодном свете. Точно как и вчера. Ничего не произошло с его душой, и детство так и осталось где-то глубоко внутри, освещенное длинными лучами, словно монета на дне водоема. Вот почему менялись лица изваяний – их тайную жизнь тоже определяло солнце…

Жаров махнул рукой Ярцеву и вошел в грот. Вскоре кинолог с Ральфой присоединились к нему. Собака тихо завыла: она все еще чувствовала запах убийства…

Жаров поднял голову и внимательно присмотрелся к отверстию в крыше.

– Видишь, как все объясняется! – воскликнул он. – Эту неправильную форму создали здесь специально, чтобы проекция, в сочетании с бугристой скалой, создавала призрак.

– Что сказать? – философски заметил Ярцев. – Человек, который задумал это, был большой шутник.

– А может, и нет, – туманно проговорил Жаров. – Может быть, во всем этом есть какой-то зловещий смысл…

Отсюда хорошо просматривалась поляна перед гротом, а на ее краю, у густой стены кустов – два деревянных столбика. Жаров не сразу сообразил, что это скамейка: ее верхняя часть была скрыта нависшими ветвями тамариска.

Вдруг Ральфа напряглась, натянула поводок, устремилась, стуча когтями по каменной плите, к выходу. Жаров увидел, что подле скамейки появился человек. Он был в длинном черном пальто, настежь распахнутом, потому что грело на улице уже по-весеннему. У его ног прыгала маленькая белая болонка, охотясь за полами его пальто, свободно трепещущими на ветру. Именно на собаку и среагировала Ральфа.

Ярцев, помня боевую задачу, вышел на поляну, поправляя свой спортивный костюм. Он шагал бодро, размеренно, будто выступая с кем-то в ногу. Недаром этот молодой пенсионер двадцать пять лет отслужил в армии.

Ищейка была безобидной псиной, очень любила поиграть, особенно с маленькими собачками, в чем вскоре и убедился хозяин болонки – высокий седой старик. Жаров наблюдал издали, как резвятся собаки, затем подошел, держа наголо свой фотоаппарат – в качестве камуфляжа, который, впрочем, оказался излишним. Разговор пошел легко и вскоре вырулил на вчерашнее событие.

– А вы, случайно, не из милиции? – поинтересовался прохожий.

– Из милиции, – вздохнул Жаров, поняв, что притворяться бессмысленно.

– Я, вообще-то сам собирался вам позвонить. Я тут видел кое-что. Но, понимаете… Сердце прихватило, и пришлось ретироваться домой. Здесь будем говорить, или с вами пройти?

– И здесь и там… – неопределенно махнул рукой Жаров. – Это зависит от того, что вы скажете.

Как только старик начал свой рассказ, Жаров понял, что отвезти его в управление все же придется.

Вчера в это же самое время он так же прогуливался здесь с собакой. Художница стояла посреди поляны и рисовала грот. Он наблюдал за нею издали, но подойти постеснялся. Вдруг ее кто-то позвал. Она резко подняла голову, стала всматриваться в темноту под аркой. Затем отложила кисть, вытерла руки и пошла в сторону грота. Тот, кто ее звал, был внутри. Женщина шла со страхом, было видно, что ей не хочется идти. Исчезла в темноте. Вскоре из грота вышел человек……

– Женщина в белом! – воскликнул Жаров, даже забыв, что тайна оптической иллюзии только что раскрылась.

– В белом, – сказал старик, – только это был мужчина. – Не совсем в белом, а скорее, в сером длинном плаще.

– Как он выглядел? Бросилось ли вам что-то в глаза, какие-то особые приметы? Например, может быть, этот человек был плохо выбрит?

– Нет. У меня не такое острое зрение, чтобы разглядеть издали лицо. Но он весь, сам – был как бы одной особой приметой! Честно говоря, я испугался, и моя собачка – тоже.

– Собака могла испугаться не этого человека, а того, что произошло внутри грота, – мрачно вставил Ярцев. – Они такие дела хорошо чуют.

– Этот мужчина выглядел как-то странно, я даже не могу объяснить, что в нем было необычным.

– Походка? Голос?

– Он не подавал голоса. Вышел, оглянулся и быстро спустился вниз по лестнице. Меня он не заметил, потому что я сидел на скамейке и смотрел на него сквозь кусты. Не могу объяснить. Но я не видел таких людей. Что-то такое в его движениях… Казалось, он не шел, а как бы летел над землей, будто в замедленной съемке. Едва перебирая ногами.

Пенсионер помолчал, глядя, как Ральфа прыгает на солнцепеке с его белой болонкой.

– Художница не выходила. Я уже было собрался пойти посмотреть, но тут появился еще один человек. Он вошел, даже вбежал в грот, и потом выскочил на поляну. Он нес женщину на руках. Я тогда не понял, что это убийство. Но было ясно, что произошло что-то не то. Женщина упала в обморок, так я подумал. Я разволновался, у меня защемило сердце, руки онемели. В общем… Стенокардия, грудная жаба. От нее Островский умер, великий драматург, который «Грозу» написал. А нитроглицерин я, как назло, забыл. Вот и поплелся, что было сил, домой.

Жаров и Ярцев переглянулись.

– Вот те раз! – не сдержался кинолог. – А Пилипенко на мужа наехал.

– Это как раз и был ее муж, – сказал старик. – Я только потом, вечером понял, когда в городе разговоры пошли. А вскоре подбежал еще один человек.

– Таксист! – сказал Жаров.

– Не знаю. Я уже уходил. И оглянулся с тропы.

Жаров вдруг вспомнил одну деталь.

– А вы не слышали телефонного звонка?

– Откуда вы знаете? Конечно, слышал! Забыл рассказать. Был отдаленный звонок, я не мог понять, откуда он доносился. Может быть, кто-то еще шел по аллее, в стороне.

– Звонок раздался, когда женщина вошла в грот?

– Да. Точно не помню, но, кажется именно в это время.

– До того, как из грота вышел мужчина или после?

– Скорее, что – до.

– Ну что ж, – подытожил Жаров. – Вам надо проехать с нами и повторить свои показания следователю.

Впрочем, пришлось сначала закинуть домой болонку. В тесной кубатуре «уазика», которую Ральфа считала своей территорией, игра с маленькой белой собачкой приняла агрессивный характер.

Поговорив со стариком, Пилипенко поманил Жарова в кабинет. Жаров рассказал ему о своем открытии.

– Что ж, – ответил следователь. – Тайна привидения объяснена, да она меня и не очень волновала. Я не столь мистически настроен, как ты. Зато Фарфоровый грот подбросил нам новую загадку. Думаю, что этот волшебный фонарь – всего лишь шутка строителей, но вот в чем вопрос: насколько она безобидна? Может быть, этот искусственный призрак как раз и есть та первопричина, по которой Фарфоровый грот из года в год становится местом преступления…

– Теперь ты отпустишь Калинина?

– Нет. Так просто это не делается. Один вошел в грот, другой вышел, кто поручится, что они не были сообщниками? Надо во всем разобраться.

– Теперь мы ищем плохо выбритого человека в длинном светлом плаще, – резюмировал Жаров. – Ясно, что таксист видел не случайного прохожего, а того, кто вышел из грота. Возможного убийцу. Опять же – этот таксист… Может, есть смысл выяснить его связи? Был ли он знаком с жертвой? Или же это – не просто таксист, а приятель самого Калинина? Надо еще раз допросить его. Пусть расскажет подробнее о том прохожем.

– Наверное, я так и сделаю, – задумчиво проговорил Пилипенко.

Похоже, его мысли были где-то далеко.

– Знаешь, – вдруг сказал он, – если отвергнуть версию, что убийца – Калинин, то картину преступления тоже легко можно представить. Правда, загадка от этого становится еще более мрачной. Трюк с мобильным телефоном теперь понятен. Убийца действительно засел в гроте. И он, черт подери, правда, проник в грот через ту дыру в потолке. Кроме того, убийца хорошо знал и саму Милу Калинину, и ее мужа, знал их обычай общаться с помощью СМС. Жертва также была знакома с убийцей, и она его боялась, но все же вошла в грот. Значит, ей было все же не слишком страшно.

– Калинина знала убийцу, опасалась его, недоумевала, как он попал в грот…

– Точно. Убийца нанес удар, затем отправил Калинину СМС с ее телефона. Калинин в ответ позвонил, но убийца не принял звонок, а затем стер информацию и о звонке, и о сообщении. Он знал, что Калинин имеет привычку стирать лишнюю информацию немедленно. Таким образом, мы и не поверили ему. Все должно было выглядеть так, будто действительно муж убил свою жену в Фарфоровом гроте, именно медицинским скальпелем. Мне приходит в голову, что мы имеем дело с чем-то гораздо большим, чем, убийство. Каждые тридцать четыре года в гроте должно совершиться злодеяние. И кто-то издалека следит за этим, так сказать, обычаем. Вот уже на протяжении столетия.

– Но люди так долго не живут! – воскликнул Жаров.

– Люди не живут. Но живут другие сущности.

– Какие сущности? Не пойму я тебя: то ты веришь в тонкий мир, то нет…

– Да какой тонкий мир? – отмахнулся Пилипенко. – Я имел в виду идеи. Именно эти сущности могут жить дольше, чем человек. Мне задерживают в архиве с делом семьдесят третьего года. Думаю, что ключ к тайне мы найдем именно там. Где, черт возьми, твоя старушка? – вдруг встрепенулся следователь.

– Я не могу одновременно быть со старушкой на Балаклавской и со стариком у Фарфорового грота, – обиженно парировал Жаров. – Сейчас как раз и собираюсь к ней.

Выйдя на Морскую, он увидел за стеклом «уазика» грустные собачьи глаза. Узнав его, Ральфа заулыбалась, позади ее репицы часто замелькал хвост. Жаров набрал номер Алены Ивановны, чтобы предупредить женщину о визите, но никто не взял трубку. Тут из управления вышел кинолог, наверное, заболтался с кем-то или в бухгалтерию заходил. Жарову пришла в голову мысль, от которой у него замерло в груди…

На пути в собачий питомник «уазик» как раз двигался по трассе, и Жаров попросил подвезти его до Поляны сказок. Именно от близкой встречи с Тамарой у него и родилась эта дрожь. А повод был, на поверку, веский.

– Алены Ивановны нет дома? – удивилась Тамара, когда Жаров ворвался в комнату экскурсоводов. – Не может этого быть, ведь старушка уже давно не выходит.

Жаров нахмурился. Он сел за городской телефон и снова позвонил ей. Длинные гудки. Тогда он набрал номер, отличающийся на одну последнюю цифру, и сразу напал на соседку Алены Ивановны. Та сказала, что старушку отвезли в больницу. Пищевое отравление.

– Этого еще не хватало! – воскликнул Жаров, вешая трубку.

– Зачем вам так нужна эта старушка? – спросила Тамара.

– Мы считаем, что здесь действует секта.

– Какая секта? – удивилась Тамара, вскинув свои длинные ресницы.

Жаров и сам впервые произнес это слово.

– Вы ведь уже знаете о вчерашнем убийстве в Фарфоровом гроте?

– Все только об этом и говорят…

Мысль работала на ходу, Жаров будто рассуждал вслух, продолжая разговор, начатый в управлении вчера:

– Вот уже более столетия в городе происходят убийства. В одном и том же месте, одними тем же способом. Муж убивает жену скальпелем в Фарфоровом гроте. Первое совершилось в тысяча девятьсот пятом году. Об этом написано в газете, газета в библиотеке, вы, конечно, знаете это лучше меня. Второе произошло в тридцать девятом, третье – в семьдесят третьем, четвертое – вчера. Допустим, убийство девятьсот пятого года было на самом деле первым, а, может быть, мы просто не знаем о других, более ранних.

– Как – более ранних? – испуганно перебила Тамара, часто заморгав.

– Почему бы и нет? – Жаров мысленно посчитал, глядя в потолок. – Тысяча восемьсот семьдесят первый год, тысяча восемьсот тридцать седьмой и так далее.

– В тысяча восемьсот тридцать седьмом Пушкин погиб на дуэли, – тихо сказала Тамара.

– Вот видите! – Жаров обрадовался, неизвестно чему. – Трудно представить, при чем тут Пушкин, но все же…

– А сели отнять еще тридцать четыре, то получим дату рождения Тютчева…

– Не сбивайте меня! Еще не известно, кто и зачем построил Фарфоровый грот…

– При чем тут грот?

Жаров рассказал о своем открытии, о тайне призрака… Он возбуждено жестикулировал, широко размахивал руками, создавая в комнате ветер, который шевелил тонкие волосы Тамары.

– Вполне можно допустить, – продолжал он, – что все эти годы в городе существует некое тайное общество, которое… Может быть и вправду, они таким образом отмечают какие-то знаменательные даты? И они же соорудили этот грот…

Тамара смотрела на Жарова широко раскрытыми глазами, в глубине которых – в этой голубой, почти небесной глубине – стоял ужас. Жаров щелкнул пальцами, бессознательно копируя любимый жест своего друга-следователя. Страх Тамары передался и ему, или же он просто желал наполнить этим восхитительным чувством ее глаза… Он продолжал, еще больше воодушевляясь:

– Или, может быть, Тютчев вовсе неспроста родился именно в том году? И Пушкин был неспроста убит. Тайна передается из поколения в поколение, какие-то секретные протоколы, что ли… И адепты секты должны во что бы то ни стало имитировать убийство в фарфоровом гроте. В дни появления призрака. Подстроить события так, чтобы муж убил свою жену…

– Как это – подстроить? – удивилась Тамара. – Вы хотите сказать, что этого события не было?

– Муж не убивал свою жену. Это сделал кто-то другой. Именно для того, чтобы событие состоялось. Именно поэтому я и хочу знать наверняка, что произошло в тридцать девятом и семьдесят третьем году. Возможно, все эти убийства были также подстроены. Или, может быть, астрономически какой-то особый период связан с солнцем или луной, тот самый период, когда появляется призрак. И это происходит именно раз в тридцать четыре года… У вас есть телефонный справочник?

– Разумеется.

Тамара встала и прошла в угол комнаты, к шкафу. Жаров украдкой любовался ее движениями, и у него вновь защемило сердце. Она протянула ему книгу, их пальцы соприкоснулись…

Жаров нашел телефон Ливадийской больницы. Позвонив и перезвонив, он, наконец, напал на нужного человека. Занятый своим делом, Жаров не смотрел на Тамару, но чувствовал, что она разглядывает его. Неужели у него с ней что-нибудь выйдет?

Выяснилось, что старушка поправляется, и завтра утром ее выпишут. Повода оставаться в кабинете больше не было. Прощаясь, Жаров вдруг сбивчиво предложил Тамаре встретиться с ним вечером и продолжить разговор, в другой, более уютной обстановке, которая… И тут же пожалел об этом, потому что женщина сразу поскучнела и произнесла ледяным тоном те самые слова, которые они всегда говорят, если вообще не желают тебя видеть:

– К сожалению, сегодня вечером я занята.

Впрочем, если бы это свидание состоялось, то с выходом очередного номера «Крымского криминального курьера» были большие внутренние проблемы. Как всегда, верстка подкралась незаметно. Если сегодня не начать редактировать материалы, то завтра придется положить на это вдвое больше времени. Жаров всегда старался распределить работу равномерно, но чаще тянул до самого последнего, словно студент перед экзаменом.

Он делал в своей газете все – сам писал большинство статей, фотографировал, переписывал зачастую безграмотные сочинения внештатников, сам верстал номер, отвозил макет в типографию, забирал тираж и развозил по точкам. Мало кто из читателей – местных, и уж тем более, курортников – покупая газету в киоске по средам, мог даже представить себе, что за этим двенадцатиполосным полноцветным номером, полным красочных фотографий и статей на самые разнообразные темы, стоял один человек.

Вернее, сидел… За компьютером. Жаров провел в своем кресле на роликах весь оставшийся день, вечер и часть ночи, время от времени перебирая ногами и катаясь по комнате к стеллажам и обратно, либо на кухню, чтобы сварить кофе. Так и уснул в офисе редакции, на черном кожаном диване, укрывшись старой армейской шинелью…

Утром его разбудил Пилипенко с нетерпеливым вопросом о старушке. Жаров рассказал об отравлении, добавил, что как раз и собирается сейчас в больницу.

– Чертовщина какая-то! – сказал Пилипенко. – Старушка отравилась, и почему-то именно вчера, на другой день после убийства в гроте.

Где-то далеко в городе завыла пожарная сирена, как бы отзываясь на его слова. Ее было слышно и с улицы, через окно, и в телефонной трубке, через аппарат Пилипенки, поскольку сам Пилипенко, у себя в управлении, находился метрах в трехстах от редакции Жарова. Следователь на том конце провода замолчал, наверное, тоже вслушиваясь в сирену.

– Не вижу тут никакой связи, – сказал Жаров, но ему вдруг стало не по себе.

– Раздобудь эту старушку как можно скорее. Ты же сам всегда говоришь, что ничего не происходит просто так.

Его голос звучал неуверенно, что случалось с ним нечасто. Он наотрез отказывался принимать даже самые малейшие проявления сил, которые нельзя было объяснить с материалистических позиций. Жарову же казалось, что мир устроен сложнее, и сама реальность находится на более высокой ступени развития, чем современная наука.

– Это подтверждает мою раннюю версию, – сказал Жаров.

– Какую из них?

– О внушении. Ведь и у тебя тоже появилась гипотеза о какой-то организации, которая действует более ста лет. Черт его знает, что может быть в арсенале этой организации, какие средства? Если все же сам Калинин совершил это убийство, а не тот загадочный белый человек, то Калинин мог находиться под гипнозом. А старик с собачкой, равно как и таксист, подверглись остаточному действию этой силы.

– Чур меня! – огрызнулся Пилипенко.

Нажав на рычаг телефона, Жаров сразу набрал номер Ливадийской больницы. Ему ответили, что пожилую женщину с час назад забрал ее внук. Жаров натыкал на аппарате номер старушки. Длинные гудки. Он полистал городской справочник, узнал ее адрес и отпарился на Балаклавскую.

Ходьбы туда было минут пятнадцать. Судя по номеру дома, Алена Ивановна жила где-то в середине улицы, перед ее первым поворотом. Жаров пошел по Таврической, чтобы подняться наверх сократом, надеясь выйти прямо к нужному месту. Еще со ступенек сократа он увидел над крышами узкую черную струю дыма. Карабкаясь вверх, едва успевая перевести дух, Жаров уже знал, что это горит именно тот дом, куда он направлялся. Странная все-таки вещь – интуиция, и отмахнуться от нее нельзя, и объяснить невозможно.

Алена Ивановна жила в длинном двухэтажном доме старой татарской постройки, с верандами в два света, увитыми также уже старой и толстой виноградной лозой. Теперь все это было черным от копоти и белым от пены, которая шипела и сваливалась клочьями с резных арок веранды, когда Жаров выбежал из-за поворота улицы. Пока он карабкался по сократу, черный дым сменился серым, затем и вовсе исчез с небосклона. Слой дыма, теперь уже темно-сизый, висел во дворе, словно заблудшая туча.

Большинство жильцов дома были в это утреннее время на работе. Пожилая женщина в халате и шлепанцах крепко держала в руках малахитовую шкатулку. Из туманных глубин двора и переулка подтягивалась небольшая толпа соседей.

– А где Алена Ивановна? – спросил Жаров женщину со шкатулкой.

– Слава Богу, не пострадала. Второй день в больнице, – ответила она, и Жаров узнал голос той соседки, на которую напал, когда звонил вчера.

Вот оно как… Значит, она сюда и не возвращалась.

– А вы не знаете, где живет ее внук?

– Понятия не имею, – сказала соседка, прижимая к груди шкатулку. – Если у нее и есть внук, то он где-нибудь далеко, в другом городе. Я не видела, чтобы он навещал эту старую, больную женщину. Сами потихоньку ухаживаем.

Пожарные уже сматывали рукава. Один крепкий парень в каске крушил киркой обугленную деревянную колонну, чтобы обрушить ее от греха подальше. Пожар начался в квартире Алены Ивановны, там же и был потушен. Дом, конечно, теперь нуждался в капитальном ремонте.

Начальник расчета был знакомым Жарову, он мрачно заключил, что это поджог. Жаров позвонил Пилипенке и тот примчался на своем «жигуленке» немедленно, опередив вызванный по случаю происшествия наряд муниципальной милиции.

Пилипенко и Жаров вошли в квартиру. В задымленном помещении двигались косые лучи, порожденные створкой окна, болтавшейся на сквозняке. Казалось, что пальцы какого-то солнечного великана ощупывают это разоренное жилище. Несмотря на острую вонь от сгоревшего обойного клея, здесь чувствовался запах застарелого жилья, болезней, лекарств и кошачьей мочи. Обгорела кухня, прихожая и одна стена комнаты. Обстановка была практически цела. То, что они увидели, повергло их обоих в крайнее изумление.

Небольшая комната была загромождена различными странными предметами, вроде причудливых камней, высушенных кореньев и маленьких сморщенных тыкв. На длинной полке красовалась вереница черепов – кошачьих, кроличьих, птичьих. Чучело совы, вероятно, сбитое пожарной струей, валялось на полу. В оконном проеме покачивалось, также сорванное с гвоздя пожарными, длинное ожерелье из красного перца и чеснока. Это было настоящее логово колдуньи.

– Вот она, где собака зарыта! – воскликнул Жаров.

– Возможно, – согласился Пилипенко. – Хотя, чует мое сердце, что могила собаки находится где-то в другом месте. А здесь – просто ее надгробье.

– Что ты имеешь в виду?

– Так, зреют смутные мысли. Пока не делюсь. Ну, например, вот это, как сие объяснить?

Пилипенко подошел к уцелевшей стене и положил на нее растопыренную ладонь. На выцветших обоях, узор которых уже нельзя было разобрать, выделялся темный прямоугольник, свидетельствующий о том, что когда-то здесь был накатан повторяющийся орнамент из дубовых листьев и желудей.

– Тут висела картина, – объявил следователь. – Стены покрыты солнечным загаром, а в этом месте – нет. Нигде в квартире ничего подходящего не валяется. Возможно, дом подожгли именно для того, чтобы скрыть кражу. Если бы не этот старый обойный клей, который выпускает при нагреве большое количество углекислого газа, все это могло сгореть за полчаса.

Пилипенко посмотрел по сторонам, почесал затылок.

– Странно. У всех старушек всегда бывает какое-то рукоделье. А у этой нет.

– Зачем тебе ее рукоделье?

– Веревочка или нитка нужна. Ага, вот она.

Он осторожно вытащил вместе с гвоздем перечно-чесночное ожерелье и распустил его. Кучка сушеных овощей осталась на столе, подняв облачко пыли, а следователь снял с темного прямоугольника на обоях мерку, свернул и спрятал ее в карман.

Хорошо зная друга, Жаров удержался от вопросов. Пилипенко никогда не делился своими соображениями – из гордости и самолюбия, опасаясь, что может ошибиться.

Они вышли во двор, продолжая осмотр.

– Похоже, поджигатель проник в квартиру, используя ключ старушки, снял со стены картину или что-то другое, что там висело, затем плеснул бензину и скрылся тем же путем. Но от сквозняка пожар двинулся не вглубь комнаты, а на кухню.

Пилипенко протер очки и стал ходить по двору, нагнувшись, будто ищет грибы.

– Нет, после пожарных следов не найдешь.

Он подошел к стене небольшого шиферного сарая, примкнувшего к дому, и уставился в нее. Жаров недоумевал: сарай как сарай, типичная местная постройка – ялтинцы давно нашли способ воздвигать свои курятники, невзирая на деревья, и сквозь пологий скат крыши пробивался ствол кипариса, вернее, сам сарай был построен вокруг уже взрослого дерева.

Жаров зашел за угол, чтобы увидеть стену. Пилипенко провел ладонью по облупившейся доске – слева направо и справа налево.

– Так, это интересно, – заключил он.

Жаров увидел, что на поверхности начертаны какие-то числа. Цвет надписи был красновато-оранжевым. Пилипенко посмотрел под ноги, нагнулся и двумя пальцами подобрал кусок кирпича. Он вернулся к своей машине, покопался в бардачке, достал прозрачный пластиковый пакет и аккуратно уложил обломок.

– Черт его знает, – задумчиво проговорил он, – может, и остались отпечатки.

Жаров недоуменно прочитал число, крупно написанное на стене сарая куском кирпича. Поначалу у него создалось впечатление, что кто-то записал для памяти телефон. Так делают, если ничего нет под рукой, с расчетом затвердить номер или, уже завершив разговор, разыскать что-нибудь пишущее.

Но что-то не помнил он такого сотового оператора, да и число было слишком длинное для мобильного телефона: 5091939137917002.

– Что это может быть? – проговорил Жаров. – Номер банковского счета?

– А ты подумай, поломай голову, Ватсон, – с ехидством отозвался Пилипенко.

– Сетевой пароль? – продолжал рассуждать Жаров. – Первое, что бросается в глаза – трижды повторено число девяносто один. А если наоборот… Вот это да!

Число, вернее, числа, прочитанные справа налево, имели уже совсем другой смысл – конкретный и зловещий…

– Именно! – подтвердил Пилипенко. – Это и есть то, вокруг чего вертится все наше расследование. Тысяча девятьсот пятый, тысяча девятьсот тридцать девятый и так далее.

Во дворе дома Алены Ивановны неизвестно кто и непонятно зачем записал годы убийств, произошедших в Фарфоровом гроте…

– Что ж! – воскликнул Жаров. – Мне, по крайней мере, ясно одно: все началось именно в девятьсот пятом году, и никаких преступлений раньше этого срока не было.

Жаров достал свой маленький цифровой фотоаппарат, с которым никогда не расставался, и снял надпись, по просьбе следователя – с хорошим разрешением и с трех разных точек. Надпись могла сказать о многом – о росте и характере писавшего, а при возможности, и установить автора по почерку.

Решение было где-то совсем близко. Вряд ли старушка являлась здесь главной: ее дом, скорее всего – штаб-квартира секты.

Пока Пилипенко связывался по рации с управлением, Жаров позвонил Тамаре Коршуновой, впервые за это время отметив, что ему нужен не повод для разговора с красавицей, а реальная информация. А она, эта информация, еще и подлила масла в огонь…

– Не было у нее никакого внука! – закончила Тамара.

– Как она сказала? – встрепенулся Пилипенко, краем уха слушая ее голос, который раздавался в трубке Жарова достаточно громко.

Пилипенко задумался.

– Удивительные дела, – заметил он, как бы отвечая на свои собственные мысли. – Поехали-ка в больничку, узнаем, кто это у нас из-под носа Алену Ивановну увел.

В приемном покое больницы их ожидал еще один сюрприз: сегодня утром старушка уехала с молодым человеком – не слишком гладко выбритым парнем в длинном светлом плаще.

Закономерный вопрос вертелся у Жарова на языке, но следователь опередил его:

– Не было ли в нем чего-либо странного?

– Мы и не таких видали.

– Что вы хотите этим сказать?

– Этот парень, – сестра хохотнула, – похоже, не совсем нормальный… Я бы сказала: нетрадиционной ориентации.

– Вот так, – сквозь зубы процедил Пилипенко, садясь в машину. – Мы искали любовника жены, а, дело, может быть, и вправду в любовнике, но мужа!

– И какое это имеет отношение к секте, действующей сто лет, к проклятью Фарфорового грота? – сказал Жаров.

– Ни малейшего. От всего этого с ума сойдешь! Нет, и что он за человек! – в сердцах выкрикнул Пилипенко, ударив ладонями по рулю. – Обрати внимание, все говорят о нем разное, будто и впрямь он насылает на них какой-то морок. Один сказал, что он вроде трехмерной модели из компьютерной игры. Для другого он не шел, а летел над землей. Третьей удобнее считать его гомиком.

Пилипенко помолчал, потирая оплетку руля, вдруг, будто что-то вспомнив, хлопнул себя по карману. Повернул ключ зажигания, машина завелась.

– Едем на квартиру к Калинину, – объявил он.

Войдя, Пилипенко сразу направился в гостиную, на ходу вытягивая из кармана мерку, сделанную из колдовского ожерелья. Высоко подняв руки, он измерил старинный астрологический календарь в стеклянной рамке, висевший на стене. Жаров присвистнул от изумления: оба размера совпали с точностью!

– Вот оно как делается, – с удовлетворением констатировал следователь.

Он бережно взял календарь за рамку, приподнял и снял со стены, поставив на пол. Рядом висела работа Милы Калининой – гурзуфский пейзаж с Медведем. Пилипенко проделал с ним то же самое. Теперь стало очевидным: как и в комнате Алены Ивановны, под пейзажем обозначился явный темный прямоугольник, а под календарем – нет.

Жаров заметил, хоть и так все было ясно:

– Получается, что календарь раньше принадлежал старушке. Это подтверждает связь Калинина с сектой. Значит, убийца – это все-таки он. Калинин мог действовать самостоятельно, в здравом уме, а мог быть как-то одурманен.

– Так точно! – сказал Пилипенко.

Он всегда произносил этот армейско-милицейский слоган, если был полностью не согласен с собеседником.

Выйдя на лестничную клетку, Пилипенко опять прилепил на дверь квартиры Калининых пластилиновую печать и ленту со своей подписью, оставленной здесь позавчера. Что-то взбрело ему в голову, и он позвонил в дверь соседской квартиры.

– Помнишь, как твой коллега-понятой вошел в эту квартиру? Он все оглядывался по сторонам, удивленно покрякивал…

– Ну да! – согласился Жаров. – Я тогда подумал, что он, как и мы, тоже озадачен этой мистической обстановкой.

– И я так подумал. Только озадачен-то он был, похоже, совсем другим.

На пороге появился грузный мореман с татуировками, который, как и Жаров, исполнял обязанности понятого при обыске. По всему было видно, что парень безработный и околачивается на берегу, в ожидании выгодного фрахта, выпивая со скуки галлоны «Оболони». Через несколько минут Пилипенко и Жаров выяснили причину его удивления. Никогда раньше он не видел в квартире Калинина ни астрологического календаря, ни прочих атрибутов магии.

– Я тогда подумал: ну вот, увлеклись мои соседи, с кем не бывает! Вот и доигрались, если у них крыша поехала.

– Все ясно, – сказал Пилипенко уже в машине. – Этот календарь принесли из дома старушки. И, вероятно, вместе с вырезкой из газеты и со всем остальным. Думаю, уже после того, как мы задержали Калинина.

– Так что же – Калинин не член секты?

– Получается так.

– Но кому-то надо, чтобы мы подумали, что он член секты?

– Да не говори так витиевато. В современном русском языке это обозначается проще, словом из уголовного жаргона. Братки говорят – подставить.

– Кто-то хочет подставить Калинина по полной программе! Тот небритый человек…

– Так точно!

Жаров пошел в редакцию и снова занялся версткой, теперь уж спокойно, поскольку временем располагал. Ночевать в этот день он поехал домой, но доспать до рассчитанных восьми утра ему не удалось. На заре раздался звонок от Пилипенки.

– Если не занят, приходи. Случилось кое-что важное.

В управлении все уже были на ногах. Ночью дальнобойщик обнаружил на Севастопольской трассе труп Алены Ивановны. Леня Минин, эксперт-криминалист, докладывал результаты поверхностного осмотра тела.

– Старушку везли в машине, на ее кофте и юбке синтетическое волокно. Мы взяли образцы на всякий случай, но сам понимаешь… С чем сравнивать? Проверить все машины в городе? Преступление было грубо сработано: остались следы протекторов. Возможно, это та же самая машина, что стояла за холмом у Фарфорового грота. Тоже подтекает масло. Лаборатория вот-вот даст анализ, сравним с твоей пробой.

– Преступник или преступники оставили уйму следов, – заметил лейтенант Клюев. – Даже больше, чем необходимо. У нас есть машинное масло, волокно… Не говоря уже об отпечатках указательного пальца на гладкой грани куска кирпича, которым была сделана надпись на стене гаража. Первый же подозреваемый будет проверен, поймать убийцу – это только вопрос техники.

– Время смерти – вчерашнее утро… – проговорил Пилипенко, листая отчет Минина. – Несуществующий внук забрал женщину из больницы. Это значит, что она хорошо знала этого человека, иначе как бы она позволила себя увести? Но он повез ее вовсе не домой. Вывез на трассу и ударил монтировкой по затылку. Труп сбросил в кусты. Дальнобойщик вышел по нужде и наткнулся на тело.

– Скорее всего, – вставил Жаров, – убийца сразу вернулся на квартиру Алены Ивановны, открыл дверь ее ключом и поджег дом. Если надпись на стене сарая сделал он, и сделал в то же самое время, то это наводит на грустные размышления…

– Кто-то водит нас за нос! – воскликнул Клюев.

– Именно. Сначала подставили Калинина, потом – старушку.

– Бедная женщина! – воскликнул Минин. – Сперва отравили, да неудачно, наконец, пристукнули. Что такое она знала?

– У меня есть версия, – медленно проговорил Пилипенко. – Старушку убрали не как свидетеля, который может дать какие-то показания. Ее убрали как свидетеля, который не может дать показаний.

Пилипенко полистал заключение эксперта. Вдруг нахмурился…

– Что? – он вскочил. – Старушка была слепой? Так вот почему у нее в доме не нашлось никаких катушек и ниток…

Через минуту все управление завертелось. Пилипенко приказал Клюеву связаться с таможней Симферопольского аэропорта и экскурсбюро.

– Нужно провести работу по всем фирмам, которые продают путевки, срочно. Надо узнать, что… А ты еще здесь? – Пилипенко посмотрел на Жарова.

– А где ж мне быть?

– Сходи хотя бы в библиотеку. Найди подшивку «Криминального курьера» за тысяча девятьсот пятый год. Прочитай все, что там есть о Фарфоровом гроте.

Жаров вышел, озадаченный. Он понимал, что Пилипенке просто надо удалить его из управления. Началась какая-то серьезная работа…

Что так изменилось за одну лишь минуту? Почему информация о том, что Алена Ивановна была слепой, в корне переменила дело?

Библиотека была чуть ниже по Морской, Жаров дошел туда за две минуты. Еще через пять минут работница библиотеки принесла ему синюю картонную папку.

Жаров бережно развернул ее. Это были старые, желтые и ломкие листы газет. Здесь нашли свое многолетнее успокоение разрозненные номера «Крымского криминального курьера» – начиная с 1900-го года и заканчивая 1920-м. Не густо: некоторые газеты сохранились лишь частично, кое-где зияли вырезки, сделанные много лет назад, давно мертвым человеком.

Жаров знал историю этой подписки – ее передал в библиотеку один краевед, ныне уже покойный, написавший когда-то несколько красивых тоненьких книжек о местных достопримечательностях.

Жаров довольно легко нашел тот самый номер, с материалом об убийстве в Фарфоровом гроте, и здесь его ждало потрясение.

Дело в том, что номер, оказывается, не поддавался идентификации, поскольку уголок, где стояла дата, был оторван. Убийство произошло, как сообщал неизвестный автор «Курьера», 10 февраля. Но вот какой это был год?

Жаров поначалу не видел в этом проблемы – ведь он был уверен, что речь идет о 1905-м. Но почему это его так волновало? И откуда Тамара узнала, что этот номер именно за 1905-й год?

Жаров посмотрел другие материалы. Открытие водолечебницы, фото какого-то автомобиля… В одной маленькой заметке рассказывалось о чуде, случившемся над метеостанцией Ай-Петри, о светящемся конусе, который несколько минут висел над скалой Шишко и затем свалился в обрыв.

Но не это в заметке было главным для Жарова. Автор упоминал гигантский метеорит, который пролетел над Сибирью и взорвался в районе Подкаменной Тунгуски. И событие было датировано прошлым августом.

– Ничего не понимаю… – пробормотал Жаров, приподняв голову над столом.

Речь шла о Тунгусском метеорите, который взорвался в 1908-м году, именно в августе. Получалось, что перед ним была газета не за 1905-й, а за 1909-й год.

Из этого следовало многое. Например, сама теория о том, что каждые тридцать четыре года в Фарфоровом гроте свершается одно и то же злодеяние, давала трещину.

Жаров прошел в кабинет заведующей. Серафима Иосифовна была на месте. Жаров попросил ее выяснить, кто вообще интересовался этой подшивкой за последнее время?

– Кроме Коршуновой Тамары, экскурсовода с Поляны сказок, эту подшивку вообще никто не брал. Кому нужны старые газеты?

Так вот оно что! Конечно, она брала ее, потому что писала статью. И сделала ксерокопию. Она ошиблась или специально подогнала дату под свою теорию.

– И вот еще… – добавила заведующая. – Хотя, может быть, это тайна. Вчера эту подшивку брал ваш друг.

– Следователь Пилипенко?

– Да. Хотя, если что… Я вам ничего не говорила.

Пилипенко оказался легким на помине. Едва Жаров вышел из библиотеки, он позвонил на мобильный и попросил срочно зайти.

Жаров вернулся в управление. Во дворе уже стояла машина оперативников. Эксперт Минин сидел на заднем сидении и барабанил пальцами по своему чемоданчику.

– В моей машине есть место, – сказал Пилипенко. – Ты мне будешь нужен. Надо еще раз поговорить с твоей знакомой внештатницей. Лучше, чтобы ты был рядом.

– Куда они поехали? – спросил Жаров, кивнув на «уазик».

– За новыми уликами.

– А оперативники на что?

– Может быть, тут же и возьмут преступника.

– Ты не расскажешь, в чем дело?

– Нет. Я обещал поставить хорошую клизму этой твоей внештатнице. Так и сделаю.

Он завел машину и вывернул руль.

– Знаешь что? – оглянулся он на Жарова, выехав на Кирова и переключив передачу. – Я тоже смотрел эту подшивку. – Дело в том, что вчера прислали дело из архива. Семьдесят третьего года. Открылись любопытные вещи. Я хотел свести все воедино

– Не было никакого убийства? – мрачно спросил Жаров.

– Было. Да только не то и не так.

Машина стремительно взлетела по Кирова, пронеслась мимо музея и Чеховского ручья. Где-то справа по борту остался старый парк, поляна, окруженная дубами, и Фарфоровый грот.

Тамару они нашли в здании администрации. Она сидела за столом, в компьютере висел какой-то текст, на лоток принтера выскакивали листы распечатки.

– Я хочу снова поговорить о вашей статье, – начал Пилипенко. – Мы выяснили, что первое убийство произошло не в девятьсот пятом, а в девятьсот девятом году. Если учесть, что следующее было совершено в тридцать девятом, то между первым и вторым прошло не тридцать четыре года, а тридцать.

Тамара кивнула, изящный локон свалился ей на плечо.

– Я вас слушаю, – сказала она. – Если я допустила ошибку, то простите.

– Какая ж это ошибка? Все было просчитано. Сейчас две тысячи седьмой год. Если сравнить с семьдесят третьим, когда произошло третье убийство, то получится тридцать четыре. Отнимаем тридцать четыре, получаем тридцать девять. Еще раз – вот и выходит девятьсот пятый. Отсюда и берется мистика.

– Еще раз прошу меня простить, – холодно сказала Тамара.

Жаров с удивлением наблюдал за ней, уже понимая, куда клонит следователь, но многое в этой истории все еще оставалось для него тайной…

– Я изучил дело семьдесят третьего года, – сказал Пилипенко. – Мужа жертвы тогда оправдали. Он не убивал свою жену. Преступника не нашли, возможно, он до сих пор на свободе. И он не имеет никакого отношения к мистике и проклятью Фарфорового грота. Это было элементарное убийство с изнасилованием. Да и не в самом гроте, а рядом. Женщина просто шла с работы через парк. Труп обнаружили в гроте, где преступник его спрятал. То есть, я хочу заявить, что никакого проклятья Фарфорового грота не существует. Вы понимаете, к чему привела ваша фальсификация? К убийству Милы Калининой, художницы. Кстати, вы были с ней знакомы?

– Нет, – сказала Тамара, поведя плечом.

– А вот и врете. Когда вы отдыхали со своим возлюбленным на Кипре, разве не там вы познакомились? Разве Мила Калинина не на том лазурном берегу отбила у вас жениха?

Жаров возмутился:

– Что ты такое говоришь? Это ж ее личное дело. Какого жениха?

– Того самого. Калинина Евгения Тимофеевича.

Наступила пауза. Тамара грызла ногти.

– Ты хочешь сказать, что это она все подстроила? Только для того, чтобы Калинин убил свою жену? А сделал он это оттого, что прочитал статью в газете?

– Нет. Тебе не придется закрывать газету. Газета не спровоцировала убийство, а наоборот, помогла его раскрыть. Как эта газета, так и ее предшественница, которая выходила в Ялте до революции… Кстати, что это за листки? – следователь вдруг резко переменил тему, указав на пачку бумаги в лотке принтера.

Тамара опять пожала плечами.

– Работа.

– Можно посмотреть? Так. Замечательный вид открывается с Поликуровской улицы на так называемый Латинский квартал. Итак, вы работали над тем самым путеводителем, для которого рисовала убитая. Это тоже многое объясняет…

Воцарилась пауза. Тамара глядела в окно. Вдруг она увидела что-то, вскочила…

– Что эти люди делают у моей машины? Эй, вы там! А ну отойдите!

– Спокойно. Это наши люди.

Жаров с удивлением увидел за окном Минина, который, упершись в колени, заглядывал под бампер потрепанного «Москвича».

– Вы допустили ошибку, – сказал Пилипенко, обращаясь к Тамаре. – Когда я спросил, откуда вы узнали о преступлении тридцать девятого года, то вы брякнули первое, что пришло на ум: Алена Ивановна! А ведь эта несчастная женщина ничего не слышала об убийстве тридцать девятого года. Потому что в тридцать девятом никакого убийства не было. Вот отчего возникла необходимость срочно ее убрать. Отравление не сработало, пришлось действовать более радикально. Да еще и дом поджечь, чтобы мы не поняли, откуда взялись мистические атрибуты. Мы не можем доказать, что вы убили Милу Калинину, но вполне можем доказать, что вы убили старушку. Ворс с сиденья вашей машины, масло, ваши отпечатки пальцев.

– Но позволь! – перебил его Жаров. – А небритый мужчина, которого видели несколько свидетелей?

– Ах, да, я и забыл! Сообщник… – зловеще прошептал Пилипенко. – И где же он?

Следователь обратился к Тамаре, оглянулся вокруг, поднял угол клеенки и заглянул под стол. Тамара молча кусала губы, отчего помада размазалась вокруг ее рта, сделав лицо женщины некрасивым и жалким.

– Всем свидетелям показался странным этот человек, – продолжал Пилипенко. – Шофер такси увидел в нем компьютерную модель, медсестра определила его как парня с нетрадиционной ориентацией, а старик с собакой вообще, решил, что этот человек не шел, а летел, словно в замедленной съемке. Однако мало просто переодеться и намазать щеки тональным кремом с имитацией легкой небритости. Существует множество других факторов, отличающих мужчину от женщины. Например, походка. Особенно, если женщина привыкла выгодно подавать себя в движении… Короче, этот мужчина стоит сейчас перед нами и, кажется, плачет, как девушка. Остаются частности. Например, как вам пришло в голову написать цифры на двери сарая, когда вы подожгли дом?

– Да мне ваш коллега сам подсказал, – ответила Тамара сквозь слезы. – Я к тому времени уже запуталась. А журналист приехал ко мне и рассказал, что есть версия о какой-то секте. Вот я и подумала, что теперь вы будете искать сектантов, а не меня.

– Тогда еще вопрос. Под каким предлогом вам удалось увезти старушку из больницы?

– Это было просто, – сказала Тамара, смахнув последнюю слезу и уже кокетливо захлопав длинными ресницами. – Я сказала ей, что загорелся ее дом.

– Но ведь дом тогда еще не загорелся! – воскликнул Жаров.

Тамара пожала плечами:

– Какая разница? Я подожгла его через час.

Вечером того же дня Пилипенко и Жаров сидели в офисе редакции «Крымского криминального курьера». Жаров затопил камин, сложив несколько угольных брикетов, скорее, для атмосферы, нежели для согрева, потому что вечер был тихим и теплым.

– С самого начала, – сказал Пилипенко, – меня мучило это число. Почему именно тридцать четыре? Тридцать три – это было бы понятно, потому что сказочное число, знаменитое. Тридцать – тоже, потому что круглое. Но почему тридцать четыре? Это и привело меня к мысли, что здесь кроется фальсификация. Зачем? Чтобы просто написать статью? Но так ли важна какая-то статья для женщины, которая и журналистом-то не является, которая пишет первую и единственную статью в своей жизни? Значит, у статьи был какой-то другой смысл. Именно из-за этого тайного смысла и стоило пойти на подлог, оборвать угол газеты…

В руках у Жарова мелко дрожал бокал Массандры. Он с досадой смотрел на его дно и видел свое угрюмое лицо.

– Тамара замыслила убийство давно, – продолжал следователь. – Она написала статью. Наказание за то, что у нее увели жениха, предполагалось изощренным и жестоким. Соперница убита, а провинившийся жених должен был провести много лет в тюрьме или в сумасшедшем доме, испытать адские мучения. От потери любимой женщины, во-первых. От несправедливости наказания, во-вторых.

– План был, кончено, сложным, – рассеянно заметил Жаров. – И одновременно – легким в исполнении.

– Тамара хорошо знала привычки обоих супругов. Это позволило ей прокрутить фокус с СМС-кой и телефонным звонком. Чтобы быть гарантированной от какой-нибудь случайной встречи, она переоделась мужчиной, что не составило для нее труда… Надо же! Какой-то небритый мужчина… Как только возникла версия о секте, он автоматически стал ее членом. И будто бы появился мотив.

Жаров глубоко вздохнул. Впрочем, хорошо, что он не успел серьезно влюбиться… Пилипенко меж тем продолжал говорить:

– После убийства Тамара подкинула Калинину газету со своей статьей. Подкинула также и книги, астрологический календарь, другие предметы, которые незаметно взяла у слепой старушки. Все это должно было создать образ человека, который увлекается непознанным, который просто безумен, если решил претворить в жизнь таинственное проклятье.

– Мила работала над путеводителем, – задумчиво проговорил Жаров. – Тамара знала об этом, поскольку путеводитель стоит в плане издательства, а Тамара пишет текст. Скорее, они созванивались, чисто как деловые партнеры, Может быть, даже, Тамара предупредила Милу, что подъедет к гроту. Якобы для того, что ей нужно составить описание, надпись под картиной. Но, опасаясь случайных прохожих, Тамара переоделась, а в грот проникла с черного хода, чтобы у Милы не возникло подозрений, зачем Тамаре этот камуфляж.

– И правда, было бы странно, – сказал Пилипенко, – если бы женщина подошла к ней в костюме мужчины, да еще повела зачем-то в грот. Другое дело, когда ее смутный образ возник в полумраке, и Мила слышала только голос, зовущий ее по имени. В этой истории Тамара дважды воспользовалась своим голосом, чтобы ввести человека в заблуждение.

Пилипенко помолчал. Потом с грустью проговорил:

– Все мы совершаем ошибки, невольно. Не совершать ошибок, значит – не жить, не работать… Позвонив Алене Ивановне из кабинета Тамары, я фактически продиктовал ее смертный приговор. Тамара никогда не говорила со старушкой на эту тему, старушка и слыхом не слыхивала ни о каком убийстве тридцать девятого года. Тамара брякнула ее имя, не думая, что следователь заинтересуется именно этой стороной вопроса. Вот почему возникла необходимость срочно ее убрать. Отравление не сработало, пришлось действовать более радикально. Ей пришлось не только убить старушку, чья вина была лишь в том, что она увлекалась потусторонним миром, но и поджечь ее дом, чтобы мы не поняли, что предметы культа Калинину были просто подброшены.

Так бывает только во сне, в кошмаре, подумал Жаров. Убиваешь кого-то, потом убиваешь еще и еще, часто даже близких людей, чтобы скрыть улики… Это имеет научное объяснение и как-то называется… Об этом, помнится, говорила Алиска. Я ненавидел ее, – думал Жаров, – за то, что она предпочла мне другого. Но, оказывается, существуют люди, которые от такого рода ненависти способны совершить безобразное и отвратительное преступление. Какими бы сильными ни были его собственные эмоции, но существуют, оказывается, те, которые идут дальше…

– В какой момент ты все понял? – спросил Жаров. – И почему тебя так встряхнула информация о том, что старушка была слепой?

– Впервые я подумал об этом, когда Тамара сказала о внуке. Она говорила в прошедшем времени – «не было у нее внука». Будто бы знала, что старушка уже мертва.

– Гм… А я тогда подумал, что тебя удивил именно факт, что у Алены Ивановны не было внука…

– Я уже подозревал Тамару, но мне не давал покоя тот молодой человек. Я не мог допросить ее, потому что боялся спугнуть сообщника. Мне и в голову не пришло, что это может быть сама Тамара. Именно потому, что Тамара не могла притвориться внуком, чтобы увезти старушку из больницы. В противном случае, надо было предположить, что старушка и Тамара в сговоре, но это противоречило моей версии.

– На тот момент мы оба думали, что существует секта, что внук имеет какое-то отношение к ней…

– Честно говоря, я сомневался в секте. Но мне долго не давался мотив. Лишь предположив личное, лишь поняв, что они просто-напросто соперницы в любви… Когда я узнал, что старушка слепая, я понял, что никакого небритого человека нет. Самое странное в этой махинации было то, почему старушка позволила незнакомцу себя увести? А ведь для нее существовал только голос незнакомца. И в то время как очевидцы думали, что старушку уводит небритый мужчина, она была уверена, что ее уводит Тамара, ее хорошая младшая подруга. Дальше было просто. Где могут познакомиться и общаться люди? Возможно, на отдыхе. И правда: на таможне аэропорта были зарегистрированы все трое, а туристическая фирма продала им же путевки… Ты уж, прости, конечно, что я не ввел тебя сразу в курс дела, не сказал, что подозреваю Тамару и еду ее брать. Но ты к ней неровно дышал и мог выдать себя.

– А что, это было заметно? – спросил Жаров, чувствуя, что краснеет.

– Выброси из головы. Кроме меня, этого никто не заметил.

Пилипенко встал, потянулся, широко раскинув руки. Проговорил сквозь зевок:

– Ну и, наконец, я кое-что тебе обещал…

Он вышел в прихожую и принес большой плоский предмет. Эта была незаконченная картина, та самая, которую писала Мила Калинина, перед тем, как ее позвали в Фарфоровый грот, чтобы убить.

Кого она увидела? Небритого молодого человека или женщину, перед которой чувствовала себя виноватой? Вот почему она боялась идти в темный грот – ведь эта женщина не могла не желать ей зла. С другой стороны, она все же пошла, потому что это был не монстр, не призрак, а всего лишь женщина, экскурсовод… И кому в жизни может прийти мысль, что прямо сейчас, в такой обычный светлый день он будет убит?

– Это был всего лишь солнечный луч, – с грустью сказал следователь, рассматривая картину. – Но он натолкнул нас на мысль, что кто-то мог прятаться в Фарфоровом гроте, войдя через провал в потолке.

– А как ты понял, что тот номер «Криминально курьера» был за девятьсот восьмой год? – спросил Жаров. – Тоже по тунгусскому метеориту?

– Какому метеориту? А, вот оно что… Нет. Там просто была фотография первого нашего автомобиля «Руссо-балт». Их стали выпускать только летом тысяча девятьсот девятого года… Эх, воистину целая линия, вереница, серия дураков! Один строит грот, чтобы пугать своих любовниц. Другой убивает там свою жену на заре века. На заре тысячелетия кто-то выпускает газету, а кто-то суммирует предыдущую глупость. И жертвой всей этой дуропляски становится ни в чем не повинная женщина, которая всего лишь хотела рисовать и любить.

Пилипенко поставил картину Милы на стул, и друзья несколько минут молча смотрели на нее – веселое кипение красок вокруг дуба и кипариса, холст, просвечивающий из-под основы мироздания, а в глубокой черноте арки – фигура женщины в длинном платье, сотканном из солнечного света… Последняя незаконченная работа художницы.