В Афинах Цацики не понимал ни слова из того, что говорили люди вокруг, а говорили они много. Без остановки, на каждом шагу. Мамаша и сама не замолкала ни на секунду. Она весело щебетала, куда-то показывала пальцем, что-то объясняла и хохотала.

Движение на улицах было сумасшедшее. От выхлопных газов чесалось в носу. Горячий воздух дрожал между стенами домов, асфальт обжигал ноги. Пот градом катился с Цацики. Хорошо еще, что рюкзак у него был не такой тяжелый, как у Мамаши, иначе он просто грохнулся бы в обморок.

Мамаша не пропускала ни одной таверны, где подавали цацики — греческий йогурт с огурцами и чесноком, — это блюдо она любила больше всего на свете. Она даже сына своего так назвала. Причем двойным именем: Цацики-Цацики — ведь сына она любила в два раза больше. Сейчас она с такой жадностью уплетала этот йогурт, что уголки ее рта стали совсем белые. Цацики же пил лимонад и ел мороженое, которое таяло прямо в руках. Потом они на метро поехали в порт Пирей, где их ждал паром.

«Ту-у-у!» — паром отошел от причала, а Цацики с Мамашей стояли на палубе и смотрели, как берег исчезает вдали. Дул теплый, соленый и влажный ветер. Море сверкало бирюзой.

Цацики уже успел полюбить Грецию. Он лизнул свою руку. Кожа была соленая. Цацики с нетерпением ждал ночи — ночью им предстояло спать на палубе. Мамаша заранее разложила спальные мешки, чтобы никто не занял их место, а теперь весело болтала с кем-то из пассажиров. Никто не умел так легко заводить новые знакомства, как она.

Какой-то парень взял гитару и начал играть, а солнце тем временем закатилось в море, и в небе загорелся триллион мерцающих звезд. Одна звезда светилась ярче других. Наверное, она указывает путь к папе Ловцу Каракатиц, — думал Цацики. Он положил голову на колени Мамаше, которая подпевала парню с гитарой.

Мамаша наклонилась и поцеловала Цацики.

— А вдруг его не будет дома? — прошептал Цацики и обнял ее за шею.

— Послушай, Цацики-Цацики Юхансон, мы же вместе — у меня есть ты, а у тебя есть я. А это не так уж мало.

— Да, ты права, — ответил Цацики. — А еще у нас есть Пер Хаммар.

— И Пер Хаммар, — согласилась Мамаша.

— И Йоран, — добавил Цацики.

— И Йоран.

— И бабушка с дедушкой.

— И Мортен Вонючая Крыса, — вспомнила Мамаша.

— И учительница, и Шиповник, и фокусница Элин, и…

— И те, с кем мы еще даже не знакомы, но когда-нибудь познакомимся, — продолжила Мамаша. — Мы с тобой самые счастливые люди на свете. Мне кажется, я сейчас закричу от счастья.

— И я, — ответил Цацики.

И над Грецией прокатился их двухголосый вопль радости.

— Почему вы кричите? — удивился парень с гитарой.

— Потому что жизнь прекрасна, — сказала Мамаша.

Кораблик уходил все дальше и дальше в открытое море, а Цацики уже крепко спал у Мамаши на коленях.

На остановке «Агиос Аммос» вышли только Цацики и Мамаша. Здесь жил папа Ловец Каракатиц и здесь когда-то началась жизнь Цацики, порожденная бурной, пьянящей любовью.

Этого мгновения Цацики ждал давно. Он полагал, что здесь, в этом месте, испытает особенные, ни на что не похожие чувства. Но сейчас он чувствовал только, что вспотел и что его укачало. Сперва путешествие на корабле, потом несколько часов в автобусе по дороге, петлявшей между гор высотой с Килиманджаро. Майка прилипла к спине, а ирокез грустно поник, как завядший тюльпан.

— Смотри! — сказала Мамаша. — Ну и красота! Дух захватывает!

У Цацики тоже захватило дух, но не от красоты, а от жары — ему казалось, что еще немного, и он расплавится на солнце.

— Воды, — застонал он. — Воды…

Мамаша тут же потащила его вниз, на крохотный пляж в гавани. Через секунду он уже стоял в прохладной воде.

— У тебя чуть не случился солнечный удар, — сказала она, смочив ему голову водой. — Советую тебе искупаться.

— Ага, — вздохнул Цацики и окунулся целиком. Глаза защипало.

— Это от соли. Мы на Средиземном море, — засмеялась Мамаша и закружилась вокруг него, как в детстве, когда он был совсем маленький.

Полы ее платья распустились по воде, как лепестки кувшинки. На пляже загорало несколько туристов, но в остальном Агиос Аммос казался безлюдным.

Маленький поселок карабкался вверх по отвесным обожженным солнцем горам. Дома были такие белые, что слепили глаз. У пристани стояли яркие, разноцветные рыбацкие лодки. Ветер разносил приятные запахи.

— Что это так пахнет? Каракатицы? — спросил Цацики.

— Да, — ответила Мамаша, — а еще чабрец, пинии и оливковые деревья.

В гавани они нашли несколько таверн и заколоченных магазинчиков. Столики и стулья прятались в тени под навесами из пальмовых листьев. За столиками сидели какие-то мужчины, заинтересованно глядевшие на Мамашу и Цацики, когда те проходили мимо. Цацики тоже уставился на них во все глаза. Вдруг среди них он узнает папу Ловца Каракатиц?

— Нет, твой папа был красавчик, — сказала Мамаша. — Вряд ли он сильно изменился с тех пор.

— А где он живет?

— Вон там, на самом верху, — ответила Мамаша. — В Навозном переулке.

— Навозном? Разве это возможно, чтобы переулок назывался Навозный? — не поверил Цацики.

— Здесь возможно все, — сказала Мамаша.

Пока они грелись на пляже, Агиос Аммос медленно пробуждался от послеобеденного сна. Прохожие с любопытством смотрели на Цацики и Мамашу и мило улыбались. Мимо прошла старушка в черном платье, с загорелым, высушенным на солнце лицом. Она вела ишака, нагруженного большими арбузами. Цацики вдруг почувствовал, что ужасно проголодался.

— Пошли, — сказала Мамаша и оделась. — Сейчас мы пойдем к Марии и пообедаем. Мария готовит самый вкусный в мире цацики.

— Ты с ней знакома?

— Да, я работала у нее, когда жила здесь, — ответила Мамаша. — К тому же она твоя бабушка.

Цацики остановился как вкопанный.

— Бабушка?! Разве у меня здесь есть бабушка?

— Конечно, есть, — сказала Мамаша таким тоном, словно это было что-то само собой разумеющееся.

Цацики покачал головой. Выходит, в Греции у него есть не только папа, но и бабушка, а возможно, еще и дедушка, которого он тоже никогда не видел.

Цацики очень ждал этого путешествия, ему было и радостно, и страшно одновременно. Радостно, потому что он наконец-то встретится с ним, со своим отцом, о котором он только слышал и которого видел лишь на старой нечеткой фотографии. Но он боялся, что папа Ловец Каракатиц вовсе не обрадуется, узнав, что у него вдруг откуда ни возьмись появился сын.

Правда, еще больше Цацики боялся, что ему самому не понравится Ловец Каракатиц. Мамаша даже пообещала не рассказывать ему о Цацики, пока Цацики сам не решит: подходит ему такой отец или нет.

— Ну ты даешь, — удивилась Мамаша. — Дети не могут выбирать своих родителей.

— А я могу, — ответил Цацики.

У бабушки Марии были маленькие черные усики. При всяком удобном случае она щипала Цацики за щеки. Цацики было больно. И вообще, он считал, что щипать незнакомого человека — наглость. Голос Марии напоминал пулеметную очередь и паровозный гудок одновременно.

Завидев гостей, она издала такой пронзительный вопль, что у Цацики заложило уши. А потом затарахтела и бросилась обнимать их, да так, что чуть не задушила Цацики в своих мощных объятиях. Потом она достала лимонад и вино, еще разок ущипнула Цацики, поставила на стол миску с цацики, салат и хлеб. Бабушка Мария засыпала их вопросами, не дожидаясь ответа, без конца щипала Цацики и обнимала Мамашу, а на столе откуда ни возьмись уже появились жареная картошка и дыня. Обслужив посетителей за другими столиками, бабушка Мария отправилась за своим мужем.

Да, у Цацики внезапно появился еще и дедушка. У Димитриса, так его звали, были блестящие сапоги и роскошные, буйные усы. Говорил он немного, зато его черные глаза поблескивали в такт Мамашиным. Видно было, что Димитрис и Мамаша нравятся друг другу.

Бабушка Мария поселила гостей в комнате над таверной. Там стояли две кровати, небольшой стол и платяной шкаф. Чтобы придать комнате более обжитой вид, Цацики сразу же расставил на столе своих плеймобилевских человечков. А потом снова спустился в таверну, где его еще немного покормили и пощипали. Он сидел, слушал и чувствовал себя слегка не в своей тарелке. Дедушка Димитрис говорил только по-гречески, бабушка Мария — на странной смеси греческого и английского, так что Цацики никого из них не понимал.

Вообще-то английский Цацики знал неплохо. Он выучил его еще в детстве, когда у Мамаши был бойфренд-американец. В один прекрасный день стало ясно, что Цацики просто знает английский, и все. Мамаша обзвонила всех своих знакомых и рассказала, что ее сын — гений. Однако сейчас Цацики не понимал ни слова.

— Спроси их о папе Ловце Каракатиц, — повторял он снова и снова.

Когда же Мамаша наконец выполнила его просьбу, Мария хлопнула в ладоши и затараторила еще быстрее. А потом вышла из таверны.

— Что она сказала? — спросил Цацики, нетерпеливо дергая Мамашу за рукав. — И почему она так разозлилась?

— Твой папа Ловец Каракатиц по-прежнему живет здесь, в деревне. Он придет вечером. Но она говорит, что это я виновата, что Янис так и не женился и не подарил ей внуков.

— А как же я? — хихикнул Цацики.

— Да, если б она знала, — ответила Мамаша. — Надо было мне написать ей и обо всем рассказать…

— Да ладно, мы же уже здесь, — сказал Цацики. — Она добрая, только вот щиплется.

— Это потому, что ты ей нравишься.

— Странно, — удивился Цацики, — если бы я ущипнул Пера Хаммара, думаю, мне бы не поздоровилось!

Бабушка Мария вернулась с пачкой фотографий. Она показывала их Мамаше, а Мамаша передавала Цацики. На фотографиях была запечатлена семья — мама, папа, девочка лет десяти-одиннадцати и малыш. Все нарядно одетые, с немного неестественными улыбками.

— Кто это? — спросил Цацики.

— Твои двоюродные брат и сестра, — сказала Мамаша.

До сих пор у всех его одноклассников были двоюродные братья и сестры, а у него — нет. Цацики завидовал им, потому что когда у тебя много родственников, то и подарков на день рождения и Рождество тебе дарят гораздо больше. Он снова взглянул на фотографии и повнимательнее рассмотрел девочку. Она была симпатичная, с длинными темными косичками.

И вдруг Цацики прямо-таки вскипел от негодования. Бабушка, дедушка, двоюродные брат и сестра — а Мамаша и словом ему не обмолвилась! В глазах его заблестели слезы, и он даже слегка пихнул Мамашу в бок.

— Почему ты ничего мне не рассказывала?

— Прости, мне и в голову не приходило, — пыталась защититься Мамаша. — Они живут в Канаде. Я с ними даже не знакома.

— В Канаде?

— Да, многие из этой деревни уехали в Канаду.

Мамаша повернулась к Марии и о чем-то спросила ее. Мария затарахтела в ответ. Мамаша кивнула и улыбнулась Цацики.

— Они скоро приедут.

— Когда? Сегодня?

— Нет, — засмеялась Мамаша. — Недели через две.

Цацики сидел в гавани и смотрел, как рыбаки, расставив сети на ночь, возвращаются в порт.

Он ел мороженое. Четвертое за последние несколько часов. Стоило ему лишь покоситься на холодильник, как бабушка Мария выдавала ему новую порцию.

Мысли путались в его голове, ему было не по себе, и он до сих пор злился. Вот взять, скажем, Пера Хаммара — он знал своих бабушек, дедушек, кузин и кузенов всю жизнь. Все они жили в Стокгольме и говорили по-шведски. Когда же Цацики, наконец, как все нормальные люди, обзавелся родственниками, оказалось, что одни говорят на непонятном ему языке, а другие и вовсе живут в Канаде.

О Канаде Цацики знал только то, что там играют в хоккей — они с Пером Хаммаром собирали карточки с фотографиями игроков.

Теперь же у него в Канаде появились родственники. Цацики чувствовал себя обманутым. Мамаша столько всего от него утаила.

На пляж пришли какие-то дети. Они с любопытством поглядывали на Цацики. Дети стали играть — бороться и кидать друг друга в воду, так что брызги долетали даже до Цацики. Ему очень хотелось поиграть с ними, но он обещал маме не купаться без взрослых.

Один мальчик подарил ему красивую ракушку, которую сам достал со дна.

— Эфхаристо, — сказал Цацики. По-гречески это означало «спасибо». Мамаша научила его нескольким греческим словам.

В ответ мальчик стал что-то оживленно объяснять, но Цацики только грустно пожал плечами, и мальчик сдался. Вскоре дети ушли.

Вдруг Цацики заметил в море оранжевую точку. Когда она приблизилась, стало понятно, что это буек — такие привязывают к себе подводные охотники, чтобы их видели проходящие мимо суда. Цацики напряженно следил за буйком взглядом. Вскоре уже видна была черная трубка, потом показалась голова, и вот на берег вышел человек в ластах.

Он снял маску и ласты. Его мокрое тело блестело. В руке он держал подводное ружье, а на поясе, на крюке, висели пять больших каракатиц.

Мужчина снял добычу с крюка и стал бить каракатиц о большой камень — Цацики знал от Мамаши, что так из них извлекают чернила.

У Цацики засосало под ложечкой. У рыбака были такие же черные глаза, как у него самого, и такие же черные усы, как у дедушки Димитриса. Не столь буйные и роскошные, но все равно очень стильные.

Цацики встал и медленно-медленно подошел к рыбаку. Сердце колотилось в груди, а коленки немного дрожали, словно в них налили лимонаду. Цацики остановился, восхищенно рассматривая ружье, которое рыбак бросил на песке.

Почувствовав присутствие Цацики, рыбак поднял голову.

— Ясу, — сказал он и дружелюбно улыбнулся.

— Ясу, — смущенно прошептал Цацики папе Ловцу Каракатиц.

Теперь он ни капельки не сомневался, что это он. Иначе просто быть не могло.

Ловец Каракатиц стал что-то говорить по-гречески. Цацики снова пожал плечами в знак того, что он не понимает.

— English? — спросил папа Ловец Каракатиц.

— No, Sweden, — прошептал Цацики. Дескать, он приехал не из Англии, а из Швеции.

Цацики показалось, будто папа Ловец Каракатиц как-то особенно пристально посмотрел на него, когда услышал слово «Швеция», правда, потом снова занялся своими каракатицами — стал опять колотить их о камень и полоскать в море.

Вот ведь какая удивительная штука жизнь, — подумал Цацики, невольно улыбнувшись. Папа Ловец Каракатиц — такой же чудак, как и все здесь. Вот он стоит, всего в метре от своего родного сына, и ничегошеньки не подозревает.

— Цацики! Цацики! — на всю гавань раздался голос Мамаши. — Ты где?

— Здесь! Я здесь! — крикнул Цацики и помахал рукой.

Рыбак замер, услышав Мамашин голос, а увидев ее, прямо-таки побледнел, несмотря на свой загар. Цацики бросился спасать каракатиц, чтобы их не смыло волной обратно в море.

Папа Ловец Каракатиц и Мамаша стояли, изумленно глядя друг на друга.

— Ясу, Янис, — наконец, произнесла Мамаша и радостно улыбнулась.

Рыбак не улыбнулся в ответ и ничего не ответил.

Цацики нервно захихикал. Он не понимал, весело ему или грустно. Смеяться ему или плакать.

— Микри горгона, — наконец выговорил Ловец Каракатиц, — микри горгона!

— Что он говорит? — спросил Цацики.

— Маленькая русалка, — ответила Мамаша, улыбаясь. — Так он меня когда-то называл.

— Что за глупости, — фыркнул Цацики. Он и не думал, что его папа такой дурачок.

Ловец Каракатиц сделал шаг навстречу Мамаше, потом еще один. Потом обнял ее. Цацики казалось, что он обнимал и целовал ее целую вечность.

Папам можно целовать мам, это всем известно, но Цацики начал уже опасаться, что Ловец Каракатиц проглотит его Мамашу. Но в конце концов Мамаша высвободилась из его объятий, оправила платье и положила руку на плечи Цацики.

— Это мой сын. Его зовут Цацики.

У Цацики дыхание перехватило. Это мгновение в его жизни было не менее важным, чем то, когда он появился на свет.

— А это Янис, — сказала Мамаша и наклонилась к Цацики. — Твой папа, — прошептала она ему на ухо.

— А то я не знал, — рассмеялся Цацики.

Греческое выражение «калле мера» не имело никакого отношения к шведскому имени Калле, а означало попросту «доброе утро». Всего за один день Цацики выучился говорить по-гречески «привет», «доброе утро», «спокойной ночи», «спасибо», «мороженое» и «маленькая русалка». Скоро он наверняка заговорит так же хорошо, как Мамаша. А все это потому, что его папа — грек.

Мамаша спала как убитая, натянув простыню на голову. В Греции одеялами не накрываются, только простынями, но даже без одеяла все равно жарко.

Накануне вечером в честь их приезда устроили праздник. Цацики танцевал со своим дедушкой, с папой Ловцом Каракатиц и с другими мужчинами из деревни. Это был строго мужской танец и напоминал он смесь «Маленьких лягушат», которых танцуют в Швеции в день летнего равноденствия, и брейк-данса. Все бешено аплодировали, особенно бабушка Мария и Мамаша. Потом Цацики уснул на составленных рядом стульях. Да, путешествие в Грецию оказалось не из легких.

Будить Мамашу Цацики не стал. Он надел плавки, маску, трубку и ласты. Сегодня они с Мамашей и Ловцом Каракатиц будут нырять. Так обещал Янис.

Было уже так жарко, что Цацики немного запыхался. Спотыкаясь и путаясь в ластах, он спустился по лестнице в таверну. Бабушка Мария уже готовила завтрак.

— Калле мера, — не вынимая трубки изо рта, загробным голосом сказал Цацики. От страха Мария едва не лишилась чувств.

— Калле мера, — ответила она и попыталась ущипнуть его за щеку. Но у нее ничего не вышло. Маска для ныряния оказалась отличной защитой. Цацики решил и впредь всегда ходить в маске.

Цацики позавтракал один, сидя за столиком в таверне. Он чувствовал себя совсем взрослым. Он представлял себе, что он путешественник-первооткрыватель, а бабушка Мария — аборигенка. Она сидела напротив него и резала овощи. Цацики ел йогурт с медом. Было очень вкусно.

Аборигенке не было дела до того, что путешественник ее не понимает. Она не замолкала ни на минуту. Цацики кивал, улыбался и качал головой, когда, как ему казалось, это было уместно.

— Янис? — наконец спросил он, указав за неимением часов на запястье.

— А, Янис! — ответила бабушка Мария. — Элла! Элла!

Мария повела Цацики в маленький домик, который располагался в цветущем садике за таверной. В домике было темно, куда ни глянь — всюду мебель, кружевные скатерти, статуэтки и старые фотографии.

Бабушка Мария открыла какую-то дверь и подтолкнула Цацики. В комнате спал Янис.

Цацики смотрел на своего отца. Он был очень волосатый, но с виду не такой сильный, как Йоран — сильнее Йорана Цацики не знал никого. Он осторожно похлопал Ловца Каракатиц по щеке и по груди. На ощупь он, вроде, был таким, как и полагается отцу.

На груди у него висел крест на толстой золотой цепочке. Это означало, что он верит в Христа. Фрёкен в школе тоже верила в Христа. Мамаша не верила, и Цацики поэтому тоже не верил. Он, скорее, верил в Мамашу.

Ловец Каракатиц громко храпел, и еще у него был большой член. Изучив его, Цацики подумал, что появился именно из него. Это было довольно противно. Выходит, что Иисусу повезло больше, ведь у Бога наверняка нет таких причиндалов. Бог, наверное, и не писает даже. А если писает, то куда все это девается? Надо не забыть спросить об этом у фрёкен.

— Папа, вставай, — тихонько прошептал Цацики. — Вставай, мы же договорились пойти на море.

Папа храпел как ни в чем не бывало. Цацики потряс его за руку, но ничего не помогало. Ловец Каракатиц просто повернулся на другой бок. Видно, Цацики достался не папа, а настоящий соня.

Тогда Цацики направил трубку прямо ему в ухо и закричал:

— Вставай!

Цацики даже сам удивился, как отлично сработал его метод. Янис вскочил с постели, задев ступней стол, так что все статуэтки попадали на пол. Взвыв от боли, он запрыгал на одной ноге, потом опустился на кровать и стеклянным взглядом уставился на ныряльщика Цацики.

— Доброе утро, — прогудела загробным голосом трубка. — Ну что, пошли?

Цацики подумал, что Янис, должно быть, не понимает его английский, иначе с чего бы он стал так глазеть на него. Поэтому Цацики лег на пол и стал махать руками и ногами, делая вид, что плавает, а потом изобразил, что едет на катере.

— Ту-у-у-у! — протрубил он, чтобы папа Ловец Каракатиц понял, наконец, что пора отправляться в путь.

— Yes? — спросил Цацики и миленько улыбнулся.

Янис все так же неотрывно смотрел на него. Он несколько раз открывал рот, но ничего не говорил. Цацики пришлось повторить все представление с начала до конца. Ом даже нырнул с кровати, и только тогда Янис, похоже, стал понимать, что происходит. Он встал и оделся.

Мамаша уже проснулась и пила кофе.

— Он что, чокнутый, этот парень? — спросил Янис у Мамаши. — Чего он смотрит на меня? Скажи ему, чтоб не смотрел. Я нервничаю.

— Он просто интересуется ловцами каракатиц, — рассмеялась в ответ Мамаша.

— Я все слышал, — обиженно сказал Цацики. Чего странного в том, что человек рассматривает своего отца чуть пристальнее, чем положено. Тем более, что никогда его раньше не видел. Цацики не хотел иметь отца, который нервничает при виде собственного сына.

— Но он же не понимает, почему ты им так интересуешься, — защищала Мамаша Яниса.

— Он должен был сразу понять, что я — особенный, — сказал Цацики. — Настоящий отец должен это чувствовать.

Цацики кашлял и плевался. Прежде чем научиться правильно зажимать трубку, он до тошноты наглотался соленой воды. Дома все казалось гораздо проще. В ванне не было волн, и вода не была такой соленой.

Янис учил Цацики дышать спокойно и смеялся над его рвением. Но это был добрый смех. Чувствовалось, что Цацики ему нравится, и он нравился Цацики. Точно так, как и должно быть с папами.

Они бросили якорь в тихой лагуне. Цацики казалось, что он может достать до дна рукой, — такая прозрачная была вода. Но до дна было метров пять, не меньше. Чуть дальше от берега находился коралловый риф, куда собирались доплыть Цацики и Янис. Именно там водились каракатицы.

— Цацики ружье не давай, — строго наказала Мамаша.

Будь ее воля, Цацики даже нельзя было бы играть с игрушечным пистолетом.

— Ты не поедешь с нами? — спросил Цацики.

— Нет, — ответила Мамаша, — ныряйте без меня.

Цацики обнаружил, что даже если вы с папой не понимаете друг друга, потому что говорите на разных языках, то под водой это совершенно неважно. Под водой царит полная тишина. Слышно только сопение в трубке. Сперва Цацики все время напоминал себе: вдох, выдох, вдох, выдох, но скоро все пошло само собой, и Янис одобрительно закивал ему.

Море было удивительное. Вокруг плавали красивые рыбы, а на дне лежали всевозможные сокровища: банки и кружки, старые ботинки, ракушки, бутылки и кастрюли. Это было потрясающе! Теперь Цацики отлично понимал, почему Янис стал рыбаком. Он тоже станет ловцом каракатиц.

Янис дотронулся до Цацики и указал на стаю больших коричневых рыб с длинными щупальцами. Затем снял ружье с предохранителя и выстрелил. Рассекая толщу воды, гарпун полетел вперед и попал в самую крупную рыбу.

— Ого! — воскликнул Цацики, и в рот ему залилась соленая вода. От возбуждения он чуть не утонул. Но они были недалеко от рифа, и Янис помог ему встать на ноги.

Кораллы были ужасно острые, и Цацики поцарапал ногу. От соленой воды порез щипало так, что на глаза навернулись слезы, но он не собирался реветь перед папой. Он изо всех сил стиснул зубы — к счастью, слез за маской не было видно. Лишь бы поблизости не оказалось акул — ведь они чуют кровь на расстоянии!

Янис снял добычу с наконечника, снова зарядил ружье и передал его Цацики.

— Твоя очередь, — сказал он.

Мамаша строго-настрого запретила Цацики прикасаться к ружью. Но мало ли что! Можно подумать, отцы не имеют права голоса. Даже папа Пера Хаммара иногда мог принимать решения.

Стрелять оказалось не так-то просто. Цацики все время промазывал. Зато он научился выслеживать каракатиц.

Каракатицы обычно прячутся под камнями или в старых банках. Цацики находил воздушный пузырь, который слегка шевелился, когда каракатица дышала. Дальше времени на раздумья не было. Дело в том, что каракатицы — умные моллюски. От страха они выпускают свои черные чернила и уплывают восвояси, пока охотник их не видит. Однако папа Ловец Каракатиц был умнее их. И двигался быстрее молнии. У каракатиц не было шансов спастись.

Янис дал Цацики свое копье. Но каракатицы были слишком далеко. Цацики не мог нырять так глубоко. Ему не хватало дыхания, легкие, казалось, вот-вот разорвутся.

— Главное, это иметь зоркие глаза, глаза каракатицы, — сказал Янис. — А это у тебя есть. Я никогда не видел более многообещающего новичка.

Глаза каракатицы. Едва ли кто в классе мог этим похвастать. С другой стороны, ни у кого из его одноклассников не было и такого папы — Ловца Каракатиц, — думал Цацики-Цацики Юхансон.

У Яниса была ослица. Ее звали Мадам, и обычно она стояла на привязи под оливковым деревом. На ней-то и должен был ехать Цацики, когда они с Мамашей собрались посмотреть домик Яниса, который стоял на склоне горы, на другом конце деревни.

Усевшись к ней на спину, Цацики почувствовал себя настоящим ковбоем.

— Йихи-и! — крикнул он, вонзив голые пятки ей в бока. Но Мадам, по-видимому, никогда не смотрела ковбойских фильмов и даже не сдвинулась с места. Тогда Янис взял Мадам за узду и закричал, как бешеный петух:

— Бр-р-куку! Бр-р-куку!

Ослица тронулась и повезла Цацики вверх по Навозному переулку. Это была узкая дорожка, а вернее, длинная лестница, которая поднималась через всю деревню. Теперь Цацики понимал, почему переулок так называется. Вся мостовая была усыпана ослиным навозом.

— Правда же, это приятнее, чем выхлопные газы? — сказала Мамаша и поцеловала Цацики в затылок. Цацики тоже так думал. Классно было бы иметь осла и ездить на нем в школу.

В тени возле домов сидели женщины и вязали. Они с интересом смотрели на Цацики и Мамашу. Янис то и дело останавливался, чтобы поболтать со знакомыми или купить хлеба и фруктов. Останавливался и болтал. Болтал и останавливался. Цацики это порядком надоело. Шутки ради он решил крикнуть, как Янис:

— Бр-р-куку! Бр-р-куку!

Ослица рванула с места, словно в ней повернули заводной ключ. Янис при всем желании не смог бы догнать Мадам. Прохожие бросались врассыпную. Мамаша хохотала как сумасшедшая.

— Как ее остановить? — крикнул Цацики.

— Понятия не имею, — крикнула Мамаша. — Держись крепче!

Последнее можно было не говорить. Цацики и так изо всех сил вцепился в ослицу, правда, несмотря на это, его все равно ужасно трясло. Цацики перепугался не на шутку. Когда Мадам наконец остановилась у дома Яниса, Цацики отпустил руки и больно шлепнулся на землю. Мадам подняла хвост и опорожнилась.

— Да, не самое воспитанное животное, — проговорил Цацики, потирая ушибленный зад.

— Вот это скачки! — рассмеялась Мамаша и привязала Мадам к дереву. — С тобой не соскучишься.

Однако Цацики очень скоро заскучал. Мамаша и Янис тараторили без умолку. Они пили вино и смеялись. Цацики чувствовал себя лишним. Он считал, что Ловец Каракатиц должен больше времени проводить с ним, но Цацики ему, похоже, только мешал. А виноград, который рос на террасе, был такой кислый, что глаза на лоб лезли.

— Мне нечего делать, — пожаловался Цацики.

— Пойди посмотри картины Яниса, — предложила Мамаша.

Картины изображали либо Агиос Аммос, либо голых женщин. По мнению Цацики, все женщины были уродливые и пошлые. Самая большая картина висела в гостиной. Это был портрет Мамаши. Она тоже была голая и зловеще улыбалась. Цацики готов был провалиться со стыда. Ведь кто угодно мог ее увидеть!

На одном из столов лежали краски и кисти. Цацики открутил крышку с черного тюбика и выдавил на палитру побольше краски. Маслом он научился рисовать еще в детском саду, поэтому действовал уверенно. Чтобы дотянуться до картины, ему пришлось встать на стул.

Аккуратными мазками он пририсовал Мамаше черную майку, доходившую до самого подбородка и целиком скрывавшую ее грудь. Красота! Потом выдавил немного красного и нарисовал красные пуговки. Потом он сделал Мамаше черные лосины. Одна нога, правда, вышла толще другой, но это неважно. Теперь ей, по крайней мере, не придется мерзнуть.

Цацики спрыгнул со стула и стал любоваться своей работой. Сейчас было гораздо больше похоже на Мамашу. Только вот чего-то не хватало…

Цацики снова забрался на стул и едва начал рисовать ботинки, как услышал бешеный вопль:

— Палиопедо!

Цацики не понимал, что кричит Янис, но по голосу понимал, что тот чем-то недоволен.

— Палиопедо!

Янис весь дрожал от гнева. Он подскочил к Цацики и стал трясти его так, что у Цацики застучали зубы.

— I kill you!

Цацики с размаху вмазал палитрой прямо Янису по лицу, вырвался, побежал к Мамаше и бросился в ее объятия.

— Он сошел с ума, — всхлипывал он. — Он хотел меня убить! Почему ты не сказала, что он сумасшедший? Я хочу домо-о-ой!

— Что ты натворил? — ужаснулась Мамаша.

— Ничего, — рыдал Цацики. — Я просто пририсовал тебе немного одежды. У тебя был ужасно пошлый вид.

Мамаша уставилась на него во все глаза.

— Ты испортил большую картину?

— Ничего я не испортил. Она стала только красивее.

— Цацики, ты что, не понимаешь, что так делать нельзя! Он писал ее несколько месяцев.

— Тогда бы он успел нарисовать тебе одежду, — не унимался Цацики.

Мамаша внесла его в дом. Цацики крепко обхватил ее за шею.

Янис стоял перед картиной. Лицо его было перемазано черной и красной краской.

— Он ведь еще ребенок, — попыталась его разжалобить Мамаша. — Ему не понравилось, что я вишу здесь голая.

— Если бы это был мой сын, я бы отлупил его как следует! — крикнул Янис. И замахнулся, словно хотел шлепнуть Цацики.

— Это и есть твой сын! — крикнула Мамаша. — А ты — полный идиот, раз этого до сих пор не понял!

Янис застыл на месте. Рука его медленно опустилась. У Цацики перехватило дыхание. Он ненавидел этого сумасшедшего, который хотел ударить его. Но еще больше он ненавидел Мамашу за то, что она нарушила свое обещание.

— Мой сын?

Янис уставился на Цацики.

— Я не его сын! — закричал Цацики. — Мой папа — не сумасшедший, ненавижу эту чертову Грецию!

— Мой сын? — просипел Янис. — Иисус Мария! Мой сын?

И грохнулся в обморок.

На следующее утро Янис взял лодку и ушел в море. Его не было уже три дня. Цацики надеялся, что лодка села на мель и Янис утонул. Или что его съели акулы.

Мамаша всегда говорила, что дети не обязаны любить своих родителей, но что родители обязаны любить своих детей. Ловцов каракатиц это, видимо, не касалось. Они могли всю жизнь где-то пропадать, а потом снова исчезнуть.

Цацики закрыл все окна и заперся в комнате. Он отказывался выходить, отказывался говорить с Мамашей. Она предала его, она раскрыла их тайну, и Цацики никогда ее не простит. Она может сколько угодно оправдываться или просить прощения. Цацики не будет ее слушать.

Бабушке Марии было плевать, что Цацики не желает никого видеть. Она поднималась к нему каждый час с печеньем и мороженым. С тех пор как она узнала, что Цацики ее внук, она перестала щипаться. Теперь она вместо этого бросалась на него с поцелуями. Но уж лучше бы она щипалась, думал Цацики, потому что ее усики щекотали и кололись. К тому же она разнесла эту новость по всей деревне, и теперь Цацики при всем желании не смог бы показаться на улице.

Он лежал и в тысячный раз просматривал «Супермена». Он привез этот комикс с собой из Швеции и уже зачитал до дыр. Он знал его наизусть.

Если бы он мог летать, как Супермен, он бы давным-давно уже был в Швеции! Зачем, ну зачем он умолял Мамашу познакомить его с папой Ловцом Каракатиц? Раньше все было гораздо лучше. Все было как обычно. Теперь все совсем не так, как он думал.

— Так ведь это и есть самое прекрасное в жизни, — сказала Мамаша. — Жизнь не развивается по готовому сценарию. Не все можно предугадать и решить заранее.

— Замолчи! — крикнул Цацики. — Я не хочу с тобой разговаривать!

Мамаша ушла грустная, но так ей и надо.

Теперь в дверь снова стучали. Цацики вздохнул. Ну как она не понимает, что он не желает с ней разговаривать. Он хочет только домой. Сколько раз это повторять?

Но это была не Мамаша. Это был Янис, который вернулся из моря. Вид у него был взъерошенный и усталый. Он сел на Мамашину кровать и несколько минут серьезно смотрел на Цацики, не говоря ни слова.

Цацики делал вид, что не замечает его. Он просто продолжал читать, только буквы почему-то расплывались перед глазами. Как будто в Супермена попала криптонитовая пуля, и он начал испаряться в воздухе.

— Нам обоим нелегко, — наконец проговорил Янис. — Твоя мама рассказала, что ты приехал сюда познакомиться со мной и решить, достоин ли я быть твоим отцом. И ты, конечно, решил, что недостоин.

— Да, я так решил.

— Я в жизни не испытывал такого потрясения, — продолжал Янис. — Я же не собирался заводить детей…

— Забудь об этом, — ответил Цацики, листая журнал. Вот бы иметь отцом Супермена!

— Дай мне время, — сказал Янис. — Отцами не рождаются, отцами становятся со временем, мне кажется. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь стать отцом. Дети пугают меня. И ответственность тоже…

Цацики не хотел, но не мог не слушать. Только пусть Янис не думает, что он готов с ним помириться.

— Я всегда ценил свободу превыше всего, — говорил Янис. — В любой момент сесть в лодку и свалить куда подальше. Хочу — рыбачу. Хочу — рисую. Захочу — пойду в горы. Как-нибудь ночью я возьму тебя с собой. Высоко-высоко, туда, где нужно всего лишь протянуть руку, чтобы дотянуться до звезд…

— Это невозможно, — сказал Цацики. Рассказ Яниса невольно затягивал его.

— Возможно, спроси у мамы. Но, Цацики, я клянусь, я ничего не знал о твоем существовании. Она же ни разу не написала мне, откуда мне было знать…

Янис спрятал лицо в ладони и разрыдался. Он рыдал так, что его плечи дрожали. Цацики не знал, что ему делать. Он никогда не видел, чтобы такой большой парень плакал. Это было так ужасно, что он сам чуть не расплакался.

Он встал с кровати, сел рядом с Янисом и осторожно похлопал его по спине.

— Прости, — наконец всхлипнул Янис и вытер глаза. — Видишь, ну какой из меня отец?

— Все в порядке, — ответил Цацики. — Можешь не быть моим отцом.

— Но я бы очень хотел, — сказал Янис. — Во всяком случае, я хотел бы попробовать. Но я не знаю как. Ты можешь меня научить?

— Не знаю, — сказал Цацики. — У меня никогда не было отца.

Шли дни, и Цацики, проводивший все время на улице, становился все чернее.

— Скоро ты будешь черный, как настоящий грек, — гордо сказала бабушка Мария и пощекотала его своими усиками.

У Мамаши кожа не загорала. Она покраснела как арбуз и облезла, поэтому Мамаша старалась держаться в тени. Она читала Цацики вслух и, как в старые добрые времена, помогала Марии в таверне.

Цацики купался и ловил рыбу с дедушкой Димитрисом и его друзьями. Бабушка Мария готовила ее и подавала гостям. Цацики есть рыбу отказывался. Зато каракатицы на вкус были отменные. Дедушка Димитрис показал Цацики, как играть в нарды, а Янис брал его с собой на подводную охоту.

Цацики научился затыкать трубку языком и, не захлебываясь, опускаться на самое дно за ракушками. Он уже умел стрелять из подводного ружья и сам поймал целых двух каракатиц!

— Ты плаваешь как дельфин, — сказал Янис и улыбнулся.

Цацики почувствовал, как от этих слов в животе словно разлилось тепло. Он знал, что Янис любит дельфинов.

Они не могли нырять так часто, как того хотелось бы Цацики, потому что Янис еще должен был работать. Больших денег его картины не приносили, и зарабатывал он в основном тем, что красил дома. Цацики надеялся, что это дается ему лучше, чем живопись.

Янис нравился ему все больше и больше, однако он не очень-то походил на настоящего отца.

— А каким должен быть настоящий отец? — спросила Мамаша.

— Не знаю, — задумчиво сказал Цацики. — Во всяком случае, не таким, как папа Ловец Каракатиц.

— Я должен написать твой портрет, — как-то сказал Янис.

— Только не голым, — ужаснулся Цацики.

— Не волнуйся, — рассмеялся Янис, — не голым.

Суперскорость — это, запирая шкатулку на ключ, успеть засунуть ключ внутрь. Суперскука — это позировать художнику. Не прошло и минуты, как Цацики начал зевать. А Янис еще только смешивал краски, примеривался к холсту и щурил глаза так, что они превращались в маленькие щелки.

— Какой же у меня красивый сын! — воскликнул он и провел кисточкой по полотну.

— Глупости, — отмахнулся Цацики и зевнул так широко, что челюсти скрипнули и из глаз потекли слезы.

Он изо всех сил старался сидеть спокойно, но у него ничего не получалось. Руки задвигались сами собой — они превращались в крылья. Цацики очень надеялся, что так оно и случится и он сможет, наконец, улететь на пляж купаться. Ноги нервно дергались. Он отсидел себе попу, шея онемела.

— Посиди спокойно, — попросил Янис.

— Дети не могут сидеть спокойно, — ответил Цацики. — Я хочу купаться!

— Еще немного, — сказал Янис и продолжил работать.

— Можно взглянуть? — поинтересовался Цацики.

— Подожди еще немного, — снова ответил Янис.

— А теперь можно? — еще через минуту спросил Цацики.

Янис вздохнул.

— Иди сюда.

Цацики удивленно уставился на картину. Теперь-то он понимал, почему Янис вынужден подрабатывать маляром. Даже Цацики умел рисовать человечков лучше, чем Янис, и, главное, гораздо быстрее.

С такими темпами Цацики придется позировать до самой смерти.

Вдруг в комнату вбежала девочка и бросилась в объятия к Янису.

— Элена! — удивился Янис. — Когда вы приехали?

— Только что, — ответила девочка. — Я сразу побежала сюда. Я хотела увидеть Цацики.

Она подошла довольно близко и стала внимательно его рассматривать. Снизу вверх и сверху вниз.

— Привет, — смущенно сказал Цацики своей кузине. Он узнал ее по фотографиям.

— Привет, — сказала Элена, улыбнувшись. — Ну, пошли!

— Но я пишу его портрет, — возмутился Янис.

Но Элене не было до этого никакого дела. Цацики сочувственно пожал плечами и пошел за ней.

— Цацики — какое странное имя для мальчика, — сказала Элена. — Но я рада, что у меня появился двоюродный брат. А ты рад?

Цацики пожал плечами.

— Ты умеешь плавать? Ты умеешь ловить каракатиц? Ты умеешь нырять за ракушками? Ты боишься крабов? Ты умеешь кататься на коньках? Я занимаюсь фигурным катанием и хожу в балетную школу. Ты любишь танцевать?

Она сыпала вопросами, не дожидаясь ответа.

— Пойдем купаться?

— Пойдем, — сказал Цацики.

— Кто последний, тот лопух, — крикнула Элена и рванула вперед. Ее длинные косички прыгали на спине, когда она бежала вниз по переулку. Цацики сильно отставал.

— Можно я пойду с Эленой купаться? — хватая ртом воздух, проговорил Цацики, когда они добежали до таверны.

— Может, сперва поздороваешься? — спросила Мамаша.

Только тогда Цацики заметил мужчину и женщину, которые сидели с ней за столом.

— Здравствуйте, — сказал Цацики, не обращая внимания на их любопытные взгляды.

Он уже привык, что на него смотрят как на редкое животное. Привык к незнакомым родственникам, которые появлялись откуда ни возьмись и тут же бросались обниматься. На ручках у бабушки Марии сидел толстый ребенок. Цацики поздоровался и с ним.

Бедняга, в такую жару в кружевной рубашке!

— Ну можно? — нетерпеливо заныл Цацики. Он боялся, что Элена исчезнет — теперь, когда у него наконец появилась компания.

— Ты присмотришь за ним? — спросила Мамаша у Элены.

Цацики стало стыдно. Что подумает Элена? Ему не нужна нянька. Между прочим, ему скоро исполнится восемь.

— Присмотрю, — пообещала Элена.

Цацики думал, что они пойдут на пляж.

Но как бы не так! Они пошли в тайное место, которое открыла Элена. Звучало это очень заманчиво. Цацики гордился тем, что его посвятят в тайну. Элена вела его к мысу с острыми скалами и отвесными, невероятно опасными утесами. Мамаша ни за что не разрешала Цацики туда ходить. Цацики карабкался вслед за Эленой и думал, что Мамаша все же была права.

Элена ловко ползала по скалам, свисавшим прямо над морем. Иногда им и уцепиться было не за что, кроме как за узенькие щелки в камнях. Иногда они шли по колено в воде или ступали по скользким камням. Один неосторожный шаг, и они наверняка упали бы и разбились насмерть.

— Здесь придется прыгать, — сказала Элена, когда они забрались достаточно высоко. Далеко внизу сверкало море.

— Ты с ума сошла, — ответил Цацики. У него от одного этого вида кружилась голова.

— Что, слабо?

— Нет, но зачем нам туда? — Цацики отошел от края.

— Там зарыт клад, — сказала Элена.

— Какой еще клад?

— Увидишь. Хочешь со мной? Или, может, ты боишься?

Цацики боялся, но он ни за что не мог признаться в этом своей сумасшедшей кузине. Вдруг она больше никуда его не возьмет? Ну и клад он, конечно же, тоже хотел посмотреть.

— Нет, — соврал он. — Я прыгал и выше.

Это было вранье! В бассейне, куда они с Мамашей ходили зимой, он прыгал с трехметровой вышки. Мамаша ныряла с пятиметровой, но так высоко, как здесь, Цацики не то что прыгать, даже забираться боялся. Эта скала казалась раза в два выше пятиметровой вышки.

— Ну давай, — сказала Элена.

— Ты первая, — ответил Цацики, надеясь, что она тоже откажется.

Но Элена, к сожалению, просто прыгнула, и все. Просто шагнула вперед — прямо в платье и сандалиях.

Цацики осторожно посмотрел вниз.

— Теперь ты! — крикнула Элена из воды. — Это не опасно. Честное слово!

Цацики от напряжения поджал пальцы ног.

— Раз, два, три, — тихо сосчитал он. На три надо было прыгать, но ноги упрямо стояли на месте. Цацики они больше не слушались.

— Раз, два, три, — снова сосчитал он. Но снова не сдвинулся с места.

— Прыгай! — нетерпеливо крикнула Элена.

И тогда Цацики решил обмануть свои ноги. Безо всякого счета он просто шагнул вперед. В животе так защекотало, что он даже забыл зажмуриться.

Он с плеском плюхнулся в воду и пошел ко дну. Вода красиво искрилась и пузырилась у него перед глазами. Вниз, вниз. Он опускался так быстро, что заложило уши, а легкие готовы были разорваться. И только когда до Цацики дошло, что он тонет, он заработал руками и ногами и стал подниматься на поверхность. Высоко над его головой сквозь толщу воды пробивались лучи солнца.

Было очень красиво, но все тело болело от нехватки кислорода, и Цацики бешено работал руками и ногами. На преодоление последнего метра, казалось, ушла целая вечность.

— Ты что, с ума сошел? — накинулась на него Элена, когда он вынырнул. — Надо было прыгать, а не топиться!

Жадно хватая ртом воздух, Цацики доплыл до берега. Он долго лежал на песке, дышал и наслаждался воздухом.

— Ты ненормальный, — рассмеялась Элена. — Но смелый. Я думала, ты ни за что не прыгнешь.

Цацики и сам себе удивлялся, глядя на скалу, откуда они только что прыгнули. Наверное, он самый смелый мальчик в классе. Пер Хаммар в жизни ему не поверит.

Эленино тайное место ему очень понравилось. Это была маленькая бухточка со скалами для ныряния и гротом, куда можно было заплывать.

— А где клад? — спросил Цацики.

— Обещай никому не рассказывать.

— Клянусь честью.

Элена откатила несколько камней, сложенных в кучу.

— Yes! — воскликнула она и достала нож для подводной охоты и небольшой трезубец.

Цацики был немного разочарован. Он-то ожидал увидеть сундук с сокровищами.

— Ну как ты не понимаешь! — возбужденно заговорила Элена. — Теперь мы сможем ловить каракатиц и продавать их. Это же отлично!

Элена сняла платье и стерла с ножа ржавчину.

— Но зачем ты их спрятала?

— Потому что мама не разрешает мне ловить каракатиц. Она говорит, что это занятие не для девочек. Она считает, что я должна чистить картошку, перебирать шпинат и присматривать за младшим братом. К тому же я украла все это у Яниса.

— Ну ты даешь! — удивился Цацики.

— Да у него этого добра полно. Можешь охотиться со мной, а деньги поделим, если только ты обещаешь никому ничего не говорить.

— Обещаю, — сказал Цацики.

Домой они шли по совершенно обыкновенной тропинке, которая привела их прямехонько в деревню. Им не надо было карабкаться по скалам или прыгать с утеса.

Цацики было возмутился, но Элена просто рассмеялась.

— Тебе что, не понравилось прыгать? — спросила она.

— Понравилось, конечно, но…

— Чем же ты недоволен? Ведь чем опаснее, тем лучше, разве нет?

Элена научила Цацики так хорошо ругаться по-английски, что даже Мамаша краснела. Еще она обижалась, что Цацики никогда не бывает дома.

— Завтра я останусь с тобой, — каждый вечер обещал Цацики.

Но по утрам Мамаша всегда долго спала. Зато Элена не спала. Она всегда прибегала к Цацики и будила его. И у нее было много планов на день.

— А как же моя картина? — сокрушался Янис.

— А ты лучше сфотографируй меня, — говорил Цацики. — Так, по крайней мере, будет понятно, кто это.

— Наш сын ничего не понимает в искусстве, — жаловался Янис Мамаше. — Как ты его воспитала?

Мамаша ходила совсем мрачная.

— Я не могу тебя ни с кем делить, понимаешь, — говорила она Цацики.

Он чувствовал, что нужно еще как минимум два Цацики. Один бы сидел с Мамашей, а второй позировал Янису. Сейчас Цацики принадлежал в основном Элене, и на общение с другими людьми его не хватало.

Они убегали рано утром, когда все еще спали, и на деньги, вырученные накануне вечером за каракатиц, покупали в пекарне пончиков. Если днем они уставали, то ложились вздремнуть в тени какого-нибудь дерева или скалы.

Цацики и не знал, что бывают такие девчонки. Элена ничего не боялась. Даже воровать арбузы. Сам Цацики воровать арбузы побаивался, поэтому он просто стоял на стреме.

— Если появится Георгиос, свисти. У него ружье. Один парень хотел своровать у него арбуз, так он ему весь зад изрешетил.

— А почему не попросить Марию дать нам арбуз? — нервно спросил Цацики.

— Скучно, — ответила Элена. — К тому же эти вкуснее.

Пока Элена ползла по полю, Цацики начал сомневаться, сможет ли он свистнуть. Вдруг он разучился свистеть? Как он тогда предупредит Элену?

Попа у него так и зудела при одной мысли о Георгиосе и его дробовике. Он сложил губы трубочкой:

— Фьют.

Элена плашмя бросилась на землю и замерла. Потом осторожно поползла обратно.

— Я просто хотел проверить, смогу ли я свистнуть, — глуповато оправдывался Цацики.

— Больше так не делай, — рассердилась Элена. — Знаешь, как я испугалась!

— Прости, — прошептал Цацики.

Скоро она вернулась с огромным арбузом.

— Жаль, побольше не нашлось, — сказала Элена.

Это хорошо, что не нашлось, — думал про себя Цацики, которому пришлось этот арбузище тащить.

— Я ворую, ты несешь, — сказала Элена. — Так справедливо.

Элена оказалась права: вкуснее арбуза Цацики еще не пробовал. Он удовлетворенно вздохнул и выплюнул семечки в воду. Ему очень нравилось в Греции, нравилась эта свобода. Может, Элена и ее своровала, кто знает, — думал Цацики. Зато здесь Мамаша не волновалась, что он попадет под машину или в руки маньяку-убийце или что он упадет в воду и утонет. В деревне у бабушки с дедушкой в Швеции без спасательного жилета ему даже приближаться к воде не разрешали.

— Теперь вы с Мамашей будете жить здесь? — спросила Элена.

Цацики похолодел. Он даже подавился арбузом и сильно закашлялся.

— С чего ты взяла?

— Так говорит Мария, к тому же Янис — твой отец. Моя мама считает, что им с твоей мамой надо как можно скорее пожениться, и ты больше не будешь бастардом.

— Кем-кем? — не понял Цацики.

— Ребенком, рожденным вне брака. Таких детей жалко.

— Какой же я бастард, — засмеялся Цацики. — Я дитя любви, и это очень круто.

— Но разве ты не хочешь жить со своим папой?

— Здесь? — воскликнул Цацики. — Нет, я живу на Паркгатан в Стокгольме.

— Тебе что, не нравится Янис?

— Мне нравится ходить с ним на лодке, нырять. Но папаша из него никудышный…

— Ерунда, — отрезала Элена и похлопала Цацики по руке. — Он просто не умеет обращаться с детьми. Он и со мной не знает, как разговаривать.

— Я считаю, что папы должны уметь обращаться с детьми, — вздохнул Цацики.

— Да ладно, их не переделаешь. Чего от них ждать, кроме карманных денег и порки?

Эленин папа постоянно шлепал своих детей, особенно Элену, это Цацики и сам не раз наблюдал.

— Именно поэтому я такая непослушная, — сказала Элена. — Заслуженные оплеухи получать не так обидно.

— Бедная, — сказал Цацики. — И ты все равно его любишь?

— Конечно, — ответила Элена. — Он же мой папа.

— Попробуй Янис меня пальцем тронуть — Мамаша ему такое устроит!

— Да она просто сумасшедшая, твоя Мамаша, — сказала Элена. — И ты такой же, но ты все равно мне нравишься.

И она поцеловала Цацики прямо в губы, безо всякого предупреждения. Арбузным поцелуем.

Цацики чуть не лишился чувств. Он как-то не привык, чтобы его целовали девчонки. Он и не знал, что это так приятно на вкус и что от девчоночьих поцелуев становится так тепло. Чтобы остыть, ему пришлось прыгнуть в воду. Элена прыгнула за ним, они немного поборолись в воде и потом наперегонки поплыли к берегу.

Элена приплыла первая, как всегда.

Цацики стоял возле своего любимого магазинчика. Там продавали газеты, сладости и подводные ружья. В витрине лежало очень красивое ружье. Оно было меньше, чем у Яниса, и как раз по руке Цацики. Он раз сто заходил в магазин и просил показать его. Продавцу это уже надоело, и теперь он наотрез отказывался доставать его, если только Цацики не надумал купить его.

Цацики вздохнул. Столько денег ему в жизни не скопить!

— Цацики! — навстречу по пристани мчалась Мамаша. Затормозив, она крепко обняла его.

— Нам надо возвращаться домой, — запыхавшись, сказала она. — Звонили из Стокгольма. Мы будем снимать клип, а еще нас пригласили играть в Германии. Дела у «Мятежников» идут в гору!

«Мамашины мятежники» — так называлась музыкальная группа, в которой Мамаша играла на бас-гитаре и пела.

— Домой? Ты имеешь в виду, в Швецию? — глаза Цацики засверкали. — Yes! — закричал он и бросился ей на шею. — Когда? Прямо сейчас? Ты сложила мои ракушки и морскую звезду для Пера Хаммара?

Морская звезда была омерзительно вонючая и поэтому сохла на крыше дома.

— Успокойся, — засмеялась Мамаша и закружила Цацики. — Раньше пятницы билетов на самолет нет. А я-то думала, ты расстроишься.

— Почему? — не понял Цацики.

— Не захочешь расставаться с Янисом и Эленой.

— Но я же уже пожил здесь, — ответил Цацики. — Слушай, а мне тоже надо ехать с тобой в Германию?

— Нет, ты поедешь в деревню к дедушке. Я уже с ним поговорила.

— А можно Пер Хаммар поедет со мной?

— Ну конечно, — ответила Мамаша.

— Я научу его плавать под водой с маской и трубкой, — сказал Цацики.

Вернувшись в комнату над таверной, он начал сразу же укладывать в рюкзак своих плеймобилевских человечков. Он залез под кровать и достал их меч, который завалился туда несколько недель назад. С тех пор как приехала Элена, Цацики и думать о своих игрушках забыл.

— Черт, как скучно будет без тебя, — грустно чертыхнулась Элена, когда Цацики рассказал ей о своем отъезде.

— Зато теперь ты сможешь оставлять все деньги от проданных каракатиц себе, — утешил ее Цацики.

— Я больше не буду ловить каракатиц, — сказала Элена. — С тобой гораздо веселее. Мы закопаем наш клад до следующего лета, когда снова будем вместе. Ты же приедешь сюда?

— Думаю, да, — неуверенно проговорил Цацики. — Надо спросить у Мамаши.

Цацики был немножко рад, что Элена расстроилась, узнав о его отъезде, но сказать ей об этом он, конечно, не мог. Бабушка Мария цокала языком, щекотала его усиками и бранилась с Мамашей так, что слышно было на всю деревню. Она-то надеялась, что Мамаша и Янис поженятся.

Янис так огорчился, что Цацики пришлось неподвижно просидеть целый день, чтобы он мог наконец дописать свою картину.

Он повесил ее рядом с портретом Мамаши, которая так и щеголяла в черной майке и лосинах. Казалось, Янис вот-вот расплачется, и Цацики стало неловко, что он сам так рад.

Янис погладил Цацики по щеке.

— Спасибо, что разыскал меня, — сказал он. — Я и не догадывался, насколько бедна моя жизнь, пока ты не приехал. Я рад, что у меня есть такой сын, как ты.

— А я рад, что у меня есть такой папа, — прошептал Цацики. — Папа Ловец Каракатиц.

— Ты спишь? — спросила Мамаша, когда они вечером легли в постель.

— Нет, — сонно отозвался Цацики.

— Ты бы хотел, чтобы мы с Янисом поженились и жили как настоящая семья?

Цацики немного подумал.

— Нет, — наконец сказал он. — Янис не смог бы жить у нас дома. Ему хорошо здесь, среди каракатиц, а нам с тобой хорошо дома на Паркгатан, так, как это было всегда. Я хочу, чтобы у меня был греческий папа и домашняя мама, потому что я так привык.

Цацики проснулся от знакомого уютного жужжания мухи. Она села ему на кончик носа, и он позволил ей немного побродить по его лицу. Она пощекотала ему нижнюю губу, но чего только не приходится терпеть, если хочешь стать укротителем мух.

Цацики уже целую неделю приручал эту муху. Во всяком случае, ему хотелось думать, что это одна и та же муха, правда, дрессировке она никак не поддавалась. Стоило ему протянуть руку, чтобы ее погладить, как она тут же взмывала в воздух. Видно, на укрощение мухи требуется гораздо больше времени.

Прошла всего неделя и один день с тех пор, как они покинули Агиос Аммос, но казалось, что они здесь гораздо дольше. Перед тем как Цацики отправился на ваксхольмском пароме к дедушке в деревню, Мамаша отдала фотопленки в проявку и печать, и теперь он мог в любой момент, когда ему вздумается, рассматривать греческие снимки.

По мнению дедушки, Янис был самый крутой и стильный папа. Так же считал и Пер Хаммар. Он приехал к Цацики три дня назад. Пер Хаммар был лучший в мире друг. Сейчас он спал в своей кровати, рядом с кроватью Цацики.

Он посвистывал во сне, как маленький поросенок, но когда Цацики встал, он просто повернулся на другой бок. Пер Хаммар очень устал. Они болтали до поздней ночи.

— Ну спите уже, — каждый вечер по сто раз говорил им дедушка. Но им слишком многое надо было обсудить. Темы для разговора никогда не иссякали. Как только один из них начинал засыпать, другой вспоминал о чем-то суперважном. Вчера они уснули прямо в одежде. Это оказалось очень удобно — не надо одеваться утром.

У дедушки в деревне такие вещи легко сходили с рук. Он даже забывал напоминать им чистить зубы. С дедушкой можно было расслабиться.

Мамаша осталась в городе. «Мятежники» записывали свой клип, Мамаша звонила им и рассказывала, что получается очень круто. Она не успевала навестить их перед отъездом в Германию, но к началу школы обещала вернуться в Стокгольм.

Бабушка тоже не поехала в деревню. Она снимала рекламные ролики для телевидения, и работы у нее было невпроворот.

Зато дедушка старался работать как можно меньше. Он обожал деревню, обожал расставлять сети, возиться со своими цветами и подолгу гулять в лесу.

— Но в основном я предпочитаю отдыхать, — повторял он, раскуривая свою трубку.

Правда, теперь он уже понял, что отдыхать, когда рядом есть Цацики и Пер Хаммар, трудновато.

Цацики вышел на улицу и пописал в мокрую от росы траву. Писать на улице — это особое, летнее развлечение. Когда Цацики был маленький и возвращался в город после целого лета, проведенного в деревне, он отказывался ходить в туалет. Он предпочитал писать в Крунубергском парке. У Мамаши в спальне висела фотография, на которой Цацики в голубой пижаме писает возле дерева в парке.

В кухне приятно пахло кофе, и дедушка налил чашку и ему тоже. Сидеть с дедушкой на залитом солнцем крылечке с чашечкой кофе было особенно здорово, ведь Мамаша обычно не разрешала Цацики пить кофе. Правда, он всегда просил дедушку добавить побольше молока и сахара, иначе кофе казался ему все же довольно противным.

— А где же Пер? — спросил дедушка и выбросил крошки от хлеба птичкам.

— Он спит, — ответил Цацики, — но я его скоро разбужу. Я придумал отличное испытание.

Цацики и Пер Хаммар соревновались, кто из них отважнее.

Цацики не сомневался, что он смелее, поскольку прыгал с утеса в Греции. Пер Хаммар был убежден, что и он бы прыгнул. Но доказать это было невозможно, поэтому они и выдумывали разные другие испытания.

Для начала они лазили на сказочный дуб — это было огромное дерево, достающее до самых небес. Пер Хаммар забрался выше Цацики. Он залез так высоко, что не смог спуститься. Он даже смотреть вниз боялся. Просто сидел, уцепившись за ветку.

Дедушке пришлось звать Улле. Улле, крестьянин с их острова, поднялся к Перу Хаммару, обвязал его веревкой, а потом они вместе с дедушкой спустили Пера на землю.

— Как бы то ни было, я залез выше тебя, — гордо сказал Пер Хаммар.

— Но ты не смог спуститься, поэтому это не считается.

Цацики выиграл соревнование по прыжкам в сено. Прыгая с верхней балки на сеновале, он смог сделать сальто в воздухе. Пер Хаммар на это не решился.

Потом Пер Хаммар придумал состязание, кто дольше просидит в воде. Был ненастный день, жутко штормило, и шел проливной дождь. Пер Хаммар победил. Он провел в воде тридцать три минуты. Цацики вылез на берег на седьмой. Он-то привык к теплому Средиземному морю, и это соревнование казалось ему нечестным.

У Пера Хаммара так стучали зубы, что те, что уже качались, выпали. Чтобы согреть Пера, дедушка чуть ли не засунул его в печку.

А однажды они закрылись в свинарнике, чтобы проверить, кто дольше выдержит вонь. Через три минуты, задыхаясь, оба вылетели на улицу.

— Теперь я понял, наконец, смысл анекдота про Бельмана, — проговорил Пер Хаммар, — когда свиньи с появлением Бельмана выбегают из свинарника. Фу, ну и воняло же от него, наверное!

К сожалению, выбежав из свинарника, они забыли закрыть за собой дверь, и дедушке с Улле пришлось весь остаток дня бегать за свиньями и загонять их обратно.

Еще Улле держал коров. Зимой они стояли в хлеву, а рядом был огромный бассейн. В него сливали весь навоз, который накапливался за зиму, а это было немало. Несколько тони коровьего навоза!

Дедушка брал в этом бассейне удобрение для роз и клубники. Странное дело, но от навоза клубника становилась только вкуснее.

Чтобы в бассейн никто не свалился, бассейн окружили стеной. Она отлично подходила для испытания на смелость.

— Ты с ума сошел! — воскликнул Пер Хаммар, глядя на вонючую черную жижу.

Поскольку испытание придумал Цацики, то начинать должен был Пер Хаммар.

— Я отказываюсь, — заявил Пер Хаммар. — Отказываюсь, и все тут!

— Нет, так нельзя, — нервно захихикал Цацики.

— Ни за что! — отрезал Пер Хаммар.

— Ладно, давай вместе. Ты от того столба, я от этого, — сказал Цацики. — Кто первый дойдет до середины, победил.

Они одновременно влезли на стену и посмотрели вниз. От страха у обоих подкашивались ноги.

— На старт, внимание, марш! — скомандовал Цацики и сделал первый шаг.

Стена была не очень узкая, но когда у тебя трясутся коленки, то держать равновесие даже на самой широкой стене не так-то просто. Пер Хаммар не успел сделать и пяти шагов, как отчаянно замахал руками в воздухе.

— Чёф-ф-ф, — чавкнула жижа, когда Пер Хаммар плюхнулся в бассейн.

— На помощь! — завопил Пер Хаммар. — Спасите!

Увидев, как Пер Хаммар барахтается в навозе, Цацики захохотал. Он хохотал и хохотал и успокоился лишь тогда, когда сам очутился там же.

— На помощь! — закричал он. — Помогите!

Они орали во всю глотку, а жижа засасывала их все глубже и глубже.

На крик прибежал Улле, свирепый как бык.

— Ну все, с меня хватит! — рявкнул он, грозя им кулаком. — Сперва вы выпустили моих свиней, теперь портите удобрение! Быстро вылезайте отсюда!

Легко сказать! Они застряли в навозе по грудь. При всем желании они даже пошевельнуться не могли.

— Мы застряли, — пропищал Цацики.

Улле пришлось самому прыгнуть в бассейн. Пробираясь к ним, он ругался похлеще, чем Элена.

Полив мальчиков из шланга и замочив грязную одежду, дедушка решил, что испытаниям пора положить конец. Он смастерил две медали и обоих объявил победителями, а потом устроил соревнование по рыбной ловле. Правда, выиграл он сам — ему на крючок попалась четырехкилограммовая щука. Цацики поймал пять приличных окуней, а Пер Хаммар — крошечного окунька. Он назвал его Оскаром, посадил в таз и кормил червяками.

Когда подошла пора уезжать в город, Пер посадил Оскара в стеклянную банку и взял с собой.

— Слышал бы ты, как верещала мама, когда я пустил его к ней в ванну, — рассказывал Пер Хаммар по телефону Цацики. — Она пулей вылетела из воды и не переставала вопить, пока папа не спустил Оскара в унитаз.

— Бедный Оскар, — сказал Цацики. — Теперь он плавает среди какашек.

— Это ничем не хуже, чем купаться в коровьем навозе, — захихикал Пер Хаммар. — Но Оскар — на редкость умный окунь. Он наверняка найдет дорогу в море. Тогда я снова смогу поймать его, быть может, следующим летом. Когда ты приедешь в Стокгольм?

— К началу школы, — ответил Цацики. — Вот будет здорово, правда?

— Да, — ответил Пер Хаммар. — Я даже соскучился.

В этом году они начали ходить во второй класс. К ним пришли два новичка. Их звали Юхан и Нира, и Цацики они показались симпатичными. Мария Грюнваль и Цацики были самые загорелые в классе. Мария отдыхала на Канарских островах, а там было так же солнечно, как в Греции.

— Мы с тобой отличная пара, — довольно заметила Мария.

Цацики тоже так считал. Но он места себе не находил, когда вспоминал о поцелуе. На большой перемене Мария Грюнваль передала через Ким, что это произойдет сегодня на продленке. После полдника они встретятся в учительской и поцелуются.

Еще в первом классе, когда Цацики и Мария Грюнваль стали парой, они решили, что во втором классе поцелуются. Тогда Цацики казалось, что это будет в далеком будущем. Теперь будущее наступило. И очень быстро.

Вообще, думал Цацики, будущее оказалось не таким уж плохим. Он уже не был самым младшим на школьном дворе. Пришли новые первоклассники, которым второклассники казались огромными, как динозавры. Малыши только радовались, проигрывая им свои стеклянные шарики. Пер Хаммар и Цацики заметно приумножили свою коллекцию.

Мамаша говорила, что нехорошо обманывать маленьких. Она хотела, чтобы они вернули шарики, но Цацики отказывался. В прошлом году он тоже проигрывал шарики. Потому-то ему и нравилось ходить во второй класс. Теперь он был старшим.

За полдником Цацики не смог проглотить ни кусочка, хотя давали черничный пирог с ванильным кремом. Во рту у него пересохло. Мария Грюнваль вела себя как ни в чем не бывало. Она умяла две порции, и губы ее посинели. Цацики ожидал синий поцелуй!

Пер Хаммар и Ким должны были сторожить у дверей учительской, чтобы никто не вошел и не помешал.

Цацики бы предпочел иметь другого сторожа, нежели Пер Хаммар, потому что он хихикал так, что едва мог устоять на месте. Цацики тоже чуть не прыскал со смеху. Он жутко волновался.

Но Ким и Мария Грюнваль не хихикали. Казалось, девчонки относятся к поцелуям серьезнее, чем мальчишки.

— Вот дураки, — сказала Ким, вталкивая Цацики в учительскую.

Через закрытую дверь Цацики слышал истерический смех Пера Хаммара. Это очень мешало романтическому настроению. Цацики нервно облизывался.

Мария Грюнваль многозначительно вздыхала и нежно улыбалась.

— Ну что, приступим? — спросила она.

— Давай, — пропищал Цацики.

— Тогда поцелуй меня, — сказала Мария и закрыла глаза.

Вот так, раз и все? Цацики попятился.

— Ну целуй же, — повторила Мария и сложила свои синие губы трубочкой. Цацики быстро, почти не касаясь, поцеловал ее в щеку.

— Надо же в губы, — разочарованно сказала она. — Иначе не считается.

— Не считается? — Цацики в ужасе уставился на ее синие губы.

Видимо, он еще не дорос до поцелуев, потому что ему не хватало решимости. Ему было очень страшно. Совсем не так, как с кузиной Эленой.

Тогда Мария крепко обняла его и поцеловала прямо в губы.

— Вот как надо, — решительно сказала она. — Остался только поцелуй с прицепом.

— О нет, — простонал Цацики.

Поцелуй с прицепом — это поцелуй, который длится бесконечно долго. Цацики полагал, что это делают только старшеклассники, ну как Мортен Вонючая Крыса, например.

Сердце готово было выскочить у него из груди. Он тяжело дышал и, если бы тело его не онемело, он бы с радостью убежал куда подальше. Да кто угодно на его месте поступил бы точно так же.

— Спасите, — захихикал он, когда Мария Грюнваль снова обняла его. — Помогите!

И тут кто-то начал ломиться в дверь.

— Нет! — закричала Ким. — Вход запрещен! Туда нельзя!

— Но мы хотели пойти в парк поиграть в брэнболь[1], — послышался голос Роббана. — Вы не пойдете с нами?

— Пойдем, — ответил Пер Хаммар и забарабанил в дверь. — Ты скоро, Цацики?

— М-м-м, — сказал Цацики. Это все, что можно сказать, когда тебя целуют с прицепом. — М-м-м…

От зубов Марии у него болели губы, а ноги затекли. Ничего классного в поцелуях с прицепом нет. Они слишком долгие. Брэнболь куда веселее.

— Вот так-то, — наконец сказала Мария Грюнваль и ослабила хватку. — Дело сделано.

Цацики бросился к двери. Мария, возможно, стояла и подумывала о еще одном прицепе! Но Цацики был сыт по горло.

— Побежали играть в брэнболь! — крикнул он, распахнул дверь и пронесся мимо Пера Хаммара, как скорый поезд.

— Подожди меня! — крикнул Пер Хаммар.

Но Цацики не остановился. Он бежал, не останавливаясь, всю дорогу через парк до самого футбольного поля. От поцелуев почему-то ужасно хотелось бегать. Да, именно так.

Настроение у Мамаши было превосходное. В газетах хвалили ее альбом, к тому же она установила кабельное телевидение, и теперь они могли смотреть MTV.

MTV был скучный канал, где целыми днями крутили музыкальные видеоклипы. Правда, Мамашин клип не показали ни разу. Это ее, конечно, огорчало.

Цацики тоже грустил. Он скучал по Йорану.

Йоран уже несколько лет снимал у них комнату. Он был военный. Очень сильный. Еще у него был мотоцикл «Харлей Дэвидсон», на котором он подвозил Цацики в школу. К тому же он пек лучшие в мире булочки.

Когда Цацики с Мамашей вернулись из Греции, они обнаружили от Йорана письмо. Он писал, что отправился с коллегой в отпуск на мотоциклах. После этого они получали от него открытки со всей Европы.

Следовало бы запретить военным иметь такой длинный отпуск, — считал Цацики. А вдруг, пока Йорана нет дома, начнется война? Швеция без него пропадет.

— Война не начнется, — пообещала Мамаша.

— Откуда ты знаешь?

Цацики часто думал о войне. Когда он вечером ложился в постель, ему казалось, что война подкрадывается все ближе и ближе. Мамаше приходилось ложиться с ним рядом и убаюкивать его, как в детстве. Говорить с ним, петь колыбельные и чесать спинку. Смотреть одному новости по телевизору ему не разрешалось.

Самое страшное было то, что в новостях все было настоящее. Не как в кино, где умирали только злодеи. На войне умирали простые люди, как Мамаша и Цацики, или оставались без ног или без глаз. Мамаша говорила, что детям следует запретить смотреть новости. Цацики считал, что запретить надо войны.

Цацики привык, что его охраняет военный. Всякий раз, заслышав на улице рев мотоцикла, он надеялся, что это Йоран. И только когда он уже начал забывать, как соскучился, по дороге с продленки увидел его мотоцикл.

Цацики не мог дожидаться лифта. Он взбежал вверх по лестнице, распахнул дверь, споткнулся о сумку Йорана и влетел в квартиру. Йоран принимал душ и что-то напевал. Но Цацики было все равно. Он бросился ему на шею, так что рюкзак и куртка сразу промокли насквозь.

— Ну ты даешь, Цацики, — засмеялся Йоран и несколько раз подкинул его в воздух.

— Пощады! — вопил Цацики. — Пощады!

— Но я так скучал, — сказал Йоран и еще раз подбросил его.

— Я тоже очень скучал, — признался Цацики, когда они вытерлись. Он сидел у Йорана на коленях и вдыхал его запах. Никто не пах так вкусно, как Йоран. У Цацики тоже будет такой запах, когда он вырастет. Запах бензина, булочек с корицей, солнца и дождя.

— Ну, рассказывай, — сказал Йоран. — Какой он, твой папа?

Цацики рассказывал и рассказывал без конца.

— Похоже, он классный, твой папа, — сказал Йоран. — Как же я рад за тебя!

— Да! — весело согласился Цацики. — Теперь у меня есть папа в Греции и ты в Стокгольме. Этим не многие могут похвастать.

Йоран снова обнял Цацики, а потом Мамашу. Она была довольна не меньше Цацики, что Йоран вернулся домой.

На праздничный ужин они приготовили спагетти с мясным фаршем. Это было любимое блюдо Йорана.

— У меня для вас новость, — сообщил Йоран, когда все поели.

— Какая? — спросил Цацики. — Ты что, купил новый мотик?

— Нет, я обручился, — сказал Йоран и покраснел.

Цацики в ужасе уставился на него. Обручиться — ведь это же почти то же самое, что жениться!

— Не слышу поздравлений, — добавил Йоран.

— Поздравляю, — каменным голосом произнесла Мамаша и начала убирать со стола.

— С кем? — спросил Цацики.

— Ее зовут Будиль. Мы вместе ездили в отпуск.

— Ты же сказал, что ездил с приятелем по работе, — ревниво заметил Цацики.

— Мы с Будиль очень давно работаем вместе.

— Девчонка — солдат в юбке, — фыркнул Цацики. — Глупее не придумаешь.

— Какая разница, девчонка или нет, — злобно ответила Мамаша. — Все военные одинаково глупые. Как ты мог вот так просто пойти и обручиться?

Она швырнула кастрюлю в раковину так, что брызги томатного соуса разлетелись по всей кухне.

— Это не было запланировано, — сказал Йоран. — Просто так вышло, и все. Я думал, вы за меня порадуетесь.

— Зря ты так думал, — сказал Цацики.

— Цацики, не мог бы ты ненадолго пойти к себе, — попросила его Мамаша.

— Это еще зачем?

Обычно Мамаша говорила такое, только когда у Цацики был день рождения. Чтобы она могла приготовить и завернуть подарки. Сейчас похоже, под раздачу попал Йоран…

— И закрой, пожалуйста, дверь, — добавила она.

Цацики хлопнул дверью, но остался стоять в коридоре. Ему отлично было слышно гневный голос Мамаши.

— А как же мы? — кричала она. — Разве мы ничего для тебя не значим, и все эти годы, которые мы прожили вместе?

— Перестань, — отвечал Йоран. — Ты же сама говоришь, что любить можно многих.

— Но любить и обручиться не одно и тоже! — не унималась она. — Я же не обручаюсь с кем попало.

— Вот именно, — согласился Йоран. — Ты боишься связывать себя обязательствами, и прикрываешься Цацики. Тебе никогда не было дела до моих чувств.

Цацики заткнул уши. Вдруг это он виноват, что Йоран обручился с этой Будиль? В тот раз, когда разозлился, что Йоран и Мамаша поцеловались. Но ведь тогда Цацики считал, что им с Мамашей хорошо и вдвоем. Что все хорошо так, как есть.

— Неужели ты не понимаешь, что я тоже хочу иметь семью и детей, — говорил Йоран. Его голос теперь звучал грустно. — Ведь мне скоро тридцать. Если хочешь, я уеду прямо сейчас!

— Не-ет! — закричал Цацики и распахнул дверь. — Не уезжай, я так по тебе скучал!

— Не волнуйся, Йоран не уедет, — устало сказала Мамаша. — Он может жить здесь, сколько хочет.

Мамаше не понравилась Будиль, а Будиль не понравилась Мамаша, это было очевидно. Во время ужина над столом повисла напряженная тишина. Йоран старался вовсю, с самого утра не отходил от плиты, накрыл на стол и зажег свечи, но к еде почти никто не притронулся. Цацики было жаль Йорана.

— Как вкусно, — сказал он и откусил большой кусок мяса. Но кусок словно застрял у него в горле.

— Да, Йоран и правда отлично готовит, — сказала Будиль и нежно погладила руку своего жениха. — Видели бы вы, как он готовил на костре… Это было так романтично.

Йоран покраснел.

Мамаша посмотрела на Цацики и скорчила гримасу.

— Ну конечно, он такой романтик, — притворно поддакнула она.

— Неправда, — сказал Цацики. — Йоран — крутой.

Йоран благодарно посмотрел на него. И снова воцарилась тишина.

— Ну что ж, — наконец сказала Мамаша. — К сожалению, мне пора. Спасибо за ужин.

Она наклонилась и поцеловала Йорана прямо в губы. Такого она никогда раньше не делала. Йоран чуть со стула не свалился. Будиль покраснела.

— Желаю хорошо повеселиться, — добавила Мамаша и поцеловала на прощание Цацики.

— У них концерт, — объяснил Цацики Будиль. — В «Джино». Там выступают только самые лучшие. Просто моя мама играет на бас-гитаре и поет в «Мамашиных мятежниках». А вы умеете петь?

— Нет, к сожалению, — ответила Будиль.

— А танцевать балет?

— Нет.

— А шевелить ушами? А стоять на руках?

— К сожалению, нет.

— Что же вы умеете? Стрелять из автомата?

— Нет, я не стреляю из автомата, это делают другие военные.

— За что же ты ее полюбил? — спросил Цацики Йорана.

— За то, что она самая красивая, — сказал Йоран и погладил свою невесту по щеке.

— Ерунда, — заявил Цацики. — Мамаша красивее. Ты сам это говорил. Что рыжие девушки — самые красивые.

Будиль была блондинкой.

— Кто-нибудь хочет десерт? — Йоран поспешно встал и начал убирать со стола.

— А можно я буду есть перед телевизором? — спросил Цацики.

— Можно.

Цацики понимал, что Йоран и Будиль хотят побыть наедине. Да он и сам не желал смотреть, как по-идиотски ведет себя Йоран в ее присутствии.

Главный герой в фильме, который показывали по телевизору, мог уложить из своего пистолета сколько угодно негодяев, а сам оставался неуязвим. Вот таким будет Цацики, когда вырастет. Он разделается со всеми, кто виноват в том, что в мире не прекращаются войны.

— А ему можно смотреть такие фильмы? — спросила Будиль, когда они с Йораном вошли в гостиную.

Главный герой как раз сражался с главным негодяем, у которого были стальные зубы и железная пластина в голове.

— Нет, — сказал Йоран и выключил телевизор. — Ты же сам знаешь.

— Но я должен узнать, чем кончится.

— Нет, — отрезал Йоран и поставил диск с Элвисом.

Йоран обожал Элвиса Пресли. Цацики он тоже нравился. Мамаша же считала, что у них дурной вкус. Под него можно только буги-вуги танцевать, говорила она.

Йоран с Мамашей часто танцевали буги, причем так, что пот катился с них градом. Цацики догадывался, что больше танцевать буги-вуги Мамаше не придется. Отныне Йоран будет отплясывать с Будиль.

— Под эту песню Йоран танцевал с моей мамой, — сказал Цацики. — Он обычно перекидывал ее через плечо и протаскивал между ног. Он с вами тоже так делает?

— Нет, — ответила Будиль.

Цацики снова включил телевизор. Злодей со стальными зубами лежал на земле мертвый, а дом был охвачен пламенем. Ну хорошо, значит, главный герой жив.

— Выключай, — устало сказал Йоран.

— Чем тогда займемся? Может, поиграем в индейцев?

— Нет.

— Мы всегда играем в индейцев, когда ты остаешься со мной.

— А как же Будиль?

— Пусть играет с нами, — предложил Цацики. — Можем снять с нее скальп.

— Нет уж, благодарю покорно, — сказала Будиль. — Я поеду домой.

— Ну перестань, — стал уговаривать ее Йоран. — Цацики скоро пойдет спать.

— Не пойду, — сказал Цацики. — Сегодня пятница. В пятницу я могу не ложиться сколько хочу.

Цацики опять включил телевизор. Показывали скучное ток-шоу. Он сделал погромче, чтобы не слышать, как Йоран уговаривает Будиль остаться.

— Нет, я поеду, — настаивала Будиль. — Я устала.

— Вот и отлично, — сказал Цацики.

Йоран проводил ее до двери, и Цацики слышал, как они целуются. На поцелуи у него развился особо острый слух. Он врубил телевизор на такую громкость, что уже нельзя было разобрать слов.

— Ну чего ты вредничаешь? — спросил Йоран, вернувшись в гостиную.

Цацики промолчал. Он сидел, уставившись на скучных мужиков, которые орали с экрана.

— Сделай потише! — крикнул Йоран. — Я хочу поговорить с тобой!

Цацики сделал еще громче, на полную.

От звуковой волны ваза, стоявшая на телевизоре, задрожала.

— Сделай тише! — снова крикнул Йоран.

— Нет! — завопил Цацики. — Не смей мне приказывать. Ты мне не отец!

Йоран выдернул шнур из розетки. В комнате стало тихо.

— Ты зря ревнуешь, — сказал Йоран. — Я люблю тебя и Мамашу так же сильно, как и раньше, несмотря на Будиль.

— Прости, — сказал Цацики.

— Все в порядке, — ответил Йоран. — Вы подружитесь друг с другом, со временем.

Цацики так не думал.

Как однажды сказала Мамаша, Цацики не был гением. Ему даже приходилось ходить на занятия к Стигу. Стиг был специальным педагогом, и к нему ходили только дети, которые не справлялись с учебой. У Цацики не очень получалось писать. Он переставлял буквы местами, делал ошибки в словах, и почерк у него был самый некрасивый в классе.

— Ну почему я такой глупый? — кричал Цацики. — Никто больше не ходит к Стигу, кроме меня и Ниры.

Нира была новенькая девочка в классе. Она приехала из Турции и еще не очень хорошо говорила по-шведски. Пер Хаммар и Маркус тоже когда-то ходили к Стигу, потому что слишком медленно считали. Но теперь остался только Цацики, видно, он был самый глупый в классе.

— Ты не глупый, — говорила Мамаша. — Просто все дети разные: одни все усваивают быстрее, другие — медленнее. Неужели фрёкен этого не говорила? Стиг полагает, что тебе, возможно, нужны очки. На следующей неделе мы пойдем к врачу.

— Очки! Да ты с ума сошла!

— Тебе очень пойдут очки, — сказала Мамаша и попыталась надеть ему свои очки от солнца. — Смотри, как красиво.

— Ты ничего не понимаешь! — Цацики швырнул очки об стену. — Ничего мне не пойдет, я урод, к тому же полный дурак и не умею писать. Я не хочу больше жить!

Он бросился на диван и зарыдал так, что его спина и плечи задрожали.

— Не говори так, — взмолилась Мамаша. — Я не могу это слышать.

— А мне каково, по-твоему? Ты думаешь только о себе. Еще о своих «Мятежниках» и концертах. Йоран думает только о своей проклятой Будиль, а я все время должен сидеть с няней. Кстати, не вздумай больше оставлять меня с Мортеном!

— Я думала, тебе с ним нравится, — сказала Мамаша.

— Нет, не нравится! Он только и делает, что прогоняет меня спать, чтобы спокойненько посидеть со своими приятелями и посмотреть кино. Я лучше уеду к папе Ловцу Каракатиц. Там мне не придется думать про Стига, очки, Мортена, Будиль и все остальное.

Мамаша побледнела.

— Ты правда хочешь уехать? — спросила она. — Ты часто об этом думаешь? — Казалось, она вот-вот заплачет.

— Ну так, — ответил Цацики.

Потом он надолго задумался. Вообще-то раньше ему это не приходило в голову. Но пожалуй, нет. Ничего из этого не выйдет. В Греции он будет слишком сильно скучать по Мамаше. С папой Ловцом Каракатиц все будет совсем по-другому.

— Нет, — вздохнул Цацики. — Наверное, я еще поживу здесь немного.

— Спасибо, — сказала Мамаша. — Ты меня очень обрадовал. И запомни, пожалуйста, ты не урод и не дурак! Ты — самый симпатичный мальчик в классе. Нет, в школе. Да что там, в целом мире.

— Ты говоришь так только потому, что ты моя мама.

— Ну хорошо, назови кого-нибудь, кто симпатичнее.

Цацики задумался.

— Пер Хаммар, — сказал он наконец.

— Ты говоришь так только потому, что он твой друг, — сказала Мамаша.

— Да, но он по крайней мере умеет писать.

— А ты подумай о том, сколько всего умеешь ты, чего он не умеет.

— Например?

— Например, говорить по-английски, — ответила Мамаша. — А еще ты очень красиво рисуешь, и играешь на барабанах, и лазишь по деревьям, и дико быстро считаешь. Кроме того, ты самый добрый, самый справедливый и самый умный парень из всех, кого я знаю. А это — самое важное. Ты — самый лучший в мире.

— Неправда, — сказал Цацики.

— Нет, правда, — ответила Мамаша и повалила его на пол.

— Кто самый лучший в мире? — спросила она и начала щекотать ему лицо кончиками своих волос. Это была ее самая любимая пытка.

— Пер Хаммар, — засмеялся Цацики.

— Ответ неправильный, — сказала Мамаша и продолжила его мучить. — Кто самый лучший в мире?

— Цацики, — сдался Цацики.

— Громче, — сказала Мамаша, не выпуская его. — Я не слышу.

— Цацики! Я! Я — лучший в мире!

— То-то же, — рассмеялась Мамаша. — Так и быть, ты победил, и в награду ты получишь гамбургер и билет в кино.

Утром фрёкен всегда читала им сказку. Дочитав очередную главу до конца, она сказала:

— А теперь достаньте учебники по математике.

Ну все, сейчас Цацики опозорится на всю жизнь. Его просто засмеют и отныне будут называть не иначе как очковой змеей. Пятиклассники затащат его на задний двор, где будут играть его очками в футбол и заставят его говорить «грязная рожа», как было с Вилли в прошлом году. Вилли тоже носил очки.

Хотя, возможно, все будет не так уж и плохо, потому что по сравнению с прошлым годом, когда ими заправлял Мортен Вонючая Крыса, пятиклассники уже не представляли особой опасности. Тогда Мамаша разобралась с Мортеном. Но Мария уж точно не захочет больше встречаться с Цацики, кому охота встречаться с очкариком? Он хотел рассказать ей про очки по телефону, но так и не смог.

Он тренировался, лежа в ванне:

— Здорово, Грюн, — скажет он. — Ты не разлюбишь меня, если я буду носить очки?

Но ему не хватило смелости. Такое говорят только красавчики в кино, да и то они никогда не носят очки.

Про очки знал только Пер Хаммар. Он сидел и ждал превращения Цацики.

Очечник Цацики незаметно спрятал в парте под листком бумаги. Прикрываясь крышкой парты, он осторожно достал из футляра очки и надел. Они немного холодили переносицу.

И вот крышка парты захлопнулась, и в классе, сгорая со стыда, сидел новый Цацики.

— Ого, у тебя очки? — воскликнул Тоббе.

— Ну да, для чтения, и всякое такое, — ответил Цацики, нервно моргая.

— Какие кла-ассные, — сказал Виктор, который тоже носил очки.

— Тебе ужасно идет! — Мария Грюнваль улыбнулась своей прекрасной улыбкой, от которой у Цацики в животе разливалось тепло.

— Спасибо, — сказал Цацики.

А больше никто ничего не сказал. Он напрасно беспокоился, что его начнут дразнить.

Оказывается, раньше Цацики косил на один глаз и даже не догадывался об этом. Потому что это было незаметно. Глазной врач сказал, что некоторые дети так сильно косят, что у них в глазах двоится. Бот было бы классно, если бы и у него в глазах двоилось. Тогда бы у него все было в двух экземплярах. Две крепости «лего», стеклянных шариков и две Марии Грюнваль.

Правда, тогда и целоваться ему бы пришлось в два раза больше.

Целоваться с Марией Грюнваль было довольно утомительно. Случалось, ей приспичивало с ним целоваться, когда он играл в «лего» с другими мальчиками или столярничал в столярной мастерской. Ради нескольких поцелуев ему приходилось бросать все и тащиться с ней в учительскую. Правда, на поцелуи с прицепом он больше не соглашался.

Ким и Пер Хаммар тоже начали встречаться. Но Ким обижалась на Пера Хаммара, потому что он вообще отказывался целоваться. Она говорила, что Пер ведет себя как ребенок. Только Цацики вел себя как взрослый. Наверное, это из-за очков, думал Цацики. В них он казался старше своих лет.

Фрёкен надеялась, что в очках Цацики будет легче читать и писать и что он наконец начнет получать от этого удовольствие. Но Цацики полагал, что очки ничуть не помогают ему и что читать и писать так же трудно и скучно. Правда, на занятиях со Стигом стало повеселее. Стиг был добрый, он всегда угощал соком и булочками, и у него на занятиях Цацики с Нирой сидели и играли на компьютере, пока остальные в классе решали примеры. Цацики считал, что им повезло.

Все было бы ничего, если бы Йоран побольше бывал дома. Но он почти все время проводил у Будиль.

— Она так же сильно ревнует, как и ты, — только вздыхал Йоран.

— Да, хотя ее ты любишь больше, чем меня, — говорил Цацики. — С ней ты проводишь больше времени.

С тех пор как Йоран обручился с Будиль, в жизни Цацики и Мамаши образовалась большая черная дыра, и они не знали, чем ее заполнить. Булочки в морозилке не помогали — есть булочки Йорана без Йорана было совсем грустно.

— Я его ненавижу, — сказал Цацики.

— Неправда, — сказала Мамаша. — Ты должен радоваться, что он счастлив со своей Будиль.

— А ты радуешься?

— Нет, если честно, — вздохнула Мамаша. — Она ему не пара.

— Я считаю, что ему вообще не нужна девушка.

— Но у тебя же есть девушка, — сказала Мамаша.

— Это разные вещи, — возразил Цацики. — Когда взрослые заводят себе новых девушек и молодых людей, они все только портят. Ты знаешь, что у мамы Тоббе новый приятель?

— Нет, не знаю, — сказала Мамаша. — Она, должно быть, счастлива.

— Зато Тоббе несчастлив. У этого парня овчарка, которую Тоббе боится до смерти, к тому же Тоббе и его мама должны теперь переехать к нему домой, и Тоббе придется ходить в другую школу, хотя Тоббе совсем этого не хочет. Обещай, что никогда не заведешь себе нового молодого человека.

На MTV наконец начали показывать клип «Мамашиных мятежников». Это было очень хорошо, потому что Мамаша, наконец, успокоилась и стала чаще бывать дома, так что Цацики мог проводить с ней больше времени.

Они с Шиповником снова стали записывать новые песни. Они работали дома. Шиповник был одним из музыкантов в группе. Иногда с ними приходила фокусница Элин. Шиповник с Элин только что поженились.

— Ты мой ангел-хранитель, — говорила она и доставала монетку у него из уха.

Это Цацики устроил так, чтобы они познакомились. Теперь у Элин было огромное пузо — она ждала ребенка и перестала глотать огонь.

— Это вредно для ребенка, — говорила она.

Цацики понимал, что она права. Ведь в животе может загореться.

У Цацики тоже появились дети. Двадцать шесть штук. Они жили в детском доме в Боснии, где раньше была война. Цацики перестал есть конфеты и за это получал сто крон в месяц. Пятьдесят от Мамаши и пятьдесят от бабушки. Деньги он посылал в детский дом, чтобы они там могли покупать еду и лекарства.

Было приятно осознавать, что делаешь доброе дело для жертв войны. Они додумались до этого вместе с Йораном. У Йорана был приятель, который служил миротворцем ООН в Боснии и был знаком с медсестрой из этого приюта.

Она посылала им фотографии детей. У них были радостные лица. Наверное, они радовались тому, что получили деньги от Цацики.

Когда Цацики показал фотографию одноклассникам, многие тоже захотели посылать деньги боснийским детям. Уже десять человек перестали есть сладости. Правда, Пер Хаммар, как ни пытался, так и не смог отказаться от конфет. Но он обещал отдать свой космический корабль, который только чуть-чуть сломался.

К Рождеству они хотели собрать побольше денег, а кроме того, послать одежду, обувь и другие вещи.

Нет, Йорана Цацики не ненавидел, но он очень скучал по тому времени, когда они оставались дома одни и играли в веселые игры, в которые умеют играть только мальчишки. Теперь он должен был остаться с Пером Хаммаром. Мамаша поехала в город давать интервью одной газете.

— Вы же сможете побыть одни час-другой? — спросила она.

— Что за вопрос, — сказали Цацики и Пер Хаммар. — Мы же уже не первоклассники.

— Не прикасайтесь к ножам, не зажигайте спички, не открывайте дверь и ни в коем случае не выходите на балкон.

Сидя в домике под потолком, Цацики и Пер Хаммар видели, как вор прошел мимо их двери. На нем была потертая кожаная куртка и остроносые сапоги. Каблуки зловеще стучали по полу, когда он шагал по коридору к кухне.

Затем они услышали: Ба-бах! Шлеп! И длинное-длинное ругательство.

— Он, наверное, поскользнулся, — сказал Пер Хаммар.

— Отличная ловушка для воров, — улыбнулся Цацики. — Тихо, он идет!

Вор ввалился в репетиционную комнату. Его джинсы промокли насквозь. Можно было подумать, что он описался. Он сел на стул и стянул сапоги. Один большой палец выглядывал через дырку в носке. Вор помахал пальцем, потом снял джинсы и повесил их сушиться на батарею.

Когда Пер Хаммар увидел трусы вора, у него случилась истерика. Они были розовые, с лосями! Чтобы успокоиться, Перу Хаммару пришлось запихнуть в рот чуть ли не целую подушку.

Цацики считал, что вид у вора очень опасный. Точь-в-точь как у воров во взрослых фильмах. Единственное, что отличало его от настоящих воров, — это трусы с лосями. Правда, по телевизору никогда не показывали, какие у воров трусы. Может они у них всегда розовые с лосями.

Но самое ужасное было то, что вор, похоже, никуда не спешил. Вор, который спешит, никогда не повесит свои джинсы на просушку. Это могло означать только одно: вор задумал взять Цацики и Пера Хаммара в заложники, а потом выскочить из дома, прикрываясь ими как щитом. Такое Цацики видел в кино.

У Цацики засосало под ложечкой, сердце заколотилось. Он прижал руки к груди, чтобы вор не услышал этого стука.

Время медленно ползло вперед. Вор уже чувствовал себя как дома. Он полистал Мамашины ноты, просмотрел диски и сделал несколько танцевальных па в сторону их укрытия.

Цацики и Пер Хаммар пригнулись и взялись за руки. Цацики произнес про себя молитву, чтобы вору не пришло в голову вскарабкаться по лиане, как это обычно делал Йоран.

Вдруг раздался вопль, от которого волосы у них на головах встали дыбом. Вопль звучал все громче и громче. Вор, видите ли, решил, что он Тарзан!

— А-а-а-а-а-а! — орал вор, забираясь все выше по лиане. Домик под потолком вот-вот готов был сорваться со своих петель. Он не был предназначен для взрослых воров-тарзанов.

— А-а-а-а-а-а! — вор спрыгнул и с грохотом приземлился на пол.

Когда Цацики и Пер Хаммар осторожно посмотрели вниз, они увидели, что вор колотит себя по груди, как горилла. Он стоял, глядя на фотографию Мамаши.

— Me Tarzan, you Jane[2], — сказал вор и расхохотался.

Цацики хлопнул себя по лбу.

— Он просто чокнутый!

— А по-моему, он прикольный, — прошептал Пер Хаммар.

Вор взял Мамашину бас-гитару и включил усилитель. Потом взял несколько аккордов, выдернул провод и положил гитару на диван.

Теперь до Цацики дошло, зачем он пришел. Мамашина бас-гитара была самым ценным предметом у них дома. Чтобы купить ее, Мамаше даже пришлось взять кредит в банке.

У Цацики слезы навернулись на глаза, когда он подумал, как расстроится Мамаша. А вдруг вор пойдет в его комнату и утащит впридачу все его игрушки!

Вор ходил по комнате, бормотал и явно что-то искал. Он заглянул под диван, за кресло и в платяной шкаф. С каждой минутой он раздражался все сильнее.

Когда он вышел из комнаты, Цацики соскользнул на пол.

— Что ты задумал? — прошептал Пер Хаммар.

— Звонить в полицию, — сказал Цацики. — Нельзя, чтобы он украл Мамашину гитару, не понимаешь, что ли?

Цацики на цыпочках прокрался к телефону, снял трубку и набрал: девять, ноль, ноль, ноль, ноль.

— Здравствуйте, это Цацики, — прошептал он, когда ему наконец ответила какая-то тетенька.

— Слушаю вас, — сказала тетенька.

— Это Цацики, — прошептал Цацики настолько громко, насколько хватало смелости. — У меня дома вор. Он хочет украсть Мамашину гитару.

— Что ты говоришь? — переспросила тетенька. — Говори громче.

— У меня дома вор, — громким шепотом повторил Цацики. — Пришлите полицию, пока он не обчистил всю квартиру.

— Ты не шутишь? — подозрительно спросила тетенька.

— Нет, — заплакал Цацики. — Я серьезно.

— Секунду, сейчас я соединю тебя с полицией.

Прошла целая вечность, но наконец его соединили с полицейским.

— Откуда ты звонишь?

— Из дома, разумеется. Неужели так трудно понять!

— Да, но где ты живешь?

— Паркгатан, 9.

— Квартира?

— Юхансонов.

— Выезжаем.

— Хорошо, а что мне делать с вором, пока вы не приехали?

— Сиди тихо. Постарайся, чтобы он тебя не заметил.

— И вот еще что, он в одних трусах.

— Мы выезжаем, — повторил полицейский.

Телефон звякнул, когда Цацики повесил трубку. Он опрометью кинулся к домику, а по дороге захватил джинсы грабителя. Пер Хаммар поджидал его с веревочной лестницей наготове.

— Эй, здесь кто-то есть?

Цацики уже был наверху, когда вор влетел в комнату. Он остановился в дверях и уставился на них. Они быстро подняли веревочную лестницу и заняли оборонительную позицию.

— Откуда вы взялись? — удивленно спросил вор.

— Я здесь живу, — пропищал Цацики.

— Тогда ты, должно быть, Цацики, — сказал вор. — Я о тебе слышал. Меня зовут Петер.

Какой хитрый вор, — подумал Цацики. Из тех, что только притворяются добренькими. Такие воры — самые опасные! Цацики запрещалось разговаривать с незнакомыми людьми, поэтому он ничего не ответил. Они с Пером Хаммаром молча, осуждающе смотрели на вора.

Ворюга занервничал.

— Вы, конечно, хотите знать, что я здесь делаю. В одних трусах, к тому же…

Цацики и Пер Хаммар кивнули.

— Я пришел за бас-гитарой. Я обещал твоей маме починить ее. Дверь была незаперта, вот я и…

— Ха! — сказал Пер Хаммар.

— Ха-ха! — сказал Цацики. — Так мы и поверили!

Вор захохотал.

— Ха-ха-ха, вы, конечно же, решили, что я вор?

— Да, — ответил Цацики. — Мы так решили. А что тут смешного? Иначе с какой стати вам лазить по нашим шкафам?

— Я искал чехол.

— Чтобы и его тоже украсть?

— Ну хватит, — сказал вор. — Спускайтесь, я вам все объясню.

— Ни за что! — сказал Пер Хаммар. — Вы наверняка еще и убийца.

— Я не вор и не убийца.

— Докажите, — потребовал Цацики.

— Неужели я похож на вора?

— Да, — сказал Цацики.

— Да, — сказал Пер Хаммар.

— Бред какой-то!

Судя по голосу, вор был раздражен и наверняка очень опасен, решил Цацики. Пер Хаммар тоже так считал.

— Йо-хо-хо, мои голубчики, разбойнички и душегубчики, — запел Пер. Он не помнил продолжения этой песенки и повторял одно и то же: — Йо-хо-хо, мои голубчики…

— Заткнись! — крикнул вор. — Это вы стащили мои джинсы?

— Мы! — крикнул Цацики, пытаясь перекричать Пера Хаммара.

— Зачем?

— Чтобы вы не сбежали с Мамашиной гитарой, неужели непонятно? — сказал Цацики.

— Я же буду чинить ее, — злобно ответил вор. — Гоните сюда мои штаны!

Цацики покачал головой.

— Проклятые молокососы! — заорал вор. — Отдавайте штаны!

Он так рассвирепел, что снял сапог и швырнул его в домик.

— Выходим на тропу войны! — проревел Цацики.

В домике под потолком Цацики хранил много полезных вещей. Там были красивые камни, которые он собрал с мамой и которые в игре превращались в сокровища. Там была старая сковорода, которую бабушка собиралась выкинуть на помойку. В ней Цацики с Пером Хаммаром жарили понарошку печенья и конфеты. Еще там был новый индейский лук со стрелами на присосках, подарок Йорана. Цацики натянул тетиву и прицелился. Стрела попала вору прямо в лоб.

— Ха, ты убит! — закричал Цацики.

Но вор был жив. Он только еще сильнее разозлился и побежал за стулом. Теперь он мог достать до домика рукой.

— Йо-хо-хо, мои голубчики, — пропел Пер Хаммар и со всего размаху треснул вора по пальцам сковородой.

Вор с грохотом повалился на пол и остался там лежать, поскуливая.

— Пожалуйста, прошу вас, отдайте джинсы, — умолял он.

— Не отдадим до прихода полиции, — ответил Цацики.

— Какой еще полиции?

— Той, которую я вызвал, — сказал Цацики.

— Ты вызвал полицию?

— Ну конечно. Сейчас они приедут. Вы разве не слышите вой сирен?

— Проклятье! — взвыл вор.

Он заметался по комнате, как загнанный заяц. Натянув один сапог и взяв второй в руку, он выбежал из комнаты. На ходу он схватил плед, который лежал на кресле.

Сирены затихли, и входная дверь с грохотом распахнулась. Цацики и Пер Хаммар спустились. Подбежав к окну, они как раз увидели, как трое полицейских схватили вора, когда он выскочил на улицу с пледом на бедрах.

Цацики открыл окно.

— Вы что-то забыли!

Джинсы спланировали вниз и упали на тротуар.

Вор посмотрел на Цацики и покачал головой. Потом стал что-то объяснять полицейским, пока они вели его к машине.

Когда Мамаша вернулась домой, в квартире ее встретили полицейские и два возбужденных героя.

Цацики не понял, почему Мамаша расхохоталась, услышав, что произошло. Полицейские тоже этого не поняли.

— У нее шок, — бормотали они, глядя, как Мамаша, корчась от смеха, повалилась на диван.

— Ха-ха-ха, держите меня! — хохотала она, держась за живот. — В трусах с лосями и в одном сапоге!

— Все хорошо, успокойтесь, — уговаривали ее полицейские.

Цацики и Пер Хаммар ничего не понимали. Они-то думали, что Мамаша придет в восторг от их поступка. А она вела себя так, что Цацики было за нее просто стыдно.

Наконец она успокоилась и все объяснила. Теперь Цацики стало стыдно за себя.

Вор не был вором. Он действительно пришел за гитарой, которую надо было починить. Правда, Мамаша забыла об этом их предупредить, потому что думала только о своем интервью.

— Прости, — засмеялась она и обняла Цацики. — Но вы вели себя как настоящие герои. Вы же не знали, что бедняга Петер никакой не вор. Вопрос только в том, захочет ли он теперь чинить мою гитару…

— Он стащил наш плед, — сказал Цацики, пожав плечами. — Так что немножко он все равно вор.

Мамаше пришлось пойти в полицию и опознать Петера. Цацики и Пер Хаммар до последнего надеялись, что он все-таки окажется настоящим вором в розыске. Но это было не так.

— Не понимаю только, зачем он вылил воду на пол в кухне, — удивилась Мамаша, когда они вернулись домой. — Что за ерунда! И все эти бутерброды с вареньем… Ой, смотрите, он прожег стол.

Цацики и Пер переглянулись.

— Вот это да, — пропищал Пер Хаммар и густо покраснел. Цацики, невинно насвистывая, поглядывал в окно.

Мамаша подозрительно посмотрела на них.

— Кажется, вам что-то известно.

— Не-ет, — замотав головой, ответил Пер Хаммар. — Но ведь Петер, похоже, и вправду немного чокнутый.

— Вот-вот, — поддакнул Цацики. — Нормальные люди не расхаживают в розовых трусах и не играют в Тарзана в чужом доме.

С этим Мамаша была согласна.

Цацики и Пер Хаммар заперлись в ванной и дали друг другу торжественную клятву. Они никогда не признаются в том, что это они жгли спички! Если кто-то из них все же проговорится, то он должен будет либо пройтись голым по школьному двору, либо сунуть голову в дыру дедушкиного деревенского сортира.

Вечером ни один из них не мог уснуть. Пер Хаммар думал о разбойниках и душегубах, а Цацики — о пожаре. Мамаше пришлось лежать с ними и чесать им спинки. Пер Хаммар уснул только через час. Цацики просто закрыл глаза, притворившись, что спит.

Его мучила совесть. Она засела где-то в животе и в горле. Живот у него болел, а в горле застрял комок, потому что он соврал Мамаше про черное пятно на столе и свалил все на Петера. Он бы очень хотел рассказать, как все было на самом деле, но он же принес клятву. Нарушив ее, он не только предаст своего лучшего друга, но и вынужден будет пройтись голым по школьному двору. Опускать голову в сортир он точно не собирался!

Цацики вздыхал и беспокойно ворочался. Он слышал, как Мамаша пошла к себе и легла. И было ничуть не легче оттого, что Пер Хаммар мирно посапывал рядом. Цацики чувствовал себя очень маленьким, трусливым и очень одиноким.

Пер Хаммар что-то пробормотал во сне и двинул Цацики по лицу. На самом деле больно не было, но Цацики заплакал.

А раз уж он все равно плакал, то он решил заодно поплакать из-за того, что Йоран теперь совсем редко бывает дома, потом он вдруг заскучал по папе Ловцу Каракатиц и вспомнил, каким одиноким он показался ему в день их отъезда.

Цацики плакал так сильно, что вся подушка промокла, а потом стало мокро и в ногах.

Пер Хаммар описался!

— Ой, прости, — сказал Пер Хаммар и выскочил из постели. — Мне снилось, что я в сортире. Вот засада, я ненарочно!

Цацики не мог не рассмеяться, глядя на Пера Хаммара. Пижама и постель промокли насквозь.

— Это, наверное, потому, что мы играли со спичками, — предположил Пер Хаммар и снял штаны. — Моя мама говорит, что если играть с огнем, ночью непременно описаешься.

— Надо все рассказать маме, — решил Цацики и тоже снял мокрую пижаму.

Ему пришлось долго трясти Мамашу, прежде чем она проснулась. Она удивленно смотрела на двух голых мальчиков.

— Мы хотели зажечь свечки и поэтому зажигали спички, и вот теперь Пер Хаммар описался, потому что мы играли с огнем. Так что это не вор, а мы, и потом мы залили все водой, чтобы не загорелось.

Слова сами собой сорвались у Цацики с языка, и тут же исчез и комок в горле, и прошла боль в животе. Пер Хаммар молча сидел на краешке кровати и дрожал.

— Да я догадалась, — сказала Мамаша. — Ложитесь уже, поговорим об этом завтра.

Она приподняла одеяло. Мальчики улеглись на ее большой кровати, и Мамаша тихонько запела:

Цацики крепко прижался к Мамаше и взял ее за руку. Как хорошо с мамой, — подумал он и тут же уснул.

К счастью, одноклассники Цацики не смотрели MTV и не знали, что Мамаша стала знаменитостью. Зато шестиклассники, судя по всему, смотрели, потому что они оборачивались и глупо хихикали, когда Мамаша провожала Цацики в школу. Кто-то попросил у нее автограф. Вот позорище. Цацики решил ходить в школу один или же купить Мамаше маску.

— Хорошо же, что им нравится наша музыка, — считала Мамаша.

Цацики был не в духе. У него всегда портилось настроение, когда он садился писать письма. Он давно уже никому не писал, а тут он получил целых два письма — от Элены и от Яниса. Два длинных-длинных письма. Получать письма было классно, но отвечать Цацики не очень любил.

Мамаша хотела, чтобы Цацики побольше упражнялся и сам писал свои письма. А она потом вкладывала в конверт перевод.

Цацики мог по четыре дня сидеть над одним письмом. Мамаша переводила его за четыре секунды. Это было несправедливо.

У Мамаши был красивый почерк, у Цацики же буквы до сих пор расползались в разные стороны. Он стирал и стирал, пока не рвалась бумага. Тогда он начинал сначала. Еще он обычно не мог придумать, что писать. Когда он садился за стол, в голове у него было совершенно пусто.

Не рассказывать же, что Мортен Вонючая Крыса стал Мортеном Пьяной Крысой. Однажды поздно вечером, когда Цацики с Мамашей играли в «лего», в дверь позвонили.

— Открой, пожалуйста, — попросила Мамаша, так как не хотела отвлекаться от своего космического корабля. Он напоминал бас-гитару с крыльями.

На пороге стоял Мортен.

— Здорово, — только и успел сказать он, после чего плашмя повалился Цацики под ноги.

— Мама! На помощь! — закричал Цацики. — Мортен умер!

Прибежала Мамаша. Она опустилась на колени рядом с Мортеном.

— Господи, он же пьяный в стельку!

Она повернула его на спину. И тут Моргена вырвало. Это было ужасно противно. При виде этого Цацики самого чуть не стошнило. Бедная Мамаша — ей пришлось все это убирать. Переодев и вымыв Мор гена, она уложила его в постель Йорана. Там его снова вырвало.

— Только не говори ничего папе, — простонал Мортен, и глаза его закатились. Это выглядело жутко, видны были только белки глаз.

Мамаша вызвала скорую.

— Ничего ж себе, только из-за того, что он пьяный! — завистливо проговорил Цацики. Ему тоже хотелось прокатиться на скорой.

— Это смертельно опасно, — сказала Мамаша. — Ему же всего тринадцать. От алкоголя можно умереть.

— Зачем же он пил? — спросил Цацики.

— Он просто хочет казаться взрослым, — ответила Мамаша. — Бедный глупый Мортен!

«Мортен напился», — написал Цацики в своем письме. Потом ему больше ничего не приходило в голову. Кроме того, что папа Ловец Каракатиц не знал, кто такой Мортен. Он начал стирать, и бумага порвалась.

Цацики вздохнул. Он решил спросить Мамашу, нельзя ли ему позвонить папе. Это куда проще, чем писать.

И тут зазвонил телефон. Звонили Цацики, это была Мария Грюнваль.

— Ты так рано? — удивился Цацики.

Обычно Мария звонила только вечером, перед самым сном. Было очень уютно лежать под одеялом и шептаться с Марией Грюнваль. Они часто так делали. По телефону можно обсуждать почти любые тайны. Такое, что не всегда можно обсудить днем.

— Между нами все кончено, — сказала Мария Грюнваль.

— Как это кончено? — не понял Цацики.

— Я теперь люблю Юхана.

— Ясно, — сказал Цацики.

— Это все, что я хотела сказать. Пока.

— Пока, — ответил Цацики и повесил трубку.

И тут он разревелся. Он плакал так, что казалось, разорвется на части. Значит, не будет больше ни телефонных разговоров, ни тайных поцелуев, никакой Марии Грюнваль!

— Цацики, милый, что случилось? — спросила Мамаша.

— Мария Грюнваль меня бро-о-осила, — ревел Цацики. — Как можно вот так взять и бросить человека?

— Я не знаю, — сказала Мамаша. — Не знаю…

На следующий день Цацики не смог пойти в школу, так ему было плохо. Они с Мамашей весь день провалялись в постели. Они смотрели кино и ели конфеты.

— Это лучшее лекарство, — сказала Мамаша. На следующий день он тоже остался дома, но еще через день ему стало лучше.

— Цацики! Как мы рады тебя снова видеть! — защебетала фрёкен. — Что с тобой было?

— Разбитое сердце, — на полном серьезе ответил Цацики. Так, во всяком случае, сказала Мамаша.

— Бедный, — ответила учительница, улыбнувшись. — Это очень больно.

— Нет, не то что больно, — сказал Цацики. — Скорее грустно.

Мария Грюнваль делала вид, что его не замечает. Цацики видел, как она улыбается своей прекрасной улыбкой Юхану, точь-в-точь, как когда-то улыбалась ему.

На глаза навернулись слезы, но Цацики быстро вытер их рукавом. Во втором классе нельзя плакать, когда тебе вздумается. Только Микаэла вечно ревела по любому поводу. Но к этому все привыкли, так что это не в счет. Реветь можно было только в первом классе. Счастливые первоклассники — реви не хочу, к тому же в первом классе сердца разбиваются редко.

На большой перемене Пер Хаммар и Цацики ходили взад-вперед по школьному двору, отморозили уши и промочили ноги. В такое время года только и остается, что месить ногами слякоть.

— Цацики! — возбужденно закричал Фреддан. — Скорее! Мария Грюнваль болтает о тебе всякие гадости!

— На лестнице, — задыхаясь, добавил Виктор, прибежавший вслед за ним.

Мария Грюнваль забралась на самый верх и устроилась поудобней.

— Цацики урод, — кричала она. — Не понимаю, как я могла с ним встречаться.

Девчонки, стоявшие внизу, довольно захихикали.

— Да еще целоваться с ним.

Виктор, который до смерти опасался девчачьих микробов, ужаснулся:

— Ты что, с ней целовался? Правда целовался? Фу-у-у!

— Замолчи! — крикнул Цацики Марии Грюнваль. — Замолчи немедленно!

— А еще у него есть кузина, которую зовут Элена, и с ней он тоже целовался. Вот не повезло бедняге!

— Ты что, ей тоже рассказал? — спросил Пер Хаммар, который думал, что об этом знает он один.

— Да, — простонал Цацики, — но она обещала никому не говорить. Это было, когда мы рассказывали друг другу разные секреты по телефону.

— А еще он считает, что Нира — самая симпатичная в классе после меня.

Нира благодарно посмотрела на Цацики.

— Замолчи! — снова крикнул Цацики и кинул в Марию снежком. Но, к сожалению, промахнулся. Мария Грюнваль только рассмеялась и продолжила:

— А Пер Хаммар…

— Заткнись! Ты же обещала!

— А Пер Хаммар писается в постели, — проорала Мария Грюнваль, не заботясь о том, что дала клятву никогда и никому об этом не рассказывать.

Слушателей становилось все больше, и Мария разошлась не на шутку.

— Ты что, и это ей рассказал? — Пер Хаммар покраснел от гнева. — Зачем?

— Прости, — жалобно проговорил Цацики. — Это как-то само собой получилось.

Он был самым плохим другом. И он ненавидел Марию Грюнваль!

— Иди ты к черту! — сказал Пер Хаммар. — Предатель!

— А Мария боится темноты и верит в привидения, — решил отомстить Цацики. — А еще она надевает лифчики своей старшей сестры и набивает их ватой. Она ждет не дождется, когда у нее вырастет грудь.

— Неправда! — закричала Мария.

— Ты сама так сказала, — крикнул Цацики в ответ. — А еще она втюрилась в Юхана!

О, как это было приятно — делать гадость в ответ. Его разбитое сердце начинало заживать.

— Мария втюрилась в Юхана, — распевали Фреддан и Виктор. — Мария втюрилась в Юхана!

Лицо у Юхана стало такого же красного цвета, как его шапка.

— Я ее не люблю! — крикнул он.

— Но мы же с тобой встречаемся! — крикнула Мария Грюнваль.

— Между нами все кончено, — сказал Юхан.

— Правильно, — сказал Цацики. — Держись от нее подальше. Ей нельзя доверять.

— Девчонки в пролете, как мухи в самолете, — вопили Фреддан, Виктор и Пер Хаммар.

— Неправда, — кричали им в ответ девчонки. — Это мальчишки в пролете!

Так началась война между мальчишками и девчонками второго класса.

Фрёкен очень любила пересаживать учеников. Для того, чтобы все могли посидеть друг с другом. Правда, это не касалось Фреддана и Виктора — они слишком много болтали.

На следующий день после объявления войны Цацики, Мария Грюнваль, Ким и Тоббе должны были сидеть рядом и работать в одной группе.

— Я не сяду с Марией, — заявил Цацики и придвинул свою парту к группе Пера Хаммара. Кроме Пера, в эту группу входили Фреддан, Микаэла и Юлия.

— Цацики, что это еще за глупости? — спросила учительница и поставила его парту обратно.

— Не сяду, и все! — крикнул Цацики и вцепился в парту Пера Хаммара. Пер Хаммар вцепился в Цацики.

Фрёкен была сильная. У нее хватило сил, чтобы отнести Цацики вместе со стулом обратно.

— Ну хватит, — строго сказала она.

— Дурак, — фыркнула Мария Грюнваль.

— Сама дура, — ответил Цацики и заплакал.

— Плачешь — значит, любишь, — поддразнила его Ким.

Цацики громко вздохнул и, опустив голову на парту, сделал вид, что спит.

Не успела фрёкен прочесть и полстраницы, как на весь класс раздался плач Микаэлы.

— Что случилось? — устало спросила фрёкен.

— Пер Хаммар ест козявки, — выла Микаэла. — Это так противно!

— Ага, — радостно сказал Пер Хаммар. — Хочешь попробовать?

Он протянул ей на пальце мерзкую зеленую склизкую козявку. Фреддан залился хохотом, а Мика’эла и Юлия пронзительно заверещали.

— Пер, — в ужасе сказала фрёкен, — это еще что за манеры?

— Это психическая атака, — довольно ответил Пер Хаммар. — Я хочу сидеть с Цацики.

— Пойди вымой руки, — строго велела учительница. — Все остальные — достаньте рабочие тетради по математике. Читать я сегодня вам больше не буду.

Достав тетрадь, Цацики сильнее обычного хлопнул крышкой парты.

— Вот черт, — раздосадованно сказал он.

— Что ты сказал? — спросила учительница.

— Ничего, — пробурчал Цацики и открыл тетрадь.

— Фу, ну и почерк у тебя, — сказала Мария, глядя в тетрадку Цацики.

— На свой посмотри, — ответил Цацики и жирной черной чертой перечеркнул аккуратненькие строчки в ее тетради.

— Фрёкен! — закричала Мария. — Смотрите, что сделал Цацики!

— Ябеда! — прошипел Цацики.

— Немедленно прекратите! — сказала фрёкен и бросилась помогать Марии стирать черту.

Некоторые цифры исчезли вместе с чертой. Ну и хорошо, — думал Цацики — Мария Грюнваль сильно опережала его по математике. И вообще, она была настоящая воображала, и он не понимал, как мог быть в нее влюблен.

Никогда, никогда в жизни он не влюбится в девчонку. На девчонок нельзя положиться, теперь он это знал по собственному опыту.

— Почему же нельзя, — возразила Мамаша, когда Цацики, вернувшись домой вечером, заговорил с ней об этом. — Разве можно так говорить? На меня же ты можешь положиться?

Цацики подумал о Греции, о том, как Мамаша без разрешения рассказала папе Ловцу Каракатиц, что Цацики его сын. Но она бы наверняка расстроилась, если бы Цацики напомнил ей об этом.

— Ты же моя мама, — вместо этого сказал Цацики. — Ты не в счет.

— А Элена?

— Она моя двоюродная сестра.

— Да, но мы — девчонки, — сказала Мамаша. — Не все девчонки такие, как Мария. Хочешь, я позвоню ей?

— Нет, — ответил Цацики. — Некоторые вопросы надо решать самому.

С Дедом Морозом все стало очень сложно. Никто в классе в него не верил. Верил только Цацики, но это было тайной. Нельзя же в восемь лет во всеуслышанье заявить, что ты веришь в Деда Мороза. Как маленький. Когда они в школе говорили про Рождество, фрёкен спросила, приходит ли к ним Дед Мороз.

— Только малышня верит в Деда Мороза, — рассмеялся Фреддан. И все с ним согласились, Цацики в том числе.

Проблема состояла в том, что Дед Мороз действительно приходил домой к Цацики. Вернее, домой к его бабушке и дедушке, так как Цацики всегда встречал Рождество у них. Приходил исправно, из года в год, всегда одетый в серое и вечно всем недовольный.

— Он будет приходить до тех пор, пока ты в него веришь, — таинственно отвечала Мамаша на расспросы Цацики.

Цацики очень надеялся, что Дед Мороз не узнает, что Цацики его предал. Наверняка он понимает, что в восемь лет приходится иногда быть немного крутым.

— Мне, между прочим, шестьдесят три, — сказал дедушка. — И я верю в Деда Мороза. И ни капельки не стыжусь этого. Нужно верить во все, что доставляет тебе радость. А иначе жить будет скучно.

Перед приходом Деда Мороза дедушка волновался не меньше Цацики.

— Здравствуйте, здравствуйте, есть ли в этом доме послушные детишки?

— Да, есть — я, — отвечал дедушка. — Ну и Цацики, конечно.

Деда Мороза не смущало, что дедушка считает себя ребенком, видно, сам он был совсем старенький. В этом году он подарил дедушке конструктор «меккано», а Цацики — замок «лего».

— Спасибо, добрый Дед Мороз, — сказал Цацики и, обняв его, легонько потянул за бороду.

Борода сидела крепко, к тому же, к своей большой радости, Цацики не обнаружил никаких особых примет, по которым он мог бы узнать в Деде Морозе кого-то из своих знакомых. Пусть он будет самым ребячливым из всех своих одноклассников, но он собирается и дальше верить в Деда Мороза.

В тот год Цацики подарили целую кучу подарков. Он получил большую посылку из Греции и бандероль из Канады. Элена прислала ему отличный водный пистолет. Элене Цацики послал маску для подводного плавания, чтобы ей было в чем нырять следующим летом. Йоран подарил Цацики новый мотоциклетный шлем. Старый стал ему совсем мал.

Пустоту, образовавшуюся после переезда Йорана, в течение нескольких недель заполнял Мортен. Его папа лежал в больнице, и Мамаша предложила Мортену пожить у них.

— Отец слишком много пил, — сказал Мортен. Отец Мортена был настоящий пьяница. Когда Цацики возвращался из школы, он частенько сидел на лавочке в парке вместе с другими пьяницами. Но теперь он лежал в больнице. Если он не бросит пить, его лишат родительских прав. И Мортену придется переехать в другую семью.

Мортен этого не хотел. И Цацики тоже не хотел, потому что подозревал, что этой другой семьей вполне могут стать они с Мамашей. Он видел это по Мамашиным глазам, хотя она ничего не говорила. И хотя Мортен последнее время вел себя довольно прилично, Цацики не хотел жить с ним в одной квартире.

Мортена поселили в комнату Йорана. Это Цацики тоже не нравилось. Он еще не перестал надеяться, что Йоран вернется к ним. К тому же до появления Мортена комната Йорана пахла Йораном, а теперь в ней пахло только гелем для укладки волос и дезодорантом.

Мортен использовал очень много дезодоранта и еще больше геля для укладки волос. По утрам он подолгу торчал в ванной, и Цацики едва успевал чистить зубы. Вообще Мортен так хорошо заполнял пустоту, что Цацики почти не оставалось места. Дело в том, что приятели Мортена тоже, можно сказать, поселились у них. Они приходили, пили чай и мусорили. Они ели гамбургеры, не угощая Цацики, и включали музыку еще громче, чем Мамаша.

— Мы с тобой как на вокзале живем, — смеялась Мамаша. — Люди приходят и уходят.

Цацики больше нравилось, когда люди уходили. Он раздумывал, не написать ли письмо папе Мортена и попросить его побыстрее вернуться. Ведь все, что от него требовалось, — это всего лишь бросить пить.

Однажды в пятницу Мамашу пригласили в гости, и она разрешила Мортену устроить вечеринку.

— Но чтобы никакого спиртного, — строго сказала она.

— Обещаю, — ответил Мортен. — Я теперь ни за что не притронусь к алкоголю.

Цацики ждал к себе Пера Хаммара, но они дали слово сидеть в детской и не мешать подросткам. Задолго до прихода гостей они спрятались в домике под потолком. У них и в мыслях не было никому мешать — они просто хотели немного пошпионить.

Мортен выключил свет, оставив только две красные лампочки, романтично мерцавшие на подоконнике. Эти лампочки ему дала Мамаша, так как свечи зажигать она запретила. Цацики и Перу Хаммару было не так-то просто разглядеть то, что происходило внизу.

— Хорошо, что мы не подростки и нам пока еще не надо так обжиматься с девчонками, — хихикнул Пер Хаммар.

Цацики как раз казалось, что со стороны это выглядит довольно приятно. Ему даже почти хотелось стать подростком и танцевать с девчонками вот так — близко-близко. Но он не осмеливался признаться в этом. Пока что он был женоненавистником, и только в шестом классе, когда он будет как Мортен, он станет соблазнителем.

Он будет соблазнять Нинни. Нинни — добрая и симпатичная, и тайком Цацики был немного влюблен в нее. Но ведь женоненавистник не может признаться в этом. Даже Перу Хаммару.

Когда Мортен танцевал с Карин, старшей сестрой Пера Хаммара, он положил руки на ее зад и поцеловал ее. Тут уж Пер Хаммар не мог больше сдерживаться и расхохотался:

— Фу-у-у! — подвывал он. — Сеструха обжимается!

Мортен тут же выпустил Карин. Он зажег яркий верхний свет, и от неожиданности все заморгали.

— Какого черта! — выругался Мортен.

— Иди отсюда! — сказала Карин — она думала, что может командовать Пером.

— Валите! — крикнул Мортен.

— Ты мне не брат, — сказал Цацики. — Не смей мне приказывать. Но мы и сами уйдем, уж очень противно видеть, как вы идиотничаете.

— Везука же тебе, Цацики, — сказал Пер Хаммар. — Лучше бы у меня вообще не было братьев и сестер, и одного родителя мне бы вполне хватило. У меня дома все только и делают, что ссорятся. Не одни — так другие, если у нас с Хеленой и Карин мир, то обязательно ссорятся мама с папой.

— Правда? — сказал Цацики. Он полагал, что родители всегда во всем согласны друг с другом. — Из-за чего они ссорятся?

— Из-за телевизора и воспитания. В основном из-за воспитания, из-за того, кому мыть посуду и когда Карин следует возвращаться домой.

Цацики подумал, что ему повезло: у него нет старших братьев и сестер, которые могли бы им командовать, и папа его живет в Греции. Они с Мамашей никогда не смогут поссориться — Греция слишком далеко. Правда, вот по Йорану он ужасно соскучился.

И Цацики, и Мамаша были приглашены на свадьбу. Цацики надел свой костюм, хотя уже немного вырос из него. А еще он подстригся.

— Ты не хочешь снова сделать ирокез? — спросила его Мамаша, когда они пришли в парикмахерскую.

— Нет, — сказал Цацики. — Я не хочу больше быть могиканином. Так я буду думать только о Йоране.

В церковь пригласили не очень много народу. Это были в основном сослуживцы Йорана и Будиль.

Цацики был знаком со многими из них, но он никогда не видел их такими нарядными. На всех была роскошная форма с блестящими золотыми пуговицами. На головах стильные фуражки, сбоку сабли.

Самый красивый был Йоран. Такой красивый, что у Цацики на глаза навернулись слезы. Мамаша тоже чуть не прослезилась, когда обнимала его.

— Будь счастлив, солдат, — всхлипнула она.

— Садитесь в первом ряду, — сказал Йоран. — Вы — моя семья.

— Тогда нечего было уезжать от нас, — серьезно ответил Цацики. — Раз мы твоя семья.

Церковь была торжественно убрана, вышел священник, одетый в белую мантию.

— А я-то хороша, платок носовой забыла, — сказала Мамаша.

— Ты что, простудилась? — спросил Цацики.

— Нет, — сказала Мамаша, — просто на свадьбах принято плакать.

Оно и понятно, — подумал Цацики. Зрелище было не из веселых. Платок бы ему и самому пригодился. Когда Йоран с Будиль шли по главному проходу, он понял, что Йоран уходит от них навсегда.

Цацики всхлипнул. Мамаша взяла его за руку и до боли сжала ее. Но в сердце было больнее. От боли у Цацики даже в ушах зашумело. Слова священника дошли до него только когда тот произнес имя Йорана.

— Я спрашиваю тебя, Йоран Ларсон, согласен ли ты взять в жены Будиль Марию Линдстрем и любить ее в горе и радости?

— Нет! — закричал Цацики, и голос его эхом прокатился по церкви. — Нет, Йоран! Не делай этого!

Священник удивленно посмотрел на него. Кто-то из гостей громко засмеялся. Будиль и Йоран обернулись. Йоран улыбнулся и подмигнул Цацики. Это означало, что он не сердится. Зато Будиль была вне себя от бешенства.

— Почему ты ответил «нет» за Йорана? — спросил священник.

— Он должен быть с нами, — всхлипнул Цацики. — А не с ней.

— Счастье для одного часто оборачивается несчастьем для другого, — серьезно сказал священник. — Но ведь вы, Йоран, женившись на Будиль, не забудете этого мальчика?

— Конечно, нет, — ответил Йоран. — Как же я смогу забыть его?

— Тогда попробуем еще раз, — сказал священник. — Итак, я спрашиваю тебя, Йоран Ларсон, согласен ли ты взять в жены Будиль Марию Линдстрем и любить ее в горе и радости?

— Нет!

На этот раз закричала Мамаша. Она протиснулась мимо Цацики и вышла в проход.

— Цацики прав, — сказала она. — Ты должен быть с нами!

Сердце Цацики заколотилось, когда Йоран, так и не ответив на вопрос священника, снова обернулся.

Священник вздохнул и во второй раз опустил свою книгу.

— Почему? — спросил Йоран.

— Потому что я тебя люблю, — сказала Мамаша. — Черт меня подери, если я не люблю тебя!

— Не сквернословьте в храме Божьем, — сделал ей замечание священник.

— Простите, — сказала Мамаша. — Я слишком взволнована. Я этого раньше не знала… Вернее, я не была уверена…

Нигде не бывает так тихо, как в церкви — это Цацики и так знал, но после Мамашиных слов наступила такая тишина, какая бывает разве что на небесах. Волосы у Цацики встали дыбом безо всякого геля, просто от напряжения.

Священник отирал пот со лба, Будиль беспомощно открывала и закрывала рот, как золотая рыбка, а Йоран широко улыбался Мамаше. Его глаза блестели.

— Что ты сказала?

— Я тебя люблю, — ответила Мамаша. — Я тебя люблю, я тебя люблю, я тебя люблю!

— И я тебя!

Цацики встал и подошел к Мамаше. Так вот они и стояли, прямо посреди прохода, и ждали.

Кто-то из гостей начал громко возмущаться, кто-то снова засмеялся. Но Цацики не было до этого дела. И священнику тоже. Он тоже ждал.

Йоран посмотрел на Будиль и пожал плечами. Он притянул ее к себе, обнял и что-то прошептал. Будиль отошла на шаг назад и нанесла ему хук правой.

— Не деритесь в храме Божьем, — сказал священник и снова отер лоб.

Мама Будиль грохнулась в обморок, а сама Будиль с яростным видом двинулась к выходу. Цацики было жаль ее.

Мамаша подбежала к Йорану и поцеловала его. Поцелуй мог бы быть и покороче, и Цацики смущенно улыбнулся гостям, которые во все глаза уставились на Йорана и Мамашу.

— Венчание, наверное, окончено, — устало проговорил священник.

Органист совсем запутался и снова заиграл свадебный марш. А Йоран взял Мамашу и Цацики за руки, и они все вместе вышли из церкви.

— Я не хочу венчаться в церкви, — сказала Мамаша.

— Хорошо, — ответил Йоран. — Только на свадьбу позовем много гостей. И ты наденешь белое платье.

— Мятежница в свадебном платье, — вздохнула Мамаша. — Как это будет выглядеть?

— Будет красиво, — сказал Йоран и поцеловал Мамашу в десятый раз.

Цацики было немного стыдно, когда люди оборачивались на них. Они возвращались домой. Йоран нахлобучил свою фуражку Цацики на голову, и весеннее солнце приятно грело макушку.

— Ладно, — сказала Мамаша. — Так и быть, надену платье.

— Тогда мне нужен фрак, — возмутился Цацики. — А иначе я на свадьбу не пойду.

— Конечно же, мы купим тебе фрак, — засмеялась Мамаша.

— И цилиндр, — добавил Цацики.

— И цилиндр, — согласилась Мамаша.

— А еще у нас будет пятеро детей, — сказал Йоран. — Пятеро отличнейших ребятишек, таких же, как Цацики.

Он подхватил Цацики и закружился с ним так быстро, что дух захватило.

— Только не вздумайте их селить в моей комнате, — заявил Цацики. — Не то я уеду к папе Ловцу Каракатиц.

— Мы будем все вместе навещать его каждое лето, — сказал Йоран. — И ты научишь меня ловить каракатиц.

— Но иногда я все же буду уезжать один, — сказал Цацики. — Если они будут орать так же, как ребенок Элин и Шиповника. Тогда мне, возможно, придется взять отпуск.

— Хорошо, — ответил Йоран.

— А вы будете ссориться из-за воспитания? — спросил Цацики. — Как настоящие родители?

— Из-за воспитания не будем, — сказала Мамаша. — Скорее, из-за всего остального.

— О спокойной жизни можешь забыть, — засмеялся Йоран.

— Да ладно, так куда лучше, — сказала Мамаша. — По крайней мере, чувствуешь, что ты живешь.

Они свернули на Паркгатан. Из парка Крунуберг по мостовой бежали ручьи талой воды. Из земли, покрытой снежной жижей, торчали крокусы, похожие на голубые колпачки.

Цацики довольно вздохнул. Всего год назад у него вообще не было отца. Только папа Ловец Каракатиц далеко в Греции. Теперь же у него вдруг появилось целых два папы! Как же здорово жить на свете!

Мамаша, наверное, тоже подумала, что жизнь прекрасна, потому что она вдруг сорвалась с места и побежала. Оглянувшись на них, она крикнула:

— Кто первый до дома?

Цацики схватил Йорана за руку.

— Давай, папаша, — сказал он. — За ней!