Пулемет бился в руках, словно детеныш дракона, плюющийся во врагов смертоносным, живым огнем, рожденным в глотке маленького чудовища. На взрослого сказочного дракона «Корд» не тянул. Снайпер рассказывал, что в его мире есть гораздо более страшные автоматические пушки, ракетные комплексы и еще какие-то штуки, названия которых Данила позабыл. Но ему вполне хватало его «Корда». Стального звереныша, короткими очередями изрыгающего раскаленную свинцовую смерть.

Нео, лезущие на стены Кремля по приставным лестницам, посыпались вниз, сбитые с перекладин крупнокалиберными пулями. Жуткое зрелище… С такого расстояния свинцовые цилиндры, похожие на наконечники бронебойных стрел, прошивали косматые тела насквозь, почти не встречая сопротивления. Красная кирпичная крошка, выбитая из стен тяжелыми пулями, словно картечь, хлестала по глазам мутантов. Верхние, поняв, что близкая — лапой подать — победа как-то сразу и вдруг превратилась в поражение, ринулись вниз по головам и спинам нижних, бросая оружие и раздирая крупными когтями косматые шкуры товарищей. Когда надо спасать свою шкуру, сохранность чужой заботит меньше всего…

Над кремлевскими стенами повис багровый туман — кровавая взвесь, замешанная на кирпичной пыли. Штурм захлебнулся…

Но это была еще не победа.

Над прянувшей от кремлевских стен толпой нео разнесся зычный рев, вклинившийся как раз между отрывистыми очередями «Корда», — и грязно-серая масса мутантов остановилась словно по мановению волшебной палочки. Еще немного, и войско нео вновь станет послушной боевой машиной в лапах талантливого вождя…

Копье просвистело в половине ладони от плеча Данилы. Второе летело точно в лицо, но дружинник, оторвавшись от пулемета, успел перехватить его на лету. Разворачивать полутораметровую палку времени не оставалось, и он метнул ее обратно как было, тупым концом в надвигающуюся толпу косматых мутантов, самоуверенно называющих себя Новыми людьми. Попал или нет — не важно. Важно другое. Еще пара мгновений, и волосатые копейщики, идущие следом за второй волной нападающих, пошлют в стрелка хренову тучу своих металок… И тогда не спасет никакая выучка…

— Бей в череп! — раздался сзади чей-то крик.

Краем глаза Данила давно заметил сбоку от себя высокого воина в иноземных доспехах, который, отработав свое возле телег, сейчас стоял сложа руки на груди и спокойно наблюдал за битвой. То ли больно ловок и не опасается копья или стрелы в глаз, надеясь, что успеет отклониться или словить ладонью пернатый подарок нео. То ли просто выпендривается, удаль показывает, хотя и так показал только что — круче некуда. Похоже, он и кричал. Наверно, таким голосом мог заорать танк Т-010, который Данила пригнал в Кремль. Стальным, бесстрастным и громким, словно пушка грохнула.

О каком черепе кричал воин, Данила сообразил моментально. Обезьяны любят цеплять на себя всякие побрякушки по принципу, что не дурно, то хорошо. Вот и сейчас в толпе Новых, нацепивших на себя ожерелья из когтей, раскрашенные кровью деревянные доспехи и костяные шлемы, выделялся коренастый модник, напяливший себе на башку стальной череп боевого робота «Раптор B-1», вычищенный изнутри от электроники и подгнивших человечьих мозгов. Также у черепа отсутствовали обе челюсти, иначе его таким макаром не потаскал бы на себе и покойный Крагг, отличавшийся гипертрофированной мускулатурой даже среди своих мощных собратьев. Но и без челюстей ноша была нехилая, как весом, так и габаритами. Правда, понтовая, не отнять. Несомненно внушающая уважение и, возможно даже, вызывающая суеверный страх у подчиненных.

За грохотом очередей тяжелого пулемета сложно было сообразить, кто именно руководил Новыми, — стрелять надо было. Сейчас же, получив корректировку, Данила вновь приник к «Корду», резко повел стволом книзу и дал очередь. Последнюю, короткую, в два выстрела. Ибо больше патронов в ленте не было…

Над толпой нео, переворачиваясь в воздухе, в облаке кровавых брызг летел сильно помятый череп «Раптора». Не пустой. На этот раз наполненный мозгами и остальными частями головы вожака Новых людей, сорванной с плеч силой удара пули калибра 12,7 миллиметра…

Взгляды многих нео, вновь притормозивших, еще провожали голову вожака в последний путь, когда по толпе ударили из нескольких стволов автоматы Калашникова. Охрана обоза наконец разобралась с не особо привычным оружием (пара занятий по огневой подготовке среди дружинников явно маловато для того, чтобы стать приличным стрелком) и открыла огонь. Один автомат замолчал сразу — дротик, брошенный мощной лапой нео, пробил глаз стрелка и на два пальца вышел из затылка. Зато остальные четыре ствола посеяли изрядную панику среди Новых…

Они со всех ног разбегались кто куда. Их серые тени растворялись в близлежащих развалинах, как впитываются в рыхлую, обожженную землю вылитые на нее помои…

Их никто не преследовал. Догнать убегающего нео сможет лишь кремлевский дружинник на фенакодусе. Только кому это надо? Нео как серая плесень — очистишь от нее погреб, а через пару дней снова все стены мохнатые. Проще засыпать землей, а через месяц отрыть погреб заново. Только так можно вывести что одну заразу, что другую. Например, разом вырезать клан и сразу закопать трупы, чтоб не воняли и не распространяли вокруг себя дурные болезни. Хотя нет, с нео есть и еще один способ. Когда вожак клана становится твоим другом, как получилось у Снайпера с Гроком. Правда, большой вопрос, надолго ли она, та дружба…

Данила встал на повозке во весь свой немалый рост и оглядел поле боя…

Хорошо, что они успели вовремя…

Нео, увлеченные штурмом Кремля, не заметили появления в своем тылу каравана из полутора десятков груженых повозок, влекомых мощными, широкогрудыми турами. Охраняли караван двадцать дружинников в полной боевой сброе. На лицах — старинные противоосколочные очки. Головы защищают обычные островерхие шеломы либо древние шлем-каски, снабженные прозрачными пулестойкими забралами. Тела прикрывают от дубин и копий длинные кольчуги с коваными зерцалами или пулестойкими пластинами, вытащенными из старых бронежилетов. На руках — окольчуженные перчатки. У большинства воинов имеются стальные поножи и наколенники, сохранившиеся еще со времен Последней войны. Кремлевские своих дружинников всегда снаряжали лучшим, ибо им самые трудные задания доставались. Как сейчас, например, — доставить на северозападный рынок груз золота и обменять его у людей Зоны Трех Заводов на необходимое Кремлю оружие…

Однако по возвращении обнаружилось такое вот безобразие — очередная волна мутантов, лезущих на стены.

Дружинники, оценив обстановку, сориентировались мгновенно. Бросаться в гущу мутантов, обнажив мечи, было делом глупым и безнадежным. Потому сотник Еремей проорал:

— Повозки в круг!

И воины принялись сноровисто сооружать гуляй-город. Ловко выпрягли туров, поставили повозки в круг. Оставалось немного — воткнуть в пазы телег большие щиты, разобраться с огнестрелом и открыть огонь по Новым из довольно надежного укрепления, которое даже эдакой толпе мутантов взять с наскока не получится — разве что прекратить штурм, развернуть свою армию и атаковать разом, захлестнув лохматой массой немногочисленную охрану каравана. Дружинникам нужно было еще от силы минут пять-семь… которых у них не оказалось.

Какой-то лохматый нео, относительно щуплый по сравнению с сородичами, ждал своей очереди на лестницу, стоя в числе последних. Таким обычно достается то, чем побрезговали большие и сильные. Правда, и выживают они чаще… Короче, стоял он, стоял — и обернулся. То ли вша за задницу куснула, то ли прикидывал, как будет сваливать в случае, если злодейка-судьба преподнесет ему очередной неприятный сюрприз. В общем, повернул башку обезьян и через головы соплеменников разглядел тот самый нежданный подарочек, который готовили позади толпы Новых людей зловредные хомо.

Ну и заверещал соответственно, словно ему в детородный орган стальная сколопендра впилась.

Конечно, на его вопли обратили внимание не все, уж больно цель была близка. Вот они, красные стены, за которыми в изобилии вкусные бабы и их детишки — нежные, тающие в пасти… А тут какой-то вахлак орет как потерпевший, перекрывая омерзительным визгом боевые кличи настоящих воинов. Чудом не дали дубиной по лысеющей макушке. Но не дали почему-то. И даже некоторые тоже обернулись…

Сотник Еремей закусил губу. От колышущегося, косматого моря отделилась волна. Пока небольшая, голов в тридцать. Но вполне достаточная, чтобы связать битвой дружинников и не дать им достроить гуляй-город. А за первой волной обязательно пойдет вторая. И третья. И тогда — всё. И своим не помогли, и груз не довезли, который ой бы как сейчас пригодился там, на стенах…

Еремей раздосадовано сплюнул под ноги и слаженным движением обеих рук вытащил из ножен два меча одинаковой длины. Это пусть молодежь с новыми скорострельными фузеями разбирается. Старым воякам, отмеривающим четвертый десяток весен, с привычным оружием в руках помирать интереснее.

Сотник спрыгнул с повозки, рявкнул:

— Всем работать, вражьи дети! Я их задержу!

И удивился.

Откуда-то слева из-за развалин ГУМа возникла высокая фигура в иноплеменном латном доспехе. На бедре неместного дылды висел длинный меч-бастард, едва не чиркая наконечником ножен по брусчатке Красной площади. Еремей видел этого типа пару раз мельком, говорили, вроде он то ли князь, то ли король у пришлых вестов, что посад у стен Кремля отстроили и теперь Форт восстанавливают. Но вот какого хрена этот король тут делает, вместо того чтоб со своими людишками за красными стенами отсиживаться, неясно.

Между тем князь-король спокойно подошел, встал рядом с Еремеем и легко, словно пушинку, выдернул из ножен нелегкий бастард.

— Не помешаю? — пролаял он с легким акцентом.

— Стой, хрен ли… — буркнул Еремей, не спуская глаз с надвигающейся группы нео, до которой оставалось метров двадцать…

Первого, самого быстрого бегуна сотник принял на острие левого клинка. Ткнул как новогоднего порося под левый сосок, ушел от удара тяжеленной дубиной, стряхнул с меча мигом отяжелевшее тело. Когда эдак с наскока ворог сердцем на сталь напарывается, то не мрёт сразу, а обычно огорчается сильно. И уже не об атаке думает, а о том, как ему не повезло и что теперь будет. А ничего больше не будет. Ноги подкосятся сами по себе, брусчатка ударит сначала по коленям, потом по обезьяньей морде. И покатишься ты, милок, по инерции под телегу, где тебе, дохлому, самое и место, чтоб под ногами не путался…

Второй и третий оказались хитрее. Прыгнули не прямо на обоерукого воина, а маленько сместившись вправо и влево и при этом целя дубинами по оружным рукам сотника. Грамотно… Но больно уж на силу свою надеялись, рассчитывая с одного захода перебить локти хомо, а уж потом додавить как получится.

Но получилось никак. За долю мгновения до того, как дубины, утыканные обрезками арматуры, коснулись его тела, Еремей успел сделать быстрый скользящий шаг вперед и вернуть врагам то, что они собирались сделать с ним. А после, не сбавляя скорости хода, просто слегка повернуться и проскользнуть меж двумя нео, которые удивились сильно. Вдруг оказалось, что каждый из них дубину держит одной рукой. А вторая лишь держится за оружие, перерубленная в локтевом суставе.

По той причине у двоих теперь уже одноруких нео вышла заминка. Притормозили, соображая, что ж теперь делать. То ли продолжать дубину держать, то ли бросить ее и подержаться напоследок за отрубленную часть тела. Жалко же, жил-жил себе, каждый день этой рукой морду чесал и много где еще, а тут вот она. Вроде как своя, а вроде уже и нет.

В общем, пока они определялись, Еремей им по шеям клинками рубанул синхронно, будто большими ножницами. Ибо случается, что новоиспеченные инвалиды, осознав потерю, звереют страшно, и тогда с ними биться неуютно. Потому что, когда живому существу, покалеченному смертельно, все по барабану и терять нечего, оно страшнее троих целых воинов вместе взятых.

Головы Еремей не срубил, больно шеи у нео оказались толстыми. Но позвонки под клинками хрустнули. Не услышал за грохотом боя, ладонями через рукояти почувствовал. Значит, более эти двое неопасны. И смотреть, как упадут безвольные тела косматых, необязательно — видел уже такое за долгую жизнь, и не раз. Тем более что сейчас есть дела поважнее…

Еремей развернулся на каблуках — и вдруг осознал, что не успевает уйти от шипастого шара, стремительно летящего прямо в переносицу. Только мысль промелькнула: «Откуда обезьян боевой цеп раздобыл?..»

В лицо ударило… Но не смертоносным железом, а горячим воздухом. Словно ослепительная молния промелькнула перед глазами — и шар развалился в воздухе на две половинки, будто гнилое яблоко.

«Меч… Но почему так сверкает?»

Бывает такое — в минуту смертельной опасности время замедляется, и ты видишь все в деталях, четко и ясно. Вот и Еремей сумел рассмотреть, как клинок веста, рассекающий железо, при соприкосновении с цепом осветился неземным пламенем. Колдовство, что ль, какое? Но с этим потом. Главное — жив, остальное приложится.

— А ты неплохо рубишься, долговязый! — рыкнул Еремей, отметив, что, разрубив железяку, угрожающую его жизни, князь вестов противоходом рассек брюхо ее хозяину. Удар был несильный, ибо наносился из неудобного положения, снизу вверх. Но цель была достигнута. Теперь владелец боевого цепа улепетывал прочь, путаясь ногами в собственных кишках и пронзительными воплями, полными боли, деморализуя остальных нападающих.

— Взаимно, коротышка! — расхохотался вест. Наверно, такой звук мог бы издать цепной волкодав, живущий на подворье Еремея, если б вздумал посмеяться.

Толпа нео, поняв, что мечников не взять с наскока, тормознула и растеклась в стороны полукольцом.

— Спина к спине! — скомандовал Еремей, бросив быстрый взгляд назад.

Нормально. Полминуты осталось продержаться. Ребята работали как заведенные. Щиты уже почти все в пазах, вон на заранее сколоченную стойку Никитка пулемет уже установил и ленту заряжает…

Но иногда полминуты — это очень много.

Нео ринулись разом. Безумные глаза, оскаленные пасти, мохнатые лапы, занесенные для удара. Одного-единственного. Синхронного. Чтоб в несколько дубин разом взять двоих хомо, так быстро сокративших на треть их отряд…

Еремей прыгнул навстречу нападающим, уверенный, что вест сделает то же самое, — и, приземлившись, сразу же ушел в перекат. Вниз. Под ноги Новым, рубанув обоими мечами одновременно.

Одному обезьяну попал точно куда метил, по подколенному сухожилию. Второй успел увернуться, лапу задрал кверху, словно плохой танцор в трактире Бармы. Ну Еремей и саданул ловкому нео тяжелым навершием рукояти меча по волосатым колоколам, открывшимся под набедренной повязкой. Обезьян взвыл…

Но этот вой раздался уже за спиной сотника.

Прорвавшись сквозь шеренгу атакующих, Еремей вскочил на ноги. И понял, что его долговязый союзник попал в переделку. Вместо того чтоб попытаться прорваться, он остался на месте и сейчас отчаянно рубился с целой толпой мохнатых. Самого мечника Еремей не видел, лишь мелькнувший над мохнатыми затылками отблеск длинного клинка поймал взглядом.

— Держись, вест! — взревел сотник, рассекая ближайшую грязную спину двумя параллельными ударами мечей…

Потом было еще секунд пятнадцать, которых Еремей после не мог вспомнить, как ни силился. Может, потому, что чья-то дубина все же скользящим ударом заехала по шелому. А может, просто накрыло сотника, хотя до этого за всю жизнь ни разу не пришлось ему испытать боевой ярости жука-медведя. Как бы там ни было, но очнулся Еремей, лишь когда все было кончено. Да, от кремлевских стен неслась на них вторая волна мутантов, но сотник видел, как Данила приник к пулемету и послал первый веер невидимых стрел по штурмующим, а вторым хлестнул понизу. Значит, пора и нам убираться под защиту гуляй-города…

Вест уже стоял на одной из телег, скрестив руки на груди и глядя на поле битвы. Опытным глазом Еремей отметил — не просто так долговязый изображает из себя памятник. Морда бледная, а левая рука уж больно неловко в локте согнута. Небось перепало дубиной. Ну и ладно, пусть отдыхает, заслужил.

Вторая волна нео, голов в пятьдесят, разбилась о телеги гуляй-города словно кусок дерьма, брошенный в забор. Дружинники ударили разом. Синхронный бросок коротких сулиц, а после мечами в рыло тем, кто попытался перелезть через деревянные щиты. Любо-дорого глядеть, как работали. Даже не понадобилась помощь автоматчиков, изготовившихся к стрельбе на случай, ежели мохнатые прорвут оборону. Короче, обломались обезьяны с атакой, лишь одному, самому молодому дружиннику прилетело в лицо вражье копье. Но то доля воина. Главное, что остальные живы. И сейчас настало их время метать из диковинных скорострельных фузей огненные стрелы. А мечникам можно немного перевести дух, а после взяться за арбалеты. Чем меньше обезьян уйдет с залитой кровью Красной площади, тем лучше.

— Ты что ж, дурила, на месте стоял? — спросил сотник у веста, пряча окровавленные клинки в ножны. — Али не учили с толпой биться?

— Учили, — криво ухмыльнулся тот. — Но по-другому.

— Хреново учили, — буркнул Еремей. И добавил: — Ничо, поправим. Чего не умеешь — подскажем.

— Взаимно, — ощерился вест. И вдруг заорал, зычно, во всю глотку, перекрывая треск пулемета Данилы:

— Бей в череп!

Еремей проводил взглядом летящую над толпой обезьянов голову их вождя, кивнул и положил обратно подхваченный было заряженный арбалет. Без вожака нео не воюют. А значит, битва окончена…

Данила устало снял шлем и сплюнул под ноги вязкий комок. Воздух был насыщен красной пылью и черной копотью. Что-то горело в районе разрушенного Форта. В кровавых лужах тлели факелы, которыми нео поджигали обмотанные тряпками метательные копья. По всей Красной площади, насколько хватал взгляд, валялись сломанное оружие и изломанные, неподвижные тела.

«А ведь они почти люди, — невольно подумал дружинник. — Только что мохнатые, да морды звериные. Говорят так же, как и мы, — если подучить, конечно. Почему же они так ненавидят нас? Зачем по несколько раз в год лезут на эти стены?»

Ответов не было. Было только поле битвы перед глазами и запах смерти, забивающий ноздри и легкие.

Данила отвернулся. Что толку гонять в голове пустые мысли? Если хотят убить его и тех, с кем он вырос, с кем учился выживать в этом страшном мире и делил последний кусок серого хлеба, значит, он тоже будет убивать, до тех пор, пока рука держит меч, а приобретенные навыки позволяют стрелять из нового оружия. Так, как учил это делать Снайпер…

С возов уже снимали тяжелые щиты. Дружинники вновь запрягали испуганных туров, всю битву смирно простоявших в центре гуляй-города, плотно прижавшись друг к другу.

А из кремлевских ворот выходили люди. Многие со всех ног бежали к дружинникам, спешили помочь. Что ж, помощь была нелишней. Из всего отряда погибли двое (еще одному воину дубина огромного нео разнесла череп вместе со шлемом), но почти половина мечников, бившихся с нео возле щитов, была ранена. На первый взгляд легко, некоторые даже пытались шутить. А вот к вечеру, как пройдет боевой азарт, все еще бурлящий в крови, станет ясно, как оно обстоит на самом деле.

— Пошли, что ль, — буркнул сотник Еремей, проходя мимо Данилы. — И хрень всякую насчет этих нео из башки выбрось. Или мы их, или они нас.

— Да знаю я, — вздохнул Данила. — Вот только все понять не могу — откуда их берется столько? Месяца не прошло с последнего штурма, и вот опять…

— Гон, — коротко бросил на ходу сотник. — А про то, откуда муты в таких количествах берутся на наши головы, у отца Филарета надо спрашивать. Или вон, у семинариста. Говорят, он шибко башковитый. Вестов привел, языку боевых роботов обучился, с Садовым Кольцом разобрался. Если не брешут, конечно.

Данила замедлил шаг.

Парнишке, на которого указал Еремей, было от силы весен восемнадцать от роду. С виду — типичный книжник, грамотей, которых в Семинарии учат всяким полезностям. Например, лук под землей растить, звезды считать, в старых книгах копаться. Ну про лук-то оно понятно, без него от цинги сдохнешь. А вот насчет необходимости остального у Данилы имелись сильные сомнения. Хотя этот пацан оказался побойчее остальных. Получается, если б не князь вестов, прикрывший дядьку Еремея от вражьего цепа, вполне мог бы сотник лежать сейчас накрытым холстиной с головой рядом с погибшими дружинниками. А князя того длинного вместе с остальными вестами именно этот пацан и привел.

— Говорят, ты с Кольцом разобрался? — хлопнул Данила парня по плечу.

Тот от такого знака расположения слегка присел, но виду не подал, что оробел перед закованным в сталь дружинником.

— Разобрался! — ответил было с вызовом. И, тут же вздохнув, махнул рукой: — Ничего я не разобрался. Одни вопросы.

— Это ты брось! — решительно сказал Данила. — Вопросы вопросами, но реальные дела важнее. Вон сколько ты народу спас. И вестов с их князем, и кремлевских. Я видел, как твои пришлые сородичи рядом с нашими на стенах бились, а это дорогого стоит.

— Бились, — немного повеселел парнишка. — А тебя как звать?

— Данилой.

— Ух ты! — восхитился книжник. — Тот самый, что танк в Кремль пригнал?

— Ага, — поскучнел дружинник. Быть «тем самым, который…» ему уже немного надоело. Хотелось быть просто самим собой. — Тебя-то как кличут?

— Бориславом, — солидно ответил книжник. И тут же полюбопытствовал: — Расскажи, что там, за Кольцом?

— Все расскажу! — пообещал Данила. — Но позже. Кстати, это ж ты подбил князя на экспедицию к Садовому?

— Я, — улыбнулся Борислав.

— Это правильно, — кивнул Данила. — Нельзя более за стенами отсиживаться. Нужны регулярные вылазки. Все дальше и дальше. Чем больше мы узнаем о мире, что нас окружает, тем вернее сможем бороться с врагами, которые пытаются нас уничтожить.

— Верно, — рассеянно кивнул Борислав. — Да только не отдельные вылазки нужны. Нужна экспансия.

— Для экспансии у нас пока кишка тонка, — невесело хмыкнул Данила. — Людей мало, чтоб границы владений расширять. Хотя…

Данила задумался. В Кремле и вправду народу мало, только-только крепость удержать. А с такими штурмами по два раза в месяц скоро и того не останется. Но ведь живут же люди за МКАДом! И, судя по качеству товаров, закупленных на рынке, живут неплохо.

Странное слово «МКАД» он услышал там же, в торговой Мертвой зоне, где капля крови, упавшая на землю, стоит очень дорого — целую жизнь. И там же узнал, что МКАДом называют широкую асфальтовую петлю, опоясывающую Москву.

— Из-за МКАДа вся нечисть к нам и лезет, — степенно пояснил торговец Зоны Трех Заводов, оглаживая широкую как лопата рыжую бороду. — Как вы в своем Кремле выжить умудрились — ума не приложу.

Данила тогда смолчал. А что скажешь? Прав бородатый. Не живем — выживаем… А хотелось бы именно жить, тратя силы не на отражение бесконечных штурмов, а на развитие общины…

Тур, ведомый дружинником за массивное кольцо в носу, ткнулся влажной ноздрей в ладонь. Мол, хорош, парень, дурные мысли гонять. Дом близко, живыми до Кремля добрались, а это главное! Ну да ему, всеядному, главное — свежая жратва да теплое стойло. Данила же реально заморочился. Второй раз возвращается в Кремль, как раз когда мохнатые уже почти на стенах. А ну как в третий раз не успеет?

Въезжали в Кремль через Спасские ворота. В древности, говорят, они парадными были, через них только цари, патриархи да послы в крепость входили. Сейчас же все проще. Если по-доброму кто попросится — впустим. Только в последнее время чаще и чаще хотят осадными машинами свернуть массивные, обитые железом створы. Для таких на отводной стрельнице стоят дружинники с автоматами да стрелометами. Да еще котел со смолой дымится, правда, сейчас, наверно, пустой. Вон возле самых ворот черная лужа, в которой жуткими, неподвижными кучами горелого мяса застыли три мертвые туши нео.

Туры огибали это место осторожно, кося на трупы налитыми кровью глазами. Чуть отпусти кольцо, ринется лохматый бык вперед, подденет тушу гнутыми рогами и примется рвать зубами обезьянину, свисающую прямо на морду. Хоть и домашняя тварь тур, но все ж мутант, жрущий любую органику, которую прожевать сможет. Впрочем, человек от рогатого зверя недалеко ушел. Только изображает из себя высшее существо с мудрыми зенками. А копни чуть поглубже — хуже тура. Те хоть себе подобных не жрут…

Караван шел мимо Военной школы. Черные проемы окон, похожие на мертвые глазницы черепов старинных боевых роботов… Закопченные стены с облупившейся штукатуркой… Массивные железные двери, черные от гари… Несколько зажигательных зарядов нео, пролетев над кремлевской стеной навесом, долбанули по мощным стенам Школы, впрочем не причинив им вреда. Чего нельзя сказать об остальных постройках. Вон народ на той стороне Ивановской площади тушит нижний ярус колокольни Ивана Великого. Почти закончили уже, пламени не видать, только дыму много. Интересно было бы узнать, кто научил обезьянов строить осадные машины? В прошлый штурм так лезли только с лестницами. Сейчас же явно подросли в технологиях. Еще немного — и начнут по стенам из пушек палить. И ладно, если из чугунных, а не из тех, о которых рассказывал Снайпер. Хотя и чугунными пробить пролом в красной стене — лишь вопрос времени и упорства…

Телеги с грузом втянулись на Ивановскую площадь и остановились.

На обозников мрачно смотрело черное жерло Царь-пушки, заряженной крупной картечью. Если нео прорвут оборону Спасских ворот, придется страшному орудию выстрелить в первый раз за всю историю. И наверно, в последний. Заряжать такое орудие — целое дело, так что стоит она, начиненная смертью, как оружие последнего шанса. Хотя в такой шанс Данила не верил. Если обезьяны ворвутся в Кремль, то уже не спасет людей никакая пушка.

Принимать обоз вышел сам князь в сопровождении пяти дружинников. По-братски обнял сотника Еремея, похлопал по плечу. О чем говорили, Данила не слышал, да и не прислушивался. Не его дело. И так понятно, расспрашивает князь, какой была дорога, да что привезли. А Еремей отвечает, что дорога была не ахти, но доехали почти без потерь. И довезли всё в целости. Полсотни стальных стволов для крепостных пушек, стреляющих черным порохом, к ним четыре тяжеленных ящика с картечью. Еще взяли сотню полутораручных мечей отличного качества. Правда, без рукоятей, лишь с хвостовиком под сквозной монтаж. Но рукояти сами из дерева выточим и кожей оплетем, не проблема, причем каждый — под свою руку. Еще купили большой короб с наконечниками для бронебойных стрел. Такой, если из арбалета со стены стрельнуть, нео насквозь прошьет и еще достанется тому, что сзади бежать будет.

Правда, дорого взяли люди Зоны Трех Заводов за свой товар. Даниле хватило получаса, чтобы пошататься по рынку и выяснить цены. Но уговор — дороже золота. И потом — что греха таить — добротное оружие смастерили заводские. В кремлевской подземной кузне такого век не смастерить. Ее только и хватает на починку доспехов да правку затупившихся мечей, для большего нет ни мощностей, ни материалов. Каждая срезанная в рейде арматурина на счету…

Князь тем временем выяснил что хотел, еще раз хлопнул по плечу Еремея и, подойдя к дружинникам, лично пожал каждому руку. Не побрезговал, что ладони у воинов черные от сажи и запекшейся крови. Все-таки правильный у нас князь, что ни говори. И для каждого воина нашлось у него доброе слово.

— А тебе, боярин, благодарность особая, — сказал он Даниле, подойдя вплотную. — Без твоего золота не видать бы нам оружия.

Данила даже смутился слегка.

— Да не мое оно, — буркнул. — Я ж кремлевский. Всё, что мною добыто, Кремлю и принадлежит.

Князь ничего не ответил, лишь крепко сжал ладонь воина. И рука у него правильная, приученная не только указы подписывать, но и меч держать. То сразу чувствуется. На Руси ж как. Можно ничего не говорить. Достаточно руку пожать человеку — и сразу все про него ясно.

А князь со свитой уже направлялся к обозам — оружие смотреть. И сотник с ними. Данила поискал глазами веста с книжником-Бориславом, но не увидел. Жаль. Они тоже княжью благодарность заслужили, но, видать, постеснялись пойти вместе с дружинниками, отошли в сторону и затерялись среди суетящегося кремлевского люда.

В общем, остались обозники возле Царь-пушки.

— Раньше говорили: мавр сделал свое дело — мавр может уходить, — хмыкнул Никитка, здоровущий молодой парень. Любил Никитка отираться возле Семинарии, у книжников листки березовые менял на пайковый хлеб и мед, ковырялся в буквах, типа читал. Оттого и словом умным любил повыпендриваться. Причем не своим, а чужим, сказанным тыщу лет назад. Такое слово и оспорить неудобно, сочтут если не слабоумным, так неучем точно.

— А ты чего ждал? — удивился Данила. — Что тебя сейчас вокруг разбитого колокола носить будут и песни петь во славу подвига твоего невиданного? Долг выполнил — и молодец, воюй дальше. Такова работа дружинная.

И, перехватив взгляд сотника, кивнул остальным.

— Всё, хорош на месте торчать, словно ледяным гейзером промороженные. Пошли в Кавалерийский корпус. Надо с дороги себя в порядок привести да отдохнуть маленько…

Трехэтажный корпус конной элиты Кремля примыкал к Большому Дворцу, где жили люди военные — сменная стража стрельцов, охраняющая стены, артиллеристы, заведующие пушками, зенитчики, отстреливающие летучих мутантов. Когда Данила неделю назад пришел в Кремль, чтоб снарядить экспедицию за оружием, то узнал, что на Кавалерийский корпус претендуют опричники, боевое подразделение Тайного приказа, появившееся не без косвенного участия Данилы. Мол, проглядели дружинники измену, воевода Ратмир Кремль предал, с нео снюхался, хотел им крепость сдать, ворота открыть. Надобна сильная рука в Кремле, чтоб с корнем выдирать заразу до того, как она расцветет пышным цветом… Признаться, до истории с Ратмиром случаи измены в Кремле были крайне редки, и приказные обходились помощью дружины. Те, хоть и скрипели зубами, но кого надо хватали, так как благо Кремля превыше всего. Однако, когда измена прокралась в саму дружину — Ратмир-то до своего воеводства дружинником был — глава Тайного приказа продавил-таки через князя давно вынашиваемую им и его предшественниками идею — создать в составе Тайного приказа свое военизированное подразделение…

В общем, напели сыскари князю в уши, он и учредил опричнину. Во времена стародавние при царе Иване Грозном, говорят, было войско с таким же названием. Не столько воины, сколько каратели. Еще в отрочестве видел Данила древнюю книгу-летопись города Пскова, в которой запись была: «Царь учиниша опричнину… И от того бысть запустение велие Русской земли». Правда, сами опричники говорили, что ничего общего с историческими предшественниками у них нет, окромя общей цели — ловить изменников и отправлять их на справедливый суд.

В итоге четыре десятка молодых, крепких парней, сыновей мастеровых да пахарей, оделись в музейные черные рясы, подвесили к поясам короткие дубины, кривые сабли, стальные кандалы — и стали не шапочно знакомыми парнями с Потешного дворца, а какими-то другими. Чужими. Вроде и кремлевскими, а вроде и нет.

Вот эту шайку в полном составе и увидели дружинники возле дверей Кавалерийского корпуса. Стояли опричники вольготно, подбоченясь, на землю поплевывали сквозь зубы небрежно, будто хозяева на своем подворье. И самый здоровый среди них — впереди. Морда красная, как кирпич, и слегка облезлая. Плечи раза в полтора пошире Данилиных, да и росточком на полголовы повыше. Таких богатырей дружинники в Кремле ранее не встречали среди простого люда, оттого и удивились маленько. Не то чтобы испугались — и не такое видывали, просто вопрос возник, неразрешимый с ходу, откуда такой человече в крепости завелся.

— Идите-ка вы во дворец, обознички, — ощерился опричник, растянув улыбку от уха до уха и показав крупные желтые зубы. — Антиллеристы на третьем этаже потеснятся, я ужо с ними договорился.

И потер кулаки, каждый величиной с помойное ведро.

Надо сказать, что, как только стали люди жить на поверхности, сразу решили они переоборудовать помещения Кремля под житейские нужды. Внутренняя роскошь и убранство Большого Дворца за двести лет большей частью превратились в труху, а вот стены сохранились неплохо. Единственное — крыша протекала, и, сколько ее ни латали, ядовитые дожди все равно находили щелку в кровле. И чаще не одну.

Артиллеристы сами вызвались — мол, нам сверху обзор лучше, мы на третьем жить будем. А крыша — хрен с ней, пусть течет. Где сможем — подлатаем, где нет — переживем. И даже несколько малых пушек умудрились наверху установить на случай вражьего прорыва.

Не то чтоб зазорно было дружинникам пожить соседями с веселыми артиллеристами. Приказал бы сотник или воевода — и на крыше дворца б расположились с удобствами. Но красномордый князь из грязи в качестве распорядителя — это уж совсем ни в какие ворота.

— А с нами договориться ты, по ходу, и позабыл, — задумчиво проговорил Данила.

Всякие переговоры такого рода дружинники с недавних пор безоговорочно доверяли Даниле — конечно, когда рядом не было дядьки Еремея. Пусть Данила в науках не особо силен, но хитер словно лис, известен серьезным подвигом, да к тому же боярин. Ему и говорить.

— Ай, чего с вами договариваться? — снова осклабился опричник.

Голос у него для такого сложения был немного пискляв, а когда морду растянет да сквозь зубы слова цедить начинает, вроде и нормально.

— Переговоры удел воинов, — продолжил опричник. — А ваша доля теперь с телегами да с турами беседовать. Народ молвит, подрастеряли дружинники силушку богатырскую. Меч в руках не держится, легкими быстрострельными фузеями теперь воюют, с которыми и мелкий пацан управится.

Краем глаза Данила видел, как пошли пятнами усталые лица его товарищей. У большинства руки потянулись к мечам. Оно и понятно, за такие слова язык отрубают вместе с головою. Но не на территории Кремля. И не своим… которые теперь стали так похожи на чужих.

— И не говори, земляк, — вздохнул Данила. — Подустали мы преизрядно.

И тут же почувствовал затылком удивленные взгляды спутников. Даже бугай красномордый приподнял бровь в недоумении и почесал в затылке.

«Неужно так легко всё пройдет?» — читалось в его взгляде.

Расплылись в презрительных ухмылках откормленные ряхи его пристяжи. Не зря ребятки с малолетства при пекарне росли, поди, как ходить научились, воровали муку да лепешки. С воды да серого хлеба такие морды никак не нажрешь.

— Зато ты вон какой вымахал, — продолжал Данила. — Больше любого дружинника. Шапку да малахай снять — прям вылитый нео, из Поля Смерти выползший. Не с того ли рожа у тебя так облезла, опричник? Да и сдается мне, что голосок девчачий у тебя неспроста прорезался, и от прожарки в Поле пострадала не только морда…

Конечно, предположение Данилы было диким. Вряд ли человек в своем уме полезет в красное Поле Смерти. Но опричник внезапно бросился вперед, причем намного быстрее, чем можно было ожидать от такой туши.

Пудовый кулак смазанной от скорости тенью взлетел вверх, готовясь размозжить лицо дружинника. Уйти от такой атаки было нереально, тем более что между Данилой и опричником было от силы пять шагов. Две трети расстояния красномордый пролетел за долю мгновения, прыгнув с места слишком резко и слишком мощно даже для тренированного бойца.

Потому оставалось только одно…

Данила быстро сделал единственный шаг вперед, одновременно слегка приседая на обеих ногах. Поворот корпусом, отводящее движение левой рукой — и удар опричника лишь скользнул по шлем-каске. А потом красномордый громко хрюкнул, словно дикая свинья, напоровшаяся на копье.

Вроде несложная конструкция — рука, согнутая в локте, будто собрался кружку с пивом в себя опрокинуть. Но Снайпер говорил, что если руку в таком положении напрячь да воткнуть в грудь противнику, вложив в удар вес всего тела, то и убить человека можно запросто. Нижняя часть мечевидного отростка грудины отламывается и втыкается в сердце не хуже ножа. Секрет лишь в том, чтоб руку поставить правильно да в нужную точку попасть.

Убивать опричника Данила не хотел, потому метил на два пальца ниже смертельной точки. И попал куда примеривался, прямо в солнечное сплетение. Но при этом сам едва на ногах устоял — разгон у противника был неслабый, да и вес пудов десять, не меньше.

Опричник выпучил глаза, хватанул воздух пастью. Согнуло его немного от удара, но, тем не менее, на ногах он устоял. И даже попытался схватить дружинника огромными лапами. Перспектива не из приятных. Попадешь в эдакий капкан, и если живым выйдешь, то лишь с переломанными костями.

Потому пришлось добавить. Данила захватил обеими руками толстенную шею опричника и саданул коленом туда же, куда до этого локтем. В «солнышко». Сам по себе удар малоприятный, а с учетом стального наколенника и подавно.

Опричника скрючило еще сильнее.

— С-сукххр… — раздалось снизу.

Данила едва успел повернуться боком. Страшный удар рукой снизу вверх шел точно в пах, и, не увернись дружинник, на девок можно было б больше не заглядываться. Кулак опричника ударил в бедро, нога сразу заныла. В нерв попал красномордый. Черт! Теперь хромать с неделю придется. Но это потом. А сейчас надо заканчивать, пока тупая, ноющая боль не парализовала ногу.

Башка опричника соломенной копной маячила на уровне живота. Правая рука Данилы скользнула противнику под подбородок. Захват левой рукой запястья правой — ну и шея у красномордого, еле руки сошлись — и вражья голова в «мертвой петле». Теперь всего-то делов осталось — напрячь бицепсы да чуть прогнуться назад.

Красномордый захрипел, забился в удушающем захвате, но Данила держал крепко. И вдобавок, чтоб еще не получить кулаком по ногам или по чему еще, саданул пару раз коленом вслепую. Куда попадет, туда и ладно.

Опричник дернулся — и обмяк, кулем повиснув в петле, сплетенной из тренированных рук. Данила подержал еще ровно столько, сколько потребно, чтоб глубоко вдохнуть и не торопясь выдохнуть, — и разжал захват.

Красномордый мучным кулем рухнул на землю. Нормально. Главное — не убил, это точно. Отлежится с полчаса, глядишь, сам поднимется и до своих доковыляет.

— Шли бы вы сами на третий этаж дворца, ребята, коль вам в Потешном дворце стало жить тесно и не по чину, — сказал Данила опричникам, стараясь не показать, что с ногой у него не все в порядке. — Только артиллеристов не обижайте. Узнаю — каждому лично ухи надеру. Вопросы есть?

Вопросов не было. Лишившись вожака, опричники разом подрастеряли бравый вид и стали похожи на стайку откормленных кутят, потерявших мамку.

— Всё понятно, Данила Дмитриевич, уходим уже, — пробормотал ражий, синеглазый детина с саблей побогаче, чем у остальных. Ему бы с таким розовощеким портретом в трактире девкам мозги пудрить, а не у дружины казарму отжимать.

— Ишь ты, отчество вспомнили, — хмыкнул Никита, отпуская рукоять меча. Из-за розового шрама, пересекавшего левую щеку от угла рта до уха, ухмылка получилась недружелюбной. При прошлом штурме Кремля копье нео распороло парню лицо, и лишь недавно зажила жутковатая с виду рана.

Опричники уходили спешно. Попытались поднять вожака, слабо шевелящегося на земле, потом плюнули на это нелегкое дело и всей толпой менее чем за минуту скрылись за углом Дворца.

— Не аукнется тебе этот хряк? — поинтересовался Степан, высокий, худой и жилистый, словно сплетенный из канатов.

— Лучше так, чем если б мы эту ватагу мечами покрошили в фарш, — поморщился Данила. — Половина из них уже за сабли схватилась, да и вы, вместо того чтоб пинками олухов разогнать, давай мечи лапать.

— Дык это, рефлекс же, — попытался оправдаться слегка побледневший Тимоха, самый молодой из дружины. — Они, ёшкина кошка, за сабли, ну и мы — за мечи. Ежели чего, плашмя бы били, не рубить же придурков в самом деле…

— Ладно, это проехали, едем дальше, — вздохнул Данила, слегка подивившись — с чего бы это Тимоха лицом побелел? Вроде парень не из трусливых, скорее, наоборот. Но спрашивать ничего не стал, сказал только, ко всем обращаясь: — Пошли, что ли, доспех чистить, мыться. Да и пожрать бы чего не мешало…

На первом этаже Кавалерийского корпуса находились хозпомещения. Мастерская, оружейня, столовая, прачечная, банька с отводом лишнего пара через хитрую систему труб. Второй был полностью задействован под несколько тренировочных залов. И лишь третий этаж занимал жилой блок. По сравнению с остальным оружным людом Кремля не условия, а рай земной. Есть чему завидовать. Вот и попытались опричники отбить корпус, пока основная часть дружины кто где — в госпитале после штурма отлеживается, на боевых заданиях или же помогает простому люду разгребать завалы, что после штурма образовались. Оно ж ведь как: кто занял лучшее место, тот и хозяин. Попытали, словом, опричники счастья, пока Кавалерийский корпус пустовал. Ну и обломались. Остался трехэтажный домина за прежними хозяевами…

С отрочества дружинник привыкал все делать сам. И еду приготовить так, чтоб жесткое мясо тура казалось нежнее хоммячьего, и кольчугу рваную починить, и фенакодусу когти на лапах заточить, благо далеко ходить не надо — прямо к корпусу примыкала длинная пристройка, конюшня для лошадей-мутантов. И это правильно. Воин должен всё уметь, что в походе пригодиться может. Потому обычно одна часть дружины на задании, вторая — при князе, а третья — в наряде по кухне, столовой или корпусу. Полы драит, тяжелую рукоять стиральной машины крутит или же картофелины чистит от бледной кожуры, похожей на мягкое стекло.

Но, конечно, одно дело — солдатский паек жевать, пусть даже хитро приготовленный, и совсем другое — в трактире посидеть. Там и еда повкуснее, и музыка, и девки заходят песни послушать да потанцевать. В Кремле все равны, и бабам в трактир ходить не зазорно. Единственное это место, где можно отдохнуть да повеселиться. Все остальное в крепости словно меч, под выживание да оборону заточено. Правда, особо туда не находишься. Цены больно кусачие. Расплачиваются берестяными колечками, что выдаются каждому из кремлевских ежедневно за работу сообразно пользе, которую человек принес крепости. Нехитрая штука то колечко, смолой склеенное, самому можно сделать. Да только никогда такого не было, чтоб кто подделал местную деньгу. Даже в мыслях ни у кого не возникло. А если вдруг и подумал такое кто-нибудь, отдавая десять колечек за кружку пива, то сразу ту мысль из башки выгнал, словно мелкого сухопутного осьминога-паразита из горницы поганой метлой. Это ж как у себя украсть. В зеркало потом смотреться неудобно будет, со стыда глаза бесстыжие в сторону отводя.

У дружинников в колечках недостатка не было. В другом дискомфорт ощущался. Мол, как это я, орясина стоеросовая, буду в трактире пиво хлестать, а остальной люд, у кого с деньгой напряженно, станет, мимо проходя, завистливые взгляды в окна бросать. Потому дружинники, как и остальные кремлевские, отдыхали нечасто. Только когда с рейда возвращались. Или вот с такой экспедиции к черту на кулички, которая, кстати сказать, случилась впервые со времен Последней Войны. Грех такое не отметить. Да и товарищей, павших при обороне гуляй-города, помянуть надобно. И тех, кто, штурм Кремля отражая, возле подножия красных стен уснул навечно. Таких семеро было. С двумя дружинниками — девятеро…

В общем, почистились воины, в баньке попарились, надели все чистое, собрались в нижнем зале, что возле столовой был, — и призадумались. С одной стороны — традиция после рейда в трактире посидеть. С другой стороны…

— А по мне, так наплевать, — высказался первым Тимоха. — Ну да, трактир рядом с Потешным дворцом стоит. И что, все потешники тут же на нас кинутся из-за того, что Данила ихнего жука-медведя помял?

— А ежели все ж кинутся? — усмехнулся Степан. — Прикинь, что люди скажут. Дружинники с потешниками схлестнулись, да еще аккурат после битвы. Попутали своих с нео.

— А ты не думаешь, ёшкина кошка, что люди скажут, мол, дружинные своих товарищей погибших не помянули потому, что забоялись в трактире звездюлей огрести? — явно заводясь, выдал Тимоха.

— Ты думай, что метешь! — взревел Никита. Розовый шрам на его щеке побагровел, налился дурной кровью. Еще немного — и вобьет в рот молодому его слова вместе с зубами.

— Стоп, братья.

Все собравшиеся как-то разом примолкли. Не то чтоб Данилу кто десятником ставил над ними. Просто в любой команде есть тот, к кому прислушиваются больше, чем к другим. Вот как-то так получилось с недавних пор, что Данила в дружине после сотника вроде как вторым стал. Раньше Степана так слушали. Он и десятник, кстати, и годов ему за тридцать, и слова нужные всегда умел найти, когда у других тех слов недоставало. А тут как-то оказалось, что у Данилы слов хоть и меньше, но они весомее, что ли. Как пули свинцовые.

— Стоп, — повторил Данила. — Степан прав. Второй драки меж своими в Кремле быть не должно. Но и Тимоха верно сказал. Не помянуть погибших мы не можем. Потому давайте так порешим. В трактир идем без оружия. Даже засапожники здесь оставим. По мне — так вообще надо правила менять, ибо дружиннику при справе воинской бражничать не пристало прилюдно. Посидим с часок — и обратно в корпус. Вечереет уже, выспаться надо. Кто знает, что завтра нас ждет.

— Как-то мрачно ты это сказал, — буркнул Никита. — Чуешь что?

Вместо ответа Данила отстегнул меч и положил его на широченный стол Совета, сбитый из толстых досок. Туда же легли засапожник и пара метательных гвоздей, с которыми любой дружинник расставался только в бане, да и то клал неподалеку.

— А, была не была, ёшкина кошка!

Меч Тимохи лег рядом с Данилиным. Остальные дружинники тоже недолго чесали затылки. Завалиться спать на двухъярусные лежанки всегда успеется…

Путь от Кавалерийского дружинного корпуса до Потешного дворца был недолгим — всего-то за угол завернуть да улицу перейти. Сразу за нарядным дворцом, сохранившим большинство вычурных наличников и декоративных колонн, находился трактир. Здание неказистое, но просторное, места обычно всем хватало.

Мимо дворца дружинники прошли не спеша, но и без особого выпендрежа. Просто прошли, и все, ловя краем глаза настороженные взгляды из окон. Но, кроме тех взглядов, ничего более по пути не случилось. Так, в общем, и думалось, что не станут потешники толпой на дружинных кидаться за то, что Данила показал одному из них кузькину мать. В общем-то, показал за дело, ясно же. Хотя бес этих потешных знает. С них станется похватать кузнечные молоты да цепы для обмолота зерна и всей толпой за своего впрячься, что из простого люда в опричники сумел выбиться. Ну да ладно, не случилось — и хорошо.

В трактире народу было немного. Трактирщик Барма за деревянной стойкой, крепкой и солидной, как он сам, неспешно протирал полотенцем большую деревянную кружку. Неяркий свет четырех потолочных фонарей тускло освещал зал, в котором зачастую отдыхали дружинники в полной боевой сброе, только что вернувшиеся из рейда. Оттого и скамьи, и столы в трактире были широкими и надежными, а расстояние меж столами приличным, чтоб воинам в тяжелых доспехах не цеплять друг друга локтями.

Четверо посетителей оглянулись на вошедших, осознали, мол, да, толпа дружинных вошла. И, осознав, тут же отвернулись. Потому как сейчас намечалось в трактире нечто более интересное, чем отряд кремлевской элиты, где-то растерявший свои мечи.

Прямо напротив стойки по заказу Бармы плотники сработали возвышение наподобие сцены, на котором сейчас плотно обосновалась незнакомая, но пробивная девчонка. Что пробивная — сразу видно. Чтоб трактирщик кому свой старинный резной стул дал попользоваться, такого Данила припомнить не смог. А эта деловая подруга уже успела вытащить тот стул на сцену, усесться на него пышным задом и сейчас, ни на кого не обращая внимания, настраивала диковинный инструмент, формами напоминающий фигуру своей хозяйки.

— Ишь ты, какое завлекательное у Бармы новое приобретение, — прищелкнул языком кто-то из дружинников, усаживаясь на ближайшую скамью. — Чтой-то я такой не припомню.

— Может, из вестов? — предположил Степан.

— Может, и так, — согласился Данила, определяясь на длинной лавке в угол, поближе к стене, но так, чтоб одновременно видеть и товарищей, и весь зал.

Барма за стойкой отставил кружку, огладил усы и прогудел зычно:

— Дарья, Марья, Глафира, на выход! Дружинные пировать пришли!

И добавил для осознания масштабов происшествия:

— Два десятка душ.

Помимо трактира было у Бармы три дочки. Широкие и крепкие, как мебель в заведении трактирщика. Не красавицы, но и не уродины. Девки и девки. Работящие, шустрые, надежные…

— Хорошие девчата, — заметил Никита, как только дочери Бармы выплыли из недр кухни. — Чисто лебедушки, которые в старых книжках нарисованы. Странно только, что незамужние.

— Не ладится у них с замужеством, — покачал головой Степан. — Не везет. У одной мужу в рейде нео голову дубиной проломил. Вторая с парнем встречалась серьезно, да только недавно, прям перед свадьбой, ее жениха Черный Свет в каком-то из кремлевских подвалов до смерти спалил. А третья после такого сама ни с кем встречаться не хочет. Говорит, и так парней в Кремле мало, не хочу, чтоб из-за меня кто-то погиб. Считает, мол, проклятие семейное.

— А что за Черный Свет? — поинтересовался Тимоха. — Никогда об таком не слышал.

— Тссс, — прошипел Степан, показав глазами на идущих к ним девушек. — Потом расскажу.

— Чего желаете, воины? — спросила старшая, Дарья. Глаза серые, спокойные, губы полные, яркие. Но и лицо немного полновато. Не портит, но все же на любителя. Как и бюст тяжеленный, размера пятого. Что такое «пятый размер», уже никто не помнил, но эдакую роскошь только так и называли.

— Как всегда, Дарьюшка, — улыбнулся Данила. — Щи ваши знаменитые, отбивные из хоммутов, картошки домашней с грибами и луком, зелень какая есть. Но сначала самогону, каждому по малой кружке.

И вскользь кинул взгляд вдоль стола.

Нет, никто не скорчил недовольную мину, даже трое недавних отроков, лишь месяц назад получивших пояс дружинника. Значит, понимают, что не на праздник пришли, а лишь ради старой традиции. И что никто не знает, каким будет утро…

— Нет хоммутов, — покачала головой Дарья. — Уж неделю как не видели их ни в Тайницком саду, ни в округе. Похоже, ушли хоммуты глубоко в землю. Так что есть только свежее турье мясо. Как раз перед штурмом бычка забили.

— Пусть будет турье, — кивнул Данила. — И спасибо за почетный прием.

И вправду, втроем девушки подходили к столам редко. И коль такое случилось, значило это, что в трактире Бармы гостей уважают сверх любой меры.

В ответ девушки поклонились в пояс. Тут дружинники совсем обалдели.

— Да… да вы что, девчата? Зачем уж так-то? — пронеслось над столом.

— За подвиг ваш ратный спасибо вам, воины русские, — сказала Дарья, разогнувшись. — И спасибо за то, что живы остались. Батька передать велел, что сегодня колечек с вас не возьмет, уж не обессудьте.

И ушли, покачивая широкими бедрами, движения которых не могли скрыть просторные платья.

— Ну дела, ёшкина кошка! — выдохнул Тимоха, сам красный, словно вареная стальная сколопендра. — Я чуть язык не проглотил, когда они враз поклонились.

— И глаза заодно чуть не сломал, — философски заметил Никита, задумчиво почесывая шрам на щеке. — Подумалось мне, что они у тебя сейчас в стороны разъедутся, чтоб разом все три выреза в платьях рассмотреть.

Тимоха покраснел еще больше, хотя казалось, что больше некуда.

Данила усмехнулся про себя. Интересно получается. Парень рубится лихо, скорость движений у него почти как у дядьки Еремея. Боец прирожденный, не одного мута в свои семнадцать уже успел отправить в Край вечной войны. А с симпатичной девкой взглядами пересечется — и краснеет, глаза отводит. Бывает же…

Заказ принесли быстро. На больших старинных блюдах, сработанных из серебра, дымилось мясо, покрытое аппетитной корочкой, в обрамлении искусно разложенного гарнира. Пока что в крепости не голодали. Подземные оранжереи и инкубаторы исправно поставляли на стол кремлевских жителей все необходимое. Другое дело, что давно уже был выработан ресурс аппаратуры, обеспечивающей свет, подачу воды и отвод отходов в Москву-реку. Всё чинено-перечинено, и недалек тот день, когда кузнецы уже не смогут выковать новых деталей для машин по причине отсутствия как необходимых материалов, так и понемногу утрачиваемых навыков.

Из поколения в поколение передавали мастера своё искусство, и лишь чудом пока не прервалась та ниточка, связывающая далекое прошлое и мрачное настоящее. Потому что и мастеровым в последнее время приходилось подниматься на кремлевские стены с оружием в руках. И гибли они так же, как и остальные жители Кремля. Прибавить к тому болезни из-за духоты и токсичных испарений в подземном городе, аварии в производственных помещениях, гибель в рейдах, когда дружинные брали с собой специалистов для разборки найденных биороботов на детали. Погибали мастера — а вместе с ними умирало старинное искусство ремонта древних механизмов…

Данила взял в руку небольшую деревянную кружку, поднялся с лавки. Следом за ним встали со своих мест дружинники. В трактире как-то разом повисла мертвая тишина.

— За тех, кто не с нами, — коротко сказал Данила.

— За тех, кто лег навечно под кремлевскими стенами, — эхом отозвался Степан.

— За наших товарищей, — в один голос негромко произнесли остальные.

Тяжелый ритуал дружины… Слишком часто в последнее время приходилось произносить им эти слова. Слишком часто…

Выпили не чокаясь. Сели. Помолчали минуту. Всё. Исполнено как положено. Теперь время тризны. Хорошо, что девчонка на сцене с инструментом, может, сыграет что сообразно моменту.

Данила подозвал пацаненка-приемыша, сироту, которого приютил Барма. Дал берестяное колечко.

— Это тебе, — сказал он. И протянул еще одно. — А это отнеси той, что на стуле сидит. Пусть споет что-нибудь… — Он неопределенно покрутил пальцами в воздухе и, найдя слово, добавил: — Душевное.

Пацан кивнул, сбегал к сцене. Протянул девушке деньгу, сказал что-то. Та хмыкнула, покачала головой так, что мотнулась из стороны в сторону грива тяжелых волос, сказала тихо, но Данила услышал:

— Оставь себе. Так спою. За поминальные песни денег не берут.

Провела рукой по струнам и запела. Голос певицы был приятным, но в то же время в нем чувствовалась спокойная уверенность бывалого воина, не понаслышке знающего, что такое боль и смерть:

Данила знал эту песню. Говорят, ее сложили еще до Последней войны. А еще говорят, что последняя строчка второго куплета менялась неоднократно. Враги-то были разные. А песня — одна на всех. И горе тоже одно на всех. Полной мерой, во все времена…

Диковинный инструмент давно замолчал вместе со своей хозяйкой, окончившей песню. А дружинникам все еще слышался свист стрел, лязг мечей об усиленные железом дубины нео и голос девушки, шепчущей ветру о своей беде.

— Не вернется ее парень, — громко вздохнул Тимоха. — Далеко поди забрался. Убили небось его нео, вместе с ратью вырезали.

Данила перехватил взгляд певицы — словно две молнии цвета неба прилетели со сцены. Тимоха, понятное дело, имел в виду героиню песни. Но, видать, слова дружинника задели в девушке что-то глубоко личное.

Тимохе-то все по барабану, не видит ничего. Упер подбородок в кулак, в одну точку уставился, кручинится под впечатлением песни. Да только, похоже, песен сегодня больше не будет. Девушка порывисто встала со стула, подхватила свой инструмент, собираясь уйти…

Данилу опередил Степан. Старый воин — мудрый воин, причем не только в войне, но и в делах житейских. И со слабым полом у него опыту сильно больше. Данила-то в этих вопросах, положа руку на сердце, недалеко от Тимохи ушел. И старше он всего-то на два года.

— Не уходи, красавица!

Голос дружинника был громким, чистым. Не зря он в десятниках ходил. Таким, наверно, мог быть голос Царь-пушки, вздумай она заговорить. Не захочешь — остановишься.

Девушка невольно обернулась.

— Поминальная песня была чудо как хороша, — продолжал Степан, для солидности поднявшись с лавки и степенно оправляя рукой усы. — Души погибших будут довольны. Уважь теперь живых, спой былину какую-нибудь, коли не спешишь сильно.

Девушка явно колебалась.

— Не откажи, сделай милость, — добавил Степан голосом, в котором мед искусно смешался со сталью, да так, что стали и незаметно — словно меч в бочке сладости утопили. Хоть и не видать его, а он есть. Как такому противиться?

Кивнула красавица и вновь уселась на стул. Провела рукой по струнам, словно погладила. Инструмент промурлыкал что-то невнятное, словно домашняя кысь. Данила наморщил лоб. Как же называлась в старину такая округлая балалайка? Гитарна, что ли? На картинке древней видал такое — сидят мужики у костра, автоматы на коленях держат, а у одного такая вот гитарна в руках. А вокруг деревья мертвые, развалины, скелет мута какого-то неподалеку валяется. Видать, уже после Последней войны ту картинку рисовали…

Девушка тем временем перестала гладить инструмент и внезапно ударила по струнам, прервав Даниловы мысли…

Внезапно Даниле почудилось, что он уже слышал однажды этот голос. Причем не здесь, не в Кремле, где родился и вырос, а где-то очень, очень далеко… Там тоже была пожухлая трава под ногами, деревья, свернутые мутациями в причудливые и жуткие спирали, чудовища, притаившиеся в темноте, жаждущие теплой человеческой крови. Но там на нем не было доспехов, лишь кожаная куртка со вшитыми в нее ненадежными защитными пластинами. И потертый автомат вместо меча. И странного вида коробочка в руке, из которой лилась песня, заполняя собой весь мир — от отравленной земли до тяжелого, свинцового неба: «Каждая птица ищет чистое небо… Каждое небо ждет свои крылья…»

Все это промелькнуло перед глазами Данилы — и пропало, словно мимолетный сон. Причем чужой, заплутавший в мироздании и случайно приснившийся не тому, кому предназначался. Привычная реальность вновь плеснула в глаза Данилы, словно ковш холодной воды спросонья. И здесь, в этой реальности, девушка с очень похожим (а может, все-таки с тем же самым?) голосом пела совсем другое:

Данила зажмурился, тряхнул головой. Надо же, привидится эдакое, причем среди бела дня! Вроде и не пил почти… Надо просто выспаться, отдохнуть, тогда и не будет мерещиться всякое-разное. Вот только доесть по-быстрому что осталось на блюде, песню дослушать и сразу не мешкая надобно дать команду своим выдвигаться обратно в корпус. Посидели, традицию соблюли, перекусили — пора и честь знать.

А девчонка, похоже, сама завелась от разудалой песни. Струны звенели, стонали и плакали над несчастной любовью какого-то купца, которого крепко заарканила неведомая красотка…

Но дослушать песню не получилось.

От сильного удара ногой мощно ударилась об косяк входная дверь. Инструмент прозвенел надрывно, словно в него стрела вонзилась, — и замолчал вместе с хозяйкой. Застыл Барма у стойки. Споткнулась и чуть не упала Глафира, спешащая на кухню с пустым подносом. Разом обернулись дружинники. Обернулись — и тут же их руки сами собой метнулись к поясам… И опустились. Кто знает, что было б сейчас в трактире, кабы оружие не осталось лежать на столах в Кавалерийском корпусе. Потому как никто в Кремле не смел направить оружие на дружинника. Даже и в мыслях не было ни у кого. Да и зачем держать на прицеле наипервейшего защитника крепости?

А в трактир продолжали вбегать автоматчики, сноровисто рассредоточиваясь вдоль стен и с ходу ловя в прорези прицельных планок недоуменные лица дружинников. Были те автоматчики облачены в черные одежды, наподобие монашеских. Глубокие капюшоны, наброшенные на головы, скрывали их лица. Данила отметил, что хоть двигались они легко, как профессиональные воины, а вот оружие держали в руках неумело. Начнись серьезный бой, такие вояки перестреляют и своих, и чужих. И были бы у дружинников в рукавах метательные ножи, то под каждым капюшоном уже торчало б по паре заточенных стальных стержней. Только каким боком все потом обернулось бы, вот вопрос… К тому же вошедшие не стреляли. А почему? Хотели б убить, давно бы убили, безоружных-то…

Вопрос разрешился сам собой.

Через порог неторопливо переступил невзрачный, ничем не примечательный человек. Такая же черная ряса, как и на автоматчиках, лишь капюшон откинут и свободно лежит на плечах. В общем, и правильно. Что одет тот капюшон на голову, что снят, разница небольшая. Все равно такое лицо не запомнишь, даже если очень захочешь. Бесцветные глаза на бесцветном лице, вот и все описание. У трупа и то больше запоминающихся черт.

— Слово и дело! — скучно, но довольно громко произнес вошедший. А может, потому громко получилось, что очень тихо было в трактире. Когда случается странное, непривычное, непонятное, люди обычно застывают на несколько мгновений, осознавая, что ж все-таки произошло. Оттого и случается тишина, которую, наверно, неслучайно называют могильной…

— Может, объяснишься? — нарушил тишину Барма.

Это правильно. Он хозяин, ему и первое слово.

— Именем князя нашего я, подьячий Тайного приказа, уполномочен арестовать преступника и изменника, дружинного разведчика Данилу.

— Не крутовато ли берешь, Савелий? — спокойно поинтересовался Степан, похоже знавший подьячего лично. — С каких это пор боярин Данила, Кремль спасший, стал преступником? Да хоть бы и так. Дружина своих не выдает. Мы все прямо сейчас к князю пойдем и выясним, кто на самом деле в Кремле измену учиняет!

Слово «боярин» Степан выделил голосом. Но на подьячего ни титул Данилы, ни последующая речь Степана ни произвели ни малейшего впечатления.

— В случае сопротивления я имею распоряжение от самого тайного дьяка применить оружие против смутьяна и всех, кто будет препятствовать его аресту, — проговорил Савелий. — Данила идет с нами, а вы все идите после куда желаете. На вас я пока ордера на арест не получал.

После чего подьячий вытащил из-за пазухи листочек бересты, развернул. Что на листочке написано, отсюда не разобрать, но комочек застывшей смолы с орлиной печатью даже в трактирном полумраке Данила успел рассмотреть — зрение у него всегда было отменное.

— Знаешь чего, Савелий, — сказал Тимоха, вольготно разваливаясь на лавке и ставя на нее начищенный сапог, благо места хватало. — Я вот думаю, а не пойти ли тебе, ёшкина кошка, живым лесом да вместе со своей пристяжью? Два десятка дружинных вы все равно не расстреляете, вас наши же кремлевские в лоскуты порвут. А вот мы вам, ежели станет надобность, наваляем по сусалам легко и непринужденно. И автоматы не помогут, которые, кстати, Данила в Кремль и привез…

— Погоди, Тимоха, — сказал Данила, поднимаясь с лавки. И добавил, глядя на подьячего: — Ну коли так, пошли, что ли?

— Это что за дела, боярин? — в голос загалдели дружинники. Многие вскочили с мест, не обращая внимания на автоматы. — Чтоб мы своего товарища отдали каким-то лихоимцам, о которых еще вчера никто и не слышал? Да ни в жисть не бывать этому!

— Остыньте, братцы, — слегка повысил голос Данила. — Дальше красных стен все равно не уведут. А до князя, думаю, все равно дойдет то, что здесь произошло. Ему и решать.

— Что дойдет, то не сумлевайся! Прям сейчас и пойдем к нему! Дружинный люд да по навету под автоматами водить, словно татей ночных, — не бывать такому!

Голоса дружинников набирали силу. Автоматчики слегка попятились, вжимаясь спинами в стены. Здоровенные богатыри в ярости — зрелище не для слабонервных. Вполне возможно, что сейчас автоматы казались людям в балахонах детскими игрушками, едва ли способными остановить ярость профессиональных воинов, с детства приученных как к оружному, так и к рукопашному бою. Еще немного — и у кого-нибудь могут не выдержать нервы. Или опричник на спуск нажмет, или кто из дружинных выкрикнет «гойда!» и метнет вилку или тяжелую кружку в голову ближайшего автоматчика.

Данила не стал ждать такой развязки, одним махом перепрыгнул через лавку и быстрым шагом направился к подьячему. Тот едва заметно кивнул головой, развернулся и, возможно, излишне поспешно для столь высокого чина выскочил за дверь. Следом за ним, наклонив голову, чтоб не задеть макушкой верхний косяк, вышел наружу Данила. Сзади него послышался поспешный топот — то опричники, не опуская автоматов, покидали трактир, пятясь задом наперед, словно большие мутировавшие раки.

Так они и прошли по улице меж Арсеналом и Кремлевским дворцом, ощетинясь стволами во все стороны.

Данила усмехнулся про себя. Новые времена, новые порядки. И люди новые, появившиеся словно из ниоткуда и напялившие на себя рясы, скрывавшие фигуры, лица и намерения. Хотя нет, намерения-то очевидны. Ведут его сейчас к зданию Сената, а кто не знает о тамошних подвалах? О которых, кстати, никто точно ничего и не ведает, только слухи одни. И что там творится сейчас — неизвестно.

«Вот, похоже, и узнаем лично в скором времени, — горько подумал Данила. — Н-да, не для того я вез сюда автоматы. Думал, кремлевские от нео обороняться будут. А оказалось, что от своих же дружинников…»

Пройти оставалось немного. Лишь рощу живых деревьев миновать, за которыми возвышались купола Храма Двенадцати Апостолов. Два места было опасных внутри Кремля — Тайницкий сад и вот эта роща, которую не вырубили, чтоб за топливом зимой до Тайницкого сада далеко не топать, если у кого вдруг дрова закончились. Удобно — неприкосновенный запас прямо посреди Кремля. Только запас получился поагрессивнее, чем деревья в Тайницком саду. Может, потому, что маленький всегда бойчее большого да сильного за жизнь цепляется. Короче, рубить ветки в роще ходили самые ловкие и сильные мужики, причем обязательно вдвоем. Зазеваешься, захватит гибкая ветвь руку, притянет к себе дерево, нащупает шею присосками-паразитами и медленно, минут за десять, высосет всю кровушку. Потому так и работали — один рубит ветки, а второй стоит наготове с топором, следит, чтоб дровосека дерево не поймало.

В общем, почти прошли конвоиры с Данилой мимо рощи, по привычке опасливо косясь на кривые стволы и медленно шевелящиеся толстые корни, словно змеи, наполовину высунувшиеся из земли и высматривающие добычу. Вдруг один из опричников подал голос:

— Гляньте-ка! Вот чудо-то невиданное!!!

Меж стволами деревьев неторопливой походкой шел старец. Высокий, борода до пояса. В сухой, но еще сильной руке зажат посох, богато украшенный золотом и каменьями. Была на старце простая одежда примерно того же кроя, что и на опричниках, только снежно-белая, без единого пятнышка. Данила ясно видел, как хищные ветви деревьев тянулись к человеку, но буквально в вершке от головы старика резко останавливали движение, словно наткнувшись на невидимую преграду.

Тому же, казалось, и дела не было до плотоядной растительности. Он просто шел там, где ему было удобно, по кратчайшей дороге меж Храмом и тем местом, куда он наметил добраться.

Заметив старика, подьячий невольно ускорил шаг. За ним, оторвавшись от созерцания белой фигуры, заспешили и опричники, подталкивая Данилу стволами в спину.

Но не тут-то было.

— А ну погоди, Савелий.

Голос старика был негромким. Тихо он сказал, ан все услышали. И остановились — кроме подьячего.

— Да ты, никак, бежать от меня вздумал? Грехи подгоняют? Или совесть нечистая?

Подьячий, успевший оторваться от своих опричников шагов на десять, наконец, остановился. Повернулся на голос.

— Извини, отец Филарет, не заметил тебя. Задумался малость.

— Поди, все о службе думы твои? — участливо поинтересовался старец.

— О ней, отче.

Слегка потерявшийся голос подьячего вновь обрел твердость. И глаза он поднял на старца по-прежнему бесцветные, безразличные. Хотя за мгновение до этого показалось Даниле, что мелькнуло в них что-то похожее то ли на смятение, то ли на страх малолетнего пацана, пойманного в клети за банкой варенья. Правда, могло и показаться. Не из тех подьячий, кого можно напугать, не гляди, что ростом да статью не вышел. Ему и то и другое его опричники с лихвой заменяют.

— И что ж это за служба такая, героев и защитников Кремля под автоматами водить? — поинтересовался Филарет.

— Был герой, да весь вышел, — криво усмехнулся подьячий. — Да и был ли — то еще вопрос. Дважды в плену у нео побывал и при этом живой остался. Странно? Весьма. Воеводу убил. Хоть и на Божьем суде, а всё ж без должного следствия, что подозрительно тоже. Танк пригнал с оружием. Хорошо. А может, это все для того, чтобы вновь втереться в доверие? Крепость Бутырскую на северо-западе захватил, но при этом с нео сдружился. То есть с врагами лютыми. И другие нелюди, шам с кио, у него в друзьях закадычных. Сегодня вновь оружие привез с рынка, но при этом люди видели, как он с книжником Бориславом об чем-то шептался. Книжник же — в розыске по подозрению в измене. Намедни тот Борислав при побеге из застенка двоих опричников тяжко ранил, что само собой его измену доказывает. А кто с ворогом водится, тот сам ворог и есть. И наконец сегодня этот Данила избил чуть не до смертоубийства опричного десятника Федора Орясу. Мало, чтоб дознание провести по всем правилам?

— Мало, — степенно кивнул Филарет. — И знаешь почему?

— Почему? — прищурился подьячий.

— Потому, что у тебя лишь слова да домыслы, которыми любого человека можно как на постамент водрузить наподобие Царь-колокола, так и в землю вогнать по самую макушку. А у Данилы — дела. И результаты его дел сейчас в руках у твоих людей. И на стенах Кремля заряженные стоят они же. И танк у ворот на крайний случай заслуга того самого Данилы. А теперь вопрос: где ты сам был, подьячий, когда сегодня нео на стены лезли? Что-то не видал я тебя там.

— На княжьей службе был, — прошипел Савелий — и куда напускное спокойствие делось. — А ты, отче, никак стены оборонял?

— Оборонял, — прогудело из-под капюшона одного из опричников. — Отец Филарет со старинным штуцером на колокольне Спасской башни сидел и нео отстреливал. Я сам видел…

— Молчать, — прошипел подьячий. — Плетьми запорю…

— Меня? Запорешь? — раздалось из-под капюшона. — Да пошел ты!

Опричник швырнул автомат на землю, повернулся и пошел в сторону Большого дворца, то есть совсем в другую сторону от мрачного и величественного здания Сената. Остальные конвоиры нерешительно переминались на месте. Некоторые уже опустили автоматы стволами в землю…

Рука подьячего нырнула за пазуху. И вынырнула обратно, но уже с зажатым в ней пистолетом Ярыгина.

— Стоять!

Ствол пистолета был направлен в спину уходящему, палец Савелия плясал на спуске. Что ж, нервный срыв бывает у каждого, выходит, даже и у таких, как подьячий, случается. И главное при этом, чтоб никто не пострадал, придавленный чужими амбициями, рухнувшими в одночасье.

Данила качнулся было вперед, но его опередил отец Филарет, неожиданно быстро и сноровисто рубанувший своим посохом по вооруженной руке.

Пистолет упал на землю рядом с автоматом. Подьячий охнул, хватаясь за ушибленное, а может и сломанное, запястье.

— Ответишь, отче, — прошипел он, с ненавистью глядя на старика.

— Отвечу, — кивнул Филарет. — Перед Богом. За все. В свое время. А пока пошли, Данила, есть у меня для тебя одно дело, которое действительно Кремлю надобно.

Луч восходящего солнца все-таки пробился сквозь плотные заросли вьюна и коснулся единственного века на лбу спящего мутанта. Тот недовольно заворчал во сне и попытался перевернуться на другой бок. Попытка почти увенчалась успехом, но что-то твердое больно впилось в бок.

Глазные щупальца, безвольно свисающие книзу из слепых глазниц, рефлекторно дернулись. Одно из них довольно чувствительно хлопнуло по щеке — и спящий окончательно проснулся.

— Твою мать! — с чувством произнес Фыф, вытаскивая из-под себя раритет — пустую стеклянную бутылку с выцветшей, пожелтевшей от времени этикеткой, на которой еще можно было разобрать буквы «Водка пшеничная».

— Офигенное, твою мать, утро! — добавил шам, взял бутылку за горлышко, но тут же передумал швырять ее об стену, как планировал только что. Как-никак, антиквариат, а чудом сохранившиеся предметы старины шам уважал. К спиртному Фыф всегда был неравнодушен, а вот страсть ко всякому древнему старью обнаружилась у него недавно, как и удивительная способность управлять ростом растений. Вот, например, из побегов вьюна всего за четыре часа занавески на окне вырастил, чтоб свет в глаза по утрам не бил. Правда, Настя говорит, что пьянство, собирательство древностей и увлечение ботаникой случаются исключительно от безделья. Но на то ж она и баба, чтоб ворчать и мужику почем зря мозги пылесосить. Функция у них такая, природой заложенная вместе с инстинктом детишек рожать и сиськами их кормить, причем даже если те детишки уже давно выросли и нуждаются не в грудном молоке, а в опохмелке по утрам после бурно проведенной ночи.

Ворча и потирая отдавленный бок, Фыф слез с жестких стальных нар, оставшихся в Бутырском замке с незапамятных времен. Мрачное место, честно говоря, этот замок. Длинные коридоры, темные, сырые камеры, из которых за столько лет так до конца и не выветрились как въевшийся в стены запах человеческого пота, так и тягостные эманации тоски тех людей, что годами сидели в этих камерах. Не захочешь — запьешь с горя. Тем более что спиртного было в избытке…

После того как Снайпер отдал замок своим друзьям-нео, Ррау и Гроку, два клана нео — Рарги и Крагги — объединились в один. Новый клан назвали Раррами. Правда, Ррау сразу же ушел вместе со своей потерявшей разум сестрой на поиски лекарства для нее. Потому главой клана стал Грок, весьма добродушный для нео обезьян, правда порой подверженный вспышкам неконтролируемого гнева.[4] Например, он здорово взбесился, когда значительная часть клана, несогласная с тем, что с людьми можно дружить и прокручивать общие дела, откололась и потащилась куда-то в направлении Кремля. Не исключено, что на очередной штурм, о чем много гундосил заводила-раскольник, раздобывший себе где-то вместо шлема пустой череп «Раптора».

Грок поорал-поорал, побил себя в грудь кулачищем, посмотрел в преданные глаза притихшей от страха оставшейся части электората, плюнул в сердцах и, завернувшись в старинную плащ-накидку, с горя завалился спать прямо на земле.

В общем, замок превратился в обезьяний лагерь. Жрать кормовых Фыф запретил строго-настрого — как-никак, с их помощью они отстояли Бутырку от нашествия руконогов. Потому нео охотились в развалинах на хоммутов, рукокрылов и лысых ежей, коих возле замка водилось во множестве. Отоспавшийся Грок упросил Фыфа и Настю остаться в замке хотя бы на несколько дней, обещая обильную кормежку и самые лучшие камеры для полноценного отдыха. Не без корыстного интереса, конечно. Похоже, Грок опасался, что раскольники вернутся с подкреплением. Как-никак, Бутырка не Кремль, и взять ее будет значительно проще. И про способности Насти, и про то, как шам один силой мысли управлял двумя десятками кормовых в бою с руконогами, обезьяний вожак как-то прознал, проникся и решил по возможности подольше удержать таких славных бойцов в замке. Так, чисто на всякий случай.

Настя с Фыфом особо и не противились. По большому счету, изгнанникам своих народов идти было особо и некуда. А тут почет, уважение (неважно, что от обезьян, все равно греет душу) и жратва от пуза. Что еще нужно? Вот только скучно…

Настя-то нашла себе занятие. На заднем дворе тюремного замка оборудовала нечто вроде полигона и целыми днями упражнялась в метании копий, заточек, камней, дротиков. Пращу себе сделала, копьеметалку соорудила. На вопрос «на фига оно тебе надо?» пояснила, что времена нынче тяжелые, патронов нет, а когда есть, то они быстро кончаются, потому надо совершенствовать первобытные навыки. Фыф проворчал, что при ее уже имеющихся талантах подобная тяга к самосовершенствованию проявляется исключительно от безделья. Что, кстати, вредная кио незамедлительно ему вернула, увидев шевелящиеся занавески на окнах шамьей камеры. Н-да…

Метать железные палки в соломенные чучела Фыфу было неинтересно. У Насти это всяко лучше получалось, а ударить глазными щупальцами в грязь перед кио не хотелось. К тому же если надо кого замочить, то сделать это можно и без грубой силы, просто и элегантно. Есть способы…

Но мочить было некого. И делать — нечего. Дисциплинированные нео исправно несли караул на стенах, днем и ночью ревя с башен и стен свое «Не надоело?». Кормежка была однообразной (мясо с мясом и мясо на десерт плюс два раза раз в неделю какие-то горькие корешки, чтоб зубы от цинги не выпадали), но сытной. Спи сколько хочешь, делай что хочешь, только из замка не уходи, пожалуйста, дорогой, Грок сильно обидится. Так вежливо пояснили Фыфу часовые у ворот, когда он вознамерился прогуляться в окрестностях замка. Можно было, конечно, тем часовым ментально мозги запудрить, но Фыф не стал этого делать. Если живешь на всем готовом в доме отдыха, зачем прессовать обслуживающий персонал, который искренне заботится о том, чтобы тебе было хорошо?

В общем, со скуки принялся Фыф обследовать стены и подвалы замка. Конечно, не обстукивать старинную кладку, а просто мысленно сканировать, сидя на месте в позе древнего буддистского монаха. Например, недавно таким макаром шам древний клад с золотом и кремневыми ружьями отыскал. Все на пользу пошло. Данила с подачи Снайпера золото на какой-то рынок отвез, где обменял его на пушки для Кремля и мечи со стрелами для бутырских нео. Два дня назад заехал на обратном пути, завез обещанное оружие. Так что теперь обезьяны гордо шастали по стенам, вооруженные до зубов, с кремневыми ружьями на плечах и с мечами у пояса, все как у людей. Некоторые под такое дело даже нечто вроде штанов себе скроили и напялили, прикрыв волосатые задницы. Явно косили под Грока, который теперь кроме как в хэбэ и с пулеметом на плече перед подчиненными не появлялся. Нео завистливо шептались, что вожак прибарахлился козырными шмотками и оружием где-то на северо-западных складах, мол, вот бы и нам… Правда, Грок утверждал, что мечтать не вредно и что там, где он все это взял, больше нету и не будет. Но подчиненные верили слабо…

А Фыф между тем методично сканировал замок на предмет отыскания всяких интересностей. Работа, кстати, не из легких. Стены-то старинной кладки, когда кирпича не жалели, клали от души. Правда, такого изобилия, как в первый раз, не попадалось. Небольшой тайник с екатерининскими деньгами в стене обнаружился. Правда, схрон оказался не с золотом, а с бумажными купюрами, покрытыми толстым слоем плесени. То, что это бывшие деньги, удалось понять, лишь просмотрев все заплесневелые слои до самой середины. Но свернутые в плотный рулон уцелевшие банкноты все равно ни на что не годились. Гнилые по краям, трухлявые в середине, ткни — и развалятся в мокрую пыль. Фыф даже вскрывать тайник не стал.

Зато с удовольствием вскрыл второй, в полу первого этажа.

Бес его знает, кто сидел в том помещении — то ли охрана тюрьмы, то ли особо привилегированные заключенные, но из-под тяжелой, плотно подогнанной крышки мини-погреба, искусно замаскированного кафельной плиткой, Фыф извлек четыре ящика водки. Сами ящики, понятно, давно превратились в кучу трухи, но стеклянные, плотно закупоренные бутылки, разлитые в далеком двадцатом веке, сохранились идеально. Странно, что тайник так и не тронули до самой Последней войны. Правда, вполне может быть, что старый персонал уволили или посадили за что-нибудь еще при Советском Союзе, а новый просто не знал про секрет.

— Водку явно не ключница делала, — удовлетворенно произнес шам, прямо на месте опорожнив старинную пол-литру.

Спиртное шамы всегда уважали. У себя на Острове частенько гнали самогон, усиливающий ментальные способности чуть ли не вдвое. Но на этом волшебные свойства алкоголя заканчивались, а вот последствия заквасов были самими что ни на есть человеческими. И череп ломило по утрам, и сушняк присутствовал, и со страшной силой тянуло на опохмел… Но разве могут такие мелочи испугать настоящего воина?

— Искусство требует жертв! — решительно произнес Фыф, швырнув в угол стеклянный раритет, после чего перетащил все бутылки в свою камеру на втором этаже. Что, кстати, Настя решительно не одобрила, после того как увидала шама на следующий день с жесточайшего бодуна.

— Ты это чего? — опешила кио, увидев набрякшие мешки под глазными щупальцами и мутный взгляд мутанта.

— Бдил, — коротко отбрехался шам. Но, подумав, добавил с усилием: — За кормовыми.

— Вижу, — задумчиво протянула Настя. — И, похоже, перебдел. Или недобдел. Кстати, сейчас надо бы тебе бднуть сто грамм, чтоб в себя прийти, и на будущее заканчивать с эдакими ночными бдениями.

— Поучи меня, женщина, — проворчал шам, про себя отметив, что кио его хамство понравилось. Аж щеки порозовели от удовольствия. Странно. Похоже, Насте понравилась идея считать себя не боевой машиной, а обычной бабой, которая — ну подумаешь! — всего-то и отличается от хомо улучшенной реакцией, танталовым скелетом и двумя милыми способностями: протыкать чужие организмы штыками, спрятанными в предплечьях, либо поджаривать их огненной струей, изрыгаемой из милого ротика с пухлыми губами. Называется, выбирайте из двух зол меньшее. М-да…

— И поучу, если это для твоей же пользы, — неожиданно мягко произнесла кио.

Фыф задумчиво посмотрел на нее.

— Насть, а ты коня, то есть фенакодуса на скаку остановить сможешь?

Кио пожала плечами, не подозревая подвоха.

— Да не вопрос. Ладонью в ноздри и…

— Я понял. А в горящую избу войдешь?

— Понятно, — проворчала Настя. — Тоже скачал с «ОКНа»[5] старинный фольклор? Кстати, «и шаму башку оторвет» вместо избы к сегодняшнему моменту лучше подходит. Пожалей себя, алкаш несчастный, от тебя ж перегаром несет, хоть закусывай.

И ушла на полигон метать свои железяки. А Фыф пошел за новой бутылкой. Надо ж, в конце концов, настоящему воину расслабиться хоть когда-нибудь…

Но сегодняшнее пробуждение было по-настоящему хреновым. Болело все тело, словно по нему толпа нео дубинами молотила. Даже глазные щупальца ныли и тянули голову книзу.

Фыф доплелся до окна, отодвинул живые шторы, глотнул свежего воздуха, поймал руками вдруг поплывший в сторону подоконник… и понял, что все, пора завязывать. Бросив напоследок тоскливый взгляд на полтора десятка полных бутылок, выстроившихся в ряд под стальными нарами, шам покинул свою камеру и, пошатываясь, спустился в тюремный двор.

Пара вооруженных нео, проходящих мимо, посмотрели на маленького шама с искренним сочувствием. Новые люди тоже могли при случае вылакать неслабое количество бормотухи, которую их племя варило из корней горюн-травы. Правда, Грок строго-настрого запретил подчиненным квасить на посту. А тем, кто не на посту, дозволил принимать внутрь не больше кружки в день для расслабления организма.

— Огненная вода кончилась? — участливо поинтересовался один из нео.

— Здоровье кончилось, — честно признался Фыф.

— Это плохо, — покачал головой второй «новый». — Здоровье пропьешь — удачу пропьешь.

И оба пошли дальше, беседуя о влиянии огненной воды на вкус печени убитого врага.

— Философы, блин, — прошептал Фыф, направляясь к колодцу, вырытому прямо посреди двора.

После ведра ледяной воды, вылитого на лысую голову, стало немного легче. После второго — лучше намного, правда, шам промерз до трясучки.

— В-все, — твердо произнес он, постукивая зубами. — С-слово шама. С с-сегодняшнего дня, даже если с-спир-товой родник найду…

— Трревога! — раздался громовой рев караульного нео с Часовой башни.

— Тррревога!! Тррррревога!!! — эхом разнесся клич по стенам и башням, подхваченный десятком луженых глоток охранников-нео.

И сразу все вокруг Фыфа пришло в движение. Словно из-под земли откуда-то во дворе появилось множество нео. Некоторые деловые, сосредоточенные и при оружии, но большинство с бестолково вылупленными глазами — кто спросонья, кто просто от неожиданности.

Правда, сосредоточенные довольно быстро навели порядок ревом, пинками и зуботычинами. Глаза инструктируемых подобным образом сородичей сразу же приняли осмысленное выражение. Потирая ушибленные места, они вихрем помчались выполнять указания десятников Грока. То, что деловые нео есть не кто иные, как младшие начальники лохматого воинства, Фыф узнал незамедлительно.

— Десятники!!! — проревел Грок, появившись из главного тюремного корпуса, естественно, во всей красе — при полной форме одежды и пулемете ДШК образца тысяча девятьсот тридцать восьмого года, болтающемся за спиной на брезентовом ремне стволом вниз, словно обычный автомат. — Перррвый, вторрой и трретий десяток на восточную стену, четверртый и пятый — на южную! Шестой в резеррве, ждать команды! Ясно?

— Так точно! — проревели сосредоточенные, и Фыф подивился от души. Оказывается, пока шам был в запое, простоватый с виду Грок сумел наладить среди младшего командного состава вполне воинскую дисциплину. А что рядовые первые тридцать секунд с бешеными глазами навыкате носились, так это нормально. Они почти во всех армиях мира так носятся по сигналу реальной боевой тревоги.

Внезапно суровый взгляд Грока пересекся с мутноватым шама.

— Фыф! — рявкнул лохматый вожак нового клана. — Своими коррмовыми командовать сможешь?

Вопрос был, что называется, по существу. Потому как если «не можешь», то габаритным сумоистам кирдык по-любому. Не неизвестные враги сожрут в случае удачного штурма, так защитники Бутырки схомячат на раз-два-три — тем более что это их законная, специально выращенная пища. К тому же не оправдавший надежд шам тоже может запросто стать десертом вместе с аппетитной Настей — против семидесяти нео никакие суперспособности не помогут.

В общем, Фыф кивнул, особо не раздумывая, — выбора все равно не было.

— Тогда отпррравляй их на стены, порровну на восточную и южную! Пусть готовят копья и камни! — бросил Грок через плечо уже на бегу. Как и подобало истинному вождю, лохматый пулеметчик уже бежал к лестницам-всходам, ведущим на стену.

— А что случилось-то? — запоздало крикнул ему в спину Фыф. Но Гроку уже было не до него — громадными прыжками вождь несся по лестнице на стену. Правда, ответ на свой вопрос Фыф получил.

— Крарги у стен, — проревел ему чуть не на ухо пробегавший мимо десятник.

— Крарги? — пробормотал Фыф, пытаясь вспомнить, что ему известно о клановой специфике обезьяноподобных человекообразных, обитающих в пределах Садового кольца. Так, Рренгу, предводителю Раргов, в честном поединке снес башку Ррау. А Крагга, предводителя одноименного клана, пристрелил Снайпер, как гласит местная легенда, послав пулю через какое-то полумифическое Зеркало Миров.

После этих двух знаменательных событий два осиротевших клана объединились под предводительством Грока. Новый клан получил название Рарры, что на языке нео означает «непобедимые». А Крарги… судя по названию, скорее всего это те самые раскольники, не согласившиеся вступить в новый клан. Наверняка их вожак с черепом «Раптора» на башке вообразил себя вождем нового клана и для начала придумал название, общее для обоих старых кланов, а также решил захватить удобную базу, которая, кстати, совсем недавно полностью принадлежала Раргам.

Фыф не ошибся. Даже в своем разобранном состоянии ему не составило труда с середины площади ментально посмотреть прямо через стены Бутырки на то, что творилось снаружи.

А творилось там следующее.

Возле восточной стены тюремного замка колыхалась толпа нео, с виду абсолютно неотличимых от тех, что сейчас бежали на стены. Разве что оружие поплоше — традиционные дубины, копья и луки против мечей, десятка кремневых ружей, пулемета Грока и пары автоматов, прихваченных с БТРа северо-западных маркитантов. Сам БТР тогда Данила с Шерстяным отогнали в Кремль, и сейчас Фыф явственно слышал очень четкую мысль, несущуюся из головы Грока: «Почему я тогда так легко расстался с бронемашиной? Как бы она сейчас пригодилась!»

«Ясно дело, почему расстался, — про себя хмыкнул Фыф. — Это ты сейчас освоился, а тогда еще все под вопросом было, кому в вожаках ходить, тебе или Ррау. К тому же Снайпер точно не оставил бы лохматым такой козырь, как БТР, набитый оружием и боеприпасами».[6]

Но сейчас дела давно минувших дней отошли на десятый план. А на первом — вот оно, полюбуйтесь — оказалась толпа агрессивно настроенных нео под предводительством очередного обезьяна со стальным черепом на башке. Можно было предположить, что предыдущему хозяину столь экзотического шлема крупно не повезло. В лобовой части черепа зияла дыра, которая обычно образуется при попадании в легкобронированную цель крупнокалиберной бронебойной пули с вольфрамовым сердечником.

Впрочем, нынешнего владельца черепа не смущала ни дыра, ни толстый слой запекшейся крови, которым был измазан низ «шлема». Скорее всего, новый вожак нео специально не смыл бурую корку, чтоб жути нагнать как на противника, так и на подчиненных.

То, что вожак свежеиспеченный и самозваный, Фыф понял сразу. Мозг нео немного примитивнее человеческого и словно создан для того, чтобы читать мысли в лохматой башке словно в раскрытой книге.

«Забавно, — снова хмыкнул Фыф. — Ззарги, Рарги и Крагги, не вставшие под руку Грока, объединились и поперли на Кремль, ослабленный предыдущими штурмами и уходом части дружины. Почти достигли успеха, но в эндшпиле получили по ушам. Экстренно свалили, однако, одумавшись, решили попробовать взять приз поменьше, у которого охрана послабже. Этот же, с черепом, сто процентов из Раргов. Вспомнил о родовом замке своего племени, воодушевил побитых нео и потащил их за собой. А ведь у них есть все шансы. Худо-бедно в этой толпе голов семьсот наберется. Нас же вдесятеро меньше…»

— Грок, ты можешь уйти! И свой сброд забрать! Тогда мы не убьем никого и не съедим никого. Если не уйдешь, крепость возьмем, убьем всех и съедим всех!

Голос вожака осаждающих был глухим, угрожающим, с перекатами. Вероятно, шлем давал такой эффект, словно лохматый орал в кувшин с отбитым донышком. Понятно почему косматые кандидаты в Черные Властелины таскают на башке эту тяжеленную покоцанную хрень. Внешний эффект плюс звуковой равно почти живое божество в глазах примитивных нео.

Однако на Грока, видавшего чудеса и покруче, рев вожака Краргов особого впечатления не произвел.

— Не подавишься? — поинтересовался он со стены, недвусмысленно качнув стволом ДШК.

Вождь Краргов расхохотался зычно, раскатисто, благо акустика «шлема» позволяла.

— В твоем огненном ружье почти нет железных стрел. У твоего сброда ружья слабее и их мало. А мои воины уже строят лестницы и машину, которая за одну ночь превратит замок в большой костер. Сдавайся, Грок, или я с восходом солнца съем твою хорошо прожаренную печень!

Фыф напряг внутреннее зрение. Действительно, позади толпы человекообразных несколько шустрых нео сколачивали штурмовые лестницы, а пяток волосатых плотников довольно ловко собирали примитивный требучет, напоминающий колодезный журавль. Принцип действия осадной машины прост и безыскусен. Десяток нео, стоя спиной к замку, одновременно дергают за веревки, привязанные к одному концу длинной жерди. «Журавль» срабатывает, и большая праща, привязанная к другому концу жерди, силой инерции мечет через стену Бутырки сосуды с горючей смесью. Десяток на скорую руку слепленных горшков уже стоял неподалеку от места стройки. Что в них — вопрос, но ясно одно: вряд ли для устрашения осажденных понаставили их нео.

Видно, что обезьяны где-то подковались в осадном деле. И хотя вряд ли от нескольких сосудов с горючкой их довольно обширный замок станет «большим костром», но все равно приятного мало. Нео могут полезть на стены в любой момент, а это значит, что небольшому гарнизону крепости придется быть постоянно наготове. К тому же еды в крепости кот наплакал. Лохматый гарнизон Бутырки привык каждый день ходить на охоту за стены, запасов нео не делали, да и не умели, наверно… И еще в одном прав железноголовый вожак: патронов у Грока всего-навсего одна лента… Почему не взял больше с БТРа? Непонятно. Может, думал, что не пригодится, что один вид жутковатого пулемета заставит потенциальных врагов улепетывать, сверкая пятками…

Короче, так или иначе, угрозы вожака Краргов имели под собой почву. Фыф прикинул: день осады — и гарнизон Грока начнет жрать кормовых, аппетит у нео всегда отменный. На второй день осажденные схомячат наименее ценных членов экипажа. Не факт, что в их число попадет шам, которого пока что лохматые немного побаивались. Но ведь может статься, что настанет и третий день осады…

Внезапно Фыф увидел, как из-за широких спин осаждающих высунулся нео — лысоватый, довольно тощий по сравнению с соплеменниками. В лапах плешивый обезьян держал натянутый лук — оружие, которым габаритные Новые люди пользовались довольно редко, предпочитая тяжелые дубины и длинные копья.

Фыф ясно видел: тощий целился прямо в сердце Грока. И закричать, предупредить времени не было — лучник уже разжал пальцы, и тетива соскользнула с желтоватых когтей…

Сородичей Фыфа иногда называют Повелителями Туманов. Действительно, младшие шамы способны мгновенно испарить утреннюю росу, выпавшую на траву, либо несколько луж, образовавшихся после дождя, и создать из пара кратковременную туманную завесу. Средний шам, обладающий двумя глазами, способен на большее. Он может, выгнав влагу из травы, сырой земли и деревьев, повесить туман, способный скрыть целое войско. Про способности старшего шама никто ничего толком не знал, даже его соплеменники. Но поговаривали, что трехглазый может запросто испарить целое озеро, перенести образовавшийся туман в другое место и там, вновь превратив туман в воду, смыть гигантской волной целую армию. Фыф подобные байки считал брехней, но при этом не сомневался, что вождь его племени способен очень на многое…

Сам Фыф был младшим шамом, адекватно оценивающим свои способности и знающим, что чудес не бывает. Но сейчас стрела летела прямо в сердце Гроку, а это значило только одно. Через несколько минут после того, как вождь осажденных упадет на землю бездыханным, никто не поднимет его пулемет и не займет его место. И не потому, что остальные нео не умели пользоваться оружием хомо. Просто смерть вождя — это всегда шок, пусть даже кратковременный… дающий вполне достаточно времени осаждающим для того, чтобы ринуться на стены и сбросить с них редкую цепочку защитников замка.

Фыф не мог отклонить полет стрелы. Он ничего не мог сделать, только смотреть на тяжелый наконечник грубой ковки, рассекающий упругий воздух, на тростниковое древко и на примотанное к нему сухожилиями оперение из вороньих перьев. Возможно, средний шам мог попытаться, но не он, не Фыф, которому по рождению никогда не суждено достичь второго уровня…

Маленький шам чувствовал, что его трясет, словно в лихорадке… Что из глубин его души поднимается что-то темное, страшное, слишком мощное для того, чтобы его присутствие выдержало неистово колотящееся сердце Фыфа… Время остановило свой бег… Остались только стрела, видимая слишком четко для ментального зрения, и всепоглощающая Сила, растворившая в себе не только Фыфа, но и весь окружающий мир…

Шам пришел в себя от боли в руке… И сразу все встало на свои места. Больше не было ни странного и жуткого видения, ни стрелы, повисшей в воздухе, ни лысого лучника с растерянной мордой — последнее, что промелькнуло в сознании Фыфа перед тем, как все кончилось. Был только внутренний двор старой тюрьмы, по которому все так же носились вооруженные нео, колодец, возле которого безвольным мешком валялся шам, грохот боя, несущийся со стены крепости, и боль в локте, которым Фыф приложился об торчащий из земли обломок кирпича. А еще было очень холодно, несмотря на теплый летний вечер. Холодно изнутри. Причем настолько холодно, что шам понял — еще немного, и от этого холода остановится его сердце, слишком уставшее от непосильной работы.

На его лицо упала тень.

— Хватит валяться. Пей.

Фыф с усилием поднял голову.

Над ним стояла Настя и протягивала ему поллитровку с выцветшей этикеткой, на которой было написано «Водка пшеничная».

— Пей, — повторила кио. — Я была на стене и все видела. Ведь это ты испарил всю воду из древка и перьев, превратив их в труху. Стрела рассыпалась в воздухе. Грок ни черта не понял, что произошло, но сообразил, что его пытались подло грохнуть во время переговоров. И отдал приказ стрелять. Сейчас обезьяны увлеченно мочат друг друга, им пока не до нас, но с минуты на минуту могут понадобиться твои кормовые. Так что пей давай, а то помрешь от перенапряжения. Я кое-что знаю о шамах и до сих пор не пойму, как тебе это удалось.

— Н-не знаю, — выдавил из себя Фыф, косясь на приближающееся горлышко откупоренной бутылки. А ведь он только что дал зарок…

— Не выпьешь — сдохнешь, принципиальный ты наш, — строго проговорила Настя. Сейчас она стояла на одном колене, держа голову шама одной рукой, а второй поднося бутылку к его бледным губам. — Хлебай давай.

И Фыф хлебнул.

Огненная жидкость обожгла горло, почти мгновенно растопила лед внутри тела, ударила в голову.

«А ведь потом опять хреново будет, — с тоской подумал Фыф. И тут же себя одернул: — Ты сначала доживи до этого „потом“, тогда и стонать будешь, что нарушил Слово шама».

Настя отбросила в сторону пустую бутылку. Древняя стеклотара ударилась о кирпичную стену тюремного корпуса и с жалобным «дзинь!» разбилась.

«Вот ведь как бывает, — совершенно не к месту подумал Фыф. — Двести лет прожила бутылка своей стеклянной жизнью, а тут одно движение — и „дзинь!“».

— Здоров ты пить, одноглазый, — проговорила Настя, протягивая мутанту кусок вяленого мяса. — Ты хоть закусывай, а то сопьешься на фиг.

— Я привык занюхивать, — с усилием усмехнулся Фыф, поведя носом в сторону роскошного бюста Насти, на который даже нео заглядывались порой. — Пузырь поди у меня из-под шконки сперла, Афина Паллада?

— Пошлый ты, Фыф, до тошноты, — вздохнула кио. — Встать сможешь?

— Попробую, — буркнул шам, поднимаясь на ноги. Его слегка вело в сторону и от пережитого, и от принятого на грудь, но он справился. — Еще повоюем.

— Это хорошо, — кивнула Настя. — Давай поднимай своих, пока их нео по привычке не сожрали. А я на южную стену, похоже, там беда. Ох, мать твою!..

На южной стене и правда было неладно. Отряд нео голов в двадцать умудрился, скрываясь за деревьями и мусором, подобраться слишком близко к менее охраняемой стене и совершить прорыв. Три лестницы одновременно на стену, скоростной подъем, пока защитники не опомнились, — и жесточайшая резня с ревом и визгом, деморализующим противника.

Все это Фыф мгновенно прочитал в голове самого здорового нео, крушившего собратьев по породе тяжеленным топором грубой ковки. Как лохматые бойцы различали, кто свой, а кто чужой, — оставалось загадкой. Тем не менее два десятка нападающих при практически равном соотношении сил в считаные минуты умудрились сократить численность защитников стены вдвое. Оставшиеся в живых нео оборонялись яростно, понимая, что в случае поражения пощады не будет. Но отряд диверсантов, наверно, специально подобрали из наиболее мощных Краргов, которым только небольшая ширина стены мешала живой лавиной подмять под себя оставшихся защитников.

«Кормовые!!!»

Если б можно было озвучить мысль, то ментальный призыв Фыфа прозвучал бы как рев самого большого нео, усиленный корабельным рупором, — и на него немедленно откликнулись существа, которых нео презрительно называли «кормовыми»…

Фыф помнил рассказы отца об устройстве мира. Много десятилетий назад, с тех пор как после Последней войны начались генетические мутации, люди разделились. Большие и сильные начали покрываться шерстью и создавать кланы, подчиняя при этом тех, кто слабее. Слабые, но умные сумели сбежать на Остров, где под влиянием излучений стали шамами. Большие, сильные и самые многочисленные через несколько поколений превратились в нео. А слабые и не очень умные стали сначала слугами, а потом рабами, домашним скотом, который Новые люди использовали не только в качестве грубой рабочей силы, но и как источник доступной пищи, когда не особо везло с охотой и собирательством.

Совсем недавно, когда руконоги лезли на стены Бутырки, Фыф обнаружил, что кормовыми очень легко управлять. Массивные, неповоротливые, с виду похожие на борцов сумо кормовые оказались отличными солдатами без страха и упрека. Инстинкт самосохранения начисто отсутствовал у этих существ, которых с рождения приучали к тому, что их судьба работать, есть, спать… и однажды быть съеденными. Причем в пищу они употребляли в основном то, что оставалось от хозяев, — в том числе и фрагменты тел своих бывших соплеменников, которые не сожрали нео.

В общем, это были просто послушные живые куклы. Фыф без труда контролировал неслабый отряд кормовых, которые как заведенные мочили руконогов заточенными под копья прутьями арматуры. Правда, и сами полегли чуть ли не все при том штурме. Но дюжина выжила. И сейчас двенадцать кормовых, повинуясь мысленной команде Фыфа, со всех ног бежали к месту прорыва, сжимая в покрытых струпьями руках свои ржавые стальные копья.

Нападающие нео мгновенно оценили обстановку. Все равно половина из них лишь приплясывала на месте от нетерпения позади своих товарищей, теснивших оставшихся защитников, — на узком пространстве маневренность отряда была ограничена шириной стены. Потому, увидев приближающееся подкрепление, половина диверсантов с радостным ревом ринулась по лестнице вниз, внутрь крепости, толкая друг друга плечами от нетерпения. Драка с кормовыми казалась им веселой забавой. Еще бы! Пища восстала и чешет на них, угрожая смешными палками! Тяжелые копья нео с деревянными древками и наконечниками холодной ковки смотрелись куда солиднее ржавых арматурин. Вообще-то сами нео порой за неимением лучшего махались такими же прутьями, но, похоже, отряд диверсантов вооружили по последнему слову обезьяньей военной мысли.

Правда, нео не учли того настораживающего факта, что смирные, покорные, бессловесные кормовые почему-то на бегу довольно ловко разворачиваются в полукольцо, словно крысособаки, загоняющие дичь. Подобный инстинкт может быть у охотника, но никак не у пищи, откармливаемой на убой.

Но десяток нео-диверсантов видели перед собой только пищу, не пойми с чего решившую взбрыкнуть. План их был прост и безыскусен. Покрошить в мелкий фарш двуногие куски мяса, а после ударить в тыл защитникам восточной стены, которые пока что довольно успешно отбивали атаки Краргов.

Диверсанты ударили толпой, одновременно, в центр полукольца нападающих. Логичнее было бы каждому воину взять на себя одного-двух кормовых и разделаться с ними поодиночке. Но вожак отряда был занят, орудуя своим огромным топором на южной стене, потому нео ударили так, как привыкли. Напролом, одной сплошной кучей мускулистого, лохматого мяса, ощетинившегося дубинами и копьями. Ударили дружно… но тут же осознали, что перед ними никого нет.

Кормовые с невероятной для таких увальней ловкостью вдруг ушли с линии атаки. Отпрыгнули разом, словно жирные, надутые мячи, одновременно получившие каждый по хорошему пинку.

Нео аж притормозили от неожиданности, соображая, куда это делась восставшая жратва. В результате чего задние налетели на передних, и на мгновение атакующий отряд превратился в кучу мохнатых тел, осыпающих друг друг а отборной бранью.

За разборкой никто из нео не заметил, как из-за колодца вывернулась какая-то девка-хомо и ринулась к месту аварии. А если и заметил, то не придал значения. Подумаешь, хомобаба сдуру решила то ли удовольствие получить разом и на всю жизнь, то ли быстро помереть от безысходности. Ну если ей это сильно надо, то сейчас вот съездим по морде тупому Рурру, что на нас сзади налетел и с ног сбил, а потом можно и…

Что можно сделать потом, никто не понял. Потому как хомобаба вдруг разинула рот и харкнула прямо в кучу-малу струей пламени.

— Это кио! — заорал Рурр, вдруг разом прозревший, поумневший и сообразивший, что вот прям сейчас ему в морду летит нехилая порция жизненного опыта, от которой ему будет икаться, возможно, до конца жизни. Но уж такая штука жизнь, что прозрение порой наступает слишком поздно…

Двое нео выронили оружие и, воя, покатились по земле, пытаясь сбить с себя неугасимое пламя. Но их усилия были тщетными. Огонь, треща, пожирал шкуру и плоть. От жара лопнул глаз одного из лохматых, из глазницы плеснуло белесым. Прямо на глазах здоровые, сильные воины превращались в куски паленой обезьянины.

Другим повезло больше. Двое нео приняли на себя основной удар пламени, на остальных попали лишь огненные брызги. Существенного вреда не причинили, но заставили отвлечься от основной цели. Любое живое существо боится огня и, увидев на себе мини-костер, первым делом попытается его затушить: мол, это — главное, все остальное — потом.

Но на самом деле сейчас главными были не огненные брызги, а та самая еда, которую нео по-прежнему не считали чем-то опасным…

А зря.

Кормовые бросились вперед, смыкая кольцо вокруг диверсантов и занося над головами заточенные арматурины.

Ударили они одновременно…

Фыф, сидящий спиной к бойне, прислонясь лопатками к деревянной стенке колодца, невольно поморщился. Ему не нужно было смотреть своим единственным глазом на то, что происходило в центре тюремного двора. Ментальное зрение немного размывает краски, отчего кровь и огонь, пожирающий шерсть, кожу и мясо, кажутся розовыми и относительно безобидными. Но хруст заточенного железа, разрывающего живую плоть, ничем не ослабишь. Особенно если ты сидишь практически в центре побоища и управляешь им, словно опытный дирижер оркестром.

Кормовые ударили, выдернули копья из лохматых тел — и ударили снова. Били они методично, словно живые машины, не обращающие внимания ни на что, кроме своей работы. Да они, в общем-то, и были машинами, управляемыми силой мысленного приказа маленького шама.

Трое нео были убиты на месте. Оставшиеся пятеро ранены все, но, тем не менее, они все-таки пытались обороняться. С дубинами и копьями в тесноте сомкнувшегося живого кольца кормовых было не развернуться, потому в ход пошли когти и зубы. Кровища хлестала во все стороны, и не понять было, где кровь нео, а где — кормовых. Новые люди рвали мягкую плоть нападающих с яростью обреченных. Но это мало чем помогало. Они и были обреченными. Одному из кормовых нео буквально оторвал руку, та висела на клочке кожи, непроизвольно сокращаясь и хлопая своего хозяина по бедру при каждом движении. Но кормовой все равно продолжал бить копьем, держа его здоровой рукой…

И Фыф вдруг почувствовал, что дело здесь не только в его ментальном приказе. Реакцию на такую запредельную боль не мог заблокировать даже он. По всему, однорукий сейчас должен был просто отрубиться от болевого шока. Но он бил, осознавая, что умирает… но продолжал бить! В его маленьком, почти гладком мозгу не было мыслей. Но они и не были особо нужны. Все существо умирающего было заполнено ненавистью раба, наконец-то получившего возможность отомстить жестокому хозяину. Пусть даже ценой собственной гибели…

Они упали рядом. Нео и кормовой, господин и раб. И Фыф вдруг увидел, что на тупом, ничего не выражающем лице однорукого кормового вдруг расплылась счастливая улыбка. Он умирал, отомстив врагу. Не как корм, забитый на жаркое, а как воин, в бою, с оружием в руке…

Двое оставшихся в живых нео попытались прорваться обратно, к лестнице, ведущей на южную стену. Рывок был страшным, с ревом, визгом, расшвыривая окровавленными лапами заточенные арматурины, как нацеленные в них кормовыми, так и уже всаженные в лохматые тела…

И им это удалось. Оставляя багровый след на земле, двое мохнатых диверсантов рванули к спасительным ступеням.

А еще им удалось привлечь внимание товарищей на стене, увлеченных бойней. Нескольким защитникам стены удалось забиться в боковое помещение и оборонять узкий выход, где огромный нео с топором не мог до них добраться, не рискуя получить копьем в пасть. Тот, скользя лапами по мокрому от крови забралу стены, перевернул топор и уже совсем было собрался начать крушить обухом стены укрытия, как до его ушей снизу наконец-то донесся жалобный визг раненых товарищей, которого ни он, ни его свита не услышали, увлеченные резней.

Одного взгляда командиру клыкастых диверсантов было достаточно, чтобы понять: половина его отряда полегла в считаные секунды. Кто бы мог подумать, что жирные кормовые могут так запросто забить десяток воинов-нео. Причем отборных воинов!

Лохматому великану с топором сразу же стало не до бывших соплеменников, забившихся в каменную нору, словно трусливые крысы. Он развернулся всем телом с такой яростью, что невольно отшатнулась толпившаяся за его спиной свита.

— Что встали? — заревел огромный нео. — Наших бьют!

Весь в кровище, с горящими глазами и огромным топором, успевшим от обуха до лезвия покрыться бурой коркой, этот мутант был похож на ужасного бога войны, очнувшегося от тысячелетнего сна и вылезшего из своего логова. Фыф как-то сразу понял: кормовым не выстоять. Половина из оставшихся в живых была серьезно ранена, соответственно, остальных его подопечных взбешенные нео под предводительством своего вожака моментально перерубят в мелкий фарш, как только спустятся со стены. Они уже сейчас летели вниз по ступеням, а этот, с топором, впереди всех. Если при первом нападении кормовых сыграли свою роль фактор неожиданности и численное превосходство, то сейчас не было ни того ни другого… Полдюжины израненных кормовых не продержатся и нескольких секунд против десятка разъяренных нео…

К тому же Фыф устал. Устал нереально. Сначала стрела, отнявшая почти все силы, потом управление боем, истощившее оставшиеся резервы организма. В таком состоянии управлять полдюжиной мозгов одновременно было просто невозможно… Даже Настя, похоже, растерялась немного. Конечно, киборги прекрасные бойцы, но одной против отряда отборных нео ей точно не выстоять. А вожак нападающих уже заносил свой ужасный топор над головой ближайшего кормового, который неуверенно поднимал навстречу удару свою арматурину. Фыф прямо увидел, как сейчас этот топор опустится и вобьет в мясистые, обвислые щеки обороняющегося его ржавую стальную палку…

И вдруг Фыф понял одну простую вещь. Если не можешь манипулировать несколькими мозгами одновременно, то не проще ли будет управлять одним мозгом! Который пусть более сложный, чем мозг кормового, но все равно примитивнее человеческого. Мозгом, который будто создан для того, чтобы читать мысли в лохматой башке словно в раскрытой книге. Ведь если умеешь читать, то что мешает делать записи на полях, внося свои коррективы в слишком простой текст?..

Внезапно громадный нео развернулся на сто восемьдесят градусов и с утробным рыком опустил топор на голову ближайшего к нему члена своего отряда. Тот даже не успел удивиться, как широкое лезвие раскроило ему череп, прошло сквозь шею и развалило грудину до самого живота. Нео еще продолжал бежать по инерции, а верхняя половина его тела уже разошлась на две половинки, бестолково машущие верхними лапами.

От такой картины свита вожака моментально впала в ступор. Глаза навыкате, в которых льдинками застыло изумление, пасти раскрыты, с нижних губ у кого слюна струйкой, у кого язык свесился книзу, а у некоторых и то и другое. От сильного удивления мимика что у людей, что у обезьянов случается довольно забавной. Только то, что последовало за немой сценой, вряд ли у кого-то вызвало бы смех. Разве что у ненормального…

Вожак рубил своих.

Резкими ударами, с хеканьем, вкладывая в каждое движение всю массу тела и мощь гипертрофированных мускулов, он рубил — а его жертвы стояли в ступоре. До тех пор, пока не падали, словно сваленные ураганом хищные ивы, под корой которых течет живая кровь.

Фыф, выползший из-за своего колодца для лучшего контроля над мозгом вожака, заметил краем глаза, что даже Настя слегка поморщилась от увиденного. Действительно, это было слишком. Одно дело — смерть в бою, и совсем другое — равнодушная резня своих же товарищей.

Нет, вожак пытался сопротивляться жуткой силе, властно взявшей под контроль его сущность, мысли, движения, желания… В его глазах плескалась бессильная ярость, смешанная с изрядной долей первобытного страха. И если бы не этот страх, вряд ли Фыф смог бы удерживать лохматого воина под контролем целых восемь секунд, за которые тот уничтожил собственный отряд. Один пришедший в себя нео попытался было бежать, но вожак мощным прыжком настиг беглеца и одним взмахом топора снес ему голову…

Фыф чувствовал: еще немного — и он просто отрубится от перенапряжения. Но он все же успел сделать последнее усилие, прежде чем сам безвольно откинулся на темные от времени бревна колодезного сруба.

Вожак лохматых диверсантов стоял среди горы рубленого мяса, которое только что было живыми, полными сил существами. И сейчас ему предстояло присоединиться к своим товарищам, уже бредущим в далекий Край вечной войны.

Громадный нео перевернул свой топор, схватил его обеими лапами за обух и со всей силы всадил окровавленное лезвие себе в горло. Фыф явственно услышал хруст перерубленной трахеи, так, словно это его горло сейчас вскрыла сталь, изрядно затупившаяся в бою. Оно и неудивительно. Сейчас шам и был этим самым нео. Это его руки только что косили лохматых диверсантов. И это его сердце болезненно сжималось при каждом ударе — ведь вместе с этими воинами он вырос, ходил на охоту, дрался бок о бок в многочисленных битвах…

Фыф знал — при желании сейчас вожак мог бы проигнорировать его последний приказ. У маленького мутанта уже не было сил удерживать под полным контролем мозг громадного нео. Но тот выполнил все в точности, даже не попытавшись сопротивляться. Фыф бы мог поклясться — вожак был рад снять с себя тяжкое бремя совершенного только что. Настолько рад, что даже не подумал о мести — лишь бы поскорее броситься следом за своими товарищами, догнать и пойти вместе с ними, плечом к плечу по длинной дороге, ведущей в Край вечной войны…

— Повезло, — прошептала Настя, опускаясь рядом с Фыфом и прислоняясь спиной к заскорузлым бревнам. — Мне показалось, что в самую последнюю секунду лохматый прикидывал — зарезаться самому или все-таки зарезать нас.

Фыф не ответил. Во-первых, не было сил, во-вторых, оказалось, что говорить в общем-то не о чем. Он сделал все, что мог, и даже больше того. Но сейчас на душе у маленького мутанта почему-то было на редкость погано. Понятное дело — либо мы их, либо они нас, на войне как на войне и всё такое. Но Фыф не мог так просто выкинуть из себя то страшное, что творилось на душе у нео, когда он рубил своих. Вожак отряда все осознавал — и продолжал убивать. Это как если б кто-то взял сейчас мозг Фыфа в ментальные тиски и приказал убить Настю. Шам представил такое — и ему стало еще хуже.

Внезапно кио отклеилась от сруба, взяла безвольную голову мутанта и приникла губами к его губам. Фыф, готовый отрубиться от перенапряжения, аж чуть не вырубился тут же на месте, но по другой причине — от удивления и смущения. В голове у него промелькнула информация, полученная от ОКНа: таким образом особи женского пола до Последней войны выражали особям мужского пола свое желание быть с ними, в том числе и в интимном плане. Вроде бы хомо до сих пор так делают, и называется это «поцелуй». Странная, конечно, штука. Фыф почувствовал, как язык кио раздвинул ему губы, влез в полость рта, после чего в дыхательное горло мутанта хлынул поток сладковатого пара.

Шам аж задохнулся и чуть было не раскашлялся от неожиданности. Но кио держала его крепко, сил сопротивляться в помине не наблюдалось, оставалось только расслабиться и получать удовольствие.

В мозгу Фыфа почти моментально образовалось приятное, теплое облако. Так бы вот лежал, вдыхал этот поцелуй, и пропади оно все пропадом. Пожалуй, люди не такие уж идиоты и порой придумывают очень приятные и полезные вещи. Кто бы мог подумать, что целоваться намного приятнее, чем водку хлебать. Хотя еще неизвестно, может, от пара этого потом еще круче отходняк, чем с похмелья…

Наконец Настя отпустила Фыфа. Тот лежал на земле красный от смущения, но с блаженной улыбкой, аж глазные щупальца от удовольствия шевелились.

— Ну хватит с тебя, воин, — произнесла Настя, утирая губы рукавом. — Слюни распустил до пупа. Хотя победителю можно.

— Что это… было? — пролепетал полностью счастливый Фыф.

— Пары горючей смеси, которую мы поджигаем, когда поражаем врагов огнем, — пояснила кио. — Проще говоря, пары алкоголя. На несовершенных мутов вроде тебя действует одинаково: вызывает временный прилив сил и чувство эйфории.

Насчет прилива сил Фыф готов был поспорить, а вот насчет эйфории Настя была права. Причем он готов был поклясться, что за нарочитой грубостью кио скрывала смущение. Похоже, дело было не только в перекачке паров. Хотя, наверно, каждый мужик, которого поцеловала девушка, думает так же и считает себя секс-символом всех времен и народов…

Сквозь счастливую розовую пелену, маячившую перед глазом, Фыф разглядел подошедшего Грока. Замечательный военный прикид вождя клана Рарров был разорван в нескольких местах и почти весь заляпан кровью. В правой лапе Грок держал свой пулемет с торчащим обрывком пустой ленты. Судя по окровавленным волосам, облепившим ДШК, как только патроны закончились, Грок схватил пулемет за ствол и принялся орудовать им заместо дубины. Правда, после этого массивную железяку вряд ли можно было использовать как огнестрельное оружие — глубокие вмятины на пулемете свидетельствовали о том, что теперь это всего лишь тяжелая стальная дубина и не более того.

— Все рравно патрронов нет, — прорычал Грок, перехватив взгляд шама. И неожиданно ухмыльнулся. — А чего это вы тут делали? Фыф какой-то пррибалдевший…

— Лечились, — отрезала Настя. — После боя силы восстанавливали.

— Я б тоже не прррочь восстановиться, — еще шире ухмыльнулся Грок, скользнув взглядом по высокой груди Насти.

И тут Фыф почувствовал, что еще немного — и он не сможет сдерживаться. Мозг Грока был словно на ладони, только протянуть невидимую ниточку мысли, и вождь Рарров навсегда забудет, как пялиться на красавицу-кио.

Это было удивительно. Причем настолько, что Фыф, действительно поплывший то ли от спиртовых паров, то ли от поцелуя Насти, то ли от того и от другого вместе, пришел в себя окончательно.

«Вот это номер, — смущенно подумал он, невольно отводя взгляд в сторону. — Она же не моего племени. И вообще неясно, как у них всё там устроено… ну, в смысле размножения…»

— Восстановиться ему. Перебьешься, — проворчала Настя, с усилием застегивая ворот видавшего виды камуфляжа, который она носила еще с тех времен, как по приказу Кулагина ушла из Башни Мозга искать Снайпера. — Между прочим, мог бы Фыфа поблагодарить. Это он твою стрелу прямо в воздухе развалил на атомы.

— Стррелу? — удивленно переспросил Грок. Поднес грязную лапу к затылку, почесался глубокомысленно. — То-то я думаю, то ль стрррелял плешивый, то ль мне померрещилось. Ну, дрруг, считай, что я перрред тобой в долгу…

Фыфу излияния Грока сейчас были совсем не в кассу. У него из всех эмоций осталось одно-единственное желание: добраться как-нибудь до своих нар и завалиться спать. И чтоб не будили, пока не выспится…

Наконец Настя справилась с верхней пуговицей, которую она не имела привычки застегивать. После чего подняла глаза на Грока и кивнула на восточную стену.

— Что там?

— Кррарги потерряли четверррть своей оррды, отошли, стали лагеррем на ночь, — лаконично поведал вождь Рарров. — Думаю, с утрра опять полезут. Если б вы тут атаку с тыла не покррошили, сейчас бы они уже глодали наши кости.

— Подавятся, — коротко бросила Настя, однако Фыф уловил некоторую неуверенность в ее голосе.

— Твоими, наверрно, да, — пожал плечами Грок. — У кио кости несъедобные. А наши, думаю, они все же завтрра погрррызут ближе к обеду. У них воинов еще паррра сотен, а у нас четырре десятка осталось.

— С противоположной стены крепости спуститься и свалить не вариант? — на всякий случай поинтересовалась Настя.

Грок покачал головой.

— Я смотрррел. Их посты ррасставлены по всему перриметрру.

Словно в подтверждение его слов из-за стены раздалось знакомое до оскомины:

— Не надоело?

И покатилось в сгущающейся темноте, словно невидимая петля затягиваясь вокруг тюремного замка.

— Не надоело?.. Не надоело?.. Не надоело?..

— Кланы ррразные, а система оповещений одна, — хмыкнул Грок. — Один же наррод. Эх, объединиться бы! Это ж какая сила была б… Ну ладно, сейчас посты на стенах ррраставлю — и спать, чего и вам желаю. Завтрра будет тррудный день.

И ушел, помахивая своим пулеметом, словно легкой тросточкой.

«Здоровые они, — с легкой завистью подумал Фыф. — Мне б их здоровье».

А вслух спросил то, что с некоторых пор не давало покоя:

— Ты… откуда знаешь? Про то, что думал тот… с топором? И про стрелу?

Настя оторвала взгляд от мощной спины Грока, шагнула к Фыфу, наклонилась. Ее огромные глазищи оказались вровень с его глазом.

— Помнишь, как ты мне лоботомию делал? — негромко произнесла кио. — И сказал, что я с тех пор почти что обычной бабой стала, если не считать танталового скелета, огня и штыков в руках? Так нет, шам. Помимо этого я научилась видеть то, что видишь ты. И чувствовать то, что ты чувствуешь.

— Всегда? — прошептал Фыф.

Он вдруг понял, что мгновенно протрезвел. И горло перехватило, дышать трудно стало. И голова слегка закружилась. От кио пахло как-то одуряюще сладко. Не потом, как от животного, мутанта или человека. А по-другому. Похожий запах источают молодые побеги шагай-дерева, которые запахом привлекают к себе маленьких зверюшек, чтобы схватить и сожрать…

Кио усмехнулась.

— Нет. Только когда рядом нахожусь. Знаешь, иногда мне кажется, что ты меня боишься. Жаль, что я не могу читать твои мысли, как ты мои. Только то, что ты чувствуешь, здесь…

Она положила маленькую, сильную ладонь на свой лоб.

— И здесь, — добавила она, прикладывая руку к левой груди, упругость и объем которой не скрывал, а лишь подчеркивал вытертый камуфляж.

— Ух… — выдохнул Фыф. И добавил, чтоб что-то сказать: — Прям как в любовных романах, которых в ОКНе целая библиотека была…

— Дурак, — холодно пожала плечами Настя. — Я ему о своих способностях, а он мне за любовь. До своей кельи сам доплетешься?

И, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла к тюремному корпусу, в котором у нее тоже имелась своя отдельная камера с дверью и ключом. Где Настя нашла камерный ключ к старинной двери — загадка. Многие молодые нео облизывались на запертую дверь, но вломиться к кио никто не решался. Получить огнем в морду или танталовым штыком в зубы дураков не было.

— Подумаешь, какие мы обидчивые, — проворчал Фыф, с трудом поднимаясь с земли. — Как меня подкалывать, так все нормально. А как я пошутил — так сразу дурак и пошел ты лесом. Ну и ладно, не очень-то и хотелось.

Фыф сделал шаг, другой. Ничего, нормально. Слегка пошатывает от усталости, выпитого и внюханного, но терпимо. До нар точно доплетемся, не на земле же спать…

Он уже почти поднялся по полуразрушенной от времени лестнице к себе на второй этаж, как вдруг понял, что хочет жрать, как жук-медведь после зимней спячки. Но спать хотелось сильнее. Потому спускаться вниз Фыф не стал. Конечно, там сейчас валялась куча трупов нео, у которых можно было нахлебаться вдосталь загустевшей крови. Но, с другой стороны, Грок ясно сказал: завтра на рассвете последний бой. И поэтому, если выбирать перед смертью между пожрать и поспать, сейчас Фыф явно выбирал второе.

Добравшись до своей камеры, он просто рухнул на стальные нары, застеленные какими-то старыми тряпками, и вырубился моментально. Словно кто свечку задул. Тлела она себе, тлела, а тут — фух! И все. Темнота. Глубокая, холодная… Могильная…

Они были слишком упорны даже для голодных мутантов, преследующих добычу. Потеряв двоих загонщиков из группы, любые охотники призадумались бы: а может, ну его на фиг такой трофей? Может, поискать более простой способ насытиться и заодно удовлетворить неодолимую тягу к опасным развлечениям?

Но охотники попались какие-то туповатые — и оттого крайне опасные в своем тупом стремлении к цели.

Их целью был я. Хорошо вооруженный, но изрядно уставший. Даже у воина, способного добыть в мертвом мире отличное оружие, порой наступает некий предел физических сил, когда он готов рухнуть, плюнув на все. Мол, жрите, суки, авось подавитесь каким-нибудь старым осколком, прижившимся в моем теле, испещренным старыми шрамами, словно топографическая карта контурами оврагов и старых дорог.

Я уже готов был упасть — но никогда бы этого не сделал. Странное чувство. С одной стороны — тело ноет, стонет, мол, пощади, хозяин, сил моих больше нет. Но ты все равно идешь, выдирая берцы из болотной жижи, спотыкаясь, падая и поднимаясь снова. Просто потому, что не умеешь иначе. Просто потому, что если иначе, то это уже будешь не ты…

— Они смыкать кольцо, хозяин, — жалобно проговорил робот, похожий на небольшую летающую тарелку или, скорее, на пару сложенных вместе глубоких эмалированных тазов, из которых торчали восемь длинных ножек и единственный многофункциональный манипулятор. В отличие от человека, по болоту робот передвигался довольно легко, ловко перепрыгивая с кочки на кочку и умело распределяя свой вес на зыбкой поверхности.

— Знаю, — прохрипел я, после чего закашлялся и выплюнул комок вязкой слюны. Ядовитые болотные испарения еще никому не прибавляли здоровья. — Знаю. Уходи, Колян. Еще не хватало, чтобы они и тебя разобрали на шестеренки. С них станется. Похоже, это какие-то религиозные фанатики. Другие давно б съехали с темы и отвязались.

— Я не хотеть бросать тебя, — проговорил робот, опасливо поводя из стороны в сторону подвижными видеокамерами, напоминающими крабьи глаза. — Я хотеть помогать тебе дальше. Мой химический анализатор барахлить, но я и так могу говорить, что этот болото опасен для хомо. Видишь этот пузыри, что подниматься со дна? На хомо газ, который быть в этих пузырях, действует подобно закись азота. Ты, наверно, сейчас хотеть спать, Снайпер, чувствовать себя усталый? Напряги свой силы, надо идти быстрее.

— Ну вот, ты наконец выучил мое прозвище, — усмехнулся я. — Но самой лучшей помощью будет, если ты сейчас свалишь. Пока еще есть возможность. Напрягать мне уже нечего…

Действительно, проклятый газ сделал мое тело свинцовым. Похоже, неслучайно человекообразные мутанты загнали меня в это болото. Вопрос: зачем, если могли запросто пристрелить из засады? Ответ прост. Я нужен им живым. И на следующий вопрос «за каким хреном я им облокотился?» ответа у меня не было…

…Они встретили меня возле дороги, ведущей на северо-запад.

Если ты часто целился в других и при этом умудрился остаться в живых, то, скорее всего, научишься чувствовать, как кто-то целится в тебя. Хлопок тетивы о щиток на предплечье лучника я услышал уже в перекате, а смазанный росчерк стрелы, пролетевшей сквозь то место, где я только что стоял, увидел краем глаза, когда нажимал на спусковой крючок своего автомата.

Выстрелил я не целясь, короткой очередью, метя в переплетение ветвей, из которого прилетела стрела. Короткий болезненный взвизг, раздавшийся оттуда, тут же сменился булькающим хрипом. Ага, судя по звуку, подлый враг словил пулю в дыхалку. Значит, в ближайшее время петь не будет. Стрелять — тоже, ибо со свинцовым подарком в легком не до развлечений.

Правда, в следующее мгновение перекат пришлось повторить, после чего в то место, где я до этого прилег пострелять, дрожа, словно от возмущения, воткнулись сразу две стрелы и короткое метательное копье.

Я негромко ругнулся матом по-французски — в свое время нахватался хороших манер в Легионе. Автомат, оно, конечно, замечательно, но, когда ты на открытой местности, а противник в лесу, преимущество автоматического огнестрела перед доисторическим оружием сходит на нет.

Поэтому я, проорав: «Колян, за мной!» — рванул в сторону, противоположную от опасного леса, не подозревая, чем чревата местность, на первый взгляд показавшаяся вполне безобидной…

Болота бывают разные. Лесные с веселыми лужайками. Моховые, похожие на спину доброго, мохнатого зеленого зверя. Травяные, по которым так хочется погулять с девушкой, срывая яркие цветочки для любимой… Что ж, любой убийца, затаившийся в засаде, должен хорошо замаскироваться, если хочет заловить добычу.

Мои убийцы умели маскироваться. И те, которые прятались в лесу, и тот, который прикинулся негустыми зарослями кустов. В эти кусты я и вломился, не подозревая о подвохе.

В свое время по болотам я исходил немало километров. Но такое мне попалось впервые. Кустарник и кустарник, от местной растительности ничем не отличающийся. И почва под ним с виду твердая, надежная… пока по ней не пробежишь метров сто.

Неладное мы с сервом почуяли одновременно. Сначала я почувствовал странный сладковатый запах, а потом услышал позади мощное «плюх!».

Обернувшись, я увидел Коляна. Все его восемь ног провалились в землю, сам же робот лежал на брюхе, при этом еще больше напоминая потерпевшую аварию глазастую летающую тарелку.

— Не беспокоиться за меня, хозяин! — проорал он, осторожно вытаскивая из «земли» две ноги. — Мой обладать положительный плавучесть и не тонуть. Мой суметь выбраться отсюда. Но твой будь осторожнее! Это болото!

— Спасибо, кэп, — проворчал я, вытаскивая ногу из внезапно образовавшейся под ней густой зеленой жижи.

Все разом стало понятно. Странное болото-мутант наверняка было сформировано какой-то разновидностью плотоядной растительности. Из-за своей медлительности не способной ловить добычу, как хищные деревья, но при этом достаточно сообразительной для того, чтобы изображать из себя твердую землю. Причем ровно до тех пор, пока пища сама не заберется слишком далеко и уже точно не сумеет вылезти из смертельной ловушки.

А еще болото умело выделять какой-то газ. Если не отравляющий, то усыпляющий точно. Я вдруг ощутил, что страшно, нереально хочу спать и сил на дальнейшее передвижение у меня нет и в помине. Правда, это не помешало мне вскинуть АК и выстрелить в слишком любопытного охотника, высунувшего морду из лесной зелени.

После выстрела высунувшаяся морда слегка деформировалась, а на зеленую листву плеснуло красным. Владелец морды вывалился из своего укрытия, выронил лук и ткнулся изуродованной башкой в дорогу — ту, по которой я намеревался добраться до базы Иона. Но, видать, не судьба мне сегодня шагать по относительно твердой грунтовке. Хорошо еще, что у данного болота имелись кочки, этакие небольшие, поросшие травой холмики, которые я сначала принял за особенности рельефа. Дурак, одно слово. Пораскинул бы мозгами, глядишь, не забрел бы так далеко в эту дендроловушку. Теперь же хода обратно не было — только прыгай по кочкам да уклоняйся от стрел.

Я видел, как в кустарнике мелькали многочисленные тени, но все никак не мог поймать преследователей на мушку. После гибели двух товарищей они стали умнее и осторожнее. И быстрее. Шмыг! — и уже нету смазанной от скорости тени, скрылась в зарослях. И пусть патронов для АК у меня почти полторы сотни, это не значит, что я должен, как в плохом боевике, палить по кустам. Результативность, скорее всего, будет нулевая, так как нет на данной площадке режиссера, который прикажет моим врагам эффектно вываливаться из естественных укрытий, поливая кетчупом хищное болото. Режиссер тут один — смерть, что посвистывает над моей головой оперенными тростинками со стальными наконечниками, напоминающими зазубренное жало маленького гарпуна. Одна только что вонзилась в мясистое основание куста сантиметрах в двадцати от моего берца. Такую стрелу не выдернешь из раны, а если и выдернешь, то лишь древко. Наконечник по-любому в ране останется. А если он еще и ядом каким смазан, то считай, что всё. Отпрыгался ты, отстрелялся и оторался французским матом. Пора и честь знать. И болоту, и шустрым охотникам тоже чем-то питаться надо…

Правда, сложилось у меня впечатление, что как-то не особо стараются стрелки вогнать мне оперенный подарочек между глаз. Явно мажут, постреливая, чтоб я не расслаблялся, и при этом целенаправленно отжимая меня к холму, вершину которого я разглядел в зарослях.

Что ж, на данный момент наши желания совпадали. Хорошо, что Колян внял моим доводам, выдрал ноги из трясины и куда-то свалил. Не придется лишний раз мотать башкой на предмет того, цел ли мой прожорливый приятель. А то, честно говоря, на деревянной шее мотается она уже неважно. И руки ватные автомат держат из последних сил… И СВД за плечами вместе с рюкзаком, кажется, под сотню кило весят… Потому по фигу, что там хотят мои охотнички, ибо я хочу того же. Добраться до этого холма, улечься вон за тем камешком, расчехлить снайперскую винтовку — и тогда посмотрим, кто есть ху, а кто снайпер не только по прозвищу, но и по призванию.

М-да… Хороший понт, конечно, дороже денег, но сейчас геройские мысли о собственной крутизне уже больше не грели душу и не взбадривали тело. Всё. Сдулся герой, как гордый дирижабль, черной молнии подобный… Не, не молнии… Ворм, помнится, обозвал меня Черным Стрелком… Канай-ноги на их языке или что-то в этом роде…

До камня на холме я все-таки дополз. И даже залег за ним по всем правилам. Когда от личности военного человека остается абсолютный ноль без палочки, то вышеназванный боец обычно перед тем, как отрубиться или сдохнуть, все-таки до конца пытается выполнить боевую задачу. Причем неважно, заданную отцами-командирами или самим собой самому себе. И не потому, что он весь из себя такой сознательный герой, а лишь оттого, что по природе своей любой нормальный воин есть не что иное, как бессознательная боевая машина, запрограммированная на результат…

Пожалуй, это было последнее, что я подумал, прежде чем ткнуться щекой в кожаную накладку на прикладе, фиксирующую положение головы снайпера при стрельбе. А потом я понял, что это все… Тело стало ватным, безвольным… Не моим…

Я видел, как из-за кустов выходят вормы и неторопливо идут ко мне. Видел — и ничего не мог сделать. Легкий, почти невидимый серый туман клубился над болотом, и в этом тумане фигуры мутантов казались ирреальными, словно нарисованными на дешевой бумаге. И сейчас эти живые рисунки приближались, приближались, приближались, множась и заполняя все поле зрения. На меня надвигалась неумолимая толпа уродливых теней, и я не мог ничего с этим сделать — только смотреть, понимая отравленными мозгами, что я разглядываю привидения. Но отличить бред от реальности было уже не в моих силах…

— Камай-нанги анкати па мио, сунгару коу тангоо локкати та. Суккутым Камай-нанги нен забирус каттаки но лунги руксами лон.

Чья-то вонючая фигура склонилась надо мной, волосатые лапы вытащили из моих рук СВД. Мне было все равно, как, наверно, наплевать бревну на собственное будущее. Все равно ничего сделать не сможешь. Правда, немного интересно, что там плетет этот хрен в меховом плаще. Наверно, большая шишка в шайке вормов, что столпилась возле меня.

Словно услышав мои вялые, ленивые мысли, какой-то трупоед с болтающимся на шее ожерельем, составленным из черепушек мелких зверьков, подошел ко мне, заметно приволакивая левую ногу. И перевел, склонившись надо мной и дыхнув мне в лицо смрадом гниющего мяса:

— Вождя сказал, Черная Стрелок должен умирать так, чтоб его смерть потомки запомнили, однако. Иначе Черная Стрелок никак не вернуться обратно на свою Вечную Серую небу.

Странно, но меня ничуть не волновало то, что шепелявил старый ворм. Мне было спокойно и хорошо, как, говорят, бывает с теми, кто почти уже замерз насмерть в ледяной пустыне. Если болотные испарения дарят успокоение таким, как я, значит, это болото рано или поздно должно было оказаться на моем пути. Все когда-то заканчивается…

Двое дюжих вормов довольно почтительно подняли меня с земли, осторожно освободили от оружия, рюкзака и одежды, обернули бедра какой-то тряпкой типа набедренной повязки и повели под руки — туда, на самую вершину холма, откуда уже слышался слаженный перестук топоров. Я чисто рефлекторно переставлял ноги, хотя, по большому счету, от меня этого и не требовалось — вормы, пыхтя, старались вовсю. Рядом налегке ковылял старикашка, тяжело опираясь на длинную кривую палку и гремя ожерельем из пустых черепов.

— Тебе не быть плохо, Камай-нанги, — шепелявил хромой мне над ухом. — Болото Снов успокоил твой душа, который поселился в теле хомо, а народ клана Огненная Крысособака дарить тебе хороший смерть, тихий смерть. Твой дух вернуться домой, а народ вормов будет молиться тебе, однако, чтобы ты смотрел на них сверху и благодарил своей милостью.

Я слабо улыбнулся. Забавно… Похоже, трупоеды решили меня грохнуть и таким макаром превратить в местное божество. Вот уж удостоился так удостоился.

Тем не менее вормы были настроены вполне серьезно. На вершине холма двое трупоедов деловито копали яму, а один заканчивал сколачивать из двух грубо обтесанных бревен массивную конструкцию в виде буквы «Т». Ворм молотил по куску арматуры обухом грубого топора и забористо матерился на своем языке — ржавая железяка туго входила в сырое дерево. Виселицу, что ли, они организовали нам на двоих с Коляном? Да только серва вешать не за что, круглый он. И, кстати, не видать его поблизости. Хорошо, если хоть ему удалось свалить… Тогда почему деревянная «Т», а не классическая виселица в форме буквы «Г»?

Все разрешилось само собой, когда ворм начал прибивать возле подножия конструкции вторую перекладину, поменьше.

Тут меня слегка передернуло. Здесь, на холме, болотные миазмы, видимо, действовали слабее, и мои мозги заработали более продуктивно. Вспомнилась виденная еще в моем мире жуткая картина художника Кокорева «Казнь восставших рабов». Из-за чего я, собственно, и задергался. То есть попытался двинуть правого ворма пяткой в колено.

В другое время, может, и получилось бы чего. Но тело, отравленное болотным газом, слушаться меня не желало. Удар получился слабым и смазанным, только шкуру ворму слегка содрал на ноге мозолистой пяткой. Ворм взвыл и, недолго думая, треснул меня локтем в «солнышко».

Похоже, болотные миазмы никак не действовали на трупоедов, и, в отличие от меня, у них с координацией было все в порядке. Меня скрючило, перед глазами нарисовались разноцветные пятна. Правда, ворм тут же огреб последствие самодеятельности от хромого старикашки в виде удара посохом по башке — аж треск пошел, не смотри что дед хилый с виду.

— Дурак! — прорычал он, оскалив желтые, сточенные чуть не до десен зубы. — Нельзя бить Камай-нанги! И убивать нельзя! Духи-покровители сам должны забрать душу Черный Стрелка и отнести на небо! Клади его на бревно, давай топор и гвозди. Ничего, однако, поручить нельзя тупым хоммутам! Прости их, Камай-нанги, пожалуйста.

Ясно было, что старик старается для меня, говоря на языке хомо. Словом, дед попался весь из себя положительный и вежливый. Если, конечно, не учитывать одной мелочи.

Т-образная деревяшка лежала на земле, и вормы сноровисто меня на ней растянули. Руки — на верхней перекладине, стопы — на нижней. После чего дед склонился над моей левой рукой с длинным куском арматуры в одной лапе и топором в другой.

— Прости нас, Камай-нанги, — проговорил он. И одним ударом обуха топора вогнал мне в ладонь ржавую железяку.

От резкой боли в мозгу взорвался снаряд. Я резко дернулся, но вормы держали меня крепко, пока дед еще несколькими ловкими ударами топора загнул железку со стороны ладони.

— Так по ритуал положено, — пояснил он. — А так нада, чтоб железка ладонь не порвал и ты вниз не упал, однако.

И всадил второй штырь мне в левое предплечье.

Странно, что я не потерял сознание. Наверно, болотные испарения действительно послужили своеобразным наркозом, вроде закиси азота. Потому я прекрасно чувствовал, как железо проходит между костями рук, прижимая их к влажному, только что обтесанному дереву.

Второй штырь дед загибать не стал, поленился. Счел небось, что и одного загнутого достаточно, нечего лишнюю работу делать. Главное, что теперь Камай-нанги с бревна не свалится. И, обойдя орудие казни, занялся второй рукой.

Прибив мои руки четырьмя штырями к перекладине, шаман склонился над подставкой под ноги. Поставил штырь на подъем правой стопы, долбанул топором…

Когда руки раздирает адская боль, когда сознание постепенно гаснет, заглушаемое этой болью, дополнительные издевательства над телом воспринимаются уже как-то отстраненно, словно все это происходит не с тобой, а с кем-то другим. Я почувствовал, как плохо прибитая внизу подставка для ног от удара скрипнула на гвозде и перекосилась.

— Ай, какой аспид ее прибивал? — раздался визг шамана. — Это ты делал, сын стальной сколопендры? Прости его, великий Камай-нанги.

Послышался виноватый бубнеж ворма, видимо незадачливого плотника. Но мне уже было все равно. Боль неожиданно отпустила, лишь легкий дискомфорт остался в конечностях, прибитых к Т-образной крестовине. Я внезапно почувствовал, как холм, болото, лес за ним тонут в приятной белой дымке и непостижимым образом становятся частью меня — так же, как я сам становлюсь неотъемлемым элементом этого мира. Тяжелое небо, висевшее надо мной серой могильной плитой, внезапно приблизилось ко мне — а может, это я стал ближе к нему? Внезапно тучи разошлись, словно кто-то невидимый разорвал их ладонями, и сквозь рану в непроглядной серой массе я увидел кусочек синего-синего, идеально чистого неба…

— Я прощаю вас всех, — прошептал я. — Я прощаю…

Боль…

С ней мы рождаемся в слезах и крови. С ней мы уходим. Часто с кровью — своей ли, чужой ли, — но, как правило, без слез и сожалений. Глупо жалеть о прошлом, когда в этом мире у тебя больше нет будущего…

Сейчас я уходил. Я понимал это краем сознания, практически уже растворившегося в вечности. Но уйти безвозвратно мне мешала боль. Не та, в руках и стопе, ставшая тупой и привычной, а новая, свежая.

В области сердца.

Может ли удивление вернуть к жизни умирающего? Может. На короткое время. Все-таки любопытно, что может понадобиться кому-то от полутрупа, болтающегося на Т-образной крестовине?

Я с трудом поднял свинцовые веки. Удивительно, сколько усилий может понадобиться человеку для того, чтобы открыть глаза. И невольно зажмурился снова.

Над вершинами деревьев, растущих за болотом, вставало солнце. Мутная картина — светило, встающее за пеленой свинцовых облаков. Но моим воспаленным глазам хватило и этого.

Ну что ж. Я пока однозначно жив и, похоже, пришел в себя. Здесь, на вершине холма, ветерок разгонял ядовитые болотные миазмы, и из моей головы выветрилась ленивая, ватная муть. Однако толку от этого было немного.

Не знаю, сколько времени провисел я на Т-образной конструкции, сколоченной вормами, — день? Два? Больше? Когда-то я интересовался древними способами казни, и, если я ничего не путаю, распятый мог оставаться в живых целую неделю. Тем не менее, сколько бы времени ни прошло, я пока что не загнулся ни от кровопотери, ни от удушья. Когда руки прибиты к поперечному брусу, при дыхании межреберным мышцам и мышцам пресса приходится поднимать вес всего тела. Это приводит к их быстрому утомлению и затруднению дыхания. К тому же сдавливание грудной клетки напряженными мышцами вызывает отек легких. Но пока что я мог дышать, хоть и еле-еле. На выдохе хрипы вырывались из моего горла, и казалось, будто легкие изнутри трут наждачной бумагой. Все тело болело от немыслимого напряжения, ноги дрожали. Старый ворм не стал морочиться: прибил одну стопу, но от удара деревянное подножие перекосилось, и он оставил правую ногу свободной, опасаясь, что шаткая конструкция вообще отвалится и ритуал не будет завершен.

Я вновь попытался открыть глаза. На этот раз получилось лучше. Так… Руки изуродованы, но кости целы, и крови вытекло относительно немного. Старый ворм, видать, был большой специалист по казням. Штыри прошли между костями так, чтобы они опирались на железо. Естественно, руки распухли, но не сильно — похоже, шаман хотел, чтобы я протянул подольше, и намазал раны какой-то зеленой гадостью… Наверно, какое-то природное кровоостанавливающее средство. Тем не менее гвозди с заметными следами коррозии, значит, не от удушья, так от заражения крови скоро сдохну… Но что это за возня внизу?

Я с трудом перевел глаза и посмотрел вниз. Понятно… Толпа трупоедов свалила, оставив одного охранника, который сейчас, сосредоточенно сопя, пытался ткнуть меня копьем. Какого хрена, интересно, ему надо?

Острие грубо откованного наконечника скребануло по левой стороне груди — и ворм разочарованно вздохнул.

— Твоя еще не умер, Камай-нанги? — смущенно проговорил ворм, увидев, что я открыл глаза. — Прости, пожалуйста. Никак с твоя тела знак отковырять не могу. Шаман сказала ничего не трогать, но моя бы смотрела на знак, молилась бы тебе. Твоя не обессудь, Камай-нанги. Твоя умирать скоро, шаман труп забирать, моей ничего не остаться.

И снова, сосредоточенно закусив нижнюю губу верхними клыками, протянул ко мне копье.

Ясно. Хочет стальную летучую мышку отковырнуть, а не получается. Крепко засела в мясе фигурная железка, вбитая в мою грудь пулей Сталка. Вросла в плоть, стала частью меня. Судя по теплым каплям, падающим на бедро, грудь мне ворм расковырял изрядно. Правда, без особого толку.

И тут я разозлился.

Не сразу, постепенно, волнами оно накатило. Глупо злиться, когда тебя растянули на деревяшке, словно свежеснятую волчью шкуру на просушку. Но с другой стороны, а что еще остается? Ждать смерти, боясь лишний раз пошевелиться, чтоб не растревожить раны? Вот уж хренушки!

Для начала я стиснул зубы как можно крепче. А потом пошевелил пальцами правой руки.

Тело отозвалось немедленно. Тупая, сонная боль в правой кисти проснулась, ожила и рванула разорванное мясо новым букетом острых ощущений.

Я едва снова не вырубился — но усилием воли удержал ускользающее сознание. И пошевелил пальцами снова. На этот раз — целенаправленно. Так, чтобы обхватить ими загнутый штырь.

Получилось плохо. Распухшая кисть, пробитая железом насквозь, не слушалась. Но если твое тело подводит тебя, заставь его. Ведь это — твое тело, а то, что мешает ему, всего лишь боль. На которую можно просто не обращать внимания, если ты решил идти до конца.

— Ты чего делать, Камай-нанги? — удивленно пробормотал ворм, вдруг прекратив ковыряться копьем в ране на груди и отступая на шаг. — Ты сейчас будешь возноситься в Вечное Серое небо, да?

— Ага, — прохрипел я. — Зови… шамана…

И рванул правую руку.

Сырое дерево не только трудно обрабатывать. Еще в него непросто забивать тупые ржавые гвозди. Загнутый штырь я выдернул, а второй, которым было пробито предплечье, остался торчать в дереве, обагренный кровью. Я просто протащил свою руку через железо, пробившее ее… Есть! Но это не все. Теперь надо одним резким движением просто перебросить ее через перекладину. Потому что еще предстоит освободить остальные конечности и при этом не грохнуться вниз раньше времени.

Р-раз! В глазах потемнело от адской боли. Тело, онемевшее от кровопотери и долгой неподвижности, слушалось крайне плохо. Но — слушалось. Если его заставлять, напрягая не силы, которых нет, а волю, которая есть в любом живом существе, пока оно не сдалось и не похоронило себя заранее.

Два! Так, со второго раза получилось перекинуть правую руку через перекладину. Перед глазами всё плывет, но это нормально. Это значит, что я пока живой, а значит, могу и дальше бороться за свою жизнь…

Ворм стоял столбом, соображая, что делать. Вот и ладно, стой. Главное только, чтоб копьем под ребра не ткнул, а то все насмарку. Теперь левая рука…

Жутковато слышать, как с треском рвется твое собственное мясо. Повторить трюк с выдергиванием не удалось — более удачно вколоченные штыри разлохматили мне левую руку и остались торчать в дереве. Меня тут же завернуло вправо, кусок разорванного мяса, когда-то бывший моей левой кистью, хлестнул меня по бедру. Я чуть не рухнул вниз, но все-таки каким-то чудом удержался…

— Сссссууукиии, мать вввашу!!!

Руки были свободны. Теперь последнее, пока правая еще способна цепляться за крестовину…

Я рванул правую ногу, прибитую к деревянному подножию, вверх, будто кого-то коленом в пах бил — и рухнул вниз, на землю, пропитанную моей кровью…

Свободный.

И корчащийся от нереальной боли…

— Камай-нанги!

Надо мной склонился ворм с круглыми от ужаса глазами.

— Так нельзя, Камай-нанги! Твоя должна вознестись на Вечный Серый небо!

— Ступай туда сам, — прохрипел я.

С наружной стороны моей правой ладони все еще торчал стальной штырь. Им я и долбанул наотмашь, метя в ухо волосатого охранника.

Послышался хруст. Надо же, попал… Иногда и мне везет.

Ворм начал заваливаться на бок и потащил за собой меня. Штырь проломил ему височную кость и застрял в черепе. Напоследок трупоед дернулся несколько раз в агонии — и выдрал железяку из моей кисти, окончательно ее изуродовав. Последнее, что я увидел перед тем, как отключиться от болевого шока, был кусочек моего мяса, болтающийся на окровавленном конце штыря, и невидящие глаза ворма, смотрящие в его Вечное серое небо.

Наконец, трясти и укачивать стало меньше — броневик выехал на некое подобие дороги, в незапамятные времена сложенной из бетонных плит. Удивительный мир… По моим представлениям, за двести лет от дорог и зданий не должно было остаться даже пыли. Ан нет… Большая часть города просто превратилась в руины. Дома осыпались от времени, дождей и ветра, но многие, очень многие строения остались стоять почти нетронутыми. Даже сейчас под колесами БПМ-97 лежала вполне годная дорога, сравнимая с большинством российских дорог моего времени. По бокам ее торчали стальные опоры линий электропередач, проржавевшие насквозь, но при этом явно не собиравшиеся осыпаться на землю коррозионной крошкой. Все это: дорога, лес, опоры ЛЭП со свисающими с них обрывками проводов — живо напомнило мне унылые ландшафты зараженных земель Украины, по которым я в свое время намотал немало опасных, тяжелых и кровавых километров.

Лес понемногу расступался… Вдали, в рассветной дымке замаячили серые прямоугольники каких-то строений.

— Судя по карте, Метрогородок, — сказал Ион. — По ходу, доехали мы до привала. Думается мне, не стоит въезжать в город. Остановимся, перекусим, отдохнем — а там можно и дальше двигать…

Я не слушал стаббера. Я, словно завороженный, смотрел вперед, где из тумана выплывали коробки совершенно целых зданий… над которыми, словно задранные в небо стволы гигантских орудий, торчали трубы теплоэлектроцентрали.

Дымящиеся трубы…

Я зажмурился.

Воспоминания, словно безжалостные, гигантские волны, хлестали по нервам, разрывали сердце… Понятно, что все здания типовой застройки, что в СССР все строилось по одному шаблону… Но никакие логические выкладки уже не могли остановить то, о чем я давным-давно запретил себе думать…

Перед моими глазами вновь стояла Припять. Снова я пробивался к зданию Четвертого энергоблока, под которым была скрыта тайна пораженной радиацией запретной территории. Опять мое тело терзали клыки мутантов и вражьи пули, вновь я обретал друзей для того, чтобы тут же их потерять. И в который раз звучал в моей голове старушечий голос: «Когда ты будешь готов, я позову тебя. Если только ты к этому времени сумеешь остаться человеком…» Неужто сейчас ты снова зовешь меня, туда, за границу миров, где я оставил самое ценное, что было когда-либо в моей жизни? И случайно ли я сейчас чувствую через ножны жар от клинка моего боевого ножа, зарядившегося в Поле Смерти?

— С тобой все в порядке, Снайпер?

Чувствительный хлопок по плечу выдернул меня из плена прошлого. Снова катился по разбитой дороге броневик, гудел ветер в переплетениях арматуры опор линий электропередач и не ворон, а одинокий рукокрыл парил в вышине, высматривая добычу. Нет, конечно, это не дым шел из труб, а просто слишком низкие темно-серые облака плыли над древней ТЭЦ. Но слишком уж реальным было видение, для того чтобы я так вот запросто пришел в себя.

— Тебе точно надо поспать, — твердо сказал Ион. — Не может человек столько без отдыха. Я хоть в БПМ выдрыхся, пока рука заживала, Шерстяной тоже прихватил пару часов — этот своего не упустит. Так что все, привал.

И заорал, перекрывая голосом рокот двигателя:

— Слышь, мутантище волосатое, тормози! Привал!

— Принято, хомо скудноволосое, — прорычал Шерстяной снизу.

Перекусили на скорую руку, поглядывая в сторону странно целых пятиэтажек. Колян вызвался посторожить, пока «три хомо будет давить на массу». Довольный, что его причислили к хомо, Шерстяной свернулся клубком возле колеса БПМ и моментально вырубился. Мы с Ионом переглянулись, хмыкнули синхронно и полезли в машину — просторный салон «Выстрела» позволял отдыхать с относительными удобствами…

Спали мы недолго. Мне показалось, что я только-только закрыл глаза, как над моей головой замолотили по броне стальные ноги серва.

— Надо просыпаться! — с легким надрывом кричал Колян. — В город есть движение! Мой думать, сейчас быть нападение!

— Твою мать! — с чувством пробормотал Ион, одной рукой хватаясь за автомат, а другой протирая глаза.

— Согласен, — отозвался я, бросаясь к люку, рядом с которым на броне стоял «Корд».

Колян нервно метался по крыше броневика. Понимаю его. Первый раз на боевом посту — это всегда нервы и ежеминутное ожидание полчищ врагов, вот-вот готовых примчаться по твою душу.

В общем, тревога оказалась ложной, нападать на нас пока никто не собирался. Но особо ругать Коляна не стоило. Во-первых, мы продрыхли не менее четырех часов — тускло просвечивающее сквозь тучи солнце было уже почти в зените. Во-вторых, между домов действительно вроде наметилась какая-то движуха, природу которой следовало бы изучить, прежде чем двигаться дальше по улицам на удивление хорошо сохранившегося района.

— Я вперед пойду, — сказал Ион, спрыгивая с брони. — Мне это привычнее. А вы за мной двигайте. Если что, прикроете.

— Если что — обязательно! — почти без акцента проговорил Колян, воинственно тряхнув автоматом, который так никто и не удосужился отвязать от огрызка манипулятора. Да, пожалуй, Колян его теперь и не отдаст. Смотрю, подшаманил что-то, тросик тоненький вытянул из покалеченного манипулятора и к спусковому крючку привязал. Забавно будет, если наш серв станет еще и огнестрельным. Главное, чтобы никого из своих не подстрелил.

В общем, так мы и двинули. Впереди шагах в пятидесяти Ион с АК на изготовку, позади мы — Шерстяной за рулем «Выстрела», я у «Корда» и Колян брюхом на броне, паучьи ноги в стороны, автомат вторым манипулятором поддерживает за цевье. Выглядим угрожающе, но в целом все хреново. Если в городе шарятся разумные твари, знающие, что такое порох и взрывчатка, — хана нам. Пара-тройка бутылок с горючкой, брошенных из окон или с крыш домов, — и нету нашего броневика, который в уличных боях скорее обуза, чем поддержка. Без поддержки пехоты бронетехника в городе беспомощна, а из пехотинцев у нас только один стаббер…

Но делать было нечего. Я не Данила, чтоб таскать с собой «Корд» и при этом прицельно палить из него с рук. Бросать броневик жалко, тем более что в нем патронов с припасами вагон и маленькая тележка. Поэтому оставалось только одно — рисковать. Что мы и делали, ощетинившись стволами и медленно приближаясь к строениям.

При нашем приближении мелькание быстрых теней между домами прекратилось.

— Затаилися, — пробормотал Колян, нервно перебирая лапами.

— Спасибо, кэп, — бросил я, не отрываясь от пулемета.

То, что неведомые жители сохранившегося района «затаилися», с одной стороны, даже и хорошо. И дальше сидели бы они по своим норам… то есть квартирам, поджав хвосты или что у них там выросло за двести лет мутаций-эволюций. Я всегда за мир-дружбу-жвачку, когда ни я ни в кого не стреляю, ни меня никто не пытается сожрать. Так оно всем спокойнее. Жаль, что не всегда оно так получается.

Вот и на этот раз не получилось…

Они выскочили все, разом. Из подъездов домов, из-за мутировавших деревьев, из насквозь проржавевших, но еще целых трамваев, навсегда замерших на изъеденных коррозией рельсах. Словом, отовсюду. Племя, шайка, орда — черт его знает, как назвать эту массу рук, ног, голов. Причем среди этой массы не было даже двух одинаковых харь. Все страшные, уродливые, искореженные невообразимыми мутациями. У одного две ноги и три руки, причем третья, самая здоровенная и длинная, из груди торчит. У другого ноги срослись в одну, и он на ней скачет, помогая себе мощным хвостом. А у третьего всего в избытке — шесть конечностей, как у руконога, а на спине аж четыре головы, разбросанные хаотично, будто нарывы. Но все с глазами и весьма зубастыми пастями. Короче, паноптикум уродов. Как такое вообще выжило — непонятно. Но выжило и, судя по харям, жрать хочет больше, чем жить.

В нас со всех сторон полетели камни, ржавые железяки, заостренные палки — словом, всякая дрянь, которая если попадет, то будет как минимум больно. Я видел, как идущий впереди стаббер успел уклониться от летящей в него коряги, но тут же осколок кирпича ударил ему по ноге.

— Ион, назад! — заорал я, дав очередь поверх его головы и одновременно преодолевая смешанное чувство жалости и гадливости.

Предки этих несчастных когда-то были людьми, жили в пятиэтажках советской постройки, работали на ТЭЦ, растили детей… Но потом случилась война, и дети их детей превратились в вормов, мутантов, сохранивших лишь отдаленное сходство с людьми. Злых, агрессивных, страшных с виду… Так почему же мне порой приходится делать над собой усилие, когда я выдавливаю слабину спускового крючка? Словно я убиваю не уродов, стремящихся отнять мою жизнь, а существ, виноватых лишь в том, что их гены изуродовали жуткие последствия ядерного шквала, когда-то прокатившегося по планете? Не я нажимал пресловутую красную кнопку, видит бог, не я. Но почему сейчас именно я ощущаю ответственность за то, что эти мутанты стали такими? Я, человек из другого мира, вынужденный убивать для того, чтобы самому остаться в живых…

Возможно, для всех, кто знает меня, я хладнокровная машина для убийства. Возможно, такими видят и люди, и нелюди нас, одетых в камуфляжи, обутых в берцы, несущих за плечами винтовки и автоматы. Но никто из них не знает, что творится в душах бездушных с виду убийц. И лучше никому этого не знать, кроме нас самих… Потому что это только наш крест. И наша боль, в которой мы никогда никому не признаемся. Даже самим себе…

Я стрелял, изо все сил стараясь не задеть Иона. Твари оказались на редкость шустрыми, и мне приходилось отсекать их от стаббера экономными очередями, пока тот, отстреливаясь из АК, бежал к бронемашине. Конечно, у каждого из нас порой возникают в душе эдакие виртуальные сопли по поводу отнятия жизни у тварей земных и всё такое. Но когда дело касается твоего боевого товарища, жизни которого угрожает опасность, то вся виртуальщина разом куда-то испаряется. И в мире остаются только три точки. Целик. Мушка. И цель. Которые надо совместить так, чтобы через мгновение третья точка валялась в пыли и больше ни для кого не представляла опасности.

Ион с разбегу прыгнул на капот «Выстрела».

— Гони!!! — заорал он, пытаясь вскарабкаться наверх, к люкам.

Но сделать это сейчас было затруднительно.

Какая-то тварь вывернулась из-под днища броневика и нереально длинной лапой ухватила Иона за щиколотку.

Твою мать! При всем желании я не мог помочь стабберу, не рискуя при этом задеть его очередью из «Корда».

Вот уже мерзкая, щекастая харя высунулась вслед за лапой, разинула хавальник, в котором запросто поместился бы плотно набитый всяким барахлом вещмешок Шерстяного… В пасти мутанта блеснули два ряда остро заточенных пластин, торчащих из распухших, красных десен на том месте, где положено быть зубам. Один щелчок такими костяными бритвами — и полноги как не бывало.

Однако Ион не растерялся. Резко крутанулся на сто восемьдесят градусов, чуть не вывернув собственную ногу из коленного сустава, — и оказался на спине, лицом к лицу с хищной гадиной. Я видел, как на широком пупырчатом языке мутанта пенится желто-гнойная слюна, да только что можно сделать, когда в твоих руках неповоротливый пулемет, СВД лежит в салоне броневика, а тепловой пистолет с такого расстояния наверняка поджарит и мутанта, и стаббера?

Но Ион все сделал сам.

Абсолютно хладнокровно, на мой взгляд даже слишком медленно, расстегнул кобуру на поясе, вынул свой пистолет, который ему вернул Шерстяной после удачно проведенной операции с маркитантами, и всадил заряд прямо в распахнутую пасть чудовища.

Вспышка получилась нехилой — похоже, ограничитель карманной артиллерии Иона стоял не особо далеко от максимума. Хорошо, что я успел глаза закрыть. А когда открыл, то стаббер был уже на крыше броневика и орал в люк, меняя пустой магазин АК на полный:

— Шерстяной, гони!!! Гони, маму твою волосатую в душу!!!

На ноге стаббера болталась половина руки мутанта, напрочь сгоревшая возле локтя — даже после смерти хватка когтистых пальцев не ослабла. Ион морщился от боли, но сейчас было не до мелких неудобств. Если прорвемся, срежем вражью лапу. А если нет, то не наплевать ли, что чья-то мертвая конечность болтается на твоей ноге?

И Шерстяной погнал. Прямо по живому мясу, сыпавшемуся на нас со всех сторон. Визг мутантов, сбиваемых стальным бампером, хруст костей под протекторами броневика, удары камней и железок по броне, наши выстрелы — жуткая какофония смерти, расцвеченная страшными красками постъядерной битвы. Капли красной, черной, желтой, зеленоватой крови вормов разлетались во все стороны, напоминая работу безумного импрессиониста, решившего раскрасить разбитую улицу. Разные, абсолютно разные формы жизни, не похожие друг на друга. И у каждого — своя кровь! Невероятно…

Да, да, в этом весь я. Размышлять про загадки эволюции в то время, как эти самые загадки пытаются стащить меня с брони и сожрать за здорово живешь. А что еще делать, когда руки сами, на автомате выполняют привычную работу? Когда точно знаешь, что, пока ты перезаряжаешь ленту, тебя прикроет Ион. Когда же стаббер меняет магазин, ты работаешь за двоих…

Черт, почему за двоих? А где Колян? Только что же слышал, как постукивает за спиной его автомат — серв экономно оттачивал навыки стрельбы из непривычного оружия…

Я быстро обернулся.

Нет Коляна. И основная масса мутантов поотстала. Сбились в громадный клубок, визжат, рычат, норовят пробиться к середине…

— У него же мозг живой! — простонал Ион. — Неужели почувствовали через панцирь?

Выяснять, кто что через что почувствовал, было некогда.

— Шерстяной, задний ход! — рыкнул я вниз.

— Охренели? — раздалось оттуда. — Там же…

— Там Колян!

— Блллл… яхамуха!!! Паук грёбаный!! Инвалид недоделанный! Все воевать — и он туда же! Сидел бы в машине, культю нянчил, автоматчик хренов!

Все это неслось из салона, пока Шерстяной экстренно тормозил и сдавал задним ходом. Пара мутантов, не ожидавших такого маневра, с размаху приложилась организмами о бронированную корму БПМ. Остальные затормозили и сбились в кучу. Куда стаббер и метнул эргэдэшку, которых нам при дележе добычи досталось аж три штуки.

Граната хлопнула, внеся в ряды мутантов лишь кратковременное замешательство. Оставшиеся в живых слегка офигели от звуковой волны и некоторого количества свежего фарша, образовавшегося после взрыва из их товарищей по оружию. Когда ты настроен пожрать, и вдруг — оп-па! — жратва самообразовывается у тебя под носом, трудно удержаться. Так что я вполне понимаю мутантов, которые бросились на еще дергающихся раненых собратьев и принялись с остервенением рвать зубами теплое мясо. Кстати, многие люди недалеко от них ушли… Но это все лирика. А вот тепловой пистолет в моей руке — проза жизни. Жаль, конечно, что граната не оказалась панацеей и вормы не разбежались от ужаса, впечатлившись нашей огневой мощью. Ну что ж, Колян, держись. Очень надеюсь, что я научился пользоваться оружием маркитантов и не взорву тебе мозг.

Шшшухх!

Из куцего ствола пистолета вырвался сноп света. И я искренне порадовался, что не очень ошибся, выставив регулятор ширины луча на середину шкалы.

Шевелящаяся куча мутантов в мгновение ока стала напоминать сильно подгоревший пирог, который есть категорически противопоказано — только в помойку ему и дорога. Визга, рева, воплей не было — тепловой удар мгновенно выжег легкие мутантов. Выжили лишь те, что были с обратной стороны кучи-малы. И сейчас они расползались во все стороны, зализывая жуткие ожоги на изуродованных телах. Ну что ж, извините, твари, не я напал на вас первым…

Прошла секунда, вторая… Отдельные особи выживших мутантов, которые не попали под луч потому, что, отбежав в сторону, пожирали останки своих дружков, уже поглядывали в нашу сторону. И в этих взглядах читалось явное желание добавки к обеду. Причем желание это вормы явно собрались воплотить в жизнь. Осторожно перебирая конечностями, они вдруг будто по команде оставили объедки и двинулись вперед, словно волки, которые сбиваются в стаю для того, чтобы вместе атаковать слишком крупную добычу…

— У тебя одна лента осталась, — одними губами произнес Ион.

— Знаю, — так же тихо ответил я. — А у тебя полных магазинов — от хрена уши. Патроны-то внизу, в укупорках. И снаряжать магазины некому…

— Хреново, — подытожил стаббер. — Что делать будем?

Краем глаза я заметил, как из подъездов близлежащих домов стали вылезать новые кошмарные существа. Домов было много. Существ — тоже…

— Ждем, — сказал я.

И тут спекшаяся корка гигантского пирога треснула. Из разлома высунулся ствол автомата. Потом чуть пониже ствола показалась суставчатая паучья нога. Черная, грязная, в слизи и копоти, но шевелящаяся!

Из водительского люка высунулась лохматая башка Шерстяного.

— Живой, сука! — радостно сказала башка — и вновь скрылась в недрах БПМ.

Двигатели машины взревели. «Выстрел» резко подался назад, прямо на сбившихся в кучу мутантов-каннибалов.

Свалить успели не все. Один не в меру обожравшийся мутант попал под заднее колесо броневика. Внизу чавкнуло, послышался сдавленный хрип…

— Это есть бесчеловечно, — сказал Колян, выломившись наконец из дымящейся корки, состоящей из тел, спекшихся в единую массу.

— Быстрее, философ! — прикрикнул на него Ион.

Робот не заставил себя долго ждать. Грязный и вонючий, словно помойный кот, освобожденный из плена серв довольно шустро забрался на броневик.

— Это есть бесчеловечно! — повторил серв. — Первый раз в жизнь быть в самый центре вкусной еда — и надо убегать…

Естественно, слушать его скорбные причитания никто не стал.

— Ходу! — крикнул Ион.

Шерстяной не заставил себя долго ждать — бронемашина сорвалась с места и понеслась по дороге.

Оставшиеся в живых мутанты отстали. Видимо, решили, что на сегодня у них жратвы достаточно. И тоже все как у многих людей. Нападать в одиночку на здоровых и сильных собратьев стрёмно, можно и ответку получить. А добить и сожрать упавшего, покалеченного, слабого — это запросто. Потому как безопасно, питательно и полезно…

Машина ехала, переваливаясь на кочках, словно настоящий одинокий динозавр, бегущий по враждебной территории. А из подъездов домов, окон первых этажей, подворотен, зарослей кустов и рощ корявых, мутировавших деревьев на рев мотора по-прежнему продолжали вылезать кошмарные чудовища. Я до сих пор не понимаю, как могут хищные твари абсолютно разных видов сбиваться в стаи и уживаться друг с другом? Почему живут в домах? Что они жрут, наконец?

Вопросов было больше, чем ответов. Да и не мое это дело — исследовать местную фауну. Кому они сейчас нужны, эти ответы и исследования? Главное — смотреть по сторонам и следить, чтобы очередная стая уродов не подобралась слишком близко, пока Ион в салоне броневика в бешеном темпе снаряжает патронами автоматные магазины и пулеметные ленты.

Но смотри не смотри, а встречаются в жизни обстоятельства, против которых даже пулемет «Корд» кажется детской трещоткой…

По левую руку от нас возвышались две охладительные башни-градирни, напоминающие громадные перевернутые бокалы без ножек. За башнями виднелись четыре высоченные трубы. Казалось, что они подпирают серую плиту неба, не давая ей рухнуть на наши головы. Но поразило меня не величие открывшейся картины, так напоминавшей пейзаж возле Четвертого энергоблока Чернобыльской АЭС. Гораздо большее впечатление производили гигантские рукокрылы, сидящие на верхних кромках градирен. Даже отсюда, снизу, можно было различить ушастые головы тварей и огромные кожистые крылья, которые то один, то другой рукокрыл расправлял, словно демонстрируя их роскошный размах. Что будет, если эти современные аналоги мифической птицы Рухх заинтересует мчащаяся внизу точка и они решат попробовать ее на вкус?

Думать об этом не хотелось. Даже если я задеру кверху ствол «Корда» и умудрюсь подбить пару-тройку живых самолетов, остальные по-любому своего добьются. Я прекрасно помнил атаку рукокрылов на наш электроцикл, когда мы неслись по Ленинградскому проспекту к Зоне Трех Заводов. Тогда мы еле отбились от умных и крайне опасных тварей. А ведь они были вдесятеро меньше по размерам, чем эти монстры, наблюдающие за нами с верхушек охладительных башен.

Но — обошлось. Возможно, рукокрылам было лениво гоняться за непонятной и слишком быстрой добычей, а возможно, нам просто повезло. Бывает же такое в жизни? Говорят, что бывает. Вот и с нами случилось. В кои-то веки мутанты просто проводили взглядами бронированную машину — и хором забили на нас. Хрен, мол, с ними, ненормальными, пусть себе катятся дальше в поисках приключений на пятую точку.

Ну мы и катились себе без особых приключений аж целых полчаса, объезжая проржавевшие остовы грузовиков, танков, боевых роботов, которые встречались на дороге все чаще и чаще. Мутанты тоже попадались, причем целыми стаями, но нам по-прежнему везло. Один раз твари были заняты пожиранием полуразложившейся и полусъеденной туши жука-медведя. Другой раз разбирались между собой, шайка на шайку. Стояли друг против друга и хором рычали. Шерстяной аж притормозил, любопытствуя, чем закончится столкновение, но вовремя одумался и прибавил газу. Это правильно. Частенько в такого рода стычках страдают не противоборствующие стороны, а не в меру любопытные зрители, по принципу «а тебе чё тут надо?».

Из люка наполовину высунулся Ион. Выбросил наконец-то срезанную с ноги лапу мутанта, размял пальцы, уставшие от скоростного заполнения магазинов патронами.

— Снарядил все, что можно, — поморщился он. — Глядишь, и прорвемся. Только мне одно не нравится. На карте Шерстяного этот район уж больно крупными черепами помечен. Даже возле градирен черепушки были помельче.

— Хреново, — сказал я.

А что тут еще скажешь? Ввязались в дело — надо идти до конца. Не поворачивать же назад под предлогом шибко крупных черепов, обозначенных на карте.

Ну мы и не повернули. А скорее всего, стоило…

Мы проехали насквозь проржавевший дорожный знак, на котором, тем не менее, еще можно было различить надпись «Район „Восточное Измайлово“», когда наш броневик вдруг быстро, но плавно свернул с дороги. Если б это была не машина, а живое существо, я бы с полной уверенностью заявил, что приземистый динозавр увидел что-то и поспешил спрятаться за зданием, на котором даже сохранилась табличка «Школа № 351». При этом я отметил, что, чем ближе мы подбирались к цели нашего путешествия, тем лучше была сохранность окружающих зданий. Например, в школе даже стекла в рамах не пострадали! Казалось, что стоит подождать немного, и в коридорах учебного заведения прозвенит звонок, вслед за которым толпа школьников распахнет входные двери и ринется по домам строить динозавровые фермы и доигрывать в «Контр Страйк»…

Я тряхнул головой. Похожие ассоциации не раз возникали у меня на зараженных землях Украины среди покинутых зданий Припяти, когда я видел совершенно целые дома, в которых больше никогда не будут жить люди…

— Что стряслось, Шерстяной? — негромко спросил Ион. — Чего свернул, зачем мотор заглушил?

— Похоже, всё, приехали, — раздался снизу глухой голос мутанта. — По ходу, я только что сиама видел.

— Кого видел? — переспросил стаббер.

— Сюда сползайте, только тихо, расскажу, — донесся до нас безрадостный голос Шерстяного. — И люки за собой задрайте.

Мы не стали спорить. В боевой обстановке тот, кто знает о противнике больше, ценный кадр, которого стоит выслушать. К тому же у нашего мутанта-водителя зрение было зверячье. Как знать, может, мы что и упустили, хотя тоже на дорогу смотрели.

— Кажись, сиама я видел, — повторил Шерстяной, заметно нервничая. — Мне о них один маркитант по пьяни рассказывал, причем очень подробно описал. У них этих тварей легендой считают и детей ими пугают. Типа, это помесь искусственно выведенного боевого мутанта и хомо. Мол, яйцеголовые до войны пытались улучшить человеческие гены, а получилась полная хрень. Стали рождаться сиамские близнецы — человек, срощенный с мутантом. Когда просто жопа к жопе срослись, а когда и одно тело на двоих. Уроды жуткие, но жизнеспособные на редкость. А после войны они вообще эволю…ци… короче, сами по себе улучшаться стали. На выходе их два вида получилось. Первый — это больше хомо, сквозь которого пророс мутант, а второй, значит, наоборот. От мутанта больше, от человека меньше.

— Ну и какого мы тут затихарились? — поинтересовался стаббер. — Если это муты, их что, пуля не берет?

— Брать-то берет… наверно, — вздохнул Шерстяной. — Только у них по две башки, по два сердца и остальной требухи умножай на два. Плюс регенерация бешеная и двигаются больно быстро.

— А ты уверен, что именно сиама видел? — поинтересовался я.

— По ходу, точно он, — кивнул Шерстяной. — Такую тварь ни с кем не спутаешь. Во сне увидишь — топором не отмахаешься. Наши вормы, те, что около градирен, розовые младенцы по сравнению с этой пакостью.

— Твои предложения? — осведомился я.

— Не знаю, — пожал плечами мутант. — Я б лучше здесь отсиделся. Авось они нас не увидели. Жрут они там чего-то. Сожрут — уйдут, мы и проедем.

— А может, там у них гнездо, — хмыкнул Ион. — Пойду-ка я, гляну, что там за сиамы такие.

— Я бы не ходить, — вставил свои пять копеек Колян, после потасовки с мутантами через заднюю дверь броневика перебазировавшийся в салон, дабы в относительной безопасности как следует почиститься после битвы, — на что Шерстяной, разумеется, согласился лишь через десять минут отборного мата в адрес робота-инвалида, сующего свои культи куда не просят.

— Я бы тоже, — сказал я, присоединяя магазин к автомату Калашникова. — Но на этот раз моя очередь в разведку отправляться. Ион, давай к пулемету. Если что — прикроешь.

Возразить стаббер не успел — я уже закинул за спину СВД, открыл боковой люк возле кресла водителя и вывалился наружу…

Самое простое было заглянуть за угол. Но легких путей мы не ищем. К тому же нормальные герои всегда идут в обход. Тем более если враг все же заметил какое-то движение и поглядывает в нашу сторону, раздумывая — сходить проверить или все-таки дожрать намеченное?

Окно первого этажа было приоткрыто, словно уборщица решила перед переменой проветрить помещение. Черт, как же это непривычно — целые стекла в абсолютно целой раме!

Я осторожно отодвинул створку, подпрыгнул, подтянулся на руках — и оказался в школьном коридоре. Чистом, светлом, просторном. Пустом… Справа от меня гардероб с вешалками, на которых висели детские курточки. Слева — свежепокрашенные деревянные скамейки. Все чинно, аккуратно… И жутко. Жутко от этой мирной картины, которой не может, просто не может быть здесь, в городе, разрушенном две сотни лет назад!

«Стоп! Рефлексии и размышления потом. Сначала — дело. И даже если сейчас из-за угла коридора выйдет охранник в отглаженной форме и спросит, что я здесь делаю, я прежде всего выполню боевую задачу и лишь потом отвечу на его вопрос. Будет препятствовать — вырублю, ибо гражданские во время выполнения опасных операций должны тихо сидеть по углам и не отсвечивать».

Все это я проворачивал в голове, пока шел к большому окну в противоположном конце коридора, расположенному возле входной двери. Кстати, вот и пустой пост охраны, правда, без отутюженного секьюрити. Похоже, в этих местах законсервировались во времени лишь здания, а их обитатели превратились в биологические формы, экстремально уродливые даже по меркам этого мира.

В этом своем выводе я имел счастье убедиться практически немедленно, как только осторожно попытался выглянуть в окно…

Там, внизу, в паре метров от меня стояла та самая местная биологическая форма и смотрела на меня.

Признаться, много всякого-разного повидал я в двух мирах, пораженных радиационной заразой, но более кошмарной твари не встречал. Все оказалось так, как говорил Шерстяной. Вероятно, это и был сиам первого вида, который «больше хомо, сквозь которого пророс мутант».

У твари и вправду была фигура человека. Правда, не в меру мускулистая и рельефная. Сплошные мышцы и ни капли жира. Казалось, будто у нее и кожа отсутствовала — одни сплошные живые канаты, облепившие скелет. И вот из этого совершенного тела, помимо положенных от природы человеческих рук и ног, выползали четыре щупальца, оканчивающихся мощными когтями — два из живота и два из груди. При этом у нормальной человечьей головы с волосами, лбом и ушами не было лица… Создавалось впечатление, будто, проломив лицевые кости, из человеческого черепа наружу вылезла бесформенная, кошмарная харя. В мешанине красных, воспаленных, шевелящихся бугров можно было различить лишь глаза без зрачков, тускло светящиеся изнутри, словно в черепе позади них был включен электрический фонарь.

Наши глаза встретились… Мгновение мы смотрели друг на друга. Понятно, что в такую тварь надо стрелять не раздумывая. Но я медлил… Почему? Не знаю. Возможно, надеялся, что гнусный призрак исчезнет, словно плохой сон, и за окном я увижу город, по улицам которого идут по своим делам живые, нормальные люди. Ведь я стоял в уютном, чистом коридоре абсолютно целой школы, а это, черт возьми, веский повод надеяться на чудо!

Но чуда не случилось.

Красные складки на морде мутанта широко раздвинулись, и между ними я увидел несколько рядов длинных, острых зубов, похожих на портновские шилья. На подоконник с другой стороны окна упали два тяжелых когтя, в мгновение ока разорвавшие тонкий дюраль, и дикий, торжествующий рев ударил в окно…

Не знаю, от крика твари или от удара когтей пошел мелкими трещинами и осыпался вниз стеклопакет. Но это по-любому было мне на руку. Опасно стрелять в упор через окно. Не только стеклянный осколок можно в физиономию поймать, но и фрагмент первой пули, об это стекло разбивающейся вдребезги. Эффект известный. При встрече с острым кончиком винтовочной или автоматной пули стекло моментально сдирает с нее оболочку, после чего оставшиеся частицы свинцового цилиндрика разлетаются во все стороны. В общем, сиам значительно облегчил мне жизнь, и я с легким сердцем всадил ему очередь прямо в морду.

Однако пяток пуль не произвел ожидаемого эффекта. Мутанта, правда, сильно качнуло назад, при этом я своими глазами видел разрывы в красной биомассе, заменявшей твари лицо. Но это был эффект камешка, брошенного в воду. Сиам, разинув пасть, сделал шаг вперед, заорал снова — и я увидел, что отверстий, проделанных пулями, уже нет… И понял, что еще мгновение — и тварь, раздирая чудовищными когтями оконные откосы, полезет в коридор за лакомством. То есть за мной…

Но ожидаемого не случилось. Вместо этого мутант внезапно вздрогнул всем телом. Его вопль прервался на самой высокой ноте. Сиам вдруг потерял ко мне интерес, тяжело развернулся на сто восемьдесят… И я увидел его спину. Вернее то, что было вместо нее. Красное, бугрящееся месиво, по консистенции схожее с мордой.

Теперь мне стало понятно все. Еще в утробе матери мутант намертво прирос к спине своего человеческого сиамского брата, просунув свои лапы и морду сквозь его тело. Непонятно было одно — откуда на красной спине твари появился длинный, багровый разрез, из которого обильно хлестала зеленоватая кровь.

Правда, через мгновение загадка разрешилась.

Мутант немного повернулся — и я увидел за ним крепкого незнакомого парня в кольчуге, искусно работающего полутораручным мечом. Клинок так и мелькал в воздухе, и уже одно из когтистых щупалец сиама корчилось на земле, отсеченное мастерским ударом.

Но при этом тяжелые ранения не особо сказались на боевых качествах сиама. Широкий разрез на спине мутанта тут же начал затягиваться. Меж краями раны натянулись тонкие, полупрозрачные нити, которые словно резинки начали ее стягивать. Более того — отмахиваясь от меченосца оставшимися когтями, мутант прямо на ходу подхватил отрубленную конечность и, похоже, засунул ее себе в пасть. Во всяком случае, со своего места я видел кусок подрагивающей, кровоточащей плоти, который торчал из-за мясистой щеки твари.

Так. Понятно. Для экстренной регенерации сиаму необходима плоть — неважно, своя ли, чужая ли. И еще ясно, что автоматная пуля проходит сквозь тело мутанта безболезненно, как иголка через холодец. А вот раны, нанесенные холодным оружием, наносят гораздо более ощутимый ущерб.

Я еще только додумывал мысль, а руки уже сами собой поменяли местами автомат и СВД: АК за спину, снайперку в руки. И еще две секунды на то, чтобы выдернуть «Бритву» из ножен, примкнуть ее к винтовке и выпрыгнуть из окна на помощь молодцу с мечом.

Парень, кстати, в помощи нуждался. Несмотря на то что его меч летал вертолетным пропеллером, сиам теснил своего противника, с неменьшей скоростью работая когтистыми щупальцами. Еще немного — и совсем к стене школы прижмет. Непорядок, одним словом.

Мне уже пару раз приходилось работать СВД с примкнутой «Бритвой». Правда, в первом случае воспоминания были отрывочными. Перемкнуло меня тогда знатно, все воспринималось словно в бреду. Но одно я помнил чётко — с той баррикады, где я воевал столь необычным оружием, не ушел никто.[11] Второй раз получилось лучше в плане контроля над собой. Тогда я с собакоголовым воевал, одетым в пуленепробиваемый тактический костюм пятого класса защиты. Надо отдать должное, воевал мутант отменно. Но все же ему это не помогло.[12] Что ж, будем надеяться, что приобретенный навык никуда не делся.

Я сделал широкий горизонтальный мах понизу, словно траву косил. «Бритва» прошла сквозь плоть примерно с таким же сопротивлением, как через воздух. «Бритва» — она и есть «Бритва».

Мутант взвизгнул дурниной — и рухнул на колени. Что и ожидалось. Ежели любой твари, у которой есть ноги, подрезать сухожилия, кидаться на людей она больше не будет. И ходить, кстати, тоже.

Молодец с мечом воспрял было духом, двинулся вперед — но тут же отпрыгнул. Коготь длиной почти с человеческую руку просвистел в сантиметре от его лица. Более того — осознав, что сзади тоже имеется противник, мутант начал изменяться. Из его располосованной спины, прямо из раны вылез еще один коготь и потянулся в мою сторону. При этом на бугристо-красном затылке твари появился… один глаз. Такой же светящийся изнутри, как и на морде. Ну да, правильно. Если нам доступна почти мгновенная регенерация, то почему бы нам не уметь заодно менять форму плоти. Пусть не человеческой, но хотя бы мутантовой, той, что приспособилась кататься на своем братце-хомо.

Лезть под эдакий коготь мне решительно не хотелось даже со своей грозной «Бритвой». Как-то сразу вспомнился фильм с Данди-«Крокодилом», где он достает огромный «боуи» с культовой фразой: «Разве это нож? Вот это — нож!» Ничего не хочу сказать плохого про «Бритву», но, когда перед твоим лицом с невообразимой скоростью машет костяная сабля, пытаясь тебя достать, лучше воспользоваться старым проверенным способом.

Я вскинул СВД и выстрелил…

Конечно, я чту Гаагскую мирную конвенцию, запретившую военным использование экспансивных пуль и оставившую это замечательное оружие только охотникам. Также я вполне согласен с неписаным законом войны, когда пленных солдат, уличенных в стачивании или рассечении крест-накрест кончиков своих пуль, расстреливают на месте — уж слишком жуткий раневой канал оставляет пуля «дум-дум» в теле человека. Но война с мутантами — совсем другое дело. И когда не требуется высокоточная стрельба, я без каких-либо угрызений совести меняю магазин, снаряженный снайперскими патронами, на другой, в котором притаились пули, разворачивающиеся в теле противника словно щупальца Туманной медузы…

Левая часть уродливой головы мутанта взорвалась, будто подгнивший бок помидора, на который надавили с противоположной стороны. Хоть я и целил в глаз, но путь экспансивной пули после попадания в цель предугадать невозможно. Тем не менее глаз я выбил, и щупальце бестолково задергалось то ли в агонии… то ли в попытках достать меня вслепую.

— Твою мать, ёшкина кошка! — выругался дружинник, которого в результате моего выстрела изрядно забрызгали белесые мозги и зеленоватая кровь мутанта. Однако работать мечом он не перестал. Более того, воспользовавшись замешательством сиама, умудрился смахнуть еще одно щупальце твари.

Удивительная живучесть! Половина мозгов растеклась по земле, ноги не работают, а мутант все еще продолжал пытаться достать нас своими щупальцами!

С этим надо было заканчивать. Тем более что справа от меня грохнул выстрел, а посмотреть, кто там в кого и зачем стреляет, я не мог. Пока враг не повержен, отвлекаться на других не стоит. Разве что уйти в сторону. Чисто на тот случай, если стреляли в меня.

Откачнувшись в сторону, я рубанул «Бритвой», начисто срезав страшный коготь с живого гофрированного шланга, снабженного присосками. Сиам завыл (надо же, осталось еще чем выть!), но мечник пресек стенания твари в буквальном смысле слова — подскочил и рубанул мечом по шее мутанта.

Зря он это сделал… Сиам был еще вполне боеспособен. Страшный коготь просвистел в воздухе, жалобно тренькнули разрываемые звенья кольчуги… и мечник покатился по земле, зажимая рану на животе.

Вот оно, значит, как!

С моей стороны серьезной угрозы больше не было — обрубленное щупальце, мотающееся туда-сюда и разбрызгивающее кровь словно из шланга, не в счет. Я прыгнул вперед, в полете занося приклад СВД для решающего удара.

Пришелся он точно в остатки затылка мутанта. Не выдержав удара, сиам рухнул покалеченной мордой вниз, прямо на свои смертоносные когти. В падении, правда, попытался извернуться и достать меня. Но я уже успел вертануть свое оружие на сто восемьдесят и стоял над мутантом, вновь занося свою винтовку для решающего удара.

Сверкающая «Бритва» вонзилась туда, где в страшной ране пульсировали остатки мозга. И еще раз. И еще, пока тварь не вытащила из-под себя свое костяное оружие. Еще удар… Всё…

Мутант вздрогнул в последний раз и обмяк.

— Вот ведь паскуда какая! — сплюнул я, одним резким движением стряхивая с СВД налипшие на ствол кусочки чужеродной плоти и одновременно уходя с возможной линии выстрела. Если тот, кто мгновение назад стрелял за моей спиной, целится в меня, то я просто обязан выстрелить раньше! Иначе будет очень обидно помирать сразу после такой нелегкой победы.

Но стрелять не пришлось. Во всяком случае, в того типа, кто палил позади меня, пока мы с мечником воевали с сиамом…

За поясом Данилы дымился длинноствольный пистоль, а сам он обрабатывал мечом второго сиама, на плече которого затягивалась неслабая дыра — такую обычно оставляет круглая пуля, выпущенная из дульнозарядного оружия.

Третий сиам наседал на Настю. Правда, делал это как-то неактивно, словно принял перед атакой пару литров самогону на грудь. Ага, понятно. Невдалеке, скрестив руки на груди, словно полный дум Наполеон, стоит Фыф и с лютой ненавистью в единственном глазу смотрит на мутанта. Туману ему в башку напускает, причем небезуспешно.

Руки кио были уже по локоть в чужой крови, что, впрочем, не мешало ей с бешеной скоростью орудовать двумя танталовыми штыками в режиме «воткнула-рванула в сторону, расширяя рану, — воткнула снова». С сиама уже клочьями свисала раскромсанная в лоскуты плоть, но мутант, стоя в луже собственной кровищи, все еще пытался достать кио двумя уцелевшими костяными когтями — остальные валялись на земле, безжалостно оторванные озверевшей кио.

Насте тоже досталось. Ее плечо было разорвано ударом костяного когтя, но кио боли не чувствовала. Не до этого ей сейчас. М-да… Женщина в ярости — это даже пострашнее иного мужчины будет. Тем более если эта женщина — киборг.

Тем не менее было ясно: тандем Настя плюс Фыф явно берет верх в битве над общим противником. Данила же бился со своим сиамом на равных — только треск стоял от ударов меча по когтям мутанта. И если меч раненого дружинника напоминал вращающиеся лопасти вертолета, то меча Данилы вообще видно не было — с такой бешеной скоростью действовал он своим оружием. Но у мутанта было все-таки четыре костяных меча, а у Данилы — один. И хотя дружинник не только отбивал атаки противника, но и сам умудрялся атаковать, было понятно, что поединок может затянуться. А это в мои планы не входило — вот-вот на шум боя могли подоспеть другие твари, да и раненому дружиннику требовалась экстренная помощь.

В общем, думаю, трубадуры Средневековья осудили бы меня решительно. Вскинул я СВД, нажал на спуск — и равный поединок рыцаря с чудовищем превратился в добивание безмозглого мутанта. Безмозглого потому, что мозги я сиаму вышиб начисто, снеся полчерепа пресловутой пулей «дум-дум».

Данила махнул мечом, чисто на автомате разрубая надвое враз обмякшее тело твари, глянул на меня шалым взглядом — и ринулся на помощь Насте.

Впрочем, кио помощь не требовалась. Она уже почти закончила разделку туши мутанта заживо, хоть руководство по работе стилетами пиши с этой картины. Сквозь страшные разрывы в плоти сиама проглядывали кости. Я б на месте мутанта попытался свалить от бешеной девки, ей-богу. Но он лишь продолжал вяло отмахиваться единственным оставшимся когтем. Который ему и откромсал одним ударом подоспевший Данила. Кио довершила действо, подпрыгнув и вонзив оба стилета в глаза сиама. Тот взвыл, пошатнулся, тяжело рухнул на спину и забился в агонии. Однако Данила на этом не успокоился — подскочил и снес мутанту изувеченную голову. Это, кстати, правильно, с учетом того, как эти твари умеют регенерировать.

Всё… пока что. Несмотря на победу, я ни на минуту не забывал о карте Отшельника и о том, сколько жирных черепов приходилось на место, где мы сейчас находились. Теперь понятно, что имел в виду знакомец Шерстяного. В непосредственной близости к цели нашего путешествия здания становились все новее, а мутанты — все страшнее и опаснее. Сколько там осталось до цели? Судя по карте, чуть больше километра. Пройдем ли? Хотелось бы на это надеяться…

Но все это потом. Сейчас главное — помочь раненому.

Я бросился к парню, который так вовремя отвлек сиама своим ударом. Но, лишь взглянув на широкую рану, которую он зажимал руками, стараясь не дать вывалиться наружу разорванным кишкам, понял — всё очень и очень плохо. И ни регенерон, ни даже свежая кровь черной крысособаки здесь уже не поможет.

— Как он? — выдохнул подбежавший Данила.

Я покачал головой.

Раненый перехватил мой взгляд, скрипнул зубами — и улыбнулся.

— А лихо мы его, а?.. — прошептал он. И поморщился. — Больно-то как, ёшкина кошка.

Настя подошла и, встав на одно колено, склонилась над раненым. Сейчас она была особенно красива — разгоряченная битвой, глаза сверкают… И наплевать, что вся она с головы до ног в зеленоватой крови, что слипшиеся волосы змеями расползлись по спине, что плечо распахано до кости, а между краями раны уже натянулись неестественно белесые нити — похоже, такие же по функционалу, как у только что убитых мутантов. Но кто ж на такое обращает внимание, когда видит перед собой настоящую валькирию из древней легенды?

— Это ты… — прошептал парень слабеющим голосом. — А ты мне сразу глянулась… Никого в жизни красивее не видел…

— Хочешь помогу… уйти? — неожиданно дрогнувшим голосом спросила Настя.

Я стоял рядом — и не верил своим глазам. Из холодных как сталь глаз кио текли самые настоящие человеческие слезы…

— Нет… Позови того… с кем мы мута свалили…

Дружинник уже не видел меня. Я почувствовал, как рядом с нами появилась еще одна безмолвная гостья, невидимая для других. Просто вдруг стало чуть холоднее вокруг, и едва заметная тень упала на лицо умирающего.

— Погоди… — попросил я одними губами. — Еще минутку… Пожалуйста…

Она вздохнула недовольно. Понимаю. Слишком много просьб рано или поздно надоедают. Даже если они исходят от побратима.

Вздохнула — но отступила на шаг. Больше не нужно. Этого мне хватит вполне для того, чтобы наклониться над умирающим и уловить последний шепот:

— Ты здесь?

— Да.

— Меня Тимохой звать… У меня в Кремле… мамка осталась… В подземном городе… Найди ее… Расскажи, как я умер… С мечом в руке… Сделаешь?

— Сделаю.

— Она… плакать будет… Скажи ей, чтоб не плакала… Люди не умирают. Они всегда с теми, кто их любит…

— Я знаю.

Я немного отстранился, затылком почувствовав холод. Она не могла больше ждать. Что ж, надеюсь, когда придет время, она сделает это так же быстро и для меня, и для тех, кто сейчас молча стоял за моей спиной. Ведь это самый роскошный подарок, какой может получить от нее смертный на этой земле — уйти быстро, без особых мучений и с мечом в руке…

Остановившиеся глаза Тимохи глядели в серое, унылое небо. Я прикрыл их ладонью. Мертвым векам требуется немного живого тепла, чтобы навеки опуститься вниз…

Позади послышалось негромкое урчание мотора — броневик медленно выползал из-за угла здания.

Народ схватился было за оружие, но я остановил.

— Стоп. Это свои.

— Застряли, твою мать! — ругнулся сверху Ион, увидев меня. — Дернулись было на выстрелы, Шерстяной угол здания задел, и переднее колесо заклинило. А кто это с тобой, Снайпер?

— Тоже свои, — сказал я. — Москва — большая деревня, встретились вот. Брось сюда флягу спирта, только быстрее.

— Тебе зачем? — насторожился было высунувшийся наружу Шерстяной, но, увидев мертвеца, утух и нырнул обратно внутрь броневика…

Труп Тимохи я обильно полил спиртом из большой фляги, доставшейся нам от собакоголовых в качестве трофея. После чего отсоединил нож от винтовки и ударил обухом «Бритвы» по куску кремня. Пламя вспыхнуло сразу.

— Легкого пути тебе, Тимоха, в Край вечной войны, — сказал я и трижды пальнул в воздух из своей СВД. Плевать, если сбегутся мутанты. Парень заслужил прощальный салют, огненные похороны и скромную воинскую тризну.

Фляга с остатками спирта пошла по рукам. Тризна — это многовековый обычай, который не сотрут с лица земли ни войны, не всемогущее время…

Пламя уже догорало, когда я заметил, что из небольшой рощи скрюченных деревьев вылез громадный мужик и, слегка прихрамывая, поплелся к нам. Мутант не мутант — непонятно. На всякий случай я кивнул Даниле, мол, посмотри, кто к нам прётся. Тот посмотрел. И отвернулся. Понимаю. Мужик с виноватой рожей мне тоже не понравился. Про таких говорят «себе на уме», а уж в людях я разбираться умею. Да и с телом у него что-то не то. Здоров больно даже для дружинника, словно в красном Поле Смерти прокачался.

— Ногу я подвернул, — пробурчал мужик. — Грохнулся, башкой об корень приложился и вырубился.

— Мы к МКАДу идем, — сказал Данила, обращаясь ко мне и словно не слыша громадного мужика. — До бункера Сталина добрались, только нет в нем ничего. Двери с корнем выдраны, все, что не сгнило, перевернуто и разбито. Похоже, там что-то вроде музея было, который разграбили сразу после войны. Правда, мы там схему тайного метро нашли — она прямо на стене висела, лаком покрытая для сохранности. Никому, кроме нас, не пригодилась. В общем, одна ветка метро тянется от самого Кремля до бункера. И вторая ветка есть, которая от бункера точно на восток ведет, к МКАДу. Только все входы в метро завалены намертво. Ну мы и двинули поверху.

— А что искали? — поинтересовался я.

— Отец Филарет сказал, что где-то здесь запрятан то ли передатчик Теслова, то ли какой-то другой прибор, который подает энергию на Излучатели и на МКАД, отчего у мутантов башню сносит, и они на Кремль прут как оглашенные.

— Как это? — удивился я. — От Кремля до МКАД и Излучателей расстояние-то вон какое…

— Не знаю, — пожал плечами дружинник. — Может, оно как круги по воде от камня, только наоборот? Не камень круги дает, а круги рождают камень. В кремлевских подвалах, говорят, недавно какой-то Черный Свет появился, от которого люди гибнут. Может, это и есть тот камень, порожденный кругами? И на этот Свет мутанты лезут, как светляки-пересмешники ночью на свечу?

— А давно все это началось? — спросил я, кое-что прикидывая в уме.

— Не очень, — покачал головой Данила. — Как Садовое Кольцо потухло. Конечно, и до этого муты на Кремль лезли, но раз в один-два месяца, не более. Сейчас же чуть ли не каждый день атаки. И Черный Свет этот…

— А что с Садовым? — поинтересовался я.

Данила рассказал вкратце.

Что ж, понятно. След Буки включил смертоносное Садовое Кольцо. Его удалось потушить, но, похоже, энергия Следа, как зажигание автомобиля, успела включить более мощное защитное поле. Наверняка МКАД до войны несла еще и функцию дополнительного контура, формирующего последний уровень противоракетного щита.

И вновь возник в моей голове неразрешимый вопрос: какую же уйму энергии нужно было затратить на эдакий защитный купол? И где взять ее столько, чтобы поддерживать столь грандиозное энергетическое поле?

Правда, пока Данила рассказывал, у меня потихоньку начала выстраиваться некая логическая цепочка. Слабенькая пока, но достаточно безумная для того, чтобы ее стоило проверить.

— К МКАД вам, говоришь? — вздохнул я. — Нам, по ходу, туда же. Получается, помимо сталинского бункера еще один остров в Измайлово имеется. Вот его-то мы и собираемся посетить… Ну что ж, друзья, очень рад снова всех вас видеть. Также весьма хорошо, что у нас снова одна общая цель. Командой воевать оно всяко сподручней. Так что — по коням! В салоне БПМ возьмите автоматы. Только сменных магазинов маловато, так что стреляйте экономно.

Я кивнул на броневик.

Второго приглашения не потребовалось. Данила, Фыф и Настя полезли на броню. Дружинник облизнулся было на «Корд», но я погрозил ему пальцем. Данила парень увлекающийся, любящий поливать из пулемета как из шланга. А у нас с лентами напряг. Так что покамест пусть за крупнокалиберной артиллерией посидит снайпер, а не разудалая машина для убийства…

Так и не дождавшись ни слова, ни хотя бы кивка от Данилы и его товарищей, громадный мужик с мольбой посмотрел на меня. Ясно, чего ж тут неясного. Одному в этих местах ловить нечего, и выбраться отсюда в одиночку не получится. Вон над МКАД какое зарево разгорается. Думаю, если кто рискнет туда сунуться, или поджарится заживо, или лучевая болезнь обеспечена.

— Ты — в салон, — сказал я. — Будешь магазины снаряжать. Умеешь?

Мужик быстро кивнул. Значит, не умеет, но согласен на все, лишь бы не оставили здесь. Черт, не люблю трусов. Но и бросать живого человека на верную смерть — тоже не мое. Ладно, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Фыф покажет, как управляться с магазинами и пулеметными лентами, а в остальном пусть сидит здоровяк в машине и носа наружу не кажет. Иначе пришибу ненароком.

— А меч его взять можно? — спросил осмелевший мужик, косясь на оружие Тимохи, лежавшее рядом с трупом. — У меня только шалапуга, больше нет ничего.

Я покосился на рукоять боевой плети, торчавшей из-за пояса гиганта. Хотел сказать, мол, недостоин ты меч героя носить… и передумал. Тимоха просил матери последний привет передать. Передам я привет, это непременно. И меч сына заодно. Пусть у старухи хоть какая-то память будет. Но до той поры таскать с собой нелегкую железяку мне точно будет не с руки.

— Бери, — разрешил я. — И храни этот меч как зеницу ока. Вернемся в Кремль — отдашь.

Мужик кивнул, подобрал оружие мертвеца и полез в салон через заднюю дверь, приказ выполнять. Ну и бес с ним.

В то время, пока мы поминали Тимоху и решали, что делать дальше, в окрестностях было тихо. Видать, группа Данилы наткнулась на небольшое семейство сиамов, охотящихся отдельно от основной группы. Хотелось бы верить, что на трех мутантах и заканчивается местная популяция этих жутких тварей. Но я реалист, привыкший ожидать от жизни только самого худшего. И искренне жаль, что я так редко ошибаюсь в своих предположениях.

Судя по карте, ехать нам осталось немногим больше километра. Ну мы и поехали. Я вновь разместился у пулемета, Ион рядом, наполовину высунувшись из люка. Два задних люка заняли кио и Данила с автоматами наизготовку, фланги контролируют. В салоне недовольный Фыф учит Орясу (имечко, кстати, подходящее) уму-разуму, а Колян занимается апгрейдом культи манипулятора — размотал проволоку, отломал у АК приклад и теперь мини-сваркой намертво присобачивает «Калашникова» к своему стальному телу. Офигеть, короче. Когда мы отъезжали от школы, он подергал меня снизу за штанину и попросил ему штатный штык-нож к автомату раздобыть.

— Подствольный гранатомет не нужно? — поинтересовался я. — Прицел НСПУ, рельса Вивера, планка Пикатинни не требуется заодно?

Робот слегка подвис, потом выдал:

— Мой подумать.

И исчез в недрах бронеавтомобиля. Наверно, думать пошел.

Я тоже думал. О том, как это всегда хреново, когда вокруг слишком тихо. Ни рукокрылов в небе, ни ворон, переживших и войну, и постапокалипсис, ни мелких мутировавших тварей, которые обычно при любых обстоятельствах шныряют в кустах и в придорожной траве. Такая вот мертвая тишина — это всегда подозрительно и плохо на войне. Я уверен: все живые твари, гораздо тоньше человека чувствуя незримые эманации смерти, стараются свалить подальше либо затаиться в своих норах и гнездах, чтобы переждать в безопасности ужас скорой, неизбежной битвы…

Броневик катился медленно, словно крался между домами. Мы проехали мимо трех застывших на рельсах трамваев — новеньких, словно только что с завода, — мимо остановки с табличкой «16-я Парковая ул.», мимо магазина с надписью «Цветы» над входом…

— Вот, значит, как народ раньше жил, — тихо сказал Ион. — А я все мечтал глянуть, как оно было до войны. Ну вот, глянул. Только жутко как-то. Будто живые люди вот-вот выйдут из домов. Но нету их. Умерли. А те, кто выжили…

— А вот и те, кто выжили, — выдохнул я, резко доворачивая ствол пулемета вправо.

Домов больше не было. Вместо них впереди рядами тянулись парники и теплицы. Видимо, было здесь до войны грандиозное сооружение декоративного садоводства неясного предназначения. Во-первых, на кой таких размеров? Во-вторых, кто ж так строит, что при всем желании ни пройти ни проехать, сплошной лабиринт из длинных, приземистых конструкций, в которых, кстати, до сих пор виднеется из-под прозрачной пленки какая-то мутировавшая флора. И не просто виднеется, шевелится даже. Наверно, оттого, что из этих парников наружу хором лезут те самые нынешние жители Москвы, о которых только что говорил Ион. Те, кто выжили…

Шерстяной оказался прав. Их действительно было два вида. Только я сильно затрудняюсь сказать, у каких именно особей было меньше человеческого — у тех, на чьих спинах рюкзаком прилепился сиамский братан, просунувший морду и лапы сквозь гуманоидное тело, или же у вторых, которых очень трудно описать при всем желании — уж больно омерзительные твари сейчас смотрели на нас, пуская гнойные, голодные слюни.

Сильно вытянутое, сегментированное тело, абсолютно непохожее на человеческое. По бокам — то ли руки, то ли ноги, не понять. Нечто среднее. И этих ногорук по десять штук с каждой стороны. Эдакая сосиска с кучей конечностей, сильно смахивающая на гигантскую сороконожку. Спереди — два щупальца с хорошо знакомыми саблевидными когтями. А на спине — крупный нарост, внутри которого через тонкую, прозрачную кожу хорошо видна… человеческая голова. До ближайшей твари было не больше пятидесяти метров, и я отлично видел, как изо рта головы льется, обильно стекая вниз по подбородку, то ли слюна, то ли блевотина. Абсолютно белые глаза кошмарного мутанта были устремлены на нас, и я почувствовал, что еще немного — и я сам, по своей воле вылезу из броневика и пойду вперед… Потому, что мой далекий потомок голоден… Потому, что я должен…

Резкая боль в ноге заставила меня рефлекторно дернуться.

— Ментальная атака, — спокойно, но довольно громко произнес снизу Фыф. — Уже секунд десять как стрелять пора, а вы все сопли жуете.

Черт, маленький шам был тысячу раз прав. Интересно, где он научился работе по болевым точкам? До сих пор нога ноет. Но об этом я его спрошу потом — если останется чем спрашивать, конечно…

Потому что мутанты бросились. Все, разом, словно по команде. Хотя почему «словно»? Если ментально умеют мозги компостировать, то небось и общий сигнал атаки могли получить вполне. Узнать бы только, кто ими командует…

Все это я додумывал, уже поливая волну мутантов пулеметным огнем.

— Шерстяной, гони вперед! — заорал Ион, вскидывая автомат. Наверно, тоже получил снизу от Фыфа исцеляющий тычок в нервный узел.

Насчет гнать вперед — это было верно. Когда на тебя прет девятый вал, самое лучшее — нырнуть ему навстречу, иначе сметет, сомнет, сломает. Вот Шерстяной и выдавил газ до пола.

Броневик рванул навстречу надвигающейся волне, врезался в нее и попер вперед, сминая тела мутантов широкими протекторами. Мы стреляли не переставая. Уже не для того, чтобы остановить атаку — это было нереально, тварей было слишком много, — а лишь для того, чтобы сбить наиболее резвых, чьи когти скребли броню в непосредственной близости от нас.

И таких было немало… У сиамов-многоножек человеческая голова явно не была бесполезным рудиментом, и соображали они довольно неплохо. И двигались при этом намного быстрее любого спортсмена, отслеживая наши движения и резкими прыжками уходя от смертоносных пуль, еще только разгоняющихся в стволах.

Попасть в шустрых тварей было бы непосильной задачей, если б не теснота. Мутанты, толпой рвущиеся к нашей машине, мешали друг другу маневрировать — и гибли. Кто под колесами броневика, кто от наших очередей, а кто и по ошибке получив когтем от соседа по человечьей башке.

— Бейте по головам! — крикнул я, заметив, что, даже разорванный напополам очередью, сиам все равно лезет вперед… если у него осталась цела слюнявая тыква на спине. Напротив, любая тварь, получившая даже незначительную черепно-мозговую травму, тут же дохнет и заваливается на спину, сложив конечности на брюхе как любое отошедшее в лучший мир порядочное насекомое.

Мы и били. Кто пулями, а кто уже и прикладами сбивая с залитой кровью брони уродливые порождения постапокалипсиса. Когда я понял, что просто не успеваю перезарядить горячий пулемет, то просто оставил «Корд», выдернул из ножен «Бритву» и «Сталкера» и стал отбиваться двумя ножами одновременно, всеми силами стараясь не попасться под удар костяных когтей. В ограниченном люком пространстве задача не из легких, но что оставалось делать? Вот я и вертелся на одном месте, как живой угорь на горячей сковородке, рубя ножами направо и налево и как заведенный повторяя про себя:

— Только не заглохни… только не заглохни, ладно?

И непонятно было, кому предназначались эти слова — Шерстяному, броневику или моему сердцу, которое колотилось в ненормально бешеном ритме, свойственном горячке очень трудного, кровавого боя.

Несмотря ни на что, наш броневик продолжал продираться вперед, прокладывая себе дорогу сквозь полчища взбешенных мутантов. Ревел мотор, трещали под колесами каркасы теплиц и скелеты подыхающих тварей. Многоголосый вой сиамов закладывал уши, разламывалась голова от ментальных атак. Я чувствовал, как Фыф изо всех сил старается экранировать нагрузку на наши мозги, но он был один, а мутантов — сотни.

— Не прорвемся, — прохрипел Ион, сшибая прикладом автомата очередную тварь, пытающуюся взобраться наверх по броне, скользкой от зеленой крови.

— Должны, — выдохнул я, в очередной раз отмахиваясь «Бритвой» от костяного когтя, летящего мне в лицо. Лезвие прошло через кость, словно сквозь масло. Отсеченная от щупальца кривая сабля, грохнув по броне, полетела вниз. Я же едва успел заслониться локтем от удара живой плетью по лицу — мутант попытался хоть так отомстить за изуродованную конечность. Правда, на мое счастье, он, не удержавшись на броне, скатился под колеса броневика, и щупальце лишь слегка ожгло мне предплечье. Плевать! Далеко не самая страшная неприятность за сегодняшний день. Тем более что еще немного — и нам будет уже все до фонаря. Мертвых обычно вообще ничего не тревожит — если, конечно, они не зомби.

Но нам живыми мертвецами стать не грозит. Ион прав — нас разорвут раньше. Потому что тварей слишком много, а наши силы уже на исходе, и просто чудо, что сиамы все еще никого из нас не выдернули из люков. И этим чудом мы обязаны Шерстяному, который мастерски вел нашу машину прямо через толпу беснующихся мутантов. Как знать, может, крупно повезло нам, что Шерстяной недавно накосячил, задев броневиком угол школы. Просто чувствовалось: не только боевой азарт подталкивает мутанта, но и уязвленное самолюбие. Мол, хрен вам, членисторукие! Прежде чем вы нами пообедаете, я не один километр ваших кишок намотаю на протекторы!

Впрочем, чудо — это обычно не случайность, а результат того, что кто-то конкретно уперся рогом в проблему, и ничем его с этого упора не свернешь. В общем, случилось так, что, когда никто из нас уже не надеялся на спасение, оно вдруг неожиданно обозначилось впереди.

Парники закончились, и перед нами открылся небольшой участок абсолютно ровной, пустой дороги. Дорога оканчивалась мостом через довольно широкий ров, заполненный водой.

— Гони! — заорали мы в четыре глотки, но Шерстяному советы не требовались. Броневик рванул вперед, словно хороший конь.

Мутанты, видя, что добыча уходит, жутко завыли и ринулись в погоню. Но у нас было небольшое преимущество — полтораста метров открытого пространства, которые Шерстяной использовал по максимуму.

Машина пролетела открытый участок дороги, пронеслась через мост… и вдруг, резко сбросив скорость, проехала еще полсотни метров… и остановилась.

Ехать дальше было некуда. Мы были в центре абсолютно круглого острова, со всех сторон окруженного водой.

В центре Измайловской аномалии.

То, что это не обычный остров, мне стало ясно сразу. Во-первых, никакая радиация не смогла бы так скрючить лес, густо произраставший на этом странном клочке суши. Деревья словно согнула и прижала к земле какая-то неведомая сила. Казалось, будто они, словно гигантские змеи, пытаются уползти с острова, и лишь глубоко вросшие в землю корни не позволяют им этого сделать.

— Что теперь? — спокойно и как-то буднично спросил Данила, проводя пальцем по лезвию меча, на котором явственно виднелись щербины — ясно, что клинок не раз встретился в бою с когтями сиамов.

— Отшельник говорил, что где-то здесь есть скрытый люк, который в подземелье ведет, — прорычал снизу Шерстяной.

— И где тот люк? — поинтересовался Ион, сплевывая комок вязкой слюны, зеленоватый от попавшей в рот крови мутантов.

— А хрен его знает, — вполне ожидаемо отозвался Шерстяной.

Я оглянулся.

Ну вот и все… Погоня даже особо не торопилась. Правильно, на фига ускоряться, когда жертвы сами себя загнали в ловушку? Ясно дело, ни к чему. Кто ж в ресторан сломя голову ломится? Туда степенно идут, с достоинством. Как сейчас сиамы, например.

Ну что ж. Как сказал один мудрец, время собирать камни, и время ими кидаться — или что-то в этом роде. Все, проблемы, которые можно было собрать в этой жизни, мы успешно собрали. Настало время разрешить их раз и навсегда. Правда, заплатить за это придется собственными жизнями.

Я неторопливо вылез из люка, чтобы размять ноги. То же сделали и мои товарищи, включая Шерстяного. Мутант задумчиво взвешивал на ладони нехилый тесак — где только нарыл, непонятно? Вроде раньше я его у нашего водилы не видел. Хотя на то он и Шерстяной, известный барахольщик, у которого всегда найдется то, что необходимо в данный момент.

Данила несколько раз провел ребром клинка по углу брони «Выстрела», стачивая с меча наиболее крупные заусеницы. Заточка, прямо скажем, аховая, но все же лучше, чем совсем ничего. Насте вон заточки штыков не требуется, на то он и тантал, чтобы не тупиться о чужие кости. Только обтерла липкие от кровищи клинки об штаны и довольно улыбнулась Фыфу. Мол, повоюем еще.

Фыф улыбаться не стал, лишь кивнул подруге, поигрывая длинным боевым ножом. Судя по набрякшим векам единственного глаза и обвисшим книзу лицевым щупальцам, ментальная сила у него на исходе. Потому и за нож взялся. Молодец Фыф, всегда уважал этого маленького шама за боевой характер. Не зря в него такая девка, как Настя, влюбилась.

Задние двери броневика тоже распахнулись. Наружу вылез Колян, за ним — Оряса. С мечом в руке. Интересно… Влезал в БПМ один человек, а вылез — совсем другой. Губы плотно сжаты, а в глазах — пустота. Ни страха, ни решимости, ничего. Знаю я, что это такое, хорошо знаю. Так бывает, когда человек уже умер — для себя, внутри себя. Погасло в нем то, что мы называем жизнью, и сейчас его единственная цель — уйти так, как он решил это сделать. Некоторые стреляют себе в висок или грудью на нож кидаются. Интересно, какой вариант выбрал для себя этот гигант с мертвой душой?

А Оряса просто подошел к Даниле и сказал:

— Спасибо за все, Учитель. Плохой из меня ученик получился, но все равно — спасибо. Об одном прошу. Разреши мне тварей тех задержать маленько. Слыхал я, вам люк какой-то найти надо. Так вы ищите, а я на мосту встану. Там больше двух мутов в ряд не поместится.

— Зачем оно тебе? — слегка удивился Данила.

— Струсил я, — тихо проговорил Оряса. — Считаю, что это из-за меня Тимоха погиб. Разреши, учитель. Слово даю, я Тимохина меча не опозорю. Я ж в Кремле родился и помереть хочу как кремлевский. Как человек, а не как мут, из Поля Смерти выползший.

Данила внимательно посмотрел в лицо Орясы и кивнул.

— Иди.

Детина слегка поклонился, развернулся на сто восемьдесят и рванул к мосту, на который уже неторопливо заползал авангард сиамов. Вот оно как неожиданно обернулось. Выходит, не так уж хорошо я разбираюсь в людях…

Теперь дело было за малым — в считаные минуты обшарить остров и разыскать вход в сердце аномалии. Хотя, честно говоря, вряд ли даже самый дотошный поиск даст результат. Среди эдакого натюрморта, где полудохлые деревья рядами лежат на земле, словно на лесоповале, копаться можно сутки. А с учетом, что искать придется «то, не знаю что», — и все трое. Остров-то хоть и относительно небольшой, но расплющенным лесом покрыт словно рыба чешуей, и копание в этой «чешуе» потребовало бы немалых усилий… если точно не знать, где искать.

Все взоры сами собой обратились к Фыфу. Но тот уже и без этого был в процессе, хотя еле на ногах держался от перенапряжения. Молча забрал из лап Шерстяного вторую флягу со спиртом, присосался к горлышку на несколько секунд, обхватив его для верности глазными щупальцами. Потом нетвердой рукой вернул полупустую емкость лохматому водиле, прикрыл единственный глаз, наморщил лоб… и ткнул пальцем.

— Там.

И горестно добавил:

— В любом большом деле всегда нужен… ик… свой алкоголик. Чисто для трезвого взгляда… ик… на проблему.

Но шама уже никто не слушал. Данила бросился вперед первым, обхватил лежавший на земле древесный ствол, поднатужился, словно пауэрлифтер, выполняющий становую тягу. К нему подбежала кио, тоже схватилась за дерево… Возле наполовину вылезших из земли корней в мгновение ока нарисовался Шерстяной и принялся рубить их своим тесаком с невообразимой скоростью — только щепки полетели. И вовсе не природными способностями объяснялась такая производительность труда. Просто на мосту уже вовсю бился с сиамами кремлевский воин Оряса, и дела его были неважными. Несмотря на жукомедвежью силу парня и вполне сносную для дилетанта технику работы с мечом, было ясно: при таком темпе боя он скоро растеряет все силы, и тогда ему конец. А вместе с ним и нам тоже…

Хрясть!

Ствол дерева отлетел в сторону — и троица с остервенением принялась за второй. Через мгновение к ним присоединился я со своей «Бритвой» и Колян, довольно эффектно вгрызшийся в древесину уцелевшим манипулятором.

Буквально через полминуты второй ствол был отброшен в сторону — и перед нашими глазами оказался абсолютно ровный квадрат, четко обозначенный на земле. Нет, стыки люка были плотно пригнаны друг к другу, и если б его не открывали пару месяцев, то мутировавший дерн сросся бы, как края раны, восстановив сплошной зеленый ковер. А так было ясно видно — дерн взрезали ножом по всему периметру люка, причем совсем недавно. Вопрос ровно один: как после этого умудрились положить обратно толстенные деревья?

Ладно, об этом подумаем на досуге в режиме попытки разгадать очередную загадку Измайловской аномалии. А пока займемся насущным.

Данила нащупал в слое дерна откидную рукоять, приделанную к люку, рванул ее вверх.

Тяжеленная крышка со скрипом приподнялась. В образовавшуюся щель тут же воткнулся манипулятор Коляна.

— Ну, железный, давай, — прохрипел Данила. — Давай, братан!

Колян недоуменно повел видеокамерами в сторону дружинника. Надо же, хомо его братаном назвал! Понимаю. С такого расклада у робота и культурный шок произойти может. А оно было бы сейчас как нельзя некстати.

— Вперед, навались, — заорал я, хватаясь пальцами за крышку люка. — Навались, братцы, глядишь, и прорвемся… куда-нибудь!

Наши усилия увенчались успехом. Люк съехал в сторону, и перед нами открылась широкая вертикальная труба, уходящая вниз, под землю. Сбоку трубы была приварена ржавая лестница.

— Поехали, — сказал я. — Настя первая, мы с Данилой замыкающими.

Кио повиновалась немедленно. И это правильно. Еще неизвестно, что хуже — твари, которые вот-вот начнут ловить нас клешнями за пятки, или неизвестность впереди. Там, под землей, могло быть что угодно — жирных черепов, отмеченных на карте Отшельника, никто не отменял.

Спускались быстро. Кио нырнула в трубу, за ней Фыф и Шерстяной. Сноровисто перебирая суставчатыми ногами, удачно втиснулся в узкий проход Колян. Данила вопросительно глянул на меня, но я показал ему глазами — давай, мол, иди. Дружинник не стал спорить и через пару мгновений исчез в трубе.

Я же не спешил нырять следом за ним. Я смотрел на то, что происходит на мосту, методично вгоняя патроны в пустой магазин СВД.

Оряса сражался геройски, шинкуя сиамов как капусту. Но не все было волшебно. Какой-то мутант умудрился всадить в бедро гиганту свой коготь чуть ли не наполовину. Мечник тут же отмахнул гибкое щупальце у основания когтя — и продолжил бешеную рубку. Вот оно как бывает в горячке боя. Боли не чувствуется. Есть только желание бить, рубить, убивать. Боль придет потом, сейчас же бойцу не до своей крови. Он занят лишь пролитием чужой, остальное ему до фонаря.

Я неторопливо встал на одно колено, упер приклад в плечо, прицелился и выстрелил.

Человеческая голова одного из мутантов взорвалась, как перезрелый помидор. Да уж, пуля «дум-дум» — неприятный подарок для мозгов, слишком увлеченных добыванием мяса насущного. На смерть сотоварища сиамы среагировали немедленно. В мгновение ока труп был разорван клешнями и когтями на части и распихан по жадным слюнявым пастям.

Я немедленно добавил сиамам еще девять свинцовых поводов для размышлений. Мутанты мои ожидания оправдали, принявшись с остервенением трапезничать останками своих товарищей.

Атака несколько ослабла, но не прекратилась. К тому же у Орясы случилась беда. Удар иззубренного в бою меча пришелся по толстой роговой клешне мутанта-ветерана — и клинок переломился надвое. Но гигант не растерялся. Сделал шаг назад (это с костяной саблей в ноге-то!), нагнулся, левой рукой подхватил обломок меча — и принялся драться обеими руками, используя фрагмент клинка как боевой нож.

Я невольно поморщился, представив, что сейчас происходит с левой ладонью Орясы. Но помочь ему пока не мог — следовало снарядить пустой магазин патронами, а на это нужно несколько секунд. Всего лишь несколько, за которые раненого парня, скорее всего, убьют напирающие сиамы…

Помощь пришла неожиданно. Слева от меня раздались две короткие автоматные очереди, и пара наиболее резвых мутантов, корчась, свалилась с моста в воду. Потом последовато еще несколько экономных очередей. Пули хлестали по мутантам, сосредоточившимся на узком пространстве, и каждая из них находила свою цель.

— Оряса, сюда! — заорал я, бросаясь к мосту.

Гигант услышал. Пятясь, сделал два шага назад, отмахиваясь клинками от щупалец. Нормально. Еще два таких же шага — и я присоединюсь к нашим неожиданным помощникам, поддержу отступление огнем в упор.

Еще два шага… Как же это порой много…

Я подбежал, на бегу присоединяя снаряженный магазин к СВД, вскинул винтовку и влепил пулю прямо в слюнявую раззявленную пасть ближайшего мутанта. Голова твари взорвалась кровавыми ошметками, но за мгновение до того, как свалиться в конвульсиях, мут все-таки успел ударить…

Костяной коготь вонзился в грудь Орясы. Удар умирающего сиама был настолько силен, что отбросил гиганта в сторону. Этим мутант сослужил своим дружкам медвежью услугу. Больше широкая спина Орясы не загораживала обзор автоматчикам, и они принялись в два ствола поливать свинцом толпу сиамов на мосту.

Я же успел наклониться над умирающим и уловить его последние слова:

— Не уберег я Тимохин меч… Прости… Мамке тоже скажи…

Изо рта умирающего хлынула кровь, и договорить он не смог. Да и не нужно было, глаза все сказали.

— Скажу, — пообещал я, забирая из рук Орясы обломки оружия Тимохи. — И обломок клинка ей отдам.

— Верно, Снайпер, — раздался над моей головой голос Данилы.

Богатырь в доспехе, заляпанном зеленоватой кровью, опустился на одно колено рядом с умирающим и, наклонившись над ним, произнес:

— Слышишь меня, Федор?

— Слышу, боярин… — прошептал Оряса. Видно было, что он из последних сил старается уловить слова Данилы.

— Теперь это не только Тимохин меч, дружинник. Теперь это ваш меч. С ним на двоих.

— Я… дружинник? — переспросил Оряса. В его глазах блестели слезы.

— Ты, — кивнул Данила. — Самый настоящий дружинник, защитник Кремля.

Оряса слабо улыбнулся. И умер с улыбкой на окровавленных губах, искусанных в горячке боя.

Я поднял голову. Только сейчас я понял, что автоматы неведомых помощников больше не стреляют. И что во внезапно наступившей тишине я слышу лишь удаляющийся топот тысяч ног по земле, утрамбованной и сцементированной кровью.

Мутанты уходили. Может, нажрались мясом сородичей. А может, решили, что скудная добыча все же не стоит такой крови. Хрен его знает, как оно на самом деле, но сиамы организованно отступали на свою тепличную территорию.

— Нормальный ход, Снайпер, — поднимаясь на ноги, произнес Данила со скрытым упреком в голосе. — Нас, значит, в подземелье спустил, а сам воевать отправился?

— Самый нормальный ход, — парировал я. — Толку от вас все равно никакого не было, а суету лишнюю точно бы навели. А мне стрелять надо было. Ты ж сам знаешь, стрельба суеты не терпит.

И обернулся посмотреть, что за люди к нам на помощь пришли.

Их было двое. В бою они залегли за поваленные деревья, чтоб упор при стрельбе был понадежнее, а сейчас, тихо матерясь, выпутывались из веток. Деревья-то, не смотри, что прижаты к земле, живые оказались. И хищные. Да только ничего дендромутантам не обломилось.

Стрелки были одеты в военные противорадиационные костюмы, в том числе предусматривавшие противопулевую и противоосколочную защиту, — те самые, что мы нашли в электромобиле собакоголовых.

Данила на всякий случай положил ладонь на рукоять меча — больше чтобы солидность соблюсти, ибо с расстояния в двадцать метров автоматчики могли запросто превратить нас в решето. Но я уже точно знал, кто перед нами, потому просто поднялся с колен, забросил СВД за плечо и приготовился знакомить Данилу с нашей неожиданной группой поддержки.

Однако знакомить не пришлось. Автоматчики отбросили тонированные забрала шлемов — и дружинник аж присвистнул от удивления.

— Богдан? Ты, что ли?

— Данила! — расплылся в улыбке здоровяк, стоявший рядом с Кощеем. — Какими судьбами?

И тут же пояснил своему напарнику:

— Это тот самый разведчик, что в Кремль танк пригнал. Я свой первый в жизни боевой автомат из его рук получил, когда на нас нео перли вместе с боевыми роботами!

— Ну вот и славно, — сказал я Кощею, наблюдая, как Данила с Богданом хлопают друг друга по плечам. — И все-таки — какими судьбами?

— Мои на радостях, что караван собакоголовых перебили, бросились военные склады штурмовать. Без подготовки, без плана. Мол, мы всех их теперь одной левой уделаем. Пытался удержать — бесполезно. Ну, мутанты им и надавали по ушам. Откатились «Лоси» на старые позиции и давай снова по складам из баллист лупить. Ну а меня все это взбесило конкретно. К тому же Богдан вспомнил, что ты говорил про какой-то бункер, к которому вы идете. И что он типа около МКАД расположен. Ну мы, недолго думая, оседлали уцелевший электроцикл, оделись в костюмы, благо они «Лосям» на фиг не уперлись, и рванули короткой дорогой.

— По МКАДу, — уточнил я.

— По ней, — кивнул Кощей. — Не поверишь. Едем, а дорога сияет под колесами. И свет от встречной полосы вверх идет — прям до небес. Видимость чуть больше, чем никакая. Один раз нас влево занесло, а там отбойника нет — разобрали его, что ли, на блоки, или сам развалился от времени. Я думал, в кювет улетим. Ан хренушки. Будто об стену долбанулись, и нас снова на дорогу выкинуло.

— Силовой щит, — кивнул я. — Теперь ни с внешней стороны в Москву не попасть, ни из Москвы не выбраться.

— Похоже на то, — согласился Кощей, стаскивая с себя неудобные противорадиационные доспехи. — С другой стороны аномалии перешеек сохранился, соединяющий остров с Кольцевой дорогой. Наличие только одной радиальной дороги говорит об ограничении доступа в центр аномалии. То есть здесь раньше все было продумано так, чтоб никто посторонний сюда не лазил. Мы с Богданом как раз после удара об щит в себя приходили — и тут выстрелы услышали. Ну и рванули сюда по перешейку. По ходу, успели вовремя. Ну что, берете нас обратно в команду?

— Да не вопрос, — пожал я плечами. — Интересно же понять, чего ради мы все сюда приперлись. Только вот парня похоронить надо, — сказал я, показав глазами на труп Орясы, лежавший возле самого моста.

— Похороним, — вздохнул Кощей, доставая из кобуры тепловой пистолет и щелкая ногтем по ограничителю. — Ну, парень, легкой тебе дороги в Край вечной войны.

И выстрелил.

Тело мертвеца мгновенно объяло пламя. «Грамотный выстрел, — отметил я про себя. — Энергии потрачено ровно столько, сколько необходимо для того, чтобы сжечь труп». А еще мне подумалось почему-то, что маркитант знает, зачем мы сюда притащились. И что дело далеко не в том, что Богдан случайно вспомнил о каком-то бункере. Интуиция это называется, которая меня редко подводит.

Далее торчать на одном месте было ни к чему, да и опасно — сиамы могли одуматься и вернуться.

— Ну пошли, что ли, — сказал я, кивнув в сторону открытого люка. — Посмотрим изнутри на Измайловскую аномалию.

Я шел по Красной площади.

Пожалуй, в Москве лишь эта площадь, Храм Покрова и дома, примыкавшие к Измайловской аномалии, за двести лет не претерпели каких-либо изменений. Там, где на площади не велись строительные работы, брусчатка под моими ногами осталась такой же, как и при моем посещении Москвы еще там, в мире, откуда я ушел безвозвратно. Даже цитату помню из туристического путеводителя: «В 1974 году брусчатка на Красной площади была обновлена и уложена на бетонное основание. Уникальные бруски, составляющие покрытие площади, выполнены из чрезвычайно прочной магматической горной породы габбро». У нас, снайперов, вообще хорошая память на всякие мелочи — профессия обязывает…

Война и время не тронули площадь и не смогли справиться со стенами Храма трехметровой толщины. Но все остальное изменилось кардинально.

Исторический музей, ГУМ и здание Средних торговых рядов превратились в руины, из которых лезла наружу буйная мутировавшая растительность. Вовсю отстраивался Форт, во время Последней войны окружавший Кремль дополнительной стеной укреплений. Возле стройки раскинулся целый город-посад, возведенный из подручных материалов хоть и наскоро, но надежно. Даже если нео попрут, не сразу удастся им развалить крепкие бараки, сложенные из корявых древесных стволов.

Кстати, видать, уже пробовали недавно, да не удалось. Вот стоят еще возле стен Кремля обугленные остовы примитивных осадных машин, хотя трупы мутантов уже убрали. Оно и правильно. При удушливой московской жаре, если вовремя мертвяков не сжечь, можно и эпидемию какой-нибудь гадостной болезни получить в полном объеме.

Среди строений, окружавших Кремль, особняком выделялось Лобное место, расположенное как раз посредине между уже отремонтированной частью Форта и руинами здания торговых рядов. Сейчас возле него толпился люд, не занятый на стройке.

Я подошел поближе. На цилиндрическом каменном возвышении Лобного места стоял человек в дорогой музейной одежде и хорошо поставленным голосом зачитывал текст с бумаги, которую держал в руках:

— …а также за неоднократные злоупотребления властью, данной князем, и противоправными действиями от его имени боярский суд приговорил!

Читавший сделал эффектную паузу, обвел присутствующих хмурым взглядом, после чего продолжил:

— Подьячего Тайного приказа Савелия, сына Незванова, отстранить от княжьей службы, лишить всех полномочий, прилюдно бить на Лобном месте плетьми, после чего выдать нож боевой, броню кожаную, еды на три дня и изгнать из Кремля без права возвращения.

Провозгласив приговор, вестник княжьей воли степенно сошел с возвышения, на котором двое дюжих мужиков немедленно разложили третьего — худого, жилистого, голого по пояс. После чего рядом с троицей нарисовался еще один персонаж, палач в черной маске-балаклаве, не иначе тоже музейной. В правой руке представитель закона держал кнут, сплетенный из длинных и узких ремней.

— Десять ударов, — скомандовал вестник.

Палач кивнул, размахнулся…

Я не стал смотреть, что будет дальше, и направился к воротам Кремля, возле которых раскинулись стихийные торговые ряды. Похоже, Красная площадь понемногу возвращалась к прошлому — согласно тому же путеводителю, в древности ее и называли Торгом из-за огромного рынка, возникшего возле главных городских ворот.

За моей спиной свистнула плеть, следом послышался удар, какой издает кнут из крученой кожи, врезаясь в голое тело. От такого хлеста кожа расходится, словно тесто, обнажая кровавое мясо. Однако позади не раздалось ни крика, ни даже стона. Да уж, духовитый мужик этот Савелий, хоть и коррупционер. Такие боли и позора не прощают. Такие мстят. Продуманно и страшно…

Я неторопливо шел между торговых рядов, разглядывая товары и прислушиваясь к тому, о чем говорят люди. Ведь именно на рынке, у продавцов, разговорчивых от скуки, можно бесплатно узнать информацию, за которую в другом месте могут потребовать немалые деньги.

— Говорят, на юго-востоке какого-то твердого видели.

— Это как?

— А так. С виду человек, а кожа у него что у твоего жука-медведя панцирь. Ножом не пробьешь. А люди говорят, что и пули его не берут.

— Да ну вас, вестов! Набрешете с три короба, только слушай.

— Да чтоб мне ни одного гвоздя не продать, если брешу…

Я шел дальше. И чем ближе я подходил к Спасским воротам, тем медленнее становился мой шаг…

Мне было реально страшно. Когда шел в одиночку, не разбирая дороги к центру Москвы от Измайловской аномалии, проходя между Полями Смерти, продираясь через заросли хищных деревьев, отстреливаясь от мутантов, — все было по барабану. И дошел ведь, живой и даже не раненый. Наверно, правду говорят, что дуракам везет. А сейчас вдруг стало страшно. Мало ли кто в Москве умеет играть на старинном инструменте, и вряд ли у одной-единственной девушки в двух мирах глаза сияют необычным небесным светом…

— …а еще говорят, что северные вормы распяли Черного Стрелка на своем т-резте. Он висел на нем целых шесть дней, а на седьмой сошел с т-резта и поразил подлого шамана вормов небесным огнем.

Я остановился. Историю рассказывал старый торговец ножнами для холодного оружия. Возле его прилавка стояли двое подростков, недоверчиво глядя на старика.

— Не, дедуль, не сходится, — покачал головой светловолосый паренек, тот, что был постарше. — Я слышал, что Камай-нанги, верховный дух-покровитель вормов, всех их простил, когда его прибили к т-резту.

— Получается, не всех, — ответил дед, степенно оглаживая седую бороду. — Писание Священное читай, отрок, ибо сказано в нем: «Возмутитель ищет только зла; поэтому жестокий ангел будет послан против него».[14] Вот и ходит по земле Черный Стрелок с древней снайперской фузеей, очищая мир от нечисти и помогая тем, кто нуждается в помощи.

— А он человек? — робко спросил младший, крепко сжимая руку старшего. — Люди говорят, он вообще то ли с неба пришел, то ли из другого мира.

— Что он сын человеческий, это точно, — улыбнулся старик. — Ранили его не раз, и кровь у него живая, красная. Значит, наш он, хоть вормы его и за своего духа-покровителя считают…

— Считают, а убить пытались, — недовольно проговорил старший. — Муты, что с них взять.

— Было уже подобное во времена стародавние, — вздохнул старик. — Проходят века, тысячелетия, а на земле ничего не меняется…

Вдруг старик поднял глаза от вихрастых мальчишеских головенок и посмотрел на меня.

Наши взгляды встретились. Ох, неудобно-то как… Пока я тут по постьядерной Москве шатаюсь, народ про меня вон чего рассказывает. Хорошо, что СВД за плечом в чехле, а то бы, глядишь, прям возле Лобного места вычислили. Не люблю я быть шибко заметным, опять же, профессия обязывает. Когда ты на виду, может, оно кому-то и приятно, но не мне, это точно. Потому как именно сильно заметным обычно достаются свинцовые подарки от тех, кто сумел лучше замаскироваться.

Я попытался сделать вид, что ничего не слышал, и пройти мимо. Но не тут-то было.

— Постой, парень, — негромко попросил меня дед.

Не привык я отказывать старым людям. Пришлось остановиться, повернуться и подойти к прилавку, на котором были разложены ножны всех цветов и размеров — от кожаных для громадных двуручных мечей до старинных кайдексовых, доживших до этого времени. Впрочем, видел я в своем мире на «ю-тубе» тесты этих ножен, когда по ним автомобиль туда-сюда катался, а им хоть бы хны. Так что оно и неудивительно.

Именно такие ножны старик выбрал из общей кучи и протянул мне.

— Вижу я, для одного ножа у тебя хорошая одежка. А у другого поистрепалась. Примерь на удачу. Эти ножны до Последней войны честная фирма делала, исключительно на заказ под каждый боевой нож. Если подойдут, значит, будет тебе сегодня удача.

Я не стал спорить. Действительно, кожаные ножны моего «Сталкера» были еще более-менее, а вот у «Бритвы» «одежка» действительно уже дышала на ладан.

Я вынул свою «Бритву» и вложил ее в черный пластиковый чехол с выдавленной на нем надписью «SSCH». Еле слышно щелкнул пластиковый ограничитель, намертво фиксируя нож. Однако, когда я потянул его обратно, «Бритва» вышла легко и непринуждено.

— Чудо, — уверенно сказал старик. — Чтоб нож к заказным старинным ножнам как влитой подошел — не бывало такого.

Я полез было в карман, но старик остановил мою руку.

— Не надо. Подарок. А теперь иди. Удачи тебе на Пути воина.

— Благодарю, — кивнул я. — Только не обессудь, отец, но без ответного подарка я уйти не могу.

И положил на прилавок небольшой черный кристалл величиной с ноготь большого пальца.

— Ты что, парень, — еще тише прошептал старик. — Это же… шамирит! Да такой кристалл всего этого рынка стоит…

— Есть вещи, которые нельзя купить, — сказал я. — А вот подарить — можно. Например, любовь, дружбу. Или ножны, которые были сделаны двести лет назад, а пригодились только сегодня. Прощай, отец.

И ушел. Потому что не могу смотреть, как плачут женщины и старики. Даже если они плачут от радости…

Я медленно шел вперед, буквально заставляя себя переставлять ноги. Прошлое, о котором я запретил себе думать, наконец, прорвало плотину моей памяти. Вновь перед моими глазами вставали картины, каждая из которых отдавалась в сердце нешуточной болью…

…К костру идет мужик, один глаз которого прикрыт зеленой повязкой под цвет банданы и остальной его униформы. Одной рукой он придерживает ремень «калашникова», висящего на плече. В другой у него цепь, соединяющая пару стальных «браслетов» — большую и маленькую. Большие наручники сжимают тонкие запястья, маленькие соединяют большие пальцы, слегка припухшие от притока крови.

Ее пальцы…

Возможно, тогда впервые мое сердце вздрогнуло и пропустило один удар, отчего у меня слегка перехватило дыхание. Тогда она тряхнула грязной гривой волос, прикрывающих лицо, и я впервые в жизни увидел огромные глаза цвета нереально чистого неба…

…Проходит совсем немного времени, и вот она наклоняется надо мной с ножом в руке. Путы, стягивающие мои запястья, распадаются. И одновременно с вьющейся прядью волос моего уха касается теплый шепот:

— Теперь мы в расчете. Не забывай…

Она не договорила — ее прервал звук выстрела, убившего Витю по прозвищу Калика. И я до сих пор так и не узнал, какие именно слова она тогда не успела произнести. Не удосужился спросить. Просто забыл, как забывал очень много важного в жизни. Слишком важного, без чего жизнь постепенно теряет смысл…[15]

…Вот я стою рядом с койкой, на которой лежит она, до подбородка накрытая снежно-белым одеялом. Рядом со мной — капельница с трубкой, уходящей под одеяло. Я знаю, что Доктор специально не показывает мне, что стало с телом этой девушки. Но я и не настаиваю. Доктор всяко лучше знает, как будет лучше и для меня, и для нее. Например, вчера он сказал, что, если б я не принес тот светящийся предмет из другого мира, сегодня бы ее уже не было на свете. Что ж, я сделал все, что мог, несмотря на колотое ранение в легком и практически сожженную левую руку. И был готов сделать еще больше если потребуется…[16]

Я нашел лекарство от ее болезни, после чего мы около года прожили вместе на далеком острове с пальмами и песчаным пляжем, о котором мечтают влюбленные всего мира. До тех пор, пока однажды утром я не обнаружил у себя на подушке записку: «Прости. Каждая птица ищет свое небо, но это небо оказалось не моим. Яхту я оставлю на материке у причала. Прощай…»

Что ж, для того чтобы убедить ее в обратном, мне пришлось вновь вернуться на зараженные земли Украины и в который раз уже пройти через ад, в котором мы, наконец, нашли друг друга — как я тогда думал, навсегда. Она стала моей женой, и некоторое время не было на свете человека счастливее меня.[17]

Очень непродолжительное время…

На этот раз ушел я.

Почему порой уходят мужчины от любимых жен — горячо любимых, до неистовства, до потери себя?.. Может, для того, чтобы вновь найти себя? Ведь, чем сильнее твоя безраздельная любовь, тем чаще предмет этой любви начинает думать о своей исключительности, о том, что ты — собственность, которая никогда и никуда не денется. И о том, что у него есть все права на тебя, а у тебя — только обязанности…

Я горько усмехнулся. Сейчас мне все это нашептал призрак когда-то уязвленного чувства собственной важности, которое я давным-давно придушил и похоронил. А тогда я просто нагрузил на себя побольше оружия и припасов, взмахнул «Бритвой» — и ушел в другой мир, много лет назад выжженный Последней войной.[18]

Ушел от нее… так до сих пор и не найдя себя.

Правда, однажды я ее встретил. Вернее, думал, что встретил. Мутант-ворм от души поглумился над моей памятью. Ментально влез ко мне в голову, выковырял оттуда самое сокровенное и навесил образ моей любимой на грязного дампа… Которого тут же и убил чужими руками исключительно для того, чтобы позабавиться, посмотреть, как поведет себя хомо, спятивший от пережитого…

Уроды бывают во всех мирах. Только недавно я узнал от Кощея, что ворм жил ради такого рода развлечений — сам придумывал сценарии, сам играл в своих спектаклях главную роль… и умер на придуманных им же подмостках, напоследок чуть не заставив меня застрелиться от чувства вины и безвозвратной потери. Возможно, двести лет назад он был бы великим актером или писателем, автором гениальных романов. Здесь же все кончилось банально.

Я предал земле тело ворма и пошел искать своих друзей, изо всех сил стараясь не думать о том, кого же я похоронил на самом деле.[19] И задумался настолько, что не заметил, как забрел в хищное болото, умеющее затуманивать мозги своих жертв не хуже размышлений о безвозвратно ушедшем времени…

Я встряхнул головой. Время воспоминаний закончилось. Передо мной, пронзая небо шпилем, возвышалась Спасская башня Кремля.

Возле ворот башни стояли двое самых натуральных бородатых стрельцов, таких же, как в школьном учебнике истории. Длиннополые кафтаны, усиленные железными пластинами, шапки с опушкой, кожаные рукавицы. Поди, днем в жару такая одежда не в радость, зато эдакий бронежилет в случае чего не только ножом, но и мечом не сразу возьмешь. Стрельцы опирались на бердыши внушительных размеров, из-за их плеч торчали стволы старинных кремневых ружей, а через грудь у каждого шла перевязь, на которой болтались деревянные цилиндрики с пороховыми зарядами, сумка для пуль и пороховница. Да уж, геморройное это дело было в Средневековье из ружья стрелять… Хммм… Сейчас, впрочем, тоже.

А еще на груди каждого стрельца красовалась начищенная до блеска медная бляха со знаком островерхой кремлевской башни. Чтоб каждый знал и понимал, что не от балды великой торчат парни с бердышами возле ворот, а при исполнении.

Я подошел поближе.

— Внутрь пустите?

— А что ж не пустить, пустим, — сказал один, у которого борода была подлиннее да погуще, чем у второго. — Обе фузеи сдашь в караулке под расписку, ножи можешь оставить. По какой надобности в Кремль?

— По личной.

— Понятно. Не хошь — не говори, твоё дело. Но учти. В крепости сейчас особый режим. Начнешь бузить — штраф десять золотых. Побьешь кого не в целях самозащиты, а по дурости — пять плетей, вира тридцать золотых и больше в Кремль даже не суйся. Поломаешь кому кости ни за что — тебе по суду то же самое сломают, плюс вира пятьдесят золотых, плюс изгнание. За убийство — смерть.

— А если, защищаясь кого-то, покалечил или убил? — поинтересовался я. — Тогда наказание есть?

Оба стрельца посмотрели на меня с удивлением.

— Какое ж наказание, если ты защищался? Коли два независимых видока твои показания подтвердят, значит, хошь оставайся, а хошь иди на все четыре стороны, никто тебе препятствовать не будет. Ну что надумал? Если идешь, то пошли, отведу в караулку.

— Иду, — сказал я…

В караульном помещении хмурый дядька в кольчуге принял у меня «Калашников», тепловой пистолет и СВД. Винтовку брал в руки с почтением, будто золотую, аж морщины возле глаз слегка разгладились.

— Откуда ж такое? — спросил.

— Долгая история, — отмахнулся я. И пошутил: — Если книжку напишу, дам почитать.

— А ты напиши, — вполне серьезно сказал дядька. — Сейчас только старцы-Хранители пишут, да и то лишь Книгу Памяти, которую сами и читают. Мы же грамоту позабыли. Что в отрочестве учили, все из головы вылетело. Так бы, глядишь, хоть вспомнили, как буковицы выглядят.

— Постараюсь, — хмыкнул я, прикидывая, что если собрать все то, что мне успели рассказать Данила с Фыфом, то, глядишь, и вправду на книгу наберется. Друзья остались там, возле Зеркала Миров, — набрать шамирита и помочь Отшельнику изучить сердце Измайловской аномалии. Старик хотел разобраться, действительно ли Зеркало влияет на гон мутантов и Черный Свет в подвалах Кремля? И если да, то можно ли его отключить? Я верил, что у них все получится. Но остаться с ними не мог — у меня было два слишком неотложных дела в Кремле.

— А не подскажешь, где бы мне найти матерей дружинника Тимохи и опричника Орясы? — спросил я.

— Матерей? — удивился дядька. — Одна мамка у них, братья они. Только Тимохин батька дружинник, который взял Маланью временной женою, а Оряса — сын ее от законного мужа. Тимоха-то всегда стеснялся брата, хоть и подкармливал тайком из дружинного пайка. А Оряса всю жизнь мечтал быть на него похожим. Говорят, из-за того и в Поле Смерти влез, и в поход напросился с Данилой. Не слыхал про них чего?

— Слыхал, — сказал я, разворачивая завернутые в обрывок брезента обломки меча. — Погибли они оба. Причем оба — как истинные кремлевские дружинники. Сперва Тимоха, а после и Оряса, мечом брата многих мутов положивший. Надо бы меч матери передать…

— Некому его передавать, — покачал головой окольчуженный дядька. — Померла вчера Маланья.

— А отцы?

— Батьку Тимохи давно уж схоронили, в рейде погиб. А отца Орясы еще при прошлом штурме Кремля нео со стены копьем сбил, когда тот обезьянов из пищали отстреливал.

— Получается, дети в отцов пошли, — задумчиво произнес я.

— Получается так, — кивнул дядька. — А чего удивительного-то? Все мы, кремлевские, такие. И стены эти старинные защищать до последнего будем от любой пакости, что на нас полезет. Меч же ты мне оставь, я его Хранителям Веры отнесу. Пусть положат в Храме, рядом с Книгой Памяти и Реликвиями Предков. Там ему самое и место.

— Это верно, — произнес я, бережно передавая собеседнику обломки меча. — Кстати, не подскажешь, а где тут у вас девушка поет под гитару? Глаза еще у нее такие, цвета неба…

Почему-то последние слова я произнес с трудом, словно что-то мешало мне говорить.

Мужик заметил:

— С тобой все в порядке, парень?

— Нормально… Бывало и хуже.

— В трактире Бармы она поет по вечерам, многие ходят слушать. Сначала клинья пытались подбивать, но потом обломались — девка боевая, никого к себе не подпускает. Так что ты тоже не надейся, ежели чего. Кстати, тебе, похоже, не трактир нужен, а хороший лекарь, вон как с лица побледнел.

— Да нет, обойдусь без лекаря, — отмахнулся я. — А где тот трактир?

— Как выйдешь отсюда, иди вдоль Школы, потом прямо через Ивановскую площадь. Только в Живую рощу не влети, а то деревья сожрут, охнуть не успеешь. Рощу по правую руку оставишь, свернешь налево. Там за Кавалерийским дружинным корпусом Потешный дворец будет, около него трактир и найдешь.

— Благодарю, — кивнул я разговорчивому мужику и направился к выходу из караулки…

ХРОНОЛОГИЯ РОМАНОВ О СНАЙПЕРЕ

Закон проклятого

Закон Снайпера

Кремль 2222. Юг

Закон Меченого

Закон наемника

Кремль 2222. Северо-Запад

Кремль 2222. Север

Кремль 2222. МКАД

Тексты всех песен, приведенных в романе, также созданы Дмитрием Силловым.

О судьбе ученого Николая Теслова можно прочитать в романе Дмитрия Силлова «Путь якудзы».

Об этих событиях можно прочитать в романе Дмитрия Силлова «Кремль 2222. Северо-Запад»

Оптический Квантовый Накопитель (ОКНо), содержащий все сведения о достижениях человечества за всю его историю, подробно описан в романе Дмитрия Силлова «Кремль 2222. Юг».

Об этих событиях можно прочитать в романе Дмитрия Силлова «Кремль 2222. Северо-Запад».

Об этих событиях можно прочитать в романе Дмитрия Силлова «Кремль 2222. Юг».

Ты американец? (Англ.).

Подробно о внутреннем устройстве Зоны ЗИЛ рассказывается в романе Дмитрия Силлова «Кремль 2222. Юг».

Генро, мастер дзен школы Сото. Трактат «Теттеки тосуи» («Железная флейта»).

См. роман Дмитрия Силлова «Закон Снайпера».

См. роман Дмитрия Силлова «Кремль 2222. Северо-Запад».

О каком бункере говорил Кощей, можно прочитать в романе В. Филоненко «Кремль 2222. Северо-Восток».

Библия, Книга притчей Соломоновых, 17:11.

Об этих событиях можно прочитать в романе Д. Силлова «Закон Снайпера».

В абзаце упоминаются события романов Д. Силлова «Кремль 2222. Юг» и «Закон Меченого».

События романа Д. Силлова «Закон наемника».

События романа Д. Силлова «Кремль 2222. Северо-Запад».

События романа Д. Силлова «Кремль 2222. Север».