Новый год начался для Клер Себастиан очень радостно. Ребенок был на удивление подвижен, — «Уж не жеребенок ли там, а, Джон?» — и когда им с мужем удавалось уединиться в спальне своего номера, она даже позволяла мужу потрогать живот, как там малыш шевелится и брыкается во чреве. В ту неделю они частенько смеялись вместе.

Мысль съездить в Нью-Йорк на Новый год и прихватить еще несколько дней, чтобы хорошенько «встряхнуться», подал Джон. «Я же знаю, как ты стосковалась по веселой жизни — еще бы, столько месяцев взаперти просидела в этом Ри, — заявил он Клер. — По-моему, тебе надо развеяться напоследок, перед тем как набросить на себя тяжкие узы материнства».

Клер же втайне полагала, что в ее состоянии погружаться в вихрь светских удовольствий в Нью-Йорке довольно рискованно. Однако она нарочито отвернулась от собственного распухшего отражения в зеркале.

На нее накатила волна приятного легкомыслия. Ну и пусть эти нью-йоркские типчики любуются!

До среды, 4 января, «встряска» шла просто великолепно. Джон снял люкс в «Уолдорфе» и на все время праздников решительно послал к черту все дела фирмы «Себастиан и Крейг». «Эта неделя принадлежит тебе, дорогая, — уверял он. — Издательство и Артур Крейг как-нибудь перебьются несколько дней без меня». При этом он учтиво целовал ее. Клер даже покраснела: все так напоминало медовый месяц. «Джон, да ты прямо-таки помешался на поцелуях, — усмехнулась она. — Может, нам еще и потанцевать под этот жуткий рэгтайм?» Но заходить так далеко Джон решительно отказался.

Но эту потерю Клер не успела ощутить. Новый год они встречали в шикарном доме одного из друзей мужа, издателя, среди литературных знаменитостей. Беседа и шампанское не уступали друг другу в искрометности. Кто-то даже поинтересовался мнением Клер о бестселлерах сезона: «Переправе» Уинстона Черчилля, «Юном пастыре Царствия Небесного» Джона Фокса-младшего, «Ребекке с фермы Саннибрук» миссис Уиггин — а также о молодых авторах, таких, как Джек Лондон, Джордж Бэрр МакКатчен, Линкольн Стеффене и Джозеф К. Линкольн. Клер нечасто доводилось участвовать в изысканной нью-йоркской жизни мужа, так что этот вечер прошел для нее исключительно блестяще.

По настоянию Джона завтрак ей подавали в постель; сам же он в это время проглядывал газеты, читая ей вслух самые интересные места. Клер казалось, что весь мир отмечает появление ее ребенка какими-то особыми событиями. За последними днями осады Порт-Артура она следила так, будто сама лично в ней участвовала. Когда утром второго января газеты сообщили, что русский генерал Стессель сдает крепость генералу Ноги, ее поразил мрачный тон мужа. «Мы еще нахлебаемся с этими наглыми японцами, помяни мое слово». Клер решила, что это он специально, чтобы испортить ей настроение. Но когда он прочел ей предложение президента Рузвельта — великолепно подражая лающему голосу Тедди — ставить к позорному столбу и подвергать порке тех, кто избивает своих жен, она не могла удержаться от смеха.

Обедали они у «Рейзенвебера», каждый вечер посещали театр и ужинали за полночь у «Дельмонико». Под Новый год они посмотрели Сатерна и Марлоу в «Ромео и Джульетте», в понедельник — г-жу Фиск в «Гедде Габлер», а во вторник, несмотря на то, что к полудню начался сильный снегопад, им удалось полюбоваться Дэвидом Уорфилдом в «Учителе музыки».

Днем Клер ходила по бродвейскнм магазинам. У «Арнольда Констебла» она с чувством исполненного долга купила несколько платьев особого покроя для последних месяцев беременности, но уже у «Лорда и Тейлора» на Пятой авеню и у «Б. Альтмана» на Шестой она отбросила всяческое благоразумие и пустилась во все тяжкие по части покупок «на потом». Тут были и нижние юбки из тафты, шуршащие как морская пена, и наимоднейшие короткие юбки, дерзновенно приоткрывающие самый кончик туфли — это был «последний писк», — и неотразимые лайковые ботинки на высоком каблучке, прелестных пастельных тонов, предназначенные для повседневной носки, и надлежащее количество валиков, хитроумно выполненных из проволоки, без которых просто невозможно соорудить прическу «помпадур», и даже новейшие длинные шляпные булавки, которые, по уверениям продавщицы из «Альтмана», куда элегантнее, чем обычные короткие, и, само собой разумеется, множество платьев.

— Ты не сердишься? — с волнением спросила она мужа. Но тот только рассмеялся и еще раз поцеловал ее.

В общем, все было божественно. А потом началась метель.

Снегопад, сквозь который их такси еле пробилось во вторник вечером, свирепствовал всю ночь. К утру в «Геральд» появились сообщения, что город парализован и что весь транспорт, идущий в Нью-Йорк или из Нью-Йорка, остановлен. Из многих поездов пришлось эвакуировать пассажиров, а сами поезда оставить в глубоких заносах. Лонг-Айленд был отрезан от внешнего мира.

В среду Себастианы не выходили из «Уолдорфа». Праздничное настроение покинуло Джона. Когда стало ясно, что билеты у них пропали — а они собирались на Джона Февершема в «Летти», — он заказал бутылку ржаного виски «Ред Топ» и мрачно пил весь вечер. Клер впервые пожалела, что они не остались в спокойненьком Ри.

К утру четверга город начал потихоньку выкапываться из-под снега. За завтраком Джон оставил Клер и довольно долго не возвращался в номер. Вернувшись, он решительно сказал:

— Я забираю тебя домой.

— Ладно, Джон, — спокойно сказала Клер. — Поезда ходят?

— Нет пока, и неизвестно, когда начнут. Может пойти дождь, и все превратится в ледяную слякоть. Вот тогда нам не позавидуешь.

Он не сказал ей, почему на самом деле он хочет как можно быстрее вывезти ее из города: сообщали, что комиссар полиции Макэду запросил подкрепление в полторы тысячи человек, поскольку не уверен, что его люди справятся с волной грабежей, захлестнувшей верхний Вест-Сайд.

— Чем раньше мы отправимся, тем лучше.

— А как сюда попали?

— Но, Джон, как же мы попадем домой?

— На авто? — Клер побледнела. — Как же можно, Джон? Дороги…

— На сей счет не беспокойся. Наш «пирс» везде пройдет. — От крупной фигуры мужа исходила уверенность. — Одевайся, милая, и собирайся. Мы едем немедленно.

Клер покорно встала с кровати. Она знала, что с мужем насчет его любимых автомобилей лучше не спорить.

Но она была в ужасе. Ей так и не удалось преодолеть свой страх перед безлошадными экипажами, хотя всякий раз она упорно стремилась изобразить полнейший восторг. Муж продал свой двухместный «хейнс-апперсон»: для него это авто было слишком тихоходным. Ныне у них был «пирс-грейт-эрроу» с задним ходом. За эту машину он заплатил четыре тысячи долларов. У нее был двигатель в тридцать две лошадиные силы, переключатель скоростей находился прямо на рулевой колонке, имелись газовые фары и специальный ящик для инструментов под передним сиденьем. Но и это было для мужа недостаточно современно. Он только что приобрел один из знаменитых «паровичков» Уайта — автомобиль, известный под названием «Билли-свистун» и способный развивать скорость свыше мили в минуту. Про себя Клер благодарила Бога, что для этой поездки в Нью-Йорк Джон выбрал «пирс».

Она в ожидании стояла на тротуаре перед «Уолдор-фом», пока муж руководил загрузкой багажа, в том числе и ее покупок, в заднюю дверь «грейт-эрроу». По частично расчищенной улице автомобиль осторожно объезжали повозки и пролетки. На перекрестке 34-й улицы и Пятой авеню верховой полицейский из организованной только в сентябре прошлого года конной полиции Нью-Йорка пытался навести порядок в скоплении буксующего транспорта. Больше автомобилей в пределах видимости не было.

Клер дрожала в своей меховой шапочке и тяжелой «автомобильной» куртке. Джон насвистывал любимую песенку «Беделия», словно ничто в целом мире его не тревожило.

В машине он укутал жену в меховую полость, поднял и закрепил прорезиненный верх автомобиля, надвинул защитные очки поверх кепки с козырьком, бросил коридорным доллар, и, поскольку мотор работал уже полчаса и успел разогреться, они тронулись в путь.

Этот день — 5 января 1905 года — кульминационный день всей тридцатидвухлетней жизни Клер Себастиан — был сплошным кошмаром, состоявшим из мерзкого запаха бензина, ужасных застывших картин вдоль дороги и самой дороги, скользкой и ежеминутно грозящей гибелью. И хуже всего была лихорадочная веселость Джона Себастиана. Как будто все — и огромные сугробы, похожие на застывшие в полете крылья белой птицы, и предательские выбоины, и экипажи, брошенные на городских улицах и окрестных дорогах, и отчетливо видимые кое-где застывшие ноги мертвых лошадей — было намеренно брошено на пути Себастиана, вызывая его на битву. И он сражался с ними, мощный и алощекий, с яростной решимостью человека, который уверен, что его сила и его воля неминуемо восторжествуют. Беременная женщина сжалась возле мужа в комок, дрожа под всеми своими мехами, то со страхом глядя сквозь схваченные льдом очки, то тщетно натягивая шерстяной шарф на онемевшее лицо… полумертвая от холода и голода и вконец потерявшая присутствие духа.

Себастиан же, казалось, был удручен лишь тем, что из-за непогоды лишился стольких удовольствий. Он выкрикивал проклятья злым стихиям, вынуждавшим их пропустить завтрашний показ «Аиды» с участием мадам Нордика, Скотти и этой новой итальянской звезды, Энрико Карузо, который, по словам критиков, «принял восторженное преклонение всей Америки в наследство от Жана де Рецке». Среди прочего Себастиан страстно увлекался оперой и театром. «Это единственное его увлечение, — размышляла Клер, — которое я всем сердцем разделяю». И несмотря на все свои страдания, она подумала о вечернем платье, которое должна была надеть в оперу, — розовый атлас, с отделкой из кораллов и вставками из черного бархата, украшенный тиарой и ниткой жемчуга, — и искренне посочувствовала мужу и себе самой.

Как только они съехали с Бронксовского шоссе на Бостонский почтовый тракт, хлынул дождь. Клер схватила мужа за руку.

— Джон, дальше ехать нельзя! — воскликнула она сквозь стук мотора. — Мы непременно перевернемся!

— Где нам остановиться, по-твоему? — проревел он в ответ. — Не бойся, Клер, все будет нормально. Наш «пирс» везет нас просто классно, да? К вечеру будешь дома.

Еще засветло ему пришлось остановиться и зажечь фары. Дальше они ползли со скоростью пять миль в час. Клер чувствовала, как скользили и прокручивались колеса «грейт-эрроу», стремясь хоть как-то сцепиться с быстро леденеющим снегом.

Себастиан перестал вдохновенно ругаться. Он вообще ничего не говорил.

Прошло немало времени, прежде чем Клер открыла глаза. «Пирс» стоял возле старой конюшни невдалеке от небольшого каркасного дома. На ветру мерцали керосиновые штормовые фонари. Она бессмысленно смотрела, как ее муж вышел из авто и с трудом, проваливаясь в снегу, доковылял до входной двери. Он барабанил до тех пор, пока дверь не открылась и оттуда не выглянул донельзя удивленный человек в рваном свитере. Клер услышала, как муж прокричал:

— Я там увидел вашу табличку. Мне нужен бензин. Не продадите? — Она увидела, как человек кивнул в ответ. — А жене не повредила бы чашка горячего кофе и бутерброд.

Джону пришлось внести ее в кухоньку, заполненную клубами пара. Кухонька была грязноватая, обсиженная мухами еще с прошлого лета, но Клер казалось, что ей в жизни не доводилось бывать в столь блаженном месте. Она прильнула к печурке свекольного цвета, прихлебывая обжигающий кофе, казавшийся ей на вкус чем-то вроде амброзии, заваренной на грязи. Она чувствовала, как ее тело постепенно возвращается к жизни. Она услышала слабый голос и тут же поняла, что говорит она сама:

— Бедный малыш! Ты еще здесь? — Она рассмеялась от нелепости сказанного и с тревогой ощутила, что сейчас с ней произойдет истерика. Она намеренно сделала большой глоток — и все глупости буквально выжгло на ходу.

Мужчины вернулись как-то слишком скоро. Джон поспешно выпил кофе, и она поняла, что сейчас все начнется сначала.

— Нам обязательно ехать? — Она старалась унять дрожь в голосе: Джон терпеть не мог трусливых женщин. — Я бы лучше осталась здесь, чем снова туда… Это так опасно, Джон. Если ты не думаешь о себе, обо мне, подумай хотя бы о ребенке.

— Ни с тобой, ни с ребенком ничего не случится.

Человек в рваном свитере сказал:

— Так у вас жена в положении? Лично я бы сегодня и козла на улицу не выпустил. Так что, дамочка, здесь, конечно, не резиденция миссис Астор, но моя кровать всегда в вашем распоряжении.

— Вы очень добры, — тихо сказала Клер. Она знала, что все это бесполезно. Всякое сопротивление, несогласие только распаляли мужа, прибавляли ему упрямства и злобы.

— Клер, ты готова?

— Мистер, да вы свихнулись! — воскликнул конюх.

Джон Себастиан швырнул несколько монет на кухонный стол, ухватил жену под руку и повлек во тьму. Он молча втиснул ее обратно в «пирс» и, усевшись рядом с ней, процедил:

— Сегодня ты будешь спать в своей постели! Кроме того, не затем я так много проехал, чтобы сейчас отступать.

«Вот-вот, — подумала Клер, — вот что для него самое главное — никогда не отступать, чем бы ни пришлось расплачиваться».

И на нее снова нахлынули разом все ее страхи. Укрывшись полостью, она бережно прикрыла живот руками.

Катастрофа произошла внезапно. Дождь перешел в мокрый снег, и слякоть покрылась корочкой льда. «Грейт-эрроу» замер на вершине подъема, как бы в раздумье, накренился и сам по себе покатил вниз.

У Клер напряглись все мускулы. Глядя во тьму безумными глазами, она уперлась в днище. Огромный «пирс» в тошнотворном темпе набирал скорость. Джон Себастиан яростно вертел беспомощную баранку в разные стороны.

Потом их стало заносить.

Клер вскрикнула:

— Джон!

Это был последний звук, который Себастиан услышал до удара.

О молодости Эллери можно было судить по тому, что он все рецензии воспринимал серьезно. От хвалебных он разбухал, прямо-таки чуть не лопался, от критических — опадал на глазах. В целом рецензии на «Загадку цилиндра» были приемлемы. Однако же ложечка дегтя в «Субботнем литературном обозрении» на него сильно подействовала. Был противен упрек в обычной «добротности», слова же про «книжного червя, чем-то напоминающего Фило Вэнса», глубоко язвили душу, и уж совсем возмутило его обвинение в «жеманстве». В первую публикацию молодого автора всегда вложено столько трепетной невинности, и обзывать ее всякими словами — значит совершать преступление против природы. Эллери прямо-таки корчился в муках.

Но все это было уже в прошлом. Книга вышла в середине августа, к середине октября рецензии иссякли, а к концу октября Эллери о них и думать забыл. В те дни ему была присуща та гибкая самоуверенность юности, которую можно согнуть, но не сломать. И он без удивления принял приглашение Артура Б. Крейга погостить у него на Рождество и до Нового года — приглашение, присланное задолго до Дня Благодарения — как нечто, причитающееся ему по праву известного писателя. Узнай он, что его пригласили не столько как литературного «львенка», сколько как «занятный экземпляр», он бы чрезвычайно расстроился. К счастью, он этого так и не узнал.

С Крейгом он был связан только через Джона Себастиана, воспитанника Крейга и знакомца Эллери. У молодого Себастиана была квартира в Гринвич-Виллидж, и Эллери встречался с ним во всяческих гринвических «салонах», литературных и художественных, да и около них. Их сблизило некоторое свойственное обоим нахальство. Себастиан был поэтом-дилетантом, обладавшим недюжинным шармом и, как подозревал Эллери, некоторым талантом. Не вовсе принадлежа «потерянному поколению» Ф. Скотта Фицджеральда, он являл собой тот байронический тип с пронзительным взором и гладкой шевелюрой, который был тогда в моде среди нью-йоркской богемы. О своем богатом опекуне он отзывался с циничной симпатией и тем добродушно-снисходительным тоном, к которому молодежь прибегает, говоря о более-менее сносных представителях старшего поколения.

Артур Бенджамин Крейг по профессии был типограф, книжный график, специализировался на издании роскошных книг и поднял свое ремесло до уровня высокого профессионального искусства. Эллери не знал о нем ничего, помимо того, что Крейг имеет отношение к Себастиану и что типография Крейга печатает самые отборные книги, выпускаемые издателем Эллери, Дэном 3. Фрименом.

Эллери не задумываясь принял приглашение Крейга, и только с большим опозданием — уже под самое Рождество — он осознал, что отец его, таким образом, остается на праздники один. Он предложил послать письмо с извинениями, но о такой сыновней жертве инспектор Куин и слушать не захотел.

— Тут появилась новая зацепка в убийстве Арнольда Ротштейна, так что я под Новый год скучать не буду, — заверил его инспектор. — Дуй-ка ты, сынок, в Элдервуд да повеселись там хорошенько. Только на самогонку не слишком налегай.

Эллери усмехнулся.

— Если верить Джону, там скорее будут подавать коллекционное шампанское и шотландское виски с родословной.

Инспектор скептически посмотрел на него и заметил с тревогой:

— Газеты обещают много снегу на Рождество. Когда выезжаешь?

— Во вторник днем.

— В понедельник ожидается метель, а во вторник — сильный снегопад. Может, лучше поедешь поездом?

— Старушка «Дузи» пока что ни разу меня не подводила. — «Дузенберг» Эллери не принадлежал к новейшей аристократической модели года «таун-кабриолет». Это был открытый автомобиль 1924 года выпуска, изрядно потрепанный после 135 тысяч миль не слишком нежной езды. Эллери чувствовал к машине привязанность, наподобие той, которую испытываешь к престарелой, но еще годной в дело скаковой лошади. — Кроме того, папа, я купил набор этих новых сверхпрочных цепей «Уид Америкэн». Все будет в порядке.

Как и ожидалось, рано утром во вторник, 24 декабря, пошел сильный снег. К полудню, когда Эллери выехал, на улицах было белым-бело.

В гараже на 87-й Западной ему поставили верх и боковые шторы, так что от снега он был защищен; но даже старая енотовая куртка и меховые наушники не могли защитить от злющего северо-восточного ветра, который проходил сквозь шторы, все равно как если бы они были из марли. Когда он выехал на парковый участок шоссе округа Вестчестер, он чувствовал себя замурованным в леднике сибирским мастодонтом. Ему пришлось зарулить в закусочную в Маунт-Кидрон, где он тайком разбавил кофе бренди из серебряной поясной фляжки. В Мамаронеке и Уайт-Плейнз он тоже останавливался согреть душу. Когда он пересек Уайт-Плейнз, направляясь на северо-запад по дороге на Элдервуд, фляжка была пуста. В городок он прибыл в приятном нейтральном состоянии — наполовину лед, наполовину пламень.

Элдервуд отстоял от Нью-Йорка на сорок миль. Этот зеленый городок, застроенный небольшими частными домиками, имел 6 тысяч населения и безупречный миниатюрный «деловой центр», где над Главной улицей сияли заснеженные рождественские фонари, а в искрящихся от мороза витринах магазинов громоздились бесчисленные Санта-Клаусы. Дом Крейга, как он выяснил, находился на северной окраине городка, и Эллери нашел его, всего лишь дважды рассеянно проехавшись по проселкам, ведшим в никуда.

Дом оказался разъехавшейся во все стороны громадиной, больше походившей на гигантский пик — в два высоченных этажа с такой широкой мансардой, что она казалась на этот пик нахлобученной. В строении Эллери без труда узнал достойный образчик того тяготеющего к треугольным формам стиля, который был в моде в 80-е годы прошлого века и назывался «Американской Кровлей». На потемневшей от времени боковой стене выступали два огромных эркера, один над другим, что придавало зданию на удивление современный вид. Вход же находился перпендикулярно к главной дороге и начинался с большого открытого портика с тесаными каменными колоннами. Все это чудище аккуратно вписывалось в густой кустарник — прямо не дом, а Старый Мореход с ирландской бородищей, поднятый на гребень волны занесенных снегом лужаек.

Вероятно, внутренний огонь, приятно разливавшийся по жилам Эллери, и послужил причиной того, что, когда он вел свой «дузенберг» по величественному, прямо-таки феодальному въезду, у него возникло престранное чувство — словно он в парадной карете подъезжает ко вратам английского замка времен королевы Елизаветы. В своем несколько расслабленном состоянии он ничуть не удивился бы, если бы его встречали лакеи в париках и герцогских ливреях, а хозяин вышел бы в плоеном воротнике, камзоле и лосинах. Взору Эллери уже являлись огромные поленья, даже целые стволы в каминах, тростниковые циновки на каменных полах, похожие на волков собаки, терзающие оленью тушу. И конечно же, море пунша — дымящегося, в оловянных кружках.

Он начал насвистывать «Гринсливз».

Когда же он подъехал к портику, там, ожидая его, стояли высокий темноволосый красавец Джон Себастиан и рядом с ним — человек-гора, напоминавший одновременно и президента Гувера, и Генриха Восьмого, огромный, бородатый, с квадратным лицом. Он курил трубку и улыбался, добродушно и приветливо.

— Добрался-таки! — воскликнул молодой Себастиан, прыгая прямо в снег и горячо пожимая Эллери руку. — О машине и багаже не беспокойся. Артур, это Эллери Куин, гроза драконов и великий ум. Кроме того, его отец — настоящий живой полицейский инспектор.

— И, не забывай, благодушный любитель нюхательного табаку, — заплетаясь, произнес Эллери. — Мистер Крейг, я счастлив, я потрясен, я обледенен… И сокрушен, — добавил он, тряся правой рукой — пожатие Артура Крейга было под стать его размерам, и шестьдесят три прожитых года на его силе никак не отразились. Борода и волосы Крейга были светлыми и еще густыми, темные глаза на большой голове были не менее оживленными, чем у его подопечного, только в них светилась такая доброта и терпимость, какой не было у Джона, да и, кстати говоря, у Генриха Восьмого.

— Классический образчик отца, — заметил Джон с серьезным видом. — Этот своей хваткой всегда ставил меня на место еще с тех пор, как я в коротких штанишках бегал.

— Боюсь, результат весьма сомнителен, — приятным баском заметил Крейг. — Добро пожаловать, мистер Куин. Не знаю, с какой стати вам быть польщенным или потрясенным, но с обледенением мы в два счета справимся. Фелтон, позаботьтесь о чемодане мистера Куина и его машине. — Мускулистый дворецкий в черном костюме с бабочкой бесшумно скользнул к машине. — Пунш на каминной полке.

Кстати, и подавали этот пунш в оловянных кружках. Эллери даже и не удивился, оказавшись в громадном зале, до половины обшитом деревом, почти что феодальном: дубовые панели, балки на потолке, обитые бронзой лари, камины до потолка с медной вытяжкой, и повсюду — медь, кожа, почерневшее железо и пылающая бронза. Он поднялся наверх вслед за Фелтоном в сопровождении приятеля и кружки с ароматным зельем, восторженно заметив:

— Лучшего места для Рождества и не найти, Джон. Прямо так и слышу, как сэр Эндрю Эгыочик кричит сэру Тоби: «А не пора ли выпить?» А старый Бэлч в ответ орет: «Что же еще нам остается делать? Мы же родились под созвездием Тельца!»

— Лично я — Близнецы.

— Как говорит одна старая зануда женского пола — ты с ней скоро познакомишься, — «о человеке узнаешь по его звездам». Честное слово! — Себастиан обхватил Эллери за плечи. Он казался по-мальчишески счастливым. — Ну ты, хорек, просто здорово, что сумел приехать. Это будет застрелиться, что за праздник!

— Без убийств, пожалуйста.

— О черт, придется сменить тему. Вот и твоя конура, Эллери. Если что-то понадобится, здесь звонок к Фелтону. Как разберешься, чеши вниз. Я там тебе одну штучку презентую.

— Сейчас? Не преждевременно ли?

— Презентую — в смысле, представлю. Штучку зовут Расти Браун, чего мне более от тебя не скрыть.

— Расти Браун? Это, часом, не бейсболист?

— Избави Бог! Мы с ней, знаешь ли, очень большие друзья, так что, Эллери, руки прочь. Comprends?[Понимаешь? (фр.).]

— Я похож на бабника?

— Когда речь идет о моих чувствах к мисс Браун, всякое существо в брюках — бабник, пока не доказано обратного. — Себастиан опять заглянул в дверь. — Кстати, пойдешь вниз — не заблудись. В этом старом особнячке больше тридцати комнат, считая оба крыла, и половина из них пустует. В детстве у меня здесь было больше тайничков, чем у братцев Джеймсов. Если потеряешься, то можем тебя и до самого Крещения не найти. Поторопись, ладно?

Эллери не составило большого труда понять обоснованность опасений Джона Себастиана. Расти Браун в избытке обладала тем, что Элинор Гвин называла «Нечто», и это дополнялось немалой толикой элегантности и шарма. Она была веселой, энергичной особой, без малейшей угловатости, с девчоночьими чертами лица, ямочками на щеках, пламенными волосами, подстриженными по-модному коротко. Одета она была с изящной небрежностью и носила пару броских сережек, явно сделанных из сварной стали. Она была поразительно похожа на Клару Боу. Но ее зеленые глаза смотрели прямо и открыто, а твердое, решительное рукопожатие пришлось Эллери по вкусу. Она с большим талантом занималась подбором украшений к платьям, работала по ткани, обоям и тому подобное. Ей было самое большее двадцать четыре года, столько же, сколько и жениху — но она успела открыть собственное ателье на Мэдисон-авеню, и «Творения Расти Браун» уже начали упоминать в «Нью-Йоркере» в разделе «О чем говорят в городе», и они пользовались успехом среди обитателей особняков на Парк-авеню.

— Так вы тот самый подающий надежды писатель, которого Джон нам нахваливал до невозможности?

У нее был звонкий голос, не менее искренний, чем взгляд.

— Он даже заставил меня прочесть вашу книгу.

— Да, от таких гамбитов я так и не научился защищаться, — сказал Эллери. — Но все же рискну. Итак — вам понравилось?

— Она мне показалась ужасно умной.

— Здесь какая-то шпилька или мне померещилось?

— Может быть, немного чересчур умной. — Расти невинно улыбнулась и продемонстрировала ямочки. — Я сказала бы, умной не по летам.

— Осторожней с этой девочкой, Эллери, — с обожанием сказал Джон. — Она может кровь пустить.

— Ох, я уже истекаю, — простонал Эллери.

— Молодость — не преступление, мистер Куиy, — тихо сказала Расти. — Плохо тогда, когда она всем видна.

— Все, — сказал Эллери. — Отныне я гемофилик. А это почтенная дама — мать мисс Браун?

Миссис Браун была вылитая Расти — только Расти в зеркале из комнаты смеха на Кони-Айленд: с хитрющими зелеными глазами, скверными зубами и волосами, давно ставшими из рыжих какими-то розовато-седыми. От нее, как от Медузы Горгоны, исходили почти видимые флюиды некоей напряженности. Эллери немедленно определил в ней тип женщины — Борца За Правое Дело или, по меньшей мере, фанатичку. Выяснилось, что она была ярой приверженкой астрологии, оккультизма и к тому же медиумом-любителем. Звали ее Оливетт.

— Ваш знак ведь Близнецы, мистер Куин? — незамедлительно спросила миссис Браун, дыша глубоко и часто.

— О да, миссис Браун.

— Мама у нас ясновидящая, хотя и кой-какие предварительные сведения ей не вредят, — сухо сказала Расти. — Милый, можно еще пуншу?

— А эта юная леди, мистер Куин, — моя племянница, приехала сюда прямо из Уэлсли на каникулы, — сказал Артур Крейг, нежно наглаживая своей лапищей длинную изящную ручку племянницы. — Эллен, Джон и «Эй-би-си Пресс» — вот три вещи, ради которых я живу. На них на всех мой фирменный знак.

— Продукция просто экстра-класса, мистер Крейг. И эту пленительную особу вы тоже сами взрастили?

— Отец Эллен умер вскоре после ее рождения. Это был мой единственный брат. Естественно, Эллен с матерью переехали ко мне — Марсия болела и растить ребенка без посторонней помощи не могла. Потом Марсия умерла, и мне пришлось заменить Эллен и отца, и мать.

— Единственная бородатая мать в зверинцах мира, — сказала Эллен Крейг и потянула Крейга за бороду. — Так же уникальна и во всех прочих отношениях. Вы, мистер Куин, намерены смотреть на меня сверху вниз — ведь у меня нет диплома?

— Что вы, мисс Крейг! Лишь неопровержимые факты заставили меня столь эмоционально отозваться о вас минуту назад. Когда Уэлсли будет иметь несчастье расстаться с вами?

— В июне.

— Непременно буду там, — галантно изрек мистер Куин.

Эллен рассмеялась. Смех у нее был просто замечательный — восхитительно музыкальный, женственный и естественный. У этой высокой светловолосой девушки была задорная стрижка и мальчишеское, немного угловатое лицо, Эллери быстро сообразил, что мисс Крейг далеко не так проста, в ней сокрыто целое сокровище, и Эллери почувствовал азарт кладоискательства.

Поэтому, когда Расти и Джон удалились высматривать, остальных ожидаемых гостей, а Крейг по доброте душевной позволил миссис Браун затащить его на чтение гороскопа, Эллери сказал:

— Вы ничего не имеете против моего общества, мисс Крейг?

— Выдам вам один секрет, мистер Куин. Я безнадежно увлеклась вами, как только прочла вашу книгу.

— Слава Богу, что вы меня не сочли умным не по летам, — Эллери принял опасливый вид. — Двадцать один-то вам есть?

Эллен рассмеялась.

— В апреле будет двадцать два.

— Тогда давайте отыщем укромное местечко у камина или еще где-нибудь и продолжим паше собеседование, — радостно сказал мистер Куин.

Проснувшись, гости Артура Бенджамина Крейга увидели мир, напоминавший пейзаж на открытке: заиндевевшую хвою и непорочной белизны снег. Даже у самых высоких кустарников видны были только верхушки. О въездной аллее и о дороге ничто не напоминало. Куда ни посмотреть, белоснежными параболами вздымались и опадали сугробы.

Большая часть обитателей встала рано, обмениваясь восклицаниями но поводу чудесного вида из эркеров и наслаждаясь рождественским завтраком а-ля фуршет, приготовленным дюжей поварихой, она же экономка Крейга, миссис Янссен и сервированным краснощекой горничной-ирландкой. В столовой было шумно.

Достопочтенный мистер Гардинер был безутешен. Он все-таки не попал на рождественскую всенощную. Вывести машину вчера оказалось невозможно, а в бессмысленности попытки преодолеть сугробы пешим порядком убедился даже он сам. Крейг облегчил его страдания, включив радио в половине двенадцатого ночи и настроив его на станцию «Оу-Ар», чтобы священник мог прослушать «Хор небесный» и перезвон церкви святого Фомы, а в полночь все присоединились к старому священнослужителю, прослушав полуночную мессу, которую по И-эй-эф передавали из обители Святого Сердца. Расти и Джон пристроились на полу возле радио, а Эллери с изумлением наблюдал лицо Валентины, похожее на неподвижную трагическую белую маску, и сардонический изгиб губ Карло. Эллен это тоже заметила и казалась встревоженной.

После этого они пели рождественские гимны и украшали елку в гостиной. Затем большая часть гостей отправилась спать.

После завтрака Джон объявил, что у него для каждого есть рождественский сюрприз, и согнал всех в гостиную.

— Под елкой, — сказал Джон и замер с глупым видом. Под елкой ничего не было. Он посмотрел на Расти, а Расти посмотрела на мать.

— Ничего не понимаю, — сказала Расти. — Мы сами их вчера ночью туда положили, после того как все улеглись.

— Странно, — пробормотал Джон. — Мейбл? — Горничная высунулась в дверь столовой. — Утром, когда ты топила камин, видела здесь какие-нибудь свертки?

— Нет, мистер Джон.

— Если кто-то решил так пошутить… — начал Джон довольно холодно, но вдруг расхохотался. Все обернулись. В проходе, ведущем в холл, стоял Санта-Клаус, а в руках у него была кипа сверточков с рождественскими подарками.

— Санта!

— Джон, да тебе бы актером быть!

— Но я не…

— Как ты замечательно придумал!

Это был классический Санта-Клаус с огромным животом, на славу укомплектованный белой бородой и бровями. Он, не говоря ни слова, начал весело раздавать яркие пакетики.

— Ой, Джон, какая роскошная брошка!

— Зажимчик для денег в форме… Что бы это могло быть?

— У меня, по-моему, барашек!

— Неужели непонятно? — взвизгнула Оливетт Браун. — Это все ваши личные знаки. Ты, Эллен, — Овен, поэтому тебе барашек, Валентина, вы — Стрелец, и вам поэтому — фигурка лучника. И так далее. Это ведь была моя идея, а, Джон?

— Разумеется, ваша. Расти сделала эскизы и заказала фигурки в ювелирной мастерской Мойлана на Пятой авеню.

— Мы изрядно потрудились, выведывая день рождения каждого, — Расти рассмеялась, — но мы все же справились с задачей, и тогда оказалось, что мы все — двенадцать человек родились под разными знаками зодиака. Вам правда нравится?

Это были затейливые штучки из золота с узорами из полудрагоценных камней — броши для женщин, а мужчинам — зажимчики для денег, заменяющие бумажник. На зажимчике, предназначенном Эллери, были весьма искусно изображены Кастор и Поллукс.

— Нам следовало бы поблагодарить Фелтона, — сказал он. — Прекрасно исполнил роль Санта-Клауса. Где он?

Но Санта-Клауса не было.

— Фелтона? — спросил Джон. — А это был Фелтон?

— Тебе лучше знать. А что, нет?

— Ну, я не знаю, Эллери. Я никакого Санты не планировал. Артур, твоя идея?

— Моя? — Крейг покачал головой. — Я к этому никакого отношения не имею.

Последовала небольшая пауза.

— Что ж, должно быть, это все-таки был Фелтон, — сказал Эллери. — Мы-то все были здесь, когда он раздавал подарки. Не могла же быть в этом костюме Мейбл, а тем более миссис Янссен. Это непременно был Фелтон.

— Я, сэр? — Все в изумлении обернулись. Но это был всего лишь Фелтон, стоявший в дверях, ведущих в столовую. На нем был зеленый резиновый передник и мыльные резиновые перчатки. — Я в буфетной посуду мыл. Миссис Янссен может подтвердить.

Эта пауза оказалась подлиннее.

Артур Крейг резко сказал:

— Хорошо, Фелтон. — Слуга попятился и исчез. — Интересно, кто же это все-таки мог быть?

— Артур, возможно, вы мыслите не в том направлении, — неожиданно пробормотал Дэн З. Фримен. — Возможно, это была тень отца Гамлета.

Никто не засмеялся.

— Тринадцатый! — Миссис Браун часто задышала. — Тринадцатый!

Джон подошел к ближайшему окну и с недовольной миной уставился на снег. Расти подошла к нему и что-то негромко сказала. Он пожал плечами.

— Тайны — ваша специальность, мистер Куин, не так ли? — жизнерадостно взвизгнул доктор Дарк. — Не раскроете ли нам эту?

Слова доктора разрядили обстановку. Все принялись убеждать Эллери, как выразилась Валентина, войти в роль.

— Все может быть до нелепости просто, — сказал Эллери. — Кто-то пригласил Санта-Клауса, так сказать, со стороны. Что, если виновный признается прямо сейчас? С утра пораньше из меня неважный сыщик.

Но все заявили о своей невиновности.

— Подождите минуточку. — Эллери вышел.

Он вернулся назад, сбивая снег с ботинок и стряхивая его с брюк.

— Ни единого следа, никакой отметины вокруг дома. Так что никто со стороны не мог пробраться сюда ночью, по крайней мере, после того, как снегопад прекратился. Кто-нибудь знает, когда именно перестал идти снег?

— Около половины третьего, — сказала Расти, — как раз перед тем, как мы с Джоном пошли наверх.

— Следовательно, если кто-то и пробрался в дом, то было это до двух тридцати утра, иначе на снегу были бы следы. Насколько я помню, все мы разошлись спать примерно за час до Расти и Джона. Я ничего не слышал. А вы?

Никто ничего не слышал.

— Гм, — сказал Эллери. — А знаете, это интересно.

Хозяин, улыбаясь, покачал головой.

— Я предлагаю предать все это забвению.

— Мистер Крейг, это может быть не так легко.

— То есть?

— Нетронутый снег на улице говорит нам о двух вещах. Первое, если Санта пришел извне, то он пришел задолго до половины третьего ночи. Второе, когда бы он ни вошел в дом — прошлой ли ночью, в прошлом ли году, — он все еще здесь. Даже если бы он попытался наподобие старого святого Ника покинуть дом через печную трубу, ему понадобилась бы целая команда летающих оленей — Плясунов, Брыкунов, Громобоев и прочих, — чтобы удалиться, не оставив никаких следов на снегу.

— Эллери, может быть, он ушел после того, как вы вернулись! — Эллен выбежала, но тут же вернулась, качая головой. — Ничего, кроме ваших же следов.

— Действительно, очень странно, Артур. — Роланд Пейн профессионально нахмурился. — Кто же это мог быть?

В наступившей тишине Мариус Карло спросил:

— И как же наш специалист предполагает поступить дальше?

— Прогноз не слишком мрачен, Мариус, — с улыбкой сказал Эллери. — Кто бы это ни был, он все еще в доме и прячется. Скорее всего в нежилой части. Если мистер Крейг не возражает, я занялся бы поисками.

Бородач обеспокоенно махнул рукой.

— Наверное, мистер Куин, так будет лучше всего.

— Эллен, вы же знаете этот дом как свои пять пальцев. Что, если мы поищем вместе. — Несколько суше он добавил: — Всех остальных для чистоты опыта прошу оставаться здесь.

Эллен, явно встревоженная, первая пошла наверх.

— Эллери, что это, по-вашему, значит?

— Да просто кто-то решил позабавиться. И ловко все провернул. Эллен, не надо падать духом. Давайте тоже отнесемся к этому как к доброй шутке и будем действовать соответственно.

Час спустя мистер Куин вовсе не походил на человека, увлеченного веселой игрой. Они обошли все комнаты в нежилой части дома, не обнаружив и следов чьего-либо присутствия. Они даже забирались на чердак и побывали в комнатах прислуги, посмотрели под свесом крыши и в нескольких кладовках. Спустившись вниз, они по настоянию Эллери осмотрели погреб. К тому времени повариха, горничная и Фелтон заразились всеобщим беспокойством и, собравшись в кружок на большой кухне, о чем-то перешептывались. Под конец Эллери, хотя снег вокруг дома уже привел его к однозначному выводу, пробрался, увязая в снегу, к надворным постройкам. Одна из них представляла собой двухэтажный гараж, перестроенный из старого каретного сарая, другая служила конюшней. Эллери облазил их от пола до крыши.

Никаких признаков тринадцатой персоны он не обнаружил.

— Беда в том, — пожаловался он Эллен, — что тут так много комнат, заставленных таким количеством рухляди, так много шкафов, что наш незваный гость мог бы скрываться бесконечно долго, просто перебегая из укрытия в укрытие и опережая нас. Интересно, что за этим кроется?

— Что бы ни крылось, мне это не нравится.

— Двенадцать, — пробормотал Эллери.

— Что?

— Двенадцать участников увеселения, двенадцать дней и ночей от Рождества до Крещения, а теперь — пропавший Санта-Клаус, который раздает двенадцать знаков зодиака.

— Вы спятили.

— Клянусь бородой лжепророков, миссис Браун, — проворчал Эллери, — я и сам толком не пойму, спятил или нет.

Открытие совершила крошка Мейбл, горничная. Она собиралась накрыть на стол к обеду, и тут раздался ее пронзительный визг. Эллери, который в компании Эллен, мистера Гардинера и еще нескольких гостей находился в гостиной, слушая специальную трансляцию — рождественские поздравления Америке из Голландии, вбежал в гостиную. Ирландка стояла вплотную к стене, с ужасом глядя в большой дубовый комод.

— Я… я хотела достать большие салфетки на стол, — сказала Мейбл, клацая зубами. — Открываю я комод, а там… — она показала дрожащим пальцем. — А там вот что!

В комоде лежала аккуратно сложенная полная экипировка Санта-Клауса — шуба, шапка, сапоги, набрюшник, варежки, накладные брови, парик и борода.

Пока Эллен успокаивала перепуганную девушку, Эллери поспешно осмотрел костюм. Он был совершенно новый на вид, не было на нем ни бирок, ни следов носки.

— Должен заметить, что у того, кто это все провернул, есть чувство юмора. — Толстый доктор хихикнул. — Он определенно знал, что Мейбл или еще кто-нибудь рано или поздно обязательно заглянут сегодня в комод.

Роланд Пейн пробурчал, сохраняя при этом изысканность модуляций:

— Я нахожу это не более смешным, чем непристойные анекдоты на пикнике нью-йоркских демократов.

— Шутите сколько влезет, — страстным вибрато произнесла Оливетт Браун. — Но в этом доме что-то есть. Опасность. Я ее чувствую. Да… Она накатывает на меня волною. — Она плотно прикрыла глаза, и на одно кошмарное мгновение Эллери подумал, что она впадает в транс. Однако бодрый комментарий доктора Дарка произвел на миссис Браун гальванизирующее действие.

— Неужели вы действительно верите в эти бредни?

— Бредни! — Она чуть не набросилась на него. — Не возносите хулы на то, в чем ничего не понимаете… Есть много больше на земле и в небесах…

— Чем в моей, скажем, философии, — сказал Эллери, не отрывая взгляда от безмолвного красного костюма. — Я не разделяю предчувствий вашей души, но должен признать, что все это мне тоже не больно нравится. Выходит, никто даже мельком не видел, кто утром положил этот костюм в комод?

Никто не видел.

Во второй половине дня небо заволокло какой-то пеленой, которую нельзя было полностью отождествить с тучами.

Серые облака прикрыли солнце, потеплело, и Элдервуд начал потихоньку выкапываться из-под снега. Весь день вокруг лязгали снегоочистители. Явился местный автомеханик с грузовичком, оборудованным большим деревянным скребком, и расчистил подъездной путь к дому Крейга. Джон и Эллери взялись за лопаты и помогли Фелтону проложить тропку вокруг дома.

Но казалось, что кто-то буквально выжал из них всю радость жизни. Расти, Валентина и Эллен затеяли было играть в снежки, но очень скоро прекратили это занятие. Возник разговор о том, чтобы запрячь одну из лошадей с конюшни в старые сани со ржавыми ободами, но и эта идея как-то быстро угасла.

В музыкальной комнате Мариус Карло сидел за фортепиано, прищурив глаз над дымящейся во рту сигаретой, и наигрывал яростные маленькие арпеджио и карикатурно искаженные фрагменты из опер, часто прерываясь для того чтобы наполнить свой стакан коктейлем; в то же время Оливетт Браун, бесчувственная к музыкальным сарказмам Карло, притулилась в уголочке с книгой, обнаруженной ею в крейговском собрании первопечатной Американы — «Чудесами невидимого мира» Коттона Мэзера. Вместе они образовывали на удивление гармоничную картину.

Дэн Фримен, доктор Дарк и мистер Гардинер прогулялись в роще за домом. Неожиданно для самих себя они вступили в оживленную дискуссию о двух новейших бестселлерах: «Истории Сен-Мишеля» Акселя Мунте и «Искусстве мыслить» аббата Эрнеста Димне, ни один из которых они в нормальных обстоятельствах не сочли бы заслуживающим спора.

Крейг и Пейн прохлаждались в библиотеке, обсуждая сравнительные достоинства администрации Гувера. Обычно при спорах на сей счет от них искры сыпались. Но сегодня адвокат довольно тускло высказывался по поводу преувеличения роковой роли «Черного четверга», а Крейга хватило лишь на вялое осуждение сенатора Хефлина и других «гуверократов», не допустивших в Белый дом Эла Смита, а стало быть, и здоровую экономику.

Эту тревожную атмосферу не рассеял и замысловатый рождественский обед миссис Янссен, поданный в пять часов. Казалось, что все, хоть вполуха, но прислушиваются — не раздадутся ли наверху шаги призрака. Расти и Эллен изо всех сил пытались поддержать застольную беседу, но она упорно не клеилась и тонула в паузах.

— Больше похоже на поминки! — Джон отбросил салфетку. — Давайте пойдем в гостиную и выпьем кофе с коньяком. Может быть, из радио выудим что-нибудь веселенькое.

— В полседьмого «Дядя Дон», — с невинным видом сказал Мариус. — Или же титаны мысли и муз предпочтут «Амоса и Энди» в семь, или «Пекарей-весельчаков» в полдевятого. Непременно, непременно обратимся к сему высшему инструменту культуры.

Но радио им довелось послушать не скоро, лишь в самую рождественскую ночь. Ибо, войдя в гостиную, они первым делом столкнулись с новой загадкой.

Под елкой лежал большой пакет, обернутый в краснозеленую фольгу и перевязанный позолоченной лентой. К ленте была прикреплена рождественская открытка, изображающая веселого Санта-Клауса. На открытке была аккуратная машинописная надпись «Джону Себастиану».

— Ну вот и что-то приятное, для разнообразия. И кто же скромный даритель?

Джон повертел пакет и так, и сяк, пытаясь найти ответ на свой вопрос. Но так и не смог.

По комнате прошел какой-то холодок.

— Вздор! — внезапно сказал Джон. — Кто-то имел любезность сделать мне подарок, а мы все стоим тут с таким видом, словно он сейчас взорвется!

Он сорвал обертку и извлек белую коробку без всяких пометок. Сняв крышку, он увидел в ней несколько предметов, завернутых по отдельности в красную оберточную бумагу. Сверху лежала нелинованная белая карточка, на которой было что-то напечатано.

Джон, нахмурившись, прочел вслух:

В первый Святок вечерок Шлю тебе, мой голубок, В о л а из древа сандала; Но только этого мало — Шлю еще недостроенный дом — Пусть невеста поселится в нем — И в е р б л ю д а, почти что из стали; Ходит он в полосатой эмали.

— Какого черта! — сказал Джон. — Чушь какая-то!

— Просто бессмыслица! — сказала Эллен. — И что это должно означать?

Эллери внезапно произнес:

— Джон, дай-ка взглянуть.

Все сгрудились вокруг, читая странные вирши через плечо Эллери.

— «Шлю тебе, мой голубок», — размышлял он вслух. — Не представляю себе, кто бы мог так написать. Разве что, вы Расти. Это не вы послали?

— Нет, — сказала Расти. — У меня есть старомодная буржуазная слабость подписываться, причем своим именем.

— Вы, мистер Крейг?

— Нет, нет.

Эллери негромко сказал:

— Посмотрим, Джон?

Джон перенес коробку на узкий длинный стол и с чрезвычайной осторожностью вынул предмет, лежащий сверху. Затем он яростным движением сорвал оберточную бумагу.

Предмет представлял собой глянцевитую фигурку ручной резьбы из коричневого сандалового дерева на простой деревянной подставке. Фигурка изображала вола с полого загнутыми рогами.

— Что-то дальневосточное, — пробормотал Эллери.

Расти покачала головой.

— Скорее индийское.

Эллери перевернул маленького вола и кивнул. На подставке были отштампованы слова «Made in India».

— Теперь, Джон, доставай тот, который побольше.

Джон вытащил предмет, но обертку снял Эллери.

Как и было обещано, это оказался дом — нечто вроде самодельного кукольного домика, довольно искусно сложенного из миниатюрных блоков, выкрашенных красным, под кирпичную кладку. Крыша домика, сделанная из маленьких кусочков черной шиферной плитки, лежала на верхнем этаже несколько кривовато. Эллери снял ее и открыл верхний этаж. Там были маленькие комнатки и коридоры, и лестничный марш, ведущий с первого этажа наверх.

— Но что все это значит? — спросила Эллен.

— Вот в этом проеме на втором этаже не хватает двери. А посмотрите сюда! — На первом этаже в одной из внешних стен не хватало окна.

— Но что все это значит? — спросил Эллери.

Эллери пожал плечами. В домике не было мебели. Эллери перевернул все сооружение, желая найти знак изготовителя, вообще хоть что-нибудь, указывающее на происхождение домика. Ничего не было.

— Явная самоделка. Джон, давай посмотрим последнее. Что там сказано — верблюд?

Это и был маленький двугорбый верблюд.

— Тяжелый. — Эллери подумал, что верблюд сделан из какого-то сплава олова, как раньше делали солдатиков. Фигурка была покрыта черной и белой эмалью. Как и на домике, никаких указаний на место изготовления или изготовителя не было.

— По-моему, средиземноморский, — сказала Расти.

— Точнее, азиатский, — возразил Эллери. — Двугорбый верблюд — бактрийский, а не аравийский. Но, по-моему, не имеет никакого значения, откуда эти вещи. Хотя кое-кто, конечно, очень постарался — непонятно только, зачем. Интересно, если мы сопоставим эти три предмета, то какой, по замыслу автора, должен получиться вывод?

— Безумие, — тут же сказал доктор Дарк.

— Вряд ли, доктор, хотя предположение ваше и соблазнительно. Стихи скорее свидетельствуют о здравом рассудке. Кстати, никто этих предметов раньше не видел?

Все дружно покачали головами.

— Совершенно ничего не понимаю, — сердито сказал Джон.

— А я понимаю! — воскликнула Оливетт Браун. — Здесь явное влияние духов. Мне еще не все ясно, но верблюд… в Индии ни одно привидение не переступит порога дома, если под порогом зарыты кости верблюда… Да, и дом есть — и еще, разве на этом воле не написано, что он сделан в Индии?

— Это, пожалуй, немного замысловато, миссис Браун, — вполголоса заметил Эллери. — Постойте… Из трех предметов два — это животные, третье — дом. Связи, похоже, нет, если только дом этот — не зверинец, а это заведомо не так. Материал разный: вол из дерева, дом — из дерева, фальшивого кирпича и шифера, верблюд — из металла, покрытого эмалью. Размеры не совпадают: вол больше верблюда, а дом — и вовсе в ином масштабе. Цвета? Коричневый, красный, черный, белый, серый и снова белый.

— Чувство такое, будто снова перечитываешь «Загадку цилиндра», — сказал издатель Фримен. — Продолжайте.

— Некуда продолжать, мистер Фримен. Не могу в этих предметах усмотреть ничего общего, помимо того непреложного факта, что они были подарены Джону неизвестным лицом по нераскрытым причинам. Джон, тебе на ум ничего не приходит?

— Нет, черт возьми! — сказал Джон. — Только чувствую, что во всем этом есть какая-то гнусность. А почему — не знаю.

— Скорее всего кто-то так развлекается, — сказала Расти, взяв Джона за руку. — Не будь таким мрачным, милый.

— Вол! — воскликнула ее мать. — Одно из обозначений Тельца. Кто из нас Телец? Да это же вы, мистер Крейг!

Бородатый хозяин с грустью сказал:

— Да, конечно, вы правы, миссис Браун. Но позвольте заверить вас…

— Мама, не говори глупостей! — резко сказала Расти.

— Но, дорогая, он же Телец.

— Эллери, — сказала Эллен, — может быть, отгадка в тексте?

— Если это так, то я ее не вижу. Очевидно, наш рифмоплет использовал старинный английский гимн… как его?.. — Он постоял, вспоминая, потом пробормотал: — Черт меня дважды побери, конечно же, «Двенадцати святочных деньков». — Видя недоумевающие взгляды присутствующих, он пояснил: — Я уже говорил Эллен о том, как во всей этой истории странным образом повторяется число «двенадцать». Нас двенадцать, собрались мы на праздник, именуемый «Двенадцать святочных деньков», и все двенадцать человек случайно, а может быть и не случайно, представляют двенадцать знаков зодиака. Теперь же появляются эти подарки, а в виршах, их сопровождающих, пародируется старинный рождественский гимн, который так и называется — «Двенадцать святочных деньков»! Помните, как там поется: «В первый святочный денек / Мне прислал мой голубок / Куропаточку на грушевой ветке. / Во второй святочный денек / Мне прислал мой голубок / Двух горлинок нежных / И куропаточку на грушевой ветке». И так далее. На третий день прибавляется «Трех курочек белоснежных» и повторяется про горлинок и куропатку на грушевой ветке. На четвертый день добавляются «четыре певчие птички». Так оно и идет — за каждым новым подарком повторяются все предыдущие, пока на двенадцатый день все это не заканчивается на «двенадцати барабанщиках, бьющих в барабаны».

— Очаровательно, — сказал кто-то. — И что из этого следует?

Эллери не нужно было оборачиваться, чтобы узнать этот голос.

— Не знаю, Мариус. Но что-то здесь явно только начинается. Вряд ли этот рождественский гимн взяли бы за образец для этой игры в фанты, если бы не собирались действовать по той же схеме.

— «О радостный, счастливый день!» — сказал Джон. — Или как?

— И этого не знаю. Да только вряд ли автором двигало желание доставить радость. Боюсь, Джон, что хоть и выглядит это как дурачество, падо отнестись к этому всерьез. Обычно люди не идут на такие ухищрения просто ради шутки. Или если это все же шутка, то совершенно непонятно, в чем же соль. И это внушает опасения.

Все помолчали. Их охватила какая-то беспомощность — никто не знал, смеяться ли надо или тревожиться.

Эллери постучал по белой карточке.

— Единственный modus operandi[Способ действия (лат.).], который я могу предложить, — исследовать этот пародийный текст, обращая внимание на расхождения с оригиналом. Кстати, слова «вол», «дом» и «верблюд» напечатаны вразрядку. Полагаю, что это следует считать попыткой как-то их выделить, привлечь особое внимание именно к предметам.

— Теперь о различиях с исходным текстом. Они начинаются сразу же. В первой строке гимна поется: «В первый святочный денек». На карточке же — «В первый Святок вечерок». Во второй строчке тоже есть различия. В гимне поется: «Мне прислал мой голубок»; в записке же говорится: «Шлю тебе, мой голубок», то есть имеется в виду конкретно Джон. В третьей строчке «куропаточка на грушевой ветке» непонятно зачем превращается в «вола из древа сандала», а далее сочинитель безвозмездно присовокупляет еще два предмета, которые отсутствуют в оригинале, даже в арифметическом смысле: «недостроенный дом» и «верблюда почти что из стали». — Эллери неожиданно добавил: — Может, мои рассуждения и покажутся глупыми, но то, что там говорится и как говорится, ничуть не умнее на первый взгляд всего того, что могу сказать я. И все же кто-то не поленился раздобыть или сделать все эти предметы, завернуть их, сочинить стишки, сложить все это дело в коробочку, а потом отсидеться в каком-нибудь укромном местечке в этом доме, который похож на лабиринт, улучить момент, незаметно проскользнуть вниз и подложить подарочек под елку. Если учесть, что пятнадцать человек — двенадцать и еще три человека прислуги — все это время передвигались по первому этажу совершенно непредсказуемо, этот его поход к елке был чрезвычайно рискованным — если он, конечно, хотел остаться незамеченным или, по крайней мере, незамеченным по правилам избранного им варианта игры в «кошки-мышки». Нет, бессмысленность здесь только поверхностная… А это еще что такое?

Произнося свой монолог, Эллери незаметно для себя перевернул карточку. Теперь же он, нахмуря брови, смотрел на какие-то каракули на ней.

Все сгрудились вокруг него, являя собой некое уменьшенное подобие «смятенной толпы». Даже у миссис Браун, несмотря на все ее связи в мире теней, сквозь румяна проступила зелень в лице.

Пометки были сделаны карандашом:

— Здесь есть слово «вол», — тихо произнес Фримен. — Это ясно, как совесть издателя. Но будь я проклят — извините, мистер Гардинер, — если могу разобрать все прочее.

— Ничего, ничего, мистер Фримен, — отозвался старый священнослужитель, сделав пальцами приличествующий сану и случаю жест. — Вероятно, я более чем кто-либо из присутствующих знаю толк в проклятиях. А ведь это все очень любопытно.

— А вот эти две закорючки внизу, — сосредоточенно произнес доктор Дарк. — Они как два горба. Два верблюжьих горба!

— А рисунок в центре? — пробормотал мистер Гардинер. — Мне что-то кажется, мистер Куин, что он вполне может обозначать домик с недостающим окном внизу и коньком крыши наверху.

Эллери кивнул.

— Да, рисунки несомненно относятся к трем подаркам в коробке: верблюд только начат, как будто рисовальщика либо прервали, либо он по какой-то другой причине не закончил рисунок. — Он покачал головой. — Боюсь, что ничего больше прибавить не смогу. Кроме прогноза, что будут еще «подарки» такого типа, вероятно, по коробочке на каждую из двенадцати святочных ночей. А это означает, что к тому ряду дюжин, который у нас уже наметился, прибавляется еще одна. Двенадцать подарков тебе, Джон.

— А ему шиш, кто бы он ни был! — сказал Джон. — Осточертели мне эти глупости. Кто-нибудь хочет по городку прогуляться?

Очевидно, кроме Расти, никто не хотел. Они с Джоном натянули свитера, башлыки и сапоги и вышли из дому. Спустя несколько минут Валентина и Мариус решили, что им тоже не повредит прогулка по снегу: Эллери заметил, как они тихонько проскользнули из дому вслед за Расти с Джоном. Но он был слишком погружен в тайный смысл числа «двенадцать» и не задумался над тайным смыслом человеческих поступков.

Эллери ощутил чье-то присутствие.

— Не помешаю вашим мыслям? — спросила Эллен.

— Как можно помешать тому, чего нет, — пробурчал Эллери. — Извините, я не слишком галантен. Где все?

— Кто где. Одни играют в бридж, другие слушают радио. Вы разве не слышите?

— Теперь слышу. Присядьте рядом со мной, Эллен. — Он подвинулся на скамье возле камина. — Что вы обо всем этом думаете?

— Ничего. Но мне страшно.

— Не знаете, кто-нибудь настроен против Джона?

— Настроен против Джона? — Эллен искренне удивилась. — Не могу себе такого представить. Джон такой очаровательный, талантливый, веселый. Уверена, что оп в жизни и мухи не обидел.

Эллери кивнул, хотя и не вполне разделял оценку, данную Эллен питомцу ее дяди. На сборищах в Гринвич-Виллидж Эллери наблюдал Джона и в такие моменты, когда шарм Джона явно улетучивался, а за поэтическим фасадом ощущалось нечто весьма жесткое, склонное к упрямому своенравию — чего Эллен не замечала или не желала замечать. «Джон вполне мог бы обидеть муху, — подумал Эллери, — и тогда от бедной мухи и мокрого места не осталось бы».

— А Мариус?

Эллен опешила.

— Мариус — лучший друг Джона.

— Он очень своеобразно это проявляет. Мариус влюблен в Расти?

Эллен отвела взгляд и стала смотреть на огонь в камине.

— Почему вы об этом Мариуса не спросите?

— Может быть, и спрошу.

— Пока вы на это решаетесь, мистер Куин, позвольте простой студентке отделения искусствоведения обратить ваше внимание на что-то такое, что вы, по всей вероятности, проглядели.

Теперь опешил Эллери.

— Проглядел?

— Слова на карточке отпечатаны на машинке. Это значит, что должна быть пишущая машинка. Вы ведь сами говорили, что, кто бы за всем этим ни стоял, действует он из какого-то укрытия в доме. Возможно, он и карточку в доме отпечатал. Если бы вы нашли машинку…

Эллери воскликнул:

— Я настолько погряз в праздномыслии, что это мне просто не пришло в голову! Сколько машинок в доме?

— Две. Одна в библиотеке дяди Артура, другая — в прежней комнате Джона.

— Давайте пошпионим.

Они встали и направились в библиотеку Артура Крейга. Игроки за ломберным столом не подняли голов. Достопочтенный мистер Гардинер и миссис Браун как завороженные слушали пулеметную скороговорку «охотника за сенсациями», одноглазого Флойда Гиббонса, с треском вылетавшую из большого орехового «стромберг-карлсона», который стоял на шести ножках и по форме являл собой половинку правильного восьмигранника.

Эллери посмотрел на часы.

— Десять сорок. Гиббонс основательно отвлечет мистера Гардинера и миссис Браун, а эта четверка за ломберным столом ничего не заметит, даже в том случае, если предсказания Воливы о конце света начнут сбываться прямо у них под ногами. Только после вас, Эллен.

Они прошмыгнули в библиотеку, и Эллери тихо прикрыл дверь. Он заблаговременно прикарманил записку из таинственной коробки, подаренной Джону, и теперь попросил Эллен напечатать копию записки на старенькой машинке, принадлежащей Артуру Крейгу. Она легко и быстро напечатала. Эллери сравнил ее копию с оригиналом на свету настольной лампы и покачал головой.

— Нет. У этой машинки многие литеры выщерблены или не попадают в строку. На карточке этого нет. Текст печатали на машинке другой марки и поновей. Проверим машинку Джона.

Они неспешно продефилировали в холл, а оттуда быстро забежали наверх.

— О Боже! — сказала Эллен у двери Джона. — Что, неужели вся работа сыщика так глупа?

— Угрызения совести отменяются, мисс Крейг. Помните, что это была ваша идея.

Они вошли и через три минуты вышли.

Карточка не была напечатана на машинке Джона.

— Эллен, вы уверены, что в доме больше нет машинок?

— Других я не знаю.

— Лучше в этом точно удостовериться. Или так: этим займусь я, а вы спускайтесь и отвлеките игроков какими-нибудь непрошеными советами.

Эллен тряхнула своими светлыми волосами.

— Не старайтесь запугать меня — я и так достаточно напугана. В любом случае, мы ведь оба в этом замешаны?

Итак, она знала, что он собирается еще раз поискать пропавшего Санту. Ухмыльнувшись, Эллери пожал ей руку и пошел впереди.

Они не нашли ни третьей машинки, ни неуловимого незваного гостя.

Перед отходом ко сну Эллери извлек из чемодана один из рождественских подарков отца — единственный отцовский подарок, который он взял с собой в Элдервуд. Это был дневник на 1930 год, который начинался с нескольких страниц без даты для последней недели декабря 1929 года. Ведением дневников Эллери грешил с малолетства. Ему пришло в голову, что сейчас эта привычка могла бы оказаться полезной — следить за ходом того, что обещало обернуться целым букетом неожиданных событий.

Эллери начал на первой чистой странице, проставив дату: «25 декабря 1929 года, среда», и полчаса что-то писал мелким почерком.

Потом он заснул, и снились ему волы, верблюды, горлицы и свежее, пышущее здоровьем личико Эллен Крейг.

Утром, в четверг, началась оттепель и было очень пасмурно. По какому-то обратному совпадению все спустились к завтраку в прекрасном настроении.

— Кто-нибудь уже под елочкой смотрел? — весьма театрально осведомилась Валентина.

На ней был твидовый костюм от Бергдорф-Гудмена из яркой сине-зелено-бежевой шотландки, нарочито подчеркивающей ее бледность и принуждающий завороженные взгляды останавливаться на ее ярко накрашенных губах.

— Мисс Уоррен, позвольте предпринять это маленькое расследование с вами? — галантно осведомился Роланд Пейн. Седовласый адвокат разглядывал Валентину с внимательностью аукционного покупателя.

Длинные ресницы Валентины растроганно затрепетали.

— Отчего же, мистер Пейн, буду просто счастлива…

— Республиканцы — это по части нашей Вэл. Она из них веревки вьет, — набив рот ветчиной, поведал Мариус. — Ставлю десять против пяти, что в данный момент она выуживает, не затесался ли в его клиентуру кто-нибудь из голливудских продюсеров.

— Свинтус, — добродушно сказала Расти. — Джон, ты думаешь, там что-то есть?

— Под елкой? Не знаю, радость моя, и знать не хочу, — ответил Джон. — Это все годится для раздела юмора, но меня нисколько не забавляет.

— В такую рань Вэл и Пейн ничего под елкой не найдут, — сказал Эллери. — На карточке же было написано «В первый Святок вечерок». А последовательность места и времени — одно из положительных свойств такого типа подражания Барни Гуглу.

— Тогда ему придется проявить свою щедрость прямо у меня перед носом, — сказал Мариус Карло. — Сегодня вечером по И-эй-эф отрывки из «Аиды» с Ретберг в главной партии, а Радамеса поет Лаури-Вольпи. Этого я не променяю и на дюжину Барни Гуглей.

Эллен воскликнула:

— Ну как?

Из-под елки вылезла надутая Валентина.

— Ничего.

— Кроме нескольких иголочек. — Адвокат слегка развернул Валентину, чтобы оказаться с ней в более укромном уголочке. — Почему бы вам не рассказать мне о себе, мисс Уоррен? На Побережье у меня есть несколько влиятельных знакомых…

— Тут кое-кто говорил о якобы присущем мне свинстве. Смею ли я добавить к нему весьма отчетливый запах козлизма? — спросил Мариус, ни к кому конкретно не обращаясь.

— По крайней мере, мистер Пейн — джентльмен, — отрезала Оливетт Браун.

— Козлующий джентльмен, — кивнул Мариус. — Или даже весьма поэтический джентльменствующий козел, ибо он упражняет свой козлизм под знаком Козерога, не так ли, миссис Браун? — Она метнула в его сторону испепеляющий взгляд. — Итак, ныне, когда планы мастера Пейна на сегодня в надежных руках, что сделать всем остальным, дабы украсить каждый лучезарный час?

Раздражение миссис Браун сменилось надеждой.

— У меня тут при себе планшетка…

Всеобщий исход был стремительным.

И вышло так, что пока не подали обед, люди рассредоточились повсюду, избегая лишь гостиной, где миссис Браун томилась, как паучиха в ожидании вожделенного подергивания паутины. Но даже она совершала оттуда вылазки в надежде получить какую-нибудь добычу.

После обеда все потянулись в гостиную и осоловело там расселись. Всех одолевала сонливость, вызванная произведениями миссис Янссен и мигающим пламенем в камине. И поэтому, когда было сделано еще одно открытие, оно явилось как удар молнии во время пикника.

Открытие сделал Джон Себастиан. Крейг послал его в библиотеку принести на просмотр Дэну Фримену первое издание По. Джон пробыл в библиотеке не более пяти минут и появился, делая какие-то неопределенные жесты в ту сторону, откуда только что вышел.

— Артур, — он замолк и облизнул губы. — Там мертвец.

В мертвой тишине, вызванной этим чрезвычайным заявлением, Крейг безучастно спросил:

— Что, Джон? Что ты говоришь?

— Там мертвец. Я его раньше никогда не видел.

Промаявшись несколько часов, пытаясь отвлечься от настырной мысли и не преуспев в этом, Эллери проснулся и обнаружил, что проспал. Он спустился вниз в пятницу утром, не питая особых надежд. И был прав. Мейбл убирала со стола.

— Ой, мистер Куин! — воскликнула ирландка. — Мы уж думали, что вы не выйдете. Я сейчас вам накрою.

— Нет-нет, Мейбл, поздняя пташка червячка не заслужила, или какую еще гадость говорят в таких случаях? Только кофе, и хватит. Без сливок, без сахару.

— А вы такой худенький! — хихикнула Мейбл.

Эллери вошел в гостиную с чашкой кофе, и его появление было встречено всеобщим осмеянием и запущенной в него газетой «Нью-Йорк Уорлд».

— Пей свой кофе, читай газетку и не выступай, — прорычал Джон Себастиан. — У нас идет часовая программа «Что происходит за пределами дурдома».

Действительно, все читали газеты. Эллери слонялся, потягивая кофе и заглядывая каждому через плечо. Мариус погрузился в рецензию Лоуренса Гилмена на дебют в Карнеги-Холле нового молодого виолончелиста Григория Пятигорского. Роланд Пейн изучал автотипию на четыре колонки, изображавшую пышнотелую Хелен Кейн, известную под псевдонимом «Девчонка Буп-Бупа-Дуп», которая на Святках выступала в театре «Парамаунт». Валентина и Эллен читали театральную страницу, Фримен — книжную, Крейг — передовицу, а достопочтенный мистер Гардинер — «Советы на день» доктора С. Паркса Кэлмена. Доктор Дарк облюбовал спортивную страницу, Расти — страницу женских мод, а ее мать, как ни странно, — биржевой бюллетень.

Но выбор Джона заинтересовал Эллери больше всего. Тот был явно прикован к рекламе электрического тостера новой конструкции, который обжаривал хлеб с двух сторон одновременно.

Эллери плюхнулся в кресло рядом с Джоном и сказал:

— Ты же не читаешь. Что с тобой, Джон? Плохо спал? У тебя неважный вид сегодня.

Джон пробурчал:

— Что?

— Кончай. Я задам тебе вопрос, который может показаться тебе весьма странным.

— Извини. Что ты говоришь, Эллери?

— Вчера вечером…

Заспанность Джона как рукой сняло. Он молниеносно взглянул на Эллери.

— Что вчера вечером?

— Когда я вчера попрощался с тобой и оставил тебя внизу, ты сразу пошел наверх?

Джон моргнул.

— Ничего себе вопросик!

— Ничего себе ответик!

— Сразу же наверх? Честно говоря, я не…

— Когда ты поднимался, все равно в какое время, ты шел по парадной лестнице или по черной?

— По черной? — Напряженность на лице Джона исчезла. — Может быть. Какое это имеет значение? — И он погрузился в рекламу сигар «Роки-Форд», пять центов штука.

Эллери посмотрел на него с сомнением.

— Ладно, забудь, — сказал он и открыл «Нью-Йорк Уорлд».

Хотел бы он иметь возможность последовать собственному совету.

За завтраком Мариус имел весьма похмельный вид. Он молча ел, не принимая никакого участия в дебатах, развернувшихся за столом.

Открыл тему доктор Дарк, объявив, что намерен «застолбить» радио на вторую половину дня: в Пало-Альто состоится матч между командами Армии и Стэнфорда, и трансляция по Си-Би-Эс и Эн-Би-Си начнется в 16.45 по местному времени. Это, естественно, привело к разговору о Рыжем Крисе Кэгле, Великом Американском Хафбеке из команды курсантов, для которого игра со стэнфордскими «Кардиналами» будет последней, так как он заканчивает училище. Сыграет ли Кэгл решающую роль? Сподвпгнет ли его тот факт, что он последний раз выступает в форме курсантов, проявить железную отвагу, необычайную даже для него? Вот таковы были важнейшие вопросы в споре, где доктор Дарк встал на антикэглистскую точку зрения, а мистер Гардинер, Роланд Пейн, Артур Крейг и, к немалому собственному удивлению, Эллери отстаивали более романтичный взгляд на вещи.

Приводились ссылки на непререкаемые авторитеты. Так, пошла в ход сокрушительная статистика поражения армейской команды от непобедимых «нотрдамцев», руководимых Рокни, случившегося месяц назад. К этому выпаду прибегнул достойный доктор, на что мистер Гардинер, раздувая ноздри, заявил, что окончательный счет 7:0 — это еще не конец света; а доктор отпарировал так: «Да, что при этом делал Кэгл? Да ничего, разве что отдал пас, который Джон Эндер перехватил, пробежал девяносто восемь ярдов и сделал единственный тачдаун за всю игру». Эту речь мистер Пейн с прискорбием охарактеризовал как довод «ad hominem», хотя и признал, что Кэгл в текущем году не так хорош, как был в двадцать седьмом.

Так оно и шло, тем временем челюсти Мариуса кусали и жевали, и он ни разу не оторвал взгляд от тарелки.

С другой стороны, в это утро Джон Себастиан, казалось, полностью пришел в себя после вчерашнего. Он был весел, хотя и несколько рассеян; некоторые намеки на вчерашние затруднения он, похоже, вовсе не замечал; по большей части он засыпал вопросами спорщиков, принимая то одну, то другую сторону, в зависимости от того, где его участие подбавит в спор больше перцу. Расти смотрела на него довольно косо, но ведь и Валентина точно так же смотрела на Мариуса.

Молодой музыкант отказался от второй чашки кофе, немного посидел в раздумье, встал, извинился и вышел из столовой. За ним немедленно последовала Вэл Уоррен. Минуту спустя она вернулась, тихонько уселась и продолжила завтрак. Через некоторое время вернулся и Мариус.

— Джон, — Мариус говорил так, словно у него начались спазмы в горле. — Можно тебя на минуточку? Тебя и Расти?

Джон удивился.

— Сколько угодно. Вы позволите?

Они пошли в гостиную вслед за Мариусом.

— Да уж давно пора! — отрубила Оливетт Браун. — Хотя мне лично кажется, что он мог бы и без подсказок со стороны извиниться за свое отвратительное поведение вчера.

— Еще кофе, миссис Браун? — пробормотал Крейг.

Валентина ничего не сказала.

Спустя пять минут Мариус вернулся один. На его смуглом лице красноречиво запечатлелось изумление.

— Мистер Крейг, я не хотел бы вас тревожить, но скажите, у Джона со здоровьем все в порядке? Вы не замечали с его стороны некоторой… э-э… рассеянности?

Бородач был озадачен.

— Не возьму в толк, о чем вы, Мариус. А что?

— Я вчера немного перебрал. — Музыкант покраснел. — То есть вся эта история с Расти…

— Я понимаю, но зачем…

— Я не силен в извинениях, но… В общем, я только что попросил прощения у Расти и Джона. Расти проявила большую отзывчивость…

— А Джон нет? — Крейг облегченно улыбнулся. — Что ж, мой мальчик, молодые люди любят друг друга… Как это Драйден говорит о ревности? «О ты, тиран души».

— Я не об этом, мистер Крейг. Дело в том… кажется, Джон не помнит, что вчера произошло.

Крейг был в недоумении.

— Сначала мне показалось, что он меня разыгрывает. Но это было не так. Он действительно не вспомнил ни нашу драку, ни как сержант Девоу нас разнимал — ничего.

— Но как же он мог забыть? — воскликнула Валентина. — И суток не прошло!

Бородач недоуменно посмотрел на доктора Дарка.

Толстый доктор задумался.

— По-моему, Артур, тут что-то вроде амнезии. Возможно, следствие удара по голове во время драки. Я, пожалуй, осмотрел бы парня.

— А можно сначала мне? — мгновенно вмешался Эллери. — Если не возражаете.

И не успел никто ответить, как он вскочил и устремился в гостиную.

Джон сидел в кресле в напряженной позе, Расти сидела у его ног и осторожно с ним разговаривала. На вошедшего Эллери она посмотрела с благодарностью.

— Представьте себе, Эллери, — бойко заговорила она. — Джон ничего не помнит из того, что вчера творилось в летнем домике. Он даже не помнит, что был там. Ну, не занятно ли?

— Не понимаю, с чего все подняли такой шум, — сердито сказал Джон. — Ну забыл. Это что, преступление?

— Мы все несколько напряжены последние дни, — сказал Эллери. — И иногда с головушкой могут быть всякие штучки. Как, скажем, тот случай в четверг, с черной лестницей.

— С черной лестницей? — с опаской повторила Расти.

— Я не намерен это обсуждать. — Джон выпрыгнул из кресла, едва не повалив Расти.

— Но, милый, ты же сам жаловался на головные боли…

— С похмелья!

— Послушай, Джон, — сказал Эллери. — Раз уж у вас гостит доктор Дарк…

— Я здоров, говорю вам! — Джон выскочил из комнаты и взмыл вверх по лестнице.

И немедленно в гостиную через раскачивающуюся дверь столовой устремилась вся публика. Расти, казалось, вот-вот расплачется. Крейг поглаживал ее с беспомощным видом.

— Ничего не понимаю, — повторял он. — Сэм, лучше я к нему один поднимусь…

— Чепуха, Артур, — сказал доктор Дарк. — Я его вдоль и поперек изучил, когда он еще шкетом был в коротких штанишках. Мы пойдем вместе.

— Не думаю, — негромко произнес Эллери, — что в этом есть необходимость.

И верно — Джон сбегал по лестнице вниз. Озабоченные и брюзгливые складки на лице его разгладились. Он улыбался, быстрыми шагами входя в гостиную.

— Я, наверное, всех вас перепугал, — сказал он. — Расти, детка, прости меня. Конечно, я все вспомнил. Моментально. Я выглядел полным кретином? А тебе, Мариус, не в чем извиняться. Любить Расти — что же тут постыдного? Я и сам ее люблю. Давайте забудем обо всем.

На сей раз Мариус растерялся, не зная, что сказать.

— Джон Себастиан, — решительно заявила Расти. — Ты мне скажи только одно: когда сержант Девоу вошел в домик, чтобы разнять вас с Мариусом, что именно он сделал? Конкретно, как он поступил с тобой?

Джон ухмыльнулся.

— Он ухватил нас своими лапищами за загривки и выволок нас на снег, как парочку сцепившихся котят. — Он сокрушенно потер шею. — Все еще болит.

— Значит, помнишь? — Расти бросилась ему на шею. — Ой, милый, ты меня так напугал!

Все заговорили одновременно.

Эллери незаметно вышел из комнаты. Он плотно прикрыл за собой двери библиотеки, уселся возле отводного телефона и позвонил в Нью-Йорк лично инспектору Ричарду Куину из нью-йоркского полицейского управления.

— Папа, это Эллери. Слушай, сделай мне одолжение.

— Погоди-ка, — сказал инспектор. — Что там у вас происходит?

Эллери, несколько торопливо, рассказал ему.

— Бред какой-то, — сказал его отец. — Я рад, что никакого отношения к этому не имею. Или имею?

— Мне нужно только, чтобы ты для меня добыл кой-какие сведения. Расти Браун, невеста Джона Себастиана, сделала эскизы для рождественских подарков всем гостям, а Джон раздал их в рождественское утро. Каждый подарок был в форме определенного знака зодиака.

— Знака чего?

— Зодиака.

— Ой, — сказал инспектор.

— …и их всех изготовили по особому заказу у Мойлана — это ювелирная мастерская на Пятой авеню. Восемь подарков — зажимчики для денег, а четыре — брошки. Не расспросишь ли о них у Мойлана?

— Лично, я полагаю?

— Необязательно. Пошли Вели, или Гессе, или Пиггота, или еще кого-нибудь.

— Известно ли тебе, сынок, что у тебя пет чувства юмора?

— Что?

— Ну, неважно. Какие вопросы надо задавать? Или придумывать их по ходу беседы?

— Я даже не знаю. Я, папочка, действую по наитию, а оно говорит мне что-то дикое, ни с чем не сообразное. Просто пусть у Мойлана тебе все расскажут об этом заказе. Особенно, если в нем было что-то необычное. Ясно?

— Нет, — ответил отец, — но кто я такой, чтобы понять причуды гения? Полагаю, что расспросы должны быть конфиденциальными. Без утечек?

— Вот именно.

Инспектор вздохнул и повесил трубку.

После полудня заскочил лейтенант Луриа.

— Нет, — ответил он на их вопросы. — Пока что с опознанием мертвеца дело не сдвинулось. Мы начинаем рассылать его фото за предел штата. Как вы все поживаете? Слыхал я, мистер Себастиан, что вы все еще получаете подарки каждый вечер.

— Вы сильны в древнегреческом, лейтенант? — спросил Джон.

— То есть что-то вроде «Timeo Danaos et dona ferentis» [ «Боюсь данайцев, даже приносящих дары» (лат.).]? — Луриа ухмыльнулся.

— Это по-латыни, но суть вы, по-моему, уловили.

— Я вас понимаю. В общем, так, господа, — лейтенант повысил голос. — Ужасно любезно, что вы согласились не разбегаться. Денек славный — не хотелось бы вам сходить покататься на коньках пару часиков? Я ведь и представить себе не могу, чтобы кто-то из вас пожелал от меня улизнуть. — Он рассмеялся. — По дороге сюда я видел, как люди катались на элдервудском пруду, и они мне сказали, что кататься сегодня — одно удовольствие.

Девушки пришли в восторг. Даже доктор Дарк позволил уговорить себя, правда, только при условии, что его доставят обратно к началу игры армейцев со Стэнфордом. У молодежи были с собой коньки, а Артур Крейг решил, что, имея в наличии старую кладовку Джона с заброшенным спортивным снаряжением, а также и соседа с большой семьей, он сумеет экипировать тех, кто прибыл без коньков. Все устремились наверх переодеться в теплое.

— А вы не идете, Куин? — спросил лейтенант Лурпа.

— Я досыта накатался еще тогда, когда прочел «Ганса Бринкера», — Эллери раскурил трубку и уселся. — Из лаборатории ничего, лейтенант?

— Ничегошеньки. — Луриа пристально посмотрел на него. Эллери ответил тем же. — Ладно, не силком же вас тащить. Только от советов воздержитесь, ладно?

— Вы видите перед собой образец того, что великий Бард называл «голубиным яичком рассудительности». Что отпечатки?

— Никаких посторонних отпечатков в библиотеке, кроме убитого.

— Кинжал?

— Отпечатки мистера Крейга, но старые и смазанные. Убийца был в перчатках.

— Как всегда, nicht wahr [Ничего (нем.). // Эллери обнаружил Расти во дворе. Джон наблюдал,]?

Перед уходом Эллен сказала Эллери:

— Я могла бы догадаться, что вы поступите не как все. Остаетесь дома, чтобы следить, не украла бы чего полиция?

— Вроде того. — Эллери улыбнулся. — Ну, пока! И будем надеяться, что никого на тонкий лед не потянет.

Эллен фыркнула.

— Ей-богу, мистер Куин, вы и вполовину не так умны, как воображаете… — И она удалилась, взяв под руки Мариуса Карло и доктора Сэма Дарка, словно это были два самых желанных мужчины во вселенной.

Как только вся компания уехала в автомобилях Крейга и Фримена, лейтенант Луриа зашел на кухню.

— Ну-ка, дамы, одевайтесь потеплее. Кататься поедете.

— Мы, что ли? — просияв, сказала Мейбл.

— Вы. Вы тоже имеете право на свежий воздух. Это касается и вас, Фелтон. Сержант Девоу всех вас покатает.

— Это очень мило с вашей и сержантской стороны, — улыбнулась миссис Янссен. — Но как же мне быть с ужином?

— У вас уйма времени. Футбольная трансляция начнется около пяти часов.

Луриа подождал, пока полицейская машина не выехала из владений Крейга. Затем он вошел в гостиную.

Эллери вынул трубку изо рта и спросил:

— Санта?

— К черту Санту, — сказал Луриа. — Теперь заткнитесь и не мешайте отрабатывать мне жалованье.

Он снял подушки с кресел. Он прощупал мебель, открыл ящики, обшарил шкафы, залез кочергой в дымоход. Он отвинтил заднюю стенку «стромберг-карлсона». Он облазил елку, не забыв заглянуть и под красный колпак из гофрированной бумаги, скрывавший подставку. Он дюйм за дюймом прошелся по стенам, заглянул под картины, выстукивал, вышлепывал, вытоптывал. Он проверил пол. Он двигал ковры. Он разобрал гостиную по частям и снова собрал ее.

Этот же процесс он повторил в библиотеке, музыкальной комнате, столовой, буфетной, кухне и холле.

Эллери, мирно покуривая, следовал за ним по пятам. Когда Луриа закончил досмотр, Эллери сказал:

— Если позволите, я спрошу — что вы, собственно, ищете?

Луриа ответил загадочно:

— Ничего — я так надеюсь. — Потом он добавил: — Куин, я ничего лично против вас не имею, поймите, но мне бы надо обыскать вас.

— Обыскать меня? — Эллери усмехнулся. — С удовольствием.

Он поднял руки высоко вверх, а тем временем лейтенант пробежался руками вдоль его тела.

— Теперь, пожалуйста, от меня ни на шаг.

Было без малого полпятого. Луриа вернулся в гостиную и выбрал кресло поудобнее. Вслед за ним вошел Эллери.

— Теперь пусть приходят, — сказал лейтенант, закурил сигарету и с таинственным видом затянулся.

Первой вернулась компания с катка, чуть позже половины пятого. Они оживленно переговаривались. Луриа встретил их у входной двери, загородив собою вход.

Крейг был крайне удивлен.

— Вы еще здесь, лейтенант?

— Боюсь, что вам еще довольно долго придется мириться с моим присутствием, сэр.

В обычно добродушном рычании бородача проступили резкие нотки:

— Что на сей раз?

— Я объясню позже. Пока что не будете ли вы все любезны поступать именно так, как я скажу? Полагаю, что все вы хотите переодеться, освежиться и прочее. Пожалуйста, пройдите прямо в свои комнаты. Как только будете готовы, спускайтесь. Только по парадной лестнице. — Он сделал шаг назад. — Идите.

Вся озадаченная компания вошла в дом. Луриа стоял, как на посту, в конце холла, в то время как мимо него, построившись в колонну, проходили Артур Крейг, Джон Себастиан и гости. Они поднялись по лестнице, а Луриа так и остался в холле.

Через несколько минут возвратился сержант Девоу с прислугой. Лейтенант повторил свои указания и добавил:

— Пройди с ними, сержант, а потом доставь их вниз.

Это привело в смятение даже вечно невозмутимого Фелтона. Все трое нервно поднялись по ступенькам в сопровождении лейтенанта.

Эллери сверкнул глазами.

— Теперь до меня дошло.

— Что бы там до вас ни дошло, держите это при себе.

Первым поспешно спустился вниз доктор Дарк.

— Я не знаю, что тут происходит, — пропыхтел он, — но я намерен слушать футбол. В сторону, джентльмены.

— Минуточку, — сказал лейтенант. Элдервудский доктор колыхнул телесами и остановился на нижней ступеньке. — Не возражаете, если я вас слегка обшлепаю? Больно не будет. — Лейтенант улыбался.

— Личный досмотр? — резко спросил доктор Дарк. — Зачем?

— Вы ведь не очень возражаете, да, сэр? — Луриа все еще улыбался.

Доктор ощетинился своей рыжеватой гривой, но потом глазки его сверкнули.

— Почему я должен возражать? Валяй, сынок.

Разобравшись с доктором, Луриа вежливо сказал:

— Спасибо, док. Теперь, пожалуйста, зайдите в гостиную и не выходите оттуда. Включайте радио, делайте что хотите, только ни шагу из гостиной.

Доктор Дарк немедленно устремился к «стромберг-карлсону». Он настроился на волну Си-Би-Эс, отрегулировал звук, закурил длинную сигару и откинулся в кресле. Заслышав голос Теда Хусинга, он просиял.

Следующим появился Джон, а после него и все остальные стали поодиночке спускаться по лестнице. И всех по одному останавливал Луриа. Все мужчины согласились на личный досмотр. С женщинами Луриа ограничился тем, что весьма внимательно посмотрел на каждую и еще попросил разрешения заглянуть в сумочки. После чего каждого тут же посылали в гостиную, повторяя просьбу не покидать ее.

Когда сержант Девоу появился с миссис Янссен, Мейбл и Фелтоном, лейтенант ободряюще сказал:

— Не тряситесь, девушки. Никто вас бранить не собирается. Миссис Янссен, идите прямо на кухню и займитесь ужином. Вы, Мейбл, помогаете миссис Янссен, да?

— И еще как, — сказала ирландка. — Я должна и картошку чистить, и на стол накрывать…

— В столовой? Сегодня, Мейбл, этого не надо. — Луриа поджал губы. — Миссис Янссен, что у вас в меню на сегодня?

— Ветчина, холодные закуски, картофельный салат…

— Замечательно. Подайте это все «а-ля фуршет» — в гостиную.

— Мистеру Крейгу угодно будет, чтобы перед ужином я подавал коктейли и канапе, — сказал Фелтон.

— Хорошо. Вы трое можете находиться на кухне, в буфетной и в столовой. Вы, Фелтон, будете также прислуживать в гостиной. Но обязательно входите и выходите только через столовую. Сержант, вы отвечаете за каждое движение этих трех человек.

— Да, сэр, — не без удовольствия отозвался сержант Девоу. Он препроводил троицу через холл, раскрыл перед ними дверь буфетной и проследовал туда же. Луриа немного постоял, затем набросил на дверь крючок со стороны холла и быстро вошел в гостиную.

Там все стояли и шепотом разговаривали. Все, за исключением доктора Дарка, который внимательно слушал Теда Хусинга.

Артур Крейг несколько натянуто произнес:

— Лейтенант, будьте любезны, хотелось бы получить объяснения.

— Конечно, сэр, если только доктор выключит радио. Игра ведь начнется через несколько минут, док. — Толстяк бросил на него свирепый взгляд, но все же протянул руку и выключил радио. Лейтенант Луриа тщательно задернул коричневые бархатные гардины, подвешенные во всю высоту гостиной над сводчатым входом из холла. Затем он повернулся. Его коренастая фигура хорошо выделялась на коричневом фоне.

— Все просто, — сказал лейтенант. — Мне нужно раскрыть убийство, сложный случай, и пока не опознают убитого, мне и до первой лунки не добраться. Тем временем тут возникло еще и это хитрое дельце с рождественскими подарками, которые мистер Себастиан каждый вечер получает. Я не знаю, что за этими штучками кроется, и как они связаны с убийством, и есть ли такая связь вообще. И поэтому вот что я сегодня сделал: днем я выставил из дома вас всех, включая прислугу. Всех, кроме мистера Куина, но и ему никаких привилегий не было. Не могу же я не брать его в расчет на том лишь основании, что его старик — большая шишка в полиции.

«Никак не можешь», — ухмыльнувшись, подумал Эллери.

— Пока вас не было дома, мистер Крейг, — продолжал лейтенант Луриа, — я взял на себя смелость осмотреть основные жилые помещения первого этажа. Кстати, я пришел с готовым ордером на обыск, на тог случай, если вам заблагорассудится вдаваться в юридические тонкости. Если желаете взглянуть на него, сэр…

Крейг раздраженно махнул рукой.

— Каждый из подарков, предназначенных мистеру Себастиану за последние три вечера, оказывался где-то на первом этаже, — сказал Луриа с улыбкой. — Сегодня моя задача была в том, чтобы убедиться, что сегодняшний подарок — четвертый по счету — еще не подбросили.

— Чертовски умно с вашей стороны, лейтенант, — сказал Джон довольно прохладно.

— Здравый смысл. Когда вы все вернулись в дом, я сразу направил вас наверх и приглядывал за вами, пока вы не поднялись. Таким образом, я убедился, что никто ничего не подбросил по пути наверх. А когда вы спустились, я обыскал мужчин и осмотрел женщин, прежде чем направить вас в гостиную. Таким образом я удостоверился, что никто не принес коробку с собой. Иными словами, на текущий момент я готов под присягой поклясться, что этот этаж чист. Коробки здесь нет.

А поскольку все мы собираемся пробыть здесь, именно в гостиной, до полуночи… — тут последовал всеобщий стон. — Так вот, теперь этот невидимка Санта-Клаус, о котором вы мне говорили, имеет в своем распоряжении почти весь дом. И мы должны извлечь массу интересного из того, что произойдет и что не произойдет. Верно, Куин?

Оказалось, что семь часов — это довольно большой срок для более чем дюжины людей, запертых в одной комнате без всякой надежды выйти — даже в столь просторной комнате, как зала особняка Артура Крейга. Осадное положение началось уже в напряженной атмосфере, которая все сгущалась по мере того, как весьма неторопливо тянулось вечернее время. Это настроение совсем испортило футбол доктору Дарку. Он то пытался заглушить дам, включая звук на полную мощность, то припадал большим ухом к самому громкоговорителю. Когда Стэнфорд повторил свой триумф над армейцами, разгромив курсантов со счетом 34:13, славный доктор почти не наслаждался победой — слишком уж его вывели из себя болтуны в гостиной. Он даже не смог дать надлежащую отповедь Роланду Пейну, заметившему, что, невзирая на поражение армейцев, знаменитый Рыжий Кэгл покрыл себя бессмертной славой на прощание — ведь кто, как не он, сделал оба тачдауна и в одиночку принес своей команде все ее очки.

Страсти не улеглись, и когда сержант Девоу впустил через дверь столовой бедного Фелтона. Дворецкий внес несомненные атрибуты ужина а-ля фуршет. Крейг привстал было, но тотчас молча опустился назад. Со стороны Оливетт Браун последовал довольно визгливый комментарий: «Это переходит всякие границы, правда же, мистер Крейг?» Остальные тоже взроптали. Особенно выделялся доктор Дарк, заявивший, что никогда не обучался этому водевильному трюку — балансировать тарелкой, полной еды, на собственном колене — и учиться на старости лет не собирается. Но более серьезных возражений не последовало; напряженность, однако, возросла. Ужинали молча. Луриа за ужином был и любезен, и насторожен. Его стул стоял прямо перед портьерами, скрывавшими вход, и он ни на мгновение с него не вставал.

После ужина началась всеобщая тихая попойка. Мариус Карло напился самым целеустремленным образом, после чего заснул. Его судорожный храп нисколько не способствовал улучшению морального климата. Кто-то немного и довольно рассеянно поиграл в бридж. Расти по радио поймала джаз и вытащила Джона потанцевать с ней, а потом с Валентиной и Эллен. (Эллери оставался в своем углу и на сигналы Эллен не реагировал.) Позже, уже от полного отчаяния, компания вняла настоятельным призывам Валентины поиграть в шарады. Это представление позволило длинноногой блондинке продемонстрировать и ножки, и лицедейский дар. Но и то, и другое не произвело большого впечатления на всех, за исключением Роланда Пейна, чей респектабельный взор редко поднимался выше нижней границы короткой, по моде, юбки Валентины. Наконец в одиннадцать часов все прекратили игры и уселись послушать новости, что вызвало кое у кого не очень умный смешок: диктор искренним голосом вещал, что комиссия президента Гувера по контролю за соблюдением законности и порядка готова выступить перед конгрессом и «с уверенностью» ожидает более решительного исполнения закона о запрещении продажи спиртных напитков; один из грузовиков Голландца Шульца был похищен в нью-йоркском Ист-Сайде прямо с таможенного склада, а в чикагском Норт-Сайде два трупа, изрядно нашпигованные пулями из «пишущей машинки» — прямо второй экземпляр бойни в день святого Валентина, — были по частям извлечены из тупичка и запротоколированы, как документы «алкогольной войны» между Багси Мораном и «меченым» Эль Капоне; полицейский же комиссар города Нью-Йорка Уэйлен выдвинул принципиальное решение транспортной проблемы на Манхэттене: он призвал запретить всякую парковку автомобилей в деловых кварталах.

После новостей все сидели, отупев от выпивки, и ждали полуночи.

Когда же она пришла, возвестив о себе приглушенным боем напольных часов с верхней площадки, все с трудом подняли головы.

— Я очень устал, лейтенант, — со вздохом сказал мистер Гардинер. — Позвольте мне отойти ко сну.

— Одну минуточку, достопочтенный. — Луриа вскочил на ноги и устремился к двери в столовую. — Девоу!

Сержант просунул голову в гостиную.

— Приведи этих троих.

Когда в гостиную, волоча ноги, вошли миссис Янссен, Мейбл и Фелтон, Луриа приказал:

— Девоу, остаетесь здесь! Никому не двигаться!

Подбежав к сводчатому проходу, он нырнул в портьеры и исчез.

Все молчали.

— Час ведьм, — внезапно сказал Фримен и засмеялся. Вместо смеха получилось почти что эхо.

Так все стояли и сидели в полном молчании долгие девять минут. Затем портьера раздвинулась, и показался лейтенант Луриа. Он медленно достал из кармана пачку «Меликринос», медленно вынул сигарету, медленно прикурил.

— Эксперимент окончен, — сказал он.

— И что все это должно означать? — проскрипел Джон.

Луриа не торопясь сказал:

— Сегодня подарков не будет. Ни внизу, ни, кстати говоря, на крыльце. А знаете почему, господа? Потому что тот, кто подбрасывал их каждый вечер с тем расчетом, чтобы их нашли, не мог сегодня подбросить четвертую коробочку. А кто не мог подбросить, а? Да любой из вас, из тех, кто находится в этой комнате. Позвольте сказать, что никогда не верил в вашего Санта-Клауса. Теперь-то я точно знаю, что никакого Санта-Клауса пет. А если и есть, то он никакого отношения к этим подарочкам не имеет. Подарки по всему дому разбрасывал один из вас. Ну а теперь как насчет того, чтобы всех нас посвятить в эту шуточку? Что скажете?

Но никто ничего не сказал.

Как ни странно, это вывело лейтенанта Луриа из себя.

— Ладно же, давайте играйте в свои дурацкие игры! — прорычал он, размахивая руками. — Отныне я занимаюсь только убийством. А всю эту белиберду предоставляю вам, Куин.

— Но, лейтенант, — начал Эллери, не зная, как ему с должной деликатностью указать на огромные прорехи, зияющие в проведенном Луриа эксперименте. Но лейтенант рявкнул:

— Доброй ночи! — и опрометью бросился вон из этого дома.

— Слышу, сменщик мой идет. Пока! — сказал Девоу, осторожно кашлянул и вышел вслед за Луриа.

Никто не шевельнулся, пока шум двух полицейских машин, мчащихся по аллее, не стих в отдалении.

Тогда все устало разбрелись по спальням. По крайней мере, им казалось, что они направляются спать. Но в верхнем коридоре еще только начинали открываться и закрываться двери, когда Джон, который одним из первых отправился наверх, вылетел из своей комнаты, смеясь как демон.

— «Сегодня подарков не будет», — сказал он. — Вот это я только что обнаружил у себя на кровати.

Он держал, высоко подняв над головой, маленький сверточек в красно-зеленой фольге, перевязанный золоченой лентой. На знакомой бирке с Санта-Клаусом была знакомая машинописная надпись: «Джону Себастиану».

Джону пришлось дать успокоительное. Доктор Дарк оставался с ним, пока тот не заснул.

Сойдя вниз, доктор застал всю компанию возле коробки, которую Эллери открыл.

— Как Джон, доктор? — подавленно спросила Расти.

— Это всего лишь нервы, дорогая моя. Он и всегда взвинченный, а тут все эти загадки. Они его очень расстраивают. — Доктор откровенно потянулся к графину с виски. — Что же сегодня преподнес нам домовой, Куин?

Эллери поднял миниатюрный заборчик, покрашенный в белый цвет.

— Доктор, он идеально встает вокруг домика.

— А послание?

Эллери подал ему белую карточку. На ней были четыре аккуратно отпечатанные строчки:

В четвертый Святок вечерок Шлю тебе, мой голубок, Белый-белый ч а с т о к о л, Оградиться чтоб от зол.

— Даже и вирши-то нескладные, — пробурчал доктор и протянул карточку обратно.

— Погодите, на сей раз на обратной стороне снова есть пометки. Вам, доктор, они что-нибудь говорят?

Толстяк быстро перевернул карточку и увидел:

— Так дети забор рисуют. А что это значит?

— И я хотел бы знать.

— Зло, — тягостно сказал Артур Крейг. — Здесь говорится о зле. Впервые намекают на… нечто такое.

— Если не считать труп в вашей библиотеке, мистер Крейг, — не без иронии заметил Эллери.

— Да, но это направлено против Джона.

Расти вдруг хихикнула.

— По-моему, меня сейчас вырвет.

Она выбежала из гостиной и помчалась вверх по лестнице. За ней устремился доктор Дарк. За ним выбежала Оливетт Браун. Вэл Уоррен тоже привстала, но под взглядом Эллери опустилась обратно в кресло.

Эллери рассматривал кукольный домик с новым фрагментом.

— Эксперимент Луриа ничего не доказал, а это происшествие только подчеркивает тщетность его усилий. Если кто-то неизвестный прячется в доме, то он мог подложить четвертую коробочку на кровать Джона, пока мы все сидели тут, лишенные свободы передвижения по инициативе лейтенанта. С другой стороны, если даритель — один из нас, как, по-моему, считает Луриа, то он мог еще днем что-то предугадать в намерениях лейтенанта и, вернувшись с катка, подложить коробку в комнату Джона перед тем, как спуститься. Вы помните, Джон спустился одним из первых.

Эллери покачал головой.

— Что касается меня, то я отказываюсь от намерения помешать тому, кто эти вещицы подбрасывает. Слишком велики шансы за то, что он сумеет подложить маленькую коробочку в этом большом доме. Отныне меня интересует только содержимое. Пока у нас семь предметов, появившихся в четыре приема. В этом есть какая-то закономерность, но пока я ее не вижу. Когда предметов станет побольше, может быть, и увижу.

— Вы уверены, мистер Куин, что это не просто глупый розыгрыш? — прогромыхал Крейг.

— Уверен.

— В таком случае даже и не знаю, как выразить, до чего я рад, что вы здесь. — Бородач опустился в кресло. — Если вам только удастся понять, что все это значит… пока не поздно…

— Идите спать, Артур, — тихо сказал Дэн Фримен.

— Предлагаю всем пойти спать, — сказал Эллери. Все еще храпящего Мариуса они оставили в гостиной.

Во время завтрака явился Луриа и испортил всем аппетит. Достаточно было одного взгляда на его насупленные брови, и Эллери понял, что сегодня лейтенант не в настроении для рождественских подарков.

— С каждым из вас по очереди я буду разговаривать в библиотеке, — объявил Луриа без всяких предисловий. — Где Гардинер?

— В городе. В церкви, — сказал Крейг.

— Его это тоже касается, когда придет.

И он обрабатывал их, сидя за столом в библиотеке и верша в одиночку нечто вроде тайного судилища, делал пометки в толстой записной книжке. Эллери держался в сторонке и пошел последним, он и обнаружил, что ничего нового не прибавилось — у лейтенанта, как и всегда у полиции, не было иного выбора, кроме как еще раз идти нахоженной тропой — где вы видели покойника раньше? что именно делали во вторник утром и когда именно?

Когда лейтенант Луриа с шумом захлопнул записную книжку и поднялся, Эллери сказал:

— Кстати, вчера как раз после вашего ухода Джон Себастиан нашел четвертую коробочку у себя в спальне.

Луриа снова сел. И снова встал.

— О, черт!

Потом он спросил:

— Что в ней было?

— Маленький белый частокол — прелестнейшая штучка. Ну, и намеки на какое-то грядущее зло.

— Чушь все это! Знаете, с ума вы тут все посходили. Пора мне.

— Минуточку, лейтенант. Что насчет мертвеца?

— Пусто. Ни из одного участка ничего — ни по фотографии, ни по описанию, ни по отпечаткам. У меня такое ощущение, что его ни разу не задерживали. Он определенно не из этих мест, насколько мы пока смогли проверить. И как мне это нравится? Да я просто балдею!

Вскоре после обеда позвонили из Нью-Йорка. Вызвали Эллери. Он взял трубку в библиотеке, предварительно прикрыв дверь.

— Докладывает инспектор Куин, — доложил инспектор Куин. — Как прикажете подать вашу астрологию — прямо или окольным путем.

— Как всегда, прямо, — мужественно сказал мистер Куин.

— Ты говорил, что эта крошка Расти Браун нарисовала восемь мужских прищепок и четыре дамские брошки и на каждой — свой знак зодиака?

— Именно это я и говорил.

— У тебя с арифметикой неладно. Восемь и четыре будет двенадцать, по крайней мере, было, когда я в школу ходил. Но дело в том, что у Мойлана сказали, что изготовили тринадцать вещиц. — Когда на другом конце провода надолго замолчали, инспектор спросил: — Эллери, ты умер или как?

— Прихожу в себя после сердечного приступа, — слабым голосом ответил Эллери. — Говоришь, сделали тринадцать? По заказу, конечно, не по ошибке?

— Естественно, по заказу. У Мойлана не ошибаются.

— И еще скажи-ка, — голос Эллери становился все крепче. — Тринадцатая вещь изготовлена не по отдельному рисунку? На ней тоже знак зодиака, точное повторение одного из двенадцати?

— Да, это был…

— Стоп, ваше величество. Сам догадаюсь. Дубликаты изображали козлов, точнее, Козерогов? Два зажимчика для Козерога. Как мои успехи?

— Колоссально, — ответил отец, действительно изумленный. — Как это ты, сынок, узнал?

— Ты мои методы знаешь, — скромно ответил Эллери. — Впрочем, от тебя у меня секретов нет. Джон Себастиан родился шестого января. Шестое же января подпадает под знак Козерога.

— Да ну? А как же ты узнал, что два украшения делали для Себастиана?

— Это занятная байка. Но не могу ее рассказать по телефону. Папа? Ты слышишь?

— Слышу, — невесело ответил инспектор Куин. — Иногда и сам не пойму, почему не высылаю тебе ежемесячный счет за услуги. И что на этот раз?

— У тебя есть дельный человек, которого ты мог бы выделить на пару деньков для конфиденциальной работенки? Вроде, например, сержанта Вели?

— Лучших людей у меня забираешь! Ну, ладно. И что должен делать Вели?

— Я хочу, чтобы он покопался в обстоятельствах рождения Джона Себастиана.

— Рождения?

— Ты правильно расслышал. Я об этом знаю только вот что: родителями Джона были мистер и миссис Джон Себастиан из Ри, штат Нью-Йорк. Миссис Себастиан звали Клер. Вечером пятого января тысяча девятьсот пятого года — записываешь, пап?

— Да, сэр, — инспектор вздохнул, — «пятого года».

— Себастианы ехали на машине домой из Нью-Йорка в метель. Около Маунт-Кидрон они перевернулись. В результате аварии у миссис Себастиан начались преждевременные схватки. Она умерла в родах, а отец Джона умер примерно неделю спустя от травм. Вот все, что мне известно. Но я хочу знать об аварии и об accouchement[Преждевременные роды (фр.).] больше — много больше.

как Валентина, Мариус и Эллен соревнуются в лепке снежных баб. А Расти наблюдала за Джоном, который не выглядел особенно радостным.

Эллен воплем приветствовала Эллери. Он в ответ лишь улыбнулся, помахал рукой и обратился к Джону:

— Можно на пару минут позаимствовать твою невесту?

— При условии, что не станешь отговаривать ее выходить за меня замуж. Кстати, ты в нее тоже влюблен?

— Безумно, — сказал Эллери и отвел Расти в сторонку. Розовые щеки Эллен сделались пунцовыми, а когда Мариус сказал ей что-то, она схватила пригоршню снега и кинулась на него.

— Не понимаю, зачем я вам понадобилась, — сказала Расти. — К тому же я уже ангажирована. Эллен свободна.

— Потому что Эллен не может ответить на вопрос, который я хочу задать, — Эллери улыбнулся. — А вы можете.

— Какой вопрос?

— Расти, как вышло, что вы не упомянули тринадцатый подарок со знаком зодиака?

— Ах это? — сказала Расти. — А что, забыла?

— Забыли, — ласково сказал Эллери.

— Да, я действительно его заказывала. Это была копия того, что предназначался Джону.

— А почему вы заказали дубликат?

— Потому что Джон попросил. Еще вопросы, мистер Куин?

— Один. Почему Джону понадобилось два зажима с Козерогом?

— Я могла бы ответить, что скорее всего потому, что шестого января Джон получит кучу денег и одного ему не хватит. Но это будет праздный домысел. — Расти держалась невозмутимо. — На самом же деле, мистер Куин, я просто не знаю зачем.

— И вы не спросили?

— Конечно, спросила.

— И как он ответил?

— Он засмеялся, поцеловал меня и сказал, что мы пока еще не муж и жена. Почему бы вам самому не спросить его?

— Пожалуй, так и поступлю, — сказал Эллери. — Даже рискуя получить от него поцелуй.

Его напускная серьезность скрывала серьезность подлинную. Но Эллери никак ее не выказал, когда отвел Джона в сторонку.

— Так как же, Джонни-малыш? — спросил он, — откуда два Козерога?

— Как ты узнал? — неприязненно спросил Джон. — Расти сболтнула?

— Нет. Она лишь подтвердила то, что мне и так было известно.

Джон очень невесело сказал:

— Выходит, ты наводил обо мне справки?

— Да так, нужно было одну идейку проверить. А что, Джон, ты против того, чтобы о тебе справлялись?

— Да, против, — медленно ответил Джон.

— Послушай-ка, друг. В этом доме произошло убийство…

— Боже мой! — воскликнул молодой поэт. — Ты полагаешь, что я к этому как-то причастен? Эллери, да я не больше твоего знаю, кто этот старик и как его угораздило оказаться здесь убитым!

— Тогда почему ты мне не рассказал о двух Козерогах?

Джон хладнокровно ответил:

— Потому что пока я предпочитаю этого не делать. Еще вопросы будут?

— Пожалуй, нет.

Эллери на мгновение задержался. Джон же присоединился к компании, что-то сказал Расти, получил в ответ восторженный поцелуй и сразу же принялся лепить снежную бабу при радостном содействии Расти.

Эллери неспешно направился к дому. Как только он вышел из их поля зрения, он заметно прибавил шагу. Тихонечко войдя в дом, он столкнулся там со старым мистером Гардинером и Оливетт Браун, буркнул что-то такое насчет намерения пойти вздремнуть, устало протащился вверх по лестнице… и единым духом влетел в комнату Джона.

Это была очень большая комната с громадным эркером, собственным камином, гигантской постелью и невероятных размеров встроенными шкафами для одежды. Стены были обвешаны старыми вымпелами колледжей и всякими трофеями подросткового возраста — табличками с надписью «СТОП», «ПАРКОВКА ЗАПРЕЩАЕТСЯ», «ПО ГАЗОНАМ НЕ ХОДИТЬ» — скрещенными рапирами, покрытыми пятнами ржавчины, траченным молью хвостом енота, плакатами, рекламирующими путешествия по Франции, и множеством других вещественных напоминаний о днях ранней юности Джона.

Эллери сразу устремился к ближайшему шкафу и открыл дверцу. На некоторое время он застыл с широко раскрытыми глазами.

Затем он открыл другой шкаф.

Он все еще стоял в ошеломлении, когда за его спиной раздался ледяной голос:

— Я всегда уподоблял сыщиков тараканам, соглядатаям, вшам и прочим паразитам. Чем это ты тут занимаешься?

— Аналогичные недальновидные определения отпускались в адрес Джона С. Самнера, епископа Кэннона и каноника Чейза, — сказал Эллери, не шелохнувшись. — Для кого сыщик, а для кого и борец за правое дело. Я занят поисками истины, как считаю нужным, и ты мне в этом не очень-то помогаешь. — Он развернулся. — И все же, Джон, я обязан принести тебе извинения за то, что в данный момент делаю. А теперь объясни мне, почему каждый костюм, пальто, спортивная одежда, шляпа, свитер, ботинки и все прочее в этих шкафах имеется в двойном размере?

Как ни странно, уголки красивого рта Джопа поднялись в ухмылке.

— Хочешь сказать, что ты просто обо всем догадался потому, что у Мойлана мне сделали два одинаковых зажима?

Эллери принял обиженный вид.

— «Догадаться» — это бранное слово в моем лексиконе. Нет, я мог еще на кое-что опереться. Но ты не ответил на мой вопрос.

Ухмылка расползлась вширь.

— Ты, может, сочтешь это бессмыслицей, по у меня всегда был пунктик насчет одежды, а поскольку она на мне просто горит, то я и взял себе за правило покупать все en double[По паре (фр.).]. Я знаю, что это экстравагантно, но в чем же тогда преимущества поэта, если он не может потакать хоть нескольким своим капризам?

— И только-то? — тихо сказал Эллери.

— И только. Вот полюбуйся. — Джон начал распахивать ящики комода. — Парные рубашки, платки, галстуки, булавки для галстуков, ремни, подтяжки, носки…

— Даже монограммы. — Эллери пощупал два одинаковых галстука с монограммами «Дж. С.».

— Эта мания простирается и на бумажники, перстни с печаткой, портсигары… За психиатром бежать не собираешься?

— По поводу столь последовательной мании? — Эллери с улыбкой покачал головой.

Джона это тоже, казалось, позабавило.

— Ты мне не веришь.

— А помнишь, что сказал Оскар Уайлд: «Можно верить в невозможное, но в неправдоподобное — никогда»?

— Согласен. Например, я никогда не верил в такую неправдоподобную вещь, что ты тайком заберешься ко мне в комнату, как пресловутый «тать в ночи».

— Я лишь сослался на слова Оскара Уайлда. Лично я не только могу верить, но нередко и верю в неправдоподобное. Мне для этого требуется только, чтобы факты не указывали на какой-то другой вывод.

— А в данном случае факты указывают на другой вывод?

— Те факты, которыми я сейчас располагаю, — сказал Эллери, — да.

Их улыбки скрестились, и Эллери ушел.

В этот вечер подарок нашел Эллери.

Это произошло в то время, когда вся компания после ужина слушала передачу Мейджора Бауэрса «Семейство из Капитолия». Эллери обнаружил, что у пего кончился трубочный табак. Он поднялся в свою комнату, чтобы наполнить кисет, а там, на кровати, лежала веселенькая рождественская коробочка в отличительной красно-зеленой фольге, обвязанная все той же золоченой лентой и снабженная бирочкой Санта-Клауса с напечатанным именем.

Эта коробочка была существенно больше, чем две предыдущие. Он осторожно отнес ее вниз.

— Номер пять, — объявил он.

Крейг поспешно выключил радио.

Эллери положил коробку на узкий стол. Все молча выстроились вдоль стола. Эллери сорвал обертку, под которой была уже привычная белая коробка. В ней лежал какой-то предмет, завернутый в красную оберточную бумагу, а на нем — белая карточка:

В пятый Святок вечерок Шлю тебе, мой голубок. Из гипса р у к у (Не понял, в чем вся штука?) С черной меткой на л а д о ш к е. (Затревожился немножко?)

Когда он снял обертку, там действительно была рука — мужская рука из гипса — костлявая, совсем истощенная, пальцы у нее были слегка согнуты, а большой — несколько отставлен, выражал как бы мольбу или капитуляцию. На белом гипсе открытой ладони насмешник-отправитель мягким карандашом отчетливо начертал крест.

— Да уж, не понять, что он на сей раз имеет в виду, просто невозможно, а? — сказал Джон с коротким смешком. Он автоматически повернулся в сторону буфета со спиртным.

— Расти, — сказал Эллери, — это, по-вашему, слепок?

— Нет. — Расти с тревогой смотрела на Джона. — Больше похоже на модель, по которым изучают анатомию на уроках изобразительного искусства. Подобные вещи можно купить в любом художественном магазине.

— Крестиком, как говорится, отмечено место, — пробормотал Артур Крейг. — Но почему рука?

— Хиромантия, — вдруг сказала миссис Браун. — Ладонь — линия жизни — крест пересекает линию жизни…

— Может, мне глотку себе перерезать и положить конец всей неопределенности? — спросил Джон с тем же странным смешком.

— Я полагаю, Джон, что мы обойдемся без глупых шуток, — резко сказал его бородатый опекун. — Мистер Куин, вам это больше говорит, нежели все предыдущее?

— Ни на йоту. — Эллери перевернул карточку. — А вот здесь еще карандашный набросок. Голая суть руки, — проговорил он. — Форма, низведенная до чистой анатомической функции. И крестик не забыли — на тот случай, если Джон разучился читать, я полагаю. Это настолько бессмысленно, что даже страшно.

Он швырнул карточку на стол и отвернулся. Поодиночке все снова разошлись по своим креслам. Никто, даже доктор Дарк, не был расположен слушать радио.

— Джон, милый, — сказала Расти.

— Что?

— Милый, ты ведь это на самом деле всерьез не принимаешь?

— О, нет, — сказал Джон. — Меня ведь вскормили на угрозах смерти. Они для меня, прелестная Расти Браун, ничего особенного не значат. Я их жру на завтрак, рыгаю ими на обед и перевариваю их за ужином. Они, деточка, отскакивают от меня, как от стенки горох. Нет, серьезно! — Он взорвался. — Что я, по-твоему, Расти, со смеху помереть должен, что ли?

—' Джон, Джон, — сказал его опекун.

— Ну же, Эллери! — кричал Джон. — Это же твоя стихия. Типа «психоз-люкс». Ну, не таи же от нас! Давай, излагай!

— Внимание, внимание! — сказал Мариус, постучав стаканом о ручку кресла. — Речь.

— Подоходчивей, — мрачно сказал Роланд Пейн.

— Порешительней, — сказал доктор Дарк, глядя на Джона.

— Помилосердней, во имя Господа, — еле слышно сказал мистер Гардинер.

— Да как угодно, черт возьми! — завопил Джон, уселся и залпом осушил стакан.

— Хорошо. В качестве предмета своего сегодняшнего выступления я изберу «Странные Совпадения с числом «Двенадцать», — сказал Эллери, подпустив ровно столько благожелательности, сколько требовала обстановка. Расти посмотрела на него с благодарностью.

— Я готова выслушать все, — сварливо сказала Эллен. — Но надо ли опять ко всему этому возвращаться?

— А мы от этого, мисс Крейг, и не отходили, — отвесив ей поклон, парировал Эллери. Джон поднял на него бессмысленный взор, после чего снова развалился в кресле.

— Продолжайте, Эллери, — взмолилась Расти.

— Двенадцать участников нашего празднества, — кивнув, сказал Эллери. — Сам праздник состоит из двенадцати дней — или ночей — Святок. Двенадцать человек представляют двенадцать знаков зодиака. И Джон каждый вечер получает подарки, сопровождаемые пародией на рождественский гимн, известный как «Двенадцать святочных дней». Кругом двенадцать! Слишком много для простого совпадения. И я задаю себе вопрос: может ли число «двенадцать» сознательно использоваться как некий указатель? Например, могу ли я кого-нибудь из присутствующих увязать с этим числом?

Сержант Девоу, который незаметно пришел из холла и слушал со всевозрастающим недоумением, теперь и вовсе облокотился о косяк с раскрытым ртом.

— Давайте посмотрим, — сказал Эллери, оглядываясь по сторонам. Взгляд его остановился на Роланде Пейне. — Что, если мы начнем с мистера Пейна?

— С меня? — Адвокат был явно застигнут врасплох. — Был бы вам очень признателен, Куин, если бы вы меня во всю эту чушь не впутывали.

— Ну нет, вас никак нельзя оставить в стороне. В этом-то и смысл нашего расследования. Подумайте, мистер Пейн, и хорошенько. Число «двенадцать» — в любом контексте — никаких ассоциаций из вашей личной жизни не вызывает?

— Разумеется, нет, — без особой любезности ответил Пейн.

— А из профессиональной? Вы юрист… Юрист… Ну, конечно, — просияв, сказал Эллери. — Что может быть ясней? Юрист — жюри присяжных. «Двенадцать мудрых и справедливых». Понятно?

— Я почти не бываю в судах, — огрызнулся седовласый поверенный. — Я все же занимаюсь гражданским правом, а не уголовным.

— Да бросьте вы, Пейн, — неожиданно сказал Фримен. — Все это даже занятно. Конечно…

— По я действительно ни о каких «двенадцати» понятия не имею.

— Роланд, как же ты мог забыть свою магистерскую диссертацию? — громогласно спросил Крейг. — Ты еще ею так гордился, что много лет спустя буквально вынудил меня набрать и напечатать частное ее издание для раздачи коллегам-юристам. Неужели забыл? Там было еще о своде римских законов пятого века до нашей эры.

— О, Господи, — простонал адвокат. — Артур, о чем ты?!

— Называлась она, естественно, — Крейг усмехнулся, краешком глаза глянув на Джона, — «Lex XII. Tabularum». У меня где-то есть экземплярчик. «Закон двенадцати таблиц». Автор — Роланд Пейн.

— Да-да, все верно, Артур, — со слабой улыбкой сказал Пейн. — Я забыл. Но тебя за напоминание не благодарю.

— Ну вот, — бодро сказал Эллери. — По крайней мере, теперь у вас прямая связь с числом «двенадцать». Кстати, надо же, вы ведь еще и douzeper.

— Я кто? — вздрогнув, спросил Пейн.

— «Дузепер», — заверил его Эллери. — Один из двенадцати палладинов Карла Великого. Вы наверняка помните самого знаменитого из них. «Песнь о Роланде» вам ни о чем не говорит? «Роланд за Оливье»? А «Чайлд-Роланд»? Дорогой, сэр, да вы по уши в «двенадцати». Ну, кто следующий? Доктор Дарк?

Джон улыбался. Расти прильнула к нему и клубочком свернулась у него на коленях. Она незаметно пожала Джону руку. Он поцеловал ее в кончик носа.

— Доктор, мы ждем, — с упреком сказал Эллери. — Что для вас значит число «двенадцать»?

— Это час, когда меня обычно пробуждают от здорового сна пациентки, уверенные, что они подхватили австралийский типун, — сказал толстяк. — Однако могу еще обратить ваше внимание на двенадцать черепно-мозговых нервов — непреложную часть курса анатомии. Заканчиваются они двенадцатым, или подъязычным, нервом…

— Холодно, холодно, — нахмурясь, сказал Эллери.

— Думай, Самсон, — Крейг издал смешок.

— Самсон? Вы сказали «Самсон», мистер Крейг? — воскликнул Эллери.

— Конечно, я сказал «Самсон». Его так зовут.

— А я думал, что его зовут Самуэл! Ну тогда совсем другое дело, — удовлетворенно сказал Эллери. — Вы, конечно, понимаете?

— Честно говоря, нет, — сказала Эллен.

— Чему вас только учат в Уэлсли? Самсон — это библейский аналог греческого Геракла. А Геракл — это что?

— Двенадцать подвигов! — сказал Фримен, широко улыбаясь.

— Теперь вы убедились в достоинствах широкой гуманитарной эрудиции.

— Какая уж тут эрудиция? Мне это напомнило миссис Жаботински, — сказал доктор Дарк. — Мне, во всяком случае, показалось, что я сотворил все двенадцать подвигов, прежде чем она у меня попала на родильный стол!

— И он еще утверждает, что подъязычный нерв — «холодно»! — взвизгнула Эллен.

Джон громко и гулко рассмеялся.

После этого все пошло легко. Мариус Карло подошел как музыкальный последователь Шенберга с его гаммой из двенадцати тонов; мистер Гардинер ассоциировался с двенадцатью апостолами, имя одного из которых — Андрея — он носил; сродство миссис Браун и двенадцати знаков зодиака было неоспоримым; Артура Крейга приняли в компанию благодаря одному из основных предметов его ежегодного производства — знаменитых «Календарей Крейга»; Валентина, хоть и отрицала, что когда-либо играла в «Двенадцатой ночи» Шекспира, все же настояла, чтобы и ее включили, поскольку она — Стрелец, а день ее рождения приходится на 12 декабря — двенадцатый день двенадцатого месяца. С Расти было посложней, пока Эллери не вызнал у нее, что окрестили ее вовсе не Расти, а Иоландой — имя из семи букв, которые, если их прибавить к пяти буквам фамилии, дают все то же магическое «двенадцать»; а Дэн З. Фримен, который был иудейского вероисповедания, был немедленно избран, по инициативе Джона, Великим Двенадцарием, поскольку его принадлежность к иудеям предполагала не только двенадцать колен Израилевых, но и их вождей, двенадцать сыновей Иакова, а само же его имя, Дэн, то есть Даниил, было именем одного из них, а среднее имя, Завулон («в память о дедушке по материнской линии, olav hasholem») было, как серьезно заверил их Фримен, именем другого.

К тому времени нижняя челюсть сержанта Девоу пришла в рискованную близость с грудью.

Эффект был в значительной степени испорчен, когда выяснилось, что ни Джон, ни Эллен в этот клуб вступить не могут. Несмотря на все усилия Эллен и ее дяди, никаких «двенадцати» в ее жизни они припомнить не смогли. Что же до Джона, то если кому-то и пришло в голову в этой связи вспомнить двенадцать ежевечерних даров, которые ему угрожали, то тот счел за благо воздержаться от их упоминания.

— А вы, мистер Куин? — Крейг улыбнулся. — Себя-то вы пропускать не должны.

— Себя? Я в одной лодке с Джоном и Эллен. Я никаких «двенадцати», имеющих ко мне отношение, вспомнить не могу.

— Ваше имя и фамилия, — предположил Фримен. — Еще парочку инициалов…

— К сожалению, у меня нет средних имен.

— Книги! — Крейг хлопнул себя по коленке. — Вы-таки попадаете в клуб, так как имеете отношение к книгам! Один из технических форматов книги — это «дуодецимо», или двенадцатая часть листа. Вот видите!

Эллери почтительно сказал:

— Мистер Крейг, по-моему, вы попали в точку.

— Тогда и я тоже подхожу, — сказал, ухмыляясь, Джон. — Я ведь написал книгу. Бедная сестренка! Одну тебя не приняли.

— Встретимся лет через двадцать, — процедила Эллен сквозь мелкие белые зубки. — Я тебе покажу. Двенадцать детей!

На этой счастливой ноте и завершился импровизированный сеанс куиновской чушетерапии. Пациент, со всеми признаками полного выздоровления, предложил совершить набег на холодильник и убедил сконфуженного сержанта Девоу этот набег возглавить; Мариус проковылял к фортепиано и забарабанил военный марш. Доктор Дарк ухватил за жилистую руку Оливетт Браун и настоял на том, чтобы «эскортировать» ее самым помпезным образом. Роланд Пейн незаметно пропихнул руку вокруг талии Вэл Уоррен, и вся компания весело промаршировала в направлении кухни.

Но позже, в спальне, делая запись в дневнике, Эллери приостановился и задумался, сколько из всего происшедшего действительно было чепухой и сколько — не было… или же чепухи вовсе не было.

Запись за этот день он закончил так:

«Абсурдность сегодняшнего представления подобна смеху во тьме. По фактуре все это — безобидная чепуха, но сквозь нее пропущена некая невидимая зловещая нить. Но где, где? Где смысл в этой бессмыслице? Что означают эти подарки? Кто их по всему дому разбрасывает?.. И кто же мертвец?»

В понедельник утром мистер Гардинер спустился вниз с сердцем столь же тяжелым, как его походка. С самой рождественской ночи старый священник спал плохо, но усталость, которую он ощущал, была в значительной мере усталостью души. Он с возрастающим предчувствием дурного взирал на события в доме Крейга; каждую ночь, лежа в постели, он искрение молился, чтобы чудесным образом нашлось объяснение всему, полное юмора и благожелательства. Мертвеца в библиотеке он решительно выкинул из своих мыслей: это было событие, в котором мог разобраться только Господь, а в глубине души мистер Гардинер знал, что для мира, в котором он жил, Второе Пришествие — вещь маловероятная.

Поскольку он пребывал в замешательстве и поскольку в замешательстве этом он усматривал некое собственное прегрешение или, по меньшей мере, нетвердость в вере, мистер Гардинер избрал это утро для умерщвления плоти. Обогнув столовую, откуда доносились неясные голоса его сотоварищей-гостей, старый джентльмен прошел через гостиную и тихо вошел в библиотеку хозяина. Он намеревался написать письмо епископу. Такова была рекомендация самого епископа для своих отошедших от дел приходских священников во времена испытаний и сомнений, ибо разве не сказано в Евангелии от Иоанна, глава 10, стих. 11: «Пастырь добрый полагает жизнь свою за овец».

Итак, мистер Гардинер уселся за стол, открыл пенал, который принес с собой, отвинтил колпачок авторучки — сколько проповедей вышло из-под ее притупившегося пера! — коротко помолился о вдохновении и начал писать.

Он затруднился бы сказать, сколько времени он писал. Он смутно ощущал, что через гостиную проходили люди — слышались голоса, смех, шаги — но лишь некоторое время спустя он осознал, что звуки эти давно уже стихли. «Должно быть, все вышли из дому или разошлись по своим комнатам», — подумал он и начал читать написанное, беззвучно шевеля губами.

И в этот момент он услышал в гостиной два голоса; мистер Гардинер и вовсе бы не расслышал их, если бы вокруг не стояла такая глубокая тишина. Один голос принадлежал невысокому человеку с большой, наполовину лысой головой и прекрасными печальными карими глазами — мистеру Фримену, издателю; другой — Джону. Судя по всему, это была деловая беседа, и поскольку велась она вполголоса, мистер Гардинер заключил, что она была конфиденциальной. Немного сконфузившись, он подумал, не стоит ли ему подойти к дверям и обнаружить свое присутствие. «Но это могло бы смутить беседующих, — после некоторого раздумья решил он, — особенно робкого мистера Фримена». Мистер Гардинер решил оставаться на месте, не пытаясь ни сдерживать свои естественные движения, ни привлекать к себе излишнего внимания. Вполне вероятно, что один из собеседников, передвигаясь, увидит его через открытую дверь.

А затем, внезапно, мистер Гардинер стал всем сердцем надеяться, что этого не произойдет. Ибо то, что он посчитал деловой беседой, стало приобретать зловещий характер.

Джон вел себя отвратительно, просто мерзко. Он начал с того, что вспомнил, что издательство мистера Фримена, «Дом Фримена», было основано его, Джона Себастиана, отцом и Артуром Крейгом и что, хотя Артур Крейг добровольно продал компанию «Себастиан и Крейг» после безвременной кончины Джона-старшего, он, Джон-сын, давно уже считает эту продажу оскорблением памяти отца и многие годы ищет способ «исправить несправедливость». Наконец, он понял, как это можно сделать. 6 января 1930 года он, Джон, вступает во владение отцовским наследством. Он будет владеть миллионами. Он просто откупит издательство назад.

Сказано все это было с улыбочками, издевательским тоном, который мистер Гардинер счел весьма омерзительным.

Мистер Фримен говорил как-то неуверенно, словно надеялся, но не был вполне уверен, что молодой человек просто его разыгрывает. Но издатель также воспринял этот тон как, по меньшей мере, неприятный.

Наступила пауза, как будто мистер Фримен раздумывал, а Джон выжидал; потом мистер Гардинер услышал, как старший собеседник с нервным смешком сказал:

— А я-то уже на мгновение подумал, что вы это всерьез, Джон.

— И были абсолютно правы.

Возникла еще одна пауза, за время которой Гардинер попытался забыть и сами слова, и тон, которым они были произнесены. Но не смог.

Голос Фримена произнес:

— Я… даже не знаю, что сказать, Джон. Если это серьезное предложение для «Дома Фримена», то я тронут, действительно тронут, особенно теми чувствами, которыми ваше предложение вызвано. Только «Дом Фримена» не продается.

— Вы в этом абсолютно уверены?

— Конечно, уверен, — сказал уязвленный издатель. — К чему такие вопросы?

— Мистер Фримен, я хочу иметь издательство, и вы мне продадите его — или ваш контрольный пакет, что одно и то же. Грабить вас я не собираюсь. Я в состоянии заплатить столько, сколько это предприятие стоит, — и заплачу. Но вы должны понять, что у вас нет выбора. Выбирать буду я.

Мистер Гардинер чуть не вскочил на ноги.

Бедняга издатель беспомощно проговорил:

— Джон, либо вы меня разыгрываете, либо вы очень больны. Но если вы настроены доиграть эту сцену до конца, я буду столь же серьезен, как и вы, по вашим же словам. Я никакого отношения к первоначальной продаже не имею. Она явилась исключительно следствием трагической смерти вашего отца и, насколько я понимаю, ощущения Крейга, что в одиночку он не в состоянии был бы продолжить дело. С того времени фирма сменила нескольких владельцев. Я всего лишь ее владелец на данный момент. Когда я приобрел фирму, она была на грани банкротства. Я вложил в нее массу труда, Джон. Я сделал из нее, возможно, лучшее из небольших издательств Нью-Йорка. Теперь вы утверждаете, что хотите ее отобрать. Я мог бы спросить: «Почему? По какому праву?» — но не стану этого делать. Я только спрошу и жду от вас прямого ответа, без всяких околичностей — почему это выбирать будете вы? Каким именно образом вы намерены заставить меня продать дело?

Мистер Фримен говорил все более решительным голосом, и мистер Гардинер почувствовал искушение громогласно произнести «Браво!». Но он остался сидеть за столом, напрягая слух.

— Через вашего отца, — сказал Джон Себастиан.

— Через моего отца? — Даже в библиотеке мистер Гардинер почувствовал, насколько ошеломлен издатель. — Отца?

— Я хочу, чтобы вы проявили благоразумие, — печально произнес ненавистный молодой голос. — Мне это нравится не больше вашего. Не вынуждайте меня, мистер Фримен.

Из гостиной донеслось какое-то шипение и звук удара кулаком по креслу.

— Какая… какая наглость! Слушайте, какое отношение к этому имеет мой отец? Чего ради вы впутываете в этот кошмар старого больного человека, которого даже не знаете?

— Ах, он же старенький? За семьдесят… Ладно, мистер Фримен, вы сами напросились. Когда я принял решение откупить издательство, я знал, что мне придется подыскать аргументы посильнее денег. Я, честно говоря, навел кой-какие справочки. Когда ничего не смог накопать на вас, я занялся вашим семейством. Ваш отец — иммигрант, так ведь?

— Да, — сказал Фримен. У мистера Гардинера сердце кровью обливалось от жалости к нему.

— Правоверный еврей из Германии, бежавший оттуда под вымышленным именем. У него имелись большие неприятности политического характера с правительством кайзеровской Германии.

— С кем вы говорили? — прошептал издатель. — С каким Иудой?

— Я полагаю, он боялся, что сюда его не пустят. В любом случае, он дал ложные сведения иммиграционной службе. После этого он боялся подать заявление на получение гражданства. Он ведь так и не стал американским гражданином. Он все еще подданный Германии, и если к тем ложным сведениям, которые он дал под присягой, привлечь внимание иммиграционных властей, его вполне могут — даже и в его возрасте — депортировать в Германию.

— Невозможно! — в ужасе сказал Фримен. — Они никогда так не поступят. Ему семьдесят четыре года. Это убьет его. Это будет смертный приговор. Говорю вам, они так никогда не поступят!

Джон Себастиан вежливо спросил:

— Так что, хотите рискнуть или все же продадите мне «Дом Фримена»?

Последовало долгое молчание. Потом мистер Гардинер услышал страшный голос издателя:

— Партнерство. Я даю вам партнерство, и пропади пропадом ваши деньги!

— Но мне не нужно партнерство, мистер Фримен. Мне нужно издательство моего отца. Так я его получу?

— Это невыносимо! Вы сумасшедший, параноик! Нет! Я не продам!

Джон изысканно-вежливым тоном произнес:

— Подумайте, мистер Фримен. У вас есть время. Вы ведь пробудете здесь, по меньшей мере, еще неделю.

— Еще неделю? — Фримен дико расхохотался. — Уж не думаете ли вы, что я смогу здесь еще хоть час пробыть? Я уезжаю, и немедленно!

— Боюсь, у лейтенанта Луриа найдется что сказать по этому поводу. Вы забыли, что здесь совершено убийство, и что вы не имеете права покидать пределы дома как, формально говоря, один из подозреваемых?

Мистер Гардинер услышал, как Джон не спеша вышел из гостиной.

Он мог представить себе беднягу издателя: сидит, смотрит вслед этому чудовищу, воспитаннику хозяина дома, бессильно сжимая тонкие руки, с печалью и смятением в душе. Мистер Гардинер готов был прослезиться.

Через некоторое время он услышал, как несчастный медленно вышел из гостиной.

Последний день года выдался ясным и свежим. Дул юго-западный ветер.

— Я бы не прочь на лошадке покататься, — объявила Эллен за завтраком. — Кто-нибудь составит компанию?

— Я с вами, — сказал Эллери.

— Ой ли? — Но вид у Эллен был весьма довольный.

— Я тоже хочу проехаться, — заявила Расти. — А ты, Джон?

— Конечно, конечно, — отозвался Джон. — Мы, что ли, парами поедем? Лошадей-то всего две.

— Парами было бы так весело! — сказала Расти.

— Только не мне! — высокомерно сказала Эллен. — А вот если нам разбиться на две смены, Расти? Мы через час встретим вас с Джоном на конюшне, и вы сможете взять у нас лошадей.

Фелтон снарядил для них мерина и пегую кобылу, и они выехали в лес в горделивом молчании. Эллери потребовалось некоторое время, чтобы Эллен оттаяла, и он так казнился, что пренебрегал ею ранее, и каялся с той целеустремленностью, которую обычно приберегал для своих интеллектуальных изысканий, что наконец заработал улыбку. А уж после этого и тропинка в лесу, и искрящийся золотой снег, и ровно несущие лошади стали прямо-таки воплощением чистой радости.

Из лесу они выехали шагом, желая поберечь лошадей для Расти и Джона. Щеки у Эллен порозовели, в глазах плясали чертики, а ее стройная ножка в брюках для верховой езды все время стукалась о ногу Эллери, внушая негу и опасения. Внезапно Эллери сообразил, что за прошедший час ни разу не вспомнил ни о мертвом старике, ни о таинственных подарках и загадочных посланиях. И он начал быстро нести множество всякой чепухи, почти не сознавая, что говорит, а Эллен слушала, постепенно заливаясь краской; и вышло так, что въехали они в конюшню и едва не сшибли с ног Валентину Уоррен и Джона Себастиана, прежде чем сообразили, во что же они ненароком въехали.

— Вэл, ради Бога, — говорил Джон, прижатый ею к самому стойлу. — Мы не одни.

— А мне все равно! — со страстью сказала Валентина, не соизволив обернуться. — Я и подумать не могла, что ты окажешься настолько мелок, чтобы прельститься ямочками и клочком рыжей пакли!

— Привет, сестричка, Эллери, — беспомощно сказал Джон. — Слушай, Вэл. Расти будет здесь с минуты на минуту…

— Я сказала, что мне все равно!

Они сидели на лошадях как идиоты, потеряв способность двигаться.

— Я человек, Джон. Да, я сыграла свою роль, как тертая боевая лицедейка — лучшая подруга — свой парень — «я надеюсь, что вы оба будете счастливы!» — черта с два! Любимый мой. я должна сказать, пока не поздно. Я люблю тебя, Джон, люблю, люблю, люблю! Ты не только глуп, но и слеп? Я любила тебя еще тогда, когда ты знать не знал никакой Расти. Нам было так хорошо вместе…

— Знаю, Вэл, знаю. Не подумай, что я забыл… А вы как? Хорошо покатались? Как лесная тропа?

— З-замечательно, — сказала Эллен с таким видом, словно одновременно старалась слезть с лошади и остаться в седле.

— Джон, брось ты их!..

— Мы не могли бы обговорить все это в другой раз? — спросил Джон, стараясь поднырнуть под плотно упертые в стенки руки Валентины.

— Когда? Когда ты женишься на этой Кларе Боу для бедных? — Валентина подавила рыдание. — О, Джони, Джони…

— Пусти, Вэл! Пусти меня! При Эллен и Эллери! Совсем своим любвеобильным умишком тронулась? Вэл!..

Восклицание Джона перешло в какое-то сдавленное бормотание. Эллен и Эллери завороженно смотрели, как блондинка, обхватив Джона — и лишив его возможности сопротивляться, — покрыла его рот страстными поцелуями. Ему удалось высвободить губы лишь настолько, чтобы сказать: «О, боги, и полубоги!» — и рассмеяться в бессильной злобе.

— Привет, Расти!

Эллен и Эллери виновато заерзали в седлах. Там, за ними, на снегу стояла Расти. Похлопав лошадь Эллери по крупу, она решительно вошла в конюшню.

— Ну-с, — сказала Расти. Ее голос вполне мог исходить из какой-нибудь трещины на Южном полюсе. — Что исполняешь, Вэл, — сцену хватания за соломинку в спектакле «Утопающая»?

Эллери, не разжимая губ, сказал:

— А ведь знаешь, Расти, именно это Вэл здесь и исполняла. Репетировала сцену из…

— Ой, заткнитесь! — сердито сказала Валентина. — Так вот, Расти. Теперь ты все знаешь.

— Что я теперь знаю, Вэл? — произнесла Расти ледяным голосом. — Что ты змея подколодная, охотница за чужими мужчинами, двуногая двуличная сука?

— Чертово стремя! — в сердцах сказала Эллен.

Джон кашлянул.

— Расти, послушай..:

— А ты не вмешивайся, Джон Себастиан! — взвизгнула Расти. — Сам скорее всего поощрял ее. Хорошо еще, я вовремя узнала!

— О, Боже, — устало сказал Джон Себастиан. — Понимаешь, детка, хочешь верь, хочешь — не верь, я тут совсем ни при чем — на меня сели и поехали. У меня и свидетели есть. Сестренка, она ведь сама на меня напала? Эллери? Да говорите же, ради Бога!

— Да, — сказала Эллен. — Так оно и было, Расти.

— Да-а, — сказал Эллери. — Так, Расти, оно и было.

— При зрителях? — сказала Расти. — И до какой же низости ты можешь дойти!

— Так я — сука? — бормотала Валентина. — Я сука? — повторила опа. — Кто кого у кого увел, хотела бы я знать, ты, пиратка рыжая!

— Драться хочешь? — звенящим голосом сказала Расти. И к общему ужасу, две молодые особы кинулись друг на друга, выпустив когти, и немедленно конюшня огласилась шарканьем ног, неженственным пыхтением, легкими вскриками сквозь зубы и фырчанием встревоженных лошадей.

— Стоять! — взвизгнула Эллен, борясь со своей вздыбившейся лошадью.

— Этого еще не хватало! — проревел Эллери, осаживая свою.

В общем, им пришлось бороться не на жизнь, а на смерть в течение всей этой невероятной сцены и вынужденного вмешательства Джона, истерического боевого лепета двух разъяренных женщин и наконец прекращения боевых действий. Затем Расти убежала, плача навзрыд и не обращая внимания на вставших дыбом лошадей, и Валентина убежала, тоже рыдая и не обращая внимания, а за ними бежал Джон с громким и откровенным словом древнего происхождения на устах.

— Как будто нам и без этого неприятностей мало, — продолжил свою мысль Эллери, когда они спустя довольно продолжительное время выбрались все-таки из конюшни.

Тут Эллен тоже разревелась, припав к Эллери, и он понял, что на данный момент ему действительно хватит забот, чтобы еще думать о Расти и Джоне, Расти и Мариусе, Джоне и Валентине и, насколько ему было известно, Валентине и Мариусе.

Исполняя обязанности хозяйки дома, Эллен подготовила традиционное новогоднее торжество — с костюмами, шампанским, шариками, хлопушками, шутовскими шапочками, серпантином и кучей конфетти.

Эллен же его и отменила.

— Мы просто не можем позволить себе ничего такого веселого и нормального, дядя Артур, — с яростью заявила она, — раз уж этот праздник обернулся таким кошмаром. Это был бы просто недостойный фарс.

— Хуже, — сказал Эллери. — Вся затея провалилась бы с таким треском, что и в Техасе было бы слышно.

— Согласен, согласен, — с горечью сказал Крейг. Эллери все же настоял на том, чтобы рассказать ему о малоприятной истории в конюшне. Крейг слушал с полубессознательным смирением человека, который больше не способен ничему удивляться.

— Как скажешь, дорогая. О Боже мой, дальше-то что будет?

— Почему этот… этот полицейский не отпустит нас? — воскликнула Эллен.

Это была еще одна гадость в последний день старого года. Лейтенант Луриа прибыл без предуведомления как раз перед обедом с единственной вроде бы целью — еще раз подчеркнуть, что они находятся под домашним арестом. У него был измученный вид, из чего Эллери сделал вывод, что никаких успехов в деле установления личности покойника не было. Луриа имел весьма нелицеприятную беседу с Пейном, который проявлял все большую нервозность, а также пережил истерическую сцену с Вэл Уоррен, для которой все праздники вдруг сделались невыносимо тоскливыми. В конце концов, когда Луриа, мрачнее тучи, ушел, все осталось как было, только еще хуже.

Как бы в знак протеста, Валентина вышла к ужину в полном боевом облачении. Ее вечернее платье было из желтовато-зеленого шифона с наимоднейшими длинными складками и параллельными рядами кружевных оборок. Поверх платья был накинут гармонирующий по цвету жакет из светлого бархата. Валентина незамедлительно настояла на том, чтобы Джон принял у нее жакет, что он и сделал без особой радости. На левой руке ее была надета гладкая белая перчатка о шестнадцати пуговицах, а другую такую же она несла вместе с французской вечерней сумочкой из зеленого шелка-фай, расшитой коралловым и жемчужным бисером. Ее сверкающие зеленые вечерние лодочки были снабжены трехдюймовыми каблуками-шпильками, и она возвышалась над Расти, словно сказочная королева.

Расти была вне себя. Она тоже проигнорировала изменения, внесенные Эллен в распорядок дня, и тоже прошествовала вниз в полном вечернем убранстве. На ней был вечерний ансамбль из гладкого крепа, с жакетом, отороченным белой рысью и доходящим почти до колен. Платье изобиловало волнами, а подол его был длинным и неровным, исполненным драматизма. Единственная беда заключалась в том, что по какому-то дьявольскому совпадению наряд Расти тоже был желтоватозеленым.

Весь ужин они просидели одна напротив другой, злобно пылая глазами. Эллен, облаченная в простенькое шерстяное платье от Нуаре с красно-желтым рисунком, была абсолютно безутешна.

Послетрапезный отдых оказался еще менее радостным. Во-первых, лейтенант Луриа освободил на вечер сержанта Девоу, чтобы тот отпраздновал Новый год по своему усмотрению, а его сменщик — мрачный типчик с синей кожей и приплюснутым носом — подкрадывался к ним каждые десять-пятнадцать минут, словно рассчитывал застать их врасплох в процессе изготовления бомбы. Миссис Браун икала всякий раз, когда он попадал в ее поле зрения.

Мужчины постарше прилагали все усилия, чтобы вести беседу — о «Прощай, оружие» Хемингуэя, о романе Джулии Петеркин «Пурпурная сестра Мери», получившем Пулитцеровскую премию, о «Специалисте» Шика Сейла, о затруднениях Примо де Ривера в Испании, о сообщениях профессора Бэбсона о положении на рынке, о расследованиях сенатского комитета по «сахарному лобби» и слухах о сенсационных разоблачениях, о модернистском движении в искусстве, во главе которого стоят Пикассо, Модильяни, Архипенко, Утрилло и Сутин — тот самый Сутин, который берет пейзаж и «швыряет его на холст, как кухонную тряпку — но тряпка эта на наших глазах загорается!» (такую вот цитату привел Дэн Фримен), о недавно разработанном и разрекламированном этиловом бензине, о перелетах самолетов «Пан-Америкэн» через море в Вест-Индию, об утверждении сэра Джеймса Джинза во «Вселенной вокруг нас», что «Бог — математик; Вселенная не была создана для человека», о растущем влиянии Голландца, о новых калькуляторах фирмы Ай-би-эм, о достижениях Боба Джонса и Хелен Уиллс, о болезни Георга V. Но каждая тема, за отсутствием вдохновения, угасала, а новая возникала лишь для того, чтобы как-то выйти из мертвящих маленьких пауз.

Один раз Эллери сказал:

— Интересно, кто его сегодня найдет?

Но никто не ответил.

В полночь все механически осушили бокалы за Новый год, обменялись традиционными поцелуями и рукопожатиями — Расти и Валентина соприкоснулись щеками в весьма прохладном перемирии — и с глубокой благодарностью уселись слушать новую оригинальную программу студии «Джей-Зед» «Догоняя время по всему континенту», где, как объявил ведущий, в течение пяти минут до и после каждого часа вниманию слушателей будут предложены музыкальные приветствия Новому году из Нью-Йорка, Чикаго, Денвера и Сан-Франциско соответственно. Однако даже эта заманчивая перспектива была омрачена. Наполняя свой бокал, Валентина вылила его себе на платье.

— Ядрена макарона, — заплетающимся языком произнесла Валентина. — Пойду-ка всхрапну. — И она величественно выплыла из комнаты.

Спустя две минуты она вернулась, глядя себе через плечо безумным взором.

— Сегодня на моей постели!

И Валентина села на пол с седьмым рождественским подарком на коленях и тихо впала в истерику. Когда никто не обратил на это внимания, она прекратила.

На карточке было отпечатано четыре строки:

В седьмой Святок вечерок Шлю тебе, мой голубок. В о д у с р ы б к о й золотой (Не сочти же чепухой).

Красная оберточная бумага была влажной; немного краски пристало к пальцам Эллери. Под бумагой был маленький игрушечный аквариум — чуть больше сливы, — а в нем энергично плавала невероятно крохотная тропическая рыбка, прозрачно-золотистая. Воды там было с наперсток. Хотя аквариум в коробке был плотно проложен ватой, большая часть воды расплескалась.

— По масштабу это очень близко к домику, — сказал Эллери. — Во всяком случае, нашему маньяку не откажешь в последовательности.

— Я-то думал, что с этим чертовым домиком уже все, — сказал Джон, как будто это имело для него значение. К счастью, на него никто не смотрел.

— И еще пометки на обратной стороне, — пробормотал Эллери.

Он неотрывно смотрел на карандашные отметки.

— Это, конечно, символ воды.

— А эта штука похожа на клещи, — вставил доктор Дарк. — Только при чем здесь клещи?

— Не клещи, доктор. Неужели непонятно? Очень упрощенный рисунок рыбы с распущенным хвостом. Вода и рыба, как и сказано. Вода и рыба…

Большинство засиделось допоздна, обильно, но не вполне успешно взбадриваясь хозяйским шампанским, в то время как радио шло по пятам Нового года до самого Сан-Франциско. Тогда Эллери вызвался приготовить нечто из яиц и куриной печенки, после чего каким-то непостижимым образом он оказался в совершенно темной нише, где его обняли две нежных руки, губы прижались к его губам, а голос, определенно принадлежащий Эллен, прошептал: «С Новым годом!» Это было несомненно приятно, даже восхитительно, но — вспомнил Эллери — ничего не сулило.

Было почти пять утра, когда он рухнул в кресло в своей спальне и потянулся за дневником. Несмотря на поднимавшийся внутри него туман, Эллери сумел закончить запись за 31 декабря. В последнем абзаце проступили нотки отчаяния:

«Когда есть картинки — они очень примитивные… Примитивные. Означает ли это, что они и должны восприниматься как примитив? Наскальные рисунки? Индейцы?.. Иероглифы! Может быть, разгадка здесь? Если так, то рисунки — это идеограммы. Они действительно напоминают египетские идеографы, особенно последняя пара символов… Ну и что, что? Что означают эти чертовы штучки? Точнее, я знаю, что они означают — воду, рыбу, но какой в них смысл?»

Нельзя сказать, чтобы мистер Куин встретил первый день нового года с надеждой. Во-первых, когда он открыл глаза, было пять минут второго пополудни. Во-вторых, когда он нетвердым шагом подошел к окну посмотреть на сияющий новый мир, то увидел, что мир этот однородно сер, и в нем столь же рассеян густой туман, как и в голове мистера Куина. Воздух был пропитан сыростью, и все совершенно однозначно сулило в этот день дождь. «Гоните звоном ложь, зовите звоном правду», — писал Лорд Теннисон, но Эллери сомневался, что колокола, гудевшие в его черепе, возвещали наступление подобной эры.

Подтаявший снег походил на саван.

Когда он крадучись спустился вниз, то обнаружил еще один повод для депрессии. Эллен ждала его, вооружившись таблеткой аспирина, томатным соком, приправленным вустерским соусом, и полным кофейником. Это-то было как раз хорошо, а вот румянец на щеках Эллен и блеск в глазах — это совсем нехорошо. Ну совсем. Он очень постарался вспомнить, что произошло в темной нише после поцелуя, но вся ночь была как бы поглощена туманом. Сегодня Эллен льнула к нему. Как будто…

Эллери вздрогнул и единым духом выпил вторую чашку кофе.

— Ах, бедняжка! — промурлыкала Эллен. Она повела его в гостиную и поддерживала так, что он еле справился с охватившей его паникой.

Гостиная была усеяна телами уцелевших, которые с отрешенным видом пытались читать газеты. Эллери целеустремленно потянулся за свободной газетой, надеясь, что та очаровательная бацилла, носителем которой он стал, поймет наконец его желание страдать в одиночестве. Да как бы не так! Прижавшись к нему, Эллен направляла его к некоему предмету обстановки, в котором он с содроганием узнал кресло на двоих, иначе именуемое «креслом любви». Они уселись в него, так и не расцепившись.

— Читай свою газету, милый, — тихо шепнула ему на ухо бацилла. — А я просто посижу… и посмотрю на тебя.

Он читал с остервенением. Во время новогодних увеселений полиция Нью-Йорка провела 19 «алкогольных» рейдов. Мэр Джимми Уокер был приведен к присяге на второй срок своего развеселого пребывания в должности. Генерал Смутс из Южной Африки нанес первый визит в Соединенные Штаты и сообщил репортерам, что ужасы современной войны неизбежно поставят ее вне закона… Он все читал и читал, ничего не видя.

Избавление ему принесло возвращение Расти и Джона с прогулки. Эллери вскочил и поспешно сказал:

— Извините, Эллен, я давно хотел переговорить с Джоном. До скорого.

И убежал.

— Аве, Цезарь! — приветствовала его Расти. — А вы счастливчик.

— Что? — тупо спросил Эллери.

— Эллен — симпатичная девушка.

— Да. Вот. Доброго вам утречка. Как головушка?

— Смотря чья, — сказала Расти.

— Моя пока при мне, — Джон ухмыльнулся. — Хотя сегодня утром одно мгновение казалось, что она на плечах не удержится.

— У тебя по крайней мере есть оправдание.

— Есть что? — спросил Джон.

— Я имею в виду «Неприятный инцидент на конюшне», — глухо сказал Эллери.

— На чем?

— Да эта вчерашняя история в стойле, Джон. Большая любовная сцена.

Джон ухмыльнулся.

— И кто же был этот счастливец?

— О-о? — Эллери посмотрел на Расти.

Сегодня она была бледна.

— Это не имеет никакого значения, Эллери. В любом случае, это было глупо. Лучше всего забыть эту историю.

— Что забыть, ради всего святого? — настойчиво спросил Джон.

Эллери посмотрел на него. Он уже приготовился что-то сказать, но тут в комнату вплыла Валентина, похожая на леди Макбет. Расти еле слышно сказала:

— Простите, Эллери, нам безумно хочется кофе.

И уволокла Джона в столовую.

Тут Эллери, конечно, мог бы мрачно улыбнуться, да только сама мысль об этом заставила его сморщиться.

К счастью, И-эй-эф передавала игру на Кубок Роуза. Все слушали репортаж Грега Мак-Нами о победе Южной Калифорнии над Питтсбургом со счетом 47: 14. Тут же возник спор, что по интриге эта игра и сравниться не может с прошлогодним матчем на Кубок Роуза, когда Рой Ригельс — центр защиты калифорнийцев и их новый капитан, перехватив мяч после неудачного паса «политехников» из Джорджии, непостижимым образом влетел с ним за линию собственных ворот и тем самым принес победу соперникам-южанам со счетом 8:7. Так они скоротали остаток дня, а когда был съеден ужин, приготовленный миссис Янссен, был уже глубокий вечер.

Эллен все еще льнула к Эллери.

— Интересно, кто сегодня найдет подарочек, — сказала она по пути в гостиную.

Мариус, шедший следом, сказал: «Не все ли равно?» — и протиснулся вперед. Они увидели, как в музыкальной комнате зажегся свет, и услышали, как Мариус поднимает крышку рояля. Крышка тут же захлопнулась, а Мариус выбежал, угрожающе размахивая маленьким свертком в красно-зеленой фольге, с золоченой лентой и биркой в виде Санта-Клауса.

— В рояле, ей-Богу! — вопил Мариус.

Эллери взял у него сверток. На бирке была знакомая надпись:

«Джону Себастиану».

— Не открывай! — сердито рявкнул Джон. — Не желаю я этого видеть!

— Джон.

Расти быстро подошла к нему. Она усадила его в кресло и погладила по голове как ребенка.

— Машинка та же, — сказал Эллери. Затем пожал плечами и сорвал с пакета обертку.

На белой карточке, лежавшей в коробке, было напечатано:

Джон сполз на самый кончик кресла и сидел в оцепенении.

Эллери снял красную обертку с предмета, находящегося в коробке. Это была голова тряпичной куклы, явно откромсанная ножницами. Лицо куклы было замазано белилами, а поверх них были черным нарисованы две черточки: сверху и слева — единственный закрытый глаз, а по центру и ниже — короткая горизонтальная линия, должная, очевидно, изображать закрытый рот.

Эллери перевел взгляд с кукольной головы на обратную сторону карточки, но там было пусто.

Потом Джон произнес:

— «Знак, что быть тебе убитым», — и вскочил с кресла. Расти прикрыла рот пальцами.

— Вот что! — сказал Джон. — Я больше не могу считать это идиотской шуткой, или выходками безумца, пли чем-то там еще, черт возьми! Я не могу больше вместе с вами притворяться, что это у нас праздничный сбор близких людей, выполнять светский ритуал, есть, болтать, играть в карты, слушать радио, спать… будто ничего из ряда вон выходящего не происходит. Хватит. Я сыт по горло. Кто меня преследует? Чего вам надо? В чем я провинился?

И это вплотную приблизило Эллери к той глухой стене, которая изначально преграждала ему путь. Хоть он теперь и знал о Джоне то, что знал, было все же совершенно невероятно, чтобы это был спектакль, игра на публику. Джон действительно боялся. Он почти обезумел от страха. Он не мог сам себе подбрасывать подарки. Он о них ничего не знал.

Джон выбежал. Они услышали стук его ботинок на лестнице, слышали, как он распахнул дверь, захлопнул ее… запер.

Все поодиночке встали с кресел, пробурчали или пролепетали что-то и потащились наверх, искать безопасности в собственных спальнях. Ключи, поворачивающиеся в замках, звучали зловещим грохотом мушкетов.

Дела молодых людей нередко волнообразны, и случается так, что при отливе отчетливо проступают глупости. Не будет преувеличением сказать, что, когда Эллери метался в постели всю бесконечную ночь, включая и дождливые, серые рассветные часы, мысли его не были преисполнены мудрости. В дальнейшем ему суждено было столкнуться со множеством трудностей и успешно их преодолеть, но тогда он был молод, и Дело о Загадочных Рождественских Подарках было только вторым его расследованием — и даже первым, которое он вел в одиночку, — и ему казалось, что наступил конец света. Должно быть два Джона Себастиана, все доводы логики однозначно требовали, чтобы было два Джона Себастиана; разумом он уже установил, что есть два Джона Себастиана; и вот теперь оказывается, что в конце концов есть все же только один Джон Себастиан. Если Джон Себастиан Второй и существовал, то лишь как херувим на небесах и скелет двухнедельного младенца, захороненного почти двадцать пять лет назад, на земле. Это тоже были факты. Когда факт в лоб сталкивается с фактом, что получается? Хаос.

Отсюда отчаяние молодого мистера Куина. В отчаянии его посетило множество глупейших мыслей, о которых двадцать пять лет спустя ему суждено было вспоминать с краской стыда.

В полдень он выкарабкался из постели, горестно мечтая о том, чтобы ничего не знать о преступлении, Джоне Себастиане и, если уж на то пошло, Рождестве.

Спустившись, он застал лейтенанта Луриа на шканцах, подавляющего мятеж на корабле. Мистер Пейн, адвокат, с волнением в медоточивом голосе говорил, что уже второе января, а у него много важных неотложных дел, и он желал бы как можно скорее вернуться в город. Луриа отвечал, что, к его величайшему сожалению, это невозможно. Доктор Дарк с жаром доказывал, что он должен немедленно вернуться к своей врачебной практике, что он обещал отпустить заменяющих его коллег и что лейтенант Луриа должен внять голосу рассудка. Лейтенант Луриа сказал, что выполняет свою работу так, как считает нужным, и что не следует усложнять все дело — ни для него, ни для самих себя. Мистер Фримен, книгоиздатель, Мариус Карло, беглец из оркестра профессора Дамроша, мисс Валентина Уоррен из театра, мисс Эллен Крейг из Уэлсли — все выдвигали свои аргументы с разной степенью взволнованности и эмоциональности; и все получали жесткий отказ от лейтенанта Луриа. Он заявил, что труп еще не опознан, и что теперь зона поиска расширена до пределов всех континентальных Соединенных Штатов, и что ему очень не хотелось бы оформлять общий ордер на задержание их всех в качестве первостепенных свидетелей убийства, но что он вынужден будет поступить именно так, леди и джентльмены, если его к этому принудят. В ответ на это из уст мистера Пейна высыпалась целая тирада юридических терминов, которые изрядно подействовали лейтенанту на нервы. И все совещание развалилось на обрывки возбужденных разговоров, и, наконец, когда осел весь мусор, оказалось, что лейтенант Луриа ушел, а все прочие участники так и остались, где были.

Обед прошел в обстановке всеобщей окаменелости. Были начисто отброшены все претензии на светскость. Расти и Джон опять, по всей видимости, были в размолвке, и из тех неприязненных взглядов, которые Расти бросала на Валентину, из ярости, пылавшей во взоре Джона, направленном на Мариуса, Эллери заключил, что деликатные проблемы «четырехугольника» еще весьма далеки от разрешения. После обеда Дэн З. Фримен удалился в уголок, как белка с орехом, и откровенно погрузился в чтение рукописи, присланной ему из города с нарочным. Оливетт Браун, бормоча что-то как ведьма, склонилась над астрологической картой. Роланд Пейн, подобно тигру в клетке, расхаживал взад-вперед. Доктор Дарк и Артур Крейг, усевшиеся за безик на две руки, остервенело шлепали картами. Достопочтенный мистер Гардинер, обойдя весь этаж с безутешным видом, промямлил что-то о головной боли и малодушно ретировался в свою комнату. Эллен предложила Эллери прогуляться с ней под дождем, получила в ответ бессмысленный взгляд и удалилась, обиженная до глубины души.

Под конец Эллери последовал примеру священнослужителя, отправился наверх, запер дверь и погрузился в глубокое кресло. Но не затем, чтобы подремать. Вместо этого он обхватил виски и думал, думал, думал.

Эллери вздрогнул и очнулся. В комнате был полумрак. Он чувствовал себя замерзшим, все члены его онемели. Он додумался до того, что впал в нечто вроде комы. Ему показалось, что он должен быть благодарен голосам… Голосам! Он резко встряхнулся. Именно голоса вернули его в ужасный мир действительности. Они явно исходили из соседней комнаты.

«В том-то и беда этих старых домов, — подумал Эллери, — у них стены временем подточены. Стоит только чихнуть — или что похуже — и во всем доме об этом уже известно».

Мужские голоса. У кого соседняя спальня?

У Пейна.

Пейн!

Эллери вскочил на ноги, дотянулся до стула, бесшумно поставил его рядом с дверью, соединяющей обе комнаты, встал на стул, помолился про себя, чтобы петли не скрипели, и быстрыми пальцами опустил фрамугу. Скрип был душераздирающий. Но говорящие явно его не слышали, так как были слишком поглощены беседой.

Голос Пейна.

И Джона Себастиана.

Эллери подслушивал без зазрения совести.

— Ты, мерзкий щенок! — говорил Роланд Пейн. — Совести у тебя не больше, чем у прихлебателя партийного босса. Пытаться меня шантажировать!

— Как вы меня ни обзывайте, Пейн, ничего вам это не даст, — произнес голос Джона. — Суть в том, что я, извините за выражение, поймал вас со спущенными штанами. Адрес мне известен, имя малышки — тоже. Она ведь всего-навсего проститутка, а вы — один из любимых ее клиентов.

— Докажи, — кратко ответил Пейн.

— Вот это мне нравится. Юридический ум. Сразу улавливаете суть вопроса. Желаете доказательств? Пожалуйста.

— Что это? — Адвокат задыхался от волнения.

— Фотокопии из маленькой красной книжечки. Доллин «календарь высшего света», сливки ее клиентуры. Даты, имена, гонорары за сеанс. И даже занятные комментарии. Вот, вроде такого: «Этот Ролли Пейн — вот уж атлет. Уж не считает ли он, что я ему гарем в одном лице?»

— Хватит, — хрипло произнес голос Пейна. — Где ты это взял?

— У Долли, — ответил голос Джона. — Я купил. Оригинал то есть. Не беспокойтесь, «Ролли», он заперт у меня в надежном месте. Я не хочу, чтобы фотографии этого дневничка заблистали во всех нью-йоркских газетах. Представляете, что бы с этим сделал «Грэфик»? Возможно, там состряпали бы один из своих знаменитых коллажей — вы с Долли в пикантный момент. Боюсь, что это навсегда распугало бы вашу респектабельную клиентуру.

Пейн молчал. Потом его голос ответил:

— Ладно. Сколько?

— Денег? Ни цента.

— Не понимаю?

Джон рассмеялся.

— Не хлебом единым жив человек. У меня и так целая пекарня. — Он резко сменил тон. — У вас есть сын, Пейн. Его зовут Уэнделл Пейн, он — краса и гордость английского отделения в Принстоне и считается восходящей звездой в области поэтической критики. Одно слово молодого профессора Пейна…

— Ты, — с удивлением произнес Роланд Пейн, — просто маньяк, и я в этом убежден абсолютно. Ты всерьез предлагаешь мне повлиять на сына, чтобы он написал положительную рецензию на твою пачкотню?

— Не просто положительную, мистер Пейн. Восторженную.

— Очевидно, копаясь в моей частной жизни, ты упустил из виду характер моего сына. Для Уэнделла так же невозможно написать нечестный отзыв, как взломать сейф принстонского казначея. Он просто не станет этого делать.

— Даже ради того, чтобы спасти отца от позора? Знаете, мистер Пейн, если эту маленькую красную книжечку опубликовать, вас могут исключить из корпорации.

— Об этом не может быть и речи! Я не могу его просить!

— Это ваша проблема, не так ли? — Эллери услышал скрип дверной ручки. — Подумайте, еще есть время. По моему предложению Дэн Фримен пошлет экземпляр моей книги вашему сыну на рецензию с запиской от себя. Я даю вам время до выхода в свет следующего номера «Сатердей ревью», посвященного поэзии. Я буду ждать его с нетерпением. Договорились, мистер Пейн? Вы что-то хотели сказать?

До Эллери донесся изменившийся, прерываемый тяжким дыханием голос адвоката:

— Ничего. Ничего.

Эллери услышал, как дверь в комнате Пейна открылась и закрылась — и то, и другое очень тихо. Затем раздался тихий звук шагов Джона Себастиана вниз по лестнице.

Он также услышал резкий металлический лязг, словно кто-то рухнул на кровать.

Эллери заметил, что весь трясется.

Это не был Джон. Это не мог быть Джон даже в худшем своем варианте. Тот Джон, которого знал Эллери, был не такой. Тот Джон, которого полюбила Расти Браун, был совсем не таким человеком.

И все же это был Джон. Это не мог быть никто другой.

Был. И не был.

Это было невыносимо.

В пятницу утром по дому разгуливал дух вражды. Едва ли хоть кто-то был сколько-нибудь любезен с кем-либо еще. Вчерашние замешательство и апатия претерпели химическое изменение: теперь все пылали гневом, едва притрагивались к пище, приготовленной миссис Янссен, расхаживали поодиночке либо сердитыми парами и всем своим видом однозначно давали понять, что самое большое их желание — выбраться отсюда побыстрее. У сержанта Девоу забот хватало.

Холодок между Расти и Джоном обозначился еще заметнее, а действия Валентины и Мариуса отнюдь не способствовали потеплению. Они перестреливались ехидными репликами, адресованными якобы друг другу, но каждая из пущенных стрел попадала в истинного адресата. Наконец эта перестрелка выгнала Джона из дому.

Разъяренная Расти последовала за ним.

— Ты разве не понимаешь, что у этой парочки на уме? Милый, что с нами происходит? Нельзя же дать им все испортить. Джон, что на тебя нашло?

Но Джон седлал пегую кобылу, ничего не слыша.

— Не езди на лошади сегодня. Опасно ездить в такую слякоть.

— Ничего со мной не случится. Я просто хочу уединиться.

— От меня.

— Не от тебя, Расти. Мне надо побыть одному. Что с этой чертовой подпругой?

— Мне казалось, что смысл помолвки как раз в том, чтобы не чувствовать себя одиноким, — сказала Расти, понимая, что говорит чушь, но уже не в состоянии остановиться. — Или ты мне именно это хочешь внушить?

— Оставь, ради Бога! — Джон вскочил в седло, рывком развернул кобыле голову, согнулся вдвое и пришпорил лошадь. Та вылетела из конюшни как ракета.

Зажав рот рукой и пытаясь морганием загнать назад слезы бессилия, Расти смотрела, как он галопом пронесся по раскисшему снегу и исчез в лесу.

Ее охватила паника.

Неловкими движениями она оседлала мерина и устремилась вслед за Джоном.

Тропинка в лесу превзошла ее наихудшие опасения. Полосы грязного снега чередовались с полосами льда в тех местах, куда не проникло солнце. Мерин ступал с чопорным видом, фырканьем выражая свое недовольство. Сердце Расти колотилось. Она пришпорила мерина, и он пошел рысью. Она смотрела вперед. Если Джон пытался проехать во весь опор по этой предательской тропке… Однажды лошадь поскользнулась и едва не сбросила ее, однако она упорно продолжала путь, в то же время пытаясь внушить себе, что кобыла крепче стоит на ногах, чем мерин, что Джон — наездник высокого класса…

Она нашла его за поворотом дорожки. Он вылетел из седла и лежал лицом вниз под елью, в глубоком снегу. Кобыла поскользнулась и упала — об этом свидетельствовала вмятина на снегу. Но, очевидно, с ней ничего не случилось, поскольку поблизости ее не было.

— Джон.

Он лежал недвижный и бледный. Расти соскочила с лошади и бросилась к нему. «Он не может умереть, — сказала она себе самой. — Не должен».

— Джон! — Она отчаянно тряхнула его. — О, слава Богу…

Он был жив, но без сознания.

— Милый, очнись! — Она поцеловала его, потрепала по щекам.

Джон не открывал глаза.

Чувство облегчения покинуло Расти.

«Ему плохо, — подумала она. — Очень плохо. Нельзя шевелить его, а то…»

Доктор Дарк!

Расти беззвучно помолилась, вскочила в седло, развернула мерина на узкой тропке и поскакала назад, к дому.

За ночь сильно похолодало, и это всех взбодрило. Даже Джон сумел пару раз улыбнуться по поводу того, что Расти за завтраком хлопотала над ним как наседка: ведь правая рука его hors de combat[Вышла из строя (фр.).], и он нуждался в посторонней помощи. Никто не упоминал вчерашний зловещий «зуб» и не делился соображениями о том, какой еще дьявольской выходки ждать сегодня. «Частично это улучшение общего настроения можно объяснить, — подумал Эллери, — тем предчувствием, что подарков осталось всего чуть-чуть». Это было утро одиннадцатого дня их «отдыха», и поскольку до конца оставалось всего тридцать шесть часов, всем казалось, что даже лейтенанта Луриа удастся урезонить.

— Если же нет, — мрачно сказал Роланд Пейн, — я немедленно начну давать юридические консультации — бесплатно.

— По-моему, все не так уж плохо, — сказал Мариус Карло. — Из-за всего этого я пропущу еще одну трансляцию Дамроша сегодня вечером. — И он решительно предупредил, что предоставит право всякому, кто в девять вечера настроит приемник на И-эй-эф, выбирать оружие в воскресенье на рассвете.

Юмор был тяжеловат, но, как вполголоса заметил Дэну З. Фримену мистер Гардинер, в этой шутке было одно неоспоримое достоинство — ясность.

Итак, день начался хорошо, и, поскольку Валентина и Мариус согласились, судя по всему, убрать коготки, обстановка добросердечия обещала сохраниться. Эллен была столь воодушевлена, что, объединив усилия с миссис Янссен и Фелтоном, организовала жаркое по-венски. Обедали на свежем воздухе, на опушке в глубине леса, вокруг превосходного костра — обугливая сосиски, котлеты превращая в подошвы, под треск жарящегося лука, выуживая из углей полопавшиеся картофелины, квартами поглощая горчайший кофе, и вообще ужасно веселились.

Даже послеполуденный визит лейтенанта Луриа не испортил день. Лейтенант осведомился о записках и подарках, но с таким видом, словно это не имело ровно никакого значения; затем не очень активно провел еще один раунд переговоров с каждым, а под конец объявил, что, если не случится ничего непредвиденного, собравшимся позволено будет разъехаться в понедельник или во вторник. Все закричали «ура!».

Эллери тихо сказал Луриа:

— Вы на что-то набрели?

Полицейский на долю секунды задумался, поднося спичку к сигарете.

— С чего вы это взяли, Куин?

— Меня вскормили на револьверной смазке, а первые зубки я точил о полицейскую дубинку. Что вы узнали?

— Ну, кое-что.

— О покойнике?

— Мы еще не уверены.

— Кто же он был такой? — нетерпеливо спросил Эллери.

— Когда будем уверены, дадим вам знать.

— А еще что?

Луриа покачал головой.

— Я не уверен, что опознание нам в конечном счете что-то даст, и существуют определенные возможности, если этот малый действительно окажется тем, кем мы его считаем, но… — Он пожал плечами. — А, черт, все равно на одних вероятностях никого арестовать нельзя. Нет никаких доказательств, чтобы напрямую увязать кого-то из здесь присутствующих с убийством старика.

— Значит, вы всерьез намерены всех отпустить?

— А что еще мне остается делать? — Луриа смотрел на Эллери сквозь сигаретный дым. — Из всех этих записочек и коробочек что-нибудь вырисовывается?

— Нет, — лаконично сказал Эллери.

— Все еще думаете, что это связано с убийством?

— Да. То есть наверняка не знаю, но, по-моему, это так.

— Если выясните — звякните мне. — Лейтенант Луриа тихо, но смачно выругался. — Везет мне, как всегда, — вести дело, которое скорей по части психиатра.

— А мне как везет, — пробормотал Эллери. — Ох как везет!

Воскресенье выдалось кошмарное — один из тех дней, в которые, как говорится, все идет из рук вон. Люди бесцельно слонялись по комнатам, пересаживались из кресла в кресло, читали и перечитывали воскресные газеты и даже объемистый автомобильный раздел, обязанный своим появлением Нью-йоркской автомобильной выставке. Заявление мэра Джимми Уоркера, что в течение четырех лет он будет жертвовать сумму, на которую возросло его жалованье, на благотворительность, должным образом обнюхали, попробовали на вкус, пожевали и выплюнули. Вэл Уоррен с чувством прочла некролог Кеннета Хокса, мужа Мери Астор, который погиб вместе с десятью другими членами съемочной группы во время съемок сцены с аэропланом возле Санта-Моники в пятницу. Имеющие склонность к литературе организовали «круглый стол» по поводу наиболее выдающихся новинок сезона — «Добрых друзей» Джона Б. Пристли, «Золотой чаши» Джона Стейнбека, «Ultima Thule» Генри Гендела Ричардсона и последнего романа Дона Бирна «Поле части». Дэн Фримен со скорбным видом поведал любопытную историю, предшествовавшую публикации «На Западном фронте без перемен» Ремарка. Но когда Эллери упомянул «Двенадцать против Бога» Уильяма Болито, «круглый стол» моментально разлетелся в щепки. В этом доме и в этот день «двенадцать» было непристойным словом.

Несмотря на солнечную погоду, никто не решился выйти прогуляться, кроме старого мистера Гардинера, который вышел из дому, когда все еще спали, и вернулся только под вечер. Когда его спросили, где он был, священник ответил: «Там, где Христос являл себя язычникам», — и тихо поднялся в свою комнату.

Зловещее предзнаменование вечера нависло над домом, накрепко завладев всеми. Это оказалось чересчур для ирландки Мейбл, и в середине дня она нарыдалась всласть на груди сконфуженного сержанта Девоу.

Эллен Крейг выдвинула предложение:

— Поскольку сегодня канун Крещенья, или Двенадцатая ночь, а завтра все разъедутся, то почему бы нам не отпраздновать этот день, как праздновали в средние века? В канун Крещения всегда здорово веселились, пировали, играли в разные игры. Что скажете?

— Браво! — сказал Эллери, воздержавшись от замечания, что праздник Крещения в средние века был, очевидно, пережитком римских сатурналий. — Кто что будет делать?

В конце концов было составлено что-то вроде программы.

В благодарственной молитве за праздничным столом мистер Гардинер упомянул брак в Кане Галилейской и под конец помолился за то, чтобы «горькие воды дома сего» превратились в сладкое вино доброты и радости. Но этой целенаправленной молитве не удалось поднять чье-либо настроение, и приготовленный миссис Янссен праздничный обед начался в молчании. Джон ничем не улучшил положение, когда сделал достаточно громкое замечание — миссис Янссен могла слышать его через буфетную, — что жаркое из баранины недожарено. Остаток обеда был съеден под симфонию приглушенных всхлипываний и сморканий из кухни, сопровождаемых отчаянными «ш-ш-ш!» Мейбл и Фелтона.

Затем Мейбл, убирая со стола перед подачей десерта, слишком наклонила нагруженный поднос, и почти полный бокал красного бургундского вина соскользнул точно на голову Роланда Пейна, окропив его седую шевелюру роскошным пурпурно-красным цветом. Потоки того же великолепного цвета заструились у него по щекам и по рубашке вплоть до колен. После этого Мейбл швырнула поднос и убежала на кухню, добавив вопли своих душевных мук к рыданиям миссис Янссен. Праздник пришел в полное расстройство. Эллен и Расти помчались на кухню утешать страждущих женщин, а Артур Крейг помог своему мокрому и несвязно лопочущему поверенному подняться наверх.

Эллери воспользовался случаем и тщательно осмотрел гостиную. Рождественского свертка не было. Он все еще гадал, где и каким образом будет найден двенадцатый подарок, когда вся компания собралась на представление, посвященное Двенадцатой ночи.

Мариус нырнул в музыкальную комнату, и через арку донеслась упоительно-наивная музыка, скорее всего Перселла. Под этот мелодичный аккомпанемент все расселись.

Эллери поднял руку, и музыка прекратилась.

— Как ваш церемониймейстер, леди и джентльмены, — торжественно начал Эллери, — я избрал наиболее популярную из всех линий — линию наименьшего сопротивления. Моя речь отменяется. — Эллен зааплодировала, как ему показалось, уж чересчур радостно. — Вместо этого мы немедленно приступим к делу.

— Первым номером нашей программы, вопреки освященной веками водевильной традиции, не будут пи акробаты, ни японские жонглеры. Признаюсь, я и сам не знаю, какого дьявола нам тут сейчас покажут. Друзья мои, перед вами — мистер Артур Бенджамин Крейг!

На рояле прозвучал аккорд, и из библиотеки торжественно вышел хозяин. Он нес коробку из гофрированного картона. Поставив ее на узкий стол, он с достоинством поклонился Эллери. Эллери отвесил ответный поклон, уселся, а Крейг прокашлялся.

Сержант Девоу выглянул из арки, ведущей в холл, а миссис Янссен, Мейбл и Фелтон — женщины все еще шмыгали носами — высунулись из приоткрытой двери в столовую.

— Уважаемые коллеги — члены Общества Поклонников Джона Себастиана, — начал Крейг, внушительно положив руку на коробку. — Поскольку завтра шестое января, «Дом Фримена» выпускает в свет «Пищу любви» в массовом издании, столь же скромном, сколь и благородном, как и автор книги.

Возгласы «браво! браво!» — прервали его. Джон ухмылялся, улыбались и все остальные, кроме Фримена и Пейна, которые сидели и слушали с безучастными лицами. Крейг быстро поднял руку.

— Имея двоякое отношение к нашему молодому герою — и как неофициальный отец его, и как непосредственный изготовитель вышеупомянутого массового издания, — я не мог позволить себе пропустить это историческое событие, не внеся свой скромный вклад в ознаменование оного события. Вследствие чего, — продолжил Крейг, как заправский оратор, — я использовал все возможности своей типографии и труд многих известнейших мастеров, с которыми меня связывает многолетняя дружба, ради того, чтобы произвести на свет, — Крейг открыл коробку и поднял книгу, — это специальное издание «Пищи любви», ограниченное двенадцатью последовательно пронумерованными экземплярами, по одному на каждого из членов уважаемого собрания.

Все зашумели, восторгаясь красотой томика.

— Книга напечатана в 1/12 листа, что приятно гармонирует с небольшим количеством страниц. Использовалась особая тряпичная бумага, изготовленная в Англии по моему заказу. Текст набран изысканным неброским шрифтом, разработанным по моему же заказу Шартреном исключительно для «Дома Фримена» и используемым для поэтической классики. Каждый лист исполнен в два цвета: текст черным, а графика и виньетки — бледно-красным. Форзац и шмуцтитул — дружеский дар известного художника Бориса Акста. Листы собраны, сложены и прошиты вручную, а затем переплетены в мятый левантийский сафьян. Я горжусь тем, что выпустил эту книгу, Джон, и дарю эти экземпляры твоим и моим друзьям в надежде, что все вы найдете столько же радости в обладании ею, как я — в работе над ней.

И, сияя. Крейг вручил одну из роскошных книг Джону, а остальные десять распределили среди присутствующих. Оставшийся томик бородатый печатник крепко прижал к груди.

— Себя я, естественно, тоже не забыл.

Джон был необычайно тронут. Он сидел с книгой на коленях и смотрел на пее, часто моргая.

Среди всеобщих возгласов восхищения прорезалось требование получить автограф Джона. Несмотря на его возражения, что писать он может лишь с огромным трудом из-за вывиха, Эллен и Расти подхватили его, подвели к столику и плюхнули в кресло. Мистер Гардинер достал свою авторучку, Валентипа побежала в библиотеку за промокашками, и стол стал местом импровизированной «раздачи автографов». Каждый требовал не только подпись, но и персонального посвящения. Джон, нахмуря лоб, придумывал и писал каждое посвящение едва разборчивым почерком на вкладыше, где помещались выходные данные этого ограниченного издания.

Эллери незаметно подошел к креслу, в котором Джон оставил собственный экземпляр, взял книгу и невзначай посмотрел на вкладыш. Этот томик был под номером 12. Внезапно ему в голову пришла строка из какого-то викторианского поэта: «Судьба над вероятностью смеется».

Неся к столу собственный экземпляр, он заметил, что и Фримен, и Пейн не торопятся подойти за автографом. Но ситуация не оставляла им выбора, и, пока не поздно, каждый из них представил свой экземпляр вниманию молодого поэта, с трудом выжимая из себя улыбку.

— Когда составлялась программа сегодняшних торжеств, я не представлял себе, — объявил церемониймейстер, — какая чудная связь имеется между неведомым тогда первым номером мистера Крейга и вторым, который я сейчас объявлю: избранные места из «Пищи любви» в исполнении самого поэта.

И Эллери сел, а поэт поднял над головой соединенные руки, как боксер перед призовым поединком, и публика разразилась аплодисментами и приветственными возгласами. Затем, держа в руке свой переплетенный кожей экземпляр стихов, так, словно это было нечто из мастерской Бенвенуто Челлини, Джон начал читать.

Читал он хорошо, выдерживая ритм, фактуру и окраску стиха, и то, что он читал, было, по мнению Эллери, очень недурно. Эллери не разделял точку зрения мистера Гардинера, что стихи скуповаты и чрезмерно умозрительны, ему они казались живыми и остроумными, полными очаровательного цинизма и пренебрежения к традиционной форме, что, видимо, зародилось в среде молодых американских экспатриантов на Французской Ривьере и в кафе на левом берегу Сены. Эллери не кривя душой присоединился к аплодисментам, последовавшим за чтением.

— Следующим номером будет музыкальная интерлюдия, которую исполнит наш неподражаемый импресарио клавиш, несравненный фортепьянистический вундеркинд, бесподобный композитор и страстный виртуоз — маэстро Мариус Карло!

Сержант Девоу и Фелтон были привлечены в качестве рабочих сцены — они вкатили рояль из музыкальной комнаты через арку. Мариус поклонился, откинул воображаемые фалды фрака и уселся на круглую табуретку.

— В эту эпоху, когда каждый сам себе винокур, — начал Мариус, разминая пальцы над клавиатурой, — и использует для изготовления напитков то, что его непосредственно окружает: батрак — свою силосную яму, шахтер — свой подземный перегонный куб, калифорниец — свой гнилой кактус, — меня осенило, что и я, как композитор, могу поступать аналогичным образом.

— Короче, принимая во внимание то, что мистер Куин назвал «двенадцатеричностью» нашего праздника, я сочинил композицию, опирающуюся на додекафоническую систему Шенберга. Композицию эту я создавал, вдохновившись комическим произведением Билла Шекспира под названием «Двенадцатая ночь», названным так отнюдь не потому, что название как-либо связано с сюжетом, а потому, что комедия предназначалась для показа в канун Крещения при дворе королевы Елизаветы. Не слышу криков «ура!».

Он услышал «ура».

— Первая часть называется «Кораблекрушение в Иллирии». Тишина, пожалуйста.

И Мариус поднял руки, выдержал паузу и опустил их с таким диссонирующим залпом звуков, что Мейбл, стоявшая в дверях столовой, испуганно ойкнула, густо покраснела и убежала на кухню.

Двадцать минут молодой музыкант терзал и насиловал клавиши, сопровождая игру веселеньким либретто, которое оставляло слушателей столь же озадаченными, сколь и музыка. Аплодисменты в конце были неистовы — слава Богу, все!

— Наш следующий исполнитель, — объявил Эллери, когда рояль вкатили обратно в музыкальную комнату, — мисс Валентина Уоррен, которая, как мне сказали, порадует нас двумя образцами сценического искусства. Но какими именно — клянусь, не ведаю. Мисс Уоррен!

Валентина всех удивила — по крайней мере, вначале. Эллен ожидала чего-нибудь тяжеловесного типа Софокла, например, обращение Иокасты к Эдипу или же подражание Бланш Юрка в «Дикой утке». Вместо этого Валентина попросила всех перенестись в воображении через Гудзон, в Хобокен в репертуарный театр Кристофера Морли, и начала пресмешной монолог из «забойной др-рамы» девятнадцатого века «Во тьме, или Ни дева, ни жена, ни вдова». Все со смеху шипели и покатывались, включая Эллери. Но затем, на «бис», молодая актриса предпочла, увы, перевоплотиться в Нину Лидс, героиню «Странной интерлюдии» Юджина О’Нила, и очень плохо исполнила длиннейшую сцену в духе «потока сознания». Если в аплодисментах, последовавших за монологом Валентины, и была фальшивая нотка, никто, кроме Эллери, ее не распознал. И уж, во всяком случае, не Валентина.

Эллен Крейг извлекла мольберт, несколько листов рисовальной бумаги и коробку угольных палочек и повеселила всю компанию серией мгновенных карикатур, полных неожиданной зловредности. Шарж на Эллери был особенно ехидным — морда хищной птицы на длинной шее собаки-ищейки. При всем том шарж, как ни странно, передавал некоторое сходство.

Мистер Гардинер бесстрашно почитал из «Песни Песней», не преминув, однако, интерпретировать ее как аллегорию союза между Христом и Церковью Христовой. Расти Браун вышла на сцену с мотком проволоки и парой плоскогубцев и принялась изготавливать прелестные, как она выразилась, «свободные формы» птиц и животных. Выступил даже доктор Самсон Дарк и сорвал гром аплодисментов, пропев жутким носовым голосом майнскую застольную, явно подражая Руди Вале.

— А теперь, — сказал Эллери, когда доктор уселся, утирая платком свои фальстафовские щеки, — мы переходим к pièce de résistence[Основное блюдо (фр.).], гвоздю нашей программы — сеансу, который проведет наш знаменитый спирит миссис Оливетт Браун. Подлинность гарантируется.

Мистер Гардинер немедленно поднялся и, сославшись на недомогание, попросил извинения и покинул гостиную. Однако минуту спустя он вернулся и печально заметил, что, по зрелом размышлении, тот, кто посвятил всю свою долгую жизнь миру Духа, может оказаться полезным при общении с потусторонними друзьями миссис Браун, хотя бы на тот случай, если понадобится изгонять их. И старый священник снова уселся и сложил руки, готовый ко встрече хоть с самим Сатаной.

Оливетт Браун не обращала на это внимания. Она была слишком занята, давая руководящие указания по оформлению сцены. Наконец всех рассадили за большой круглый стол, внести который распорядилась миссис Браун, почти в полной темноте, — так она распорядилась. Каждый молча держал за руку соседа. Сеанс начался.

Поначалу слышались и еле сдерживаемые смешки девушек, и ехидный шепоток Мариуса, но затем все умолкли, и воцарилась почти осязаемая тишина. Когда глаза привыкли к слабому освещению, все увидели, что Оливетт Браун сидит напряженно-прямо, вперив взгляд поверх их голов в темную глубину комнаты.

Так они сидели очень долго, так долго и так неподвижно, что поневоле начали напрягать слух. Вокруг стола все гудело от напряжения.

Внезапно мать Расти откинулась в кресле и застонала. После тишины звук этот был страшен, и у всех сидевших вокруг стола сжались руки.

Стон утих. Теперь она сидела молча, ссутулившись, с открытыми глазами. В слабом свете лицо ее казалось белой маской.

А потом она заговорила каким-то безжизненно-призрачным голосом, совсем непохожим на обычный ее голос, резкий и гнусавый.

— Я нахожусь в большом куполообразном пространстве, темном и не темном, ярком и не ярком, обволакивающем меня в бесконечно тянущемся во все стороны… Это как во сне, только четче, много четче…

И она продолжала в том же духе, описывая и не описывая, так что все с некоторым неуютом ощутили то, что она «видит», не получив ни малейшего представления о форме, цвете или размерах.

Вдруг она произнесла:

— Он подходит, он… Вижу его серое мерцание… Он подходит ближе… ближе. — Ее безжизненные интонации стали резче, она повысила голос. — Кто-то, кого я знаю. Узнаю, я узнаю… Смерть. Он мертв, это призрак… Я знаю его, знаю… Ближе… Кто он? Кто ты, кто ты? — Она издала вопль, от которого у всех душа ушла в пятки. — Джон! Это Джон… — И она упала вперед, на стол, с отвратительным звуком ударившись лбом.

Сеанс лопнул. Эллери рванулся к выключателю и достиг его одновременно с сержантом Девоу. Когда он обернулся, доктор Дарк пристраивал миссис Браун обратно в кресло, а Расти отчаянно трепала мать по восковым щекам.

— Не понимаю, зачем я ей это позволила. Она после этого всегда такая подавленная. Видит Бог, я ни во что это не верю, но она, похоже, сама себя гипнотизирует. Мама! Мама!

— Позвольте мне, — сказал доктор Дарк. — Артур, придвинь сюда это кресло. Нужно ее уложить, чтобы ноги были выше головы. Она в обмороке, только и всего. Хотя шишка на лбу останется… Пожалуйста, кто-нибудь, откройте окна пошире. Нам понадобится много свежего воздуха.

Пока доктор приводил в чувство миссис Браун, Эллери подошел к Джону, который одиноко стоял в уголочке со странным выражением лица.

— Джон, этот ее вопль под конец тебя, наверное, здорово расстроил. Встретиться с собственным призраком при жизни, каково?

Джон спокойно ответил:

— Интересно. Интересней, чем ты думаешь.

— Как это понимать?

Джон с улыбкой покачал головой. Он внимательно смотрел на мать Расти.

В то мгновение, когда она открыла глаза, Джон шагнул вперед.

— Мама Браун, как вы узнали?

— Что? — слабым голосом спросила она. — Ох, Джон. У меня голова болит. Что произошло?

— Ты, мама, впала в транс, — сказала Расти, — и говорила, что видишь кого-то, кто к тебе приближается — призрак или что-то, вроде мертвец, а потом ты назвала его Джоном и упала в обморок.

— Да? — сказала мать. — Джон — мертвец? Глупости какие! — Она потрогала голову. — Не помню. Никогда ничего потом не помню.

— Как вы узнали? — повторил Джон.

— Перестань говорить загадками, — сердито сказала Расти. — Что мать узнала?

— Это знает только еще один человек, — сказал Джон миссис Браун. — Кстати, не из присутствующих. Поэтому я еще раз спрашиваю вас, мама Браун: как вы узнали?

Она посмотрела на него туманным взором.

— Хоть бы голова прошла. Я ничего не понимаю, что вы говорите.

— Прекрати, Джон, — резко сказал Крейг. — Миссис Браун не в том состоянии, чтобы приставать к ней.

— Правильно, Артур, — сказал Джон, не переставая улыбаться. — Извините, мама Браун. Не хотите ли пойти наверх отдохнуть? Кстати, неплохо бы всем нам пойти — освежиться или прилечь на часок-другой. Сегодня ведь мы полночи спать не будем.

Уловив удивленные взгляды собравшихся, Джон ухмыльнулся.

— Зачем ждать рассвета? В час колдунов я, в полную противоположность Золушке, превращаюсь в принца, помните? Поэтому сразу же после полуночи, как только мне исполнится двадцать пять, я намерен просить мистера Пейна официально зачитать завещание моего отца, по которому я сменю тыкву на королевскую карету. А потом мистер Гардинер сочетает нас с Расти браком — в счастии и несчастии, в радости и в горе.

— У тебя получается так романтично, — Расти фыркнула.

Он поцеловал ее.

— И наконец, я раскрою ту великую тайну, которую обещал раскрыть.

— Ей-богу, об этом-то я и позабыл, — сказал Крейг, а Эллери подумал: «Ей-богу, и я тоже». — Джон, и что же ты такое прячешь в рукаве?

— Узнаешь после брачной церемонии, Артур, как и все прочие. Так соберемся здесь за четверть часа до полуночи?

Эллери оставался в гостиной, пока остальные не разошлись. Он прошелся по ней, заглядывая во все углы.

— Ищете двенадцатую коробочку, мистер Куин? — Это был сержант Девоу, он заглянул из холла.

— Что-то вроде того, сержант. Похоже, все напрочь про нее забыли.

— Только не я. Весь вечер подкарауливаю. — Сержант покачал головой. — Здесь ее нет.

— Опять у кого-нибудь в спальне, я полагаю.

Но прошло десять минут, а они все так и ждали, когда кто-то сбежит по ступенькам с коробкой.

— Допустим, что это все. — Сержант Девоу криво улыбнулся. — Но только если он остановится на одиннадцати, тут будет что-то не так.

Эллери не улыбнулся в ответ.

— Она, сержант, появится до полуночи — и этого я очень опасаюсь.

Он взял свой экземпляр книги Джона и пошел наверх.

Девятнадцать предметов в одиннадцати коробках за одиннадцать вечеров.

Эллери безостановочно курсировал по комнате и остервенело курил.

Сегодня будет еще одна коробка, и ряд из двенадцати будет завершен. Это означает как минимум еще один предмет. Следовательно, минимум двадцать предметов.

Здесь разгадка? Число 20? 20…

Он вернулся к маленькому письменному столу, где лежал его список из девятнадцати предметов. Вол… Дом… Верблюд… Но он покачал головой. Он уже сотню раз обращался к этому списку в поисках общего знаменателя. Чем дольше он искал, тем больше убеждался в том, что какая-то связь существует. И тем менее постижимой она казалась.

20…

Это число дразнило его. Было в этом числе что-то такое, давно позабытое… Знал когда-то… Где-то читал… «Двадцать вопросов» — игра такая! Нет, пет. А если рассмотреть ряд из двадцати предметов через игру в вопросы-ответы? Нет, так можно определить сами предметы, но это не то 20…

И тут он вспомнил.

Числа группируются по пять; по пальцам на руках и на ногах. Три основных шкалы в пятеричном счислении — это, следовательно, по пять, по десять и по двадцать. Группировка предметов по двадцать сохранилась в английском понятии «score» и во французском — «quatre-vingt», что означает «восемьдесят», а буквально «четыре по двадцать». В тропических странах двадцатеричное счисление было когда-то в большом ходу, поскольку в жарком климате люди ходили босые, и перед ними всегда были пальцы не только на руках, но и на ногах. Некоторые мексиканские аборигены до сих пор считают до «человека целиком», после чего начинают счет заново. Одно из подразумеваемых доказательств того, что гренландцы — выходцы из тропиков, — это наличие у них двадцатеричной системы счисления.

20… и 12. Системы счета?

Эллери уныло уставился на свой список. Все это было очень правильно, очень интересно, но не имело абсолютно никакого значения. Он ни в малейшей степени не понимал, как это можно применить к предметам, полученным Джоном.

Он вытряхнул из трубки пепел и удрученно опустился в кресло. Ощущая колоссальную умственную усталость, он взял подарочное издание книги стихов Джона и раскрыл его.

ДЖОН СЕБАСТИАН

ПИЩА ЛЮБВИ

Находит пищу в музыке любовь, —

Играйте же, играйте, музыканты…

«ДВЕНАДЦАТАЯ НОЧЬ»

«ЭЙ-БИ-СИ ПРЕСС»

НЬЮ-ЙОРК, 1930

И тут же выпрямился в пароксизме радости, как если бы ему вдруг даровали откровение свыше.

Он случайно открыл книгу на титульном листе. Там-то оно и было — там-то оно и было, и стрелой промчалось со страницы сквозь глаза к какой-то забытой кладовочке в мозгу, отпирая ее со скоростью света.

Эллери жадно копался в памяти, процеживал, расчленял — и наконец перед ним раскрылась истина в ее прекрасной простоте. Он ощутил какое-то унижение. Почему же он не понял всего давным-давно? Ведь тут не было ничего эзотерического, ничего фантастического.

«Вот в чем моя беда, — подумал он. — Всегда жертвую очевидным в пользу малопонятного».

Ведь все было так ясно. Вол, дом, верблюд, дверь… Все двадцать. Да, «двадцать» — то самое число. Относительно этого интуитивно он был прав с самого начала.

За размышлениями ему вдруг пришло в голову, что еще предстоит отыскать последний, еще не полученный, двадцатый предмет. Он в уме пробежался по воображаемому списку.

И сердце у него сжалось, и он похолодел.

Двадцатый подарок, двадцатый предмет — это ведь будет…

Он выронил подаренную книгу, безумно посмотрел по сторонам и вылетел из спальни.

Сержант Девоу околачивался на площадке.

— Что случилось, мистер Куин?

— В спальню Джона!

Сержанту, несмотря на его массивность, удалось добежать до дверей комнаты Джона одновременно с Эллери. Девоу с размаху ткнул в дверь плечом, и она с треском раскрылась.

Во всем коридоре стали открываться двери. Из них выбегали люди.

Эллери медленно вошел в комнату Джона. Сержант Девоу стоял в дверном проеме, широко расставив ноги и делая судорожные глотательные движения.

Расти вскрикнула — один раз.

Джон сидел спиной ко входу, без пиджака, в кресле, за письменным столом. Голова его лежала на крышке стола рядом с левой рукой. Правая, забинтованная рука свесилась вниз.

На его белой рубашке, сзади, прямо под левой лопаткой, расцветал ярко-красный цветок с полураспустившимися лепестками.

Из середины цветка торчала рукоятка ножа.

— Сержант. Позовите доктора Дарка.

Толстый врач вошел в спальню. В его полном лице не было ни кровинки.

— Доктор, постарайтесь не оставлять ваших отпечатков на столе и на его одежде.

Некоторое время спустя доктор Дарк выпрямился. Он выглядел озадаченным и испуганным.

— Джон мертв.

— Теперь отойдите, пожалуйста. Сержант, позвоните лейтенанту Луриа. Я останусь здесь… Нет, мистер Крейг, нет. Будет намного лучше, если вы побудете с Расти. Возможно, всем будет легче, если я запру дверь до прихода лейтенанта.

В коридоре молился мистер Гардинер.

Оставшись с трупом один на один, Эллери попытался собраться с мыслями.

Поздновато скорее всего.

Тыльной стороной ладони он дотронулся до шеи, уха, щеки Джона. Все еще теплые. Как при жизни. Если бы из спины не торчал нож, Джона можно было бы принять за спящего.

«Если б только я понял смысл этих подарков хоть на пять, десять, пятнадцать минут пораньше!» — подумал Эллери.

И тут он впервые увидел карточку. Джон лежал лицом на ней, как будто читал ее в тот момент, когда ему в спину вонзили нож. Эллери обернул пальцы носовым платком, ухватился за уголок карточки и вытащил ее — пока не стал виден текст. Брать карточку он не стал.

Это была точно такая же карточка, как одиннадцать предыдущих — белая, прямоугольная, с надписью в стихах:

В двенадцатый Святок вечерок Шлю тебе, мой голубок, К и н ж а л смертоносный — последний мой дар И в жизни твоей последний удар.

Кинжал. Вот и двадцатый предмет. Это следовало предвидеть.

Теперь все было ясно. «Последний удар…» Да, да, все сходится.

«Беда в том, — безрадостно подумал Эллери, — что все уж слишком сходится».

Сходится настолько, что надо было быть безумцем, чтобы принять все это за правду.

Когда сержант Девоу вернулся в спальню, Эллери оставил его при покойнике, а сам поспешил вниз.

В гостиной были все, кроме мистера Гардинера, Расти Браун и ее матери.

— Я дал Расти успокоительное, и она прилегла у себя в комнате, — пробормотал доктор Дарк. — С ней миссис Браун и достопочтенный.

Эллери кивнул. Лица у всех были ошеломленные.

— Нож, — сказал он. — Полагаю, что все вы его видели. Это что-то наподобие старинного кинжала с рукоятью, украшенной полудрагоценными камнями. Он из этого дома, мистер Крейг?

Крейг покачал головой. Он как-то резко постарел. Выпрямившись, он сидел в кресле, в некотором отдалении от других. Губы его, прикрытые бородой, были плотно сжаты. Похоже, ему стоило немалых усилий держать себя в руках.

— Никто не узнает кинжал?

Никто не ответил.

Эллери пожал плечами.

— Ладно, это работа для Луриа. Нас касается то, что это был последний удар. — Он повторил стихи на карточке. — Номер двадцатый. Завершает всю серию.

Эллери замолчал. С какой стати ему было посвящать их в то, что теперь ему известен смысл подарков? Он не мог систематически довести дело до конца — не мог сказать им, что подсказки в стихах, тот смысл, который раскрывался в них, как в едином целом, — то есть вся схема преступления, — складывались в несколько однозначную картину, что обвиняющий перст можно было направить только в одного из них. Он не мог признать отсутствия альтернативы. Он не мог сказать: «Это неопровержимо доказывает вину вот этого человека».

Ибо принять этот единственный вывод — значило счесть указанного человека полным идиотом. «А этого не может быть, — угрюмо сказал Эллери сам себе, — поскольку природа этого преступления такова, что задумать его мог только умный человек. Одно с другим не сочетается. Разве кто-нибудь, способный построить такую хитроумную схему, стал бы все это делать лишь затем, чтобы навести подозрение на самого себя? А ведь именно к этому и вели все подсказки».

Непостижимо. И поэтому надо было молчать.

В этом деле с самого начала было три жертвы: Джон, тот, на кого указывали подсказки, и сам Эллери. Желанным результатом, разумеется, была смерть Джона. Роль, отводимая Эллери, заключалась в том, дабы он, подобно послушной ищейке, следовал за подсказками и дал себя провести — чтобы под конец, придя к якобы совершенно неопровержимым выводам, он обвинил в убийстве Джона совершенно невиновного человека.

Весь хитроумный план, с рождественскими коробочками, их содержимым, подсказками в виршах, имел только одну цель: возложить ответственность за убийство Джона на невиновного. Такая подставка была умна и еще в одном отношении: у Эллери были основания полагать, что этот невиновный имел, теоретически говоря, весьма сильный побудительный мотив к такому убийству. А когда все улики указывают на него, да еще, прямо как по заказу, появляется мотив — тут уж обвинение в убийстве становится просто неопровержимым.

«Нет, — сказал сам себе Эллери. — Остается только отказаться от игры, предложенной настоящим убийцей. Тот, на кого указывали подарки, — это не тот, кто воткнул нож Джону в спину. Это сделал тот, кто на самом деле изготовил подарки, сочинял стихи и подбрасывал коробочки». Возможно, храня молчание, Эллери удастся спровоцировать преступника…

Прибыл лейтенант Луриа с группой специалистов, и это рассеяло всеобщую апатию. Лейтенант говорил очень мало: за него говорило выражение лица. Он незамедлительно поднялся наверх.

Луриа был в ярости. Он настоял на том, чтобы очистили весь верхний этаж, так что мать и дочь Брауны вкупе с мистером Гардинером были вынуждены покинуть спальню Расти. Потом прибыл судебно-медицинский эксперт, доктор Теннант, и тоже на некоторое время отвлек внимание лейтенанта. Всем пришлось ждать в гостиной — ошеломленным, опечаленным, терзаемым чувством вины. Общее несчастье объединило их. Издатель Фримен и Пейн выглядели прямо-таки больными. Эллери понимал, о чем они сейчас думают. Если лейтенант Луриа узнает, как с ними хотел поступить Джон…

Троих слуг тоже загнали в гостиную, где они обособились в дальнем уголке.

Сам Эллери потерял счет времени. Он сидел в кресле сгорбившись, как и все прочие, грыз ногти и сам себя спрашивал, что происходит наверху.

Ожидание было бесконечным.

И во время этой бесконечности со стороны холла раздался веселый голос:

— Ровно без четверти двенадцать. Что это за машины у входа? Привет всем!

Произошло нечто любопытное.

Разом вздрогнули четырнадцать тел. Четырнадцать голов повернулись разом, будто кто-то дернул за веревочку. Четырнадцать пар глаз расширились от изумления и ужаса.

Расти вскочила и, хватаясь за горло, попыталась что-то сказать.

Ее мать завизжала:

— Призрак! Призрак!

Затем все шесть женщин грохнулись в обморок.

У высокой фигуры в дверях была забинтована правая рука.

Это был Джон.

Джон клокотал.

— Конечно же, я могу доказать, что я — это я! Подобной чепухи…

Он начал безумно озираться, но тут взгляд его упал на собственную правую руку, и он с торжествующим видом поднял ее.

— Вот! Самое несомненное доказательство. Я в пятницу вывихнул запястье, так ведь? У кого есть ножницы? Доктор Сэм, снимите мне бинты!

Доктор Сэм поднялся и молча разбинтовал руку Джона, который в течение этой процедуры гневно, презрительно и гордо смотрел на Эллери — так смотрит обиженная скаковая лошадь. Открылось смазанное йодом, распухшее запястье.

— Это ваша работа, доктор Сэм? — спросил Джон.

— Определенно. — Доктор Дарк посмотрел на Эллери и поспешно добавил: — То есть определенно, что очень похоже.

— О, господи, — простонал Джон. — Посмотрите, это же вывихнутое запястье, не так ли?

— Да, скорее всего…

— А я вывихнул его в пятницу! Загляните к брату под бинты, лейтенант. Увидите, что там ничего нет. Его правое запястье в полном порядке!

— Эту новость я хотел приберечь, — пробурчал лейтенант Луриа. — Доктор Теннант снял бинт. По его словам, никаких признаков недавнего вывиха, опухоли нет, и йодом, как у вас, не смазано.

— Ну вот, — Джон посмотрел на Эллери прямо-таки убийственно. — Доволен?

— Не совсем, — сказал Эллери. — И вот почему. Ты утверждаешь, что ты Джон Первый. Так?

— Так!

— И ты утверждаешь, что ты, Джон Первый, скакал в пятницу по снегу, свалился с лошади и вывихнул запястье. Так?

— Да, так!

— А теперь ты предъявляешь это вывихнутое запястье, тогда как у твоего брата никакого вывиха нет. Пока все верно?

— Абсолютно!

— Ну и что ты этим доказал? То, что требуется доказать — что ты Джон Первый, — так и остается твоим утверждением. Разве не ясно, что вопрос не в том, кто из вас вывихнул запястье, а в том, вывихнул его Джон Первый или Джон Третий. Ты доказал, что ты действительно тот брат, которого сбросила лошадь. Но мы все еще не знаем, кто ты такой.

Джон резко сел, но потом поднял голову.

— Отпечатки пальцев! Отпечатки не врут! Скажите, доктор Сэм, ведь у нас с братом будут разные отпечатки?

— Да. Отпечатки близнецов похожи, но всегда имеются легко обнаружимые различия.

— Прекрасно, — запальчиво сказал Джон. — Тогда снимите отпечатки с меня, с него и…

— И что? — с грустью спросил Эллери. — Сравнить их? Что же, отличия обнаружатся, но вопрос-то останется — какие отпечатки принадлежат Джону Первому, а какие — Джону Третьему?

— Но моя квартира в Нью-Йорке… — Джон запнулся. — Моя спальня наверху…

— И тут, и там будут отпечатки вас обоих. — Эллери кивнул. — И невозможно сказать, какие кому принадлежат. Ты ведь сам говорил нам, что вы с братом жили вместе в Нью-Йорке несколько месяцев, да и здесь, после приезда на Рождество, пользовались одними и теми же вещами. Тебя когда-нибудь арестовывали по подозрению в уголовном преступлении?

— Разумеется, нет, — с негодованием ответил Джон.

— А брата?

— Насколько я знаю, нет.

— Какое-нибудь правительственное ведомство снимало с тебя отпечатки? Вообще, кто угодно? По какой угодно причине?

— Нет.

— А с брата?

Джон задумался.

— Он об этом не упоминал.

— В тех документах, которые он, по твоим словам, привез с собой — свидетельство о рождении и прочее, — в них есть отпечатки, младенческие, например, или отпечатки ступни?

Джон покачал головой.

Доктор Дарк в унисон покачал своей.

— В 1905 году у новорожденных, мистер Куин, отпечатков не брали.

Эллери вздохнул.

— Тогда отпечатки пальцев нам не помогут. Хорошо бы найти какой-нибудь принцип… Операции! Джон, тебе когда-нибудь делали операцию?

— Нет.

— Да! — сказал доктор Дарк. — Я собственноручно удалил Джону — нашему Джону — гланды, когда ему было пять лет. Лейтенант, если вы не против…

— Если вы мне скажете, кто есть кто, я вам разрешаю его хоть наизнанку вывернуть, — устало сказал лейтенант Луриа.

Доктор Дарк устремился к Джону, на ходу извлекая из жилетки узенький врачебный фонарик.

— Открой рот и высунь язык.

Он прижал фонариком язык Джона, и лицо его расплылось в улыбке облегчения.

— Никаких гланд. Это и вправду наш Джон!

— Слава Богу! — сказал Артур Крейг, утирая лицо.

— Минуточку, — сказал Эллери.

— Что еще! — прокричал Джон.

— Лейтенант, судебный медик еще там, наверху?

— Закончил, но еще не ушел.

— Спросите у него, есть ли у покойника гланды?

Луриа произнес нечто не вполне пристойное и выскочил. Через три минуты он вернулся.

— Там тоже нет гланд.

Все снова принялись грызть ногти.

— Лейтенант, а шрамы от операций, родимые пятная и прочее есть? Что говорит Теннант?

— При поверхностном осмотре ничего такого не обнаружено.

— Джон, а у тебя что-нибудь подобное есть?

Джон пробормотал:

— Не имею счастья.

— Начнем сначала. — Эллери глубоко задумался. — Конечно же! Зубы. Ваши дантисты — то есть дантист Джона Первого в Нью-Йорке или Джона Третьего в Айдахо, — могут в пять минут все решить.

— Мне зубы не лечили, — загробным голосом сказал Джон. — Так, иногда, профилактический осмотр. Разве что у брата…

— Тоже нелеченые, — столь же глухо сказал лейтенант. — Теннант ему и в рот заглядывал.

— Естественно, — с хмурой миной произнес доктор Дарк. — У моего Джона с самого младенчества были исключительно здоровые и крепкие зубы. Неудивительно, что у его брата тоже. У идентичных близнецов строение зубов одинаковое.

— И группа крови тоже одинаковая, я полагаю? — негромко спросил Эллери.

— Да.

— Строение костей, размеры черепа?

— Настолько сходные, что если в Айдахо или еще где-нибудь и найдется рентгенограмма Джона Третьего, все равно по ней не определить, кто есть кто. С нашей стороны, насколько мне известно, никогда не было надобности делать рентген.

Наступила тишина. Нарушил ее, как ни странно, Дэн З. Фримен.

— Позвольте внести предложение… Помимо отпечатков пальцев, самый очевидный способ различить двух похожих людей — сверить их почерк. Скажите, доктор, воздействие внешних факторов существенно сказывается на почерке?

— Пожалуй, мистер Фримен, хоть мы и не очень знаем, как такое различие сказывается у близнецов.

— Почему бы в таком случае не сравнить их почерки? Должно же сохраниться достаточно образцов почерка каждого из братьев до того, как они встретились, — сказал издатель. — И этому Джону достаточно всего лишь…

— …что-то написать с распухшим запястьем, вроде тех каракуль на дарственных книгах? — Эллери покачал головой. — Когда один брат не может писать из-за трупного окоченения, а другой — из-за, так сказать, окоченения нетрупного, вряд ли сверка почерков даст удовлетворительный результат, по крайней мере, в ближайшее время. А я жажду добиться определенности уже сегодня. Тому есть множество причин, главную из которых зовут Расти Браун.

— Мне уже все равно, Эллери, — сказала Расти. — Я сейчас так себя чувствую…

— Да? — Джон сверкнул глазами в ее сторону. — Как же ты себя чувствуешь, Расти? Я полагаю, что ты тоже не веришь мне!

— Братья Себастианы однажды решили одурачить меня, и им это удалось. Помнишь, сам об этом с какой гордостью говорил недавно? — Расти полыхнула глазами в ответ. — Я не могу ни верить, ни не верить тебе. Я просто не знаю. Пока я не…

Джон процедил сквозь зубы:

— Ты хочешь сказать, что передумала? Отменяешь свадьбу?

— Этого я не говорила. И я не намерена обсуждать такие личные вопросы в присутствии такого множества людей. К тому же я в полной растерянности. Не знаю, что и думать. Оставь меня в покое!

Расти зарыдала и выбежала из комнаты.

— Оставьте ее в покое! — воскликнула Оливетт Браун и выбежала вслед за дочерью.

— Ты… дублер! — воскликнула Вэл Уоррен и выбежала вслед за Оливетт.

Мистер Гардинер ничего не сказал, по тоже вышел.

Лейтенант Луриа злобно оглядывал каждого выходящего, и его бессилие внушало страх. Эллери похлопал его по плечу.

— Успокойтесь, лейтенант. Пока у него рука не поправится, нам никуда не продвинуться, и лучше с этим примириться.

Он посмотрел на Джона, который с холодно-отрешенным видом наливал себе огромную порцию виски.

— Интересно, Джон, быстро ли пойдет выздоровление? Если ты — Мальчик Номер Раз, как ты утверждаешь, то мы будем свидетелями рекордно быстрого заживления вывиха. Но если ты Джон Третий, переодевшийся Джоном Первым, то меня ничуть не удивит, если у тебя начнется целая полоса всяких происшествий, каждое из которых будет препятствовать выздоровлению.

— Между нами, мистер Куин, все кончено — капут! — сказал Джон. — Настоящим уведомляю, что порвал с вами дипломатические отношения. Развлекайтесь своими головоломками в другом месте. Тьфу на тебя, и во веки веков! — И он, не сморгнув, осушил шесть унций виски.

Эллери принял философический вид.

— Однако, лейтенант, со временем вся путаница с установлением личности разрешится. И тогда…

— Знаю, — сказал Луриа. — Тогда-то и начнутся мои неприятности. Знаете, Куин, что я думаю об этом деле?

Эллери покосился на Эллен, которая сидела рядом с дядей, застыв как мумия.

— А вы можете сказать это в присутствии дамы?

— ЧЕРТАЛЫСОГОСДЬЯВОЛОМНЕТ!! — взревел Луриа и с шумом вылетел из гостиной.

Из дома Крейга гостей не выпускали еще тридцать шесть часов. Меняющиеся группы полицейских допрашивали всех по очереди, снова и снова, пока и у измученных подозреваемых, и у самих следователей ум за разум не зашел от усталости. Луриа гонял всех, включая себя, без всякого снисхождения. Но все-таки лейтенанту, сделавшемуся совсем похожим на висельника, пришлось их всех отпустить.

Эллен попрощалась с Эллери, когда тот, вконец опустошенный, сидел за баранкой своего «дузенберга» в подъездной аллее крейговского дома. Еще давно он предложил подвести ее до Уэлсли, но она отказалась.

— Мне жаль, что все так неудачно вышло, Эллери, — заметила Эллен.

— Я вас понимаю.

Тут Эллен улыбнулась, как Мона Лиза, и сказала:

— Неужели?

Эллери проехал полпути до Манхэттена, прежде чем понял, что она имела в виду.

Начальник полиции Девоу весил 300 фунтов. Эллери понадобилось напрячь все воображение, чтобы под слоями жира разглядеть стройную фигуру того сержанта Девоу, которого он знал. Лицо тоже было почти неузнаваемым.

— Слегка изменился, да, мистер Куин? — тоскливо спросил Девоу.

— Как и все мы.

— Вас-то я сразу узнал бы. Вы форму сохранили.

«Только не в самом главном», — подумал Эллери…

Везде все изменилось. На своем автомобиле с откидным верхом образца 1957 года он въехал в совсем незнакомый город и доехал до ветшающего, облицованного мрамором здания, построенного, очевидно, Управлением общественных работ. На стоянке были счетчики, стоянка свыше тридцати минут запрещалась, а вокруг возвышались административные здания. Все это было так же похоже на Элдервуд, который он посетил в 1929 году, как цветной телевизор на старый детекторный приемник миссис Янссен.

Ощущение было не из приятных. Это почувствовал и начальник полиции Девоу. В его большом удобном кабинете они немного поболтали — о карьере Девоу, о росте Элдервуда, преступности среди несовершеннолетних, радиоактивных осадках, нереальности задач, поставленных перед гражданской обороной, о новой Всеамериканской автостраде, о спутнике Земли — даже о лейтенанте Луриа, который, по словам Девоу, ушел из полиции штата через несколько лет после фиаско в деле Себастиана и занялся страховым бизнесом где-то на Старом Западе. Но разговор был нервозным, они перескакивали с одной темы на другую, так и не могли ни за что зацепиться. После третьей неловкой паузы Девоу внушительно поднялся и предложил посетить подвал. Эллери готов был заключить его в объятья.

— Знаете, у меня просто голова идет кругом, — сказал гигант, спускаясь по бетонным ступеням. — Вы ведь жутко знамениты, мистер Куин. Бьюсь об заклад, что нет такой вашей книги, которую я не читал бы.

— Принимаю пари, хотя обычно в такие игры не играю.

— Что? Ну, назовите книгу, а я вам о ней расскажу.

— «Загадка Двенадцатой ночи».

— Двенадцатой?.. Ого, этой я не знаю. Не читал. Вы написали о деле Себастиана'?

— Вы ее не читали, — угрюмо сказал Эллери, — потому что я ее не писал.

— Разгадать не смогли, да? — Девоу расхохотался. Когда он смеялся, его необъятные телеса ходили ходуном. Эллери почувствовал легкую тошноту.

— Да, вроде того.

Девоу посмотрел на него с неожиданной проницательностью.

— Это здесь.

Деревянную крышку уже отвинтили. Девоу включил верхний свет, и Эллери принялся внимательно разглядывать.

Да, вот они — как бы окаменелые остатки неудачи его молодости. Все прекрасно сохранилось, будто и не прошло двадцати семи лет. Маленький вол из сандала… кукольный дом… кинжал с драгоценными камнями на рукоятке… А вот и пачка белых карточек. На верхней налип кусочек засохшей аптекарской резинки. Кто-то перевязал стопку веревочкой, чтобы не рассыпалась… И черная записная книжка.

Черная книжка?

Дневник!

Он совсем забыл о своем дневнике.

Эллери выхватил его из ящика. На нем лежал густой слой пыли. Эллери нетерпеливо раскрыл его. Молодой почерк сразу бросился ему в глаза… Его собственный почерк более чем двадцатипятилетней давности. Лейтенант Луриа конфисковал дневник, и Эллери его так и не вернули.

И вот он здесь.

Эллери с нежностью положил пыльную реликвию обратно в ящик.

— Шеф, а не мог бы кто-нибудь из ваших людей положить это мне в багажник?

— Сию секунду.

— Я даже не могу вам сказать, как много это для меня значит.

— Конечно, мистер Куин. Я понимаю.

И на мгновение у Эллери возникло теплое чувство, что гигант действительно все понимает, и единственный раз за этот день он ощутил какую-то близость к Девоу.

Повинуясь безотчетному чувству, он поехал по незнакомым улицам в сторону старого дома Крейга. Он дважды проехал мимо этого места, так и не узнав его. В третий раз он сверился с уличным указателем и убедился, что находится там, где надо. Но дома Крейга не было. Не было и леса за ним. Не было и величественных лужаек. На месте всего этого протянулись десятки одинаковых домиков с желтой, красной и пурпурной отделкой, похожих на музыкальные автоматы. У каждого домика сзади размещался маленький гараж и крохотная игровая площадка, спереди — газончик размером с почтовую марку, сверху — телевизионная антенна. На каждый участок приходилось по одному чахлому деревцу. Эллери развернулся и поехал в Нью-Йорк, чувствуя себя постаревшим.

В ходе обычных отношений автора и издателя Эллери довольно часто встречался с Дэном З. Фрименом на протяжении трех десятилетий. Но сегодня, когда издатель встал из-за стола, чтобы поздороваться, Эллери внезапно понял, что по-настоящему он Фримена за это время и не видел. «Похоже на иллюстрацию к эйнштейновской теории относительности, — подумал он, — два поезда едут рядом по параллельным рельсам в одном направлении и с одной скоростью, и пассажир, едущий в каждом из них, готов присягнуть, что оба они стоят на месте. Просто не с чем сопоставить, если не поглядеть в противоположное окно и не увидеть, как мимо проносится земля».

Точку отсчета для сравнения дал ему старый дневник с его впечатлениями двадцатисемилетней давности об участниках рождественских праздников, включая и Фримена. Теперь перед ним был пожилой человек с редкими седыми прядями, прилегающими к лысой голове; карие глаза, бывшие когда-то прекрасными, прекрасными и оставались, но окружены они были, словно драгоценные камни в музее, пожухлыми складками плоти; хрупкие плечи ссутулились, вся фигура несколько погрузнела, жесты замедлились — и смотреть на это было почти больно.

Эллери самому себе задал невеселый вопрос: как он выглядит в глазах Фримена?

— Нет, Дэн, на сей раз мы не будем говорить о нашей взаимной заинтересованности в бестселлерах, — сказал Эллери с улыбкой. — Во-первых, потому что новая книга идет с большой натугой — будто на карачках ползет по раскаленной пустыне; во-вторых, потому что со мной произошло нечто примечательное. Помпишь, как мы зимой двадцать девятого — тридцатого года встречали Рождество и Новый год в доме Артура Крейга?

Издатель тут же замер, как стоп-кадр в фильме. Затем он возобновил движение и еле слышно сказал:

— Чего ради ты об этом вспомнил? Я много лет не вспоминал.

— По правде говоря, я тоже, — сказал Эллери. — Но вчера, помимо моей воли, произошло нечто, напомнившее эти две недели, и я призадумался. Ты же знаешь, Дэн, как у меня голова устроена, — как только в нее влезает какой-то вопрос, я тут же начинаю трепать его со всех сторон. Во мне вдруг пробудилось дикое любопытство относительно тех, кто тогда гостил у Крейга. Наверное, это глупо, но, пока я не удовлетворю это любопытство, я ни на что другое не способен. Ты что-нибудь знаешь, как они?

Издатель испытующе на него посмотрел, а потом нажал один из рычагов селектора и пролепетал: «Гарриет, к телефону не вызывать и нас не прерывать», — и заговорил. Говорил он больше часа.

Джон Себастиан, едва дождавшись, когда были улажены все юридические формальности и он вступил в права наследства, тут же уехал из Соединенных Штатов. Молодой миллионер купил виллу на юге Франции, возле Канн, и более не возвращался. Поначалу шли разговоры о каких-то сногсшибательных вечеринках, баснословных женщинах, сомнительных похождениях; но это, очевидно, была преходящая фаза. Он перебесился и зажил тихо, изредка принимая у себя немногих друзей, раз водя вьюрков и пополняя коллекцию живописи через агентов в Париже, Лондоне и Нью-Йорке. Насколько известно Фримену, Джон так и не женился.

— Да, стихи он печатал, — сказал Фримен, — но не у меня и вообще не в Штатах, а в Париже. Три-четыре небольших томика по-французски. После войны я слышал, что Джон так и живет на своей вилле, живой и невредимый. Поговаривали, что он сотрудничал с нацистами, но я не знаю, насколько это верно. Определенно, французы ему после войны не доставляли неприятностей. Насколько мне известно, он до сих пор там живет. От него я уже больше десяти лет ни единой весточки не получал.

— Эллен Крейг?

— В ту пору мне казалось, что у тебя с ней что-то наклевывается, — издатель рассмеялся. — Разве вы связь не поддерживаете?

Эллери покраснел.

— Всего несколько месяцев. Потом Эллен закончила Уэлсли, и мы упустили друг друга из виду. Где-то я слышал, что она вышла замуж…

— Эллен вышла замуж за толкового паренька из госдепартамента, — сказал Фримен. — Ты представляешь себе, что это за жизнь — через каждые два-три года перебираться из одного посольства в другое, которые как маленькие островки домашней жизни в океане незнакомых людей и мест. У нее пятеро детей, все уже взрослые. По последним сведениям, она с мужем где-то в Африке. Я встречался с ней два года назад, когда ее муж вернулся в Штаты поднабраться сведений об Африке перед переводом туда. Весьма солидная и сдержанная особа — настоящая супруга дипломата.

«С этим все ясно», — подумал Эллери и спросил о Расти Браун. По словам Фримена, Расти закрыла мастерскую на Мэдисон-авеню во время кризиса, когда мода на «Творения Расти Браун» схлынула. После этого Фримен не имел никакого представления о том, что сталось с Расти Браун, пока много лет спустя не посетил Голливуд по вопросу каких-то авторских прав и не столкнулся с ней на каком-то сборище в Беверли-Хилле. Она жила в Лос-Анджелесе и была вполне преуспевающим художником по интерьерам. Она сменила четырех мужей, детей так и не завела, и произвела на Фримена впечатление отчаянно несчастной женщины. Насколько ему известно, она и теперь живет на Побережье. Он понятия не имеет, что сталось с ее матерью. Расти о ней не упоминала, а Фримен не спрашивал.

— Кстати, она больше не называет себя Расти, — с улыбкой сказал издатель. — Иоланда — и точка.

Достопочтенный мистер Гардинер также относился к той группе, о которой Фримен ничего не знал.

— Вряд ли он жив еще. Ему было бы уже за сто.

Доктор Самсон Дарк скончался в 1935 году от коронарного тромбоза.

Не было в живых и Роланда Пейна. Он покончил с собой в конце тридцатых годов по причине, которую никто не смог установить. Записки он не оставил, а всего за несколько минут до того, как застрелиться прямо за письменным столом, он с присущей ему учтивостью обсуждал завещание с клиентом.

— Помню, спустя много лет я разговаривал о смерти Пейна с его сыном, литературным критиком. Уэнделл ни малейшего понятия не имел о причинах, побудивших отца покончить с собой. Эта тема была ему крайне неприятна, и я оставил ее.

— Но тебе-то причина ясна, — сказал Эллери.

— Не до конца.

— Женщина, конечно же.

Фримен пожал плечами.

— Не исключено. Пейн был одним из тех благообразных лицемеров, которые днем ведут безупречную жизнь, а ночью втихую грешат в укромном уголке. Скорей всего ему грозил какой-то скандал на половой почве. Он не мог пережить разоблачения и предпочел легкий выход.

Валентина Уоррен вышла за Мариуса Карло. Брак этот оказался весьма бурным и закончился шумным бракоразводным процессом. Никто из них не вступил в новый брак, и никто из них не преуспел в профессиональном плане. Валентина переросла амплуа инженю и перешла на характерные роли. Главным источником ее дохода так и остаются летние разъездные спектакли. Время от времени она появляется на Бродвее в маленьких ролях или участвует в телевизионных спектаклях. У Мариуса плохонькая музыкальная школа в Чикаго. Он живет с пожилой балериной, которой вполне предан. Фримен побывал у них прошлой зимой в связи с книгой о музыке, которую Карло пытался заставить Фримена опубликовать.

— Надо ли говорить, что называлась она «Унисонарные песнопения на восемь церковных ладов», и текст был не менее устрашающим, чем название, — печально сказал Фримен. — Живут они на Петле, в квартире-студии, похожей на сарай. И выглядит эта квартирка как нечто, сляпанное Сальвадором Дали на исходе затяжного запоя. Определенно, более грязного места я не видел. Невероятно, но Артур Крейг еще жив.

— Но ему должно быть уже девяносто, если не больше, — недоверчиво сказал Эллери.

— Он упорный старикашка. Вцепился в жизнь как клещ.

Незадолго до того, как Джон Себастиан убыл из Соединенных Штатов, Крейг решил выйти из дела и предложил Фримену купить его типографию. Фримен выкупил ее для сына, который в то время был у Крейга в учениках. Несколько лет типографию Фрименов возглавлял старый служащий Крейга, пока Фримен-младший не набрался опыта и не принял дело в свои руки. Теперь, под руководством сына Фримена и при дружеском присмотре отца, типография оставалась столь же великолепной, какой ее сделал Крейг. Они со вкусом, изобретательностью и мастерством выпускали ограниченные и подарочные издания классики.

Одновременно с продажей типографии Крейг продал свое элдервудское поместье, ликвидировал и другую недвижимость и уехал с Востока. Он обосновался в Сан-Франциско и поныне живет там. Фримен как-то написал ему и даже, в память о старых временах, выслал несколько образцов новой продукции типографии, но Крейг на письма не отвечал и за книги не поблагодарил.

— Он зачудил на старости лет, — сказал издатель. — Живет в жуткой развалюхе, сам себе готовит, одевается как отшельник и прочее, несмотря на то, что у него должен быть значительный доход от всего, что он получил, когда распродал свое имущество здесь, на Востоке. Он к тому же стал самым доподлинным скрягой: когда я встречался с Эллен в последний раз, она сказала мне, что он шлет ей назойливые письма и клянчит денег, которые она ему и высылает уже много лет. Когда дела приводили меня в Сан-Франциско, я заглядывал к нему, но в последний раз он произвел на меня такое гнетущее впечатление, что я, честно говоря, прекратил свои визиты.

Эллери резко сказал:

— Значит, у вас есть его адрес.

— Да, я время от времени пишу ему.

— Можно взять его?

Фримен явно удивился. Он поговорил с секретаршей, и через минуту та пришла с адресом.

— Тоже собираешься написать ему, Эллери?

— Я собираюсь нанести ему визит.

— С какой стати? — воскликнул Фримен.

— Я должен дать старому джентльмену одно разъяснение, которое запоздало лет эдак на двадцать семь.

Эллери поднялся.

— Спасибо, Дэн.

В тот же вечер он вылетел в Сан-Франциско рейсом в 11.30.

Дом Артура Крейга был совсем рядом с берегом океана — паршивый такой, желто-коричневый каркасный домишко на поросшем кустарником холмике, изрезанном щербатыми ступеньками и втиснутом между двумя пакгаузами устрашающего вида и размера. Сам домик мог быть лишь реликтом тех далеких дней, когда на месте пакгаузов были глиняные отмели, а с холмика беспрепятственно открывался вид на залив. Эллери так и не довелось узнать, как домику удалось избежать сноса и пережить рост города и каким образом Крейг стал его владельцем и обитателем.

Все же, если смириться с его полным убожеством, у домика были свои преимущества. Целительный морской запах Эмбаркадеро день и ночь был к услугам крейговского носа, а стоило спуститься по щербатым ступеням мимо закрывавших обзор пакгаузов, открывался вид на Телеграф-Хилл. Далекий крик чаек ласкал слух, а на верфи можно было полюбоваться кораблями всех видов и размеров — для этого и всего-то надо было немного пройтись. Человек со скромными запросами — в смысле материальном — мог бы жить здесь на старости лет, пожалуй что, и в довольстве.

Домик начинался с ветхого крыльца, с давно уже истлевшими перилами; и на этом ненадежном насесте, с трубкой в беззубом рту, тихо раскачиваясь в перекосившейся качалке с соломенной спинкой, восседал Артур Бенджамин Крейг.

Внешне он изменился до неузнаваемости. То большое тело, которое помнил Эллери, усохло и деформировалось. Рука, державшая трубку, превратилась в сморщенную птичью лапу, покрытую коричневыми пятнами в тех местах, где она не была лилово-серой. Когда лапа с трубкой удалялась ото рта, челюсти сжимались и складывались в нечто, подобное птичьему клюву. Даже в лице было что-то птичье — время как бы оперило и взъерошило кожу на лице, на котором ярко сверкали два безвеких глаза. Лысый череп был подобен натертой до блеска старой кости. Лоснящейся бороды больше не было.

Поднимаясь но выбитым ступеням, где на каждом шагу рискуешь подвернуть ногу, Эллери невольно и быстро переоценивал свои первые впечатления. Старики изгои не бреются. Одеяние старика лишь на первый взгляд могло показаться кучей лохмотьев, но это был просто старый костюм с лучших времен, неоднократно чиненный, и был он вполне пристоен и чист. Если бы Крейг так не иссох, если бы костюм был ему впору, никто и не подумал бы назвать его одежду «костюмом отшельника».

Перед крыльцом Эллери остановился. Если судить по высоте крыльца, к нему полагалось бы иметь три ступеньки. Но их не было. Эллери подумал, что у хозяина должна сохраниться изрядная ловкость, чтобы подниматься и спускаться с крыльца, не переломав себе при этом ноги.

— Мистер Крейг? — спросил Эллери.

Блестящие глаза неторопливо осмотрели его с головы до пят.

— Я вас знаю, — произнес внезапно Артур Крейг. И этот голос поразил Эллери — он был надтреснутый, но на редкость вразумительный, без малейших признаков старческого слабоумия.

— Знаете, мистер Крейг, — с улыбкой подтвердил Эллери. — Но это было очень давно.

— Когда? — последовал скрипучий вопрос.

— На Рождество тысяча девятьсот двадцать девятого года.

На лице старика проступили мириады морщинок, он хлопнул себя по ляжке и чем-то хрустнул.

— Вы Эллери Куин, — произнес он, тяжело дыша и потирая глаза.

— Вы правы, сэр. Можно войти?

— Да, да! — Девяностолетний старик птицей вспорхнул со своей качалки, отметая все протесты Эллери.

— Нет-нет, вы садитесь. Я пристроюсь на краешке.

Что он и сделал.

— В детстве я посиживал вот так, болтая ногами над отцовским крылечком. Там тоже ступенек не было. Меня это и тогда не волновало, не волнует и сейчас. Значит, вы такой путь проделали, чтобы только повидаться со старым Крейгом. Летели, как я понимаю? Сам-то я не очень жалую самолеты — слишком много риску. Я знал, что вы как-нибудь ко мне наведаетесь. А то ни с кем из старых знакомых не вижусь. Раньше Дэн Фримен захаживал, но что-то перестал — не одобряет мой образ жизни.

Старик снова хлопнул себя по ляжке. Он не приглашал Эллери в дом, и Эллери подумал, что болтливость старика была отчасти напускной — чтобы скрыть это нежелание впустить гостя в дом.

— Я полагаю, мой адрес дал вам Дэн?

— Да, мистер Крейг. А почему вы сказали, что знали, что я загляну к вам?

Старик развернулся и прислонился спиной к потрескавшемуся столбику, подтянув к себе левую ногу и свесив правую с края крыльца. Он достал коробок, тщательно выбрал спичку, чиркнул ею об пол, поднес к трубке и запыхтел с величайшей осмотрительностью и неторопливостью, пока весь не оказался окутан дымовой завесой, словно какой-нибудь индеец древности.

— Потому что вы так и не закончили это дельце в Элдервуде, — пробурчал он, энергично насасывая трубку, — вот почему. Вы похожи на меня. Терпеть не можете некачественную работу. Халтуры не выносите. Особенно собственной. — Он выхватил трубку из губ и выжидательно покосился на Эллери. — Мне кажется, что вам на эту задачку чертовски много времени понадобилось.

— Я же не сидел над ней беспрерывно, — возразил Эллери с ухмылкой. Все происходящее начинало ему нравиться — все шло совсем не так, как он представлял себе. — Более того, я об этом вовсе не задумывался четверть века, даже больше. Но вчера…

— Я знаю, — продолжил Эллери, — поскольку мне достаточно было лишь обобщить те три улики, которые в то Крещенье, много лет назад, я так и не сумел осмыслить до конца.

— Первая из них — это группа непонятных рисуночков. Помните, на обратной стороне нескольких белых карточек, на которых были напечатаны стишки, тот, кто сочинил их и напечатал, карандашом набросал довольно схематичные рисунки? Они были не на каждой карточке — всего на четырех из двенадцати. Сам их случайный характер указывал на то, что появились они скорее неосознанно, чем сознательно. Как будто, задумавшись над этими карточками, автор поигрывал карандашом — словом, чертил машинально, думая совсем о другом. В таком случае, рисунки приобретают значение, указывая на бессознательное «я» того, кто сочинял, печатал, подставлял другого, рисовал и убивал — в противоположность стихам и прочим творениям его сознательного «я». К сожалению, рисунки мне ничего не сказали. Они просто показались мне упрощенными изображениями тех предметов, к которым относились стихи, напечатанные на карточках.

Старик слушал внимательно, даже критически.

— Да? — сказал он. — Продолжайте, мистер Куин.

Эллери вынул из кармана листок бумаги и развернул его.

— Я намедни срисовал это с оригиналов, мистер Крейг. Вероятно, это освежит вашу память. — Он наклонился, протягивая листок. — Посмотрите на них.

Лапа схватила бумагу. На ней было следующее:

— Тогда мы все сочли, что наброски изображают предметы, — сказал Эллери. — На карточке, знакомящей нас с волом, домом и верблюдом, на обратной стороне было нацарапано «OX», а также домик с острой крышей, пятью окнами и дверью, и самая характерная черта верблюда — его горбы. На карточке, где говорилось о заборе, был рисунок, похожий на забор. На карточке, упоминавшей руку и ладонь — кстати, это самая интересная карточка, — на обороте имелось нечто вроде трафаретного изображения руки, состоящей из пяти растопыренных пальцев и крестика на том месте, где должна быть ладонь. А на карточке с водой и рыбкой на обратной стороне была волнистая линия, которая могла обозначать только воду, и крайне упрощенное изображение рыбы. Узнал ли я из этих рисунков что-нибудь о том, кто их нацарапал? — Эллери покачал головой. — Всего тридцать шесть часов назад, не раньше. А вам, мистер Крег, что они говорят об авторе?

Старик в изумлении смотрел на рисунки.

— Невероятно! — воскликнул он. — Я только сейчас заметил.

— Да, подсознание — штука коварная. — Эллери кивнул. — Автор оригиналов этих картинок чертил их сознательно, хотя и не очень задумываясь, как и изображения предметов, о которых говорилось на карточках, но бессознательная техника рисунка выдавала его с головой. Доказательством того, что делалось это не вполне осознанно, служит тот факт, что он позволил себе пустить карточки с рисунками в дело. Если бы он только дал себе труд подумать, что они могут его выдать, ему оставалось бы только порвать их и напечатать новые, с чистой оборотной стороной.

И что же это за бессознательная техника, которая выдавала его и которую я обнаружил только двадцать семь лет спустя? — сказал Эллери. — Да всего лишь то, что каждый элемент этих рисунков — каждый кружок, квадрат, линия, точка, крестик — полностью входит в определенную систему знаков, используемую на конкретном этапе издательской и полиграфической работы — вычитывании корректур. Если при прочтении рукописи или гранок корректор обнаруживает в тексте цифру или число, которое, по его мнению, следует напечатать буквами, он ставит на полях маленькое «o» — как кодовое обозначение «набрать буквами». Если корректор увидит в гранках неполно или плохо пропечатанные литеры, он ставит на полях маленькое «x», и наборщик знает, что ему следует искать. Отсюда «o» и «x» в «ОX».

Само по себе это могло быть просто совпадение. Но взгляните на «дом». Он состоит из семи элементов. Пять из них — маленькие квадратики; а это корректорский знак, обозначающий «круглую шпацию» или «отступить один знак». Закорючка, похожая на дверь, — это корректорский знак «далее в указанном направлении». Перевернутая галочка — это знак вставки. Две таких галочки рядом — так автор изобразил верблюжьи горбы — это два знака вставки подряд.

Изображение забора? Оно состоит из вертикальных и коротких горизонтальных линий. Вертикальная черта имеет по меньшей мере два конкретных значения для корректора и наборщика, горизонтальные же, разумеется, просто обозначают дефисы.

Точки, составляющие пальцы «руки». Точками над словами корректор обозначает «сохранить вычеркнутые мною слова», обычно в добавление к ним на полях пишут «отмена». X на месте ладони — еще одно обозначение дефекта печати.

Волнистая линия «воды»? Этот знак под текстом означает «набрать жирным шрифтом». А изображение, похожее на рыбу, — один из нескольких способов передать команду «изъять».

Там, где каждый без исключения элемент является частью знакового языка корректора, и сомнений быть не может, что тот, кто рассеянно рисовал картинки, чрезвычайно хорошо знает этот язык, настолько хорошо, что пользуется им безотчетно. Согласны, мистер Крейг?

— Абсолютно. — Старик слушал как завороженный.

— Такова была запоздалая отгадка номер один. — Эллери закурил новую сигарету. — Не менее интересен и номер два.

Как вы помните, ключевые слова в стихах были напечатаны вразрядку. Например, слово «дом» было напечатано не «дом», а «д-пробел-о-пробел-м». Да, я сразу понял, что это означает. Я в первый же вечер заметил, что это делается для выделения слова в ряду других слов в стихах. Но вот что я понял только вчера — такой метод выделения слова оказывается еще одной бессознательной подсказкой со стороны автора.

Ведь что сделает обычный человек, если захочет выделить напечатанное на машинке слово? Он подчеркнет его или, если речь идет о типографском наборе, наберет курсивом. Однако еще в 1931 году знаменитый британский художник, график и шрифтовик Эрик Галл печатно настаивал на том, чтобы повсеместно использовать разрядку вместо подчеркивания или курсива для выделения отдельных слов — что к тому времени делали только отъявленные пуристы из числа печатников. Пока что эта практика не применяется повсеместно, но многие печатники-пуристы продолжают выделять слова через разрядку.

— Верно, верно, — пробормотал старик.

— Две настолько однозначные улики почти неизбежно вели к не менее однозначному выводу, — продолжал Эллери. — Но прошлой ночью я нашел еще и третью, которую не увидел тогда, в те рождественские праздники, и которая все окончательно расставляет по своим местам.

Помните, мистер Крейг, последнюю строчку в последней карточке, полученной Джоном, в той самой, на которой лежал Джон Третий с кинжалом в спине. Это была строчка «И в жизни твоей последний удар».

Возможно, это и покажется слегка притянутым за уши, но вы же знаете, сколь изощренными бывают бессознательные действия нашего ума. «Последний удар» — это понятие, возникшее в древнем ионийском городе Колофоне, чей знаменитый отряд кавалерии должен был неизменно наносить «последний удар» в бою. Но точно так же профессионалы обозначают современный библиографический термин «колофон», что значит, и едва ли это нужно объяснять вам, выходные данные в самом конце книги, где перечисляются важнейшие факты, связанные с выходом книги: имена автора, редактора, художника, место и время публикации и тому подобное.

Здесь подсознание сильно подвело нашего автора, он же машинистка, он же убийца. Оно побудило его при убийстве того из братьев, которого он считал настоящим Джоном, — то есть при завершении своего дела, — употребить типографский термин, означающий то же самое!

Эллери решительно отбросил сигарету, как бы ставя точку.

— Ну вот. Кто же из этой группы знал корректорские значки настолько хорошо, что неосознанно использовал их как элементы рисунка? Кто из группы мог по привычке использовать разрядку при выделении слов, как поступают только самые взыскательные пуристы из печатников? Кто из группы с наибольшей вероятностью мог употребить профессиональный типографский синоним слова «колофон»? Кто, кроме одного лица, профессионального типографа, настолько проникшегося духом своей профессии, что он возвысил ее, как кто-то когда-то сказал, до уровня подлинного искусства? Вы печатали эти карточки, мистер Крейг. Вы нацарапали эти рисунки. Вы посылали эти подарки. Вы нанесли «последний удар» кинжалом в спину человека, которого приняли за своего подопечного. Вы наводили подозрение на самого себя.

Старик молчал. Он сидел, сжав потухшую трубку, покачивая правой ногой над боковой стенкой крыльца, двигая челюстями в глубокой задумчивости.

Наконец он сказал, почти с хитрецой:

— Говорите, я сам наводил на себя подозрение? И при этом сами только что сказали, что ни один разумный человек не станет изобретать столь изощренную систему наводок с единственной целью — изобличить самого себя. Вы мне сами признались, что именно поэтому вы и решили, что я — невинная жертва подлога.

— В январе тридцатого я был очень молод, — кивая, сказал Эллери. — А все выглядело вполне логично, не так ли? Да, никто бы не поверил, что разумный человек станет наводить подозрение на самого себя. И мне потребовалось более четверти века, чтобы понять, что разумный человек может навести на себя подозрения как раз по той причине, что никто этому не поверит.

Старик смеялся так долго и сильно, что начал задыхаться. Эллери встал и легонько постучал его по спине. Когда у Крейга кончился приступ, Эллери сел на место.

— Ты умен, мой мальчик, умен! — прохрипел старик.

— Вы, мистер Крейг, оказались намного умнее. Вы прочли мою книгу и, несомненно, выкачали из Джона все сведения обо мне. Вы вычислили все особенности моего мышления и, исходя из этого, построили свой план. Вы подбрасывали мне очевидное в уверенности, что я его отвергну. И вы оказались правы. Это был мастерский двойной блеф, который меня совершенно сбил с толку. Могу лишь засвидетельствовать вам свое запоздалое восхищение.

— Но как я рисковал, а? — Старик фыркнул от смеха. — Глупо так рисковать, да?

— Нет, — сказал Эллери. — Потому что вы рисковали гораздо большим. Вы хотели убить Джона. Но если бы вы убили его без особых затей, даже не оставив против себя никаких улик, то все равно оставались бы подозреваемым номер один. У вас ведь был мощнейший мотив желать Джону смерти до 6 января 1930 года. И скрыть этот мотив было бы невозможно. Согласно завещанию отца, если бы Джон умер до достижения двадцатипятилетнего возраста, вы, Артур Бенджамин Крейг, унаследовали бы все состояние Себастианов. Единственный способ, каким вы могли бы надеяться отвлечь внимание от этого мотива, — нарочито привлечь внимание к чему-то другому. Если бы меня удалось убедить, что кто-то умышленно наводит на вас подозрение в убийстве, то я посчитал бы ваш мотив чем-то таким, чем истинный убийца просто воспользовался в своих делах. И я не принял бы его в расчет. Так оно и вышло.

— Не сходится, — старик заговорил с некоторой озлобленностью. — На что бы мне, богатому человеку, еще и имущество Себастианов? Я что, произвел на вас впечатление такого стяжателя, мистер Куин?

— Нет, мистер Крейг, но дело было в самом конце 1929 года, спустя всего два месяца после крупнейшего в истории биржевого кризиса 22 октября. Он накрыл вас, как и сотни тысяч других. Но я не верю, что вы из тех, кто пошел бы на убийство, лишь бы возместить собственные материальные потери. Вы были душеприказчиком Джона Старшего, распоряжались имуществом, процентами со вкладов и прочим почти двадцать пять лет. Я полагаю, что именно вверенные вам капиталы вы неразумно проиграли на бирже, понадеявшись на те опасно высокие проценты, которые в ту пору были приманкой для всех, — а за это вы могли попасть в тюрьму. Единственный способ прикрыть ваши злоупотребления — избавиться от Джона, пока он не стал законным владельцем состояния. Тогда изрядно пощипанное наследство перешло бы к вам, и никто ничего не узнал бы. Был, конечно, и другой вариант — не убивать Джона, а признаться ему, что унаследует он мало или вовсе ничего, и отдаться на его милость. Но я полагаю, мистер Крейг, что у вас имелись основания не слишком-то уповать на милость Джона. Я и сам ощущал в нем некоторую подспудную жестокость. Вы же не сомневались, что он не только заставит вас ликвидировать все ваше имущество и передать ему, но и в придачу засадит вас в тюрьму. И вот чтобы не попасть за решетку, вы и приготовились совершить убийство.

— Да, — пробурчал старик. — И все пошло прахом. От наследства не осталось ни цента. За те два месяца после краха я все рассчитал: подарки собрал, отпечатал стишки на машинке, которую припрятал в типографии. Все для вас приготовил, все до последней мелочи…

Его голос перешел на хнычущий шепот:

— Я и не знал, что у Джона есть живой брат-близнец… А уж о тройне понятия не имел… Не знал, что Джон прячет брата в моем доме. Когда я узнал, что я наделал — что Джон еще жив, — было уже поздно. Когда в ту ночь без четверти двенадцать Джон вошел в гостиную, полную народу — в том числе и полицейских, — я уже не мог исправить ошибку. Через пятнадцать минут наступила полночь, он по закону становился двадцатипятилетним и по закону же — наследником отцовского состояния. Я был разорен.

— И тогда вы распродали все, что имели, — сказал Эллери, — типографию, дом, движимость и недвижимость, наскребли достаточно, чтобы передать Джону ровно столько, сколько он должен был унаследовать; и ни он, ни кто другой не заподозрил, что вы передаете ему наше собственное богатство, а не его. Так было дело, мистер Крейг? И вы поэтому живете в этой развалюхе — на содержании у Эллен?

— Да, — с достоинством произнес старик. — Я разорился, и с тех пор я нищ. Несколько лет мне здесь удавалось заработать на жизнь прежним ремеслом. Но потом мне сказали, что я слишком стар… Эллен думает, что я выживший из ума скупердяй, у которого полны сундуки денег. Но она все равно шлет мне денежки, благослови ее Господь. Если бы не она, я давно уже помер бы с голоду.

Он уронил голову на грудь. Эллери молчал. Много позже, когда он увидел, что старик забыл о нем, он тихонько позвал:

— Мистер Крейг?

Голова старика дернулась.

— Да?

— Мистер Крейг, вы убили и доктора Холла, так?

— Кого? Ах, Холла. Да. Да, убил.

— Признаюсь, я так и не смог вычислить, зачем вы убили Холла, раз ничего не знали о близнецах.

— Это было недоразумение, ужасное недоразумение… Тот, другой Джон, которого вы называли Джоном Третьим, тайком ввел его в дом, но я не знал об этом. Впервые я узнал о нем, когда увидел его в библиотеке, где он ждал меня. Оп сказал, что он — тот самый врач, который принимал Джона в 1905 году. Ни о каком другом Джоне он не говорил. Должно быть, он знал о сюрпризе, который готовили мальчики, и пообещал не выдавать их.

Во всяком случае, он говорил о Джоне, а я думал, что он имеет в виду моего Джона, хотя он-то подразумевал Джона своего. Доктор Холл что-то на мой счет заподозрил; он все разнюхивал и откуда-то узнал, что наследство пропало из-за краха на бирже. Он посвятил годы жизни тому, чтобы обеспечить своему Джону половину наследства, и был на меня в ярости. Он угрожал мне, говорил, что разоблачит меня, отправит в тюрьму, если я не восполню убытки. Мой план тогда был уже готов. Я уже решил убить Джона вечером пятого января — а тут этот Холл мог испортить все, когда я еще толком не начал. Поэтому я понял, что придется и его убить. И убил.

Если бы мне удалось вытащить его труп из дома, — сказал Артур Крейг, — и бросить где-нибудь, я бы так и сделал. По когда по дому снует столько людей, я не сомневался, что кто-нибудь из них меня увидит. Поэтому я сделал что мог — собрал все, что могло бы указать на его личность или способствовать ее установлению, сжег в камине и надеялся на лучшее.

Теперь веселье покинуло старика. Голова его снова поникла, по на сей раз быстро поднялась.

— Теперь вы знаете все, мистер Куин, — сказал он. — Как вы намерены со мной поступить?

— Не знаю. — Эллери вытащил еще одну сигарету и уставился на нее. Но потом он посмотрел прямо в глаза старику. — Вообще-то знаю, мистер Крейг. Эти преступления были совершены более двадцати лет назад. Возможно, моя разгадка очень, как вы выразились, умна. Но с юридической точки зрения она столь же и бесполезна. Отсутствуют доказательства в юридическом смысле, которыми можно обосновать арест и судебный процесс. Но даже если бы они и были… Сколько вам лет, сэр?

— Скоро девяносто два стукнет.

— Девяносто два. — Эллери встал. — Полагаю, мистер Крейг, мне следует откланяться.

Старик смотрел не мигая. Потом он трясущимися пальцами полез в какую-то прореху в одежде, извлек старинный кисет и принялся набивать трубку. Эллери спрыгнул с крыльца и начал осторожно спускаться по ступеням.

— Стой, — сказал Артур Б. Крейг. — Погоди-ка минуточку.

— Да?

— У меня своеобразный склад ума, — сказал старик, шаря вокруг себя в поисках спичек. — Можно сказать, активный. И любознательный. В общем, вроде твоего.

— Да? — повторил Эллери с еле заметной улыбкой.

Старик нашел спички, чиркнул и глубоко затянулся.

— Эдак с час назад, мистер Куин, вы говорили о том, как впервые догадались, что должны обозначать эти двадцать предметов — подарков Джону. Вы сказали, что открыли ваш экземпляр этого подарочного издания стихов Джона, которое я напечатал, и что на титульном листе увидели нечто, подсказавшее вам, что двадцать предметов означают буквы алфавита. Я вот стараюсь вспомнить, что же такое на титульном листе могло вам это подсказать. — Артур Бенджамин Крейг спросил: — Так что же это было, мистер Куин?

— Название вашей фирмы, для которого, как я понимаю, вы взяли собственные свои инициалы, — сказал Эллери. — Эй-Би-Си, иными словами — алфавит.