Элджин посветил мне фонариком в глаза, затем провел лучом по заднему сиденью.

— Что в футляре? — спросил он.

Стоявший рядом со мной Бубба посмотрел назад и вздохнул.

— Гитара, Элджин. А ты что подумал? — и, взглянув на меня, заявил: — Покажите мне права и бумаги на машину, сэр.

— А разве вы, парни, не должны предъявить мне сначала ваши документы?

Бубба смотрел сквозь меня.

— Бумаги.

— Очень медленно, — добавил Элджин.

Я прекрасно знал, что будет дальше, и потянулся к бардачку, стараясь держать руки так, чтобы они находились в луче фонарика.

Когда мои пальцы находились в нескольких дюймах от цели, Элджин громко выругался, вытащил девятимиллиметровую пушку и завопил:

— Пистолет!

Бубба отреагировал мгновенно. На счет «один» он засунул полуавтоматический пистолет мне в ухо, а другой рукой обхватил меня за шею. На счет «пять» меня выволокли из машины и швырнули на асфальт…

Salud y muchas gracias многим людям, помогавшим мне в написании этого романа, — Дороти Шерман, возглавляющей «ГрейЗоун инвестигейшнс»; Глену Бейтсу и Биллу Чавесу из «Бюро расследований Ай-ти-эс»; Уайли Александеру из «Сан-Антонио, Экспресс ньюз»; Джеймсу Моргану из Блубоннет-Пэлис; сержанту Тони Кобрину из департамента шерифа округа Бехар; Дэну Эпперсону из офиса коронера округа Аламеда; Стиву Хансону, старшему следователю отделения судмедэкспертизы округа Бехар; детективу Джиму Карузо из убойного отдела департамента полиции Сан-Антонио; доктору Джин Ризман, возглавляющей факультет английского языка Техасского университета в Сан-Антонио; Александре Уолш из Американской ассоциации звукозаписывающей промышленности; Катрине Хьюз из Американской ассоциации фонографической промышленности. Моя бесконечная признательность Джине Маккоби и Кейт Мисиак; Джиму Гласингу и Пэтти Джепсон за их рассказы о Южном Техасе; Марии Луна за терпеливую помощь с испанским языком; всей банде из школы Пресидио-Хилл; «Мад бэнд» из Медины; Лин Белайл; и самое главное — Бекки и Хейли Риордан.

— Вы не могли бы сказать своему ребенку, чтобы он успокоился?

Парень, остановившийся перед скамейкой в парке, на которой я сидел, выглядел так, будто сошел с обложки альбома «Флитвуд Мэк»[1] примерно 1976 года. Его тело напоминало отражение в кривом зеркале Линдси Бакингема — неестественно длинное и с выпуклостями в неподходящих местах. Когда я посмотрел на прическу «под африканца», бороду и свободную черную пижамку для занятий боевыми искусствами, у меня тут же возникла ассоциация с военными.

Кроме всего прочего, он закрывал обзор моей камере, наведенной на синий «Кугуар» 68-го года, припаркованный в восьмидесяти ярдах, в противоположном конце Сан-Педро-Парк.

— Ну? — поинтересовался Линдси, вытирая со лба пот.

Он подошел ко мне от группы, занимавшейся тайцзи,[2] и запыхался, как будто слишком старательно делал все упражнения.

Я взглянул на часы. Если женщина в «Кугуаре» собиралась с кем-то встретиться, это должно было произойти с минуты на минуту.

Я посмотрел на специалиста по тайцзи.

— Какому ребенку?

На детской площадке в нескольких футах слева от меня Джем на полной скорости, на бреющем полете атаковал учеников Линдси Бакингема. При этом он оглушительно гудел, изображая рев самолета, и, поскольку ему было всего четыре года, получалось у него очень громко. В следующее мгновение он наставил на свои жертвы пальцы ног, которые превратились в дула пулеметов, и открыл прицельный огонь.

Наверное, ребята Линдси не могли сосредоточиться на том, что делали. Одна из учениц, невысокая, невероятно похожая на яйцо женщина в розовом спортивном костюме попыталась изобразить движение под названием «ползущая змея», но в результате плюхнулась на задницу, будто ее подстрелили.

Линдси Бакингем потер затылок и, наградив меня хмурым взглядом, заявил:

— Мальчишка на качелях, придурок.

— Это детская площадка, он играет, — пожав плечами, ответил я.

— Сейчас половина восьмого утра, и у нас тут тренировка.

Я посмотрел на подопечных Линдси. Розовая дамочка, похожая на яйцо, поднималась на ноги. Рядом с ней крошечная латиноамериканка слишком нервно выполняла упражнения, отталкивая от себя воздух ладонями и крепко зажмурив глаза, словно боялась того, к чему могла прикоснуться. Остальные двое, оба белые американцы средних лет с солидными брюшками и собранными в хвост волосами, полностью отдавались упражнениям, хмурясь и обливаясь потом. Глядя на все это, у меня не сложилось впечатления, что кому-то из них удается достичь внутреннего спокойствия.

— Скажи им, чтобы ставили ноги под углом в сорок пять градусов, — посоветовал я Линдси. — Параллельная стойка не позволяет добиться равновесия.

Тот открыл рот, собираясь что-то сказать, но в конце концов только хрюкнул в ответ.

— Прошу меня простить, я не знал, что разговариваю с мастером.

— Трес Наварр, — представился я. — Обычно я надеваю футболку с надписью «Мастер» на груди, но сейчас она в стирке.

Я посмотрел мимо него в сторону «Кугуара» и обнаружил, что женщина на водительском сиденье даже не пошевелилась. Больше на парковке колледжа Сан-Антонио никого не наблюдалось.

Из-за белого купола планетария на территории кампуса появился краешек солнца, но ночная прохлада уже сгорела в горячем воздухе. Впереди нас ждал еще один день, когда температура поднимется градусов до тридцати. Запахи завтрака из такерии,[3] расположенной чуть дальше по Эллсворт, начали наполнять парк — чоризо,[4] яйца и кофе.

Джем отправился в новый рейс вокруг детской площадки.

— Ээээээээооооооооюююю! — возопил он и открыл стрельбу из пулемета.

Линдси Бакингем, продолжая стоять передо мной, метал в меня злобные взгляды.

— Ты закрываешь мне вид на парковку, — сообщил я ему.

— О, прошу прощения.

— Ты собираешься сдвинуться с места? — поинтересовался я.

— А ты собираешься заткнуть своего пацана?

Иногда неприятности начинаются с самого утра. Как будто мало того, что в Техасе уже октябрь, а холодного фронта как не бывало. Или что твой босс отправила тебя на задание в компании со своим четырехлетним сыном. Так еще перед носом маячит физиономия Линдси Бакингема.

— Слушай, видишь мой рюкзак? — спросил я у него. — В нем лежит камера «Санье TLS900» — объектив с вынесенным зрачком и четкое разрешение с двухсот ярдов, но она не умеет снимать сквозь идиотов. Через минуту, если ты сдвинешься в сторону, я сделаю отличную фотографию миссис Кирнс. Она собирается встретиться с человеком, с которым встречаться не должна. Мой клиент заплатит мне хорошие деньги. Если же ты останешься тут стоять, я получу исключительно четкое изображение твоей промежности. Вот так-то, приятель.

Линдси выудил несколько капель пота из бороды, посмотрел на мой рюкзак, потом на меня.

— Дерьмо собачье.

Джем раскачивался на качелях, взлетая все выше и сопровождая свои подвиги оглушительными воплями. Его тощие смуглые ноги напоминали песочные часы, когда он взмывал в воздух. На самом верху, в невесомости, шелковистые черные волосы разлетались в разные стороны, как у морского ежа, глаза были похожи на две огромные плошки, и на маленьком лице расцветала широкая улыбка. Но в следующее мгновение ее сменяла суровая решимость, и он принимался поливать учеников Линдси огнем из пулемета — ну, прямо-таки настоящий самолет Люфтваффе.

— Сомневаюсь, что вы захотите перенести свои занятия в другое место, парни, — предположил я. — Около реки есть отличная площадка.

— То, что уже устоялось, нельзя менять, — с негодованием заявил Линдси.

Я бы не возмутился, если бы он не процитировал Лао-Цзы. Более того, он меня раздражал, я вздохнул и поднялся со скамейки.

Ростом Линдси был, наверное, шесть футов и пять дюймов, и, стоя, я доставал ему примерно до адамова яблока. Изо рта у него несло, как от одеяла, которым укрывался какой-нибудь индеец.

— Предлагаю решить нашу проблему с помощью туй-шоу,[5] — сказал я. — Знаешь, что это такое?

— Это ты так пошутил? — фыркнул он.

— Если я упаду, то отойду в сторону. Если ты — уберешься с моих глаз. Готов?

Выглядел он не так чтобы очень испуганным. Я улыбнулся, посмотрел на него снизу вверх и толкнул.

Большинство парней в таких случаях толкают своего противника в верхнюю часть груди совсем как головорезы в кино. Довольно глупая тактика. В тайцзи толчок называется «ли», или «вырывать с корнем». Ты наклоняешься, обхватываешь своего противника под грудной клеткой и делаешь движение, будто собираешься выдернуть из земли могучее дерево. Совсем просто.

Линдси Бакингем взмыл в воздух, издав звук, похожий на звонкую ноту тенор-саксофона, взлетел примерно на два фута вверх и три назад и, грохнувшись оземь, оказался сидящим прямо перед своими учениками.

Джем, продолжавший качаться на качелях, оборвал пулеметную очередь и захихикал. Мужики с собранными в хвостики волосами замерли на месте и уставились на меня.

Дамочка в розовом костюме выдохнула:

— Господи!

— Учитесь перекатываться, — посоветовал им я. — Иначе будет очень больно.

Линдси медленно поднялся на ноги, и я заметил у него в волосах несколько травинок и торчащие из-под спортивных штанов трусы. Когда он сложился пополам, его глаза как раз оказались на одном уровне с моими.

— Черт тебя подери, — заявил он.

Его лицо приобрело цвет граната, он сжал кулаки и никак не мог удержать их на месте, они подпрыгивали вверх и вниз, словно не имели к нему никакого отношения и он не мог решить, стоит ли мне врезать.

— Думаю, как раз в таких случаях говорят: «Ты опозорил свою школу», — высказал я предположение. — И все достают нунчаки.

Видимо, моя идея невероятно понравилась Джему, который притормозил качели, чтобы спрыгнуть, и повис на моей левой руке. Малыш улыбался, готовый вступить в сражение.

Ученики Линдси выглядели несколько не в своей тарелке — видимо, забыли, как следует обращаться с нунчаками.

Линдси, судя по всему, собирался что-то сказать, но ему помешал раздавшийся у меня за спиной громкий треск, который отразился от здания колледжа, как будто лопнули две сухие доски.

Все принялись оглядываться, щурясь в лучах яркого солнца.

Когда мне наконец удалось присмотреться к «Кугуару», за которым, как предполагалось, я слежу, я увидел, как от окна водительского сиденья поднимаются две тонкие струйки дыма.

Около машины никого не было. Женщина, сидевшая в ней, не шевелилась, только откинула голову на спинку сиденья, словно решила немного вздремнуть. Однако у меня возникло подозрение, что в ближайшее время она вряд ли сдвинется с места. И что мой клиент не заплатит мне хорошие деньги, на которые я рассчитывал.

— Господи Иисусе, — выдохнул Линдси.

Никто из его учеников, похоже, не понял, что произошло. У парней с большими животами сделался озадаченный вид. Похожая на яйцо дамочка в розовом костюме с опаской подошла ко мне и спросила, не преподаю ли я тайцзи.

Джем, рассеянно улыбаясь, продолжал висеть на моей руке. Потом он посмотрел на свои швейцарские часы «Крэйола» и подсчитал время быстрее, чем с этой задачей справилось бы большинство взрослых.

— Десять часов, Трес, — радостно сообщил он мне. — Десять часов, десять часов, десять часов.

Джем вел за меня счет времени, которое мне осталось ходить в стажерах у его матери перед тем, как я смогу получить собственную лицензию частного детектива. Я обещал ему, что мы устроим праздник, когда это время истечет.

Я снова взглянул на синий «Кугуар», из окошка которого и от головы миссис Кирнс тянулся легкий дымок.

— Скорее, тринадцать, Бубба. Не думаю, что сегодняшнее утро мне зачтется.

Джем рассмеялся, поскольку ему было все равно.

— Что с тобой? — спросил детектив Шеффер и тут же повернулся к Джули Кирнс. — Что с ним такое?

Джули Кирнс ему не ответила. Она сидела, откинувшись на спинку сиденья «Кугуара» и положив правую руку на потрепанный футляр от скрипки, лежавший на пассажирском сиденье. Левую она уронила на колени, продолжая сжимать пистолет 22-го калибра «ледисмит» с перламутровой рукоятью, из которого недавно стреляла.

С того места, где я стоял, Джули выглядела прекрасно: в волосах с проседью заколка в форме бабочки, кружевной сарафан оттеняет серебряные сережки, загорелая кожа с веснушками совсем чуть-чуть обвисла под подбородком и на предплечьях. Для женщины сильно за пятьдесят она была настоящей красоткой. Крошечное входное отверстие напоминало черный десятицентовик, прилипший к виску.

Ее лицо было повернуто в противоположную сторону, но я почему-то не сомневался, что на нем застыло такое же вежливо-расстроенное выражение, с которым она на меня посмотрела вчера утром, когда мы познакомились, — намек на улыбку, дружелюбную и одновременно неуверенную, и некоторая напряженность в морщинах вокруг глаз.

«Извините, тут наверняка какая-то ошибка», — сказала она мне тогда.

Рэй Лозано, патологоанатом, пару секунд смотрел на окно, у которого она сидела, потом заговорил по-испански с экспертом из лаборатории. Он сказал, что тот может сделать столько фотографий, сколько нужно, до того, как они переместят тело, потому что лицо погибшей женщины не развалилось на части только благодаря тому, что его держала спинка сиденья.

— Может, будете по-английски разговаривать? — раздраженно поинтересовался Шеффер.

Рэй Лозано и эксперт не обратили на него ни малейшего внимания.

Никому не пришло в голову выключить магнитофон Джули Кирнс, из которого лилась музыка в стиле «кантри-энд-вестерн». Скрипка и контрабас, жесткая гармония, очень подходящая музыка для убийства.

Часы показывали лишь половину девятого, а вокруг парковки уже скопилась приличная толпа. В конце квартала расположилась передвижная телевизионная станция «КЕНС-ТВ», несколько десятков студентов колледжа в сандалиях, шортах и футболках собралось на траве вокруг желтой ленты. Судя по их виду, они не слишком стремились приступить к своим утренним занятиям. В «Севен-илевен»[6] на противоположной стороне Сан-Педро шла бойкая торговля — копы, представители прессы и зеваки активно покупали прохладительные напитки.

— Значит, ты следил за этой чертовой музыкантшей. — Шеффер налил себе из термоса «Ред зингер». На улице тридцать градусов, а он решил выпить горячего чая. — И почему ты не мог этого сделать так, чтобы никого не убили, Наварр?

Я молча поднял руки ладонями вверх.

Шеффер посмотрел на Джули Кирнс.

— Не стоило связываться с этим типом, милая. Видишь, чем все закончилось?

Шеффер, он такой. Как-то раз он сказал, что сделал выбор из двух вариантов — либо разговаривать с трупами, либо пить крепкие напитки. Он даже сообщил мне, что придумал, какую лекцию прочтет около моего трупа, если окажется с ним рядом. У него это называется проявлением отеческих чувств.

Я посмотрел на противоположный конец парковки, проверить, как там Джем. Тот сидел в моем оранжевом «Фольксвагене» с откидным верхом и показывал офицеру из полицейского управления Сан-Антонио, у которого был весьма озадаченный вид, свой любимый фокус с тремя металлическими кольцами.

— Чей малыш? — спросил Шеффер.

— Джем Манос.

— Он имеет какое-то отношение к «Агентству Эрейни Манос»?

— «Гречанка-детектив поможет вам решить все ваши проблемы».

Шеффер с кислым видом кивнул, будто имя Эрейни, возникшее в этом деле, все объясняло.

— А драконица когда-нибудь слышала про детские сады?

— Она в них не верит, — ответил я. — Там ребенок может подцепить какую-нибудь заразу.

Шеффер покачал головой.

— Итак, давай проясним ситуацию. Твоя клиентка — певица, исполняет песни в стиле «кантри». Она подготовила демонстрационную пленку для студии звукозаписи, но та пропала, и ее агент подозревает недовольного члена ее группы, которого они не взяли в свою компанию и который, таким образом, оказался исключенным из сделки. Адвокату агента пришла в голову блестящая мысль нанять тебя, чтобы ты нашел пленку. Так все было?

— Певицу зовут Миранда Дэниелс, — ответил я. — Про нее писали в «Техас мансли». Если хотите, могу попросить для вас автограф.

Шефферу удалось без проблем скрыть свой восторг.

— Просто объясни мне, как так получилось, что мы обнаружили труп скрипачки на парковке колледжа Сан-Антонио в семь тридцать утра в понедельник.

— Агент Миранды Дэниелс решил, что Кирнс самая подходящая кандидатура на роль подозреваемого в краже пленки. У нее имелся доступ в студию. Кроме того, они с Дэниелс категорически расходились в том, что касалось дальнейших карьерных планов. В агентстве считают, что Кирнс, возможно, украла пленку по чьей-то подсказке. Иными словами, ее подтолкнул человек, которому выгодно, чтобы Миранда Дэниелс продолжала оставаться только лишь местной знаменитостью. Однако я пришел к выводу, что это не так. У Кирнс пленки не было. Она ни разу о ней не упомянула ни в чьем присутствии за всю прошедшую неделю.

— Это не объясняет наличие трупа.

— Ну, что тут скажешь? Вчера мне наконец удалось поговорить с Кирнс, и я ей прямо сказал, в чем ее подозревают. Она заявила, что ничего не знает, но вид у нее был потрясенный. Когда сегодня рано утром она вышла из дома, я подумал, что, возможно, ошибся относительно ее невиновности. И что я заставил ее заволноваться, поэтому она собралась встретиться с человеком, попросившим выкрасть пленку.

Рэй Лозано убрал с пассажирского сиденья футляр со скрипкой, сел рядом с Джули Кирнс и принялся пинцетом вынимать из ее волос осколки.

— Заставил заволноваться, — повторил вслед за мной Шеффер. — Отличный метод.

На парковке появился коп из отряда, следившего за порядком в кампусе, — крупный плотный мужчина, похоже, в прошлом боксер, но по тому, как он держался, было ясно, что до сих пор ему не доводилось сталкиваться с убийствами. Он подошел к машине Джули Кирнс как человек, который боится высоты, но решился выйти на балкон и посмотреть вниз. Он кивнул Шефферу и бросил взгляд искоса на Джули Кирнс.

— Они интересуются, сколько еще вы тут пробудете, — извиняющимся тоном спросил он, как будто они вели себя не слишком разумно. — Эта женщина совершила самоубийство на парковке административного корпуса.

— Какое самоубийство? — спросил Шеффер.

Крупный коп нахмурился и с сомнением посмотрел на пистолет в руке Джули и на маленькую дырочку у нее в голове.

Шеффер вздохнул и взглянул на меня.

— В нее стреляли с расстояния, — пояснил я. — Если человек совершает самоубийство, рана похожа на звезду. Кроме того, входное и выходное отверстия в данном случае расположены под углом, да и калибр пистолета, скорее всего, другой. Убийца находился где-то наверху. — Я показал на крышу здания, где были установлены кондиционеры, окутанные паром. — Она взяла с собой пистолет 22-го калибра для зашиты и невольно нажала на курок, когда в нее угодила пуля, которая, скорее всего, застряла в приборной доске.

Шеффер выслушал мое объяснение и махнул рукой, показывая, что все примерно так и было.

— Слушай, сделай кое-что полезное. — Он повернулся к копу. — Скажи парням из администрации, чтобы поставили свои машины на улице.

Коп отправился выполнять приказ, причем гораздо энергичнее, чем когда шел в нашу сторону.

К нам подошел эксперт-криминалист, отвел Шеффера в сторону, и они о чем-то заговорили. Эксперт показал Шефферу удостоверение личности и визитки, которые они обнаружили в бумажнике погибшей женщины. Тот взял одну из визиток и уставился на нее с хмурым видом.

Он вернулся ко мне необычно притихший и тут же принялся пить свой чай. Его глаза над чашкой от термоса были почти одного цвета с «Ред зингером» — красновато-коричневого и почти такие же водянистые.

— Твой босс? — спросил он и протянул мне визитку.

На сером фоне бордовыми буквами было написано:

«ТАЛАНТЫ СЕНТ-ПЬЕРА». Ниже, в самом центре, чуть менее крупно значилось: «Мило Чавес, помощник». Я несколько секунд не сводил глаз с имени — Мило Чавес. Оно не вызывало у меня добрых чувств.

— Мой босс.

— Вряд ли тебе удалось натолкнуться на причины, по которым кто-то захотел убить эту дамочку. Только не говори мне, что пробная пленка была так невероятно хороша.

— Нет, не была, — не стал спорить я.

— Ты пытался раскопать истории про серьезные долги или обиженных любовников — в общем, делал обычную работу, которой занимается частный детектив, когда не пасет трехлетних детей?

Я напустил на себя обиженный вид.

— Джем уже совсем взрослый, ему четыре с половиной.

— Угу. Зачем ей было встречаться с кем-то здесь? Почему она проехала семьдесят пять миль из Остина в Сан-Антонио и припарковалась около колледжа с двухгодичным обучением?

— Понятия не имею.

Шеффер посмотрел на меня, пытаясь истолковать выражение моего лица.

— Хочешь еще что-нибудь рассказать?

— Не очень. По крайней мере, до тех пор, пока не переговорю со своим клиентом.

— Слушай, может, дать тебе возможность сделать звонок из камеры в участке?

— Если вам так хочется.

Шеффер вытащил из кармана брюк красный носовой платок размером с город Амарилло и принялся сморкаться. Долго. Должен сказать, что никто не делает этого так часто и тщательно, как Шеффер. Думаю, таким способом он медитирует.

— Не знаю, каким образом Эрейни удалось тебя сюда впутать, Наварр, но я считаю, что ты должен ее за это пристрелить.

— На самом деле я знаком с помощником агента Мило Чавесом и оказывал ему услугу.

Рэй Лозано объяснял врачам «Скорой помощи», что делать с трупом. Толпа студентов вокруг желтой ленты стала больше, и я заметил, что к боку моего «Фольксвагена» прислонилась уже парочка копов, которым Джем показывал свой фокус с кольцами. Ковбойские мотивы в исполнении скрипок по-прежнему лились из кассетника мисс Кирнс.

Наконец Шеффер убрал платок в карман и посмотрел на Джули Кирнс, продолжавшую сжимать пистолет 22-го калибра, словно боялась, что тот соскочит с ее колен и убежит.

— Да уж, хорошенькая услуга, ничего не скажешь, — проворчал Шеффер.

Всю дорогу до Норт-Сайд я читал Джему лекцию на тему о том, что нехорошо заключать пари на фокусы с добрыми дяденьками полицейскими.

Он кивал, изображая, будто внимательно меня слушает, а когда я замолчал, заявил, что может проделать фокус с шестью кольцами одновременно, и спросил, не хочу ли я с ним на что-нибудь поспорить.

— Нет, спасибо, Бубба.

Джем только улыбнулся и засунул три заработанных четвертака в карман комбинезона «ОшКош».

Мы бы быстрее добрались до офиса Эрейни по автостраде Макалистер, но я поехал через Сан-Педро. В северном направлении по обеим сторонам дороги можно увидеть только холмы и Олмос-Бейсин, несколько миллионов великолепных виргинских дубов, а иногда шпиль собора и крыши особняков, расположенных в Олмос-Парк. Повсюду чистота и лес, словно города и нет вовсе. В общем, Сан-Педро гораздо более честный.

Примерно в двух милях к северу от Сан-Антонио проходит разделительная линия между Монте-Виста и Вест-Сайдом. Справа расположены особняки в испанском стиле, громадные акации и магнолии и тенистые лужайки, на которых садовники-латиноамериканцы ухаживают за розами, а неподалеку на выложенных плитками подъездных дорожках, обегающих дома по периметру, стоят «Кадиллаки». Слева же выстроились обшитые досками многоквартирные дома, где сдаются внаем квартиры; между ними время от времени попадаются семейные мороженицы, предлагающие всем желающим свежие арбузы и испанские газеты, и домики на две комнаты, из-за чьих сетчатых дверей выглядывают мордашки детей в одежде от благотворительных организаций.

Еще через две мили двуязычные объявления исчезают и появляются беленькие домики представителей среднего класса, потрепанные торговые центры, построенные еще в 60-е, и улицы, которые названы в честь героев «Я люблю Люси».[7] Земля здесь более плоская и соотношение асфальта к деревьям падает.

Наконец, вы оказываетесь около офисных зданий с зеркальными стеклами и жилых комплексов с однокомнатными квартирами, сгрудившимися вокруг Петли 410. Этот район мог бы находиться в Индианаполисе, или Де-Мойне, или в округе Ориндж. Иными словами, нечто обезличенное.

Офис Эрейни расположился в старом торговом центре белого цвета, недалеко от Петли и Бланко, между рестораном и складом, торговавшим излишками кожаной мебели. На парковке стояли только ржавый «Линкольн Континенталь» Эрейни и новенький, желто-горчичного цвета «БМВ».

Я остановился рядом с «Линкольном», и Джем помог мне поднять крышу моего «Фольксвагена», потом мы достали из багажника свои рюкзаки и отправились на поиски его мамочки.

Дверь ее офиса украшала черная вывеска с выписанными по трафарету буквами, гласившими: «Агентство Эрейни Манос. Гречанка-детектив поможет вам решить все ваши проблемы».

Эрейни нравится, что она гречанка, и она мне множество раз повторяла, что Ник Чарльз в «Тонком человеке» тоже грек. Я же отвечаю, что Ник Чарльз богатый, к тому же придуманный персонаж и может быть кем угодно. А если она начнет называть меня Нора, я тут же уволюсь.

Дверь была заперта, жалюзи на окнах опущены. Эрейни прикрепила на щель для писем черно-белую руку, указывающую направо.

Мы отправились к ее соседу в «Демо» и практически столкнулись в дверях с приземистым латиноамериканцем, который как раз выходил.

Он был в темно-синем костюме-тройке, бордовом галстуке и с золотой цепочкой для часов. На пальцах сияли четыре золотых кольца, галстук украшала заколка из циркония; кроме того, этот тип буквально пропитался запахом «Арамиса». Если не считать бульдожьей внешности, он вполне мог сойти за добряка, который готов предложить вам кредит на покупку роскошных бриллиантовых украшений.

— Баррера, — улыбнувшись, поздоровался я. — Что новенького, Сэм?.. Заходил получить кое-какие сведения у конкурента?

Сэмюель Баррера, старший региональный директор «Ай-Тек, секьюрити энд инвестигейшн», не улыбнулся мне в ответ. Я уверен, что в жизни Барреры наверняка случались моменты, когда он улыбался, и так же точно не сомневаюсь, что он постарался стереть с лица земли всех свидетелей данного события. Кожа вокруг его глаз была на два тона светлее, чем на лице, и на ней остались вечные круги, которые он приобрел, потому что много лет носил темные очки агента ФБР до того, как перешел работать в частный сектор. Он оставил темные очки в прошлом, необходимость в них отпала, поскольку их холодная непроницаемость проникла прямо в роговицу его глаз.

Баррера с легким отвращением посмотрел на меня и следом наградил точно таким же взглядом Джема. Малыш улыбнулся и спросил, не хочет ли дяденька посмотреть фокус. Видимо, тот не хотел, потому что снова взглянул на меня и заявил:

— Я разговариваю с Эрейни.

— Ну, тогда пока, еще увидимся.

— Возможно.

Баррера сказал это так, будто соглашался, что больную лошадь необходимо пристрелить. Не говоря больше ни слова, он прошел мимо меня, сел в свой желто-горчичный «БМВ» и укатил.

Я стоял и смотрел на перекресток 410-й и Бланко, пока Джем не потянул меня за рукав и не напомнил, где мы находимся. Мы вошли в ресторан.

До того момента, когда здесь соберется толпа служащих на ленч, оставалось еще два часа, но Маноли уже стоял за столом на кухне и срезал узкие полоски с громадной колонны из мяса ягненка. У меня сложилось впечатление, что всякий раз, когда я сюда захожу, мясная колонна становится все более тощей, а Маноли толстеет.

Внутри ресторана невероятно вкусно пахло поджаренным на гриле луком и свежими пирогами со шпинатом и фетой. Совсем непросто создать средиземноморский уголок в торговом центре, но Маноли сделал все, что мог, — побелил стены, повесил парочку туристических плакатов прямо из Афин и греческие музыкальные инструменты, а на столах стояли бутылочки с оливковым маслом. Впрочем, сюда приходили вовсе не ради интерьера.

Эрейни сидела на табурете у стойки бара и разговаривала с Маноли на греческом. Она была в туфлях на высоких каблуках и платье-футболке, черном, разумеется. Когда я вошел, она посмотрела в мою сторону, подняла худую руку и влепила воздуху пощечину, словно это было мое лицо.

— Ага, явился, — сказала она с отвращением, но ни к кому определенному не обращаясь.

Маноли ткнул в мою сторону тесаком и улыбнулся.

Джем подбежал к мамочке и обнял ее ногу. Эрейни умудрилась взъерошить ему волосы и сказать, что он хороший мальчик, не изменив смертоносного выражения лица, направленного в мою сторону.

Единственное, что есть у Эрейни большого, это глаза. Они огромные, с темной радужной оболочкой, почти как у какого-нибудь жука, но такие глубокие, что совсем не кажутся смешными. Все остальное в ней маленькое и жесткое — черные волосы, худое тело под легким платьем, руки, даже рот, когда она хмурится. Как будто ее собрали из кусочков вешалок для одежды.

Эрейни соскользнула с табурета, подошла ко мне и еще сильнее нахмурилась. С каблуками ее рост составляет пять футов, но я еще ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь сказал про нее, что она коротышка. Все, что угодно, только не это.

— Ты получила мое сообщение по телефону? — спросил я.

— Получила.

— Чего хотел Баррера?

— Давай сядем за столик, — сказала она мне.

Мы уселись за столик, Маноли посадил Джема на барную стойку и заговорил с ним по-гречески. По моим сведениям, Джем не знал греческого, но, похоже, сей факт не волновал ни того, ни другого.

— Ладно, давай детали, — велела мне Эрейни.

Я рассказал ей, как провел утро. Примерно где-то на середине доклада она принялась отрицательно качать головой и не останавливалась, пока я не закончил.

— Не верю, — заявила она. — Интересно, как тебе удалось уговорить меня дать тебе это дело?

— Сработало мое мужское обаяние.

Эрейни сердито посмотрела на меня.

— Ты симпатичный парень, милый, но не настолько.

Она улыбнулась и посмотрела в окно на свой офис, но никто не ломился в дверь «Агентства Эрейни Манос» и перед ним не выстроилась очередь страждущих получить помощь от детектива греческого происхождения.

— Что делал здесь Баррера? — повторил я свой вопрос.

Эрейни снова врезала воздуху пощечину.

— Не обращай внимания на этого придурка, милый. Ему просто нравится за мной присматривать и проверять, не отнимаю ли я у него клиентов.

Она этим гордилась, и я кивнул, будто поверил, что именно так все и обстоит. Можно подумать, Баррере нужны дела о разводах и проверки служащих, чтобы оставаться на плаву. Как будто ему мало контрактов на охрану половины компаний в городе.

Я в миллионный раз посмотрел на Эрейни и попытался представить ее в те времена, когда конкуренция действительно существовала — тогда ее муж Фред Барроу был жив и возглавлял агентство, Эрейни звалась на английский манер Ирэн и выполняла роль помощницы мужа, довольно известного частного детектива. Но все это происходило до того, как она выстрелила Барроу в грудь, после чего он стал в некотором смысле мертвым.

Судья объявил, что это была самооборона. Ирэн сказала: «Прими, Боже, его душу», обналичила акции мужа и уехала на родину, откуда вернулась через год уже под именем Эрейни (отлично рифмуется с Трансильванией) Манос, являя собой очень греческую мать усыновленного ею боснийца и мусульманина, которого назвала в честь героя какого-то романа. Она снова открыла агентство, принадлежавшее раньше ее мужу, и стала расследовать дела так, будто это написано ей на роду. Однако ее бизнес постепенно и неуклонно катился под гору.

Два года назад, когда я вернулся в город и подумывал о получении лицензии частного детектива, один из приятелей моего отца, служивших в департаменте полиции, который не знал, что Барроу умер, посоветовал мне обратиться к нему, сказав, что тот занимает в своем деле второе место и у него есть чему поучиться. Первым был Сэм Баррера.

После того как нам с Сэмом не удалось договориться, я отправился в офис Фреда Барроу и через тридцать секунд обнаружил, что моей наставницей будет Эрейни.

«Мистер Барроу здесь?»

«Нет, он был моим мужем. Мне пришлось его пристрелить».

— Значит, с делом Кирнс покончено, — сказала Эрейни. — У тебя сколько осталось… двадцать часов?

Я колебался пару секунд.

— Джем говорит, десять.

— Всего десять? Двадцать. В любом случае у нас полно других дел.

— Ты сказала, что я могу заняться этим.

Эрейни постучала по пластиковой поверхности стола с таким звуком, будто ее пальцы состояли из одних только костей.

— Я сказала, что ты можешь попробовать, милый. Совершено убийство — конец истории. Теперь делом будет заниматься полиция.

Я уставился на фотографию Афин, висевшую у нее за спиной.

— Ты ведь не собираешься возвращаться к старому разговору? — вздохнув, поинтересовалась Эрейни.

— Какому разговору? Хочешь напомнить, как ты сказала, что не можешь ничего мне заплатить на этой неделе, а потом попросила поработать нянькой?

Ее глаза потемнели.

— Нет, милый, я о разговоре про причины, по которым ты хочешь заняться частным сыском. Ты провел несколько лет в Сан-Франциско, где выкручивал людям руки по заказу сомнительной юридической компании, и теперь думаешь, будто можешь быть детективом? Ты считаешь, что слишком хорош для рутинной работы, и желаешь заниматься только тем, что тебе интересно?

— Ты совершенно права, мне совсем не хочется снова затевать этот разговор, — ответил я.

Эрейни пробормотала что-то по-гречески, но наклонилась ко мне через стол и на середине предложения перешла на английский.

— …вот что я тебе скажу. Ты считаешь себя крутым парнем, раз вернулся к нам со степенью доктора философии из Беркли, или что там еще ты получил. Хорошо. Думаешь, быть стажером ниже твоего достоинства, потому что ты некоторое время работал на улицах. Пусть так.

— Ты не забыла, что это я научил тебя трюку с суперклеем?

На сей раз она замахала двумя руками, будто решила дать по пощечине людям, сидящим по обе стороны от нее.

— Ладно, ты действительно показал мне одну полезную штуку. Ты решил стать частным детективом, потому что твой отец был копом, — хорошо. И считаешь, что время от времени можешь заниматься какими-то делами бесплатно, в виде благотворительности — отлично. Только так на жизнь не зарабатывают. У нас тяжелая профессия, но мы стараемся этого не замечать, и, по большей части, она не затрагивает наши личные интересы. Мы по восемь часов сидим в машине, мечтая о туалете, и фотографируем какого-нибудь ублюдка, потому что другой ублюдок нам заплатил. Мы разбираемся в поступках, совершенных давным-давно, и разговариваем с наводящими тоску служащими бюро кредитной информации, которых даже симпатичными нельзя назвать. Мы стараемся не раздражать полицию, иными словами, пытаемся держаться подальше от ситуаций, когда кого-то убивают. Да, много денег мы не имеем, и, да, иногда нам приходится брать с собой ребенка. Короче говоря, я имею в виду все то, что обеспечивает нас хлебом с маслом. Не знаю, в состоянии ли ты принять условия игры, милый. Пока еще не знаю.

— Если ты решила не давать мне рекомендацию, сейчас самое время это сказать, — заметил я.

Вешалки, из которых состояло тело Эрейни, стали не такими жесткими; она откинулась на спинку стула и снова посмотрела в окно, проверяя, не появился ли новый клиент около двери в ее офис.

— Не знаю. Может быть, я и не дам тебе рекомендацию. По крайней мере, если выяснится, что ты не в состоянии взяться за хорошее дело и отказаться от плохого. Учитывая, что ты будешь работать под моей лицензией, я не имею права позволить себе оказаться в ситуации, когда ее смогут отозвать.

Я внимательно вглядывался в ее лицо, пытаясь понять, почему предупреждение, которое я уже множество раз слышал, сейчас укололо меня сильнее, чем раньше.

— Тебе что-то сказал Баррера, — догадался я. — Он имеет огромное влияние в Палате и пытался на тебя давить из-за моей лицензии?

— Не будь идиотом, милый.

— Я просто видел, как убили женщину, Эрейни, и хочу понять, за что. По крайней мере, я мог бы…

— Совершенно верно, — перебила меня она, снова наклонившись через стол. — Сначала ты устроил этой Кирнс трепку, а она взяла и застрелилась. И что, по-твоему, можно сказать про твои методы работы, милый? Лично мне это говорит о том, что тебе необходимо слушать других людей — хотя бы иногда. Нельзя бросать наблюдение, потому что тебе стало скучно. И ты не должен звонить в дверь человека и требовать, чтобы тот выдал тебе признание.

Я почувствовал, что у меня горят уши, и кивнул.

— Ладно.

Она снова принялась стучать костяшками пальцев по столу.

— Что «ладно»?

— Хорошо, возможно, я уйду. Уволюсь. Прерву свое стажерство. Или как еще ты это назовешь.

Она отмахнулась от моих слов.

— После стольких месяцев?

Я встал.

Эрейни несколько секунд смотрела на меня, потом снова повернулась к окну, как будто происходящее не имело для нее никакого значения.

— Как пожелаешь, милый.

Я зашагал к двери, но, когда уже подошел к ней, Эрейни крикнула мне вслед:

— Подумай хорошенько, милый. Будем считать, что ты взял отпуск. Свяжись со мной на следующей неделе.

Я взглянул на Маноли, который что-то рассказывал Джему по-гречески. Судя по тону и жестам, это была сказка.

— Я уже все сказал, Эрейни.

— На следующей неделе, — повторила она.

Я не стал спорить. Прежде чем я успел уйти, Джем обернулся и спросил меня, какой праздник мы устроим, когда мое обучение закончится. Его интересовало, какой будет торт.

Я ответил, что подумаю.

Когда я вернулся в дом номер девяносто по Куин-Энн, хозяин квартиры Гэри Хейлс поливал тротуар. У меня сложилось впечатление, что у него это неплохо получалось. Парочка плиток, которые начали вылезать из своих гнезд на прошлой неделе, торчали значительно заметнее. Видимо, у Гэри талант выращивать камни.

— Привет, — поздоровался я с ним.

Он посмотрел на меня с таким видом, словно пытался вспомнить, кто я такой.

Гэри невероятно бледный и какой-то текучий, кожа у него застиранного голубого цвета и унылое лицо. Когда я видел его со шлангом в руках, мне становилось не по себе, потому что определить, где заканчивалась струя воды и начинался Гэри, было довольно трудно.

— Угу, — пробормотал он. — Твоя подружка пришла.

— И ты ее впустил? — вздохнув, спросил я.

По его губам скользнула легкая рябь; видимо, он улыбнулся. Гэри имеет слабость к женщинам, у которых хорошо подвешен язык.

— Ну, ты мерзавец, — возмутился я. — И что она пообещала тебе на этот раз?

Снова едва заметная рябь в районе губ.

— Думаю, тебе пора сделать ей ключ.

Я зашагал к правой части дома по орехам пекан, мескитовым стручкам и красным лепесткам бугенвиллей, которыми был усыпан двор — техасский вариант осенних красок.

Дом номер девяносто по Куин-Энн представлял собой разваливающееся двухэтажное строение, за которым вообще никто не ухаживал. У него был вполне достойный фасад, замысловатая деревянная резьба вокруг окон, громадная бугенвиллея окутывала тенью переднее крыльцо, где можно с удобствами устроиться вечерком с бокалом «Маргариты». Но белая краска давным-давно уже стала облезать, и зеленая черепичная крыша провисла посередине. В какой-то момент в пятидесятых дом принялся елозить на своем фундаменте, и теперь вся правая часть слегка клонилась вправо. Моя мать сказала, что у него вид как у паралитика. Мне же больше нравится думать, что он так расслабляется.

Когда я поднялся на крыльцо квартиры, которую снимал, Кэролайн Смит открыла дверь и осталась стоять на пороге, выпуская наружу воздух, над которым так старательно трудился кондиционер. Кэролайн протягивала мне телефонную трубку.

Она была в своем репортерском костюме — белая шелковая блузка, консервативная синяя юбка и пиджак, волосы забраны кверху, чтобы не попадали в глаза, и тонны косметики, необходимые для телекамер. Из общей картины выпадали только очки — громадные, черные, совершенно не модные, сохранившиеся с тех самых пор, когда она только начинала карьеру и называла себя Кэролин. Сейчас она надевала очки, когда хотела что-нибудь увидеть.

— И кто такая Энни из «Первого техасского»? — спросила она. — Голос приятный.

— Никаких комментариев.

— Задница, — заявила Кэролайн и протянула мне трубку.

Энни из «Первого техасского» задала мне примерно такой же вопрос про Кэролайн, но в конце концов смилостивилась и согласилась сообщить информацию, касающуюся Джули Кирнс, о которой я попросил ее в прошедшую пятницу.

Кэролайн отправилась на кухню, из которой пахло так, будто там что-то сгорело. Я остановился посреди гостиной и огляделся по сторонам, оценивая ее состояние — грязное белье убрано, футон превратился в диван. Мечи вернулись с кофейного столика на свое место в стойке для оружия. Роберт Джонсон забрался на шкаф и спрятался между двумя коробками из-под обуви, но с надеждой поглядывал на меня. Я покачал головой, показывая, что Кэролайн все еще здесь. Он тихонько зарычал и скрылся в тени.

Энни начала докладывать мне про счета Джули Кирнс. Каждую неделю в течение двух месяцев на них производилось прямое зачисление двухсот пятидесяти долларов от организации под названием «Пейнтбраш энтерпрайзес». Более ранние сроки Энни не проверяла. Кроме того, Джули Кирнс периодически получала деньги от фирмы, предоставляющей временные контракты и находящейся в Остине. Все остальные наличные — это, скорее всего, гонорары за концерты, причем весьма скромные. Три задолженности «Сентрал маркет Эйч-Эй-Би».[8] Стандартные ежемесячные выплаты. В настоящий момент на счету Джули имелось сорок два доллара и тридцать три цента. Примерно на сорок долларов больше, чем у меня.

Энни сказала мне, что теперь я ее пожизненный должник, потому что она рисковала потерять работу.

— Можешь, например, расплатиться билетами на концерт Гарта Брукса,[9] — предложила она. — Потом обед в «Ла Маргарита».

Я ответил, что не буду возражать, если она отправится на обед в «Ла Маргариту» с Гартом Бруксом и что не стану им мешать. Энни обозвала меня сразу несколькими нелицеприятными именами и повесила трубку.

Кэролайн достала из плиты противень и сказала:

— Вот черт!

Наверное, то, что там лежало, в прошлой жизни было кукурузными лепешками с беконом, сыром и сальсой, потому что полоски тортильи[10] и бекона скрутились в колечки и дымились. Сыр стал коричневым, а халапеньо[11] — серыми. Пахло это отвратительно.

— В следующий раз положи сверху фольгу и разогревай при температуре примерно сто пятьдесят градусов, — посоветовал я Кэролайн. — Эта веджвудская плита нагревается, как атомный реактор.

— Будь она проклята! — возмутилась Кэролайн и приподняла очки. — Мне нужно возвращаться на студию, чтобы успеть на дневную передачу.

— Ры-ы-ы-ы-ы, — прокомментировал Роберт Джонсон со шкафа.

Я посмотрел на сгоревшую еду, потом на свою приведенную в порядок гостиную.

— Тебе не обязательно было это делать.

— Ерунда.

— Нет, не ерунда, — возразил я. — Я имел в виду, что ты не должна. Не должна заставлять Гэри впускать тебя в мою квартиру и наводить тут уют. У себя ты так не стараешься. И от этого я нервничаю.

Кэролайн прислонилась спиной к раковине и слегка приподняла брови.

— Не стоит благодарности.

Я посмотрел в окно на лагерстремию.[12] Кэролайн уперла руки в бока.

— Господи, Трес, а что, по-твоему, я должна делать? За весь прошедший месяц я тебя практически не видела. Ты три раза подряд отменил обеды, о которых мы договаривались, заставил меня целый час прождать перед «Маджестик» с двумя чертовыми билетами на концерт, а когда я попыталась тебя порадовать…

— Извини. У меня выдалось непростое утро, Кэролайн.

Она наградила меня саркастической улыбкой.

— Ясное дело. Гонялся за какой-нибудь красоткой в Остине и подглядывал ночью в ее окна с биноклем. Бедняжка.

— Ее убили.

Улыбка Кэролайн немного помедлила и исчезла.

Она выслушала мой рассказ, на ее лице я видел мягкое сочувствие, но на меня она не смотрела. Ее глаза двигались так, будто она решала сложное математическое уравнение, возможно, пыталась сообразить, чем грозит это убийство моей карьере.

Когда я закончил, Кэролайн сложила на груди руки.

— И что сказала Эрейни?

— Что я все сделал неправильно. Дело закрыто.

— А ты что ответил?

— Я уволился.

Через пару секунд потрясенного молчания Кэролайн взглянула на свои часы, взяла сумочку с кухонной стойки и принялась искать что-то внутри. Она пыталась этого не показывать, но я видел, как ее плечи расслабились, словно ей стало легче.

— И что теперь? — спросила она.

— Понятия не имею. Все зависит от того, чего хочет Мило Чавес.

— Иными словами, ты намерен продолжать на него работать без лицензии — вроде того, что ты делал раньше?

Слово «раньше» она произнесла как эвфемизм, заменяющий понятие, о котором нельзя говорить вслух в приличном обществе.

— Может быть, — ответил я.

— А ты не забыл, что, когда ты в прошлый раз попытался оказать этому человеку услугу, тебя чуть не прикончили?

— Не забыл.

— Я не понимаю… до меня не доходит, почему ты не можешь просто… — Она замолчала, и уголки ее губ напряглись.

— Ну, скажи, что хотела, — подтолкнул ее я. — Почему я не могу воспользоваться своим дипломом и преподавать где-нибудь английский язык?

Она покачала головой.

— Меня это не касается, верно?

— Кэролайн…

— Мне пора, Трес, — перебила меня она и добавила без особой надежды: — Ты можешь поехать со мной на студию. Купим что-нибудь перекусить и проведем пару часов в гримерке, как в старые добрые времена. Нам это не помешает.

— Мне нужно позвонить Мило.

Ее сковал ледяной холод.

— Ладно.

Кэролайн закрыла сумочку, подошла ко мне и, едва коснувшись щеки губами и не глядя на меня, поцеловала. От нее пахло детской присыпкой, на носу рассыпались веснушки, с которыми не могла справиться никакая пудра.

— Извини, что побеспокоила тебя, — сказала она.

Как только входная дверь захлопнулась и заработал двигатель ее машины, Роберт Джонсон выбрался из своего убежища, с подозрением посмотрел в окно и наградил меня обещающим все кары на свете взглядом, который, видимо, перенял у Эрейни.

— Если тебе нравится изображать из себя Анну Франк,[13] я тут ни при чем.

Роберт Джонсон подошел ко мне, лениво куснул за лодыжку и отправился к своей миске с едой.

Иногда выдаются такие дни, когда все на свете просто мечтают с тобой подружиться.

На закате небо приобрело цвет вареного баклажана, и семь миллионов скворцов собралось на совет на деревьях и телефонных проводах города. Они издавали пронзительные скрипящие вопли, которые наверняка сбили настройки всех сонаров подводных лодок в Мексиканском заливе.

Я стоял на кухне и читал вечерний выпуск «Экспресс ньюз». После того как я открыл третью банку пива «Шайнер бок», у меня возникло приятное ощущение немоты в членах.

Джули Кирнс благородно позволила себя пристрелить в день, когда других новостей не наблюдалось, и маленькая статейка, посвященная ее смерти, появилась на А-12. Меня там тоже упомянули как сознательного гражданина, позвонившего в 911. Автор статьи даже успел сделать домашнее задание и сообщил своим читателям, что они, возможно, помнят песенку Джули Кирнс «Еще три одиноких ночи», записанную Эммилу Харрис в 1978 году, или по ее более поздним концертам в качестве скрипачки и певицы, выступающей на подпевках у восходящей местной звезды Миранды Дэниелс. У полиции нет никаких улик, ни оружия, ни надежных свидетелей.

Журналист ничего больше не написал про Джули Кирнс — никаких интересных фактов, которые мне удалось узнать, пока я ходил за ней по городу, разговаривал с соседями и изучал мусорное ведро. Например, про тот факт, что Джули любила тайскую еду и делала покупки в том же магазине «Нью эйдж», куда ходит моя мать. Или что Джули играла в группах, исполняющих музыку «кантри», с шести лет, но тайно, по ночам же слушала Ицхака Перлмана.[14] Кроме того, он пила дешевое белое вино и у нее был попугай.

Ни один из полезных фактов не попал в газету, кроме того, что теперь у Джули Кирнс имеется дырка в голове.

В последней части статьи автор возмущался, что полиция закрыла парковку колледжа на все утро, и сообщил своим читателям, какие неудобства это доставило. Он даже процитировал заявления раздраженных преподавателей, которым пришлось оставить свои машины в нескольких кварталах от учебного заведения.

Я подумал про прекрасно одетую Джули Кирнс и ее скрипку на переднем сиденье «Кугуара» 68-го года. И еще о том, что действительно плохо, когда ты несколько дней следишь за каким-то человеком. Это вовсе не скука, как сказало бы вам большинство частных детективов; просто наступает момент, когда объект неожиданно становится для вас реальным человеком.

Я выпил еще пива.

Дозвониться по телефону до Мило Чавеса мне не удалось. Тогда я отправил несколько сообщений на его пейджер, но секретарша Мило Глэдис твердо стояла на том, что тот находится вне пределов досягаемости. Иными словами, уехал в Берн по важному делу. Глэдис не стала спорить, что «важное дело» это оксиморон, однако повторила, что ничем не может мне помочь. Да, она слышала новость про Джули Кирнс. Да, полиция к ним приходила. Да, она отправила Мило сообщение. Нет, она не может с ним связаться. Нет, предложение побеспокоить самого Леса Сент-Пьера, бога агентов, она даже не собирается обсуждать. И велела мне попытаться позвонить завтра утром.

Я поблагодарил ее и повесил трубку. И решил, что вполне могу лечь спать. Но, к сожалению, время, приливы и еженедельный ужин у моей матери имеют привычку не спрашивать, наступать им или нет.

Я отправился в ванную комнату и посмотрел на себя в зеркало.

— Ты справишься, — сказал я своему отражению.

Роберт Джонсон искоса поглядывал на меня от самопроизвольно капающего крана, куда он ходил на водопой, но не поддержал ни единым звуком.

Я принял душ и нарядился — надел целые, без дыр, джинсы, футболку с надписью «Залив для волн» и парусиновые туфли на толстой каучуковой подошве, относительно новые, но крайней мере, еще не похожие на печеную картошку.

Затем я опустил крышу своего «Фольксвагена», поехал по Бродвею на север, в сторону Вандивер-стрит, и промчался по центру Аламо-Хайтс под пронзительные звуки латиноамериканской музыки. Когда я остановился на светофоре на углу Остин-Хайвэй, ребятишки в смокингах и стетсонах,[15] сидевшие в своих «Мерседесах» рядом со мной, принялись на меня пялиться, да так, что не могли оторваться.

Как только ты попадаешь на Вандивер, найти дом моей матери не составляет никакого труда, даже в темноте. Нужно просто ехать вдоль ряда беленьких домиков, построенных после Второй мировой войны, пока не увидишь розовое бунгало с зеленым фонарем на крыльце перед дверью. Это еще мягко говоря.

Никто не встретил меня у дверей, поэтому я вошел сам.

Сегодня вечером моя мать жгла в доме благовония, кактус в горшке опутывали мигающие рождественские фонарики, джакузи на веранде весело булькало, готовясь к вечеринке. Главную тему убранства дома можно было сформулировать так — этническая эклектика: мексиканские безделушки соседствовали с японскими кимоно и африканскими посмертными масками.

Двое незнакомых мне мужчин играли в пул в столовой, оба примерно моего возраста, в обтягивающих джинсах, сапогах и хлопковых рубашках с закатанными рукавами, открывающими всеми миру могучие трицепсы. Они кивнули мне и продолжили игру.

Я спустился по лестнице на кухню, где мать и Джесс смотрели телевизор, на экране которого Кэролайн рассказывала о десятичасовых новостях. Она сообщила нам, что у нее будут самые свежие новости о пожаре в Норт-Сайде.

— Трес, милый. — Мать встала, сжала мои щеки обеими руками и поцеловала меня. — Надеюсь, суп с тортильей удался.

Сегодня она оделась так, будто жила в Зимбабве, — в разноцветный длинный халат и длинную черную шаль. Серьги из черного дерева по форме напоминали каменные памятники древности с острова Пасхи, на руках звенело столько серебряных браслетов, что они стали похожи на пружины. Моей матери пятьдесят пять, но выглядит она максимум на тридцать пять.

Джесс поздоровался со мной и стал снова смотреть игру «Ойлерс».[16] Джесс окончил «Хайтс» на пару лет раньше меня, мы даже вместе играли в студенческой команде. Мне кажется, он Молодой Дружок Моей Матери номер три или четыре с тех пор, как она развелась с отцом, сожгла рецепты приготовления тушеного мяса и возродилась к новой жизни, став художественной личностью, проповедующей искусство «Нового века».[17]

— Я жду от тебя подробного отчета, — заявила моя мать. — Как Кэролайн? Мы никогда не пропускаем новостей, которые она ведет. Ты должен сказать ей, чтобы она чаще надевала то зеленое платье, оно ей очень идет.

Я ответил, что у Кэролайн все хорошо, и принялся отвечать на вопросы: нет, мы пока не живем вместе и нет, я не знаю, когда это произойдет и произойдет ли вообще. Последнее матери совсем не понравилось, у нее сделался разочарованный вид от того, что я еще не погряз в грехе, и она настоятельно мне посоветовала исправиться.

— Хм-м-м, — проворчал Джесс, не поворачиваясь к нам.

Мать отправилась к плите помешать суп и добавила в бульон миску нарезанной вареной курицы и тушеные помидоры, а я подошел к столу и занялся кинзой, чтобы ей помочь.

— Что на работе? — Мать бросила на меня косой внимательный взгляд.

— Ну, тут, наверное, все не так хорошо. Мне нужно закончить одно дело. Потом…

Она удовлетворенно кивнула и убрала прядь черных волос за ухо.

Исключительно по привычке я попытался отыскать в них седину, но потерпел поражение. Одному богу известно, сколько раз я заглядывал в аптечку матери, пытаясь отыскать там краску для волос, но не нашел ничего более злостного, чем витамин E, розовая эссенция и несколько заживляющих кристаллов. Моя мама снова посмотрела на меня и улыбнулась, будто знала, о чем я думаю, и получала удовольствие. В этой игре она одерживала победу вот уже лет пятнадцать.

— Я тут разговаривала с профессором Митчеллом из нашего университета, — сказала она.

Я принялся немного энергичнее резать кинзу.

— Мама…

— Прошу тебя, милый, мы всего лишь немного поболтали.

— Значит, поболтали?

— Разумеется. Прошло, наверное, лет десять с тех пор, как я участвовала с его женой в том художественном шоу.

В соседней комнате один из парней разбил пирамиду, и другой уважительно присвистнул. Джесс швырнул банку из-под пива в мусорное ведро и попал. «Ойлерс» выигрывали.

— И ты совершенно случайно наткнулась на телефон Митчелла в своей записной книжке.

— Совершенно верно.

Я стряхнул остатки кинзы с ножа в кастрюлю. Луковички уже стали коричневыми, и сметана была готова. Полоски жареной кукурузной тортильи лежали в миске рядом с плитой, готовые отправиться вслед за кинзой.

Я вытер руки.

— И когда ты с ним разговаривала… — подсказал я ей.

Мать пожала плечами.

— Ну, хорошо. Я действительно спросила, нет ли у них вакансий на факультете английского языка.

Я с тоской посмотрел на большой кухонный нож, который пару минут назад держал в руках.

— Знаешь что, Джексон, он повел себя очень мило.

Только мама называет меня Джексон и при этом остается в живых. Ей нравится ставить меня рядом с двумя первыми Джексонами Наваррами — моим отцом и дедом. Иными словами, получается, что я третий в компании безнадежных мужских особей.

Зазвонил телефон. Мама сделала вид, что удивлена, но у нее не слишком получилось.

— Боже праведный, интересно, кто это?

Я смирился с неизбежным и сказал, что возьму трубку. Мама улыбнулась.

Я вышел с телефоном на веранду, остановился около джакузи, снял трубку и сказал:

— Профессор Митчелл?

На другом конце возникла удивленная пауза, потом добродушный голос проговорил:

— Это же ведь Трес, верно?

Когда я подтвердил его подозрения, он рассмеялся и пустился в стандартные воспоминания о моем детстве, заявил, что давно не слышал моего голоса и страшно рад, что я уже вышел из пубертатного возраста. Я ответил, что тоже весьма этому рад.

— Твоя мать сказала, что ты ищешь работу, — перешел он к делу.

— Ну, касательно этого…

Я хотел извиниться за мать, которая считала, что работа в колледже растет на деревьях и падает на землю, точно созревшие фрукты, как только чьи-то родители решаются позвонить старым друзьям. Но, прежде чем я раскрыл рот, профессор Митчелл сказал:

— Я записал тебя на интервью на одиннадцать часов в субботу. Это единственный день, когда мы все собираемся вместе.

Я поколебался пару мгновений, затем закрыл стеклянную дверь на кухню и сразу же отрезал звуки, доносившиеся из телевизора.

— Прошу прощения?

— Твоя мать, как всегда, все сделала безупречно и вовремя, — сказал профессор Митчелл. — У нас на факультете сейчас полная неразбериха, и комитет по набору преподавателей только формируется, но так уж получилось, что я в него вхожу. Одиннадцать часов тебе подходит?

Вежливое «нет» вполне подошло бы в данной ситуации. «Извините, мать снова решила вмешаться в мою жизнь, но меня ждет прекрасное будущее на ниве частных расследований». Я все ждал, когда же скажу «нет». Сквозь стеклянную дверь я увидел, что Кэролайн снова появилась на экране, чтобы сообщить нам очередные новости.

Возможно, именно ее лицо заставило меня сдать позиции. Или целая неделя без сна, когда я следил за Джули Кирнс и пас четырехлетнего мальчишку. Перед глазами у меня продолжала стоять Джули Кирнс в синем «Кугуаре» 68-го года и люди в белых резиновых перчатках, вынимающие пинцетами осколки костей из ее волос. Когда я наконец ответил профессору Митчеллу, то не сказал «нет».

— Одиннадцать часов в субботу, почему бы и нет?

Из параллельного телефона, находящегося наверху, я услышал голос матери, она вздохнула и сказала:

— Я умерла и отправилась в рай.

Профессор Митчелл рассмеялся.

Во вторник утром меня ждала хорошая новость — секретарша Глэдис сумела договориться с Мило Чавесом, и тот согласился увидеться со мной во время ленча. На самом деле он встречался с кем-то другим, но Глэдис решила, что ничего страшного не произойдет, если я присоединюсь к ним на пару минут, поскольку понимала, что речь идет об убийстве.

Плохая новость состояла в том, что на ленч требуются деньги.

Я попытал счастья в банкомате на углу Бродвея и Элизабет, но тот заупрямился и заявил, что на моем счету недостаточно денег для минимальной суммы в двадцать долларов. Тогда я попробовал получить наличные по банковской кредитке. Думаю, ребята в офисе «Визы» где-то в Нью-Джерси долго и громко хохотали.

Тогда вступил в действие план В. Я позвонил своим старым приятелям из «Мэнни Форестер и друзья». К десяти тридцати я держал в руках три повестки, с доставкой которых не смогли справиться посыльные Мэнни. К одиннадцати часам я разыскал двух невидимок, вручил им повестки и даже сумел убраться восвояси без происшествий, если не считать нескольких грубых слов и ножа для разделки мяса, которым некоторое время махали перед моим носом. Не могу сказать, что выбрал бы такую работу в качестве постоянной, но пятьдесят долларов за повестку — совсем неплохой доход, если возникает острая необходимость в деньгах.

Третья повестка предназначалась постоянному клиенту — Уильяму Бернетту, известному под кличкой Сарж. Я вручаю ему приглашения в суд по крайней мере раз в месяц благодаря ревностным усилиям Мэнни Форестера доставить радость его жене и кредиторам. Сарж только улыбается в ответ, поджигает повестки, раскуривает от них сигару и перемещается из одного бара в другой. Наши с ним отношения уже дошли до такой стадии, что мы по очереди угощаем друг друга пивом, когда мне удается его разыскать. Он просто обожает рассказывать мне про свою службу в береговой охране в Корпус-Кристи.

Из-за историй Саржа и гостеприимства заведения под названием «Кантина ацтека» я на полчаса опоздал на ленч с Мило.

Когда я наконец добрался до «Тайкун Флэтс» на Норт-Сент-Мэри, столики во дворе забегаловки, в которой подавали гамбургеры, начали заполняться ребятишками из колледжа Тринити и бизнесменами. Небо было затянуто тучами, и воздух пропитала страшная влажность. Вонючий кухонный дым пробирался сквозь ветви мескитовых деревьев и обволакивал веревки с бельем, натянутые перед некрашеными домиками позади ресторана. По правде говоря, весь этот район пах, как прожаренный чизбургер с беконом.

Заметить Мило Чавеса не составляло никакого труда. За зеленым столиком, стоящим посреди двора, сидел человек-гора весом примерно сто пятьдесят килограммов, аккуратно упакованных в серые штаны в складку шириной, наверное, полтора метра каждая, и белую парадную рубашку, судя по всему, сшитую на заказ из оболочки аэростата, причем ее пришлось использовать практически целиком. В том, что касалось украшений, Мило предпочитал золото в огромных количествах, начиная от серьги в ухе и кончая пряжками на мокасинах от «Гуччи». Волосы он, видимо, недавно обрил, и теперь на голове у него торчала жидкая черная щетина, отчего лицо казалось просто огромным. В общем, эдакий латиноамериканский Будда, к тому же модник.

Напротив Мило сидел американец старше его, который пытался изображать из себя пилота самолета. Я мог бы пасть жертвой отглаженных брюк цвета хаки и авиаторских очков, но кожаный летный пиджак портил картину. Его рот был слабовольным, а светлые брови слишком сильно дергались, да и вообще он страшно нервничал. Так что на пилота совсем не тянул.

Он хмурился и, переплетя пальцы, что-то тихо, но очень настойчиво втолковывал Мило; я уловил, как он несколько раз сказал: «Я не стану».

Я попытался разобрать, что выражает лицо Мило, но не увидел на нем ничего, кроме привычного сонного, почти коровьего равнодушия.

Разумеется, это ничего не значило. Мило выглядел абсолютно спокойным, когда мы с ним случайно встретились в «Ми Тьерра» на позапрошлой неделе и он рассказал мне про проблему с пробной пленкой, из-за которой его агентство могло потерять контракт на миллион долларов. Он даже не дрогнул на выпускном вечере в средней школе, когда засовывал Кайла Мейвери мордой в сметанный соус за то, что тот позволил себе насмехаться над его родителями, не так давно получившими «зеленую карту». Чавес ни на секунду не вышел из себя, когда в колледже в нас стрелял хозяин неухоженной собаки, потому что мы с Мило решили ее освободить. И ни капельки не нервничал, когда два года назад его уволили с первого места работы в адвокатской компании «Терренс и Голдмен» после того, как блестящая идея Мило по организации слежки за важным свидетелем привела к тому, что я оказался в камере Центральной тюрьмы Сан-Франциско. После стольких лет знакомства я по-прежнему не могу определить, когда Мило собирается пошутить, когда впасть в ярость или уговорить меня совершить нечто глупое и опасное, что из уст Мило будет звучать как самый разумный поступок в мире. Иными словами, необходимость находиться с ним рядом любое количество времени занимает не слишком высокое место в списке развлечений Треса Наварра.

Я прихватил бутылку «Шайнер бока», корзиночку скрученной в спиральки картошки фри и плюхнулся на стул рядом с пилотом.

— Прошу разрешения взойти на борт, — отсалютовав ему, сказал я.

Пилот недоуменно уставился на меня.

— Черт подери, это еще кто…

Мило едва заметно качнул в мою сторону головой.

— Трес Наварр, познакомься с Джоном Креа, продюсером Миранды Дэниелс.

— Бывшим продюсером, — объявил Креа.

— Несказанно рад знакомству, — сообщил ему я и посмотрел на Мило. — Я пытаюсь до тебя дозвониться со вчерашнего утра, Чавес. У меня уже начало появляться подозрение, что ты меня больше не любишь.

Мило поднял руку и тут же повернулся к Креа.

— Ты не можешь вот так взять и все бросить, Джонни. Ты что, собираешься отказаться от своих десяти процентов за подписание окончательного контракта?

Креа расхохотался, и его брови задергались.

— Не будет никакого окончательного контракта, Чавес. Ты хочешь получить к следующей пятнице еще пятьдесят часов в студии. Причем в определенное время. Ты спятил! Даже если б я не был сыт по горло тактикой запугивания, которую вы, неотесанные деревенские парни, любите использовать… Господи, ты видел дырку от пули, Мило?

— Лес занимается решением этой проблемы.

Креа ткнул в поверхность стола средним пальцем.

— Если Лес занимается решением проблемы, я хочу знать, почему не могу с ним связаться, в то время как в меня кто-то стрелял. Где этот сукин сын?

— Я же тебе сказал, он в Нэшвилле. Контракт на продолжение сотрудничества с «Сенчури»…

— Забудь о контракте. Я приехал сюда, чтобы встретиться с Лесом, я хотел увидеть деньги и хоть какой-то намек на то, что получу серьезную защиту. — Он искоса посмотрел на меня и фыркнул. — Но я не вижу ничего даже отдаленно на это похожего. Должен тебе сказать, что у меня полно других дел, Мило. Adios.

Джон Креа встал, поправил челюсть, потом авиаторские очки и куртку и отправился по своим делам в сопровождении сильного запаха туалетной воды «Олд спайс».

Мило внимательно посмотрел на свою еду, затем на мою, потянулся через стол, забрал из моей корзинки самый большой завиток картошки фри и начал старательно его разворачивать своими крупными пальцами.

— Он почти такой же щеголь, как ты, — заметил я.

Выражение лица Мило меняется очень медленно, если вообще меняется, поэтому приходится смотреть ему в глаза. Сейчас они были темными и сосредоточенными. И сердитыми.

— Джонни одно время работал с Мелом Тиллсом, — ответил он. — Однажды они давали концерт на авианосце, и вся компания, включая мелких посыльных, получила летные куртки; вот у Джонни и возникло в некотором роде помутнение.

— О чем он только что говорил?

Мило откусил самый крошечный в мире кусочек картофельной палочки.

— Очередные проблемы с контрактом Миранды в «Сенчури рекордс». В воскресенье, когда Креа примерно около двенадцати часов ночи выходил из студии, в него кто-то стрелял. Он услышал характерные звуки и почти сразу сообразил, что к чему. Приехала полиция, они нашли в дверном проеме пулю и сказали, что сразу займутся этим делом.

— Стрелял снайпер. Как и в Джули Кирнс. Спасибо, что рассказал.

— Я все равно собирался.

— Не сомневаюсь, что рассказал бы. После того, как возложил цветы на могилу Джули Кирнс.

Мило наградил меня сердитым взглядом.

— Кирнс превратила мою жизнь в ад. Она нас обокрала. И ты еще надеешься, что я стану лить по ней слезы?

— Нет, от тебя я ни на что такое не рассчитываю. Только Джули Кирнс не брала вашу пробную пленку, Мило.

Я рассказал ему про последние несколько дней, когда я следил за Джули, включая полный отчет о разговоре и ссоре с Эрейни, и выложил свои мысли о том, что в самом ближайшем будущем, возможно, займусь чем-нибудь другим.

Мило закончил расчленять и поедать пружинку из картошки, достал из кармана упаковку влажных салфеток с лимонным запахом, распечатал ее и начал старательно стирать жир с рук, включая и тот, что забрался под ногти.

— Мне очень жаль, Наварр. Ты это хотел услышать? Если хочешь слинять и предоставить разбираться во всем полиции, давай, кто тебе мешает? Мы с Лесом что-нибудь придумаем.

— Дерьмо собачье.

Черные глаза Мило уставились на меня.

— Что это было?

— Ты и Сент-Пьер не собираетесь ничего придумывать, Мило. То, что происходит, касается не только пропавшей пленки. Здесь стреляют в людей, причем один уже мертв. Что, черт подери, тут творится?

Он посмотрел на меня взглядом быка, которому ужасно хочется спать и лениво на меня нападать.

— Ты знаешь, кто такой Лес Сент-Пьер, Трес? Лес либо заключал контракты, либо выступал в роли продюсера у всех артистов из Техаса начиная с 1980 года. Миранда Дэниелс не первая певица, из-за которой у него возникли проблемы с местными спонсорами из-за того, что он попытался перевести ее в высшую лигу. Бывали ситуации и похуже.

— Интересно, почему я тебе не верю?

Мило положил ладонь на стол и начал медленно стучать пальцами, каждым по очереди, словно хотел убедиться, что они в полном порядке и действуют.

— Мне нравится моя работа, Наварр. Это не только заключение чужих контрактов. Я начал продавать и собственные за пятнадцать процентов с каждого. Если «Сенчури рекордс» согласится работать с Мирандой Дэниелс, мое имя станет известным.

— Я так и не услышал ответов на свои вопросы.

— Ты готов продолжать на меня работать?

— Я работал на разных адвокатов, Мило. Знаешь, что мне в этом больше всего не нравится? Они постоянно тебя проверяют. Показывают маленький уголочек дела и смотрят, как ты с ним справишься. Иногда их осторожность бывает очень кстати. Но гораздо чаще ты оказываешься в опасной ситуации, потому что не знаешь всей картины и в конце концов кто-то обязательно пострадает. Учитывая, что мы знакомы пятнадцать лет и уже ходили по этой дороге, я надеялся, что ты решил опустить стадию проверки. Видимо, я ошибся.

Мило продолжал постукивать пальцами по поверхности стола.

— Ладно.

— В каком смысле?

— После того как ты согласился заняться Джули Кирнс, я за прошедшую неделю сделал несколько телефонных звонков насчет тебя.

— Телефонных звонков, — повторил я. — Какого рода?

— Например, поговорил с Роджером Шуманом. Он сказал, что ты отлично справился с работой — просто виртуозно вышвырнул в окно его кабинета гангстера-ростовщика. Мэнни Форестер тоже кое-что про тебя сообщил. Складывается впечатление, что ты умеешь добиваться результатов в непростых ситуациях. Он добавил, что, если бы все его головорезы имели степень доктора философии, они были бы так же надежны, как и ты.

— Ты звонил, чтобы узнать про меня? Тебе потребовались рекомендации?

Мило пожал плечами.

— После Сан-Франциско прошло много времени, Наварр. Я подумал, что такая работа должна у тебя хорошо получаться, и рад, что не ошибся.

— Больше никаких проверок, Мило. Что происходит?

Тот собрался что-то сказать, но передумал, продолжая выбивать дробь пальцами по столу.

— Леса нет в Нэшвилле. Он пропал две недели назад.

Я взял в руки пластмассовый нож, потянулся через стол и отрезал половину нетронутого Мило чизбургера, лежавшего в его корзинке.

— И ты ничего не сообщил в полицию даже после того, что случилось с Джули Кирнс?

— Все не так просто. Лес… — Мило пытался подобрать правильные слова, нечто нейтральное с юридической точки зрения, но в конце концов сдался. — Лес трахается со всеми подряд. Он эксцентричен. Кроме того, что он пьет, у него масса других дурных привычек. Лес принимал наркотики и иногда пропадал на несколько дней, а мы его прикрывали, говорили, что его нет в городе, совсем как сейчас. Я не уверен…

— Он раньше пропадал так надолго?

Мило покачал головой.

— И все равно… — Он смущенно замолчал, потому что сам не верил в то, что собирался сказать.

— Ты думаешь, что его исчезновение может быть связано с пропажей пленки, — подсказал я ему, — и попыткой застрелить Джона Креа. А теперь еще и с убийством Джули Кирнс. Ты считаешь, что это все из одной оперы — и кто-то сильно рассердился из-за контракта, который вы собрались подписать.

— Боюсь, что так.

— Жена не сообщила в полицию, что Лес пропал?

На лице Мило появилось такое отвращение, что я сразу понял — миссис Сент-Пьер не самый его любимый предмет разговора.

— Давай-ка я расскажу тебе про Сент-Пьера, его жену и полицию. Примерно полгода назад, когда Лес сбежал в предыдущий раз, Эллисон обратилась в отдел поиска пропавших людей. И знаешь, что ей ответили?

Я ел чизбургер и ждал.

— Они ответили, что Лес уже числится пропавшим. Целых семь лет. Похоже, у его бывшей подружки возникла та же проблема. Он исчез, она сообщила в полицию и забыла поставить их в известность, когда он снова объявился. А они не стали тратить на него силы и закрывать дело. Невероятно, правда?

— Такое иногда случается. У них куча дел, которые на девяносто процентов разрешаются сами собой, прежде чем копы успевают что-то предпринять.

— Ну, хорошо. На сей раз Эллисон не спешит заявлять о его исчезновении. Лес время от времени шутил по поводу того, что собирается сбежать в Мексику. Эллисон думает, что он так и сделал, и не слишком горюет.

— Мы говорим сейчас не просто о пропавшем человеке, Мило. Ребята из убойного отдела захотят побеседовать с Лесом. И тебе придется им про него рассказать.

Мило принялся потирать затылок.

— Все гораздо сложнее, Наварр. Одно дело, когда наши клиенты считают Леса эксцентричным; естественно, его эскапады время от времени всплывают на поверхность. Например, жена рассказывает, что он уехал из дома после грандиозного скандала, и все такое. Такое ему прощают, потому что он Лес Сент-Пьер. Но как только пройдет слух, что он на самом деле пропал и что я его не могу найти, что только Мило Чавес обороняет форт… — Он поднял руки над столом. — Мне необходимо его найти. Быстро и тихо. И у меня нет времени искать помощи на стороне.

— Умеешь же ты сказать человеку приятное.

Засунув руку в карман, Мило достал такого размера пачку денег, какая могла поместиться только у него, причем так, чтобы карман не оттопыривался, — пятидесятидолларовые купюры, свернутые в рулончик толщиной с банку кока-колы.

— Раз твоему боссу не нравится наше дело, можем обойтись и без посредников.

— Нет, — сказал я. — У меня нет собственной лицензии. И сейчас сложилась ситуация, когда, возможно, я ее никогда не получу.

— Мне все равно.

— Я же сказал, что собираюсь завязать с этой деятельностью.

Мило положил деньги на стол бочком и подтолкнул в мою сторону.

— Ты все равно будешь заниматься расследованием убийства Кирнс, Наварр. И ни за что не успокоишься, пока не выяснишь, почему что-то произошло, когда ты за ней следил. Я тебя хорошо знаю. Так почему бы не позволить мне заплатить?

Может быть, я чувствовал себя его должником. Или думал о том, как давно с ним знаком, как мы встречались время от времени после школы, причем всякий раз сталкивались в самый неподходящий момент, точно несовпадающий с эхом звук.

Или, возможно, я себя обманывал? Может быть, меня заставили согласиться на эту работу деньги и то, что я смогу сам, для разнообразия, заплатить за квартиру и не брать в долг у матери на еду?

— Что именно ты хочешь, чтобы я сделал? — услышал я собственный голос.

Агентство Леса Сент-Пьера занимало серое здание на Вест-Эшби, напротив музея Келлера, выстроенное в викторианском стиле.

Даже без вывески можно было сказать, что старый жилой дом превратили в офисы — сочетание красок, одинаковые жалюзи на окнах, ухоженная, но совершенно безликая территория, техасский флаг над пустым передним крыльцом — все это буквально кричало, что люди здесь не живут.

У подножия холма перед зданием стояли две машины, одна из них — коричневый пикап «Вольво». Когда я встретил Мило на тротуаре, он внимательно смотрел на другую — блестящий черный грузовичок пикап, который выглядел так, будто кто-то потратил огромные деньги, чтобы превратить микроавтобус в автомобиль. У него были громадные, нет, просто чудовищно огромные колеса, затемненные стекла на окнах, снабженных системой безопасности в углах, оранжевые полосы и серебряные фигурки красоток в стиле Барби на брызговиках. Короче говоря, это чудовище выглядело так, будто в нем спокойно могло переночевать четыре человека.

— Сегодня явно не мой день, — сказал Мило.

Прежде чем я успел спросить, что тот имеет в виду, он повернулся и начал тяжело взбираться по ступенькам.

Внутри викторианское убранство уступило кремового цвета стенам и полам из твердых пород дерева. Из центрального вестибюля наверх уходила лестница. Двойная дверь справа вела в приемную, где стояла парочка плетеных стульев, стол из красного дерева, на полу лежал турецкий ковер и даже имелся камин. Очень крупный белый мужчина сидел на краю стола и разговаривал с секретаршей Глэдис.

Когда я говорю «очень крупный», стоя рядом с Мило, мое определение не является безупречно точным. Этот человек был совсем не похож на Чавеса, но по всем остальным параметрам подходил под определение «крупный» — высокий, с широкой грудью, мощной шеей и могучими руками. В общем, сложением незнакомец походил на оператора портового крана. Несмотря на жару, он надел поверх белой рубашки джинсовую куртку, явно новые джинсы и черные высокие ботинки.

Когда тот увидел Мило, его улыбка стала на несколько делений жестче.

— Привет, Марио.

Мило спокойно подошел к столу и, не глядя на своего посетителя, взял стопку писем.

— Да пошел ты, Шекли. Ты прекрасно знаешь, как меня зовут.

— Эй, послушай… — У Шекли оказался жесткий звенящий акцент немца-техасца, человека, выросшего среди холмов в Фредериксбурге, где многие семьи до сих пор разговаривают на ковбойском немецком языке. — Веди себя хорошо, сынок. Я всего лишь зашел, чтобы спросить, как дела. Мне нужно убедиться, что ты не обижаешь мою девочку. Ты напомнил Лесу про контракт?

Мило продолжал просматривать письма.

— Лес еще в Нэшвилле. Я скажу ему, что ты заезжал. Контракт лежит рядом с туалетом, ровно там, где он его и оставил.

Шекли громко рассмеялся, продолжая вертеть в руках ковбойскую шляпу.

— Да ладно тебе, сынок. Хочешь поговорить о нашем соглашении — свяжи меня с боссом. Иначе я буду ждать Миранду на студии «Сплит рейл» первого ноября. И вот что еще я тебе скажу: если ты пошлешь в «Сенчури» пробную пленку, я отправлю вслед за ней копию моего контракта. Посмотрим, захотят ли они вкладывать деньги в девицу, которая обеспечит их целой кучей юридических осложнений.

Мило открыл следующее письмо.

— Тебе известно, где находится дверь.

Шекли медленно слез со стола, сказал секретарше: «Подумай хорошенько» — и направился к выходу.

Передо мной он остановился и протянул руку.

— Тилден Шекли, но все зовут меня Шек.

Вблизи я разглядел, что все лишние пигментные пятна на лице мистера Шекли скрыл загар, темный и безупречно ровный. Его голубые глаза настолько выгорели на солнце, что казались белыми, в губах я не сумел отыскать даже намека на оттенок красного. Наверное, когда-то у него были густые волосы шоколадного цвета, но сейчас они стали какими-то пыльно-коричневыми и превратились в спутанные пучки, похожие на крылья мотыльков, которые не возьмет ни одна расческа.

Я назвал ему свое имя.

— Мне известно, кто ты такой, — заявил он. — Я был знаком с твоим отцом.

— И не вы один. С ним многие были знакомы.

Шек ухмыльнулся, но не слишком дружелюбно, как будто он пошутил, а я не уловил смысла шутки.

— Наверное. Но большинство из них не вложили столько, сколько я.

Он надел шляпу и попрощался с нами.

Когда Шек ушел, Мило повернулся к Глэдис.

— Что он имел в виду, когда сказал: «Подумай хорошенько»?

Глэдис ответила, что Шек предложил ей работать у него секретаршей с пятидесятипроцентным повышением зарплаты. Она сказала, что ответила отказом, но голос у нее прозвучал немного грустно.

Мило смотрел на то место на столе, где сидел Шек, с таким видом, будто раздумывал, не треснуть ли по столу кулаком.

— Ты со всеми связалась?

Глэдис покачала головой и начала рассказывать длинную историю о том, что позвонил владелец клуба из Сан-Маркоса и стал жаловаться, что Эли Уоттс и его «Встающие с Восходом» разгромили комнату в отеле, которую тот снял для них, и хочет, чтобы агентство возместило ему убытки. Глэдис потратила все утро, чтобы успокоить его.

Я уже не сомневался, что стол свое получит, но Мило медленно разжал мясистые кулаки, что-то тихонько пробормотал и повел меня по коридору к себе в кабинет.

Бывшую гостиную явно переделали по специальному заказу, чтобы она удовлетворяла нуждам Мило, — два массивных кожаных кресла, дубовый стол весом, наверное, полтонны, на котором стояли монитор с диагональю двадцать один дюйм и конфетница размером с баскетбольный мяч, и книжные полки, уходившие под самый потолок, причем начинались они там, где нормальные полки заканчиваются. Единственным маленьким предметом в кабинете была акустическая гитара из розового дерева фирмы «Ямаха» — та самая, что он брал с собой, когда мы, студенты колледжа, слегка набравшись, отправлялись в путешествие в винную страну Сонома.[18] Я даже разглядел вмятину около эфа, появившуюся там после того, как я швырнул в Мило пивную банку и промахнулся.

Я сел по другую сторону стола от Мило.

Справа от меня на стене висели вставленные в рамки фотографии нынешних и прошлых подопечных Сент-Пьера, и я узнал парочку звезд, работавших в стиле «кантри». Но все они были из прошлых лет, и не особенно, по моим представлениям, знаменитые.

Центральное место занимал снимок группы Миранды Дэниелс — шесть человек в паршивом баре, все смотрят в камеру, стараясь делать вид, что им это совсем не интересно, будто такое происходит с ними каждый вечер. Джули Кирнс и Миранда сидят рядышком посередине, скрестив ноги в ковбойских сапогах и расправив юбки таким образом, чтобы показать всем желающим икры.

Миранда выглядела лет на двадцать пять, с темными волосами до плеч, слегка вьющимися, от чего возникало ощущение некоторого беспорядка. Ее худое, крошечное тело напоминало мальчишечье. А лицо оказалось совсем непримечательным. На снимке она улыбалась, скосив один глаз на Джули Кирнс, которую камера поймала в тот момент, когда та весело над чем-то хохотала. Благодаря ретуши возникало впечатление, что она ровесница Миранды.

Справа от них сидели два типа за шестьдесят, один с аккуратно подстриженной бородой и солидным брюшком, другой — высокий, жилистый, с жирными черными волосами, которые уже начали редеть. Парни слева были моложе, обоим около сорока, один довольно крепкий, с длинными светлыми волосами, в футболке, пропагандирующей «оп-арт»,[19] второй — с темными вьющимися волосами, в черной пастушьей куртке и шляпе и с хмурым выражением на лице, видимо, он косил под Джеймса Дина,[20] но у него не очень получалось. Пастух был немного похож на Миранду, только на двадцать лет старше.

На стене вокруг фотографий я разглядел бледный квадратный ореол и понял, что раньше там висел другой снимок, немного больше размером.

Мило проследил за моим взглядом.

— Они не представляют никакого интереса, — сообщил он мне. — Старый пердун с белой бородой — отец Миранды, Уиллис. Парень в костюме Уайетта Эрпа[21] — старший братишка Брент. Джули ты знаешь… знал. Тощего типа с жирными волосами зовут Бен Френч. Крепыша Кэма Комптона изгнали из своих рядов серферы.

— Брат Миранды и ее отец играют в их группе?

Мило развел руки в стороны.

— Добро пожаловать в Мир Фермеров! Самое забавное, что Миранда считалась в семье самой бесталанной, но примерно два года назад все изменилось, когда симпатяга Тилден Шекли, с которым ты только что познакомился, заинтересовался ее способностями.

— Шекли представляет собой часть твоей проблемы.

Мило потянулся к конфетнице.

— Мятную или ириску?

— Ириску, естественно.

Он швырнул мне горсть крошечных «Лайфсэйверс»[22] и взял себе две.

— Шеку принадлежит большая забегаловка «Индиан пейнтбраш» на дороге к Медина-Лейк. Знаешь ее?

Я кивнул. Любой, кто когда-либо ездил в сторону Медина-Лейк, знал это место. Посреди нескольких сотен акров голой земли и камней пристроился танцхолл, похожий на самый большой в мире переносной сортир — белая проржавевшая металлическая коробка, достаточно большая, чтобы внутри мог разместиться целый универмаг.

— «Пейнтбраш энтерпрайзерс», — задумчиво произнес я. — Компания, которая еженедельно присылала деньги на счет Джули Кирнс.

Мило удивленно уставился на меня.

— Я хочу знать, как тебе удалось добраться до сведений о ее банковском счете.

— Не хочешь.

Мило ухмыльнулся.

— Шек известен тем, что старается продвигать своих любимчиков. Особенно хорошеньких молодых женщин. Он позволяет им вешать в своем заведении афиши на выходных, иногда принимает в ансамбль, играющий в «Пейнтбраш». Рано или поздно затаскивает в постель. Шек выступает в роли их агента за пятьдесят процентов прибылей и доит столько, сколько получается. В какой-то момент он пригрел Джули Кирнс. Она вела себя как пай-девочка, поэтому даже когда толпы желающих перестали ходить к нему, чтобы ее послушать, Шекли оставил ее на ставке — она рисовала программки, сочиняла рекламные плакаты, иногда открывала чей-нибудь концерт. Миранда Дэниелс должна была стать следующим его проектом. И тут Лес увел ее прямо у него из-под носа.

— Но Шекли продолжает думать, что она по-прежнему ему принадлежит?

Мило кивнул.

— Однако вы с Лесом считаете иначе.

Мило развернул несколько конфеток, забросил их в рот и, отряхнув руки, выдвинул боковой ящик стола, из которого достал какой-то явно юридический документ.

— Ты слышал, что Шекли говорил про контракт?

Я кивнул.

Мило пододвинул ко мне документ.

— Перед тем как мы подписали с Мирандой контракт, у Шекли имелись на нее грандиозные планы. Он намеревался выпустить ее первый альбом на своей маленькой студии звукозаписи — «Сплит рейл рекордс». Затем собирался организовать турне по маленьким клубам в Штатах и Европе и стать ее «сладеньким папочкой». Думаю, он вполне мог заработать на ней около четверти миллиона. Причем Миранда не получила бы практически ничего — минимальные продажи и никакой известности в стране. Шек все просто замечательно спланировал, только вот на бумаге об этом нет ни единого слова. Наверное, он сомневался, что Миранда спятит настолько, чтобы решиться пойти против него.

И тут Лес ее увел. Шек вопил и поносил нас, но сделать ничего не мог. Группа, с которой выступала Миранда, по большей части состояла из старых протеже Шека — Джули, Кэм Комптон, Бен Френч; впрочем, они тоже были бессильны. Поэтому они не стали возражать против перемен. Когда Лес показал «Сенчури рекордс» пробную пленку Миранды и те заинтересовались, в нашем офисе объявился Шекли, который принес вот это.

Я просмотрел фотокопию очень плохого качества договора, датированного прошлым июлем и подписанного Тилденом Шекли и Лесом Сент-Пьером, выступающим в роли агента Миранды. Суть юридических рассуждений сводилась к тому, что на следующие три года Шекли получал преимущественное право на все выступления и записи Миранды.

Я взглянул на Мило.

— Значит, Шекли может наложить вето на договор Миранды с «Сенчури рекордс»?

— Именно.

— Контракт законный?

— Проклятье, нет, конечно! Лес вопил как безумный, когда его прочитал. Это подделка, самый старый из известных трюков в нашей области деятельности. Шекли пытается напугать потенциального покупателя, но Лес не собирался в этом участвовать.

— И в чем проблема?

— Проблема в том, что это очень эффективный блеф. Крупные компании звукозаписи с опаской относятся к новым талантам. Чтобы доказать, что контракт не имеет силы, Лесу придется обратиться в суд и заставить Шекли показать оригинальный документ. А тот может тянуть с этим несколько месяцев, пока «Сенчури» не потеряет интерес к Миранде и не найдет другого кандидата для вложения денег. Окно возможностей для подобных сделок захлопывается очень быстро.

— Но Лес пропал и теперь не может оспорить контракт.

Мило протянул руку за бумагой, и я вернул ее ему. Он с отвращением на нее посмотрел, сложил и убрал в ящик.

— Лес сказал, что у него есть план, как прижать Шекли, заставить отказаться от контракта и делать то, что он ему прикажет. Лес много времени проводил с Джули с тех пор, как мы взяли их группу под свое крыло. Он сказал, что Джули поможет ему справиться с Шекли.

— Шантаж.

— Зная Леса, я в этом ни секунды не сомневаюсь. Я предупреждал его, чтобы он держался поосторожнее с Джули Кирнс. Она слишком долго работала с Шекли, который продолжает платить ей деньги. Джули очень мило вела себя с Лесом, но я видел и другую ее сторону. Она была ожесточенной, вспыльчивой и невероятно завистливой. Джули постоянно повторяла, что Миранда так же, как и она, скатится вниз и это лишь дело времени. Джули множество раз говорила, что Миранда должна быть ей благодарна и не отпускать ее от себя, когда подпишет контракт с «Сенчури», потому что у нее есть опыт.

Он вздохнул.

— Лес не желал меня слушать, когда я предупреждал его о Кирнс. За последние несколько месяцев они стали довольно близки, но, по правде говоря, я не уверен насколько. Потом он исчез. Я надеялся, что если ты будешь присматривать за Джули… — Мило слегка постучал костяшками пальцев по столу и нахмурился. — Не знаю, на что я надеялся. Но похоже, Шекли умудрился решить свои проблемы. Сначала Лес, теперь Джули… Мне неизвестно, что они собирались сделать, чтобы заставить Шекли выпустить из своих когтей Миранду Дэниелс, но теперь этому явно не суждено произойти.

Я вдруг понял, что снова смотрю на фотографию на стене, точнее, на совсем простое лицо Миранды Дэниелс. Видимо, Мило догадался, о чем я подумал.

— Ты не слышал, как она поет, Наварр. Поверь мне, за нее стоит сражаться.

— Тут должны быть и другие певицы, исполняющие песни в стиле «кантри». Почему тип вроде Тилдена Шекли так бесится из-за того, что одна из них сбежала из конюшни?

Мило открыл рот, чтобы мне ответить, и снова его закрыл. У меня сложилось впечатление, что он занялся реорганизацией того, что собирался сказать.

— Ты не знаешь Шека, Наварр. Я же тебе говорил, что он позволяет кое-кому из артистов, которые хорошо себя ведут, остаться у кормушки после того, как те перестают интересовать публику. Одна из менее сговорчивых девчонок Шека закончила свои дни на дне бассейна мотеля. Считается, что она стала жертвой несчастного случая. У другого певца, попытавшегося выбраться из-под пяты Шекли, полиция нашла в бардачке машины грамм кокаина, и тот получил три года строгого режима. Оба дела вели помощники шерифа округа, в котором живет Шекли. Половина парней из офиса шерифа в Авалоне подрабатывает в свободное время в охране его заведения. Тебе все понятно?

— И тем не менее…

— Леса и Шека связывали какие-то отношения, Трес. Я не знаю всех поганых деталей, но мне известно, что на протяжении многих лет они время от времени вцеплялись друг другу в глотки. Думаю, на сей раз Лес зашел слишком далеко, когда попытался выкручивать Шеку руки. Скорее всего, тот решил разобраться с проблемой способом, в котором он мастер. Но я хочу, чтобы ты выяснил, действительно ли это так.

Я развернул ириску и положил в рот.

— Три условия.

— Я тебя слушаю.

— Первое: ты больше не будешь мне врать и что-либо от меня скрывать. Если я попрошу тебя зачитать мне список из десяти наименований, ты выдашь одиннадцать.

— Согласен.

— Второе: купи конфеты получше.

— И что третье? — улыбнувшись, спросил Мило.

— Ты привлечешь к этому делу полицию. Поговори с женой Леса, организуй все, как считаешь нужным, сделай хорошую мину, скажи своим клиентам, что это глупая необходимость, что угодно. Но ты должен поставить в известность полицию Сан-Антонио, что Сент-Пьер пропал. Его имя должно оказаться в системе. В мои планы не входит потратить две или три недели на то, чтобы понять, что происходит, и в конце концов выяснить, что я не сообщил куда следует об очередном убийстве. Или убийце.

— Неужели ты действительно думаешь, что Лес…

— Ты сказал, что Джули и Лес в последнее время очень сблизились. Джули мертва. Если полиция захочет поговорить с Сент-Пьером и обнаружит, что он исчез, к какому выводу, по-твоему, они придут?

— Я же тебе сказал… я не могу пойти…

Я поднял свой рюкзак с пола и открыл молнию на боковом кармане.

Старый рюкзак из зеленого нейлона сохранился у меня еще с тех пор, как я учился в Беркли. Он прекрасно мне служил во время моей работы, потому что люди не особенно обращают внимание на студентов последнего курса с рюкзаком на спине. И уж точно никому не придет в голову, что внутри лежат отмычки, крошечные магнитофончики или свернутые в трубочку пятидесятидолларовые купюры.

Я достал деньги Чавеса, положил на стол и встал, собираясь уйти.

— Спасибо за прекрасную беседу, Мило.

Мило откинулся на спинку кресла и прижал ладонь к самому центру лба, будто проверяя, не поднялась ли у него температура.

— Ладно, Наварр. Сядь.

— Ты согласен?

— У меня нет выбора.

В этот момент зазвонил телефон, и «алло» Мило больше напоминало рычание.

Но неожиданно диспозиция полностью изменилась: его голос лишился каких бы то ни было эмоций, и лицо приобрело цвет кофе латте. Он наклонился вперед, как будто хотел весь, целиком забраться в трубку.

— Да. Да, разумеется. О… никаких проблем. Лес, ну… нет, нет, сэр. А что, если… нет, все в порядке.

Разговор продолжался в таком же духе примерно минут пять, где-то в середине я снова сел, но пытался не смотреть на Мило. Он стал похож на восторженного десятилетнего мальчишку, который выслушивает объяснения Хэнка Аарона, почему тот не может поставить автограф на его бейсбольную карточку.

Мило повесил трубку, но еще некоторое время не мог оторвать от нее взгляда; при этом он рассеянно обхватил пальцами свернутые в тугую трубочку деньги, как будто хотел их защитить.

— «Сенчури рекордс»? — спросил я.

Он кивнул.

— Бедняга, тяжело тебе приходится.

— Я не хотел управлять целым агентством, Наварр. Сейчас у нас семь артистов находятся в турне. Рекламщики рвут меня на части по поводу договоров, о которых Лес не посчитал нужным поставить меня в известность. А теперь еще и «Сенчури рекордс»… Не знаю, как мне удастся сделать так, чтобы они подписали с нами контракт, когда они узнают, что Лес пропал.

— Так откажись.

Мне показалось, что Мило обдумывает мои слова, и они перекатываются у него в голове, точно неровные камешки во время камнепада.

— В каком смысле?

— Пусть агентство прекратит свое существование, если так случилось. У тебя есть степень по юриспруденции. Мне кажется, ты знаешь, что нужно делать. Зачем тебе эти шарады?

Мило покачал головой.

— Мне необходим Сент-Пьер, я не смогу справиться сам.

— Хорошо.

— Ты мне не веришь?

Я пожал плечами.

— Кто-то сказал мне однажды, что моя проблема состоит в том, что я не в состоянии мыслить масштабно, и должен попробовать заняться тем, что мне на самом деле нравится; и плевать на то, что станут говорить все вокруг. Этот совет привел к тому, что примерно через неделю я получил удар ножом в грудь. Так что, может, ты и не захочешь ему последовать.

Мило обвел глазами комнату, совершив ими полный круг, как будто следил за движением миниатюрного поезда, а когда они снова остановились на мне, его голос прозвучал напряженно, с едва сдерживаемой яростью.

— Ты мне поможешь или нет?

— Сделка с «Сенчури рекордс» имеет для тебя такое огромное значение?

Мило сжал руку в кулак.

— Ты не понимаешь, Наварр? Сейчас Миранда Дэниелс получает полторы тысячи за одно выступление, на всех — если повезет. В Техасе ее практически не знают. Неожиданно «Сенчури рекордс», одна из самых крупных в Нэшвилле студий, заявляет, что она им понравилась и они готовы заняться ее раскруткой. Они дали ей денег на запись пробной пленки, тридцать дней в студии, и, если их устроит результат, ей гарантирован серьезный контракт. Это значит больше миллиона чистыми. Ее цена за один концерт вырастет в десять раз, и следовательно, мои комиссионные тоже. Люди в шоу-индустрии начнут воспринимать меня всерьез, а не как мальчика на побегушках у Сент-Пьера. Ты представляешь, что чувствует человек, перед которым возникла такая перспектива и он вдруг понимает, что задница вроде Тилдена Шекли может все отправить псу под хвост?

Я кивнул.

— Итак, каков крайний срок?

Мило опустил глаза, разжал пальцы и потер ладонью поверхность стола.

— Мы должны передать «Сенчури» пробную пленку Миранды в следующую пятницу. До этого времени мне необходимо сделать новую запись и придумать способ заставить Шека помалкивать насчет фальшивого контракта. В противном случае существует высокая вероятность, что «Сенчури» откажутся от своего предложения. Десять дней, Наварр. Потом, если все пойдет хорошо, возможно, я воспользуюсь твоим советом, предложу Миранде стать ее агентом и отправлю агентство к чертям собачьим.

Неожиданно раздался стук в дверь, в кабинет заглянула Глэдис и сказала, что пришли «Конвелл и парни», потому что на прошлой неделе Мило обещал уделить им пять минут. Они принесли с собой пленку.

Мило уже собрался сказать Глэдис, чтобы та отправила их восвояси, но передумал и попросил их впустить.

Когда она снова закрыла дверь, Мило сказал:

— Самодельные пленки. Я мог бы построить дом из того количества, что свалено у нас в задней комнате. Но, с другой стороны, никогда не знаешь, вдруг попадется что-то толковое. Я стараюсь не отказывать людям. — Он подтолкнул ко мне деньги. — Когда будешь уходить, попроси Глэдис дать тебе бумаги по делу; она поймет, что ты имеешь в виду. Я собрал кое-какой материал, там есть вещи, которые тебе необходимо знать.

— Ты решил, что я возьмусь за твое дело?

— Прочитай бумаги. К тому же тебе пора познакомиться с Мирандой Дэниелс. Завтра вечером она выступает в Остине в кафе «Кактус». Знаешь, где это?

Я кивнул.

— Ты решил не отменять концерт из-за смерти Джули Кирнс?

По реакции, которую вызвал мой вопрос, можно было бы подумать, что я чихнул или еще что-нибудь в таком же духе.

— Сходи и взгляни на Миранду. Попытайся понять, из-за чего столько шума, потом поговорим.

Когда я уже подошел к двери, Мило позвал меня:

— Наварр?

Я повернулся.

Мило смотрел сквозь меня, в коридор.

— Сейчас все будет иначе. Это не то… Знаешь, мне совсем не нравится, как у нас получилось в прошлый раз.

Таким способом он приносил мне свои извинения, и я кивнул.

— Хорошо, Мило.

И тут Конвелл и парни начали обтекать меня с обеих сторон на пути в кабинет — сплошные улыбки, новые стрижки, куртки и галстуки. Мило Чавес тут же нацепил на лицо приветливое выражение, сообщил музыкантам, как он счастлив, что они смогли выбрать время и заскочить к нему, и как он сожалеет, что Леса Сент-Пьера сейчас нет в городе.

Пока я шагал по коридору, за спиной у меня звучал их дружный веселый смех.

Когда я выходил из офиса, Глэдис выдала мне толстый конверт и пожелала хорошего дня.

Однако шансы на то, что ее пожелание сбудется, стремительно унеслись в тартарары, когда я увидел, что грузовичок Тилдена Шекли стоит на прежнем месте. Сам же Шекли находился на противоположной стороне улицы и сидел, развалившись, на пассажирском сиденье моего «Фольксвагена»-«жука».

День выдался такой влажный, что от машин поднимался пар. Учитывая, что крыша моего автомобильчика была поднята, внутри наверняка стало так же уютно, как в автоклаве. Тот факт, что Шек, видимо, просидел там некоторое время, несколько поднял мне настроение.

Я подошел к водительскому месту, но не стал забираться внутрь. Шек читал книгу, которую я оставил на полу. Он снял шляпу и джинсовую куртку и положил на приборную доску револьвер «смит энд вессон».

— Я знаю, что все машины похожи, — с сочувствием проговорил я, — но ваша стоит вон там, она такая полосатенькая.

Шек оторвался от книги — моей книги — и улыбнулся.

В третьем классе я знал одного паренька, который обожал все поджигать, причем без малейшего предупреждения. Вот вы сидите с ним рядышком и хохочете, вспоминая последнюю серию любимого мультика, а тот вдруг подносит спичку к обрывку газеты около клетки с морской свинкой, стоящей в классе. Причем выражение его лица ни на мгновение не меняется — маленькие блестящие глазки сияют, на лице широкая дружелюбная улыбка, никак не связанная с деятельностью мозга. Он казался таким славным, что учителя терпели его выходки до тех пор, пока тот не облил бензином песочницу с кучей малышей из детского сада и не попытался ее поджечь.

Улыбка Шека напомнила мне улыбку того мальчишки.

Он помахал в воздухе моей книгой со средневековыми пьесами.

— Ты что, правда понимаешь это дерьмо?

Шек перевернул страницу и попытался прочесть вслух несколько строчек из «Каина и Авеля» Вейкфилда.

— Неплохо, — прокомментировал я его усилия. — Только они произносят «я» на старинный манер, растягивая звуки, получается «й-и-и». Например, так: й-и-и хочу знать, что этот человек делает в моей машине, — произнес я.

Шек похлопал по водительскому сиденью.

— Садись.

— Я придерживаюсь политики не садиться рядом с людьми, у которых имеется оружие.

Он сделал вид, будто только сейчас заметил свой револьвер.

— Проклятье, сынок, подержи этого старикашку — и поймешь, почему я ношу его с собой.

Он взял пистолет за дуло и протянул мне рукоятью вперед.

— Мне вроде казалось, что сначала нужно его разрядить.

Шек рассмеялся.

— В каком идеальном мире ты живешь, сынок? Просто возьми чертов пистолет.

— Спасибо, нет.

Тот пожал плечами и положил «А1» обратно на приборную доску.

— Мне будет жаль, когда револьвер канет в историю. Сейчас все просто шалеют от полуавтоматического оружия, и чтобы пистолет обязательно был двенадцатизарядным. Правда состоит в том, что этому старичку не дали шанса себя показать, хотя в мире никого нет лучше него. Ты видел такие?

— «Смит энд Вессон М58», — ответил я. — «Эм энд Пи стайл».

Шек с довольным видом кивнул.

— Ты любишь оружие.

— Я знаю оружие, — поправил его я. — Но не слишком его люблю.

Мое заявление, похоже, имело для Шека не больше смысла, чем средневековый английский. Он попытался понять, что я сказал, у него ничего не получилось, и он решил продолжить разговор.

— Ты ведь понимаешь, что патроны калибра «А1» являются потрясающим изобретением — сила 0,44 и скорость 0,357. Именно такой пистолет носил твой папаша, когда служил в полиции в семидесятых годах. А знаешь, почему его запретили?

Я сказал, что не знаю.

— Полиция с удовольствием палила из них, используя все возможности «магнума», и дамочки, которые там служили, очень пугались вспышек. — Он рассмеялся. — Потом парни из отдела общественных связей решили, что граждане будут недовольны — где ж это видано, чтобы копы с «магнумами» в руках стреляли по беззащитным жертвам общества, живущим в неблагополучных районах? Просто позор.

— Что вы хотите, мистер Шекли?

Шек засунул палец в книгу, словно собирался через минуту вернуться к чтению. Может, и правда хотел понять, что там произошло между Богом и Каином.

— Мне интересно, какие байки тебе наплел твой дружок. Я не сомневался, что ты выйдешь от него с большим авансом и такой же огромной кучей дерьма.

— И с чего вы так решили?

Шек посмотрел направо и улыбнулся, как будто там кто-то сидел и он хотел разделить с ним веселье.

— Да ладно тебе, сынок. Старине Мило нравится думать, что я тот самый плохиш, который виноват во всех его мелких проблемах.

— Значит, в мелких проблемах? По-вашему, то, что в продюсера Миранды Дэниелс стреляли, ее пробную пленку украли, а Джули Кирнс убили, называется ерундовыми неприятностями?

— Проклятье, сынок, не я решил, что Миранде пора стать знаменитой на всю страну, — продолжая улыбаться, заявил Шекли. — Ты ведь понимаешь, что «Сенчури рекордс» хотят заполучить только ee? Остальная группа… Парни не получат ничего, разве что им пожмут руки. Если хочешь узнать, кто достаточно сильно разозлился на Мило, чтобы устраивать ему неприятности, займись сделкой с «Сенчури».

— Смешно, — сказал я.

— Что смешно?

— Вы постоянно говорите про Мило, но Лес в агентстве главный. Может, существует какая-то причина, по которой он больше не вызывает у вас опасений?

Улыбка Шека ни на мгновение не дрогнула.

— Ладно. Давай я вот о чем тебя спрошу: если Лес Сент-Пьер такой невероятно умный, что заставило его нанять потную кучу дерьма весом сто с лишним килограммов, чтобы тот продавал музыку в стиле «кантри» в барах, куда ходят белые батраки? С точки зрения бизнеса это, по-твоему, имеет смысл?

Он поднял руку ладонью вверх.

— Я сейчас говорю совершенно серьезно и не пытаюсь злобствовать. Я просто не понимаю, что творится у Леса в голове. Лично я не стал бы так надолго уезжать из города и оставлять свой бизнес на вонючего толстяка. Пойми меня правильно, я готов иметь дело с кем угодно, если нужно. Но некоторые владельцы клубов не настолько терпимы, и когда они видят Чавеса… — Он с грустным видом покачал головой. — Такие вещи не слишком полезны для будущей карьеры Миранды.

Я посмотрел на синий пистолет на моей приборной доске.

— Мистер Шекли, на улице очень жарко. Единственный кондиционер, который имеется в моей машине, называется «четвертая передача». Я бы хотел уже поехать куда-нибудь.

— Послушай меня, Трес, я беспокоюсь за моих друзей Дэниелсов. Мы с Уиллисом очень давно знакомы. Мне хочется, чтобы у его дочери все было хорошо. Агентство берет десять процентов за то, что они стали заниматься Мирандой, Лес получает еще сорок за решение организационных вопросов. На месте Миранды я бы рассчитывал на более качественные услуги, раз уж им достаются пятьдесят процентов.

— И вы такие услуги готовы ей предоставить?

— Именно.

— Я слышал, вы сотворили чудеса с девушкой, спонсором которой выступали, — с той, что утонула в бассейне.

Шек выпустил воздух сквозь плотно сжатые зубы.

— Окажи себе любезность и забудь то дерьмо, которым тебя накормил Чавес. Миранде будет со мной хорошо. Ты думаешь, что какой-то адвокат-латиноамериканец будет в этом деле вести себя с тобой честно? Думаешь, твой отец пошел бы против меня?

Я досчитал до пяти.

— Шек… тебе же нравится, когда тебя называют Шек, верно?

Тот кивнул.

— Честное слово, я ценю твое беспокойство. Но дело в том, что единственное дерьмо, с которым мне сегодня пришлось столкнуться, сидит на пассажирском месте в моей машине. И я очень хочу от него избавиться.

Лицо Шека потемнело, но глаза оставались блестящими и бесцветными, точно топливо с высоким октановым числом.

— Ты совершил ошибку, сынок, но одну ошибку я могу простить. В молодости я тоже думал, что я крутой парень.

— Ты собираешься убраться из моей машины?

Шек положил мою книгу обратно на пол, взял револьвер и вылез из машины.

— Я хотел договориться, Трес, потому что знал твоего отца. С ним у меня никогда не возникало проблем, и я не вижу причин, по которым мы с тобой должны стать врагами. Захочешь поговорить — приходи как-нибудь вечером в мое заведение. Я угощу тебя пивом. Но если ты окажешься по другую сторону колючей проволоки в том, что касается Миранды Дэниелс, я съем тебя на завтрак.

Я не услышал в его голосе злобы или угрозы.

Он повернулся и легкой, уверенной походкой зашагал по Вест-Эшби к своему грузовичку, даже не потрудившись убрать револьвер в кобуру.

Я вернулся домой, когда уже садилось солнце, переоделся в спортивный костюм и проделал упражнения на основные позиции, уделяя каждой по пять минут, затем потратил еще двадцать на упражнение «наматывание шелка». После этого лег на пол и лежал до тех пор, пока не высох пот на моем теле и не начал замерзать в струях воздуха из кондиционера. Роберт Джонсон забрался ко мне на грудь и уселся, уставившись на меня.

— Что? — спросил я.

Он зевнул, продемонстрировав темные пятна в пасти; пахло оттуда не слишком приятно.

Я приготовил наш стандартный обед — тако с «Фрискис» для него и чалупу для себя.[23] Потом принял душ, переоделся и выпил «Шайнер», стоя около кухонного стола.

Мои часы с зелеными неоновыми цифрами показывали пять минут восьмого. Эрейни Манос наверняка еще была у себя в офисе и печатала ежедневные отчеты для клиентов. Университетские профессора тоже не ушли с работы и сидели в своих кабинетах, где готовились к вечерним занятиям или зевали, увязнув в отвратительно написанных эссе студентов последнего курса. Я попытался увидеть себя на том или другом месте, но у меня плохо получилось. Я представлял себя персонажем из мультсериала по имени Уилли И. Койот и цеплялся пальцами ног за два разных айсберга, растягиваясь на шпагат по мере того, как те все больше отдалялись друг от друга. В руке я держал маленькую деревянную табличку с надписью «Ой!».

Я посмотрел на толстый серый конверт, который удобно прислонился к раковине. В верхнем правом углу я прочитал логотип «Таланты Сент-Пьера». Без обратного адреса, совсем как визитка без телефона. Вы либо знаете все, что необходимо, чтобы связаться с Сент-Пьером, либо недостойны этой информации. Какое нахальство!

Я открыл конверт и начал читать.

Первым лежал желтый листок бумаги форматом 33×40,6, на котором Мило написал все, что он знал про пропавшего агента, который занимался поиском талантов. Список оказался на удивление коротким. Сент-Пьер появился на свет 8 апреля 1952 года, место рождения неизвестно, но Мило думал, что где-то около Тексарканы. Окончил среднюю школу в Дентоне, год проучился в государственной музыкальной школе Северного Техаса, потом бросил и служил в военно-воздушных силах до конца войны во Вьетнаме.

В 1976 году началась его карьера в мире музыки в качестве исполнителя рекламных куплетов в крупном издательстве Нэшвилла. Лес Сент-Пьер до определенной степени ответственен за возросшую популярность техасской музыки в течение следующих нескольких лет и появление телевизионного шоу «Остин сити лимитс», где показывали записанные на видеопленку концерты, восхождение на олимп Уилли Нельсона и других «Разбойников», возникновение неожиданного интереса к местам вроде Лукенбаха, Гиллиз и Кервилла. Лес был убежденным холостяком, пока три года назад не встретил в Нэшвилле Эллисон Кэссиди. В настоящий момент они с Эллисон жили в Монте-Виста, недалеко от офиса агентства.

На обратной стороне листка перечислялись любимые бары и забегаловки Леса в Сан-Антонио и Остине. Должен заметить, что этот список оказался значительно длиннее предыдущего.

Внизу имелся студийный портрет Бога Агентов по Поиску Талантов. Я решил, что Лес Сент-Пьер представляет собой нечто среднее между Барри Мэнилоу[24] и тяжеловесом-любителем. Бесцветный рот в форме дуги Купидона и темные мягкие глаза, возможно, заставили бы доверчивого человека принять его за добряка. Когда он родился, его нос был изящным треугольником, но не вызывало сомнений, что его сломали по меньшей мере один раз. Шея, скулы и брови показались мне немного слишком плотными и немного слишком неандертальскими для Мэнилоу. Короткие жирные волосы уже начали редеть, из расстегнутой рубашки проглядывала довольно широкая грудь, но бледная, безволосая и каким-то непостижимым образом казавшаяся впалой. Слегка осунувшееся лицо говорило о том, что этот человек опасен — на нем застыл всепожирающий голод, какой обычно присущ наркоманам, продавцам автомобилей и ведущим низкопробных ток-шоу.

Я просмотрел остальные бумаги и нашел среди них копию контракта, заключенного Лесом с Мирандой Дэниелс, якобы составленного задним числом договора между Тилденом Шекли и Лесом, перечисление клиентов, с которыми агентство работало в настоящий момент, и сумму, полученную им в качестве прибыли за последние полгода — в общей сложности чуть больше миллиона долларов. Кроме того, имелся список соглашений, лично заключенных Лесом, и людей, разговаривавших с ним последними. Среди них я обнаружил имена Тилдена Шекли и Джули Кирнс.

Последней Сент-Пьера видела женщина, приходившая поливать его цветы. Лес вышел из дома утром двенадцатого октября, сказал цветочнице, чтобы та все заперла, когда будет уходить, и исчез в неизвестном направлении. Обе его машины стояли в гараже.

Мило составил список из двадцати или тридцати человек, с которыми у Леса в последние годы возникали конфликты. Имя Тилдена Шекли стояло первым. Кроме того, я обнаружил там нескольких известных исполнителей песен в стиле «кантри». Списка друзей Леса не было.

Я посмотрел на часы и обнаружил, что «счастливый час»[25] еще не закончился. Я убрал серый конверт и рулончик из денег, выданных мне Мило, в рюкзак и отправился заводить друзей в сфере обслуживания.

Спустя семь баров и дюжину разговоров под лозунгом «заплатите мне, и, может, я что-нибудь вспомню» я знал не больше, чем когда отправился в свое приключение. Я всем говорил, что я старый друг Леса и пытаюсь его найти. Бармен в «Бродвей 50–50» сообщил, что Лес задолжал им двести пятьдесят долларов. Управляющий «Даймонд родео» заявил, что Лес настоящая пиявка, но умолял его не выдавать. Певец по имени Тони Делл в «Ла Пуэрта» познакомил меня с потрясающей историей о том, как Лес однажды бросил его в Корее, где ему пришлось выступать по восемь часов в день и он чудом не покончил с собой. Впрочем, он добавил, что нисколько на Леса не обижается и, если я смогу передать ему пленку, у него есть отличная новая запись. Все дружно сошлись на том, что не видели Леса уже пару недель. Однако никто особенно не переживал и не испытывал ко мне нежных чувств, когда я говорил, что его друг.

Уже совсем стемнело, когда я подъехал к дому Сент-Пьера на Монте-Виста — трехэтажному особняку с белыми оштукатуренными стенами, гаражом на две машины и лужайкой размером в пол-акра, достаточно освещенной, чтобы я сумел разглядеть сбоку от дома бассейн и теннисный корт. Я звонил в звонок пять минут.

Леса дома не оказалось. Как, впрочем, и миссис Сент-Пьер.

Я вернулся в «Фольксваген» и стал размышлять над следующим шагом. Ночные тучи потемнели и приобрели оттенок кедровой коры. Скворцы уступили сцену более тихим сверчкам.

В желтом свете приборной доски я провел пальцем по записям Мило в поисках ночных клубов, в которых еще не побывал. Мой палец постоянно возвращался к одному и тому же названию.

Ну и ладно.

Я поехал на север, решив проверить, готов ли Тилден Шекли угостить меня пивом или уже передумал.

Я въехал на холм Сан-Джеронимо и увидел внизу «Индиан пейнтбраш». Металлическое сооружение, в котором помещался бар, по всей длине заливал пронзительный белый свет, словно это был гигантский ангар для НЛО. Его фирменный знак — неоновый цветок — вспыхивал сначала один лепесток за другим, потом все сразу.

Перед входом стоял дорожный знак, гласивший: «Сегодня поет Тэмми Вон!», и внизу более мелкими буквами, которые очевидным образом не переписывали долгое время: «Мир нда Д ниэлс каждую сб».

Видимо, Тэмми Воэн пользовалась большим спросом. На засыпанной гравием парковке почти не осталось свободных мест, но с дороги продолжал вливаться длинный поток грузовиков и легковушек. По парковке метались служители, пытавшиеся руководить движением. В пересекающихся лучах фар клубились тучи сверкающей пыли высотой в половину человеческого роста.

Пристроив свой «Фольксваген», я купил входной билет и зашагал по коридору, в котором пахло, как в загоне для скота. Громила в футболке, явно сшитой из флага Конфедерации, приклеил маленькую зеленую звездочку на тыльную сторону моей ладони и отправил меня в главный зал.

Он был огромным. Если бы кто-то выпустил пулю небольшого калибра у входа, она, наверное, не долетела бы до неоновых вывесок, рекламирующих пиво с обеих боковых стен. Попасть в потолок тоже вряд ли удалось бы.

У дальней стены я разглядел пустую сцену примерно пятидесяти футов шириной и пяти футов в высоту. Колонки размером с гробы свисали с потолка, и из них лилась записанная на магнитофон музыка, слегка напоминавшая мелодии Алабамы.

Барную стойку, протянувшуюся на целых сорок ярдов, обслуживала армия барменов в одинаковых красных рубашках в стиле «вестерн». Часть из них записывала заказы, но большинство ничего не делали. Я прошел вдоль стойки, пока не увидел женщину с особенно скучающим видом, которую звали Лина, судя по бейджику у нее на груди, заказал «Шайнер» и порцию текилы «Куэрво».

— Шек сегодня здесь?

Лина уже собралась поморщиться от отвращения, но остановилась на полпути, неожиданно охваченная подозрениями на мой счет.

— Вы его друг?

— А у Шека есть друзья?

— Аминь, — улыбнувшись, сказала Лина.

Я сообщил ей, что занимаюсь поиском талантов, сейчас провожу рекламную акцию и рассчитываю протащить демонстрационные пленки под носом у Шека. Я не очень понимал, что говорю, впрочем, Лина тоже, но она с радостью показала мне на Тилдена Шекли, который примерно в сорока футах от нас стоял у края танцпола и яростно спорил с рыжеволосой женщиной в небесно-голубом комбинезоне.

— Не думаю, что вам удастся заполучить его в ближайшее время, — сказала Лина. — Они обсуждают права на передачу.

— Что?

Лина кивком показала на женщину в комбинезоне.

— Это администратор Тэмми Воэн. Она собирается потребовать права на выступление по радио и намерена обвинить агентство в том, что те просмотрели данный пункт, когда подписывали контракт. Шекли ее пошлет. Тэмми все равно будет выступать, потому что ей необходимо, чтобы ее начали узнавать. А контракт отправится псу под хвост.

В этот момент Шекли вытащил листок бумаги и сунул его своей собеседнице под нос с таким видом, как будто предлагал найти там строчки, подтверждающие правомерность ее требований. Администратор отмахнулась от бумаги и продолжала спорить с Шекли.

— И так каждую неделю, — сообщила мне Лина. — Он полночи спорит с ней, а в оставшееся время пытается затащить в постель.

— Может, я оставлю записку у него в кабинете? — спросил я.

— Наверху, в пристройке, рядом со студией, но сначала нужно пройти мимо арены для боя быков. — Она показала на двойную дверь, в дальнем конце справа, где вспыхивал и погружался в темноту неоновый наездник верхом на неоновом быке. Лина наклонилась ко мне через барную стойку и добродушно улыбнулась. — Тебе придется купить еще что-нибудь, дорогой, или я прекращаю все разговоры.

Я поблагодарил ее, положил доллар в кружку и уже собрался уйти, когда Лина вздохнула и сказала:

— На сегодня все хорошее закончилось.

На арене для боя быков царила темнота. Семнадцать или восемнадцать рядов для зрителей амфитеатром спускались к пустой яме, если не считать нескольких красных пластмассовых бочек, реквизита матадоров и двух металлических ворот на северной стене, печально висевших на петлях. На земляном полу остались следы каблуков сапог и копыт. Никто не позаботился о том, чтобы привести его в порядок. Какие неряхи!

Мужчина и женщина сидели на самом верхнем ряду и спорили о ком-то по имени Саманта. Увидев меня, они замолчали и с недовольным видом встали со скамейки, решив перенести свой разговор в зал для танцев.

Звуки музыки и разговоры отсюда казались далекими и едва различимыми, словно отражались эхом от дна нефтеналивного танкера. Я обошел арену по периметру, направляясь к металлической двери с боковой планкой и белой табличкой с надписью «Только для персонала», и поискал провода сигнализации, но ничего не обнаружил. Камеры тоже не было, и я толкнул дверь.

За ней оказался пустой кабинет с дрянными панелями из орехового дерева, розовым ковром на полу и тремя металлическими столами. На стене висели афиши в рамках, изображавшие вышедших из обращения второсортных артистов Тилдена Шекли, среди них была и Джули Кирнс. И оставалось еще полно свободного места для Миранды Дэниелс и, возможно, кого-то еще.

В комнате имелось две двери, одна вела направо, другая — налево. На левой было написано «СТУДИЯ», на правой — «ШЕК». Я поискал на его двери камеру наблюдения или что-нибудь в таком же духе, но ничего не нашел.

Отлично.

Ручка легко повернулась.

Мне хватило одного взгляда на кабинет, чтобы испытать почти непреодолимое желание закрыть дверь и попробовать вернуться снова, чтобы убедиться, что глаза меня не обманывают.

Он выглядел как нечто среднее между палаткой охотника во время сафари и кафе, где играют хард-рок. Громадный ковер, имитирующий шкуру зебры, занимал большую часть пола. Со стены за письменным столом злобно пялилась голова тигра. С потолка, точно сталактиты, свисали оленьи рога. У восточной стены я заметил закрытую на замок и подсвеченную изнутри витрину с оружием, где были выставлены винтовки и пистолеты. Точно такая же витрина с музыкальными инструментами занимала западную стену — скрипка, две акустические гитары и черная электрическая. Я присмотрелся внимательнее и увидел, что на скрипке перламутром выложено имя Боба Уиллса.[26]

Подойдя к столу, я покопался в нем пять минут, но ничего особенно интересного не узнал. Несколько личных бумаг, которые Шекли в нем держал, были написаны от руки, почерком третьеклассника с наклоненными назад буквами «b» и «d» и «i» без точек. Он просто обожал разрисовывать свои бумаги, маленькие звездочки и завитки украшали поля.

В последнее время Шекли сделал несколько звонков касательно компании грузоперевозок, которая ему принадлежала и, судя по всему, перестала приносить доход. Кроме того, я нашел заметки о его телефонных разговорах с Лесом и другими агентами, посвященных обсуждению условий контрактов с певцами, чьи выступления должны были состояться в баре «Пейнтбраш». Еще я обнаружил подтверждение словам барменши Лины о том, что администраторы и агенты пытались опротестовать не обозначенные в договорах права Тилдена на выступления по радио некоторых певцов. Не вызывало сомнений, что те ничего за них не получали и не имели права голоса в подборе репертуара.

Мне на глаза попались корешки авиабилетов в Европу, датированные несколькими годами ранее — в основном в Германию и Чехию; часть из них на имя Тилдена Шекли, другие на какого-то Александра Бланксигла. Один раз вместе с Бланксиглом летала Джули Кирнс. Я взял корешки с собой.

Последней оказалась папка с расписанием выступлений артистов за последние два года. Около одних имен стояли галочки, рядом с другими — звездочки. Я не нашел ничего, что имело бы отношение к Миранде Дэниелс. И не обнаружил фотографий Сент-Пьера со следами дротиков на лбу.

Я вернулся в главный офис, подошел к двери с надписью «СТУДИЯ», нажал на ручку, и она легко открылась. За ней я увидел ярко освещенное помещение размером примерно двадцать на двадцать, где царила почти абсолютная тишина. Стены и потолок были выложены белой звукопоглощающей плиткой, на полу лежал самый обычный коричневый ковер. Тут и там стояли скопления микрофонов на штативах, похожих на скульптуры из громадных зубочисток. Около левой стены валялись ящики из-под молока, невероятное количество дорогой стереоаппаратуры и микрофоны, причем многие из них украшали композиции из стаканчиков из-под содовой, которые продают в «Макдоналдсе».

Около правой стены стоял микшерный пульт длиной примерно футов десять, за которым в потрепанном кресле боком сидел мужчина, двигал туда-сюда ручки и что-то слушал в наушниках. Он показался мне довольно необычным — мускулистый, но неуклюжий, худое лицо, которому придавали глуповатый вид веснушки, рассыпанные по носу и ушам, причем эти уши могли бы быть идеальными радиолокаторами, если бы их не прижимали наушники. В общем, типичная деревенщина. Единственное, что не было смешным в его внешнем виде, это выпуклость под бежевой ветровкой как раз в том месте, где должна находиться подплечная кобура.

Я сразу понял, что он пьян в стельку. Почти пустая бутылка «Капитана Моргана» стояла рядом с ним на консоли, глаза то и дело закрывались, пальцы с трудом находили ручки настроек.

Я вошел в комнату.

Когда Деревенщина наконец меня заметил, то несколько секунд моргал и хмурился, пытаясь понять, что я такое — может, еще одна куча музыкальных инструментов, — потом выпрямил спинку кресла, потратил некоторые усилия на то, чтобы найти ногами пол, и, нашарив на голове наушники, снял их.

— Добрый вечер, — поздоровался я.

Он посмотрел на меня внимательнее, и его уши стали пунцовыми.

— Проклятье, Джин…

Он произнес «Джин» на французский манер, совсем как Клод Ван Дамм. Я уже собрался его поправить, когда тот встал и, спотыкаясь, направился ко мне, одновременно пытаясь дотянуться до пистолета, который я уже отлично мог рассмотреть.

Именно это заставило меня отказаться от дипломатического подхода к решению проблемы.

Я встретил Деревенщину посреди комнаты и врезал ему каблуком по голени, чтобы тот забыл про пистолет. Он хрюкнул, сделал вперед один шаг и инстинктивно опустил руки к тому месту, где расцвела боль.

Я схватил его за плечи и толкнул назад. Когда тот перевалился боком через кресло, его колени взлетели вверх, задница опустилась на сиденье, и он ударился головой о консоль. Огоньки эквалайзера тут же пустились в безумный танец. Бутылка «Капитана Моргана» перевернулась и залила консоль ромом.

Мой неприятель не шевелился — руки раскинуты в стороны, ноги почти у самых ушей, будто я надежно его связал. Он тихонько застонал, словно хотел показать, что шутка не удалась.

Я достал пистолет 38-го калибра из подплечной кобуры, разрядил его и швырнул вместе с патронами в ближайший пустой ящик из-под молока. Потом нашел в кармане ветровки бумажник и высыпал содержимое: двенадцать долларов, водительские права на имя Александра Бланксигла, проживающего по адресу: 1600 Мекка, Голливуд-парк, Техас и визитку «Пейнтбраш энтерпрайзес», утверждавшую, что он коммерческий директор компании.

Я посмотрел на микшерный пульт. Ряды огоньков по-прежнему радостно мигали, вполне довольные собой. Несколько записывающих устройств компакт-дисков и цифровых дисководов подмигивали мне зелеными глазками, готовые приступить к работе. На пульте валялось штук семь кассет на один гигабайт. Я взял наушники, слетевшие с головы Алекса, и услышал мужской голос, исполнявший песню в стиле «кантри», но мне он был незнаком.

За стулом я заметил черную спортивную сумку с открытой молнией, где лежали еще кассеты, шнуры от микрофонов и несколько папок для бумаг, которые мне было некогда просматривать.

Стоны Бланксигла изменили тональность и стали более настойчивыми.

Я помог ему привести в порядок ноги, запутавшиеся в ушах, и усадил в кресло в нормальное положение. Одежда сидела на нем, как слишком короткое постельное белье, а когда-то аккуратно причесанные волосы отрастили на голове рог единорога.

— Мне нужно выпить, — заявил Бланксигл, потирая голень.

— Ничего тебе не нужно.

Он попытался выпрямиться, решил, что недостаточно хорошо себя чувствует, и снова откинулся на спинку кресла. Я видел, что он с трудом расставляет по местам мысли в голове.

— Ты не Джин.

— Нет, — не стал спорить с ним я.

— Но Шек… — он приподнял брови, пытаясь заставить свои мысли шевелиться. — Ты немного похож на…

— На Джина, — помог ему я. — Видимо.

Александр Бланксигл потер челюсть и принялся дергать себя за нижнюю губу. На десне под одним из зубов я заметил маленькое красное пятно.

— Чего тебе нужно?

— Желательно, чтобы ты не принимал меня за Джина и не прикончил.

Он нахмурился, судя по всему, не понял, что я имел в виду. Наш короткий танец посреди комнаты вполне мог случиться сто лет назад и не с ним.

— Я хочу поговорить про твою подругу Джули Кирнс, — сказал я.

Произнесенное мной имя медленно проникало в его пропитанный ромом мозг и в конце концов погрузилось, точно глубинная бомба, где-то далеко под его поверхностью. Веснушки Бланксигла потемнели и превратились в ярко-красную полосу, пересекавшую нос.

— Джули, — повторил он.

— Ее убили.

Его брови поползли вверх, губы стали какими-то мягкими, глаза принялись искать в далеких далях, за что можно было бы зацепиться. Он погрузился в ностальгическое состояние. Я знал, что у меня есть минут пять в запасе до того мгновения, когда он сможет отвечать на вопросы.

Впрочем, эмоциональные циклы пьяниц предсказать невозможно, хотя они и подчиняются некой теории хаоса, которая обретает смысл, если ты проводишь с ними достаточно много времени или сам принадлежал к их числу.

Я перевернул ящик из-под молока, вытряхнул из него провода и уселся рядом с Бланксиглом. Достав один из авиабилетов, который я взял со стола Шекли, я протянул его Бланксиглу.

— Вы с Джули несколько раз летали в Европу за счет Шекли. У тебя с ней были близкие отношения?

Бланксигл уставился на билет, но я видел, что он не может на нем сосредоточиться, на глазах у него появились слезы.

— О господи!

Он наклонился вперед, сложившись пополам, и прижал квитанцию ко лбу — прямо Карнак Великолепный[27] с конвертом, — потом попытался собрать глаза в кучку, сглотнул и затрясся.

Должен признаться, что, будучи мужчиной, я испытываю некоторое смущение, когда какой-нибудь парень начинает плакать в моем присутствии, даже если он набрался под самую завязку, выглядит ужасно забавно и виновен в том, что пытался наставить на меня пистолет. Я сидел, стараясь не шевелиться, пока Бланксигл снова не начал управлять своим телом. Один Мадди Уотерс,[28] два Мадди Уотерса, двадцать семь Мадди Уотерсов спустя он выпрямился и вытер нос костяшками пальцев, положил квитанцию на ручку кресла и разгладил ее. — Мне нужно идти, мне нужно… — Бланксигл посмотрел на микшерный пульт, отчаянно пытаясь понять, что же он тут делал, и начал собирать кассеты и рассовывать их по карманам ветровки, которые оказались слишком маленькими, чтобы вместить все. Я протянул ему ту, что постоянно вываливалась.

— Вы записываете тут много музыки.

Бланксигл засунул последнюю кассету в карман, потом тщетно попытался стереть капли рома с консоли, проводя пальцами между рядами рукоятей.

— Шек не в своем уме. Я не могу… Я уже сделал записи за шесть лет, чего он ждет… — Алекс похлопал по кобуре и понял, что она пустая.

— Вон там, — подсказал ему я. — Чего ждет от тебя Шекли?

Бланксигл посмотрел на разряженный пистолет, лежащий в ящике из-под молока, потом на меня, пытаясь понять, как мне удалось такое сотворить.

— Как, ты сказал, тебя зовут? — спросил он.

Я ему ответил, и он три раза повторил «Наварр» — видимо, не мог вспомнить.

— Ты знаешь Джули?

— Я следил за ней в тот день, когда ее убили. Возможно, я виноват в том, что это произошло, потому что надавил на нее в неподходящий момент. Меня это мучает.

Алекс Бланксигл сумел наскрести такое количество ярости, что его голос прозвучал почти как у трезвого человека.

— Значит, ты еще один проклятый богом следователь?

— Еще один?

Он попытался удержать ускользающую ярость, но ему не хватало способности сосредоточиться или сил, а может, трезвости. Его глаза медленно, зигзагообразным движением опустились и остановились на моем пупке.

— Убирайся отсюда.

— Алекс, ты что-то не поделил с Шеком? И собираешь свое имущество? Это наверняка связано с тем, что сейчас происходит. Может быть, тебе стоит со мной поговорить?

— Все будет в порядке. Не беспокойся из-за Шека, понял? Лес Сент-Пьер не смог ничего сделать, я сам справлюсь.

— С чем именно ты справишься?

Бланксигл посмотрел на свою наполовину собранную спортивную сумку и завис между гневом и печалью. Возможно, будь у меня больше времени и «Капитанов Морганов», я в конце концов сумел бы с ним на время подружиться, но тут дверь в студию распахнулась, и в комнату вошел мой дублер-каскадер.

Джин действительно был достаточно сильно на меня похож, чтобы я перестал считать Бланксигла идиотом из-за того, что он нас перепутал. Впрочем, кое-какие различия все-таки имелись — Джин оказался немного выше меня, зато значительно крупнее во всех частях тела, и черные волосы вились у него больше. Да и одет он был в более дорогую и не такую удобную одежду: обтягивающие серые слаксы, черный бадлон, серый полотняный пиджак и черные ботинки. Температура под его нарядом наверняка перевалила за пятьсот градусов. В левой руке он уверенно держал черно-серую «беретту», которая идеально гармонировала с костюмом. Глаза такого же цвета, что и у меня, карие, поражали затаившейся в них злобой. Если бы меня посадили на диету из высококалорийных, богатых клетчаткой биологически активных добавок и заставили одеваться как он, я, наверно, выглядел бы почти так же.

Джин спокойно окинул взглядом помещение студии, на мгновение его глаза остановились на кобуре Алекса под ветровкой, но он посчитал ее несущественным фактором и тут заметил набитые карманы и спортивную сумку Бланксигла. Наконец, он обратил внимание на меня, и процесс изучения занял несколько больше времени.

Не спуская с меня глаз, Джин спокойно задал Алексу вопрос по-немецки, состоящий из трех слов. Тот ответил отрицательно, на том же языке.

Джин протянул руку.

Алекс с трудом встал и заковылял в нашу сторону, явно оберегая ногу, по которой я его ударил. Затем начал по одной доставать кассеты из карманов и протягивать их Джину.

Две из них упали на пол, и, когда Алекс наклонился, чтобы поднять их, Джин врезал ему по ребрам достаточно сильно, чтобы тот распластался на полу. Причем сделал это без злобы, у него даже не изменилось выражение лица, так ребенок переворачивает толстенького жука.

Алекс остался лежать на ковре, удивленно моргая и пытаясь понять, что произошло, потом приступил к процессу запуска своих конечностей.

Следующий вопрос Джина, по-прежнему по-немецки, был адресован мне.

Я беспомощно пожал плечами. Джин посмотрел на Алекса, который уже сумел приподняться и теперь опирался на локоть, явно не собираясь менять положение.

Бланксигл прищурился, довольно долго меня разглядывал и, наконец, объяснил, медленно и старательно выговаривая слова:

— Он играет на гавайской гитаре,[29] понимаешь? Я забыл перенести запись, назначенную на сегодняшний вечер, и все дела.

Джин еще раз внимательно на меня посмотрел, пытаясь одновременно прожечь дыру у меня на лице своими маленькими крабьими глазками. Я старательно изображал из себя ничего не ведающего мастера игры на гавайской гитаре. Должен сказать, что получалось у меня совсем неплохо.

Наконец Джин кивком показал на дверь.

— В таком случае вали отсюда.

У него оказался превосходный английский с британским акцентом. Интересный тип — говорит по-немецки, акцент британский, а имя французское. Смысла в этом было не больше, чем во всем остальном, с чем мне до сих пор пришлось столкнуться. Я посмотрел на Бланксигла, лежащего на полу.

— Не беспокойся насчет записи, — сказал мне Алекс. — Я все сделаю как надо.

Однако уверенности в его голосе я не услышал.

Когда я уходил, Алекс и Джин очень тихо и спокойно обсуждали что-то по-немецки. Правда, говорил в основном Джин, одновременно похлопывая серо-черной «береттой» по своему бедру с той уверенной небрежностью, которая напомнила мне его босса Тилдена Шекли.

Когда я вернулся в главный зал, то вполне мог бы там задержаться на некоторое время. Тэмми Воэн как раз запела свою первую песню «Папа научил меня танцевать». Я не слишком люблю стиль «кантри», но слышал эту песню пару раз по радио, и мне понравилось, как Тэмми ее исполняет. На танцевальной площадке собралось человек двести, но в огромном зале они производили впечатление жалкой кучки, хотя вопили и свистели изо всех сил. Тилден Шекли стоял около динамиков и продолжал что-то оживленно обсуждать с женщиной в небесно-голубом комбинезоне. Я мог бы задать кучу вопросов, потанцевать с красотками с высокими прическами или даже познакомиться еще с несколькими симпатичными парнями с пистолетами.

Я попрощался с барменшей Линой, которая держала в руках по бутылке текилы, но умудрилась сказать мне, чтобы я немного задержался, потому что у нее скоро перерыв.

Я ее поблагодарил, решив, что на сегодня с меня хватит впечатлений от заведения «Индиан пейнтбраш».

Когда я проснулся во вторник утром, то довольно долго пялился на свой потолок. Мне было не по себе; я будто перестал ориентироваться в пространстве и смотрел в чужие очки. Ощупью нашел на подоконнике визитку из бумажника Джули Кирнс. Впрочем, слова на ней остались теми же: «Таланты Леса Сент-Пьера. Мило Чавес, заместитель».

Рулончик пятидесятидолларовых купюр, полученный мной от Мило, лежал на своем месте, причем он стал ненамного легче после проведенной мной ночи в городе.

Наконец я встал, сделал на заднем дворе свою обычную зарядку, принял душ и приготовил мигас[30] на завтрак себе и Роберту Джонсону.

Затем я просмотрел последний выпуск «Остин крониклс» и выяснил, что концерт Миранды Дэниелс в кафе «Кактус» начнется в восемь вечера. Я помыл посуду и позвонил своему брату Гарретту, сказал «Сюрприз!» и оставил на автоответчике сообщение, что у нас на сегодняшний вечер имеются кое-какие планы. Я люблю своего брата. Но еще больше мне нравится, что благодаря ему я могу переночевать в Остине бесплатно.

Я попытался дозвониться до детектива Шеффера из убойного отдела полицейского управления Сан-Антонио, но того не оказалось на месте. Мило Чавеса — тоже.

Я вытащил несколько бумажек из рулончика с полтинниками Мило — ровно столько, сколько требовалось за жилье за октябрь, — и оставил конверт на кухонном столе, не сомневаясь, что Гэри Хейлс его найдет. Может быть, если все пойдет хорошо, до следующей пятницы я смогу расплатиться и за ноябрь. Но еще не сейчас.

Я оставил побольше воды и корма «Фрискис» на столе и кусок газеты в том месте, где Роберта Джонсона обязательно вырвет, когда он сообразит, что я не буду ночевать дома. Покончив с делами, я направился к своему «Фольксвагену».

До Остина я добрался около полудня и провел еще несколько бесполезных часов в барах, где любил бывать Сент-Пьер, разговаривая с людьми, которые не видели его вот уже несколько дней. На сей раз я выдавал себя за автора песен и сообщал всем, что ищу Леса, чтобы передать пленку с моими произведениями, так как сочинил самый настоящий хит под названием «Влюбленные из Лаббока». Должен сказать, что особого энтузиазма моя история ни у кого не вызвала.

После ленча я заехал в «Ватерлоо рекордс» на Норт-Ламар и нашел в распродажной корзине кассету Джули Кирнс, выпущенную в 1979 году. Записей Миранды Дэниелс еще не было. В разделе «Песни Техаса» под фирменным знаком Шекли «Сплит рейл» стояло всего несколько CD-дисков с известными только узкому кругу именами вроде «Клэя Бэмбурга и Сэйджбраш Бойз», Джеффа Уитни и «Полька Мен из Перденэйла». Их я покупать не стал.

С Ламар я поехал на север, потом направо на Тридцать восьмую, в Гайд-парк, следуя маршрутом, по которому следил за Джули Кирнс на прошлой неделе. Затем свернул на Спидвей налево и припарковался на противоположной стороне от дома Джули Кирнс.

На самом деле район Гайд-парка совсем не такой снобистский, как можно подумать. В нем живут студенты колледжа, стареющие хиппи и такие же немолодые яппи. В нем имеется и своя доля разрухи — дешевые общественные прачечные, покосившиеся студенческие общежития и баптистские церкви. На тихих улицах, окутанных тенью виргинских дубов, выстроились дома постройки сороковых годов.

Дом Джули Кирнс был всего лишь потрепанным, но самым обычным. В шестидесятых он, наверное, отвечал определению моего брата Гарретта «дом хоббита».[31] Круглое окошко из треснувшего витражного стекла над дверью давно покрылось грязью, кометы и изображения солнца, когда-то нарисованные по краю крыши и вокруг окон, кто-то закрасил тонким слоем штукатурки. На пожелтевшую лужайку перед домом падала тень пекана, настолько изъеденного гусеницами, что тот стал похож на «сахарную вату». Единственное, что выглядело ухоженным, это ящик с цветами под окном гостиной Джули, в котором росли желтые и лиловые анютины глазки, правда, и они уже начали вянуть.

Движение на Спидвее днем было напряженным. Мимо проехал оранжевый автобус Техасского университета, к неухоженным лужайкам перед домами спешили грузовички «Форды», загруженные газонокосилками, граблями и целыми семьями латиноамериканцев на задних сиденьях. По улице ползли «Хонды» и «Фольксвагены»-«жуки», появившиеся на свет еще в 70-х, с облезающими наклейками на бамперах, которые гласили: «НеРейгановский» или «Чтите богиню». Остин — это единственный в Техасе город, где моя машина никому не мозолит глаза.

Никто не обращал на меня ни малейшего внимания, никто не останавливался около дома Кирнс. Если полиция и побывала здесь, никаких признаков своего присутствия они не оставили.

Я уже собрался перейти на другую сторону улицы и заглянуть в дом, когда со стороны пассажирского сиденья в окне моей машины показалась голова и я услышал:

— Я так и подумал, что это вы.

У соседа Джули, жившего на противоположной стороне улицы, было лошадиное лицо, и когда тот улыбался, казалось, что в следующее мгновение он заржет или ткнется носом вам в руку, чтобы вы угостили его кусочком сахара. Черные с проседью волосы, коротко подстриженные около ушей и намазанные каким-то гелем, торчали почти вертикально на макушке. Голубую рубашку на пуговицах он заправлял в шорты цвета хаки, подпоясанные разноцветным гватемальским ремнем, а когда наклонился ко мне, я не столько почувствовал запах, сколько каким-то образом догадался, что он из числа тех, кто выступает в сюрреалистичных пятнадцатисекундных рекламных роликах, посвященных одеколонам знаменитых дизайнерских марок.

Сосед ухмыльнулся.

— Я знал, что вы вернетесь. Я сидел под окном, пил «эспрессо» и думал: «Могу побиться об заклад, что тот полицейский детектив сегодня сюда приедет». Потом выглянул в окно, а вы тут как тут!

— Я тут как тут, — не стал спорить я. — Слушайте… вас, кажется, Хосе зовут?

— Харрас. Хосе Харрас… — Он начал произносить свою фамилию по буквам.

— Это просто здорово, мистер Харрас, но…

Хосе поднял вверх палец, будто только что вспомнил жизненно важную вещь, и еще больше залез головой в мою машину.

— Я же вам говорил, что тут происходит нечто странное? — заявил он, понизив голос.

— Да, говорили, — подтвердил я.

Я пытался понять, что, черт подери, он имеет в виду. Может, убийство Джули попало в «Остин американ стейтсмен»? Или Хосе решил развить одну из своих грандиозных теорий, которыми угощал меня в субботу утром — например, что мисс Кирнс нуждается в его помощи, потому что за ней охотится мафия, или федералы, или даже «Дочери республики Техас»?[32]

Хосе с заговорщическим видом прищурился и продолжал:

— Я начал об этом думать после того, как поговорил с вами, и спросил себя: «Почему полиция так заинтересовалась Джули Кирнс? Почему они следят за ее домом?». И понял: один из ее дружков торгует наркотиками, значит, она подпадает под действие программы по защите свидетелей.

Я сказал Хосе, что у него потрясающие дедуктивные способности.

— Бедняжка невероятно нервничала, — сообщил мне он. — Перестала печь для меня сахарное печенье и даже не останавливалась, чтобы поздороваться. Она выглядела так, будто… Ну, не знаю… — Он помахал рукой, чтобы я понял, какие ужасные преступления против приличий совершила бедняжка Джули, и принялся сочувственно кивать. — В субботу вечером к ней кое-кто приходил…

— Я знаю, — попытался успокоить его я. — Мы следили за домом.

К Джули приходила подружка Вина, занимавшаяся любительской ароматерапией, и непримечательную историю ее жизни я уже подробно изучил. Вина пришла к Джули со своим чемоданчиком с маслами около восьми и пробыла у нее примерно до девяти. Я не стал говорить Хосе, что Вина совсем не тянет на наемного убийцу, подосланного мафией.

Хосе еще больше забрался в мою машину, и я подумал, что еще дюйм, и он уткнется мне в колени.

— Вы собираетесь войти в ее дом? — спросил он. — Чтобы проверить, нет ли там ловушек?

Я заверил его, что это стандартная процедура и ему не о чем беспокоиться.

— О! — Хосе энергично закивал. — Не стану мешать вам работать. Разве вы не должны оставить мне свою визитку на случай, если я вдруг что-то вспомню?

— Дайте руку, — велел я ему.

На его лице появилось сомнение, но через секунду он протянул мне руку. Я взял несмываемый черный маркер, который лежал на приборной доске, и записал на ладони Хосе один из номеров голосовой почты Эрейни, тот, который приветствовал позвонившего словами: «Управление криминальных расследований».

Хосе нахмурился и целую минуту рассматривал номер на ладони.

— Нам урезали бюджет, — объяснил я ему.

Когда я подошел к входной двери дома Джули, мне потребовалось около двух минут, чтобы выбрать подходящую отмычку для замка. Я с беззаботным видом прислонился к дверному косяку и принялся, насвистывая, пробовать разные ключи, даже улыбнулся проходившей мимо пожилой паре. Никто не стал громко вопить и поднимать тревогу.

Лицензированный частный детектив скажет вам, что совершение преступлений во время работы — это миф. Частные детективы собирают улики, которые можно использовать в суде, а те, что добыты незаконным путем, автоматически разрушают дело. Так что все они, как хорошие мальчики и девочки, наблюдают за своими объектами, находясь на территории общественной собственности, чтобы оставаться чистенькими.

Это истина на девяносто процентов. Оставшиеся десять относятся к ситуациям, когда необходимо узнать или забрать нечто такое, что никогда не найдет дорогу в суд, и клиенту — как правило, адвокату — плевать, насколько законными методами вы пользуетесь, если вероятность того, что вас поймают и свяжут с ними, невысока. Они нанимают человека, не слишком обремененного принципами и не имеющего лицензии, чтобы он сделал то, что им требуется, не привлекая ни к кому внимания. Именно так я работал целых пять лет в Сан-Франциско — без лицензии и принципов. Потом вернулся в Техас, и здесь старые друзья моего отца, служившие в полиции, стали давить на меня, требуя, чтобы я получил лицензию и соблюдал правила. Никто из них не хотел оказаться в ситуации, когда им придется арестовать сына Джека Наварра.

Я открыл боковой замок, вынул из почтового ящика корреспонденцию, скопившуюся за два дня, и вошел в дом.

В кухне пахло лимонами и аммиаком, деревянный пол был подметен. Несколько экземпляров «Скрипача» и «Нэшвилл тудэй» аккуратной стопочкой лежали на стеклянной поверхности ящика из-под фруктов, превращенного в кофейный столик. На обеденном столе стояли свежие цветы. Джули Кирнс оставила дом в идеальном порядке для того, кто туда никогда уже не вернется.

Я сел на диван и начал просматривать почту Джули: счета, письмо от Тома и Сэлли Кирнс из Орегона, снимок их новорожденной дочки и записка: «Не можем дождаться, когда же ты увидишь нашу Андреа! С любовью, Т и С». Несколько мгновений я рассматривал розовое морщинистое личико, потом перевернул письмо и фотографию и положил на столик.

Задние комнаты дома я обошел довольно быстро. На автоответчике не было никаких сообщений, в мусорном ведре не нашлось ничего стоящего, кроме покрывающейся плесенью кофейной гущи. Единственное, что меня заинтересовало, лежало на верхней полке в стоящем в спальне Джули шкафу. Под пуховой подушкой прятался двухцветный коричневый чемодан, какие обычно можно увидеть в водевилях.

Внутри на самом верху я обнаружил фотографии Сент-Пьера — Лес пьет пиво с Мерлем Хаггардом,[33] Лес принимает награду из рук Тани Такер, молодой Лес в розовой рубашке с широким воротом, копной вьющихся волос, сплошной полиэстер, стоит рядом с точно так же одетым ковбоем «диско», который, наверное, когда-то был знаменитостью, но я его не узнал.

Под фотографиями лежала куча мужской одежды, которая выглядела так, будто кто-то в спешке освобождал ящики, а не собирал вещи в дорогу. Одни носки и трусы. Впрочем, может быть, когда Лес путешествовал, именно так он и одевался? Кто знает, может, это я неправильно выбираю места отдыха.

Я убрал чемодан обратно на полку.

И тут я увидел клетку, в которой сидел зеленый, невероятно голодный на вид попугай. Он тут же сообщил мне, что я шумный ублюдок, и принялся снова яростно царапать свою кормушку.

Я нашел на кухне несколько фисташек, отдал ему, уселся за «IBM ПК2» Джули и уставился на черный экран.

— Задница, — проскрипел попугай и расколол орех.

— Приятно познакомиться, — ответил я.

На стене за компьютером висела доска из прессованной плиты с огромным множеством самых разных бумаг, и среди них потрепанная фотография молодой Джули Кирнс,[34] на которой та, держа в руках скрипку, стоит рядом с Джорджем Джонсом.[35] Тогда ее каштановые волосы были длиннее, а сама она гораздо стройнее. И еще один снимок, более свежий, группы Миранды Дэниелс, где Джули находилась на переднем плане. Эту фотографию обрамляли вырезки из местных газет, посвященные их концертам, строчки, отведенные игре Джули Кирнс, она обвела розовым маркером. Довольно большую статью из «Стейтсмен», явно напечатанную на одной из страниц в разделе развлечений, иллюстрировала фотография Миранды Дэниелс, заснятой между контрабасом и колесом фургона. Заголовок громко оповещал читателей: «Возрождение западного свинга. Почему новый талант из Техаса штурмует Нэшвилл».

Доска поменьше, висящая слева, оказалась более приземленной. Я обнаружил на ней корешки чеков на двести пятьдесят долларов, выданных «Пейнтбраш энтерпрайзес», расписание концертов Джули и гонорары за работу, которую она получала через «Суллис темпс» в последние несколько месяцев, чтобы свести концы с концами, — базовая обработка данных для крупных корпораций в городе. Не знаю, собиралась ли Миранда Дэниелс взять Нэшвилл штурмом, но у меня не сложилось впечатления, что Джули Кирнс в ближайшее время грозило стать очень богатой.

Я просмотрел все дискеты, открыл расположенный по горизонтали шкафчик и достал оттуда стопку покрытых плесенью голубых папок. Я уже собрался пролистать ту из них, на которой стояла надпись «Личное», когда передняя дверь в дом открылась и послышался мужской голос:

— Дома есть кто-нибудь?

Хосе, виновато улыбаясь, как будто ему не терпелось попасть в туалет, на цыпочках вошел в кабинет.

Он оглянулся на дверь и сказал:

— Я должен был посмотреть.

— Тебе повезло, что я не пристрелил тебя.

— О… — он уже собрался засмеяться, но тут увидел мое лицо. — У вас ведь нет пистолета, или есть?

Я пожал плечами и снова занялся папками. Я никогда не ношу с собой оружие, но говорить ему этого не собирался.

Хосе немного пришел в себя и принялся оглядываться по сторонам, брал и ставил на место безделушки, изучал корешки книг. Попугай ел фисташки и смотрел на него.

— Задница, — сказал он снова.

Я дал ему еще орехов, потому что верю в закрепление позитивных отношений.

Быстро пролистав папку с надписью «Личное», я понял, что по большей части речь там идет о долгах Джули, и их оказалось великое множество. Кроме того, я наткнулся на бумаги известной в штате компании «Консультации по кредитованию» и понял, что Джули примерно два месяца назад начала с ними переговоры касательно своих долгов. Получалось, что ей принадлежали только дом, попугай и «Кугуар» 68-го года, в котором ее застрелили. На дом она уже оформила две закладные и находилась на расстоянии одного чека Шекли от того, чтобы стать бездомной бродягой.

Я включил компьютер Джули, решив, что быстренько его проверю и заберу с собой жесткий диск, чтобы просмотреть в спокойной обстановке, если меня что-нибудь заинтересует.

Однако ничего стоящего я не нашел. На самом деле там вообще ничего не было. Я сидел и смотрел на пустой зеленый экран, на котором командная строка ДОС спрашивала меня, куда подевались его мозги.

Я секунду подумал, выключил компьютер и снял корпус. Жесткий диск был на месте. Его стерли, но не забрали. Хорошо. Я вытащил его, завернул в газету и убрал в рюкзак. Теперь моему братцу Гарретту будет чем заняться.

— Что это? — спросил Хосе.

Он подошел, встал у меня за спиной и заглядывал через мое плечо, завороженный зрелищем разобранного компьютера. Запах его одеколона был таким сильным, что попугай чихнул.

— Ничего, — ответил я. — Совсем. Кто-то позаботился о том, чтобы мы не смогли ничего найти в компьютере Джули Кирнс.

— Это, наверное, тот мужчина, который приходил, — предположил Хосе.

— Какой мужчина? — обернувшись, спросил я.

— Я же пытался вам сказать на улице, — в отчаянии выпалил Хосе. — Мужчина, который приходил в субботу ночью. Вы говорили, что знаете про него.

— Подожди-ка минутку.

Я провел мысленную проверку данных. Ночь субботы, это перед тем, как я разговаривал с Джули. Я занимался стандартным наблюдением, используя методы, к которым даже Эрейни не смогла бы придраться. Следил за домом до пяти минут двенадцатого, иными словами, еще полчаса после того, как погас свет, потом намазал мелом шины «Кугуара» Джули на случай, если она решит куда-то поехать ночью, и отправился к себе, чтобы немного поспать перед тем, как вернуться в Остин к половине пятого на следующее утро.

— Когда приходил мужчина? — спросил я у Хосе.

— Он постучал в дверь Джули в пятнадцать минут двенадцатого, — с гордым видом ответил Хосе. — Я специально посмотрел на часы.

Попугай встряхнулся и проскрипел:

— Дерьмо, дерьмо, дерьмо.

— Точно, — согласился с ним я.

Когда дело доходило до слежки, Хосе вел себя как настоящий профессионал.

Он вспомнил, что какой-то мужчина разбудил Джули Кирнс ровно в одиннадцать пятнадцать в субботу вечером, вошел в дом и принялся спорить с ней в гостиной. Их разговор продолжался восемь минут и двадцать секунд. Хосе видел их в окно и смог без проблем описать мужчину — латиноамериканец, коренастый, хорошо одетый, возраст — около шестидесяти. Рост сто семьдесят три сантиметра, вес — 135 кг. Приехал на желто-коричневом «БМВ». Хосе сообщил мне номер, хотя после его описания мне он уже не требовался.

Сосед Джули с сожалением признался, что слышал лишь несколько фраз, которыми та обменялась со своим посетителем, когда он уходил. Речь шла о деньгах.

Хосе сказал, что Джули Кирнс держала в руке свой «ледисмит», маленький револьвер калибра 0,22, когда вышла на крыльцо во второй раз. У него создалось впечатление, что она выгнала мужчину вон.

— Однако не стала стрелять, — с разочарованием добавил он.

Я сказал, что тот оказал огромную услугу стране, и проводил его до двери. Хосе обещал позвонить по номеру, который я написал у него на руке, если вспомнит что-нибудь еще.

Я вернулся в дом Джули, посмотрел на разобранный компьютер и перевел взгляд на попугая по имени Задница, голодного, одинокого и страдающего от жажды, который доел остатки фисташек и теперь изучал мой нос.

— Ты не понравишься Роберту Джонсону, — сообщил я ему.

Попугай наклонил голову и попытался вызвать у меня жалость.

— Великолепно, — сказал я и протянул руку.

Задница взлетел и приземлился на мое плечо.

— Шумный ублюдок, — сообщил он мне на ухо.

— Задница, — поправил его я.

Когда я добрался до Гваделупа-авеню, известной также под названием Скука, тротуары и перекрестки заполнили студенты, спешащие на утренние лекции. Пять кварталов магазинов и кафе, расположенных вдоль западной границы кампуса, прославились впечатляющим набором человеческих отбросов — здесь можно было встретить седеющих хиппи, бездомных и уличных торговцев, музыкантов, проповедников и девушек из женских студенческих организаций. Напротив росли дарящие умиротворение виргинские дубы и вытянулись здания Техасского университета в Остине, построенные из белого известняка, с красными крышами, напоминающие Рим или Оклахома-Сити, места, где не имели ни малейшего понятия об ограниченных пространствах.

Вероятно, Скука не самое лучшее место в Остине для серьезных размышлений. С другой стороны, я знал, что здесь меня никто не потревожит, если я устроюсь на тротуаре возле студенческого общежития с попугаем на плече.

Может быть, Задница придумает новые сочные выражения для увеселения прохожих. А если я положу рядом шляпу, кто-нибудь бросит туда пару монет. Я же буду наблюдать за течением времени по часам на башне университета и думать о мертвой женщине.

Состояние финансов Джули Кирнс оставляло желать лучшего. Изучив их более внимательно, я понял, что она находилась в затруднительном положении. Ее терзали постоянными напоминаниями о долгах банк, владевший закладными на ее дом, и все крупные кредитные компании, в том числе местный «Союз кредитования музыкантов».

Со временем переговоры о долгах могли принести успех, но только в том случае, если бы Джули продолжала дважды в месяц получать чеки от Шека после того, как завела близкие отношения с Сент-Пьером. И если бы ей не перестали платить за разовые выступления с Мирандой из-за контракта с «Сенчури рекордс». Временная работа, которую Джули изредка получала, не могла решить всех ее проблем и помочь выплатить долги.

Возможно, она решилась на какую-то подлость. Может быть, обнаружила, что ее ждет гибель из-за конфликта между Лесом Сент-Пьером и Тилденом Шекли, если она не попытается обмануть их обоих. Украсть пробную запись для Шекли — или стать банкротом. Найти компромат на Шекли для Леса Сент-Пьера — или потерять доход за разовые выступления с Мирандой.

Джули знала Шекли много лет, долго с ним работала, совершала поездки в Европу с его коммерческим директором. У нее были возможности, чтобы найти компромат. Может быть, она обнаружила нечто весьма серьезное, но Лес исчез прежде, чем она успела показать ему свои карты? Джули занервничала. На выходных ее начали тревожить нежелательные посетители, в том числе и я. Наконец, Кирнс решила организовать срочную встречу в понедельник утром с человеком, которому не доверяла, но в помощи которого очень нуждалась. Она захватила с собой револьвер и поехала в Сан-Антонио, где ее поджидал убийца.

Когда люди впадают в отчаяние и начинают играть против игроков из более высокой лиги, они часто погибают. Нет ни малейших сомнений, что в этом нет вины удалого сыщика, подоспевшего к концу последнего акта.

Может быть. Однако такой сценарий меня совсем не утешил. Он не объяснял, почему через две недели после исчезновения Леса Сент-Пьера я обнаружил в шкафу Джули чемодан с его личными вещами. Или визит человека в желто-коричневом «БМВ», который сумел меня заметить, дождался моего ухода и навестил Джули Кирнс в субботу ночью.

На улице трое парней в украшенных стразами кожаных куртках и с зелеными прическами, как у дикобраза, курили кретек.[36] Группа девушек в одинаковой мятой фланели, с длинными спутанными волосами и бледной кожей остановились возле меня, чтобы спросить, не знаю ли я парня по имени Орел.

Чтобы носить фланель в Техасе, нужно очень ее любить. До того, как начинают дуть холодные ветра, чтобы надевать что-то, кроме шортов и шлепанцев, нужно быть настоящим энтузиастом этого дела. Я сказал, что впечатлен. Попугай присвистнул. Девушки закатили глаза и прошествовали дальше.

К семи часам небо стало пурпурным. С юга снова прилетели скворцы, с севера надвигались черные тучи, пахнущие дождем. Последняя волна студентов прокатилась по Гваделупе в поисках подходящих кафе или вечеринок.

Я проверил свой мозг — не появилось ли там новых озарений относительно Леса Сент-Пьера и Джули Кирнс, — ничего там не обнаружил, поднялся на ноги и стряхнул пыль с джинсов. Вернувшись к своему «ФВ», я запер в нем Задницу вместе с новой порцией фисташек и кружкой воды.

На противоположной стороне Гваделупы я заметил телефон-автомат и направился к нему.

Когда я набрал номер собственного телефона, голос Чико Маркса[37] сказал:

— О, брода,[38] у тебя полно сообщений.

Звонила Кэролайн Смит, чтобы отменить нашу встречу в выходные, сказала, что получила задание на студии и ей придется уехать из города. Я не уловил в ее голосе особых сожалений. Профессор Митчелл из университета Сан-Антонио просил принести резюме и прочие документы, когда я приеду на собеседование в субботу.

Эрейни напомнила мне, что на следующей неделе я должен сообщить ей, намерен ли я вернуться к работе и не смогу ли несколько часов посидеть с Джемом завтра вечером. Он будет очень рад. В качестве фона Джем во всю мощь своих легких исполнял песню динозавра Барни.[39]

Следующий звонок я сделал за чужой счет — Джину Шефферу из отдела убийств полицейского департамента Сан-Антонио. Я выбрал самый дорогостоящий вариант — через оператора. Как всегда, Шеффер воспринял это с достоинством.

— Какая привилегия, — заявил он. — Я должен платить деньги за разговор с тобой.

— Нам следует создать союз любителей таких звонков. Вы, я и Ральф Аргуэлло.

— Иди в жопу, Наварр.

Ральф Аргуэлло был одним из моих друзей, имевших дурную репутацию. Я совершил ошибку, познакомив Аргуэлло с Шеффером, рассчитывая, что они помогут друг другу в расследовании убийства в Вест-Сайде. У нас возникли проблемы, как только Аргуэлло предложил денежную награду за все, что детектив пришлет в магазины Ральфа из сейфа вещественных доказательств полиции Сан-Антонио. После этого разговора между ними не осталось даже намека на теплые чувства.

— Полагаю, у тебя серьезная причина для звонка, — сказал Шеффер.

— Джули Кирнс.

Светофор на перекрестке Гваделупы переключился. В сумерках лица переходящих улицу студентов стали неразличимы.

— Шеффер?

— Я помню, скрипачка. Я полагал, что у тебя хватит ума не ввязываться в это дело.

— Мне просто любопытно, что вам удалось найти.

Он колебался, пытаясь решить, если он сейчас повесит трубку, убедит ли это меня оставить дело. Видимо, Шеффер пришел к выводу, что так просто ему от меня не отделаться.

— Мы ничего не нашли. Чистая работа профессионала; в это время в здании находится всего несколько охранников, но никто из них ничего не видел. Стреляли из мощной винтовки. Оружие не обнаружили, и я сильно сомневаюсь, что его когда-нибудь удастся обнаружить. Твоему клиенту придется искать исчезнувшую запись в другом месте.

— Тут все гораздо сложнее, — сказал я и сообщил Шефферу об исчезновении Леса Сент-Пьера.

Я рассказал ему о проблемах Миранды Дэниелс, которая пытается избавиться от жесткого контроля Тилдена Шекли, и изложил теорию Мило о том, что Лес мог использовать полученную от Кирнс информацию для не слишком удачной попытки шантажа. А также сообщил о ссоре между неизвестным мужчиной и Джули Кирнс, состоявшейся в субботу поздно вечером.

На другой стороне провода воцарилось молчание, довольно долгое.

— Я решил, что вам будет интересно узнать про Сент-Пьера, — продолжал я. — Вероятно, вы захотите его найти и узнать ответ на один досадный вопрос: жив ли он? И не замешан ли в убийстве Кирнс?

— Конечно, сынок, спасибо.

— Кстати, насчет типа в «БМВ». Как вы считаете, на кого он похож?

— Что ты имеешь в виду?

— Давайте не будем напускать туману, Шеффер. Черт возьми, вы очень хорошо знаете Сэмюеля Барреру. Менее чем через два часа после убийства Кирнс он выходил от Эрейни. Алекс Бланксигл из «Пейнтбраш» сказал, что еще один сыщик, кроме меня, крутился поблизости. Баррера как-то связан с этим делом — не один из его двадцати оперативников, а он сам. Когда в последний раз Сэм получал настолько выгодный контракт, что участвовал в расследовании лично?

— Мне кажется, ты слишком торопишься с выводами.

— Но вы ведь поговорите с Сэмом?

— Насколько я помню, — с сомнением сказал Шеффер, — Баррера тебя к себе не взял. Пару лет назад, когда ты подыскивал подходящую работу.

— Интересно, какое это имеет отношение к расследованию?

— Что он тебе тогда сказал?.. Что ты недостаточно устойчив?

— Недостаточно дисциплинирован. Именно это слово он употребил.

— Тебя ведь задел его отказ, верно?

— У меня есть наставница. Я придерживаюсь программы.

— Да. Кому и что ты собираешься доказать? Я лишь хочу сказать, сынок, что тебе не следует соваться в дело Шекли, в особенности если рассматривать его как твое личное соперничество с Баррерой. Я по-дружески советую тебе бросить это расследование и точно знаю, что Эрейни не станет прикрывать твою задницу.

Я посмотрел на телефонный провод у себя над головой. Сосчитал ряды скворцов.

— Вы сказали «дело Шекли». Почему?

— Называй его как хочешь.

— Он ведь уже говорил с вами? Баррера или его друзья из Бюро. Проклятье, что происходит, Шеффер?

— У тебя паранойя, сынок. Ты думаешь, меня так легко оттеснить от расследования?

Я заметил, что Шеффер тщательно подбирает слова.

— Совсем нелегко. Это меня и пугает.

— Оставь его, Трес.

Я наблюдал за рядами скворцов. Каждые несколько секунд еще один сгусток черноты слетал с вечернего неба и присоединялся к собранию. Мне не удавалось выделить щебет отдельных птиц или даже одной группы. Их голоса парили в воздухе, отражались от стен магазинов и построенных из известняка зданий кампуса у меня за спиной.

— Я подумаю над тем, что вы сказали, — обещал я.

— Если ты решишь продолжать и тебе есть, что мне сказать…

— Вы будете первым, кому я сообщу новости, если что-то узнаю.

Шеффер помолчал, потом сухо и устало рассмеялся, как человек, который уже потерял столько монет в игровом автомате, что сама мысль о невезении кажется ему забавной.

— Я уверен, что так и будет, Наварр. У меня нет ни малейших сомнений.

Я не ожидал, что в среду, во время экзаменов в середине семестра, в кафе «Кактус» найдутся только стоячие места, чтобы послушать группу, играющую музыку «кантри». Я прочитал на маленькой белой табличке: «Миранда Дэниэлс, вход 5$». Человек пятьдесят выстроились в очередь, чтобы заплатить.

Большинство были парочками в возрасте двадцати с небольшим лет — чистенькие городские парни и девушки с аккуратными прическами, в выглаженных джинсах и ковбойских сапогах «Тони Лама». Несколько студентов. Пары постарше, казалось, приехали из округа Вильямсон и все еще пытались привыкнуть к тому, что вокруг люди, а не коровы.

В конце очереди спорили два парня. Одним из них был мой брат Гарретт.

Гарретта в его инвалидном кресле трудно не заметить. Оно сделано по заказу — сиденье обтянуто черно-белой кожей, вдоль нижнего края идут подшипники, ярко-красные ручки управления расположены близко к оси, как это нравится Гарретту; никакой механизации, спинку заменяет подушка, обтянутая персидским ковром для лучшего распределения веса человека, у которого нет ног.

Спинку кресла сзади украшали наклейки для бампера: «Спасите родники Бартона,[40] я хочу выращивать коноплю, несколько слоганов «Найк» и «Конверс». Гарретт просто обожает рекламировать спортивную обувь.

В кресле имелся холодильник для пива, расположенный под сиденьем, сумка для курительной трубки и велосипедный флажок, который Гарретт давно сменил на Веселого Роджера. Брат грозился поставить на колеса втягивающиеся шипы, как в «Бен Гуре»,[41] но думаю, он шутил.

Гарретт спорил с парнем в джинсах с заплатами, черной футболке и с длинными волосами цвета соломы. Если бы мы были в Калифорнии, я бы решил, что он серфингист — соответствующая фигура, обветренное лицо, голова беспрестанно дергается, как у человека, который слишком долго следил за подступающими волнами. Тот выдыхал сигаретный дым вниз и повторял:

— Нет, нет, нет.

— Не спорь, приятель, — возразил Гарретт. — Она не Джимми Баффетт, верно? Мне просто нравятся мелодии. Привет, братишка, познакомься с Кэмом Комптоном, он гитарист.

Гитарист поднял на меня недовольный взгляд — он ни с кем не хотел знакомиться. Один из карих зрачков окружало кровавое кольцо, словно кто-то пытался его вдавить. Кэм Комптон смотрел на меня секунд пять, словно решал, стоит ли иметь со мной дело.

— У тебя и твоего брата мозги находятся в одном и том же месте, сынок? — У него был южный акцент, слишком мягкий для уроженца Техаса. — Как думаешь, ее съедят живьем, верно?

— Ясное дело, — ответил я. — А о ком речь?

— Сынок, сынок, сынок. — Комптон кивком показал на дверь кафе и стряхнул пепел на ковер. — О Миранде-трахнутой-Дэниелс, идиот.

— Послушай, Кэм, — вмешался Гарретт. — Успокойся, я же тебе говорил…

— Сам успокойся, — заявил Комптон, сделал глубокую затяжку и улыбнулся мне не самой дружелюбной улыбкой. — Разве я не спокоен? Просто нужно преподать сучке урок, вот и все.

Несколько молодых чистеньких парней из очереди с опаской посматривали в нашу сторону.

Комптон натянул свою футболку, чтобы выделить сине-серые значки над нагрудным карманом — за шестьсот стирок до этого там были какие-то слова. Он направил два пальца на Гарретта и собрался что-то сказать, но передумал. Гарретт находился слишком низко, чтобы с ним было удобно спорить. Возникало ощущение, что ты ругаешься с жевуном.[42] В результате Кэм повернулся ко мне и легонько ткнул меня двумя пальцами в грудь.

— У тебя есть хоть какое-то представление о Нэшвилле?

— Тебе нужны эти два пальца, чтобы играть на гитаре?

Кэм заморгал, на мгновение сбитый с толку, и его пальцы соскользнули с моей груди, голова несколько раз дернулась; явно пытался приспособиться к изменению направления волн, после чего снова криво улыбнулся мне. Теперь все было под контролем.

— Ей очень повезет, если она сделает один альбом, сынок, потом неделя вечеринок и adios.[43]

— Adios, — повторил я.

Кэм кивнул и взмахнул сигаретой, чтобы подчеркнуть свои доводы.

— Старина Шек знал, что делал, когда поставил ее со мной. Если она бросит Кэма Комптона, то не протянет и недели.

— Ах вот оно как, — сказал я. Какое открытие! — Тот самый Кэм Комптон. Никому не нужный артист из конюшни Шекли. Да, Мило мне про тебя рассказывал. — Я вежливо улыбнулся и протянул ему руку.

Лоб Комптона медленно становился багровым. Он посмотрел на Гарретта и опустил взгляд на тлеющий кончик сигареты.

— Что сказал сукин сын?

Гарретт переводил взгляд с него на меня, потом поскреб бороду цвета соли с перцем, как поступал в тех случаях, когда испытывал тревогу.

— Мы можем поговорить? — спросил он у меня. — Прошу нас простить.

Гарретт покатил свое кресло в сторону туалета. Я улыбнулся Кэму и последовал за ним.

— Значит, у нас будет еще одна сцена в стиле «Техас Чили Парлор»?[44] — спросил Гарретт, когда я присоединился к нему.

Он бросил на меня сердитый взгляд. Кривой зуб, длинные волосы, борода и безумный взгляд курильщика марихуаны — мой брат сильно напоминал круглолицего Чарльза Мэнсона.[45]

Я попытался напустить на себя обиженный вид.

— Ты должен мне доверять.

— Дерьмо. — Гарретт почесал живот под футболкой с надписью «Я с дураком», вытащил самокрутку, закурил и продолжал говорить, не вынимая ее изо рта. — Когда мы в последний раз вместе проводили время, нам пришлось заплатить триста долларов за разбитую мебель. Теперь меня больше не пускают в «Чили Парлор» слушать «Доллар магнум».

— Там все было иначе. Я сдал того парня за аферу с компьютерами, а он меня узнал. Так что я не виноват.

Гарретт выдохнул дым.

— Кэм Комптон не какой-нибудь потерявший работу зануда. Господи, он участвовал в «Остин сити лимитс».[46]

— Ты его хорошо знаешь?

— Он знаком с половиной города, братец.

— А по-моему, он настоящий козел.

— Знаешь, если ты неплохо выступаешь на вторых ролях в больших шоу, тебе положены маленькие вольности, согласен? Ты меня пригласил, ты покупаешь пиво. И постарайся не ставить меня в дурацкое положение.

Гарретт резко развернул кресло, не дожидаясь моего ответа. Кэм исчез в клубе — наверное, отправился лакировать гитару или настраивать доску для серфинга.

Гарретт помахал своей синей карточкой инвалида, что-то проворчал, и мы оказались в передней части очереди, а потом и в самом клубе.

Кафе «Кактус» было необычным местом для проведения музыкальных концертов — длинный зал, занимавший часть вестибюля студенческого клуба, сцена не больше двуспальной кровати, в конце маленький бар, где продавали вино и закуски из органически чистых продуктов. Не слишком располагающая атмосфера, но в течение пятнадцати лет кафе «Кактус» оставалось лучшим местом в Остине для выступления небольших групп и отдельных певцов. Следует заметить, что для Остина это значит немало.

Я проследовал сквозь толпу за Гарреттом, который отдавил столько ног, сколько смог, пока не добрался до бара в конце зала. Я встал рядом с ним, прислонившись к толстым бордовым занавескам. Оставалось надеяться, что окно выдержит и мы не вывалимся под дождь на Гваделупа-авеню. Я стоял на одной ноге, прижимая к груди бутылку «Шайнер бок».

— Народу собралось много, — заметил я.

— Я слушал ее в прошлом месяце в «Броукен споук», — сказал Гарретт. — Подожди немного.

Однако ждать не пришлось. Когда Гарретт собрался сказать что-то еще, у нас за спиной послышались аплодисменты и восторженные крики. Из задней комнаты вышел оркестр и начал протискиваться сквозь толпу на сцену.

Первым поднялся белобородый мужчина с фотографии на стене в кабинете Мило. Уиллис, отец Миранды. Он выглядел как техасская версия Санта Клауса — волосы и бакенбарды цвета влажного цемента, веселое круглое лицо, упитанное тело, упакованное в джинсы «Джордаш» и бежевую рубашку без ворота. Он взобрался на сцену, опираясь на палочку, но тут же сменил трость на бас-гитару.

Следующим появился Кэм Комптон, который выглядел не слишком довольным. Он мрачно оглядел аудиторию, словно опасался, что все начнут просить у него автограф, подключил свою электрогитару и взял в зубы синий медиатор вместе с прядью вьющихся волос.

Вслед за ним на сцену вышла женщина, похожая на мышку-библиотекаря; вероятно, она заменила Джули Кирнс. Затем наступил черед пожилого и ужасно худого барабанщика — Бена Френча. За ним появился игравший на акустической гитаре мужчина лет сорока, в темной клетчатой рубашке, черных джинсах и черной ковбойской шляпе, которая была ему маловата, — Брент, старший брат Миранды.

Самой Миранды среди них не было.

Папаша Санта Клаус наклонился над своей бас-гитарой, поправил соломенную шляпу и помахал рукой паре пожилых зрителей. Уиллис с тем же успехом мог стоять на крыльце своего дома и болтать с приятелями или исполнять народный танец в местном «Элкс клабе».[47] Остальная часть оркестра выглядела напряженной и нервной, словно членов их семей держали под прицелом в задней комнате.

Прошло несколько минут, музыканты настраивали свои инструменты и выжидающе поглядывали на брата Миранды Брента.

Тот неуверенно подошел к микрофону.

— Приветик, — пробормотал он, потом наклонил голову, и поля шляпы закрыли его лицо.

Без всякой паузы он начал бренчать на гитаре, словно опасался, что ее у него отнимут. Его отец, игравший на бас-гитаре, посмотрел на остальных, улыбнулся и прошептал:

— Раз, два, три…

Они заиграли инструментальную версию «Розы Сан-Антонио». Скрипачка вела мелодию немного бледновато, но вполне компетентно.

Толпа без особого энтузиазма захлопала. Многие продолжали оглядываться в конец зала.

На сцене лишь Уиллис Дэниелс получал удовольствие от происходящего, постукивал здоровой ногой, щипал струны бас-гитары и улыбался зрителям, словно был совершенно глухим и сейчас играл лучшую на свете мелодию.

Оркестр исполнил еще несколько номеров — анемичную польку, вариант «Ушедшей любви», во время которой Кэм Комптон вернулся в прошлое и сыграл соло «Led Zeppelin», затем Брент Дэниелс изобразил «Вальс по Техасу». После второго куплета я решил, что у Брента неплохой голос, да и все музыканты вполне прилично справлялись со своей задачей. Барабанщик держал ритм. Бас-гитара звучала уверенно. Кэм с большим удовольствием выдал бы рок-н-ролл, но хорошо знал свою партию. Даже скрипачка, призванная на замену, не пропустила ни одной ноты. Впрочем, оркестр не являлся единым целым. Их выступление не стоило пяти долларов.

Зрители начали проявлять беспокойство. «Может быть, произошла ошибка, — подумал я. — Может, они рассчитывали, что группа будет играть Джерри Джеффа[48] и Джимми Дейла.[49] Тогда все понятно».

Вдруг кто-то у бара восторженно вскрикнул, и из задней комнаты вышла Миранда Дэниелс в черном джинсовом костюме с крошечной гитарой Мартина.[50] Она выглядела сошедшей со своих рекламных фотографий — миниатюрная, бледная, с вьющимися черными волосами. Миранда не была ошеломляющей красавицей, но в реальной жизни от нее исходило некое сонное очарование, которое снимки не передавали.

Оркестр перестал играть вальс, как только Миранда поднялась на сцену. Она неуверенно улыбнулась, сощурившись в ярком свете, и я заметил легкий намек на морщины вокруг глаз, как у ее отца.

Миранда поправила черную рубашку и тронула струны гитары.

Несомненно, она была привлекательна. Мужчины-зрители будут смотреть на нее и думать, что им понравилось бы обниматься с Мирандой Дэниелс под теплым стеганым одеялом. Во всяком случае, на мой непредвзятый взгляд.

Папаша Санта взял темп, продолжая отчаянно отбивать ритм ногой, и аудитория начала хлопать. Заиграла гитара Брента — теперь она звучала куда увереннее, — вступил барабанщик. Миранда продолжала улыбаться, глядя в пол, но слегка покачиваясь в такт музыке и постукивая ногой, как ее отец. Затем убрала прядь волос за ухо, взяла микрофон и запела:

— Тебе не следовало зевать, милый…

У нее был поразительный голос. Чистый, сексуальный и мощный, и она полностью отдавалась пению. Но не только голос накрепко приковал меня к стене на следующие тридцать минут. Миранда Дэниелс стала другим человеком — исчезли осторожность, неуверенность и неловкость, она забыла, что стоит перед зрителями, и пела, отдавая все свои чувства микрофону. Ее сердце разбивалось, она влюблялась и ловила в свои сети мужчину, потом говорила ему, что тот глупец, в одной песне за другой, почти не открывая глаз. Тексты были самыми обычными и сентиментальными, но в устах Миранды это не имело ни малейшего значения.

Ближе к концу оркестр перестал играть, и Миранда пела только под аккомпанемент собственной гитары. Первая баллада называлась «Сеньорита Билли», в которой история Кида[51] излагалась с точки зрения его любовницы-мексиканки. Миранда рассказала нам, как нелегко любить человека, склонного к насилию, и заставила поверить, что была с ним. Следующая песня получилась еще более печальной — «Тустеп вдовца», о последнем танце мужчины с женой, с мимолетным упоминанием их маленького сына. В песне не говорилось, как умерла женщина и умер ли мальчик, но в любом случае впечатление было ошеломляющим.

Никто в кафе не двигался. Все остальные члены группы могли сложить свои вещи и уйти, никто бы даже не заметил их отсутствия. Мне показалось, что большинство из них это прекрасно понимало.

Я посмотрел на Кэма Комптона, усевшегося рядом с Гарреттом на стул, который ему охотно уступила какая-то женщина. Когда Кэм слушал Миранду, выражение его лица изменилось — от иронического пренебрежения к странной смеси презрения и стремления к физическому обладанию. Он смотрел на Миранду, как голодный вегетарианец на бифштекс на ребрышках. Я стал относиться к нему еще хуже, если такое вообще было возможно.

Во время перерыва музыканты смешались со зрителями, но Миранда ушла в заднюю комнату. Я пытался придумать способ поговорить с ней, когда мое внимание привлек Кэм Комптон. Он допил четвертую бутылку пива, которой его кто-то угостил, и сказал Гарретту:

— Пришло время поговорить с девочкой.

— Подожди минутку, — сказал я.

Кэм толкнул меня на штору. У меня не было ни места, ни времени, чтобы что-то предпринять, но в конце концов мне удалось выпрямиться.

— Слушай, братишка, расслабься, — сказал Гарретт, но увидел мои глаза и пробормотал: — Дерьмо.

Кэм двигался в сторону задней комнаты, как человек, который поставил перед собой вполне определенную цель. Перед ним возникла женщина, чтобы сказать ему, как великолепно тот играет. Однако он оттолкнул ее на кого-то, кто стоял возле бара.

Я следовал за Кэмом, потому что у меня также имелась цель — я собирался отделать его по полной программе.

Задняя комната в кафе «Кактус» оказалась не лучшим местом для людей, страдающих клаустрофобией. Контейнеры с органически правильными закусками и бочки с пивом высились до самого потолка с обеих сторон, в задней части стоял стол менеджера, заваленный множеством документов, часть которых упала на пол или переползла на стену, где их удерживали кнопки. Оставшееся свободное пространство в углах занимали футляры от музыкальных инструментов.

В центре за карточным столиком сидели Миранда Дэниелс и светловолосая женщина, которую я видел среди зрителей. В этот момент в комнату ввалился Кэм Комптон, за ним я и менеджер клуба. Если кто-то еще собирался войти, то ему не повезло — здесь уже не хватало места, чтобы закрыть дверь.

И тут события начали разворачиваться с головокружительной скоростью. Миранда удивленно посмотрела на нас. Блондинка, сидевшая с ней, закатила глаза и сказала:

— Поверить не могу.

Она начала вставать, одновременно пытаясь открыть баллончик «Мейс»,[52] висевший на цепочке для часов.

Менеджер постучал меня по плечу.

— Прошу меня простить… — начал он.

Кэм подошел к Миранде, схватил ее за запястье и дернул, чтобы заставить подняться со стула.

— Пойдем, дорогая, — негромко заговорил он, фальшиво улыбаясь, так обращаются к непослушной собаке, чтобы вывести ее из дома и как следует выдрать. — Пойдем, поговорим снаружи.

Блондинка выругалась, пытаясь распутать цепочку с «Мейсом».

— Проклятый сукин сын, — пробормотала она несколько раз.

Миранда повторяла имя Кэма и сопротивлялась.

— Прошу меня простить! — громко сказал менеджер.

У двери уже собралась солидная толпа, и все пытались заглянуть в комнату — брат Миранды, ее отец, несколько парней из зрителей, учуявших приближение драки. Все спрашивали, какого дьявола здесь происходит, и пихали менеджера, который, в свою очередь, пытался оттолкнуть меня в сторону.

Миранда нервно посмотрела на меня, не понимая, кто я такой — возможно, еще один обидчик, — и снова попыталась урезонить Кэма, продолжая отдирать его пальцы от своего запястья.

— Выйди со мной на минутку, милашка, — сказал Кэм. — Нам нужно поболтать.

Блондинка продолжала безуспешно сражаться с «Мейсом». Мне оставалось дожидаться, когда она с ним справится, либо предпринять что-то самому. Я выбрал последний вариант.

Схватив Кэма Комптона за светлые вьющиеся волосы, я оторвал его от Миранды и ударил головой о бочку с пивом.

Уж не знаю, что явилось причиной чудесного металлического звона — бочка или голова Кэма, — но это весьма эффективно отвлекло его от Миранды. Ноги Комптона подогнулись, он упал на колени и стукнулся лицом о бочку, прежде чем оно соприкоснулось с полом. В следующее мгновение он уже лежал на линолеуме в позиции зародыша, щурясь и пытаясь сообразить, как закрыть рот.

Подруга Миранды, которой наконец удалось привести «Мейс» в боевое положение, уставилась на меня, направила свое оружие в мою сторону, посмотрела на лежащего на полу Кэма и поняла, что не я являюсь ее целью.

— Дерьмо! — пробормотала она.

— Всегда рад услужить, — сказал я.

Миранда рухнула обратно на стул, поджала губы и стала раскачиваться взад и вперед. Блондинка попыталась ее обнять, но Миранда от нее отшатнулась.

— Я в порядке, в порядке, — повторяла она.

Однако менеджера мой фокус с бочкой пива явно вывел из равновесия, и он схватил меня за предплечье.

— Ну, это уже слишком! — прорычал он и снял трубку висевшего на стене телефона.

У него за спиной брат и отец Миранды требовали, чтобы их немедленно впустили в комнату.

— Прекратите, все! — неожиданно спокойно сказала Миранда.

Менеджер перестал набирать номер, родственники певицы раздумали толкаться.

Миранда подняла обе руки, словно собиралась поймать баскетбольный мяч, который был ей совершенно ни к чему, посмотрела на меня и попыталась задать вопрос.

— Трес Наварр, — представился я. — Меня попросил зайти к вам Мило Чавес. Я увидел, что Кэм малость вышел из-под контроля, и… — Я поднял вверх обе ладони, потому что не сумел придумать эвфемизм, описывающий столкновение головы с пивной бочкой.

— Вышвырнуть этого типа вон? — осведомился менеджер.

— Проклятье, да! — рявкнул отец Миранды.

Кэм пролепетал нечто невнятное.

Миранда и блондинка переглянулись. Миранда недовольно вздохнула, но сказала менеджеру, чтобы тот успокоился, заверила отца и брата, что все в порядке и что я, скорее всего, не сумасшедший, затем предложила всем оставить ее в покое.

Отца Миранды пришлось еще некоторое время убеждать. Певица несколько раз повторила, что с ней все хорошо, и объяснила ему, что я от Мило Чавеса. Ее слова не особенно успокоили старика. Наконец он, шаркая, удалился, предрекая дочери катастрофические последствия общения с молодыми людьми, которые не умеют одеваться и носят рюкзаки.

Когда толпа рассосалась, блондинка посмотрела на Кэма Комптона, все еще валявшегося на полу в позе зародыша, перевела взгляд на меня и задумчиво улыбнулась.

— Так вы от Мило Чавеса?

— Услуги первого класса по вполне приемлемым ценам.

— Будь я проклята, Чавес наконец сделал что-то правильно. Угостить вас пивом?

Миранда посмотрела на нее так, словно подруга спятила.

— Убью тебя, — пробормотал Кэм.

— Я сейчас вернусь, — обещал я дамам, взял Кэма за запястья и выволок его наружу.

— Классная работа, — сказала блондинка, когда я покидал комнату.

Лишь немногие обратили на нас внимание, пока я тащил гитариста мимо стойки бара к входной двери; парочка посетителей рассмеялась.

— Браво, Кэм, — сказал кто-то.

Гарретт поехал за мной.

— Чудесно. Теперь я могу вычеркнуть еще и это место из своего списка. Боже мой, тебе следует почаще меня навещать, братишка, — проворчал он.

Когда мы выбрались в вестибюль, я уложил Кэма боком на складной столик. Тот бормотал невнятные угрозы и пытался выплюнуть изо рта волосы.

— Просто великолепно, — прорычал Гарретт, когда мы вернулись в клуб. — Джимми Баффетт будет через две недели выступать в «Манор Даунс». Кэм знаком с клавишником. Боюсь, теперь я могу забыть о возможности пройти за кулисы.

Я попросил менеджера принести моему брату бутылку «Шайнер бока».

— К дьяволу, — сказал Гарретт. — У тебя есть ЛСД?

Когда я вернулся в заднюю комнату, Миранда и блондинка пили пиво «Лоун стар» и о чем-то разговаривали.

Увидев меня, они замолчали.

— Привет, дорогой, — сказала блондинка и предложила мне бутылку с длинным горлышком и стул. — Тебя зовут…

Я повторил свое имя.

— Эллисон Сент-Пьер. Жена Леса. А это, как ты и сам догадался, Миранда.

Я пожал здоровую руку Миранды. Она оказалась мягкой и теплой, но вялой.

— С сегодняшнего дня я ваш поклонник.

Миранда заученно улыбнулась.

— Первое отделение сорвалось.

— Чепуха, — возразила Эллисон.

Они прекрасно дополняли друг друга — миниатюрная и сдержанная брюнетка Миранда; загорелая высокая Эллисон с прямыми светлыми волосами и возбуждающей улыбкой. Белая обтягивающая блузка и джинсы Эллисон подчеркивали отличную фигуру, возможно, слишком соблазнительную, такие обычно вызывают одобрительный свист в спортивных залах у старшеклассников. Я старался думать о ней как о миссис Сент-Пьер, но у меня плохо получалось.

— Вы получили свое имя благодаря Чосеру? — сказал я ей.

Эллисон глотнула пива и бросила на меня быстрый взгляд. У нее были зеленые глаза.

— Первый раз такое слышу, — призналась она. — Большинство парней начинают с Элвиса Костелло.[53]

Миранда слабо улыбнулась, будто слышала подобные разговоры в каждом баре, где ей доводилось бывать. Она вела себя так, словно привыкла, что после концертов Эллисон всегда становилась центром внимания. Миранда поудобнее устроилась на стуле, посмотрела на свою выпивку и облегченно вздохнула.

— «Рассказ мельника»,[54] — сказал я. — Эллисон прославилась тем, что заставила одного парня поцеловать свою задницу.

Эллисон рассмеялась, и ее глаза заблестели.

— Чертовски прямолинейно. Она мне уже нравится.

— Вы преподаватель английской литературы, мистер Наварр? — спросила Миранда, не поднимая глаз. — Мило называл вас… как он сказал?

— Очень умный специалист по ломанию рук, — вставила Эллисон и подмигнула мне.

— Я польщен, — ответил я. — А где Мило?

Эллисон скорчила гримасу и уже собралась выдать не самое приятное предположение, но ее прервала Миранда.

— Он обещал зайти попозже, если получится, — сказала та. — У него какие-то проблемы в офисе.

Эллисон оценивающе посмотрела на меня, вероятно, прикидывала, насколько может быть со мной откровенной.

— Полагаю, ты в курсе наших развлечений — резкая критика, украденная пленка с демонстрационной записью, убийство скрипачки.

— Не говоря уже о вашем исчезнувшем муже.

Я хотел посмотреть на их реакцию, чтобы оценить, известно ли Эллисон то, что знаю я, и рассказали ли об этом Миранде. Очевидно, Мило ничего не скрывал. Миранда выглядела огорченной, но явно была в курсе дела. Эллисон лишь улыбнулась.

— Он вернется, — уверенно заявила она, скорее для Миранды, чем для себя. — Я слишком хорошо знаю ублюдка, чтобы в этом сомневаться. Как только он закончит глотать таблетки и трахать дебютанток.

Она попыталась продемонстрировать легкое презрение, но у нее получилось не слишком удачно.

Наступило неловкое молчание, и я приложился к своему пиву. Миранда принялась поочередно нажимать пальцами на флакончик с синим освежающим гелем, который лежал в сумочке, висевшей у нее на запястье. Эллисон не могла усидеть на месте.

Неожиданно она рассмеялась и наклонилась ко мне через стол; ее волосы рассыпались по плечам шелковистой волной, словно кто-то отодвинул занавес. Кончики скользнули по столу, где остался влажный кружок от бутылки с пивом.

— Плевать на Леса. А тебе известно, Трес, что Миранду нашла я?

Та начала протестовать.

— Извини, милая, мне не так часто доводится про это рассказывать. Я хочу похвастаться.

Она положила руку Миранде на плечо. Жест выглядел бы как дружеский, но у той сделалось такое несчастное лицо, что у меня возникло ощущение, будто она маленькая девочка, которую Эллисон собирается увести из супермаркета.

— Тилден Шекли совершил один хороший поступок в своей жизни, — сказала мне Эллисон. — Дал Миранде возможность выступить во время Южно-восточной конференции прошлой весной. Там я услышала, как она поет. Мы долго разговаривали и стали подругами, тогда я и рассказала о ней Лесу. Так все и началось.

— У Мило совсем другая история.

Эллисон закатила глаза.

— И почему меня это не удивляет? Если ты намерен присматривать за Мирандой, тебе следует начать с людей, которые желают ей зла. Она не умеет постоять за себя.

— Пожалуйста… — Миранда съежилась на металлическом складном стуле и принялась теребить картонную подставку для пива, словно пыталась найти способ под ней спрятаться.

— Я говорю совершенно серьезно, — продолжала Эллисон. — Миранде необходимо научиться посылать подальше тех людей, которые плохо с ней обращаются. — Тилден Шекли, Мило Чавес, Кэм Комптон…

— И вашего мужа? — спросил я.

— Его в первую очередь. Теперь ты ее телохранитель, и ты должен помочь мне вразумить ее.

— Я не телохранитель, — я взглянул на Миранду.

— Ничего серьезного… — начала она.

— Не будь так уверена, — сказала Эллисон.

Я спросил, что она имеет в виду.

Эллисон посмотрела на меня так, словно хотела сказать: только не надо молоть чепуху, и собралась уточнить, что означали ее слова, но тут заметила, как съежилась певица и постучала ногтем по горлышку пивной бутылки.

— Поговорим об этом позднее. Миранде сегодня еще предстоит выступать. Нет смысла начинать… — Она смолкла, очевидно, хорошо знала, какие проблемы могут возникнуть, и покачала головой. — Ладно, забыли. Я надеюсь, теперь мы будем часто тебя видеть, Трес. Мы с удовольствием посмотрим, как некоторые головы бьются о бочки с пивом.

Дверь открылась, и в комнату заглянул брат Миранды.

— Все в порядке? — спросил он.

Не вызывало сомнений, что Брент Дэниелс успел хорошенько выпить после моей стычки с Кэмом. Его вьющиеся волосы спутались, клетчатая рубашка выбилась из брюк, глаза плохо фокусировались, а лицо так раскраснелось, что двухдневную щетину можно было принять за бороду.

Он хмуро посмотрел на меня, точно верная, но не слишком умная сторожевая собака. Я ему улыбнулся.

— Все в порядке, Брент, — сказала Миранда, в голосе которой внезапно появился холод.

Тот посмотрел на Эллисон, чтобы получить подтверждение, и неохотно кивнул, словно не поверил Миранде.

— Тогда минут через пять. Я займу место Кэма, — он закрыл дверь.

— Мой старший брат, — объяснила Миранда, бросив недовольный взгляд на картонную подставку, повернулась ко мне и попыталась улыбнуться. — Мне пора начинать вторую часть концерта.

— Я бы хотел с вами поговорить. Возможно, сейчас не самое подходящее время…

— Во вторник вечером в доме Дэниелсов будет вечеринка, — вмешалась Эллисон. — Миранда не станет возражать…

Эллисон посмотрела на подругу, предоставляя ей закончить приглашение. Миранда кивнула без особого энтузиазма, посмотрела мне в глаза и сделала другое предложение:

— Завтра утром у нас запись. В студии «Сило» на Ред-Ривер. Если вы останетесь в Остине, то можете зайти.

Она произнесла эти слова так, словно хотела, чтобы я именно так и сделал. Эллисон выглядела не слишком довольной.

— В какое время?

— В шесть, — немного смущенно ответила Миранда.

— Утра?

Миранда со вздохом кивнула.

— Мы работаем в то время, которое нам предлагают, у нас нет выбора.

— В то время, которое вам выделяет Мило, — уточнила Эллисон. — Три часа сна и выступления в разных городах каждый вечер. Я бы тоже хотела с тобой поговорить, Трес. Надеюсь, ты сможешь прийти на вечеринку.

Я сказал, что постараюсь, и встал, собираясь уйти.

— Кстати, мне понравилась песня «Сеньорита Билли». Это вы ее написали?

Миранда с сомнением посмотрела на меня и кивнула.

— Особенно строчка о розах цвета синяков. Мне бы такое в голову не пришло.

Миранда покраснела.

— Доброй ночи, мистер Наварр. Я скажу Мило, что вы заходили.

На этот раз Эллисон промолчала.

Когда началась вторая часть, я покатил кресло Гарретта к выходу, пытаясь его убедить, что все хорошо и Кэм не получил серьезных ранений, я только стукнул его по голове. На сцену вышли барабанщик, который использовал лишь щетку,[55] и Миранда. Песня была медленной, голос певицы звучал низко и чувственно, она пела о потерянной любви. И в тот единственный раз, когда Миранда открыла свои огромные карие глаза, я решил, что она смотрит прямо на меня.

Потом я перехватил взгляд Эллисон Сент-Пьер, которая сидела за стойкой бара. Она холодно улыбалась мне, словно точно знала, о чем я думаю, и не сомневалась, что все мужчины в зале думают об одном и том же.

Мы ехали к дому, где жил Гарретт, и у меня возникло ощущение, что мы попали в другой мир. Прошла гроза, и температура упала до двадцати градусов. Улицы стали мокрыми и блестящими, а воздух — чистым. Этого хватило, чтобы у всех улучшилось настроение, разве что за исключением попугая.

Задница, успевший обозвать меня всеми ругательными именами, какие он только знал, летал по машине и объяснял, что не получил никакого удовольствия от того, что весь вечер просидел в замкнутом пространстве «ФВ».

— Еще пять минут, — сказал я ему. — И у тебя будет новый дом.

— Шумный ублюдок! — пронзительно завопил попугай.

Я следовал за фургоном для сафари Гарретта по Двадцать шестой в сторону Ламара. Еще не пробило одиннадцати часов, и возле «Лезами»[56] все еще околачивалось много народу, кто-то пил вино у печи Франклина,[57] другие о чем-то беседовали возле светофора или курили на парковке, и все наслаждались прохладным воздухом. Время от времени кто-нибудь узнавал «Кармен Миранду» и махал рукой. Гарретт в ответ нажимал на клаксон, выдававший мелодию «Кокосового телеграфа». Всякий раз, когда мой брат переключал передачу, груда пластиковых фруктов на крыше начинала сиять всеми цветами радуги. Мой брат — местная знаменитость.

Многоквартирный дом на Двадцать четвертой улице, в котором жил Гарретт, обладал очарованием «Мотеля-6».[58] Он представлял собой коробку из красного дерева: шесть секций в ширину и три в высоту, все двери выходят на юг и выкрашены в цвет зеленого лишайника. Чтобы добраться до квартиры Гарретта, требовалось подняться по трем пролетам металлической лестницы и пересечь бетонную подъездную дорожку. Лифта не было. Естественно, Гарретт выбрал жилье на верхнем этаже, чтобы иметь возможность подать на хозяина в суд за отсутствие удобного доступа в квартиру. Процесс, насколько я знал, шел успешно, и владелец дома просто обожал Гарретта.

Брат поставил «Кармен Миранду» между «Харлеем» и разбитой поливальной машиной. Я припарковался на противоположной стороне улицы, возле здания студенческого братства.

— Вот что ты мне устроил, — пожаловался Гарретт, перебираясь из машины в свое кресло. — Я дома, хотя еще нет полуночи. Спасибо за прекрасный вечер. — Потом он заметил попугая, и его лицо заметно просветлело. — Дерьмо господне, — пробормотал Гарретт.

— Задница, — сообщила птица, слетая с моего плеча и устраиваясь на ручке кресла Гарретта.

Я понял, что это любовь с первого взгляда.

— Где, черт возьми, ты сумел его раздобыть? — спросил Гарретт, поглаживая клюв птицы.

Попугай посматривал на бороду Гарретта, видимо, решил, что из нее получится отличное гнездо. Я рассказал Гарретту, что Задница осиротел, но не стал говорить, что его хозяйку убили. Ко всему прочему, поклонники Джимми Баффетта называли себя «попугаеголовыми» — и я решил, что этот брак свершился на небесах. Или в Ки-Уэст.[59]

— Он тебе нравится? — спросил я.

Птица нашептывала непристойности Гарретту на ухо, тот улыбнулся и пригласил меня выпить пива.

— Трес Наварр, мастер этикета. Когда разбиваешь кому-то голову, нужно заранее подготовить подарок, который дарует тебе прощение.

Мы поднялись наверх, Гарретт преодолевал ступеньки на руках и тащил за собой кресло. Когда он распахнул входную дверь, запах пачулей едва не сбил меня с ног. Даже попугай покачал головой.

— Возьми бутылку «Шайнера», — предложил Гарретт. — А мне нужно послушать пару мелодий.

Квартира Гарретта представляла собой длинный коридор — гостиную отделяла от кухни стойка бара, в конце находилась крошечная спальня. И лишь потолок избавлял гостей квартиры от приступов клаустрофобии — он уходил от кухни вверх под углом в сорок пять градусов и заканчивался застекленной крышей.

Я направился к холодильнику, а Гарретт покатил к стене с электронным оборудованием — компьютеру и соединенным с ним музыкальным центром, включил главный рубильник, и огни Северного Остина потускнели. Он выбрал компакт-диск.

— Кто побеждает? — спросил я, пока еще мог слышать собственный голос.

В квартире, расположенной этажом ниже, гремела мощная стереосистема, исполнявшая «металлику». Впрочем, исполнением это вряд ли стоило назвать. Шла шлифовка или, быть может, штамповка.

Гарретт вздохнул.

— Подонки на прошлой неделе поставили себе новые вуферы.[60] Паршивое дело. Тогда я пригласил одного своего приятеля — он участвовал в производстве «Сесорранда» для «Долби». Ну, ты знаешь — эффект тряски, который использовали в некоторых фильмах с землетрясениями? Он совершил со мной неплохую сделку.

— Замечательно, — проворчал я. — Землетрясения. После десяти лет в Калифорнии я приехал в Остин, чтобы получить землетрясение.

Я оглядел кухню, чтобы найти точку опоры.

Когда Гарретт врубил звук на полную, книжные полки у стен затряслись, на пол посыпались экземпляры «Электрический «Кулэйд»[61] пробный камень» и «Поваренная книга анархиста». Плакаты «Мирового штаба Армадилло»[62] на стенах охватила мелкая дрожь. Попугай занялся воздушной акробатикой.

Когда наступила короткая пауза и жидкость в моем мозгу начала правильно циркулировать, я узнал песню — «Бодисатва» группы «Стили Дэн».[63] Мы не столько ее слушали, сколько воспринимали по Брайлю.[64]

Несмотря на то что квартира Гарретта ходила ходуном, мне каким-то образом удалось откупорить пиво. Когда песня закончилась, наступила тишина, только попугай пытался вырваться сквозь прозрачную крышу на свободу. Стерео у соседей внизу смолкло.

На лице Гарретта появилась безумная улыбка.

— Вот так.

— Кто-нибудь… — Я замолчал, чтобы уменьшить звук своего голоса. — Кто-нибудь обращался в полицию?

— К кому — Фреду?

Фред полицейский. Они с Гарреттом уже перешли на «ты».

— Наверное, я получил ответ на свой вопрос.

Гарретт небрежно махнул рукой.

— Звонить Фреду — пустое. Иногда в квартиру рядом заселяются новые жильцы и предпринимают попытки навести порядок. Но это быстро заканчивается. Кажется, ты хотел, чтобы я проверил жесткий диск?

Я протянул диск, который снял с компьютера Джули Кирнс.

Гарретт развернулся к своему компьютеру и принялся стучать по клавиатуре. Экран стал оранжевым и ожил с мелодичным музыкальным аккордом, а Гарретт начал насвистывать «Стили Дэн», одновременно переключая какие-то кабели.

Я уселся рядом в старое черное кресло, принадлежавшее нашему отцу. Даже через двенадцать лет кожа все еще пахла кубинскими сигарами и пролитым на него виски. Когда мне было семь, я сделал перочинным ножом в левом подлокотнике индивидуальные окопы для моих солдатиков. Я любил сидеть в этом кресле.

— Проклятье, — сказал Гарретт.

— Что такое?

Брат собрался что-то добавить, но только посмотрел на меня и покачал головой. Вероятно, он сообразил, что ему нужен фильтр, чтобы перевести свои мысли с компьютерного сленга на обычный английский.

— Ничего, так, ерунда.

Я пил пиво и слушал, как Гарретт возится со своим оборудованием. Наконец, хорошенько спутав разноцветные провода, он соединил свой жесткий диск с моим и набрал несколько команд на клавиатуре.

— Ну, вот, теперь нужно немного подождать, — заявил он.

Гарретт переключился на другой процессор — у него их было восемь на случай, если вдруг придется устроить вечеринку. Экран потускнел, появилась серая страница Всемирной паутины, замерцали огоньки интегральной цифровой сети. Гарретт набрал еще несколько команд.

— Чем ты в последнее время занимаешься? — спросил я.

— Тружусь на ублюдков, управляющих «РНИ», — пожаловался Гарретт.

Всякий раз, когда Гарретт говорил об этой компании, иначе он их не называл, хотя так давно на них работал и владел таким количеством акций, что сам уже стал одним из них.

— Они заказали мне ГИП[65] для одной бухгалтерской программы. Я превратил дерьмовую программу в нечто классное, вот только она грохается, как только в нее загружаешь базу данных.

— Ну, за это они тебе и платят, — сказал я. — А над чем ты работаешь на самом деле?

Гарретт улыбнулся, не отводя глаз от монитора.

— Принеси из кухни текилу, и я тебе покажу. Тут без текилы никак нельзя.

Я не из тех, кто отказывается выполнять прямые приказы. Взяв бутылку на кухне, я налил каждому из нас по хорошей порции. Мы с братом одинаково относимся к текиле — оба предпочитаем «Эррадуру Аньехо», которую следует пить без соли и лайма, желательно в больших количествах.

Попугай, склонив голову набок, угнездился на спинке стула возле стойки бара, с завистью поглядывая на наши стаканы.

— Извини, но ты ничего не получишь, — сказал я ему.

Когда я вернулся в кресло, Гарретт запустил новую программу и приготовился к демонстрации.

— Ладно, представим себе, что у тебя имеется какой-то материал, который ты опасаешься хранить на своем компьютере, — сказал он. — Что ты станешь делать?

Я пожал плечами.

— Спрячу где-нибудь на диске. Воспользуюсь программой для защиты записей.

— Да, но диск можно найти, и если им займется толковый специалист, он сумеет прочитать его при помощи логических диаграмм жесткого диска. Или взломает пароль. Кроме того, диск легко уничтожить.

— Поэтому?

— Поэтому ты используешь бумеранг. — Он выбрал файл под названием Garret.jpg. — Здесь записаны мои секретные данные, моя фотография, которую я намерен сохранить, но никому не хочу показывать. И я предоставляю сети уберечь ее от посторонних глаз. Я загружаю информацию, кодирую ее, чтобы она стала невидимой и безобидной, после чего программирую так, чтобы она случайным образом отражалась, перемещаясь с одного сервера на другой, нигде не оставаясь более пяти минут. Она скачет по сети, и ее невозможно найти, пока я не пошлю возвратный код. И тогда она вернется домой.

Он щелкнул по файлу, и прямо у нас на глазах он скрылся в сети, исчезнув с жесткого диска. Гарретт набрал серию цифр, и через две минуты файл вернулся обратно.

— Видишь? — спросил Гарретт. — Файл побывал в Норвегии, но, прежде чем его кто-то успел заметить, переместился в другое место.

На мониторе появилась фотография — Гарретт сидит у стойки бара с женщиной на коленях. Она в джинсах, мотоциклетном шлеме и футболке с логотипом «Харли Дэвидсон», которую задрала, чтобы продемонстрировать роскошную грудь. Гарретт смотрит в камеру, подняв бутылку с «Бадвайзером».

— Семейные фотографии, — сказал я.

— Женщины-байкеры, — с нежностью ответил Гарретт. — Они знают, что есть вещи, которые способны сделать только мужчины без ног.

Я попытался не включать свое воображение, и мне очень помог большой глоток текилы.

В углу монитора замигал красный огонек.

— Трудная задача, — проворчал Гарретт и переключился на процессор, который устроил испанскую инквизицию жесткому диску Джули Кирнс.

На экране появился почти не поврежденный текстовый файл, и лишь несколько неопознанных значков свидетельствовали о долгом путешествии через компьютерную мусорную корзину.

— Имена и номера социального страхования, — сообщил мне Гарретт и просмотрел файл до конца, — семь страниц. Время приема на работу. Время ВС… что это, время смерти? Похоже на несколько разных компаний, крупные фирмы в Остине… Ты что-нибудь понимаешь?

— Архивы персонала компаний — список людей, которые умерли, пока работали у них, или вышли на пенсию, а потом умерли, после чего их пенсии были аннулированы. Похоже, здесь сведения за десять лет почти по всем компаниям, где Джули Кирнс временно работала. Она украла информацию.

Гарретт пошевелил пальцами, мои откровения не произвели на него ни малейшего впечатления.

— Работа любителя. Кто угодно мог скопировать данные подобного рода — ни одна компания не станет защищать такую информацию. Зачем вообще она это сделала? И зачем их уничтожили?

Я задумался, и у меня, вопреки нежным объятиям «Эррадуры», возникли неприятные предчувствия.

— Можешь сделать распечатку?

Гарретт усмехнулся.

Две минуты спустя я сидел в своем кресле, держа в руках очередной бокал текилы и семь страниц с именами умерших людей, которые работали в разных компаниях Остина.

Гарретт выключил компьютер, погладил клавиатуру, словно та была щенком, и оттолкнулся от стола. Покопавшись в одном из карманов сумки, укрепленной на коляске, он достал оттуда пакет с марихуаной, взял пятидолларовую купюру, лист бумаги и принялся сворачивать сигарету.

— Расскажи-ка мне свою историю, — предложил он. — Что в файлах? И почему у тебя возник внезапный интерес к музыке «кантри»?

Я поведал Гарретту о том, как провел два последних дня.

Мне нет необходимости думать о конфиденциальности, когда я разговариваю с Гарреттом. И дело вовсе не в том, что он благородно хранит чужие секреты. Просто мой брат не в состоянии удерживать в голове то, что я ему рассказываю, столько, сколько нужно, чтобы сообщить мои тайны кому-то другому. Если речь не идет о программировании, Джимми Баффетте или наркотиках, Гарретт не сохраняет информацию на своем добром старом жестком диске.

Когда я закончил, Гарретт медленно покачал головой и выдохнул дым в сторону попугая, который с удовольствием окунулся в наркотическое облако.

— Иногда ты меня пугаешь, братишка.

— О чем ты?

Гарретт поскреб челюсть под бородой всеми десятью пальцами.

— Ты сидишь в кресле, пьешь и рассуждаешь о расследовании. Не хватает лишь сигары и сотни фунтов веса.

— Не начинай, Гарретт. Я не превращаюсь в отца.

Тот пожал плечами.

— Ну, если ты так уверен. Однако ты продолжаешь играть в детектива, болтаешься на прежней территории нашего отца, работаешь с его друзьями в полиции — он мертв, братишка. Его убийство раскрыто. Ты уже можешь снять плащ супермена.

Мне хотелось продемонстрировать хоть какое-то раздражение, но текила и мягкое кресло работали против меня. Я посмотрел на кончики своих парусиновых туфель.

— Неужели ты думаешь, мне нравится, когда все подряд вспоминают, что я сын Джексона Наварра, если я расследую какое-то дело? Ты думаешь, мне от этого легче?

Гарретт сделал затяжку.

— Может быть, именно это и доставляет тебе удовольствие — не нужно становиться взрослым и занимать другое место в жизни.

— Мой брат — специалист по взрослению.

Он усмехнулся.

— Да, но…

Я откинулся на спинку отцовского кресла.

Гарретт заметил, что его сигарета стала совсем короткой, и потянулся к мундштуку, лежавшему в пепельнице. Культя левой ноги на мгновение показалась из-под шорт — гладкая, тощая и розовая, словно у младенца. На ней не осталось шрамов от колес, которые много лет назад отрезали нижнюю треть тела Гарретта.

— Ты помнишь Большого Билла? — спросил он.

Любимая стратегия Гарретта: если возникают сомнения, нужно извлечь нечто неприятное из детства брата.

— Господи, ничего я не помню. А что?

Гарретт рассмеялся.

Большой Билл был чалым жеребцом, которого отец держал на ранчо в Сабинале. Злобный буйный сукин сын. Я имею в виду коня, а не отца.

Когда я был ребенком, отец потребовал, чтобы я научился справляться с Большим Биллом, так как считал, что я совладаю с любой лошадью, если сумею усидеть у него в седле. Всякий раз, когда я садился на него, Большой Билл совершенно сознательно направлялся к деревьям с низкими ветвями, чтобы от меня избавиться. Во время моей третьей попытки ему сопутствовал успех, но я так крепко вцепился в поводья, что не смог их выпустить, когда упал на землю. Большой Билл промчался галопом с четверть мили, однако я продолжал сжимать повод, и меня протащило мимо зарослей кактусов — тут Большой Билл постарался по полной программе. Когда я вернулся домой, моя спина, одежда и волосы были усеяны колючками. Отец заявил, что я «немного превысил скорость».

— В прошлом месяце я нашел на ранчо его седло и привел в порядок, — сказал Гарретт. — Теперь оно у меня в спальне, можешь на него взглянуть.

— Для женщины байкера, я полагаю?

Гарретт попытался выглядеть скромным.

— На самом деле оно напоминает мне о моем братишке. Я все еще вижу, как девятилетнего мальчишку тащит за собой злобный жеребец.

— Ладно, я понял намек.

— Сколько тебе сейчас — двадцать восемь?

— Двадцать девять, — уточнил я. — И это большая разница.

Гарретт рассмеялся.

— Уж прости, но мне тебя не жаль. Мне кажется, пришла пора попробовать что-то новое, братишка. Возможно, настало время вести такую жизнь, чтобы в тебя перестали так часто стрелять, подружки больше не бросали, а старшего брата не вышвыривали из баров всякий раз, когда ты его навещаешь.

— Я хорошо делаю свою работу, Гарретт.

— Так твой босс и сказал — ты хорошо делаешь свою работу?

Я промолчал.

— Вот видишь, — продолжал Гарретт, — ты никак не можешь отпустить поводья.

— Хочешь сказать, что мне следовало поступать как ты — прыгать в товарный вагон всякий раз, когда дела дома начинали идти плохо?

Зря я это сказал, но Гарретт никак не отреагировал на мои слова, продолжал курить и смотреть в точку, расположенную над моей головой.

Через некоторое время снизу снова послышался грохот «тяжелого металла», и полупустая бутылка с текилой задребезжала на старом отцовском армейском сундучке, который Гарретт использовал в качестве кофейного столика.

Брат с усталой покорностью посмотрел вниз и протянул руку за новым компакт-диском.

— Надеюсь, ты сможешь спать под музыку, — сказал он.

— Мистер Наварро, не так ли?

Отец Миранды потряс мою ладонь обеими руками и большей частью своего тела. Он проявил немалую ловкость, если учесть, что при этом старик повесил трость на сгиб локтя, оперся на здоровую ногу и умудрился сохранить равновесие.

— Наварр, — поправил его я. — Но вы можете называть меня Трес.

Уиллис Дэниелс продолжал трясти мою руку. У него было ярко-красное лицо, сиявшее так, словно он только что пробежал Айронмен триатлон,[66] наслаждаясь каждой минутой, проведенной на дистанции.

— Конечно, Наварр. Извините.

— Никаких проблем, — ответил я. — Сан-Антонио, Наварро, исторические связи. Со мной такое случается постоянно.

Мы стояли на пороге студии «Сило», на Ред-Ривер, возле Седьмой. Студия представляла собой обновленный склад с окнами с металлическими рамами и коричневыми оштукатуренными внешними стенами, имевшими фактуру измельченной пшеницы. Главный вход находился в задней части здания, возле парковки.

Мы столкнулись у двери, я входил, мистер Дэниелс выходил, за спиной у него стоял несчастный парень с тележкой, наполненной тяжелым оборудованием. Казалось, Дэниелс его не замечает.

Старик прищурился и наклонился ко мне, как проповедник, собирающийся произнести очень важные слова утешения на выходе из церкви. От него пахло влажной кожей и «Пертом».[67]

— Приношу извинения за прошлый вечер, — сказал он. — Трудная ситуация, Кэм иногда выходит из-под контроля. У меня и в мыслях не было вас недооценивать.

— Все в порядке.

— Естественно, Кэм уволен.

Я доброжелательно кивнул.

Парень с тележкой громко откашлялся. Дэниелс стоял, не спуская с меня глаз и не сдвигаясь с места.

В плотной фланелевой рубашке, черных джинсах, с вьющимися седыми волосами и без соломенной шляпы, он еще больше, чем вчера, напоминал Санта Клауса. Вообще, он выглядел на удивление бойким для человека за шестьдесят, который играл на гитаре до двух часов ночи.

— Знаете, вы похожи на латиноамериканца, — заявил он. — Вероятно, именно по этой причине я назвал вас Наварро. Из-за темных волос и смуглой кожи. Вы не обиделись?

Я покачал головой. Смуглая кожа… Может быть, мне следовало оставить попугая себе и обзавестись абордажной саблей?

— Я слышал, вы собирались прийти на нашу завтрашнюю вечеринку, — не унимался он. — Надеюсь, вы найдете для этого время.

— Я постараюсь.

— Отлично.

Мы одновременно кивнули, продолжая улыбаться.

Я указал в сторону парковки, куда тот направлялся.

— Вы сегодня не участвуете в записи?

Уиллис немного удивился, потом рассмеялся и выпустил длинную цепочку «нет-нет-нет».

— Я только подвез Миранду. Старику не угнаться за молодыми.

Мистер Дэниелс попрощался со мной, снова с улыбкой пожал мне руку и только теперь заметил парня с тележкой. И устроил целый спектакль, старательно уступая дорогу и желая ему доброго дня.

Я посмотрел вслед Дэниелсу, который уехал на маленьком красном «Форде»-седане. Парень с тележкой исчез за углом здания.

Я присел на корточки и посмотрел на цементные ступени у себя под ногами. Ничего. Тогда я оглядел ближайшие стены. Пуля оставила желтовато-серую выемку в коричневой штукатурке, примерно на высоте четырех футов внутри дверного проема. Мой указательный палец вошел в нее до первого сустава. Край выемки был поцарапан, когда полиция вытаскивала пулю, но я сумел оценить исходную траекторию. Стреляли с юга и сверху. Рядом находился парковочный гараж. Скорее всего, стрелок засел на третьем этаже и использовал оружие калибра 0,22 — глупый выстрел со слишком большого расстояния; так гораздо легче напугать, чем убить, если только тебе на помощь не придет удача. Полиция почти наверняка поднималась наверх и искала гильзы.

И все же…

Я потратил пять минут на дорогу к двери гаража. Мы чудесно поговорили со служащим парковки о днях сбора мусора, потом я поднялся на третий этаж и с первой же попытки рядом с лифтом нашел то, что искал. Я положил свою добычу в рюкзак и вернулся к «Сило».

Вестибюлем студии служила переделанная погрузочная платформа. На дальней стене я разглядел единственную дверь с надписью: «СЛУЖЕБНЫЙ ВХОД», угол занимало больное фиговое дерево в кадке, которая одновременно служила пепельницей.

Рядом с деревом, прислонившись к стене, стоял белый парень в футболке без рукавов и в шортах и читал «Нэшвилл тудей». Его голова покачивалась вверх и вниз, словно он слушал аудиоплеер.

— Чем могу помочь? — спросил он.

— Золотые диски.

Парень поднял на меня глаза, не отрываясь от журнала.

— Что?

— На стенах должны висеть золотые диски.

Он почесал нос и коротко кивнул в сторону двери с надписью «СЛУЖЕБНЫЙ ВХОД», единственный другой выход из помещения, в котором мы находились.

— Студия там.

— Благодарю, я едва не заблудился.

Очевидно, он исчерпал свои обязанности охранника и снова уставился в журнал, продолжая кивать в такт невидимому плееру.

Я прошел по длинному коридору с дверями, выкрашенными дешевой краской. На каждой висел знак «СЛУЖЕБНЫЙ ВХОД». Похоже, кто-то попал на распродажу.

Коридор заканчивался таким плотным черным занавесом, словно его сшили из бронежилетов. Я протиснулся вдоль края и оказался в круглой комнате, где сразу услышал голос Миранды, но в первый момент ее не увидел.

Здесь пахло жженым пенопластом, по полу тянулись заизолированные шнуры, с потолка свисали флуоресцентные лампы, стены, как мне показалось, построили из картонок для яиц.

Повсюду стояли серые переносные перегородки, пушистые и толстые, больше похожие на вертикальные подушки, чем на стены.

В центре большой буквы V, образованной двумя такими перегородками, стояла Миранда Дэниелс в огромных черных наушниках, которые увеличивали ее голову вдвое. Один здоровенный микрофон находился прямо перед ее лицом, другой — возле гитары, во все стороны разбегались бесконечные провода, из-за плексигласовых окон за ней наблюдали зрители. У меня возникло ощущение, что я присутствую на казни.

Я обошел комнату вдоль стены и оказался за стеклом, где Мило Чавес и трое парней стояли за записывающей консолью, которая подозрительно напоминала ускоритель из «Звездного пути».[68]

Миранда находилась посреди одной своих быстрых песен, я слышал, как она ее пела прошлым вечером. Чистый звук лился из двух динамиков размером с коробку для обуви, расположенных на стенах, но он показался мне каким-то одиноким — существовал лишь голос Миранды и ее гитара. Акустика студии поглощала звуки, и возникало ощущение, будто слова исчезают, как только слетают с ее губ.

Мило бросил на меня быстрый взгляд, пробормотал приветствие и снова уставился на плексиглас.

Один из инженеров так низко склонился над консолью, что мне показалось, будто он заснул, склонив голову набок; при этом его ухо находилось всего в дюйме от кнопок, словно он пытался услышать звуки, которые они издавали, когда он на них нажимал. Другой инженер не сводил пристального взгляда с монитора компьютера — точнее, водил по нему пальцем, отслеживая маленькие разноцветные колонки, как если бы мог на них повлиять. Грязные разводы на мониторе показывали, что он занимается этим постоянно. Третий мужчина стоял чуть в стороне от консоли. Судя по его поведению и указаниям, которые он давал инженерам, я догадался, что это новый продюсер, заменивший Джона Креа, но еще больше он походил на заместителя директора школы — синяя рубашка из полиэстера, брюки из двойного трикотажа, белые носки и выходные туфли и слишком длинные седые волосы в стиле консервативных семидесятых. Он скрестил мясистые руки на груди, на его лице застыло такое мрачное выражение, что мне захотелось извиниться за опоздание. К карману его рубашки был прикреплен маленький американский флажок золотистого оттенка.

— Извини за то, что мы вчера разминулись, — пробормотал Мило. — Я слышал, ты подружился с Кэмом Комптоном.

— Где-то в одном из больших магазинов Сан-Антонио наверняка висит бронзовая табличка в твою честь, — сказал я.

Мило нахмурился и оглядел свой наряд — рубашка из вискозы с короткими рукавами, черные брюки, рыжевато-бурые парусиновые туфли, рядом с которыми мои собственные выглядели как бедные родственники из провинции. Толстая золотая цепь, украшавшая шею, заставила бы сгорбиться менее уверенное в себе человеческое существо.

— Если шьешь одежду на заказ, приходится заботиться, чтобы она хорошо выглядела, — заявил он. — Некоторые из нас не могут позволить себе выбрасывать вчерашние джинсы и футболки, Наварр.

Я проверил, нет ли пятен на моей футболке «Трайпл рок».

— У меня две таких. А что случилось вчера вечером?

Миранда продолжала петь. Периодически она открывала глаза и нервно посматривала в сторону застекленной будки, словно понимала, как звучит ее голос. Она выглядела так, будто пела всем сердцем — делала глубокие вдохи от самой диафрагмы, морщилась от напряжения, когда произносила слова, но ей не удавалось передать ту энергетику, что исходила от нее вчера вечером. Первый инженер наклонил голову еще ниже.

— Я же говорил, что ты неправильно поставил микрофоны. Ты и твои проклятые V87.

Заместитель директора что-то проворчал. Второй инженер продолжал водить рукой по монитору.

Мило показал налево большим пальцем, и мы отошли на несколько шагов к двери, чтобы остальные нас не слышали.

— Скажи, что ты согласен нам помочь, — настойчиво сказал он.

— Что с тобой случилось прошлой ночью?

Он потер уголок рта, обнаружил там невидимую частичку чего-то, скатал ее пальцами и отбросил прочь.

— У меня был замечательный день. Я звонил разным людям и осторожно объяснял им, что мне не совсем понятно, где находится Лес. Несколько крупных клиентов сразу умыли руки. Полицейские пришли в возбуждение, как я и предполагал. Как только они закончат зевать, то сразу объявят грандиозный розыск. — Мило бросил на меня осуждающий взгляд.

— Честность — качество, близкое к благочестию, — утешил я его.

— Потом мне позвонил бухгалтер. Ничего хорошего.

— В каком смысле?

Инженеры спорили об изоляционных качествах широких компрессионных микрофонов.

— А она должна петь под гитару? — умоляюще спросил специалист по монитору.

Заместитель директора пожал плечами, его обращенный в пустоту взгляд обещал оставить негодников после уроков.

— Леди сказала, что так она чувствует себя увереннее.

— Разве она выглядит уверенно? — проворчал второй инженер.

Мило смотрел перед собой.

— Очевидно, Лес рассказывал мне далеко не все. Часть денег не поступала на основной счет. Несколько дней назад один из наших чеков за аренду оборудования не приняли к оплате. Кроме того, появились кредиторы, о которых мне ничего не известно.

— Все плохо?

— У нас серьезные неприятности. Ежемесячные расходы по содержанию агентства составляют пятнадцать тысяч долларов. И это только прямые платежи — телефонные счета, перевозки, недвижимость, реклама.

— Сколько времени ты сможешь продержаться?

Мило невесело рассмеялся.

— Мне удастся удерживать кредиторов некоторое время, не знаю, как долго. К счастью, наши клиенты нам платят, в отличие от нас. Поэтому они узнают новости далеко не сразу. Но по правилам агентство следовало закрыть в начале месяца. Лес как раз тогда все и подготовил, чтобы заплатить по нашим счетам, но не успел.

— Примерно в это время он исчез.

Мило покачал головой.

— Ты хочешь сформулировать проблему именно так?

Миранда с трудом пропела очередной куплет.

— Послушайте, — сказал один из инженеров, — это «Роланд VS880», верно? У нас нет проблем с записью. У нас нет необходимости в проклятой цифровой задержке, если она все поет правильно. Леди холодна, как рыба.

— Давайте попробуем, — настаивал заместитель директора. — Добавьте звука в наушники, может быть, это ее разогреет.

Наконец у меня появилась возможность рассказать Мило, как я провел два последних дня.

Пока я говорил, Чавес не сводил с меня глаз. Когда я закончил, мне показалось, что он мысленно досчитал до десяти, потом снова посмотрел сквозь плексиглас и вздохнул.

— Мне все это не нравится.

— Ты сказал, что Лес шутил о побеге в Мексику. Если его план достать Шекли был опасным и все пошло не так…

— Даже не начинай.

— Увести деньги из агентства, извлечь личности умерших из файлов — вспомни, чему тебя учили в юридическом колледже Беркли.

Мило поднес ладони к вискам.

— Ни в коем случае. Нет, Лес не может так поступить, это не его стиль.

Тон Мило предупреждал, что мне не стоит настаивать. Я и не стал.

— Насколько сильно это может ее затронуть? — спросил я, взглянув на Миранду, которая заканчивала песню.

Мило ответил, не открывая глаз:

— Может быть, у нас все получится. За аренду «Сило» заплачено до конца недели. «Сенчури рекордс» потребует серьезных гарантий, но они дождутся записи. Если мы сумеем передать им все вовремя и в хорошем качестве, а Шекли перестанет на нас давить…

Миранда смолкла. Звук умер. Все молчали.

— Может быть, попробуем еще разок? — без особой уверенности спросил инженер. — Попытаемся дать ей лишь базовую мелодию. Переместим звукопоглощающие экраны.

Миранда смотрела на нас снизу вверх. Заместитель директора покачал головой.

— Сделаем перерыв.

Он наклонился над консолью и нажал кнопку.

— Миранда, милая, перерыв на несколько минут.

Плечи Миранды едва заметно опустились. Она кивнула и медленно пошла к выходу, продолжая держать в руках гитару.

Мило смотрел, как она выходит из-за черного занавеса.

— Ты собирался с ней поговорить, — заметил он.

— Да.

— Ну, давай, первая дверь налево. Мне хотелось быть позитивным с ней. Однако сейчас это невозможно.

Он отвернулся и сосредоточился на записывающей консоли, словно прикидывал, сумеет ли поднять ее и швырнуть в плексиглас.

Миранда лежала на диванчике, закрыв лицо руками и подтянув колени. Она взглянула на меня, когда я постучал костяшками пальцев по распахнутой двери, и снова прикрыла глаза.

Я вошел и поставил свой рюкзак на маленький круглый столик рядом с диваном, вытащил пакет с французской выпечкой и пистолет калибра 0,22 «монтгомери уорд». Миранда открыла глаза, когда пистолет стукнул о стол.

— Я подумал, что вам не помешал бы завтрак, — сказал я.

Певица нахмурилась.

— Круассаны сопротивлялись, мистер Наварр? — спросила она, слегка растягивая слова.

Я улыбнулся.

— Это хорошо. Я не был уверен, что вы обладаете чувством юмора.

Она сложила руки квадратом и опустила их себе на голову. На Миранде была обрезанная белая футболка с надписью County line bbq,[69] на животе проступил небольшой овал пота, в том месте, где к телу прижималась гитара. Кожа под руками была такой белой, что маленькие волоски под мышками походили на метки шариковой ручки.

— После нескольких утренних записей в студии у меня не могло не появиться чувство юмора, — сказала она.

— Трудно получить нужное звучание. Инженеры что-то говорят о микрофонах.

Миранда вытянула ноги, посмотрела вниз и одним движением больших пальцев сбросила балетки.

— Микрофоны ни в чем не виноваты. Но вы ведь пришли не для того, чтобы обсуждать запись? Я должна спросить у вас про пистолет.

Я предложил ей шоколадный круассан. Миранда с минуту думала, спустила ноги на пол, села и встряхнула головой; ее спутанные черные волосы рассыпались по плечам. Она облизнула губы, проигнорировала шоколадный круассан, который я ей протягивал, и взяла единственный с ветчиной и сыром. Проклятье. Женщина со вкусом.

Миранда слегка толкнула пистолет мизинцем. Девушка из деревни. Оружие не заставило ее нервничать.

— Ну, мистер?

— Из этого пистолета кто-то стрелял в Джона Креа. Я нашел его в мусорном баке на третьем этаже парковки, расположенной по соседству.

Миранда оторвала кусочек круассана.

— Кто-то просто оставил там пистолет? И полиция его не нашла?

— Переоценить глупость преступников невозможно, — сказал я. — Полицейские знают, что те плохо соображают, но иногда забывают об этом. Они отбрасывают варианты, которые не могут прийти в голову нормальному человеку — скажем, использовать пистолет калибра 0,22 «монтгомери уорд» для стрельбы с расстояния в сто ярдов, не говоря уже о том, чтобы бросить оружие в мусорный бак по дороге к лифту. Полиция посчитала, что стрелок унес оружие с собой и выбросил его где-нибудь в другом месте. Так поступил бы умный человек. Большинство людей, которым удается избежать ответственности за свои преступления, совершают очевидные глупости. Тем самым они сбивают с толку полицию.

— Значит, вы отнесете пистолет в полицию?

— Вероятно. Со временем.

— Со временем? После того, что случилось с несчастной Джули Кирнс, которую застрелили точно так же…

Я покачал головой.

— Джули убил профессионал. Тот, кто оставил пистолет в мусорном баке, — любитель. Похожие случаи, оба человека связаны с вами, но действовали разные люди. Это и вызывает у меня вопросы.

— Если я могу помочь…

— Думаю, можете. Вы знаете Шекли гораздо лучше, чем я.

В ее лице появилась жесткость.

— Не так уж хорошо я его знаю. Нет, он не имеет к этому отношения.

— С того самого момента, как вы связались с «Сенчури рекордс», кто-то старается испортить вам жизнь. У вас есть какие-нибудь предположения насчет того, кто это может быть?

Миранда откусила от круассана с ветчиной и сыром и кивнула.

— Вы хотите, чтобы я признала, что Тилден Шекли опасный субъект? Да, мистер, у него отвратительный характер.

— Но…

Она покачала головой.

— Шек не станет так поступать. Он знает Уиллиса, мало того, миллион лет знаком со всеми семьями в округе Авалон. Мне известно, что думают люди, но со мной Шек всегда вел себя как джентльмен.

Она бросила на меня настороженный взгляд, словно боялась, что я начну возражать или попрошу привести доказательства.

— Если он такой замечательный парень, почему тогда вы подписали контракт с Лесом Сент-Пьером?

Миранда поджала губы, словно только что накрасила их помадой.

— Вы слышали о певице, которая выступала в «Пейнтбраш» несколько дней назад, Тэмми Вон?

— Я ее видел.

Миранда приподняла брови. Очевидно, не ожидала, что я люблю музыку «кантри». Мне это понравилось.

— Год назад Тэмми Вон была на моем месте, — продолжала Миранда. — Она выступала только в Остине. Как правило, в танцевальных залах. Потом у нее появился хороший агент, и она подписала контракт с «Сенчури рекордс». Вы знаете, что в Техасе они являются единственной серьезной фирмой? Ребята начали искать здесь талантливых исполнителей, выбирают самых лучших и отсылают в Нэшвилл. Сейчас Тэмми получает за вечер пятнадцать тысяч. Она дебютировала в «ЛеАнн Раймс», в Хьюстоне. У нее собственные дома в Нэшвилле и Далласе.

— Шекли не смог бы вам этого дать.

— Сколько я себя помню, мой отец с трудом выплачивал деньги за ранчо. Он работает по контракту целыми днями, постоянно должен выступать и так и не смог отойти от дел. Я уже не говорю о Бренте. Мысль о том, что я сумею им помочь…

— Вы хотите сказать, что вас привлекли только деньги?

Миранда немного подумала и решила быть откровенной.

— Нет, вы правы. Я подписала контракт с Лесом из-за того, как он со мной разговаривал во время нашей первой встречи. В нем есть что-то такое… Ему невозможно отказать. К тому же Шек или кто-то другой — иногда приходится делать выбор, когда речь идет о карьере. Невозможно поступать так, чтобы все остались довольны.

— Эллисон, — сказал я.

Миранда нахмурилась.

— Я вас не понимаю.

— Вы повторили слова Эллисон Сент-Пьер, не так ли?

Миранда смутилась, положила на стол недоеденный круассан, вытерла пальцы и посмотрела на пистолет.

— А что вы скажете о Кэме Комптоне? — спросил я.

Миранда отвела взгляд от оружия, и по ее губам скользнула медленная улыбка.

— Влюблен ли он в меня? Нет, сэр. Кэм… Я понимаю, после вчерашнего вы мне не поверите, но Кэм совершенно безвреден. Вы знаете, как говорят: собаки всегда похожи на своих хозяев?

— Угу.

— Я не шучу. Кэм — пудель Тилдена Шекли. Он старается выглядеть коварным и опасным, словно в любой момент может выпустить на свободу свой темперамент, но пока Шек не скажет «фас», Кэм ничего не станет предпринимать. Впрочем, даже и после этого ему не хватит ума довести дело до конца.

— И вы продолжаете так считать даже после вчерашних событий?

— Я уверена. У Кэма есть маленький музыкальный магазинчик в Сан-Антонио, который он купил после того, как у него в Европе, около десяти лет назад, вышел удачный диск. Кэм вернется туда и снова будет выступать в оркестре в «Пейнтбраш». Через две недели он навсегда забудет о Миранде Дэниелс. Для него не имеет значения, насколько удачной будет моя карьера.

Миранда с довольным видом откинулась назад, потянулась и принялась изучать потолок.

— Вам известно, что Джимми Роджерс[70] сделал последнюю запись за два дня до смерти? Туберкулез приканчивал его легкие, и ему требовалось некоторое время полежать между записями песен — в такой же студии, как здесь. Я часто о нем думаю.

— Мне следует убрать пистолет?

Миранда мило улыбнулась.

— Нет, мистер. Последние записи Джимми Роджерса так хороши, что это вызывает у меня депрессию.

— У вас получается совсем неплохо.

Однако на ее лице энтузиазма не прибавилось.

— Как относятся отец и брат к вашим планам на будущее? — спросил я. — Что говорит мама?

Миранда осмотрела семь или восемь потолочных балок.

— Мама умерла. Уже довольно давно. Разве Мило вам не рассказал?

Я покачал головой.

— Извините.

— Наверное, ему и не следовало вам говорить. Я редко вспоминаю о маме.

Миранда пошевелила губами, как будто не знала, что с ними делать.

— Но вас интересует совсем другое. Да, папа мне очень помогает. Он поразительный человек, никогда не сдается. О Тилдене Шекли вы можете говорить все, что пожелаете, мистер Наварр, но, когда мы собрали группу, Шек всячески поддерживал папу в его стремлении оставаться рядом со мной и участвовать в исполнении всех песен, это имело для меня огромное значение. Мы брали замену на бас-гитару, если у нас случались крупные выступления, но папа надежная рабочая лошадка. Если бы не его музыка, когда я росла, пластинки Эрнеста Табба и Боба Уиллса… и мамино пение на кухне…

Она смолкла, а я сосредоточился на своем круассане, позволив Миранде погрузиться в далекие воспоминания.

— Как насчет Брента?

Взгляд Миранды прояснился, и в нем появился холод.

— Он меня поддерживает.

— Но вчера вы были им недовольны.

— И у вас есть братья и сестры?

— Брат и сестра. Оба старше меня.

— У вас всегда были с ними хорошие отношения, мистер Наварр?

— Замечание принято.

Она сухо улыбнулась.

— Вы кажетесь симпатичным парнем. Вчера вечером вы спрашивали про «Сеньориту Билли». Это единственная песня, которую я написала сама, мистер Наварр. Автором всех остальных является Брент — вы об этом знали?

Я ответил, что не знал, и попытался скрыть удивление.

— В студии они как-то странно звучат, — наконец снова заговорила Миранда. — Ас говорил мне…

— Ас?

Она мысленно перестроилась и улыбнулась.

— Джон Креа. Мой старый… бывший продюсер. Ему нравится, когда его называют «Ас» — летная куртка и все такое.

— Уж можно не сомневаться.

— Знаете, Ас рассказывал мне, что некоторые певцы пытаются повторить в студии то, что приносит им успех на сцене. Наркотики, беснующиеся зрители, ну, и так далее. Кое-кто поет, повернувшись спиной к операторам, или в темноте. Ас говорил об одной звезде рока; так вот, ему требовалось немного постоять на голове перед выступлением, чтобы «разогнать кровь». Я не шучу. Ас часто повторял, что готов сделать все, чтобы мои песни звучали как следует.

— А вы знаете, что вам нужно?

Я видел, что Миранда пытается сформулировать правильный ответ, и на ее лице появилось серьезное выражение, которое ей совсем не подходило. Потом она посмотрела на меня и решила быть искренней, снова смягчилась и улыбнулась.

— Нет, я просто представляю, что вишу вниз головой в темноте с бутылкой виски и пою: «Билли поехал прокатиться прошлой ночью…» — Она пропела несколько слов и смолкла. — Это не слишком помогает, но на душе у меня становится легче.

Прозвенел звонок, Миранда надула щеки и выдохнула.

— Хозяин зовет меня обратно. Хотите остаться и посмотреть, как я вымучиваю еще несколько песен?

Я покачал головой.

— Мне нужно сделать несколько визитов в городе, перед возвращением в Сан-Антонио. Вы не ответили на мой вопрос.

Миранда посмотрела мне в глаза, попыталась игриво улыбнуться, но у нее не получилось.

— Какой вопрос вы имеете в виду, мистер Наварр?

— Кто создает вам трудности, если не Шекли и не Кэм? Кто из тех, кого вы знаете, хочет, чтобы у вас ничего не получилось?

Она опустила глаза, ее руки легли на край диванчика, плечи опустились. Миранда была такой миниатюрной, что могла слегка поджать ноги и болтать ими в воздухе.

— Я не хотела лишать вас приглашения Эллисон на вечеринку, — сказала она. — Приходите завтра.

— Благодарю.

— В последние несколько месяцев Эллисон стала моей лучшей подругой. Она очень хорошо ко мне относится.

— Но вы не ответили на мой вопрос.

Когда Миранда встала, мы оказались так близко друг к другу, что могли бы танцевать медленный танец. Я увидел зеленые искорки в ее карих радужных оболочках — в противном случае я бы никогда их не заметил. Она заговорила так тихо, что я едва ее слышал.

— Самое смешное, что Эллисон Сент-Пьер — это единственный человек, который способен напугать меня по-настоящему. Вы спросили, и я ответила. Разве можно говорить такие вещи о друзьях?

Мило Чавес постучал костяшками пальцев в дверь.

— А вот и наш чемпион.

Он прошел мимо меня и огромной рукой обнял Миранду за плечи. Она оторвала от меня глаза, улыбнулась Чавесу и прижалась головой к его груди, позволив себе показать, как она устала.

— Все получается отвратительно, Мило.

— Нет, — возразил Мило, который настроился на позитивную волну. На его лице появилась широкая улыбка, я никогда не видел, чтобы он так сиял. Я был почти готов поверить, что мне приснился наш разговор об исчезнувшем боссе и деньгах. — Подожди, Миранда, пройдет неделя, и ты увидишь. Ты будешь поражена. Ты послушаешь свою запись и подумаешь: «Кто эта звезда, которая так здорово поет?»

Миранда попыталась улыбнуться.

Они вместе пошли по коридору, и Мило принялся массировать ей плечи, словно тренер по боксу, продолжая убеждать, что она все делает замечательно. Миранда бросила на меня прощальный взгляд и отвернулась. Снова прозвенел звонок, призывая их на запись.

Я позвонил из телефона-автомата в «Хоул фуд маркетс»[71] на Нос-Ламар своему информационному брокеру. Трубку подняла одна из соседок Келли Аргуэлло, думаю, Джорджия. Она слегка задыхалась, как будто я оторвал ее от занятий аэробикой. Я спросил ее про Келли.

Та ответила, что не уверена, дома ли она, и уточнила:

— Кто ее спрашивает?

Я ответил.

— Ах вот оно как, — голос Джорджии повысился на пол-октавы. — Келли дома, подождите немного.

Трубку со стуком положили.

Я услышал громкий смех Келли, и прежде чем она взяла трубку, успела сказать:

— Заткнись, Джорджия.

Раздался стук.

— Трес?

— Келли. Как учеба?

Она произнесла немецкий звук «ч» в задней части гортани.

— Середина семестра. Обязательственное право. Еще есть вопросы?

— Я пытаюсь отыскать пропавшего человека, нужно собрать на него информацию. Если ты занята…

— Разве я сказала, что занята? Ты в городе?

— Да, — ответил я после некоторых колебаний.

— Тогда заходи. Кажется, у меня в холодильнике есть «Шайнер бок».

Я посмотрел на крышу парковочного гаража, расположенного на противоположной стороне улицы. Она была украшена товарами, сделанными из папье-маше, — клубника, баклажаны и молоко.

— Я могу отправить информацию по электронной почте, если тебе нужно ее просмотреть.

— Ты же знаешь, этого недостаточно.

Когда Келли повесила трубку, я еще немного постоял, разглядывая цыпленка из папье-маше. Любое совпадение с реальными или вымышленными людьми носит исключительно случайный характер.

Когда я начал работать стажером у Эрейни, она в двух словах объяснила мне, как найти брокера по информации: студенты юридического факультета. Они счастливы получить небольшую сумму наличными и не задают лишних вопросов — разве что поинтересуются, где взять пива. Они трудятся как волы, умны и знают, как получить наилучший результат, используя бюрократическую машину. Едва ли кто-то еще из тех, кто работает в сфере информации, обладает такими многочисленными достоинствами.

К несчастью, мой студент юридического факультета обладал избыточными достоинствами. Если учесть, что Келли порекомендовал ее дядя Ральф, мне не следовало удивляться.

Когда я добрался до дома Келли Аргуэлло в районе Кларксвилля, та обрезала куст жимолости, который по внешней стене дома норовил забраться в окно ее спальни.

Заметить Келли не составляло никакого труда. Она из тех девушек, что сразу привлекают внимание, но с тех пор, как она переехала в Остин и выкрасила часть прядей в пурпурный цвет, пропустить ее стало практически невозможно.

— Мне нравится жимолость, — заявила Келли, когда я подошел к ней сзади. — К сожалению, пчелы разделяют мои чувства.

— У тебя аллергия?

Не отводя взгляда от ножниц, Келли округлила глаза и несколько раз кивнула.

— Эти ребятишки гудят в моем окне все лето. Сегодня первое утро, когда достаточно прохладно, чтобы подрезать кусты. Если мы доживем здесь до весеннего семестра, мне придется поменяться комнатами с Ди.

Келли поустойчивее встала на лестнице и потянулась мимо окна. На ней был зеленый верх от хирургического костюма и белые мужские плавки, которые по непонятной причине не скрывали фигуру. Я видел гибкое гладкое тело молодого пловца. Келли исполнился двадцать один год, но ни один бармен в здравом уме не стал бы ее обслуживать, не попросив показать документы. Черные с пурпурным отливом волосы она собрала в хвост, который принимался подпрыгивать всякий раз, когда она делала движение ножницами.

— Ты упадешь, — сказал я.

— Ну так держи лестницу, глупый.

Я держал лестницу, отвернув лицо в сторону, чтобы не упираться носом в плавки Келли. Так что мне пришлось сосредоточиться на соседнем доме.

— Твои соседи тоже отличные садовники.

Келли зашипела на меня, хотя никто не мог нас услышать. Грязный соседский двор зарос амброзией, на блоках из шлакобетона стояла ходовая часть «Шевроле», старый проржавевший холодильник прислонился к стволу дуба.

— У меня появилась новая идея. — Келли высунула кончик языка, пытаясь подрезать лозу. — Мы с Джорджией и Ди подумываем бросить юридический колледж и заняться бизнесом. Будем продавать старые стиральные машины и холодильники, которые люди ставят у себя во дворах. Если проехать по нашей части Остина, сразу становится ясно, что в этом есть огромная потребность. А ты что думаешь?

— Думаю, твой дядя тобой бы гордился.

Она улыбнулась. Мне довольно редко удавалось заметить сходство между Келли Аргуэлло и ее дядей. Но, когда она улыбалась, их родство сразу становилось очевидным. К счастью, когда Келли улыбалась, в ее глазах не появлялся маниакальный блеск.

Она наклонилась, чтобы срезать последний завиток жимолости, свисавший над ее окном.

— Ладно, на сегодня хватит. На крыльце можешь взять холодный «Шайнер бок».

— Сейчас всего десять тридцать.

— Хочешь легкого пива?

Я взял «Шайнер». Келли пила «Пекан-стрит эль». Мы уселись на деревянных качелях, она запустила свой синий портативный компьютер и начала записывать информацию, которую я успел собрать на Леса Сент-Пьера.

Лэптоп противно запищал, Келли выругалась, приподняла компьютер, поджала под себя ноги, поставила его на колени и несколько раз нажала клавишу стирания.

— Новая игрушка? — спросил я.

Она сморщил нос, как кролик, и несколько секунд не меняла выражения лица.

— Ральф?

Келли кивнула.

— Я сказала ему, что откладываю деньги на новый компьютер, а Ральф взял и купил мне эту машинку. Он всегда так поступает.

— Просто переживает из-за твоих грантов на обучение. Он собирался оплатить твой колледж.

— Он готов прибить всех моих преподавателей, если те не будут ставить мне самые высокие отметки.

— Неправда, — возразил я. — Он заплатит, чтобы их поколотили.

Келли даже не улыбнулась, а продолжала печатать. Ей приходилось щуриться, чтобы разбирать почерк Мило Чавеса.

— Он это делает, потому что любит тебя, Келли.

Она повела себя так, словно ничего не слышала.

— Тебе нужна вся информация по этому парню? — спросила она. — Как в прошлый раз?

— Найди свидетельство о браке, информация из ОТС,[72] кредиты. Кроме того, я знаю, что он служил в военной авиации. Нужно выяснить, когда и как он вышел в отставку. Проверь налоговые ведомости, все серьезные документы и доверенности, разрешения на строительство…

— Иными словами, практически все, — подвела итог Келли и полистала бумаги, чтобы осмыслить то, что я сказал, пока ей на глаза не попались семь страниц файла, перепечатанных с компьютера Джули Кирнс. — Ничего себе! — Она прочитала несколько строк и посмотрела на меня широко раскрытыми глазами. — Какого дьявола?

— Часть нашей проблемы. Возможно, этот парень решил исчезнуть.

Келли задумчиво кивнула, но не могла решить, как ей себя вести — показать, что она меня понимает, или нет.

— Да?

— Скажем так, велика вероятность, что мы имеем дело с опасными людьми.

— В каком смысле?

— Я не знаю. Наверное, он понял, что у него появились враги, и хотел подготовить путь к отступлению. Или ему не нравилась собственная жизнь и он давно планировал сбежать, а тут как раз случилось что-то плохое, и ему стало ясно, что пора уносить ноги. В любом случае он хотел на некоторое время исчезнуть или даже навсегда. Что ты бы стала делать на его месте?

Келли задумалась. Студентам юридических факультетов требуется время, чтобы воспользоваться своими знаниями — осмыслить различные способы нарушения закона, не прибегая к легальным действиям. Когда они наконец начинают думать наоборот, становится страшно.

— Я бы начала создавать новую личность, — решила Келли. — Новые бумаги и кредитные карточки, совершенно чистые документы. Может быть, дала бы взятку тому, кто имеет доступ к файлам работников какой-нибудь крупной корпорации вроде этих. — Она более внимательно просмотрела распечатки. — Отыскала бы умершего человека моего возраста, который расстался с жизнью далеко от места рождения, чтобы его свидетельства о рождении и смерти не встретились. Тогда я смогла бы заказать свидетельство о рождении из его округа, получить вместе с ним новый номер карточки социального страхования, права и даже паспорт. Похоже на правду?

Я кивнул.

— Зачтено.

— Люди действительно так поступают?

— Пару сотен раз в год. Трудно получить точные цифры, никто не рекламирует свои успехи.

— Из чего следует… — Келли начала по-новому смотреть на полученное от меня задание. — Дерьмо господне.

— Из чего следует, что нам нужно сузить число подозреваемых. Требуется найти в этих файлах наиболее подходящих кандидатов, в которых мог превратиться Лес Сент-Пьер, — мужчин в возрасте под пятьдесят, которые родились в другом штате и умерли сравнительно недавно. Едва ли их будет много. Затем мы должны выяснить, кто из них делал запрос на новые документы за последние три месяца.

— Все равно останется пять или шесть имен. Но даже в этом случае мы можем его упустить, если он действительно решил исчезнуть.

— Ты права.

— Сколько у нас времени?

— До следующей пятницы.

Келли посмотрела на меня.

— Невозможно. Мне нужно будет проверить демографическую статистику.

— Ты сможешь?

Она приподняла брови.

— Конечно, я все могу сделать. Но тебе придется заплатить.

— Сколько?

— Как насчет ужина?

Я постучал пальцем по горлышку пивной бутылки.

— Келли, у твоего дяди отличная коллекция огнестрельного оружия.

— Значит, я не могу предложить тебе поужинать?

— Можешь. Просто я не могу принять твое предложение.

Она закатила глаза.

— Все это полнейшая чушь, Трес.

Я молча потягивал пиво. Келли сложила бумаги обратно в папку и вновь принялась стучать по клавиатуре. Периодически ветер доносил аромат жимолости, необычный запах для середины октября.

Я вытащил из рюкзака пять банкнот Мило и вручил их Келли.

— Если у тебя возникнут непредвиденные расходы, дай мне знать.

— Конечно. — Она достала из папки фотографию Леса Сент-Пьера. — Тьфу!

Келли попыталась повторить выражение лица Леса, но с бровями у нее ничего не получилось.

На противоположной стороне улицы бизнесмен споткнулся, выходя из двери своего дома, вылил кофе на собственный галстук, поднял обе руки вверх, как Дракула, выругался и осторожно зашагал к своему «БМВ». Его двухэтажное жилище выглядело так, словно строительство завершилось двенадцать часов назад — трава на лужайке все еще состояла из разных по цвету квадратов, которые не успели срастись. Рядом с ним примостилась красная лачуга с магазинчиком, продававшим керамику и хрусталь. Остин.

— Каково это — расти без матери? — спросил я.

Келли приподняла бровь и посмотрела на меня, не поворачивая головы.

— Почему ты спросил?

— Без всякой причины. Просто стало интересно.

Она выпятила нижнюю губу, чтобы сдуть прядь волос, падавшую на лицо.

— Я нечасто об этом думаю, Трес. И в детстве никогда не считала, что я не такая, как все. Папа всегда был рядом; да и в доме у нас находилось пять или шесть его братьев. Просто все сложилось именно так, а не иначе.

Я поболтал последней унцией пива в бутылке.

— Ты помнишь свою маму?

Пальцы Келли застыли на клавиатуре, она бросила быстрый взгляд на входную дверь и на мгновение стала старше.

— Знаешь, в чем проблема, Трес? Родственники постоянно что-то говорят о твоих поступках и о том, какой была твоя мать. В сознании у тебя все перемешивается со старыми фотографиями, и очень скоро ты убеждаешь себя, что у тебя есть воспоминания. Но, если ты хочешь сохранить разум, нужно их похоронить.

— Почему?

— Потому что этого недостаточно. Если растешь рядом с мужчинами, необходимо научиться с ними существовать. То, что у меня не было матери… — Она колебалась, и ее глаза все еще что-то искали в дверном проеме. — С мамой ты получаешь интуицию и понимание каких-то вещей. С кучей мужиков в доме маленькая девочка становится другой. Учится разным хитростям, чтобы заставлять их делать то, что она хочет. Отличная подготовка для работы в юридической конторе. Или с тобой.

— Большое спасибо.

Келли улыбнулась. Она просмотрела остальные бумаги, но больше не нашла ничего для себя интересного, закрыла манильский конверт и захлопнула крышку лэптопа.

— Я позвоню тебе, как только что-нибудь найду, — сказала она мне. — Ты возвращаешься в Сан-Антонио?

Я кивнул.

— Передать что-нибудь дяде?

Келли так быстро поднялась на ноги, что качели начали раскачиваться, и распахнула сетчатую дверь.

— Конечно. Расскажи ему, что я жду от тебя приглашения на ужин.

— Ты хочешь моей смерти.

Она улыбнулась так, словно я угадал, и закрыла за собой дверь, оставив меня одного. Качели продолжали раскачиваться.

На автостраде между Остином и Сан-Антонио есть две площадки для отдыха — воспоминания о тех простых временах, когда строители еще не возводили небольшие магазины и торговые центры через каждые сто ярдов.

Я с трудом удержался от желания заехать на первую, хотя «Шайнер бок» Келли Аргуэлло уже начал на меня действовать, и к тому моменту, когда я проезжал через Нью-Браунфелс, мой мочевой пузырь успел превратиться в маленькое смешное животное, скрученное из воздушных шариков. Я решил остановиться на второй площадке для отдыха.

Я так быстро припарковал свой «Фольксваген» и помчался к туалету, что не заметил пикап и трейлер для лошадей, возле которых оставил свой автомобиль.

Если честно, то и на парня, стоявшего рядом со мной у писсуара, я тоже не обратил внимания. От него слегка пахло сигаретным дымом, клетчатая рубашка и профиль показались мне знакомыми, но соседство в таком месте не располагает к общению. Я не смотрел на него до тех пор, пока мы не закончили и не помыли руки.

— Брент, я не ошибся?

Тот вытер руки бумажным полотенцем и нахмурился. Со вчерашнего вечера он не брился и не менял одежду. Под глазами появились мешки, словно их наполнила выпитая вчера текила.

— Трес Наварр, — сказал я. — Вчера мы вроде как встречались в «Кактусе».

Брент бросил бумажное полотенце в урну.

— Лоб Кэма Комптона.

— Верно.

— Я помню.

Брент посмотрел мимо меня в сторону выхода из туалета. Я стоял между ним и дверью, тот не мог меня обойти и явно хотел поскорее от меня избавиться. Разговор в туалете лишь немногим менее неприятен, чем возле писсуаров. Может быть, мне следовало предложить ему жевательного табака. Или упомянуть о финальных играх. Этикет «Старины Буббы».[73]

— Вы с Мирандой? — спросил я.

Он неловко огляделся.

— Нет. У меня только оборудование.

— Понятно.

Брент переминался с ноги на ногу. Я сжалился и отступил в сторону, чтобы мы смогли вместе выйти на свежий воздух.

Дела на площадке для отдыха шли очень неплохо для буднего дня. В одном конце овальной лужайки на скамейках для пикника расположилась большая семья латиноамериканцев. Толстый мужчина в майке пил пиво, женщины и дети сновали между столиком и побитым фургоном, носили ящики со льдом, коробки с картофельными чипсами и маршмэллоу.[74] Маленькая собачка бегала кругами, путаясь под ногами у детишек. На другом конце парковки, возле выезда, стояло несколько машин с полуприцепами и такси, шоферы внутри спали, брились или ели. Некоторые смотрели за горизонт и думали о том, о чем положено думать водителям грузовиков.

Местная баптистская церковь установила стол для бездомных неподалеку от ступеней, ведущих в туалет. Несколько блондинок предлагали листовки против вождения в нетрезвом виде, бесплатные карманные Библии и пончики с кофе. Под легким ветерком трепетал зеленый плакат с надписью: «ХРИСТОС ЛЮБИТ ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ».

Брента Дэниелса не слишком обрадовало, когда он увидел, что мы припарковались рядом — мой «Фольксваген» стоял сразу за его пикапом и трейлером.

У Брента был белый «Форд» с коричневыми полосами и почти серебряными окнами, так что заглянуть внутрь мне не удалось. На боку коричневого трейлера, рассчитанного на одну лошадь, красовалась надпись «РОКИНГ Ю РАНЧО», нанесенная тонким слоем и плохо гармонировавшая с металлической обшивкой.

— Оборудование в трейлере для лошадей, — заметил я. — Изобретательно.

Брент кивнул.

— Дешевле, чем фургон. Уиллис сделал удачную покупку.

Мы остановились возле наших машин. Я не совсем понимал, почему Брент продолжает разговор, но почти сразу сообразил, что он хочет, чтобы я уехал первым.

Я всегда считал: если у тебя есть какое-то преимущество — используй его.

— Сегодня утром я говорил с Мирандой о вашей музыке. Она сказала, что вы автор большинства песен и что очень ей помогаете.

Пальцы Брента легли на дверную ручку «Форда» и остались там. На лице возникло странное выражение — холодное равнодушие с легкой примесью иронии. Теперь, когда он пару дней не брился, я заметил, что его усы, как у отца, начинают седеть.

— Помогаю, — повторил он. — Вы уверены?

— Мне показалось, что она думает именно так. А вы никогда не пытались сделать запись самостоятельно? Отправиться в Нэшвилл? У вас есть очень хорошие песни.

Теперь ирония стала более заметной. Левый глаз Брента начал слегка подергиваться, словно он хотел улыбнуться, но в системе управления произошло короткое замыкание.

— Спросите у Леса, — ответил Брент. — Мне сорок два года, но я еще даже не начинал писать… — Он оборвал себя и решил сменить галс. — Первую песню я сочинил два года назад. Большинство артистов раскручиваются от пятнадцати до восемнадцати, некоторые даже раньше. Миранда едва добилась успеха в двадцать пять. Лес говорит, что для певца тридцать лет — это граница: дальше ты уже никому не нужен.

— Лес так говорил? Интересно, сколько самому Лесу — сорок пять?

Глаз Брента задергался сильнее.

— Наверное, на агентов это правило не распространяется.

Мы оба посмотрели на шоссе, когда по нему с ревом промчался еще один полуприцеп. С промежутком в несколько секунд на асфальт начали равнодушно падать одинокие капли. Ветер оставался медленным, вялым и жарким, и тучи не могли решить, то ли им пролиться дождем, то ли двинуться дальше. Они придавали низким холмам еще более темно-зеленый оттенок, местами почти переходящий в пурпур.

— Как насчет остальных музыкантов из вашей группы? — спросил я. — Судя по тому, что говорит мистер Шекли, вы все останетесь не у дел, если диск Миранды будет иметь успех. Еще кто-нибудь, кроме Кэма, переживает из-за этого?

Улыбка Брента умерла, так и не родившись, и он слегка постучал ботинком по асфальту — первый признак нетерпения.

— Может, вам лучше спросить у них? Джули мертва, Кэм уволен. Остались Бен Френч и члены семьи, верно?

У нас за спиной один из водителей грузовика флиртовал с женщиной из баптистской церкви, называя ее «сладкой штучкой». Та пыталась удержать полиэтиленовую улыбку и отвечала, что Иисус хочет, чтобы водитель выпил кофе и не заснул за рулем. Однако в ее голосе не чувствовалось убежденности.

— У вас есть стабильная работа? — спросил я у Брента.

— Нет. А у вас?

Ага, намек.

Брент продолжал сжимать ручку двери, не пытаясь ее открыть. Я заглянул в посеребренное окно, но увидел лишь свое кривое отражение.

— Мне не остается ничего другого, как предположить, что вы не хотите при мне открывать дверцу, — сказал я Бренту.

Брент посмотрел на свой ботинок, бросил косой взгляд в сторону собачки латиноамериканцев, которая продолжала наматывать круги возле металлических стоек тента, и улыбнулся ей.

— Вы работаете на Мило? — спросил Брент.

— Совершенно верно.

Брент кивнул.

— Ну, так займитесь делом.

Он распахнул дверцу и сел в машину, пытаясь показать, что не спешит, я же постарался сделать вид, что не собираюсь заглядывать внутрь. Впрочем, смотреть было не на что. Я увидел скрещенные женские ноги, поднятые к окну, словно женщина спала на заднем сиденье, и успел заметить накрашенные ногти и маленькую золотую цепочку на щиколотке.

Брент захлопнул дверцу и исчез за серебристым стеклом.

Грузовик сорвался с места, и в этот момент мне на нос упала большая теплая капля дождя.

Барышня из баптистской церкви облегченно вздохнула, когда пристававший к ней шофер уехал вместе с Брентом, и предложила мне пончик. Я поблагодарил ее, но сказал, что Иисусу придется поискать кого-то другого. У нее остались только пончики со сладкой начинкой.

— Он зарегистрирован, — сказал мне Ральф Аргуэлло, который скользнул вместе со мной на заднее сиденье своего красно-коричневого «Линкольна» и вернул мне «монтгомери уорд» калибра 0,22. Чико выехал с парковки ломбарда и покатил по Бандера на юг.

— Ты пробыл там целых пять минут, — сказал я.

— Да. Извини, что заставил долго ждать. Моя подруга в офисе занимается заполнением форм по огнестрельному оружию для ломбарда. Иногда я не хочу ждать, и она проверяет сразу, понимаешь? Но сегодня она была немного занята.

— У тебя есть имя владельца и адрес?

— А ты как думаешь?

— Я думаю, что тебе известна даже девичья фамилия его бабушки и какое мороженое он любит.

Ральф улыбнулся.

Когда тот улыбается, Чеширский кот отдыхает. Ему удается заставить нервничать даже психопатов. Может быть, дело в том, что разглядеть его глаза за круглыми линзами толщиной в дюйм невозможно. Или причина в красном цвете, который приобретает его лицо, таком же, как в полнощеких масках дьявола, продающихся в Пьедрас-Неграс. Когда Ральф улыбается, это может означать, что он легко заработал тысячу долларов, или вкусно поел, или только что пристрелил того, кто его раздражал. Никогда не знаешь наверняка.

Он вытащил из нагрудного кармана белой льняной куртки листок бумаги и протянул мне. Аккуратным мелким почерком Ральфа там было написано: «К. КОМПТОН 1260 ПЕРРИН-БЕЙТЕЛ СА ТХ 78217».

— У меня есть история про этого парня, — добавил Ральф.

Он меня ничуть не удивил. У Ральфа не было историй только про самых скучных жителей Сан-Антонио.

Я вновь прочитал имя: К. Комптон.

— Расскажи мне свою историю.

Ральф достал сигарету с марихуаной и принялся тщательно подрезать концы.

— Твой Комптон работает в забегаловке «Индиан пейнтбраш». Ты знаешь это место?

— Знаю.

— Помнишь Робби Гуэрру, полузащитника из футбольной команды Хайтс?

Как обычно, я понятия не имел, куда клонит Ральф или откуда у него информация, но кивнул.

— Как Робби?

— Он умер, но это другая история. Шесть месяцев назад у нас было отличное дело с компанией-поставщиком для ресторанов, а также с некоторыми заведениями, с которыми они заключили договора. Среди них и «Индиан пейнтбраш». Каждый десятый контейнер забирали мы с Робби, и все получали свою долю. Комптон работал музыкантом или что-то в таком же роде, но выходил в дневную смену вместе с менеджером, парнем…

— Алексом Бланксиглом. Веснушки, большие уши.

— …совершенно верно. Короче, Комптон и Бланксигл знали о нашей сделке с контейнерами, получали свою долю, и все шло чудесно. Однажды вечером мы с Робби случайно попытались забрать контейнер из другой партии, понимаешь? Иногда такое случается. Мы пришли во время перерыва, когда охранники пили кока-колу, все как обычно, и начали переносить из грузового отсека большие коричневые картонные цилиндры. Мы подумали, что там медные трубы или что-то в таком же роде, потому что те оказались невероятно тяжелыми, но мы решили: проклятье, товар есть товар. Однако через пять секунд нас окружили уроды с пистолетами — Бланксигл, Комптон и два придурка, — которые что-то кричали по-немецки. Они принялись на нас орать, мешая английские и немецкие слова, и держали пистолеты у наших висков. Бланксигл вел себя так, будто видел нас в первый раз, и заявил, что нам повезет, если мы уйдем оттуда живыми. Ну, мы ему сказали chupa me.[75] На этом наш ресторанный бизнес закончился.

Ральф прикурил и затянулся. С таким же видом он мог бы рассказывать о своем последнем дне рождения — его спокойствие просто поражало.

— Опиши немцев.

Ральф довольно точно описал Джина, парня с «береттой» из студии Шекли. Его напарника я не знал.

— А что находилось в цилиндрах?

Ральф выпустил дым.

— Понятия не имею, vato.[76] Белые парни и нацисты тыкали пистолетами мне в задницу, и я решил придержать свое любопытство. Наверное, тренировочное оборудование для ККК?[77]

Мы молча проехали несколько миль по Бандера, под Петлей, и оказались в жилом районе, где дома походили на армейские бункеры, плоские и ушедшие в землю за сплошными кирпичными стенами, заросшими высокими кустами. На стенах появилось новое граффити. На углу с Каллахан кто-то выдрал телефонную будку и положил ее на скамейку автобусной остановки. Сверху стояли выстроенные в ряд пустые бутылки «МД 20/20»,[78] по которым стучал палкой маленький мальчишка без рубашки.

Небо лишь усиливало впечатление, что весь район недавно подвергся бомбардировке. Серые тучи опустились, словно изолирующий материал. Воздух снова стал нагреваться, и тяжелый зной застыл в неподвижности.

Через несколько кварталов Чико повернулся к нам и спросил у Ральфа по-испански, не хочет ли он остановиться у Номера Четырнадцать, раз уж мы проедем мимо. Ральф посмотрел на свой золотой «Ролекс» и сказал: «Конечно». И достал из-под водительского сиденья «Мистера Незаметного». «Мистер Незаметный» — это его «магнум 0,357».

— Местные братаны безобразничают, — сказал он. — Мелкие сошки.

— Номер Четырнадцать, — сказал я. — Такое имя легко запомнить.

— Послушай, друг, когда у тебя двадцать ломбардов, нужно же их как-то называть.

Он засунул «Мистера Незаметного» за пояс джинсов, под гуайаверу. Мало кто в состоянии проделать такое с «магнумом» и не вызвать подозрений. С другой стороны, мало кто может похвастаться размерами Ральфа и носит льняные рубашки размера XXL.

Чико нашел по радио песню «Деф Леппард»[79] и врубил звук. Я решил, что она, наверное, еще находится в горячей десятке Сан-Антонио.

— Значит, ты видел мою племянницу в Остине? — сказал Ральф.

— У нее все в порядке, — ответил я. — Ты оказался прав, она знает свое дело.

— У нее сейчас фаза con crema.[80] Иногда я ее не понимаю.

— Con crema?

— Ты знаешь, что я имею в виду. Она не хочет говорить по-испански и встречается с белыми парнями.

— Ты не шутишь?

Ральф кивнул и поерзал на сиденье. Я последовал его примеру, и мы оба уставились в окно. Он решил сменить тему.

— Кстати, о con crema, ты опять связался с carbon[81] Чавесом?

Я не рассказывал Ральфу о своем расследовании. Впрочем, это не имело значения. Ральф почти наверняка узнал о моей встрече с Чавесом в тот день, когда она произошла. Ральфу становится известно обо всем, что происходит в пределах города, к тому времени, когда приходит пора делать ставки.

— Мило во что-то вляпался, Ральфи. Я обещал ему, что попытаюсь помочь.

— Да уж, — ухмыльнулся Ральф. — Интересно, ублюдок когда-нибудь повзрослеет и решит, кем он хочет быть?

Я не знаю, как именно познакомились Мило и Ральф. Они знали друг друга всегда и с самого начала прониклись взаимной неприязнью. Конечно, мы втроем учились в Аламо-Хайтс, но эти двое, насколько мне известно, не обменялись ни единым словом и всегда делали вид, что другого не существует. Я ни разу не находился в одном помещении с ними обоими. Если не считать того, что оба были латиноамериканцами из Норт-Сайда, у них не имелось ничего общего. Ральф вырос в бедной семье, в трущобах, где его отец умер от цементной пыли в легких, второе поколение с фальшивыми «зелеными картами» — так легче убедить эмиграционные службы. Ральф сумел окончить колледж благодаря успешной игре в футбол, хитрости, опасной бритве и железной внутренней уверенности, что наступит день, когда он будет стоить миллион долларов.

Мило же родился в тихой богатой семье и принадлежал к тем немногим латиноамериканцам, которых принимали в белых кругах, его приглашали на танцы в клубы, у него даже имелась белая подружка. Когда после окончания школы он заинтересовался музыкой, потом бизнесом и стал адвокатом, это не вызвало удивления у его старых друзей. Ни у кого не возникло чувства, что он совершил нечто невероятное. А тот факт, что он снова сменил профессию и занялся музыкой «кантри», теперь вызывал лишь улыбку.

— Мило в полном порядке.

Ральф рассмеялся.

— Разве не из-за него тебя чуть не прикончили в Сан-Франциско?

— Ну, это как посмотреть.

— Да. Ты помнишь дерьмо, которое мы бросали в воду на химии? Как оно называлось?

— Калий.

— Правильно. Бум, точно? Вот ты и этот Чавес вроде воды и того дерьма. Не могу поверить, что ты снова связался с ублюдком. Ты подумал о предложении, которое я тебе сделал?

— Я не стану этим заниматься, Ральфи. У меня хватает своих забот.

Ральф выдохнул облако дыма в сторону окна и покачал головой.

— Я тебя не понимаю. Еще со школы пытаюсь, но у меня не получается. Ты сталкиваешь парня с дымовой трубы на высоте десятого этажа…

— Так сложились обстоятельства. Он собирался меня убить.

— Ты ломаешь какому-то pendejo[82] ногу, совершенно бесплатно, только потому, что пожилая леди тебя попросила…

— Он украл ее пенсионное пособие, Ральфи.

— Как ты можешь работать на Чавеса, тебе же известно, что он тебя кинет? Когда же я предлагаю тебе легкие пятьсот долларов в неделю, при том что делать нужно такое же дерьмо, ты говоришь, что не занимаешься подобными вещами. Loco.[83]

До этого момента Чико помалкивал. Теперь же слегка повернул голову.

— Да пошел он.

Я посмотрел на Ральфа, который снова затянулся.

— Чико новенький.

— Я понял.

Чико не сводил глаз с дороги, его левая рука лежала на руле, огромная правая лежала на спинке сиденья. На дельтовидной мышце мелкими буквами было написано: LA RAZA.[84] Волосы Чико перевязал желтой пиратской банданой.

— Пошли его на хрен, — повторил он. — Зачем тебе нужен этот педик?

Ральф улыбнулся мне.

— Послушай, Чико, он нормальный парень. Я спасал его задницу от всяких засранцев, когда мы учились в школе.

— Ты спасал меня?

— Да, друг. Разве ты не помнишь? — Он обратился к Чико: — Я изменил его жизнь. Он стал настоящим крутым парнем. Боевые искусства и все такое.

— Я сидел с одним парнем, который занимался тхеквондо; так вот, я вытряс из него все дерьмо, — проворчал Чико, на которого слова Ральфа не произвели никакого впечатления.

Мы продолжали ехать дальше.

Ломбард Номер Четырнадцать находился в одноэтажном торговом центре на Хиллкрест, между кафе «Майан тако кинг» и салоном красоты «Джолин». На ярко-желтом навесе перед входом в Номер Четырнадцать красовалась надпись: «МЫ ПОКУПАЕМ ЗОЛОТО». Окна были разрисованы тыквами, ведьмами и улыбающимися знаками доллара, которые плохо уживались с фомками и дробовиками, выставленными на прилавках внутри.

Вдоль торгового центра шла галерея с металлическим тентом, державшимся на белых металлических стойках. У входа в Номер Четырнадцать подпирали стойки два латиноамериканца лет семнадцати в черных джинсах и кожаных куртках. Из них получились бы отличные защитники для американского футбола, если бы они учились в колледже. Между ними на тротуаре сидел худенький парнишка, который явно покупал одежду вместе со своими крепкими приятелями. Все трое носили слишком свободные вещи, но особенно это было заметно на худеньком парне. Троица напоминала семейку слонов, недавно подвергшихся липосакции.[85]

Ральф и Чико подошли к ним. Я не отставал.

Никто не пошевелился, только худенький парнишка улыбнулся. Я никогда прежде не видел такого острого подбородка, как у него. Юношеская бородка клинышком делала нижнюю часть его лица похожей на серьгу.

— О, босс, — сказал он. — Que pasa?[86]

Ральф улыбнулся в ответ.

— Вега, ты не хочешь забрать своих chiquitos[87] и поиграть в другом месте? Ты мешаешь моему бизнесу.

У меня сложилось впечатление, что Ральф и Вега уже несколько раз вели подобные разговоры. Они смотрели друг на друга и улыбались, дожидаясь, когда что-то произойдет.

И произошло — терпение у Чико кончилось. Он шагнул вперед.

— Да пошли они.

Он подошел к худенькому парню и поднял его за куртку одной рукой. Может быть, это и произвело бы впечатление, если бы тот не весил килограммов сорок или Чико не расставил бы ноги слишком широко, дав Веге отличный шанс двинуть себе коленом по яйцам.

Колено Веги было костлявым, и нехватку массы он компенсировал яростью. При этом лицо его так напряглось, а зубы так сильно сжались, что бородка почти коснулась верхней губы.

Чико крякнул, уронил парнишку, согнулся и начал медленно поворачиваться боком. Один из футболистов лягнул его сзади, и Чико упал боком на асфальт.

— Mierda, mierda.[88]

Я посмотрел на Ральфа.

— Новичок.

— Точно, — проворчал он.

Вега поправил свою мешковатую одежду, сел на прежнее место и снова улыбнулся. Пригладив бородку, он сказал своим приятелям, какой крутой pachuco[89] Чико. Те рассмеялись.

— Послушай, босс, сюда сегодня заходила парочка клиентов, — сказал Вега, — но совсем не те люди, которые тебе нужны, понимаешь? Мы сказали, чтобы они проваливали. Для твоего же блага.

В этот момент из ломбарда вышел тощий седой мужчина, который испуганно посмотрел на Ральфа и принялся извиняться на испанском.

— Мистер Аргуэлло, клянусь, я не знал, что они здесь. Я уже дважды их выгонял.

Старик принялся размахивать сложенной в рулон газетой и не слишком убедительно предложил троице уйти. Никто не обратил на него внимания. Парни смотрели на «магнум 0,357», который держал в руке Ральф.

— Ты знаешь, vato, — небрежно сказал мне Ральф, — раньше к тебе подходили La Familia.[90] Взрослые, так? Теперь же заявляются мальчишки, которые думают, что имеют право получать бабки, если они в состоянии надрать задницу своему учителю математики. Печально, друг. Очень печально.

Вега посмотрел на пистолет в руке Ральфа, словно тот отлично пошутил.

— Ты собираешься меня застрелить, большой босс?

Он нисколько не испугался. Может быть, когда тебе семнадцать, за спиной у тебя надежные друзья, а с пистолетом ты знаком так же хорошо, как другие парни со скейтбордом, ты ничего не боишься?

С другой стороны, мне не понравилось, как улыбался Ральф. Однажды при мне он использовал пистолет калибра 0,22 как строительный степлер, когда какой-то тип прикоснулся к его девушке в баре. Именно с такой улыбкой он прострелил парню ладонь, лежавшую на деревянной стойке.

— У нас есть пистолеты, — продолжал Вега. — Например, можем встретить тебя ночью, возле твоего дома, ты меня понял?

Между тем Чико сумел подняться на четвереньки; он хрипло дышал и обещал их всех прикончить. Вега посмотрел на него и сказал:

— Хорошая собачка.

Футболисты снова рассмеялись.

Ральф застыл в полнейшей неподвижности. Я понял, что у меня есть несколько секунд, прежде чем он решит, в какой части тела Веги следует проделать дырки.

— Ребята, шли бы вы отсюда, — сказал я.

Вега посмотрел на меня в первый раз.

— Кто это, большой босс? Твоя подружка?

Прежде чем Ральф успел выстрелить, я сделал Веге подсечку. Парнишка упал на локти и ударился головой о край бетонной ступеньки. Я отпустил его прежде, чем футболисты сообразили, что пришла пора вмешаться.

Я нечасто использую «Езду на тигре». Обычно противники редко атакуют как тигр — сверху. Когда первый парень бросился ко мне, я принял наклонную стойку, мои руки описали дугу, правая ладонь коснулась его груди, а левая зацепила ногу. Он перелетел через меня, словно через руль велосипеда, врезавшегося в камень. Я не стал оборачиваться, чтобы выяснить, как тот приземлился на асфальт парковки.

Второй футболист атаковал меня сбоку. Я схватил его за мешковатую куртку, резко развернул кисть и бросил через колено. Тот с глухим стуком упал на задницу.

К тому моменту, когда я краем глаза заметил движение Веги и увидел блеск металла, было уже слишком поздно.

Послышался щелчок.

Мальчишка приподнялся на одном локте, сжимая в руке длинный нож, острие которого застыло в шести дюймах от моего бедра. Ральф стоял рядом с ним на колене и спокойно улыбался, дуло его 0,357-го было прижато к глазу Веги. Голова парня задралась вверх, словно он смотрел в телескоп. Его другой глаз отчаянно дергался.

— Тебя бросили на землю, — дружелюбно сообщил ему Ральф. — Если в твоей голове хоть что-то осталось, то вставать не стоит.

Пару столетий мы трое не шевелились. Затем нож Веги упал на асфальт.

— Ты труп, большой босс. Тебе это известно?

Ральф улыбнулся.

— Двадцать или тридцать раз, мальчик.

Ральф взял нож Веги, встал и убрал «Мистера Незаметного». Я огляделся. Тот тип, которого я швырнул на задницу, так и остался на ней сидеть. Он смотрел на меня, на глазах у него появились слезы, и он наклонился набок, чтобы облегчить боль. Парень, приземлившийся на парковку, пытался подняться, но у меня создалось впечатление, что его левое плечо приклеилось к асфальту. Возможно, у него была сломана ключица.

Я поставил всех троих на ноги и подтолкнул в противоположную от парковки сторону. Те заковыляли по Бандера, причем Вега вопил, что они знают, где я живу, и моей семье конец. Я сообщил Веге, что у его приятеля сломана ключица и ему требуется врач. Вега выстрелил в меня пальцем. Его глаз все еще дергался после холодного прикосновения дула пистолета.

Когда я вернулся к входной двери Номера Четырнадцать, Чико все еще сидел на тротуаре и изо всех сил сдерживал рвоту. Он бросил на меня обиженный взгляд.

— Удачный выстрел, — сказал я. — Я думал, что ты его поимел.

Старик с газетой, явно нервничая, пытался объяснить Ральфу, что все в порядке и теперь тот будет держать ситуацию под контролем.

Ральф улыбнулся, достал пачку денег, вытащил несколько банкнот и протянул мне.

— Это меньшее, что я могу сделать, друг.

Действующая цена за избиение подростков составила две сотни долларов. Гораздо дороже, чем несколько патронов для 0,357. Я вернул деньги Ральфу.

— Нет, спасибо.

Ральф удивленно покачал головой.

— Значит, ты не станешь этим заниматься, vato?

Он рассмеялся, повернулся и зашел в Номер Четырнадцать, чтобы проверить, как идут дела.

Когда учишь четырехлетнего ребенка распознавать время, возникают определенные проблемы. Как только я вошел в квартиру Эрейни в шесть часов вечера того же дня, Джем оторвал взгляд от обеденного стола, показал на свои мелки «Крэйола» и сообщил, что я опоздал. У нас осталось всего тридцать минут до начала фильма в «Гэлакси». Он не хотел пропустить рекламу.

Джем выскочил из-за стола, бросился ко мне и вместо обычных крепких объятий закричал: «Смотри!» И на бегу продемонстрировал, как он хорошо освоил удары ногой, сделав выпад в сторону моего паха.

Когда учишь четырехлетнего ребенка древним боевым искусствам, тоже возникают определенные проблемы.

Я утер слезы и заковылял вместе с ним на кухню, заверив Джема, что основные моменты он усвоил хорошо.

На кухне пахло горелым тестом фило и чесноком. Здесь всегда пахло так, словно Эрейни только что готовила еду, но мне ни разу не удалось застать ее за этим занятием. Я подозревал, что она привезла с собой целую команду греческих поваров и держит их взаперти в подвале, когда в дом кто-нибудь приходит. Конечно, не следовало забывать, что она застрелила своего мужа, поэтому я так и не набрался мужества, чтобы проверить подвал. Кто знает, кого или что я мог бы там найти.

Эрейни протянула мне бумажную тарелку, разделенную на три части, полную средиземноморской еды. Сверху та была так плотно прикрыта пленкой для пищевых продуктов, что я не смог определить, что там находится. Я догадался, что там еда, только потому, что Эрейни всегда вручала мне такую тарелку, когда я приходил посидеть с Джемом. Похоже, неясность с моей дальнейшей работой не изменила ритуала.

— Как раз вовремя, — сказал я. — А я уже опасался, что в этом месяце мне таки придется сходить в магазин.

— Ага. — Она шлепнула воздух рядом со своим ухом, но как-то без особого энтузиазма, как будто сегодня у нее не лежало к этому сердце. Эрейни надела черную рубашку и темные брюки, из чего следовало, что на сегодняшний вечер у нее особые планы. Она отказывается от обычных платьев только в тех случаях, когда знает, что ей предстоит ползать, бегать или куда-то залезть. — Так, остатки. Немного киббе,[91] долма, пирог со шпинатом и чуть-чуть салата из баклажанов; кажется, у вас это так называется.

Родным языком Эрейни был английский, но периодически она любит забывать перевод слов с греческого. Она утверждает, что размышления на греческом очищают ее душу.

Джем помчался в спальню за обувью. Когда тот скрылся в коридоре, Эрейни сказала:

— Ты все обдумал, дорогой? Относительно дальнейшей работы?

— Я еще в сомнениях. Мне предстоит собеседование. Возможно, я буду преподавать в колледже.

Эрейни бросила на меня уничижительный взгляд.

— А я думала, что мысль о пыльном офисе и твидовом костюме вызывает у тебя отвращение.

— Может быть, дело в том, что виноград зелен. Никто еще не предлагал мне пыльный офис и твидовый костюм.

Эрейни отвесила воздуху пощечину.

— Впрочем, мне все равно. Не стану утверждать, что мечтаю о твоем возвращении, если ты не будешь работать как положено. Зачем мне терять лицензию из-за твоего идиотизма, дорогой?

— Сэм Баррера снова объявился?

— Мне ничего не известно о делах Сэма Барреры, и я ничего не хочу знать о том, что ты делаешь в свободное время, ты меня понял?

— Конечно.

Эрейни посмотрела на кухонное полотенце.

— Я не собираюсь позволять этому типу указывать мне, что делать. Возможно, у него и полно друзей в самых разных местах, однако мной он не владеет.

Я кивнул. Мы немного помолчали, слушая, как Джем бросает игрушки и другие тяжелые предметы в своей комнате, очевидно, он искал подходящую пару обуви.

— Было бы неплохо узнать о прошлом парня по имени Тилден Шекли, — сказал я. — И о партиях товара, которые он пропускает через свой танцевальный зал, в особенности о связях, имеющихся у него в Европе. Вдруг твоя подруга на таможне что-то знает — кстати, как ее зовут?

— Корри. Я ничего этого не слышала.

Я не стал спорить.

Джем вернулся в пурпурных «рибоках» и показал мне, как пульсируют фонарики в пятках, когда тот прыгает. Кроме того, он нацепил маску привидения Каспера, и пряди черных волос торчали в отверстиях для глаз. Я сказал, что он выглядит потрясающе.

Эрейни принялась собирать сумочку, а Джем — докладывать о своем костюме для предстоящего Хеллоуина. Насколько я понял, костюм не имел никакого отношения к маске Каспера. Потом он сообщил мне, сколько часов и минут осталось до шести вечера в воскресенье, когда он будет говорить: «Откупись, а то заколдую!»[92] И рассказал о фильме, на который меня поведет, — что-то про сумчатых животных, превращающихся в космических воинов.

Эрейни взяла кассетный магнитофон, баллончик со слезоточивым газом, обязательную коробочку с зелеными «Чиклетс»[93] и пять «Клинексов», сложенных треугольниками. И некоторое время задумчиво смотрела на связку ключей, потирая большим пальцем маленький золотой ключик от ящика с пистолетами.

Когда Эрейни подняла голову и заметила, что я за ней наблюдаю, ее глаза стали жесткими, как обсидиан, она бросила ключи в сумочку и закрыла молнию.

— Два часа хватит? — спросил я.

Я старался говорить небрежно, всячески скрывая свой интерес. Эрейни ответила в таком же тоне.

— Конечно, милый. Договорились.

Между тем Джем объяснил мне, какими преимуществами обладают сумчатые животные в открытом космосе, забрался на стул перед кухонной стойкой и принялся раскрашивать картинку с Годзиллой.

— Дело Лонгории? — спросил я.

После коротких колебаний Эрейни подтвердила мое предположение:

— Ничего серьезного, милый. Не беспокойся. Просто некоторые вещи я смогу проверить быстрее, пока Джем с тобой.

Пацан рисовал красный ореол вокруг головы Годзиллы, полностью сосредоточившись на кончике своего маркера, на что не способен ни один взрослый человек.

— Эрейни…

Она взглядом заставила меня замолчать.

— И не трать время на напрасное беспокойство, милый. Я обо всем тебе расскажу, когда на следующей неделе ты вернешься на работу. — Она говорила, глядя на макушку Джема.

Я не ответил.

Эрейни что-то пробормотала по-гречески — мне показалось, что это пословица, — и, вздохнув, взяла сумочку.

— Встретимся дома в девять часов. И никаких конфет в кино, вы меня поняли?

Джем немножко поныл, заявив, что мы всегда покупаем «Дотс» и «Ред Вайнс»,[94] но решил не искушать судьбу, закрыл рот и позволил матери заново сформулировать правила, хоть и до смешного несправедливые: урок, который рано или поздно усваивает каждый, кто имеет дело с Эрейни.

После кино я отвез Джема домой и бросил монетку — Комптон или Бланксигл. У меня теплилась надежда, что монетка упадет на ребро и я смогу поехать домой.

Однако выпал Бланксигл. Я отправился по адресу, который видел в правах Алекса, — 1600, Мекка.

Улица Мекка, как и ее тезка, — это место, куда большинство людей попадает один раз в жизни, только с помощью Аллаха и обязательно после множества несчастий. Когда вам наконец удается найти дорогу, оказывается, что она по лишенным логики правилам извивается по Голливуд-Парк, исчезает и вновь появляется, следуя руслу ручья среди холмов, внутри Петли 1604.

Я поехал по Норт-281 и отправился в хадж, как только свернул с автострады, умоляя небо даровать мне удачу и позволить найти дом Алекса Бланксигла в этой жизни.

За те десять лет, что я не бывал на Голливуд-Парк, все здесь заметно постарело. Псевдоранчо, выстроившиеся вдоль улицы, обветшали, лужайки, которые в прежние времена могли не без оснований гордиться фруктовыми садами и сочной травой, заросли кустарником, мескитовыми деревьями и кактусами.

В большинстве кварталов безупречные владения богатых гринго сменили самые обычные картины: пластиковые детские вертушки во дворах, крылечки с трехколесными велосипедами, ветроуказатели, политические плакаты, тыквы и бумажные скелеты.

Дом Бланксигла находился в одном из лучших кварталов, участки здесь занимали пол-акра, на белых деревянных изгородях висели дорогие почтовые ящики из кованого железа. Дом был двухэтажным, наполовину из известняка, наполовину из кедровой обшивки и стоял довольно далеко от дороги. Я припарковался в квартале от Мекки и, держа рюкзак в руке, зашагал к крыльцу по усыпанной гравием подъездной дорожке.

Наружное освещение не горело, и сквозь опущенные шторы на втором этаже в боковой части дома просачивался тусклый свет — вероятно, там находилось кухонное окно. Я подошел почти к самому крыльцу, когда сообразил, что входная дверь не выкрашена в черный цвет, а распахнута настежь.

Я остановился возле крыльца, подождал, когда мои глаза привыкнут к темноте, вошел и встал возле стены.

В гостиную падал свет из коридора справа и от лестницы слева. Я разглядел два больших мягких кресла и небольшой диванчик, которые совсем не подходили друг к другу, довольно уродливые, но удобные, телевизор с большим экраном и музыкальный центр. На книжной полке стояли в основном компакт-диски. В углу расположился бар. Стеклянная раздвижная дверь вела к заднему крыльцу. Почти сразу я уловил неприятное сочетание запахов — старого сигаретного дыма, плесени и дохлых крыс.

Я прислушался. Из коридора, ведущего на кухню, доносился слабый звон.

В этот момент мне следовало уйти.

Однако я зашагал по коридору в кухню и оказался на линии огня Сэма Барреры, регионального директора «Ай-Тек секьюрити энд инвестигейшн». Он сидел за кухонным столом и ел «Корн попс»[95] из миски объемом в галлон.[96] Как только я вошел, Сэм прицелился из маленького пистолета калибра 0,22 прямо мне в лоб. Увидев меня, Баррера совершенно не удивился, положил ложку, которую держал в свободной руке, и вытер следы молока с подбородка.

— Брось рюкзак, — сказал он. — Подойди и повернись спиной.

— Привет, Сэм, я тоже рад тебя видеть.

Я очень медленно проделал то, о чем он меня попросил. Когда имеешь дело с типом, который шестнадцать лет прослужил специальным агентом ФБР, не стоит позволять себе вольностей. Сэм вышел из-за стола и обыскал меня. Как обычно, от него пахло «Арамисом».

Он достал мой бумажник, потом я услышал, как он роется в моем рюкзаке, вынимает его содержимое, раскладывает на стойке и усаживается обратно за стол. Все это время Сэм продолжал хрустеть воздушной кукурузой.

— Посмотри на меня, — приказал он.

Я повернулся.

Сэм был в угольно-черном костюме с жилетом и красно-коричневом галстуке. Золотые кольца делали его правую руку слишком толстой, чтобы держать пистолет калибра 0,22. Он нахмурился и посмотрел на меня жесткими стеклянными глазами.

Сначала Баррера ткнул пальцем в деньги, которые мне выдал Мило Чавес, следом — в студийную фотографию Сент-Пьера. И, наконец, показал на мою визитку из агентства Эрейни Манос. Он ждал объяснений.

— Меня и самого разбирает любопытство, — сказал я. — Обнаружить высокопоставленного сыщика на чужой кухне, где он ложкой ест «Корн попс», держа в другой руке пистолет, — такой сценарий мне нечасто доводилось читать.

— Я проголодался. Мистеру Бланксиглу это уже не потребуется.

Я посмотрел в потолок. На кухне запах дохлой крысы чувствовался не так сильно, но присутствовал. Когда до меня дошло, что тот сказал, я почувствовал себя отвратительно.

Не знаю, почему некоторые вещи меня достают, а другие — нет. Я дюжину раз оказывался рядом с мертвыми телами. При мне убили двух человек. Обычно это действует не сразу — например, посреди ночи или в душе. Сейчас, даже несмотря на то, что я не видел тела Бланксигла и встречал его всего один раз, внутри у меня все перевернулось. Я подумал, что наверху лежит несчастный зануда, парень, который выглядел таким пьяным и жалким в студии Шекли. К тому же он оказал мне маленькую услугу, назвав музыкантом, чтобы я смог благополучно уйти из студии, — и вот теперь от него остался только отвратительный запах.

Я чувствовал себя ужасно еще и потому, что мое состояние видел Сэм Баррера. Мне даже пришлось несколько раз сглотнуть и приложить ладони к неровной поверхности кухонной стены у себя за спиной.

— Наверху?

Баррера кивнул.

— Два дня назад, — предположил я. — Стреляли из «беретты»?

Баррера уставился на меня, слегка удивленный моими догадками.

— Вот видишь, — сказал я, — ты потерял отличного стажера.

— Как-нибудь переживу. Иди посмотри. Я подожду.

Я подумал, что так даже лучше, чем оставаться на кухне. По крайней мере, если меня вырвет на втором этаже, Баррера не станет свидетелем моего позора.

Ноги неохотно несли меня вверх по лестнице.

Я старался дышать часто и неглубоко, но это не помогало. Прошло всего два дня, и в доме было прохладно. «Почему же запах такой сильный?» — подумал я. Каким-то непостижимым образом каждый следующий вдох казался мне еще более отвратительным.

Алекс лежал лицом вниз на огромной двуспальной кровати в той же одежде, в которой я видел его в «Индиан пейнтбраш». Левую руку и левую ногу он вытянул в сторону, а правую руку и ногу подобрал под себя, словно карабкался в гору. Простыня была смята, правая рука сжимала кусок ткани. На лице и простыне запеклась темная жидкость. Повсюду кружились мухи.

Я долго стоял на пороге, прежде чем заставил свои ноги слушаться. Наконец мне удалось подойти поближе, чтоб осмотреть ранения. Их было два — аккуратное отверстие на спине бежевой куртки, видимо, пулю выпустили с расстояния около десяти футов, и второе на виске. Стреляли почти в упор. Мне было трудно делать окончательные выводы, я не мог судить о цианозе, не сняв одежды, но практически не сомневался, что тело не перемещали. Бланксигл вошел в спальню, убийцы последовали за ним и выстрелили ему в спину. Алекс упал на кровать. Тогда они подошли и прикончили его. Все просто.

Оставшаяся часть комнаты выглядела расплывчато, словно весь свет притягивал к себе мертвец. Я попытался разглядеть тумбочку и шкаф, ничего не трогая руками.

На комоде стояла коробка от обуви, наполненная письмами, и мне показалось, что ее тщательно просмотрели. Ящики были выдвинуты. В одном из них валялась пара резиновых перчаток, стул стоял чуть в стороне, будто кто-то недавно с него встал. Я понял, что это дело рук Сэма Барреры. Возможно, даже ему стало не по себе — один, в темном доме, — и он не стал до конца разбирать бумаги мертвеца, лежащего рядом. Может быть, Баррере после такой работы потребовалось сделать перерыв и поесть воздушной кукурузы.

Мне удалось удержать рвоту, и я сумел спуститься вниз по лестнице обратно на кухню, где Сэм Баррера, не выпускавший своего пистолета, продолжал есть.

— Могу я присесть? — спросил я.

Баррера посмотрел мне в лицо, возможно, увидел, что я чувствую себя паршиво, и махнул рукой в сторону стула. Я сел и сделал несколько вдохов.

— Насколько я понял, вы еще не звонили в полицию.

Сэм слегка приподнял правое ухо, словно ему что-то говорил Бог.

— Бланксигл мертв два дня. Он может подождать еще пару часов. А теперь я задам тебе тот же вопрос, который задал Эрейни: какое отношение ты имеешь к Бланксиглу? И к Сент-Пьеру?

Я посмотрел на воздушную кукурузу, маленькие золотистые шарики в белой оболочке, и мой желудок сделал сальто.

— Попробуй немного. Это поможет. Продукты из кукурузы очень полезны.

— Нет, благодарю. Эрейни не имеет никакого отношения к Бланксиглу. Я действовал на свой страх и риск.

— На свой страх и риск, — повторил тот.

— Совершенно верно.

— Без лицензии.

Я кивнул. Сэм покачал головой, и на его лице появилось кислое выражение, словно его худшие подозрения о природе человека только что оправдались.

— Расскажи, — приказал он.

— И что потом?

— Увидим.

Я рассказал ему основное. Сэм задал несколько вопросов: как выглядел Джин, что именно говорил Лес Сент-Пьер Мило Чавесу о своем плане заставить Тилдена Шекли сотрудничать. При этом он дважды брал пригоршни воздушной кукурузы и принимался по штучке закидывать ее в рот.

— Я уже разговаривал с детективом Шеффером из департамента полиции Сан-Антонио, — сказал Сэм, когда я закончил свой рассказ. — Я сам свяжусь с полицией Голливуд-Парк. Тебя здесь сегодня не было, и ты больше над этим не работаешь.

— Именно так.

— Скажи мистеру Чавесу, что он должен делать все возможное для своих артистов. Скажи ему, что Лес Сент-Пьер рано или поздно объявится и что с Тилденом Шекли, насколько тебе известно, нет никаких проблем.

— И что Санта Клаус подарит ему на Рождество чудесный трехколесный велосипед.

Баррера нахмурился, согнул пальцы, и золотые кольца соприкоснулись, постукивая, словно морские ракушки.

— История с певицей Мирандой Дэниелс — побочная линия, — продолжал он. — Забудь о ней. Если ты думаешь, что это как-то связано с исчезновением Сент-Пьера и такой человек, как Тилден Шекли, имеет отношение к убийствам из-за контракта на запись диска… — Баррера немного помолчал. — Ты не понимаешь, во что ввязался, Наварр. Я рекомендую тебе отойти в сторонку.

— Через «Индиан пейнтбраш» проходят какие-то поставки, — сказал я. — Что-то из Германии… большие тяжелые цилиндры. По словам Бланксигла, уже около шести лет. Лес Сент-Пьер узнал об этом от Джули Кирнс, а та, скорее всего, — от Алекса Бланксигла. Лес пригрозил раскрыть тайну Шекли, если тот не откажется от своих притязаний на Миранду Дэниелс. Он ошибся: либо недооценил важность полученной информации, либо не ожидал столь резкой реакции Шека. Теперь Лес исчез, оба человека, которые помогли ему получить секретные сведения, мертвы. Как у меня получается?

— Не слишком хорошо, заткнись, — сказал Баррера.

— Вы беседовали с Алексом Бланксиглом по меньшей мере однажды. Он сказал мне, что другой частный детектив задавал ему вопросы. Вы отправились в Остин и в субботу поздно вечером, когда я перестал вести наблюдение за Джули Кирнс, навестили ее. В тот момент она отказалась сотрудничать, наставила на вас пистолет и выгнала из дома. В воскресенье вечером, после разговора со мной или после звонков людей Шека, она так испугалась, что договорилась о встрече с вами в Сан-Антонио. Каким-то образом Шекли об этом узнал. Джули вам не доверяла и взяла с собой оружие, но не стала брать никаких письменных доказательств. Она приехала слишком рано, или вы немного опоздали, и ее убили выстрелом в голову. Вы увидели мертвое тело и решили не заезжать на парковку, посчитав, что вопросы можно задать и позже. На кого вы работаете, Сэм? Что такое важное прячет Шекли, из-за чего стоит убивать людей?

Баррера медленно поднялся на ноги и посмотрел на свои золотые часы.

— Собирай вещи, отправляйся домой и никуда не уходи. Я намерен обратиться в полицию.

— На вас постоянно работают пять оперативников только в вашем офисе в Сан-Антонио, и еще пятнадцать на местах. У вас дюжина клиентов по всей стране, ваша контора ведет множество расследований. Если вы сами находитесь здесь, в гостиной Бланксигла, и ездите в Остин, чтобы побеседовать с Джули Кирнс, значит, речь идет о чем-то очень серьезном. Возможно, это дело вам подбросили друзья из Бюро?

— Есть и другой вариант — я могу сдать тебя одному из вовлеченных в эту историю агентств.

— Одному из агентств?

— Речь идет о людях не из твоей лиги, Наварр. Они в состоянии позаботиться о том, чтобы ты вел себя очень тихо. И еще у них будут серьезные вопросы к Эрейни Манос о твоих методах работы. Мы можем сделать так, чтобы она лишилась лицензии, а твое прошение даже не рассматривалось.

— Вы поведете себя как последний ублюдок?

Сэм Баррера бросил на меня бесстрастный взгляд. Он не собирался мне угрожать, просто предложил тест с готовыми ответами.

— Ладно.

Я принялся собирать свои деньги, набор отмычек, фотографии и документы, засунул все в рюкзак. Мои пальцы работали не слишком проворно. В желудке что-то дрожало.

Сэм Баррера смотрел, как я застегиваю молнию. Не стану утверждать, что он расслабился, но его взгляд был уже не таким пристальным, и он убрал пистолет за пояс, под куртку. Склонив голову набок, Баррера потянулся, разминая шейные мышцы, и его короткие черные волосы заблестели.

— Ты сказал, шесть лет, — задумчиво проговорил он. — Так и есть. Быть может, когда-нибудь я познакомлю тебя со своими досье, чтобы ты понял, как расследуются дела. Может быть, даже расскажу, как мы прикладываем невероятные усилия и собираем горы документов, и вдруг оказывается, что информатор, которого мы обхаживали, исчез, а другого убили в тот день, когда мы собирались с ним поговорить. Потом появляется тип вроде тебя, который думает, что владеет ситуацией. Ты подставляешь Эрейни, занимаясь подобными вещами, мальчик. Да и себя тоже. Иди домой.

Я взял рюкзак и встал. Чувствовал я себя паршиво.

— И еще, Наварр, ты ничего не обнаружил, — продолжал Сэм. — Ты не имеешь ни малейшего понятия, где может находиться Сент-Пьер. И даже не нашел никаких бумаг, которые не мог бы объяснить.

Лишь через секунду я сообразил, что Сэм не задает мне вопрос, а выдает очередной приказ. Я смотрел на него до тех пор, пока тот не почувствовал, что следует сказать еще что-нибудь.

— Сент-Пьер должен был передать мне важную информацию. Я ничего не нашел в спальне Бланксигла и в доме Джули Кирнс.

Я покачал головой. Я не рассказал Баррере только о файлах из компьютера Джули Кирнс, но они не имели отношения к шантажу. В тот момент они не казались важными — незначительная деталь, позволившая мне хоть как-то ему отомстить.

— Все так и есть, Сэм, я ничего не нашел.

Сэм Баррера бросил на меня взгляд и кивнул. Когда я уходил, он объяснял по телефону полиции Голливуд-Парк, как им следует вести расследование.

Зеленый джип «Чероки» Мило загудел на моей подъездной дорожке в десять часов утра в пятницу. Я распахнул дверцу со стороны пассажира.

— Поверить не могу, что она еще жива, — сказал я.

Сасси, бассет-хаунд, зевала, устроившись на сиденье, и ее язык свернулся в длинную болонскую колбасу. Она слегка зашуршала передними лапами и фыркнула. Может быть, это было дружеское приветствие. Или у нее случился собачий сердечный припадок.

— Сколько же тебе лет? — осведомился я. — Ты заключила сделку с Сатаной?

Сасси тяжело дышала, повернув голову налево, и пыталась разглядеть меня единственным глазом, затянутым молочной пленкой катаракты. На месте другого остался каньон серого жесткого меха.

— Сасси тянет лямку, — признал Мило. — У нее гнойник, который приходится вскрывать каждую неделю.

Он показал мне одно из шелковистых ушей собаки, которое при обычных обстоятельствах соответствовало десятому с половиной размеру обуви. Сегодня оно выглядело так, словно кто-то вшил в него бутылку с водой. Сасси продолжала ухмыляться и тяжело дышать, пока Мило обследовал абсцесс. Она повернула голову, словно ее кто-то позвал, вот только не могла понять, с какой стороны он находился.

Я считал, что Сасси уже немолода, когда мы восемь лет назад украли ее в Беркли у прежнего хозяина, который плохо с ней обращался. Сейчас Сасси было около двадцати лет. С собачьей точки зрения, она являлась свидетелем гражданской войны.

Перенести ее на заднее сиденье оказалось совсем не простым делом. Представьте себе мешок, набитый шарами для боулинга, с короткими ногами и отвратительным запахом изо рта. Когда мы наконец справились с этой нелегкой задачей, Мило угостил Сасси специальными мягкими бисквитами для пожилых собак, а мы с ним выпили пива. Он разлил его в кофейные чашки.

Под громкое чавканье Сасси мы съехали с Петли 410 на Бродвее и направились на юг. Большая часть бисквитов вываливалась у нее из пасти, но процесс явно доставлял ей удовольствие.

Я протянул Мило лист бумаги. Он смотрел на него, изо всех сил стараясь не пролить пиво и не съехать с дороги.

— Это?..

— Мой первый отчет.

Он нахмурился.

— Твой отчет? Я что, должен заплатить за это дополнительно?

— Эрейни Манос пытается привить мне ряд неприятных привычек — следовать процедурам, писать ежедневные отчеты клиентам, ну, и все в таком же роде.

Он вернул мне листок.

— Попробуй дать звуковую версию.

Я поведал ему об убийстве Алекса Бланксигла, рассказал о разговоре с Сэмом Баррерой и о том, что, по мнению Сэма, мне следует сообщить Мило, чтобы тот закрыл дело. Сасси заинтересовалась моими историями, все время пытаясь просунуть нос между сиденьями и положить остатки своих бисквитов в мое пиво.

— И ты продолжаешь считать, что Лес сбежал по собственной воле? — спросил Мило, когда я закончил.

— Думаю, это весьма вероятно. Полагаю, он использовал Джули Кирнс в нескольких целях. Сначала уговорил ее украсть файлы с личными делами сотрудников в тех местах, где она работала, потом обещал, что они сбегут вместе, даже принес чемодан, чтобы та поверила в его благородные намерения. А затем ее бросил.

— И она ничего никому не рассказала. Почему?

— Она же не могла хвастаться тем, что помогает шантажировать Шекли. Может быть, Джули рассчитывала, что Лес еще к ней вернется? Или не хотела признаваться, что участвовала в противозаконном деле.

— Но у тебя нет уверенности и ты не знаешь, как было на самом деле?

— Именно по этой причине я и хочу осмотреть дом Леса.

— Ты видел, каков Шекли, Наварр. Теперь Алекс Бланксигл мертв. Не нужно быть гением, чтобы понять, что случилось с Лесом.

Несколько кварталов мы проехали молча.

Я размышлял о том, что, возможно, Мило прав. Для него гораздо проще думать, что его босс не мог сознательно оставить его по пояс в дерьме. Да и мне легче поверить, что труп Сент-Пьера скоро будет найден. Труп — неподвижная мишень.

С другой стороны, если Лес при помощи Джули Кирнс сумел сделать себе новые документы, мне будет трудно его отыскать даже при участии Келли Аргуэлло. А шансы найти его до следующей пятницы, когда запись диска Миранды Дэниелс должна быть представлена в «Сенчури рекордс», и вовсе минимальны. Если Шекли будет настаивать на фальшивом контракте, который дает ему все права на записи Миранды, мы не сможем это опровергнуть. Она вернется в конюшню Шекли и станет еще одной певицей без будущего.

— Однако ты не последовал совету Барреры, — заметил Мило, — и не бросил расследование.

— Верно.

— Несмотря на то, что у тебя могут быть серьезные неприятности. Почему?

Я не стал отвечать сразу. Вместо этого я бросил еще один бисквит на заднее сиденье, рассчитывая, что нос Сасси последует за ним. Попытка оказалась неудачной.

Я принялся крутить кофейной чашкой, стоявшей на моем бедре, и наблюдать за Бродвеем — закрытый «Воппер Бургер», музей Витте[97] и магазин театральных костюмов.

— Может быть, мне не понравилось, что Баррера назвал проблему Миранды вторичной. Или что люди погибли, а Баррера отнесся к ним как к мелкой рыбешке в большом пруду. Я уверен, что какие-то корпоративные клиенты платят ему пяти- или шестизначные гонорары, чтобы он восстановил для них справедливость. Но я продолжаю думать о Джули Кирнс и Алексе Бланксигле и о том, сколько других людей может погибнуть, прежде чем Баррера посчитает, что финансовые обязательства перед клиентами не мешают ему что-то предпринять.

Мило кивнул.

— Я не могу поднять гонорар до пяти- или шестизначных чисел.

— Пиво в чашке для кофе имеет немалую ценность.

Мило поехал направо по Хилдебранд. Он поворачивал руль своей огромной рукой так, словно управлял лодкой. Ему приходилось сутулиться, чтобы смотреть в окно, предназначенное для нормальных людей.

— Знаешь, он ошибается.

— Кто?

— Баррера. Он ошибается, когда думает, что ты не подходишь для такой работы.

Я посмотрел на Мило.

— Находить трупы? Тратить свое время на то, чтобы отыскивать документы в окружных судах, тыкаясь носом в запертые двери? Ты думаешь, что работа, которую ты предложил, Мило, доставляет мне удовольствие? Мои последние семь лет были похожи на описание войны — часы скуки вперемежку с секундами ужаса. Но если это становится ежедневной рутиной, то быстро начинает тебя доставать.

Мило грустно улыбнулся и покачал головой.

— Ты себя обманываешь, Трес. Какой стиль боевых единоборств ты выбрал — тайцзи?

— И что с того?

— Самый медленный стиль, такой мало кому подходит. Что ты изучал в университете — Средние века?

— И что?

— Все сходится. Ты человек Средневековья, Трес. Из тех людей, что готовы по семнадцать лет просиживать над одним манускриптом с миниатюрами или тратить двенадцать часов на надевание доспехов, чтобы принять участие в трехсекундном поединке, — это про тебя, Трес Наварр. Если бы процесс не был таким трудным, ты не получал бы от него удовольствия.

— Похоже, меня только что назвали глупым.

Уголок рта Мило пополз вверх.

Мы пересекли автостраду Макаллистер, проехали мимо университета Тринити на Монте-Виста и свернули налево, на Мейн.

— Твой отец все еще живет здесь? — спросил я.

Мило кивнул.

— В прошлом году его выбрали Рей Фео[98] во время Фиесты.[99] Он был в полном счастье.

Я попытался вспомнить, чем занимался отец Мило. Может быть, владел магазинами запчастей для автомобилей?

Я постучал пальцем по маленькой иконе с изображением Девы Марии Гваделупской, которую Мило прикрепил к приборной доске.

— Твоим родителям наконец удалось обратить тебя в лоно церкви?

— Ха. Не совсем. Дева тут по соображениям бизнеса.

— Не понял?

Мило печально покачал головой.

— Я не говорил тебе, почему Лес меня нанял?

— Потому что ты решал для него юридические проблемы?

— Нет. Это лишь одна из причин. Лес хотел пробиться на техасский рынок. Мне удалось убедить его отказаться от этой идеи и взяться за продвижение Миранды Дэниелс, но сначала я довольно долго катался по городу, пытаясь собрать подписи фанатов Селены.[100]

Я нахмурился.

— Что тебе известно о техасской музыке?

Мило ущипнул себя за предплечье. Конец объяснений.

— И твои возможные клиенты любят Деву?

Мило пожал плечами, глядя на Деву Марию Гваделупскую, словно та оказалась покупкой, достоинства которой все еще для него не очевидны.

— Некоторые из них. Она позволяла им расслабиться и помогала нам найти общую систему координат. Уже одно то, что я говорил с ними по-английски, являлось огромным минусом.

Я кивнул. Я достаточно разговаривал с Мило по-испански, чтобы понять, что этим языком он владеет недостаточно свободно. Многие латиноамериканцы наверняка воспринимали как личное оскорбление то, что Мило не говорит свободно на их родном языке. Культурная лоботомия. Я представил себе, как при этом ухмыляется Ральф Аргуэлло.

— Но Лес нанял тебя не только по этой причине, — сказал я.

Мило скорчил обиженную гримасу.

— Нет. Были и другие. Лесу требовался новый человек, потому что тот уволил своего прежнего помощника. Они часто расходились во мнениях, когда дело доходило до принятия решений по бизнесу.

— А кто был его прежним помощником?

— Эллисон Сент-Пьер.

Без всякой видимой причины Сасси гавкнула, зарычала и снова принялась за бисквиты. Может быть, Чавес ее обучал.

— Кстати, о счастливой чете, — сказал Мило.

Мы подъехали к фасаду белого, украшенного лепниной особняка Сент-Пьеров. Машин на подъездной дорожке не наблюдалось, но возле тротуара стояли бело-коричневый пикап и трейлер Брента Дэниелса.

Мило нахмурился, глядя на грузовичок.

— Какого дьявола он это делает?

— Что?

— Брент оставил здесь оборудование. Глупый поступок.

— Может быть…

Мило покачал головой.

— В это время здесь никого не должно быть, разве что уборщики. Пойдем.

— Но…

Мило вышел из машины. Сасси требовалась помощь, но после того, как ее поставили на тротуар, она довольно уверенно затрусила вперед.

У Мило имелся ключ от входной двери. Он решил, что дома никого нет, отпер замок — и это оказалось ошибкой.

Мы вошли в гостиную размером со святилище небольшой церкви, с побеленными стенами и занавесками из Оахаки на окнах, каждая — результат труда целой деревни. Возле одной стены находился кирпичный камин, у другой — бар. Три белых дивана около камина заняли бы большую часть пространства любой другой гостиной, но здесь казались до смешного маленькими, заполнив лишь уголок пустоши, выложенной терракотовой плиткой. Повсюду случайным образом были расставлены подставки с произведениями искусства — народное творчество, бронзовые статуэтки, керамические вазы. Все довольно ценные, но никак не связанные друг с другом.

На одном из белых диванов сидели два человека, но прежде чем я сообразил, что происходит, Брент Дэниелс отскочил в сторону и принялся поправлять клетчатую рубашку и джинсы.

На диване осталась Эллисон Сент-Пьер, которая неспешно поправляла пояс махрового халата. Ее светлые волосы были растрепаны, лицо раскраснелось, словно она только что вышла из ледяной воды после энергичного заплыва.

— Милый, — сказала она мне. — Почему ты не постучал?

Эллисон вытащила сигарету из тиковой коробки, стоящей на кофейном столике, и раскурила ее при помощи керамической кукушки, у которой изо рта торчала зажигалка. Сигарету Эллисон держала пятью пальцами, как сигару.

Мы уселись возле камина на больших белых диванах. Мило скрестил руки на груди и бросал на Эллисон свирепые взгляды. Я смотрел на крапинки в чае со льдом, который мне принесла горничная. Сасси с довольным видом дремала, положив голову на диван, а зад — на колени Мило, и изредка постукивала его хвостом по животу. Брент Дэниелс хмуро разглядывал молнию на своих джинсах, очевидно только сейчас заметив, что она не полностью застегнута.

— Забавно, — решила Эллисон.

Если она и испытывала смущение из-за того, что оказалась полуодетой в обществе трех мужчин и бассета, то прекрасно скрывала свои чувства. Она села нога на ногу и сделала не слишком успешную попытку прикрыть полой халата и донышком стакана с чаем со льдом верхнюю часть бедра. Бедра у нее были очень красивые.

Рядом с ней на диване лежала газета. Я сумел прочитать заголовок: «СЕРИЯ ПЕСЕН ДЭНИЕЛСОВ» и увидеть часть фотографии Миранды. Эллисон перехватила мой взгляд.

— Ты уже читал?

Когда я покачал головой, она посмотрела на Мило, безмолвно задавая ему тот же вопрос. Эллисон вообще только сейчас обратила на него внимание.

— Я видел статью, — пробормотал тот.

Я вопросительно посмотрел на Мило, но он отвел взгляд.

Эллисон улыбнулась мне.

— Давление усиливается. Это утренний выпуск «Рекординг индастри таймс». Они написали хвалебную статью о Миранде и сообщили, что на следующей неделе ее пленка с демонстрационной записью отправляется в «Сенчури рекордс». Очевидно, какой-то обозреватель побывал на прошлой неделе на одном из ее выступлений и пишет, что если запись хотя бы наполовину так хороша, как концерт, то Миранда Дэниелс станет новой звездой. Такие статьи оказывают позитивное влияние на заключение контракта. Еще один плюс для Леса Сент-Пьера.

Глаза Эллисон блестели от удовольствия. Однако Мило продолжал оставаться мрачным. Брент смущенно поежился, не сводя глаз с молнии на своих джинсах.

— Мы поступили очень умно, — невозмутимо продолжала Эллисон, — и теперь воспользуемся этой статьей, чтобы заключить выгодную сделку. Брент получит больше пятидесяти процентов за свои песни, речь наверняка пойдет сразу о нескольких дисках. Плевать на Леса. Мы и без него справимся.

— Мы? — Мило почесал основание хвоста Сасси. — Ты снова собираешься заняться менеджментом, Эллисон?

Продолжая улыбаться, та приподняла мизинец, когда сигарета превратилась в окурок, но ее движению не хватало изящества.

— Это зависит от многих факторов.

Мило сделал глоток чая.

— Господи, я не знаю. Ты думаешь, агентство может себе это позволить? Ты намерена получать комиссию прямо из спальни?

Выражение лица Эллисон моментально стало жестким. Она покачала головой, словно только что задала себе безмолвный вопрос и дала на него резко отрицательный ответ.

— Ты полнейший ублюдок, Чавес.

Мило благодарно кивнул.

— Брент? — Эллисон произнесла его имя протяжно, словно просила о серьезном одолжении.

Брат Миранды посмотрел на нее, она качнула сигаретой в сторону входной двери и мило улыбнулась.

Брент нахмурился, неохотно убрал руки с дивана, встал и застегнул джинсы. Его взгляд метнулся в мою сторону, как будто он хотел что-то сказать.

— Прощай, милый, — сказала Эллисон, отпуская его. — И еще раз спасибо.

Брент закрыл рот, отвел глаза в сторону, проиграв короткий матч Эллисон, и ушел. Та смотрела мне в глаза, словно бросала мне вызов. Я молчал.

— Я провела ночь в Остине у друзей, — объяснила Эллисон. — На сегодня намечена вечеринка у Миранды, и я подумала, что мне лучше вернуться в город. Брент любезно согласился отвезти меня домой.

— Угу, — протянул Мило.

Эллисон медленно поставила свой стакан.

— Ты что-то хочешь сказать, Чавес?

— Не нужно так болезненно все воспринимать, дорогая. Да и Лес не слишком бы удивился. Ты не в первый раз пытаешься добиться успеха, переспав с важным клиентом.

Эллисон встала, отбросила сигарету, сделала два обычных шага к Мило, потом пошла быстрее и, сжав руки в кулаки, набросилась на него. Сасси едва успела выскочить из-под них, как сосиска из сандвича. Стакан Мило перевернулся и с грохотом разбился о выложенный плиткой пол.

К тому моменту, когда я понял, с каким остервенением Эллисон наносит удары, было уже поздно вмешиваться. Мило с трудом перехватил запястья Эллисон и сумел повалить ее на пол, но та успела его отделать.

Под правым глазом у Мило появился красный кровоподтек в форме кулака, еще один красовался на виске. Ногти Эллисон рассекли кожу на шее, и капли крови медленно стекали вниз. Светло-голубая рубашка Мило смялась и была залита чаем.

Эллисон неловко уселась на полу. Ей повезло, что осколки стекла остались чуть в стороне. Ее халат распахнулся, открыв ложбинку между грудей и загорелую кожу с веснушками. Эллисон убрала волосы с глаз, но, несмотря на то что она слегка задыхалась, ее голос оставался спокойным.

— Как только агентство станет моим, я с огромным удовольствием уволю тебя.

Мило вытер пальцами шею.

— Несомненно. Но сейчас нам необходимо решить наши проблемы. Трес хочет осмотреть второй этаж.

Эллисон дважды глубоко вздохнула, встала и поправила халат, оставив на ткани маленькие кровавые следы.

Тут материализовалась горничная с совком и веником и принялась собирать осколки, словно занималась этим каждый день.

Эллисон отряхнула ладони и посмотрела на меня. В ее зеленых глазах все еще читалось дружелюбие крокодила.

— Конечно, милый. Прошу меня простить. Я собираюсь сходить за пистолетом, чтобы прикончить Мило, если тот все еще будет в моем доме, когда я вернусь.

Ее тон не оставлял ни малейших сомнений в том, что она не шутит.

Когда она вышла, Мило наклонился вперед и подпер ладонью подбородок. Сасси подошла к нему и принялась лизать царапину от ногтей Эллисон у него на руке.

— Что случилось с вами обоими? — резко спросил я.

Мило печально посмотрел на меня, но решил, что объяснять что-то бессмысленно.

— Давай, Трес, — сказал он, махнув в сторону лестницы. — Займись делом.

— А если она вернется с пистолетом?

Мило посмотрел в сторону двери, за которой скрылась Эллисон.

— Она не умеет стрелять. Ее вечно уводит влево. Не беспокойся до тех пор, пока не услышишь второй выстрел.

Я двинулся к лестнице. Горничная продолжала собирать осколки стекла и льда, по-испански утешая Мило. Впрочем, я не сомневался, что он ее не понимал.

Возможно, Эллисон долго стояла на пороге комнаты Леса. Не могу сказать наверняка. Я сидел за письменным столом спиной к двери, разбирал коробки из-под обуви, полные старых писем и фотографий, и у меня кружилась голова от тщетных попыток понять мистера Сент-Пьера.

По идее, передо мной стояла совсем несложная задача. Моим глазам предстала вся его жизнь, аккуратно рассортированная по надписанным коробкам. Тем не менее я чувствовал себя так, будто хорошенько набрался и мне предстояло пройти тест ВПВ.[101] Я раз за разом пытался поднести указательный палец к носу, находящемуся в центре моего лица, но, будь я проклят, он всякий раз оказывался на новом месте.

Эллисон наблюдала за мной достаточно долго, чтобы сообразить, какую именно коробку с фотографиями я рассматриваю.

— Это коробка «Попался», — заметила она.

Мне хотелось думать, что я не подскочил на месте, но, когда я обернулся, Эллисон улыбалась.

Она переоделась в желто-оранжевую рубашку поло, черные лавсановые байкерские брюки, белые кроссовки «Адидас» и сетчатые перчатки с отрезанными пальцами. Если бы я не видел, как Мило швырнул ее на пол, то мог бы и не заметить некоторую скованность движений с левой стороны.

Я вытащил очередное письмо из коробки, которую Лес назвал «Переписка».

— Он тебе это показывал? — спросил я.

Глаза Эллисон широко раскрылись.

— О нет, мне он ничего не показывал.

Она вошла в комнату и присела на краешек постели. Даже с расстояния в десять футов я уловил аромат «Холстона».[102] Ее ноги образовали букву V, и лишь каблуки кроссовок касались ковра. Эллисон огляделась с легким любопытством, словно в первый попала в спальню Леса.

— Прошу прощения за сцену внизу. — Она произнесла это так, словно извинялась за случайный толчок в лифте. — Мило меня достал.

Я пристально на нее посмотрел.

Эллисон попыталась имитировать выражение моего лица — глаза широко распахнуты, рот слегка приоткрыт.

— Какая-то проблема? — осведомилась она.

— Нет, пожалуй, нет.

— Послушай, милый, когда растешь с четырьмя братьями в маленьком провинциальном городке, то учишься драться. Если бы я сидела тихо, вела себя прилично и терпела оскорбления от типов вроде Чавеса, то не дожила бы до конца шестого класса.

Я решил, что безопаснее вернуться к изучению письма, которое начал читать.

Оно было плохо напечатано на папиросной бумаге. Все буквы «о» представляли собой черные кружочки, «а» клонились направо. Я прочитал:

Письмо было написано пять лет назад. Патти вложила в конверт свою фотографию, видимо, на случай, если Джейсон забыл, кто она такая. Я решил, что она довольно миленькая — круглое лицо, легкие каштановые волосы, широко расставленные глаза, в которых светилась надежда.

Я насчитал не менее двадцати писем начиная с 1982 года, во многих находил фотографии. И во всех женщины обращались к мужчинам с разными именами. Иногда они писали Ларри, возглавлявшему отдел записи, иногда Полу, продюсеру. Порой одновременно с намеками на страстные ночи упоминали отправленные чеки. Одна женщина сообщала, что посылает пятьсот долларов, потому что Джейсон-Пол-Ларри должен купить достойный подарок на день рождения, чтобы директор АиР[103] «ЕМ1»[104] запомнил ее имя.

Я посмотрел на Эллисон.

— Эти письма…

— Конечно, — кивнула она. — Они адресованы Лесу.

— У Леса была репутация. Он обладал реальными связями. Если он хотел использовать женщин, зачем назывался фальшивыми именами? Почему…

Эллисон постучала носками кроссовок друг о друга.

— Я никогда у него не спрашивала, но мне кажется, я знаю, что он бы ответил. Он бы сказал, что это вполне безобидные развлечения. Объяснил бы, что собирал урожай возможных кандидаток, и если они такие дуры, то наверняка стали бы жертвами первого же мошенника, с которым повстречались бы в Нэшвилле, — и он просто помогал им избежать разочарований.

Я никак не мог сообразить, что означает тон Эллисон. В ее голосе я не слышал презрения, скорее намек на тоску.

— Ты полагаешь, это были невинные развлечения?

Эллисон улыбнулась и принялась теребить перчатку у себя на ладони.

— Нет, милый. Я думаю, Лес страдал от своего рода наркотической зависимости. Его завораживала возможность стать тем, кто может решать любые проблемы, во всяком случае до тех пор, пока ты не вышел из комнаты, не подписал контракт или что-то еще в таком же духе. И чем меньше человек для него значил, тем безумнее становились его попытки сказать то, что от него хотели услышать, и тем больше ему нравился процесс. Теперь понимаешь?

— Не уверен.

Она пожала плечами.

— Наверное, тебе следовало бы с ним встретиться. Не имеет значения. Все дело в том, что он не мог прекратить продавать уверенность, даже если бы захотел. Он был потрясающим агентом.

— Так почему же он решил исчезнуть?

Эллисон скрестили лодыжки, наклонилась вперед и начала постукивать пальцем по подбородку, делая вид, что задумалась.

— Господи, Трес. Во-первых, у него не было другой возможности избавиться от этой работы; во-вторых, он самый настоящий сукин сын; в-третьих, список его клиентов так стремительно уменьшался, что ему приходилось делать ставки на темных лошадок вроде Миранды; в-четвертых, он пропивал и просаживал на наркотики большую часть своих доходов, и мы ругались всякий раз, когда видели друг друга. Короче говоря, я понятия не имею, почему он так поступил.

Я посмотрел на свои колени, куда сложил самые интересные вещи, выуженные из ящиков письменного стола Леса, и поднял черную кожаную сумочку для бритвенных принадлежностей, полную бутылочек с таблетками и мешочков. Затем вытащил полиэтиленовый пакетик с застежкой «зиплок» с дюжиной белых таблеток.

— Амфетамины? — спросил я.

Эллисон пожала плечами.

— Я уже давно не в состоянии за ним уследить. Он пил неразбавленный виски. Таблетки постоянно менялись. Думаю, это «риталин».[105]

— Препарат, который дают гиперактивным детям?

Она улыбнулась.

— Это про моего мужа.

Я принялся перебирать другие вещи: выпускной альбом 1969 года средней школы Дейтона, фотографии Леса с разными известными людьми из музыкальной индустрии.

— Здесь нет завещания, — заметил я.

— Лес не собирался писать завещание. Он предельно ясно выразился на этот счет. Мысль о том, что из-за его наследства начнется драка, доставляла ему удовольствие.

Я не слишком внимательно перебирал остальные бумаги, все время возвращаясь к фотографии Патти Глинн.

— Ты сказала, что Миранду необходимо защитить от твоего мужа. Ты именно это имела в виду?

Казалось, мое предположение позабавило Эллисон.

— Я сказала, что она должна подумать о своем будущем, милый, — речь не шла о том, чтобы защищать ее. Господи, Лес не стал бы связываться с Мирандой. Такие женщины его не интересовали.

— Потому что она обладает истинным талантом?

— Частично. Кроме того, Миранда своеобразный человек.

— Девушка из провинции, наивная, слишком добросердечная. Очень похожа на обычную жертву Леса, фотографий которых полно в этих коробках.

Эллисон разочарованно улыбнулась.

— Я многое могу рассказать, милый, но Миранда мой друг. Так что тебе придется делать выводы самостоятельно.

Я попытался понять, что она имеет в виду, но на ее лице застыло упрямое выражение. Возможно, еще и легкое презрение.

Мой взгляд вернулся к коробке с письмами.

— Неужели никто из этих женщин так и не понял, что Лес представляет собой на самом деле? Неужели ни одна из них на него не обиделась? Не устроила проблем?

Эллисон нахмурилась, словно пыталась вспомнить незначительные подробности своего выпускного вечера.

— Они проводили с Лесом несколько ночей, возможно, расставались с сотней-другой долларов. Надеялись, что их ждет карьера звезды, но в конце концов большинство возвращалось в свои деревянные домишки в Плано или Даймбокс.

— Ты была одной из них.

Она бросила на меня такой же взгляд, какого удостоился Мило перед тем, как Эллисон на него напала, и ей потребовалось тридцать секунд, чтобы взять себя в руки.

— Нет, — возразила она. — Ты ведь видишь разницу, милый? Я отомстила, когда вышла замуж за ублюдка.

— Не слишком удачный способ отомстить.

Эллисон расставила пальцы, словно проверяла перчатки.

— Меня он вполне устроил.

— Если ты права и Лес исчез по собственному желанию, он наверняка не оставил ни цента на банковских счетах, и ты ничего не сможешь получить от агентства или по кредитным картам — во всяком случае, без суда. А также деньги по страховке, пока его официально не объявят умершим, но на это могут уйти годы.

Гнев Эллисон растворился в легкой улыбке, словно я сделал предложение, которое она не намерена принять, но которое доставило ей удовольствие. Она встала, собираясь уйти.

— Вот почему я рада, что ты здесь, Трес. Ты вернешь старину Леса домой.

И она оставила меня в одиночестве созерцать фотографию Патти Глинн. Однако мне показалось, что за ее словами может стоять нечто более опасное. У меня даже возникло ощущение, что я начинаю понимать Леса Сент-Пьера. Я закрыл обувную коробку и решил, что пора уходить.

«Монстер Мьюзик» Кэма Комптона расположился в двухэтажном кубе на Перрин-Бейтел-роуд, рядом с Управлением общественной безопасности. Первый этаж занимал магазин с решетками на окнах, парковкой на пять автомобилей и серебряными дверями с рекламой известных производителей гитар. На втором находилась квартира Кэма. Чтобы добраться до входной двери, нужно было пройти по узкой бетонной дорожке и подняться по металлической лестнице. На втором этаже имелось венецианское окно, из которого Кэм мог круглосуточно наслаждаться бесконечным потоком неуклюжих подростков и патрульных с бульдожьими лицами, занятых любимым американским видом спорта — парковкой между оранжевыми конусами.

Я поднялся на второй этаж, постучал, но ответа не получил. Тогда я спустился в музыкальный магазин — в пятницу днем здесь было совсем мало покупателей.

— Кэм занят, — сказал мне парень за стойкой.

Я посмотрел ему за спину через стеклянную стенку и увидел, что там Кэм дает урок игры на гитаре подростку, чьи прыщи алели ничуть не хуже, чем его «Стратокастер».[106]

Кэм, на лбу которого красовался желто-пурпурный след величиной с блин, оставшийся после нашей встречи в кафе «Кактус», сгорбился, наблюдая за пальцами мальчишки, скользящими по накладке.[107] Судя по его лицу, он крепко набрался вчера вечером, а мятая одежда наводила на мысль, что он едва успел выползти из постели перед началом урока. Наверное, именно так проходит жизнь гитариста-супер-звезды.

Я перевел взгляд на продавца, крупного мужчину, страдающего избыточным весом, с массивными руками без мышц. Прошло много времени с тех пор, как он в последний раз пользовался бритвой, зубной щеткой или ножничками для стрижки волос в носу. Футболку «Харли Дэвидсон» на животе украшали дыры от сигарет.

— Сегодня Кэм выглядит получше, — заметил я.

«Харли» усмехнулся.

— Его достал один тип. Здоровенный засранец, частный детектив или что-то в таком роде. Сначала треснул головой об стену, а вчера вечером вернулся и обработал Кэму ребра.

— Ты это видел?

«Харли» наклонился ко мне поближе.

— Не-е-е, но знаешь, что я сказал Кэму, — захвати меня с собой в следующий раз. Я поимею засранца.

Я одобрительно улыбнулся.

Медленные искаженные аккорды «Bad Religion»[108] просачивались сквозь стеклянную перегородку. Кэм кивнул, и подросток улыбнулся. Я стал свидетелем процесса становления таланта.

— Он захочет со мной поговорить, — сказал я «Харли». — Скажи ему, что пришел тот самый засранец частный детектив.

«Харли» собрался засмеяться, но почти сразу же понял, что я не шучу. Почесав щетину на подбородке, он наставил на меня большой палец и попытался сформулировать вопрос.

— Мне ничего не известно про ребра, — уточнил я. — Я занимался только лбом. К тому же это был бочонок с пивом. При встрече с пивным бочонком остаются красивые синяки.

«Харли» еще немного поскреб щетину, задумчиво улыбнулся, повернулся и вновь занялся делом, от которого я его отвлек, стал развешивать ремни для гитар на вращающуюся стойку.

— Кэм не самый лучший из боссов, — сказал он мне. — Будь моим гостем.

Я вошел в комнату для занятий. Кэм кивал головой и хвалил последний аккорд своего ученика, когда они оба увидели меня.

Подмигнув мальчишке, я посоветовал ему продолжить работу над аккордом фа-мажор и повернулся к Кэму, чей пурпурный лоб обрел новую сочность красок.

— Как здоровье? — спросил я.

— У меня ученик, — с трудом пробормотал он.

— Он может пока попрактиковаться. — Я повернулся к мальчишке. — Могу спорить, что ты знаешь «Glycerine»,[109] верно, Слик?[110]

В глазах мальчишки загорелся огонек, как у всякого начинающего гитариста, получившего заказ на исполнение известного ему номера. Он опустил глаза и принялся играть песню «Bush».

— Нужно поговорить, — сказал я Кэму.

— Почему ты думаешь, что я стану…

— Вчера вечером я заходил к Алексу Бланксиглу. Он выглядел намного хуже, чем ты. Его навестил Джин.

Маленькие, налитые кровью глаза Кэма стали на дюйм шире, тот нервно огляделся по сторонам, его взгляд скользнул к ученику, потом к «Харли», который ухмылялся, посматривая на нас сквозь стекло и дожидаясь начала шоу.

Кэм зажал медиатор губами.

— Пойдем наверх, — глухо сказал он. — Ты ведь больше не будешь меня доставать?

Я поднял обе руки вверх. Перемирие.

«Харли» не сумел скрыть разочарования, когда понял, что мы сейчас уйдем. Кэм вывел меня под палящее солнце, и мы поднялись по лестнице в его квартиру, где тот сразу направился к холодильнику.

Его квартира своими размерами не отличалась от моей — гостиная, кладовая, ванная комната и маленькая кухонька. Широкая незастеленная кровать у южной стены была завалена выстиранным бельем со следами от корзинок прачечной, совсем как на желе из формочек. Я насчитал три гитары: две электрические на полу в открытых футлярах и черная двенадцатиструнная «Овейшн»[111] в углу на стойке. Роль кофейного столика исполнял ящик «Сирз»,[112] на котором горой лежали гитарные колки, пакеты со струнами, несколько пустых банок пива и стояла здоровенная птица Фанки с рыжими перьями, в шляпе и с большой задницей, качающейся вверх и вниз. Вместо стульев Кэм использовал гитарные усилители. На стенах висели рекламные плакаты как в магазине — девушки в бикини демонстрировали последние модели микшерных пультов, микрофонов или ударных установок. По-настоящему Кэм заботился только о коллекции компакт-дисков, аккуратно расставленных на полках.

Пока Кэм доставал пиво, я изучал названия. Здесь было все: рок, джаз, гитаристы, исполнявшие музыку «кантри», слишком много Эрика Клэптона и Чета Аткинса, и явно не хватало Слепого Вилли Мактелла[113] — на мой вкус. Диски стояли в алфавитном порядке за исключением верхней полки, отданной собственным записям Кэма. К моему несказанному удивлению, их оказалось не менее пятнадцати. Я вытащил одну с не слишком удачной фотографией Кэма, его именем и заголовком «Американский ковбой» и что-то кириллицей. Русский, чешский? Я просмотрел другие названия. Большинство вышло за границей. Только один диск, называвшийся «Избранное Кэма Комптона», пять лет назад выпустила студия «Сплит рейл рекордс». Наверное, «платиновый».[114]

Кэм откупорил для себя пиво и подошел к кровати — он двигался так, словно испытывал боль. Сбросив белье на пол, он медленно сел, вытянув локти вперед, будто осторожно опускался в слишком горячую ванну.

— У тебя забинтованы ребра, — сказал я. — Кто-то с тобой поговорил вчера вечером?

— А тебе какое дело?

Я взял стопку его собственных дисков, подошел к гитарному усилителю, сел лицом к Кэму и принялся рассматривать свою добычу.

— Интересная дискография, — заметил я. — Болгария, Румыния, Германия. Должно быть, там тебе сопутствовал успех.

Кэм с опаской посмотрел на меня. Один его глаз был полузакрыт, но я видел, что зрачок окружает красный ободок. Необходимость молчать боролась в нем с желанием поговорить о себе. Наконец он принял решение.

— В Европе хороший рынок, — сообщил мне Кэм. — В особенности с тех пор, как открылся Восток. В Югославии записывалось по десять моих песен в неделю, пока она не распалась на части.

— В самом деле?

Он печально кивнул, словно политические встряски являлись заговором, направленным лично против Кэма Комптона, чтобы изгнать его из списков «горячей десятки».

— В Германии любят все, что связано с Техасом, — лошадей, ковбойские шляпы, музыку «кантри». Им не хватает этого дерьма. Шекли четыре или пять раз устраивал мне турне по барам «Хонки тонк»,[115] и я заработал хорошие деньги.

— Да? — Я показал ему компакт-диск, который сразу привлек мое внимание. — Этот вышел в России?

Кэм крякнул и сделал еще несколько глотков пива. Он постепенно разогревался.

— Одна поклонница прислала мне его с удивительно теплым письмом. Она написала, что его играют неправильно, и попросила прислать американский оригинал. Кстати, очень симпатичная девушка.

— И ты его послал?

— Не смог. Оригинала не существует. Это пиратская копия моего выступления в Мюнхене. Половина названий отсюда ворованные. Проклятье, половина всех названий в Европе пиратские. Так ты собираешься рассказать мне про Алекса Б.?

Я отложил диск в сторону.

— Я пришел, чтобы помочь тебе, Кэм.

Тот застыл с банкой пива в руках, потом опустил ее, так и не сделав даже глотка.

— Неужели? Сначала меня из-за тебя увольняют, а теперь ты собираешься мне помочь?

— Алекса Бланксигла застрелили.

Он заморгал и на секунду закрыл глаза.

— А какое это имеет отношение ко мне?

— Он поговорил с человеком по имени Сэмюель Баррера о бизнесе Шекли. В частности о партии товара, которую ты помогал пропускать через «Индиан пейнтбраш».

Кэм с трудом улыбнулся и потер синяк на лбу.

— Я уже давно не занимаюсь никакими делами с Шеком, сынок. Последний раз я помогал ему, когда пел с группой Миранды. И к чему это привело? У Шека свои проблемы, и ко мне они не имеют отношения.

— А у меня совсем другие сведения, Кэм. Сэмюель Баррера раньше работал в ЦРУ, он хорошо знает свое дело. Рано или поздно он доберется и до тебя. Свяжется с таможенной службой, главным прокурором штата и окружным прокурором. Если тебя интересует мое мнение, скажу тебе, что Шек и его дружки понимают, что ситуация обостряется. Им известно, что благодаря Лесу Сент-Пьеру возникла утечка, и они пытаются обрубить концы — Джули Кирнс, Алекс Бланксигл и ты. На твоем месте я бы задумался.

Кэм посмотрел на свое пиво, секунд пять подумал и решил рассмеяться.

— Чушь.

— Спроси у Алекса Бланксигла, какая это чушь. — Я открыл рюкзак, вытащил «монтгомери уорд» калибра 0,22 и положил рядом с собой на усилитель. — Ты мог убить Джона Креа, Кэм. Такой исход был не слишком вероятен, но вполне возможен.

Кэм посмотрел на пистолет, и у него задергалось веко.

— Ты о чем?

— Я думаю, что демонстрационная запись находится где-то здесь. У тебя явно не хватило ума ее выбросить. Ты считаешь, что мне следует отнести пистолет в полицию и рассказать, где я его нашел? Я могу сообщить им, на какого идиота он зарегистрирован и что тот почти наверняка забыл стереть свои отпечатки с магазина. Копы сопоставят все, что знают, с обстоятельствами убийства Джули Кирнс — как ты думаешь, кого они обвинят?

Кэм так отчаянно покраснел, что не спасли даже синяки. Он очень медленно поднялся, держа банку с пивом так, словно собирался ее отшвырнуть.

— Проклятье, подожди минутку…

— Когда дело доходит до помощников Шекли, ты занимаешь одно из последних мест, Кэм. Могу спорить, он тебе даже не платит; просто Шек знает, как тебя взбесить и внушить то, что он хочет сделать. Ему совершенно нечего терять, когда он тебя использует; если же за ним придут с более серьезными обвинениями, он первым делом пожертвует тобой. Шекли очень грамотно тебя подставил.

Глаза Кэма сузились, в нем клокотал гнев. Он опустил банку с пивом.

— И что мне теперь делать, сынок? Сидеть здесь и ждать ножа в спину? Ты думаешь, это приятно? Еще совсем недавно я был на стороне Миранды Дэниелс, даже после того, как она связалась с мистером Сент-Пьером. Я возил ее в «Пейнтбраш» каждый вечер, и все было хорошо и по-доброму. Мы разговаривали с ней о музыке и понимали друг друга. Я собирался приглядывать за ней; она обещала стать моим билетом в будущее, чтобы я получил возможность убраться отсюда. — Он обвел рукой свою квартиру. — Посмотри, разве тут можно жить?

— Ты считаешь, что Миранда тебе должна? — спросил я.

— Черт побери, конечно.

— Ты уверен, будто весь мир тебе что-то должен. Твое эго так непомерно раздулось, Кэм, что ты собираешь собственные пиратские копии. Наверное, еще и ставишь на них автограф. Боюсь, твое представление об обещаниях Миранды не соответствует действительности.

Он сделал шаг вперед.

— Если ты напрашиваешься, сынок, то ждать осталось недолго.

— Прекрати, Кэм. Я хочу освободить Миранду от Шекли и дать ей возможность заключить договор с «Сенчури рекордс». И ты можешь мне помочь.

Кэм хрипло рассмеялся.

— Я это уже слышал.

— От Леса?

Кэм с отвращением потряс головой, кое-как доковылял до кухни и вернулся с новой банкой пива.

— Спроси у крошки мисс Дэниелс. Спроси, что я ей говорил, когда она первый раз пришла ко мне в слезах, чтобы рассказать о контракте с Шекли. Я предвидел, что она заинтересует «Сенчури рекордс». Проклятье, Миранда обещала взять меня с собой! И мы бы с ней были в полном порядке. Я сказал ей тогда: если кто-то захочет слегка надавить на Шека, то достаточно взглянуть на шоу, которые он записывает для радио. Может быть, стоит поближе сойтись с Джули Кирнс, попросить ее скопировать несколько файлов с компьютеров «Пейнтбраш», расспросить о путешествиях в Европу вместе с Алексом Б.

Я стоял совершенно неподвижно. Тишину нарушало лишь гудение холодильника и шум автомобилей с Перрин-Бейтел.

— Ты все рассказал Миранде.

— Именно.

— И если кто-то начал копать там, где ты указал…

Кэм улыбнулся своей скупой улыбкой.

— Любой разумный человек, когда-либо работавший на «Пейнтбраш», знал, что вытворяет Шекли. Известные артисты тоже, сынок. Это мучило их долгие годы. Вот только никто ничего не мог доказать. Я ведь уже говорил тебе: у меня нет улик.

— Я познакомлю тебя с Сэмюелем Баррерой и позабочусь, чтобы он заключил с тобой честную сделку.

— Цена будет намного выше, сынок.

— Кто-то уже крепко приложил тебя по ребрам, Кэм. Думаешь, ты получишь более выгодное предложение?

Улыбка Кэма исчезла.

— Проваливай отсюда.

— Тебе стоит поговорить со мной, Кэм.

Он пересек комнату, взял пистолет и спокойно направил на меня, причем его совершенно не волновало, что там не было патронов.

Я сказал ему все, что хотел и мог.

Когда я распахнул дверь, жара моментально начала просачиваться в комнату вместе с шумом транспорта и выхлопными газами.

Когда я уходил, Кэм Комптон стоял возле своей музыкальной коллекции, зажав пистолет под мышкой, разглядывал один за другим компакт-диски, которые я вынимал, вытирал их краем грязной футболки и ставил на прежнее место.

Вечером я с трудом уговорил себя выйти из дома, отказаться от чалупы на ужин, книги по средневековой драме и сна, чтобы поехать по адресу, который дала мне Миранда Дэниелс, на ее семейное ранчо возле Булверде.

Прошло меньше года с тех пор, как история с наследством привела меня сюда, но перемены поражали. Теперь приходилось ехать гораздо дольше до того, как в воздухе появлялись ароматы кедров и удобрений.

Сан-Антонио растет концентрическими кругами, как дерево, это один из немногих принципов упорядочения города.

Мой дед редко удалялся от центра за пределы парка Брекенридж, если только не собирался подстрелить оленя. Мать всегда считала, что магазин тканей Скривенера, расположенный на Петле 410, находится на окраине города. Когда я учился в школе, последней границей являлась Петля 1604, и даже внутри нее оставалось множество участков, где было полно толченого известняка и росли виргинские дубы и кактусы.

Сейчас же я выехал далеко за Петлю 1604 и преодолел половину расстояния до Булверде, прежде чем исчезли вывески бесконечных магазинчиков.

Небо у меня за спиной было серо-оранжевого городского цвета, но впереди поражало сельской чернотой. Сразу над холмами из-за туманного покрова облаков выглядывала полная луна.

Я съехал с автострады по Ранч-роуд 22, узкому двухполосному шоссе без освещения и знаков ограничения скорости, с множеством поворотов. На обочинах я видел лишь гравий и колючую проволоку. Смертельная дорога, как назвал бы ее мой отец.

В годы моей далекой кровожадной юности я часто приставал к отцу с просьбой рассказывать о несчастных случаях, которые ему доводилось расследовать на узких дорогах вроде РР22. Обычно он отказывался, но однажды напился и поделился со мной некоторым количеством жутких подробностей об одном лобовом столкновении. И рассказал, что сцены убийства бледнеют по сравнению с автомобильными катастрофами, доказав это на примере. Больше я никогда не задавал ему подобных вопросов.

Один раз мне пришлось резко свернуть в сторону, чтобы не столкнуться с телом мертвого оленя. Надписи на оградах и дорожные столбики появлялись и исчезали в свете фар. Изредка я проезжал мимо рекламных щитов, сообщавших о строительстве новых домов — «КАЛЛЕ ВЕРДЕ, ОТЛИЧНОЕ ЖИЛЬЕ ОТ 120-Й». Могу спорить, что людям, которые переехали сюда жить после ухода на пенсию, здесь нравилось. Через некоторое время тут непременно появятся «Севен-илевен» и Н.Е.В.[116]

Знака поворота на Серра-Роуд я не нашел, несмотря на объяснения Миранды. К тому же он оказался не шире обычной подъездной дороги. К счастью, еще с РР22 я увидел, что вечеринка у Дэниелсов уже в полном разгаре. На другом конце темного луга, примерно в четверти мили, горели костры и на деревьях сияли огни, я даже слышал звуки музыки.

Я поехал по ухабистому покрытию Серра-роуд, чувствуя, как камни норовят разбить колеса моего «ФВ». Воздух был теплым, как вода в ванне, и я улавливал необычную смесь запахов навоза, древесного дыма, бензина и ноготков. Еще один правый поворот, и я увидел решетчатый въезд[117] во владения Дэниелсов.

Двор ранчо, засыпанный гравием и заросший травой, занимал целый акр. Возле виргинского дуба высотой с дом в несколько этажей, ветви которого сияли белыми рождественскими огнями, припарковалось около дюжины пикапов. Я сразу заметил огромный черный пикап с оранжевыми полосами и серебристой куклой Барби на грязевом щитке, и мне стало интересно, существует ли в мире хотя бы еще одна такая машина. Учитывая мою удачу — вряд ли.

Дом был длинным, низким и белым, с крыльцом вдоль всей стены, на котором собралось огромное количество людей. В центре внимания находились Уиллис Дэниелс и его контрабас. Вместе с небольшой группой пожилых музыкантов-ковбоев, не входящих в состав оркестра Миранды, он играл старую джазовую пьезу — Милтон Браун, если меня не подвели воспоминания о коллекции отца. Все музыканты успели сильно набраться, но со своей задачей справлялись вполне прилично.

Небольшие группы людей разговаривали, выпивали и смеялись. Полдюжины мужчин развлекались, бросая в цель подковы; их освещали голые электрические лампочки, висевшие между мескитовыми деревьями и сараем. Вокруг костра женщины в платьях и сапогах, с множеством серебряных украшений помогали детям с уставшими глазами жарить на огне маршмэллоу. Свет в кабинах пикапов не горел, но далеко не все они пустовали.

Возле дуба разговаривали двое мужчин — Брент Дэниелс и мой новый приятель Джин.

Даже ради вечеринки Брент не переодел выцветшую клетчатую рубашку и черные джинсы, в которых я его видел уже три раза; те, как и он сам, не стали выглядеть лучше. Его черные волосы напоминали шерсть животного, сбитого на дороге машиной пару дней назад. Он нервно переступал с ноги на ногу.

Джин был в темно-синей полотняной куртке, брюках, которые не совсем сходились на животе, белой шелковой рубашке без воротника и черных сапогах. На руке, слишком крепко сжимавшей плечо Брента, я разглядел серебряный браслет. Джин что-то говорил, наклонившись к уху Брента.

Когда Джин понял, что кто-то наблюдает за их беседой, он быстро оглянулся и увидел меня. На секунду его маленькие равнодушные глаза задержались на мне, он закончил фразу, чуть отодвинулся от Брента и рассмеялся, потрепав его по плечу, словно только что рассказал забавную историю. Тот не засмеялся. Он сердито повернулся к Джину спиной и зашагал к дому.

Джин снова прислонился к дубу, поставил каблук на ствол, вытащил самодельную сигарету и принялся шарить по карманам в поисках зажигалки. Пока я шел к нему, он не спускал с меня глаз.

— Специалист по стил-гитаре.

— Это честная работа.

Джин закурил и кивнул.

— Вне всякого сомнения. Честная работа.

— Почему ты торчишь здесь, в темноте? — спросил я. — Твой босс стесняется пригласить тебя на вечеринку?

Джин прищурился, беззвучно повторил «твой босс», словно пытался получше вникнуть в мои слова и опасался, что в них заключено оскорбление.

— Шекли, — решил он.

— Да, большой уродливый белый тип. Ты его знаешь.

В сиянии рождественских огней улыбка Джина получилась неестественно яркой. В глазах полыхнула ярость.

— Понятно.

— Вы отлично поработали, убрав Алекса Бланксигла прошлой ночью.

Никакой реакции. Джин сделал глубокую затяжку, повернул голову и лениво выдохнул дым в сторону крыльца. Старые пьяненькие музыканты заиграли новую мелодию, которая смутно напомнила мне Лестера Скраггса.[118] Пара женщин танцевала на подъездной дорожке что-то народное.

Я посмотрел в сторону входной двери. Брент Дэниелс стоял рядом с мусорным баком и огромными глотками пил пиво. Несколько человек что-то ему говорили, но он не обращал на них ни малейшего внимания.

— Что произошло? — спросил я у Джина.

Тот проследил за моим взглядом и понял, что я имею в виду.

— Ага, как когда-то делал Кэм Комптон. Отличная курьерская служба, точно? Чудное прикрытие — гастроли вместе с группой, с кучей оборудования… ежели у тебя есть товар, который ты собираешься распихать по всей Европе.

— Я сказал Бренту Дэниелсу, что восхищаюсь его сестрой и ее пением. И надеюсь, что в самое ближайшее время она отправится на гастроли в Европу.

Джин выпустил новую струю дыма и выпучил глаза.

— Хочешь меня спровоцировать, мистер Наварр, или ты просто идиот?

— Как правило, я так себя не веду, — признался я. — Но с другой стороны, мне еще не приходилось находить такое количество трупов в течение одной недели. А для тебя это нормально — оставлять за собой столько мертвецов?

Джин холодно улыбнулся.

— Идиот, — решил он, отклеился от дерева и наклонился вперед, чтобы что-то сказать, но в этот момент из-за угла дома послышался шум.

— О-о-ой! — закричал кто-то возле сарая, словно только что увидел тройную игру.[119]

Завизжала женщина. Вокруг стены, возле которой метали подковы, начала собираться толпа; одни громко ругались, другие смеялись. Оркестр Уиллиса Дэниелса перестал играть — музыкантам стало любопытно, что случилось.

Пьяный ковбой, смеясь, вывалился из толпы и принялся громко рассказывать о том, что увидел пару минут назад. Мы с Джином отлично его слышали. Судя по всему, Эллисон Сент-Пьер только что так врезала подковой Тилдену Шекли, что тот потерял сознание.

Я посмотрел на Джина. Тот лениво отбросил сигарету, которая отскочила от одного корня и исчезла в щели между двумя другими, превратившись в тлеющий красный глаз. Посмотрев на меня, он улыбнулся, почти доброжелательно.

— Мой босс, — с удовлетворением сказал он, повернулся и зашагал прочь, в темноту.

На самом деле Шекли не вырубился. Он лишь слегка охладился.

Я пробился сквозь толпу зрителей и обнаружил его сидящим в пыли, на земле. Шекли прижимал пальцы к вискам, и на его лице застыло испуганное выражение. Рядом валялась его широкополая шляпа. Левая щека напоминала филе-миньон. На дюйм выше, и подкова лишила бы его глаза.

Рядом присела на корточки пожилая женщина; она поглаживала его по плечам и пыталась успокоить. Однако ее голос звучал не слишком уверенно, а бокал с «Маргаритой» в руке наклонился под углом в сорок пять градусов.

Рядом стояла пара ковбоев. Они хотели дать богатому человеку бандану, или руку, на которую тот мог бы опереться, или пистолет, чтобы пристрелить Эллисон Сент-Пьер. Все, что ему понадобится.

Шекли потряс головой, потрогал изувеченную щеку тыльной стороной кулака, посмотрел на кровь на костяшках пальцев, и на его лице появился румянец. Потом он попытался встать, но у него ничего не вышло. Вторая попытка с помощью ковбоев получилась более удачной.

— Я прикончу безумную суку.

Ковбои принялись одобрительно кивать.

Шекли моргнул пару раз и зашатался, как огромная неуклюжая лошадь, перебравшая спиртного. Его взгляд метался по толпе, обнаружил меня, и в глазах мелькнуло узнавание. Однако он продолжал смотреть на собравшуюся толпу.

Эллисон Сент-Пьер скрылась из вида, но зрители посматривали в сторону дома, качали головами и обсуждали случившееся. Я направился к входной двери.

На крыльце я натолкнулся на Уиллиса Дэниелса, который схватил меня за руку, и я решил, что он сейчас врежет мне своей тростью. Я едва его узнал. Улыбка Санта Клауса исчезла, глаза горели безумным огнем, пряди светлых волос прилипли к влажному лбу.

Когда он сообразил, что это я, у него на лице появилось разочарование; судя по всему, он собирался врезать кому-то другому.

— Проклятье, — пробормотал Уиллис Дэниелс, опуская трость.

— Эллисон пошла туда?

Уиллис поднял трость и потряс ею, однако я не понял, кому он угрожал. Его взгляд переместился в ту сторону, где бросали подковы, и он пробормотал слова о миссис Сент-Пьер, которые не следовало слышать эльфам Санты. Я вошел в дом.

На стенах висели струнные инструменты. В гостиной двое детишек спали на диване, обитом искусственной кожей, а их родители обменивались шутками о студентах Техасского университета и смешивали выпивку на кухне. Дверь в первую спальню дальше по коридору была распахнута. На кровати посреди множества ковбойских шляп лежала незнакомая мне женщина, давно потерявшая интерес к происходящему. Из-за приоткрытой двери во вторую спальню доносился дрожащий голос Эллисон, и я поморщился — его звучание напоминало басовую струну гитары, готовую лопнуть прямо в лицо гитариста.

— Он толкнул меня! — кричала она. — Я не собиралась просто стоять, как вы, и…

— Эллисон… — голос Миранды прозвучал несколько более уверенно. — Ты бы посмотрела на себя.

Я открыл дверь.

Обе стояли возле кровати. Миранда походила на юную танцовщицу, собравшуюся исполнить американскую кадриль, — на ней была длинная джинсовая юбка, белая блузка и бандана на шее. Она обошлась без косметики, но ее щеки украшал здоровый румянец. Миранда сердилась, и ее карие глаза блестели.

Она вытащила веточку из волос Эллисон. Должен заметить, что это не очень помогло. Лицо Эллисон было перепачкано, одежда посерела от пыли, красная блузка выбилась из джинсов. Такой же убийственный взгляд я видел сегодня днем, но сейчас ее веки покраснели, и слезы смешались с грязью.

Миранда увидела меня раньше, чем Эллисон, и ее плечи едва заметно расслабились. Она ничего не сказала, но я понял, что получил приглашение войти. Если бы я, как она сейчас, оказался наедине с Эллисон, то обрадовался бы любой компании.

— Что произошло? — спросил я.

Эллисон молча посмотрела на меня. Ей приходилось прикладывать огромные усилия, чтобы придать своему взгляду осмысленное выражение. Она с трудом втянула в себя воздух, подавив желание закричать.

— Шек.

— Он тебя толкнул. И ты решила треснуть его по башке подковой?

Эллисон растопырила пальцы и поднесла их к ушам.

— Он двигался слишком быстро. Клянусь богом, в следующий раз…

Ее голос сорвался. И хотя она привыкла устраивать безобразные сцены — и как правило, ей все сходило с рук, — на этот раз она удивила сама себя. Мышцы на ее лице начали расслабляться.

— Следующего раза не должно быть, — сказала Миранда.

— Ты могла его убить, Эллисон, — сказал я. — Легко.

Эллисон умудрилась бросить на меня осмысленный взгляд.

— Ты и сам треснул Кэма головой о пивной бочонок. Почему тебе можно, а мне нельзя?

Миранда бросила на меня странный взгляд, будто хотела, чтобы я что-то сказал Эллисон.

Уж не знаю, по какой причине, но я вдруг обратил внимание на комнату, в которой мы находились, и решил, что это спальня Миранды: красное с синим стеганое одеяло на постели, миниатюрная деревянная лошадь на письменном столе, высохшие веточки шалфея и лаванды на подоконнике — все ей подходило. В углу стояла маленькая светлая гитара «Мартин». Ночной столик украшало несколько семейных фотографий Дэниелсов в серебряных рамках. Странная комната, скромная и чистенькая, но уютная и женственная. При других обстоятельствах я бы решил, что здесь живет маленькая девочка, мать которой отличается аккуратностью, или чья-то бабушка.

Миранда продолжала меня о чем-то молча просить. Я посмотрел на Эллисон.

— Давай я отвезу тебя домой, — предложил я. — Тебе нужно отсюда уехать.

Неправильный ответ. Миранда поджала губы, но тем не менее сказала:

— Хорошая мысль.

Эллисон взяла себя в руки, она уже собралась согласиться на мое предложение, но в этот момент в спальню ввалился Тилден Шекли.

Он двигался так, словно еще не пришел в себя, но ему удалось изобразить одну из жутковатых версий своей обычной улыбки. Левая сторона его лица была перепачкана сгустками крови и грязью. Клочковатые волосы, тронутые сединой, на макушке пропитались потом.

— Эллисон Сент-Пьер, — прохрипел он. — Полагаю, нам нужно поговорить.

Шек двинулся к Эллисон, и я совершил ошибку, попытавшись его остановить. Мне казалось, что он еще не пришел в себя.

В следующий миг я сообразил, что сижу на ковре и у меня мучительно ноет челюсть. Во рту скопилась то ли кровь, то ли темное пиво; возможно, «Гиннес». Я не запомнил апперкота Шекли. И не успел его блокировать.

— С тобой я поговорю через минутку, сынок, — невозмутимо сообщил мне Шекли, который смотрел куда-то влево от меня. — Мы перекинемся парой слов о людях, забирающихся в чужие офисы. А сейчас просто уйди с дороги.

Он схватил Эллисон за запястье.

Та умудрилась вырвать руку и расцарапать поврежденную щеку ногтями, но Шек этого ждал; он поморщился, отшатнулся и улыбнулся, словно получил разрешение снова применить силу.

— Шекли, — сказала Миранда тихим, но твердым голосом.

— Миранда, дорогая, — он старался правильно выговаривать слова, вернувшись к своему обычному тону. — Тут нет твоей вины, милая, я знаю. Но известно ли тебе, что сделала твоя подруга? На вечеринке твоего отца? Неужели ты думаешь, что ей такое сойдет с рук? Разве это правильно?

Эллисон попыталась отвесить Шекли пощечину, но тот перехватил ее руку и одновременно ударил тыльной стороной ладони по губам. Послышался звук, похожий на щелчок кожаного ремня.

Миранда замерла на месте, не сводя глаз с пальцев Шекли, сжимавших запястье Эллисон; я же по-прежнему не мог встать с пола.

Шекли поднял руку, собираясь еще раз ударить Эллисон, когда в спальню вошел Брент Дэниелс и взвел курок дробовика.

Бренту не пришлось ничего говорить — Шек прекрасно знал этот звук, и его рука замерла в воздухе, словно он намеревался произнести клятву верности. Обернувшись, он увидел Брента и снова попытался улыбнуться. С его подбородка упала маленькая капля крови.

— Господи, сынок, убери эту проклятую штуку. Ты знаешь, что я не…

— Отойди в сторону, — угрюмо сказал Брент.

Он говорил ровным, абсолютно серьезным голосом. Глаза Брента оставались красными, но в них не клубился алкогольный туман. Внимательные и опасные глаза — теперь я не понимал, почему считал его глуповатым.

— Брент… — решительно начала Миранда.

— Заткнись, Миранда.

Шекли отступил в сторону, к изножию кровати, и вытер подбородок.

— Ладно, Брент, это твой дом. Однако мне кажется…

— Уходите, мистер Шекли.

Шек развел руки в стороны, сдаваясь.

— Ладно, сынок, ладно.

Шекли посмотрел на Эллисон, давая ей понять, что не собирается так все оставить. Порывшись в кармане, он обнаружил, что у него нет платка, и приблизился к Бренту так, что его грудь оказалась всего в нескольких дюймах от дула дробовика.

— Могу я пройти?

Брент молча отступил в сторону, но Шекли заметил, как вспыхнули его глаза.

— Марла гордилась бы тобой, сынок. Ты снова взял в руки оружие. — Мне показалось, что Шек подмигнул. Разбитое лицо не позволяло судить, было ли это сознательным действием или просто дрогнула поврежденная щека. — Ты стал настоящим мужчиной.

Затем, тихонько перечисляя имена людей, которых хотел бы прикончить, Тилден Шекли вышел из комнаты.

Как только дверь за ним закрылась, Брент опустил дуло дробовика, и я поднялся на ноги.

Эллисон плюхнулась на постель и сжала кулаки, но я видел, что у нее дрожат руки. Она криво улыбнулась Бренту, поморщилась, провела кончиком языка по уголку рта и почувствовала вкус крови.

— Мой герой.

Брент отчаянно покраснел, но я думаю, что вовсе не из-за слов Эллисон. Миранда смотрела на него, и выражение ее лица менялось от возмущения к сочувствию.

— О, Брент, господи, мне так жаль.

— Заткнись, Миранда, — сказал Брент, он смотрел в пол и пытался проделать дырку в ковре при помощи дула дробовика. — Хоть один раз заткнись.

Я стоял, прислонившись к кедровому столбу на заднем крыльце Дэниелсов, и смотрел через темное поле в сторону сарая, куда удалился Брент. В тусклом свете керосиновой лампы, свисавшей с крыши, я почти ничего не видел. Очевидно, сарай использовали как гараж для трактора, а в другой половине находилось жилое помещение. Сбоку я разглядел занавешенное окно, но свет в нем не загорался.

Поле между домом и сараем было изрыто траншеями и холмиками земли. Примерно в тридцати ярдах виднелся темный силуэт небольшого экскаватора. Очевидно, шла прокладка нового водопровода.

Моя челюсть в том месте, куда меня ударил Тилден Шекли, пульсировала от боли вместе с каждым биением сердца. Нижние десны распухли, но зубы не пострадали, и язык перестал кровоточить. По сравнению с Шекли и с множеством людей, встреченных мной на этой неделе, я мог считать, что мне повезло.

У меня за спиной затихал шум вечеринки. Габаритные огни удаляющихся пикапов подмигивали красными глазками с Серра-роуд, сворачивая на РР22. Над головой у меня зудела большая электронная мухобойка, шипевшая всякий раз, когда привечала очередного москита. Где-то в полях время от времени пукали коровы или лошади. Вы думаете, я шучу? Поживите немного на ранчо, и очень скоро вы научитесь распознавать ночные звуки.

Я выпил последний глоток пива и решил превратить пластиковый стаканчик в цветок. Эллисон Сент-Пьер повез домой кто-то другой. Как выяснилось, здесь собралось немало парней, готовых сразиться со мной за такую честь. Я не стал возражать.

Я как раз спрашивал у себя, почему до сих пор не пересек темный двор, не сел в свой автомобиль и не уехал, когда сетчатая дверь со скрипом отворилась. Миранда Дэниелс вышла из дома и присела рядом со мной на перила. Она сняла бандану и вытащила белую блузку так, что та прикрывала пояс юбки. В черном свете электронной мухобойки ее одежда поблескивала всеми оттенками фиолетового цвета. Губы были темно-пурпурными. Только волосы казались такими черными, что я не мог отличить, где они заканчивались и начинался мрак.

— Спасибо, что подождали, — сказала она.

— Вам удалось успокоить отца?

— Думаю, да. Он готов к тому, чтобы я отказалась от дальнейших попыток записи. Он говорит, что это портит его вечеринки.

— Не говоря уже об отношениях с Шекли.

Когда Миранда сделала глубокий вздох, ее ключица прочертила четкую линию под блузкой.

— Папа хочет, чтобы я еще некоторое время продолжала выступать здесь. Он не верит той быстроте, с которой Лес собирается провернуть сделку с контрактом. Они с Шекли одинаково смотрят на данную проблему.

— А вы? Чего хотите вы?

Она поскребла большим пальцем по ладони, словно пыталась вытащить занозу.

— Складывается впечатление, что я просто плыву по течению. Позволяю всем подряд рулить. Эллисон постоянно повторяет… — Она смолкла, покачала головой, недовольная тем, что отвлеклась. — Я и сама толком не знаю. По утрам, когда я просыпаюсь, у меня возникают самые разные желания.

— Эллисон показала мне сегодняшнюю статью в «Рекординг индастри таймс». Похоже, они считают, что вы довольно скоро сможете выкупить ранчо своего отца, а заодно стать владелицей всего Булверде.

Миранда смущенно рассмеялась.

— Они думают, что Лес Сент-Пьер будет представлять мои интересы.

— Кроме того, я разговаривал с Кэмом Комптоном. Он сказал, что объяснил вам, как следует поступить, чтобы сделка с «Сенчури рекордс» состоялась, и дал Лесу способ надавить на Шека.

Миранда нахмурилась. Казалось, она погрузилась в воспоминания, пытаясь понять, о чем я говорю. Наконец вспомнила.

— Вы имеете в виду Джули? Что-то о концертах?

— Значит, он вам рассказал.

— Кэм постоянно говорит всякие безумные вещи.

— Но вы передали его информацию Лесу Сент-Пьеру?

Миранда пожала плечами.

— Я ничего не… Может быть, но не всерьез. Я сказала Лесу, что это бред, попросила, чтобы он не совершал ради меня глупостей.

— Однако он вас не послушался. Лес сблизился с Джули Кирнс и начал искать компромат на Шека.

Миранда содрогнулась.

— Я не хочу об этом говорить.

Мы сидели и слушали, как еще один караван пикапов с грохотом уезжает по усыпанной гравием дороге. Голос Уиллиса Дэниелса, который благодарил кого-то за визит, доносился из окна кухни.

— Вы попросили меня подождать, — напомнил я.

Миранда кивнула, но продолжала молчать.

— Если вы хотели убедить меня, что Эллисон Сент-Пьер бывает ужасной, вам не следовало беспокоиться. Я видел демонстрационную версию.

Мне кажется, Миранда покраснела. Однако в свете электронной мухобойки было трудно что-то определить наверняка.

— Нет, — сказала она. — Когда я вспоминаю, как говорила о ней, мне становится не по себе. Как только вы ушли из студии, меня начала мучить совесть.

— Эллисон и сейчас вызывает у вас некоторый страх?

— Я не знаю. Нет. Давайте все это забудем.

Однако выражение ее лица сказало мне, что она ничего не сможет забыть в ближайшие несколько часов. Миранда посмотрела в сторону сарая, где вокруг керосиновой лампы собиралась мошкара.

— Вы не одобряете, что она встречается с вашим братом, — заметил я.

Выражение лица Миранды стало жестким.

— Неужели вы не поняли относительно Брента? То, что сказал Шекли?

— Только то, что слова ранят.

Она выпрямила спину, откинулась назад и коснулась головой кедрового столбика, словно собиралась измерить свой рост.

— Марла была женой Брента. Она умерла два года назад.

Слова песни, которую Миранда пела прошлым вечером, всплыли у меня в памяти, и я не мог поверить, что ее написал Брент. «Тустеп вдовца».

— Приношу свои соболезнования.

Она пожала плечами.

— У Марлы был диабет. С самого детства она сидела на инсулине.

То, как Миранда произнесла эту фразу — так о болезнях говорят врачи, — позволило мне понять, что слово «диабет» давно вошло в словарь их семьи.

— Болезнь была неизлечима?

— Нет. То есть она могла с ней жить. Сам по себе диабет не явился причиной смерти. Она попыталась родить ребенка.

Миранда посмотрела на меня, надеясь, что я сам соображу, как развивались события дальше, и ей не придется рассказывать всю историю. Я сообразил.

— Должно быть, Брент очень переживал.

Как только я произнес эти слова, я сразу понял, какое глупое замечание сделал. Мужчине сорок два года, и он до сих пор живет в сарае на ранчо своего отца. Не причесывается, не бреется и носит одежду до тех пор, пока она не сгниет на нем.

— Отцу пришлось на некоторое время запереть оружие, потому что Брент грозился покончить с собой, — сказала Миранда. — Именно это имел в виду Шекли. Даже сейчас, когда я думаю о Бренте рядом с Эллисон… мысль о том, как она может разочаровать его… — Она посмотрела на керосиновую лампу, висящую на сарае. Вы знаете выражение «чья-то жизнь как песня в стиле «кантри»? Это про нас. Сначала умерла мама, потом Брент и Марла…

— А вы? — спросил я.

— И моя жизнь. — Она произнесла это с полнейшей убежденностью. — Моя жизнь подошла к концу.

Большая мухобойка не дает достаточно света, чтобы судить о красоте женщины. Но когда Миранда посмотрела на меня, сомнений у меня не возникло. Не скажу, что она была хорошенькой или похожей на беззащитного милого котенка, какой представилась мне, когда выступала на сцене кафе «Кактус». Я увидел на ее лице вполне подходившее ей спокойное упрямство, благодаря которому она казалась старше, чем при ярком освещении.

— А вы… — Я замолчал.

Мне хотелось спросить у Миранды, живет ли она в чистенькой красно-синей спальне или та комната является лишь музеем ее детства. Однако мне не удалось сформулировать вопрос так, чтобы он не звучал осуждающе. Как выяснилось, я мог не продолжать — Миранда поняла, о чем я подумал.

— Да, — кивнула она. — Боюсь, что да. У Брента просто не было выбора. Ну а в моем случае это просто лень.

Существовали и другие причины, но я не мог продолжать расспросы, не проявив агрессивности.

— И почему же нет выбора у Брента? — спросил я.

— Отсутствие медицинской страховки. Медицинские счета Марлы были огромными. Если бы Брент попытался найти работу, она не могла бы рассчитывать на программу государственной помощи неимущим. Им приходилось оставаться безработными. Они владели лишь этим маленьким сараем — так решил отец. Марла дала согласие за них обоих. Брент предпочел бы остаться на улице. Он очень гордый.

Я попытался связать слово «гордость» с Брентом. Для этого потребовались заметные усилия.

Из кухни послышался долгий и громкий смех Уиллиса Дэниелса. Тот прощался с последними уходящими гостями.

— Так зачем вы меня пригласили? — снова спросил я.

Миранда посмотрела на свои руки.

— Когда мы находились в моей спальне… вы не поняли.

— Похоже, не понял. Я решил, что вы просите, чтобы я увез отсюда Эллисон.

Свет фар последнего пикапа удалялся по Серра-роуд. Как только машина свернула на РР22, из кухни послышался грохот, словно кто-то колотил тростью по стойке, полной стаканов. Уиллис Дэниелс произнес несколько непристойных ругательств, и наступила тишина.

— Нет, — ответила Миранда, которая не отреагировала на шум и просто продолжала наш разговор. — Я хотела, чтобы вы увезли отсюда меня. И плевать, куда именно.

Я вел «ФВ» слишком быстро, преодолевая повороты РР22 на скорости пятьдесят миль в час.

Ветер свистел вокруг, дул сзади, растрепал волосы Миранды, темные пряди устремились вперед, словно отчаянно мечтали покинуть Булверде раньше, чем ее лицо. Она не делала попыток привести их в порядок.

В сотне ярдах за нами лениво следовал автомобиль с включенными фарами.

— Вы знаете, как добраться до офиса Леса? — спросила Миранда так тихо, что я едва слышал ее сквозь шум ветра.

— Конечно.

Мы решили, что я отвезу ее в викторианский дом на Монте-Виста, в котором находилось агентство, и там она сможет провести ночь. Миранда знала, где хранились запасные ключи. Она сказала, что у Леса есть комната для гостей на втором этаже, предназначенная для приезжих артистов, и она думает, что тот не станет возражать, если она там останется.

Я не сомневался, что Лес не станет возражать.

Вскоре она сжала мое плечо рукой, которая показалась мне ужасно горячей из-за прохладного ветра.

— Благодарю вас. Вы в порядке?

— Конечно. Немного побаливает челюсть.

Миранда опустила руку.

— Я рада, что удар достался вам.

— Почему?

— Некоторое время мне казалось, что вы Супермен, который швыряет людей на пивные бочки и приносит круассаны и пистолеты женщинам, попавшим в беду.

Я покачал головой.

— И я ношу красное белье. Хотите взглянуть?

Она улыбнулась.

— Может быть, в другой раз.

Мы сделали еще один поворот. Фары следующей за нами машины вырвали из темноты кусок леса. Между кедрами двигались едва различимые коричневые призраки — олени, лисицы, опоссумы. Свет фар исчез и появился снова, нас по-прежнему разделяло сто ярдов.

Когда мы свернули на юг, на I-10, фары последовали за нами. Впереди, над Сан-Антонио, сияли облака.

Мы все еще находились в округе Авалон, когда фары стали приближаться.

— Самое время, — сказал я.

— Что? — спросила Миранда.

Я сбросил скорость до сорока миль, и фары начали приближаться быстрее, потом вновь отстали. Тогда я опять сбросил скорость.

Наконец они сдались. Красный свет замигал на крыше машины, взывала сирена. Это был черный «Форд Фестива».

— Что… — начала Миранда.

— Скорее всего, ничего, — ответил я.

— Сколько бутылок пива вы выпили? — нервно спросила Миранда.

Мы съехали на обочину.

Я посмотрел в зеркало заднего вида. К нашей машине со стороны пассажирской двери подходил какой-то тип, похожий на небритого орангутанга. У него была бледная кожа, жесткие черты лица и маленький пучок оранжевых волос на макушке. Одной рукой он держал возле уха фонарик, другая спряталась под мятым коричневым пиджаком спортивного покроя.

С моей стороны приближался кряжистый блондин в бирюзовой рубашке поло и брюках. У него на поясе висел пистолет. Оба вели себя осторожно и оставались рядом с машиной.

— Уф, — сказал я. — Не думаю, что у них есть индикаторная трубка.

Они осветили «ФВ» с расстояния в пять футов. Блондин подошел к моему окну.

При других обстоятельствах я бы сказал, что у него дружелюбное и открытое лицо — крупные черты, красный нос, жесткие усы, широкий лоб без морщин, на котором остался след от шляпы. «Старина Бубба». Отличная компания, если ты намерен выпить пива. Но не сейчас, когда тот светил фонариком мне в глаза, его левая рука лежала на рукояти пистолета, а на лице появилось подозрительное выражение.

— Как поживаете? — сказал я.

Бубба нахмурился еще сильнее.

Парень с оранжевыми волосами подошел к Миранде и бросил на нее почти презрительный взгляд.

— Мисс Дэниелс?

Миранда удивилась, но вовремя вспомнила нужное имя.

— Привет, Элджин. Как дела? Как Карен?

Я посмотрел на Буббу.

— Элджин — это его кодовое имя?

— Заткнись, сэр.

Сэр. Классно. Вежливый обыск.

Элджин почесал пучок волос, отошел от окна Миранды, но тут же вернулся. Он выглядел смущенным. Бедняга рассчитывал приятно провести время — вечер полицейской жестокости. Два против одного. И никаких тебе леди. Никто не знает твоего имени. Нет, такого варианта развития событий сценарий не предусматривал.

— Почему бы вам не выйти из машины, мадам?

Миранда посмотрела на меня, рассчитывая на совет. Я улыбнулся. Она повернулась к Элджину и попыталась одарить его такой же улыбкой.

— Конечно, Элджин. Надеюсь, не произошло ничего плохого.

Элджин помог ей выйти из машины, снова посветил мне фонариком в глаза, затем провел лучом по заднему сиденью.

— Что в футляре? — спросил он.

Стоявший рядом со мной Бубба посмотрел назад и вздохнул.

— Гитара, Элджин. А ты что подумал? — и, взглянув на меня, заявил: — Покажите мне права и бумаги на машину, сэр.

— А разве вы, парни, не должны предъявить мне сначала ваши документы?

Бубба смотрел сквозь меня.

— Бумаги.

— Очень медленно, — добавил Элджин.

Я прекрасно знал, что будет дальше, и потянулся к бардачку, стараясь держать руки так, чтобы они находились в луче фонарика.

Когда мои пальцы находились в нескольких дюймах от цели, Элджин громко выругался, вытащил девятимиллиметровую пушку и завопил:

— Пистолет!

Бубба отреагировал мгновенно. На счет «один» он засунул полуавтоматический пистолет мне в ухо, а другой рукой обхватил меня за шею. На счет «пять» меня выволокли из машины и швырнули на асфальт. Один мой глаз ничего не видел, другой различал лишь размытые вспышки света. Что-то большое и тяжелое пыталось пробурить отверстие у меня между лопаток. Наверное, колено Буббы. Еще несколько секунд ушло у него на то, чтобы довольно надежно зафиксировать сустав моей правой руки. Однако ему следовало нажимать немного ближе к локтю, чтобы уж наверняка. Я решил не сообщать ему об этом.

В таком положении мы находились с минуту, возможно, меньше. Я не видел и не слышал Миранды, но периодически Элджин повторял:

— Пожалуйста, оставайтесь на месте, мадам. — Он сделал вид, что обыскивает бардачок.

Прошло немного времени, и тепло и влага с асфальта просочилось сквозь мою футболку. Наверное, несколько камушков попало в мою левую ноздрю, челюсть снова начала пульсировать от боли. И еще у меня возникло ощущение, что кто-то пытается свернуть мне шею при помощи огромной открывалки для пива.

— Эй, Фрэнк.

— Нашел? — осведомился Бубба-Фрэнк.

— Да, — сказал Элджин.

— Вставай, — приказал мне Фрэнк, обойдясь на сей раз без «сэра».

Он поднял меня на ноги и прижал грудью к машине, сам оставаясь где-то за мной. Потом мы с ним посмотрели на Элджина, который мрачно ухмылялся, держа в руках пистолет 0,38 калибра с рукоятью, перетянутой изоляционной лентой.

— У тебя, конечно, есть на него лицензия? — спросил Фрэнк.

— Я никогда его не видел.

— Он был у него, — пробормотала Миранда и добавила несколько увереннее: — Он у него был. — Она обхватила себя руками и указала на пистолет подбородком. Когда Миранда заговорила снова, в ее голосе послышались извиняющиеся нотки. — Элджин, ты же сам подложил пистолет в машину. Я видела.

Элджин нервно рассмеялся и помахал пистолетом.

— Перестаньте, мисс Дэниелс. Вы же знаете…

— Это называется подстава, — сообщил я Миранде. — Вы не сказали этим парням ничего нового.

— Я же все видела. — Миранда говорила тихо, но упрямо, словно ребенок, описывающий невидимого друга.

Мы все молчали. Я понимал, что теперь возможны самые различные сценарии дальнейшего развития событий, но большинство из них мне совсем не нравились.

Элджин посмотрел на Фрэнка, рассчитывая на поддержку. Я не видел его лица, но, судя по реакции, он ее не получил.

— Клянусь богом… — начал Элджин.

— Ну надо же, — с отвращением пробормотал Фрэнк.

Он вновь положил меня на асфальт и предложил Элджину за мной присмотреть.

Элджин подошел и бросил на меня свирепый взгляд, небрежно направив дуло пистолета мне в спину. Потом поставил ногу в сапоге мне на шею, чтобы я не дергался.

Я решил держать рот на замке. Иногда мне это удается.

Фрэнк отвел Миранду к черному «Форду».

Мне открывался отличный вид на левую заднюю шину «ФВ», и я подумал, что ее не помешало бы поменять. Мимо проехал автомобиль, водитель слегка притормозил, но тут же нажал на газ и умчался прочь.

Фрэнк о чем-то поговорил по рации и через некоторое время вернулся к нам.

— Нам нужно перекинуться парой слов, — сказал он Элджину, и они отошли от меня.

Первую часть разговора я не слышал, но вскоре Элджин начал протестовать.

— Чепуха, — повысив голос, возразил Фрэнк.

Они снова заговорили тише, но я уже не сомневался, что Фрэнк недоволен поведением Элджина. Он даже не называл его «сэр».

Наконец Фрэнк подошел ко мне, снял наручники и поставил на ноги.

— Садись в машину.

Я так и сделал. Миранда последовала моему примеру, изо всех сил стараясь не смотреть по сторонам. Шарф сполз ей на шею, и черные волосы спутались на ветру.

С минуту Элджин сердито смотрел на меня, потом перехватил взгляд Фрэнка и отступил к своему автомобилю.

— Прошу нас извинить, — сказал Фрэнк. — Произошла ошибка.

— Замечательно, — сказал я. — Надо было рассказать мне об этом, когда я рыл асфальт носом.

Фрэнк покачал головой.

— А если я пожалуюсь шерифу округа Авалон?

— Ты не станешь жаловаться, — ласково сказал Фрэнк. Когда мы отъезжали, Элджин и Фрэнк дружески болтали, как два товарища по работе, — иными словами, сидели на капоте и кричали друг на друга, размахивая руками. Мой бок уже болел не так сильно.

И тут Миранда заплакала.

Агентство Леса Сент-Пьера не отставало от времени. Кто-то — могу спорить, секретарша Глэдис — положил груду тыкв на крыльцо и украсил стручками красного перца чили дверь. Интересно, станет ли Мило Чавес надевать маскарадный костюм и угощать конфетами будущих звезд, которые зайдут его навестить. Почему-то у меня возникли большие сомнения на этот счет.

Миранда поднялась на крыльцо и без всяких объяснений опустилась на ступеньки. Я поставил возле двери ее гитару и сумку и сел рядом.

Был час ночи, в воздухе наконец повеяло приятной прохладой. Однако я чувствовал себя паршиво. Руки и ноги налились свинцом, и лишь нестихающая боль в челюсти и боку не давала заснуть.

Должно быть, Миранда хотела спать еще сильнее, чем я. Она тихонько раскачивалась всем телом, словно пыталась удержать равновесие на корабле. Она уже давно перестала плакать, но ее глаза оставались мокрыми.

— Мне очень жаль, — сказала она. — Я не могла поверить, что Элджин способен на такое. Он с женой — она кузина Бена Френча, моего барабанщика, — иногда приходит на вечеринки моего отца. Элджин всегда казался мне джентльменом.

— Джентльмен, — пробормотал я. — Вроде Тилдена Шекли.

Получилось жестче, чем мне хотелось.

Миранда откинулась назад, и ее плечи коснулись стены. Она смотрела на противоположную сторону улицы, на темные башенки особняка Колеров.

— А если бы меня там не оказалось?

— Мне повезло, что ты была рядом. Фрэнк и Элджин хотели, чтобы у меня появились серьезные проблемы и я забыл о бизнесе Тилдена Шекли.

Миранда обхватила руками колени; еще в машине она сняла туфли, и теперь ее босые ноги выглядывали из-под джинсовой юбки. Она снова и снова поджимала пальцы, словно пыталась снять верхний слой дерева с крыльца.

— Шек поговорил со мной сегодня вечером, — сказала она. — Перед той безобразной сценой с Эллисон. Он попросил меня перебраться в особняк.

— Что?

Она откинула назад голову и закрыла глаза.

— Шек живет в старом охотничьем доме за «Пейнтбраш», там около шести миллионов комнат. Он предложил мне занять целое крыло и обещал свободный доступ к студии. Конечно, оборудование там хуже, чем в Остине, но тем не менее. Шек сказал, что так я буду ближе к происходящему.

— Угу.

Миранда открыла глаза и тихонько лягнула меня по щиколотке.

— Это совсем не то, что ты подумал. Там будет нечто вроде колонии артистов.

Она неуверенно посмотрела на меня, словно надеялась, что я вопреки всему с ней соглашусь. Колония артистов, могу поспорить, как раз напротив спальни Тилдена.

Голая ступня Миранды все еще касалась моей ноги. Может быть, она так устала, что не замечала этого.

— Твой отец не согласится, — предположил я.

Но я уже не думал о том, что говорю. Я смотрел на Миранду и вспоминал ее фотографию, которую видел в офисе Мило пять дней назад, пытаясь понять, почему я не мог поверить, что Тилден Шекли хочет ее заполучить.

— Лес тоже стал бы возражать, — добавила Миранда. — Если бы был рядом.

Я понял, что она хочет от меня услышать.

— Лес верил в твое будущее, Миранда, — сказал я, стараясь, чтобы мои слова прозвучали как можно более убедительно. — Иначе как объяснить его участие в твоей судьбе? Если у него возникли проблемы с Шеком, это его вина, а не твоя.

Миранда смотрела мне в глаза, ее плечи слегка расслабились.

— Я просто беспокоюсь. И хочу, чтобы все наконец каким-то образом разрешилось.

— Я прекрасно тебя понимаю. Однако тебе не стоит этого делать.

— Что именно?

— Переезжать к Шекли. Миранда, тебе следует покинуть дом отца и начать жить отдельно. Но только не в доме Шекли.

Теперь она смотрела на меня совсем по-другому. Усталость исчезла из ее глаз, и она больше не задавала вопросов, которые можно сформулировать словами. Ее ступня все еще касалась моей ноги.

Я откашлялся.

— Сегодня был длинный день. Ты завтра выступаешь?

— В «Пейнтбраш». Каждую субботу мы там на первых ролях.

— Ну… — Я встал, и Миранда протянула мне руку.

Я помог ей подняться, но она не отпустила мою ладонь. Мы подошли к двери, и Миранда достала запасной ключ из-за висевшего на стене почтового ящика.

Когда она распахнула дверь агентства, я уловил запах фреона и свежих цветов — напоминание о жарком дне.

Миранда повернулась ко мне и улыбнулась.

— Спокойной ночи?

— Да, — хрипло ответил и хотел отпустить ее руку, чтобы она не заметила, как дрожат мои пальцы, однако она мне не позволила и провела языком по губам.

— Может быть… здесь будет одиноко ночью.

В голове у меня звучали разные голоса: Эрейни Манос, Мило Чавеса, Сэма Барреры и многих других; все они говорили о профессиональной отстраненности и лояльности к клиенту. Мол, не следует начинать вещи, о которых потом будешь жалеть. Миранда продолжала улыбаться, и голоса постепенно стихли. Я пытался сформулировать слова вежливого, но остроумного отказа.

— Может быть, я могу просто… — вместо этого пробормотал я.

— Может быть, — согласилась она.

Ее рука еще сильнее стиснула мою ладонь, и Миранда повела меня в дом.

Только страх встретить Мило Чавеса, который мог прийти утром на работу, заставил меня еще до рассвета вернуться домой на улицу Куин-Энн. Я успел проспать три часа, когда меня разбудил звонок Келли Аргуэлло.

— Боже мой, что это за шум? — спросил она.

Я протер глаза и попытался идентифицировать необычные звуки, которые накладывались на чудовищный скрежет у меня в голове.

Ой.

— Роберт Джонсон, — ответил я.

— Ты его пытаешь?

Роберт Джонсон продолжал издавать звуки, характерные для испорченного двигателя тяжелого грузовика. Я попытался высвободить ногу из когтей его передних лап, а он перевернулся на спину, чтобы иметь возможность пустить в ход все четыре лапы. Я погладил его брюхо пальцами ноги, пока тот обрабатывал стальными крючками мою щиколотку.

— Вроде того. Я немного опоздал с его завтраком.

— Должно быть, ты делаешь дьявольский завтрак.

Я попытался встать с футона. Ошибка. Мне удалось ухватиться за гладильную доску и удержать равновесие. Со второй попытки я сумел сесть; теперь мне оставалось дождаться, когда исчезнут расплывчатые черные шары, которые плавали у меня перед глазами.

Я изо всех сил старался заставить свой мозг работать, пока Келли рассказывала, что она разузнала про Леса Сент-Пьера.

Она вновь сумела меня удивить. В мире государственных документов трудно ожидать многого за сорок восемь часов, но Келли это удалось. Она умудрилась получить информацию о водительских правах Леса из отдела транспортных средств — «Мерседес» с откидным верхом, брошенный «Кадиллак Севилья», список штрафов, а также сведения об Эллисон Сент-Пьер. Келли сделала запрос на вождение автомобиля в нетрезвом состоянии, за которое Леса оштрафовали в прошлом году в Хьюстоне. Такие вещи обычно занимают не меньше недели.

Она отправила несколько тонн запросов в Управление социального страхования и различные государственные агентства в надежде получить свежие документы по именам из файлов Джули Кирнс. Мы произвели суровую прополку, и у нас осталось всего шесть возможных кандидатов для новой личности Леса Сент-Пьера, но даже в этом случае собрать нужные бумаги — задача почти невыполнимая. Однако Келли планировала получить ответы к утру понедельника.

— Как тебе удалось так быстро раскрутить ОТС? — спросил я.

— Ничего сложного. Я сказала диспетчеру, что составляю повестку для прокурора штата. Как в том случае в Сан-Франциско, о котором ты мне рассказывал. Ты прав, работает как заклинание.

— Но я вовсе не утверждал, что это пример для подражания, Келли.

— И что теперь? Хочешь, чтобы я вернула им информацию?

Я колебался. Трес Наварр, пример высокоморального поведения.

— И они поверили, что ты работаешь на прокурора штата?

— Конечно.

— Пурпурные волосы и все остальное?

Она вздохнула.

— Господи, Трес, я не ношу кольцо в носу и умею одеваться, как деловая женщина. Я отлично выгляжу в блейзере.

Тут я ничего не смог возразить.

Келли продолжала свой рассказ. Она нашла свидетельства, удостоверяющие смерть родителей Леса Сент-Пьера в округе Дентон, что, в свою очередь, привело ее к документу о судебном утверждении их завещания. Так она получила список собственности, которая перешла по наследству к Лесу. Ему достался небольшой семейный домик в Дентоне и дача на озере Медина. Келли отправила запросы в округ Дентон и округ Авалон с просьбой прислать копии документов на эту недвижимость.

— Озеро Медина, — повторил я. — Округ Авалон.

— Так здесь написано. Насчет Дентона я сомневаюсь, но практически уверена, что он все еще владеет летним домиком на озере.

— Почему?

— Я обратилась в службу охраны парков и дикой природы. На Леса зарегистрирована пресноводная яхта.

Я присвистнул.

— Похоже, ты заработала премию.

Многие специалисты по документам недооценивают службу охраны парков и дикой природы. Сам бы я не стал обращаться к ним на такой ранней стадии. Обычно принято начинать с очевидных источников и лишь потом обращаться к более сложным. К счастью, Келли работала иначе. Порядок ее обращений в различные государственные учреждения определялся их расположением по маршруту ее автобуса.

— Речь идет о небольшой яхте, — сказала Келли. — Двадцать пять футов. У него не было необходимости ее регистрировать, но Лес Сент-Пьер это сделал.

Я подумал о спальне Леса, об аккуратно надписанных коробках из-под обуви и его аферах с женщинами, которые он так тщательно фиксировал. Может быть, ублюдок был слишком организованным?

— Продолжай.

— Он купил яхту в Плам-Коув, на озере Медина. Я сделала несколько звонков и получила адрес места в сухом доке, который он арендует.

Я нашел ручку, лежавшую в щели между гладильной доской и телефоном, и записал полученную информацию.

— Хорошая работа.

— Верно. Кроме того, я выяснила, что яхтой больше никто не интересовался.

Моя ручка замерла над бумагой.

— В каком смысле?

— Когда я была в ОТС, клерк узнал имя Леса Сент-Пьера, потому что несколько недель назад к ним уже обращались по его поводу. Уж больно имя необычное. Он заметил, что у Леса, должно быть, серьезные неприятности.

— Почему?

— Выяснилось, что я уже второй человек из офиса прокурора штата, который про него спрашивал.

Моя мать сидела на корточках в заднем дворе своих соседей и рисовала побеги глицинии на сосновой изгороди. Чтобы добраться до нее, мне пришлось перешагивать в своих выходных туфлях через минное поле форм для выпечки пирогов, наполненных разными красками.

Она была в пурпурном комбинезоне и розовой футболке с надписью «Ночь в старом Сан-Антонио», перепачканной акриловыми красками. Теплый неподвижный воздух пропитался их запахом, и мама вспотела не меньше, чем открытая бутылка пива, стоявшая рядом с ней на камне.

Она приветствовала меня, не поднимая головы и продолжая водить кистью, выводя пурпурные лепестки. Ее нос украшал отпечаток пальца такого же цвета.

— Ты знаешь, сейчас продают растения, — заметил я. — Их можно купить в магазине.

Мама сдержалась и не фыркнула в ответ. Я решил, что это первый признак того, что она слишком долго сидела на солнце и вдыхала пары краски.

— Это trompe l’oeil,[120] Джексон, — ответила она и, понизив голос, добавила: — Эндемены мне платят!

Я посмотрел в сторону дома Эндеменов. Мистер Эндемен, неухоженный газетчик, вышедший на пенсию, сидел за пишущей машинкой за обеденным столом. Он что-то быстро печатал, чтобы выглядеть занятым, но все время искоса посматривал на нас в венецианское окно и хмурился, словно после моего появления пейзаж стал заметно менее привлекательным.

— Я никому не скажу, — обещал я.

Мама закончила рисовать лепестки и наградила меня оценивающим взглядом.

— Ну… — Она приподняла брови. — Сожалею. Я думала, ты мой сын.

— Мама…

— Нет, ты выглядишь замечательно, дорогой. Что случилось с твоим подбородком?

— Это синяк.

Мама колебалась. Она заметила кое-что еще — легкое сияние ферромонов, которое способны увидеть лишь матери и любовницы, — и поняла, что вчера ночью со мной Что-то Произошло. Однако выводы она оставила при себе, лишь окинула взглядом мой костюм, продолжая помешивать кисточкой в форме для кекса.

— Не думаю, что я бы выбрала коричневый галстук, но получилось неплохо. Наверное, консервативный костюм лучше всего подходит для интервью.

— Женщина в пурпурном комбинезоне рассказывает мне, как нужно одеваться.

Она улыбнулась.

— Я очень горжусь тобой. Хочешь, дам тебе амулет на удачу?

— На самом деле я рассчитывал взять на время твой «Ауди».

Мама поджала губы и протянула руку к бутылке с пивом. Я отступил, чтобы она не запачкала краской мои черные брюки. Она сделала глоток пива и критически оглядела изгородь и свою работу.

— Мистер Эндемен хочет, чтобы сверху была виноградная лоза, — задумчиво проговорила она. — А мне кажется, что в сочетании с глицинией это будет слишком, как ты считаешь?

Я задумался.

— А тебе платят за каждый цветок?

Она вздохнула.

— Профессиональный вопрос. Мне не следовало тебе его задавать. Надеюсь, ты хочешь взять «Ауди» только для того, чтобы доехать до университета Сан-Антонио?

Я бросил на нее свой самый невинный взгляд.

— Нет… Мне потом нужно будет кое-что сделать. Я бы предпочел не пользоваться своей машиной.

— Кое-что сделать, — повторила она. — Дорогой, когда ты в прошлый раз брал мою машину, чтобы кое-что сделать…

— Я знаю. Я заплачу за любой ремонт.

— Дело не в этом, Джексон.

— Так могу я поменяться с тобой машинами, мама?

Она положила кисточку, вытерла руки тряпкой и двумя пальцами достала цепочку с ключами из нагрудного кармана.

— У меня липкие руки.

Я снял ключ с цепочки.

— Спасибо.

Мама наклонилась к ограде и нарисовала новый лепесток. Мистер Эндемен продолжал печатать в столовой, время от времени поглядывая в окно, чтобы выяснить, ушел я или нет.

— Итак, ты волнуешься? — спросила мама.

Я вновь сосредоточился на ней.

— Относительно собеседования?

Она кивнула.

— Никаких проблем, — ответил я. — Встреча с профессорами — далеко не худшее из того, что произошло со мной на этой неделе.

Мама понимающе улыбнулась.

— Не беспокойся, все будет хорошо.

Она снова всмотрелась в мое лицо, и на мгновение мне показалось, что мать сейчас принесет салфетку, смочит ее языком и вытрет мне щеки, как она делала, когда мне было пять лет.

— Надеюсь, мы увидим тебя завтра.

— На твоем традиционном костюмированном вечере?

После стольких лет я надеялся, что мне удалось избавиться от неодобрительных интонаций; впрочем, похоже, у меня не очень получилось.

Она кивнула.

— Из чего не следует, что у нас не может быть двойного праздника, Джексон.

— Я постараюсь.

— Ты придешь, — настаивала мама.

Когда я уходил, она все еще не могла принять решение, следует ли нарисовать еще и виноградную лозу.

Местный частный охранник, проезжавший мимо двора, когда я открывал дверцу материнского белого «Ауди», заметил мой выходной костюм. Впервые за два года он не стал притормаживать или бросать на меня подозрительные взгляды.

На приборной доске меня поджидал мамин индейский амулет.

— Думаю, все прошло хорошо, — сказал мне Дэвид Митчелл. — Заходи, заходи.

Его офис находился на третьем этаже здания Гуманитарных и социальных наук, прямо по коридору, рядом с комнатой для интервью. На двери офиса висел плакат комикса «Пинатс»,[121] на котором была изображена Люси в кабинете психиатра с надписью «ДОКТОР НА МЕСТЕ». Судя по всему, профессор Митчелл обладал своеобразным чувством юмора.

Его рабочее пространство показалось мне не слишком упорядоченным, но уютным: полки, забитые книгами, картотечные ящики с погнутыми дверцами, умирающие растения в горшках. У задней стены стоял стол с компьютером «Макинтош» величиной с «Хюндай». Над ним висел плакат «Хьюстонского фестиваля возрождения». Еще несколько картинок с Люси и Лайнусом были прикреплены к стенам клейкой лентой, словно лейкопластырь на царапинах.

Митчелл предложил мне сесть и угостил диетическим пепси. Первое предложение я принял.

— Ну, — сказал он, — после того как они пропустили тебя через мясорубку, возможно, ты хочешь задать мне парочку вопросов?

Он кивнул, чтобы меня подбодрить. Митчелл кивал мне во время всего собеседования, пока трое его коллег — двое пожилых белых мужчин и один латиноамериканец — смотрели на меня, хмурились и снова спрашивали, чем именно я занимался после окончания аспирантуры. Когда через час каждый из них пожал мне руку, все они испытывали беспокойство — очевидно, жалели, что не надели хирургические перчатки. Может быть, мама права и коричневый галстук оказался неудачным выбором.

Я задал Митчеллу несколько вопросов. Тот постоянно кивал. У него были серебристые волосы и баки в форме стабилизаторов автомобилей 50-х годов, мелкие острые черты лица и глазки-пуговки как у ласки. Вполне симпатичной ласки, доброй старой ласки.

Он немного рассказал мне о должности, на которую я претендовал.

Судя по всему, старый доктор Хаймер, который преподавал средневековую литературу еще с тех пор, когда она называлась «Современные авторы», наконец собрался уйти в отставку, причем прямо посреди семестра. Точнее, ушел на прошлой неделе. Два его помощника уволились в знак протеста, оставив классы Хаймера на двух ассистентов и парочку профессоров американской литературы, которые, вероятно, считали, что Мария Французская[122] — это название велосипедных гонок.

— Средние века не самое популярное время, — сказал Митчелл. — Обычно у нас есть несколько преподавателей, готовых занять эту должность, но…

— Почему Хаймер ушел?

Митчелл покачал головой.

— Он выступал против создания отдельных этнических программ для студентов. Хаймер считает, что учебный план не должен быть фрагментарным.

— Ну ничего себе.

Митчелл помрачнел.

— Им двигали самые лучшие намерения. Многие были с ним согласны. Однако при голосовании он остался в одиночестве. Студенты об этом узнали. Начались бойкоты и протесты, появились плакаты с надписью «РАСИСТ». Проректору подобные вещи не нравятся.

— Но почему я? Вам не нужен еще один белый преподаватель.

Митчелл посмотрел на меня так, словно это шутка, понятная только «своим».

— Естественно. Они бы предпочли кого-то «другого пола и из другой этнической группы»; кажется, так они говорят.

— Но?..

Профессор покачал головой, показывая свое неодобрение.

— Мне придется поговорить об этом с Гутьересом на очередном совете университета, а сейчас меня больше интересуют вопросы квалификации. Нам нужен человек, который владеет материалом, обладает нужным происхождением и умеет общаться со студентами. Молодой человек, в большей степени преподаватель, чем автор научных трудов. Технически речь идет только о работе до конца учебного года — специалист, приглашенный для чтения цикла лекций, — после чего можно будет говорить о более серьезных условиях. Тем не менее, когда ты начнешь преподавать и у тебя появятся связи на факультете…

Он вновь кивнул, давая мне возможность осознать общую картину. Я так и сделал.

Мы еще немного поговорили о возможных вариантах дальнейшего развития событий; если комитет заинтересуется моей кандидатурой, мне предстоит прочитать пробную лекцию. Не могу сказать, что я пришел в восторг от подобной перспективы, но ответил, что буду ждать решения комитета. Митчелл удовлетворенно кивнул, открыл принесенную мной папку и прочитал мои документы из Беркли. Потом тряхнул головой, и на его лице появилась улыбка.

— Ты владеешь двумя языками.

— Испанским и английским. И средневековым английским. Немного классического испанского и латыни; кроме того, я имею представление об англо-норманнском диалекте и понимаю неприличные шутки в фаблио.[123]

Митчелл тихонько присвистнул и закрыл папку.

— Ты прошел пятилетний курс за три года. И у тебя превосходные рекомендательные письма. Как ты умудрился заниматься… — Он попытался найти приличное слово.

— Бандитской работой? — подсказал я.

Он рассмеялся.

— Лучше назовем эту деятельность «расследованиями».

— Просто мне повезло. К тому же степень доктора философии позволила мне получить лишь должность бармена на Телеграф-авеню. А потом мой друг познакомил меня с одним адвокатом, который занимался криминальными делами… и взял меня под свое крыло.

Майя Ли, наверное, посмеялась бы над моими словами. «Взял меня под свое крыло» — отличный эвфемизм, если речь о том, чтобы научить правильно разбивать окно, отключать сигнализацию, разыскивать должников и шантажировать их вовремя сделанными фотографиями, чтобы отбить охоту обращаться в суд. Коллеги Майи из «Теренс энд Голдмен» не одобряли ее методов, пока она не стала младшим партнером фирмы.

Митчелл продолжал смотреть на меня с улыбкой, но в его глазах появилась печаль.

— Кроме того, твой отец работал в правоохранительных органах, — добавил он. — Подозреваю, что твоя мать права — это наверняка оказало на тебя влияние и привело к тому, что твоя карьера стала развиваться в ином направлении.

Я не ответил. «В другом направлении?»

— Так почему же ты решил заняться преподаванием? — спросил он.

Кажется, я сказал, что меня интересует интеллектуальный вызов и возможность применить мой реальный жизненный опыт в аудитории, и так далее, и так далее. К тому моменту, когда в дверь постучали, мой разум уже не имел отношения к речам.

Митчелл извинился, вышел в коридор и принялся о чем-то перешептываться с одним из членов комитета.

Вскоре он вернулся и сел. Его лицо оставалось невозмутимым.

— Это не заняло много времени, — сказал он.

Я собрался уходить, поблагодарив профессора за потраченное время.

Однако Митчелл усмехнулся.

— Они хотят, чтобы ты прочитал пробную лекцию на следующей неделе. Доктор Гутьеррес сказал, что ты самый необычный кандидат из всех, с кем он проводил собеседование за долгое время.

Когда я вышел из кабинета Митчелла, в моем кармане лежал листок бумаги, в котором стояло время лекции по средневековой литературе в понедельник. И еще у меня возникло странное ощущение, словно кто-то уже начал залеплять меня плакатами «Пинатс» и клейкой лентой.

Перед домом номер девяносто на улице Куин-Энн я заметил красную «Мазду Миата», причем ее правые колеса стояли на тротуаре. Когда я обошел автомобиль, дверь моего дома открылась, и я увидел Эллисон Сент-Пьер, которая оттуда выходила.

— Привет, — сказала она.

Она была в белых кроссовках «Рибок», плиссированной белой юбке и белой футболке, не скрывавшей бретельки лифчика. Из-под махровой ленты выбивалась челка. В широкой улыбке чувствовался алкоголь. Урок тенниса в загородном клубе.

Она держала в руках две бутылки пива «Шайнер бок». Одна уже опустела, другую она протянула мне.

— Потрясающая штука, — заявила Эллисон.

Она прислонилась к дверному проему так, что мне пришлось бы сплясать с ней мамбу, если бы я захотел пройти в дом.

Я остался стоять на крыльце.

— Попробую отгадать — мой хозяин тебя впустил.

Ее улыбка стала еще шире.

— Милый старый пердун. Он взял конверт со стойки и спросил, не знаю ли я что-нибудь о квартирной плате за этот месяц.

— Да, Гэри имеет слабость к блондинкам. На самом деле у него их две — плата за квартиру и блондинки. Возможно, если бы я чаще приглашал блондинок, он бы реже интересовался платой.

Эллисон приподняла брови.

— Стоит попробовать.

Затем она повернулась, словно ее спина была прикреплена на петлях к дверной ручке, и я подумал, что сейчас она упадет в коридор, но в последний момент Эллисон выставила ногу и оказалась внутри моего жилища.

— Ой, — сказала она.

Я сделал пару глотков «Шайнер бок» и лишь после этого последовал за ней.

Эллисон вытащила диск Джули Кирнс из магнитофона и поставила моего Джонни Джонсона, взяла старый номер «Техас мансли» с подоконника и бросила открытым на кофейном столике. Гладильная доска была отодвинута, на ней стоял телефон.

Эллисон села за кухонную стойку и положила на нее руки.

— Звонила особа по имени Кэрол. Я сказала, что тебя нет дома.

— Кэролайн, — поправил я. — Это просто замечательно, спасибо.

Она пожала плечами, дескать, всегда рада помочь.

Я поискал взглядом Роберта Джонсона, но он надежно спрятался. Может быть, под грязным бельем или в кладовой. В отличие от моего хозяина, Роберт Джонсон не любит блондинок.

— Ты уже послала Шекли открытку с пожеланием быстрейшего выздоровления? — спросил я.

Эллисон вела себя как счастливый пьяница, и ее броня была такой же толщины, как у линкора. Мой вопрос отскочил от нее, вызвав лишь легкое неудовольствие, никоим образом не повлиявшее на выбранный ею курс.

— Один из его адвокатов сегодня оставил мне сообщение. Что-то относительно медицинских счетов. — Она двигала правым «Рибоком» в такт музыке.

Назад, вперед, назад, вперед.

Я ждал.

— Не сомневаюсь, что ты не просто так появилась у меня дома. Может быть, скажешь, зачем пришла?

Эллисон закивала головой, оценивающе оглядывая меня с ног до головы. Добравшись до моих глаз, она одобрительно улыбнулась.

— Ты хорошо выглядишь. Тебе следует почаще так одеваться.

Я покачал головой.

— Этот костюм напоминает мне о похоронах.

— Так вот где ты был сегодня утром?

— Почти угадала. Итак, зачем ты пришла? — повторил я свой вопрос.

Эллисон подняла руку над стойкой.

— Твой адрес есть в телефонной книге. Тебя вчера ударили, я чувствовала себя виноватой.

— Тебя замучила совесть?

Она усмехнулась.

— Я не такая ужасная, милый. Ты плохо меня знаешь.

— Те парни, которые хорошо тебя знают, получают серьезные увечья.

— Я же тебе говорила, Трес, что росла с четырьмя братьями.

— И сколько из них дожило до совершеннолетия?

Ее глаза заблестели, и я понял, что сегодня мне не удастся вывести ее из себя.

— Может быть, мне просто стало любопытно. Утром позвонил отец Миранды; интересовался, не со мной ли она провела ночь.

— Да?

Она ухмыльнулась.

— Да. Похоже, вчера она исчезла после вечеринки. Как и ты, кстати сказать.

Эллисон ждала ответа.

К счастью для меня, зазвонил телефон. Эллисон предложила взять трубку, но я поблагодарил ее и сказал, что справлюсь сам. Перенес телефон к дверному проему ванной комнаты — дальше не пускал провод — и снял трубку.

— ААЗК, — сказала Эрейни Манос.

— Это на греческом?

Следующее слово, которое она произнесла, было греческим, но вряд ли его стоит повторять.

— Нет, дорогой, я говорю о том, чего ты никогда от меня не слышал. Американская ассоциация звукозаписывающих компаний. Они начинают действовать, когда нарушается закон об авторских правах. У них есть отделение в Хьюстоне. И все дела в Западном Техасе они ведут через Сэмюеля Барреру.

Я посмотрел через комнату на Эллисон, которая одарила меня улыбкой, продолжая двигать ногой в такт мелодии Джонни Джонсона.

— Это замечательно, — сказал я Эрейни. — Рад, что все обошлось.

— У тебя гости? — немного помолчав, спросила Эрейни.

— Угу.

— Тогда только слушай. За последние несколько лет Шекли вызывали в суд полдюжины раз, ему предъявляли иски известные исполнители, которые с ним работали. Они утверждали, что он продавал их записи на синдицирование,[124] но они ничего не получали.

— Я слышал об этом.

— Кроме того, они заявляют, что пиратские диски с их выступлениями распространяются в Европе. При этом качество очень высокое. Мои друзья говорят, что Шекли давно этим занимается и получает дополнительную прибыль. Он знает немецкий, часто бывает в Германии и, вероятно, использует свои поездки для заключения сделок, но никто не может ничего доказать. Дело в том, что записи делались для синдицирования, значит, их могли копировать и передавать радиостанции по всей стране; для этого требуется лишь соответствующее оборудование.

Я улыбнулся Эллисон и одними губами произнес: «Больной друг».

— Думаю, это тебя не убьет, так, небольшие неудобства.

Эрейни немного помолчала.

— Не похоже, чтобы из-за этого убивали, милый. Ты прав. С другой стороны, о каких суммах идет речь? И что за человек мистер Шекли? Ты понимаешь, что все это означает?

— Боюсь, у меня есть кое-какие мысли. Но почему они ничего не заметили раньше?

— Я слышала, что Шекли старается все делать очень аккуратно. Он не импортирует записи обратно в США, что принесло бы ему серьезные доходы, но зато гораздо опаснее. Он остается на европейском рынке, используя только записи выступлений. А потому не является целью первой величины.

— Я понял.

— И еще раз, дорогой, от меня ты ничего не слышал.

— Палата номер двенадцать. Хорошо.

— Если ты сможешь этим воспользоваться, чтобы слегка прижать яйца Баррере…

— Я так и сделаю. И тебе того же.

Я повесил трубку. Эллисон посмотрела на меня.

— Хороший диагноз?

— Ты не против, если я переоденусь?

Она поджала губы и кивнула.

— Давай.

Я вытащил из шкафа футболку и джинсы и вошел в ванную комнату. Роберт Джонсон тут же выглянул из-за занавески.

— Пока еще нет, — сказал я ему.

Его голова скрылась за ванной.

Я как раз успел снять выходную рубашку, когда в ванную комнату вошла Эллисон и коснулась пальцем шрама у меня на спине, над почкой. Я лишь с большим трудом удержался от рефлекторного удара локтем назад.

— Что это? — спросила она.

— Ты не могла бы так больше не делать?

Эллисон, словно не слыша моей просьбы, снова ткнула пальцем в шрам, будто он ее завораживал. Ее дыхание перемещалось вдоль моего плеча, как мочалка.

— Пулевое ранение?

Я повернулся к ней лицом, но комнатка была слишком тесной, чтобы отступить назад и не сесть на край раковины.

— Кончик меча. Мой sifu немного увлекся.

— Sifu?

— Учитель. Человек, который учил меня тайцзи.

Она рассмеялась.

— Твой собственный учитель тебя ранил? Значит, он был не слишком хорош.

— Он был очень хорош. Проблема состояла в том, что он переоценил мои возможности.

— У тебя есть еще один шрам — он длиннее.

Она смотрела на мою грудь, на шрам, оставшийся после удара балийским ножом, который нанес мне торговец гашишем в Сан-Франциско, в районе Тендерлойн. Я натянул футболку.

Эллисон надулась.

— Шоу закончилось?

Я махнул рукой, чтобы она вышла, и закрыл дверь перед ее носом.

Роберт Джонсон посмотрел на меня, когда я натягивал джинсы. Он выглядел таким же недовольным, как и я.

— Может быть, атакуем ее одновременно? — предложил я. — Обойдем с флангов?

Его голова снова исчезла. Вот тебе и мужская солидарность.

Когда я вернулся в гостиную, Эллисон открыла еще одну бутылку пива и устроилась на футоне.

— Это место напоминает мне мою старую квартиру в Нэшвилле, — сказала она, разглядывая покрытую пятнами сырости штукатурку на потолке. — Господи, это было ужасно.

— Благодарю.

Она недоуменно посмотрела на меня.

— Я просто хотела сказать, что здесь все очень маленькое. Тогда у меня совсем не было денег. Знаешь, теперь я иногда вспоминаю те времена с ностальгией.

— Старое доброе время, — сказал я. — Твоя жизнь до того, как ты вышла замуж за деньги.

Она выпила еще пива.

— Не нужно меня напрягать, Трес. Ты знаешь, как любили шутить в Фалфурриасе?

— Фалфурриас. Так ты там родилась?

Эллисон с кислым видом кивнула.

— Мы шутили, что в колледж надо ходить только для того, чтобы получить «миссис». — Она постучала большим пальцем по обручальному кольцу. — Я обошлась без аттестата.

Она сжала бутылку всеми десятью пальцами и села с ногами на футон. Я посмотрел на пиво, прикидывая, сколько мне нужно выпить, чтобы догнать Эллисон.

— Когда мне было восемнадцать, я работала летом секретаршей у Эла Гарланда в конторе по продаже автомобилей.

Она со значением посмотрела на меня, словно я просто обязан знать Эла Гарланда, который, вероятно, считался большой шишкой в Фалфурриасе. Я покачал головой, разочаровав Эллисон своим невежеством.

— По выходным я пыталась петь в клубах в Корпус-Кристи. И очень скоро Эл заявил, что готов бросить ради меня жену и финансировать мою будущую музыкальную карьеру. Мы начали ездить с ним по выходным в Нэшвилл, где он показывал мне, какой он богатый и влиятельный. Тысяч десять потратил на докторов для бумажника.

— Докторов для бумажника?

Она усмехнулась.

— Парни из Нэшвилла, которые за милю чуют запах денег из провинциальных городков. Они обещали Элу все: записи, продвижение, связи. Однако ничего не происходило, если не считать того, что я регулярно демонстрировала Элу свою благодарность. Наверное, это была любовь — некоторое время. Потом он решил, что я слишком дорого ему обхожусь. Или его жене кто-то все рассказал. Я так и не узнала истинной причины. В результате я осталась в Нэшвилле с пятьюдесятью долларами и парочкой классных ночных рубашек. Глупо, правда?

Я ничего не ответил. Эллисон выпила еще пива.

— Знаешь, в чем состоит плохая часть? Когда я набралась мужества рассказать эту историю в Нэшвилле, мне попался Лес Сент-Пьер. Он только посмеялся. Такое случается по сто раз каждый месяц, сказал он, и все происходит очень похоже. Ужасное несчастье моей жизни оказалось обычной историей. Потом Лес пообещал мне сделать все правильно, и я снова повела себя как дура. Я медленно учусь на своих ошибках.

— Ты не должна мне это рассказывать.

Она пожала плечами.

— Мне все равно.

Ее последняя фраза прозвучала так, словно она произносила ее столько раз, что уже почти в нее поверила.

— Что произошло с агентством? — спросил я. — Почему Лес решил выбросить тебя из бизнеса?

Эллисон пожала плечами.

— Лес не хотел, чтобы кто-то спускал его с небес на землю, если он слишком увлекался какой-то идеей. Он не знал, когда следует остановиться. В большинстве случаев все заканчивалось хорошо. Но не всегда.

— Например?

Она решительно покачала головой.

— Не имеет значения. Не сейчас.

— А если он так и не вернется?

— Тогда агентство достанется мне.

— Ты говоришь очень уверенно. Ты считаешь, что сумеешь удержать его на плаву без Леса?

— Я знаю, тут важна репутация Леса. Конечно, будет трудно, но только в том случае, если я захочу оставить агентство себе. Имя стоит денег, и я могу его продать конкурентам в Нэшвилле. Кроме того, у нас есть контракты на ряд хитов, которые продолжают приносить деньги. Лес был совсем неглупым человеком.

— Складывается впечатление, что ты ждешь этого с нетерпением.

Эллисон пожала плечами, и по ее губам промелькнула быстрая улыбка.

— А ты бы вел себя иначе?

— Значит, тебе известно, как обстоят его дела.

— Да, и очень неплохо.

— Ты что-нибудь знаешь о хижине на озере Медина?

Лицо Эллисон стало почти трезвым, и в глазах появилось удивленное выражение. Я рассказал ей о наследстве, полученном Лесом в результате судебного решения.

— Первый раз слышу.

Однако я видел, что Эллисон что-то тревожит, как будто ее давно смущала какая-то деталь и теперь она начала понимать ее значение. Я смотрел на нее, безмолвно уговаривая рассказать мне о своих подозрениях. Некоторое время она колебалась, но в конце концов отвернулась.

— У тебя есть план, милый?

— Я собираюсь туда съездить и проверить, что там находится.

Я пожалел о своем ответе, как только прозвучало последнее слово.

Эллисон с трудом поднялась на ноги, приподняла бутылку, чтобы проверить, сколько пива еще осталось, и улыбнулась мне.

— Ты поведешь машину, а я буду твоим штурманом.

И она взялась за дело, начав с поиска двери.

Первую половину нашей поездки Эллисон молчала. Потом долго и горько пожаловалась, что я сделал для нее термос с кофе вместо текилы и заставил переодеться в более подходящую одежду для дальней поездки. Среди вещей Кэролайн мне удалось найти брюки «Банана рипаблик»[125] на завязках и свитер с воротником, закрывающим шею, которые отлично подошли Эллисон. Как только мы сели в машину, она с ногами забралась на пассажирское сиденье «Ауди» моей матери, так что ее колени оказались рядом с приборным щитком, а лицо за кофейной чашкой и парой пурпурных маминых темных очков, обнаруженных Эллисон в бардачке. В самом начале она слегка постанывала, и я подумал, что ее может вырвать, но как только мы выехали из города, она оживилась.

Эллисон даже решила зайти вместе со мной в офис налогового инспектора, когда мы добрались до Уилминга, маленького административного центра, состоящего, главным образом, из здания Американского легиона и «Дэйри куин».[126] Инспекция работала в субботу из-за того, что там же находились почта и продуктовый магазин. После того как я сумел получить нужные документы и копию выплаченных Лесом налогов за последние пять лет, мне пришлось признаться самому себе, что иметь рядом его жену, к тому же красивую блондинку, очень полезно: ее присутствие существенно ускорило бюрократические процессы.

Когда мы вернулись в машину, Эллисон налила себе еще кофе.

— Фу-у-у, — выдохнула она.

— Просто он довольно крепкий, — ответил я. — Ты не привыкла к «Питс».

Она содрогнулась.

— Он похож на «Старбакс» или что-то в таком же роде?

— «Питс» по отношению к «Старбакс» — все равно что Платон по сравнению с Сократом. Со временем ты его оценишь.

Полмили Эллисон смотрела на меня, потом решила заняться налоговыми документами и кофе. Она пролистала бумаги на летний домик Леса.

— Ублюдок. Два года назад он поменял почтовый адрес, чтобы счета не приходили домой. Как раз в тот момент, когда мы поженились.

— Он хотел иметь место, о котором тебе ничего не известно. Возможно, уже тогда он подумывал сбежать и готовил пути к отступлению.

Она скептически рассмеялась.

— И на какой адрес приходили счета в Остине? К его подружке?

— Скорее всего, он завел почтовый ящик, где хранилась его корреспонденция. Подружка — это слишком рискованно.

— Ублюдок. Ты сумеешь найти его летний домик?

Я покачал головой.

— Не знаю.

У нас был точный адрес, но на озере это ничего не значило. Большинство людей регистрируют свой адрес как почтовый ящик на главной автостраде, их может быть несколько сотен — серебристые прямоугольники с потускневшими надписями и цифрами. Даже если мы найдем нужный, он может находиться на значительном расстоянии от нужного нам дома. Скорее всего, пара миль по неизвестной проселочной дороге, посыпанной гравием, где повороты отмечены табличками с фамилиями людей, которые там живут. Часто там и вовсе нет никаких указателей, и приходится рассчитывать только на устные указания. Если удается избежать внимания местных жителей, озеро Медина вполне подходящее место для человека, решившего спрятаться от всех.

Мы миновали Вумен-Холлоу-Крик и проехали между холмами по автостраде 16. Соотношение между кемперами[127] и обычными машинами резко изменилось в пользу первых.

Эллисон принялась изучать мешочек с лекарствами моей матери, висевший на зеркале заднего вида, поглаживая украшавшие его бусинки.

— Откуда ты знаешь Мило? Не похоже, чтобы вы… Ну, не знаю, вы как «Странная парочка».[128]

— Ты видела шрам у меня на груди?

Эллисон удивилась.

— Ты шутишь.

— Нет, Мило этого не делал. Просто у него возникла идея, что из меня получится хороший частный детектив.

Дорога стала такой извилистой, что я не мог смотреть на Эллисон, но она целую милю молчала, обратив пурпурные очки в мою сторону. Мне мешало отсутствие шума и ветра, характерных для моего «ФВ». В материнской «Ауди» тишина казалась раздражающей.

Наконец Эллисон переплела пальцы и вытянула руки.

— Ладно, и что было дальше?

— Мило выступал помощником адвоката защиты в деле об убийстве. Его первая большая работа для конторы «Терренс энд Голдмен» в Сан-Франциско. Ему потребовался человек, который мог выследить свидетеля — торговца наркотиками, видевшего, как произошло преступление. Мило думал, что я справлюсь с этой задачей. Он рассчитывал, что таким способом сумеет произвести впечатление на босса.

— И ты нашел того парня.

— О да, я его нашел. После чего несколько дней провел в больнице Сан-Франциско.

— Мило удалось произвести впечатление на босса?

— Нет, ему это не помогло. Зато я понравился боссу. Когда меня выпустили из реанимации.

Эллисон рассмеялась.

— И он предложил тебе работу?

— Она. Она предложила мне пройти стажировку. Мило она уволила.

— Еще лучше. К тому же женщина.

— Да, она определенно женщина.

Эллисон открыла рот и стала кивать.

— Ага, Мило хотел произвести на нее впечатление…

— Да, не только с профессиональной стороны.

— Но ты и она…

— Да.

Эллисон усмехнулась и ткнула меня в плечо.

— Кажется, частный детектив покраснел.

— Чепуха.

Она рассмеялась, откупорила термос и налила себе чашку «Питс».

— Эта штука мне нравится все больше.

Мы проехали вдоль озера около мили, когда увидели маленький домик, который почти со всех сторон закрывали холмы и кедры. Озеро находилось так далеко внизу, что глина и известняк на берегу напоминали бежевые края ванны.

На озере Медина совсем не просто ориентироваться. Вода извивается, следуя старому руслу реки, на которой построили дамбу, чтобы создать озеро, появились бухточки и тупики, а втекающие и вытекающие речушки выглядят совершенно одинаково. Мы бы могли искать домик Леса до конца недели, если бы нам не помог старый друг.

Примерно в миле после съезда с 37-й автострады на правой обочине стоял черный «Форд Фестива». Окно со стороны водителя было открыто, за рулем сидел рыжеволосый орангутанг и читал газету.

Я проехал четверть мили дальше по дороге, развернулся на сто восемьдесят градусов и остановился. Дождавшись, когда мимо будет проезжать машина с полуприцепом, я пристроился сразу за ним.

— Что мы делаем? — поинтересовалась Эллисон.

— Смотри прямо перед собой.

Когда мы второй раз проезжали мимо, рыжий тип в «Фестиве» снова не обратил на меня внимания, но это точно был Элджин, который полностью погрузился в изучение спортивной страницы. Ничего не скажешь, продвинутый метод слежки. Наверное, довольно скоро он догадается проделать дыры в газете.

Я быстро оглядел местность, которую он контролировал. Дорог поблизости не наблюдалось. Я не заметил почтовых ящиков, только изгиб дороги вдоль холма. К озеру спускался крутой склон, заросший густым лесом, так что отсюда невозможно было увидеть, что находится у самой воды, но туда шли линии электропередачи. Из чего следовало, что там есть по меньшей мере один дом и добраться туда можно, лишь проехав мимо Элджина.

— Элджин без Фрэнка, — заметил я. — Не слишком умный ход.

Эллисон оглянулась.

— Ты о чем?

Я рассказал ей о моей вчерашней встрече с Элджином и Фрэнком, о том, как те познакомили мое лицо с асфальтом и едва не подбросили чужой пистолет. Я предположил, что они помощники шерифа и приятели Тилдена Шекли.

— Что за дерьмо, — сказала Эллисон. — И они наблюдают за домом Леса?

— Во всяком случае, один из них.

— Значит, мы подберемся к нему, треснем по башке и свяжем?

Я бросил на нее быстрый взгляд, пытаясь решить, шутит ли она, но так ничего и не понял.

— Треснем по башке?

— У меня есть «Мейс».[129] Поехали.

После истории с Шекли на вечеринке у Дэниелсов я решил не ставить под сомнение ее способности по части треснуть кому-то по башке.

— Это будет запасным планом. Достань пятьдесят долларов из моего рюкзака.

Мы продолжали ехать дальше, пока не оказались возле Теркс-Айс-Хаус.

После пятиминутного разговора с Юстасом, продавцом с синими волосами и в вульгарной атласной рубашке, мы выяснили, что нам нужна бухта Мейпл-Энд. Кроме того, Юстас не узнал Леса по фотографии, а Эллисон сообщила ему, что не училась в старших классах с его дочерью. Несмотря на столь огорчительный факт, тот согласился познакомить нас с Бипом, который за пятьдесят долларов одолжит нам свою лодку. Бип и его лодка оказались большими неряшливыми клинообразными предметами серого цвета, с большим количеством вмятин; пахло от них, как от живой приманки. Бип все время улыбался, глядя на Эллисон, и говорил «ха», когда отворачивался.

Я попытался предупредить его взглядами, давая понять, что тот подвергается смертельной опасности, но Бип не обращал на меня внимания.

Нам с трудом удалось запустить подвесной мотор, и лодка медленно отошла от причала.

Бухта вывела нас в озеро. В полумиле впереди, на противоположном берегу, склоны холма были усыпаны домами и радиовышками. Изредка на расстоянии в несколько сотен ярдов мимо проплывал катер, и через минуту мы начинали раскачиваться на волнах. К тому моменту, когда мы направили лодку в бухту Мейпл-Энд, озерная вода плескалась у наших щиколоток, и мне пришлось переложить рюкзак на колени. Бип сказал, что небольшие отверстия в днище нам не помешают.

Эллисон сняла обувь и собралась опустить ноги за борт.

— На твоем месте я бы не стал этого делать, — сказал я.

Она нахмурилась. Под полуденным солнцем пурпурные очки отбрасывали длинные красные тени на ее щеки.

— Что? Они же все равно промокли.

— Дело не в твоих ногах. Там полно водяных щитомордников.

Я показал немного вперед, где течение образовывало небольшие водовороты, и Эллисон тут же втянула ноги внутрь лодки.

Мы миновали плавучее гнездо и увидели около дюжины серебристо-зеленых змей, которые извивались под поверхностью воды. Эллисон тихонько присвистнула.

— У нас в Фалфурриасе змей можно увидеть только на ремнях. Надеюсь, эти ребята поведут себя правильно, если рядом с ними начнет тонуть лодка.

— Конечно. В прошлом году катавшаяся на водных лыжах девушка угодила в такое гнездо. Она умерла мгновенно.

Эллисон поставила ноги с накрашенными красным лаком ногтями на скамейку рядом с моими ногами и закатала штанины, открыв упругие загорелые икры. Должен заметить, что Кэролайн даже не стоило пытаться с ней в этом соперничать.

Эллисон оперлась локтем на колено, положила на ладонь подбородок и посмотрела на меня.

— Полагаю, вы все это выдумали, мистер Наварр.

Я пожал плечами, стараясь не улыбаться. Мы благополучно проплыли мимо змей.

На южной оконечности Мейпл-Энд, на холмике рос большой клен. Клены нечасто встретишь в Техасе, но этот явно не знал, что здесь ему находиться не положено. Он вымахал по меньшей мере на тридцать футов в высоту и сиял всеми красками осени. Скалистая почва под ним была усыпана оранжевыми и яблочно-желтыми листьями. Несколько женщин загорали на берегу, на старом плавучем причале. В скале были вырублены ступеньки, ведущие к причалу, но они поднимались футов на двадцать выше уровня воды, очевидно, озеро сильно обмелело за последнее время.

Мы вошли в бухту, которая начала резко сужаться. Очень скоро противоположные берега разделяло не более двадцати ярдов. Вода здесь стала ярко-зеленой, запахло гнилью, тиной, мусором и дохлой рыбой. Береговая линия справа уходила круто вверх, склон зарос кедрами и виргинскими дубами, ветви которых покрылись усеянным шипами бородатым мхом. Со своего места я видел крыши проносившихся по автостраде машин выше того места, где припарковался Элджин.

На берегу я заметил две хижины. Та, что стояла дальше, у самого края обрыва, крытая белой кровельной дранкой, находилась в хорошем состоянии. На воде имелся плавучий причал, чуть выше небольшая лужайка, заросшая травой. На деревянной табличке стояла гордая надпись, сделанная от руки: «ХЕЙДЕЛЬМАНЫ», украшенная маргаритками и лягушками, резвящимися около букв. Вокруг таблички собралась стая пластиковых водоплавающих птиц с ветряными пропеллерами вместо крыльев, дальше виднелась выложенная плитками тропинка, которая вела к дому. Все окна были закрыты ставнями, и я нигде не увидел света.

На пол-акра ближе к нам стоял сборный металлический барак, занимавший часть склона между водой и автострадой. Деревянный настил начинался от дома и доходил до самой воды. В стене, на которую мы смотрели, выкрашенной в шоколадный цвет, имелась сетчатая дверь и два окна с желтыми шторами. Домик напоминал раковину из гофрированного алюминия, тусклого, как внутренняя часть консервной банки. Сзади торчала металлическая дымовая труба.

— Мой муж, — Эллисон вздохнула. — Интересно, сумею ли я сообразить, какой из двух домов принадлежит ему?

Я выключил двигатель лодки, и мы по инерции промчались по высоким водорослям, растущим у берега перед алюминиевой хижиной. В следующее мгновение днище лодки заскрипело по камням, и мы остановились.

Нос нашей моторки уперся в нечто напоминающее причал. Цементные опоры все еще стояли на прежних местах, осталось даже несколько досок, не успевших сгнить. Однако я не стал проверять, выдержат ли они мой вес.

Десятью футами левее причала из воды торчал нос затонувшей лодки. Возможно, памятник предыдущим клиентам Бипа.

Хлюпая по воде, я с трудом выбрался на берег. Эллисон держалась сразу за мной. Я заглянул в темные окна и закрытую дверь алюминиевой хижины.

Если Элджин не идиот и стоит на страже, рассчитывая, что появится Лес, то его партнер Фрэнк должен находиться где-то рядом. Может быть, у Хейдельманов или даже в домике Леса. Впрочем, если бы Элджин нормально соображал, мне не удалось бы так легко заметить его на шоссе. Пожалуй, у нас есть шансы, решил я.

Мы поднялись по кривым ступенькам по склону холма и оказались на деревянном настиле сбоку от хижины. Со стороны шоссе нас никто не мог увидеть. Никто не выскочил из леса в форме коммандос. Настил громко заскрипел, когда мы подходили к двери. Если кто-то находился внутри, он наверняка уже знал о нашем появлении.

Дверь была заперта на висячий замок, и его металлическая дужка проходила через петли. Глупо.

Я попросил Эллисон достать мои инструменты из рюкзака и менее чем через минуту сумел снять петли. Конечно, мы могли бы забраться в окно, но я решил, что бить стекла еще рано.

— Фу, гадость! — сказала Эллисон, когда мы вошли в домик.

Внутри царил мрак, пахло испортившейся пищей и грязным бельем. В свете моего маленького фонарика было трудно понять, что мы видим и что здесь произошло. У левой стены стояла незастеленная узкая кровать. На портативной стереосистеме валялась куча дисков и кассет. Каретка для компакт-дисков — «подставка для выпивки», как ее называл мой брат Гарретт, — торчала наружу. Циновка на полу уже начала распадаться на отдельные квадратики. Изогнутый потолок, затянутый черной тканью, усиливал клаустрофобию. В задней части домика пристроилась маленькая кухня с телефоном, я разглядел одно закрытое ставнями окно и небольшое отгороженное помещение, должно быть, там находилась ванная комната.

Когда наши глаза приспособились к темноте, Эллисон направилась на кухню и подняла стоявшую на электрической плитке сковородку с недожаренной яичницей. Яйца успели застыть.

— Два яйца на завтрак, — сказала Эллисон. — Каждый день и никаких исключений.

— Он начал делать яичницу и ушел, — сказал я. — Как ты думаешь, когда это произошло, два или три дня назад?

Эллисон содрогнулась и поставила сковороду на место.

— Что-то вроде того. Значит, ублюдок жив. — Она не выглядела особенно обрадованной. — Наверное, я этого ждала, — осторожно улыбнувшись, проговорила она. — Просто…

Она зацепилась большими пальцами за пояс позаимствованных у Кэролайн брюк, посмотрела на пол, где валялась мужская одежда, словно кто-то в спешке разбросал грязное белье, и с остервенением пнула ногой рубашки Леса.

Я зашел в ванную комнату. На раковине стояла сумка с мужскими туалетными принадлежностями, рядом с унитазом, сжигающим отходы, который работал на пропане. На крышке были написаны инструкции по технике безопасности, чтобы не спалить дом, когда включаешь систему.

Я достал свой «Полароид» и сфотографировал унитаз. В противном случае мне никто бы не поверил. Затем я сделал еще несколько снимков — яичница, грязное белье и разбросанные компакт-диски. Потом подошел к телефону, стоящему на кухонной стойке, и поднял трубку. Линия работала. Переключив тоновый набор на пульсовый, нажал кнопку повтора номера. Не дождавшись гудка, повесил трубку, вызвал тот же номер, записал его на руке и стал ждать. Никто не взял трубку после десяти гудков, автоответчик тоже не включился.

— Трес, — позвала Эллисон.

Я обернулся. Она укоризненно смотрела на меня, держа в руке сковородку с яичницей.

— Это — или баллончик? — прошептала она.

— Что?..

И тут я услышал шум, будто кто-то поднимался по скрипучим ступенькам крыльца, стараясь соблюдать осторожность.

По желтым занавескам промелькнула тень, и в дверном проеме возник Фрэнк Бубба, вежливый помощник шерифа, с которым я познакомился вчера вечером. Он нахмурился и прижался носом к сетчатой двери, пытаясь разглядеть, что происходит внутри. На нем были джинсы и оранжевая гавайская рубашка. Ничего не скажешь, продвинутая техника наружного наблюдения.

Я посмотрел на Эллисон.

— С тобой весело, но сейчас я попрошу тебя положить сковородку на место, ладно?

— Ты спятил?

— Положи сковороду на место.

Глаза Фрэнка приспособились к темноте, и он узнал меня. Я улыбнулся и помахал ему рукой. Он посмотрел на Эллисон, та медленно опустила сковороду и тоже помахала ему рукой.

— Жаль, что у нас нет пистолета, — прошептала она, — мы бы могли выстрелить в него пять или шесть раз.

— Заткнись, — попросил я. — Пожалуйста.

Фрэнк распахнул дверь и вошел.

Его лицо было таким красным, словно его отчищали щелоком, но в глазах плескался туман, светлые усы торчали в разные стороны. Он выглядел усталым, раздраженным, но не слишком удивленным.

— Все правильно, — сказал Фрэнк. — Вам просто необходимо быть здесь.

Рация у него на поясе щелкнула и затрещала. Он не сводил с меня глаз, когда подносил ее к губам.

— Все в порядке, Гарвуд. Ложная тревога.

Послышался невнятный ответ, и мне показалось, что я узнаю голос Элджина. Смысла его слов мне разобрать не удалось.

— Да, ничего существенного, — сказал Фрэнк и отключил звук.

— Ложная тревога? — спросил я.

Фрэнк оглядел комнату, постукивая рацией по бедру.

— У Элджина имеются вполне определенные желания, которые он мечтает реализовать, если увидит тебя еще раз. Я не хочу, чтобы он волновался.

Фрэнк снова огляделся в поисках места, где можно было бы присесть, и выбрал кровать. Он опустился на матрас и после некоторых колебаний принялся стаскивать левый сапог.

— Прошу меня простить, — проворчал он, — ноги меня убивают.

— Ты хочешь, чтобы мы их тебе помассировали? — осведомилась Эллисон. Она стояла, опираясь на кухонную стойку с таким видом, словно ей стало скучно. Потом повернулась ко мне и спросила: — И этот парень умудрился уложить тебя на асфальт?

Уши Фрэнка стали такими же оранжевыми, как его рубашка. Он приподняла брови.

— Новая женщина?

— Эллисон Сент-Пьер. На самом деле она очаровательна.

Имя было ему знакомо, возможно, репутация тоже.

Фрэнк бросил на меня усталый сочувствующий взгляд и стянул второй сапог. У него были синие носки, но разных оттенков.

— То, что произошло вчера вечером, мне не понравилось, мистер Наварр. Совсем не понравилось.

— А ты бы попробовал оказаться на моем месте — носом на гравии.

Под усами промелькнула улыбка.

— Ты меня не понял. Если кто-то беспокоит мистера Шекли, я могу немного на него надавить. Не моя проблема.

— Звучит вдохновляюще.

Эллисон, которая с грустным видом теребила баллончик, висевший на ее цепочке с ключами, вздохнула.

— Шек заботится о своих людях, — продолжал Фрэнк. — В нашем округе все тесно связаны между собой. К нам постоянно суют нос частные детективы, их интересуют дела «Пейнтбраш», они пытаются решить проблемы с установлением отцовства, сделать фотографии для шантажа, вариантов полно. И я без колебаний объясняю им, что у нас им нечего делать.

— Подбрасываешь пистолеты им в машины, — добавил я.

Фрэнк долго сидел молча, очевидно, принимал решение. Затем подался вперед и вытащил из бумажника фотографию.

— Посмотри сюда.

Я взял снимок и увидел на нем Фрэнка в белых шортах и другой гавайской рубашке, обнимающего за плечи одетую так же пухленькую блондинку. Женщина держала на руках белый сверток, и я решил, что либо это самая большая в мире ватная палочка, либо запеленатый ребенок.

— Теперь у меня есть семья, — сообщил он.

Я вежливо улыбнулся и передал фотографию Эллисон, которая бросила на нее очередной скучающий взгляд.

— Для меня это кое-что значит, — продолжал Фрэнк. — Я стал думать по-другому. Заботиться о друзьях и присматривать за людьми, которые хорошо относятся к нашему департаменту, — это одно дело. Но подставлять других, да еще в присутствии леди…

— Да, — согласился я. — Похоже, ты знаешь, где провести черту.

Он развел руки в стороны.

— Ладно, наверное, тебе все неинтересно слушать. Я просто хотел, чтобы ты знал…

— Что твой партнер не поделился с тобой своими планами заранее, — вставил я. — Но мне от этого не легче.

Фрэнк посмотрел на свои сапоги и принялся натягивать их обратно.

— Ты не знаешь, как все устроено в наше время, мистер Наварр.

— Я знаю, что два человека убиты. Я знаю, что Тилден Шекли занимается незаконными вещами, которые очень старательно пытается скрыть. И еще знаю, что он держит тебя за дурака, поручая меня запугать или посылая наблюдать за этим домом, в котором Леса уже давно нет — его спугнули. Что же я упустил?

— Он трус, — сказала Эллисон.

Фрэнк бросил на нее холодный взгляд.

— Вы ничего про меня не знаете. И вы не знаете Шека и с кем он связан.

Эллисон рассмеялась.

— Иными словами, он жертва?

Кулаки Фрэнка сжались, и он уставился куда-то в пространство. Я почувствовал, что его реакция меня тревожит. Гнев Фрэнка превратился в смущение.

Рация у него на поясе затрещала.

Мы с ним переглянулись.

— Я вижу два варианта, Фрэнк. Вот первый из них: ты помогаешь мне, рассказываешь, что здесь происходит; я же, возможно, смогу найти людей, которые тебя выслушают. Есть и второй — ты приглашаешь Элджина на нашу вечеринку и посмотришь, куда это нас приведет. С чем тебе будет легче жить дальше?

Эллисон расправила плечи, всем своим видом показывая, что ее устроит любой вариант развития событий.

Фрэнк встал, еще раз оглядел хижину и выбрал третью возможность. Взяв рацию, он нажал на кнопку.

— Эй, Элджин, я попытаюсь еще раз. Мне кажется, я что-то заметил. — Он убрал палец с кнопки. — У вас есть минута.

Эллисон надулась, и мне пришлось одарить ее стальным взглядом, чтобы заставить отойти от кухонной стойки и направиться к двери.

Пока мы проходили мимо Фрэнка, он отвернулся и уставился в заднее окно. Когда мы вышли на крыльцо, он стоял в прежней позе, как солдат по стойке «смирно».

Мы с Эллисон почти не разговаривали, когда плыли на лодке обратно. Поставив ее у причала, поблагодарили Бипа и пошлепали в магазин в своей промокшей обуви. Пройдя по разным рядам, сошлись у кассы Юстаса.

Я взял «Доритос»[130] и апельсиновый «Нехи».[131] Только не спрашивайте почему. В тех случаях, когда я попадаю в стрессовые ситуации и теряю ориентировку, я всегда выбираю оранжевое. Я ничего не планирую, все происходит само собой. Такое вот кольцо настроения.[132]

Эллисон выбрала бутылку крепленого вина в двадцать унций.

Я перевел взгляд с бутылки на нее.

— Что такое? — спросила она.

— Последнее желание?

— Да пошел ты.

Юстас нервно повел плечами и попытался улыбнуться.

— Хорошего вам вечера.

Мы поехали на юг вокруг озера по направлению к дамбе. Лучи послеполуденного солнца рассекали кроны виргинских дубов, которые отбрасывали на дорогу тени. Поверхность воды сияла серебром. Эллисон пила «смерть желудку» первой степени, слегка спустив вниз пурпурные очки моей матери, и наблюдала за проплывающим мимо пейзажем.

Лишь после того, как мы проехали мимо поворота, ведущего на Сан-Антонио, она спросила:

— Куда мы едем?

— Еще одна остановка вдоль пути, проделанного Лесом Сент-Пьером.

— Надеюсь, теперь мы увидим его труп?

Я немного помолчал, прежде чем ответить, пытаясь справиться с раздражением.

— Он жив, Эллисон.

— Те помощники шерифа, должно быть, нашли его.

— Они нашли хижину. Не сомневаюсь, что Фрэнк и Элджин допустили ошибку, Лес успел их заметить первым и сбежал. В результате они остались сидеть возле его летнего домика, дожидаясь, когда тот вернется. Из чего следует, что Шекли не убивал Леса; более того, ему неизвестно, где он сейчас, и он пытается его отыскать.

— Как мы.

Мы переехали через дамбу. С левой стороны расстилалось озеро, по его блистающей поверхности перемещались красные гоночные яхты, которые оставляли за собой полосы ряби. Справа бетонные стены дамбы спускались в долину обмелевшей реки Медины с известняковыми берегами, местами заросшими кустарником.

— Лес ушел в спешке, — заметил я.

— М-м-м.

— Он использовал летний домик как остановку в пути, хотел привести в порядок бумаги, собрать резервы, стать новой личностью. Однако его заставили уйти оттуда прежде, чем он все закончил, значит, ему необходимо другое убежище.

— Угу.

Я посмотрел на Эллисон. Ее голова болталась на шее, а когда машина подскакивала на выбоинах, подбородок дергался в разные стороны. Она хмурилась, но глаза под пурпурными очками оставались закрытыми. Бутылка вина опустела.

— Ты в порядке?

— Я сержусь.

Однако Эллисон произнесла эти слова так спокойно и ее лицо оставалось таким расслабленным, что она перестала быть похожей на себя.

— Лес тебя бросил. Ты имеешь все основания злиться.

— Мне не требуется твое разрешение, Трес.

Я приподнял пальцы над рулем.

— Верно, не требуется.

Она вытерла щеку.

— И я не стану проливать слезы из-за этого ублюдка.

— Верно, не станешь.

Мы ехали вдоль восточного берега озера. Босые рыбаки возвращались к своим машинам, студенты укладывали водные лыжи в трейлеры. Эллисон продолжала не лить слезы из-за Леса Сент-Пьера и яростно вытирать щеки. Я старался не отводить взгляд от дороги.

— Так куда мы направляемся? — спросила она, когда мы подъезжали к Плам-Крик.

— Что?

— Если его спугнули и он свалил из своего убежища раньше, чем планировал, куда он мог направиться? В отель?

— Слишком опасно. В отелях запоминают тех, кто останавливается на приличные сроки. Кроме того, велик риск случайно встретить знакомого человека. Он не мог заплатить по счету, не привлекая к себе внимания, — либо оставив след кредитной карты, либо расплатившись наличными, что вызвало бы подозрения. Нет. Более вероятен другой вариант: он выбрал того, кому можно доверять, и спрятался у него на какое-то время. У своего лучшего друга.

— У Леса сорок тысяч лучших друзей.

— Я о тех, кто мог бы дать ему убежище.

— Джули Кирнс, — решила Эллисон. — Или Дэниелсы.

— Дэниелсы?

Она кивнула, вытянула ноги и скрестила их, посмотрев на свои голые ступни, белые и сморщенные после пребывания в озерной воде.

— Лес стал относиться к ним как к домашним любимцам. Ну, ты понимаешь — простые люди. За ними нужно ухаживать, о них следует заботиться. Потом ему стало нравиться проводить с ними время. Уиллис по большей части очень милый старый пердун, а Миранда настоящий ангел. Брент умеет слушать, к тому же у него есть склонность к саморазрушению, присущая и Лесу. Лес довольно быстро к ним привязался.

— Но ты и Брент…

Эллисон пожала плечами.

— В течение последнего месяца или около того. Я не уверена, знает ли Лес, и не представляю, как он мог к этому отнестись. Для меня и Брента все просто — это не любовь или что-то в таком же роде, милый.

Она говорила так, словно пыталась меня успокоить, стараясь объяснить, что речь идет о легком недомогании, с которым она борется.

— Брент так же воспринимает ваши отношения?

Эллисон рассмеялась в первый раз с того момента, как мы вошли в домик Леса.

— Полагаю, Брент видит во мне некое испытание, которое ему необходимо пройти. Вероятно, ты совсем мало времени провел в его обществе, Трес. Он симпатичный. И чувствительный, как свежий волдырь, после всего того, что с ним случилось. Брент пытается наказать себя всякий раз, когда ему кажется, что он начинает получать от жизни удовольствие. Он так долго оставался в своей норке, что теперь ему страшно оттуда выбраться, так мне кажется. Иногда я не могу его выносить. А порой мне с ним хорошо.

— Это меня тревожит, — сказал я.

— Что я ним спала?

— Нет. Твое представление о том, кому Лес доверяет настолько, что может у этого человека спрятаться.

— Почему?

— Джули Кирнс убита. И Дэниелсы… это ведь их телефонный номер?

Я прочитал ей номер, записанный на моей руке, последний, по которому звонил Лес.

Эллисон смотрела в свое окно. Лишь после того, как мы проехали четверть мили, она ответила:

— Да, это телефон ранчо Дэниелсов.

— Конечно, по нему могли звонить несколько месяцев назад, — заметил я, — еще до того, как Лес исчез. Обычный звонок клиенту.

— М-м-м.

Мы поехали дальше, пытаясь привыкнуть к этой мысли. Возле «Дэйри куин» на Плам-Крик мы свернули.

Сухой док находился выше по склону холма в пятидесяти ярдах от воды и представлял собой лужайку, засыпанную гравием и огороженную металлическим забором с колючей проволокой и большими воротами. Внутри стояли ангары из рифленого железа и фанеры, в которых вполне мог разместиться трейлер или лодка. Когда я подъехал, ворота были открыты и какое-то семейство прицепляло трейлер с небольшим катером к полноприводному «Субару». Точнее, этим занималась мать. Двое детишек прыгали на заднем сиденье, как на батуте; отец, сидя на месте водителя, изучал купальные костюмы в «Спорте илластрейтед». Мы с Эллисон помогли матери закрепить прицеп и подключить тормозные огни, она мило нам улыбнулась и спросила, оставить ли ворота открытыми. Мы сказали: конечно.

Ангар лодки Леса назывался А12. На двери висел новый замок. К счастью, заднюю часть ангара давно не обновляли. Металлическая обшивка легко отошла в сторону, и мы сумели забраться внутрь.

Стены ангара не доходили до крыши, и в отверстие примерно в фут шириной проникало вполне достаточно света. Лодка Леса была именно такой, как ее описала Келли Аргуэлло. Длина двадцать пять футов, опущенная мачта, палуба накрыта синим брезентом. Тот был завязан небрежно, но узлов оказалось столько, что нам пришлось их резать.

Я забрался на корму и помог Эллисон.

Сиденья были сделаны из мягкого материала с серебристым блеском. Внизу находилась крошечная кабина, где мог поместиться только один человек.

— Ну ладно, мы нашли лодку, — сказала Эллисон. — Что дальше?

— Подожди.

Я спустился вниз и занялся обыском. Ничего. На бачке крошечного унитаза я нашел августовский номер «Тайм» трехлетней давности. Не слишком вдохновляющий результат.

Когда я поднялся обратно, Эллисон ковыряла палубу ногой. Под синим пластиком открылся квадрат размером два на два фута.

— Отделение для спасательных жилетов, — сказал я.

Мы переглянулись.

— Почему бы и нет, — кивнул я.

Через две минуты мы устроились на сиденьях, положив между нами извлеченный наружу переносной холодильник. Это был зеленый «Иглу», достаточно большой, чтобы в нем поместились две упаковки пива по шесть банок. Но когда мы его открыли, пива там не оказалось. Зато внутри лежали пачки денег. Банкноты по пятьдесят долларов — именно такими мне заплатил Мило. Всего около пятидесяти тысяч долларов. Кроме того, мы нашли распечатку адресов в Сан-Антонио, Далласе и Хьюстоне. Рядом с адресами стояли даты.

Если будешь тонуть, смотри на адреса. Выбрасывай крупные суммы денег. Лес Сент-Пьер, капитан корабля, который заботится о безопасности.

Эллисон взвесила на ладони пачку банкнот.

— Какого дьявола?..

— Позднее. Сейчас нужно отнести все в машину.

Эллисон выглядела ошеломленной, но помогла мне сложить деньги обратно в холодильник, спустить его вниз и вытащить из-под задней стенки ангара. Мы вместе отнесли его в «Ауди» — каждый держал одну ручку «Иглу» — и оставили ворота открытыми, когда к ним подъехало другое семейство за своей лодкой. Может быть, они также прятали деньги и адреса в своем ангаре.

Они улыбнулись и благодарно помахали нам. Я улыбнулся в ответ.

В нашей стране все такие чертовски дружелюбные.

Поездка обратно началась довольно успешно.

Эллисон отошла от воздействия двадцати унций дешевого вина, и ее грела мысль о пятидесяти тысячах долларов, спрятанных под задним сиденьем. К тому моменту, когда мы выехали на автостраду, она подвела радостный итог нашему дню, не уставая бросать оскорбительные ремарки о своем идиоте муже и департаменте окружного шерифа Авалона. Она предложила мне съездить на концерт Миранды в «Пейнтбраш» и поискать помощников шерифа, чтобы хорошенько их отделать.

— Но начать следует с покупки самой лучшей одежды, — настаивала она, потянув меня за рукав футболки. — Это меня не устраивает. И тебе нужно обзавестись ковбойскими сапогами.

— Я надевал ковбойские сапоги всего один раз. Ничего хорошего не получилось.

— Расскажи.

— Нет, благодарю.

Однако Эллисон продолжала ко мне приставать, и я рассказал ей о фотографии, которую показывает моя мать, когда мне хватает глупости привести к ней своих друзей, — мне два года, я стою по бедра в черных сапогах отца, с трудом удерживая равновесие, а моя пеленка бесстыдно оттопыривается.

Эллисон рассмеялась.

— Тебе стоит попробовать еще раз.

Мы не рассказали Ронде Джин из «Шепплер вестерн уэар»[133] о фотографии с пеленкой. И не стали объяснять, что мы так плохо выглядим из-за того, что целый день вламывались в разные места возле озера Медина. Мы просто сказали, что хотим получить полный набор новой одежды — до закрытия магазина оставалось всего пятнадцать минут.

Ронда Джин улыбнулась. Она приняла вызов.

Через четырнадцать минут я был одет в обрезанные под сапоги джинсы «Ливайс», красно-белую рубашку из хлопка и ковбойские сапоги одиннадцатого размера. Я отказался от шляпы и ремня из кожи гремучей змеи, который мне предложили с бесплатной гравировкой «ТРЕС» сзади. Эллисон вышла из примерочной в белой рубашке с бахромой, черных сапогах и таких обтягивающих джинсах, какие способны носить только женщины с превосходной фигурой. У Эллисон это получилось с большим запасом.

Ронда Джин одобрительно кивнула и отправила нас к кассиру. Я расплатился последними полтинниками, полученными от Мило в «Тайкун Флэтс».

Эллисон смотрела, как я опустошаю свой бумажник.

— Ты платишь из собственного кармана? И это при том, что в машине у нас полно наличных?

Кассирша с сомнением посмотрела на нас, и я улыбнулся Эллисон.

— Пойдем, дорогая, — сказал я.

Мы вернулись в «Ауди» и поехали дальше с опущенными стеклами. Ветер стал почти прохладным, приятно овевал передние сиденья, а мамин талисман на зеркале заднего вида танцевал танец медузы. Эллисон сняла солнечные очки, и ее глаза стали мягче и темнее.

Я начал обдумать возможные варианты, вспоминая адреса из списка, деньги и след, оставленный Лесом Сент-Пьером.

— Ты хорошо знаешь индустрию звукозаписи? — спросил я.

Эллисон широко развела руки, словно хвалилась особенно крупной рыбой, которую ей довелось поймать.

— Два года с Лесом Сент-Пьером, ковбой. Как ты сам думаешь? Что тебя интересует?

— Компакт-диски.

— Что именно?

— Если ты импортируешь их из-за моря в больших количествах, как они будут упакованы? В коробках или контейнерах?

— Угу. В бобинах.

— Цилиндрах.

— Да, и довольно больших. Пластмассовые футляры компакт-дисков покупают у местных поставщиков. Так дешевле. Почему ты спрашиваешь?

— А ведь речь шла о скромных размерах бизнеса…

— Что?

Я ответил только после того, как мы проехали полмили.

— Давай поговорим о деньгах.

— О чем тут говорить? Лес был настолько глуп, что забыл их, когда сбежал, и они теперь мои. Ты хочешь получить свою долю, милый?

— Скорее всего, Лес присвоил деньги компании.

Эллисон уставилась на меня.

— И что?

— Значит, они тебе не принадлежат. Я возьму их на хранение, пока не узнаю их историю. Скорее всего, они пойдут кредиторам по постановлению суда.

— Ты шутишь.

Я не ответил. Мы вернулись к Петле 410, чтобы попасть в «Шепплер», а теперь снова поехали на север, будто направлялись в «Пейнтбраш». Однако я не стал сворачивать на Леон-Вэлли и продолжал объезжать город по кольцевой.

— Ты собираешься оказать Мило Чавесу услугу в пятьдесят тысяч долларов, — наконец решила Эллисон.

— Я имел в виду совсем другое.

— Но все сводится именно к этому — ты выкупишь его задницу из долгов, а мне ничего не оставишь. Ты ведь именно так собираешься поступить?

— Я думаю, что твоя реакция избыточна.

Эллисон стукнула новым блестящим сапогом по полу, скрестила руки на груди и уставилась на горы.

— Придурок.

Мы миновали I-10 и покатили дальше. Я съехал с автострады на Вест-авеню и свернул налево, к центру.

— Может быть, мне следует отвезти тебя к твоей машине? — предложил я.

— Возможно.

Мы ехали в молчании. Вест-авеню, Хилдебранд, Бродвей. Начинался субботний вечер, сияли неоновые огни баров, куда-то медленно катили пикапы и самые разные машины. Воздух наполнился ароматами семейных барбекю, свиных ребрышек и жарящихся перцев.

Когда мы приехали на улицу Куин-Энн, я выключил двигатель и фары. Мы сидели в машине и смотрели на криво припаркованную «Миату», пока Эллисон не рассмеялась. Она повернулась ко мне, и я почувствовал, что от нее слегка пахнет крепленым вином.

— Ладно, только не делай ложных выводов, милый.

— О чем ты?

Она протянула руку и нажала на пару кнопок моей новой рубашки.

— О том, что мне не понравился проведенный с тобой день. Просто я немного расстроилась, вот и все. Я не хочу, чтобы ты подумал…

— Деньги останутся у меня на хранении, Эллисон.

Она медленно заморгала, обдумывая мои слова, потом решила снова рассмеяться.

— Ты думаешь, меня интересуют только деньги?

— Я не знаю.

— Ну, и черт с тобой, — почти игриво сказала она, наклонилась ко мне и потянула за рубашку, предлагая встретить ее на полпути.

Что-то дрогнуло у меня в горле, однако я отвел ее руку в сторону.

— Не самая лучшая идея.

Эллисон отстранилась и приподняла брови.

— Ладно. — Она вышла из машины, с силой захлопнула дверь, повернулась и улыбнулась мне через окно. — Вы с Мило получите удовольствие, когда начнете делить состояние Леса, Трес. Спасибо за прекрасный день.

Я смотрел, как она садится в машину, заводит двигатель и со скрежетом отъезжает от тротуара, и напомнил себе, что именно этого хотел.

Я сидел в темной «Ауди», откинув голову назад, и дышал.

«Считай, что тебе повезло, — подумал я. — Ты провел рядом с этой женщиной семь часов, и никто из вас не умудрился пролить чужой крови».

Но как только я закрыл глаза, то сразу почувствовал, как они горят. Я попытался воспроизвести события дня десятью разными способами, перебирая все умиротворяющие или по-настоящему обидные слова, которые мог произнести, но испытал еще большее раздражение.

Мне следовало бы поехать в «Индиан пейнтбраш». У меня появилось множество новых вопросов к мистеру Шекли, дополнительная информация для Мило, и я мог бы увидеть девушку, поющую прямо сейчас «Сеньориту Билли» и глядящую на свою аудиторию чудесными карими глазами.

Но вместо этого я выбрался из машины — ноги у меня слегка дрожали после долгой езды — и доковылял до своей квартиры, ощущая, что мой корабль получил торпеду возле носа и чуть ниже ватерлинии.

Я попытался отнестись к утру воскресенья как к началу любого другого дня. Занялся тайцзи, позавтракал с Робертом Джонсоном — сделал депозит в пятьдесят тысяч долларов под антикварным розовым кустом моего арендодателя.

Потом я отправился на Вандивер-стрит и еще до того, как там кто-нибудь проснулся, оставил «Ауди» у входа, положил ключи в почтовый ящик, забрал свой «ФВ» и поехал на юг в сторону небоскреба, где находился офис государственного страхования.

Если бы здание стояло в центре города, оно не привлекало бы к себе внимания, но здесь возвышалось посреди равнины к югу от колледжа Сан-Антонио в окружении парков и одноэтажных офисных комплексов и казалось огромным. На парковке стояло всего несколько машин, и среди них желто-горчичный «БМВ» Сэмюеля Барреры.

Я нажал кнопку лифта, поднялся на шестой этаж и оказался перед дверью с матовым стеклом и следами от написанных карандашом букв: СЭМЮЕЛЬ БАРРЕРА, РАССЛЕДОВАНИЯ. Теперь над золотой кнопкой звонка висела роскошная бронзовая табличка, на которой было написано: «Ай-Тек секьюрити энд инвестигейшн».

Я не стал нажимать кнопку, просто вошел в крошечную приемную и остановился перед маленьким раздвижным окном, как в кабинете дантиста. Окошко оказалось открытым.

Секретарша была такого маленького роста, что ей пришлось задрать голову, чтобы увидеть меня из-за стойки. Ее волосы поднимались над головой в виде заглавной буквы U; видимо, их неподвижность обеспечивал специальный спрей.

— Чем могу вам помочь? — осведомилась она.

Я улыбнулся и поправил галстук.

— Трес Наварр. Я к Сэму.

Она нахмурилась, поскольку посетители не должны приходить утром в воскресенье и спрашивать Барреру, в особенности по имени.

— Вы не присядете?

— Непременно.

Стеклянная панель закрылась перед моим носом.

Я присел на диван и прочитал последний выпуск журнала компании, выпущенного в Нью-Йорке. Там рассказывалось, как успешно они производят захват частных фирм в различных штатах, а потом продают их прежним владельцам как лицензии «Макдоналдс». Одно рекламное объявление, предназначенное возможным клиентам, объяснило мне, что нужно, чтобы стать «Материалом Ай-тек».

Я как раз оценивал свой «Ай-тек потенциал», когда внутренняя дверь в приемной распахнулась и из нее вышел Сэм Баррера.

— Какого дьявола тебе здесь нужно, Наварр? — спросил он, подходя ко мне.

Я отложил в сторону журнал.

Баррера был в традиционном костюме с жилеткой, на этот раз коричневом. Его желтый галстук удивительным образом соответствовал заданной цветовой гамме. Золотые кольца блистали, Барреру окутывал сильный аромат дорогого одеколона.

— Нам нужно поговорить, — ответил я.

— Ничего подобного.

— Я был на озере Медина, Сэм.

Сталь в глазах Барреры стала чуть более твердой.

— С тобой поговорят, Наварр. Но это будут другие люди. Тебе следует сказать Эрейни…

— Речь идет не только о домике Леса, Сэм. Ты кое-что пропустил.

На секунду Баррера пришел в замешательство. Наверное, миновало немало лет с тех пор, как кто-то в последний раз осмеливался предположить, что тот чего-то не заметил. И можно не сомневаться, что подобные заявления не исходили от любителя, который почти в два раза его младше.

— Парки и дикая природа, — добавил я.

Баррера соображал быстро. Его лицо прошло фазу хамелеона, красный цвет сменился коричневым, потом превратился в цвет черного кофе.

— У Сент-Пьера была лодка? Он ее зарегистрировал?

— Ты хочешь узнать, что мне удалось выяснить, или будешь продолжать меня запугивать?

Баррера сумел успокоиться настолько, что цемент, удерживающий в неподвижности выражение его лица, снова затвердел.

— Зайдешь в мой кабинет?

Не дожидаясь ответа, он повернулся на каблуках. Я последовал за ним.

Кабинет Сэма представлял собой святилище сельскохозяйственного и политехнического университета Техаса: ковер и драпировки насыщенного красно-коричневого цвета, в книжном шкафу красного дерева вечнозеленые растения чередовались с дипломами и фотографиями Сэма и его сыновей.

На письменном столе стояли фотографии Барреры с друзьями — офицерами полиции, мэром и бизнесменами. На одной из них Сэм стоял рядом с моим отцом. Избирательная кампания шерифа 1976 года. Отец улыбался, Баррера, естественно, сохранял невозмутимость.

Сэм сел за свой письменный стол, я устроился напротив в большом коричневом кресле, низком и слишком мягком. В результате я должен был чувствовать себя маленьким и неуверенным.

— Рассказывай, — сказал Сэм и наклонился вперед.

— Пиратские копии, — сказал я. — Шекли записывает выступления своих лучших исполнителей у себя в студии и отправляет диски в Европу для производства и распространения. Но в последние время его обуяла жадность, и он начал импортировать их в Соединенные Штаты. Вот почему твои друзья федералы так заволновались.

Баррера отбросил мои комментарии.

— Что было в лодке?

— Сначала я хочу получить подтверждение.

Сэм сжал пальцы. Гнев божий начал клубиться в его глазах, сгустившийся в них мрак должен был убедить меня, что еще немного, и мое тело превратится в прах. Баррера окинул взглядом письменный стол (возможно, искал предмет, чем бы меня прикончить), но его глаза остановились на фотографии, где он стоял рядом с моим отцом. На его лице появилось легкое раздражение.

— Похоже, ты будешь путаться у меня под ногами до тех пор, пока я не поделюсь с тобой информацией, Наварр. Или пока не упеку тебя в тюрьму.

— Скорее всего.

— Будь проклят твой отец.

— Аминь.

Сэм поправил жилет поверх ремня, слегка повернул свое кресло и посмотрел в окно.

— Такой сценарий является довольно распространенным. Кто-то записывает выступления, следом появляются пиратские копии.

Он подождал, желая удостовериться, что я удовлетворен его словами. Я лишь улыбнулся в ответ. Челюсть Сэма напряглась.

— В случае с «Индиан пейнтбраш» поражают масштабы происходящего. В настоящий момент мистер Шекли делает записи выступлений около пятидесяти известных артистов в год и отправляет их через Германию на фабрики, производящие компакт-диски, главным образом в Румынию и Чехию, а потом их распространяют в пятнадцати странах. В последнее время, как ты сказал, партнеры в Европе уговорили мистера Шекли выйти на рынок Соединенных Штатов, сделав его настоящим пиратом.

— И в чем разница?

— До сих пор речь шла о вспомогательных записях, Наварр, — репетиции в студии, живые концерты — все, что при обычных обстоятельствах нельзя купить в магазине. К примеру, выступления на радио. Пиратство — совсем другое дело, поскольку это копии законных релизов. На вспомогательных записях можно сделать деньги: пиратские копии сбивают цены на настоящем рынке и занимают место законных записей. У них серьезный потенциал. И если их качество соответствует стандартам, то можно заинтересовать серьезных игроков — универсальные магазины, крупнейшие сети, ну и так далее.

— И Шекли знает свое дело?

Баррера выдвинул ящик стола, вытащил компакт-диск, достал его из пластиковой коробки и показал на розовые и серебряные надписи, сделанные вдоль отверстия.

— Это одна из пиратских копий Шекли. Набор цифр почти правильный. Даже если таможенные офицеры знают, что ищут, а такое случается не слишком часто, они могут пройти проверку. Конверты печатаются четырехцветными, на качественной бумаге. Шекли старается действовать осторожно. На всех дисках есть надпись: «Сделано в Европейском Союзе». Таким образом, имитируется законный импорт, объясняются различия в упаковке.

— И насколько это прибыльно?

Баррера постучал пальцем по столу.

— Я сформулирую ответ следующим образом. Очень редко один синдикат контролирует производство и распространение такого количества записей в такое количество стран. Мне известен лишь один подобный случай — МФПФВ конфисковала квитанции на проведение итальянской операции. За диски одного артиста, всего за три месяца, пираты получили пять миллионов долларов. Музыка «кантри» менее популярна, но умножь число исполнителей на двенадцать месяцев, и ты получишь представление о суммах.

— Бизнес, за который есть смысл убивать, — сказал я. — А что такое МФПФВ?

— Международная федерация производителей фонограмм и видеограмм, европейский аналог ААЗК в Соединенных Штатах.

— Твой клиент.

— Я никогда не говорил ничего подобного, — после некоторых колебаний сказал Баррера. — Ты меня понял?

— Конечно. Расскажи мне о немецких друзьях Шекли.

— Люксембург.

— Не понял?

— Синдикат базируется в Люксембурге. Из того, что у Шекли есть связи в Бонне, не следует, что большая часть его бизнеса находится в Германии.

Я покачал головой.

— Помоги мне, Баррера. Люксембург ведь маленькая страна?

— Да, маленькая, но не секрет, что мафия отмывает там свои деньги. И еще Люксембург известен тем, что его законы позволяют обойти авторские права Европейского Союза. Пираты любят Люксембург.

Некоторое время я сидел, пытаясь осмыслить рассказанное Баррерой. Я подумал, что, если в нашей беседе возникнет еще одна аббревиатура, я с дикими воплями выбегу из его кабинета, однако твердо решил скрыть это от Сэма.

— Шекли ввязался в очень опасную историю, — заметил я наконец.

Баррера почти рассмеялся. Легкий звук, который издал его нос, можно было легко перепутать с обычным фырканьем. Однако его лицо сохраняло привычную неподвижность.

— Только не надо лить слезы, Наварр. Мистер Шекли зарабатывает несколько лишних миллионов в год.

— Однако убийство Бланксигла и Джули Кирнс…

— Возможно, Шекли и не приказывал их убивать, но я сильно сомневаюсь, что он испытывает угрызения совести. Да, Наварр, обычно производством пиратских копий занимаются белые воротнички, и оно редко бывает связано с насилием. Но речь идет о крупном синдикате, контрабанде оружия, номерах кредитных карт и ряде других вещей.

— Джин?

— Джин Краус. Ему предъявлены обвинения в убийстве в трех странах. Одна из жертв — французский подросток тринадцати лет, сын его подружки. Он решил позаимствовать у Джина немного наличных. Мальчика нашли в Руане, его выбросили с пятого этажа отеля.

— Господи.

Баррера кивнул.

— Краус хитер. Возможно, настолько, что нам его не поймать. Сейчас он находится здесь, налаживает сеть распространения компакт-дисков Шекли в США. Пройдет некоторое время, и Джин и его боссы начнут использовать каналы Шекли в своих целях, в особенности для контрабанды оружия. Вот почему окружной прокурор, Бюро и БАТОО[134] так заинтересованы этим делом. Просто украденная музыка не привлекла бы их внимания.

— У тебя в друзьях большие шишки.

— Мы занимаемся почтовым мошенничеством в четырех штатах, расследуем нарушение правил торговли между штатами при участии некоторых дистрибьюторов Шекли. У нас ушли годы, чтобы собрать улики и заинтересовать судей, согласившихся предоставить нам доступ к счетам Шекли и его телефонным переговорам. Добавь сюда тот факт, что вся полиция округа Авалон у Шекли в кармане, и ты поймешь, что нам пришлось нелегко. В девяноста процентах подобных расследований необходимо иметь информатора внутри.

— Лес Сент-Пьер. Он решил ваши проблемы.

— Что?

— Мне кое-что рассказала его жена. Он был вашим агентом.

— Относительно Джули Кирнс — да. И Алекса Бланксигла. Все трое исчезли, как только заговорили. Офис окружного прокурора может потерять интерес к происходящему, если мы не получим новых сведений, причем достаточно убедительных. Теперь твоя очередь. Что было в лодке?

Я вытащил листок с адресами и датами, найденными в холодильнике, и протянул его Баррере.

Он нахмурился и принялся изучать список. Закончив, снова посмотрел в окно, и его плечи опустились.

— Хорошо.

— Это точки распространения, верно? И даты прибытия компакт-дисков.

Баррера без особого энтузиазма кивнул.

— Теперь вам известны адреса, — заметил я. — И то, чем занимается Шекли. Можно устроить рейд.

— У нас ничего нет, Наварр. Нет оснований для получения ордера на обыск, нет улик, кроме списка случайных адресов и дат. Возможно, со временем эта информация и приведет нас к чему-то. Но далеко не сразу. Я надеялся на большее.

— Сколько времени длится расследование — шесть лет? — спросил я.

Баррера кивнул.

— Весьма вероятно, что Шекли это известно, — продолжал я, — или ему сообщат, как только появится утечка. Если вы не начнете действовать сейчас, они могут переместить товары, изменить маршруты. И все будет потеряно.

— Я лучше потрачу еще шесть лет, чем позволю скомпрометировать нашу работу и совершить глупую ошибку. Спасибо за информацию.

Мы посидели молча, прислушиваясь к тиканью настенных часов, висевших за спиной Барреры.

— И еще одно, — сказал я. — Я думаю, что Лес сбежал к Дэниелсам. Или обдумывал это.

И я рассказал Баррере о последнем телефонном звонке, сделанном из домика на озере.

— Он совершит глупость, если отправится туда, — заметил Сэм.

— Вполне возможно. Но если у меня возникла эта мысль, она могла прийти в голову и друзьям Шекли. Мне совсем не нравится такой вариант развития событий.

— Я пошлю кого-нибудь из моих людей, чтобы те поговорили с Дэниелсами.

— Не уверен, что это им поможет.

— Больше я ничего не могу сделать, Наварр. Даже при самых благоприятных обстоятельствах пройдет несколько месяцев, прежде чем мы сумеем скоординировать наши действия против мистера Шекли.

— А если погибнет еще несколько человек?

Баррера вновь постучал по столу.

— Вероятность того, что на семью Дэниелсов будет совершено нападение, очень мала. У Шекли полно более серьезных проблем, ему следует беспокоиться о других людях, которые гораздо опаснее.

— Да, конечно, — проворчал я. — Вроде тринадцатилетнего мальчика, который украл мелочь у Джина Крауса.

Баррера выдохнул. Его стул заскрипел, когда он встал.

— Мне лишь остается повторить то, что я уже говорил, Наварр. Ты ввязался в очень серьезное дело, и тебе следует отойти в сторону. Можешь не верить мне на слово. Однако я с тобой откровенен. Неужели ты не думаешь, что мальчишка без лицензии, который провел пару лет на улице, справится с такими акулами?

Я снова посмотрел на фотографию Барреры и моего отца. Отец, как и на всех своих снимках, широко улыбался мне, словно ему было известно нечто очень смешное, о чем я не знаю; возможно, он смеялся надо мной.

— Ладно, — сказал я.

— Ладно, ты отходишь в сторону?

— Ладно, мне есть о чем подумать.

Баррера покачал головой.

— Этого недостаточно.

— Ты хочешь, чтобы я солгал, Сэм? Или собираешься меня арестовать? Полиция округа Авалон будет только рада.

Баррера фыркнул, подошел к окну и стал смотреть на Сан-Антонио. Все застыло в это воскресное утро — мятое серо-зеленое одеяло, усыпанное пятнышками белых коробок и украшенное кружевом автострад, дальше холмистые земли ранчо тянулись к темному сине-зеленому горизонту.

— Ты слишком похож на своего отца, — сказал Баррера.

Я хотел ему ответить, но что-то в его позе заставило меня промолчать. Он размышлял, как правильно поступить. Вскоре Сэм повернется, чтобы разобраться со мной и решить, какому агентству следует передать меня для изучения. Я знал, что он так сделает, если я буду продолжать оставаться в его кабинете и говорить то, что ему не хочется слышать.

Я избавил Барреру от решения этой проблемы. Когда я уходил, он все еще стоял у окна. Я очень аккуратно закрыл за собой дверь.

Очень скоро стало жарко.

К одиннадцати, когда я съехал автострады на Ранч-роуд 22 в Булверде, ветер унес облака, и воздух над горами начал мерцать. Я свернул на Серра-роуд, миновал переезд и поставил свой «Фольксваген» под гигантским виргинским дубом, который рос перед домом Дэниелсов.

Когда я позвонил в дверь, мне никто не открыл, и тогда я обошел дом.

Лужайка напоминала тренировочную площадку армейского инженерного корпуса — пирамиды хлорвиниловых и медных труб, вырытые траншеи, горы селитры. Прошлым вечером было слишком темно, чтобы оценить размах ведущихся работ.

Сразу за курятником, возле сарая, стояли три металлических резервуара размером с небольшой автомобиль, судя по всему, отстойники — два тусклого серебристого цвета, в дырах ржавчины, а третий был новым и белым со следами земли, словно его неправильно установили и вытаскивали наружу.

В конце траншеи стоял пустой экскаватор с ковшом, наполненным селитрой. Экскаватор желто-зеленого цвета компании, сдающей технику в аренду, перепачканный грязью и машинным маслом, выглядел новым.

Из сарая доносились звуки магнитофона: одинокая акустическая гитара и мужской голос, похожий на раннего Вилли Нельсона.[135]

Я зашагал на звуки музыки. Лошадь с соседнего поля наблюдала за мной, касаясь шеей колючей проволоки, и не спеша грызла половинку яблока.

Подойдя ближе, я сообразил, что это одна из песен Миранды, переложенная для мужского голоса. Я обошел сарай и понял, что слышу вовсе не запись. Пел Брент Дэниелс. Он сидел на одном из двух складных стульев, стоявших у стены его сарая-квартиры, рядом с курятником, смотрел в сторону холмов и играл курам на гитаре.

Его волосы слиплись и превратились в мокрую темную массу, словно он только что принимал душ. Брент был одет в футболку и шорты. Перед ним на пне стояли одноразовые стаканчики и бутылка виски «Риман», к которой он успел хорошо приложиться. Брент пел по-настоящему, и я только теперь понял, насколько он хорош.

Он не слышал, как я подошел, видимо, ему было все равно. Я остановился в двадцати ярдах и слушал, пока тот не закончил песню. У меня сложилось впечатление, что Брент пел для кого-то стоящего на холме у самого горизонта.

Закончив, он отложил гитару, поднял бутылку виски и налил полный стаканчик. Выпив его, посмотрел на меня.

— Наварр.

— Я думал, это запись.

Брент Дэниелс нахмурился.

— Если тебе нужна Миранда, она в Остине, на записи. Уиллис уехал за трубами.

— В таком случае ты не возражаешь, если я к тебе присоединюсь?

Брент колебался, словно ему хотелось отказать, но у меня сложилось впечатление, что он забыл, как говорить «нет» в подобной ситуации. Он протянул мне стопку стаканчиков. Я взял верхний и уселся на второй складной стул.

С того места, где я сидел, открывался прекрасный вид: далекие зеленые холмы и синее небо, точно вода в парке развлечений, пенистые заплатки облаков, неестественный цвет — такое зрелище обычно предназначалось для туристов. Пара грифов кружила над рощей в полумиле к северу. Вероятно, над мертвой коровой или оленем. С востока плыл дым, там горел сухой кустарник.

Виски обжег мне горло.

— Любимый сорт Леса?

Брент пожал плечами.

— Он раздавал его в бесплатной лотерее.

Мне хотелось задать несколько вопросов, но воздух ранчо и природа уже оказали на меня свое действие, и я вдруг понял, как сильно устал за последние несколько недель.

Полуденное солнце палило нещадно, остатки росы быстро испарялись, и мое тело наслаждалось целительным теплом. Холмы приглашали к приятному созерцанию, и причины, по которым я приехал на ранчо, начали постепенно растворяться в моем сознании.

— Ты часто здесь играешь?

В глазах Брента сгустились тени.

— Пожалуй.

— Ты выступаешь сегодня вечером?

Он покачал головой.

— Нет, только Миранда. Она будет петь с Робертом Эрлом Кином во «Флор кантри стор». Думаю, после концерта Мило привезет ее сюда.

Я убрал кусочки воска с поверхности виски.

— Миранда совсем не водит машину?

Пока я не задал свой вопрос, такая мысль мне в голову не приходила. Я не спросил ее в пятницу вечером, когда вез в город, да и в других случаях, когда она ездила с Мило или со своим отцом. Тот факт, что я воспринял это как нечто совершенно естественное, сейчас меня почему-то встревожил.

— Дело не в том, что она не может, — ответил Брент. — Просто не водит, и все.

— Почему?

Брент бросил на меня короткий взгляд, но пояснять не стал. Он снова взял в руки гитару и стал так легонько перебирать струны, что я почти не различал ноты. Его рука быстро меняла аккорды, прижимая струны.

— А тебя не раздражает, что она исполняет твои песни? — спросил я. — И оказывается в центре внимания благодаря твоей музыке?

Брент продолжал тихо играть, глядя в сторону холмов, лишь изредка опуская глаза, когда требовалось взять более сложный аккорд. Его лицо и руки напомнили мне рыбака, работающего со спиннингом и катушкой.

— Сначала Миранда была мне благодарна, — сказал он. — Говорила, что ничего не добилась бы без меня и в долгу передо мной. Она смотрела на меня своими блестящими глазами… — Брент печально улыбнулся и внезапно стал похож на своего отца, только постройнее и не такой седой и побитый жизнью. — Похоже, ты теперь наше спасение, Наварр?

— Но тебе мысль о том, что Мило наймет частного детектива, совсем не нравилась?

— Ничего личного, — ответил Брент. — У меня сложилось впечатление, что Лес нас бросил, а Мило пытается доказать, что все под контролем. Нет, я ценю… — Он смолк, не зная, как продолжать. — Миранда говорила о тебе вчера. Теперь она чувствует себя спокойнее — сказала, что ты хороший человек. Я это ценю.

Он говорил искренне, но в его голосе оставались какие-то непонятные мне сомнения.

— Тебя что-то тревожит в сделке с «Сенчури рекордс»? — заметил я.

Он неуверенно покачал головой.

— Лес не пытался вам звонить?

Брент нахмурился.

— Зачем?

— У меня возникла одна мысль. Тебе не приходило в голову, что он мог как-то связаться с Мирандой?

— Неужели ты сомневаешься, что Лес уехал навсегда?

— Эллисон очень на это рассчитывает?

Брент сыграл еще несколько аккордов, и его взгляд вновь унесся к далеким холмам.

— Между нами ничего не должно было произойти.

— Это не мое дело.

Брент печально покачал головой.

Без всякой на то причины он снова решил спеть. Мелодия была невероятно красивой, одной из самых медленных: «Тустеп вдовца».

Брент исполнял ее в сто раз печальнее. Я почти ощущал тяжесть квартиры-сарая на его плечах, представлял себе молодую беременную женщину, умирающую от болезни, названия которой я не мог вспомнить.

Я налил себе еще один полный стаканчик виски. Спиртное образовало теплый тяжелый покров вокруг моих легких.

Когда Брент закончил песню, мы очень долго молчали. Солнце замечательно меня согревало. Кружащие в небе грифы, лошадь, перебирающая ногами в поле, быстрые движения цыплят становились все более завораживающими по мере того, как я налегал на виски. Мне вдруг показалось, что я мог бы просидеть на складном стуле всю жизнь.

— Ты получаешь деньги за свои песни? — спросил я. — Эллисон мне кое-что сказала…

Брент кивнул.

— Четверть.

— Только четверть?

— Половина идет издателю.

— А еще одна четверть?

— Ее получает Миранда, как соавтор.

— Она пишет песни вместе с тобой?

— Нет. Но так принято, — сказал Брент. — Артист, который записывает песню, получает деньги за музыку и слова, даже если не сочинял их. Это его гонорар за то, что он выбрал твой материал.

— Несмотря на то, что она твоя сестра?

— Лес сказал, что таковы правила.

Я продолжал наблюдать за грифами.

— Однако Миранда могла бы сделать исключение.

Он пожал плечами. Я не понимал, имеет ли это для него какое-то значение и обсуждала ли Эллисон с ним вопрос денег.

— Лес когда-нибудь оставался на ранчо? — спросил я.

Брент неохотно кивнул.

— Однажды. После концерта я следовал за ним по дороге, и он выехал на обочину, не справившись с управлением — слишком много выпивки и таблеток. Мне пришлось уговорить его переночевать здесь. Он не слишком обрадовался. В ту ночь он много говорил о самоубийстве.

— И как ты его успокоил?

Брент ударил по струнам.

— Рассказал, что и сам через это прошел.

Он спел еще одну песню. Я выпил виски. Мои ноги приятно онемели, и я наслаждался пением Брента Дэниелса. Впервые за последние дни мне было хорошо и спокойно. Я перестал думать о том, хочу ли быть частным детективом с лицензией, преподавать в колледже или стать неоновой леди с синей бородой из Cirque du Soleil.[136]

Между песнями мы с Брентом еще немного поговорили. Казалось, наша беседа шла на двух языках, от пения к беседе, пока мы оба не перестали чувствовать разницу. Потом Брент начал исполнять чужие песни — «Серебряные крылья», «Потускневшая любовь», «Ангел, летавший слишком близко к земле».

Он напомнил мне о коллекции дисков моего отца. И да простит меня бог, иногда я ему подпевал.

Дальнейшее происходило как в тумане, но я помню, как сказал:

— Лес постоянно всех обманывал. Его не стоит защищать.

Мне хотелось посмотреть на Брента, чтобы увидеть его реакцию, но я сидел с закрытыми глазами и получал от этого удовольствие.

— Я уже очень давно перестал думать о защите, — сказал Брент.

У него был грустный голос, но гитара звучала весело и сильно.

Он запел что-то про дождь — последнее, что я запомнил.

Я проснулся с ощущением, что кто-то выкачал из меня всю жидкость. Во рту пересохло, глаза горели, мозг и вовсе казался выпотрошенным. Когда я повернул голову, все вокруг стало белым, и я с некоторым опозданием понял, что испытываю боль.

Я сел на металлической койке и потер лицо в том месте, где оно прижималось к простыне. Одна из желтых занавесок была отодвинута, и свет лился прямо мне на грудь.

Постепенно я начал различать и другие предметы — складной карточный столик с ведерком, наполненным столовым серебром, деревянную кровать с торчащими пружинами, настенный календарь «Плейбой», все еще раскрытый на странице «Мисс Август». Внутри стены в квартире-сарае оказались такими же, как снаружи, из грубого дерева, выкрашенного в красный цвет. На них висели несколько картинок, прибитых гвоздями. Над крошечной раковиной торчал нож для мяса. Плиты, да и кухни как таковой, не было. Только электроплитка, кофеварка и маленький холодильник.

Возможно, когда-то здесь жила женщина, но доказательств тому не осталось.

Я попытался встать.

И повторил попытку.

Когда мне наконец удалось осуществить задуманное, я понял, куда ушла вся жидкость из моего тела. Я огляделся.

За занавеской для душа находился крошечный туалет. Все стояло впритык. Раковина нависала над унитазом, душ был приделан к потолку, так что хозяин квартирки мог пользоваться туалетом, принимать душ и чистить зубы одновременно.

Я совершил только первое из упомянутых действий.

Только после того, как я порылся в аптечке в поисках аспирина, мне удалось обнаружить следы жившей здесь прежде женщины — оранжевые бутылочки с лекарствами, не меньше десяти, на всех выцветшая надпись: «Марла Дэниелс». Инсулин А, витамины для беременных, метформин.[137] Еще несколько препаратов, о которых я даже не слышал. Некоторые были распечатаны, словно жена Брента принимала их сегодня утром. Складывалось впечатление, что за последние два года аптечку ни разу не открывали. В углу, за флаконом с белыми таблетками метформина лежало детское зубное кольцо в пластиковой упаковке. Я взял его. Маленькие блестящие фигурки, ромбы, квадраты и звезды, плавали в жидкости внутри пластикового кольца, инертные и стерильные.

— Ты встал, — послышался из-за моей спины голос Брента Дэниелса.

Я закрыл аптечку.

Когда я обернулся, Брент изо всех сил старался не замечать того, что я делал, и теребил край занавески.

Его волосы успели высохнуть, лицо было чисто выбрито. Если бы не глаза, я бы в жизни не сказал, что он выпил так же много, как я.

— Звонила Миранда, — сообщил он. — Она сказала, что Мило собирается вторую половину дня микшировать запись и мне нужно приехать за ней пораньше. Я, конечно, могу, или…

— Я съезжу за ней.

Брент кивнул, словно ждал этой плохой новости, и знаком предложил мне следовать за ним. В его квартирке едва хватало места на двоих.

Брент открыл дверцу шкафчика, висевшего над холодильником, и вытащил пакет с четырьмя тортильями и банку бобов.

— Есть хочешь?

Мой желудок слегка подпрыгнул, и я покачал головой.

Брент пожал плечами и включил плитку. Я посмотрел на прикрепленную к дверце черно-белую фотографию круглолицей женщины с короткими темными волосами, которая с трудом сдерживала улыбку, словно ее щекотали.

— Марла?

Брент напрягся и принялся озираться по сторонам, пытаясь сообразить, о чем я говорю. Поняв, что я имею в виду фотографию, он расслабился.

— Нет, моя мать.

— И сколько тебе тогда было лет?

Он понял, о чем я спрашиваю.

— Почти двадцать. — И словно он забыл сказать нечто важное, хотя ему приходилось это делать множество раз, сказал: — Миранде шесть.

Брент бросил тортилью прямо на плитку и смотрел, как она начинает раздуваться и пузыриться. Вероятно, он купил тортилью давно, но она снова будет почти свежей. Только так и следует их подогревать.

— Уиллис не слишком обрадуется, когда ты приедешь за Мирандой, — сказал Брент.

— Но ты не против.

Он перевернул тортилью, один из воздушных пузырей лопнул, и его края почернели.

— Может быть, я поем немного, — решил я.

Брент ничего не сказал, но достал еще одну тортилью из пакета.

— Да, я не против, — наконец согласился он. — Отец… — Брент умолк.

— У него непредсказуемый характер?

Брент смотрел на фотографию матери.

— «Сеньорита Билли», — догадался я. — Единственная песня, которую написала Миранда, она о ваших родителях?

Брент принялся перемешивать бобы.

— Они не то чтобы ужасно скандалили.

— Но шестилетней девочке было страшно.

Брент посмотрел на меня и позволил гневу слегка разгореться на старом пепле.

— Если хочешь что-то понять, представь себе, что чувствует Уиллис, когда слышит эту песню каждый вечер. Поставь себя на его место. Сработает моментально.

Я поступил, как посоветовал мне Брент. Попытался поставить себя на место Уиллиса.

Брент добавил немного перца, масла и соли к бобам и, когда над ними начал подниматься пар, выложил их на четыре тортильи, свернул и протянул одну мне. Мы ели в молчании.

Я выглянул в боковое окошко на сарай и трактор. Огромная рыжая кошка спала на сиденье ржавого «Джона Дира».[138] На стропилах сидело несколько голубей. Мой взгляд переместился к потолку.

— А что наверху? — спросил я.

— Чердак. Раньше там была швейная.

— Швейная?

Брент недовольно посмотрел на меня, ему не хотелось продолжать.

— Марла.

Я вновь занялся тортильей, потом сказал:

— Я кое-что тебе расскажу.

Брент ждал, сохраняя полнейшее спокойствие.

Может быть, именно его пассивность и заставила меня заговорить. Или похмелье после виски. Возможно, рассказать о делишках Шекли мне было гораздо легче ему, чем Миранде. Так или иначе, но я выложил Бренту Дэниелсу почти всю историю о пиратских дисках Шекли, Джине Краусе и о том, как люди, знавшие о махинациях Шекли, начали по разным причинам исчезать.

Брент слушал молча, продолжая жевать тортилью, как будто моя история не произвела на него ни малейшего впечатления.

— Не нужно ничего рассказывать Миранде, — попросил он, когда я закончил. — Сейчас это просто убьет ее. Подожди, пока она закончит записывать свою программу.

— Возможно, Миранде угрожает опасность. Кстати, и тебе тоже. О чем ты спорил с Джином Краусом на вечеринке?

Брент усмехнулся.

— Джин способен спорить по любому поводу. Но из этого вовсе не следует, что он убьет меня или кого-то из моей семьи.

— Надеюсь, ты прав. Надеюсь, Лес не принесет вам удачу, которую он принес Джули Кирнс. И Алексу Бланксиглу.

В глазах Брента снова начали собираться тени.

— Миранде об этом знать не нужно.

— Но тебя мои слова не встревожили. И не беспокоят проблемы, причиной которых стал Лес.

Брент медленно покачал головой.

Я не понимал его. Возможно, он лгал. Или говорил правду. Долгие годы страданий сделали его лицо жестким и закрытым.

— Мне трудно переносить других людей, — наконец сказал он и посмотрел на грубые красные стены своей квартирки.

Я просидел несколько секунд, прежде чем сообразил, что он только что предложил мне уйти.

К тому моменту, когда я встретил Миранду у выхода из студии «Сило», появился новый холодный фронт и застыл над Остином, накрыв его влажным покровом серых туч, словно пропитанным потом одеялом с электроподогревом. Семьюдесятью милями севернее Вако, скорее всего, царила прохлада, и люди там чувствовали себя комфортно.

Мило Чавес был слишком занят, чтобы поговорить со мной. Он и один из инженеров прилипли к аппаратуре, с благоговением вслушиваясь в новые записи, которые Миранда сделала за два последних дня.

— Пятнадцать дублей, — пробормотал Мило, обращаясь ко мне. — Пятнадцать проклятых дублей «Сеньориты Билли», а сегодня она спела ее с первой попытки. Господи, Наварр, возможность записать этот диск — лучшее, что с нами произошло.

Он положил руку на маленький микрофон «Боуз»,[139] как будто благословлял его.

Чавес разрешил мне отвезти Миранду в Сан-Антонио, если я вовремя доставлю ее обратно. Миранда сказала, что умирает от голода, и предложила поесть по дороге в город. Я ощутил укол совести и позвонил своему брату Гарретту с предложением присоединиться к нам. К несчастью, тот так и сделал.

Когда мы добрались до «Тексикали гриль», Гарретт уже занял один из столиков снаружи. Он завел свое кресло под металлический зонтик, и попугай лениво прогуливался по его плечу. Дэнни Янг, владелец кафе, сидел напротив, развернув стул задом наперед. Он был давним другом семьи, связанным с Наваррами через родственников в Южном Техасе, которых я почти не помнил.

Много лет назад Дэнни перевел свой ресторанный бизнес из Кингсвилля в Остин и решил даровать себе двойную степень по альтернативной политике и гамбургерам. Он заявил, что половина Остина, находящаяся ниже реки Колорадо, должна отделиться от засилья яппи на севере, поэтому поднял в качестве флага зеленую футболку размера XXXL над «Тексикали» и начал называть себя мэром Южного Остина. Мне думается, что политическая платформа Дэнни состояла из печенья, сальсы и мексиканского пива. Я сказал ему, что не возражаю, если тот в любое время аннексирует и Сан-Антонио.

Ладони Дэнни занимали большую часть спинки стула, седеющие каштановые волосы были собраны в хвост, а когда Гарретт сказал что-то относительно перемещения «Самсунг электроникс» в Остин, Дэнни рассмеялся, блеснув серебром зубов.

— Привет, братишка. — Гарретт помахал мне рукой и, заметив Миранду, пробормотал: — Проклятье.

Она заранее оделась для пятнадцатиминутного выступления в «Хэллоуин шоу» у Роберта Эрла Кина в оранжевую с белым клетчатую блузку из хлопка, черную юбку, коричневые сапожки и украшения из серебра. Волосы и макияж были в идеальном порядке. В большинстве случаев я бы сказал, что это слишком по-техасски на мой вкус, но сегодня Миранда меня вполне устраивала.

Пожав руки Гарретту и Дэнни, я попытался представить Миранду, но Дэнни сказал:

— Мы вместе играли «джем».

Миранда рассмеялась, обняла Дэнни и спросила, как продвигается его игра на стиральной доске.[140] Дэнни в ответ сказал, что ему очень понравилось ее недавнее выступление на Шестой-стрит.

Гарретт не сводил глаз с Миранды, и ему никак не удавалось закрыть рот.

Попугай с опаской посматривал на меня, словно у него оставались смутные воспоминания о менее приятных временах до Джимми Баффетта и марихуаны.

— Любопытный ублюдок, — пришел он к заключению.

Дэнни еще раз обнял Миранду и спросил, что мы будем есть. Гарретт сообщил, что мы будем есть все подряд, в особенности «Шайнер бок». Мой желудок помчался вскачь, напомнив о количестве виски, выпитом накануне.

— Мне чай со льдом, — уточнил я.

Дэнни с сомнением посмотрел на меня, словно увидел в первый раз, но ушел, чтобы передать наш заказ.

— Знаменитая мисс Дэниелс, — представил я Миранду. — Мой брат Гарретт.

— Рада с вами познакомиться, — сказала Миранда.

Гарретт пожал ей руку, поглядывая на меня и задавая безмолвный вопрос. В ответ я лишь приподнял брови.

Гарретт одарил Миранду улыбкой, и у меня возникли подозрения, что он ходит к дантисту для того, чтобы точить зубы, торчащие в разные стороны.

— Я люблю ваши песни, — сказал он.

— Благодарю вас.

— А я думал, что они тебе всего лишь нравятся, — напомнил я Гарретту. — Мне казалось, что она не Джимми Баффетт.

Гарретт предложил мне заткнуться. Попугай его поддержал.

Миранда рассмеялась.

— Вот, это тебе, задница. — Гарретт выудил что-то из бокового кармана на кресле и протянул мне.

Предмет был размером с компьютерный диск, завернутый в коричневую бумагу и заклеенный белым стикером в виде «символа мира».

Когда я начал протестовать, он поднял руки, словно защищаясь.

— Разве я что-нибудь сказал? Возьми проклятый диск, это так, мелочь. Кое-какие программы безопасности, которые тебе могут пригодиться. И не считай, что я сделал тебе подарок.

Миранда в недоумении переводила взгляд с меня на Гарретта.

— Все будет в порядке, — обещал я Миранде.

— Совершенно верно, — отозвался Гарретт. — Всем когда-нибудь исполняется тридцать лет. Забудь об этом.

Теперь пришел черед Миранды разинуть рот, и она бросила на меня негодующий взгляд.

— Надеюсь, кто-нибудь подарит мне петлю, — сказал я. — Для моего брата.

— Но ты не… — Миранда хотела сказать что-то другое и поняла, что не знает, как закончить фразу.

Гарретт продолжал улыбаться.

— Он смущен. Стареет. И у него до сих пор нет постоянной работы.

— Возможно, повесить будет слишком быстро, — задумчиво заметил я.

— Задница, — прохрипел попугай.

Миранда изумленно таращилась на нас, не зная, как реагировать. Я часто видел такое выражение лица у женщин, которые оказывались между двумя мужчинами по фамилии Наварр.

— Давайте сменим тему, — предложил я. — Расскажи Миранде, как ты намерен переделать свой компьютер, чтобы овладеть миром.

Гарретта не пришлось просить дважды, и он принялся рассказывать нам, какие ублюдки управляют «РНИ», а потом перешел к описанию собственных неофициальных проектов. Очень скоро Миранда перестала поглядывать на меня. Затем, как и следовало ожидать, разговор перескочил на Джимми Баффетта, что привело к обсуждению контракта Миранды с «Сенчури рекордс». Гарретт попытался убедить Миранду, что она может включить в свой первый альбом «Brahma Fear» Баффетта. После второго круга «Шайнер бок» Миранда и Гарретт пришли к соглашению.

Пока они беседовали, я потягивал чай со льдом, незаметно убрав подарок Гарретта со стола в рюкзак. С глаз долой, и так далее.

Когда принесли заказ, Дэнни немного посидел с нами. Мы ели бургеры «Тексикали» с сальсой и «монтерейским джеком»[141] и смотрели, как по Саут-Олторф проносятся машины. Попугай устроился на плече Гарретта, зажав в когтях тортилью, которую не торопясь ел. Пока он еще не научился обмакивать ее в сальсу. На это уйдет еще месяц.

Через некоторое время Гарретт заявил, что ему пора возвращаться к работе, а Дэнни со вздохом сообщил, что ему нужно на кухню. На пол упало несколько капель дождя.

— Приятно было с вами познакомиться, — сказала Миранда Гарретту.

Гарретт резко развернул кресло, и попугай расправил крылья, чтобы удержать равновесие.

— Кстати, братишка…

— Скажи это и умри, — предупредил я.

Гарретт усмехнулся.

— И мне было приятно с вами познакомиться, Миранда.

Когда мы остались одни, я начал рвать на кусочки вощеную бумагу от бургеров. Миранда легко поставила свою ногу на мою.

Да, на мне были новые сапоги. Просто они оказались под рукой.

— Иногда их трудно любить, — сказала Миранда.

— Что?

— Старших братьев. Хотела бы я знать… — Она замолчала, вероятно вспомнив мой запрет, обращенный к Гарретту. — Ты потратил полдня, чтобы заехать за мной в Остин.

— Я этого хотел.

Он взяла мою ладонь и слегка сжала.

— Сегодня запись получилась очень удачной благодаря тебе.

— Не понимаю, при чем тут я.

Миранда не выпускала мою руку, ее глаза заблестели.

— Мне не хватало тебя вчера, мистер Наварр. Ты знаешь, сколько прошло времени с тех пор, как мне в последний раз кого-то не хватало так сильно? И я стала петь по-другому, это произошло само самой.

Я продолжал смотреть на машины, проносящиеся по Олторф.

— Лес звонил тебе, Миранда?

Теперь она уже не так сильно сжимала мою ладонь, и ее улыбка дрогнула.

— С чего ты взял?

— Значит, он тебе не звонил?

— Конечно, нет.

— Если тебе нужно было бы на несколько дней уехать, — сказал я, — или захотелось оказаться в безопасном месте, о котором мало кто знает, ты бы знала, куда отправиться?

Она начала смеяться, но что-то в выражении моего лица заставило ее остановиться.

— Я не знаю. Сегодня у меня концерт, завтра свободный день, но в пятницу будет очередная запись — ты же не всерьез…

— Я не знаю, — ответил я. — Наверное, это ложная тревога. Однако я бы выразился так: нужно постараться не нарушать твое расписание и обеспечить безопасность.

— Тогда я буду выполнять свое расписание, а ты будешь меня сопровождать.

Я посмотрел на стол. Перевернув счет, обнаружил, что Дэнни его аннулировал, написав черным маркером на зеленом листке: «Ничего». Официант дзен.

Миранда перевернула мою ладонь так, чтобы ее рука оказалась сверху.

Капли дождя начали падать чаще, медленные три четверти по металлическому зонтику.

— Тебе нужно куда-то заехать в Остине? — спросила она. — Раз уж ты оказался здесь из-за меня?

Я смотрел на дождь.

Келли Аргуэлло почти наверняка подготовила для меня новый отчет. Возможно, сидит сейчас на своем крыльце в Кларксвилле, стучит по клавишам портативного компьютера и смотрит, как капли дождя падают на оборудование, стоящее на соседнем дворе.

— Ничего срочного, — решил я.

Через два часа мы вернулись в Сан-Антонио и оказались неподалеку от офиса Эрейни. Я обещал Джему, что зайду вечером на Хеллоуин, но ему потребовалось всего два квартала выманивания конфет у соседей, чтобы понять, что он хочет играть только с Мирандой.

Она бегала с ним наперегонки к каждому крыльцу, смеялась его шуткам, восторгалась костюмом. Джем пришел в полнейший восторг, когда Миранда предложила стать его мисс Маффет.[142]

— Она умеет обращаться с детьми, — сказала мне Эрейни.

Мы с Эрейни сидели на капоте ее «Линкольна Континенталь» и наблюдали за происходящим.

Этим вечером на Террелл-Хиллс было на что посмотреть. Соседские белые дети, одетые в купленные в магазинах костюмы принцесс и ниндзя, перемещались группами по два или три человека. Они держали в руках включенные «Джек-фонари»,[143] а их карманы, набитые конфетами, сильно оттопыривались. Колоритные родители следовали за ними в нескольких шагах, потягивали пиво или беседовали, устроившись на крылечках, кое-кто из мужчин прихватил с собой маленькие телевизоры, чтобы следить за игрой местных футбольных команд.

Кроме того, дети из южной части города гуляли группами по десять или двадцать человек, их привезли сюда родители на старых фургонах, чтобы собрать побольше сладостей у богатеев. Дети были одеты в старые простыни, некоторые измазали лица краской или надели маски, купленные в дешевых магазинчиках. Подростки пятнадцати или шестнадцати лет постарались спрятать лица и волосатые руки и пускали вперед младших братьев и сестер. Родители держались подальше, на краю тротуара, и постоянно всех благодарили. Никто из них не пил пиво и не смотрел футбол по телевизору.

Кроме того, попадались и необычные одиночки вроде Джема. Он неуклюже шагал в своем самодельном луковичном костюме паука; черный мех торчал из самшитовых ребер, проволочные лапы болтались в разные стороны, цепляя бумажные скелеты, развешанные на мескитовых деревьях. К третьему кварталу его костюм почти развалился, но никого это не беспокоило, и в первую очередь самого Джема.

Я наблюдал за Мирандой, которая мчалась за Джемом вдоль очередного тротуара, а в следующее мгновение они по очереди перепрыгнули через кусты, подстриженные в форме волны.

Джем похвастался пралине и арбузным пирожным, которые добыл, после чего снова принялся бегать вместе с Мирандой.

— Молодец, Бубба! — сказал я Джему.

Миранда улыбнулась мне. Она бегала за Джемом так, словно занималась этим всю жизнь. Или всю жизнь Джема.

Эрейни что-то пробормотала по-гречески.

— Что? — спросил я.

— Я сказала, что ты похож на турка. Почему ты такой кислый?

Эрейни была в своем обычном черном обтягивающем платье. Когда я спросил, почему та не надела костюм, она ответила:

— Значит, я должна еще и выглядеть как ведьма? — Она скрестила руки на груди и обхватила острые локти.

Выражение ее лица слегка смягчилось, и я решил, что она просто устала.

Несмотря на возражения Эрейни, Джем рассказал мне про их подвиги в шесть часов утра. Ему правится игра «можно-мне-воспользоваться-вашим-телефоном-чтобы-найти-родителей-этого-мальчика». Джем сообщил мне, что им открыла подружка сбежавшего мужа и даже предложила выпить кока-колы. Эрейни получила у адвоката жены легкий гонорар, равный оплате ее услуг за целый день.

— И совсем я не кислый, — запротестовал я.

Эрейни еще больше напружинилась и вытянула палец в мою сторону, словно собиралась меня проткнуть.

— С тобой чудесная девушка, и на следующей неделе ты вернешься ко мне на работу. Так в чем твоя проблема?

— Все в порядке.

Эрейни покачала головой, показывая, что не верит мне.

— Ты встречался с Баррерой?

Я кивнул.

— Он объяснил, почему умирают люди, имеющие отношение к бизнесу с Шекли?

— Да. И почему мне следует держаться подальше.

Мы смотрели, как Джем размахивает паучьими лапами перед мужчиной, стоявшим на соседнем крыльце. Мужчина рассмеялся, выдал Джему пригоршню конфет из большой плетеной корзинки, которую держал в руках, и одобрительно посмотрел на Миранду, шагавшую по тротуару. Интересно, подумал я, сколько потребуется усилий, чтобы надеть корзинку ему на голову?

— Не слушай его, — сказала Эрейни. — Не позволяй ему оттеснить тебя в сторону.

Я посмотрел на нее, не совсем понимая, правильно ли расслышал ее слова. Она критически оглядела свои длинные ногти.

— Я не говорю, что ты поступил правильно, дорогой, ввязавшись в эту историю. Более того, я не одобряю твой образ действий. Но я скажу это только один раз — тебе следует заниматься частным сыском.

В сгущающихся сумерках было трудно разглядеть выражение ее лица.

— Эрейни? Ты ли это?

Она нахмурилась и перешла к обороне.

— Что? Я всего лишь сказала, что нельзя позволять Баррере относиться к тебе, как будто ты из второй лиги, дорогой. Из копов получаются паршивые частные сыщики, что бы он тебе ни говорил. Они знают, как реагировать, как быть крутыми. Вот, пожалуй, и все. Большинство из них понятия не имеют, как нужно разговаривать с людьми. Они не умеют слушать и распутывать сложные дела. У них нет ganis, или восприимчивости для такого рода работы. А у тебя есть ganis.

— Благодарю. Я думаю.

Эрейни продолжала хмуриться. Ее взгляд вернулся к Миранде, спускавшейся вместе с Джемом с последнего крыльца в квартале.

— Насколько сильно девушка связана с расследованием?

— Я бы и сам хотел знать.

— Кто-то может пострадать?

— Нет, если это будет зависеть от меня.

Эрейни вновь обхватила себя за локти и с силой лягнула каблуком шины своего «Линкольна».

— Не самый плохой выбор, дорогой.

Джем и Миранда бегом возвращались к нам, Джем проскочил мимо, а Миранда врезалась в меня, и ей пришлось схватить меня за руки, чтобы остановиться.

В уголке ее рта остался кусочек пралине. Значит, ей удалось ухватить часть добычи.

— Привет, — сказала она.

Джем заявил, что пора переезжать в следующий квартал.

Мимо прошла семья из двенадцати латиноамериканцев; они предлагали сделать то же самое, только на испанском. В глазах отца царила пустота, словно тот катался с самого рассвета. Дети выглядели усталыми, мать казалась голодной и рассерженной и изо всех сил старалась увести своих детей подальше от папаш с портативными телевизорами и маленьких светловолосых детишек в костюмах, которые стоили больше, чем вся обувь ее семьи.

Эрейни мрачно посмотрела на сумку Джема, набитую конфетами, выбрала «Свитарт», самые кислые из имевшихся в наличии, и с укором посмотрела на меня. Потом потрепала Джема по лысеющему меху шапочки от костюма и предложила ему сесть в машину.

— Мы не успеем.

Однако я не услышал в голосе Миранды тревоги. Скорее, у нее появился вкус к опозданиям, но она еще не сумела распробовать его до конца. До сих пор она ни разу не опаздывала на свои выступления. Машину всегда вел кто-нибудь другой. Кто-то брал на себя ответственность. И ей не приходилось добывать конфеты с четырехлетними мальчишками.

— А я думал, что это происходит без особой подготовки, — сказал я. — Приезжаешь к Роберту Эрлу, поешь с ним пару песен, все легко и просто.

— Мило потратил целый месяц, чтобы подготовить мои выступления, Трес. «Сенчури» прислали людей Нэшвилла из репертуарного отдела и все такое. Мило будет недоволен.

Она попыталась поправить макияж, что оказалось совсем непростой задачей в движущемся «Фольксвагене», вечером, с поднятым верхом. Ей пришлось подождать, пока мы не оказались под фонарем на автостраде, чтобы проверить за две секунды губы, пока ее лицо было освещено. Выглядела она превосходно.

Когда мы проезжали под следующим фонарем, я посмотрел на часы. Ровно девять. В двух милях от нас, во «Флор кантри стор», Роберт Эрл Кин готовит первое выступление, дожидаясь приятного сюрприза — встречи со своей старой знакомой Мирандой Дэниелс. Мило нетерпеливо расхаживает у входа; возможно, с кастетом в руках.

Мы мчались вперед, корпус моего «Фольксвагена» дребезжал, заднее левое колесо моталось из стороны в сторону из-за плохого диска. Я похлопал своего древнего приятеля по приборной доске.

— Только не сейчас. Сломайся на обратном пути. Пожалуйста.

Конечно, я просил его об этом каждый раз, а он отличается невероятной доверчивостью.

Миранда убрала косметику и принялась смотреть на неровные верхушки проносившихся мимо акаций.

— Мне понравился твой брат Гарретт. Джем с Эрейни тоже.

— Да, постепенно они становятся все более привлекательными.

Она обняла руками колени и задумчиво проговорила:

— Тридцать.

— Послушай… — предупредил я.

Она улыбнулась.

— Значит, Гарретт прав?

— Он никогда не бывает прав.

— О том, каковы твои ощущения, — считаешь ли ты, что пора найти постоянную работу?

Над холмом появился мигающий желтый свет, показывающий поворот на Джон Т. Флор.

— Не дай Гарретту себя обмануть, — сказал я ей. — За дымовой завесой марихуаны он — единственный истинный католик в нашей семье. Он верит в мораль и чувство вины.

Миранда кивнула.

— Да, наверное.

Мы свернули налево.

«Флор кантри стор» стоял тыльной стороной к автостраде, развернувшись фасадом к Олд-Бандера-роуд, дальше тянулись мили и мили ранчо. Миллион лет назад, когда Джон Т. Флор открыл свое заведение, это действительно был загородный магазин, единственное место, где можно было поесть, купить продукты или пиво, если ехать на «Эдселе»[144] по этой дороге в Сан-Антонио.

«Магазинная» сторона бизнеса давно отошла на второй план, вытесненная баром и музыкой «кантри», но над выходом все еще висел плакат: «Не забудь купить хлеб».

Сегодня площадка возле «Флор» сияла огнями. Грузовички-пикапы стояли вдоль всей Олд-Бандера-роуд. Лимонно-зеленые шлакоблоки в передней части бара были еще старательнее прикрыты фанерными плакатами, чем во время моего предыдущего визита. Некоторые рекламировали пиво, другие музыкальные группы и политиков. «ВИЛЛИ НЕЛЬСОН КАЖДЫЙ ВЕЧЕР», — гласил один из них.

Мы проехали мимо в поисках места для парковки. Со стороны дороги доносился громкий голос Роберта Эрла Кина, но казалось, что кто-то запустил запись наоборот. У входа собралась толпа в ковбойских шляпах.

Я развернулся, проехал мимо магазина, где продавалось ремонтное оборудование для ферм, и припарковался у противоположной стороны моста через Хелотс-Крик.

Вероятно, Мило высматривал мою машину. Как только мы вытащили гитару Миранды из багажника и зашагали через мост, он уже устремился сквозь толпу нам навстречу, хмурясь, как тролль из «Трех козлов Билли».[145]

— Пойдем, — сказал он Миранде, забирая у нее гитару и не глядя в мою сторону.

— Извини, — пробормотала она.

Однако Мило уже развернулся и решительно направился к бару.

Миранде легко удалось проложить для нас дорогу. Старик у двери приветственно приподнял шляпу. Тем, кто стоял в начале очереди, пришлось отойти немного назад, чтобы пропустить сначала Миранду, потом Мило. Слащавый помощник шерифа из округа Бехар с седеющей прической Элвиса приветствовал Миранду и провел нас через бар к задней двери.

Все двадцать или тридцать столиков для пикника, расставленные на усыпанной гравием парковке, были заняты, бетонная площадка для танцев — тоже. За одним из столиков у задней стены сидел Тилден Шекли с несколькими приятелями-ковбоями. Я успел перехватить его взгляд и самоуверенную улыбку, когда проходил мимо.

Танцевальную площадку освещали только фонари на телеграфных столбах, разноцветные рождественские огоньки и неоновая реклама пива на ограде. На зеленой фанерной сцене Роберт Эрл пел о рыбаках, ловящих окуней. С тех пор как я в последний раз видел его выступление, тот отрастил бородку и его оркестр стал заметно больше.

Миранда повернулась к Мило.

— Где?..

Чавес кивнул в сторону скамейки у металлической ограды, расположенной в пятидесяти футах от Шекли, где сидело несколько молодых парней в брюках и белых выходных рубашках. Я сразу понял, что они не местные, потому что один из них пил охлажденное вино.

— Просто будь собой, — посоветовал Мило. — Исполни песни, о которых мы с тобой говорили. Начнешь с Робертом Эрлом, вы дуэтом споете «Слова любви». Хорошо?

Миранда кивнула, посмотрела на меня, перевела взгляд на парней из репертуарного отдела и попыталась улыбнуться.

Мило передал ее под опеку помощника шерифа с прической Элвиса, и тот подвел ее к сцене. Роберт Эрл как раз закончил песню о рыбалке, под аплодисменты объявил, что обнаружил среди зрителей одну свою давнишнюю подружку, добавил, что хочет пригласить ее на сцену и они споют вместе.

Зрители снова принялись аплодировать и заметно оживились, когда увидели, что Миранда поднимается по ступенькам на сцену. Очевидно, они ее узнали.

Мило не сводил с нее глаз, видимо, хотел убедиться, что она благополучно поднялась на сцену и ее микрофон работает. Эрл принялся шутить о том как они в последний раз выступали вместе: сначала пили мескаль,[146] а потом забыли слова «Пепел любви». Миранда пошутила в ответ. Она нервничала, но хорошо это скрывала.

Мило бросил на меня короткий неодобрительный взгляд и прошел к столику, за которым сидели важные персоны.

Несколько секунд я смотрел ему в спину, потом решил, что могу позволить себе зайти внутрь и купить деньрожденного пива.

Внутри бара, выкрашенного в коричнево-красный цвет, с трудом помещался бармен и шесть или семь клиентов. Никто не надел карнавального костюма, если не считать ковбойских аксессуаров. И никто не прихватил с собой тыкву или конфеты. Пиво стояло в холодильнике со стеклянной дверцей вместе с толстыми морщинистыми завитушками, которые назывались сушеными колбасками. По три с половиной доллара за колечко.

Я купил банку «Бадвайзера», решив, что сухие колбаски мне ни к чему, снова вышел наружу и зашагал по гравию к столику Шекли.

Между тем Роберт Эрл заиграл на гитаре вступление. Миранда начала раскачиваться. Она отложила гитару, опустив руки вдоль тела и касаясь пальцами складок юбки.

Когда Шекли заметил меня, тот пробормотал что-то своим прихлебателям, которые тут же расхохотались. Кожа на щеке Шекли, куда Эллисон угодила подковой, приобрела трупный желтый цвет с вкраплениями меркурохрома[147] — и была заклеена бежевыми квадратиками пластыря.

Рядом с ним сидел не менее уродливый тип, хотя и без ран — бледная кожа, оранжевые волосы и грубое тупое лицо. Элджин Гарвуд.

— Привет, сынок, — сказал Шекли. — Рад тебя видеть.

Я уселся на противоположную скамейку, рядом с одним из ковбоев, и ответил:

— Не ожидал встретить тебя здесь. А кто остался следить за порядком?

Он развел руки в стороны.

— В воскресенье у меня выходной. Я люблю бывать в других клубах, слушать разных исполнителей.

Я указал в сторону мрачных мужчин из репертуарного отдела, рядом с которыми сидел Мило, пытавшийся выглядеть уверенным. Он улыбался и показывал на сцену.

— В особенности если представители звукозаписывающей компании пришли взглянуть на Миранду, — сказал я Шеку. — Чтобы заставить Мило нервничать, что ты устроишь разборку и все испортишь.

Шек усмехнулся.

— Об этом я как-то не подумал.

Элджин бросал на меня свирепые взгляды, и я широко ему улыбнулся.

— У тебя сегодня выходной, Гарвуд, или твоя клоунада надоела Фрэнку?

Элджин очень медленно, не спуская с меня глаз, поднялся на ноги.

— Встань, сукин сын.

Остальные ковбои уставились на Шека, ожидая приказа действовать. Один из помощников шерифа округа Бехар мрачно смотрел в нашу сторону.

— Элджин, сбегай в бар, — лениво сказал Шек. — Купи себе еще пива.

— Давай я позвоню Джину, — предложил Элджин.

Улыбка не сходила с губ Шека, но глаза слегка затуманились. Огонь в глубинах его черепа теперь горел не так ярко.

— Пожалуй, это хорошая идея, — согласился я. — Во всяком случае, твои друзья из Люксембурга профессионалы.

Элджин сделал вид, что готов броситься на меня через стол, но Шекли небрежно приподнял пальцы, чтобы привлечь его внимание.

— Иди, и никому звонить не надо, — сказал Шекли. — Тебе и вправду не повредит выпить пива.

Элджин посмотрел на меня, взвешивая все «за» и «против».

— Иди, — повторил Шекли.

Элджин вытер нос тыльной стороной ладони и ушел.

Шекли посмотрел на остальных ковбоев, и те сразу его поняли — стая шакалов весьма восприимчива. Они молча встали и отошли в сторону.

У меня за спиной на смену гнусавому Роберту Эрлу пришел чистый голос Миранды, которая пела только под акустическую гитару, так у нее получалось лучше всего. Она спрашивала у Роберта Эрла, почему он ее покидает.

Шек слушал, глядя на Миранду и полностью сосредоточившись на ее голосе. Когда снова запел Роберт Эрл, Шек закрыл глаза.

— Эта девушка. Знаешь, я помню, как она в первый раз подошла ко мне. Каждую среду мы устраиваем в «Пейнтбраш» для местных жителей бесплатные танцы. Миранда пригласила меня в «Грюэн-Холл», чтобы я послушал, как она поет. Она смотрела на меня своими карими глазами, и я подумал: «Неужели это дочка старины Уиллиса? Маленькая Миранда?» — Его улыбка стала еще шире. — На следующих выходных я отправился в «Грюэн», рассчитывая, что там меня ждет нечто большее, чем маленький концерт, но когда услышал ее голос — от него ведь никуда не уйти, ты согласен?..

— Если только он сам от тебя не уйдет.

Улыбка Шека не дрогнула.

— Давай дождемся, чем все закончится, сынок.

— Ты думаешь, что «Сенчури рекордс» настроены не слишком серьезно относительно Миранды?

Шекли проследил за моим взглядом, обращенным к столику, где сидели парни из репертуарного отдела, и усмехнулся.

— Ты считаешь, их присутствие что-то значит? Они испарятся быстрее, чем бензин, как только узнают об исчезновении Леса Сент-Пьера и о существовании контракта со мной.

— Так почему же не сказать им об этом прямо сейчас?

Шекли развел руки в стороны.

— Всему свое время, сынок. Давай дадим Миранде шанс прийти в себя без посторонней помощи. По тому, как она разговаривала со мной вчера вечером, до того, как безумная жена Сент-Пьера озверела и начала швырять подковы, у меня сложилось впечатление, что Миранда начинает понимать, что происходит. Она видит, что Лес Сент-Пьер поставил ее в трудное положение. И хочет подстраховаться.

Миранда и Роберт закончили свой дуэт, и аудитория восторженно взревела. Роберт Эрл криво улыбнулся и сказал в микрофон, что они с Мирандой готовы исполнить «Пепел любви» на бис. Миранда рассмеялась. Пары на танцплощадке одобрительно закричали.

— Что значит «подстраховаться»? — спросил я у Шека.

Он снова развел руки в стороны.

— Тут нечего стыдиться, сынок. Не могу ее винить. Она только что напомнила мне о предложении, которое я сделал ей несколько месяцев назад, и спросила, может ли она перебраться в мой особняк.

— Она спросила у тебя?

— Конечно. Я сказал, что это будет разумным шагом, в особенности если учесть… — в его глазах вновь появилось отсутствующее выражение, словно кто-то распахнул дверцу печи и он ощутил ток воздуха. — Возможно, там ей будет лучше, ведь я смогу за ней присмотреть. Из-за Леса Сент-Пьера Миранда оказалась в полном замешательстве; у нее, Брента и Уиллиса появились дурацкие идеи о возможных вариантах развития ее карьеры.

— Дурацкие идеи, связанные с тем, чтобы избавиться от тебя?

Шекли кивнул.

— И это тоже.

Я выпил немного «Бадвайзера». От верхней части банки пахло колбасками.

Они снова запели «Пепел любви». Оркестр Роберта Эрла прекрасно оттенял их голоса, бас-гитара, ритм-гитара и барабан звучали очень чисто. Когда закончился первый куплет, Миранда дала себе волю, ее голос поднялся на пол-октавы и на миллион децибел до того уровня энергии, которая наполняла ее в кафе «Кактус». Она закрыла глаза, держа одной рукой микрофон, другую, сжатую в кулак, опустив вдоль тела. Роберт Эрл с улыбкой отступил назад. Он играл на гитаре и одними губами произнес: «Ого». Зрители на танцплощадке тут же отреагировали, подняв вверх руки.

Продолжать разговор стало невозможно — не из-за шума, просто возникало непреодолимое желание смотреть на Миранду.

Оно и к лучшему. Я не знал, что сказать Шеку, как осмыслить его слова. Я смотрел на девушку на сцене и думал о вечере миллион лет назад на Вест-Эбби, в комнатке для гостей, где пахло маргаритками и фреоном, с маленькой удобной постелью и телом, которое я едва помнил. У меня осталось лишь смутное ощущение, похожее на вкус «сахарной ваты».[148]

Наконец песня закончилась. Аплодисменты были долгими и благодарными. Мило Чавес, сидевший за столиком вместе с парнями из репертуарного отдела, выглядел уверенным и довольным. Один из них даже одобрительно улыбнулся.

Я перевел взгляд на Шекли.

— В прошлый раз ты решил быть со мной откровенным. Теперь я готов поступить так же. Сэмюель Баррера считает, что ты ничем не отличаешься от своих европейских друзей. Когда он до них доберется, у тебя возникнут очень серьезные проблемы.

Шек безмятежно приподнял брови.

— О чем ты, сынок?

— Я не думаю, что ты убийца, мистер Шекли. Едва ли ты решил, что необходимо убрать Джули и Алекса. Я считаю тебя заурядным подпольным коммерсантом, который потерял контроль над процессом. Ты позволил жадным профессионалам завладеть твоим бизнесом и выйти на новый уровень. Ты испугался, потому что забрался слишком высоко, и твоим местным партнерам стало не по себе. Полагаю, через год в твоем офисе будет сидеть и отдавать приказы Джин Краус. Возможен и другой вариант — он исчезнет, зато у тебя останется куча проблем в округе Авалон. Твои друзья решат, что во всем виновата Миранда; неужели ты думаешь, что она не попадет под перекрестный огонь?

Между тем Роберт Эрл и Миранда немного сбавили темп. Кин начал играть песню Брента «Тустеп вдовца» — очевидно, Роберт Эрл хорошо ее знал. Его исполнение показалось мне немного странным: он добавил причудливого черного юмора, делавшего трагедию немного нереальной. Она превратилась в обычную песню «кантри»: моя-мама-умерла-а-моя-собака-угодила-в-тюрьму. Мне это совсем не понравилось.

Между тем приятели Шекли нашли новых друзей и посматривали в мою сторону, дожидаясь команды «фас».

Лицо Шекли потемнело. Пока я говорил, он не смотрел на меня, снова сосредоточившись на Миранде, но уже не получая удовольствия от ее пения. Он поднял руку и коснулся пластыря на своем лице. Когда Шек снова заговорил, его голос звучал небрежно, но стал предельно холодным.

— Не испытывай больше свою удачу, сынок. Ты меня слышишь?

Он не собирался мне угрожать, просто дал честный совет. Кроме того, его слова означали, что разговор окончен.

Как только я ушел, приятели Тилдена Шекли возвратились за его столик и постарались восстановить прежнюю непринужденную атмосферу — открывали новые банки с пивом, раскуривали сигареты и разговаривали громкими голосами. На лице их босса застыла каменная улыбка, он смотрел в пустоту, словно на сегодня его разум уже удалился в другие миры.

Роберт Эрл и Миранда продолжали петь. Пары танцевали медленный танец. Мило развлекал больших шишек из Нэшвилла забавными историями и новыми бутылками охлажденного вина.

По дороге к выходу я дружелюбно кивнул помощнику шерифа округа Бехар. Моя банка «Бадвайзера» опустела. С одной покончено, осталось еще двадцать девять.

В перерыве я стоял у входа в бар, наблюдая, как по шоссе проносятся машины с зажженными фарами. Приехало около пятидесяти человек; многие из них заметно обрадовались, когда кассир сообщил им, что сегодня выступает Миранда Дэниелс. Однако никто не испытал особого счастья, увидев, что у входа стою я, и никто не попросил у меня автограф.

Через несколько минут после того, как зазвучали записи, у входа появилась Миранда, которую сопровождали улыбающиеся ковбои. Она поблагодарила их и отказалась от предложений выпить, и те постепенно разбрелись в разные стороны. Миранда подошла ко мне, улыбнулась и взяла меня за руку.

Мы молча зашагали по склону холма в сторону моста Хелотс-Крик. Через сто ярдов вокруг нас сомкнулась ночь. Небо все еще скрывали облака, но на юге уже тускло сияли отраженные городские огни. У моста мы остановились.

Миранда прислонилась к металлическим перилам. Я встал рядом. Наши глаза находились на одном уровне с верхушками чахлых мескитовых деревьев, растущих в высохшем русле реки. Мы почти ничего не видели вокруг себя, но теплый воздух пропитал запах мяты и аниса.

— Мило сказал, что песни звучали неплохо, — задумчиво проговорила Миранда.

— Ты пела замечательно.

Миранде не пришлось делать лишних движений, чтобы прижаться ко мне.

— Он ведь тебя не одобряет?

— Роберт Эрл Кин?

Она игриво толкнула меня.

— Мило. Я думала, он твой друг.

— Он тревожится из-за сделки с «Сенчури рекордс». Ты многое поставила на карту, и Мило опасается, что Шекли все испортит. Он переживает, что мне пока не удалось найти способ заставить Шекли отступиться.

Она провела рукой по металлическим перилам, и ее ладонь нашла мою руку.

— Но ведь это еще не все?

— Верно. Когда я в последний раз работал с Мило, между нами стояла женщина. Прошло три или четыре года, прежде чем мы снова начали разговаривать друг с другом. Сейчас его беспокоит, что я могу отвлечься от дела из-за женщины, на которую он сделал ставку.

— А ты можешь? — В ее голосе появились новые интонации.

Я смотрел на мескитовые деревья.

— Давай поговорим об этом. Наверное, пришло время выяснить, почему ты решила, что наши отношения будут тебе полезны.

В темноте я не мог разглядеть ее лицо, и мне пришлось делать выводы по наступившему молчанию и тому, что она убрала руку и отстранилась от меня.

— Что? — спросила она.

— В пятницу вечером ты дала мне понять, что не против куда-нибудь уехать. Все стремятся о тебе позаботиться и считают, что только они в состоянии сделать это правильно. Ты очень эффективно культивируешь подобного рода зависимость, и тебе удалось довольно далеко зайти.

— Я не… — голос Миранды дрогнул. Слова прозвучали слегка сдавленно, но все еще шутливо, как будто она пересекла черту в игре и начала понимать, что партнер больше не желает подчиняться прежним правилам. — Я не уверена, что мне нравится, как вы со мной разговариваете, мистер Наварр.

— Самое смешное, что я тебя не виню, — продолжал я. — Я хочу, чтобы ты добилась успеха. Твоя жизнь дома была не слишком радостной, и ты делала все, что могла, чтобы оттуда вырваться. Например, нашла способ контролировать отца, превратила Шекли в своего знаменосца, заставила брата продать тебе песни. Когда контроль Шекли стал слишком жестким, ты вынудила Кэма Комптона выдать информацию, которая могла вернуть тебе свободу, и подтолкнула Леса Сент-Пьера к шантажу. Когда дела пошли не так, как тебе хотелось, ты решила, что будет неплохо иметь меня рядом, и подарила мне вечер пятницы. Теперь твои шансы в «Сенчури рекордс» выглядят не слишком многообещающими, и ты снова обратилась к Шеку. Мы все влюблены в тебя, Миранда. Мило, Шек, я. Даже Эллисон. Мы бегаем вокруг тебя, отпихивая друг друга, и носимся с тобой, как с ценным призом, а ты спокойно направляешь нас. Прими мои поздравления.

— Поверить не могу, что ты сейчас произнес эти слова.

Я провел руками по металлическим перилам.

— Тогда убеди меня, что я ошибаюсь.

Из-за холма до нас донеслась новая песня, зазвучавшая во «Флор» под аккомпанемент бас-гитары и скрипки.

— Ты думаешь, я провела с тобой ночь пятницы из-за того… — Ее голос дрогнул, и она замолчала.

Все мое естество толкало меня к ней, заставляло отреагировать на ее замешательство. Однако я молчал.

Снизу подул теплый ветерок, который принес запах аниса.

— Я не позволю тебе так думать, — настаивала Миранда.

Она спряталась у меня на груди и обняла за плечи, ее пальцы коснулись моих лопаток.

— Однако ты ничего не отрицаешь, — сказал я.

Миранда прижалась лицом к моей шее и вздохнула.

Я продолжал легко ее обнимать, чувствуя, что в горле у меня пересохло.

Я не знаю, сколько прошло времени, прежде чем мимо нас по мосту проехал бело-коричневый пикап Дэниелсов, почти беззвучно проскользнул по Олд-Бандера и остановился возле входа во «Флор».

Я заставил себя заговорить.

— Ты ждала брата?

Миранда слегка отстранилась, ее руки скользнули вниз, и наши пальцы переплелись. Она посмотрела туда, куда был направлен мой взгляд, и увидела в пятидесяти ярдах своего отца, вылезающего со стороны пассажира из старого «Форда». Однако за рулем сидел не Брент. Когда водителя осветили фары, я узнал барабанщика Бена Френча. Вместе с отцом Миранды они направились к бару.

У меня возникло неприятное предчувствие.

— Почему… — начала Миранда.

Она повернулась и поспешила в сторону бара, я не отставал.

Уиллис, Бен и Мило Чавес встретились на углу Олд-Бандера, под уличным фонарем.

Дэниелс показался мне измученным и старым, и не столько из-за выпивки — хотя не вызывало сомнений, что он успел немало принять на грудь; причиной тому были гнев и пустота, возникающая, когда человек доходит до вершины страдания и ждет новых ударов судьбы. Бен Френч выглядел не лучше. Лицо Мило потемнело от гнева.

Мы сделали еще несколько шагов и остановились рядом с ними, Миранда сжала мои пальцы.

— Я думала, сегодня вечером ты в «Грюэн», — сказала она отцу.

— Миранда… — его голос пресекся.

— Почему ты приехал на пикапе? — резко спросила она.

Уиллис недоуменно посмотрел на руку Миранды в моей ладони, словно пытался понять, какие пальцы кому принадлежат.

— Наварр, — вмешался Мило, кивнул в сторону бара, предлагая меня пойти с ним и оставить отца и дочь наедине.

Однако Миранда меня не отпускала.

— Что случилось? — Ее голос прозвучал неожиданно сурово и нетерпеливо.

— На ранчо произошел пожар, — пробормотал Уиллис.

— Пожар, — шепотом повторила Миранда.

Мило продолжал на меня смотреть, требуя, чтобы я отошел в сторону.

— Где Брент? — резко спросила Миранда.

Однако ее голос стал ломким и неуверенным.

Когда на счет «пять» ответа так и не последовало, Миранда попыталась повторить свой вопрос, но ее голос разбился на мелкие кусочки.

Уиллис Дэниелс посмотрел на свою трость, увидел, что она все еще не касается земли, и с усталым отчаянием вытер нос.

— Тебе лучше поехать с друзьями, — предложил он и повернулся к пикапу, Бен Френч взял его под руку.

Старый сарай треснул, как черная яичная скорлупа.

После того как пожарники проехали по гравию и грязи, чтобы добраться до задней части дома, на земле остались глубокие шрамы. Во дворе стояли только три патрульных машины округа Авалон, укрепленные на их крышах прожектора лениво вращались, рассекая красными дугами ветви старого виргинского дуба. По диагонали от шеста для метания подков стояла машина медэкспертов.

С задней стороны дома доносилось подвывание генератора, от которого работали прожектора, освещавшие покрытые сажей руины жилища Брента. Даже с расстояния в двадцать футов ощущался сильный запах пепла.

Миранда с отцом стояли на заднем крыльце и разговаривали с детективом в гражданском. Лицо Миранды было бледным и пустым. Каждые несколько секунд она без видимой причины встряхивала головой. Ее оранжево-белая блузка выбилась из юбки слева и покрылась морщинами, как воздушный шарик, вмерзший в сухой лед.

Я посмотрел на остатки передней стены квартиры Брента Дэниелса. Политый водой из шлангов пепел превратился в толстую блестящую чашу, из которой торчали разные предметы, удивительным образом не сгоревшие в огне куски дерева, и виднелись большие лужи расплавленного металла.

Южная стена, справа от меня, почти полностью сохранилась. Большая часть дерева покрылась пузырями и почернела, но дверцу буфета открыли уже после пожара, и я разглядел совершенно не пострадавшие тарелки. Внутри буфет был выкрашен в розовый цвет. Фотография матери Брента Дэниелса осталась в целости и сохранности.

У пожаров мерзкое чувство юмора.

Джей Гриффин, медицинский эксперт округа Авалон, огородил место, где стояла койка Брента, на которой я спал совсем недавно, и вместе с двумя сотрудниками в белых перчатках изучал пепел с пластиковыми линейками в руках.

Мило подошел ко мне от сарая с инструментами, где его допрашивал один из помощников шерифа.

— Ты все слышал?

Я кивнул. Мне действительно удалось услышать их разговор. Дверь была заперта снаружи. На внешних стенах обнаружены четкие следы поджога, огонь ворвался внутрь через окна. Жертва лежала на койке; возможно, мужчина находился под воздействием наркотиков или был уже мертв. Так или иначе, но он не пытался спастись. Медицинскому эксперту достались лишь почерневшие кости. Впрочем, возможно, жертву удастся идентифицировать с помощью дантиста. Человеческое тело сжечь не так просто, однако кто-то очень хорошо постарался.

Я посмотрел на поля, залитые неестественным светом прожекторов, и у меня возникло ощущение, будто я вернулся в прошлое и оказался на вечерней игре на школьном стадионе, разрисованном длинными гибкими тенями.

Цыплята в курятнике превратились в маленькие, покрытые перьями красные комочки — они умерли от жара. Плетеные полоски на шезлонгах расплавились и просели посередине.

Чуть дальше, у сарая, стояли две ржавые очистные цистерны. Новые резервуары для сбора бытовых сточных вод, чтобы туалеты ранчо могли нормально работать, очевидно, уже установили. Я не сомневался, что это заметно облегчило бы жизнь Брента Дэниелса, написавшего почти все чудесные песни, которые исполняла Миранда. Вероятно, он провел часть своего последнего дня, копая канавы для сточных труб.

— Ставлю десять против двадцати, что дело будет представлено как несчастный случай, — заявил Мило. — Или самоубийство.

Уиллис Дэниелс мрачно кивал детективу, который ему что-то объяснял. Миранда прижала кулаки к глазам.

— Ничего у них не выйдет, — возразил я.

И рассказал Мило о своих последних находках. Тот не удивился, когда я поделился с ним информацией, полученной от Сэма Барреры. Как, впрочем, и тому, что никто не поспешит к нему на выручку, чтобы спасти его сделку с «Сенчури рекордс». Он лишь с сожалением вздохнул, когда понял, что Лес не сумел провести в жизнь свой план с шантажом. О моем разговоре с Мирандой я умолчал.

Мило ногой перевернул обгоревшую доску уцелевшей стороной вверх.

— Одна проклятая подпись. Столько усилий, нам же нужна всего одна подпись, мы бы даже обошлись без признания, что контракт Шека подделан. Только отказ от прав. Мы должны действовать сами, Наварр. В пятницу…

— Ты продолжаешь думать о крайнем сроке. После всего, что произошло?

— Перестань, Наварр. Если в «Сенчури» услышат…

Я отбросил доску в сторону, и она отлетела в мокрую траву.

— Это всего лишь отличная реклама. Можешь радоваться, Мило. Тебе не придется платить Бренту двадцать процентов за права на песни.

— Проклятье, Наварр…

Но я уже уходил от него. Иначе я бы ударил Мило, но для этого был недостаточно зол или пьян. Во всяком случае, пока.

Я не смотрел, куда иду. Оттолкнув в сторону пару репортеров, которые пытались взять интервью у помощника шерифа, я врезался в дородного офицера полиции в гражданском, который помогал технику собирать штатив для камеры.

Прежде чем я успел извиниться, помощник шерифа Фрэнк повернулся и посоветовал мне смотреть, куда я иду. Потом узнал меня и тут же проглотил все свои агрессивные комментарии, словно пылающие угли.

— Ты заберешь это с собой, Фрэнк? — спросил техник у него из-за спины.

Тот посмотрел мне в глаза. На его лице читалось слишком много всего, но в целом получилось нечто совершенно непонятное. Белый шум. У него было выражение человека, поднявшего трубку и услышавшего шипение и помехи модема. Тот отвернулся.

— Да, конечно. — Он помог технику со штативом.

Я поднялся по ступенькам на заднее крыльцо.

Уиллис только что задал тихий вопрос, и детектив ответил ему таким же тихим спокойным голосом. Блестящая прядь черных волос спадала ему на глаза, словно крыло ворона.

— Мы не знаем, — сказал он. — Скорее всего, и не узнаем, во всяком случае, в ближайшее время. Я сожалею.

Уиллис хотел что-то сказать, но передумал, и мрачно посмотрел на половицы, выкрашенные в синий цвет. Казалось, он похудел на двадцать футов, лицо невероятно осунулось. Кожа вокруг глаз стала неестественно серой, морщины, уходившие от края носа к усам и бороде, казались такими глубокими, словно его лицо было рассечено.

Когда он увидел меня, его горе превратилось в нечто более осязаемое.

Я подошел к Миранде, которая сидела на перилах крыльца, обхватив себя руками. Ее тщательно завитые волосы рассыпались по плечам, идеальный макияж стерся. Я не стал спрашивать, как она себя чувствует.

Миранда отреагировала на мое появление только изменением ритма дыхания — нервно сделала вдох, за которым последовал долгий выдох. Она попыталась расслабить плечи и закрыла глаза.

Детектив продолжал задавать Уиллису вопросы. Когда он уехал в «Грюэн-Холл»? Уверен ли, что Брент собирался провести дома весь вечер? Были ли у Брента необычные посетители в последнее время? Встречался ли он с кем-нибудь? Может быть, недавно с кем-то порвал отношения?

Когда он задал последний вопрос, Миранда открыла глаза и посмотрела на меня. Спокойствие, которое она изо всех сил сохраняла последний час, стало покидать ее.

Уиллис не слышал вопросов детектива. Он смотрел на меня и на то, как плачет Миранда. Я постарался не обращать внимания на застывший на моем лице тяжелый взгляд Уиллиса Дэниелса.

— Хочешь уехать? — негромко спросил я у Миранды и обратился к детективу: — Мы можем уехать прямо сейчас?

Детектив нахмурился, убрал черную прядь волос со лба, но она тут же сползла на прежнее место. Он сказал, что у него нет оснований нас задерживать.

Миранда, держась рукой за перила, с трудом заставила себя встать.

— Хорошо, — прошептала она. — Я не могу…

Миранда посмотрела на почерневший сарай, где жил Брент, и освещавшие его прожектора. Казалось, она не в силах закончить мысль.

— Знаю, — сказал я. — Поехали.

— Проклятье, ничего у тебя не выйдет.

Слова Уиллиса Дэниелса удивили даже детектива. И не потому, что он произнес их очень громко, шагнув ко мне; его голос прямо-таки сочился ядом.

— Ты его убил, сукин сын. — Он наставил трость на мои ноги и приготовился меня ударить. — Дело в тебе, верно? Это ты спровоцировал несчастье.

Миранда без малейших колебаний переместилась на несколько дюймов ко мне за спину. Подобные маневры давно стали для нее инстинктивным действием.

Детектив с интересом переводил взгляд со старика на меня.

— Хотите объяснить?

Уиллис бросил угрюмый взгляд на мои ноги.

Детектив повернулся ко мне.

Я рассказал ему о проблемах, которые возникли у Миранды, когда ею заинтересовались в «Сенчури рекордс», не стал скрывать, что меня наняли, чтобы разобраться в происходящем, — и у меня нет никаких причин считать, что Брент Дэниелс мог оказаться на линии огня. Я назвал детективу свое имя, сообщил адрес и номер телефона и сказал, что готов поговорить с ним позднее.

— Но сейчас я намерен увезти отсюда Миранду, — заявил я, давая понять, что не стану больше ничего говорить.

Детектив посмотрел на Миранду и снова на меня. Его взгляд немного смягчился, и он сказал, что не возражает против того, чтобы мы уехали.

— Это ее дом, — прорычал Уиллис.

Я шагнул к старику, схватил конец трости, которую тот поднял, чтобы ударить меня, и почувствовал, что смогу легко вырвать ее из его слабой руки. Однако это не входило в мои намерения.

— Трес… — начала Миранда.

Ее пальцы с неожиданной силой сжали мое плечо.

Я отвел трость в сторону и сказал детективу:

— Звоните в любое время.

Тот продолжал заново меня оценивать, словно я был игрой, в которой назначили дополнительное время. Игрой до гола.

— Так я и сделаю, — обещал он.

Пальцы Миранды расслабились.

Когда я спускался по ступенькам, держа ее за руку, Мило Чавес спорил с одним из репортеров — речь шла о нарушении неприкосновенности частной жизни. Я не понял, на чьей он стороне. Помощник шерифа Фрэнк продолжал на меня смотреть, и в его глазах я видел все тот же белый шум. Джей Гриффин, медицинский эксперт, поднял из пепла нечто черное и длинное и принялся рассматривать. В свете прожекторов предплечье выглядело нереально, словно кусок черной, покрытой глазурью керамики, который не мог иметь отношения к человеческому телу.

На следующее утро вдоль всей Дженерал-Макмаллен-роуд уличные торговцы продавали подношения для мертвых. На парковке возле стрип-молла[149] с оранжевыми стенами стояли побитые грузовички-пикапы и фургоны, украшенные венками, крестами, сделанными из синих шелковых цветов, фотографиями Иисуса, пустыми цветочными рамками, куда вставляли фотографию любимого человека. Здесь также были расставлены столы с угощением — pan muerte — хлеб мертвецов, свежие тамале, тортильи, черное печенье в форме тыкв и черепов.

Dia de los Muertos[150] будет завтра. А сегодня — День всех душ[151] — легкая разминка. В противном случае нам бы не удалось свернуть на кладбище Сан-Фернандо, не застряв в пробке.

Однако в круговом лабиринте односторонних въездов оказалось полно машин. В каждом секторе кладбища люди доставали из багажников кофейные банки с ноготками, корзинки для пикников и все, что могло понадобиться их antepasados.[152] Старики с садовыми совками срезали сорняки возле мраморных плит или копали землю, чтобы посадить растения. Примерно половина могил уже была убрана по случаю праздника, а некоторые покрыты таким плотным слоем цветов, что они больше походили на свалку цветочного магазина.

Менее консервативные могилы украшала фальшивая паутина, цветы в «Джек-фонарях» и маленькие матерчатые призраки, свисающие на пружинках с могильных камней. На других трепетали на ветру ленточки, вращались подсолнухи и вертушки на палочках в форме фламинго.

— Боже милосердный, — сказала Миранда.

Она была в джинсах, сапожках и слишком большой футболке университета Беркли, позаимствованной из моего шкафа. Волосы туго стягивала заколка. Ее бледное лицо, без грамма косметики, казалось невероятно юным. Она еще не пришла в себя, и с периодом примерно в час у нее начинали дрожать руки или она внезапно принималась плакать, однако в остальное время вела себя вполне адекватно. Миранда слабо улыбнулась мне, когда я принес ей huevos rancheros[153] на завтрак. Возможно, ее улыбку вызвало то, как я выглядел после ночи, проведенной на полу с котом. Впрочем, она мне ничего не сказала.

Мы объехали огромную груду камней, увенчанную каменным распятием в натуральную величину. У ног Иисуса дремала дворняжка. Мы направились к дальней части кладбища и стали объезжать его по дуге.

Я искал красно-коричневый «Кадиллак» и наконец обнаружил его в центре кладбища.

Ральф Аргуэлло, примерно в двадцати ярдах от тротуара, стоял рядом со своей матерью, крупной женщиной в коричневом платье-рубашке, которая опустилась на колени возле одной из могил и сажала ноготки.

Должен сказать, что отыскать Ральфа не составляло никакого труда, поскольку он оделся в свой любимый костюм — слишком большую гуайаверу, джинсы и черные сапоги. Его черная коса выглядела на редкость аккуратной. Рукоять пистолета калибра 0,357 торчала из-под оливковой рубашки, привлекая внимание. Он держал в руках несколько серебристых воздушных шаров «Майлар» с изображением поездов и автомобилей.

Я припарковался возле его «Кадиллака».

— И это твой друг? — взглянув на Ральфа, спросила Миранда.

— Идем.

Мы прошли мимо ряда могил — гладких гранитных плит, в которых отражалось небо, с надписями на трех языках — латыни, испанском и английском. Однако украшены они были совершенно по-разному, от стиля древних ацтеков до современного «Уолл-Марта».[154]

Ральф увидел, как мы подходим, и повернулся к нам. Глядя на него, возникало ощущение, что его толстые круглые очки вырезаны из того же материала, что и воздушные шары и могильные плиты.

Я так и не смог понять, смотрит он на Миранду или нет.

— Vato, — сказал он.

Я кивнул.

Мы немного постояли молча, пока мама Аргуэлло возилась с цветником.

Сначала я не понял, в какой части кладбища мы находимся, но почти сразу заметил, как близко друг к другу расположены могильные плиты, каждая не более двух футов в ширину. Они шли одна за другой, ряд за рядом, на протяжении половины акра. Рядом стоял еще один мраморный Иисус, окруженный детьми. Я прочитал надпись на испанском: «Страдания детей».

Среди украшений на могилах попадалось много сластей, игрушек и цветочных клумб в форме овечек. Мама Аргуэлло закончила молиться, взяла у Ральфа воздушные шары и попыталась привязать их к шесту. На плите было написано: «Доминго Аргуэлло, род. 8 авг. 1960, ум. 8 авг. 1960. In recuerdo».[155]

На шесте имелся крючок со следами узлов, на него много раз привязывали воздушные шары и голубые ленточки, некоторым исполнилось более десяти лет.

Мама Аргуэлло улыбнулась и обняла меня. От нее пахло ноготками — острый запах, подобный аромату из шкатулки с драгоценностями, пролежавшей в земле сотню лет. Потом мама Аргуэлло обняла Миранду и сказала ей по-испански, что рада встрече с нами.

Маме Аргуэлло было неважно, что она не знала Миранду. Она перестала беспокоиться о таких вещах с того момента, как практически лишилась зрения. Ральф говорил мне, что она носит очки исключительно для вида. С ними или без них, ее мир давно превратился в набор темных и светлых пятен, и значение имели только звуки и запахи.

— Пойдем со мной, — сказала она и сжала пухлыми шоколадными пальцами плечо Миранды. — У меня есть чай.

Миранда неуверенно посмотрела на меня, потом на Ральфа. От его улыбки ей не стало легче. Пожилая женщина повела ее к «Кадиллаку», и уже через пару мгновений Миранда держала в руках термос, корзинку для пикника, два горшка с цветами и большой венок.

Ральф коротко рассмеялся и посмотрел на могильную плиту, но его улыбка не дрогнула.

— Мой старший брат, — сказал он.

Я кивнул. Хосе Доминго. Имя старика.

Интересно, сколько часов прожил Хосе и что он думает в раю, глядя на то, как вот уже тридцать с лишним лет на его могильную плиту приносят воздушные шары и детские подарки?

— У тебя здесь похоронены и другие родственники? спросил я у Ральфа.

Тот махнул рукой на восток, словно показывал свои владения.

— У нас с мамой уходит на всех два дня. Начинаем здесь и двигаемся дальше. Иветт тут неподалеку. С ней у нас будет ленч.

Иветт. Мать Келли Аргуэлло. Мы с Ральфом взглянули друг на друга, но он ничего не сказал о том, что Келли не приехала, и не поделился со мной мыслями о ее бегстве.

Он смотрел, как Миранда сражается с ofrendas,[156] которые ей вручила мама Аргуэлло. Та выдавала ей указания на испанском и рассказывала непонятные Миранде истории.

Миранда начала улыбаться. Сначала улыбка была напряженной и печальной, но когда мама Аргуэлло рассказала ей, что бутылка виски предназначена настоящему cabron,[157] Миранда, несмотря на свое состояние, рассмеялась, едва не рассыпав печенье, тарелку с которым удерживала на сгибе локтя.

— У девушки проблемы? — спросил Ральф.

— Не знаю, возможно.

Я рассказал ему, что происходит, и Ральф покачал головой.

— Проклятые южане. Проклятый Чавес. Сегодня его здесь не найдешь.

— Ты можешь помочь, Ральфи?

Ральф посмотрел на могильную плиту брата, наклонился, вырвал кустик ползучих сорняков у края плиты и небрежно отбросил его в сторону, сорняк упал на одну из соседних неукрашенных могил.

— Эта крошка для тебя что-то значит?

Я колебался, пытаясь сформулировать ответ.

Ральф поднял руку.

— Забудь, vato. Сколько лет я тебя знаю?

Такой вопрос, прозвучавший из уст любого другого человека, вызвал бы у меня раздражение. Но Ральф задал его настолько естественно, а его улыбка оставалась такой искренней, что я не мог не улыбнуться в ответ.

— Очень давно.

— Вот именно.

Миранда вернулась к нам, обремененная дарами для мертвых, но я видел, что она заметно расслабилась и на ее губах появилась осторожная улыбка. Она последовала за мамой Аргуэлло, которая направилась к могиле следующего родственника.

— Ты идешь? — спросила у меня Миранда, оглядываясь.

Мы навестили Иветт, могила которой находилась довольно далеко. На ней стоял вертикальный кусок белого мрамора, грубо обработанный по краям. Камень почти полностью поглотила крупная пираканта,[158] и ее ветви, усыпанные крупными красными ягодами, тянулись в разные стороны, словно щупальца осьминога.

В соседнем ряду вырыли новую могилу. Рядом стоял одинокий экскаватор, выкопавший яму размером в гроб.

Я уставился на экскаватор.

Миранда помогла маме Аргуэлло разложить одеяло рядом с могилой и расставить бумажные тарелки с коричным печеньем и чашки с горячим чаем, пахнущим лимоном.

Холодный ветер уносил поднимающийся над чашками пар. Мама Аргуэлло поставила тарелку и чашку на могилу Иветт и принялась рассказывать могильному камню про успехи Келли в колледже.

Ральф молча слушал.

Миранда качала головой, оглядывая кладбище, — повсюду происходили похожие сцены, и по ее щекам снова потекли слезы.

— Сегодня еще ничего, — сказал ей Ральф. — Вот завтра будет настоящее безумие. Хуже, чем во время Фиесты.

Ошеломленная Миранда провела рукой по щеке.

— Я прожила в Сан-Антонио всю жизнь, но никогда… — Она покачала головой.

Ральф кивнул.

— Вот только в каком Сан-Антонио?

В нескольких футах от нас семья выбиралась из длинного черного лимузина. Бабушка в полусферических темных очках передвигалась с огромным трудом, словно вышла из дома престарелых после долгого перерыва. Ее сопровождала женщина с оранжевыми прядями в волосах, в розовом спортивном костюме и с множеством украшений. За ними следовала пара девочек-подростков, каждая в дорогом спортивном костюме, с уменьшенной копией материнской прически и украшений.

Они подошли к бело-зеленой могиле, на которой лежал венок с логотипом «Оклендских атлетов».[159] На могильной плите стояла фотография в цветочной рамке — юноша в открытом гробу, в футболке своей команды, с лицом цвета белого шелка, с аккуратными усиками и гордым выражением застывшего лица. Гангстер. Ему было лет пятнадцать.

— У Ральфа неподалеку есть домик, который он снимает, — сказал я. — Мне и прежде доводилось им пользоваться.

Миранда оглядела кладбище и окрестности — маленькие магазинчики, разноцветные однокомнатные домики. Слезы продолжали катиться по ее щекам.

— А это безопасно?

Ральф беззвучно рассмеялся.

— Никто из тех, кого ты знаешь, никогда сюда не заглянет, — сказал я. — В этом смысл нашей затеи. Если ты останешься с Ральфом, тебе не будет грозить опасность.

Миранда немного подумала и посмотрела на маму Аргуэлло, которая протягивала ей чашку чая с лимоном.

— Хорошо, — сказала она.

И, словно ее время истекло, опустила голову и задрожала.

Мама Аргуэлло улыбнулась, словно не понимала, о чем мы говорили, и принялась рассказывать могильному камню Иветт, как замечательно, когда тебя навещают и какой чудесный свежий вкус у pan muerte[160] в этом году.

Когда я вернулся в дом девяносто по улице Куин-Энн, на крыльце меня поджидал пакет в золотой фольге размером с два стеклоблока.[161] На карточке было написано: «Это будет превосходно выглядеть на письменном столе в университете Сан-Антонио. Удачи тебе. С днем рождения».

Мамин почерк. Она не стала упоминать о моем отсутствии на ее приеме по случаю Хеллоуина — кстати, сегодня день рождения Треса. Внутри оказался «Риверсайд Чосер».[162] Новое издание. Книга за семьдесят пять долларов.

Я взял книгу в дом. Смотрел на предварительные наброски, которые сделал для пробной лекции два дня назад, но после вчерашней ночи мысль о ней выглядела абсурдной, ничтожной — и странным образом успокаивающей. Сегодня студенты пойдут на лекции. Старшие преподаватели зевают и пьют кофе, занимаются обычными скучными делами, от большинства из них не пахнет, как из пожарного депо. И всякий раз, когда они закрывают глаза, перед их мысленным взором не возникают почерневшие кости. Они не напевают песни, написанные недавно убитым автором.

С некоторой тоской я обнаружил, что мне хочется, чтобы моя пробная лекция прошла удачно.

Роберт Джонсон, естественно, спал на одежде, которую я собирался надеть, поэтому я исполнил фокус со скатертью. Роберт Джонсон сделал сальто, приземлился на ноги и бросил на меня свирепый взгляд. Мне пришлось потратить пять минут и рулон клейкой ленты, чтобы снять черную шерсть с белой рубашки. Еще пять минут ушло на завязывание галстука — естественно, с помощью Роберта Джонсона.

Все остальное прошло в тумане.

Насколько я понял, пробная лекция прошла удачно. Я выбрал «Жалобы Чосера своему пустому кошельку»[163] и использовал самые радикальные приемы времен моих семинаров — разбил класс на небольшие группы, попросил их прочитать стихотворение вслух, держа в руках свои бумажники, и предложил написать современную интерпретацию. Мы немного посмеялись, сравнивая Чосера с телефонным сборщиком пожертвований, потом попытались найти в среднеанглийском языке[164] аналог слову «выпить». Большинство студентов даже не спали.

Несмотря на выходной костюм, я выглядел так, словно проспал предыдущую ночь на полу, а утро провел на кладбище, но это было нормально. Большинство студентов ничем от меня не отличалось.

Профессор Митчелл долго тряс в коридоре мне руку и сказал, что уверен: я получу работу. Остальные профессора удалились молча. Они хмурились ничуть не меньше, чем во время беседы со мной. Быть может, изучение этимологии словечка «выпить» показалось им избыточным.

Я уехал с парковки для посетителей университета Сан-Антонио с легким звоном в ушах и пустотой в желудке и успел довольно далеко проехать по I-10 на невозможной скорости семьдесят миль в час, когда сообразил, что уже давно нахожусь на автостраде.

Я убрался оттуда на первом же съезде, остановился у ближайшего торгового центра и выключил зажигание. Довольно долго пытался успокоить сердцебиение, но у меня ничего не получалось.

Я никак не мог понять, что со мной происходит и откуда взялось ощущение, будто электрический генератор наматывает на ось мои кишки. Он никуда не двигался, не был ни к чему подсоединен, лишь производил никому не нужное электричество. Прошло еще несколько минут, прежде чем я сообразил, что это шок. Я находился точно в таком же состоянии год назад, после того как я убил человека. Несколько раз я просыпался с похожим чувством, словно кто-то только что покинул мое тело, оставив мне лишь оболочку. Господи, сказал я себе, ты всего лишь прочитал лекцию для студентов.

Я включил двигатель и решил предаться земным радостям, остановившись возле «Тако Кабана», чтобы отведать энчиладу.[165]

Когда я вернулся домой, мой любимый автомобиль поджидал меня, скромно выбрав противоположную сторону. Помощник шерифа Фрэнк опустил окошко черного «Форда Фестива» и потирал пальцем верхнюю часть усов, одновременно изучая журнал. Он мог бы привлекать еще больше внимания, если бы приделал флажки к дворникам, но это вряд ли.

Я припарковал «ФВ» и подошел к его машине. Фрэнк сделал вид, что не обращает на меня внимания.

На соседнем сиденье лежали обычные вещи, необходимые при слежке, — богатая калориями пища, фотоаппарат, бутылка с водой, магнитофон и остронаправленный микрофон. Он снял пиджак, так что кобура с пистолетом оказалась на виду. Между коленями Фрэнка стоял черный портфель.

Он перевернул страницу «Тудейз пэарент».

— Боли в животе сводят меня с ума, — пробормотал он себе под нос.

— Да, это паршивое дело, — согласился я.

Я ждал. Фрэнк перевернул еще пару страниц. Он читал так, словно искал инструкции по сборке, его взгляд перемещался по страницам без всякой системы, разыскивая схемы правильного воспитания ребенка.

— Тебе велели за мной следить? — спросил я.

Фрэнк кивнул, ткнув большим пальцем в фотографию новой пеленки, обладающей суперспособностью впитывать воду.

— Шекли?

Фрэнк снова кивнул.

— Хочешь зайти и поесть энчилады?

Трехкратное повторение дает магическое воздействие.

Фрэнк положил журнал, взял свой портфель и вылез из машины.

Мы вместе прошли вдоль дома. Мой хозяин Гэри Хейлс стоял в своей гостиной и наблюдал в окно, как я вхожу с человеком с подплечной кобурой и черным портфелем в его собственность. Гэри нравится, когда я так поступаю.

Я распахнул дверь в свою квартиру, как тут же появился Роберт Джонсон, ткнулся лбом в ногу Фрэнка и с негодующим видом отступил назад: сверхвосприимчивое кошачье восприятие с некоторым опозданием предупредило его, что я не один.

— Привет, черныш, — сказал Фрэнк и почесал Роберта Джонсона за ухом.

Похоже, Фрэнк прошел проверку. Роберт Джонсон принялся энергично тереться мордочкой о его башмак.

Фрэнк оглядел комнату, он все еще находился в состоянии изучения инструкций, пока его взгляд не наткнулся на висящий на стене меч.

— Тайцзи?

Я удивленно кивнул. Обычно никому не удается угадать правильно. Фрэнк указал на футон.

— Можно?

— Конечно, — ответил я.

Он сел, положив портфель на кофейный столик, а я отправился на кухню и достал две пенопластовые коробки с энчиладой. Роберт Джонсон мгновенно материализовался на стойке.

Я вытащил три тарелки из шкафчика. Две энчилады для меня, одну для Роберта Джонсона и одну для Фрэнка. Четыре тортильи, бобы и рис.

Я принес еду в гостиную, поставил тарелку Роберта Джонсона на ковер и протянул вторую Фрэнку.

Фрэнк наклонился вперед на футоне, свернул тортилью в трубочку, обмакнул в соус и откусил кусочек.

— Хорошенького понемножку, — сказал Фрэнк. — В портфеле лежит предварительное заключение медицинского эксперта на Брента Дэниелса и документы, которые я позаимствовал в Голливуд-Парк, касательно Алекса Бланксигла. И другие дела, которые расследовались в округе Авалон. — Он немного подумал. — Во всех Шекли принимал существенное участие.

— И ты их мне покажешь?

Фрэнк посмотрел на стену и пожевал тортилью.

— Я знаком кое с кем из округа Бехар, например с Ларри Драпиевски и Шелом Мастерсом. Они сказали мне, что с тобой можно иметь дело.

Я постарался не показать, как сильно он меня удивил. Ларри и Шел далеко не всегда так обо мне отзывались. Обычно они использовали совсем другие слова. Очевидно, Фрэнк застал их в момент слабости.

— Тебе следовало бы отдать все это Сэмюелю Баррере, — предложил я.

Фрэнк коротко улыбнулся и подтолкнул портфель ко мне по поверхности стола.

— Баррера будет вынужден указать источник информации, — продолжал я. — Тебе же нужен человек, который сможет отвести от тебя подозрения.

Он доел тортилью, вытер пальцы и встал.

— Очень жаль, что ты сегодня так и не вернулся домой, — сказал он. — Я ждал тебя до полуночи, а потом уехал. Договорились?

Я кивнул.

— Удачи тебе с желудком.

Тут Фрэнк улыбнулся по-настоящему.

— Да. И еще, Наварр, я кое-что слышал в департаменте. Элджин и парни, которые были во «Флоре» вчера вечером, рассчитывают, что ты вернешься в округ Авалон, когда они будут дежурить. На твоем месте я бы этого не делал.

Когда Фрэнк ушел, я сбросил выходные туфли и дал возможность пальцам ног принять свои истинные размеры. Роберт Джонсон обнаружил, что его голова идеально входит в ботинок одиннадцатого размера, забрался туда по пояс и некоторое время оставался там, энергично помахивая хвостом.

— Ты чудной, — сказал я ему.

Он пару раз переступил задними ногами и помахал хвостом.

И тут я вспомнил, что мне нельзя оставаться дома.

У меня имелся выбор из нескольких вариантов, но ни один не представлялся особенно приятным. Я забрал у Роберта Джонсона свои башмаки и направился в сторону Монте-Висты.

Когда я подъехал к дому Сент-Пьеров, из него выходила риелтор.

— Мистер Сент-Пьер? — спросила она.

Ее голос прозвучал слегка удивленно. Она придержала для меня входную дверь кончиками пальцев, на уровне уха, так моя мать брала мои футболки, когда спрашивала, не мог бы я хотя бы иногда относить их в корзину с грязным бельем самостоятельно.

— Благодарю, — сказал я.

— Я сделала наброски. — Она удобно удерживала под мышкой своего блейзера планшет цвета гнилых яблок. — У дома замечательная схема воздушных потоков.

— Мне всегда так казалось.

Она кивнула, поджала губы и еще раз оценивающе посмотрела на фасад дома.

— Я с вами свяжусь.

— Эллисон дала вам какие-то сроки?

— Она сказала «срочно».

— Превосходно.

Она улыбнулась — ситуация ее забавляла, видимо, решила, что я никогда прежде не встречал талантливого риелтора, — и вручила мне свою визитку. Шейла Флетчер и партнеры. Чернила были такого же цвета, как блейзер и ногти. Она помахала мне тремя пальцами, прошла по подъездной дорожке и села в джип.

И действительно, теперь внутри дома движение потоков воздуха производило впечатление. Иначе и быть не могло, потому что им стало нечего обтекать. Белые диваны и подставки с произведениями искусства исчезли. Оахаканские гобелены были сняты, остались лишь белые стены и голые окна. На полу стояло шесть миллионов коробок.

Однако бар все еще функционировал, и я увидел там два бокала — один со следами губной помады и остатками бурбона, другой наполовину наполненный теплой водой. Камин топили вчера вечером, и в доме пахло дымом из-за плохо работающего дымохода. Но после пожара на ранчо запах дыма нисколько меня не радовал.

Я поднялся на второй этаж и заглянул в спальни. В первой стояли упакованные чемоданы. В комнате Леса с кровати с пологом на четырех столбиках исчезли простыни и одеяла, письменный стол с убирающейся крышкой был закрыт и заклеен скотчем, в шкафу уже не висела одежда. Я открыл один из стоящих в углу ящиков и обнаружил сверху альбом со школьными фотографиями Леса.

— Какого дьявола ты здесь делаешь?

Я обернулся и увидел в дверном проеме Эллисон.

Ее светлые волосы были мокрыми, но вымыть их она еще не успела. Я заметил, что у нее бледное лицо и покрасневшие уголки глаз. Фигуру Эллисон полностью скрывала белая выходная мужская рубашка и свободные брюки цвета хаки. Возможно, они принадлежали Лесу. На рубашке остались пятна светло-коричневой жидкости.

— Рад, что мне удалось застать тебя до того, как ты уехала из города, — сказал я.

Она бросила на меня свирепый взгляд.

— Проваливай отсюда, Трес. Разве не достаточно… — Она не договорила и махнула рукой на север, где находилось ранчо Дэниелсов.

Я пнул ногой чемодан на колесиках.

— Риелтор сказала мне, что ты выезжаешь из дома немедленно.

— Разве это имеет к тебе отношение?

— Весьма возможно.

Она сжала левое предплечье правой рукой, словно пыталась скрыть рану, и посмотрела куда-то мимо меня.

— Я намерена сдать дом в аренду, понятно? Таким образом я смогу покрыть расходы на ипотеку, пока не продам его. Другого выбора у меня нет.

— Чем закончились переговоры с агентством?

Эллисон рассмеялась, и ее голос внезапно дрогнул.

— Мило был очень занят с Мирандой, однако это не помешало ему привлечь адвокатов. Почему бы тебе не спросить у него самого?

Она вошла в спальню, устало присела на край голого матраса и бросила взгляд на вещи Леса.

— Кто у тебя был вчера вечером, Эллисон?

— Вот это уж точно не твое дело.

— Тебе потребуется алиби.

Эллисон разинула рот, попыталась что-то ответить, но не сумела произнести ни звука.

— Убийство и поджог, чтобы замести следы, — сказал я. — Убийство совершено в спешке, так действуют те, кто соскочил с катушек. И на кого это похоже?

— Ты думаешь?.. — хрипло спросила она.

— Я не думаю, — ответил я. — Но то, что ты собираешь вещи и намерена уехать, выглядит паршиво. Будь я детективом, расследующим убийство Брента, в особенности если бы Тилден Шекли платил мне за удобные для него результаты, я начал бы с тебя. Твой муж исчез, любовника сожгли; про тебя же известно, что ты склонна к насилию и вспышкам ярости. Не думаю, что кому-нибудь захочется тебя защищать.

Эллисон обхватила себя руками.

— У меня ничего нет. Брент мертв, Лес исчез, Мило получил агентство, у меня же ничего не осталось. Отвяжись от меня, ладно? — Она наклонилась вперед так, что ее лицо почти касалось колен.

Я досчитал до десяти. Не помогло.

— Вставай. — Мне самому показалось, что мой голос прозвучал немного странно. — Пойдем.

Я схватил Эллисон за плечи и поднял на ноги. Она оказалась тяжелой — нет, это не был мертвый вес, но у меня возникло ощущение, будто ее кости сделаны из свинца. Мне пришлось напрячь все силы, чтобы ее удерживать. Наконец Эллисон сумела вырваться и отстраниться. Она стояла с мокрыми глазами, потирая белые полоски кожи, которые остались на коже от моих пальцев.

— Ублюдок.

— Я не люблю, когда люди начинают себя жалеть. Это не помогает.

— Просто уйди, Трес. Ты меня слышишь? Прежде я считала, что ты нормальный парень.

Эллисон бросила на меня злобный взгляд, но ее гнев быстро испарился. Она всхлипнула, втянула в себя воздух, оглядела многочисленные коробки, письменный стол и пустые стены и снова опустилась на кровать.

— Я так устала, — пробормотала она. — Просто уйди.

— Давай уедем отсюда и сделаем что-нибудь конструктивное.

Она безучастно покачала головой. Когда я сел рядом, Эллисон прислонилась ко мне — ничего личного, словно я превратился в еще одну стену.

— Я возвращаюсь домой, в проклятый Фалфурриас, — сказала она. — Ты можешь поверить? Особняк Леса позволит мне купить там около шести чудесных домов. Я смогу выращивать коров. По ночам буду слушать сверчков. Правда, это безумие?

Эллисон посмотрела на меня, и ее глаза наполнились слезами.

— Я не из тех, кому стоит задавать такие вопросы.

— Дерьмо. — Она рассмеялась. — Ты никогда не отвечаешь прямо на мои вопросы. Где Миранда?

— В безопасном месте.

— В твоей квартире? Вы вместе спите на твоем маленьком футоне?

— Нет, она не со мной.

Эллисон с сомнением посмотрела на меня. Она услышала горечь и жесткость в моем голосе, но не понимала, что они означают. Она попыталась встать, но я положил руку ей на плечо, чтобы удержать.

Я бы хотел сказать, что далее события развивались сами по себе и застали меня врасплох. Но это не соответствовало бы действительности.

Я поцеловал Эллисон. Она не стала драться и ответила на поцелуй с усталым облегчением.

Прошло довольно много времени, прежде чем она опустилась на постель, и я последовал за ней. Эллисон кусала, целовала и дышала мне в ухо, когда я безуспешно пытался расстегнуть первую пуговицу ее плотной белой рубашки, пока она не прошептала:

— Забудь об этом.

Она слегка приподнялась, чтобы стянуть рубашку через голову, снова прижалась ко мне, и теперь ее тело показалось мне гораздо более горячим, почти лихорадочным. Ее спина покрылась гусиной кожей.

Мы катались по кровати Леса Сент-Пьера, всякий раз отбрасывая в сторону те части одежды, которые нам удавалось снять. Как мне кажется, когда мы избавились от ее остатков, Эллисон перестала плакать. Ее тело было необычайно горячим, за исключением кончиков пальцев, холодных как лед.

Между нами словно родилось молчаливое соглашение: мы должны непрерывно двигаться, не обязательно неистово, но постоянно. Любая остановка приведет к размышлениям, а размышления ничего хорошего не принесут. Мы по очереди вдавливали друг друга в скользкую неровную поверхность матраса, и от булавочных уколов вискозы у нас чесались спины. В комнате работал кондиционер, но мы быстро вспотели и стали издавать разные звуки; впрочем, нам было все равно. В какой-то момент мы скатились с постели, я помню боль в локте, но и это не имело значения. Мы подвинулись и сели лицом друг к другу — подбородок Эллисон оказался на одном уровне с моим ртом, а ее ноги сомкнулись у меня на пояснице. Она крепко обхватила меня руками и ногами, спрятала лицо на моей шее и тихонько задрожала, словно снова расплакалась. Я сделал резкий вдох, и мое тело начало двигаться в такт с телом Эллисон, пока я не услышал, как она пробормотала:

— Пожалуйста… ну, ладно, ладно.

Мы замерли, ощущая дыхание партнера, пока наши легкие не заработали в более медленном ритме, и пол под ногами не показался холодным. Наши тела разъединились — так отстает воск от поверхности, на которую тот упал.

Эллисон уперлась носом в мою щеку и потерлась об нее, но уже в следующее мгновение ее губы нашли мои. Когда я поцеловал ее во второй раз, мои губы коснулись ее зубов.

— Когда ты сказал: «Давай, сделаем что-нибудь конструктивное», мистер Наварр…

— Заткнись.

Она рассмеялась, отодвинула от меня лицо и легонько прижала мои уши.

— Но мы ничего такого не сделали.

— Конечно, нет.

Она снова поцеловала меня.

— И ты все еще должен мне пятьдесят тысяч долларов.

— А ты просто пытаешься получить деньги.

И мы еще некоторое время демонстрировали друг другу всю силу взаимного презрения.

В какой-то момент я приоткрыл глаза и увидел в дверном проеме горничную-латиноамериканку, но когда я раскрыл их пошире, оказалось, что та уже исчезла. Осталось лишь видение: скучающие глаза немолодой женщины на неподвижном лице. Пожалуй, в них было больше раздражения, чем смущения, — голые гринго на полу пустой спальни, глупо хихикающие и шепчущие друг другу: «Я тебя ненавижу». Может быть, для горничной мы представлялись предметами мебели, от которых она бы с удовольствием избавилась, когда дом перейдет к более респектабельным хозяевам.

— «Ауди» мне нравилась больше, — сказала мне Эллисон.

Мы сидели в «Фольксвагене» с поднятым верхом и открытыми окнами, но так и не дождались освежающего движения ветерка. Воздух был густым, серым, влажным и теплым. На складе, находившемся на противоположной стороне улицы, не происходило ничего интересного.

— Что это? — спросил я. — Номер семь?

— Пять, — поправила она, приподнимая темные очки. — Просто кажется, что семь.

Я забрал у нее список адресов, фотокопию документа, который мы нашли в лодке Сент-Пьера, и просмотрел страницу. Двадцать три адреса только в Сан-Антонио. Если мы будем действовать с такой скоростью, то и пятница пройдет, прежде чем мы проедем по всем адресам, не говоря уже о том, чтобы найти способ проникнуть внутрь и выяснить, появятся ли у нас улики против Шекли. Сэм Баррера мог мобилизовать оперативников своего агентства и проделать работу за один день, если бы не необходимость соблюдать законы. Сэм Баррера может отправляться в ад.

До сих пор по указанным адресам мы обнаруживали склады или стоянки грузовиков. Далеко не на всех воротах имелись надписи «Пейнтбраш энтерпрайзес», но у меня возникло подозрение, что Тилден Шекли и его друзья из Люксембурга тем или иным образом имели к ним отношение.

Рядом с каждым адресом стояла дата. Мы с Эллисон начали поиски с ближайшей и дальше двигались вперед. Сейчас мы добрались до 5 ноября, до которого оставалось четыре дня. Участок располагался в индустриальном районе, где сходились Накодочес и Перрин-Бейтел — в соответствии с творческим мышлением техасцев получившем название Нако-Перрин.

Складские помещения занимали два длинных параллельных строения, выкрашенных в армейский зеленый цвет с розовато-лиловой окантовкой. Вдоль внутренних стен шли стальные, поднимающиеся наверх двери и приземистые эстакады для загрузки, причем склады находились так близко друг от друга, что грузовики с прицепами могли лишь с трудом заехать внутрь и разгружать контейнеры в обе стороны. Асфальт покрывали шрамы и черные полукружья, оставшиеся от шин грузовиков. Глядя на них, возникало впечатление, что у кого-то появилась привычка пить огромные бутылки с кока-колой, но он всякий раз забывал пользоваться подставками.

Комплекс окружала металлическая ограда высотой в десять футов, однако без колючей проволоки наверху. Впрочем, возле ворот стояла будка охранника, и ограду заливал яркий свет. Днем здесь было довольно плотное движение, постоянный поток машин проносился по Нако-Перрин мимо уродливых магазинов и экспресс-кафе. У въезда на склад Шекли движение становилось не таким напряженным. С ним соседствовали только фабрика по переработке серы, акры сорняков и горы лунной пыли.

В данный момент охранник у ворот не проявлял особого интереса к тому, что происходило вокруг, он читал маленький журнал, скорее всего, «Дайджест охранника». Сами ворота оставались закрытыми, во дворе стояло два грузовых контейнера. И никакого движения — ни снаружи, ни внутри.

Эллисон вздохнула.

— Это лучше, чем смотреть на стены старого дома, но ненамного.

Перед тем как мы уехали с Монте-Виста, Эллисон начала называть место, где прожила два года, «старым домом». Плюхнувшись на пассажирское сиденье моего «Фольксвагена», она заявила, что с ней все в порядке, ее больше не волнует исчезновение Леса, она пережила смерть Брента и готова помогать мне. И что проведенное со мной время явилось лишь приятным отвлечением от реальности. Я не поверил ни единому ее слову, как и она сама, но это позволило нам на время забыть о более сложных проблемах и наблюдать за пустыми складами.

Я уже собрался предложить ей проверить адрес под номером шесть, когда мимо нас по Накодочес проехал белый седан «БМВ», притормозил и свернул к воротам. Охранник тут же отложил журнал и подошел к окну водителя.

— Вот, — сказал я.

Эллисон встрепенулась и стала внимательно наблюдать.

Джин Краус опустил стекло «БМВ» и что-то сказал охраннику, тот кивнул, Джин с улыбкой что-то добавил, и охранник закивал энергичнее.

Затем охранник быстро подошел к воротам, распахнул одну из створок, и белый «БМВ» въехал внутрь. Краус припарковался рядом с первым контейнером и вышел из седана вместе с двумя мужчинами. Джин оделся на удачу: в бежевый костюм от Армани с маленьким черным галстуком и множеством серебряных украшений. Его спутников я не знал. Один из них, прекрасно сложенный, белый, с вьющимися каштановыми волосами, был в брюках от костюма, которые совсем не сочетались с футболкой без рукавов. Другой — самый высокий и старший из троицы, с темными, сильно поредевшими волосами — и вовсе нарядился в спортивный костюм.

Казалось, Джин что-то им показывал и давал пояснения. После пятиминутного разговора они обменялись кивками, оглядели эстакады, вернулись в «БМВ» и уехали.

— Они собираются вывезти груз, — заметил я. — Хотят поскорее от него избавиться.

Эллисон посмотрела на меня.

— Теперь наша деятельность носит конструктивный характер?

— Мы пока на обочине.

Я запустил двигатель «ФВ».

Несколько миль мы следовали за «БМВ» Джина по Перрин-Бейтел, пока задача не стала слишком сложной. Движение было напряженным, Краус вел автомобиль рывками, и мой оранжевый «жук» привлекал внимание. Если бы я продолжил за ним ехать, Джин наверняка обнаружил бы слежку. Я притормозил и отпустил его восвояси.

— Значит, мы не станем вытряхивать из них дерьмо? — осведомилась Эллисон.

— Мне очень жаль, дорогая.

Эллисон надулась.

Уже заметно стемнело, когда я высадил ее возле старого дома на Монте-Виста. Эллисон заявила, что заночует там, причем в одиночестве. Я не стал с ней спорить относительно последней части. Когда она выходила из машины, у меня возникла странная пустота в желудке — либо я очень хотел остаться с ней, либо был категорически против. Если у тебя возникают такие ощущения и ты не способен понять, что происходит, значит, пора возвращаться домой и кормить кота.

Я смотрел, как Эллисон идет по подъездной дорожке и входит в дом, и еще долго не сводил глаз с двери, но она так и не открылась.

Вернувшись домой, я принял душ, нашел самые чистые вещи в груде накопившегося грязного белья и сделал два звонка.

Медэксперт Рэй Лозано поднял трубку.

— Рэймонд, это Трес.

Он ответил не сразу.

— Тот самый парень, который должен мне билеты на «Сперс»?[166]

— Да, я хотел поговорить именно об этом…

— Брось, Наварр. Ты продолжаешь давать обещания, а я в них верить, в результате у меня возникает весьма неприятное чувство.

— Вера — это замечательное качество, Рэймонд. Тебе нравятся «Ойлерс»?[167]

— Что тебе нужно?

Я прочитал Лозано заметки о вскрытии Брента Дэниелса в округе Авалон, которые мне передал Фрэнк.

— И что? — сказал он.

— Как это можно интерпретировать?

— Им повезло, что удалось получить такое количество тканей, учитывая состояние, в котором находилось тело. Складывается впечатление, что парень умер до того, как сгорел. В бронхах нет следов сажи. В жидкостях тела не найдено следов карбоксигемоглобина.[168] Он не дышал дымом.

— Можно точно установить личность погибшего?

— Несколько необычно, если учесть, что известно о жертве, но пока рано делать выводы. Они должны быть уверены на сто процентов. Если ждать рентгеновских снимков из крупной больницы или заключения стоматолога, возможно, из Остина приедет антрополог — на все может уйти дней десять, иногда даже больше. Впрочем, складывается впечатление, что тут все без вопросов. Рост соответствует нормам усадки; возраст и пол также не вызывают сомнений.

— А что ты скажешь относительно следов химикатов? — Я прочитал труднопроизносимые названия компонентов, которые медэксперт нашел в жидкостях тела Брента.

Лозано несколько раз прищелкнул языком.

— Мне нужно посоветоваться с токсикологом. Твой парень был алкоголиком?

— Возможно, да.

— Ладно — значит, у него была повреждена печень и плохо перерабатывался сахар. Если он получил какие-то лекарства в достаточно больших дозах, они могли спровоцировать появление химических веществ, которые перечисляются в заключении, но в таком случае перед смертью он находился в диабетической коме.

— Кома. Ты хочешь сказать, что он мог принимать диабетические лекарства? Глюко-что-то?

— Глюкофаж, совершенно точно.

Я так долго молчал, что Лозано не выдержал:

— Ты все еще здесь?

— Да. Как ты думаешь, может человек принять кучу таких таблеток, чтобы совершить самоубийство?

Лозано вздохнул.

— Сомневаюсь, если только мы не имеем дело с идиотом. Весьма велика вероятность, что лекарство тебя не убьет, а превратит в овощ. Я знал одну медсестру, которая так поступила — алкоголь в сочетании с лекарством для диабетиков. Теперь ей меняют пеленки три раза в день. К тому же это не имеет никакого смысла, человек впадает в коматозное состояние, потом умирает и превращается в головешку.

— Ладно.

— Я тебе помог?

Наверное, в моем голосе не слышалось особого энтузиазма.

— Да, пожалуй, — ответил я.

— Ну, так как насчет «Ойлерс»? — начал говорить Лозано, но я положил трубку на рычаг.

Мило Чавес возбудился еще сильнее, как только услышал мой голос.

— Скажи, что с Мирандой все в порядке, — потребовал он.

— Миранда в безопасности.

— Тогда скажи, почему я не должен тебя прикончить за то, что ты ее увез?

— Брось, Мило.

— Ко мне в кабинет сегодня утром заявились двое полицейских из округа Авалон, Наварр. Они спрашивали, какие отношения связывали меня и Леса с Брентом Дэниелсом и почему я нанял частного детектива, какой работой ты занимаешься и есть ли у тебя лицензия. Мне не нравится направление, которое принимает это дело.

— Убойный отдел округа Авалон не сумеет разобраться даже в каскароне[169] Мило. Они просто пытаются тебя напугать.

— Что ж, они добились своей цели.

Я рассказал ему, как провел день, — о результатах вскрытия, полученных от Фрэнка, и о складе на Перрин-Бейтел, где я побывал.

— Я знаю это место, — сказал Мило. — Нам улыбнулась удача, верно? Тот тип из ААЗК, Баррера, теперь-то он должен что-то предпринять?

— Если ты спросишь у Барреры, он ответит, что ничего не изменилось. У нас все еще нет доказательств, нет повода для обыска. То, что я видел там человека, который мне не нравится, еще ничего не значит. Если понадобится, Баррера будет ждать еще пару лет, чтобы представить дело в суде и одержать там победу.

— У меня есть время только до пятницы, — пробормотал Мило. — Ты же говоришь о годах.

— Технически Баррера прав, — сказал я. — У них нет оснований для обыска, я нашел слишком мало.

— Технически прав! — прорычал Мило. — Это просто великолепно.

— Мы что-нибудь придумаем, — обещал я.

— А Лес?

В данном случае мне было трудно быть убедительным.

— Считай, что его больше нет. Вообще.

Мило молчал, вероятно, пытался сформулировать план Б. Когда он снова заговорил, его голос звучал напряженно, и он тщательно выговаривал слова.

— Мне нужно поговорить с Мирандой. Если мы рассчитываем заключить чистую сделку с «Сенчури», когда принесем им запись, я обязан обсудить с клиентом стратегию. Она должна знать о возможном риске. Может быть…

— Я привезу ее сегодня вечером, — обещал я. — Это займет пару часов.

— В моем офисе, в девять, — предложил Мило.

— Хорошо. И учти, Баррера знает свое дело. Он работает с весьма квалифицированными людьми. Со временем они разберутся с Шекли.

На другом конце провода наступила мертвая тишина.

— Мило?

— Я в порядке, — сказал он.

— Успокойся, Мило.

— Хорошо.

— В твоем офисе, в девять.

Мило ответил, что будет нас ждать. Когда он вешал трубку, я слышал, что он продолжает что-то сердито бормотать. Однако у меня возникло ощущение, что обо мне он уже забыл.

Улица Мендосы шла вдоль восточной границы кладбища Сан-Фернандо. С левой стороны дороги металлическая ограда прогнулась во множестве мест, словно футбольная команда использовала ее для отработки приемов блокирования. Вечерний туман стелился по земле, превращая могильные плиты, деревья и воздух в размытые серые тени.

С правой стороны улицы выстроились коробчатые дома с ярко выкрашенными деревянными планками над дверями, зарешеченными окнами и старой просмоленной кровельной дранкой на крышах. Квадратики дворов, засыпанные гравием или заваленные сломанной мебелью и старыми шинами, заросли ползучими сорняками. Я нигде не видел детей, перед домами не лежало ничего ценного, и ни одного открытого окна. На улице стояло лишь несколько машин, если не считать украденных в других частях города и разобранных на запасные части. То, что от них осталось, валялось на обочинах. Таких попадалось довольно много.

Номер 344, бирюзовый домик на одну спальню, выглядел несколько лучше, чем его соседи. На подъездной дорожке стояли красно-коричневый «Кадиллак» Ральфа и светло-голубой «Камаро».

Двор был засыпан белым гравием и украшен бутылочными пробками; решетки на окнах и сетчатой двери, выкрашенные в белый цвет, имели форму плюща, однако получились столь богато украшенными и толстыми, что больше напоминали оплавленный ковер из костей.

Я нажал на кнопку звонка и провел на крыльце двадцать секунд, прежде чем смеющийся Ральф открыл мне дверь. Из-за его спины доносился смех Миранды, и я сразу уловил аромат анаши.

— Привет, vato. — В свете фонаря над крыльцом очки Ральфа мерцали желтыми огоньками.

Он отступил в сторону, чтобы впустить меня в дом.

Я вошел в гостиную, совершенно пустую, если не считать коричневого дивана, который стоял напротив окна. Внутреннее убранство домика поражало воображение — белые стены, пол из твердой древесины, на потолке несколько плохо зашпаклеванных дыр от пуль. Сувениры на память о прежнем хозяине. Именно по этой причине Ральфу удалось снять дом по дешевке.

Сквозь дверной проем я видел Миранду, которая сидела за обеденным столом напротив какой-то женщины, причем обе так смеялись, что утирали слезы. Миранда по-прежнему оставалась в тех же джинсах, сапожках и моей футболке, надетой утром. Однако была уже не такой бледной, и, судя по тому, как она держалась, явно немного пришла в себя. Компанию ей составила молодая, тщательно накрашенная латиноамериканка с длинными медными волосами, в ярко-желтом платье, открывавшем длинные ноги в черных туфлях-лодочках. Наряд дополняли серебряные сережки.

Когда женщины меня увидели, обе заулыбались.

Миранда произнесла мое имя так, словно оно навевало приятные воспоминания двадцатилетней давности.

Ее собеседница встала и подошла, чтобы обнять меня.

— Привет, vaquero.[170]

Она поцеловала меня в оба уха и отступила, чтобы получше разглядеть.

— Келли, — сказал я. — Как поживаешь?

— Asi asi.[171] — И продолжала на испанском: — У тебя чудесная подружка.

Я посмотрел на Миранду, которая продолжала улыбаться и вытирать глаза. Сейчас в комнате была зажжена только одна сигарета — в руке Ральфа, но на столе лежало самое разнообразное угощение: пакеты с чипсами тортилья, кастрюля с исходящим паром домашним тамале[172], приготовленным Ральфом, и специальное блюдо моего друга — сладкие булочки с глазурью, в которой проглядывали зеленые точечки. Так, все понятно.

Ральф заметил выражение моего лица и развел руки в стороны.

— Все под контролем, vato. Мы просто немного расслабляемся и скорбим, правильно?

Я продолжал молча смотреть на него.

Ральф пожал плечами и повернулся к Келли.

— Послушай, mamasita,[173] Чико отвезет тебя домой.

Келли попрощалась с Мирандой, обняла ее и еще раз поцеловала меня. Ральф с усмешкой посмотрел на нас и повел Келли к двери.

На заднем дворе, залитом ярким светом, Чико в желтой пиратской бандане трудился над разобранным «Шелби».[174] Ральф держал здесь автомобиль для своих рядовых бойцов — что-то вроде строительного конструктора для детей в кабинете врача. Чико перестал возиться с топливным насосом и быстро вытер руки, когда Ральф и Келли вышли во двор.

Я сел за стол напротив Миранды и повернул тарелку со сладкими булочками.

— Сколько?

Миранда медленно заморгала.

— Две? Я не помню.

— Замечательно.

Очевидно, выражение моего лица заставило ее снова рассмеяться. Она прикрыла ладошкой рот, бесшумно тряслась до счета «пять», а на счет «шесть» фыркнула.

— Наверное, можно не спрашивать, как ты себя чувствуешь, — заметил я.

— Мне очень жаль, — сказала Миранда. — Просто… так приятно посмеяться, Трес. Кэлли очень симпатичная. Ральфу ужасно повезло.

— Конечно, — сказал я.

— Они давно вместе?

— На самом деле они деловые партнеры, — ответил я после коротких колебаний.

Миранда нахмурилась, собралась взять очередную булочку, но я решительно отодвинул тарелку в сторону.

— Лучше не стоит, — сказал я.

— Ладно. — Она протянула руку к пакету с «Доритос» и принялась изучать ее пластиковые края. — Ральф и Келли объяснили мне, что я не должна на тебя сердиться. Они очень хорошо о тебе отзывались и сказали, что обычно ты знаешь, о чем говоришь, пусть это и не всегда приятно слышать.

Между тем Ральф закончил давать указания Чико, бросил ему ключи от машины и на прощание похлопал Келли по попке. Она усмехнулась и последовала за своим шофером в желтой бандане. Вскоре они скрылись из виду.

— Сегодня я говорил с Эллисон, — сказал я.

Миранда грустно улыбнулась.

— Моя самая лучшая подруга.

Я рассказал ей, что Эллисон собирается уехать, об адресах, на которых мы побывали, и о том, что я узнал об убийстве Брента.

Миранда пыталась взять себя в руки, зацепиться за мои слова, однако никак не могла сосредоточиться.

В верхнем углу упаковки «Доритос» имелась дырочка, но слишком маленькая, чтобы вытащить через нее чипсы. Для находившейся под кайфом Миранды проблема оказалась неразрешимой. В конце концов она принялась ломать чипсы внутри пакета и вытаскивать их по кусочкам.

Я замолчал.

Миранда подняла голову, вероятно, не поняла, куда исчез звук.

— Что?

— Мило хочет сегодня с тобой встретиться, чтобы решить стратегические вопросы. Может быть, мне следует ему позвонить и перенести встречу на завтра?

Миранда долго обдумывала мои слова.

— Мило хочет… — Она смолкла, словно только сейчас вспомнила его имя. — Мой брат мертв, Эллисон уезжает из города, а Мило хочет поговорить о сделке с «Сенчури рекордс»?

Со стороны подъездной дорожки донесся звук заработавшего двигателя, через пару секунд фары светло-голубого «Камаро» скользнули по окну, осветили гостиную и стол и тут же исчезли.

Миранда передвинула пальцем по столу маленький кусочек чипсов, словно решила поиграть в шашки.

— Нам нужно поговорить, Трес. До встречи с Мило.

— Я знаю.

— Вещи, которые ты говорил мне вчера, то, какой ты меня выставил…

Послышался скрип двери, и в гостиную вернулся Ральф.

Я повернулся к Миранде.

— Пожалуй, тебе действительно лучше встретиться с Мило завтра. Я позвоню ему.

— Pinche[175] Чавес, — вмешался Ральф. — Леди необходима помощь, но от этой жалкой задницы ее ждать не приходится.

Он посмотрел на Миранду, и та наградила его слабой улыбкой.

Я подошел к телефону. Ральф уселся на мое место и принялся есть тамале. Когда он снял крышку, комната наполнилась паром и ароматом мяса со специями. Он вытащил три тамале, начал их очищать и сказал Миранде, чтобы она ни о чем не беспокоилась и что мы о ней позаботимся.

Трубку в офисе агентства подняла Глэдис.

— Мило на месте? — спросил я.

Голос секретарши звучал так, словно она переставляла мебель или носилась из одной части офиса в другую. Она говорила тихо и напряженно.

— Его нет, — прошептала она. — Ты что, не знаешь?..

— Что значит нет?

Мы произнесли наши вопросы одновременно, оба смолкли и стали ждать.

— Ладно, — сказал я, — расскажи, что произошло.

Глэдис поведала мне, что Мило отменил обед с важным клиентом и умчался из офиса. Он швырнул свой пейджер на стол Глэдис и сказал: «Все в порядке». И добавил, что ему нужно утрясти кое-какие дела. Глэдис невероятно встревожилась и проверила письменный стол Мило, что ей запрещено делать, но она хорошо знает, что там лежит, — оказалось, что исчез пистолет, который Мило хранил в среднем ящике. Из-за того, что я наименее респектабельный человек из всех, с кем Мило имеет дело — ничего личного, — Глэдис решила, что он куда-то ушел со мной. Она собралась обосновать свое любопытство, но я прервал ее:

— Как давно?

— Минут десять, — в ее голосе появились извиняющиеся нотки.

Я повесил трубку и посмотрел на Ральфа и Миранду.

— Что такое? — спросила Миранда.

— Мило ушел из офиса с пистолетом, — сказал я.

Мои слова произвели впечатление не сразу, но даже через несколько секунд Миранда почти на них не отреагировала. Ее карие глаза скользнули по моему лицу и груди, она перевела их на свои руки и отодвинула «Доритос» в сторону.

— Ты знаешь, куда он направился?

— Да.

— Он пытается сделать нечто опасное. Ради меня.

— Да.

Ральф ел, посматривая на меня и Миранду как человек, невероятно заинтересовавшийся телевизионной передачей в баре. Закончив с тамале, он вытер руки и развел их в стороны — ну, вот он я.

— Может быть, — сказал я.

На губах Ральфа появилась медленная улыбка, словно он ждал от меня такого ответа уже несколько дней. Я посмотрел на Миранду.

— Ты можешь остаться здесь. Ральф прав — мы с ним решим твои проблемы.

Миранда покраснела, и мне показалось, что гнев постепенно выжигает действие марихуаны, которое замедляло ее восприятие.

— Я с вами. Только скажите, куда мы направляемся. Ральф слегка отодвинул стул, чтобы вытащить своего «мистера Незаметного», «магнум» калибра 0,357, и со стуком положил его на стол.

— Десерт, — сказал он.

В вечернем небе грозовые тучи испускали сияние, и в воздухе пахло металлом. Редкие теплые капли дождя были величиной с птичьи яйца.

Ральф поставил свой красно-коричневый «Кадиллак» за моим «Фольксвагеном» на северной стороне Накодочес, примерно в половине квартала от входа на склад.

Он встретил нас у металлической ограды фабрики, перерабатывающей серу. Ветер бросал пряди волос в лицо Миранды, на белой футболке университета Беркли появились веснушки дождя.

— Паршиво, — сказал я Ральфу.

Створки ворот, залитые светом фонарей, были приоткрыты. Огромный черный пикап Шека стоял снаружи. Охранника в будке не оказалось; Мило поставил свой зеленый джип «Чероки» под углом в сорок пять градусов от входа — бампер касается будки, дверца со стороны водителя распахнута. Если бы охранник находился в будке, ему пришлось бы перелезать через капот, чтобы выбраться наружу. С того места, где мы стояли, я не видел двор между двумя зданиями.

В понедельник вечером машин на Накодочес почти не было. Большинство сворачивало на большую парковку, не доезжая до склада. В паре кварталов пять или шесть подростков ждали на остановке автобус.

Ральф посмотрел во двор.

— Никакого прикрытия, — проворчал он. — Чавес — тупая задница, какой смысл его спасать?

— У тебя нет никаких обязательств, — ответил я. — Ты можешь уйти.

Ральф ухмыльнулся.

— Приказывай.

Я благодарно кивнул и посмотрел на Миранду, которая обхватила себя руками, крепко вцепившись в локти, и хмурилась. Пока мы ехали на север, она сумела почти полностью избавиться от действия сладких булочек, но ее лицо еще сохраняло отстраненное выражение, как у замерзшего длиннохвостого попугая на жердочке. Она переместила вес на одну ногу и приложила сапожок к колену.

— Что я могу сделать?

Наверное, она хотела, чтобы это прозвучало храбро и энергично, но получилось жалобно.

Я вытащил из бумажника визитку детектива Джина Шеффера, которую имел несчастье получать уже несколько раз.

— Если хочешь, можешь остаться здесь, — сказал я ей. — Ты будешь нашим якорем. У Ральфа есть сотовый телефон. Если возникнут проблемы и начнется стрельба, позвони по этому номеру и попроси, чтобы тебя соединили с Джином Шеффером. Настаивай, что будешь говорить только с ним. Скажи ему, где мы находимся и что происходит, и попроси связаться по телефону с Сэмом Баррерой, чтобы тот приехал. Мы дадим им повод сюда войти. Ты все запомнила?

Миранда неуверенно кивнула.

Ральф посмотрел на меня, вытащил свой запасной пистолет, «дэн вессон» калибра 0,38, и протянул мне.

— Я знаю, что ты скажешь, vato. Но я должен тебе его предложить.

— Нет, благодарю.

— Я возьму, — сказана Миранда.

Она осторожно взяла пистолет, но я сразу понял, что она умеет обращаться с оружием. Миранда опустила дуло вниз, отвела затвор, крутанула барабан и, задвинув затвор на место, дерзко посмотрела на меня.

— Я не буду вашим якорем. — Она повернулась к Ральфу. — Возьми свой сотовый телефон.

Ральф рассмеялся.

— Правильная леди. Vamos.[176]

Он вытащил «мистера Незаметного», мы перешли Накодочес и, стараясь держаться поближе к ограде, направились к воротам.

Когда мы к ним подошли, дождь усилился и громко застучал по рифленым крышам складов. Во дворе находились те же два контейнера, которые мы видели днем, но сейчас их поставили в грузовики с работающими двигателями. Одна из дверей склада была открыта, я не увидел никого внутри, но под первым грузовиком лежали длинные тени от двух пар ног — между машинами беседовали два человека. Один из них в джинсах и сапогах. Второй в брюках и выходных туфлях.

Я повернулся к Миранде.

— Последний шанс.

Но тут все начало происходить слишком быстро. Ральф знал, как воспользоваться преимуществом. Он прекрасно понимал, что другого шанса приблизиться к неприятелю может не быть, свернул направо и быстро зашагал к кабине грузовика. Я двинулся влево и побежал к складу. Миранда последовала за мной.

Я услышал выстрелы, когда мы уже находились возле склада, и продолжал бежать вперед, не сразу сообразив, что происходит. Два выстрела, оба очень громких, раздались внутри помещения, за ними последовали еще два, справа, из-за грузовика, почти такие же оглушительные — калибр 0,357. Ральф вновь воспользовался преимуществом внезапности.

Мы встретились с ним возле эстакады, где металлические направляющие касались кузова грузовика. Вход в склад был всего пять футов высотой, и нам пришлось присесть, чтобы нас не заметили изнутри. Ральф держал пистолет наготове, качал головой, шептал испанские проклятия и выглядел слегка недовольным. Из-за его спины доносились тихие стоны, которые почти заглушал шум дождя и работающие двигатели грузовиков.

— Подонки пытались умничать. Возможно, один из них выживет, так мне кажется.

Я посмотрел под грузовик. С противоположной стороны, в тридцати футах от нас на асфальте лежал мужчина в брюках и футболке, которого я видел сегодня утром с Джином Краусом в «БМВ»; в десяти футах от него валялся пистолет — вероятно, его отбросил туда Ральф. Мужчина стонал, пытаясь остановить кровотечение из бедра, и бил здоровой ногой по асфальту, точно хотел куда-то добраться, но у него получалось лишь медленное движение по кругу. Его пальцы сжимали ногу, но сквозь них сочилась кровь, окрашивая брюки и асфальт. Он сделал по меньшей мере один полный круг — кровь, казавшаяся пурпурной в свете мощных фонарей, перепачкала его лицо и волосы.

Рыжеволосый Элджин Гарвуд лежал десятью футами ближе к нам. Не вызывало ни малейших сомнений, что он мертв. Пуля калибра 0,357 пробила дыру размером с кулак чуть левее грудины. Он смотрел в небо, и капли дождя стекали по его лбу. Девятимиллиметровый пистолет все еще был зажат в его правой руке.

В ушах у меня стоял рев. Я пытался думать, но мне мешали шум двигателей, дождь и эхо выстрелов. Внутри склада разгорелся какой-то спор. Я снова услышал стоны. Быть может, они не поняли, что стрельба снаружи — это совсем другая проблема? Может быть, приняли их за эхо внутри здания…

По Накодочес проехала машина, набитая старшеклассниками, на лицах которых застыли счастливые улыбки, и улицу огласили звуки тяжелого рока.

Я затаил дыхание и быстро заглянул внутрь склада.

Двухсекундный снимок — Тилден Шекли и Джин Краус о чем-то спорили. За поясом у Шекли я заметил пистолет. Краус держал свою «беретту» в руке. По всей видимости, они ругались из-за раненого мужчины, который лежал рядом с ними на полу. Мило Чавес вытянул носки своих очень дорогих туфель в мою сторону и сжимал одной рукой плечо… или приложил ее к сердцу. Тонкая струйка крови вытекла из-под его тела, намочив документ, лежавший в двух футах от него, и побежала дальше.

Я сдвинулся назад, прислонился спиной к цементной стене склада и, закрыв глаза, попытался запомнить расположение предметов внутри.

Когда я открыл глаза, то увидел Миранду. Она заметно побледнела и, прижав руку ко рту, смотрела под грузовик, не в силах отвести глаз от мужчины, который продолжал ползать по кругу в луже собственной крови, и от мертвеца с дырой в груди — того самого человека, что приводил с собой жену Карен на вечеринки в их дом.

Миранду начала бить дрожь.

— Уноси ноги, Ральф, — я забрал у него сотовый телефон и после некоторых колебаний поменял на «вессон», который держала Миранда. — Ты только что убил полицейского. Он помощник шерифа округа Авалон, но все одно — полицейский. Миранда должна уйти с тобой, пусть позвонит Шефферу. Вас обоих здесь не было.

Лицо Ральфа стало жестким. Линзы его очков сияли желтым пламенем. Он потер большим пальцем предохранитель своего пистолета.

— Очень плохо, vato.

— Нет, — сказал я.

Однако я не мог ему помешать. Ральф присел на корточки, чтобы сделать прицельный выстрел. Вспышка из дула «магнума» осветила грузовик снизу, и мужчина, который ползал по кругу, замер на месте. Возле его головы начала растекаться новая лужица крови.

Я медленно досчитал до трех. Миранда совершенно неподвижно сидела рядом с нами на корточках. У нее было ошеломленное лицо, словно она совершила ужасную ошибку за банкетным столом.

Ральф повернулся ко мне, и по его губам промелькнула холодная улыбка.

— Меня не поставят в ряд для опознания из-за Мило Чавеса, vato. Lo siento.[177]

Когда Ральф побежал прочь, Миранда помчалась за ним — уж не знаю, охотно или нет: я не мог позволить себе роскоши думать об этом.

Раздался третий выстрел. Наверное, Джин Краус направлялся к выходу со склада.

Прошло почти двадцать лет с тех пор, как я в последний раз брал в руки пистолет. Переместившись на пять футов влево, я повернулся и выстрелил в сторону крыши, примерно в том направлении, где стояли Шек и Краус. Шек все еще оставался на прежнем месте, только спрятался за большим деревянным контейнером. Краус на двадцать футов приблизился к выходу со склада, но как только я выстрелил, стремглав бросился обратно. Мне не удалось заметить, дышит ли еще Мило.

Я пригнулся, начал приближаться к боковым ступенькам, ведущим на склад, и крикнул:

— Шекли! Здесь два трупа. Скоро приедет полиция. У нас осталось около трех минут, чтобы договориться!

Миранда и Ральф исчезли за воротами. Сирен слышно не было. Пока.

Огромная капля дождя упала мне на нос и заставила заморгать. Внутри было тихо, пока Шекли не издал какой-то странный звук, отдаленно напоминающий смех.

— Ты никогда не сдаешься, сынок, верно? Ты думаешь, я задержусь, чтобы прямо сейчас подписать нужные Мило бумаги? Извини, я немного занят.

Я уже поднялся на верхнюю ступеньку и вплотную прижался к стене возле входа.

— Ты собираешься застрелить Чавеса? — спросил я. — У тебя именно такие планы? На твоем месте я бы постарался держаться подальше от Крауса.

Я присел на карточки, чтобы заглянуть внутрь, и мне тут же едва не снесло голову. Краус неплохо прицелился. Я сделал глупый ответный выстрел и снова спрятался за углом. Моя рука онемела от отдачи, в носу першило от запаха пороха. Господи, как я ненавижу пистолеты!

Когда я сделал третий выстрел, мне удалось увидеть кое-что новое. За спиной у Крауса стояли длинные ряды больших цилиндров, каждый диаметром в семь дюймов и пять или шесть футов в высоту, запакованных в коричневую бумагу с пластиковыми колпаками на концах, похожих на огромные тубусы для чертежей архитекторов.

Кроме того, я увидел Шекли. Тот снова стоял и даже не пытался спрятаться. И не смотрел в сторону входа, где находился я. Шекли смотрел на грудь Мило. Рука Чавеса упала и бессильно повисла вдоль тела. Положение ухудшалось.

— Нам нечего обсуждать, мистер Наварр, — заговорил Джин Краус. Его голос прозвучал сдержанно и доброжелательно, но слишком громко, чтобы я ему поверил. — Мне кажется, твоему другу требуется врач. Возможно, нам следует заключить перемирие.

— Наварр, — мрачно сказал Шекли. — Уходи отсюда.

— Давайте примем предложение Крауса и все обсудим, — ответил я. — Кстати, Краус тебе рассказал про французского мальчика тринадцати лет, которого он убил? Тогда он довольно успешно заключил перемирие. Полагаю, он и здесь поступит так же — благополучно переберется в другую страну и оставит тебя с трупами и проблемами, Тилден. Как тебе нравится такой вариант?

Голос Крауса стал чуть менее доброжелательным и более громким. Он позаботился о том, чтобы я услышал, как тот дослал следующий патрон.

— Я направил пистолет в голову твоего друга, мистер Наварр. Сейчас его еще можно спасти. Бросай пистолет и иди сюда, тогда, возможно, я приму другое решение. Ты меня понимаешь?

Шекли произнес короткую фразу по-немецки, прозвучавшую как приказ. Краус презрительно ответил ему на том же языке.

Шек выкрикнул ту же команду во второй раз, и Краус рассмеялся. Откуда-то издалека послышался вой сирен. Капли дождя падали мне на лицо, рубашка промокла.

— Бесполезно, Шек! — крикнул я. — Сдавайся, и я позабочусь, чтобы тебя выслушали. Пусть они линчуют Крауса и его соратников. В противном случае речь пойдет о нескольких убийствах, а Хантсвилл и парни в Люксембурге помрут со смеху. Что ты выбираешь?

— Один… — начал считать Краус.

Мило Чавес сумел издать звук, невнятное бормотание — если бы не слабость и шок, он бы закричал.

Шек снова рявкнул по-немецки, и Краус выкрикнул:

— Два…

Я понял, что рассчитывать больше не на что, и бросился вперед. Послышались выстрелы.

Не мои.

Я помню, что Джин Краус поднял свою «беретту» и направил ее в сторону Шека, но тот мгновенно выхватил пистолет калибра 0,41 — никогда не видел, чтобы кто-то действовал так быстро, — и оба выстрелили. Три красных пузыря появились на спине белого свитера Крауса, которого отбросило на груду цилиндров с компакт-дисками, и те грохотом посыпались на пол. Пластиковые колпаки отвалились, три диска выпали наружу и покатились по цементному полу, словно разноцветные фишки для покера. Три.

Наступившая тишина ошеломляла. Потом снова появился звук: дождь барабанил по железной крыше склада, все еще работал двигатель грузовика. Клянусь, я даже слышал хриплое дыхание Мило.

Шек посмотрел на меня тусклыми глазами, стер пот с верхней губы рукой с пистолетом, сделал шаг назад и споткнулся о контейнер, за которым прятался несколько мгновений назад. Огромные темные пятна пота появились под мышками его джинсовой рубашки. Одна брючина джинсов выбилась из сапога, шляпа едва держалась на голове, шрам на лице, доставшийся от Эллисон, кровоточил, пластырь лопнул. Кроме того, струйка крови стекала по рукаву его рубашки; судя по всему, пуля Крауса задела руку, содрав кусок кожи.

Сирены зазвучали громче.

Я посмотрел на тело Джина Крауса, лежавшее на груде компакт-дисков, — голова закинута слишком далеко назад, один из цилиндров с дисками упал на плечо, так что создавалось ощущение, будто он держит слишком толстое копье, одна нога согнулась под неестественным углом, темные яростные глаза обращены в пустоту.

Я присел на корточки рядом с Мило и заглянул ему в лицо, но не смог определить, в каком он состоянии. Чавес продолжал дышать, а его рана все еще кровоточила. Пуля попала ему в плечо и, вероятно, не задела внутренние органы. Однако остекленевшие глаза меня не видели.

Я перевел взгляд на Шека.

Его дыхание было частым и поверхностным, словно он забыл, как это делается, блуждающий взгляд остановился на мне, и Шек рассмеялся, но его смех больше походил на повизгивание, будто ему что-то прижигали.

— Я могу говорить, сынок, — сообщил он мне. — И буду говорить. Проклятье, я выходил сухим из воды и в более сложных ситуациях.

Когда сирены приблизились, я перевязывал рану Мило. Шек расхаживал по складу, пинал ногами пиратские диски, смеялся и убеждал труп Джима Крауса, что он выходил сухим из воды и не в таких случаях. Казалось, Шек надеялся, что, повторив эти слова несколько сотен раз, и сам в них поверит.

Вторник и среда превратились в одно невнятное пятно.

Я помню полицейских, Мило Чавеса в больнице, снова полицейских. Помню, как несколько часов проспал в комнате для допросов, долго беседовал с Сэмом Баррерой и Джином Шеффером, общался с симпатичными друзьями Барреры из ФБР и БАТОО. Когда спал, мне снилось, что я снова и снова отдаю пинты крови, прошу пончики и воду, но получаю лишь смайлики с надписью: «Я ДОНОР».

Утром в среду я проснулся на футоне в доме номер девяносто по улице Куин-Энн, плохо понимая, как туда попал. Потом появились смутные воспоминания о поездке на «БМВ» горчичного цвета с человеком, от которого пахло «Арамисом». Тот проклинал моего отца, когда вытаскивал меня из машины, помогал подняться по ступенькам и запихивал в постель.

Я с трудом продрал глаза и увидел, что Роберт Джонсон свернулся у меня в ногах и телевизор включен.

Я смотрел на красивые цвета и пластиковые лица ведущих. Звуки, которые они издавали, очень медленно превращались в английскую речь. Они подводили итог событиям недели, рассказывая мне то, что я и без них прекрасно знал. В Аламо-Сити удалось накрыть организацию, которая занималась вторым по объему в истории США ввозом пиратских компакт-дисков. За прошедшие два дня найдено 1,5 миллиона долларов наличными и 350 тысяч дисков более чем девяноста певцов. В понедельник вечером на одном из складов в Норт-Сайде началась стрельба. До появления полиции погибло три человека. Одной из жертв оказался помощник шерифа округа Авалон, по всей видимости вступивший в перестрелку с пиратами. Двое других убитых являлись гражданами Люксембурга. Ссора между ворами, как назвал эпизод один из репортеров.

Тилден Шекли, антрепренер, занимавшийся музыкой «кантри», заключен под стражу и начал сотрудничать с властями. Он сообщил о европейской сети, которая поставляла пиратские диски в США. Шекли показал представителям таможни три разных склада, набитых пиратскими дисками и наличными, там также нашли несколько контейнеров с автоматическим оружием — БАТОО утверждает, что это первые поставки новых игроков на рынке оружия, воспользовавшихся каналами пиратов, ввозивших в страну компакт-диски. Несколько недавних убийств в окрестностях Сан-Антонио теперь связывают с преступным сообществом из Люксембурга. Предполагается, что один из иностранных граждан все еще на свободе и его разыскивают за убийство помощника шерифа округа Авалон Элджина Гарвуда. Ведущий показал фотографию предполагаемого преступника, третьего мужчины из «БМВ» Крауса, и назвал незнакомое мне имя. Орудие убийства обнаружено в нескольких кварталах от склада — пистолет калибра 0,357, нигде не зарегистрированный, с тщательно стертыми отпечатками пальцев.

Продолжаются поиски пропавшего агента по работе с талантами, Леса Сент-Пьера. Согласно Сэмюелю Баррере, частному детективу, работающему по контракту с ААЗК, и герою дня, мистер Сент-Пьер не подозревается в совершении преступлений. Более того, когда он исчез, являлся правительственным агентом. Полиция полагает, что Лес Сент-Пьер мертв.

Что касается Тилдена Шекли, он оказался мелкой рыбешкой. Когда на пресс-секретаря полиции Сан-Антонио надавили, тот подтвердил, что у Шека есть шансы на получение мягкого приговора, если он выполнит свое обещание и сумеет помочь властям нескольких штатов и по меньшей мере трех европейских государств в борьбе с преступным сообществом из Люксембурга.

Я выключил телевизор.

Мне удалось принять душ и съесть холодный сухой завтрак.

Около десяти часов я позвонил приятелю, работавшему в отделе развлечений «Экспресс ньюс», и он рассказал мне остальное. В музыкальных кругах ходят слухи, что Лес Сент-Пьер растратил десятки тысяч долларов со счетов собственного агентства и исчез где-то на Карибах. Кое-кто утверждает, что он отправился в Масатлан,[178] другие называют Бразилию. Многие уверены, что он работал с люксембуржцами. Агентство, которое возглавлял Лес, разорилось за последние сорок восемь часов, хотя один из соратников Сент-Пьера, Мило Чавес, вступил в героическую схватку с пиратами и сорвал их операции. Говорят, что Чавес быстро поправляется и готовит выгодную сделку с «Сенчури рекордс». В результате полученной рекламы Чавесу предложили работу в нескольких крупных агентствах Нэшвилла. Как сообщают, Миранда Дэниелс собирается последовать в Нэшвилл за Чавесом в качестве клиента, как и немалое количество певцов, открытых Сент-Пьером. Похоже, Мило себя недооценивал.

По словам моего друга из «Экспресс ньюс», пробная запись Миранды Дэниелс оказалась очень удачной и не вызывает сомнений, что станет золотым диском. В любом случае из-за нее поднялся большой шум, что бы это ни значило. По предположениям моего друга, сделка с «Сенчури рекордс» будет заключена в самое ближайшее время, и Миранда попадет в хит-парад «Биллборд»[179] к Новому году. Он сказал, что свою роль сыграл человеческий фактор и прежде всего трагическая смерть брата Миранды, который написал ее лучшие песни, а также убийство ее скрипачки.

— Таблоиды ухватились за эти детали, — сказал мне Карлон Макэффри. — Кажется, ты дружишь с Чавесом? Или с Дэниелсами?

Я повесил трубку.

Почти до полудня я занимался тайцзи, и через пару часов мои мышцы начали вести себя должным образом. Болезненная пустота в желудке постепенно исчезла, и когда я приступил к упражнениям с мечом, то сумел обрести почти полную концентрацию. Телефон зазвонил, когда я заканчивал последнюю серию.

Я вошел в дом и снял трубку после третьего гудка.

— Аллен Мейсснер, — сказала Келли Аргуэлло.

— Что?

— Возьми ручку, глупый.

Я вытащил карандаш через щель в гладильной доске. Келли продиктовала номер социального страхования, номер техасских водительских прав и номер рейса.

— Мейсснер подал заявление на получение карточки социального страхования два месяца назад в возрасте сорока пяти лет, — продолжала она. — Права он получил в ОТС две недели назад, после чего купил на завтра билет до Нью-Йорка на «Пан-Американ». Ловкий фокус, если учесть, что этот человек умер в 1995 году. Мейсснер работал штатным аудитором в «Техас инструментс».

— Дерьмо господне, — пробормотал я.

— Ты говорил что-то про пятницу, верно?

— Ты его нашла.

Келли рассмеялась.

— Именно это я и пытаюсь тебе сказать, придурок. Твой клиент будет счастлив?

Я посмотрел на номер рейса.

— Когда зарезервирован билет?

— Вчера. Послушай, это хорошая новость?

— Очень хорошая, — ответил я после некоторых колебаний. — Келли, ты фантастическая.

— И я все время пытаюсь тебе это объяснить. Теперь относительно ужина…

— Поговори с Ральфом.

— О, пожалуйста, только не с Ральфом.

Я прислонился к гладильной доске и провел рукой по волосам. Закрыв глаза, я слушал, как она тихо смеется.

— Нет, тебе в самом деле следует ему позвонить, — сказал я.

Несколько мгновений Келли пыталась понять, что означает мой тон.

— Что случилось? Во что вы вдвоем снова вляпались?

— Тебе просто нужно ему позвонить, понимаешь? А еще лучше, приезжай сюда. Проведи с ним денек, ладно? Он нуждается… ну, не знаю, ему необходимо напоминать, что ты существуешь. Позитивное племянничное влияние.

— Племянничное — это такое новое слово?

— Послушай, ты говоришь с доктором философии, специалистом по английскому языку. Отступись.

— Такова твоя благодарность за мою помощь?

— Ты ему позвонишь?

Келли вздохнула.

— Позвоню. И зайду к тебе.

Она сказала это так, словно страшнее угрозы не существовало. Я не сумел сдержать улыбки.

— Bueno?[180] — спросила она.

— Bueno, — согласился я.

Я поговорил с Мило и Мирандой только утром в пятницу, но так и не узнал, кто забрал вещи Миранды из дома Ральфа, очевидно, он каким-то образом решил этот вопрос. Мне он не позвонил. Что уже само по себе кое-что значило. Мило и Миранда предложили вместе позавтракать в кафе «Сансет». Встречу организовала Глэдис, бывшая секретарша агентства Сент-Пьера.

Кафе «Сансет» из тех заведений, мимо которых обычно хочется проехать — обветшалое глинобитное строение с одним залом, расположенное на небольшой возвышенности возле Бродвея, между картинной галереей и страховой конторой. Несмотря на свое название,[181] кафе открывается и закрывается рано, здесь подают яичницу с беконом, carne guisada[182] и крепкий черный кофе, ходят сюда в основном производственные рабочие. Когда я ставил свой «ФВ» на маленькой парковке, джип Мило уже был там.

Кроме того, я узнал бело-коричневый «Форд» — пикап Дэниелсов, только сейчас он был без трейлера. За рулем сидел Уиллис Дэниелс. Если он и заметил, как я проходил мимо, то виду не подал. Во всяком случае, до тех пор, пока я не остановился возле его окна на несколько секунд.

Старик оторвался от книги и сдержанно улыбнулся.

— Мистер Наварр.

Он протянул мне руку, как джентльмен. Его пожатие оказалось вялым, совсем не таким, как в день нашего знакомства возле студии «Сило» сто лет назад.

— Вы не голодны? — спросил я.

Его улыбка вышла печальной и удивленной.

— Я буду вам мешать. А ты иди.

Он со вздохом вернулся к чтению. Мне было бы легче, если бы Уиллис накричал на меня или хотя бы нахмурился. Я вошел в кафе.

Мило и Миранда пили кофе за столиком у окна.

Едва ли стоит говорить, что Мило выглядел превосходно, но его безукоризненная внешность произвела на меня шокирующее впечатление, в особенности после того, каким я его запомнил на полу склада и на кровати в больнице. Темные брюки были тщательно выглажены, белая рубашка накрахмалена. Из-за повязки левое плечо казалось толще правого. Ухо Мило Чавеса украшала серьга с бриллиантом, волосы он недавно тщательно и коротко подстриг.

Он отодвинул пальцами розовый стул от стола.

— Присаживайся, Трес.

Я сел между ними.

Миранда была в круглых солнечных очках и во всем белом — длинная юбка, блузка с перламутровыми вставками, придающими ей западный вид, и белые сапожки до колена. Даже волосы, темные и вьющиеся, были стянуты белой лентой, отчего лоб казался более высоким, и темные очки особенно притягивали взгляд.

Она смотрела в свою чашку с кофе, которую держала двумя руками, бросила на меня быстрый взгляд и вновь опустила глаза.

— Вот. — Я поставил коробку из-под обуви рядом с нетронутыми тако Мило, все еще завернутыми в фольгу.

Он нахмурился, приподнял крышку и тут же снова ее закрыл.

Сидевший за соседним столом строительный рабочий успел заметить, что находится внутри.

— Дерьмо господне, — пробормотал он и ткнул локтем своего приятеля.

— Ты принес наличные? — недоуменно спросил Мило.

— Именно в таком виде я их нашел.

Мило посмотрел на меня, очевидно, его немного удивил мой тон.

— Хорошо. Пятьдесят тысяч?

— Половина.

Он задержал на мне взгляд.

— Проблема? — спросил я.

— Весьма возможно.

— Остальное я отдам Эллисон. Судя по тому, как развиваются события, больше она ничего не получит.

Мило посмотрел на Миранду, которая внезапно стала очень печальной.

— Эллисон, — повторил Мило. — Ты знаешь, что это деньги агентства, Леса и мои. Тебе известно, что она не имеет на них права. Так какого дьявола?..

— Если хочешь поговорить с ВНС,[183] вперед. Я не сомневаюсь, что ты собирался поставить их в известность об этой находке.

Мило закрыл рот, и его глаза вспыхнули, как у разъяренного быка, но он изо всех сил старался держать свой гнев под контролем.

— Я надеялся, что наш разговор будет более конструктивным. Я не хотел… — Он разочарованно покачал головой. — Господи, Трес, я понимаю, что мы перед тобой в долгу, но…

И он позволил мне увидеть свою обиду и смущение, стараясь показать, что мы все еще друзья.

Я повернулся к Миранде.

— Ты довольна заключенной сделкой?

Вопрос оказался для нее сюрпризом; возможно, она не ожидала, что я вообще буду с ней разговаривать. Она расправила плечи и слегка отодвинулась от меня.

— Да, все будет хорошо. Я благодарна тебе, но…

Миранда пыталась заставить себя произнести слова, которые они отрепетировали с Мило перед тем, как идти на встречу со мной. Однако у нее не получилось. Она сглотнула, и мне показалось, что еще немного, и она расплачется. Это выражение лица у нее всегда хорошо получалось.

— Миранда перебирается в Нэшвилл, — заявил Мило. — Мы оба будем там жить.

Я вновь сосредоточился на Мило.

— Вы оба.

Почему-то последние слова прозвучали абсурдно. У меня такое ощущение возникало, когда я говорил по-испански и сталкивался с незнакомым речевым оборотом — тогда все моментально теряло смысл.

Мило развернул одно тако и расправил фольгу с отстраненным интересом коронера. Маленькое облачко пара зигзагом поднялось над поджаренными яйцами.

— Нам повезло, что все получилось так, а не иначе, — объяснил Мило. — Очень повезло. Мы в долгу перед тобой, но нам кажется, что Миранда должна жить как можно ближе к месту действия.

Я посмотрел на Миранду, которая старательно отводила глаза.

— Мы просто хотели, чтобы ты знал, — продолжал Мило. — У всех нас возникли дополнительные проблемы. До тех пор, пока карьера Миранды не наберет обороты, ее положение остается весьма уязвимым. Ей необходимо поскорее забыть о том, что здесь произошло.

Я молча смотрел на Мило Чавеса.

— Она потеряла члена семьи, — продолжал Мило. — И ей постоянные напоминания о трагедии совершенно ни к чему. Мы хотим быть уверены, что тебя полностью устраивает полученная тобой компенсация, но ты не должен находиться рядом с Мирандой, Трес. Я этого требую.

— Компенсация, — повторил я. Еще одно непонятное выражение. Я посмотрел на Миранду. — Остальным вы также намерены предложить компенсацию — Кэму, Шеку, Лесу? Как насчет Брента и Джули Кирнс?

Миранда стерла слезу. Она колебалась между скорбью и гневом, пыталась решить, какой подход будет более эффективным.

— Это нечестно, Трес, — хрипло пробормотала она. — Нечестно.

Я кивнул.

— Сколько пройдет времени, прежде чем Мило получит от какой-то более крупной шишки, которая решит, что будет лучше отстаивать твои интересы, предложение отойти в сторону? Неделю назад ты сказала, что Эллисон — единственный человек, который пугает тебя до смерти, Миранда. Я встречал людей и пострашнее.

— Прекрати, — вмешался Мило.

Теперь он полностью превратился в адвоката. Наши отношения начались тридцать секунд назад и растают как дым, когда разговор подойдет к концу, точно следы от пальцев в тесте для хлеба.

Я встал, собираясь уйти. Ко мне подскочила официантка и извиняющимся тоном предложила кофе, очевидно решив, что слишком задержалась. Когда я ничего не ответил, она обиженно приподняла брови и ушла.

— Ты сдержал свое обещание, Чавес, — сказал я. — Позаботился о том, чтобы все закончилось не так, как в прошлый раз.

И вышел из кафе.

Когда я проходил мимо Уиллиса Дэниелса, тот даже не стал отрываться от своей книги. На его губах бродила умиротворенная улыбка Санта Клауса, какой она бывает на следующий день после Рождества.

Через окно кафе «Сансет» я видел, что Миранда плачет, а Мило обнял ее за плечи своей огромной рукой. Он пытался ее успокоить — вероятно, говорил, что она сделала все правильно и что дальше будет легче.

В моем «Фольксвагене» не оказалось утешителей, которые повторили бы эти слова для меня.

Что ж, так даже к лучшему. Я бы им врезал.

Свернув на Бродвей, я поехал в аэропорт. Мне предстояло проводить один самолет.

Главный терминал аэропорта Сан-Антонио по форме напоминает леденец на палочке — длинный коридор с каруселью ворот в конце. В центре находятся киоски, дорогое кафе и стойка с сувенирами, где вам дается последний шанс купить настоящие техасские маринованные халапеньо, чучела броненосцев и гремучих змей в пластиковых сиденьях для туалета.

Регистрация на рейс «Пан-Американ» в Нью-Йорк проходила у двенадцатых ворот. Я приехал на час раньше. Только что приземлился самолет из Денвера, из которого вышло несколько бизнесменов, пара студентов колледжа, множество бледных пенсионеров, зимних техасцев.

Я купил себе в баре разливного пива на четыре доллара и уселся за столик, за рядом бромелиевых,[184] как раз напротив ворот номер двенадцать. За соседним столиком пара рядовых авиации в гражданском обменивалась историями. Они только что закончили базовый курс подготовки в Лэкленде[185] и отправлялись в недельный отпуск. Один из них рассказывал о своей жене.

Никто из тех, кого я хотел увидеть, не подходил к воротам. Регистрация еще не началась. Две стюардессы неспешно вышли из ворот — блондинки с длинными ногами и чемоданчиками на колесиках. Грузный капитан шагал за ними и наслаждался видом сзади.

Возле окошка маленький мальчишка-латиноамериканец, напомнивший мне Джема, прижался лицом к окну и наблюдал за летным полем. Он подышал на стекло, надув щеки, отбежал в сторону и повторил ту же процедуру. Стекло превратилось в грязную туманную полосу, вытянувшуюся на двадцать футов. Отец находился в двух рядах от мальчишки и не отрываясь наблюдал за спортивными новостями по висевшему у него над головой телевизору. Вероятно, он был лишь немногим старше меня. Ребенку я бы дал лет пять.

Наконец клерк за стойкой двенадцатых ворот переключил надпись — «НЬЮ-ЙОРК. ПОСАДКА», нажал на несколько клавиш на компьютерном терминале и обменялся шутками с одним из охранников.

Появились первые пассажиры.

Рядовые авиации пожали друг другу руки и ушли. Один из них собирался в Монтану. Намерения второго так и остались для меня тайной.

Я купил еще одно пиво за четыре доллара.

Мальчишка-латиноамериканец устал скользить вдоль окон и взобрался к отцу на плечи, но тот не обратил на него никакого внимания, и очень скоро у меня возникло ощущение, что отец отрастил маленькие синие кеды, которые болтались у него между лопатками.

Наконец за двадцать минут до окончания регистрации, к самому началу посадки, появился новоявленный Аллен Мейсснер. Он был в ковбойской шляпе, которая почти полностью скрывала лицо, в обычных очках и выцветшем джинсовом костюме, что не имело ничего общего с его обычным внешним видом. Он перекрасил волосы, сделав их заметно светлее, и у меня сложилось впечатление, что ковбойские сапоги ему немного великоваты. Мейсснер явно брал уроки маскировки, вероятно, также учился конструировать новую бумажную личность. Случайный наблюдатель не должен был обратить на него внимания. Да и знакомые едва ли узнали бы его, если бы вдруг оказались рядом. Однако у меня сомнений не возникло. Я ждал именно этого человека.

Новоявленный мистер Мейсснер путешествовал налегке, с единственным темно-зеленым рюкзаком, который почти не отличался от моего.

Я шел за ним, пока он доставал билет, позволил пройти регистрацию и пробормотать благодарность клерку. Когда Мейсснер развернулся, расстояние между нами оказалось таким маленьким, что он не узнал меня. Он попытался сделать шаг в сторону, как обычно поступают, столкнувшись с незнакомым человеком — еще один барьер в пинболе.

Тогда я взял его за плечо и заставил отойти от стойки.

Он внимательно на меня посмотрел.

— Привет, Аллен, — сказал я.

Я видел много оттенков красного, но никогда не наблюдал такого яркого цвета и столь стремительного изменения. Уж не знаю, как поступил бы Брент Дэниелс, если бы наша встреча произошла при других обстоятельствах, но здесь, в толпе, без плана отхода, он застыл на месте. Мой ход.

— Купи мне пива, — сказал я.

На мгновение мне показалось, что он попытается сбежать. Костяшки его пальцев на ремне рюкзака побелели, и он шагнул мимо меня, сердито, но медленно — Брент Дэниелс шел к бару, как школьник, знающий этот путь наизусть, идет к кабинету директора.

Мы сели за тот же столик, который я занимал несколько минут назад. Мой стул все еще хранил тепло моего тела. Брент уселся напротив с одной кружкой пива, себе он ничего покупать не стал. Он передал мне пиво и стал ждать моей реакции, словно рассчитывал, что теперь я позволю ему уйти.

Я не позволил.

— Нью-Йорк, — сказал я. — И куда потом?

Брент вздохнул. Он выглядел странно в фальшивых очках, которые делали его старше. И еще, впервые на моей памяти, он позаботился о своей внешности. Более того, потратил на это немало сил, тщательно побрился и отмыл грязь. Совсем неплохо для парня, который несколько дней назад представлял собой обгоревшие кости и пепел.

Очевидно, в его сознании промелькнуло несколько вариантов бездарного вранья, но он от них отказался.

— Я не знаю, — наконец ответил он.

— Лес так далеко не планировал? — спросил я. — Или ты ничего не знаешь о его планах?

Брент покачал головой.

— Что тебе нужно, Наварр?

Мне не показалось, что он хочет услышать ответ.

— Мне не нужно признание, — сказал я. — Основное мне известно. Лесу требовалось где-то спрятаться, когда ему пришлось покинуть свое убежище на озере Медина. Он пришел к выводу, что вы с ним близки по духу: провели вместе немало времени, тебе на все плевать, ты знаешь, что такое отчаяние. И еще ты попал в западню из-за Миранды.

Я подождал, не станет ли он возражать. Брент молчал.

— Лес пришел к тебе, и ты согласился пустить его на второй этаж своей квартирки. Вероятно, это произошло недели полторы назад?

Брент едва заметно кивнул.

— В какой-то момент Лес напился и совершил глупость. Он любил «колеса». Ему показалось, что он узнал таблетки в твоей аптечке — нечто очень похожее на его любимые наркотики. Он принял их и впал в диабетическую кому. Может быть, Лес умер не сразу. Возможно, некоторое время он находился в коме, и ты вскоре понял, что у тебя на руках умирающий человек-овощ. Лес уже придумал план, создал для себя новую личность, собрал деньги, чтобы начать новую жизнь. Человек среднего возраста, с деньгами, но без связей. Лес в них больше не нуждался, и ты решил взять их себе. Ведь у Брента Дэниелса не могло быть будущего, верно? И черт возьми, у него не было прошлого. Ты сжег тело Леса вместе со своей квартирой, и Брент Дэниелс исчез.

И вновь я мог судить только по глазам Брента о впечатлении, которое на него произвели мои слова. Его лицо сохраняло прежнее выражение, он выслушал меня молча, ничего не отрицая и не подтверждая. Или был так ошеломлен, что вообще лишился способности реагировать?

— Вот почему Лес так и не забрал свои пятьдесят тысяч из сарая, где хранилась его лодка. Он умер, ты же ничего не знал о деньгах. А о чем ты знал, Брент? К тебе в руки попали документы для новой личности Леса, нужно было только поменять пару фотографий — и перед тобой открывался новый мир. Тем не менее тебе требовался доступ хотя бы к некоторым счетам покойного мистера Мейсснера.

— Ты не хочешь уйти? — спросил он.

Не вызывало сомнений, что он ждал появления людей с наручниками.

— Нет, — ответил я.

Брент посмотрел на мое пиво. Его плечи опустились под тяжестью рюкзака.

— Нет?

Изумление. Недоверие. Я и сам испытывал похожие чувства, но продолжал качать головой.

— У тебя десять минут. Может быть, я считаю, что ты это заслужил, — с изумлением услышал я собственный голос. — Во всяком случае, куда в большей степени, чем Лес Сент-Пьер.

Сначала Брент не двигался. Потом решил проверить свою теорию и встал.

— Однако я должен кое-что узнать, — сказал я. — Получить ответ на один вопрос.

Он ждал.

Я сделал пару глотков пива и посмотрел в глаза Брента перед тем, как снова заговорил.

— Существует и другой возможный вариант сценария. Тот, в который мне не хочется верить. В том сценарии ты сам дал Лесу таблетки, прекрасно зная, какое действие они окажут на печень алкоголика. Лес был мертв гораздо дольше, чем день или несколько часов, — настолько долго, что ты смог осуществить свой план. Я все думаю про очистные контейнеры на вашем заднем дворе, один из новых сначала закопали, а потом выкопали снова перед самым пожаром. Очень не похоже на простое совпадение. Тут нечто большее.

Брент ждал.

— Скажи мне, что я ошибаюсь и все произошло случайно.

Брент покачал головой.

— Все произошло случайно, — едва слышно произнес он, поправил рюкзак и посмотрел мне в глаза. — Я не мог слышать, как поют мои песни. Я совершил ошибку, выпустив их на свободу. Когда Миранда исполняла по радио… — Брент сильно зажмурил глаза, как человек, который подносит дуло пистолета к виску.

— Ты опоздаешь на самолет, — сказал я.

Мне с трудом удалось произнести эти слова так, чтобы они звучали убедительно, будто я и не представлял себе другого выхода. Еще труднее было смотреть вслед его удаляющейся фигуре, однако я поступил именно так. Последнее, что я видел, была его ковбойская шляпа, пока мальчишка-латиноамериканец, сидевший на плечах у отца, не загородил его. Мальчишка широко раскинул руки, изображая самолет, окончательно скрыв от меня уходящего Брента.

Стюардесса улыбнулась и закатила глаза — рядом с ней стоял носильщик с пустым креслом на колесиках. Дети.

Я встал, посмотрел на остатки пива, которое мне купил Брент Дэниелс, выплеснул его в цветы и зашагал прочь.

Мой телефонный разговор с профессором Митчеллом из университета Сан-Антонио продолжался ровно тридцать секунд. Он предложил мне работу. Я сказал, что для меня это большая честь, но мне нужно немного подумать.

— Я понимаю, сынок. — Он постарался скрыть, что считает меня полнейшим идиотом и не понимает, чего тут думать. — Когда ты дашь окончательный ответ?

Я обещал позвонить на следующей неделе, сказав, что сначала мне нужно закончить одно дело. Он ответил: «Хорошо».

Повесив трубку, я долго смотрел в кухонное окно на лагерстремию. Когда через двадцать минут Эрейни в своем обычном синкопированном стиле — рат-тат-тат — постучала в дверь, я почувствовал облегчение.

Стоило мне распахнуть дверь, как Джем рассмеялся, вошел и запустил двухслойным тортом прямо мне в грудь. К счастью, я успел его поймать, пока тот совсем не развалился, и поднял вверх, что позволило Джему провести захват моих ног.

Роберт Джонсон жалобно мяукнул и исчез в кладовке. Вероятно, вспомнил последний визит Маносов.

Эрейни вошла и окинула взглядом мою квартиру.

— Значит, ты все еще жив. Почему не позвонил? Забыл номер?

Джем принялся объяснять мне про торт. Сначала я должен отработать все свои часы, чтобы получить право его съесть. Джем сделал торт сам при помощи набора пищевых красителей, и я буду ужасно удивлен, когда увижу, какие поразительные цвета у него внутри. Наружная оболочка внушала мне некоторые сомнения, особенно комковатая серая сахарная глазурь, результат работы пальцев, и неровные слои — создавалось впечатление, что торт кренится на одну сторону.

— Никогда не видел такого замечательного торта, Бубба.

Джем захихикал и отправился на поиски кота.

Верхняя обувная коробка в кладовке шевельнулась.

Эрейни продолжала ждать ответа на свой вопрос, бросала на меня смертоносные взгляды, пальцы с острыми коготками барабанили по ее предплечью.

— Мне осталось десять часов, — сказал я ей. — Это одно задание. Думаешь, мы сможем так долго не ругаться?

— Двадцать, — поправила меня она. — Я не знаю, милый. Ты снова намерен отвлекаться на посторонние вещи?

— Вероятно, у профессора Митчелла возникают такие же вопросы.

Эрейни нахмурилась.

— Кто такой Митчелл?

— Я готов довести дело до конца. А ты?

Эрейни задумалась, взвешивая доводы «за» и «против».

— Полагаю, дело Лонгории могло бы получиться у нас лучше, будь у меня парень глупого вида в качестве подсадной утки, милый. Впрочем, преимущества тоже есть. Может быть, у тебя имеется сырой потенциал, который можно улучшить. Ничего особенного, ты же понимаешь. Кстати, что ты намерен делать, когда отработаешь свои двадцать часов?

Джем вернулся с Робертом Джонсоном, кот висел у него на руках, полностью вытянув задние лапы и демонстрируя крошечное белое V-образное пятно внизу живота. На морде у него застыло выражение, которое ясно давало понять, что прямо сейчас он умрет от досады.

— Где Миранда? — с беспокойством спросил Джем.

Он только сейчас вспомнил свою подружку, с которой вымогал конфеты, и что она вроде бы имела какое-то смутное отношение к Тресу, когда не исполняла роль маленькой мисс Маффет.

Теперь Эрейни ждала ответа сразу на два вопроса — свой и Джема и жевала губу, слегка перекосив рот.

— Миранде пришлось уехать, Бубба. Она будет певицей в Нэшвилле. Классно, правда?

Однако на Джема эта перспектива не произвела особого впечатления. На Роберта Джонсона тоже. Оба развернулись и покинули нас. Наверное, отправились в ванную играть в мокрого-сухого котенка.

— Тебе что-нибудь нужно, милый? — Голос Эрейни стал таким мягким, что я даже усомнился, она ли задала вопрос.

На всякий случай я посмотрел на нее. Она сразу нахмурилась.

— Что?

— Ничего. И нет. Благодарю.

Эрейни выглянула в окно — день шел своим чередом. Гэри Хейлс во дворе поливал подъездную дорожку. На противоположной стороне улицы к дому Суитесов подъехала красная «Мазда Миата», так сильно нагруженная картонными коробками, что багажник остался полуоткрытым и его на всякий случай подвязали веревкой. Эллисон Сент-Пьер смотрела на соседний дом, пытаясь вспомнить, в каком именно я живу. В прошлый раз она сильно перебрала спиртного.

Мы с Эрейни переглянулись.

— Нэшвилл, милый?

— Это другая история.

Эрейни нанесла удар по воздуху внешней стороной ракетки.

— Ага. Пожалуй, я прикрою твой торт пленкой. Возможно, он выживет.

Зная, как Эрейни пользуется пищевой пленкой, я понял, что торт продержится несколько столетий.

Я вышел наружу.

Эллисон увидела меня и присела на капот «Мазды». Она держала в руках мой рюкзак, который я оставил у ее горничной в доме на Монте-Виста.

Пока я переходил на другую сторону улицы Куин-Энн, Эллисон начала качать головой. Когда я остановился рядом, она уже успела войти во вкус.

— Что это? — спросила Эллисон и подняла мой рюкзак за ремень.

— Очень старый рюкзак, — ответил я. — Сувенир на память. Я решил, что он мне больше не понадобится.

Она выдохнула через нос.

— Меня интересует, что в нем, дорогой. Ты окончательно спятил?

— Деньги Леса, — ответил я. — Точнее, часть. Он их забыл, а мы нашли. Я решил, что ты была права, часть должна принадлежать тебе.

Глаза Эллисон никак не могли задержаться на мне. Они блуждали по пространству, которое я занимал, но не видели меня. Сегодня она выглядела неряшливой, словно занималась уборкой, на футболке остались следы старой паутины, ноги под короткими брюками в царапинах и грязи. Все лицо Эллисон покрывали мелкие белые морщинки, похожие на треснутое стекло.

— Ты только что отдал мне двадцать пять тысяч долларов, — сказала она, словно не верила собственным ушам.

— Двадцать четыре тысячи триста, — уточнил я.

— Я знаю. — Она считала. Тот факт, что я поступил так же, удивил ее еще больше. — Если это из-за того…

Я покачал головой.

— Никаких причин. Просто мне известно, в каком состоянии находятся дела Леса. Я знаю, что его имя стоит гораздо меньше, чем ты рассчитывала. Суд сначала выплатит долги, и я сомневаюсь, что тебе останется хоть что-нибудь. Ты разорена.

Похоже, я не ответил на ее вопрос. Все, что я сказал, она знала и без меня. Эллисон продолжала на меня смотреть и явно теряла терпение.

— Ну так отдай деньги судье, как ты и собирался, — сказал она.

— Я не знаком с судьей, зато тебя я знаю.

Наконец Эллисон опустила рюкзак. Она все еще выглядела сердитой.

— Вот именно.

Мимо проехала машина. У меня за спиной вода из шланга Гэри Хейлса лилась на тротуар, потом капли забарабанили по траве. Вероятно, он увлекся, наблюдая за нами, и направил струю не туда.

— Ты все еще намерена вернуться в Фалфурриас? — спросил я.

— Уверен, что хочешь знать ответ?

Наши взгляды встретились, и я отвел глаза первым.

— Будь ты проклят. — Эллисон продолжала качать головой, стараясь оставаться сердитой, но на ее губах начала формироваться улыбка.

— Прошу прощения?

— Ты хочешь уйти и оставить дверь открытой, верно? Хочешь дать мне что-то, чтобы я думала: возможно, не все мужчины полное дерьмо? Черт подери, зачем ты это сделал?

— Подумай о Лесе, — предложил я. — Тайна так и не раскрыта.

Она вздохнула.

— Ты не ошиблась, когда предположила, что он сбежал, оставив остальным разгребать грязь, — сказал я ей. — Ты была права с самого начала.

— Большое утешение. — Эллисон повернулась и бросила рюкзак в открытое окно «Мазды».

— Кроме того, — добавил я, — там было двадцать пять тысяч.

Она нахмурилась.

— Что?

— Я собирался отдать тебе двадцать пять тысяч долларов. Семьсот долларов я присвоил. Можешь обвинить меня в воровстве.

Эллисон уставилась на меня. Я помахал кончиком сапога в воздухе.

— Взял компенсацию за сапоги и заплатил за аренду квартиры. Вот и вся арифметика.

Эллисон улыбнулась.

— Я видела твою квартиру. Сапоги были более выгодной сделкой.

Она подошла ко мне и обняла. Ее пальцы гладили мою кожу и сразу обнаружили шрам от удара меча. Ее поцелуй получился настолько долгим, что Гэри Хейлс начал поливать дерево, улицу и передний бампер моего «Фольксвагена». Настолько долгим, что я забыл, как дышат.

Потом Эллисон слегка отпихнула меня и ткнулась лбом в мой лоб.

— Приезжай как-нибудь в Фалфурриас, — сказала она.

— И ты меня познакомишь со своими четырьмя братьями? — сумел выговорить я.

Она усмехнулась и дернула меня за ухо. Получилось больно.

— Ты с ними справишься, милый.

После того как красная «Мазда Миата» укатила прочь, я стоял посреди улицы Куин-Энн до тех пор, пока мимо, громко сигналя, не прокатил семейный «Ленд Ровер». Простите нас.

Я вернулся во двор и посмотрел на Гэри Хейлса.

— Эта уехала, — сказал я ему.

— Угу, — согласился Гэри.

Разочарованно.

К счастью, я уже заплатил за квартиру. Таким образом, у меня было тридцать дней, чтобы раздобыть денег или блондинок. Я подумал, что шансы примерно равны.

Я вошел в дом, чтобы узнать, как обстоят дела с тортом.

Влиятельная и коммерчески успешная британо-американская группа, которая с момента своего создания в июле 1967 года знала немало взлетов и падений, несколько раз обновляла состав и меняла стиль исполняемой музыки, благодаря чему смогла сохранить популярность дольше подавляющего большинства конкурентов — вплоть до конца 90-х гг. (Здесь и далее примечания переводчиков.)

Великий предел (тайцзи) — в китайской философии предельное состояние бытия, высшее начало, начало всех начал, до выделения сил инь — женской и ян — мужской.

Мексиканское кафе, где подают лепешки тако и бурито.

Испанская сырокопченая колбаса.

Комплекс парных упражнений китайского ушу, характеризующийся постоянным взаимодействием партнеров через точку контакта. Включает в себя различные формы толчков, надавливаний, потягов и методов их нейтрализации.

Крупная сеть небольших магазинов.

Американский комедийный сериал.

Сеть продуктовых магазинов в Сан-Антонио.

Троял Гарт Брукс — американский исполнитель кантри-музыки, который почти безраздельно царил в течение 1990-х. По данным Американской ассоциации звукозаписи на 2009 год, Брукс является третьим самым продаваемым исполнителем в истории США.

Тортилья — лепешка из кукурузной или пшеничной муки со специями; основа некоторых мексиканских блюд.

Разновидность перца чили.

Декоративный кустарник.

Анна Франк — еврейская девочка, уроженка Германии, после прихода Гитлера к власти скрывавшаяся с семьей от нацистского террора в Нидерландах.

Ицхак Перлман — американский скрипач, дирижер и педагог еврейского происхождения, один из самых знаменитых скрипачей второй половины XX века.

Широкополая фетровая шляпа.

«Хьюстон Ойлерс» — команда Национальной футбольной лиги.

Нью-эйдж — общее название совокупности различных мистических течений и движений, в основном оккультного, эзотерического и синкретического характера. Также называемое движением «Новой эры», «Эрой Водолея» и «Новым веком», движение зародилось и сформировалось в XX веке. Достигло наибольшего расцвета на Западе в 70-е годы.

Сонома (Лунная долина) — округ, расположенный на северном побережье штата Калифорния. Лунная долина является винодельческим районом и обладает статусом Американского винодельческого региона. Первые виноградники были заложены здесь русскими колонистами в 1812 году.

Направление абстрактного искусства, использующее оптические эффекты.

Джеймс Байрон Дин — американский актер. Своей популярностью он обязан трем кинофильмам — «К востоку от рая», «Бунтовщик без причины» и «Гигант», — которые вышли в год его смерти.

Уайетт Берри Стэпп Эрп — американский страж закона, картежник времен освоения американского Запада. Получил широкую известность благодаря книгам и кинофильмам в жанре вестерн.

Товарный знак конфет в виде миниатюрных спасательных кругов.

Кукурузные оладьи с мясом и сыром.

Барри Мэнилоу (настоящее имя Барри Алан Пинкус (Barry Alan Pincus) — американский поп-рок-певец, композитор и аранжировщик.

Часы скидок во второй половине дня; как правило, на алкогольные напитки.

Джеймс Роберт «Боб» Уиллс (1905–1975) — знаменитый американский музыкант, композитор, руководитель оркестра «Техас Плейбойз» (стиль «западный свинг»). Играл на скрипке.

Элементы бренда Джонни Карсона, с которых начинались его шоу.

Мадди Уотерс (настоящее имя Маккинли Морганфилд) — великий американский блюзмен, который считается основоположником чикагской школы блюза.

Шести- или восьмиструнный щипковый музыкальный инструмент.

В кухне Текс-Мекс мигас — традиционное блюдо на завтрак, состоящее из омлета, смешанного с полосками кукурузной тортильи; популярное блюдо в ресторанах Остин и Сан-Антонио, в штате Техас.

Персонаж из сказки и цикла романов Дж. P. P. Толкиена.

Дочери республики Техас — сестринское общество, основной целью деятельности которого является сохранение и увековечивание памяти о первых поселенцах Техаса и солдатах Техасской республики. Организация была основана в 1891 году Бетти Боллинджер и Холли Брайан и называлась изначально «Дочери республики одинокой звезды».

Знаменитый исполнитель и сочинитель музыки «кантри».

Джули Кирнс — известная певица в стиле «кантри».

Джордж Джонс — один из наиболее известных вокалистов в истории кантри-музыки.

Сигареты, как минимум на 1/3 заполненные лепестками гвоздики (дым от таких сигарет более мягкий, с особым привкусом), изготавливаются из индонезийских сортов табака.

Чико Маркс (1887–1961) — американский комик и киноактер, один из братьев Маркс, обычно игравший глуповатых, но ловких мошенников итальянского происхождения.

Сленг: смесь двух слов — «брат» и «Йода».

Персонаж сериала «Барни и друзья», плюшевый тираннозавр, наделенный человеческими качествами, который своими действиями учит детей вести себя в окружающей среде.

Естественные родники, расположенные в парке Зиглер города Остин, Техас.

Знаменитый фильм, кульминацией которого является гонка колесниц.

Маленький народец из сказок Л. Ф. Баума.

Прощай (исп.).

Название ресторана в Остине.

Чарльз Миллз Мэнсон — американский преступник, лидер коммуны «Семья», отдельные члены которой в 1969 году совершили ряд жестоких убийств, в том числе известной киноактрисы Шэрон Тейт, беременной жены Романа Полански.

Телевизионная музыкальная программа, которую снимают в прямом эфире в Остине.

Благотворительный и покровительствующий орден лосей США, мужская патриотическая и благотворительная организация.

Джерри Джефф Уолкер — американский автор и исполнитель песен в стиле «кантри».

Джимми Дейл Гилмор — американский актер, автор и исполнитель песен в стиле «кантри», живущий в Остине.

Производитель музыкантов инструментов.

Билли Кид — знаменитый преступник, ставший одним из символов Дикого Запада.

Товарный знак слезоточивого газа, применяемого для самообороны.

Диклэн Патрик Макманус (1954), более известный как Элвис Костелло, влиятельный английский певец и композитор, начинавший в паб-роке, к концу 1970-х годов ставший одной из звезд новой волны.

Вторая история в «Кентерберийских рассказах» Чосера.

Особый вид барабанной палочки.

Сеть французских ресторанов.

Экономичная малогабаритная автономная печь для дома, созданная Бенджамином Франклином в 1742 году.

Сеть недорогих мотелей. Рекламный лозунг: «Свет мы оставим для вас включенным». Основана в 1962 году в Южной Калифорнии; первоначально цена номера составляла 6 долларов, с чем и связано название.

Город на юге штата Флорида; самый южный город США. Круглогодичный курорт.

Низкочастотный динамик.

Товарный знак растворимого порошка для приготовления фруктовых прохладительных напитков.

Мюзик-холл в Остине.

Американская рок-группа, исполняющая сложный, нестандартный джаз-фьюжн с элементами софт-рока, фанка и ритм-энд-блюза.

Шрифт для слепых.

Графический интерфейс пользователя.

Спортивное состязание, в котором каждый участник должен без передышки проплыть 3,86 км, проехать на велосипеде 180,25 км и пробежать марафон (42,195 км), уложившись в 17 часов.

Шампунь с кондиционером.

Научно-фантастический телесериал 1965–1969.

Название ночного клуба в Сан-Антонио.

Настоящее имя Джеймс Чарльз Роджерс (1897–1933), также известный как «Поющий Кондуктор», был первой звездой музыки «кантри».

Сеть супермаркетов в Остине, специализирующихся на продаже натуральных продуктов.

Отдел транспортных средств.

Олицетворение невежества и косности белого населения в маленьких городах или сельской местности юга США.

Первоначально суфле из алтея; ныне изготавливается из кукурузного сиропа, сахара, пищевого крахмала, декстрозы, желатина и других компонентов.

Отсоси (исп.).

Дружище, чувак (исп.).

Ку-клукс-клан.

Американское крепленое вино.

Британская рок-группа, образована в 1977 году.

Сливочный (исп.).

Подонок (исп.).

Недоумок (исп.).

Псих, помешанный (исп.).

Порода (исп.).

Хирургическое удаление жира путем отсасывания.

Что случилось? (исп.).

Малыши (исп.).

Дерьмо (исп.).

Молодой иммигрант из Мексики в южных штатах США.

Люди, достойные доверия (исп.).

Блюдо из молотой баранины с булгуром — крупа из пшеницы, популярный продукт в кулинарии стран Ближнего Востока, Балкан и Средиземноморья.

Фраза, которую говорят дети, требуя угощения на праздник Хеллоуин.

Товарный знак распространенной жевательной резинки.

Леденцы и красные лакричные конфеты.

Сухой завтрак фирмы «Келлогг»; воздушная кукуруза с добавками сахара, витаминов и минералов.

21 галлон = 3,785 л.

Музей в Сан-Антонио, посвященный истории, науке и культуре региона.

Шутливая номинация «король-страшила» во время праздника.

Ежегодный весенний фестиваль, который проводится в Сан-Антонио с XIX века.

Селена Кинтанилья-Перес (1971–1995), также известна как Селена, — певица мексикано-американского происхождения.

«Вождение под воздействием алкоголя или наркотиков».

Основатель торговой марки, американский дизайнер Рой Холстон Фроуик. Первые парфюмерные ароматы появились в 1975 году.

Отдел звукозаписывающей компании, занимающийся отбором качественного материала для записи и выпуска.

Британская медиагруппа, одна из крупнейших звукозаписывающих компаний мира.

Метилфенидат, лекарственное средство из группы психостимуляторов.

Модель электрогитары, разработанной Джорджем Фуллертоном, Лео Фендером и Фредди Таваресом в 1954 году и выпускаемой вплоть до настоящего времени под маркой «Рендер».

Деталь струнного музыкального инструмента в виде длинной тонкой полоски из дерева, приклеенной к лицевой части грифа, над которой протянуты струны.

Американская панк-рок-группа из северного предместья Лос-Анджелеса, образованная в 1979 году.

Песня «Bush» — британской рок-группы, образованной в 1992 году.

Эрл Слик — американский гитарист.

Американская компания, производящая гитары.

Холдинг-компания, контролирует производство промышленного оборудования для текстильной и горнодобывающей промышленности, оборудования для прачечных, фабрик химчистки.

Американский исполнитель блюза, автор песен и гитарист.

Т.е. проданный на территории США тиражом не менее 1 млн экз.

Разновидность бара с музыкальными развлечениями, распространенная в южных и юго-западных американских штатах. Термин также ассоциируется с различными стилями американской музыки XX века, в особенности с музыкой «кантри».

Сеть продовольственных магазинов в Сан-Антонио.

Покрытие, позволяющее преодолевать канаву людям и машинам, но недоступное для скота.

Имеются в виду Лестер Флэтт и Ирл Скраггс, музыканты, игравшие в стиле «кантри».

Редкое удачное действие в бейсболе, когда удается вывести из игры сразу трех игроков команды противника.

Обман зрения, оптическая иллюзия (фр.).

Ежедневный американский комикс, считается одним из самых популярных комиксов, оказавших большое влияние на всю индустрию.

французская (англо-нормандская) поэтесса конца XII — начала XIII века.

Жанр средневековой французской литературы: короткая стихотворная повесть, иногда поучительная.

Право продюсера продавать программу сразу нескольким телекомпаниям.

Сеть магазинов, продающих повседневную молодежную одежду и обувь.

Сеть закусочных быстрого питания.

Автофургон, оборудованный кухней, спальными местами, туалетом.

Фильм по пьесе Нила Саймона. Комедия о двух друзьях, которые стали жить вместе после того, как одного из них выгнала из дома жена.

Баллончик со слезоточивым газом.

Товарный знак нескольких вариантов чипсов «тортийя».

Безалкогольный фруктовый напиток.

Кольцо, которое содержит термочувствительный элемент — например, жидкий кристалл. Цвет элемента меняется в зависимости от температуры тела того, кто носит кольцо. Причуда американской моды 1970-х годов.

Магазин, продающий ковбойскую одежду.

Бюро по алкоголю, табаку и огнестрельному оружию.

Один из столпов музыки «кантри» XX века, обладатель множества наград.

Цирк Солнца — яркий представитель современного жанра циркового искусства (фр.).

Таблетированное сахароснижающее лекарственное средство.

Товарный знак комбайнов, тракторов и другой сельскохозяйственной техники.

Товарный знак аудиотехники высокого качества.

Используется как музыкальный инструмент в некоторых разновидностях американской народной музыки.

Мягкий желтый сыр, который первоначально производился в районе Монтерея.

Персонаж старинного детского стихотворения.

Фонарь из полой тыквы с отверстиями в виде глаз, носа и рта. Внутри тыквы горит свеча.

Марка средних американских автомобилей.

Персонаж норвежской народной сказки, не дававший козлам переходить через мост.

Мексиканская водка из сока алоэ, имеет наркотический эффект.

Красноватая жидкость, обладающая антисептическим свойством, применяется для лечения наружных повреждений кожи.

Детское лакомство, обычно с искусственным красителем, дающим розовый, голубой или желтый цвет.

Длинный одноэтажный торговый центр.

День Мертвых (исп.) — праздник, посвященный памяти умерших, проходящий ежегодно 1 и 2 ноября в Мексике, Гватемале, Гондурасе, Сальвадоре.

Ежегодные торжества в Колледже всех душ, проводятся в октябре с участием всех членов совета колледжа.

Предки (исп.).

Блюдо из жареных яиц, завернутых в тортилью с томатным соусом.

Сеть однотипных универсальных магазинов, где продаются товары по ценам ниже средних.

В память (исп.).

Дарами (исп.).

Мерзавец (исп.).

Колючий кустарник.

Бейсбольная команда.

Хлеб Мертвых (исп.) — особый вид хлеба, который пекут в Мексике ко Дню Мертвых.

Строительный материал, изделие с герметически закрытой полостью, образованной в результате соединения двух отпрессованных стеклянных пластин (полублоков).

Академическое издание избранных произведений Чосера.

Позднее стихотворение Чосера.

Конец XI — конец XV в.

Мексиканский пирожок-тортилья с начинкой из сыра, говядины или курицы в остром томатном соусе с перцем.

«Сан-Антонио Сперс» — профессиональный клуб, выступающий в Национальной баскетбольной ассоциации.

«Хьюстон Ойлерс» — футбольная команда, выступающая в НФЛ.

Возрастание уровня карбоксигемоглобина приводит к асфиксии.

Филиппинский десерт из рисовой муки, кокосов и сахара.

Ковбой (исп.).

Так себе (исп.).

Тамале — пирог из кукурузной муки с мясом и специями.

Мамочка (исп.).

«Шелби Мустанг» — высокотехнологичный вариант «Форда Мустанга», производимый в 1965–1970 годах.

Проходимец (исп.).

Начнем (исп.).

Извини (исп.).

Город в Мексике.

Еженедельный журнал для профессионалов, освещающий новости музыки, кино и телевидения, в нем публикуются рецензии и т. п.

Хорошо (исп.).

Sunset — закат (англ.).

Гуляш (исп.).

Внутренняя налоговая служба.

Семейство однодольных цветковых растений, которые произрастают в тропических и субтропических областях Америки и Западной Африки.

База по подготовке летного состава, находится в 6 милях от Сан-Антонио.