— Правда всегда горька или почти всегда, — подумала Наташа.

Мысль эта посетила ее в таком неподходящем месте, как купе вагона. Неподвижный взгляд направлен на перрон, а точнее — в никуда. Это было время ожидания. Просто, ожидание отправления поезда, который вез в Крым.

Начало апреля. В городе уже тепло, но курточки и ботиночки никто не спешит менять на более легкую одежду. А впереди — теплый Крым. Где, наверно, уже все переоделись в легкие брючки и легкие пиджачки. Тепло, но не очень. Тепло по сравнению с северными районами, но купаться с море — ни-ни. Воздух теплый, а море холодное. Очень холодное. Разве что подойти, постоять, подышать морским воздухом, полюбоваться бесконечной морской далью и уйти.

Но, видимо, этого достаточно, чтобы народ круглый год заполнял до отказа санатории, пансионаты, кемпинги. А уж, когда наступают праздники, то жизнь кипит, как летом, когда каждый дом, каждый двор принимает приезжих.

Есть какая-то притягательность в море. Иногда кажется, что она иллюзорна. Но факт есть факт: после общения с морем чувствуешь себя хорошо.

Мы привыкли, что Крым — это место отдыха, лечения и путешествий. Но это еще для многих и многих место работы.

Наташа ехала в командировку. Недолгую, необременительную командировку, которых бывало за последние годы немало и в ближайшие годы, по-видимому, будет еще достаточно. Она всегда любила, в отличие от многих женщин, командировки. Наверно потому, что любила путешествовать. В ней заложено непреодолимое желание новых впечатлений. В молодые годы, пока рос сын, это было невозможно. Разные обстоятельства жизни и подрастающий ребенок не давали возможности свободно распоряжаться своим временем. Но зато, после сорока все резко изменилось. Человеческие зависимости, державшие ее дома, наконец ослабли. Она поменяла работу, время препровождение и, даже, часть знакомых. Нет, не друзей, а знакомых. Друзей и подруг, как полагается, было мало, то есть, единицы.

Ей удивлялись. Удивлялись потому, что в сорок два она поменяла сферу деятельности. Проработав почти двадцать лет после института инженером-конструктором в проектном институте, в одночасье превратилась в заместителя директора небольшой туристической фирмы. Слово «одночасье» произносили те, кто не знал, что разойдясь с первым мужем, она в течение года, вечерами, после работы, училась на курсах экскурсоводов, оставляя до позднего вечера сына на попечение, приходящим на помощь, бабушке и дедушке. Не знали и о том, что многие годы ее доходы состояли из трех частей: зарплата, алименты и оплата экскурсий, которые проводила по субботам и воскресеньям. И так одиннадцать месяцев в году. А двенадцатый — был отпуск, который тоже ухитрялась, изредка, проводить с сыном в качестве руководителя экскурсионной группы.

Работа экскурсовода доставляла ей большое удовольствие. Это тот случай, когда за полученное удовольствие причитается зарплата.

Долгие годы после окончания института она, безуспешно, искала работу преподавателя. Эти должности были на вес золота: они открывали дорогу в науку, к диссертациям, к соответствующей должности и соответствующему окладу (так раньше называлась ежемесячная гарантированная заработная плата).

Но Наташу привлекала не наука, ей хотелось аудитории, ей нравилось учить, делиться знаниями. А наука? Она ею не пренебрегала. Даже с ее помощью пыталась заполучить место преподавателя. Сдала все необходимые экзамены, называемые «кандидатским минимумом», но дальше этого дело не пошло. Впереди был тупик. Так что, неосуществленная мечта выразилась в другом и значительно позже.

До сорока двух ее экскурсионный стаж составлял семь лет. Не смотря на большую нагрузку (фактически отсутствие выходных дней), она редко чувствовала усталость. Любимая работа, интерес экскурсантов придавали ей силы и энергии.

Впереди — курортный сезон, сопровождаемый экскурсиями. Уже в апреле заключались договора: письменные и устные. Давались гарантии и обещания, в основном устные. Впереди большая работа — сезон.

Наташа, Наталья Леонидовна Барышникова, ехала договариваться, определять условия, давать обещания и гарантии, заключать договора. Это происходило каждый год. Работа интересная и уже знакомая. С коллегами по бизнесу сложились почти дружеские и почти доверительные отношения.

Не пройдет и десяти часов, как поезд остановится в Симферополе.

Наташа, уйдя в свои мысли, не заметила, когда поезд тронулся и медленно-медленно покинул вокзал. Ее никто не провожал. Она даже не помнила, чтобы в последние годы ее кто-нибудь когда-нибудь провожал на вокзале.

Почему мысли о непривлекательности правды посетили ее сейчас? В то время, когда собственная квартира сменилась на купе, а завтра — на гостиницу, когда ежедневное общение в офисе — на, почти обязательные, беседы в поезде?

С одной стороны, все обычно, все, как всегда, с другой — эта поездка вызывала то ли ожидание, то ли волнение, то ли волнительное ожидание.

Хороша правда, но нужна ли? Так почему же правда, чаще всего, горька? Почему у многих есть желание говорить эту правду и у очень не многих ее слушать? Спроси у любого: хочет ли он знать всю правду о своих близких? Хочет ли слышать всю голую правду о себе самом? Нет. Ответная реакция, пусть даже не высказанная вслух, будет проста: все сказанное — субъективно. Видимо, правда, высказанная вслух, всегда субъективна.

А еще, она бывает коварной. Нужна ли она: четкая, всеобъемлющая, неумолимая, ставящая все и вся по местам? Не говоря уже о том, что правда, произнесенная вслух, может оказаться очень опасным поворотом.

Наташа знала это не понаслышке. Каждый раз, встречая взгляд полный соболезнования или, еще хуже, слыша слова полные сочувствия, она вздрагивала. Ей говорили правду, ей напоминали о том, что она хромает. И ни какие комплементы по поводу привлекательной внешности, образованности, обаяния никогда не могли погасить в ней боль от слов сочувствия.

У каждого человека в жизни есть минуты, часы, дни, события, которые не хочется вспоминать. Одни связаны с обидами, другие со стыдом, третьи со страхом, четвертые с болью. Таким событием в жизни Наташи была долгая и очень тяжелая болезнь. В милицейском протоколе три слова: дорожно-транспортное происшествие.

Морозное январское утро не предвещало ничего. Единственно, собирая чистые трусики и колготки сыну в ясли, она не могла отделаться от мысли: почему такой странный сон не дает себя забыть?

Сон, как сон, никакого глубокого содержания. Во сне муж принес много свежего мяса. Зачем так много? Куда его положить чтобы не испортилось? Холодильник маленький. На улице мороз. Наташа положила, во сне, мясо в кастрюлю и поставила на балкон. Закрывая дверь балкона, во сне, она услышала разрушающие звуки будильника. Сон закончился. Началось суматошное утро: мужу — завтрак, себе — что-нибудь, сыну в ясли ничего не забыть.

Нет, сон не продолжался в душе, как иногда бывает, он не давал себя забыть.

Сегодня пятница. Впереди суббота и воскресенье. Впереди много накопившихся дел, но, правда, будет время отдохнуть и, хоть немного, выспаться.

Семь утра — пора всем «разлетаться» в разные стороны. Муж с Витькой сначала в ясли, потом на работу. Наташа после полутораминутного макияжа «влипает» в шубку и — на троллейбусную остановку.

Январь, мороз с небольшим ветром. Троллейбуса все нет и нет, а людей все больше и больше. Наконец, идет «родимый». Проехал мимо остановки и остановился. Наташа вместе со всеми бежит в надежде уехать. К задней двери даже подойти нельзя. Она подбегает к передней, хватается за поручни, а троллейбус начинает медленно двигаться. Рука на поручне, ноги на земле. В этот момент какой-то «джентльмен» сдавливает ей руку так, что, невольно, пальцы разжимаются и Наташа на скользкой, наезженной дороге падает.

Она все помнила. Она все понимала. Чувствовала, как над ней медленно, очень медленно едет троллейбус. Потом помнила всю жизнь даже мысли, которые были в тот момент: вот сейчас колесо по спине — секунда и мне не больно.

Но колесо как-то странно и небольно ударило левую ногу и проехало мимо. Потом — жуткий крик толпы. Память не покидала ее ни на минуту, вплоть до операционного стола. Такое впечатление, что крик толпы остановил троллейбус. Водитель, выскочив из кабины, увидел ее, лежащую, и поднял. Она стояла на одной, правой ноге, потому что в левой, как-то странно, пятка оказалась впереди, а пальцы сзади. Наташа не чувствовала боли, не зная, что при шоке третьей степени это естественно. Правда, при четвертой — умирают.

Все эти медицинские ужасы станут ей известны значительно позже, после операции, когда жизнь будет спасена.

А пока она, почти спокойно, сказала водителю, что поликлиника с травпунктом на соседней улице, продиктовала телефон отца и попросила скорее остановить какую-нибудь машину.

Ее кто-то держал. Она видела и слышала, как водитель, стоя посреди проезжей части, остановил «Волгу», почти крича, объяснил, что сбил женщину. Держа ее на руках на заднем сидении, довез до поликлиники, на руках внес в кабинет и уложил.

Наташа просила сказать отцу о случившемся помягче, ведь после инфаркта у него не прошло и года. Продиктовала номер телефона на работе мужа. И только тогда, когда разрезали брюки и колготки, когда кровь рванула из ноги фонтаном вверх, силы стали покидать ее.

Она слышала как звонили в ургентную больницу, как приехал отец, как выносили носилки. Она потом все это помнила, но не хотела вспоминать.

Ни «скорую помощь», летящую со страшными звуками по еще темным, только просыпающимся улицам, ни приемное отделение больницы, где все кричали: срочно в операционную, ни ужасный чей-то крик: господи, сколько крови!

Она не только не хотела это вспоминать, она не хотела произносить вслух. Рассказ обо всем этом был невыносим.

В памяти, где-то глубоко-глубоко, застряло время в операционной: много-много людей, врачи, склоненные над ней, много света. Минуты беспамятства, сменялись всплесками туманного понимания окружающего. Ей казалось, наверно потом уже казалось, что сначала не давали наркоз и не делали операцию. Ее выводили из шока. Какой-то мужчина с усами склонился над ней. Почему с усами? Ведь, на лице маска? Усы были потом, когда он пришел в палату посмотреть на спасенную. Анастезиолог был, в самом деле, с усами. Только после того, как шок отступил, стали спасать ногу. Говорили, потом говорили, что она в беспамятстве все время говорила о любви, о сыне, о муже, жалела отца и признавалась в любви ко всем окружающим. Ни о боли, ни о страхе, ни об увечье, ни о смерти — о любви.

Наташа была открытой, искренней, доверчивой девочкой-женщиной до того морозного утра.

Уже потом, много-много месяцев спустя, ее предавали самые близкие, самые-самые.

Болезнь разделила ее жизнь надвое: до болезни и после. Это были разные женщины и разные жизни.

Но все это было потом, а пока, прийдя на короткое время в сознание, почувствовала, что каким-то предметом ей просверливают дырку в ноге. Ей не было больно. Только удивление: зачем? Она услышала успокаивающие слова о том, что операция закончилась. И опять — ничего. Просто ничего. Может, сон?

Ее везли по коридору, потом большая, большая палата, где много-много кроватей и грозный голос врача: тихо, мы привезли очень «тяжелую». Привязанные к чему-то руки и очень-очень долгие капельницы.

Когда, наконец, пришла в себя, положение оказалось странным. Полное впечатление, что голова внизу, а ноги наверху, что кровать в ногах приподнята. Это так и было. Над ней — какое-то металлическое сооружение. Потом поняла — для вытяжения. Невинное слово «вытяжение» оказалось страшной болью. Нестерпимую боль снимали целый месяц наркотиками: промидолом, омнопоном, морфием.

И так два месяца. Жизнь на спине — вниз головой. Непрекращающиеся боли, которые днем стихали только от безбожного количества таблеток, а на ночь — спасительный укол наркотика.

В ее памяти на многие, многие годы осталась невыносимая боль в спине первые три дня. Только потом ей рассказали, что человек спит на боку или на животе. На спине — крайне редко. Так вот, эти три дня спина привыкала изнуряющей болью к своему новому положению. Эта боль была сильнее, чем боль исковерканной ноги.

Через годы она любую боль: головы, зуба, живота, сравнивала с той, нестерпимой.

Проходили недели. После обезболивающих наступали часы покоя, которые сменялись болью. В часы покоя она как будто бы оживала, беседовала со старушками в палате. Почему-то ее окружали одни пожилые женщины. Наверно, молодые кости реже ломаются. Соседкам нравилась ее общительность и доброжелательность. Самый приятный момент наступал в десять вечера. В девять — уходили последние посетители. Делались процедуры и кололи наркотики, чтобы ночью ни у кого ничего не болело. Через десять-пятнадцать минут заканчивались стоны и жалобы, и Наташа, по очередной просьбе, рассказывала то ли интересную, то ли любовную историю. Как только жизнь (если это можно было назвать жизнью) встала на определенную колею, эти вечерне-ночные рассказы стали обязательным ритуалом.

Наташа много читала, была красноречива, так что, многие-многие вечера были обеспечены интересным времяпрепровождением.

Ее слушали всегда с интересом, перебивая лишь изредка вопросами.

Прошло два месяца, а надежды на то, что кость быстро срастется, почти не осталось. Оказывается, возраст совсем не гарантия быстрого сростания. Здесь, вообще, нет никаких закономерностей. На ее глазах семидесятилетняя старуха с переломом позвоночника ушла на своих ногах через два месяца, а молодой, здоровый тракторист уже год не мог получить даже надежду на выздоровление.

Оказывается, у нас не только характеры, лица и глаза разные. У нас кости тоже разные. Ведь не секрет, что у женщин с большой грудью часто вообще не бывает молока, а из «прыщиков» льет, как из ведра. Вот такие мы разные.

Скорый поезд не останавливался на многих станциях. Они, как кино, как быстроменяющиеся картинки, мелькали за окнами.

Убегающие в даль вагоны, где ожидающие, скучающие, мечтающие и болтающие люди мчались вперед. А те, у которых ровное однообразие, смотрели в сторону другой, убегающей жизни. Люди одной страны, одного возраста, одинаковой профессии в такие моменты были людьми разных жизней. Их разделяли мелькающие окна вагонов. Эти окна делили на стабильных и бегущих вперед, а может и назад, но бегущих.

Наташа любила стоять и смотреть в окно, наблюдая за теми, кто остался позади, в другой жизни, в жизни за окнами.

Она вышла из купе, чтобы не мешать ужинать соседям. Ее всегда удивляло: почему люди, не успев войти в вагон, начинают готовиться к трапезе. Такое впечатление, что они целый день дома не ели, ожидая долгожданного поезда.

За окном было еще светло, но вечер медленно давал о себе знать. Мелькали леса, перелески, лесополосы, поля, деревни, небольшие станции. Везде люди занимались своими делами. Они, жившие рядом с железной дорогой, привыкли не обращать внимания на поезда и быть объектом внимания тех, кто за мелькающими окнами.

Время от времени проходил проводник, предлагая, не бесплатно, всяческие услуги.

Рядом, около следующего окна, стояли два молодых человека и о чем-то говорили достаточно громко. Но разговор их не резал слух и не мешал думать и смотреть. Один из них очень энергично уговаривал другого не отдыхать в Крыму, приводя известные и небеспочвенные аргументы: дорогое жилье, дорогие продукты и генетически хамский сервис. Все то, чего мы в одно мгновение лишаемся, перелетая на отдых в другую страну. Он рассказывал о Турции, Египте, Тунисе. Странно, но не было ни одного слова о путешествиях, о новых впечатлениях. Кроме воспоминаний о гостиничном сервисе и необыкновенных количествах пищи, в общем-то, никакой другой информации.

Второй слушал молча. Он стоял спиной к Наташе. Лица не было видно. Высокий, широкоплечий, очень аккуратный. У такого вряд ли некрасивое лицо.

Наконец, заговорил и он. Его монолог был абсолютно о другом: о лодках, байдарках, туристических походах, палатках.

Наташа их, в общем-то, не слушала, но голос второго ей показался знакомым. Может, не голос, может, интонация, но знакома. Где-то на полуслове он неожиданно повернулся. В глазах — удивление и «здравствуйте». Она сначала не поняла, что молодой человек обращался к ней. Обернулась — сзади никого.

— Здравствуйте.

Было полное впечатление, что знает ее, что они знакомы. Лицо расплылось в доброжелательной улыбке, в которой читалось желание обратиться.

Наташа не знала этого красивого молодого человека, не могла вспомнить, да и не спешила вспоминать.

Так что, его улыбка медленно сменилась удивлением, а потом почти равнодушным взглядом. Но все-таки какая-то маленькая неловкость появилась. В такой ситуации лучше всего уйти в купе и слушать совершенно не нужные разговоры.

Ужин закончился, и чаепитие выдавало желание говорить. Кроме Наташи в купе была девушка лет 19, такого же возраста молодой человек и мужчина, явно приближающийся к пенсии.

Разговор был о любви.

— Любовь — это сказка, — сказал молодой человек, видимо продолжая уже начатый разговор.

В его устах это звучало плохо. То ли позерство, то ли желание быть старше, а значит умнее и грустнее. Но в общем, плохо.

— Нет, нет, — защебетала девушка, — любовь — это счастье.

Пожилой мужчина молчал. В выражении его глаз была и грусть, и, еле скрываемая, улыбка. Видимо, ему хотелось о чем-нибудь поговорить и решил, что эта тема самая насущная для молодых людей.

— Любят то, что не видно, — сказал он. Потом, помолчав, уточнил, — душу. А вообще-то, любовь и счастье не так часто бывают синонимами.

— Почему? — удивилась девушка.

— Потому, что любовь — это труд души, а ежедневное счастье — это ежедневный труд на ниве быта.

Посмотрев на удрученное лицо девушки, мужчина добавил:

— В любви главное — жалеть.

Теперь изменилось лицо юноши. Оно выражало то ли удивление, то ли презрение, то ли смесь первого и второго.

— Да-да, именно жалость.

— Но ведь жалость унижает? — потеряно спросила девушка.

— Скажите, когда вам больно физически, когда больна и унижена душа, вас унижает жалость, поддержка, понимание близкого человек?

— Нет.

— Наверно, поддерживает?

— Да.

— Скажите, а что вы ждете от любви? — не унимался мужчина.

Наступило молчание.

Наташа стояла в дверях купе и молча слушала, в чем-то соглашаясь, в чем-то споря, в чем-то отрицая.

— В самом деле, — думала она, — а что я ждала от любви? Верности? Долгого, долгого удовольствия? Но ведь долгое удовольствие — это не эскалатор, поднимающий вверх, это карусель. Главное в другом: любовь, в конце концов, приносит боль. Счастье — это стадия ожидания. Ожидания чего-то еще большего, еще более сильного и страстного, еще более нежного и более откровенного. Счастье предполагает открытую душу, полное слияние не только чувств, но и взглядов, планов на будущее.

— Ах, как огорчительна реальность, — думала Наташа, — есть чувство, есть ожидание, есть планы. Но нет у любви предчувствия разочарования. Разочарования в том, что сам придумал. А что же напридумал по поводу твоей любви твой любимый? Очень редко это совпадает. Разочаровывает любовь. Нет, не любовь. Мы не хотим согласиться, что разочаровываемся сами в себе. В своей наивности, недальновидности, что не смогли понять того, чего хочет тот, другой, любимый. А к материнской любви — это относится во сто крат больше.

Задумавшись, Наташа не заметила, что разговор продолжился.

— Что ждем мы от любви? — переспросил юноша. — Я где-то читал, что мужчины хотят иметь в женщине одновременно распутство и чистоту, а женщины — отца и сына.

На это нечего было ответить и опять наступило молчание. Мысли в голове Наташи мчались, обгоняя друг друга.

— Чего мы хотим больше всего? Счастья? Яркого, ненасытного, захватывающего все в нас? Физических наслаждений до изнеможения, получая которые хочется повторить еще и еще? А тоненькая мысль: вот если бы так всю жизнь, — к счастью, включает в эти минуты, хоть изредка, ум, который говорит: так долго не бывает. Наслаждайся сегодня, сейчас, сию минуту. Следующая — будет другая, совсем не такая, возможно с разочарованием. Нельзя так жить в браке, не возможно. Сгорит он очень быстро до тла. Даже пепла не оставит. Ведь, брак предполагает любовь ко многим и сочувствие, и понимание. А страсть эгоистична. Даже самые страстные любовники перегорают и расстаются. Одни с обидой, другие с пониманием. Зря мужчины и женщины стараются удержать любыми способами, но удержать, поток чувств, который начал переходить в плавное течение. Понятно, не хочется такое терять. Не хочется. Но ведь, теряем. Все понемногу теряем. Когда медленно-медленно, не так больно. А здесь — обрыв. Интересно, можно ли в ребенке воспитать умение спокойно и рассудительно относиться к расставаниям?

Поезд шел на юг, поэтому сумерки наступили очень быстро. В вагоне зажгли свет. Неяркий, неослепляющий.

Наташа стала внимательно рассматривать соседей по купе. Видимо, она ошиблась: девушке было не больше семнадцати, а учитывая инфантильность ее высказываний, могло показаться еще меньше. Девичья, немодная стрижка совершенно не шла ее кругленькому, простенькому личику со вздернутым носиком и небольшими, неяркими глазками. Личности там не было и в помине. Обыкновененькая простушка: хороша, пока молода.

Молодой человек, наоборот, оказался старше — года 22. Невысокий, худощавый, но крепенький. С тонким лицом, в котором, несомненно, угадывались признаки интеллекта.

Третий — мужчина постарше. Это был тот тип, когда, за довольно простой внешностью, угадывался ум, мудрость, приходящая совсем не ко всем с годами.

— А еще любовь, почему-то, называют иллюзией, — продолжал разговор юноша.

— Вообще-то, иллюзия — главный творец благородных мыслей и поступков, — впервые произнесла вслух Наташа.

— Но когда человек любит, он много мечтает, — сказала девушка.

— Да, мечтательность — это признак доброй души или молодой, — подумала Наташа, но промолчала.

Сосед по купе посмотрел на девушку отеческим взглядом и заговорил о своем.

— Молодость любит все и вся анализировать до состояния окровавленной души. Зрелость куда терпимее: она бережет собственную душу, она перестает разрывать ее на части, перестает без повода ковыряться в ней.

А потом с грустью добавил:

— Мудрость — это, в первую очередь, отсутствие далеких целей.

— Вот-вот, — сказал юноша, — просто, у нас с вами на эту проблему разные взгляды.

— Разве любовь — это проблема?

— Я, наверно, неправильно высказался.

— Наверно.

Опять наступило молчание.

Мужчина как-то странно опустил голову и задумался.

— Хороша ли мудрость? Во-первых, это признак прожитых лет, болезненных огорчений, убийственных разочарований, иллюзорных побед и разрушительных поражений. Мудрость — это спокойное, уравновешенное отношение к событиям. Это отсутствие буйных красок чувств. Это внимательное, углубленное осмысление. Неразумность и сиюминутность поступка не сочетается с мудростью. Раскованность высказанных вслух мыслей, жгучая боль при неудачах, обидах, оскорблениях, невыносимость расставаний с любимыми — все это предшествует очень не скорому наступлению мудрости. Как жаль, что восторг и мудрость не совместимы. Мудрость так много знает и так мало может. Мы восхищаемся мудрыми людьми, взвешенными поступками и решениями. Но не хотим понимать, что, приобретая одно, теряем навсегда другое.

В купе все молчали. Видимо, каждый думал о своем. И среди этой затянувшейся тишины — тихий голос мужчины.

— Мы часто в жизни вместо счастья утешаемся удовольствием.

— Но ведь, удовольствие приносит наслаждение, — самоутверждался юноша.

— Приносит. В жизни так важно встретить «ту» женщину, — продолжил мужчина.

— И «того» мужчину, — поддержала девушка.

— Самое грустное, что, по большому счету, нет ни «той» женщины, ни «того» мужчины. При близком рассмотрении, к сожалению, при очень близком приближении, в первую очередь наступает разочарование, а потом — то ли равнодушие, то ли «цивилизованный» взгляд на вещи, — подумала Наташа и опять промолчала.

Посмотрела на часы. Половина одиннадцатого. Пора ложиться. Поезд прибывает рано — в 7 часов утра. Значит, нужно проснуться в половине шестого, чтобы не стоять в длинной очереди в ожидании свободного туалета.

Движение ее рук и взгляд всем понятен. Поэтому как-то все вместе стали убирать со стола и доставать постельное белье.

А поезд шел в темноте, стучали колеса, мелькали огни. В купе свет стал мягкий-мягкий, какой-то успокаивающий.

У Наташи — верхняя полка. Молодому человеку даже не пришла в голову мысль предложить свою, нижнюю.

Наконец, все затихли. Можно было включить над собой небольшую лампочку и почитать, но не хотелось.

Нельзя сказать, что разговор очень запал в душу или говорилось что-то такое, чего она не знала, но мысли продолжали работать в том же направлении.

— Мне уже 49 лет. Казалось бы, все страсти утихли. Ушло безумное томление, нетерпение сердца, невозможность дышать, желание смерти, только смерти от первых признаков предательства. Кажется, что все ушло. Нет-нет, не совсем все. Желание любить осталось. Интересно, в каком возрасте оно проходит? В 60? В70? В 80? В 90?. А может, есть люди, у которых оно никогда и не появляется? Почему? Они не знают (им не рассказывали, не читали, так и не поняли), что это чувство, чувство любви, должно наступить, обязательно наступить. К кому-то, к другому человеку. К противоположному человеку. У мужчины к женщине, у женщины к мужчине. Еще не зная, что это такое, душа ждет, затаившись, ждет, никому не говоря ни слова. С тайным придыханием. Ждет, как самую радостную встречу, как давно ожидаемый подарок. Как то, без чего нельзя жить. А может, можно? Зачем? Что жизнь без любви, без жара ее фантазий, ее боли, ее ожиданий? Без ее нежности и томления, без страсти тела и души, без сердца, готового выскочить от счастья наружу?

Однообразно стучащие колеса, слабый свет и мысли привели к дремоте.

Солнце еще только-только поднималось, но уже было понятно, что день будет чудесный. Очень рано, а уже светло-светло, даже ярко.

Все вовремя успели, без очередей и спешки. Проводник принес чай. То ли легкий завтрак, то ли утреннее чаепитие, но как-то молча. Кроме «доброго утра» — больше никакого желания общаться. Все молчат. Все готовы к выходу. И вдруг Наташа, как-то даже неожиданно для себя, обратилась к простушке и сказала: «Мужчина должен быть умным и надежным, — помолчала и добавила, — а все остальное можно понять, простить или, просто, не замечать».

Все удивленно посмотрели на нее. Похоже, согласились.

Все, как всегда. Остановка поезда, суета прибывших и встречающих. Все спешат. Вчера спешили на поезд, сегодня по своим делам в Крыму. Большая часть приехавших едет дальше на автобусах, маршрутках, такси — по всему побережью: кто куда.

Харьков остался позади еще вчера, когда поезд отошел от перрона. А сейчас вагон остается позади. Впереди Крым. Наташа, как всегда, медленно спускается по неудобной металлической лестнице вагона. Она не может быстро, больная нога уже больше 20 лет дает о себе знать. Ее, «родимую», нужно беречь. Хоть болит, но все-таки ходит.

Вдруг кто-то сзади крепко взял ее дорожную сумку и помог спуститься вниз. Обернувшись, увидела перед собой вчерашнего знакомца. Молодого, красивого, улыбающегося.

— Доброе утро.

— Доброе.

— Тетя Наташа, я, ведь, не ошибаюсь?

— Нет.

— Простите, я не знаю вашего отчества.

— Леонидовна.

— Давайте отойдем в сторону, чтобы не мешать.

— Давайте.

Молодой человек держал в руках ее сумку и свой огромный рюкзак.

— Наталья Леонидовна, я — Кирилл.

Наташа удивленно молчала.

— Ну, вспомните. Десять лет назад вы с Витей и я с мамой плыли десять дней по Ладоге.

— Вспоминаю.

Ее лицо озарилось улыбкой.

— Кирюша?

— Да-да, это я.

— Господи, ну, разве я могла узнать в таком красавце того худенького мальчика.

И помолчав, продолжила.

— Как же ты изменился за эти годы. Из ребенка — взрослый мужчина.

Замолчала. Естественная мысль продолжила фразу: представляю, как изменилась я.

— Наталья Леонидовна, вы совершенно не изменились.

— Совсем, совсем?

Смутившись, юноша тихо сказал: «Вы такая же красивая».

— Ой, Кирилл, перестань, не смущай пожилую женщину.

— Что вы, что вы.

— Я ведь ровесница твоей мамы. Кстати, а почему ты ничего не говоришь о ней?

— Еще не успел.

— Рассказывай.

— У нас семь лет назад умер папа.

— Мама одна?

— Да. Она очень тяжело пережила это и как-то сникла.

— А ты?

— Переживал, но я не был с ним близок.

— Мне помнится, что у мамы с папой были не самые лучезарные отношения.

— Да. Но для нее одиночество оказалось катастрофой.

— Как это?

— Помните, она даже в туристическом походе всегда была на высоте. Даже там — прическа и маникюр, который, по-моему, был, уж, совсем ни к чему.

— А сейчас маникюра нет?

— Есть. И прическа есть, и маникюр есть. Нет той женщины, для которой все это важно. Осталась одна привычка.

— Но ведь, она такая интересная женщина? Неужели, за эти годы не нашлось охотников?

— Я не знаю такие подробности. Но мне кажется, она закрыла сама себя в себе. И еще — понимаете, от нее ушло женское тепло.

— Даже к тебе?

— Да. И ко мне тоже.

— Почему же так произошло?

— Может, потому, что она потеряла опору.

— Финансовую?

— И финансовую. Вообще, я теперь понял, женщины, хвастаясь тем, что они «за мужем», не обращают внимания на то, что они «за жизнью».

— Господи, какой же ты взрослый. Сколько тебе?

— Двадцать пять. А Вите?

— Двадцать семь.

За разговором они как-то незаметно, очень медленно двинулись по перрону к выходу.

— Куда вы сейчас?

— В туристическую фирму «Альянс».

— А где это?

— На параллельной улице.

— Я вас провожу.

— Спасибо, а ты куда?

— Я не спешу. У нас только послезавтра слет в Новом Свете.

— Слет кого?

— Любителей туристической песни.

— Ух, вы какие молодцы. Кто же это организовывает?

— Никто.

— Такого не бывает.

— Ну, почему же? В прошлом году договорились, а две недели назад созвонились.

— Где же вы там располагаетесь?

— По-разному. Кто на квартирах, кто в палатках.

— Сколько же дней будет такой восторг?

— Не понял?

— Что не понял? Почему восторг? Но ведь, только восторженные люди будут там.

— Какое интересное слово вы нашли.

Наташа с Кириллом медленно вышли с вок-зала и также медленно пошли по улице. Дойдя до нужного ей дома, остановились.

— А где вы останавливаетесь?

— В гостинице «Турист». У меня там постоянный номер.

— Вы часто здесь бываете?

— Часто. Кирилл, большущее тебе спасибо за помощь, передавай привет маме, — и подумав, добавила, — у меня дома есть ваш телефон, я ей обязательно позвоню. Как ты думаешь, она будет рада?

— Да.

Директором фирмы «Альянс» была молодая, лет 32, элегантная женщина по имени Надежда. Во всяком случае, несколько лет назад, при первом знакомстве, она отрекомендовалась именно так — без отчества. Может быть, такая небольшая фамильярность была частью ее имиджа. Во всех других вопросах директор была директором.

Наташу уже ждали. И после кофе с бутербродами, который мог считаться завтраком, как-то быстро и непосредственно перешли к делу.

Начало девяностых годов — времени ужасного экономического упадка — постепенно переходили в стадию «конца девяностых». Все понемногу стали привыкать к новым отношениям, к новым писанным и неписаным законам, находить свое место в жизни, и поэтому возвратился вопрос об отдыхе.

С каждым годом турфирмы крепли, расширяли сферы услуг. Появлялись новые. Так что, к началу 21 века вопросы достойного отдыха и путешествий нашли свое место.

Наташа обратила внимание на то, что в офисе во время зимнего перерыва был сделан отличный ремонт, обновлена мебель, появилось еще пару новых компьютеров. Создавалось впечатление, что и сотрудников, вроде бы, побольше. Новый художник, потому что качество проспектов явно, несравненно стало лучше.

Время пролетело ужасно быстро. Деловые разговоры перемежались с воспоминаниями. Рассказывали друг другу о том, что было зимой, когда работа почти «на нуле». Несмотря на разницу в возрасте, рассказывали о домашних делах и проблемах.

В три часа пошли обедать. В ресторане посидели до пяти и разошлись. Наташа, не спеша, дошла до гостиницы, оформила забронированный номер и с удовольствием закрыла за собой дверь.

Надежда пригласила ее в гости, но не настойчиво. Правда, она, вообще, по любому поводу старалась говорить не настойчиво.

После душа дремота сама по себе уложила в постель.

Около семи, воспользовавшись приглашением, Наташа собралась в гости. Каково же было ее удивление, когда в холле, в кресле она увидела Кирилла.

— Чего он ждет? Может, оформляет номер? — подумала она.

— Кирилл, что случилось?

— Ничего. Моих знакомых нет дома, поэтому я решил переночевать в гостинице.

— А почему в этой?

— Во-первых, она близко от вокзала, а во-вторых, я другую не знаю.

Он немного помолчал, а потом то ли смущаясь, то ли уже зная, как надо говорить, спросил:

— Вы куда-то уходите?

— Меня пригласила в гости коллега. В общем-то, вечером здесь делать особенно нечего.

— Можно, я приглашу вас в недорогое кафе на ужин?

— Ну, что ты!

— Вы не хотите?

— Нет, мне неудобно. Как-то неожиданно. Мальчики твоего возраста сидят в кафе со своими ровесницами, а не с мамами.

— Вас смутило слово «недорогое»?

— Нет. Совсем другое.

— Наталья Леонидовна, во-первых, у меня здесь нет знакомых ровесниц. Никаких. Ни красивых, ни некрасивых, ни умных, ни глупых.

— А во-вторых?

— А во-вторых, у меня сегодня есть одна знакомая — красивая, умная, обаятельная, очень интересный собеседник, но старше меня.

— То есть, нет выбора.

— Наталья Леонидовна, вы-то знаете, что выбор есть всегда.

— Какой?

— Смотреть телевизор в гостинице.

— Ну, Кирилл, ты и настойчивый.

— А как же. Мужчина обязан быть настойчивым.

— Но ты же понимаешь, что в моих глазах ты — мальчик.

Взгляд его в одно мгновение изменился: стал твердым. В выражении лица появилась жесткость.

— У любого мужчины по отношению к любой женщине бывает момент, когда он говорит «моя девочка».

Улыбка сошла с Наташиного лица. Она не знала, что говорить и как себя вести.

В разговорах с сыном ей не раз приходилось оказываться в тупике — другое поколение: они свободней, они раскованней. Их не держат надуманные нормы общества, которое само не очень придерживается этих норм. Вроде бы, сама воспитывала, но часто, ох, как часто не знала, как себя вести, как реагировать. Где молчать? Где настаивать на своем? Зачастую, объясняемая неправота оказывалась в аргументах сына глупостью. У него была своя логика. И она была, несомненно была. С ней надо было считаться. Ее нужно было уважать.

И Наташа уважала. Вообще-то, чувство уважения было воспитано еще в молодости. К чужим чувствам, к чужому мнению, к чужому труду, к чужому времени. Вот с этим, как раз, было все в порядке. Так что, особых трений в отношениях с Витей не было. Она его тоже так воспитала: в уважении. Дело, зачастую, было совсем не в том, что сын поступал не так, как она считала нужным. Дело было в другом: — она, просто, часто его не понимала, успокаивая себя тем, что при взаимодействии разных поколений, это нормально. Вот и сейчас — что на это ответить? Может, промолчать?

Пауза затянулась.

— Наталья Леонидовна, подождите меня 15 минут.

— Хорошо.

Забрав документы, Кирилл семимильными шагами, перепрыгивая через 3 ступеньки, вскочил на второй этаж и скрылся в коридоре.

— О чем говорить весь вечер с мальчиком, который на два года моложе сына? Сначала послушаю его, — подумала Наташа, сидя в ожидании на диване, — а потом расскажу-ка я ему про Египет, но не так, как попутчик. О поездках, о впечатлениях. Интересно, его это заинтересует? Или будет для приличия молчать?

Задумавшись, она не заметила, как он спустился вниз. Тяжело встала из-за больной ноги, сделав два шага, взяла его под руку. Он как-то незаметно и ненавязчиво предложил свою услугу.

— Как давно вы собираетесь в Новом Свете?

— Я приехал в четвертый раз. А сколько лет существует эта компания — даже не знаю. Кстати, лет 5 назад ваш Витя рассказал мне об этом, познакомил с ребятами, которые и пригласили сюда. Он вам не говорил об этом?

— О чем?

— О том, что мы пару раз встречались.

— Нет. А может, я забыла. Там интересный коллектив?

— Разный. Есть такие, у которых кроме туристических песен нет ничего за душой.

— То есть, как нет?

— Вот так: ни толковой работы, ни профессии, ни достатка.

— А у тебя есть?

— А как же! Отчитываюсь: без ложной скромности, приличный программист, с хорошей должностью в банке.

— Тебе нравится эта работа?

— Почему вы спросили?

— Мне кажется, что она однообразна.

— Есть немножко, но зато, престижна.

— Какое противное слово.

— Противное, но уж очень много за ним стоит.

— Что же стоит за словом «престижность»?

— Опять же, оплата труда, уважение окружающих, перспективы. Разве мало?

— Нет. Не мало.

— А что вы делаете, если не секрет, в туристической фирме «Альянс»?

— Ты, наверно, не помнишь, я раньше была инженером-конструктором. А потом узнала о курсах экскурсоводов, закончила их, бегая вечерами, после работы. И довольно долго работала на двух работах.

— Как вы успевали?

— Пять дней в неделю — инженер, а в субботу и воскресенье — экскурсовод. Семь лет назад моя коллега по зкскурсбюро организовала свою туристическую фирму и пригласила своим заместителем.

— Так что, с техникой покончено навсегда?

— Думаю, да.

— Вам нравится эта работа?

— Очень.

— А я подрабатываю еще тем, что занимаюсь компьютерным дизайном.

— У тебя небольшая зарплата или это хобби?

— Хобби, за которое платят неплохие деньги.

— Какой ты молодец! В двадцать пять лет так много работаешь.

— Я хочу купить себе квартиру.

— В кредит?

— Нет, нет, знаю, какие банковские проценты.

— Большие?

— Да, вроде, в цифрах не очень много, но в деньгах…

— Не хочешь жить с мамой?

— Хочу жить сам. Считаю, что у взрослого мужчины должна быть своя жизнь, без свидетелей.

— Крепкий мальчик, — подумала Наташа и промолчала.

Зашли в первое попавшееся кафе.

— Что будем ужинать?

— Чай.

— Один чай? Это неприлично.

— Кирилл, в моем возрасте уже нужно очень следить за питанием, чтобы не менять гардероб.

— Так что, вообще ничего не есть?

— Есть до 7 вечера.

— Наталья Леонидовна, я не хочу утомлять себя женскими тайнами. Выбирайте что-нибудь сами. Иначе — это буду делать я.

Наташа посмотрела мельком в меню и сказала:

— Блинчики с творогом и чай.

— И все?

— Только это и больше ничего.

— Вот так категорично?

— Вот так.

Кирилл читал очень внимательно каждую страницу, как будто заказ предполагался на полгода вперед. Подозвав официантку, сказал:

— 2 чая, одни блинчики с творогом, отварную курицу с гарниром, капустный салат, хлеб и сто грамм водки.

При упоминании водки Наташино лицо выразило удивление.

— Вам заказать вино?

— Нет.

— Почему?

— Я не хочу пить спиртное.

— А я хочу. Очень устал за два последних дня. Вас это не смутит?

— Нет.

Сначала ели молча. Было видно, что Кирилл очень голоден. Но после водки усталость как будто покинула его. Он говорил без остановки. Как большинство мужчин, любил себя слушать. О работе, о друзьях, о времяпрепровождении, об отдыхе.

Где-то через час стало понятно, что монолог пора прервать, и хотя бы для приличия, задать пару вопросов. Наташа слушала его с искренним интересом. Откровения ровесника сына нужны были ей. Для того чтобы лучше понять его поступки. Их логику, мужскую логику. Понимая, с одной стороны, что Витя взрослый человек, решающий свои проблемы сам. С другой — очень хотелось быть в курсе его дел и даже мыслей. Это естественное желание женщины, живущей без постоянного мужчины рядом. Она все понимала, но от этого ничего не менялось.

— А как вы проводите отпуск?

— Он у меня, в основном, тогда, когда холодно. Зимой путешествовала по Египту. Ты был там?

— Нет. Я, вообще, не был за границей.

— Почему?

— Да, все находились дела по важнее.

— Может, не хочешь?

— У меня нет острого желания, но как отдых — совсем не против.

— Я отдыхала мало.

— Как это?

— Не люблю целыми днями лежать животом вверх на пляже. Даже, если это берег Красного моря.

— Так что, вы ни разу не покупались?

— Нет-нет, я все успела, но в перерывах между путешествиями.

— Где вы были?

— В Луксоре. Слышал о таком городе?

— Да.

— Плавала по Нилу, была в городе Мертвых, где нашли целого и невридимого Тутанхамона, в Каире, на плато Гиза. Стояла у пирамид и сфинкса.

— Впечатляет?

— Очень. Опускалась на батискафе в море. Мчалась на джипе по пустыне к селению бедуинов. Плавала на коралловые острова.

— И все это удовольствие, за сколько же дней?

— За восемь.

— От такого отдыха, мне кажется, нужно еще отдыхать.

— Понимаешь, там ведь очень ровный климат. Поэтому прекрасное самочувствие. В твоем возрасте эти вопросы, конечно, не волнуют.

— Ну, почему же? Я часто очень устаю. Расскажите то, что было интересно вам.

— О сервисе, по-моему, ты получил полную информацию еще в вагоне.

— В каком вагоне?

— В нашем, общем. Молодой человек битый час рассказывал о прелестях заграничного отдыха.

— А, да-да. Вспомнил. Он так много, так подробно и так заунывно говорил, что я почти нечего не запомнил. Да в общем, какая разница, что говорил кто-то. Ведь, сейчас речь идет о ваших впечатлениях.

— Можно, я пропущу вопросы питания, гостиничных номеров и авиабилетов?

— Все, что хотите. Только один очень деликатный вопрос.

— Слушаю.

— Сколько звезд было у гостиницы?

— Две.

— Всего?

— Мало?

— Не знаю.

— Понимаешь, передо мной стояла дилемма: хорошая, дорогая гостиница или не дорогая плюс путешествия.

— А почему дилемма?

— На дорогую, да еще и с путешествиями, увы, денег не хватало

— Вас две звезды устроило?

— Более чем. Не могу сказать, что я человек без притязаний, но в отношении номера гостиницы и питания, все, что мне было предоставлено, очень устроило.

— Ладно, бог с ним, сервисом. Рассказывайте.

— На второй день, в пять утра, я уже сидела в автобусе и ехала в Луксор. Досыпала по пути следования.

— В Египте автобусы хорошие?

— Для туристов — очень. Мы ехали по пустыне часа четыре.

— Что такое пустыня?

— Это — серо-коричневый, жуткий песок до горизонта.

— А дороги?

— Дороги отменные. Ты водишь машину?

— Вожу. У меня «Опель».

— Ты меня не перестаешь удивлять.

— Почему?

— В 25 лет совсем не у всех машины. Если только папа подарил.

— У меня папина.

— А, понятно. Ну, что — рассказывать дальше?

— Конечно, обязательно.

— Нас сопровождал конвой. Для чего он? На случай теракта.

— Он, в самом деле, в состоянии помочь?

— По-моему, нет. Представь себе: пятьдесят автобусов по 40–50 человек и штук 5 «Рафиков» с полицейскими. Ну, сколько их? Человек 50. Правда, с оружием. Представляешь, эту растянувшуюся колонну. Это — не защита, это — фикция.

— Конвой, наверно, относится к международным договоренностям?

— Наверно. Как только подъехали к Нилу, появились деревья, зелень.

— Это селения типа поселков?

— Нет, это города. Луксор тоже стоит на берегу Нила. Ему 6,5 тыс. лет.

— Так говорят?

— Так говорят.

— Давайте вернемся к конвою. В Египте часты теракты?

— Не знаю. В отношении египтян вообще не знаю, а в туристических центрах или на дорогах слышала.

— Вас это не останавливало?

— Понимаешь: кому положено повеситься, тот не утонет.

— Но вообще-то, подальше от греха не мешает.

— А как, насчет утонуть в лодочном походе?

— Вероятность очень мала.

— Но все-таки есть. И еще. Я не любительница долгих раздумий о смерти, которая когда-нибудь придет ко мне. Но может быть кончина от пули наиболее легкая и быстрая?

— Какой у нас «веселенький» разговорчик. Только от пули старые люди, практически, не умирают.

— Это правда.

— Вы, как старый раввин: и ты прав, и ты прав.

— То есть, все-таки права?

— На мой взгляд — очень мало.

— Ладно. Давай вернемся к истории, к Египту и к моим впечатлениям.

— С удовольствием.

— Первое, меня предупредили, что экскурсоводы там очень мало знающие, поэтому сначала получай всю интересующую информацию здесь, а там — только смотри.

— Что, вообще, не интересно?

— Понимаешь, хороший экскурсовод тот, у которого хорошая речь, который знает и умеет преподнести интересно историю вопроса.

— А плохой?

— А плохой будет часами перечислять даты, длины, высоты, имена, не связывая все это еденным историческим материалом.

— Много хороших экскурсоводов?

— Очень мало.

— А у нас?

— И у нас. Поэтому все, что я читала о древнем Египте, о фараонах, об их женах — все было очень кстати. Иначе, очень плохо сохранившиеся остатки города в сочетании с неинтересной информацией и большим акцентом оставляют минимальное впечатление. Когда ходишь среди развалин и представляешь, что колоннам с непонятными знаками, стенам тоже с рисунками и знаками, скульптурам, целому ряду прекрасно сохранившихся каменных животных 6,5 тыс. лет, не перестаешь удивляться. Войны, запустение, солнце, ветер — и все это тысячи лет разрушало и не разрушило. Вообще-то, когда стоишь среди огромного количества туристов, вопросов возникает больше, чем ответов.

— Почему?

— Вот самый простой. Рамзес-2 на пустом месте, на берегу Нила, построил Луксор или до него уже был еще более старый город?

— А что такая гипотеза существует?

— Конечно.

— Вообще, Луксор современный город, в котором, как вкрапления, небольшие участки с остатками этой древней роскоши.

— Представляю себе: давно наезженные маршруты, с давно отработанными текстами.

— Конечно. Во всяком случае, ни на один вопрос гид не ответил.

— Блистали интеллектом?

— Нет. Я думала, что экскурсионный текст говорить обязательно, но есть еще личные знания.

— Ну и как?

— Нет их.

— Вы привезли папирус?

— Нет. Не люблю сувениры. Потом, дома, не знаешь, куда деть. Знаешь, там, среди огромного количества людей, у меня было чувство, что я наедине сама с собой, С непостижимой историей, которая, может быть, и есть вечность. И еще, когда мы переплывали Нил на маленьком катерочке под названием «Титаник», у меня было такое чувство счастья. В моем возрасте такое бывает редко

— Почему?

— Жизнь забирает поводы для счастья.

— Нил — широкая река?

— Широкая. Хотя, в сравнении с чем. Если ты помнишь ширину Днепра в районе моста Патона, то в ширину там поместится, приблизительно, три Нила.

— А что на другом берегу?

— Город Мертвых.

— Прямо-таки мертвых?

— Ты знаешь о том, что существует мнение: пирамиды на плато Гиза были построены не для захоронений.

— Это о пирамиде Хеопса?

— Да, и о ней. Так вот, на другом берегу Нила, в пустыне, — несколько захоронений. То есть, это очень маленькие пирамиды. Я бы даже сказала, что это не очень высокие насыпи. В каждую из них — вход. Но внутри, в большом помещении, ничего нет — разворовали

— Так что, народ во всем мире, не только у нас, любит «халяву»?

— Конечно. А если она еще и хороший доход приносит, то — что говорить. Там же есть пирамида — меньше других — это усыпальница Тутанхамона.

— А почему меньше других?

— Он был очень молод.

— Вот как? Она тоже пуста?

— Конечно. Все, что там было, сейчас в Каирском музее.

— Вы были в музее?

— Была.

— Понравилось?

— Нет.

— Почему?

— Мама, мне кажется, водила тебя в Эрмитаж?

— Да. Я два года назад был там.

— Ты был в Египетских залах?

— Конечно.

— Понимаешь, все, что скупали русские и европейские музеи, это самое лучшее из награбленного.

— Что значит: самое лучшее?

— Все в хорошем состоянии. И каменные, и деревянные саркофаги и маски — все целое. А в Каирском музее — что осталось: там отбито, там потеряно, там отломано. В общем, не в лучшем виде.

— А скульптуры жрецов, у которых глаза сделаны из смеси меди и хрусталя вы видели?

— Да.

— Здорово. Полное впечатление, что живые глаза.

— На меня это тоже произвело впечатление.

Наташа не заметила, что рядом стояла официантка и очень внимательно слушала. Наконец, она сказала:

— Уже половина двенадцатого — мы закрываемся.

Будильник мобильного визжал, как ошалелый. Семь часов. В восемь двадцать — автобус на Судак. Наташа хотела в течение дня решить все вопросы, а вечером успеть вернуться в Симферополь. У нее не было никаких дел в городе. Просто, не любила спать в новых местах. В общем-то, она всегда командировки в Крым составляла так, чтобы ежевечерне возвращаться.

Утро, рассчитанное по минутам, закончилось в вальяжном «Мицубиси». В такую рань его наполнили те, кто прибыл поездами, и тут же разъезжались дальше по Крыму.

В утренних горах было что-то сказочное. Они призывали мечтать, может быть, обдумывать. Но уж, равнодушными, точно, не оставляли.

Полуусевшись, а скорее, полулежа, в остатках дремоты она вместе со всеми двинулась в путь. С одной стороны — хотелось доспать, с другой — неумолимый думательный процесс не давал заснуть.

В общем, вчерашний вечер не произвел никакого душевного впечатления. Мальчик оказался красноречив, все, что он рассказывал, независимо от темы, было приятно слушать.

Себя же слушать Наташа любила всегда — был грех. Но почему грех? Ведь, как всякий интеллигентный человек, она старалась рассказывать собеседнику то, что на ее взгляд, было интересно, и очень редко ошибалась. Не имела привычку прерывать разговор комментариями, задавать выуживающие вопросы, возвращаться воспоминаниями к не самым приятным моментам жизни. Но и говорить о продуктах, тряпках, кулинарных изысках и бесконечной экономии не любила.

Вообще, в нашей стране гордость за сэкономленные «5 копеек» в разговорах была велика. Зачастую, это не от нищеты в кошельке, а от другой нищеты — душевной. Нечем больше самоутверждаться, нечем гордиться.

Наташа умела быть интересной людям самого разного возраста. Но, пожалуй, молодые слушали с наибольшим интересом. Во-первых — естественная жажда познания, во-вторых, еще нет точно сложившихся приоритетов, уложенных в душе и голове по полочкам. Молодость — это губка, поглощающая с удовольствием и благодарностью любую привлекательную информацию. А старость? Ну, зачем же так — не старость, а возраст полной зрелости. Чем же характерен он? Транжиры становятся жадными, мужчины, больше всего в жизни ценившие свободу, оказывается, тяжелей других переносят одиночество. С умными и самодостаточными родителям дело тоже обстоит тяжеловато. Если ребенок вырос средним, не активным, то все, что передают родители, возьмет с радостью, и с этим багажом пойдет по жизни дальше. Но если личность — тут возникает противовес: долгие годы желания доказать собственную значимость. Нежелание воспользоваться всем, что предлагает семья. Да просто, злость по любому поводу, когда родители оказались правы, когда их жизненная позиция оказалась надежней.

Витя был из таких. К счастью ли, к сожалению, но факт оставался фактом. Все сам. До всего сам. Наташе казалось, что, когда человеку под тридцать, это даже выглядит по-детски. Были споры, были обиды, были слова, очень ранящие. Иногда она молчала, иногда доказывала, иногда объясняла. Ну что ж, малые дети спать не дают, а большие — жить. Все как у всех. Бывало, что высказанная жесткость суждений болела много дней. Вот тут она молчала. Что сделать с материнской любовью, с обожанием своего единственного? Прощать, из последних сил пытаться понять. И она пыталась, стараясь, как могла. Единственным успокоением в этих спорах, доказательствах, обидах была любовь сына. Он ее любил.

Наташа понимала, что вот-вот уже закончится у Вити возраст, когда главные авторитеты в жизни: друзья, приятели, сослуживцы. Заканчивается время, когда в их мнении его интересов было меньше всего, и он этого не понимал. Еще год-два и по жизненным стандартам должна была появиться «его» женщина: семья, мать его ребенка, хранительница очага. И вот тогда — ее приоритеты, ее мнение, ее взгляды, ее интересы станут самыми важными, самыми нужными станут его личными интересами. А пока он был в стадии перехода: мнения друзей уже не столь ценны, а семьи, ради которой нужно жить, еще нет.

Когда Витя был маленьким, ее сопровождало чувство частной собственности. Он — ее собственность. Самая нужная, самая любимая. Но похоже, сейчас они поменялись местами. Теперь она стала его собственностью.

Наташа ловила себя на том, что мысли о сыне как будто ставили крест на ее собственной жизни: на интересах, предпочтениях, да и просто возможности распоряжаться собственным временем. А много ли ей в жизни доставляло удовольствие? Книги, театр, общение. Нет, пожалуй, общение все меньше и меньше грело душу. А еще — вареная кукуруза, клубника со сметаной и сахаром. Что еще? Процесс собирания грибов лесу. Лучшей психотерапии, пожалуй, не придумаешь. Она вспоминала, как медленно — медленно шла по опавшим листьям по лесу еще полному жизни, высматривая шляпки грибов. Ее в эти часы не покидала мысль: может, это и есть рай? А если нет? Тогда, какой он? Чем он лучше того, что сейчас вокруг?

Но только по лесу люди ходят по-разному. Одни — с удовольствием смотрят вниз: на траву, цветы, грибы, ягоды, опавшие листья. Другие — вверх: на кроны деревьев, птиц. Третьи — вперед: на уходящие тропинки. Четвертые — на плывущие облака. А куда смотрят пятые? А пятые ничего этого не видят, не могут увидеть и не хотят видеть.

Мысли и равномерно движущийся автобус привели к дремоте. Может, это был сон? Не очень глубокий, под стук колес. Под равномерное движение, которое вызывало в спящем мозгу чувство полета.

Ей снилась огромная женщина, как Земля. Она стояла на возвышенности (груди) — возвышенности любви. А на другой — какой-то мужчина, которого она никогда не видела. Одному из них нужно было спуститься, чтобы, просто, близко-близко подойти друг к другу и слиться. И она полетела в потрясающем состоянии полета. Потом, во сне, это состояние продолжалось в другом — она плыла. Плавание тоже было приятным и ассоциировалось с тем, ушедшим, чувством полета. Она плыла, но желание подняться и парить над Землей в ней продолжало жить.

Мы живем в трехмерном пространстве. А какое измерение у сна? В каких измерениях находятся мысли и чувства?

Что такое сны? Ей снились дома, города, горы, люди, которых никогда не видела. Она разговаривала, общалась, решала проблемы, отчаивалась, убегала и не могла, физически не могла, бежать. Летала. Но ведь, такие сны и у других людей? Кое-кто откровенничает, рассказывает. В них то же самое: дома, города, горы, полеты, беседы, проблемы.

Что это? Еще одна наша жизнь? То есть, их две: одна — днем, другая — во сне. Может, засыпая, мы душой перелетаем во вторую жизнь? Тело и мозг спят, отдыхают, а душа переносится во вторую жизнь? Зачем? Ей там комфортней? Это входит в ее обязанности? Она никогда не отдыхает: ни ночью, ни днем? Может, днем у нее одни функции, а во сне другие? Как же она, бедняга, без отдыха? Столько лет? Столько жизней? На сколько же ее хватает? Одно было понятно: душа умеет летать. Тело не умеет, а душа…

Наташа во сне летала далеко-далеко.

Солнце ярко светило — прямо в глаза.

Интересно, который час? — подумал Кирилл, — пора вставать. Завтра нужно будет уехать первым автобусом. Кажется, он в шесть пятьдесят. А что делать сегодня целый день? Для начала — позавтракать.

Быстро вскочил, сделал разминку (на зарядку никак не тянуло) и в душ.

Выйдя на улицу, направился быстрыми шагами в то же кафе. Ему хотелось еще раз посидеть там, в той ауре.

Официантка принесла меню.

— Не надо. Курицу с гарниром, капустный салат, блинчики с творогом и чай.

Помолчал.

— Только с начала маленькую чашечку очень крепкого кофе.

— А хлеб?

— Обязательно.

Кирилл ел медленно-медленно, как бы в перерывах между мыслями. Он возвращался к вчерашнему разговору. Хотелось поговорить о многом другом и поспрашивать еще о Египте. В мыслях, как-то само собой, произносилось имя Наташа, а не Наталья Леонидовна. Сам того не замечая, он «про себя» советовался с ней, расспрашивал, спорил. Но главное, все мысли были о ней. Ему хотелось ее общества, он ждал еще одной встречи, искал повод.

Выйдя на улицу, направился в небольшой сквер. Внимание привлекла группа из 8-10 человек, которые очень мягко, почти ненавязчиво призывали задуматься над словом Божьим.

Он так и не понял: были ли это Свидетели Иеговы или представители других обществ, никак не поделивших Бога. По большому счету, вопрос веры и безверия не в сфере его интересов, бывало, иногда догоняли на улицах и очень настойчиво, без прелюдий, начинали рассказывать и доказывать чистоту и правоту своего учения. Иногда, когда усталость не давала возможности сопротивляться, он, молча долго-долго слушал, почти не вникая в смысл, но не желая обижать. В общем, под настроение. А иной раз, эта же навязчивость вызывала раздражение и озлобление. Но и в том, и в другом случае впечатление на него не производило. Одни говорили, что Сатана правит всем и мы, бедолаги, сопротивляемся во главе Христомкак можем. Другие — что Бог на небе, а Дьяволу, опять же, отдана Земля. Третьи о загробной жизни, четвертые — о том, что ее нет. А главное, все сыпали цитатами, перечисляя псалмы и откровения, произносились имена Матфея, Иоанна, Иова и Петра. Все это подтверждалось какими-то цифрами, видимо, номера глав и пунктов. Одни говорили, что надо бы бояться гнева Божьего. Другие, что ад — это место не Бога, а Сатаны. Одни говорили, что наступление смерти — это начало другой жизни, другие — возмездие за грех. Был, правда, маленький нюанс — умирают все: люди, животные, растения, птицы, планеты. Если перечень человеческих грехов был известен, то со всеми остальными — непонятно. А они-то за что? Может, это естественное движение вперед? Рождение, жизнь, смерть. Все просто и понятно.

Чего все они хотели Кирилл так и не понимал. Всеобщего страха? Равноправия мыслей и поступков? Отсутствие ошибок? Отсутствие отрицательных мыслей и дел? Все одинаково добрые, отзывчивые, ласковые, трудолюбивые, честные. От такого однообразия в душе становилось тоскливо. Ведь известно, любовь и добропорядочность редко идут обнявшись. Кстати, в списке положительных и, таким образом, обязательных качеств должна быть любовь к человеку, к Богу, к природе. А к себе? Интересно, тот, кто призывал любить всех и вся, любит себя?

Группа тех, кто любил и понимал учение Бога, вела себя так, как будто разыгрывался маленький спектакль, в котором выполнялись сразу две роли: актеров и зрителей.

Желающих слушать их было немало.

Кирилл постоял, послушал и присел на скамейку, явно получая удовольствие. Вопросы и ответы, с какой-то непонятной периодичностью, повторялись. Полное ощущение неплохо подготовленного спектакля без костюмов, без декораций, на свежем воздухе.

Он не заметил, что рядом присела пожилая женщина — лет 70. Очень ухоженная, аккуратная. В костюме, шляпке, в перчатках и с сумочкой. Было совершенно не понятно: ей это интересно или нет

— Вы верите всему этому? — обратилась она к Кириллу.

— Нет.

— Вы атеист?

— Нет. Меня, просто, не интересует этот вопрос. В жизни есть очень много других интересных вещей.

— Вы читали что-нибудь Николая Бердяева?

— Нет. Но о нем много слышал.

— От кого?

— От знакомых, по телевизору.

— Вам было это интересно?

— Да.

— Так вот: Николай Бердяев говорил, что атеизм это дорога к Богу с черного входа.

— Здорово.

С одной стороны, Кириллу интересно смотреть и слушать верующих ребят, с другой — разговор со старушкой вызвал тоже интерес. Быть к ней невнимательным не хотелось

— Обратите внимание: у них через слово — слово «любовь».

— Обратила. Это же естественно.

— Почему?

— Помните у Эммануила Канта?

— Что?

— Человека интересуют только две вещи: собственная души и звездное небо над головой.

— Ну, с небом понятно: там Бог. А в душе любовь?

— Конечно.

— В общем, и религия права, и великий Кант прав.

— Может, они, просто, говорят об одном и том же?

— Интересно, какая любовь больше всего интересовала Канта?

— Наверно, к науке, к философии?

— А к женщинам?

— Мне кажется, не очень. Он, ведь, ни разу в жизни не был женат.

— Вы считаете, что брак и любовь — это синонимы?

— Совсем нет. Просто, у многих любовь вызывает желание брака и продолжения рода.

Кирилл молчал. Разговор о любви с женщиной, которая годилась в бабушки, был для него странным. Но у женщины, явно, проглядывалось желание побеседовать на эту тему — тему любви. Тем более, что она уже почувствовала, совершенно необъяснимо, то ли женским чувством, то ли всепонимающей мудростью, что в этом молодом человеке просыпается любовь. Он еще не знает, а она уже чувствует. Чужой человек. Что же в женщине есть такое, что чувство любви в себе и в другом она улавливает почти на подсознании? Она, как всякая женщина, знала, что любовь возвращает мысли назад, желая повторить все еще раз: каждое слово, каждый жест, каждый взгляд.

— Мне кажется, вы влюблены.

Кириллу показалось, что его обожгло. Впервые в жизни обожгло слово. Он вздрогнул.

В выражении лица старушки читалось смущение и извинение.

— Извините.

— За что?

— За не деликатность.

— Простите, но я не понял вас.

— Понимаете в вашем взгляде, в повороте головы, в улыбке сквозит любовь. Вы меня не поняли?

— Нет, не понял.

— Как же объяснить? Я, видимо, дожила до того возраста, когда интуицией чувствую зарождение любви в другом человеке.

— Как это?

— Не знаю, не могу объяснить.

Лицо Кирилла выражало крайнее удивление. Женщина не могла объяснить ему простые вещи: продолжение любви — это воспоминания, это нестерпимое желание воспоминаний.

Может быть, у любви, пока человек жив, и нет конца? Она, просто, плавно переплывает из одного состояния в другое, изредка меняя предмет привязанности. Что же в любви есть такое? Где, в чем ее несгибаемая сила? Почему ни огорчения, ни расставания, ни разочарования не убивают ее окончательно? Она бывает счастливой и грустной, глубокой и не очень, страстной и сдержанной. Одна любовь полна планов, другая — воспоминаний, третья — надежд.

— Любовь в человеке видна, — подумала старушка, — выражением глаз, манерой говорить, а главное, направленностью мыслей.

Кирилл молчал. Уверенный в себе молодой мужчина оторопел. Не знал, что ответить, как реагировать.

И вдруг собеседница заговорила о другом. То есть, говорила она о любви, но как будто о другом.

— Вам не приходилось читать рассказ «Нежность»?

— Назовите автора.

— Не помню. Помню только, что западноевропейский писатель: то ли Анри Барбюс, то ли Анна Зегерс. Не помню.

— Чем же так примечателен этот рассказ?

— Четыре стадии любви.

У Кирилла опять появилась заинтересованность.

— В общем, в двух словах: рассказ состоит из четырех писем. Первое написано на следующий день после расставания навсегда.

— Кто кому пишет письма?

— Женщина мужчине. В первом письме она говорит о том, что не представляет жизни без него, что ничего не хочет знать, слышать, видеть. Что у жизни нет смысла. Что душа умирает.

— А когда написано второе письмо?

— Через год.

— Женщина опять описывает свои чувства?

— Да. Она пишет, что прошел год, а боль не утихает, что душа болит, что жизнь не радует. А главное, год не принес никакого облегчения.

— А третье?

— Третье написано через 10 лет.

— Ну, через 10 лет появились хотя бы первые признаки успокоенности?

— Конечно. Жизнь вошла в свое русло.

— Тогда, о чем четвертое?

— А в последнем письме, через 20 лет, она пишет, что в душе появилась нежность.

— Интересно. То есть, словом «нежность» заканчивается рассказ?

— Нет. Последняя фраза рассказа звучит так: а теперь я признаюсь в главном — на следующий день, после расставания, я покончила с собой, а эти письма присылала моя подруга.

Кирилл сидел потрясенный.

— Чего только не бывает, — сказал он.

— Знаете, когда мне было лет 15. у меня появился первый мальчик.

— Первая любовь?

— Да.

— В 15 лет — это естественно.

— Нет, я о другом. Мне 78 лет, но мне кажется, я никогда никого так не любила.

— Почему?

— Самое главное, любовь была платонической.

— Тогда?

— Всегда. У меня был ни один муж. Любили меня, любила я, но это все не то.

— Почему?

— Я, наверно, старомодна, но, по-моему, настоящая любовь предполагает чистоту, отсутствие прошлого опыта и сравнений.

— Но я слышал слово «платоническая»?

— Да, мы прошли по жизни, не покидая друг друга.

— Как?

— Как нежные друзья.

— Никогда обиды не омрачали ваши отношения?

— Омрачали. Но потом все становилось на свои места.

— В чем же это выражалось?

— Но хотя бы в том, что всю жизнь, каждый год мы поздравляем друг друга с днем рождения.

— Вы обращались за помощью?

— За помощью — нет, за советом — да.

— А почему в прошлом?

— Он улетел со своими близкими.

— Но ведь, связь поддерживать можно?

— Можно.

Старушка замолчала. Взгляд стал потухшим, почти отсутствующим. Видимо, откровения ее расстроили.

Она резко встала, очень холодно распрощалась и пошла довольно бодрой походкой.

Кирилл продолжал сидеть. Ребята все также говорили о любви к Богу, о вере в него и о чем-то еще.

Одна фраза как-то резко выделилась из контекста: Бог поцеловал Россию.

— Интересно, в какое место? — подумал Кирилл.

В восемь вечера, стоя у окна, Кирилл увидел подходящую к гостинице Наташу. Уставшую, с тяжелой походкой, которая стала еще тяжелее. Тем не менее, она шла ровно, прямо глядя перед собой. В ее осанке достоинство и что-то еще очень важное, необъяснимое.

— Почему бы ей ни взять палочку? Было бы легче. Наверно, стесняется? Но ведь, все равно видно, что ноги болят. А посоветовать?… — подумал Кирилл.

В девять он тихо-тихо постучал в дверь ее номера. Тишина.

— Второй раз неудобно: наверно устала и уснула.

За дверью послышался шорох и она открылась. Сложилось впечатление: Наташа знала, что это он.

— Добрый вечер.

— Добрый. Входи.

Она, видимо, за этот час приняла душ и полежала. Потому, что выглядела очень бодро.

— Можно?

— Конечно.

— Вы устали?

— Уже нет. Я в Судаке поужинала, в автобусе поспала. Так что, в полном порядке.

— Ужинать не будем?

— А ты хочешь есть?

— Да, в общем, нет.

— Тогда попьем чай с вкусным печеньем и сыром.

— Вы любите сыр?

— Очень. Любой. Без разбора.

— Совсем совсем без разбора?

— Нет, не совсем. Есть более вкусный, есть менее. Но все равно люблю. Иди в ванну, наливай в чашки воду, а я приготовлю кипятильник, чай и сахар.

В ванной было еще чуть-чуть парко. Висели мокрые полотенца. Шампунь, мыло, паста были разбросаны. Но главное, он почувствовал в этом маленьком, замкнутом помещении запах ее тела, ее запах. Его пригвоздило. Он стоял не в состоянии расстаться с ним.

Чай пили без остановки: одну чашку за другой. Правда, чашечки были уж очень маленькие. Скорее, большие кофейные.

Кирилл начал первым: рассказал о ребятах, носителях божьего слова, о старушке, о рассказе «Нежность», но ни слова о ее предположениях. Может, забыл, может, не принял всерьез. Ему хотелось сделать ей комплимент.

— У вас такой гордый вид, — и помолчав, добавил, — и недоступный.

Он не знал, что гордый и недоступный вид женщины совсем не говорит о том, что женщина горда и недоступна.

Наташа сидела, задумавшись над его рассказом. Как будто пропустила комплимент.

— Знаешь, я всегда не могла понять, чего хотят от человека: всеобъемлющей любви, все уничтожающей честности? Чего? Быть избранным Богом? Но ведь, быть избранным — очень трудное и опасное занятие. Можно быть повешенным или даже распятым. А главное, это сделает не Бог, а люди, которые не ведают, что творят.

Наташа замолчала, а потом продолжила, но совсем о другом.

— Со мной рядом в автобусе сидела молодая женщина, очень интересная. Нет, скорее, пикантная.

— Ну, и что?

— Она рассказала историю своей семьи. Не помню, почему и как начала этот разговор, но какая-то логика, видимо, была.

Наташа опять помолчала, вспоминая последовательность разговора.

— Ее взяли родители из детского дома в 5 или 6 лет. Так что, она все хорошо помнила. Помнила кашу, картошку, компоты и супы детского дома. Порванные игрушки. Спальню, столовую, комнату для игр и небольшой двор для гуляния. Замкнутый круг. Морально-нравственная детская тюрьма. Потом пришли красиво одетая женщина и мужчина, молча стояли и смотрели на всех подряд. Она сказала ужасную вещь: в пять лет ребенок понимал, что уже большая — такую не возьмут. Нужно, чтобы потом ничего не помнила. Но видимо, она оказалась единственной очень похожей на эту женщину и ее взяли. Она помнила тот день. Прошло несколько месяцев после их посещения. Они почему-то не приходили, а потом ее вызвали и сказали: Зиночка, давай договоримся: у тебя теперь будет красивое имя Инна, а это — твои мама и папа. Одели красивое платье, красивые ботиночки, теплую-теплую шубу и увезли.

— Так в чем история?

— А история такова, что у нее появилась еще и бабушка. Правда, дедушки уже не было. Так вот, дедушка ее был известным хозяином сахарного завода с фамилией Терещенко. Он быстро понял, что «против лома нет приема» и принял советскую власть с открытыми объятиями.

— Так что, другой дедушка, по имени Сталин, не тронул его?

— Видимо, нет. Он умер своей смертью, оставив жену и дочь. Оказывается, до революции, я этого не знала, была такая процедура: люди перекрещивались из одной веры в другую.

— По-моему, она и сейчас есть.

— Наверно, я этого не знаю. Так вот, Инночкина бабушка была стопроцентная еврейка. Выйдя замуж за Терещенко, стала христианкой и поменяла не только фамилию, но имя и отчество.

— Ей это в жизни пригодилось?

— Очень. Началась война. Ты же понимаешь, что человек, у которого отобрали завод, может открыть объятия новой власти, но открыть душу… Поэтому они приход немцев приняли с восторгом. Дочь завела роман с офицером. Так что, в оккупации — не голодали. Кстати, они тоже из Харькова. В 43 году и мама, и дочка с офицером двинулись на запад. Но в Германии возлюбленного ждала официальная семья.

— Что же они делали?

— Не они, а он. Он сдал любимую в публичный дом.

— Ни черта себе!

— Женщины бежали из Германии в Италию.

— А чем в Италии было лучше?

— Не говорила. Только бабушка, рассказывая ей о Венеции, сказала, что ужасней города она в жизни не видела.

— Представляешь. А если почитать, то красота несусветная.

Кирилл заметил, что случайно перешел на «ты» и смутился, но промолчал.

— Город, в котором все гниет: продукты, отбросы, люди. Мама рассказывала ей, что несколько месяцев ночевали под мостом, практически в воде. Было лето 45 года.

— Но я понимаю, что все-таки вернулись.

— Да. Жизнь потихоньку налаживалась. Им дали комнату в огромной коммунальной квартире. В доме «Саламандра». Ты знаешь, где это?

— Да, на Сумской.

— Он такой большой, что двумя подъездами выходит на Рымарскую. Потом ее мама вышла замуж за инженера. Но после такой жизни, видимо, родить уже не могла.

— Мне кажется, в Советское время взять ребенка из детского дома было невероятно сложно.

— Откуда ты знаешь?

— Мама говорила. Какая-то ее сослуживица попыталась, но ничего не получилось.

— Наверно, были какие-то очень серьезные причины.

— По-моему, она была одинока.

— Тогда и квартирные условия имели значение. А тут было другое: биография мамы, ее моральный облик оставлял желать лучшего.

— Интересно, как же им удалось?

— Она сказала, что папа работал на военном заводе, и оттуда было ходатайство.

— В общем, девочке повезло?

— Я поняла, что очень.

— Она не говорила, как сложились отношения?

— Не говорила, но все, о чем шла речь, — все с большим теплом.

Кирилл опять, не обращаясь, случайно перешел на «ты».

— Ну вот скажи, что это за страна, где все тяжело, все, что ни делаешь, где-то в чем-то нужно ломать через колено, идти изнурительными путями?

— Ты, наверно, еще не понял главное в нашей стране.

— Чего?

— Чтобы чего-нибудь достичь, нужно в начале кого-нибудь предать.

— А в других странах?

— Не знаю.

— Зато, мы всегда считались страной равных возможностей.

— От слова «возможно». Возможно — да, возможно — нет.

— Как ты думаешь, Ленин верил, в построение равноправного общества в стране недавних рабов? Неужели, сто лет назад было не понятно, что равноправия не бывает: ни умственного, ни физического, ни психического, ни интеллектуального. Нет одинакового воспитания, нет одинакового мировоззрения. Что делать: добрым и злым, завистливым, неумехам, лентяям, пьяницам, калекам? О равноправии «чего» была мечта? О материальных благах, о возможностях? Ведь, все разные? Что такое «равенство»? Равенство тюрьмы, армии, или сумасшедшего дома?

— Да, Кирилл, ты прав. Предложенные возможности выдвигают вперед совсем не самых талантливых. Они выдвигают самых настойчивых, самых наглых, самых беспардонных.

Добавить было нечего. Оба молчали.

Кирилл посмотрел на часы — половина первого ночи.

— Мне так хотелось поспрашивать о Египте, но это уже в другой раз. Поздно.

— Да, поздно.

— Куда вы завтра?

— Не поеду, буду здесь. Сегодня много сделала. Завтра в турфирме поработаю на компьютере и телефоне.

— Ваша командировка ограничена днями?

— Нет. У меня же нет командировочных. Фирма оплачивает проезд и гостиницу. Остальное — за свой счет.

— Почему?

— Не хотим увеличивать накладные расходы.

— Чтоб не увеличивать стоимость путевок?

— Конечно.

— А налоги на зарплату?

— Ты же знаешь, сейчас зарплата разная. Большая часть — без налогов.

— У вас нет желания поехать со мной на слет?

— А что там делать?

— Слушать песни, стихи, общаться.

— На один день?

— Можно на два.

— Я подумаю.

— Вообще-то, я хотел уехать автобусом на шесть пятьдесят утра.

— Давай договоримся: если надумаю, в шесть буду ждать тебя в холле.

— Не проспите?

— Нет. Поставлю будильник на мобильном.

— Спокойной ночи.

— Спокойной.

У Кирилла в голове с непонятным постоянством звучало четверостишье:

Не зная, что говорить и как себя вести, она сказала: «Давай, я расскажу тебе еще о Египте?»

— Давай.

— Нельзя говорить мужчине, не бросай меня, — подумала Наташа в тот момент, когда сердца бились во взаимной нежности.

Но почему сейчас, в такое утро, эта грустная мысль посетила ее? Потому, что она знала: расставание — это обязательный атрибут очень ярко вспыхнувших чувств. Быстро отогнав ненужную сегодня мысль, сказала: «Знаешь, когда самолет перелетел Средиземное море и повис над Египтом, в салоне, в совершенной тишине, вдруг крик: пирамиды! В иллюминаторе далеко-далеко стояли пирамиды».

— Хорошо было видно?

— Очень. Яркое солнце освещало город внизу и пирамиды.

— Это был Каир?

— Да. Понимаешь, осуществленная мечта — вид сверху.

— Все прильнули к иллюминаторам?

— Все. Ты не представляешь, как это здорово!

— Я уже хочу туда.

— Прошло совсем немного времени, и выпущенные шасси застучали по бетону. Знаешь, в этот момент все захлопали.

— Чего?

— Видимо, в знак благодарности. Понимаешь, устремляя взгляд и душу в небо, мы полны романтизма, но только стоя на земле.

— Ты хочешь сказать, что Земля нам всем опора?

— А другой нет.

Немного помолчала.

— Я вспомнила, в городе Мертвых мне пришла такая мысль: почему он не ассоциируется у современного человека с кладбищем? Видимо, многовековая боль не болит, а вызывает любопытство.

— Сколько вы ехали в Каир?

— Очень долго. Помню, с двух ночи до восьми утра спали, а потом еще пару часов.

— Так что, дорогу толком не видели?

— Но ведь, вокруг пустыня.

— Совсем, совсем ничего?

— Нет, есть конечно. Во-первых, строится много гостиниц. Вообще, такое чувство, что все побережье Красного моря застраивается.

— Что такое «много»?

— Много — это больше, чем готовых, построенных.

— А как можно увидеть?

— Визуально. А еще меня удивило огромное поле, наверно несколько гектаров, ветряных мельниц.

— Среди пустыни?

— Да.

— Современные?

— Да. Очень много, за горизонтом не видно.

— По дороге на Каир?

— Да.

— Каир большой город?

— 18 миллионов.

— Понравился?

— Нет.

— Почему?

— Ты не представляешь — дома, ну, просто, совсем рядом друг с другом.

— Это, наверно, в бедных районах?

— Ой, там совсем ужасно. 2-3-4 этажные серо-коричневые дома без крыш. Внизу рядом грязь жуткая. Не представляю, что там летом в 60 градусную жару.

— А почему без крыш?

— Понимаешь, они начинают платить за квартиру, когда дом закончен. А пока нет крыши, значит, не закончен и еще не наступил срок оплаты. И так много, много лет.

— Везде хитрят?

— Везде.

— Много узких восточных улочек?

— Много. Но в центре широкие проспекты. Я не знаю, что внутри богатых домов, но внешне не ослепляют роскошью.

— Плато Гиза близко от Каира?

— Рядом. Заканчивается город и, буквально, через несколько сот метров автобусы останавливаются.

— Зачем?

— Идем к пирамидам.

— Впечатляет?

— Не то слово. Что-то огромное, непонятное. Такое чувство, что взгляд, поднимаясь к вершине, устремляется в Вечность. Не покидает чувство, что ты — маленькая песчинка в этой Вечности, между прошлым и будущим. Появляется ощущение какой-то изолированности.

— Не понял.

— Ну, как тебе объяснить? Начинаешь не только понимать, а как-то ощущать, что не только будущее нам неведомо, но и прошлое.

— Что еще там понимаешь?

— Ничего.

— Как это?

— Для чего построены эти горы? Кем? Когда?

— Объяснения звучат не убедительно?

— Абсолютно.

— Хочется притронуться рукой?

— Конечно. У меня было чувство, что я соприкасаюсь с великой мировой тайной, ни кем не объяснимой.

— Ты хотела бы туда вернуться?

— Да. Но не поеду.

— Почему?

— Если будут деньги, поеду куда-нибудь еще. На земле столько интересного.

— А Сфинкс?

— Вот вопрос: куда он смотрит?

— Куда?

— Я читала, что на Кайлас.

— Но ведь, он далеко?

— Тем не менее, пишут, что взгляд его устремлен на «вечный материк».

— Это Тибет и Гималаи?

— Так пишут.

— Но правды никто не знает?

— Никто.

— У Сфинкса человеческая голова?

— Нет. У него лицо похоже на лицо первобытного человека. А голова — высеченный камень, несколько напоминающий голову.

— А тело, лапы?

— То же самое. Отдаленно напоминает. Там есть и не высокие пирамиды. Они, по моему разумению, рукотворны, но пирамиды… Все-таки не дает покоя мысль о том, что жили до нас, арийцев, «большие люди».

— Атланты?

— Наверно. Если пирамиды строили такие люди как мы, то возникает вопрос: насколько больше нас они знали? А может, были умны не- понятным для нас умом?

— Умеют древние держать тайну?

— То ли они умеют держать, то ли мы не умеем открыть.

— А может, не хотим?

— Может, и не хотим.

— Почему?

— Во-первых, тайна привлекает любознательных и, таким образом, деньги.

— А во-вторых?

— Что мы хотим узнать о древних? На что рассчитываем? На какие вопросы надеемся найти ответы?

— Интересно, открывшиеся тайны, не принесут ли разочарования?

— И вообще, сможем ли воспользоваться разумно старыми, обновленными знаниями.

— Мне всегда казалось, что у людей, стоящих перед алтарем, возникает чувство сопричастности с Вселенной.

— Не знаю. Но думаю, что чувство тайны должно присутствовать.

Опять молчание. То ли тема исчерпана, то ли, не зная, как себя вести, смущение.

Кирилл ухмыльнулся и сказал: «Можно грубоватый анекдот?»

— Можно.

— Это даже не анекдот — это вопрос.

— О чем спрашиваем?

— Что лучше: заниматься трудом с любовью или любовью с трудом?

— Первое.

Опять молчание.

Ему показалось, что анекдот был не кстати. Задумавшись, не заметил, как Наташа выскользнула из-под спальника, выполняющего роль одеяла.

Все в ней было хорошо: лицо, волосы, фигура, рост. А вот нога была перебита в двух местах. Перебита она давно, уже все давным-давно зажило, но шрамы остались. И самое главное: осталась боль в поврежденных суставах. Поэтому и хромала. Хромала, интуитивно уменьшая боль. Она никому не объясняла подробности — почему так, а не иначе. Потому, что понимала — это никому не интересно. В лучшем случае — сочувствие. Но далекая польская кровь (от бабушки) не давала ей права на то, чтобы вызвать жалость. Ни сочувствия, ни жалости. Всей своей манерой поведения она говорила: у меня все хорошо.

Хорошо было всегда. Тогда, когда после развода с первым мужем многие годы ютилась в однокомнатной квартирке с подрастающим Витей. Всегда, когда годами не было возможности иметь рядом с собой мужское плечо. Всегда, когда по субботам и воскресеньям проводила экскурсии. И так — годы без выходных.

Она, конечно, была хороша собой, но… И вот это «но» она прятала далеко-далеко, на дно души. Не позволяя никому и самой себе жалеть себя.

Наташа еще в те далекие годы поняла, все правильно поняла: рассчитывать нужно только на себя. Физические, моральные и материальные возможности рассчитывать так, чтобы хватило на жизнь. На нормальную жизнь с ребенком. И по тем временам у нее все было не хуже, чем у других. Во всяком случае, материально.

Ее хромота не мешала нравиться мужчинам. Обаяние играло свою вдохновляющую роль. Она не хотела, чтобы ее видели такой, как она есть. Ее всегда будут видеть такой, какой она должна быть. Конечно, были и такие, которых смущала идущая рядом хромающая женщина. Они были даже среди тех, кто говорил, что любит.

— Интересно, насколько Кирилла это трогает? — подумала она, — молчит и слава Богу.

— Я вчера обратила внимание на то, что мужчины интересные собеседники, а женщины как-то не выделялись.

— Кроме тебя.

— Меня?

— Конечно. Ты «травила» анекдоты на перегонки с мужчинами.

— А-а, этим.

— Другие вообще ничем.

— Мужчины не любят женщин — ярких личностей.

— Почему?

— Не хороший фон.

— Для кого?

— Для мужчины.

— Значит нужно соответствовать фону.

— Не все это понимают, многие не могут, а большинство не хотят.

— Умные женщины хорошие учителя в жизни, — задумчиво сказал Кирилл.

— Начиная с мам.

— Только до определенного возраста.

— Почему?

— Нет пророков в своем отечестве.

— К матерям это тоже относится?

— Да

Лагерь уже бушевал: разговоры, гитары.

— Давай чай будем пить вдвоем? — сказал Кирилл.

— Давай.

В палатке оказались только кружки. Рукам было горячо.

— Я вчера слышал, много раз слышал, слово «гармония». Гармония души, тела и окружения.

— Не знаю.

— Почему?

— По-моему, гармония — это что-то другое.

— А, по-моему, ее вообще нет.

— Почему?

— Ты считаешь, что есть гармоничные люди?

— Не задумывалась.

— В представлении общества есть формулировочка: в человеке все должно быть прекрасно. Особенно мне нравится про мысли. Что такое прекрасные мысли? Чистые, глупые, честные, принципиальные?

— А как насчет души?

— Разве душа всегда права?

— Есть, правда, загвоздочка: тело — вот оно, а душа? Чувствуем мы ее и не понимаем.

— Все-таки интересно: душа и жизнь — это идентичные понятия?

— У-у, ты куда.

— Да, и ты туда же. Так вот, я считаю, что нет гармонии и быть не может. Само понятие слов «живое» и «гармония» не совместимы.

— Это как же?

— А потому, что жизнь идет вперед, только преодолевая противоречия. Опять же, разве гармония предполагает противоречия?

— Противоречия предполагают прогресс.

— К которому все стремятся.

— Не понимая, что прогресс совсем не обещает хорошую жизнь.

— Наташ, как здорово!

— Что?

— Что, что? Общаться. Знаешь, мне кажется, что гармоничное общество придумано давным-давно, эдак лет 100, для обмана.

— Конечно. Детей с пионерского возраста воспитывали: идеальный человек в идеальном обществе.

— То есть, в нашем?

— Конечно. Где каждый, без исключения, должен быть честным, порядочным, совестливым, добрым, не завистливым.

— Но вообще-то, о таких говорят: ни от мира сего.

— Правильно говорят. Потому что «сей» мир: нечестен, непорядочен, жаден и завистлив.

— И из этого материала сооружали идеальное общество?

— А другого не бывает. Обрати внимание: идеи свободы, равенства права, гуманности сами по себе, а жизнь, со всей пошлостью, жестокостью, угодничеством, бесправием сама по себе.

Кирилл смотрел на нее с восторгом. А потом очень тихо сказал: «Можно я тебя поцелую?»

— Можно.

Он был полон желания, продолжать разговор.

— Что ты хочешь, у нас генетическое холуйство. Даже детская книжечка под названием «Муму» почему-то жалеет бедного Герасима. Почему жалеет? Он не понимает, что раб, выполняя не только любой приказ, но и любой каприз, утопив самое любимое, единственное, самое нужное существо на свете. И с этим человеческим материалом страна выходила из крепостного права, строила капитализм и делала революцию.

Наташа «десятым» чувством поняла, что выпустила «джина из бутылки». Он молод, резок. У него еще нет горького опыта и угрызений совести, которые приводят к мудрости. Он готов все разложить по полочкам с самым критическим подходом, не понимая, что слово «жизнь» давно знает, простую истину: добро застряло на небесах, а зло хорошо устроилось на Земле.

Автобус увозил ее обратно в Симферополь. Дорога огибала горы, зависала над морем и шла дальше. Местные водители, все без исключения, были «асы». Мягко и плавно двигались по бесконечным поворотам. Клонило в сон. Последние полтора дня оказались сказкой. Забытой сказкой, которую напомнили Наташе. Но у всего волшебного очень быстрый конец.

— Неужели, это все? Прощальный поцелуй последний? — подумала она, — ни слова о встрече, о телефоне, вообще, о продолжении.

Женщинам, ведь, так нужна иллюзия продолжения. Прощание полное нежности и молчания.

Нужно было вернуться к вопросам работы. Завтра — в Ялту и Ливадию, послезавтра — в Феодосию. Наташа в этой командировке хотела решить максимальное количество вопросов.

Ничего не лезло в голову. Память о вчерашнем дне заполонила все. Светлые, теплые, хорошие воспоминания по-немногу щипали сердце. Только один вопрос не давал покоя: зачем ему это? Понятно, среди ровесниц не найдешь такую интересную собеседницу. А все остальное? Она, как всякая женщина, пыталась все объяснить. Ну хотя бы, с высоты прожитых лет. Но, увы… Единственное слово, как объяснение, она не брала в расчет — это любовь.

У каждого свои представления о настоящей любви. Но скорее всего, их два. Первое — невозможная страсть, второе — это детская, чистая, платоническая, ничем не запятнанная. У нее были свои представления. Во-первых, любовь бывает только первой. То есть, присутствие «чистого листа» обязательно. Все остальное: физиологическая притягательность, общность интересов и взглядов, — можно называть как угодно, только не любовью. Она считала, что любовь не предполагает сравнений. Поэтому, только первая. Может быть то, что считала любовью, было, просто, первым пробуждением взрослеющего тела и романтической души? Возможно. Но видимо, у каждого человека свое представление о первом и чистом чувстве. Во-вторых, Наташино представление о любви не предполагало не только взгляда назад, но и в сторону, и вперед. В общем, было очень категорично.

Категоричность, нужно сказать, одна из основных черт ее характера. Будучи обязательной — ей тяжелы необязательные. Широкая натура не терпела скупых. Мелкая сиюминутная ложь «во спасение» вызывала гнев. С такими женщинами как она не легко. Но параллельно с требовательностью шла мудрость во взаимоотношениях, желание понять, не осуждать. А коммуникабельность и обаяние, скрывали внутреннюю требовательность.

Ведь мудрый Шопенгауэр все четко сказал: есть единственная точка отсчета для оценки того, кто рядом, — это наш собственный внутренний мир. Он-то как раз и судит, и не терпит, и понимает, и осуждает, и прощает.

Память о своей первой любви, своей школьной любви, Наташа несла через всю жизнь как что-то такое, к чему не нужно прикасаться. Она не идеализировала ни саму любовь, ни предмет любви. Мальчик, с которым училась в одном классе. Они жили недалеко друг от друга и далековато от школы. Поэтому почти с начальных классов шли вместе домой. Они подрастали вместе, читали одни и те же книжки, и, конечно же, появлялись первые общие интересы. В это время было столько тоски по любому поводу.

В годы ее детства телевизионные программы не были так раскованы, государственная газетная продукция выпускалась под неусыпным оком цензуры. Так что, информация для преждевременного взросления не представлялась. Конечно, и тогда были разные мальчики и девочки, но это, скорее, исключения. Наташа росла как все. Первая любовь — первый поцелуй. Первый муж — первый мужчина. Во всяком случае, она так считала. В первой любви, чаще всего, заложена несуразица, которая выражается в том, что это самое сильное чувство крайне редко приводит к супружеству.

Наташа подошла к тому возрасту, когда, не смотря на обстоятельства, взгляды меняются очень долго или не меняются вообще. Она уже давно знала простые истины, что желания побеждают верность, что в жизни все проходит, что общения в любви и сексе разные.

Вообще, слово «секс» очень гармонировало со словом «сикс» (по-английски — шесть). А в шестерках, еще древние знали, заложены дьявольские помыслы. Что же заложено в человеческую основу? Грех, сегодня называемый сексом? А позвоночник, как остов тела? То есть, скелет. Но ведь, старая, опять же, английская поговорка, скрывая тайну, говорит: в каждой семье свой скелет. Скелет, как то, чего не нужно знать другим. Что-то с сексом и позвоночником не то. Может, мы, сегодняшние, не так переводим или не так понимаем мысли предшественников?

Мысли ее перегоняли друг друга, не успевала заканчиваться одна, как вторая была, вроде на другую тему, все равно о любви. Она понимала, что яркие чувства бывают только тогда, когда виден предел. К сожалению, само существо долгого времени предполагает угасание чувств. Одни говорят, что любви нужны не только чувства, но и общность интересов. Другие — приятность кожи и дыхания, поведения и манеры говорить, гордость за любимого. Сколько женщин гордятся мужским умом и красотой, «золотыми» руками и работоспособностью, умением быть первым. И счастье, когда мужчина это понимает. Но к сожалению, есть масса вещей, которые разрушают сильное и в тоже время очень хрупкое чувство: это разобщенность взглядов на быт, это невозможность общей жизни аккуратного и неряхи, разумного в трате денег и транжиры, коммуникабельного и угрюмого. В общем, рядом с ваятельницей обязательно идет разрушительница.

Наташа думала целый день, вечером, сидя у зеркала, глядя в него и не видя себя. А потом посмотрела внимательно, внимательно: морщинки у глаз не вдохновляли.

— Интересно, что видит любящий мужчина? Какие недостатки? Тела, лица, рук, ног, характера? А может, вообще ничего не видит? Один восторг? Или сплошное снисхождение? — подумала она. — Нужно пойти к косметологу. А зачем? Ведь изменив кожу, не изменишь внешность. Что делать с выражением глаз и губ? Оно меняется только с изменением самого существа.

Так и не решив идти к косметологу или нет, легла спать.

Наташа была из тех людей, которые в любой проблеме ищут повод для оптимизма, а не лазейку для пессимизма.

Она знала, что в каждом десятилетии свое представление о любви. До двадцати одно, до тридцати другое, до сорока третье и т. д. Поэтому в их взаимности заложено не непонимание, а разный возрастной взгляд на одно и тоже.

Утром опять автобус, опять дорога, опять работа.

В Феодосии все складывалось, как нельзя неудачно. Руководитель турфирмы уехал в Киев, а остальные, естественно, не спешили работать. К 11 часам, наконец, собрались. Договорившись, что через два часа вернется за оформленными, напечатанными и подписанными договорами, Наташа пошла по городу. Хорошо, что у наших людей есть необъяснимое чувство юмора, которое частенько украшает жизнь. Завернув за угол, она увидела «хибару», которую еще лет десять назад не мешало бы снести. Единственно, что ее украшало — это дверь, рядом с которой по вертикали было написано «нотариус», а по горизонтали «гинеколог». При том, абсолютно одинаковым шрифтом. Больше никаких опознавательных знаков. Ну, как тут не улыбнуться. А в пицерии, куда зашла позавтракать, висел то ли призыв, то ли предупреждение, то ли угроза — «за столы без нужды не садиться». Этого было достаточно, чтобы дважды с удовольствием улыбнуться. Последняя капля в удовольствии — название частной клиники: «Небосвод».

Но мысли, все равно, возвращались к Кириллу. От нее не ускользнули заинтересованные и удивленные взгляды девушек, обращенные к нему. Наташа, в общем-то, и поспешила пригласить на танец, увидев очень решительную девушку по имени Яна, направляющуюся к ним. Но не к ней же. И конечно же, обычное женское чувство частной собственности, пусть на один вечер, взыграло. Почему она опять об этом вспомнила? Ведь по большому счету, вспоминать-то нечего.

У каждого человека в жизни, конечно же, бывают моменты, может не самые важные, которые врезаются в память намертво.

Она помнила, как двенадцатилетней девочкой поехала с отцом и друзьями на охоту. В общем-то, это была даже не охота, а однодневный отдых на берегу реки, в лесу, с удочками и одним охотничьим ружьем на всех. В тот момент, когда уже варилась уха из сома и все в ожидании обеда, кто-то увидел диких уток. Но ружье в не очень трезвых руках ранило не утку, а маленькую красавицу-горлицу. Наташа всю жизнь помнила, как папа расстроился, побежал в траву, взял ее в ладонь, а потом отдал ей. Впервые за двенадцатилетнюю жизнь она увидела смерть. Птица открывала глаза и закрывала, тяжело дышала, а потом закрыла их совсем. То ли маленький ветерок смерти, то ли первое очень сильное чувство жалости, то ли одно и другое. Но память запечатлела намертво.

Зимний вечер, дома никого, а на улице ветер несет поземку, темно. Видимо, у нее уже тогда наступил возраст, когда находится любой повод для тоски. Вот эта поземка по дороге, освещенной луной, и чувство необъяснимой тоски врезалось в память навсегда.

Но один случай запомнился чувством ужаса, которое сопровождало ее при воспоминании о нем.

На небольшой железнодорожной станции она не смогла купить билет на проходящий поезд, который стоял пару минут. Остановившись у открытого вагона, попросила проводницу взять без билета, та согласилась, но не открыла крышку, закрывавшую ступени. Наташа бросила сумку, ухватилась за поручни, и в этот момент почувствовала, что они покрыты льдом, они скользят. А поезд начал очень медленно двигаться. Она и потом, через многие годы, так и не поняла, откуда взялась ловкость с больной-то ногой, как не помешала шуба. Но влезла. Проводница стояла, смотрела, но даже не шелохнулась, чтобы помочь. Один раз она разжала руку — тогда, держась за поручни троллейбуса. Здесь была та же ситуация, только хуже. Здесь было не одно колесо, а много. И уж точно никакой помощи.

Опять в неподходящем месте, в тихой, теплой Феодосии ее настигала память.

Наверно у всех так.

Еще не было и 6, как Наташа переступила порог гостиничного номера. Уставшая от поездки, от воспоминаний и мыслей. Включив свет только в коридоре, повесила пиджак, сняла ботиночки, и пошла в ванную. Видимо, горничная убирала тщательно. Даже маленький букетик фиалок в стаканчике. Приятно. Включила горячую воду. Все в порядке. Зашла в комнату переодеться — и под душ. Бра никак не хотели работать. Наконец, осветили мягким светом комнату: на столе — букет нежно-розовых роз. Всего несколько красивых цветков — и мир вокруг становиться другим.

— Вот так горничная, — подумала Наташа.

Как мало нужно, чтобы счастье всколыхнуло душу.

Сквозь шум льющейся воды услышала настойчивый стук в дверь.

— Кто там?

— Я

Это был голос Кирилла.

— Господи, как хорошо! — подумала Наташа и сказала, — входи, дверь открыта.

Войдя в номер, он увидел разбросанные вещи, среди которых — и белье. Деликатно накрыл лежащей на кровати кофточкой.

Стол накрывал с любовью, умением и уважением. Это означало, что на красивой одноразовой скатерти стоял дорогой «Мускат», лежали красивые пирожные и яблоки, горячие бутерброды не успели остыть. Наташа даже представить не могла, что одноразовой посудой можно так украсить стол.

Раскрасневшаяся, без макияжа, с мокрыми волосами она предстала перед Кириллом. Под огромным полотенцем, окутавшем ее, ничего не было. Кирилл замер. Наступил тот момент, когда не нужно вдохновляющее вино, не нужны обязательные разговоры. В этот момент не нужна даже прелюдия. Одна волна ласк сменялась другой. Устоять перед напором молодой чувственности — невозможно. Ей нужно только отдаваться. С удовольствием.

Уставшие они сидели близко-близко и пили «Мускат». Он уговаривал ее съесть хотя бы один бутерброд (пока теплый) и не беспокоиться о фигуре. Чистил апельсины, разрезал яблоки.

— Давай, каждое пирожное разрежем пополам и попробуем, — сказала Наташа.

— Зачем?

— Но ведь, они разные. Вот мы каждое и оценим.

— Давай.

Теперь вино закусывали пирожными.

— Кирилл, я сейчас накипячу воды. Хочу чаю.

Выйдя из ванной, и установив кипятильник в пол-литровую банку, она обернулась. Опять объятия и поцелуи захлестнули ее.

Среди этой любовной бури возглас: Кирилл, вода выкипает.

Он одной рукой дернул шнур. Банка с кипятком упала на пол, залила ковер. Но они этого не видели.

Наташа стала босыми ногами на ковер, когда он уже остыл. Пришлось опять кипятить чай. Вина не хотелось. Кушать тоже. Они уселись на кровати рядом друг с другом, подложив под спины подушки, и начались опять разговоры обо всем. Но главное о том, что было интересно обоим.

Счастье переполняло каждого.

Наташа давно уже знала, что оно не бывает долгим.

— Интересно, какой характер у Бога?

— Тебя интересует религия?

— Нет. Мне, просто, кажется, что он очень завистливый старикашка: не любит счастливых.

— Знаешь, — сказал Кирилл, — я где-то читал, что и Бог, и Сатана не любят две вещи: первое, чтобы им советовали, а второе — счастливых

— Тем не менее, люди не устают просить счастье, глядя на небеса.

— Я не могу ответить на простой вопрос: почему религия побеждает? Время, души, идеологии, несовершенство науки? Почему заполняет все, что только можно заполнить?

— Не знаю. Ведь, чем заканчиваются призывы быть честными и справедливыми? Именно этим людям достается больше всех испытаний. Многие ломаются. А те, кто стоит на своем, часто унижены, оболганы и одиноки. Может, Бог их направляет не на те пути?

Наступило молчание. Вдруг Кирилл улыбнулся и сказал: «Мне кажется, что Бог самый большой атеист».

— Почему?

— Ему не в кого верить.

— И некого бояться.

— Вот и творит по своему разумению, без ограничений.

— Хочешь, я расскажу тебе о том, как Христос стал Мессией, сыном Божьим?

— Хочу. Ты где-то определенно это читала или выводы из прочитанного?

— Выводы из прочитанного.

— Давай.

— Мать Иисуса, Мария, была из знатного галилеанского рода, входившего в секту ессеев.

— Это ее настоящее имя?

— Нет. Ее имя — Мириам.

— Я никогда не слышал об этой секте.

— Дело в том, что ни Иисус, ни его апостолы никогда не говорили о своей связи с ессеями.

— Так что, он с детства посещал эту секту?

— Да. А когда умер Иосиф, вообще ушел к ним.

— Иосиф — это отец Христа?

— Никто не знает, кто его отец.

— Ты — о безгрешном зачатии?

— И об этом тоже. В общем, Иосиф растил его, как сына. Слушай дальше. По их учению: наивысшее проявление Бога — человек. Бог, как бы, рассеян в людях. Он страдает, борется, ищет себя в человеке. Иисус прожил в секте несколько лет и стал посвященным.

— Одним из тех, кто знает больше других?

— Думаю, да. Во многих книгах говорится о том, что Христос еще несколько лет учился у жрецов в Египте, и тоже стал посвященным.

— А в Египте об этом знают?

— Не слышала такого. Вообще-то, говорят, что в Библии пропущены несколько лет из жизни Иисуса.

— Ты читала Библию?

— Нет.

— Почему?

— Мне не комфортен ее язык.

— Чем?

— Он очень примитивныный.

— Но говорят, что это кладезь мудрых мыслей?

— Наверно, но только мне невозможно тяжело читать.

— Не одолела?

— Даже не смогла начать одолевать. Хотя, мне очень интересна эта тема.

— Чем?

— Я долго искала в книгах ответ на вопрос: кто, когда и как оповестил миру, что Иисус есть Мессия?

— Нашла?

— Мне кажется, что нашла.

— Интересно.

— Тогда слушай. Моисей, живший за много, много веков до рождения Христа, настаивал на идее единобожия.

— Это тот, который вывел евреев из египетского рабства?

— Он самый.

— Который водил бедолаг сорок лет по пустыне?

— Да. А ты по карте видел, вообще, эти расстояния?

— Нет.

— По-моему, они ходили кругами. Кстати, в Египте я задавала вопрос о Моисее?

— Ну, и что?

— Ничего. Экскурсоводы ничего не слышали. Я же тебе говорила об их интеллекте. Ни о том, что сестра фараона Рамзеса нашла его грудного, плывущего в лодке по Нилу, ни о том, что все детство и юность еврейский Моисей носил египетское имя Хозарсифь.

— Так что, он рос в царской семье?

— Да.

— Чего же ему не хватало?

— Родины. Слушай дальше. Мы отвлеклись. Ты слышал об Иоанне Крестителе?

— Просто, слышал это имя.

— Именно к нему, как глашатаю идеи о скором приходе Мессии, пришел Иисус с собратьями ессеями. Именно они подсказали Иоанну мысль о том, что Мессия — вот он. Именно от Иоанна по всем городам и весям пошел слух об этом.

— И кому Христос мешал в качестве Мессии?

— Думаю, многим.

— Например.

— Например: фарисеям, саддукеям, книжникам и еще многим другим. Мне кажется, что, если перевести на язык современных человеческих отношений, весь Израиль и Иерусалим были невидимо поделены между ними на сферы влияния. Поэтому места еще одному пророку не было.

— Интересно, их идеи очень отличались друг от друга?

— Очень. Одни верили в одного Бога, другие — во множество богов. Одни утверждали, что есть загробная жизнь, другие — отрицали ее полностью.

— Так где же любили Иисуса?

— В Галилее.

— Тогда зачем нужен был Иерусалим?

— Нужен был весь Израиль. Мне кажется, Иисус сам поверил в то, что он Мессия.

— Наташка, что мы все о Боге, но ведь, есть еще и Сатана. Если бы его не было, то и значимость Бога для людей была бы не велика.

— Думаю, да.

— Интересно, а Сатана тоже сын человеческий? У него, наверно, тоже есть биография, пусть выдуманная, но есть. У его матери и отца, конечно же, есть имена. И еще мы знаем, что Дьявол — это злость, это не любовь. Но ведь Бог, любя всех, не любит никого. У него нет дома, нет друзей и, похоже, нет и врагов. Он так одинок в своем бессмертии.

— Кирилл, тихо, тихо. Бог поругаем не бывает.

— Боишься гнева Господнего?

— Боюсь.

— Не веришь, а боишься?

— Не верю и боюсь. Давай, дорасскажу свою версию истории Христа.

— Давай.

— Помнишь у Булгакова, Понтий Пилат долго не соглашался на смерть Иисуса. Но я что-то не помню там главного.

— А что главное?

— А главное то, что настояли на распятии все те же ессеи.

— Братья по вере?

— Да. Именно братья по вере.

— Но почему?

— Потому, что для подтверждения пророчеств, Христос врачевал и очень удачно. Кстати, ессеи в переводе означает врачеватели.

— Что тут плохого?

— Плохо то, что нельзя раскрывать чужие тайны.

— Уметь лечить было тайной?

— По-моему, это и сейчас тайна. Вот этого ему и не простили. Так что, решающее слово было собратьев-ессеев.

— А потом?

— Что потом?

— Воскрешение.

— Кирилл, я выскажу только предположение. Дело в том, что в некоторых книгах проскальзывает информация: Иисус был в Индии, где ознакомился и овладел знаниями иогов.

— То есть, умел надолго останавливать всю жизнедеятельность?

— По-моему, они умеют до трех суток. А у Христа — распятие, снятие с креста и исчезновение — по времени заняло меньше суток.

— Куда же он делся потом?

— Не знаю.

— Ну, вот. Самое главное и не знаешь, — улыбнулся Кирилл.

— Да, самого главного я, наверно в самом деле, не знаю.

Через темные тяжелые шторы все-таки пробивался рассвет.

Не смотря на вчерашнюю усталость, Наташе не спалось. Уже который раз вспоминала вчерашний разговор.

— Почему среди всего, о чем говорилось, его интересовала мысль о Сатане? — думала она, — что это: демонстрация собственных мыслей, желание высказать противоположную мысль или скрываемые жизненные предпочтения? Интересно, задумывался ли он над простыми понятиями: страх, стыд и совесть? Важны ли они для него?

Наташа очень рано поняла, что в нравственности есть только одно направление — вперед. Однажды украв, никогда не будешь честным, став на путь распутства, не останешься чистым. Нельзя в нравственности переступить через черту — через себя.

Конечно, проступки можно назвать ошибками. Но никогда не нужно забывать, что у слова «ошибка» только прошедшее время. А прошлое никому не дано изменить.

Тот, кто предал один раз — повесится (как Иуда), тот, кто трижды — умоется слезами (как Петр).

После первого предательства всегда звучат слова «больше никогда». Хотя, почти все знают, что, предав единожды, предают не единожды. Конечно, предают под пытками, не перенеся боли или угрозы для близких. Правда, говорят, что есть люди, которые не предают под пытками, но это, скорее всего, те, у которых нет родных.

Вся наша сила (моральная и нравственная) к сожалению, заканчивается на детях. Потому, что больше всего человека разрушает страх. Ни старость, ни ненависть, ни обиды, ни неудачи, ни расстояния и расставания, а страх.

Не знает душа, совершившая предательство, что всякую неожиданность будет воспринимать потом, как начало возмездия.

Удивительно, но почему-то после страстной, полной нежности и любви ночи, Наташе больше всего не давали покоя комментарии Кирилла.

— Интересно, он знает, что предательств не только стесняются, ими еще и прекрасно пользуются?

Ее мысли разрушил звонок мобильного. Звонила сестра, с которой у Наташи были своеобразные отношения, скорее, никакие.

Лидия Леонидовна Троицкая (по мужу) — совершенная ей противоположность. Женщина, для которой мнения окружающих всегда были решающими. При этом желания близких, то есть дочери и мужа, имели минимальное значение. Она считала каждую копейку, но не помнила, куда потратила сотни. И изводила этой мелочностью семью. Ей важен был сам факт присутствия мужа, поэтому не раз, в самые неподходящие моменты, не забывала напомнить сестре, что умеет хранить семью. Носилась со своей верностью как «с писаной торбой», не подозревая, что Валентин, ее муж, совершенно не разделяет этой гордости. Он, скорее всего, не был бабником, он, просто, уставал от вечного давления по мелочам и бесконечных требований делать все правильно, честно, тщательно и обязательно с удовольствием. Похоже, подобные настоятельные просьбы, в самом деле, утомительны. С одной стороны, она была ласковей и внимательней Наташи. Хотя бы потому, что жила в одном доме с родителями, только в другом подъезде. С другой — слов было значительно больше, чем дел. Особенно, если касалось денег. Как только им требовались дорогие лекарства, у нее обязательно наступали материальные трудности. Жаль, что совсем неплохая девочка, племянница Жанна, росла на этих примерах.

А уж, когда в течение двух недель «сгорела» мама, на похороны со стороны семьи Троицких не было потрачено ни копейки. Папа, конечно, все видел и понимал, но молчал. Все это было странно, хотя бы потому, что Лида — мамина копия и мамина любимица. Но Наташи часто не было в городе, а Лида жила рядом, поэтому папа, все понимая, молчал.

— Я слушаю тебя. Что случилось?

— У папы инсульт.

— Где он?

— Пока дома.

— Почему?

— Я еще не успела.

— А позвонить успела?

— Наташа, ты о чем?

— О деньгах. Теперь врачам скорой помощи тоже платят.

— Ты не права. Я звоню тебе посоветоваться, чтобы потом не говорила, что все не так делала.

— Как ты поняла, что инсульт? — вдруг вспомнила Наташа.

— Он не говорит. Правая рука и нога повисли.

— Но сейчас ведь рано. Как ты узнала?

— Жанночка у него ночевала.

— Слушай, вызывай «скорую», если можно, в больницу. Если нет — районного врача. Я выезжаю.

— Может, Райкиного мужа попросить приехать, посмотреть папу?

— Конечно. Молодец. Я о нем забыла.

Рая — соученица Лиды. В школе они дружили. А потом перезванивались. Ее муж был не то кардиолог, не то невропатолог.

— Постараюсь сегодня вечером приехать. Звони.

Наташа выключила мобильник и без сил упала в кресло.

— Что делать? — мысли, перепрыгивая, мчались не останавливаясь.

Кирилл спал. Ничего не слышал.

— Вставай, — она сама не узнала свой тон и свой голос.

Это был приказ генерала. Он вскочил. Сонный. Ошалевший. Ничего не понимающий. Слово «вставай», как ледяной душ, обожгло его.

— Что произошло, Наташенька?

— У меня папа умирает.

— Откуда ты знаешь?

— Сестра только что звонила. Я уезжаю.

— Ты все успела сделать в командировке?

— Кирилл, о чем ты? Какие дела? Какая командировка?

— Извини, я не подумал.

В течение десяти минут сумка была собрана. Наташа одета. Лицо сосредоточено. Она прощалась с ним, целовала его, но делала это, скорее, потому, что так надо. Его уже не существовало для нее. Вся в Харькове, у постели отца. В голове — только это и больше ничего. Как будто не было последних дней никогда в ее жизни. Неужели, горе умеет с такой невероятной скоростью все вычеркивать? Наверно. Только потом, когда-нибудь, это «все» потихоньку возвращается.

Поезд покидал Симферополь. За сорок минут она дошла до вокзала, купила билет и зашла в вагон. Ничего не пришлось ждать.

Кирилл остался стоять на перроне растеряный и потерянный. Сегодня она кроме «до свидания» не сказала ни одного слова.

— Что делать? — теперь его мучила эта мысль. Сегодня он был в растерянности. Сегодня ему хотелось продолжения.

Но Наташа мыслями и всей душой с отцом в Харькове. Для Кирилла в этой душе сейчас места не было.

Сначала схватилась за мобильник. Остановилась. Зачем? Зачем дергать? Нужно будет, Лида сама позвонит. Раз молчит, значит делает для него все, что может. Она старалась заставить себя успокоиться, прислушиваясь к чужим разговорам.

Вагон плацкартный. Так что, со всех сторон слышались тихие разговоры, тихие откровения.

Одна женщина, сидя с чудесной малышкой лет 10–12, с дрожью в голосе рассказывала соседке, что у девочки определили шизофрению. Она, видимо, не знала, что это за болезнь, но тон врача, похоже, напугал ее насмерть.

Соседка, успокаивая ее, говорила, что это не психическая болезнь, это другое, непонятное нам видение мира.

— А может, как раз они видят и понимают все вокруг правильней, чем мы? — заключила она.

Наташа, задумываясь о снах, пришла к выводу, что сон — это уход на несколько часов в параллельный мир. Может, шизофреники — это люди прошлого или будущего? Они более тонко воспринимают мир?

На боковых сидениях два молодых человека «травили» неплохие анекдоты.

— Знаешь, чем отличается русская любовница от французской?

— Нет.

— Сейчас объясню.

— Представь себе, одинокий мужик решил познакомиться с приличной женщиной.

— А где с приличными знакомятся?

— Не перебивай. В театре. Так вот, приходит он в театр, видит красивую женщину, подходит к ней в антракте, и говорит, что она ему нравится и хочет с ней встретиться.

— Ну, а она?

— Слушай. Она отвечает, что всю неделю занята, а в следующее воскресенье может позвонить.

— Позвонила?

— Конечно. Позвонила. Договорились встретиться. Он приготовил ужин. Вечер провели прекрасно. А утром она будит его и говорит, что завтрак готов и стоит на кухне, что ей нужно уйти пораньше, чтобы никто не видел.

— Классно.

— Так ведет себя француженка.

— А русская?:

— Сейчас. Опять мужик идет в театр.

— Тот же?

— Какая разница. Опять увидел привлекательную женщину, опять предложил ей встретиться.

— А она?

— А она сказала, что не такая, что он себе позволяет, а когда «бедолага» сделал шаг назад, остановила и попросила номер телефона.

— Дал?

— Дал.

— Пришла?

— Пришла, через месяц.

— Он не забыл?

— Подзабыл, конечно. Но приготовил ужин. Весь вечер она рассказывала, какой у нее ужасный муж.

— А утром?

— А утром он разбудил ее и сказал, что ей нужно уйти пораньше, чтобы никто не видел.

— А она?

— А она ответила, как русская женщина: «милый, после того, что между нами произошло, я должна здесь остаться навсегда».

Наступило молчание.

— Ну как, понял разницу?

— Понял, — не улыбнувшись, ответил собеседник.

Наташа переключила свой слух от одних беседующих пар к другим. И таким образом, отвлеклась от тяжких мыслей.

Сон свалил ее. Бессонная ночь, напряжение последних дней и последние новости забрали все силы.

Звонил мобильник, но даже в дремоте она слышала чужой звук и продолжала спать сидя.

Через пару часов проснувшись, Наташа увидела уже других соседей, которые тихо разговаривали, стараясь ей не мешать.

— Мы вас не разбудили?

— Нет-нет. Спасибо.

Молодая женщина с мальчиком лет 3–4 рассказывала о своем муже. Когда ему был год, ровно в день его рождения, умерла мама, 25 летняя женщина. Просто, после родов врачи не обратили внимания на то, что у нее началась послеродовая желтуха. И через год женщины не стало. Ее родители обвиняли, естественно, во всем зятя. А молодой человек не знал, как жить. Нужно работать и ухаживать за малышом. Слава богу, хоть квартира хорошая. Приходили одна за другой нянечки, претендовавшие на должность жены. Одна курила, другая пила, третья неряха и т. д. Молоденькая сотрудница у него на работе взяла отпуск и предложила свои услуги. Вот она-то и есть сегодня его мама и свекровь этой женщины.

— А папа?

— А папа через пять лет скоропостижно скончался.

— Господи, так что, ваш муж круглый сирота?

— Юридически, да. А фактически у него чудесная мама.

— Она-то хоть, усыновила его официально?

— Успела.

— А свои дети?

— Нет, только мой муж. Она его так любит.

— А он ее?

— Тоже очень.

Звонок мобильника прервал внимание Наташи.

— Папы больше нет, — услышала в трубке голос сестры.

И молчание. Она не выключила телефон, онемела, оглохла, ослепла. На минуту-другую жизнь остановилась. Осталось только дыхание. Потом, потихоньку, сознание и слух возвратились к ней.

— У вас что-то случилось? — спросили соседки, остановив разговор на полуслове.

— У меня умер папа.

— Извините, примите…

— Ничего, ничего. Не обращайте на меня внимание.

Наташа стала думать и думать об отце. Вспоминала все, что вспоминалось: и хорошее, и не очень. Как он из небольшого донецкого городка ездил до войны поступать в институт в Москву. Ему казалось, что серебряная медаль, полученная в школе районного городка, открывает все двери. Провалился. Успел приехать в Харьков и поступил на исторический факультет. Это был 1940 год. А через год, в сентябре, добровольцем вместе с друзьями-однокурсниками ушел на фронт. Прямо под Москву, под зиму 41 года. Раненого и обмороженного его привезли в госпиталь и спасли. А мама, Наташина бабушка, получила похоронку и оглохла.

Потом, он в Кремле получал один из первых орденов «Красной звезды». Тогда им первым, вручал «дедушка» Калинин. Михаил Иванович.

Найдя бабушку в эвакуации в далеком мордовском городишке Можга, увидел, что она его не узнала. Поэтому от лица сослуживца сказал, что Леня жив. Вошедшая в комнату сестра, воскликнула: «Мама, так это Леня!» Бабушка потеряла сознание. Вот так, женщины ждали своих сыновей с фронта.

Потом опять университет. Затем семья и все заботы, связанные с нею. Зарплаты преподавателя не хватало, и приходилось подрабатывать везде. А времени на диссертацию все не хватало. Только, когда уже были внуки, в 60 лет он стал, наконец, кандидатом наук. Очень гордился. Отношения с женой, Наташиной и Лидиной мамой оставляли желать лучшего. Поэтому всю свою любовь он отдавал девчонкам. Правда, Наташа оказалась ближе по духу, по интересам, по предпочтениям.

В молодости много путешествовал: обошел с рюкзаком Крым и Кавказ. А когда силы стали покидать, засел за книги и журналы, до которых все «руки не доходили». Старался не обременять. Когда остался один, стал сам готовить, стирать, убирать и делал это тщательно. Очень любил, когда внуки и дочки обедали у него и хвалили.

Наташа поймала себя на том, что сразу стала думать об отце в прошедшем времени.

У Лиды, конечно же, опять были материальные трудности. Но слава богу, денег у Наташи хватило на все. Даже у Вити не перехватила.

Какая-то соседка настойчиво советовала пригласить священника.

— Он не верующий, — отмахивались они.

— Прибудет к Господу, поймет и станет верующим, — не успокаивалась старушка.

Какого Бога призывать: у них в крови были католики, православные, иудеи и, даже, давным-давно один китаец.

— Пойдите в церковь, поставьте свечку — Бог спасает от страданий.

— Нет, бабушка, — прервал Витя, — Бог не спасает от страданий, он их только разделяет с нами.

— И то правда.

Все успели вовремя. И к похоронам все приготовили, и поминальный стол. В три руки. Прибежала помочь Татьяна. Приглашать особенно некого. Все, с кем он служил, ушли раньше. Пришло несколько человек из института, немного соседей и несколько знакомых девочек.

Видимо, за поминальным столом разговоры почти всегда об одном и том же: об умершем, о загробной жизни или ее отсутствии, о Боге, о необходимости религии или наоборот. В общем, все как у всех. Наташа, глядя на Лиду, вспомнила, как одна пожилая женщина ей говорила: «Запомните, в самом отчаяном горе люди, все равно, остаются сами собой».

С одной стороны, уход родителей — естественная вещь. С другой — сам факт расставания навсегда очень болезненный. Но все-таки он прожил 80 достойных лет. Ему было за что себя уважать.

Наташе вспомнилось: когда-то давно, еще работая в институте, ее поразила одна сотрудница, которая, потеряв в одно мгновение взрослую, красивую, успешную дочь, сказала: «Господи, спасибо, что ты подарил мне 30 лет счастья».

Откуда в такие минуты такая мудрость?

Как всегда в этих случаях, пожилая соседка сказала: «Его душа здесь будет еще 9 дней».

— А что такое душа? — спросила Жанна. И не получив ответа, продолжала, — мне кажется, это воспитанное чувство самоуважения, чести, достоинства, гордости, терпения, снисхождения.

— Ой, только не гордыня — это грех.

— А какая разница между гордостью и гордыней? — не унималась племянница.

— Как быстро проходит время, — начал философствовать Валентин, — хотя впрочем, все в жизни проходит, — и помолчав, добавил, — быстро.

— Бог его знает, может и вечность скоротечна, — продолжил мудрствовать Витя.

Потом пошли воспоминания (только хорошие). Каждый считал нужным что-нибудь рассказать. Пусть совсем небольшой случай из жизни папы, но обязательно рассказать. Поминки, как ничто другое, располагает к разговорам о Боге и душе.

Наташа вспомнила посещение католического храма. Она присела отдохнуть. Просто зашла в католическую церковь и присела. Службы не было. Еще несколько человек сидели, может, молились, а может, про себя исповедовались. Наташа очень быстро почувствовала физическое облегчение. Прошла усталость, но главное, появилось почти осязаемое чувство душевной комфортности. Глаза смотрели вперед, на алтарь, потом взгляд поднялся вверх. Там — красивые, уходящие вверх своды, а не купол, с ликом Христа.

— Вот почему, — осенило ее, — мне не хочется долго находиться в православном Храме. Он давит. А легкие католические своды давали душе подняться.

Она слышала когда-то, что католическая вера не так требовательна, как православная. Но говорить об этом в нашей стране, где одни православные соборы, было глупо и бестактно. То есть, кто не верит, тому все равно, а кто верит — обидится.

Наташа не слышала предыдущий разговор, но обратила внимание на тот момент, когда Валентин разглагольствовал с жаром.

— Бог со своей любовью самоутверждается нашей ненавистью, нашим хамством, жадностью и завистью.

— Ну, безапелляционность, как у молодого, — подумала Наташа.

— А на востоке считается, что Бог — это время, — вторила Лида.

— Кто бы мне объяснил, что общего между церковью, религией и Богом, — опять разговорился Валентин.

— Я только знаю, что религия для души, а не для тела, — продолжала диалог Лида, — ею соблазняли сердце и душу.

— А теперь тело? — съехидничал Витя.

— Перестань, — успокоила его Наташа, — не время сейчас.

— Да что мы все о Боге, давайте о жизни, — не послушал он мать, — нормальная жизнь не богоугодное заведение.

— Тетя Наташа, вы любите разговаривать с немыми?

— О чем ты, Жанночка?

— Но ведь, он всегда молчит.

— Не зря говорят, что собаки и Бог всегда молчат.

— Господи, перестаньте, — взмолилась Таня, — хватит, давайте поменяем тему.

— Кстати о собаках, — съехидничал Валентин.

— Никогда не понимала людей, очеловечивающих собак. Присмотритесь внимательно к ее верности, к ее любви. Посмотрите на ее глаза, на оскал в тот момент, когда ваша рука потянулась к ее еде. И все очарование иллюзии о собачьей любви будет закончено. Я считаю, что поддерживают иллюзию этой любви только очень одинокие люди, — сказала Аня, подруга Лиды.

Пожилая соседка все пыталась утихомирить атеистический пыл молодежи.

— Смирение должно быть, смирение.

— Смирение не в том, чтобы судить о вещах хорошо, когда они плохи. Оно в свободе от гнева, возмущений и вечных сожалений.

— Ты прав, сынок, — ответила она Вите.

Как всегда за поминальным столом не засиживались. Остались только самые близкие: Лида с Валентином и Жанночкой, Наташа с Витей и Татьяна. Быстро помыли посуду, поставили на место всю мебель, сняли с зеркал простыни. Лида с Валентином вытирали посуду. Витя с Жанной что-то бурно обсуждали, забыв о поводе, по которому встретились.

Пока были живы бабушка с дедушкой, они виделись часто и находили общий язык. Повзрослев, окончив школу, приобрели в разных институтах друзей. Но это не мешало им, редко встречаясь, быстро восстанавливать былую близость. Конечно, брат и сестра — это понятно. Разница в возрасте небольшая. Ни у него, ни у нее еще нет семьи. А вот воспитание, то есть, жизненные ценности и предпочтения были очень разные. Наташу радовала теплота и искренность их отношений. Дай бог, чтобы обрастая семьями, они этого не потеряли. Все-таки близкие, родные люди.

По большому счету, роль сестры выполняла Таня. У них с детства были странно-короткие обращения друг к другу: Тан и Таш. Это и тогда не было ни кличками, ни дразнилками. В маленьком сокращении — что-то сестринское, очень-очень близкое и доверительное.

К счастью, жизнь им не дала повода для предательства. Ведь не секрет, что верность, по большому счету, это тот случай, когда судьба не предоставила случая для предательства. Наверно, поэтому она так редка. Этим девочкам повезло. Они хотели понять друг друга. С годами — понимание, сочувствие и желание помочь. Такие отношения совершенно не зижделись на поддакивании. Нет-нет. Нередко «разбор полетов» проходил на «высоких нотах». Но главное, была искренность.

Долгий, подробный рассказ Наташи Таня не перебила ни одним словом, ни одним вопросом. Потом наступило молчание. Наташа ждала ответы на поставленные вопросы. Таня думала над ответом. А может, и не ответом. Скорее, она думала, как выразить свое отношение.

У каждой своя личная жизнь. У одной — все двадцать девять лет муж. Только он и никого никогда. Ведь, в их молодости наличие чистоты у невесты очень приветствовалось. Прошли годы, и приоритеты морали изменились на сто восемьдесят градусов. Кто знает, что лучше? Видимо, каждое поколение выдвигает и предлагает свои требования. У Наташи три брака. Оборачиваясь назад, старалась не обливать прошлое грязью. Да и честно говоря, все они, вместе и врозь, были лучше Андрея. Правда, в глазах Наташи. Нет, они были не лучше. Они были мягче, они не позволяли того беспредела, который позволял он. А может, просто, Наташа была из тех женщин, которые не позволяют. Но мужья мужьями, а их отношения — это их отношения.

— Что ты хочешь от меня услышать? — спросила Таня.

— Оправдания.

— Зачем?

— Чтобы чувствовать себя абсолютно правой.

— Не будешь.

— Почему?

— А кто тебе дал право решать за другого человека?

— Я не решаю

— Не решаешь, а решила.

— Он молод, у него жизнь впереди.

— Но ведь, ты отдавалась не несмышленышу, а мужчине?

Наступило молчание.

— Тан, у него уходят годы.

— Таш, а у тебя ушли. Ты распорядилась ими, как считала нужным, а он сам решит.

— Да, не распоряжалась, во многом, я жизнью. Наверно, использовала, не лучшим способом, не самые удачные обстоятельства.

— Таш, тут уж ничего не изменишь.

— Так что?

— Что, что? Он ведь все равно еще долго будет жить тобой и никого рядом не будет.

— Наверно.

— И у тебя никого рядом не будет. Так что, на мой взгляд, лучше с тобой, чем тобой.

Звонил мобильный, на котором высветилось «Кирилл». У Наташи не было ни малейшего желания разговаривать. Ни с кем. Тем более, что болезненность события не ограничивалась смертью отца и похоронами. Впереди ее ожидал очень тяжелый разговор с сестрой. О квартире родителей. Обыкновенная двухкомнатная квартира в пятиэтажном доме: комнаты смежные, санузел смежный, кухня для дистрофиков. Но цены даже на такие квартиры росли постоянно и даже непонятно, когда, на какой точке они остановятся.

— Мебель Лида заберет на дачу, — решила Наташа, — пожалуй, и всю кухонную утварь. Вещи отдадим соседям. А как делить квартиру?

Наташа с удовольствием оставила бы ее Вите, но отдать половину стоимости невозможно. На противоположный вариант рассчитывать нечего: у сестры всегда материальные трудности.

— Ну, врет же, — подумала Наташа, — ведь есть деньги. Печенкой чувствую. Предположим, отдаст за половину квартиры. Но за них сейчас можно купить комнату в «коммуналке». А может, у Вити есть деньги? Он добавит и сможет купить, пусть не очень хорошую, но однокомнатную. Все. Утро вечера мудренее.

Собираясь на работу, увидела готового к выходу сына.

— Мам, вчера звонил Кирилл и спрашивал тебя.

— Какой? — сделала «круглые глаза» Наташа.

Кажется, не очень убедительно.

— Ну, ты же его видела в Крыму.

— А, да. Что ему нужно?

— Не знаю. Просто спросил тебя.

— Ну, и что?

— Наверно перезвонит. В самом деле, что ему нужно?

— Вообще-то, он интересовался путевкой в Египет.

— Одной?

Не уточнял. Ну ладно, позвонит — скажет.

На этом разговор закончился, и сын убежал.

Глядя ему вслед, Наташа подумала, что чем Витя становился старше, тем шире становилась та маленькая полосочка непонимания, которая наметилась еще в его юности. Чем больше она старалась ему помочь, тем непонятливее становился сын. Ведь, во взрослых детях мы продолжаем любить маленьких. Сильная женщина понимала, что он должен вырасти тоже сильным и самостоятельным. Но было одно «но». У большой материнской любви такое же большое чувство частной собственности. Он — ее сын, ее любовь, ее собственность. Не желая этого, не задумываясь над этим, Наташа обращалась с ним как с собственностью, с самой любимой собственностью. Но была еще обратная сторона — это Витина любовь к маме, к женщине, любящей его до самозабвения. Ее любовь — его частная собственность. Не задумываясь, он обращался с материнской любовью как с личной собственностью. Ее любовь естественный, обязательный атрибут его жизни.

Витя вырос таким, как она хотела: умным, образованным, самостоятельным, коммуникабельным — настоящим мужчиной. Видимо, наступил возраст, когда материнская любовь, больше похожая на опеку, стала раздражать, мешать самоутверждаться. Возможно, именно этот внутренний конфликт и приводил к большим разногласиям между ними. Любовь утомляла и раздражала другую любовь. Ее самодостаточность оставляла мало места для его самоутверждения. Ее опека становилась не только не нужной, но и навязчивой.

Похоже, что любовь и умной, и глупой мамы мало чем отличается.

— У любви должно быть достоинство, — вспомнила Наташа, — но кажется, это было сказано по другому поводу. Неважно. А у материнской любви должно быть достоинство?

Ответа нет. В чем оно выражается? А может, это, просто, красивые слова?

Нет. Слово «достоинство» с любым словосочетанием стоит того, чтобы на него обращали внимание.

— Может, я, вообще, не знаю, что такое любовь? Интересно, а кто знает? Кто может четко, понятно, логично, убедительно объяснить?

В любви проявляется истинное человеческое существо. Что для нас важнее день или ночь? День — время работы и забот, проблем и интриг, обещаний и ожиданий. А ночь — время нежности, восторга, романтизма, страхов и мечтаний.

Сейчас, когда вырос сын, она поняла: женщинам только кажется, что, расставшись с мужем, они порывают с прошлым. Нет. Остаются дети, очень часто похожие на отцов. И все продолжается до конца дней. Так что, легкомысленный выбор молодости стоит жизни.

Да, и с моралью в этом вопросе нам похвастаться нечем: расходимся из-за одноразовой связи, женимся из-за беременности. Почему отношения с другим мужчиной или с другой женщиной считаем изменой, а не ошибкой?

Когда-то один человек сказал Наташе, что есть разные виды любви и они не могут быть одновременно в одном человеке. Женщина, отдавшая всю свою любовь ребенку, для мужчины лучший друг, но не любовница. И как бы Анна Каренина не металась между сыном и любовником, она все-таки сыну предпочла Вронского.

Но ведь, возможен еще один вариант: не любви матери к ребенку. Это, скорее всего, женщины, которые никогда не страдают, никогда не плачут, у них нет внутренней связи с окружающими, они не сочувствуют, не переживают. Они не плачут в отношении всего того, что не касается их лично, их жизни и удобств.

Говорят, что таких женщин не мало.

Прошло почти 3 недели — ни одного звонка. Наташа по опыту знала, что большинство оправдательных объяснений напрасны. Нужно ждать. А может, не нужно? Что было, то было. Хорошо, ведь, не бывает долго. Разница в возрасте все определила заранее. Думая об этом, успокаивая себя, она сидела у окна троллейбуса, разглядывая улицы. И вдруг увидела на остановке Кирилла, разговаривающего с мужчиной. В первую очередь бросилась в глаза разница в росте — сверху вниз. Во вторую — выражение его лица. От улыбчивости и доброжелательности не осталось и следа. Ледяной взгляд. Она не слышала о чем разговор, но видно было, что он очень резко отказывал. Распростившись, бросился к двери троллейбуса. Наташа не повернулась. С таким Кириллом общаться не хотелось

Не прошло и минуты, как легкое, но настойчивое прикосновение к плечу заставило обернуться. Перед ней был он: опять улыбчивый и доброжелательный. Погасив разочарование во взгляде, сказала: «Привет, как дела?» Ни одного вопроса, ни одного предложения. Все — на усмотрение.

Какому мужчине это не понравится? Особенно молодому. Ведь, у девушек, вечно, одни вопросы, просьбы и претензии. Бывают еще и требования. Не любит сильная половина утомлять себя мелочами.

— Тебе скоро выходить?

— Через две остановки.

— Можно, я выйду с тобой?

— Конечно

Кирилл интуитивно понял, что Наташа его видела, и с присущей ему откровенностью, стал рассказывать о том, что отказал знакомому.

— В чем?

— Он просил денег взаймы.

— Наверно, не много?

— Не очень.

— Зачем отказал? — выдала себя Наташа.

— Не занимаю.

— По принципу: берут чужие, отдают свои?

— Конечно. И еще: почему свои финансовые вопросы нужно решать за счет моих средств?

— Видимо, пока нет.

— Вот пока и не решай. Все нужно делать по мере поступления возможностей. Не хорошее дело: догонять в жизни.

— Кого? — не поняла Наташа.

— Себя. Ведь, чувство долга, как чувство вины. От него хочется избавиться. Но долго не получается.

— Да, в принципе, может, вообще, не получиться.

— Поэтому и не занимаю.

Наступило молчание. Выражение его лица там, в разговоре с мужчиной, застряло у нее в мозгу тонкой, острой иголочкой.

— Обрати внимание, люди, просящие взаймы, почти всегда недовольны жизнью.

— Это недовольство приходит, чаще всего, с возрастом.

— А у молодых не бывает?

— Бывает.

— Знаешь, американцы говорят: пока ты не доволен жизнью — она проходит.

Стараясь говорить легко и не заинтересованно, сказала: «Интересно, это расчетливость или жадность?»

— Это умение зарабатывать деньги, и ценить заработанное.

Ответить нечего.

— В понятие культуры, Наташенька, входит еще и умение разумно тратить деньги, — сказал он назидательно.

Что-то в ней взбунтовалось: то ли манера говорить, то ли желание поучать. Но стало неприятно на душе. Лицо не смогло этого скрыть.

— Ты еще не понял главного: все, что можно купить за деньги, по большому счету, ничего не стоит.

— Теоретически я это понимаю. Скажи, почему любовь к деньгам называют низменным чувством?

— Мы с тобой люди разных поколений и поэтому на очень многие вещи у нас диаметрально противоположные мнения.

— Я этого не заметил.

— Не понял. Это точнее. Я говорила тебе, правда по другому поводу, что не люблю посредников. Не понимаю «светлую» любовь к деньгам. Ведь, эти бумажки не более чем посредники между нами и необходимыми вещами.

— Но ведь, для чего-то придумали эти «проволочные» заграждения, имя которым деньги?

— Через них так трудно пробиться к сердцу и душе другого человека.

— Видимо, не зря одних называют прагматиками, а других романтиками.

— Прагматики знают, что тяжело зарабатываются маленькие деньги, а большие легко. Может, поэтому и смотрят всегда под ноги.

— Разве осторожность бывает лишней?

— Не знаю. Знаю, что романтики смотрят в небо.

— Может, они пришли оттуда?

Он посмотрел на небо.

— Может. Обрати внимание, деньги делают людей агрессивными.

— У нас это естественно.

— Почему?

— На них изображен дедушка Ленин или ему подобные.

— Ты думаешь, если бы рисовались цветочки, птички или козлики, все резко поменялось?

— Не знаю

— Кирилл, ты же умница, ты должен понимать, что золото для души и тела имеют разное значение. Что чрезмерная любовь к деньгам приводит к болезни.

— Какой? — усмехнулся Кирилл.

— Алчности.

— Это болезнь?

— Да. Это психическая болезнь. Она зарабатывается так же, как и алкоголизм. «Хитрая» болезнь, которая рассчитывает на то, что в человеке слабое, а зачастую и не управляемое, чувство меры. Хочется все больше и больше денег, все больше и больше пить. А главное, не в состоянии ответить на вопрос: зачем? Какое от этого удовольствие, какое наслаждение? У меня есть, а у других нет? Чего? Бумаг? Деньги заслоняют разум или разумный подход, простые вопросы загоняя в тупик. Что важнее: бесчетное количество зеленых бумажек или здоровье, или искреннее счастье со взаимностью, или свобода: выбора, передвижения, общения? Похоже, мы в жизни выбираем собственные болезни.

Кирилл ее не понимал.

— Понимаешь, деньги опасны еще одним: ими завоевывают.

— Я знаю. Еще завоевывают оружием, еще комфортом.

Он чуть не сказал: ты, видно, забыла. Он сказал другое.

— Я молод. Я хочу очень много. Я работаю, как проклятый. Ни у кого ничего не забираю, ни у кого ничего не краду. Хочу иметь сейчас, пока молод, пока мне это необходимо, пока есть желание и возможность этим воспользоваться. Посмотри, разве все люди ставят цели в жизни?

— Нет, не все. Интересно, а сколько из них понимают смысл собственных целей.

— Разве мои аргументы не понятны?

— Понятны. А мои?

— В них присутствует чувство осторожности.

— А в твоих — загнано в тупик слово «жалость».

С одной стороны, разговор начал раздражать Кирилла, с другой — ни с одним из тех, кого он знал, такого диалога произойти не могло. Она притягивала его и отталкивала. Нежная женщина, образованная умница была чужда ему по сути. Разница в возрасте говорила не только о разных представлениях любви, но и о разных предпочтениях в жизни.

— Мне кажется, в нашей стране делается все, чтобы искоренить слово «жалость».

— Горько, но ты прав. Я вижу это по Вите.

Впервые за время их встречи она вспомнила вслух сына. Все-таки в глубине души угнетало то, что Кирилл моложе даже сына. Старалась не думать. Но куда от этого деться?

Предопределенная бесперспективность взаимоотношений все больше и больше проявлялась. Наташа знала, понимала, что у этой любви очень близкое окончание, которое будет связано с разочарованиями и обидами. С одной стороны, о каком очаровании могла быть речь? Чувственность — да. Короткое, приятное времяпрепровождение — да. Но очарование? Нет. Для этого нужно быть намного моложе. По большому счету, что чувствовал Кирилл ее не очень интересовало. С другой — обиды. На что и за что? Обиды появляются только тогда, когда много делаешь для другого, ущемляя себя и не получая взамен. Для этого нужно время. Время, чтобы делать, время, чтобы гордиться содеянным, время, чтобы ждать ответных поступков и время, чтобы обижаться. Обижаться, не дождавшись и разочаровавшись. Всего этого у Наташи не было и не могло быть. Но это, вполне, могло быть в душе Кирилла. Он очарован, он старался, как мог, ему казалось, что так будет долго. Прошло совсем не много и жизненные разночтения и предпочтения, взгляды и перспективы начали ставить все на свои места. Ему казалось, что разные взгляды на одни и те же вещи не могут повлиять и, тем более, разрушить хрустальный замок под названием «любовь».

Одна мысль, не останавливаясь ни на минуту, сверлила его мозг: как вернуться к прошлому? Как заговорить о встрече? Что предложить? Где встретиться? Он понимал и не хотел понимать, что за эти недели Наташа отошла от него. Дело было не в смерти отца. Просто, в Крыму всего пару дней, а здесь — несколько недель. Кирилл боялся позвонить домой и опять разговаривать с Витей. Мобильный молчал. Но им нужно было встретиться. И они встретились в миллионном городе.

— Мы не случайно встретились, — думал он, — так было нужно. Кому? Мне. А ей?

— Наташа, ты спешишь?

— Да.

— Когда я застану тебя дома?

В лице у нее удивление.

— Я позвоню?

— Сегодня в 9 вечера.

— Хорошо. Скажу одно короткое слово.

— Какое?

— Ялта.

— Как память о Крыме?

— Да. А еще: я люблю тебя, алло.

— Хорошо. Буду ждать.

А сама подумала: смотри, как здорово придумал. Такое может прийти в голову только очень любящему.

Ей казалось, что чувство познания у Кирилла сильнее чувства любви. Ан — нет.

— Он молод — страстная натура. Не знает, что слово «страстная» перекликается со словом «страшная». Неуемная любовь эгоистична. А когда не видит такого же ответного чувства, воспринимает, как предательство. К сожалению, в ответ может совершить предательство, — подумала Наташа, — почти никто не понимает этой связи, а потом удивляются сами себе. Стоит ли объяснять молодости, что сначала обязателен восторг, а потом постепенно презрение, а то и ненависть. Пожалуй, не стоит. Как не стоит объяснять разницу между словами «голая» и «обнаженная». Видимо, всему свое время. Не нужно спешить. Одни готовы кричать на весь белый свет о своей любви, другие — сразу находят в ней пристанище узкого мирка, как осажденной крепости, окруженной чужими и враждебными силами. Похоже, в любви собственный опыт, даже самый горький, все-таки самый главный. Жаль только, что иногда женскую любовь используют в мужских играх.

Прошло время, но разговор о деньгах заставлял и заставлял вернуться к нему памятью. Продолжать спорить, продолжать доказывать и объяснять. Она знала, что споры, доказательства и объяснения имеют очень маленький коэффициент полезного действия.

Есть простое слово «воспитание», то есть, программирование личности. И этим словом очень многое, конечно не все, объясняется. В понятие «воспитание» входит интеллигентность, образованность, начитанность. Такие близкие и такие разные понятия. Они предполагают в жизни человека заполненную душу. Пожалуй, только это. Правда, еще и религия. А все остальное — из серии наказаний.

— Что нужно воспитывать? — думала Наташа, — Чтобы слово «честь» стало главным? Но ведь, институту государства это совершенно, категорически не нужно.

Она объясняла когда-то сыну, что морально-нравственные нормы устанавливаются очень просто: убирается недоказанность и ненаказанность. Она говорила ему о справедливости, о свободе и равенстве. Но забыла сказать, что сочетание их невозможно. И еще, что жизнь — это очень много поражений и очень мало побед.

Когда-то ей сказали, что в слове «победа» слышится торжествующий топот дураков. Запомнила, но поняла только недавно.

Наташа очень много времени, сил и знаний уделяла воспитанию сына. Потом, когда он стал совсем взрослый, поняла, что хорошо воспитанию поддаются те, кто в нем не нуждается. Она объясняла, что культурный человек не тот, кто много прочитал книг, а тот, кто много понял. В ее понятие «воспитание» входило и объяснение чувства ответственности, личной ответственности. Она так и говорила: «Человек краснеет один».

В понятие «воспитанный человек» входит, конечно же, и терпимость. Пожалуй, это одно из тех качеств, которое появляется попозже — в зрелом возрасте. Встретить терпимость у 25 — 30 летнего мужчины почти не возможно.

Кирилл в этом вопросе был как все. Его представления о человеческих взаимоотношениях, о недавнем прошлом страны, о вере и безверии, о праве и справедливости — полны резких противоречий. О чем бы он ни говорил: первое — критика, второе — осуждение. А вот желание понять где-то между пятым и десятым местом. Возможно, критика и осуждение те столпы, на которых зиждется созревающая личность. То, на чем она самоутверждается.

Именно это нетерпение молодости больше всего раздражало Наташу. Правда, если быть справедливым, то в отношении Вити все обстояло значительно мягче. Что ж, сын — не любовник. Даже, если они ровесники. Наташа, любившая собственные монологи, с удовольствием слушала многочасовые излияния Кирилла. Но чем больше он открывал душу, тем больше зияющая пропасть между ними раскрывалась перед ней. Нет-нет. Совсем не потому, что и у него, и у нее с монологами было лучше, чем с диалогами. К счастью — они воспитанные люди и умеют слушать.

Для него самое интересное — это ее жизненные впечатления обо всем: о поездках, о встречах, о людях, о событиях. Все, что Наташа рассказывала, сводилось к фактам и впечатлениям — старалась без навязчивых комментариев.

Для нее интересны позабытые подходы и объяснения событий, реальность, произносимых вслух планов, отношение к людям: родным, знакомым, друзьям и не очень.

Кирилл все больше и больше открывал душу. Как у всякого любящего человека, было непреодолимое желание рассказывать о себе, о тех, кто рядом, о тех, с кем хорошо и с кем плохо. О том, что интересовало вчера и интересует сегодня. О выводах, которые были сделаны после сложных ситуаций. Об отношении к прочитанному.

Наташа вспоминала себя 25 летней, сравнивала его с сыном, понимала, что дело не только в возрасте, дело в другом: она общалась с человеком из другой страны.

Даже такая простая вещь, как телевизионные передачи отличались одним: у сегодняшних было человеческое лицо. Жаль, что правды и объективности это не очень коснулось. Особенно резко Кирилл комментировал религиозные телепередачи. Странно, ведь времена всепобеждающего атеизма прошли без него. Пока росло это поколение, снисхождение к религии, желание разобраться в ней, понять и даже поверить приобретало все большую актуальность.

Необходимость всепрощения вызывала у Кирилла резко отрицательную реакцию.

— Я не понимаю самого термина «всепрощение», - говорил он, — а если душа не в состоянии прощать, значит нужно насиловать душу? Нет, прощать нужно тогда, когда душа этого хочет.

Его короткие комментарии по этому поводу заставляли Наташу вздрагивать. Чего только стоило: Христос и Будда были бездельниками — для небольшого количества истин им понадобились годы, наверно, они были не самыми способными.

Когда она пыталась воспротивиться его резкости, то звучал ошеломляющий ответ: не был Иисус ни всезнайкой, ни всеумельцем.

— Я не хочу сегодняшней своей жизнью расплачиваться за чьи-то прошлые грехи, — не унимался Кирилл, — пусть мне кто-нибудь объяснит эту божественную справедливость.

Остановить его не возможно. Наташа не соглашалась с такой резкостью, но слушала с удовольствием.

— Не могу понять два словосочетания: «любовь к Богу» и «вера в Бога». Удивляет обязательность любви и веры. Хотя бы потому, что любовь — это всплеск, зачастую, совсем не к идеалу. Любовь — это труд. А к Богу? Чего вдруг? Что он сделал такого, чтобы вызвать это чувство? А вера? Ее нужно заслужить. Верностью, преданностью, порядочностью. А может, тут другая вера? Вера в нереальную силу, в нереальные возможности?

Наташа понимала, что остановить этот поток сейчас не возможно. Можно только смягчить резкость высказываний.

— Знаешь, Кирюша, говорят, что Бог видит человека свободным, потому что только свободный может выбрать веру, а не тот, кто рассчитывает на милость или страшится божьей кары.

Помолчала и добавила: «Просто, тогда вера становится сделкой».

Наташа вспомнила этот разговор в электричке. Они ехали на дачу к Татьяне. Складывалось впечатление, что он то же его вспомнил: потому что вдруг, без предисловий, спросил: «Что Богу важнее: чтобы мы грешили или просили прощение за содеянное? То есть, унижались?

— Не знаю. Ведь по большому счету, любой шаг можно назвать грехом.

— Может, ты мне объяснишь, что Богу важнее: вера людей или вера в людей?

— Возможно, в людей.

— Интересно.

— Понимаешь, он каждому из нас дает лестницу, ведущую вверх. Одни ее не видят, вторые не знают для чего она, третьи не знают, что с ней делать, четвертые опускают ее вниз, пятые поворачивают ее вправо, шестые — влево. А седьмые поднимаются. Но только у каждого своя высота, свой предел, свое небо, свои звезды. Но самое главное, при подъеме не забывать оборачиваться назад.

Наташа боялась людей, которые всегда правы. Ей когда-то говорили, что в Новом Завете написано: слыша, не слышат, видя, не видят. Может, не стоит с такими бросаться в диалог? Может, у них вырабатываются такие жизненные традиции, которые не дают им психической возможности слышать другого, понимать другого, соглашаться с другим? И таким образом, ни в чем не отступать от себя.

— Неужели, он и взрослым будет таким нетерпимым? — подумала она.

— Понимаешь, Наташа, ведь не с Богом разговаривает верующий, а со священнослужителем, то есть, с посредником. Человек придумал Бога и сам же не достоин его, не достоин собственной идеи.

— Ну, почему же? Человек говорит с Богом. Это молитва.

— А Бог говорит с человеком?

— Говорят, что это откровения. Ты же видишь, как одни утверждают, что жизнь единственная, а другие — успокаиваются тем, что душа будет продолжать жизнь в другом теле, ничего не помня о предыдущем. Человеку нужен успокоительный миф о бессмертии. Ну, не хочется уходить в вечность навсегда. Не достаточно оставлять на земле детей, внуков, правнуков. Хочется и себя лично, хоть малой частичкой, под именем «душа» сохранить в бессмертии.

Оба молчали. Наташе показалось, что все ею сказанное ему не интересно. Скорее, не своевременно. Ведь знала, что молодость думает и ведет себя так, как будто у нее никогда не будет старости.

— Как же успокоить Кирилла? — думала она.

— Понимаешь, с одной стороны, Иисус — сын Божий или человеческий. Говорят, и то, и другое. С другой — Бог есть любовь, есть время, есть природа.

— Но когда есть все, может, тогда же есть и ничего?

Наташа много читала, много думала об этом. Ничего не брала на веру, стараясь углубиться и разобраться. Почему вера так глубока и так поверхностна? Может, потому, что к ней множество дорог? Но ведь, должна же быть одна — главная. А все остальные? Они обходные? Или ведут не туда? Почему смерть — это другая, лучшая жизнь? Тогда, почему карают смертью? Что общего между душой и телом? Душа рвется в небо, а тело в землю. Даже при жизни тело не может оторваться от земли. А смерть их разлучает навсегда? И еще. Ведь, есть люди, которые хотят быть Богом для других. Иные даже готовы быть распятыми, надеясь на воскрешение. Интересно, как у них с верой?

У Наташи это не безбожие, подразумевающее отрицание, не приятие, борьбу. Это, скорее, поиск присутствия Бога.

— Ты говоришь, что человек ищет истину, что человек слаб и ему нужен Божественный лик, как поддержка. Так зачем же он распинает на кресте сына Божьего, а потом надламливает этот крест, превращая в свастику? Скажи, какими буквами, цифрами, рисунками изображают надломленную душу? — спросил Кирилл.

Чувствовалось, что он устал от этого разговора. И они замолчали.

От станции до дома, было, минут 15. По лесу, по деревне. Как назло, встречали всех соседей. Впрочем, это ничего не решало — у всех открыты окна.

— Будут допытывать Татьяну — не удобно. Она девочка умная: уверена, уже сегодня, когда давала ключи, придумала объяснения.

В доме было зябко, включили камин и электрочайник.

Наступило замешательство.

— Ты ужинал?

— Нет

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Будем ужинать. Сейчас возьму у нее в погребе картошку, соленья и вино.

— А самогон? — съязвил Кирилл.

— Не поняла?

— Я пошутил.

Когда Наташа вернулась, стол уже был накрыт.

— Как он поместил всю эту роскошь в небольшой спортивной сумке? — подумала и промолчала, а потом попросила: «Возьми ведро, принеси воды».

— Где она?

— Во дворе.

Чайник закипал. Общий утомляемый голод начал опять их сближать. Говорить не хотелось. Молчание становилось тягостным. Кирилл налил вина, встал, подошел к Наташе и нежно-нежно поцеловал. Как только она обняла его, в ту же секунду, ужин закончился.

— Выключи свет, — почти закричала она, — там все видно, нет, задерни шторы.

Не было трех недель, не было папиных похорон — ничего не было. Они опять вдвоем, опять рядом, опять близко. Так близко, что стук сердец перебивает дыхание. Ни какие слова не могли заменить или объяснить эти всплески чувств. Уставшая Наташа шептала «хватит». В ответ слышалось только одно слово «нет».

Этой ночью было полнолуние. Даже через шторы луна ярко и настойчиво наблюдала за ними, возбуждая их чувства со всей полнотой своего «лунного» воздействия. Похоже, у нее получалось это неплохо. Ужин продолжился в два часа ночи, плавно перейдя в завтрак.

Наташе казалось, что Кирилл успокоится только тогда, когда выскажет ей свои взгляды на все интересующие его вопросы.

— Интересно, что же будет потом? Может быть два варианта. Первый — отношения начнут потихоньку гаснуть, второй — обговоренные проблемы поднимут следующие вопросы и интересы. Тогда еще долго будет продолжаться удовольствие и горечь общения, — подумала она.

Зашел разговор о Советской власти. Он не понимал изначально все, что связано с революцией. Его удивляли аристократы-декабристы. Советское восприятие их не лезло «ни в какие ворота». Никогда, нигде богатый и знатный не только не поймет, но и не захочет понять бедного и униженного. Только сейчас стало понятно, что дело было совсем в другом: одни хотели власти, другие — влияния, а у третьих чувство чести и ответственности не совпадало со сложившимися обстоятельствами в стране. Ни бедный и несчастный был для них важен, а не совсем законный царь. Вот, что волновало руководителей восстания.

— Это же надо было такое придумать: декабристов превратить в тех, кто любит и жалеет бедных? — возмущался Кирилл, — А как тебе, говоря сегодняшним языком, террористы-народники?

— Чем же они возмущают?

— Наташа, ну, подумай сама: убить царя и этим решить все проблемы? Будет следующий — у него, ведь, полным полно наследников. Понимаешь, ну, не могу я понять этот образ мыслей.

— Вообще-то, похоже на то, что убийство Александра Второго организовали из его окружения.

— Да? Я этого не знал. Чем же он был так плох?

— Отказался от рабства.

— Какого?

— Крепостного права.

— Да, без рабов неудобно, — съехидничал Кирилл, — что еще?

— А еще вторую жену, бывшую любовницу Екатерину Долгорукую, хотел сделать императрицей.

— То есть, наследницей престола?

— Конечно. И не только ее, а и общих детей.

— Такая любовь?

— Да. Это одна из самых замечательных любовных историй.

— Может, она приукрашена?

— Наверно. Как все в истории.

— Как идея равноправия?

— Ну, это совсем давно. Еще утописты этим баловались.

— Они-то баловались, а дедушка Ленин вoплотил.

— В том-то все и дело, что идея воплощалась тщательно и жестко, а в результате — никакого равноправия.

— Это ж надо было такое придумать?

— Что?

— Землю — крестьянам, мир — народам, заводы — рабочим. А главное, поверили этой ахинее.

— Самое грустное, что дальше было еще больше ахинеи, а верили еще больше.

Кирилл перепрыгивал с одной темы на другую, через десятилетия и столетия. Он демонстрировал знания и выводы, сделанные из этих знаний. Опять критиковал, опять объяснял свою точку зрения, делая это с азартом и удовольствием. Казалось, что главным желанием было: загнать Наташу в тупик, не понимая простой вещи: его точка зрения была так далека от обсуждаемых событий. Это точка зрения человека 21 века. Человека, прожившего немного в 20 веке, но много о нем знающем. То есть, того, кто уже знал, что случилось потом, после 19 века. Как ударили его ошибки и во что вылились его удачи.

Кирилл еще не знал, что смотреть сверху вниз так приятно, так удобно и почти всегда правильно. Ему нравилось говорить резкие, часто не совпадающие с общими представлениями, мнения, которые, что греха таить, изредка попахивали циничностью. Как нравилась эта игра то ли в интеллект, то ли в критиканство, то ли в раздумья, то ли в безнадежность.

— Мне кажется, что все революции организовали не известные нам вожди, а какие-то тихие организации, которые поняли, что существование того порядка вещей, тех отношений, того уклада уже исчерпало себя, — продолжал Кирилл.

— Но в общем-то, уже известно, что русская революция, в первую очередь, была хорошей финансовой сделкой, а уж потом великой, справедливой идеей.

— Ты имеешь в виду господина Парвуса?

— Не только. Такие финансовые аферы решаются на уровне государства.

— Какого?

— Германии.

— Это я понимаю. Интересно Парвус был знаком с Лениным?

— Не знаю. Знаю только, что связь их держалась на Якове Ганецком.

— Вот тебе и великие идеи, и великие потрясения, — не унимался Кирилл, — а поднять народ на «правое» дело проще всего. Он всегда недоволен. Известно ведь, что недовольство прекрасный инструмент для манипуляций.

— Мне хочется представить себе 1917 год в жизни обыкновенного, среднего человека. Он, как и мы сейчас, знает цену царю и его окружению. Правда, не знает цену тем, кто горланит и обещает. Представляешь, Кирюша, пошли митинги, забастовки, перестрелки. Куда спрятаться от всего этого? Где найти спасенье? Где, просто, заработать на хлеб? Не представляю, как люди выживали в этой сумятице.

Наташа замолчала. Ей вспомнилась история бабушки ее первого мужа, Витиного отца. Ее родители были евреями-революционерами. Их организация называлась «бундовской». Кстати, именно бундовцы организовали 1 съезд РСДРП в Минске в 1898 году в маленьком, незаметном домике, и обратили внимание на Ленина.

Отец и брат бабушки Зины участвовали в покушении на одесского губернатора. Их судили и повесили. В покушении участвовал и русский студент, сын купца первой гильдии. Его тоже приговорили. Отец просил о помиловании самого царя. Но безуспешно. Ее мама и сестры получили тюремное заключение, где, практически, все погибли. А ей во время суда не было 16 лет. То есть, не хватало трех недель до 16. Поэтому поехала наша бабушка, пятнадцатилетняя белокурая, голубоглазая красавица, в Сибирь, на поселение. Там встретилась с теми, кто был причастен к восстанию лейтенанта Шмидта, кто устроил восстание в Варшаве. Она вернулась с мужем-революционером и дочкой — Наташиной свекровью в конце 20 года. К счастью, он умер в 1929 году. К счастью, потому, что не дожил до 37. Но, зато, до этого страшного года дожил ее второй русский муж, крупный обкомовский деятель. А дальше все, как у всех. Расстрел. Но не она, гражданская жена, а официальная, с которой он давно расстался, поехала с дочерью по этапу в Казахстан.

Бабушка Зина очень любила Наташу и не раз рассказывала всю свою жизнь в подробностях. Но никогда не осуждала большевизм, революцию и Сталина. Скорее всего, она так и прожила жизнь с великой идеей коммунистической справедливости в душе.

— Подумай, как можно было поделить людей одной страны ни на бедных и богатых, ни на умных и глупых, ни на образованных и безграмотных, а на белых и красных? — спросила Наташа, как бы сама у себя.

— Да пока они дрались, серое уже стояло в ожидании победы.

— Понимаешь, Кирилл, у нас почему-то существует мнение, что государством должен руководить особо одаренный человек. А может, просто, грамотный и ответственный?

— Господи, откуда у нас столько жестокости?

— От Сосо Джугашвили.

— Ну, почему он так страшен, Наташа? Только потому, что жил в обозримое время? Ведь, история в его лице повторяется не первый раз?

— С ним связана не только жестокость.

— А что еще?

— Понимаешь, жестокость обязательно ведет к предательству.

— Это же не просто жестокость, — продолжал Кирилл, — это жестокость, облаченная сказочной идеей.

— Да, у нас идея была, как красивая обертка, в которую завернута подлость, жестокость и безверие.

Наташа помолчала и добавила.

— И от этой красивой оберточной бумаги ни существо, ни последствия не поменялись.

— Слушай, а может, большевики специально забрали Бога, чтобы творить и не бояться?

— Во-первых, в нашей стране психика народа травмирована бедностью.

— А во-вторых?

— А во-вторых, и божий дух, и истинная вера, и служители Бога — оказались бессильны перед жестокостью 20х годов. Они не смогли помочь даже себе.

— Но посмотри, как живуча идея равенства и справедливости. Ведь, почти весь 20 век угрохали на нее.

— Да уж, постарались, как могли.

Кирилл, было видно, что-то обдумывал. А потом, перепрыгнув почти через столетие, сказал: «Но ведь, смог же Горбачев поставить точку?»

— Ты считаешь, что он был самым умным и самым понятливым?

— Нет. Мне кажется, что он, просто, оказался последним.

— Понимаешь, Кирюш, у нас не благодарный народ. В стране бесконечно долгого рабства слова «оттепель, гласность, перестройка» превратили в посмешище и презрение, а в их авторах выкопали все худшее, что только было. Просто страшно подумать, что было бы, если бы не было того, что стоит за этими заплеванными словами.

Наташе казалось, что очень, очень рано. Можно поспать еще хоть пару часов. Но телефонный звонок напомнил: пора. Пора начинать новый день

— Может, это Витюху?

— Мам, тебя тетя Лида. С утра пораньше.

— Скажи, что я через 10 минут перезвоню. Кстати, который час?

— Восемь нуль-нуль.

— Ничего себе.

— Чего ничего?

— Я думала, что часов шесть.

— Мам, ты последнее время спишь, как младенец.

— А как спят младенцы? Я что, причмокиваю?

— Нет. Отключаешься в одну минуту.

— Да, что ты? Я смотрю телевизор.

— Что ты видела вчера вечером?

— Не помню.

— Я уже несколько дней захожу к тебе, чтобы выключить телевизор и бра.

— Спасибо.

— Большое пожалуйста.

— А что нужно Лиде?

— Не знаю. Что, в самом деле, ей нужно так рано?

— Мне кажется. Ей не терпится начать разговор о квартире.

— Мам, а что ты думаешь по этому поводу?

— Понимаешь, если бы у тебя были деньги, можно взять у нее половину стоимости, добавить и купить тебе однокомнатную. Или мне.

— А может, ей отдать за половину квартиры?

— Вить, да ты что? Где их, сермяжных, столько набраться?

— Ты имеешь в виду деньги?

— Конечно?

— Это мой вопрос.

— Ну, ты даешь.

— Мама, я взрослый мальчик, самостоятельный. Только не в твоих глазах.

— Почему?

— Не знаю.

На каком-то этапе перед Наташей стал вопрос, который относится ко всем, у кого вырос ребенок. Особенно сын. То, чему была посвящена жизнь, закончилось. Что оставила себе? Что еще было важно, интересно, нужно? Работа? Да. А дальше? Есть вечера, есть выходные дни, есть праздники. Уже не нужно ходить в цирк, театр кукол, планетарий. Уже не нужно заботиться, следить и предупреждать ошибки. То есть не «не нужно», а категорически запрещено. У сына наступил возраст, когда есть непреодолимое желание делать в жизни все самому и ошибки в том числе. Когда нет желания советоваться и, тем более, слушать советы, которые не просил.

Витя, сам того не понимая, оставил маму наедине с одиночеством.

Сначала она бросалась к подругам, друзьям, знакомым с вопросами, душевной растерянностью, надеясь услышать хоть что-нибудь из того, что облегчает душу. Но в ответ слышала: то ничего не значащие разглагольствования о проблемах взрослых детей, то резкую критику в адрес сына. К сожалению, она была небезосновательной. Но мама есть мама. Тут же в душе находились оправдания, объяснения и вспоминались непривлекательные поступки чужих детей.

Конечно, если бы был муж или хотя бы рядом мужчина, которому она нужна, все было бы иначе. Но, увы…

В такие минуты Кирилл, вообще, не вспоминался. Наташа из тех, кому необходимо чувство заботы о другом. Это ее главное времяпрепровождение и смысл жизни. Теперь этого не стало. Вите не нужно. А больше некому.

Этот внутренний, невидимый разрыв, который, конечно же, был естественным продолжением жизни, привел к такому душевному отчаянию, из которого она не видела никакого выхода. То, что было важно, нужно, необходимо, составляло главную цель, гордость в жизни оборвалось так просто и естественно: сын вырос.

Ее молодость прошла в туристических походах, в театрах, концертах. Это было здорово и интересно. Много людей, много мнений, много впечатлений. Но годы брали свое. Обыкновенная усталость от нужной и ненужной информации, от чужой энергетики, особенно, в большом количестве. Желание уединения все чаще посещало Наташу. Конечно, не совсем уединения, а так, чтобы в комнате рядом был сын. В общем-то, он и был в этой комнате рядом. Но только комната рядом была, а его уже рядом не было.

Еще в молодости, пока Витя рос, в любой трудной ситуации она искала выход, начиная с себя. И это, чаще всего, заканчивалось удачей.

В детстве папа ей говорил, что решение любой проблемы нужно начинать с себя.

А как быть сейчас? С чего начинать? С резкой самокритики? Но она ничего не решает в данной ситуации. Быстренько менять времяпрепровождение? То есть, знакомых, собственные интересы и предпочтения? Чушь. Познакомиться с мужчиной: нужным и интересным? Еще большая чушь. Где? В ее возрасте это мог быть, скорее всего, вдовец. Так что, бежать на кладбище в поисках нужного, необходимого, единственного? И утешать, для начала, его горе? Ну уж, это совсем чушь.

У Наташи не выходил из головы один случай. В общем-то, и случаем его нельзя было назвать. Просто, однажды, проходя по двору в направлении своего подъезда, она остановилась: дворовая собака играла со своим щенком, совсем маленьким.

— Интересно, где остальные? — подумала она, — а может, родила одного? Но такое бывает редко. Она так счастлива — эта дворовая собака со своим детенышем.

А потом он уставший уснул, в одно мгновение. А мама, собака мама, свернулась калачиком вокруг спящего ребенка, и охраняла его сон, очень зорко наблюдая за окружающим. В Наташиной душе от этой картины защемило сердце. От нее, от человеческой женщины, этого уже не требовалось. Ее ребенок вырос.

— Ну, что ж, буду тратить деньги и свободное время на путешествия, — подумала Наташа и успокоилась. На время.

Витя стоял в дверях: начищенный, наглаженный, с хорошей прической.

— Господи, глядя на него, не возможно представить, что творится в его комнате, — подумалось ей.

— Мама, пока. Позвонишь, расскажешь о тетушкиных предложениях.

— Ты уже думал на эту тему?

— Какую?

— Квартиры.

— Конечно.

— С кем-нибудь обсуждал?

— Зачем? Мы с тобой сами можем решить.

— Без денег?

— Ну, ты опять «за рыбу грош»! Я же сказал: это мой вопрос.

Он начал раздражаться.

— Хорошо. Позвоню. Что я должна сказать?

— С начала скажи: алло, я люблю тебя.

— Обязательно. А потом?

— А потом в двух словах ее предложения.

— А может, начать с нашего варианта?

— Не надо. Инициатива наказуема. Ты же знаешь: у нее всегда материальные трудности.

— Но ведь, Жанночке тоже нужна квартира?

— Во-первых, у Жанночки есть мама и папа. О ней есть, кому позаботиться

— А во-вторых?

— А во-вторых, будь более последовательна в своих интересах. Все. Пока. Целую.

— Алло, Лида, извини, я тебя не задержала? Ты спешишь?

— Нет

— Я тебя слушаю

Наступило молчание.

— Лид, чего ты молчишь?

— Думаю, с чего начать.

— С начала.

— А я не знаю начала.

— Начни с конца.

— Наташка, у тебя молодой любовник?

Ответа не последовало.

— Чего ты молчишь?

— Думаю

— О чем?

— Что ответить.

— Правду.

— Зачем? Тебе нужна вся правда? О чем? Может, о муже, о дочке, о лучших подругах?

— Чего ты «с цепи сорвалась»? Я пошутила.

— Странные шуточки.

— А у тебя странные ответы. Мне Валентин изменяет?

— С чего ты взяла?

— А какую правду ты можешь мне рассказать? Его характер я знаю лучше тебя.

— Но ты, ведь, не хочешь, чтобы негатив произносился вслух?

— А зачем?

— Вот и я спрашиваю: зачем? Зачем тебе правда: голая, непрекрытая, непривлекательная?

— Наташка, успокойся. Аня видела тебя несколько дней назад с таким красавцем.

— Спасибо, хоть красавца в любовники записали.

— Нет, правда. Она сказала, что он на тебя так смотрел.

— Как так?

— Влюбленными глазами.

— Лида, хочу довести до твоего сведения, что я еще нравлюсь мужчинам. Для тебя это новость?

— Так ведь, лет-то уже сколько!

— Сколько? Это тебе много, а мне еще в самый раз.

— Нет серьезно, кто это?

— Ты, случайно, замуж меня не собралась выдавать?

— Тебя выдашь.

— Давай кандидата — пойду.

— Тебе же не угодишь.

— Ну конечно, совсем плюгавенького — не хочется.

— Перестань. Аня говорит, что такой красавец — глаз не отвести.

— Когда это было?

— Два дня назад. Утром. Вы выходили из метро. Очень спортивные.

— Я — спортивная? Со своей ногой. Не смеши.

— Ну, правда, кто это?

— Сейчас вспомню. Ане дать телефончик?

— Наташка, не юродствуй.

— Тогда, ничего не понимаю. Ведь, по работе я имею дело с сотнями людей: мужчинами, женщинами, молодыми, старыми, красивыми и не очень. Пусть твоя подруга придет к нам в офис на один день и выберет на свой вкус. Сейчас сезон — выбор богатый.

— Ты не хочешь говорить?

— О чем?

— О ком. О красавце.

— Вспомню, кто это и расскажу. Что нужно узнать? Фамилию, имя, отчество, дату рождения, где и кем работает, с кем живет?

— Знаешь, с тобой невозможно разговаривать.

— Лида, давай серьезно. У нас с тобой разные жизни. В первую очередь, семейные. Разные подруги, разные интересы. Мы никогда не делились своими задушевными тайнами. У тебя — Аня, У меня — Таня. Чего вдруг, на старости лет, моя личная жизнь стала интересна? А главное, она оказалась темой для обсуждения. Скажи честно, тебя интересует: есть ли у меня любовник?

— Есть?

— Не скажу. Это тайна.

— Чья?

— Моя и его. Только не нужно преувеличивать мою привлекательность и приписывать мне голливудских красавцев.

— Все. Хватит. Перестань.

— Больше вопросов нет?

— Есть.

— Какой?

— Мы будем приглашать на сорок дней или сами помянем?

— Лида, сорок дней за ваш счет.

— Понятно.

— Мама, чего у тебя было так долго занято?

— Беседовала с твоей тетей.

— Ну, и что она?

— О чем?

— Мам, я тебя не понимаю: она говорила о квартире?

Наташа уже забыла об утреннем разговоре с сыном.

— Нет-нет. О сорока днях.

— Так долго?

— Что долго?

— О сорока днях говорить сорок минут? Ни черта себе!

— Да, нет. Она, как всегда, долго и нудно о чем угодно. Ты же знаешь: ее трудно остановить.

— И что решили?

— За ее счет.

— Значит, будет скромненько.

— Я тоже так думаю.

— Чего же она молчит о квартире?

— А что, у тебя есть деньги?

— Мама, это не твой вопрос.

— А какой мой?

— Не начинай.

— Может, ты будешь с ними говорить? Мне так будет легче.

— Надо подумать.

— Думаю, что полгода Лида будет молчать.

— Почему?

— А раньше нельзя войти в право наследства.

— Так, может, лучше заранее с ней решить?

— У нее, ведь, тоже есть своя правда.

— Какая?

— Дочь.

Разговор с Лидой застал Наташу врасплох. Конечно, она понимала, что кто-нибудь когда-нибудь их увидит вдвоем. Но сейчас одна мысль заставила ее содрогнуться: а если бы это была не Аня, а мама Кирилла? Куда деть выражение глаз? Что объяснять? Как себя вести?

Наташа, конечно же, современная, эмансипированная, независимая, самодостаточная женщина. Ее любимое выражение: меня не интересует, что скажет княгиня Марья Алексевна. Но выражение выражением, а на деле, для себя лично, она не могла отделаться от чувства какой-то стыдливости. Особенно, это касалось двоих: Вити и мамы Кирилла.

Она умела быть выше людской молвы, ее никогда не интересовали мелочные интриги в институте, свои увлечения не демонстрировала и не скрывала. Что же произошло сейчас? Почему чувство необъяснимого стыда за эту связь не покидало ее? Кирилл, молодой красавец, знакомил ее, 49 летнюю, хромающую женщину, со всеми там, в Новом Свете. Похоже, он гордился ею. Интересно, а в Харькове он тоже захочет пригласить ее в дом к своим ровесникам?

По большому счету, Наташу это уже не интересовало. Отчетливо понимала, что ни под каким видом не хочет, чтобы эти отношения стали достоянием общественности. Она не хотела ничего объяснять никому и себе в первую очередь. Одна мысль, после разговора с сестрой, была у нее в голове: на этом ставим точку. Как современный человек понимала: никому ничего объяснять не обязана. Мало того, особо настойчивым можно, просто, закрыть рот. Понимала и то, что ровесницы, осуждая ее, в глубине души будут завидовать. О чувствах, которые могут испытывать Витя и мама Кирилла, она боялась даже думать. Наташа удивлялась сама себе: В душе — паника. Единственный выход, единственное спасение — бежать. От Кирилла, от себя, от тех счастливых дней, чтобы не превращать счастье в позор, посмешище, хамское осуждение и упреки. Ничего ему не объясняя, бежать.

— Все равно у этих отношений нет будущего, — думала она, — так зачем же вмешательством со стороны обрекать их не на увядание, а на кровавую расправу.

Наташа знала заранее: чтобы не говорила, какие бы аргументы не приводила, ответ Кирилла будет один: меня не интересует ни чье мнение. Его, как и Витю, не интересовало мнение матери в отношении личной жизни. Но вот интересно, Витя никогда ничего не комментировал в отношении ее жизни. Не делился впечатлениями своей свободной жизни, но вряд ли бы промолчал, узнав об этих отношениях. Его мама, его собственность, должна быть всегда на высоте. На той морально-нравственной высоте, которую он ей определил.

Страх ставил точку на всем: в первую очередь, на любви Кирилла. В эти минуты Наташа думала только о себе, спасая честь. Как оказалось, ей было дело до осуждения общества, которое окружало ее. Она, его часть, не в состоянии подняться над теми нравственными устоями, которые приняты в нем. Нет, скорее всего, это не устои. Это круговая порука, осуждающая все и вся. Но это был ее мир и стать посмешищем его она не хотела.

Боясь разговора с сыном на эту тему, заранее готовилась к оправданиям.

— Нет, никакого разговора с Витей не будет, — убеждала себя, — Что ему говорить? Что полюбила мальчика, который младше сына? Но это не правда — не полюбила: приятно, интересно, уже почти забыла, что такое страсть, а тут вспомнила. Но полюбила? Нет. Можно задать обратный вопрос: а кого любил ты? Но от этого ничего не изменится.

Наташа когда-то знала, что чувства выражаются не только словами, но и предпочтительностью поступков. Вот ее поведение и определило истинность чувств.

Она поймала себя на мысли: что-то рабское вдруг проявилось в ней. Что подумает хозяин, то есть, общество: знакомые, сотрудники, родственники.

— Интересно, а как любит раб?

Это оправдание тоже не успокоило. Женщина, считавшая себя свободной в мыслях, чувствах, в собственной воле, в одно мгновение зачеркнула и посчитала ошибкой яркий всплеск чувств, побоявшись вражды и ненависти. Решив для себя все окончательно и бесповоротно, Наташа начала раскладывать все по полочкам.

— Почему общество так агрессивно? От зависти? А может, просто, от половой неудовлетворенности? Много у нас семейных пар сексуально гармоничных? А сколько из них знает, что это такое? Много семей, где присутствует желание постоянно видеть друг друга, делиться, советоваться, обсуждать? Не осуждать, не завидовать, не выискивать? Что можно объяснять представителю такой семьи? А может, посоветовать? Что? Например, воспользоваться услугами проститутки. Ну, почему это ужасно? А жить годами и десятилетиями в сексуальном голоде не ужасно? Когда мы станем цивилизованными людьми? Когда начнем отбрасывать давным-давно придуманные и навязанные нравственные устои? Когда перестанем получать удовольствие от обсуждения и осуждения? Не зря же, много тысячелетий тому назад существовали публичные дома. Может, тогда они иначе назывались? И ведь, для всех слоев общества: от самых бедных до самых богатых. Почему же древние понимали, а мы — нет?

Мысли о свободной любви успокоили Наташу.

— Ты чем-то расстроена? — спросила секретарь фирмы.

— Нет, — ответила спокойно Наташа, — а почему ты спросила?

— У тебя странное выражение лица.

— Я не выспалась.

— Да-а, нет.

— Ладно, что у нас нового?

— Мадам «Босс» хочет тебя отправить подальше.

— Как это?

— В Египет.

— Зачем?

— Есть предложения интересных гостиниц. Нужно все увидеть самой.

— А сама не хочет?

— Сама улетает в Италию.

— Понятно

— В какой город мне приказано лететь?

— В Хургаду.

— Вот те на!

— Чего ты так?

— Но ведь, я недавно там была.

— Тогда не понимаю, зачем второй раз?

— Нет. Я просто путешествовала. За свои деньги.

— А-а. Теперь за деньги фирмы повторишь пройденный материал.

— Когда лететь?

— По-моему, чартерный рейс из Киева послезавтра.

— Во сколько?

— В семь утра.

— Значит, нужно всю ночь ехать в автобусе.

— Чего?

— Поездом опаздываю в Борисполь.

— Понятно. Так ты готова?

— А что — мне предлагают варианты?

— В общем, нет.

Наташа зашла пообедать в кафе напротив. Обедом это можно было назвать с натяжкой: вареная сарделька, капустный салат и мороженое.

— Нужно позвонить Вите, — подумала она, — и Кириллу.

— Алло, я люблю тебя!

— Слышу, слышу, мам, как дела?

— Я улетаю опять в Хургаду.

— Так понравилось?

— Нет. Теперь командировка.

— Надолго?

— На четыре или пять дней.

— Знаешь, я подумал, как поговорить с тетей Лидой и Валентином.

— Как?

— Ты приедешь и получишь четкую информацию.

— Ладно. А когда ты будешь дома?

— Часов в десять. Ты разве сегодня уезжаешь?

— Нет. Завтра.

— Ну, так увидимся. Я постараюсь тебя проводить.

Номер мобильного Кирилла набирала с легкой дрожью.

— Алло.

— Алло, — воскликнул он, — что-то случилось?

— Случилось.

— Что?

— Я улетаю в Хургаду.

— Опять?

— Опять.

— Надолго?

— Надолго.

— Ты говорила, что больше не полетишь в Египет.

— Это командировка.

— А-а. Понятно. Когда?

— Завтра вечером уезжаю в Киев. Самолет из Борисполя.

— Мы не увидимся?

— Нет.

Слово «нет» было сказано так резко и жестко, что Кирилл опешил.

— Что-то случилось?

— Не знаю, как объяснить.

— Ну уж, как-нибудь объясни.

— Мне не хочется больше слышать вопросы в свой и твой адрес.

— Много было вопросов?

— А что такое много?

— Это я у тебя хочу спросить. Сколько было задано вопросов? Почему такое неукоснительное «нет»?

Голос Кирилла стал жестким. Вот сейчас говорить Наташе стало легче.

— Мне достаточно двух

— А мне мало. Нужно хотя бы еще парочку, — постарался он усмехнуться.

— У тебя будет еще возможность получить достаточное количество вопросов от тех, кто нас встречал на улицах и в метро, и кого не видели мы.

— Я не позволю.

— Что? Задавать вопросы? Но их, чаще всего, задают без разрешения.

— Наташа, тебя интересует мнение дамочек, сидящих у подъездов?

— Нет

— Тогда, я не понимаю

— Давай договоримся: я ничего не буду объяснять. Мне и так очень тяжело. Когда ты повзрослеешь, сам все поймешь.

Наступило молчание.

— Счастливого пути.

В тоне Кирилла прозвучали жесткие нотки прощания.

Злость и обида в душе Кирилла смешались с отчаянием. Болело все: голова, глаза, спина, руки, и ноги. Но главное, болела душа.

— Господи, когда же пройдет эта боль? — думал он.

Ему вспомнилась старушка, поведавшая в подробностях рассказ «Нежность» и предсказавшая эту любовь.

— Может, она еще что-то знала, да не сказала?

Сначала он обвинял Наташу в жестокости, потом в слабости, потом в неискренности. Но от этого не становилось легче. Боль все больше и больше заполняла его.

Пирамиды под самолетом уже не вызывали такой восторг. Температура плюс 40. В Красном море плавалось очень легко. Народ развлекался на всю катушку. В основном, наши бывшие соотечественники.

— Сегодня отдохну, а завтра начну беседовать с директорами гостиниц, — решила Наташа, — пройдусь-ка, посмотрю и выберу что-нибудь Вите на подарок.

Пройдя ряд магазинов, остановилась у витрины с ювелирными украшениями. Ничего интересного. Очень грубая работа.

— Кто их покупает?

Она стояла спиной к проезжей части и не видела, как в окно одного из проезжающих «Рафиков» высунулась рука с автоматом. Она ничего этого не видела и не слышала автоматной очереди, выпущенной по витрине магазина. Наташа почувствовала только секундную обжигающую боль.