Все.

Как темно. Темно везде. В доме выключены все лампочки. Завтра будет дождь. На небе выключены все звезды. В душе нет огня.

Ночь.

Такое состояние называют отчаянием. Такое состояние называют тупиком. Почему для меня это отчаяние? Почему? Потому, что умерла зрелость? Смерть старости не вызывает такой безнадежности. В таком состоянии можно биться во все двери, а можно замереть. Может быть, начать с дверей? Роль этих дверей будут выполнять мои знакомые, мои близкие.

Но есть подозрение, что они не хотят этой роли. Зачем заполнять свой досуг чужими проблемами? Зачем думать над ними? Зачем говорить о них? И главное, зачем советовать и брать на себя ответственность? Ну, ладно, бог с ней, с ответственностью, но ведь ответственность потому так и зовется, что отвечать нужно. А кто этого хочет? Поднимите руку кто-нибудь: мои подруги, друзья, приятели по посиделкам с претензиями на избранность, родные и близкие.

Что случилось с вашими руками? Да-да, вы правы. Я ерничаю потому, что нет ваших рук и никогда не будет. Как не будет искреннего сочувствия и желания понять. Нет-нет, друзья мои, я не обижаю вас. Я знаю, что вы всегда поможете. Скорее всего, из чувства любопытства и еще — из самоуважения. Но поможете. Нельзя гневить бога. Поможете. Но просить понять? Ну, уж это слишком. У меня, видимо, в самом деле, плоховато с чувством меры.

А что такое мера? Что она мерит, измеряет? Что? И что ею можно измерить? Интересно, будут когда-нибудь единицы измерения чувств: плохих и хороших, сильных и слабых, привлекательных и постыдных? Вот, если бы справедливость господствовала над жизнью, а знание руководило справедливостью. Тогда бы, наверно, царили любовь и мудрость. А что с человеческими эмоциями? Что тогда останется?

Стоп. Кажется, я дошла до тупика. Нужно возвращаться к началу: то есть, замереть. И я замираю. Я заставляю себя думать о чем угодно, только не о последних днях. Об ужасе произошедшего. Ведь по большому счету, он был мне никем. Просто хороший знакомый, хороший мужик, за которым умирали мои подруги, наши сокурсницы и еще какие-то девочки, о которых не имею представления. Видимо, было что-то в нем такое, что нравится нам, дурехам. И все объяснения, джентльменский набор которых давно известен, здесь не пройдут. Не знаю, но факт есть факт.

Первое, что приходит на ум, когда говорят о покорителе женских сердец, это — он настоящий мужчина (можно мужик), но обязательно настоящий. У каждой из нас фантазия работает на свой манер, но обязательно работает. Потому, что любим мы принцев, только мужественных принцев, у которых взгляд только на меня и никогда в сторону, ну, просто никогда.

Каждой хочется иметь рядом молодого, здорового, но, при этом, мужа-отца. А что делать мужьям-сыновьям? Обманчиво все это. Зачастую, в мужьях-сыновьях столько стойкости, верности, напора и просто настоящего стержня мужской души, что диву даешься. А ведь сыну мы подсказываем, а иногда и рассказываем, что да как. А отцу попробуй. Быстро укажет твое место. И будет дальше уверенным в себе, знающим свою правоту, позволяющим и прощающим себе всяческие вседозволенности. Вот и фантазируйте дамы, каждая на свой манер. Фантазии, конечно, хороши, но жизнь-то, плутовка, преподносит нам варианты. А чаще и без вариантов. Бери, что дают. Время, в течение которого дают, маленькое, ох, какое маленькое — лет 10–12. А потом — не до выбора. А потом, чаще всего, хоть кто-нибудь. Хорошо, если в точку. Но уж очень редко. Вот и получается, что в молодости нами владеют чувства, а потом обстоятельства. Не хотим мы себе признаться, что большинство из нас проживает жизнь с сердцем, обожженным первой любовью.

Боже мой, какая тишина. Неестественно тихо. Не реально. В городских условиях это невозможно.

Я продолжаю смотреть в окно. Не просто в окно: на небо — черно-тусклое, без единой звезды. Так тихо. Кажется, сейчас начнут мерещиться звуки. Точно.

Какой-то шорох в кустах. Наверно, отпустили с цепи соседскую собаку. Как быстро она бежит. Правда, кроме шороха веток, ничего не слышно. Что за странный щелчок? Нет, не щелчок. Как будто, выскочила пробка из бутылки. Такое впечатление, что все-таки щелчок.

Опять тишина. Опять по кустам, видимо, бегает чужая собака. Жаль, что нет своей. Моя бы точно отреагировала на эту возню.

Тишина.

Во время тяжкого обряда похорон, меня не раз посещали, наверно, нелепые мысли. Зачем играет душераздирающая музыка? Для кого? Умершему все равно. Добавлять близким горестных эмоций? Мне никогда не были понятны поминки. Наверно, это старый обычай и, скорее всего, у него есть психологическое предназначение. Но как в нем соединяются сердечное горе, связанное с расставанием навсегда, и наполнение желудка? Вот, когда пьют горькую, тут понятно. Есть хотя бы временная надежда заглушить боль. А салюты? Что это: дань уважения, знак отличия от других? Хоть бы кто-нибудь объяснил.

Я поминала сегодня шампанским. А кто сказал, что нужно водкой или красным вином? Шампанское тоже вино, только у меня белое. Устроила последний салют дома. Вот таким способом.

Видимо, выскочила пробка из шампанского — вот и щелчок. По-моему, осталась еще треть бутылки. Нет, не встану и не пойду закрывать. Пусть выдыхается.

Боже мой, какая тишина! Но почему она не успокаивает? Почему мысли и воспоминания наваливаются, как волны, не останавливаясь ни на минуту?

Сначала я просто стояла на кладбище, на котором можно и нужно плакать, не очень осознавая все произошедшее, а потом пошла мимо чужих могил, чужих судеб, чужих страданий. Я не шла, я брела, еле передвигая ноги. Медленно, не вдумываясь и не разглядывая, читала, ни о чем не говорящие мне, надписи. Они говорили о чьей-то боли, о чьем-то разорванном сердце. Единственно, на что я смотрела, так это на даты. Сочетание первой и второй (последней). Даже не знаю, была ли я глуха к чужому горю в это время или наоборот, полна сочувствия к неведомым мне людям. Странно устроен человек. С сочувствием, когда уже ничего невозможно вернуть, когда жизнь загнала в угол, когда голова не в состоянии обуздать разрывы сердца. Скорее, это не сочувствие — это со-переживание. Посмотрите, как ведут себя люди на поминках. Вроде участь усопшего не имеет к ним никакого отношения. Вроде не стоим мы в общей очереди. Как будто наш удел совсем другой. Какое-то странное самоустранение от горького события, взгляд и разговоры со стороны. Господи, ну, что же мне, в который раз, вспоминается одно и тоже.

Все. Нужно отвлечься. Пойду все-таки закрою бутылку. Я так боюсь темноты, но почему-то сейчас не страшно.

Странно, но пробка на месте. Тогда откуда же щелчок? Он был. Точно был. Может быть, в кладовой взорвалась стеклянная банка с консервами? Скорее всего. Нет, не пойду сейчас. Все равно они уже испортились, раз взорвались.

Интересно, который час? А какое это имеет значение. Ночь. Я точно знаю, что сейчас ночь. Нужно успокаивать себя тем, что ночью все кажется страшнее. Ночь имеет свойство многие вопросы загонять в тупик проблем.

Сейчас опять сяду в кресло, укроюсь пледом, и буду размышлять о чем-нибудь, чтобы не возвращаться, который раз, к сегодняшнему, нет, ко вчерашнему дню. Я знаю, давно знаю, что вчера никогда не повторится, но долго-долго будет о себе напоминать. Напоминать постепенно угасающей болью, переходящей в грусть. А бывает и наоборот. Долгим воспоминанием, которое хочется удержать навечно. Потому, что счастье и воспоминание о нем, удерживают наш необъяснимый оптимизм. Все остальное вряд ли дает повод для него.

Как тепло и уютно сидеть, почти полулежать, закутавшись в плед. А когда тепло и уютно, мысли сами по себе становятся более спокойными.

Умер мужчина в полном расцвете сил. Умер нелепо, будучи совершенно здоровым. Он утонул. Нельзя плавать в ледяной воде. Даже, если хорошо плаваешь, даже, если уверен в себе. Нельзя. Сегодняшний день тому подтверждение.

Нет, нужно все-таки думать о чем-нибудь другом. Это просто невозможно. Интересно, а кого больше любят мужчины: жен-дочек или жен-матерей? Тот, кто хочет утверждаться — дочек, а тот, кому нужна подруга, соратник, с кем хочется мыслить в одном направлении, наверно, жена-мать.

Какое яркое солнце.

Интересно, который час? Даже не заметила, как уснула. Мне ничего не снилось.

Пора вставать. Какой сегодня день? Вторник. Да, точно, вторник. Сегодня я дома.

Хорошо, что дома: много накопилось дел.

И вдруг появилось чувство, что все вчерашнее покинуло меня, покинуло во сне.

Осталось вчера.

Кроме одного, нужно пойти в кладовую и найти банку с испорченными консервами.

Медленно иду и смотрю, что нужно разложить по местам.

В кладовой все в порядке. Ничего не понимаю. Может, мне все вчера показалось?

Господи, что только ночью не привидится. Особенно, если одна дома.

Нужно пить чай, утром обязательно. Стоп. Ни хлеба, ни печенья, ни сухарей. Может, это и хорошо. Сейчас выйду на улицу, на солнце и жизнь пойдет своим чередом.

Где же ключи? Куда вчера их забросила? Да, бог с ними. Я на минуту в магазин и назад.

Листья уже начали опадать. Нужно убирать дорожки.

Мне никогда не нравилось работать на земле. Лютики-цветочки только в вазе или в корзине. Можно в лесу. Но только без моего труда.

Этот дом достался по наследству. Скорее, по стечению юридических обстоятельств. У тети моего первого мужа не оказалось родственников ближе, чем я с дочкой. Вот так мы и стали обладательницами старого, очень хорошего, большого дома в ближнем пригороде. Мне даже не могло присниться такое. Да, судьба преподносит подарки. Это — хороший подарок.

Но я помню, всегда помню, о парности в жизни. Господи, не нужно мне плохого подарка. Если уж плохого, то не очень. Чего в моем возрасте больше всего боятся? Нездоровья детей. Помню, когда Лизавета была маленькой, все мысли только о ее здоровье. А мои редкие напоминания о душе и мыслях, отбрасывались умным, старшим поколением, как никчемный вздор. Но хорошо, что девушкой я была упрямой и настойчивой. Игрушки и книжки окружали ее с младых лет. Мы рано с ней стали подружками. Все заботы, опасения, все восторги и первые разочарования делились на двоих. Какое счастье купаться в материнстве. А уж с годами видеть положительный результат — с этим ничего не сравнится. Нет-нет, все мне видится совсем не в розовых тонах, но я научилась отличать зерна от плевел. Не придавать частностям, мелочам значения глобальных катастроф. Это, скорее всего, и спасло наши с Лизкой отношения. Не скрою, гордость за эту дружбу несу, как флаг. Как здорово, когда есть рядом близкий, самый близкий, который страдает вместе с тобой и счастлив вместе с тобой.

Смех смехом, но ведь как-то пошло у меня общение с землей. И цветочки, и кустики, и даже заборчики. Иду и сама не замечаю, как смотрю на все хозяйским взглядом.

А что это?

Кошелек. Но это не мой кошелек. Кто же был тут в мое отсутствие? Если свои, почему нет записки? А если чужой? Но по правилам, чужие должны брать, а не оставлять. Он, наверно, пустой, его выронили. Но кто? Когда?

Ни-че-го себе. Десять по двадцать у. е… А это что? Визитка. Интересно, воры когда-нибудь оставляют визитные карточки?

Шутки шутками, но я ничего не могу понять. У меня во дворе кто-то явно был. Зачем?

Что же написано? Что-то без очков ничего не вижу. Нет, увидела. Митин Дмитрий Дмитриевич. А дальше очень мелко. Потом рассмотрю.

Стоп, я, кажется, поняла. Это была не собака. У меня во дворе бежал человек. Бежал, щелчок, опять бежал. Наверно, обломал малину. А жаль. Она в этом году только-только стала по-настоящему плодоносить. Как вспомню, что это было за наследство. Кусты наступали на дом. Весь сад — чащоба, через которую без топора не пробраться. А сейчас каждый куст на своем месте, все, наконец, по- настоящему плодоносит. Деревья обрезаны, кусты рассажены. Часто смотрю и сама не верю, сколько же я тут потрудилась. Но, главное, что результат налицо. Сейчас не говорю никому о своей не любви к работе на земле.

Но это еще не все. Крепкий, с умом построенный дом, несколько лет не отапливался. Обои отсырели, паркет потемнел. В общем, все небольшие сбережения, которые у меня были, ушли на обновление приобретенного жилища. Но опять же, результаты налицо. Тут и лестницы приводились в порядок, и заборы.

Стоп. Калитка открыта. Куда же он бежал?

Трава помята. Неужели падал этот Митин? А может, его валили на землю?

Нет, он полз прямо. Видно, что полз.

Куда же он полз?

И вдруг шепот, очень тихий шепот: «Тихо, не кричите, тихо».

Очень твердый и настойчивый шепот.

Оборачиваюсь.

Я не онемела. Лед ужаса сковал меня.

В кустах — двое мужчин. У меня работали одни глаза. Ни слух, ни мозги — одни глаза.

Только потом я поняла, что такое оцепенение. Потом, когда пришла в себя.

Не знаю, сколько времени переводила взгляд с одного на другого, ничего не понимая, и даже не ощущая ужаса, который привел к оцепенению.

Не знаю. Только помню, что лед начал таять во мне как-то снизу: отошли ноги, потом, снизу вверх, спина и, только в последнюю очередь, голова.

Передо мной было двое мужчин. Один, видимо, спал, а второй шептал, все время шептал: «Тихо».

Еще не соображая в чем дело, спросила: «Он спит?»

— Нет. Он мертв. Я убил его.

— Он был очень виноват? Он заслужил смерть? — выдавила я из себя очередную глупость.

— Да, — ответил Живой.

— В чем его вина? — это был мой последний, глупый вопрос.

В ответ — молчание.

— Почему у меня во дворе?

— Это случайность. Просто совпадение.

И опять молчание.

Только сейчас, присмотревшись, я увидела бледность и заостренность лица.

В моих руках кошелек, в котором на визитке черным по белому написано: Митин Дмитрий Дмитриевич.

— Кто из вас Митин?

— Он.

— В кошельке еще деньги, — как завороженная говорю я.

— Сколько? — спросил Живой.

Быстро раскрыв кошелек и пересчитав, как школьница, отвечаю: «Двести. Двести долларов. Десять по двадцать. Все новые». Как будто отчет был хоть кому-нибудь нужен.

— Возьми их себе, мадам, — сказал Живой.

Слово «мадам» меня ошеломило. Значит, этому мужчине я знакома, очень давно знакома. Так обращались ко мне в молодости.

— Вы знаете меня?

— А ты меня не помнишь?

— Нет.

— Прекрасно. Хорошо. Возьми деньги себе.

— Зачем?

— Можешь отдать ментам. Тебя не только не оценят, но еще и решат, что этот мертвец твоих рук дело.

— Господи, а что мне делать? Почему сразу не ушли? Чего ждете?

— Ждал рассвета, чтобы убедиться, что он мертв. Но проспал. Сейчас я не могу уйти незамеченным? Подумай?

Мысли бегут, опережая друг друга. Выйти из калитки нельзя, кто-нибудь увидит. Будут вопросы. Кто? Зачем? Когда?

Через сад, к соседям. С одной стороны старушка-пенсионерка. Кажется, врач. С другой — каменный забор, которым соседи, наверно, хотели оградиться от всего мира. Такое впечатление, что навсегда. В конце сада еще одно ограждение. Сейчас там никого нет. Может, уехали. Может, решили продавать. Может, на зиму закрыли. Хотя сейчас только сентябрь. Подведу ни в чем не повинных людей. Но ведь он меня тоже подводит.

— Думай, думай. Что же делать? — говорю я себе.

Вдруг слышу: «Мадам, чей там маленький домик в глубине сада?»

— Это моя летняя кухня.

— Что в ней?

— Все: диван, стол, холодильник, обогреватель.

Летом всегда у меня не только полный дом, но и полный двор. Особенно Лизавета любит привезти друзей, которые до поздней ночи, а то и до утра, гуляют в кухне, чтобы не мешать мне.

— Она открыта?

— Нет. Закрыта.

— Если не возражаешь, я пересижу до ночи. А потом уйду.

— А что делать мне?

— Сначала дай ключи от кухни. Завтра утром обнаружишь труп, и позвонишь в милицию. Вот так. Ночью уже прохладно, с ним ничего не случиться.

— Ты голоден?

— Принеси чего-нибудь.

— Хорошо.

— Спрячь его визитку, она может тебе пригодиться.

— Гоcподи, а куда же мне ее спрятать? Они ведь будут делать обыск?

— Когда принесешь еду, возьми очки, прочитай внимательно все, что там написано, и запомни. В таком состоянии все очень хорошо запоминается.

Теперь иди и принеси чего-нибудь. Визитку отдашь мне. И кошелек. А деньги себе.

— Скажите, в чем его вина? Он убил? Изнасиловал? Погубил чью-то жизнь? Может, он вас обанкротил?

— Он погубил молодую жизнь. Мадам, когда будешь одна, вспомни свое детство, школу и все, что тебя тогда взволновало, очень взволновало, потрясло. Я думаю, что, вспомнив это, ты вспомнишь и его, и меня, и того, кого он погубил. И еще. Я знаю номер телефона Марины Новиковой. Я позвоню ей. Ведь твой телефон будет прослушиваться. Иди. Принеси покушать и занимайся своими делами до утра. Старайся ни с кем сегодня не разговаривать. Тебя выдаст взволнованная манера говорить. А теперь иди. Извини. Я не хотел, чтобы получилось так. Но уже получилось, и нужно выходить из этой ситуации.

Опять ночь и я не могу уснуть. Нет, наверно, еще не ночь. Просто началась осень и рано темнеет.

Мысли бегут, перебивая друг друга.

События сегодняшнего дня отодвинули вчерашний день на двадцатое место.

Господи, когда же он уйдет? Как завтра вести себя с милицией? Что будет потом? Зачем такой нелепый случай? Почему у меня в саду? Неужели в глазах нашей «доблестной» милиции у меня в лице есть предрасположенность к убийству? Хотя говорят, что у многих закоренелых убийц и насильников очень благообразные лица и хорошие манеры.

Ну, судьба-индейка, что же ты мне приготовила?

Стоп. Нужно повторить: Митин Дмитрий Дмитриевич, генеральный директор рекламной фирмы «Хозарсифь», телефон: 713-13-13. Факс? А зачем он мне?

Какое интересное название? Явно с претензией. Если с претензией, то обязательно что-то обозначает.

А номер телефона? Одни цифры 13. Похоже, товарищ любил азарт, любил дразнить судьбу. Если любил, то явно сходило с рук. Удары судьбы люди склонны сопоставлять с мистикой, даже, если атеисты до мозга костей. Я как-то задумалась: атеисты это те, кто не верят в Бога, не верят Богу или не верят в его добрые намерения?

У меня в голове два имени: Митин и Живой.

Да, Живой, конечно, молодец. Свершил суд, если все, что он сказал у меня во дворе, правда. А теперь что? Не по-мужски все это. Интересно, он уже ушел? Понял ведь, что хождение мимо трупа малоприятное занятие, и я не буду его беспокоить бесконечными сомнениями и вопросами.

Откуда мне известно это странное слово «Хозарсифь»? Это не набор букв. Нет-нет. Оно что-то обозначает. А может, это название чего-то? А может, это чье-то имя? Интересно, для чего такое мудреное название? Продемонстрировать фантазию, интеллект? Бросить молчаливый вызов окружающим? Да, Митин, Митин, не простой ты был штучкой. Но я его знаю. Так сказал Живой. А может, он все врет? Но меня-то он точно знает. Откуда «мадам»? Откуда Маринин телефон?

Бог его знает. Чаще всего в жизни все пополам: и правда, и ложь. Просто у каждого человека свои пропорции: у некоторых больше правды, у большинства больше лжи. Интересно, многие ли понимают, что у правды должно быть достоинство?

Ничего я не придумаю до завтра. Нужно спать. Утром посмотрю, поломана ли малина. Говорят, что она живуча, быстро возрождается сама.

Господи, что звонит? Откуда? Где? В дверь? Телефон? Как долго и настойчиво. Никак не могу проснуться и вплыть в реальность. А звонок продолжается. Телефон. Телефон. Это звонит телефон.

— Алло! Слушаю, алло!

— Мадам, ты слышишь меня, мадам?

— Да, — еле шепчу я.

— Мадам, слушай меня внимательно. Ты уже проснулась? Ты можешь слушать меня внимательно? Трупа у тебя во дворе нет. Я его оттащил на другую улицу, туда, где обрыв к реке. Ты внимательно слушаешь меня?

— Да,

— Сейчас идет дождь. Так что никаких следов не будет. Забудь все. Постарайся закрыть летнюю кухню. Я думаю, что милиция будет обходить все дома на этой улице. Тебе не нужны лишние вопросы. Извини. Забудь все. Ничего не было. Я сделал то, что должен был сделать в этой жизни. Мой долг выполнен. Я свое слово сдержал.

— Обожди, не клади трубку.

— Ну, что еще?

— Ты не знаешь, что обозначает слово «Хозарсифь»?

— Знаю.

— Что?

— Это название его фирмы.

— Но я ведь не об этом?

— Хозарсифь — это первое, египетское имя еврейского Моисея.

— Точно. Вспомнила. До свидания.

— Нет. Прощай.

— Прощай, — говорю я уже сама себе.

Вот и все. Вряд ли все. Есть надежда, что меня будут подозревать не больше других. Дай бог.

С одной стороны, мне не дает покоя страх перед неминуемо надвигающимися событиями и непонятными последствиями. С другой — как будто память стучится в наглухо закрытые двери прошлого. Ничего не могу вспомнить. Лица. Но сорок семь минус семнадцать равняется тридцать. За такой срок любое лицо меняется до неузнаваемости. Если все, что сказал Живой, правда, то нам было 15, 16 или 17 лет. Господи, что же натворил в школе этот Митин? Какие комплексы преследовали этого человека? Быть обязательно первым? Быть путеводной звездой для окружающих? Лучше других знать, что хорошо, а что плохо? Почему мужчине со славянскими инициалами не давал покоя предводитель, пророк еврейского народа?

Думаю, что сейчас, с высоты тысячелетий, мы переоцениваем пророков. Кто сказал, что у них были только добрые намерения? Кто сказал, что Моисей знал дорогу, по которой нужно идти? А может, он прокладывал свою? И главный вопрос: пророки знали, что такое истина? Для чего были принесены огромные жертвы и нужны ли они вообще?

Митин, Митин, интересно, какие ты задавал себе вопросы, и как отвечал сам себе, когда произносил название собственной фирмы «Хозарсифь»?

Вот уже месяц наша доблестная милиция по пятому, а может, и десятому кругу, обходит наши дома. Всем задают одни и те же вопросы (так говорят соседи). И ничего. Похоже, что они даже не установили личность убитого. Хотя говорят (соседи говорят), что его показывали по телевизору, что хорошо видно лицо, как будто спит. Судя по вопросам, его никто не опознал.

Но ведь у любого человека есть соседи, знакомые, сослуживцы. Даже, если он холостяк, а вся родня разъехалась или умерла. Все, кто знал, молчат. Почему?

Первое. Не хотят давать повода нашим общим внутренним органам. Никто не знает, что в этих самых органах возьмут на заметку, а скорее всего, на зацепку.

Второе. Его очень не любили. Где-то, в глубине души, мне кажется, что такое мудреное название фирмы — это взгляд сверху вниз, это желание, чтобы тебя запомнили. Видимо, у тех, кто его знал, мысль одна: ушел, так ушел, бог с ним.

А почему молчат сотрудники фирмы «Хозарсифь»? Ведь кто-то должен спрашивать самое первое лицо? Что они отвечают? А может, он должен был надолго уехать и они, соответственно, ничего не знают? Ну, кто из работающих много смотрит телевизор? Разве что, вечером, во время ужина, последние известия из Москвы.

Нужно еще раз позвонить Алле. Ведь это убийство у них на заметке. Она подтвердила мне еще месяц тому назад. Как же задать ей вопрос? Задать так, чтобы не вызвать подозрение.

Я знаю Аллу всю жизнь. Нет, конечно, не всю, но с ранней молодости точно. Она еще тогда вызывала у меня восхищение и недоумение. Папы не было. Мама всю жизнь прожила в деревне. Только старость была городской. Да, в общем-то, я ее почти не знала. Алла — аристократично красива. У нее всегда чувствовалось желание: в поведении быть на высоте. И интересы. Откуда увлечение с молодости древними философами и психологией? Все потом объяснилось очень просто. Дед-то ее дворянин. Таким образом, мама незаконнорожденная дочь. Но кровь, дворянская кровь, шагает из поколения в поколение. От мамы — сельской учительницы к дочери-юристу.

Мы не учились в одной школе, не были соседями, наше детство не было общим. Но студенческие вечеринки, где собирались ребята разных вузов, но с общими интересами, а главное, общим времяпрепровождением — это уже у нас с Аллой было общее. В одно время выходили замуж, приблизительно в одно. Мой избранник собирался стать инженером, ее врачом. Тогда мы все были студентами. С разными интересами и перспективами. Юрист, инженер, врач — это наше будущее.

Разница в возрасте наших девчонок, по-моему, год или полтора. Но так как институты разные, то и работа, и круг знакомых все больше разъединял. Время от времени, жизнь то сводила, то разводила нас. А после разводов с первыми мужьями, опять свела. Но работа, окружение дает о себе знать — тут никуда не деться. Милиция — специфическое общение людей. Поэтому, несмотря на наши дружеские отношения, я думаю, очень думаю, когда разговариваю с ней. Вот и сейчас. Наверно, спрошу так: «Сколько еще нас будут опрашивать, то есть ненавязчиво допрашивать?» А если спросить в лоб о том, что им уже известно? Кто он? За что убили? Скорее всего, не ответит. Но по сочетанию слов, может быть, хоть что-нибудь пойму. Ответ, как положено: тайна следствия. Но Аллочка совсем не успокоила, сказав, что нас будут продолжать беспокоить. Значит, с мертвой точки не сдвинулось.

Если Митина не опознали, где же его похоронили? А свидетельство о смерти? Как же оформилась эта бумага? Где Живой? Если он живет в городе, то, может быть, хоть когда-нибудь его встречу. А может, он специально приехал? На один день? Смешно. Приехал, убил, уехал. Неужели, можно застрелить человека без подготовки? Разве у нас мужчины ежедневно, безнаказанно носят оружие? Может, снял квартиру, чтобы не показывать документы в гостинице? Сколько же ему понадобилось времени? Месяц, два, три? А может, неделя? Стоп. Мы же учились в одной школе (если не врет), значит, кто-то из родных живет здесь. С местом пребывания или жительства почти понятно. Как же он Митина нашел? Наверно, по рекламе фирмы.

Нужно у кого-нибудь спросить: через сколько месяцев или лет закрывают «висяк»? Сколько времени Живому нужно будет ожидать государственной кары, как бумеранга?

Интересно, что он чувствует, после того, как выполнил свой долг, пусть кровавый, но долг? Наступило ли облегчение? Успокоил ли собственное чувство возмездия? Нет ли опустошения? Ведь столько лет какая-то часть мозга, души, жизни была занята вот этим собственным предназначением. Теперь эта часть опустела. Наверно, занял пустоту чувством удовлетворения от выполненного долга.

Марина молчит. Значит и Живой молчит. Ждет. Старается забыть. Нормальный человек, убив другого, даже очень виновного, разве может заставить себя забыть? Что забыть? Преступление Митина? Переполнявшие душу чувства 30летней давности? Но они, наверно, поугасли? А потом всплыли вновь. Что-то между ними случилось недавно. Интересно, перед Живым стояла дилемма: суд или милосердие? Живет ли он после содеянного в согласии с собой? У каждого свое представление о добре и зле. Ведь убийство это зло, а он уверен в правильности содеянного.

Но есть еще такое понятие, как всепрощение. Мне кажется, что для души оно легче, чем проявление принципиальности. Не зря духовники ласковыми, задушевными голосами призывают нас прощать: все и вся. Только обязательно прощать. А как же насчет кары божьей? То есть, кара возможна, но только Бога. А человеку это действо не разрешено?

А что делать работникам юриспруденции? Видимо, идти другой дорогой, в которой предначертано все законом, и мало, нужно сказать, в этом законе всепрощения и даже просто прощения.

Все-таки меня не покидает мысль об опустошенности в душе Живого. Как точно прилипло к нему это имя — «Живой». Может, когда-нибудь узнаю его настоящее имя и фамилию? Интересно, придется ли встретиться и поговорить? Захочет ли рассказать обо всем подробно? Вряд ли. А если до этой встречи, я узнаю все сама? Господи, откуда? Выспрашивать у соучеников? Глупо и опасно. А учителя? Когда буду у Веры Федоровны, постараюсь узнать хоть что-нибудь, если получится. Но не дает мне покоя пустота в душе. В чужой душе. Какая-то интуиция подсказывает, что прав Живой, а не мертвый. Значит, Митину пришлось много лет жить в ожидании кары? Думаю, что нет. За 30 лет забыл. Не виделись — вот и забыл. А потом встретились. Наверно, недавно встретились. Почему не сбежал? Решил, что забылось? А может, не узнал Живого? И не смог оценить обстановочку. Как, должно быть, пусто на душе. Тяжелое слово «пустота». Это не правда, что природа не терпит пустоты. Еще и как терпит. В физическом смысле, наверно, это правильно, а в душевном — ошибочка. Есть много слов, обозначающих душевную пустоту, но самое страшное — «скучно». Как много плохого вытекает из этого простого слова. От скуки пьют, изменяют, воруют, убивают, а главное, тупеют. Интересно, чем все-таки заполнил свою пустоту Живой? Неужели, он никогда не позвонит?

Скоро Новый год. Прошло больше трех месяцев с того самого дня. Наши доблестные оперативные службы успокоились? Работают над проблемой? Может, опустили руки? Главное, что, практически, перестали нас дергать. Ко мне не приходят и не звонят. Соседи говорят, что наступила тишина. Вспоминаю, первое время, каждый день по улице мелькала милицейская фуражка. Да, и мы все как-то подуспокоились. Перестали пересказывать догадки, домыслы и предположения.

Странно, я стала думать об этих событиях так, как будто ко мне они не имеют ни малейшего отношения. Сама удивляюсь, но произошло какое-то внутреннее абстрагирование от произошедшего.

Опять работа, опять лекции, опять Лизка со своими проблемами. Все по-прежнему. Хорошо, что они есть. Нужно пофантазировать: можно жить без проблем? Это кому-нибудь удается? Это интересно, хорошо, приятно? Не знаю, но не думаю.

Сейчас лежит снег. Все деревья заснули до весны. Так красиво! Все белое. Мне нравится сад зимой и весной, и летом, и осенью, но только не во время дождя. Почему-то, когда идет дождь, да еще и с ветром, такая жалость поднимается в душе ко всему и всем. Но сейчас снег. А значит покой.

Каждый год, перед наступлением нового года, я хожу в гости к старенькой учительнице русского языка и литературы.

Вера Федоровна старенькая сейчас, а 30 лет тому назад была очень элегантной молодой дамой с манерами учительницы царской школы. Собственно, почему она у меня постоянно ассоциируется со словом «старенькая»? Ведь у нас с ней разница в возрасте лет 15. Когда я впервые увидела ее в седьмом классе, мне было тринадцать, а ей лет двадцать восемь. Вошла очень интересная женщина, от которой веяло холодом. Не равнодушием, а именно холодом. В одежде и осанке видна порода. Тогда мы этого не понимали, но спины выпрямили. С первых же слов — очень грамотная речь, отменные манеры, каждая фраза сформулирована точно. И интеллект. Эта женщина знала себе цену. И о-очень уважала себя. Она представить не могла, чтобы кто-то посмел не уважать ее.

Уроки были не просто интересны. Они формировали литературные привязанности, широту, вкус, уважение к ней и к самим себе. А главное, в них была заложена основа каждого из нас. Очень личная основа.

Я потом узнала, что она одинока. А когда стала взрослой, поняла: такие женские экземпляры, чаще всего, оказываются в жизни невостребованными мужчинами. Все-таки им, бедолагам, нужна больше материнская теплота. Конечно, каждый понимает, что холодность эта внешняя. А что внутри? В сердце? Нужно еще докопаться. На это требуются силы, душевные силы. Может, не встретился ей такой, а может, недооценила? Не поняла, что именно он и был нужен. Мне кажется, такие женщины не идут на компромисс с собственной душой. Лучше одной, чем с кем попало. Но себя ведь все равно нужно кому-то отдавать. Она, видимо, работе, то есть нам, ученикам. Говорят, что еще и племянникам, которые ее обожали. Так что, похоже, холодность, в самом деле, была, защитой. Холодность очень хороша для уважения. Нужно сказать, что уважение к ней каждый из нас нес по жизни. Иного мы даже не представляли.

Вот так с милым подарком и конфетами я вхожу в дом, в котором не раз бывала. Но сейчас мое восприятие этой квартиры и хозяйки явно иное. Не отдавая себе отчет, готовлю наводящие слова, подталкивающие к воспоминаниям о наших вечерах, наших беседах, наших спорах.

Мне на всю жизнь запомнились праздники у нее дома. Даже не помню, чтобы кто-нибудь еще рассказывал, что учительница приглашала детей в дом, на праздники.

К сожалению, это скоро закончилось. Один «умный» папа написал жалобу, в которой упрекал ее в том, что в доме разрешается пить спиртное. Невозможно было перенести такое оскорбление. Мы так жалели, так извинялись, мы не знали, как изменить ситуацию. А чей-то папа был полон уверенности, в правильности выполненного долга.

Прошло столько лет, но теплые чувства уважения и взаимопонимания я смогла пронести по жизни. Поэтому наши встречи были часты и откровенны.

— Вера Федоровна, сейчас, когда позади своя школа и школа дочки, мне все чаще хочется понять: а какие ученики самые тяжелые? К кому невозможно пробиться?

— Те, которые считают, что мама должна любить только его.

— И чем же это чревато?

— Я не могу объяснить. Но эти дети видят только себя. Весь мир существует только для того, чтобы жили они. Удобно жили. С полным комфортом для собственной души.

— И чья тут вина?

— Мамы.

— И много таких детей?

— Много.

— А взрослых людей?

— Много, но меньше, чем детей. Жизнь обламывает.

— Но почему? Почему так происходит?

— У нас считается, что лучшая мать та, которая всю себя, без остатка отдает детям.

— И это плохо?

— Хорошо. Только без слов: «без остатка» и «всю себя». Человеку нужно иметь себя самого. А если ничего не остается, то его нет. Нет личности. Нет работы собственной души для себя.

Нет-нет. Жизнь остается, как фон. Внешняя жизнь, вообще, это фон нашей душевной жизни. Так вот фон остается.

— А вам не кажется, что очень многие живут на фоне собственной жизни?

— Не кажется. Я просто в этом уверена, я вижу это ежедневно.

Понимаешь, каждая очень любящая мама, отдавая всю себя дитяти, ждет в будущем дивидендов. В виде особого внимания лично к себе. Она, возможно, не отдает себе отчет в этом. Но, как показывает долгая жизнь, ждет. А когда не дожидается, происходит то, что чаще всего бывает между взрослыми детьми и обиженными мамами.

— Но ведь не все знают границу любви.

— Я думаю, что очень мало. И не знают, а скорее чувствуют.

— Вот так и живем: то в борьбе с собой, то в борьбе с близкими.

— Но знаешь, мадам, это не худший вариант матерей.

— Неужели, и вы помните «мадам»?

— А что, кто-то забыл?

— Нет-нет. Меня удивляет, что до сих пор помнят. А какой худший вариант?

— Это матери-энергофаги. Их любовь и привязанность не знает границ. Они топят ребенка в своей любви, они привязывают его намертво. Сколько людей остаются одинокими из-за родителей, из-за любви, замешанной на эгоизме. Женщины, то есть дочери, остаются не просто одинокими. Многие, до пенсии, остаются девицами. Не дает им жить другая любовь. Не дает ни возможности, ни времени, ни души для расцвета собственной любви. А с мальчиками дело еще хуже. Там все девочки, как потенциальные невесты, заранее плохи. И вырастает озлобленный, надменный, не понимающий свою настоящую цену, мужчина. Чаще всего, эта цена невелика.

— Но природа ведь все равно в мальчике берет свое?

— Так как мама с детства разрушает в нем женский образ, он начинает обращать свои мысли в другую сторону.

— О, господи!

— Это не закономерность, но уж очень часто.

— А среди нас были мальчики с такими мамами?

— Были.

— Интересно, кто?

— Да, я уж и не помню. После вас столько ребят было в моей жизни.

— Но, мне кажется, такие человеческие экспонаты помнятся?

— Конечно. Но время прошло. Они выросли. Мамы постарели и, наверно, энергия поугасла. Бог знает, как сложилась их жизнь.

Я начинаю быстро думать, как вытащить из Веры Федоровны фамилию Митин, Дима Митин. Неужели Живой соврал?

— Вера Федоровна, сейчас очень многие становятся верующими. А вы?

— Нет, не стала. Правда, я перестала быть ярой атеисткой, но Бога, то есть Иисуса, воспринимаю только как историческую личность. Понимаешь, именно сейчас во мне разделились три понятия: религия, церковь и Бог. К церкви у меня много вопросов.

— Каких?

— Она призывает каждый жест, каждое слово, каждую мысль и каждый поступок сопоставлять с карою божьей. Но почему в жизни самых больших высот достигают воры и убийцы?

— Вам интересны пророки?

— В те времена в них была необходимость.

— А сейчас?

— С тех пор, как придумали фразу: нет пророков в своем отечестве, — им перестали верить, даже, если они говорили правду. А вот в бога в душе, как нравственный и моральный стержень, я верю. Без этого, неуемное животное, под названием человек, наверно, жить не сможет. Не сможет сам себя обуздать.

— А пророк Моисей?

— Тебе интересен он, как историческая личность, или возможность выхода из рабства?

— Я не знаю, как вам объяснить. Меня, скорее, интересуют люди с претензиями на пророка. Мне кажется, что они сами объявляют себя пророками. Их никто об этом не просит. И еще. А многие ли, находясь в рабстве, хотят стать свободными? Ведь консерватизм — очень распространенное человеческое качество. Даже в дискомфорте можно найти комфортность. Интересно, евреи просили Моисея об исходе? Может быть, таково было его внутреннее убеждение? Он считал это своим предназначением?

— Ты начала сталкиваться с людьми такого сорта?

— Да. Мне хочется их понять.

— Для чего?

— Не знаю. Может быть, это понимание даст возможность лучше найти общий язык. И еще. Мне кажется, что у претендующих на эти исторические должности, есть комплексы неполноценности или какие-то грехи.

— О чем ты задумалась, Лена?

— Понимаете, пророку, в отличие от Христа, не нужно идти на Голгофу.

Вера Федоровна очень внимательно рассматривала меня. Складывалось впечатление, что мы не задаем друг другу, интересующие нас вопросы, и не отвечаем на них. Какая-то странная игра в кошки-мышки.

Мои наводящие вопросы иссякли, а учительница мне так ни о чем не рассказала.

Может попросить посмотреть фотографии? Но ни Живой, ни Митин со мной в одном классе не учились. Это точно.

— Леночка, а помнишь, как вечно спорили над твоей фамилией? Спасова — это от слова «спас» или «спасать»? А может, это, вообще, одно и тоже слово? О тебе всегда говорили: ей, как никому, подходит эта фамилия. Ты и сейчас всех спасаешь?

— Уже не всех. Но не топлю. Это точно. Вера Федоровна, мы с вами сегодня ни о ком не посудачили, не рассказали новостей обо всех. Весь вечер профилософствовали.

— Ну, почему же?

До полуночи не могу уснуть. Мне не дает покоя последняя фраза нашего разговора: «Ну, почему же?» Она на пенсии. Телевизор смотрит. Конечно же, видела Митина на экране, где в подробностях рассказывали, в каком месте обнаружен труп. Мой интерес к Митину ей понятен. Наверно, решила, что я вспомнила его историю. Неужели, старая учительница связывает события 30-летней давности с трупом? А может, Живой тогда, в ее присутствии, клялся в отмщении? Что же произошло?

В справочном бюро поинтересоваться нельзя. Вычислят. Если милиция уже знает его фамилию имя и отчество, тогда вычислят. А если нет? Не буду рисковать.

Удивительно, но ведь Марина знает о случившемся: весь город целый месяц гудел. Но не спрашивает ничего.

Все очень странно.

Живой, Марина, Вера Федоровна и сотрудники фирмы «Хозарсифь» молчат.

С Живым понятно. Марина, возможно, вспомнила Митина, но не знает, вспомнила ли я. И еще один вариант: не вспомнила. Интуиция мне подсказывает, что у школьных учительниц память значительно лучше, чем кажется. А если она одинокая женщина и жила только работой, то, конечно же, все вспомнила. Теперь только один вопрос: что вспомнила?

Вера Федоровна, Вера Федоровна, ну, к чему этот заговор молчания? Правда, на все это можно посмотреть с другой стороны. Я прихожу в дом поздравить с праздником. Даже для приличия, не спрашиваю ни о здоровье, ни о делах, ни об общих знакомых. А с каким-то усердием бросаюсь философствовать и все в одну сторону. Естественно, должен возникнуть вопрос: зачем? Я вспомнила Митина? Мне кто-то рассказал, что это Митин? Меня, как и других жителей поселка, попросила доблестная милиция? Зачем мне эта информация? Стоп. А, в самом деле, зачем? Человеческое любопытство? Необъяснимое желание оправдать Живого? Желание просто попробовать: могу ли я распутать этот клубок? Может, это вовсе и не клубок? Может, для кого-то все это яснее ясного?

Остался один вопрос: для кого?

Сама себе удивляюсь: какая я стала неуемная с этой историей. Не могу успокоиться. Вечер, проведенный у Марины, практически, ничего не добавил кроме одного — фотографий. Боже мой, сколько было в нашей жизни вечеров. Сколько восторгов и слез. Сколько счастья и катастроф, после которых казалось, что жизнь закончена.

Никогда не забуду, один долгий вечер и разговор с мамой Марины. Это случилось как-то неожиданно. Я прибежала поболтать ни о чем, Маринки не было, а мама сидела вся в слезах. Видимо, был тот момент, когда вываливаешь всю свою боль первому, кто зашел в дом.

В каком-то далеком разговоре упоминалось об очень тяжкой участи мамы, но до подробностей не доходило.

А тут вдруг, как поток. Маринин отец погиб. Мама, совершенно не приспособленная к жизни женщина, пыталась, хоть как-то, подзаработать. Кончилось все трагедией. Что уж она продавала и за что ее увели в милицию, никто не знает. Ее посадили на три года. У девочки два варианта: первый — детский дом, второй — к тете, которая держала притон для шоферов. Вот так, тринадцатилетняя девочка, при попустительстве родной тети, была изнасилована пьяницей. И три года, пока не вернулась мать, ей пришлось жить у тети. Ничего в жизни не проходит даром. А уж такая жизнь, подавно. Мама вернулась, «снежный ком» продолжал катиться. Но молодость на то и молодость, чтобы пришла любовь. И она пришла. В лице красивого мальчика-скрипача. Все прошлое было позади, а впереди свадьба и счастье. Но мир не без «добрых» людей, и родителям жениха рассказали все, что могли рассказать. Реакция их понятна. И все. Марина родилась без папы. Дальше жизнь все-таки улыбнулась им. Мама вышла замуж за хорошего человека. Он стал настоящим отцом Маринке, родился брат. И все пошло нормально. Только в подруге моей жила, чуть ли не с детства, какая-то настороженность к мальчикам. Она позже нас всех вышла замуж. Меня удивляло, как она жалела маму и бабушку. Я никогда не слышала слова осуждения ни по какому вопросу. Только, когда мы учились в институте, появился ее отец. Он так и остался скрипачом в провинциальном оркестре. Видимо, до него дошли слухи, что чужой человек вырастил ему умную, серьезную, хорошую дочь. видимо в тот день одинокий старик-вдовец, брошенный детьми, просил у Марининой мамы прощения. Он каялся, стоя на коленях. Когда люди обижают любя, в этом есть что-то другое. Видимо, они всю жизнь любили друг друга. Но для Марины, я знаю, он так и остался чужим.

Весь вечер думаю, как же подвести ее к интересующему меня разговору? Она ничего не подозревает. Мне кажется, я ненавязчиво сделала так, что мы стали рассматривать школьные фотографии. Теперь, я вспомнила и Живого, и Митина. Единственный раз, все восьмые, девятые и десятые классы, вместе, поехали в село, на прополку. Наш был 9в, Живой тоже учился в 9, но не в нашем. А Митин, похоже, на год старше, в 10. Рассматривая с Мариной старые фотографии, вспоминали какие-то события, но имена и фамилии не вспоминались. Мы их просто забыли. Я пыталась воспоминаниями натолкнуть подругу на что-нибудь, что приближало бы меня к оправданию Живого. Но ничего.

Почему столько лет?

Жизнь развела в разные стороны? Притупилась боль? Не представлялась возможность? Что же натолкнуло на воспоминания вновь? Какое-то еще одно событие? Ведь 30 лет — это не шутка. Живой мог и не дожить до часа возмездия? Где же искать? Под каким-нибудь предлогом прийти на его фирму? Что они могут знать? Но может, я пойму, почему сотрудники молчат?

Набираю: 713-13-13. Живой оказался прав. Все запомнила намертво. Приятный, мягкий мужской голос говорит: «Вас слушает деловой секретарь рекламной фирмы «Хозарсифь». И молчание. Неужели, автоответчик? После 10 секундного молчания, тот же голос удивленно: «Алло, я слушаю вас». Собрав в кулак внутреннюю дрожь, говорю тоном самоуверенной журналистки: «День добрый! Вас беспокоит еженедельная газета «Друг». Пару месяцев тому назад, Дмитрий Дмитриевич обещал дать интервью нашей газете».

— Простите, а кто договаривался с ним об интервью?

— Я.

— Вы?

Голос был полон удивления.

— Сколько месяцев тому назад вы договаривались о встрече?

— Честно говоря, давненько. Месяца 3–4 назад. А может и 5.

— Дело в том, Дмитрий Дмитриевич уехал надолго в деловую поездку за границу и все дела сегодня в нашей фирме решает Анатолий Иванович Гриценко.

— До возвращения господина Митина?

В ответ — недолгое молчание.

— Да.

— Я могу встретиться с господином Гриценко?

— Конечно.

— Продиктуйте мне время нашей встречи.

Сейчас нужно решить главное. Первое: объяснить свой приход. Второе: взять максимальную информацию о фирме. Третье: попробовать узнать цель отъезда Митина.

В очень уютном переулке старого центра, фирма «Хозарсифь», видимо, выкупила маленькое здание нежилого фонда и превратила постсоветское старье, которое можно было только разрушить, в чудный особнячок. Просто глаз радует.

Глядя на отстроенные и отреставрированные старые здания, я часто задумывалась: почему в былые времена мы были так преступно расточительны? У нас, практически, преобладало два варианта: первый — снести до фундамента старый дом и построить новый, второй — семимильными шагами двигаться за пределы города, в черноземные поля, и за счет урожаев решать квартирные вопросы. Хорошо, что не уничтоженные старые здания приобрели вторую жизнь. Но жаль, что стали мало строить жилья.

Внешнее оформление здания соответствует внутреннему. Все со вкусом, все до ладу. Как положено, встречает громила со взглядом швейцара. Видимо, охранник. Интересно, кого и от кого он охраняет? Уверена, что в этом особнячке есть внешнее наблюдение, связанное с охранной сигнализацией.

В уютной приемной — секретарь. Очень интересный молодой человек с хорошими манерами. Никакой угодливости. Внешнего чувства собственного достоинства в меру. То, что нужно секретарю солидной фирмы. Только чуть-чуть, то ли кокетства, то ли очарования. Не пойму, но что-то есть. Это не относится ко мне. Видимо, такова его манера себя вести.

Не предъявляя никаких документов (у меня их нет), говорю тоном, не терпящим возражения: «Я, Спасова Елена Александровна. Мне назначена встреча с вашим руководителем, господином Гриценко.»

В ответ: " Ваше удостоверение».

— Знаете, у меня его сегодня в сумочке нет. Вы не возражаете против паспорта?

Моя прописка не соответствует месту жительства. Так что, заподозрить они не смогут.

— Прошу вас.

Анатолий Иванович Гриценко оказался тоже достаточно приятным мужчиной с тем же неуловимым обаянием. Своеобразным обаянием.

Слово «обаяние», как никакое другое, имеет пол. Женщина с признаками мужского обаяния производит тяжкое впечатление, а мужчина с женским — жалкое. В таком типе, скорее всего, повышенное женское кокетство. Интересно, женщинам нравятся такие мужчины?

Но здесь какое-то приглушенное, затаенное, как бы не для всех. Интересно, для кого?

Я рассказала о желании руководства газеты сделать рекламу на хорошем уровне. Намекнула на давнее, еще школьное, знакомство с Митиным. Предложила возможность решения, посредством газеты, финансовых вопросов. Попросила их реквизиты для оплаты услуг.

Мне казалось, что я ненавязчиво пыталась узнать о том, когда же должен вернуться директор.

Ответ был однозначным: его отъезд связан с большими изменениями в деятельности фирмы. Хорошо, что, готовясь к этому визиту, узнала номер телефона еженедельника «Друг». Уже при прощании, секретарь попросил у меня визитку. Я понимала, что прокололась. Но сейчас это было уже неважно. Пустив в ход все свое обаяние, назвала номер телефона редакции.

Весь день меня не покидало чувство холода в этом, почти роскошном, особняке. А потом поняла: в нем нет женщины. На этой фирме не работают женщины. В оформлении интерьера нет уюта, нет тепла. Все есть, а этого нет.

Куда же двигаться дальше?

Банк. Нужно звонить Инке.

Вот уж подружка. Верная, верная. А видимся так редко. Жизнь, какая-то дурацкая круговерть, не дает возможности остановиться, обернуться по сторонам. Все вперед и вперед. Вспоминаю, как ее в детстве называли «канцелярской крысой». Она первая одела очки. А еще страсть к математике (скорее к арифметике) и географии, была беспредельна. Часами у географической карты. До сих пор не могу понять, что нового можно каждый раз увидеть на одной и той же карте? К окончанию школы, кличка сменилась на «бухгалтершу». Так что, дальнейший путь был определен.

Она много лет работает в банках. Все про них знает.

Звоню.

— Попросите Инну Филипповну. Алло, Инесса, это я.

— Кто я?

— Арманд, мне, видимо, нужно почаще звонить, чтоб не забывался голос.

Арманд — это ее еще одна детская кличка. Инесса у нас ассоциировалась с нежным чувством вождя.

— Леночка, это ты?

— Конечно.

— Говори, только быстро, я очень занята.

— Тогда я позвоню домой.

— Хорошо. Я буду часов в семь, звони.

Вечером рассказываю ей о том, что мои знакомые должны начать финансовые дела, а может быть делишки, с фирмой «Хозарсифь», реквизиты которой я четко диктую.

— Так что ты хочешь от меня?

— Узнать их финансовое положение.

— А ты знаешь, что это коммерческая тайна?

— Не знаю, но догадываюсь.

— Тебе это нужно?

— Правда, нужно.

— Это нужно тебе или твоим знакомым?

— Это нужно мне.

— Хорошо, завтра позвони.

— В котором часу?

— Вечером. В десять часов.

— Спасибо.

— И это все? Хоть бы потрепалась. Рассказала о себе, о наших.

— Сто лет никого не вижу, ни о ком не слышу.

Давно я не проводила так хорошо вечер. Да, и вечером это можно назвать внатяжку. С восьми до четырех утра. С таким удовольствием. Друг о друге. О знакомых. Вспоминали, горевали, сочувствовали. А главное, искренне, не боясь, что не так поймут, не оглядываясь. Как все-таки нас разбросала судьба. В молодости казалось, что мы равны. Но, разве что, оценки в школе. Мы не знали еще знамен, на которых должность и обеспеченность родителей сверкает яркими буквами. Их никто не выставлял перед собой.

Помню, Филипп Иванович, отец Инки, рассказал как-то об интересной встрече. Он работал главным инженером завода. Летом решил дней на 10 поехать в обыкновенный дом отдыха, в лес, на речку, отдохнуть. В столовой, за столом, с ним сидел мужчина, эдакий красавец его возраста, любитель похвастаться своими похождениями. Увидев спокойного собеседника, решил открыть свою душу. Он рассказал о том, что много-много лет провел в тюрьме, о своих похождениях и победах вдалеке, за Уралом. В общем, герой и все. И надо же было Филиппу Ивановичу уточнить, где тот отбывал свою трудовую повинность. Оказалось, что в те же годы, Инкин отец работал там директором. Это уточнение ввело собеседника в замешательство: директор и зэк за одним столом. Правда, бывший директор и бывший зэк. В рассказанной истории меня удивило резюме: на каком-то этапе жизнь нас держит на разных полюсах. Проходят годы, и никто не дает гарантию, что мы не окажемся за одним столом. Хорошо, если это столовая дома отдыха.

После школы прошли годы, мы изменились. Нет, не совсем. Характеры остались. Что-то главное, а может, и неповторимое, осталось. Хотя приспособление к жизненным обстоятельствам, которые бесконечно предлагает жизнь, дали о себе знать. Ведь приспособление — почти всегда наступление на собственную душу, еще и на принципы, которые в молодости с огромными муками вырабатывали в себе. А в результате, мы оказываемся заложниками этих уступок. Не хорошее слово «заложник», безнадежное.

Мы вспоминали о своих мечтах, которые, обязательно, сопровождают юность. О том, что не знает молодость простую истину: что достигнутая мечта, оказывается развенчанным мифом. Вспоминали всех, с кем связана общая молодость. И, конечно же, Аллу. Ее решение пойти в милицию удивило тогда. Она была довольно мягкой девушкой в общении. Все посчитали, что ей пообещали квартиру. Отдельно от родителей. Об этом мечтал каждый из нас. Где-то, в глубине души, многие считали ее шаг большой уступкой в жизни. Но то, что мне рассказала Инка через столько лет, через жизнь, меня поразило. Чего греха таить, 30 лет — это жизнь. Оказывается, Алла была изнасилована. И это стало главной причиной ее жизненного решения. Скорее всего, Инка хорошо знала эту историю. Но к чему мне подробности, да и через столько лет.

Я не поняла, было ли физическое изнасилование или отвратительная попытка, но случившееся, видимо, потрясло ее. Наверно, историю ее знали немногие, поэтому и удивлялись. Страшная вещь — насилие. Ни тело, ни душа не переносит этого.

Где-то в полночь, я вспомнила о цели нашей встречи. Оказывается, в день убийства, Митин часть денег снял с расчетного счета, а валютный счет перевел в другой банк. В общем, «Хозарсифь» с тех пор еле-еле сводит концы с концами. Но и это не все. Право первой подписи банковских документов было передано заместителю. Все, чин по чину. Через нотариуса.

Как сказала Инна: «Утек».

Значит, все считают, что смылся.

Как же Живой так подгадал? А может, ни один месяц наблюдал за ним? Митин, наверно, почувствовал эту слежку и решил испариться. Мне кажется, что тот вечер они провели вместе, а позже Живой его просто не отпустил. Господи, чего я только себе придумала. Тут все проще простого — деньги.

Зачем Живому 200 у.е., когда большие деньги оказались у него на счету и в кармане. А я себе придумала.

Последнее время мне на душу улеглось успокоение. Все, хватит дурью маяться. Два мужика устроили междусобойчик, а я, великий Коломбо, решаю криминальные задачи. Делать мне больше нечего.

Где-то, через месяц, позвонила Инесса, спросила о знакомых, которым нужен был «Хозарсифь», и, между прочим, попросила никогда не вспоминать ее откровениях в отношении Аллы. Я даже обиделась. Она ведь меня знала. Наверно, на всякий случай. А потом спросила, помню ли я Диму Митина. С голосом, полным искреннего удивления, я поинтересовалась: а кто это?

— Директор этой чудной фирмы.

— Это тот, который удрал?

— Да.

— А зачем ты спросила меня о нем?

— Ты его разве не помнишь?

— Нет.

— Он учился в 10а.

— Не помню.

— Его называли Митя Митин.

— Забыла, не помню. Ин, я уже не раз ловила себя на том, что почти ничего не помню о детстве. Только отдельные всплески, ничем между собой не связанные. Может, память специально ограждает стареющий мозг от лишней информации?

— Он чем-то выделялся?

— Выделялся, выделялся, нехороший был мальчик, скользкий юноша.

— Вообще, скользкие люди страдают большими комплексами.

— Страдал, парень, страдал.

— Инка, перестань говорить загадками.

— Знаешь, он был такой сладко неприятный. Я о нем забыла. Вот только, когда просмотрела документы его фирмы, вспомнила. В жизни и так немного добра и порядочности, а, если нести еще и давние воспоминания, совсем согнется душа.

— Ин, не прими за любопытство. Алку кто-то из наших знакомых обидел?

— Нет. И давай больше никогда не говорить об этом.

— Инночка, не серчай, прошу.

Я постаралась перевести тему на другую: и вернуться к Мите Митину. Но, кроме того, что мальчишки его не любили, а девочки не замечали, я узнала еще о том, что парень-то был нашим комсомольским вожаком. И говорят, что после школы тоже продолжал служить в этой непонятной молодежной организации. Аж, до перестройки. Неужели, говоря о маминых любимцах, Вера Федоровна имела в виду его маму и его воспитание?

Значит, все-таки поняла цель моего визита. Конечно, поняла.

Место, где нашли труп Митина, я думаю, по местному телевидению повторяли сотню раз. Не могу вспомнить, рассказывала ли я Вере Федоровне о моем доме. По-моему, она знает, где он находится. Поэтому, скорее всего, так долго мне разъясняла о разновидностях матерей.

Почему-то, Митин и Алла у меня в голове соединились воедино. Я ведь даже не знаю, в какой школе она училась. Но мы живем в одном городе и вероятность общих знакомых достаточно велика. Интересно, а Алла знает Митина? Но молчит. Как узнать? Наши воспоминания начинаются только с института. На какой козе подъехать? В институтские годы я продолжала дружить и с Инной, и с Мариной, хотя школа уже закончилась. А может, поговорить с Мариной еще раз? О чем?

Встреча с Юрой Ковалевым была так неожиданна. Вот так, просто на улице. Он очень обрадовался, увидев меня. Я, вообще, заметила, что встреча с молодостью приятна. То ли ощущение далекой искренности, то ли отголосок тех лет, когда вся жизнь еще впереди. Но приятно. Не раз проверено — приятно.

Мы стояли на тротуаре часа два и болтали без остановки. Скорее, болтал он, а я задавала вопросы. Какая у меня появилась, последние полгода, отвратительная привычка, задавать целенаправленные вопросы. Ну, Коломбо, ну, Мэгре. А вдруг, вообще, войдет в привычку? Но когда-то же эта история прояснится. А если остановится на какой-то точке? Что ж, остановится, так остановится. Но пока азарт.

За два часа стояния на улице, даже в состоянии жарких воспоминаний, мы подзамерзли и перешли в кафе.

Удивительно, он не был мне очень близким другом, но и в школе, и в институте мы бывали на общих гулянках. Так что, знакомых, о которых можно было поговорить, полным полно.

Воспоминания из него лились рекой. Общие поездки, общие планы. А театр! Наш школьный театр. Редкий случай, когда организаторами были ученики. Вера Федоровна помогала нам тем, что закрывала грудью, не давала вмешиваться в идеи, в их осуществление. В общем-то, даже не подсказывала, что лучше, а что хуже. Весь реквизит тащили из родительских домов. Юрка был среди зачинщиков и главный комедийный актер. Мама ему не отказывала. По-моему, он перенес в школу половину мебели. Вообще, Ковалев — это олицетворение добра, оптимизма и главного организатора веселья.

Я смотрела на него, слушала и, несмотря на неунывающую энергию, видела что-то другое: то ли усталость, то ли грусть. Казалось, что сейчас оптимизм не изнутри, а большими усилиями воли.

Рассказ о своей жизни на Севере был, до утомительности, подробным. О том, что вернулся назад из-за квартиры. Родителей уже не было. Да, я их и не знала. О том, что завел неплохое дело. Думаю, что неплохое, ведь он закончил юридический. Наверно, нотариальную контору открыл.

И вдруг возникает знакомое название «Хозарсифь». Мне кажется, что я изменилась в лице.

Юрка остановил свой словесный поток и спросил в лоб: «Ты что знаешь эту фирму?»

— Фактически нет.

— Слышала?

— Да.

И мне пришлось второй раз пересказать историю, придуманную для Инны.

— Так ты знаешь, что он смылся?

— Кто он?

— Хозяин этой фирмы?

— Да, Инна говорила.

— А, она говорила, что это чудный Митин?

— Она сказала не чудный, а Митя Митин. Но я его совершенно не помню.

— Ты меня удивляешь.

— Почему?

— Такая личность помнится долго.

— Во-первых, чем «такая»? А, во-вторых, сколько это долго?

— Лен, ты, в самом деле, его не помнишь? Или не хочешь вспоминать?

— Юра, шутки шутками, а что он сделал для меня такого, о чем я должна помнить всю жизнь?

— Нет, для тебя лично ничего.

— Говори более толково, хватит загадок.

Мы проговорили часа четыре. Даже устали. Юра приглашал домой. Мы обменялись телефонами. Но слишком настаивать на разговоре о Митине, я побоялась.

Какая ранняя весна в этом году. Наш теплый, единственный, женский праздник мы встретили без остатков снега на земле и ярким солнцем. Еще ничего не возрождалось, не набухали почки, но воздух был полон тепла.

В такие дни на душе хорошо. Иду на автобус мимо отстроенной церкви. Она вся сияет на солнце. Колокола блестят, а церковь сияет. И где только, в те безденежные годы, нашли столько средств на реставрацию? Все-таки, откуда такие капиталы у священнослужителей? Прихожане у нас в поселке пожилые люди. Небедные, но и не настолько обеспеченные, чтобы их приношения были существенны. Наверно, тот, кто дает на строительство, оговаривает целенаправленность этих средств. Потому, что уж никак не видна помощь бедным, кроме успокоительных речей.

Интересно, а какую помощь хотели бы иметь прихожане от церкви? Убедительного объяснения правильности существующего порядка вещей? А может быть, просто вещей: одежды, домашней утвари? Или продуктов питания? Как? В виде бесплатных обедов или бесплатных продуктов? Как часто? В каком количестве? Если задать такие вопросы бедному верующему человеку, он, скорее всего, растеряется и не сможет обозначить границы. А может, денежные подношения? Но это, пожалуй, очень рискованное дело. В первый раз обрадуются, во второй — скажут, что мало, а в третий — обидятся.

Молодцы служители, все правильно поняли.

Я человек далекий от религии. У родителей атеистов никто другой вырасти и не мог. Читать люблю. Очень люблю. А знание требует следующих знаний. Оно ненасытно. И, конечно же, в отношении веры, количество вопросов превышает количество ответов. Вот, например: что Богу угоднее: милосердие или обряды?

Вот так, не спеша, углубив взгляд в саму себя, двигаясь в направлении автобусной остановки, я замедляю шаг. Скорее, интуитивно замедляю. Передо мной стоит улыбающийся батюшка. Поздравляет с праздником весны. Понимаю, что ему хочется поговорить. Это желание не раз читалось на его лице. Секундное молчание после поздравления.

— Я слушаю вас.

Сегодня мне не нужно спешить, и можно позволить себе просто поговорить. Поговорить с тем, кто давно хочет этого.

— Леночка, давно, глядя в след, я любуюсь вами. В походке и осанке у вас столько достоинства. Конечно же, это воспитание. Так и хочется обратиться к вам: «Мадам». Скажите, я не одинок в своем желании?

— Нет. Меня со школьных лет так называли. Не знаю почему, но называли. А в отношении воспитания вы правы. Родители уделяли много внимания моей душе. Да, и в школе тогда еще работали учителя, которые любили детей и уважали себя.

Тут же в мозгу, уставшем от подозрений, возникает вопрос: а что от меня нужно?

Какая теплая, деликатная и умная манера разговора у батюшки. Наверно, профессиональная. Нельзя любить всех и вся. Хотя, это может быть профессией. Ведь подразумевает же медицина жалость ко всем и вся.

Нет, здесь другое. Подразумевание жалости, как дела, а не как слова. Что говорить, слова нужны, как психотерапевтический фактор. И думаю, для многих они оказываются лучшим лекарством. Но дела мне понятнее и ближе. Ну, а уж любовь ко всем и вся — это все равно, что отсутствие оной. Любовь, на мой взгляд, подразумевает личность и поэтому есть подозрение, что Бог, любя всех, не любит никого. И еще меня очень смущает, что любовь к Богу связана с унижением человеческого достоинства: с коленопреклонением. А как же с постулатом, что любовь возвышает? Это на коленях-то, опустив голову перед любимым и любящим? Что-то не вдохновляет меня такая взаимность. Припоминается мне, что подающая всем рука и жалеет, и любит скопом. Жестковато, но я промолчу.

— Любовь предполагает индивидуальность, — это уже вслух.

Мой собеседник, похоже, не ожидал этого комментария после паузы.

— Я не понял вас, Леночка?

Придется взять нить разговора пока в свои руки.

— Не понимаю множественного числа в отношении человеческой личности.

— О чем это вы?

— Например, о разуме. Он не может быть во множественном числе. Как было многие десятилетия — всенародный разум.

— А высший разум?

— Мне нечего вам ответить. У меня нет убедительных доказательств его присутствия.

— А всенародный разум вас убеждает?

— Нет-нет, разочаровывает. Потому, что его нет. Есть многоголосие.

— В древности оно называлось демократией.

— Но демократия подразумевает все-таки один авторитетный голос.

— Вам все равно, чей он?

— Мне кажется, что присутствие Бога в жизни человека говорит о том, что не может он жить без авторитета.

— Вы не принимаете в качестве авторитета глас Божий?

— Нет. Я давно поняла, что и религия, и коммунистическая идея основаны на чуждых мне авторитетах и декларациях.

— Вам понятней прошлая жизнь, заполненная безверием?

— Понимаете, прошлая жизнь была атеистичной, но полна веры. Иллюзорной веры. Так что, насчет безверия — это не совсем так. А наше время — время развороченных душ.

— В каком смысле?

— Невозможно начало перехода от внутреннего рабства к внутренней свободе без душевного надрыва.

— Вы считаете, что наш народ уже отправился в путь? Или еще стоит в раздумье?

— Нет, отправился, хотя этого не заметил: 5 марта 1953года.

— Я думал, вы назовете 1986год.

— Не думаю, что в 86 году, когда было громко сказано: «можно», - этот шаг в душах убыстрился.

— Но, если вы помните, Моисею понадобилось сорок лет?

— Но мы ведь не знаем, что происходило за эти долгие сорок лет. Скажите, вы уверены, что все евреи хотели покинуть Египет и стать свободными?

— Не уверен.

— Вы уверены, что желания пророка разделяли все, идущие с ним?

— Не разделяли.

— Как это не прискорбно, но далеко не все рабы хотят стать свободными.

— А почему такой вывод?

— Свобода предполагает ответственность, а вот этого многие не любят. Но, главное, ведь нет свободы вообще, есть свобода внутри нас.

— Как и вера.

— Конечно. Но сегодняшняя свобода — это обыденная нищета. Скажите, вам, служителям веры, эти времена уютны?

Ведь нищета ведет ко лжи, воровству, убийству — все это противоречит вере. Мне кажется, нищета главный враг бога.

— Древние говорили, что серебреные сосуды и пурпурные одежды хороши для театра, а для жизни не нужны.

— Тем не менее, не чурались. И потом — это крайность. Я ведь не о роскоши, а о достойной жизни работающего человека. Работающего руками, головой, сердцем. Вы согласны, что в жизни существует принцип бумеранга. В шутку говорят: правда победит, через сто, двести лет, когда уже будет никому не нужна, но победит.

— Леночка, вы бумерангом называете божью кару?

— Я говорю о бумеранге в отношении тех, кто верит и не верит, кто нищенствует и кто сделал так, чтобы многие нищенствовали.

— Вы имеете в виду материальные блага?

— Не только. Нищие души туда же.

— Но ведь в жизни многое стоит на пересечении.

— Как это?

— Нищенский суп сочетается с богатой душой и наоборот. Вы со мной согласны?

— Да. И еще людям первого варианта ближе и понятней простое слово — совесть, а второго — тщеславие.

— Почему?

— Потому, что тщеславие правит миром. Потому, что они, второй вариант, правят нами. Потому, что править мирскими делами проще и легче на сытый желудок и с облегченной душой, не отягощенной совестью.

— Леночка, а вы знаете, что к совести обращался еще Сократ. Так давно люди знают это слово. Совесть — правильный жизненный поводырь.

— Батюшка, но ведь бывают ситуации, когда не знаешь, где правда, а где ложь, кто прав, кто виноват.

— Но можно подождать и время часто подсказывает истину.

— Вот-вот, зачастую, и ждем-с.

Должен, должен он что-нибудь спросить, намекнуть. Быть не может, чтобы оперативники его не попросили об этом. Хотя прошло уже больше полугода.

— Бывают обстоятельства, когда для себя спокойней промолчать, чем помочь хорошему человеку. Знаете, мне часто трудно отличить молчание от всепрощения, помощь от принципиальности. И еще. Ведь вы призываете не оказывать помощь, когда не просят.

— А, если просят?

— Ну, смотря, кто просит. Если человек мне не приятен, и я интуитивно чувствую, что он не благодарен, то не буду. Ни под каким видом не буду.

— Вы ждете благодарности за доброе дело?

— Нет. Но я знаю старую истину: зачем ты мне сделал зло, ведь я тебе не сделал никакого добра.

— Так что, добрые дела выборочно?

— Да. Доброе дело — доброму человеку.

— Леночка, а убийство может быть добрым?

— Ой, насчет убийств у меня фантазия не разыгрывается. Такие события обходят мою жизнь стороной.

— Но недалеко от вашего дома, помните, осенью нашли убиенного?

— Мне сказали, что его нашли у обрыва, в конце улицы.

— А почему сказали? Вы его не видели?

— Нет. Конечно, нет.

— Почему, конечно?

— Не люблю трупов, не страдаю любопытством. И, вообще, зачем мне это? Батюшка, вас милиция тоже беспокоила?

— Беспокоила, беспокоила.

— Так рьяно взялись за раскрытие, а потом замолчали. Если бы нашли убийцу, то его фотографию нам всем обязательно показали, для опознания. Знаете, я далека от всего этого. Но, судя по телевизионным передачам, у нас очень много нераскрытых убийств.

— А вы что-нибудь об этом знаете?

— Нет. То же, что и все.

— А что знают все?

— Интеллигентный мужчина, интересный, лет под 50.

— Как вы узнали, что интеллигентный?

— Одет со вкусом.

— Может богатый? Может, богатые друг друга постреляли?

— Меня другое удивляет: никто не видел, никто не слышал.

— Но ведь к обрыву нужно было подойти, подъехать.

— Батюшка, а, может, он этого заслужил?

— Да, деточка, все может быть, но это так плохо, что здесь, в поселке. Так плохо. Я думаю, почему выбрали мой поселок? Неужели, он никому здесь не знаком? А может, знаком убийца?

Меня удивило словосочетание: мой поселок.

Когда работаешь, все проблемы, о которых так осведомлены соседи, оказываются новостью. Возвращаясь вечером, по темноте, встречаюсь, чуть ли не нос к носу, с Фридой Марковной. За те несколько лет, что живу в доме, познакомилась, максимум, с десятком соседей. Фрида Марковна среди них. Есть подозрение, что меня знают все в округе. Ведь новенькая — есть новенькая в этом уютном местечке.

Представляю, сколько догадок, утверждений и кривотолков вызвал мой переезд. Не трудно представить: умерла очень старая одинокая женщина, за которой, по-моему, до последнего дня никто не ухаживал. Мой бывший муж с ней не был дружен. Моя бывшая свекровь, то есть ее сестра, умерла лет 10–12 тому назад. А о других родственниках я ничего не знаю. В общем, благодаря моей Лизавете, двоюродной внучке умершей, дом стал нашей собственностью. Почему не племянник, то есть Елизаветин отец, не знаю. Поговаривали, что он уехал работать в Швецию. Может, там и остался жить. В самом деле, зачем ему этот дом там, в благополучной загранице? Стоп. Я начинаю догадываться, как вышли на нас. Почему бы дочке за бесплатно не сделать такой подарок? Ведь нотариальное оформление началось с Лизки. Это потом она написала доверенность на меня, и дальше в документах фигурировала я. Тогда было не до анализа событий. Почему-то, нас очень подгоняли с оформлением. Наверно, были какие-то мотивы для этой спешки. Но я так и не поняла. В общем-то, главное не спешка, главное — результат: хороший дом.

Смешной, наивный и удивленный вид моей соседки мог вызвать только улыбку. Ее желание сделать все, чтобы встреча казалась случайной, вызывала умиление.

— Леночка, вас давно не видно.

— Почему? Может быть, мы просто давно не встречались?

Без вступительных разговоров, без церемоний, она сразу спросила меня: «Вы ходите в церковь, вы верующая?»

— Не хожу. А разве вера сейчас осуждается?

— Нет-нет.

— Тогда, я не понимаю вашего вопроса?

— Просто, сегодня утром вы с батюшкой так долго беседовали?

— Ну, в нашем поселке мышь не прошмыгнет, чтобы хоть кто-нибудь не заметил.

Фрида Марковна стушевалась.

— Вы же понимаете, у нас все на виду. Все видят, все слышат.

— Что надо и что не очень надо. Что хочешь и что не очень хочешь. Вас интересует тема разговора?

Тут Фрида Марковна, явно, смутилась. Ее любопытство переходило приличия, и она это поняла.

Мне кажется, что среди всех, ее единственную тянуло на откровенные разговоры со мной. Во всяком случае, главные факты своей автобиографии она мне поведала.

Не закончив медицинский, и получив скоропалительный диплом, она, то ли по зову сердца, то ли по военной повинности, отправилась на фронт. Где у молоденькой еврейской девочки, конечно же, был роман с русским красавцем-офицером. Правда, он был женат, и еще в эвакуации остались дети. Но, видимо, там, в пылу войны и страсти, это подзабылось. А главное, там случилось то, что так часто бывает на фронте. Его убили. Убивали много, без разбора, тысячами, десятками тысяч. Но он-то был единственным среди них.

После войны не нашлось никого из близких. Они были расстреляны. Потом, через много лет, оказалось, что две племянницы умерли от голода.

Вернувшись с войны совершенно одинокой, ей пришлось, совсем молодой, начинать жизнь сначала, то есть с нуля.

Вот так для нее начиналась новая, послевоенная жизнь. С грустной, почти наивной усмешкой она мне сказала: тогда русским красивым девушкам женихов не хватало, а уж некрасивой еврейке, вообще, рассчитывать было не на что. Когда перевалило за 30, была мысль, взять из детского дома сироту, но бюрократические преграды того времени ей перескочить не удалось.

Думаю, что не легко ей было работать.

Увы, но наша страна пропитана антисемитизмом. Но как-то странно пропитана. Еврею всегда напомнят о его национальности. И не просто напомнят, а подчеркнут. Он должен знать свое место. Но его услугами, его работой, его знаниями воспользуются с большим удовольствием. Я знала это по себе. При абсолютно славянских инициалах, моя одна десятая часть еврейства давала о себе знать. Время от времени, в слове, во взгляде, в улыбке, соответствующего содержания, я чувствовала это. За все мои сорок семь лет, пару раз меня ставили на место. Всего пару. Но этого было более чем достаточно. Так что, тоненькая ниточка, никогда не объясняемая, связывала меня с этой смешной и наивной старушкой.

Глядя на нее, такую беспомощную, я думала: ну, почему так не любят евреев? За то, что подарили миру Христа? Потому, что рождение самой идеи христианства была отдана этому маленькому народу? Ведь египтяне старше. И жрецы у них были мудрые. Почему евреи? Пророки, в то время, на Ближнем Востоке считались естественным явлением. Почему евреи? Почему Иисус был выбран среди прочих?

Интересно, причина не любви к евреям: в Христе или в его распятии? А может, в их успехах? Мне кажется, они, начиная жизненный путь, знают простую истину: никогда не помешает присматриваться к успехам врага.

Нет, евреи не враги, они другие, они чужие.

Думаю, причина совсем не в этом.

В жизни подниматься значительно тяжелее, чем опускаться. К сожалению, для многих людей жизнь — это время постепенного падения. Нищему и голодному нужно кого-то ненавидеть, кого-то обвинять. Другого — значительно проще, чем себя. И еще, чем искать выход из положения. Ведь пить и гулять легче, чем тяжело работать и думать о будущем.

После долгого молчания, во Фриде Марковне вдруг восстал пожизненный атеизм, и она выпалила: «А вы сказали батюшке, что религиозные убеждения — прекрасный повод делать людям гадости».

— Нет, не сказала. Хотя, знаю. У нас была другая тема. А главное, каждый из нас не агитировал другого.

— Но ведь он вас не просто остановил?

— Думаю, что не просто. Ему хотелось узнать, степень моей религиозности.

— Узнал?

— Узнал.

— И что узнал?

— Что религия меня интересует, как всякое любое знание. И не более.

— А больше его ничего не интересовало? — не унималась соседка.

— Интересовало.

— Что?

— Ну, вы допрашиваете меня.

— Ой, извините, ради бога, извините за настойчивость. Я обратила внимание, что наш батюшка очень любопытен.

— Я тоже.

Фрида Марковна решила сменить тему, чтобы не потерять достоинство. Медицина, по-видимому, была не только ее профессией, хлебом, но и увлечением, и самоуважением. По тому, как она говорила, было понятно, что на эту тему беседа может быть бесконечной.

— Знаете, деточка, почему медицина так мало помогает?

— Почему?

— Потому, что мы, в отличие от древних, разделили тело, ум и душу. Они считали человека более здоровым и более возвышенным, чем мы.

— Возможно, он таким и был?

— Не думаю. Каждое время дает свой генотип. И свое отношение. Не хочет сегодня медицина знать о душе человека.

— Только медицина?

— Нет, не только. Наука, вообще, устранила человеческую душу и ее воздействие на окружающее.

— Как вы думаете, а религия сегодня хоть, как-то, устраняет этот дисбаланс?

— Нет, религия перестала удовлетворять требованиям разума.

— Не поняла.

— Она действует только на эмоции и чувства. Ведь для чего люди обращаются к Богу? Ищут поддержку, защиту. Но вот вопрос: а хотят ли, при этом, иметь Бога в душе? Мне, вообще, последнее время кажется, что слово «Бог» воспринимается лучше и легче, чем слово «совесть». И еще, я до сих пор не понимаю, что больше интересует религию: истина или вера?

— Вы заводите меня в тупик.

— Не я завожу. Обратите внимание, современный человек ищет удовольствие без счастья, счастья без знаний и знаний без мудрости.

Не зря не любят евреев. Мудрый народ. Ах, как они здорово понимают простые истины: не объясняй человеку больше, чем он хочет услышать. Не заставляй его сомневаться и страдать. И еще, мне кажется, что они знают, точно знают от своих древних предков, что нужен только страдающий Бог. Что никого не устраивает Сын человеческий довольный собой.

Никто не хочет видеть рядом кого-либо умнее себя.

— Фрида Марковна, я получаю огромное удовольствие от нашей беседы, но уже поздно. Я — с работы. Мне бы хоть чуть-чуть покушать.

— Извините, я вас заговорила. Леночка, а он не спрашивал о покойнике?

— Кто он? О каком покойнике?

— Батюшка. О том, которого осенью нашли на краю обрыва. Мне кажется, что милиционеры просили его об этом.

— Спрашивал, но мне нечего ему сказать. Я просто ничего не знаю.

— Но как же так? Вы не знаете, что нашли труп?

— Знаю.

— А вы его видели?

— Нет.

— Вы не подходили?

— Нет. А зачем? Я не люблю трупы.

— А вдруг это ваш знакомый?

— Мой?

— Да. Ваш.

— Но у меня не умер ни один знакомый.

— Но тогда ведь вы этого не знали.

— Такая мысль мне в голову не пришла.

— А как же вас спрашивали оперативники?

— Они показали мне фотографию. Кстати, а кто его нашел?

— Внук Бабаевых.

— Кто это?

— Вы не знаете?

— Нет.

— Через пять домов от вас, красный забор.

У меня перед глазами вся наша улица. В самом деле, по моей стороне, внизу, есть красивый забор из красного кирпича. Он единственный. Поэтому и выделяется. Вообще, наша улица — главная. При этом, единственная. Остальные — переулки, которые упираются в лес, окружающий наш поселок со всех сторон.

— Забор знаю, а Бабаевых не знаю. Не представлялась возможность познакомиться.

— Так, что батюшку интересовало?

— Да, в общем, ничего. Он думал, что я более осведомлена. Честно говоря, я уже и забыла об этом. Знаете, работа, дела.

— Вы даже не представляете, какие догадки у нас ходят.

Ледяной ужас прошел у меня по спине.

— Интересно, какие же?

— Во-первых, мы узнали, что он был убит за день до этого.

— Откуда?

— Милиционеры сказали, что трупу вторые сутки.

— То есть, к обрыву два дня никто не подходил.

— Да, нет, деточка, там были за день до этого.

— И что?

— Не было трупа.

— Может, его ночью привезли?

— Не было ночью машин на улице.

— Но не с неба же он свалился?

— Конечно, нет. Мария Дмитриевна. Вы знаете Марию Дмитриевну?

— Нет. Это Бабаева?

— Да, нет же. Это соседка Бабаевых справа.

— Так, что Мария Дмитриевна?

— В эту ночь был дождь. Вы помните?

— Нет.

— Я смотрю, вы ничего не помните.

— У меня другие дела и интересы в жизни.

— Понимаю, деточка. Когда я работала, тоже ни с кем, практически, не общалась. Так вот. Мария Дмитриевна вышла закрыть ставни.

— И что?

— Ей кажется, она видела, что какой-то человек тащил другого на себе, как пьяного.

— Откуда тащил? — спросила я равнодушным тоном.

— Не знаю.

— Вы не знаете или она не знает?

— Она.

— Может, нужно было это рассказать?

— Что вы? Зачем? Тогда бы, с собаками, у каждого из нас перевернули и дворы и дома.

— Вы правы. Скажите, убийцу нашли?

— Нет. Ни убийцу, ни личности убитого.

— Как не нашли личность?

— Вот так. Никто не знает ни имени, ни фамилии, ни отчества.

— Может, он из другого города?

Фрида Марковна тоном профессионала произнесла: «А зачем же Интерпол?»

— Не знаю, зачем. Посмотрите, сколько государственных преступников разыскиваются им, и, при этом, они направо и налево дают интервью.

На это моей соседке ответить было нечего, и мы расстались.

Уже сентябрь. Опять сентябрь. Прошел год. Не покидает мысль: через сколько же лет закрывают «висяк»?

Видимо, все так и останется. Живой с чувством выполненного долга в душе и без государственной кары, а Митин, отмщенный, так никем не опознанный.

Летом отгуляла отпуск. Я люблю уезжать в отпуск потому, что, покидая насиженные места, отключаешься от всего или почти от всего, что не дает покоя дома. Специально уезжаю. Сейчас мой дом прекрасное место для жизни и летнего отдыха. Но отдыха физического, а не психического. Всем известно, что только смена обстановки дает возможность нашим нервам отдохнуть.

Не люблю жару. А отпуск только летом. Объездила уже все курорты Прибалтики. Вот, где тело, душа и интеллект получают удовольствие по полной программе. Больше всего, в этом, почти европейском сервисе, мне нравиться очень простая вещь — возможность читать в кафе: летнем, зимнем, открытом, закрытом. Это так удобно и приятно.

Помнится, как после окончания института уехала первый раз по туристической путевке в Тракай. Сначала поездом до Вильнюса, а потом автобусом до турбазы, которая расположилась на берегу огромного озера с зелеными островами. Здесь все напоминало о былых временах: сама турбаза в зданиях, оставшихся от старого польского имения и замок. На одном из островов — сказочный замок 13 века из красного кирпича. Тогда, в одном из его парадных помещений был устроен маленький камерный зал.

Уже прошло столько лет, а у меня до сих пор перед глазами оркестр и очень уютный концерт. Я слушала музыку Баха, смотрела в окна, украшенные красивыми, кованными, металлическими решетками и сквозь них наблюдала заход солнца. Это сочетание, эта гармония слуха и зрения врезались в память на всю жизнь.

За целый месяц, практически, ни с кем не познакомилась. Какие-то редкие одноразовые встречи, которыми изобилует вся атмосфера отдыха. Особенно, удивляют откровения со второй минуты разговора. Хорошо, что они ни к чему не обязывают и не дают далеко идущих последствий.

Правда, один разговор остался в памяти. Это даже разговором назвать нельзя. Сначала как будто пробило током. В кафе, мимо меня, прошел очень интересный мужчина, которого окликнули: Константин Дмитриевич. Не потому, что окликнули, а потому, что он напоминал, не могу объяснить чем, но напоминал мертвого Митина. Мне Митин запечатлелся скорее спящим. Спокойное спящее лицо. Не могу сказать, что Константин Дмитриевич был похож. Нет. У Митина в лице была надменность. Даже с закрытыми глазами. Нехороший изгиб губ. Хотя, в общем, он, несомненно, был хорош собой.

У этого же мужчины — доброжелательная улыбка. Интеллигентный высокий красавец с хорошим лицом. Видимо, у меня на лице, по диагонали, прочитывалась заинтересованность и удивление. Просто невозможно было не обратить на это внимание.

Я поймала удивленный взгляд. Через несколько дней мои глаза опять встретились с этим же человеком. Конечно, такому разговору просто суждено было состояться.

Мы познакомились. И через несколько, ничего не значащих фраз, перешли на имя. Я рассказала, что отдыхаю только в Прибалтике, так как не переношу жару. Он сказал, что кафе его бизнес, а, вообще, его профессия геолог. Геолог без работы. Что даже не представлял, каково в торговле и сфере обслуживания. Но по тому, что имеет, похоже, получается. Просил, чтобы заходила еще. И вдруг обращение, которое свалило меня наповал.

— Митин, Костя Митин, сколько тебя ждать? — громко звал какой-то незнакомец.

Что можно было подумать? Брат. Хотя фамилия Митин не такая уж редкость.

Мы распрощались.

Интересно, какое отношение он имеет к мертвому? Скорее всего, однофамилец. Но что-то у них есть общее. Вообще-то, отчество, кроме фамилии. Я долго думала, спросить ли о брате. Но как? Учились вместе? Ну и что? Предположим, у них оборвалась связь. Он ничего не знает о случившемся. А мать, отец? Где они? Живы? Почему молчат?

Какие только мысли и догадки не посещали меня все. На удивление, много раз, проходя этой улицей, больше не встречала Костю. Мне хотелось еще раз внимательно всмотреться в черты его лица. Живой оказался прав. Я намертво запомнила не только весь текст визитной карточки, но и мертвого Митина.

Перед самым отъездом зашла опять в это же кафе. Просто так. Спрашивать было не о чем.

Хозяина не было. Все знают, что подчиненным о нас все известно. Даже больше, чем хотелось бы.

Официант, видимо, пытаясь угодить, поинтересовался моим знакомством с Константином Дмитриевичем. И я, решив продолжить разговор, произнесла: «Я дружна с его братом». Тут удивление захлестнуло моего собеседника: «С братом? Но у него нет брата. Есть жена, сын, отец, а брата нет».

— А мать? Вы забыли слово «мать».

— Он не знает матери. Его вырастил отец.

— Как не знает?

— Мои родители знакомы с Митиным старшим. Он прожил свою жизнь с сыном. Говорили, что приехал с Константином Дмитриевичем, совсем грудным, в наш город. Так что, слово «мама» в этом доме не произносилось.

— Неужели я перепутала? — это все, что я могла ответить.

Официант был явно в недоумении от нашего разговора. Поэтому, расплатившись и распрощавшись, мне пришлось быстро покинуть кафе.

В день отъезда, обдумывая все предыдущее, съездила в центр города и записала адрес. На всякий случай. Пусть будет адрес кафе Кости Митина. А в справочном бюро узнала телефон. Трезвый голос подсказывал, что это совпадение. А интуиция говорила: отчество и фамилия одинаковые, похож, здорово похож, жил без матери. Интересно, а у Мити Митина был отец? С одной стороны, информация есть, с другой — нет.

Не отпускает меня Митин со своей тайной.

Проходит время, и жизнь опять преподносит новую информацию. Может это и не информация, а напоминание.

В общем, я опять дома. Прежний ритм жизни. Прежние связи и привязанности.

Уже осыпаются листья. Нужно поехать на кладбище, убрать могилы папы и мамы. Самое грустное, что места, где захоронен прах каждого из них, у меня не совмещаются в мозгу со словом «могила». В день, когда умер папа, было яркое солнце и температура минус 31. Копать яму рядом с бабушкиным памятником на кладбище отказались, да и мама настояла на кремации. Я до сих пор не могу забыть ужас в душе, когда через месяц, вместо, пусть умершего, но тела отца, мне вынесли красивую вазу с кулечком пепла. Желание мамы в отношении самой себя было такое же.

Мраморные плиты с фотографиями и датами жизни, пепел в земле — это все, что осталось от родителей, от моего прошлого, от юности, от родительского дома. От всего хорошего и не очень хорошего. Всего того, что определило мой характер, а значит, и мою жизнь.

Интересно, где телефон Юры Ковалева? Хочется позвонить ему. Не могу объяснить, но хочется.

Угораздило же маме родить меня под Новый год, 29 декабря. По этому странному стечению дат, мой день рождения всегда проходил впопыхах или совмещался с общими новогодними торжествами.

У меня не было счастливого детства в том смысле, в котором это обычно понимается: когда родители любят друг друга, любят своих родителей, любят детей.

Уже, будучи совсем взрослой, когда дочка училась в школе, когда замужество закончилось разрывом, я задумалась: а почему так произошло в моей жизни?

Права старая истина: все, что сегодня, выросло из вчера. Мне кажется, что ни папа не любил маму, ни она его.

Заурядный брак потому, что впереди маячит общее дитя. Более разных людей, проживших жизнь под одной крышей, трудно было представить.

Папа — умница, интересный, аккуратный, трудолюбивый, доброжелательный человек. Правда, его наука — это было главное и основополагающее. Он, при всей воспитанности, мог навязывать окружающим свою любовь к науке. Обижался, когда его не понимали, и даже пытался разговаривать с этими людьми сверху вниз, в знак обиды и неуважения.

Я была папиной дочкой.

Мама — это совершенная противоположность. Всю жизнь она учила бездарных детей музыке и делала свою работу не талантливо. Круг ее интересов был узок. Самое главное — домашнее хозяйство, которое вела со свойственной ей неряшливостью. Она много читала, но говорить о книгах и музыке с ней было бесполезно. То ли сказывался недостаток красноречия, то ли ее, в самом деле, все это мало трогало.

Тем не менее, мама способствовала всяческим моим познаниям. Мы много путешествовали. Но каждый получал удовольствие от увиденного сам по себе.

Отсутствие общих интересов сказалось и на их человеческих отношениях, которые были далеки от спокойствия и уважения.

Теперь, с высоты прожитых лет, я думаю: что они могли объяснить или доказать друг другу? Ничего. Это был всегда разговор слепого с глухим.

А ведь подрастающим детям нужен пример семьи, хороших отношений, взаимопонимания, а главное, желание понять и пожалеть друг друга. Нет у ребенка другого примера. Нет еще одной семьи, где можно было бы параллельно видеть другие отношения. Вот и вырастает девочка, становится молодой женой, и на ощупь начинает строить свою новую семью. На ощупь потому, что не хочет повторения родительской.

Опять декабрь. Еще один год моей жизни становится прошлым. Скоро наступит следующий год. Это наступление чувствуется во всем: в елках, игрушках, шампанском, подарках. Народ при деле.

Я обратила внимание на то, что в каждом возрасте восприятие Нового года разное. Впрочем, как и в жизни. От молодых никогда не услышишь, что это семейный праздник и встречать его нужно в семейном кругу. Огромные шумные компании, у которых есть желание праздновать минимум сутки подряд. А дальше, компании молодых превращаются в семейные (молодых семей), но шум продолжается.

Идут годы, подрастают дети, и наступает усталость от жизни. Круг, встречающих следующий год, сужается. И, в конце концов, становится семейным, где муж и жена поднимают бокалы с шампанским рядом с телевизором. А их дети идут по пройденному ими пути.

Я нахожусь где-то посредине. Уже нет шумного веселья, но еще не у телевизора.

Стыдно признаться, но не люблю застолий стариков, где рекой льются воспоминания очень далекие от истинных событий, недоумения, мягко говоря, по поводу следующих поколений. А главное, перечисление того, что заработал, заслужил и достиг в жизни. Так и хочется остановить на полуслове и сказать старую истину: прежде, чем считать свои капиталы, посчитайте свои годы.

Когда слушаешь такие излияния за праздничным столом (все равно какого праздника), видишь, как на ладони, насколько у каждого разное представление о самодостаточности собственной жизни.

С этими мыслями приближаюсь к дому Веры Федоровны. Не хочется менять традицию, которую сама себе выбрала. После поздравлений и рассказа о последних событиях мы плавно переходим к беседе. Всегда самой приятной части нашей встречи.

Сегодня мой приход, как и в прошлом году, очень целенаправленный. Сейчас расскажу учительнице все, что произошло, все, что знаю, и задам вопросы. Так я решила, а вот какова реакция будет у нее: вопрос.

— Вера Федоровна, можно рассказать вам одну историю?

— Конечно.

У меня сложилось впечатление, что она ждала этого.

— Этой истории больше года.

Я рассказала об убийстве. О визитной карточке. Об отмщении Живого. О том, что эта история тянется, со школьных лет. Что не помню ни одного, ни другого. И о встрече на отдыхе. Поход в «Хозарсифь», беседу с Инной, встречу с Юрой я пропустила.

Тоном человека, который в курсе событий, она спросила: «Ты не знаешь, а кого из них нашли?»

— Никого.

— Тебе это точно известно?

— Точно. Никто не опознал Митина. Или не захотел.

— Думаю, по двум соображениям: не тот Митин человек и не хотят связываться с милицией.

— Я тоже так решила. Вы знаете, кто мог ему отомстить?

— Догадываюсь. Один из трех. Но кто, не знаю.

— Так что же случилось в школе? Не могу вспомнить.

Вера Федоровна решила перейти на другую тему.

— Повтори еще раз, в подробностях, всю летнюю встречу.

Я повторила, упустив только свой последний приход для уточнения адреса кафе.

— Помнишь, в прошлом году я рассказывала о матерях-энергофагах?

— Не помню — соврала я

— У Димы Митина была очень колоритная мама. Крупная красавица, умница, образованная. С совершенно невыносимым характером. Дима, как мог, сопротивлялся ей.

— Ему это удалось?

— В какой-то степени, да.

— В какой?

— Он вырос умным, сильным, самостоятельным, идущим вперед. Правда, не оглядываясь назад.

— Что это значит?

— Понимаешь, когда достигаешь цели, неплохо оглянуться и посмотреть, что оставил.

— А что может быть оставлено?

— Может пепел, может сад, а может пустыня.

— Что оставил он?

— Не знаю. Знаю только, что не сад.

— Так чем же она была плохой матерью?

— Ольга Константиновна Митина всю жизнь проработала в органах Государственной Безопасности.

— Я далека от этих органов. Чем это оказалось чревато?

— Во-первых, она не Митина, а Боярская. Не нужна была ей эта фамилия.

— Но почему она оставила ее Диме?

— Настоял отец.

— Так отец все-таки был?

— Не было.

— Но дети без отцов не рождаются.

— В графе «отец» у него был прочерк.

— А разве так можно?

— Можно, по желанию матери.

— Может быть, у них был гражданский брак?

— Не знаю. Где-то, когда вы учились в 9 или 10 классе, мне понадобились все ваши данные. Я вызвала Митину. Времена уже наступили другие. Люди стали, внутри себя, посвободнее.

— Вы считаете, что наш народ начал становиться свободнее внутри себя?

— Нет. Конечно, нет.

— Ведь, свобода — это, когда твоя личная жизнь, только твоя.

— Леночка, ты, к счастью, не помнишь времен, когда под святым ликом государства, устанавливалось общественное мнение.

— Это я застала. Общественный террор: моральный, материальный и физический.

— Давай вернемся к Диме. Так вот, Ольга Константиновна рассказала мне о том, что ее бывший свекор (очень подчеркивалось — бывший) — священник. А такое родство ей было явно ни к чему. Видимо, любящий муж скрыл эту деталь. Но молодая жена ждала малыша, которого очень хотела. Поэтому, при рождении двойняшек, встал другой вопрос.

— Какой?

— При таком исходе родов, отец настоял на том, чтобы разделить детей.

— А как он мог настоять?

— Он поставил ей условие.

— Какое?

— Никогда его семья ничем не коснется семьи Боярских. Священник жил где-то в Сибири, а сам Митин забрал Костю и уехал в неизвестном направлении.

— Дима ничего не знал об отце?

— Нет.

— А Костя ничего о матери. Значит, все-таки брат.

— Лет 10–12 назад я встречала Ольгу Константиновну. Она была уже на пенсии.

— Неужели, ей не хотелось найти второго сына?

— Хотела. Говорила, что очень хотела. Искала. Но не нашла.

— Фамилия осталась та же и возможности, мне кажется, у этих людей не ограничены.

— Я думаю, что она занялась этим, будучи на пенсии. Но уже были не те связи.

— Значит, Дима так и не знал, что у него есть брат?

— Знал, мама сказала.

— Интересно, он искал его?

— Не знаю, но, мне кажется, что нет.

— Почему?

— А зачем? Совершенно чужой человек. Дима любил создавать проблемы другим, а не себе.

— Вот так, живешь и не знаешь, что тебе еще свалится на голову.

— Но труп свалился давно.

— А информация продолжается.

— Мне кажется, Леночка, что тот, кто убил Диму, еще позвонит.

По последней фразе, я поняла, что больше мы этот разговор продолжать не будем.

Возвращаясь домой, думала: правильно ли поступила? Нужно ли было разговаривать с Верой Федоровной о Митине?

Первое: что может измениться в моей жизни от этой беседы? Ничего. Не тот она человек, чтобы делать достоянием общественности чужие откровения. Второе: изменится ли ее отношение ко мне? Почему? Что я сделала или сказала? Нет, не изменится.

Третье: думаю, что учеников, посещающих ее, становится все меньше. И она, конечно, дорожит этим.

Вот все разложила по полочкам и стало легче.

Но все-таки Вера Федоровна знает много. Помнит и Живого, и Митина, и причину убийства. Я в этом почти не сомневаюсь. Взяла бы и рассказала. Но нет — молчит. Думаю, что не хочет, чтобы информация исходила из ее уст.

Осторожный мы народ. Веками воспитанная осторожность. Лишнего не скажи — хуже будет. Да зачем вспоминать далекие века: 30 лет портретов великого Сосо, с ласковым и предупреждающим взглядом, сделали свое дело.

Какое дело сделали эти портреты? Рассказали кухаркам, что они могут руководить страной. Могут решать человеческие судьбы Но не рассказали им, что и их судьбы будут решаться жестоко, очень жестоко, даже более жестоко, чем кухарки могли вообразить. Им не рассказали, что насилие рождает только насилие и ничего другого. Им рассказали сказку о том, что в стране рабов можно построить общество свободных людей. Им рассказывали это потому, что знали — они поверят. У них забрали Бога, но ни словом не обмолвились о Сатане. Им вкладывали в головы (как и древние саддукеи), что нет бессмертия души, нет загробной жизни. А есть другое, самое главное — светлое будущее, путь к которому тернист, очень тернист, так тернист, что будет усыпан миллионами детских, женских, старческих и мужских трупов. И будут среди них и рабочие, и крестьяне (читай кулаки), и «гнилая» интеллигенция (ученые, писатели, композиторы, художники, учителя, врачи) и священнослужители. Все. Этот великий путь не спасет никого. А пройден он будет для того, чтобы выросли те, которые боятся всего: каждого шага, каждого слова, каждого взгляда.

Сколько же лет, после этих 30, понадобится, чтобы все вернулось на круги своя? Ну, пусть не все. Пусть уйдет хотя бы генетический страх.

Ну, что ж, представится возможность я без вас, Вера Федоровна, узнаю. А, нет, будет, нет. Больше к вам с этими разговорами не приду.

И вдруг, без всякой связи, мне вспомнился вечер у нее дома. Мы получили аттестаты зрелости. Какое интересное словосочетание — аттестат зрелости. Нужно же было такое придумать. Какой зрелости? В семнадцать лет! Просто смешно.

В тот вечер, каждый из нас мечтал вслух, строил планы. Как это было здорово. Помнится, мы записали все на магнитофонную ленту. Она, конечно же, сохранилась. В следующий раз обязательно попрошу послушать. Это будет, вероятно, смешно и грустно. Интересно, а если бы все планы осуществлялись? Что было бы? А было бы огромное количество развенчанных мифов. Видимо, все в жизни правильно, все разумно. Ой, нет-нет. Не все правильно и не все разумно.

В молодости очень многие пишут стихи. А поэтов так мало. Мне даже кажется, что те, которые остаются поэтами, писали в молодости не самые лучшие стихи. Просто большая часть людей считает, что поэзия — это не профессия. Но ведь сколько физиков переориентировались в лириков. И довольно успешно. У одних поменялись внутренние привязанности, другим понравилась сцена и популярность. Какая разница.

Но бардовская песня пошла по стране как-то сразу и очень успешно. Вечера бардовской песни были очень популярны в нашем городе уже не одно десятилетие.

И вот один из таких вечеров открыл еще одну страничку в моей памяти. Опаздывая на концерт после работы, влетела в зал в последнюю минуту. В перерыв, выйдя в буфет что-нибудь перекусить, я почувствовала на себе взгляд, очень настойчивый взгляд. Оборачиваться неудобно. Войдя опять в зал, стала невольно искать этот взгляд. Это был Живой. Он сидел позади меня с очень молодой девушкой. Наверно, дочкой. Его взгляд был настойчив, но — ни одного движения ко мне.

Началось второе отделение. Сосредоточиться невозможно. Встреча потрясла меня. И вдруг, я вспомнила — это был Федька Живой. Да-да, фамилия Феди была Живой. Надо же. Такое ни в какой книжке не придумаешь.

Шла домой, не оправившись от потрясения. Концерт, вообще, не вспоминался. Кажется, он был не плохой. Интересно, после этой встречи он позвонит?

Я ничего не понимаю в криминальной логике. Даже не знаю, есть ли такое словосочетание, но интуиция мне подсказывает, что позвонит. Во-первых, прошло больше года и тишина. Во-вторых, ему интересно, как разворачивались события в поселке. В-третьих, ему, по-человечески, с кем-то нужно вернуться к этому вопросу. Кроме меня не с кем. Помнит ли Федя мой телефон? По справочному можно узнать только номер городской квартиры, но я там редко бываю. А по адресу, по-моему, номера телефонов не дают. Значит, все-таки нужно ждать звонка от Марины.

Не прошло и двух дней, как защебетала моя Новикова о последних новостях. И, среди всего прочего, сказала, что меня искал Федя Живой.

— Что значит искал?

— Он попросил твой телефон.

— Ты дала?

— Да. А что не нужно было? — спросила Марина удивленно.

— Нет. Все правильно.

— А чего ты спросила?

— Да, знаешь, сейчас без ведома, как-то боятся давать номера.

— Но это же свои ребята?

— Марин, все нормально, чего ты расстроилась?

— Лен, а что ему от тебя нужно?

— Не знаю.

— Расскажешь?

— Конечно — соврала я.

Мариночка, Мариночка, о чем могу тебе рассказать: о трупе у меня во дворе? Рассказывать-то нечего, да и не к чему.

Разговор с Юрой Ковалевым был тяжелым. Мы говорили долго. Сначала обо всех, потом о главном. Главное для кого? Для Живого, для Митина, для меня, для Юры? Для кого? Для Митина — расплата. Для Феди — выполненный долг. Для меня — распутанное убийство в собственном саду. Хорошо, что все поняла. Но главное ли это в моей жизни? Нет, конечно, нет. Выполненный кровавый долг длиною в 30 лет — это многое в жизни, но, вряд ли, главное. Для Мити Митина, конечно же, главное. А для Юры? К нему, в данной ситуации, это слово явно не подходит.

Ковалев после юрфака уехал в Новосибирск по направлению. Хорошее было время в этом отношении. Гарантированная работа, гарантированная зарплата. Зарплата ли? Разве это то, что мы зарабатывали? Нет, это то, что наша чудная страна считала нужным и возможным платить за труд.

Мне припомнился разговор с батюшкой о вере, о безверии и иллюзорной вере. Ведь, в самом деле, никому из нас и в голову не приходила мысль о том, что оплата труда может быть не только в виде заработанной платы. Слово-то какое нашли «заработанной». Нет, назначенной, прилепленной на многие годы в виде должностного оклада. Ведь заработать — это определить, самому определить оплату за собственный труд. Такую, за которую можно и должно достойно жить. Но мы тогда этого не знали.

Очень скоро Юре предложили хорошую должность с соответствующей зарплатой, а главное, с квартирой в районном центре. Все эти годы его семья прожила в Сибири. Он любит свою профессию и готов говорить о ней бесконечно.

Любимая тема: закон и справедливость. В нашей стране — это не одно и тоже. Интересно, а в более цивилизованных странах дело обстоит иначе?

Юра сказал мне, что единомыслие — это подчинение одним законам, а не унификация вкусов, мыслей и взглядов. Здорово сформулировал: четко и понятно. Молодец, профессионал. Только как быть с отмщением или с бездоказательным обвинением? Похоже, что вину Митина не ухватишь рукой закона. Она засела в понятиях морали и нравственности.

Я попыталась начать рассказ о трупе в саду. Но, видимо, все слова предисловия были так скучны и неинтересны, что он перебил меня. Каждому из нас свойственен эгоизм: свои проблемы важнее и интереснее.

А проблема его жизни оказалась, в самом деле, серьезной. Школу он закончил без любовных романов. А в институте, на втором курсе, женился. Наверно, на своей первой любви. Как показывает жизнь, к сожалению, эти браки проблематичны. Видимо, для семьи недостаточно серьезных чувств. Нужно еще что-то. Только никто не знает, что.

В их семье выросли два сына. Он сказал, что ребята хорошие. А вот с женой в самый неподходящий момент, когда перескочили за сорок, произошел разрыв. Мне не приходилось сталкиваться с семьями, где кто-то из супругов верующий. Я даже не представляла, насколько это трагично.

Дети у Ковалевых подросли. Бытовые заботы поубавились. И каждый стал посвободнее со временем. В общем, как у всех. Только вот куда тратить освободившееся время? Одни жены бегут к подружкам и наговариваются вдоволь. Другие начинают запоем читать все, что хотелось, но не хватало времени. Третьи — в деревню, в сады-огороды, отдыхая от городской вечной спешки. Тут фантазия у каждого своя. В зависимости от воспитания, культуры, интеллекта. А вот чтобы к Богу? Вот так — на ровном месте. При атеизме, вскормившем наше поколение, при агрессивном атеизме — это странно. У них не было из ряда вон выходящих несчастий. Что побудило женщину резко повернуть свою устоявшуюся жизнь, непонятно. Мне кажется, Юра много лет бьется над этим вопросом, но убедительного ответа не находит.

Она из семьи неверующих. Разве что, старенькие бабушки, которых давно нет. Юра говорил о ее благоразумии и спокойствии. Но что же человека толкает к Богу в таком серьезном возрасте? Может быть, в нас зреют вопросы, на которые нет ответов? Может быть, приходит время, когда каждый человек по главным, жизненно важным проблемам, должен иметь четкую точку зрения, четкую позицию? А такое далеко не всем по зубам. Но, при этом, хочется выглядеть, в собственных глазах и глазах окружающих, значительным. Возможно, социальное положение этой женщины было значительно ниже, чем у мужа. Хотя, образование одинаковое. Может, Юра не забывал это подчеркивать. Кто ее знает. Но факт остается фактом. Сорокалетний юрист постепенно становится глубоко верующим человеком. А потом начинает, как последний пьяница, выносить из дома деньги.

Как показывает жизнь, неверующие обращаются к Богу в минуты сильного отчаяния, считая, что никто не может, кроме всевышнего, спасти его умирающую душу. А потом появляется зависимость от него. Может, когда мы просим спасти наши души, именно тогда, отдаем свою волю, свою твердость, свою уверенность.

Юра рассказывал мне, какими аргументами пытался переубедить жену. Он задавал вопросы, на которые не получал ответы. Может, вопросы были поставлены слишком безапелляционно?

Может, ответов на них не существует? Ну, что можно ответить на такой, вроде бы, простой вопрос:

— зачем бог-отец послал на землю сына? Дать благоразумие людям: подлым, лживым, ленивым, ненадежным? Что он доказал смертью распятого Иисуса? Кто образумился?

Нет ответа. Ни у Юры, ни у меня. Ничего вразумительного не отвечает его жена. Он в отчаянии говорил, что женщина, полная здоровья, рушила на его глазах все. И остановить это было невозможно.

Юра сказал просто: «Я устал жить в постоянном ожидании божьей кары. Хотя, мне кажется, что в лице моей жены, она уже наступила».

Я не знала, как поменять тему разговора. Разве можно, одним вечером решить десятилетиями накопленные проблемы?

— Давай выпьем водки.

— Давай.

Это было самое простое и правильное решение. После двух рюмок, он очень внимательно посмотрел и спросил: «А как жила ты?»

— Как все.

— Как?

— Вышла в молодости замуж. Родила дочку. Вырастила.

— Хорошая?

— Да. Все в порядке.

— А чего молчишь про мужа?

— Нет его.

— Умер что ли?

— Нет. Жив. Наверно.

— Бросил?

— Нет.

— Выгнала?

— Не знаю, как ответить.

— Ленка, неужели ты одна?

— Почему «неужели»?

— Такие женщины не могут, не имеют права быть одинокими.

— Какие «такие»?

— Не знаю, как это объяснить. Достойные.

— А разве у вас, мужчин, женское достоинство — главный аргумент в пользу брака?

— Сейчас, когда еду с ярмарки жизни, даже не знаю, какие должны быть аргументы. Но только не те, что в молодости.

— Мне всегда казалось, что отношение мужчины к женщине и аргументация — вещи не совместимые.

— Ты права. Не хорошо мне одному. Сам не знаю, чего хочу.

— Хорошей семьи, наверно?

— Понимаешь, семья подразумевает ребенка. А здесь, что-то другое. Как могут люди, прожив разные жизни, встретиться под 50 лет, и иметь одинаковые взгляды, смотреть в жизни в одну сторону? Это из серии фантастики.

— Но у людей одного круга и взгляды, зачастую, общие.

— Наверно. Леночка, давай рассказывай, что на душе. Извини, я перебил тебя на полуслове. Уж очень болит.

— Ну, что ты, Юра. Хорошо, что высказался. Может, хоть чуть-чуть, попустит.

— Может. Я слушаю тебя.

И опять, как у Веры Федоровны, рассказала историю в саду. С дальнейшими подробностями: о визитке, о фирме «Хозарсифь», о Феде Живом, о Косте Митине.

— Так вот чего такая реакция на изысканное название?

— Юра, за что он убил его? — выпалила прямо в лоб.

— Неужели, ты не помнишь этой истории?

— Клянусь. Представления не имею. Скажи, почему через столько лет?

— А я не понимаю, почему у тебя в саду?

— Живой сказал, что это случайность.

— А-а, вот как.

— Слушаю тебя.

— Теперь я понял, почему в прошлом году произошло это событие.

— В позапрошлом.

— Понимаешь, Леночка, три года назад мы встретились в Новосибирске с Федей. Он был там в командировке.

— Это он сказал?

— А чего ему врать? Зачем?

— А как вы встретились?

— Хорошо. Нормально. Рады были встрече. Договорились, что заедет ко мне.

— Заехал?

— Нет. Но позвонил и попросил проводить в аэропорт.

— Проводил?

— Не перебивай. Когда мы сидели в ресторане, он сказал, что встретил Митина и тот его не узнал. Сделал вид, что не узнал.

— А Живой к нему подошел?

— Да. А чего ты Федю называешь по фамилии все время?

— Потом объясню.

— Его очень удивило, насколько Димка изменился. Перед ним был доброжелательный, открытый мужик.

— И что он подумал?

— Что Митин еще и большой актер.

— Похоже, это был Костя.

— Теперь я понимаю, что да.

— В обращении: обвинение или угроза?

— Не знаю. Не присутствовал. Понял только одно, что эта встреча вернула к памяти всю остроту прошлого.

— Это произошло в школе?

— Да. В последний год нашей учебы. Лен, вспомни, в восьмом классе учились мальчики-близнецы. Такие маленькие, худенькие, хотели для всех быть хорошими. Их мама была близкой подругой Фединой мамы.

— Ну, и что?

— Эти семьи были, как родные. Поэтому, естественно, старший оберегал младших.

— Не уберег?

— Нет. Вспомни, у Димы были еще пару таких, как он, приятелей.

— Каких «таких»?

— Надменных: на всех сверху вниз. Постоянная демонстрация собственной первосортности. Мы были от них подальше. И они от нас. Но ты же понимаешь, что для самоутверждения в таком возрасте необходимо кого-то согнуть, сделать зависимым, унизить, оскорбить. И тут все средства хороши. Ходили слухи, что они приглашали малышек седьмого-восьмого класса, упаивали и совращали. Доказать было невозможно. То ли девочки боялись и никому не говорили, то ли у родителей не было возможности стать на защиту детей? Ты помнишь, что мать Димы работала в КГБ?

— Помню.

— Этим людям все было дозволено. Им все сходило с рук. Я не помню подробностей, как узнали, что такой же номер они сотворили с мальчишками-близнецами. Но их мама спохватилась только тогда, когда они по полной программе подкармливались наркотиками. Не зря, Митина называли Митя Митин.

— А почему его так называли?

— Один из мальчиков был тоже Дима. И как бы сочетание двух человек.

— Мальчики стали вести себя по особенному?

— Они оказались просто рабами этой компании.

— Что же было дальше?

— Мама близнецов бросалась во все двери: к директору, к учителям, к врачам, к милиции.

— Вот почему Вера Федоровна молчит?

— Знаешь, по большому счету, она ничего не могла. Мальчишек положили в наркодиспансер. Я не знаю, сколько они там пробыли, но вышли опустившимися наркоманами.

— Они живы?

— Нет-нет: очень давно.

— Ну, сколько?

— Им не было и двадцати: один за другим.

— Живой пообещал тогда отомстить?

— Да. Это было сказано вслух в коридоре школы. Представляешь, отчаяние их матери? Кому, как ни подруге, она выплакивала всю свою боль, всю беспомощность. Это было на глазах у Феди, в его доме.

— А как это произошло?

— Дима сам стал задираться в присутствии ребят и директора школы. Он знал свою безнаказанность. Так и говорил: никто, никогда, ничего не докажет. Потому, что я — это я, а вы все — это всего-навсего вы. Тогда и была брошена угроза: через пять, десять, сто лет я найду тебя и убью. Просто убью, как собаку.

— Ты считаешь, Митин не боялся никого и ничего?

— Думаю, что да. Во всяком случае, пока мама была в фаворе.

— Угроза Феди прошла мимо?

— Не знаю. Не уверен. Но нашу компанию как будто обходили стороной. А потом — разные институты, разные интересы.

— То есть, в институтские времена все поутихло?

— Ты же знаешь, что даже боль от смерти самых близких, утихает. Вот и эта память, мне казалось, ушла в сторону.

— Почему казалось?

— Когда мы заканчивали институты и получали направления на работу, Федя мне так и сказал: «Я так и остался должен».

— А почему именно в это время?

— Но ведь мы разъезжались по городам и весям страны.

— Тогда почему ты решил, что долг касался Митина?

— Федя так и сказал: «Пройдет время, мама погаснет и уйдет на пенсию. Не может быть, чтобы жизнь не предоставила мне возможность раздать долги».

— А потом рванула перестройка.

— Но перед этим, Димка процветал в комсомоле. Подбирались соответствующие знакомые и опекуны.

— Как ты думаешь, «Хозарсифь» — это комсомольские деньги? -

— Конечно.

— А как ты попал в эту фирму?

— Элементарно — мне нужна была реклама и визитки.

— Митин узнал тебя при встрече?

— Не знаю. Во всяком случае, вида не показал.

— А ты?

— Леночка, а что я? Сказать, что вспомнил? Обрадоваться некому. Напоминать о прошлом незачем. Что докажешь?

— Юра, а ты виделся с Федей последние годы?

— Пару раз. Бегом. Ты же знаешь, всем сейчас некогда.

— Ты не говорил ему о «Хозарсифе»?

— Сказал.

— Ну, и как он отреагировал?

— В общем, никак. Только сказал: «Нужно учесть».

— Я его не встречала в городе. Где он живет?

— Сейчас здесь.

— А в молодости тоже уезжал по назначению?

— Да. Кстати, его последняя должность — директор завода.

— Ни черта себе. Это изменило Живого?

— Не знаю. А чего ты спросила?

— Ну, во-первых, к власти не приходит тот, кто к ней не стремится.

— Во- вторых?

— Во-вторых, к ней не приходят ничем не посчитавшись в себе.

— Например, чем?

— Юр, перестань. Ты-то, юрист, знаешь, как изгибаются спины при подъеме вверх.

— Спины к старости, все равно сгибаются.

— Под тяжестью прожитых лет. Это другое. А вот постоянный изгиб позвоночника ведет к изгибу в принципах, представлениях о морали и нравственности.

— Не знаю. Не откровенничал с ним.

— Где Федя сейчас?

— В городе.

— Чем занимается? Неужели бросил завод?

— У него сложились трагические обстоятельства. Пару лет назад, за два месяца «сгорела» жена.

— От чего?

— Саркома.

— Какой ужас. А дети остались?

— Две дочки.

— Наверно, с одной из них я встретила его в театре.

— Затем заболела мать. Очень заболела. Он вернулся. Решил, что при его связях, быстро устроится.

— Получилось?

— По-моему, нет.

— Но ведь он за что-то живет?

— Конечно. У него есть маленький цех.

— Производство?

— Да. Но что там делают, не знаю.

— А с кем он живет?

— С младшей дочкой. Старшая замужем. По-моему, Федя оставил вместо себя директором завода зятя.

— Молодец.

— Лена, а ты не обратила внимание, что к 50 многие из нас оказались одинокими?

— Почему же — обратила. Как ты думаешь, Инна знает продолжение этой истории?

— Думаю, да.

— Почему?

— Но ведь ты сама рассказала об опустошенных счетах.

— У меня складывается впечатление, что она не зря все время удивлялась мне. Возможно, видела по телевизору объявления о Митине, знала, что нашли его в моем поселке.

— Ну, вы просто криминальная парочка.

— Почему?

— Друг у друга выведать ничего не можете.

— Как это? Я узнала о счетах.

В ответе Феди — ни капельки удивления. Он ждал моего звонка. И явно был рад. После заурядных приветствий, без всяких реверансов, пригласил к себе.

— Может, встретимся у меня?

— Нет. Нет. Прозвучала жесткость.

Итак, через полтора года после случившегося, мы сидим за столом и беседуем. Именно беседуем, ни о чем не вспоминая.

Меня в этом доме ждали: видно по приготовленному столу. В общем, он так и приглашал: на обед. Все, как положено для гостей. Даже ваза с цветами. В любом другом случае могло сложиться впечатление, что готовилась встреча старых друзей и не более.

В центре города я бываю редко. Разве что, забегу посмотреть, как поживает без меня квартира.

Сейчас, через 30 лет, все как будто опять сходится в одном месте. В общем, это естественно. Мы учились в одной школе и, конечно же, жили близко друг от друга.

И Юра, и Федя оказались опять в родительских квартирах. Почему они почти не встречаются? Странно. А может, Ковалев не хочет об этом говорить?

Обед удался на славу. Все здорово и вкусно.

Как и с Юрой, поговорили о личной жизни друг друга. Федя, в самом деле, вдовец. Повспоминали общих знакомых и вдруг, без всякого вступления:

— Тебя беспокоила милиция?

— Не больше, чем других.

— Нас тогда, ночью, никто не видел?

— Видела соседка. Мне рассказали, что она вышла закрыть ставни и видела, что по улице мужчина тащил пьяного. Но не знает откуда.

— Знаешь, меня удивило: его никто не захотел опознать.

— Меня тоже. Хотя у нас свидетель, за неимением другого, может стать и обвиняемым. А кому это нужно?

— Его похоронили, как собаку.

— Откуда ты знаешь?

— Неопознанные трупы хоронят в общей могиле. Он заслужил этого.

— Ему уже все равно. Федя, ты после этого не ходил в церковь?

— Ходил.

— И что ты про себя говорил, обращаясь к Богу?

— Я сказал, что его кару взял на себя.

— И что Бог тебе ответил?

— Как всегда — молчание.

— Интересно: одобрительное или осуждающее?

— Если не смог сам, нечего осуждать.

— Я слышала, что на небесах грешные души долго мучаются, потом очищаются и становятся как все. Так что, грешите, ребята, сколько хотите. Очищение вам гарантировано.

— Ну, хоть не будет гадить на земле.

— Федя, скажи: Вера Федоровна знала?

— Да.

— Откуда такая уверенность?

— Но ты все поняла о матерях-энергофагах?

— Так это я.

— Мне нечего добавить: все яснее ясного.

— А Инна?

— Тоже. У меня с ней был долгий разговор прежде, чем она дала полную информацию о финансах фирмы.

— А Марина?

— Не знаю.

— А Юра?

— Очень много знал, а остальное догадался.

— А Алла?

— Думаю, что нет.

— Мне очень неловко задавать тебе вопрос об Алле…?

Живой перебил.

— К Митину и его компании это не имело никакого отношения.

— Все равно ужасно. Страшная вещь: насилие.

— Все было не совсем так. Этот парень ее очень любил и хотел на ней жениться. Решил заставить таким дурацким способом.

— Ну уж, точно дурацким. А где он сейчас?

— Не знаю. Бросил институт, после этого загремел в армию и все. Да, я его почти и не знал. А у Аллы есть семья?

— Все так же, как у меня. Знаешь, когда я посетила «Хозарсифь», меня поразило, бросающееся в глаза, отсутствие женщины.

— Меня тоже.

— Так что история с мальчиками-близнецами продолжалась?

— Не знаю. От него всего можно было ожидать. По-моему, самое большое удовольствие в жизни он получал от унижения других.

— Скажи, а с мамой тогда у тебя был разговор на эту тему?

— Да. Ее вызвал директор и предупредил о моей угрозе.

— Что она ответила?

— Что не может следить за каждым моим шагом, что я уже взрослый.

— А что с ее подругой?

— Она сошла с ума после смерти детей. Это было уже давно.

— Перед смертью, твоя мама не возвращалась к этому вопросу?

— Возвращалась. Так и спросила: не передумал ли я?

— Ты рассказал ей о встрече в Новосибирске с Костей?

— С каким Костей?

И опять были воспоминания об отдыхе в Прибалтике, о встрече в кафе и о Димином близнеце, и в подробностях весь разговор с Верой Федоровной.

Живой был потрясен.

— Я жалею только об одном, что подарил ему 30 лет жизни.

Все дороги вели в «Хозарсифь». Оказывается, Федя, еще до встречи с Юрой, знал об этом заведении. И фамилию директора тоже.

Мы знаем, что жизнь всегда предоставляет возможности для решения проблем. Главное, не пропустить момент.

Обращение к Инне не заставило себя ждать.

— Я попросил Арманд, чтобы сообщала, о любых финансовых изменениях.

— Она понимала, зачем?

— Конечно.

— А что тебе это давало?

— Тогда я еще сам не знал, как буду действовать.

— Без всякого плана?

— Да. Но понимаешь, в городе невозможно: ни на улице, ни в доме, ни днем, ни ночью. Я стал объезжать близлежащие лесные массивы. В ваш лес приезжает на машинах много людей собирать грибы. Так что, никто не обратил внимания на мою.

— Но до леса нужно еще доехать.

— Однажды Инка позвонила и сказала, что Митин заказал на следующий день наличными все деньги, которые оставались на расчетном счете.

— Все-все?

— Нет, пару тысяч оставлял. Но это — мелочь. Кроме того, в валютном отделе сказали, что вся валюта переведена в другой банк, заграничный.

— Понятно — смывался.

— Молодец, как догадалась?

— Иннеса рассказала.

— И о нашем разговоре?

— Нет. Об этом — молчание.

— Я подъехал к банку и ждал по мобильному ее звонка.

— А чего ждал?

— Двух слов: он выходит.

— Что же можно было делать?

— Не перебивай. Слушай. Как только Дима появился в дверях, я вышел из машины, подождал два шага, очень крепко взял за руку, в которой был кейс, и тихо сказал: «Пошли».

— И он, не сопротивляясь, пошел?

— Ты разве не знаешь, что неожиданность сестра успеха. Митин решил, что нужны его деньги.

— Ну, хоть что-то же он говорил?

— Да. Предлагал разные доли, пока мы ехали.

— Куда?

— В твой лес.

— Он не узнал тебя?

— Не сразу.

— Ну, конспиратор.

— Я ничего не скрывал. Мы все за эти годы изменились.

— А как же он понял?

— Узнал. По манере говорить узнал.

— Не представляю его реакцию.

— Он обмяк. Говорить было нечего.

— Не объяснялся, не просил, не угрожал?

— Нет.

— Ну, а дальше?

— Мы выехали за город, остановились на обочине и я заставил его выпить стакан водки.

— Зачем?

— Там было снотворное, но, по-моему, он решил, что это отрава. Когда въехали в лес, машину я оставил рядом с другими и пошел собирать грибы.

— Собрал?

— Собрал.

— Но ведь мимо проходили, его видели?

— Видели. Даже со смехом комментировали: мол, друг совсем хорош.

— А лицо не было видно?

— Я его слегка прикрыл старой кепкой.

— Много грибов собрал?

— Не помню. Мысли были в другом направлении.

— Понимаю.

— Дождался, когда все уехали, завел машину в кустарник, вытащил его, обложил все вокруг большими ветками. И в этот момент, он стал просыпаться, я выстрелил, но Дима побежал, я за ним.

— А откуда у тебя пистолет?

— Лена, должность директора предполагает большие возможности и связи, в том числе и с милицией. Так что, есть еще один и два ружья. Я охотник.

— Тогда понятно. А ты его выбросил?

— Зачем? Нет. Все дома. У каждой вещи должен быть хозяин. Мы отвлеклись. В темноте и бежать, и стрелять трудно. Мы подбежали к краю обрыва. Я выстрелил и хотел сбросить труп туда, но он опять побежал. Через два дома вбежал к тебе в сад. Его догнала третья или четвертая пуля. Я должен был убедиться, что он мертв.

— А кровь? Должна же быть кровь?

— У тебя в кустах ее смыл дождь. У обрыва, я промахнулся. Всю следующую ночь, под дождем, мне пришлось искать машину. И только, когда начало светать, нашел.

— Знаешь, мне всегда казалось, что у всех преступлений есть свидетели. А тут как-то странно.

— Ну, почему, странно? Свидетелей достаточно: ты и Инна.

— Это не считается.

— Все, Леночка, считается, все. Чего ты молчишь?

— Думаю. С точки зрения милицейского протокола — это преступление без свидетелей, А то, что было 30 лет назад, наверно, свидетели без доказанного преступления.

— Я часто думал, когда растил девчонок, как же так получается: в семье, где для ребенка все — такой подлец. И наоборот.

— Ну, насчет наоборот — это вопрос. Тут другое. Мы часто произносим слова «от рождения» и не хотим говорить «от воспитания». Потому, что первое предполагает отсутствие ответственности.

— Ты о братьях Митиных?

— Конечно. Два разных подхода к воспитанию и разный результат.

Вчера звонил Живой. Господи, ну, как избавиться от мерзкой привычки, называть его по фамилии? Напросился на ужин. Очень настойчиво. Так настаивают не школьные друзья, а заинтересованные мужчины.

И все-таки не дает мне покоя два вопроса: первый, а если бы Федя, встретив Митина через 30 лет, увидел пьяного, опустившегося человека? Каково, в таком варианте, было бы его решение? Может, облегчение, что судьба сама рассчиталась с Митей, что не нужно пачкать руки? И второй. Неужели смерть — это лучшая расплата за ужасные деяния? Когда-то мудрый Шопенгауэр говорил, что смерти нет. Пока человек жив, он не знает, что это такое, а когда умер — подавно не знает.

Может быть, в отмене смертной казни есть горькая правда? Нельзя избавлять от жизни того, кто совершал тяжкие преступления. Эта кара, возможно, очень тяжела, но быстротечна. А вот пожизненное заключение — это другое дело. Заключение за тюремные решетки само существо жизни — это наказание. И еще, мне кажется, наказанием должно быть очень сильное унижение.

Тут размышления и заканчиваются. Потому, что нет у меня ответов ни на первый, ни на второй вопросы.

В субботу вечером у меня званный ужин. О чем же будет разговор? Интересно.

А пока есть одно желание: позвонить Косте, рассказать о маме и где она похоронена. Но мысль о том, что не знаю, как воспитывал его отец, что закладывал в душу, в которой так и не поселилось материнское тепло. Хочет ли он этого? Есть ли потребность?

Как начать этот разговор? Что говорить? О тех тяжких временах, когда перед матерью стоял выбор: сын или общественное мнение, за которым стоит карьера, будущее, благополучие? Попросить, чтобы он попытался понять далекую для него женщину? Чтобы вся трагедия благополучного сотрудника Комитета Государственной безопасности, красавицы и умницы с фамилией Боярская, стала ему близка? Сегодня, слава богу, мы начитаны и наслышаны о расстрелянных, убитых, погибших, пропавших. О растерзанных семьях, о навязанном сиротстве, о преждевременных вдовах. О женщинах, которые десятилетиями не знали: замужем ли они или уже вдовы.

Но Ольга Константиновна была на другой стороне этой невидимой баррикады. Судила она, а не ее. Но от этого участь не была легче. Страх, охвативший всю страну, к ней относился не в меньшей степени, чем к обвиняемым. Свекор-священник грозил не неприятностями, а опасностью. Сын священника, любимый и любящий муж, тоже. Какой был выход? Как спасти детей, как спасти только что родившихся мальчишек?

Ну, как судить, насколько правильным был ее выбор. Она их спасла. Погубила свою любовь, свою семью. Но спасла. Ценой ужасной жестокости, которая потом откликнулась в душе Димы.

Ведь, по большому счету, она оказалась жертвой своего времени. А слово «жертва» не предполагает счастья.

Все.