Давид Фонкинос Леннон

Сеанс первый

В последний раз я лежа разговаривал с незнакомым человеком во время акции Bed-In. Неделя в постели с Йоко ради мира на земле. Люди думали, что увидят, как мы трахаемся, а мы просто хотели поговорить. А было это… Нет, не помню точно. Никогда не запоминал даты. Году так в 1968-м. Поглазеть на нас собрались десятки журналистов. Все это было в другую эпоху. Не знаю, принесло ли это хоть какую-то пользу. Может, мы выиграли немножко мира? Во всяком случае, затея не более дурацкая, чем объявлять голодовку. Мы просто изменили боевую позу. Боролись, но в горизонтальном положении. Кое-кто говорил, что у нас от мании величия снесло крышу. Мы пели Give Peace a Chance и покупали целые развороты в газетах всего мира, лишь бы положить конец войне. Все над нами издевались, но мы первые поставили свою известность на службу делу мира. А известность наша, если уж меряться славой, зашкаливала. Нельзя же было вообще ничего не делать. Стоило мне не так пописать, и готово — я уже красовался на первой странице всех газет. Как ни парадоксально, именно безжалостный свет софитов часто помогал мне исчезнуть. Становясь для зрителей картинкой, я как бы переставал существовать. Я столько раз растворялся во всяких идеях. Ну а в тот раз это была идея Джона и Йоко, идея борьбы за мир. Самое заметное на свете отсутствие. Думаю, я всегда старался сбежать от себя самого, как будто я был своей собственной раной. Я уже про это говорил. Часть меня убеждена, что я — неудачник, зато другая считает, что я — Бог. Да уж, вам со мной нелегко будет. Конечно, работа такая… Даже если я склоняюсь к тому, что на кушетке перед вами все-таки неудачник.

Должен вам признаться, что я пришел сюда не случайно. Меня привел ваш взгляд. Когда мы встречались в лифте, вы так странно на меня смотрели. Совершенно нейтральным взглядом. Нейтральным, как Швейцария. На меня с пятнадцати лет все пялятся как на диковину. Быть мной — это значит не иметь никакой возможности увидеть перед собой нормальное выражение лица. Для людей я битл, свихнувшийся на политике и любви к Йоко. Но не для вас. Вот это меня и притягивает. Ну и практическая сторона присутствует. Я ведь могу приходить к вам в домашних тапочках. Как будто вышел вынести мусор, а на самом деле выворачиваю перед вами душу. Если у вас здесь кабинет, значит, вы очень хороший доктор. «Дакота» — это не просто дом, это гнездышко для богатеньких. Таких, как я. Таких, каким я теперь буду всегда. Я уже говорил, что по популярности мы переплюнули Иисуса Христа. А по богатству — всю Бангладеш. Моими деньгами распоряжается Йоко, но я же вижу, что квартира у нас становится все больше и больше. Если и дальше так пойдет, скоро я срать буду в Бруклине. Ой, извините. Это у меня юмор такой… Скоро сами увидите… A-а, понял, понял. Вы сами ничего не говорите. Странно. Руку бы дал на отсечение, что вы любите разные теории. Вид у вас больно уж профессорский. Может, потом, попозже? Подведете итоги, а? Если успеем? Учитывая, сколько я всего пережил, нам не меньше века понадобится, чтобы все проанализировать. Включая выходные и праздничные дни.

У меня сейчас особенное время. Йоко ждет ребенка. Это чудо, после всех ее абортов и выкидышей. Она беременна моим счастьем. Беременна моим покоем. Я считаю часы, минуты и секунды. Она такая красивая, вся круглая, и от этой круглости я счастлив. Ну начинаю быть счастливым. Мои личные бесы еще щекочут мне ступни, но я их отпихиваю. Это счастье, которое вот-вот наступит, оно меня немножко пугает. Понятия не имею, что надо делать, когда ты счастлив. Может, за этим я сюда и пришел. За инструкцией по применению счастья. Как будто мне его доставили, а я смотрю на него как на солнце. Балдею от восторга, но боюсь сжечь глаза.

До сих пор я знал только ужас. Чего я только не перепробовал, чтобы из него вырваться. Наркоту. Много наркоты. Поначалу мы просто курили травку. Ржали все время. У меня было впечатление, что я вернулся в детство. Вернее, в первый раз попал в детство. Начинали забивать с утра пораньше. В студии прятались, чтобы не засек Джордж Мартин, наш продюсер. Как школьники. Вот на этом и надо было остановиться. Не рыть самим себе могилу. Но, черт, ведь это все-таки совершенно изменило мой взгляд на вещи, мое отношение к реальности. Разве без наркоты я совершил бы переход от Love Me Do к I Am the Walrus? He знаю. Может, все это и так уже было во мне. И если бы я накачивался одной водой, результат был бы тот же. Откуда мне знать? Никому не дано повернуть вспять кровь в собственных венах.

Мы увлекались кислотой, но очень недолго. ЛСД — вот была настоящая революция. Восприятие распахнуло все свои двери. Мир сразу изменился. Первый раз по силе воздействия оказался таким же сногсшибательным, как потеря невинности. Только это была потеря невинности духа. Нас пригласил на ужин зубной врач. Ну не бред — дружить со своим зубным врачом! Нельзя доверять людям, которые суют свой нос к тебе в пасть. И он напичкал нас ЛСД — втихаря, мы даже не заметили. По-моему, он надеялся на сеанс групповушки. Кому ж не хочется трахаться с битлами? Когда мы от него ушли, я взял машину. И всю ночь видел Лондон шиворот-навыворот. Это было волшебно. Ну я и подсел. Но никогда не собирался воспевать это дело. Почему-то все решили, что Lucy in the Sky with Diamonds означает ЛСД. Я все удивлялся, с чего вдруг? Но может, сработало подсознание? После этой истории я пересмотрел названия всех своих песен, изучил начальные буквы слов, все искал зашифрованные смыслы. Но так ничего и не нашел. Никто не верил, когда я говорил, что эту песню мне подсказал рисунок моего сына. Да и вообще, сколько я ни пытался разоблачать всякие выдумки, мне никто никогда не верил. Вот Полу поверили бы, он у нас такой… правильный. А я-то интеллектуал яйцеголовый, и вообще извращенец, откуда у меня возьмется целомудренное подсознание? Хотя всем плевать. Но вот что самое смешное. Один французский ученый раскопал скелет — самый древний в мире. И в тот момент, когда он его нашел, по радио передавали эту песню. И он назвал скелет Люси. Круто, а? Круче, чем допытываться, прославляю я в ней наркоту или нет.

Честно говоря, я и сам уже не понимаю, что тут правда, а что нет. Мне в то время было хреново. И я не знал, что делать, чтобы стало лучше. Потом я понесся дальше — перешел на героин. Я чувствовал себя ничтожеством. Боялся всего на свете. Никто даже не догадывается, какой я трус. Ты можешь давать концерт перед залом в пятьдесят тысяч человек и трястись от мысли, что тебе надо заговорить с женщиной. Я сам себе был противен. И группа мне опротивела. Как будто я женился на «Битлз» и меня этот брак душил. Разговаривать было не о чем. Во время нашей первой поездки в Америку менеджер запретил нам упоминать Вьетнам. Может, поэтому меня потом и прорвало, да так, что я ни о чем, кроме политики, говорить уже не хотел. Эти мудаки мне слишком долго затыкали рот. Мы были четыре парня на ветру,[2] только ветер задувал ледяной. Я звал на помощь, а люди мне хлопали. Я был испуганным животным. Чувствовал свою уязвимость. Мне казалось, мир от меня убегает. Перед глазами стояли картины: люди садятся в поезда и в самолеты, лишь бы сбежать от меня подальше. Это чувство со мной давно. Я так много пел, чтобы меня не бросали. Даже с вами я вот пытаюсь шутить, пытаюсь вам понравиться, сделать что-то такое, чтобы вы ко мне прониклись и не вытурили меня отсюда. Конечно, я понимаю, да тут и понимать нечего, что все это связано с моими родителями. Когда я был маленьким, они постоянно от меня сматывались. Вся моя жизнь — это бесконечная попытка доказать миру, что я чего-то стою, и чтобы это понять, никакой психоанализ не нужен. Ну хорошо… А если бы, например, родители все время были со мной, что тогда было бы? Наверное, я мог бы вырасти счастливым. И стал бы зубным врачом.

Чтобы выкарабкаться из этой ямы, я чего только не перепробовал. Экспериментировал с первичным криком.[3] Это когда стараешься через крик исторгнуть из себя детские травмы. Во время сеансов мы все плакали. Мне казалось, что-то такое получается, но на самом деле нет, ничего не вышло, потому что боль неизменно возвращалась. Боль — она не уходит на каникулы. Страдание вечно. А еще раньше, до криков, я испробовал тишину. Сегодня, вспоминая об этом, я понимаю, до чего я докатился, если кидался из крайности в крайность. Это спятить можно. Думал спастись медитацией. Ездил в Индию с Махариши — это такой гуру с бороденкой. Какую мы ему рекламу сделали! Вы только представьте себе! Заполучить себе в ученики «Битлз»! Все это обернулось пшиком. Он сидел у себя в ашраме, мелкий паша, да и только, а вокруг суетились всякие помощники и без конца талдычили, что он, дескать, творит чудеса. Потом начались всякие истории с девушками. Очень ему хотелось с некоторыми из них переспать, он их чуть ли не насиловал. Тут я уже засомневался. Потребовал от него объяснений, но ничего не добился. А потом посмотрел ему в глаза и понял, что он нас просто развел, как лохов. Это было жестокое разочарование. Как любовь с первого взгляда, только наоборот. Я увидел в его глазах всю ненависть, на какую он был способен. В мире в это время всех поголовно увлек дзен. А мне уже стало ясно, что наша мечта о просветлении и внутреннем покое лопнула. И еще я понял, что поиски Бога — это удел слабаков, потому что в конце приходишь к пустоте. Я вернулся домой уничтоженный. Спасла меня музыка. Из этой поездки я привез свои лучшие песни.

В общем, вы сами видите: я старался. И сейчас, когда мы разговариваем, весь мой горький опыт со мной. Мне сейчас больше всего хочется отдохнуть. Обрести чистоту. Во сне мне снится такое, что я в ужасе просыпаюсь. Меня преследуют кошмарные воспоминания. Воспоминания детства… Воспоминания об ужасных поступках, которые я совершил… Сколько же во мне было злости! Я чуть ли не голыми руками был готов убивать. А, ладно. Не знаю, надо ли вам рассказывать про все свои гнусности, хоть это и правда. Наверное, все же надо. Может, пора ступить на этот путь. Время пришло.

Сеанс второй

Йоко родила. Представляете? Я — отец. А мой сын… Мой сын Шон — гений. Я это чувствую. Раньше был Моцарт, был Эйнштейн, а теперь вот появился Шон. Ему хватило хорошего вкуса родиться в день моего рождения, в тот день, когда мне исполнилось тридцать пять лет. 9 октября 1975 года. Нет, точно, девятка — мое число. Родился девятого, с Йоко познакомился девятого. Могу еще привести десятки примеров, которые объяснят, почему я убежден, что вся моя жизнь проходит под знаком этой цифры. Готов спорить, что и умру я девятого. Эта завершающая цифра цикла. Цифра, возвещающая начало новой эры. И как раз это и произошло. Рождение моего сына сопровождалось еще одной радостной новостью. Адвокат сказал, что я наконец-то могу стать американским гражданином. После стольких лет борьбы с иммиграционной службой я становлюсь здесь своим. У меня такое ощущение, что я вдруг очутился на коврике перед дверью, за которой — нормальная жизнь. Я очень хочу пожить этой жизнью. До безумия хочу. Хочу быть рядом с Шоном. Все остальное не имеет никакого значения. Нет больше никаких «Битлз». Нет музыки. Нет Никсона. Ничего нет. Есть дом, и мы дома, сидим и наслаждаемся каждой проходящей минутой. Я стою на четвереньках, но у меня такое чувство, будто я бегу.

Я знаю, что наверстываю время, которое не сумел провести с моим первым сыном, Джулианом. Всю жизнь, за что бы я ни брался, сначала был провал, а потом все получалось. Джулиан родился, как раз когда я родился для мира. Я был сволочью, как и все, кто добивается успеха. Мы любим своих детей по-разному, потому что мы сами разные в те моменты, когда они у нас появляются. Может, в этом все дело. Он родился в неподходящий момент. И потом, я понятия не имел, что надо делать, я никогда раньше не был отцом, и у меня не было примера. Иногда мне хочется что-то предпринять, наверстать упущенное, дать ему то, что я должен был дать, но у меня ничего не выходит. Я не видел его много лет. Никогда по нему не скучал. Недавно он к нам приезжал. Но я не очень понимал, что мне с ним делать. Я даже приласкать его не мог — был на это не способен. Смотрел в его ждущие глаза и вспоминал, как сам пылко вымаливал у матери немножко тепла. Наверное, я должен был растрогаться, но нет, не растрогался, а порой просто злился. Мне случалось бывать злым… Знаю. Моя любовь к нему искажена, и ничего с этим не поделаешь. Между нами — целые вселенные холода. Отлично сознаю, что после появления Шона положение еще ухудшилось. Он же видит, что я с ума схожу от любви к этому ребенку. А когда он рос, главной для меня была любовь шприца к вене.

Встреча с Йоко стерла всю мою предшествующую жизнь. После того как я ее поцеловал, у меня отшибло память. Образ Джулиана расплылся. Он стал пережитком эпохи, которой в моем сознании больше не существовало. Я говорю об этом, пытаюсь найти какие-то резоны, хотя, наверное, это глупо — рассуждать о любви. Думать о том, что чувствуешь, или о том, чего не чувствуешь. Я — человек, живущий эмоциями. Я всегда ощущал на себе гнет собственных чувств. Поэтому я не люблю описывать словами то, что можно почувствовать только сердцем. Да и что скажешь, если сердце молчит? Ваши коллеги правильно говорят, что родители бывают двух типов: одни воспроизводят готовые схемы, другие их разрушают. Так вот, я человек самых разных схем. В этой жизни я кем только не был и в воспитании веду себя так же. Я окружаю Шона всем, чего сам был лишен. Мы с Йоко подарили ему прочную семью и солнечную любовь. А с Джулианом я повторил себя. Я передал ему корни своего зла. Подарил ему свое страдание. Воспроизвел заброшенность, жертвой которой был сам. Правда ли, что все решается в первые пять лет нашей жизни? Если да, то для меня музыкой, которая все решила, стала музыка отчаяния.

Музыка моей уязвимости.

В самом начале я услышал оглушительный шум бомбардировок. Я родился не на свет, а в хаос. На Ливерпуль сыпались немецкие бомбы. Знаете, все, что я сейчас рассказываю, — это смесь воспоминаний, рассказов моих родных и, возможно, всего того, что я мог прочитать о своем детстве. Я так знаменит, что моя жизнь принадлежит всем. Каждый имеет собственное мнение о том, что я пережил. Так что я уже ни в чем не уверен. Хотя сейчас все по-другому. Про меня потихоньку начали забывать, и я наконец получаю свободу передвижения по своим воспоминаниям без необходимости тащить чужие чемоданы. Могу ближе рассмотреть мальчика Джона. Могу взять его за руку.

В общем, вначале был грохот бомбардировок. Страх, от которого скручивает живот, остался со мной на всю жизнь. Скорее всего, это страх моей матери, посреди ночи побежавшей в больницу. Бежала она одна, потому что моим отцом был моряк. Долгое время я считал, что это круто — быть сыном человека, бороздящего моря. Подозреваю даже, что в детстве я убедил себя, что он из тех, кто сражается с пиратами. Когда я вырос, то понял, что в основном он сражался с нищетой. И работа, которую он выполнял на корабле, была далека от героизма. Он был стюардом и, похоже, еще мыл посуду. Но я очень хорошо помню, что каждое его появление дома превращалось в сказочное событие. Сказочное и очень редкое. Мы его почти не видели. Он исчезал на целые месяцы. Полагаю, он сильно страдал. Особенно от разлуки с моей матерью. Он любил ее до беспамятства. Они познакомились совсем молодыми и быстро нашли общий язык, намереваясь стать артистами. Отец пел, мать играла на банджо. Они собирались выступать дуэтом. Афиша, а на ней крупным шрифтом: Альфред и Джулия. Они были жизнерадостными людьми, но жизнь часто не любит тех, кто ей радуется. Они не получили того счастья, которое могли бы получить. Их роман обернулся сплошными неприятностями.

По моему мнению, я, как и почти все англичане, обязан своим рождением бутылке виски. От моего зачатия веет ночной субботней пьянкой. Когда моя мать забеременела, родители решили пожениться. Распрощаться с легкомыслием. Семья матери — я говорю «семья», хотя на самом деле там не было души, одна мораль, — в восторг не пришла. Мать окончательно подтвердила свою репутацию гадкого утенка. Да, она вытворяла всякие глупости, да, она никого не слушала, но никто и помыслить не мог, что она докатится до такого! Распутница! Внебрачный ребенок, да еще от какого-то пролетария! Опозорила всю родню! Чтобы произвести на них хорошее впечатление, отец облачился в приличный костюм. Но очень скоро обнаружил, что тот велик ему на несколько размеров. Он так никогда и не научился притворяться и выдавать себя за кого-то другого. Отличный актер, он умел играть только свою роль. Вот в такой атмосфере я и рос, пока был зародышем. Я бы предпочел, чтобы мое появление встретили улыбками, но оно стало источником тревоги. Конец песням, конец веселью. Я весил какие-то граммы, а уже стал неподъемным бременем. Ну и для полноты этой прекрасной картины добавим, что действие разворачивалось в декорациях мировой войны.

Соседнее с нашим здание обрушилось, многие из его жителей погибли. Едва успев ступить на дорогу, ведущую к жизни, я столкнулся с обгоревшими душами. Приходилось поторапливаться, времени на нормальные роды не было. Люди обливались потом и пытались в темноте разглядеть хоть что-нибудь. Чтобы не рисковать, они решили делать кесарево. Какой-то мужчина разрезал мою мать, и из ее живота вышел я. Вышел и закричал. Издал свой первый крик. Надо же, никому и в голову не пришло записать его на пленку. Сегодня этот крик стоил бы целое состояние. Росту во мне было несколько десятков сантиметров — почти что ничего. Моя тетка Мими рассказывала, что меня сразу же положили под кровать. На тот случай, если на крышу упадет бомба. Как будто кровать смягчит удар, если рухнет потолок. Ждать можно было чего угодно, все вокруг дребезжало, предметы падали с полок, а меня надо было защитить, но у матери совсем не оставалось сил. Она была молодая, красивая и наверняка мечтала, что начнет свою женскую жизнь как-нибудь иначе, не здесь, в темноте и кровище, под обвиняющим взглядом своей сестры. Меня мучает один вопрос: а испытала она в тот день хоть чуточку счастья? Мне кажется, что да. Особенно потому, что родился мальчик. Наконец-то в их бабьем царстве появился мужчина. Меня назвали Джоном Уинстоном — в честь Уинстона Черчилля. Но вряд ли это послужило к его чести, потому что я рос слабым, боязливым и до ужаса робким.

Не думаю, что в первые дни моей матери было очень уж весело. У нее появилась гиря на ноге. Цепь, сковавшая ее свободу. Хотя поначалу она честно старалась играть свою роль. Пыталась доказать всему миру, то есть своей семье, что она вполне способна вырастить сына. Между приездами отца вела себя безупречно. Но эти приезды становились все реже, так что она уже и сама не очень хорошо понимала, чего ждет. Тогда она начала понемножку развлекаться. Уходила вечером, оставляя меня одного в квартире. Мне был год или два, я просыпался среди ночи и слышал вокруг тишину. Сообразив, что я один, я испытывал такую жуткую боль, что задыхался. И тогда я начинал плакать. И плакал все громче и громче. Соседи начали жаловаться. Мать наврала им, что у нее проблемы со слухом. Да-да, она сказала соседям, что оглохла, чтобы ее не обвинили в безответственном поведении. Только она забыла, что они слышали, как она пела и играла на банджо, так что в ее оправдания никто не поверил.

Тогда она решила, что, наверное, лучше брать меня с собой. Можно сказать, это были мои первые гастроли. Правда, зрители мне не хлопали. Вероятно, кто-то подходил и наклонялся над колыбелью, а я делал вид, что сплю, лишь бы меня оставили в покое. Мне нужна была моя мать, а не кто-то там еще. Мне казалось, она здесь, приглядывает за мной, хотя я никогда не мог с точностью определить момент, когда это кончалось. Как и момент, когда мы оба замирали, погруженные во взаимную нежность. Я очень остро ощущал ее отсутствие. Чувствовал, что остаюсь один, и вот из этого одиночества и проистекло все остальное. В том числе «Битлз». Наша группа выросла на фундаменте моего одиночества. Моей потребности жить вместе с ними, чтобы выжить.

Тетка боялась за меня и осуждала поведение моей матери. Мать бормотала оправдания — это она всегда умела — с ужасающей беспечностью, свойственной тем, кто никогда не сомневается в собственных благих намерениях. Тогда Мими предложила, что будет забирать меня к себе. Она беспокоилась о моем душевном равновесии. Так я начал проводить время у тетки — наиболее суровой и респектабельной из сестер. Возможно, поначалу ею двигало простое желание избежать семейного скандала. Не допустить, чтобы все узнали о неподобающем поведении моей матери. С моей стороны, наверное, отвратительно думать так. Потому что Мими никогда не жалела для меня любви. И у меня были впереди долгие годы, чтобы в этом убедиться.

Первое время, попадая в теткину квартиру, я сидел в прихожей. Как собачонка. Милый щеночек. Я ждал мать. Ждал, когда она за мной придет. Ни о чем другом я думать не мог. Неужели все дети такие? Неужели все брошенные дети испытывают те же муки? Сегодня я полагаю, что любовь, которую чувствуешь к кому-то, пропорциональна отсутствию взаимности. Чем меньше я видел мать, тем отчаяннее ее любил. Это была любовь, изъязвленная чувством вины. Потому что я не сомневался, что во всем виноват я сам. Ведь если она могла так легко без меня обходиться, значит, я не представлял для нее особой ценности. Впрочем, чувство заброшенности смягчалось той любовью, что я получал от Мими и Джорджа, ее мужа. Их любовь затягивала, пусть и не полностью, ту брешь, что зияла в моем сердце. Это было лучше, чем ничего. Больше, чем могла дать мне мать.

Надо сказать еще вот что: я безумно любил свою мать, потому что она обладала потрясающей способностью внушать окружающим безумную любовь. Так что ее доля ответственности в этом есть. Мужчины ее жизни сходили по ней с ума, и в первом ряду этих лишившихся разума влюбленных стоял мой отец. Когда он возвращался, я читал на его лице выражение праздника. Он привозил ей подарки. Часами рассказывал, что в разлуке только о ней и думал. Ему хотелось, чтобы она смеялась и танцевала, он жизнь за нее готов был отдать. Засыпал ее обещаниями будущей блистательной жизни. Так продолжалось несколько дней, озаренных сиянием, после чего он повесив голову снова уезжал. В конце концов моя мать устала от счастья, которое существовало только между строк.

Однажды я почувствовал, что что-то произошло. Все вокруг шушукались, что я воспринял как дурной знак. Особенно со стороны матери, которая всегда говорила громким голосом. Они с сестрами сидели в гостиной. И она сообщила им новость. Новость, скрывать которую больше не было никакой возможности. Новость, которая несколько месяцев назад завелась у нее в животе. О том, откуда взялся ребенок, которого она ждала, она не сказала ничего. Может, сама не знала? Как и все дети, я постоянно теребил ее вопросом, нельзя ли мне заиметь брата или сестру. Я больше не хотел был один. И тут я понял, что означал ее большой живот. Она хотела доставить мне удовольствие. Но почему-то я не испытал никакой радости. Иногда, бывая в веселом настроении, я выпытывал у нее, как мы его назовем, но каждый раз замечал, что ей не до того. И потом, куда подевался отец? Все эти вопросы крутились в моей детской голове, не находя ответа. Но это были еще цветочки. Потому что вскоре мне предстояло пережить ужасное смятение.

У меня родилась сестра. Мне казалось, я хорошо помню, как это произошло. На самом деле я все перепутал. Лишь гораздо позже, когда брат отца рассказал мне всю историю целиком, я смог восстановить истину и по кусочкам собрать пазл своего детства. Но все-таки я не сошел с ума. Я про нее помнил. Помнил, как я с ней играл. Как щекотал ей животик. И вдруг однажды утром просыпаюсь, а ее нет. Моя сестра испарилась. Я спрашивал, куда она девалась, но никто не хотел мне отвечать. Вот так это и было. Она появилась, а потом исчезла. Ну да, я более или менее привык к тому, что отец то приезжает, то уезжает. Может, она тоже уплыла на корабле? Может, скоро и меня куда-нибудь увезут? Этого я очень боялся.

Позже мне стало известно, что ее забрала Армия спасения. Она была плодом греха. Ей дали другую фамилию — заметали следы. И все, привет горячий. Жизнь человека ничего не значила. Когда я узнал правду, стал ее разыскивать. Напечатал в газетах обращение, и у меня появились миллионы сестер. Все хотели быть моими сестрами, включая мужчин. Но моя настоящая, моя кровная сестра так и не объявилась. Я даже не знаю, знает ли эта женщина, что я — ее брат.[4]

Как в этой ситуации повел себя мой отец? Его поставили перед свершившимся фактом. Обнаружив, что мать беременна, он страшно расстроился. И снова ушел в море. Где еще топить свое горе, как не в океане? После родов, после того как малышку забрали, он как ни в чем не бывало вернулся на свое место. Он простил. Все, точка. Мать могла делать что ей заблагорассудится, хоть спать с двумя поляками сразу, он повел бы себя точно так же. Хотя нет… Пожалуй, он все-таки немного понервничал. Просто он слишком сильно ее любил, чтобы молча проглотить обиду. Наверняка он на нее орал. Но мать, подозреваю, орала еще громче. Обвиняла во всем его. Он ее практически бросил, так что же удивляться, что ее потянуло к кому-то другому. Отцу было нечего ответить — этот спор таил для него опасности. Мать всегда умела вывернуть любую ситуацию в свою пользу. Хотя в глубине души я уверен: она мечтала, чтобы он разъярился, начал крушить все вокруг. Она не хотела, чтобы он ее прощал. Лучше бы показал себя мужиком. А так… Его готовность смириться со случившимся только усугубляла проблему. Что еще ей надо было выкинуть, чтобы он понял, что между ними все кончено?

Прошло несколько месяцев, и, поскольку ничего не изменилось, история повторилась. Мать оставляла меня у Мими и уходила танцевать. Не похоже, чтобы она слишком переживала из-за того, что произошло. Она познакомилась с другим человеком. Простым парнем. Не слишком общительным. Обыкновенным. Из тех, кто производит впечатление, что уж он-то твердо стоит на земле двумя ногами. Он тоже влюбился в нее без памяти. Когда она погибла — погибла ужасно, — он так и не оправился. Честно говоря, не знаю, как я к нему относился. По-разному. Он мог быть симпатягой, а мог и полным мудилой. Как все мужики. Но будь он даже гением, это ничего не изменило бы во мне, не растворило бы копившуюся в моей душе ненависть, потому что именно он меня окончательно вытеснил. Хотя нет, надо признаться себе, что она сама так решила. Я должен раз и навсегда принять как данность, что ответственность за то, что она меня бросила, лежит на ней.

К тому времени, когда она познакомилась с этим человеком, от отца давно не было вестей. Он где-то болтался и, наверное, чувствовал себя ничтожеством, потому что не мог прислать нам хоть сколько-нибудь денег. Впрочем, не знаю. Может, все было совсем не так. Может, он, наоборот, пел, таскался за юбками и вообще наслаждался жизнью. И плевать на нас хотел с высокой колокольни. Отец, появляясь у нас после года отсутствия, умел сделать вид, что страшно страдал в разлуке. Я даже уверен, что, рассказывая, как ему было плохо, он сам в это свято верил. Искренность на миг — в ней проявлялся его актерский талант. Миг, которого больше не существует, но который был истиной, пока длилась его микроскопическая вечность. В общем, мать уже поставила на нем крест. Ей больше не нужны были любовники и приключения. Она искала любви. И нашла Дайкинса. Он появился в ее жизни в подходящий момент. Да, он возник ровно в то время, когда ей окончательно опротивел ее призрачный брак. Ей хотелось прочного положения, и Дайкинс его обеспечил.

Они переехали в крошечную однокомнатную квартирку — настоящую крысиную нору. Но любовь поначалу не обращает внимания на окружающую обстановку. Первое время вы просто смотрите друг другу в глаза, и этого достаточно. Лишь потом декорации начинают привлекать ваше внимание; незаметно подступает усталость, и вы вспоминаете, что мир существует. Их халупа была типичным раем в шалаше, но поскольку там имелся еще и я, это сильно осложняло романтику мифа. Они день и ночь целовались и обнимались, даже не задумываясь, сплю я или нет. Должно быть, мне было очень худо, потому что я превратился в несносного ребенка. Я хотел спать с ними, а не на коврике возле их кровати. Представляю, как это бесило Дайкинса — сопляк, который все время крутится под ногами, да еще и чужой сопляк. Живое свидетельство прошлой жизни. Надо полагать, он громко выражал свое недовольство. И в конце концов добился своего. Хотя я цепляюсь за надежду, что мать на самом деле хотела оставить меня при себе. Я цепляюсь за это с упорством несчастного существа, в которое превращаюсь всякий раз, когда пытаюсь отыскать микроскопические доказательства материнской любви.

Все решила Мими. И была права, верно? Хотя что я могу об этом знать? Взрослые с раннего детства повсюду таскали меня за собой. И она сказала: хватит. Он спятит, если это и дальше будет так продолжаться. Как-то в воскресенье она заявилась в их квартирку и, судя по всему, ужаснулась открывшейся ей картине. Она меня по-настоящему любила, Мими. У нее, наверное, сердце разорвалось на части, когда она увидела, как я, скорее всего жутко грязный, сижу в уголке на полу и с диким видом озираюсь. Она разоралась. Для нее это было нехарактерно. Она была из тех, кто впадает в холодную ярость. Но тут она не выдержала. И сказала, что дальше так продолжаться не может, а моей матери должно быть стыдно. Джулия пыталась защищаться. «Тебя это не касается! — возможно, возразила она. — Это мой сын, а не твой!» Тогда Мими напомнила, что я ее племянник, но главное — что я ребенок, поэтому и речи быть не может о том, чтобы я оставался зрителем всех этих безобразий. Надо добавить, что дело происходило в послевоенной Англии, а нравы тогда царили еще те. Мать и так оскандалилась. Вышла замуж за человека, которого никогда не бывало дома, вела себя легкомысленно, родила внебрачного ребенка, а потом от него отказалась… Явный перебор. Она позорила свою семью. Мими положила конец спорам, пригрозив, что подаст жалобу в социальную службу. И подала.

Так началась моя жизнь в возрасте, о котором не остается воспоминаний. Это был первый этап на пути к саморазрушению. Впрочем, самый невинный по сравнению с тем, что ждало меня дальше.

Сеанс третий

Все это время я думал о вас, а если я думал о вас, значит, я думал о себе. Думал о том, что вам тут рассказал. Я впервые спокойно говорил о своем детстве. Мне всю жизнь хотелось выразить в словах то, что я чувствую. Знаете, все мои песни — автобиографические. Ну почти все. Я не в состоянии придумать ничего художественного, если за этим нет моих собственных переживаний.

После моего последнего визита прошло несколько месяцев, но я живу в точности той же жизнью. Наконец-то у меня каждый новый день похож на предыдущий. Я с восторгом знакомлюсь с рутиной. Это помогает мне забыть о прежнем бродяжничестве. Вчера вечером ко мне заходил Мик Джаггер, сунул под дверь записку. Хотел со мной повидаться. А я ему не перезвонил. Йоко согласна: пора со всем этим завязывать. Мне надоело таскаться где ни попадя, пить, шляться по девкам, трахаться с группиз. Не думайте, что это легко. Искушение велико. Время лукаво: оно приукрашивает самое черное прошлое. И вдруг клюешь на какое-нибудь воспоминание. Я чувствую в себе достаточно сил, чтобы этому сопротивляться, но иногда я целыми днями кружу по дому, смолю одну за другой и говорю себе, что достаточно какой-нибудь ерунды, чтобы я выбросился в окно. Даже купаясь в безграничном счастье, можно испытывать суицидальные побуждения.

Забавная штука — наблюдать мостики между разными этапами жизни. У меня такое ощущение, что я вернулся в раннюю юность. Тогда я тоже целыми часами сидел у себя в комнате, ничего не делая. Я уверен, что детонатором психоделического взрыва шестидесятых послужила скука пятидесятых. Вы и представить себе не можете, каким тоскливым было мое детство. У меня имелось одно-единственное доступное развлечение — изобретать миры. Я балдел от Льюиса Кэрролла. У меня в мозгу образовались какие-то клапаны, через которые я просачивался в волшебные параллельные вселенные. Наверное, я искал эмоциональное прибежище для своих мечтаний. В сущности, то же самое я делал и с наркотой. В детстве моим наркотиком было воображение, что все-таки более безвредно. Я расцвечивал мир вокруг себя, чтобы выстоять против серости.

Сначала жить у Мими было очень непривычно. Я-то думал, что, как всегда, пробуду у нее денька два-три. Все детство я жил с ощущением временности происходящего. Вечно чего-то ждал. Я не понимал, почему я здесь. Мать ничего мне не объясняла. А задавать вопросы я боялся. Дети не должны интересоваться собственной судьбой, не так ли? Им ни к чему облекать свои страхи в слова. Зато взрослые должны давать ответы. Я плавал в тумане. Убеждал себя, что это все из-за Дайкинса. Он не хотел, чтобы я жил с ними. Может, я был ему противен? Ну рожа моя не нравилась? Матери пришлось выбирать между ним и мной, вот она меня и выставила. В конце концов, кто я такой? Всего-навсего ее сын.

И вдруг в Ливерпуль вернулся мой отец. Верный своим привычкам, он возник ниоткуда, сильно раздосадовав Мими. От моей матери она благополучно избавилась и думала, что самое трудное позади, но не тут-то было. Потому что он приехал за мной. Наверное, она попыталась что-то такое предпринять, чтобы он от нас отвязался, но не смогла. Это был мой отец, и он имел полное право забрать меня в любое время. На меня смотрели не как на живого ребенка, а скорее как на некий предмет. Ну вот, я наскоро собрал кое-какие вещички и пошел за отцом. Насколько я помню, Мими не показывала своего огорчения. Наверное, она мне улыбнулась и сказала, что это просто замечательно, что я буду жить с папой. Правда, он уточнил, что берет меня всего на несколько дней. Он был в отпуске, при небольших деньгах, и хотел насладиться общением с сыном. Так мы с ним оказались в Блэкпуле. Я считал чуть ли не чудом, что отец, этот герой морей, вернулся специально за мной. Если бы он увел меня и на неделю поселил в общественном сортире, я бы и тогда сиял от счастья. Мы уходили вдвоем — отец с сыном, и я был горд, да, страшно горд. Я понятия не имел, что он собирается со мной делать.

Блэкпул был маленький курортный городок — для отпуска лучше не придумаешь. Мы гуляли и играли в футбол. У отца был приятель, который захаживал к нам по вечерам; должно быть, как только я засыпал, они напивались. Для меня началось существование, не имевшее ничего общего с жизнью у Мими. Мы ложились спать в другое время, ели другую еду и говорили по-другому. Отец очень хотел, чтобы мы с ним сблизились. Позже я догадался, зачем ему это понадобилось. Он укреплял семейную связь в надежде впоследствии помириться с моей матерью. Он все еще любил ее, и ему было дурно от мысли, что она сейчас с другим. Понимая, что потерял ее, он хотел добиться успеха в том, что раньше провалил. Он всегда все делал шиворот-навыворот; эту черту я унаследовал от него. В том, что касается правильного подхода к проблеме, на нас рассчитывать не стоит. Но мне было с ним весело. Он был с приветом, но с симпатичным приветом. Мне вообще всегда казалось, что мои родители в этом смысле созданы друг для друга. Они были похожи как две капли воды. Парочка милых сумасшедших. А я — естественный плод этого союза.

Не знаю, как долго мы там просидели, но через некоторое время Мими забеспокоилась. Она ведь даже не знала, куда мы уехали. Отец ни разу с ней не связался. Все это уже больше походило не на каникулы, а на похищение. Ну, может, похищение — неправильное слово, все-таки он был мой отец. Скажем так: он неожиданно заявил о своих правах на ребенка, никого о том не предупредив. Мими в панике побежала к моей матери и обо всем ей рассказала. Понятия не имею, как Джулии удалось нас разыскать, но однажды утром она вдруг появилась в нашей квартирке. Бросила на меня беглый взгляд и принялась костерить отца. Нормальные родители постарались бы выяснить отношения менее бурно, но мои чихать хотели на то, что я нахожусь рядом. Отец упомянул Новую Зеландию, что мгновенно повысило градус ссоры. Все последние дни мы вместе с ним вслух мечтали об этой стране. Он подолгу рассказывал, как мы туда уедем и как здорово там заживем. Один знакомый предложил ему работу. Вот это будет жизнь! Жизнь двух авантюристов. Мог ли я тогда представить себе, что двадцать лет спустя действительно попаду в Новую Зеландию и десятки тысяч молодых девчонок встретят меня восторженными криками?

Мать назвала отца психопатом. То его месяцами нет, а то вдруг вздумал увезти меня на край света. Наверное, он ответил ей, что у нее теперь другой мужчина, а меня она сбагрила Мими. На самом деле да, сбагрила. Тогда она заплакала, сказала, что это неправда, что у нее не было другого выхода… и замолчала, словно ей не хватало слов. Отец смотрел на нее и видел слабую женщину, прекрасную в своей искренности. Он любил, когда она терялась, возможно, потому, что это давало ему надежду показать свою силу. Он хотел ее защитить. Она продолжала плакать. У отца на глаза навернулись слезы. Он сам во всем виноват. Он вел себя как последний подонок, бросал ее, уезжал на заработки, хотя смысл его жизни был здесь, рядом с ней. Он должен был соглашаться на любую работу, хоть дерьмо вывозить, но не оставлять ее одну. Теперь-то он это понял, понял вдруг, сердцем, словно озаренный яркой вспышкой. Но слишком поздно. Он опоздал года на два, на три.

Они немного постояли молча. Я и правда помню, как смотрел на них и радовался, что они перестали друг на друга орать. Мне очень хотелось, чтобы они оставались такими всегда. Чтобы мы превратились в спокойную семью. Спокойный папа, спокойная мама, спокойный ребенок. Но надо было что-то говорить. Всегда наступает момент, когда надо что-то сказать. Первым рот открыл отец. В энергичной и достойной восхищения попытке вернуть мать. «Взгляни на нашего Джона, — тихо проговорил он, — посмотри, какой он красавец. Мы — семья, мы, трое. Прошу тебя, Джулия, подумай, хорошенько подумай. А что, если нам попробовать начать все сначала? Я люблю тебя и сделаю все, чтобы ты была счастлива. Я люблю тебя, и мы поселимся вместе и заживем новой жизнью, какой не умели жить до сих пор…» Он просто обязан был произнести эти слова. Я уверен, что слышал их. И знаю, что он говорил искренне и ему можно было верить, но он натолкнулся на стену. Мать его больше не любила. И его попытка была обречена на провал. С женщинами нельзя дать задний ход. Она долго держалась, долго ждала его, но теперь было слишком поздно. Он раздувал остывший пепел. И что оставалось делать? Родители стояли напротив меня — два безумца, иссушенные собственной жизнью и словно чужие ей. Да, они напоминали безумцев, потому что только люди с искореженными нейронами способны на то, что сделали они. Только психи могли так поступить с пятилетним мальчиком.

Додумался до этого отец. Отец додумался до того, чтобы навязать мне роль палача. Превратить меня в дитя, разбивающее сердце одному из родителей. Он сказал матери: «Давай спросим у Джона, чего он хочет. Спросим, с кем он хочет жить — с отцом или с матерью». Ужасно. Ужасно так поступать. Мать вроде бы согласилась. У обоих не осталось сил на здравомыслие, на то, чтобы увидеть, что за психологическое варварство они затеяли. Они не знали, какой ответ правильный, да его наверняка и не было, но все-таки между просто неправильным ответом и тем гадством, которое они придумали и которое испоганило мне жизнь, лежала пропасть.

Они подошли ко мне близко-близко. И отец тихим голосом спросил, с кем я хочу жить. Я только что видел, как они ссорились, только что своими глазами наблюдал, как они оба сходили с ума, и вот теперь у меня спрашивали мое мнение. Мое мнение было простым, и оно не изменилось с утра, когда я проснулся. Вот уже несколько дней я жил с отцом, а значит, к тому моменту, когда от меня потребовалось выразить свое желание, отец воплощал для меня реальность, реальность стабильности. И я подумал, что мы с ним здорово живем, весело живем, а впереди у нас — потрясающие планы. Должно быть, я почти сразу высказался в пользу отца. Да, наверное, я не тратил лишнего времени на размышления. Но я ведь понятия не имел, какова ставка в этой игре. Я не представлял, что своим детским ответом окончательно изгоняю из жизни своего второго родителя. Мать молча выслушала мои слова. Мой приговор. Окончательное подтверждение ее поражения. Поражения, в которое ее беспрестанно тыкали носом. Да, это я, малютка Джон, приговорил ее к высшей мере наказания. Она посмотрела мне в глаза, и я увидел в них тоску, тоску и сиюминутную истинность этой тоски, я увидел все отчаяние мира, сосредоточенное в ее зрачках. Она молча повернулась и вышла. Наверное, ей хотелось что-то сказать, или поцеловать меня, или хотя бы улыбнуться, но это было невозможно, потому что она превратилась в живой труп.

Она ушла. Невыносимо видеть, как твоя мама страдает. Особенно если она страдает из-за тебя. Я посмотрел на отца: пусть скажет, что теперь делать, — но он не шелохнулся. Он словно окаменел от горя — или от стыда. Он не мог торжествовать победу, потому что в этой игре не могло быть победителя. И вот мать ушла. Я смотрел на него и не шевелился, словно на меня напал столбняк. Я до сих пор на него смотрю, и его образ мучает меня по ночам. Я побежал за ней. Я кричал, что не хочу, чтобы она уходила без меня. Что я не могу жить без мамы. Отец, наблюдая за такой резкой сменой настроения, наверное, испытал смешанное чувство. Нечто среднее между болью и облегчением. Как его назвать? Не знаю. Такого и слова-то нет. Чтобы выразить несуществующие чувства, которые являются суммой наших взаимоисключающих мыслей, суммой наших вечных противоречий, слов нет никогда. И я вообще больше ничего не хотел знать про слова. Я не хотел, чтобы меня о чем-нибудь спрашивали. Я хотел спрятаться.

Отец собрал мои вещички. Раз-два — и готово. Покидал в чемодан три мои рубашки. Почему он не оставил хотя бы одну? Он больше не желал иметь со мной ничего общего. Я уходил из его жизни, уходил навсегда. Хотя нет, не так. Через год он предпринял еще одну попытку вернуться. Правда, я узнал об этом уже позже. После Блэкпула на него посыпались неприятности, и в конце концов он попал за решетку из-за какой-то дурацкой кражи. Когда он позвонил Мими и сказал, что хочет со мной увидеться, она объяснила ему, что лучше не надо. Только что выпущенный из заключения папаша может поколебать то, что я худо-бедно обрел, — душевный покой. Не смея спорить с Мими, он снова ушел в море. Навсегда. Хотя на этом история не заканчивается. Со мной вообще истории никогда не заканчиваются. Когда я стал тем, кем стал, он ко мне явился. Такова отрицательная сторона известности — весь мир вспоминает о твоем существовании. Его появление из тьмы прошлого глубоко меня ранило… Ладно, подробности потом расскажу. На это целый сеанс понадобится.

В поезде, на обратном пути, я был уверен, что еду к матери. Она ведь приезжала, чтобы меня забрать. Но, глядя на мелькающие за окном пейзажи, я все яснее осознавал, что мне ее не удержать. Она вступила в схватку и сделала все возможное, чтобы меня вернуть, но ведь ничего не изменилось. Она жила новой жизнью с другим мужчиной. У нее скоро появятся другие дети. Я стану пятном на ее прошлом. Всю дорогу мы сидели, уткнувшись лицами друг в друга и ни слова не говоря. Я мечтал, чтобы поезд никогда не добрался до станции назначения.

У Мими меня ждала моя комната. Я вымотался. Мать немножко побыла со мной, потом поцеловала меня. Я пообещал, что лягу спать и мне приснятся хорошие сны. В тот миг, когда я закрывал глаза, я еще не знал, что снова увижу ее очень нескоро. Я не знал, что перестал быть ее сыном. Она вышла от меня к сестре, которая встретила ее мрачным взглядом. Взглядом судьи. Мать рассказала ей, что произошло в Блэкпуле. Догадываюсь, что ответила Мими, что она ей сказала тем тихим невыразительным шепотом, от которого взрывается мозг: «Ты видела, в каком состоянии Джон? Видела, каким ты мне его привезла?» Джулия опустила голову, как провинившаяся девочка. На сей раз следовало признать правду. Ситуация вышла за рамки нормы; она любила меня, конечно любила, но ее собственная жизнь складывалась слишком сложно. И тогда она согласилась, что дальше так продолжаться не может. Мими наконец одержала победу. Она нокаутировала сестру. Но этого ей было мало. Ей хотелось низвести ее до полного ничтожества. И Мими добавила: «Хорошо, он будет жить у меня. Но я не хочу, чтобы ты с ним виделась. Он слишком страдает от твоих постоянных приходов-уходов. Будет лучше, если ради него ты окончательно исчезнешь из его жизни». Моя мать ничего не ответила. Ее молчание означало «да».

Она вернулась к себе, к своему любовнику, к мужчине, с которым ей было хорошо и тепло, который своей любовью и поцелуями возрождал ее к жизни, а я спал и мерз от одиночества. Потому что в тот день я мог сказать: родители меня бросили.

Сеанс четвертый

Пару недель назад, как раз после нашего последнего сеанса, мне позвонил отец. Мы много лет были в ссоре, но я знал, что он очень болен, и решил с ним поговорить. У нас была ночь, а у них — раннее утро. В этом последнем разговоре было что-то странное. У меня возникло ощущение, что мир вокруг замер. Как будто наше вечное взаимное непонимание куда-то делось. Он постарался сказать мне что-то приятное. Он знал, что это последний шанс наладить наши отношения. Заговорил про мать, и меня тронули его слова. Он казался очень взволнованным. Думаю, что перед смертью человеку вспоминается только самое главное. Он говорил о том, как был счастлив с ней, о том, что, может быть, ради этих воспоминаний ему и стоило жить. Он был эгоист, приспособленец и психопат. Он был мой отец.[5]

Подростком я о нем никогда не вспоминал. Он как будто умер для меня. Мими постаралась уничтожить последние остатки мифа. Из героя отец превратился в подлеца. Он сбежал, никогда не выполнял никаких обязательств. Только если мне задавали вопрос, а кто мой отец, я вспоминал, что вообще-то каждый человек является сыном конкретного мужчины. Когда я прославился, у меня и мысли не возникало, что он из-за этого может вернуться. И ужасно удивился, когда он вдруг дал о себе знать. Удивился, но не обрадовался. Не будь я богат и знаменит, он ни за что не проявился бы. Наверное, для него было шоком, что повсюду — в газетах, по телевидению — говорят обо мне, что по радио передают мои песни. Я носил его фамилию и даже рожей походил на него, не перепутаешь. Вздумай я его разыскать, не нашел бы способа лучше.

В то время он мыл посуду в каком-то занюханном ресторанчике. Его жизнь приняла совсем не тот оборот, о каком он мечтал. Но он быстро сообразил, что в моих силах изменить драматическое течение его судьбы. Вначале он звонил на студию звукозаписи, но в то время ненормальных, стремившихся поговорить с одним из «Битлз», было пруд пруди. Однако наш менеджер Брайан Эпстайн сказал мне, что вроде бы мужик не врет. Я подтвердил, что моего отца в самом деле звали Альфред. Но мне было на него глубоко наплевать. О том, чтобы бросить ему пару крошек со стола, и речи не шло. И говорить я с ним не собирался. Он опоздал. Раньше надо было думать, когда я плакал по ночам. Когда меня грызло одиночество. Одним словом, я не стал с ним говорить и занялся другими делами.

Тогда этот псих использовал прессу. Газеты набрасывались на любую информацию о нас. Ничем не брезговали, обсасывали любую подробность, искали скелеты в шкафу. А тут отец Леннона — представляете? Из этого можно раздуть целую историю! Он, который так мечтал очутиться в лучах прожекторов, получил возможность выползти из своего подвала. И начал плакаться. Дескать, он нищенствует, а его знаменитый сынок бросил его подыхать. Проще простого: публика решила, что я та еще сволочь. Недостойный сын, отвернувшийся от бедного отца. Это была эпоха, когда мы строили из себя приличных мальчиков, а девушки восхищались нашими хорошими манерами. Через прессу он буквально взял меня в заложники. Брайан объяснил, что ситуация нуждается в урегулировании. Что я должен с ним встретиться и что-то сделать, чтобы он перестал молоть языком. Вот в таком настроении я с ним и увиделся.

Меня распирало от желания содрать с него шкуру живьем, поэтому мы решили, что будет лучше, если я пойду к нему не один. Со мной отправился Джордж. Может, Пол тоже пошел, я уже не помню. Встреча длилась полчаса, но я ушел от него… покоренный. Не знаю, как это произошло, но буквально через несколько минут мой ледяной панцирь дал трещину. Он отпустил пару-тройку шуток, и дело было в шляпе. Да, надо быть действительно сильной личностью, чтобы одной улыбкой искупить двадцать лет отсутствия. Он устроил перед нами настоящий цирк. Он вообще был из тех, кто способен продать тебе автомобиль, даже если ты не умеешь водить. Если честно, то, как ни глупо это звучит, я впервые видел человека, на которого так похож. Я-то думал, что родители влияют на детей воспитанием. Ничего подобного. Все дело в генах. Самое главное передается с кровью. Я сын этого человека. Какие уж тут сомнения!

И мы попытались завязать кое-какие отношения. Несколько раз встречались. Куда-то ходили, о чем-то разговаривали — так, ни о чем особенном. Я помог ему деньгами. Избавил его от материальных забот. Я надеялся, что все и дальше будет развиваться так же замечательно и мы даже станем дарить друг другу подарки на Рождество. Но я плохо его знал. Я недооценил его невероятный талант портить мне жизнь. Когда я узнал, что он затевает, то прямо взбесился. Обзывал его последними словами и умолял немедленно прекратить это свинство. Он посмотрел на меня глазами побитой собаки. Он никогда не мог сам себе объяснить, зачем сделал очередную подлость. Тем временем ситуация складывалась крайне неприятная. Мой отец всегда мечтал стать певцом. Он пел на корабле, пел на набережных, пел в пабах. И вот благодаря внезапно обретенному сыну его мечта оборачивалась реальностью. Я могу понять, что он испытывал искушение, но способ, каким он провернул эту махинацию, даже не предупредив меня, от этого не становился менее отвратительным.

Понятия не имею, что за негодяй предложил ему записать диск, причем выпустить его одновременно с нашим альбомом Rubber Soul. Я пел In My life — очень важную для меня песню, поворотную песню, первую по-настоящему автобиографическую; у меня впервые было ощущение, что я соединил слова с музыкой, и вдруг мой отец выпускает диск, спекулирующий на той же теме. Он еще и назвал его That’s My Life. Я жутко возмутился. Он сделал это, зная, что я построил свою жизнь на пепелище безотцовщины. Я мечтал о покое, примирении, простоте, а получил отца, вознамерившегося посостязаться со мной в чартах. Отца, которому было плевать на приличия, первостатейного подонка, решившего извлечь выгоду из того, во что я превратил его имя. Я сам не знал, до какой степени отвращения к собственным корням могу дойти! В конце концов Брайан выкупил контракт у продюсера, который был счастлив, что провернул такую аферу. В итоге отец остался без диска и без сына, как последний идиот.

После этого я, разумеется, больше не желал его видеть. Я поверил в миф о вернувшемся отце. Я мог бы себя обманывать — мы всегда обманываем себя, когда хотим любой ценой добиться родительской любви. Я мог бы увидеть в его возвращении не корысть, а нечто другое. Но он лишил меня даже этой лжи. Я решил, что нельзя оставлять его без средств — окажись он на улице без гроша за душой, это разрушило бы мою карьеру. Я не собирался давать ему в руки оружие, с помощью которого он увлек бы меня за собой в бездну. У него была такая мощная карма неудачника, что приходилось с ней считаться.

Прошло три года, и он снова объявился — улыбаясь во весь рот. Он собирался сообщить мне нечто важное. Ему требовалось узнать мое мнение и получить мое согласие — читай: ему нужна была моя помощь. Он познакомился с девушкой на тридцать лет моложе себя и хотел на ней жениться. Уточню, что девушка была из битловских группиз. Очевидно, этот факт в какой-то мере сыграл в пользу моего отца. Сначала он записывает диск, а потом уводит у меня поклонниц… Ну ладно… Я не обижаюсь, хотя поначалу я примерно так и думал. В конце концов, она, судя по всему, и правда любила моего отца. Когда его не стало, она страшно горевала. У них был ребенок. Но в тот момент я воспринял новость болезненно. Он ведь пришел не затем, чтобы просто меня обнять или сказать что-нибудь приятное. С ним всегда было так — вечно он передо мной что-то разыгрывал, вечно изобретал какие-то несусветные истории. В тот раз он попросил, чтобы я нанял его будущую жену своей личной помощницей. Ну не бред? Чтобы прыщавая мачеха ходила за мной по пятам? Я тогда переживал не лучший период своей жизни, сидел на игле и терпеть не мог споров; я на все соглашался, лишь бы меня оставили в покое. Мой отец — это мой крест, рассуждал я, и ничего с этим не поделаешь. Кончилось все это плохо. Я даже сам не знаю почему. Просто ситуация сложилась невыносимая. Я купил ему дом, чтобы он от меня отвязался раз и навсегда. Что он и попытался сделать.

Через год у нас произошла еще одна бурная ссора. Дядя написал мне письмо, в котором рассказал правду о моем детстве… Меня все это уже не колыхало, мне просто хотелось, чтобы отец исчез из моей жизни. Чтобы перестал ходить возле меня кругами. У меня уже появилась Йоко. И появились силы, чтобы зачеркнуть прошлое. В последний раз, когда мы с ним виделись, я на него наорал; не помню, какими именно словами я его обзывал, но это были слова, после которых примирение невозможно. Есть такие слова — они как билет в один конец. С меня было довольно. Потом прошло время, и я узнал, что он умирает. Я испытал по его поводу столько разных чувств, что уже и сам не знаю, как к нему отношусь. Я просто убедился, что похож на него. И у меня могла быть в точности такая же жизнь, как у него. Моя судьба связана с моим временем. А у него все надежды загубила война. На него сыпались неприятности, как на меня — чудеса: у меня оказались полезные знакомства, а главное, я никогда не расплачивался за свои глупости. Наверное, я под защитой. Возможно, меня оберегает мать; она любит меня оттуда, как всегда умела любить, — издалека. Думаю, теперь мои родители снова вместе — где-то там, в необозримости пустоты.

Сеанс пятый

Я — нетипичный пример, отец-домохозяйка. С моей харизмой мне ничего не стоит запустить новую моду. Хотите услышать мое мнение? Будущее мужчины в том, чтобы стать женщиной. Мы должны поменяться ролями. Лично меня это вполне устраивает. Я ощущаю себя женщиной. И одновременно ребенком. Я не могу назвать себя взрослым мужчиной. Я никогда им не был. Слава не позволяла. Физически невозможно быть настолько знаменитым и повзрослеть. У меня никогда не бывает наличных денег, я понятия не имею, что сколько стоит, мне никогда не приходилось бронировать гостиницу или заказывать билет. Я даже телефонные номера сам не набираю. За мной всегда кто-то заезжает, куда-то доставляет, а потом привозит домой. Довольно часто меня даже укладывали в постель. Я человек, которого другие люди перемещают с места на место. Человек, на протяжении последних десяти лет не совершивший ни одного самостоятельного поступка. В активной роли отца я начинаю обретать чувство ответственности, и иногда случается, что у меня появляется собственное мнение, в том числе по хозяйственным вопросам. Это честная формула счастья.

В какой-то момент Йоко захотела, чтобы я стал мужчиной. Для нее это означало, что я должен научиться водить машину. Рассекать по дорогам без шофера. И мы поехали — вместе с Джулианом и Киоко.[6] Ужасное воспоминание. Мы были в Шотландии, следовательно, тонули в тумане. По Шотландии невозможно передвигаться на машине. Надо было ехать в Лос-Анджелес — там дороги прямые и широкие. И все автомобили — с автоматической коробкой передач. Ну не знаю, может, про туман я выдумал. Может, это моя боязнь неизвестно чего превратила шоссе в скопление туч. В какой-то момент мне показалось, что прямо на нас несется другая машина. Я резко свернул. Мы свалились в кювет. Чудом остались живы. К счастью, дети не пострадали, но Йоко на несколько дней попала в больницу. После выздоровления она решила установить остов машины посередине нашего сада. Поскольку она ее не отмывала, то на стеклах так и остались кровавые пятна. Это было произведение искусства. И по утрам, просыпаясь, мы видели зримое доказательство того, что нам удалось выжить.

Слово «выживание», возможно, самое главное в моей жизни. Я не живу, а выживаю, как звезды рока, которые пока не померли. Ну-ка, каковы потери в нашей армии? Брайан Джонс, Дженис Джоплин, Джими Хендрикс, Джим Моррисон… Я назвал далеко не всех. В любом случае, мне отлично известно, что, не будь Йоко, я тоже был бы в этом списке. Она была со мной, когда меня несло неизвестно куда, и от этого все изменилось. Вдвоем умирают редко.

До Йоко я часто бывал одинок. Ребенок, брошенный матерью, вырастает обреченным на одиночество. Вернувшись к Мими после Блэкпула, я снова скользнул в свой стерильный кокон. И постарался погрузиться в забвение. Вы называете это неприятием действительности, верно? Впрочем, дело не в словах. Мне необходимо было найти обезболивающее. Но я придумал кое-что получше: постарался ослепнуть. Носить очки я начал лет с десяти, хотя уверен, что зрение у меня село уже к пяти годам. Не сомневаюсь, что мной двигало подспудное желание затуманить слишком жестокую реальность. Позже я стыдился того, что я очкарик. На первых концертах «Битлз» я никогда не выходил в очках. Самое смешное, что сегодня на большинстве моих карикатур изображение сведено к носу и очкам. С роком это не слишком вяжется. Став постарше, я сдергивал очки, едва выходил за порог дома Мими, так что целые годы моей юности прошли в тумане — я буквально натыкался на предметы. Может, я и артистом-то стал потому, что у меня было свое видение действительности. Я ее сочинял. Все писатели — очкарики, и люди думают, что это из-за того, что они слишком много читают. Я убежден в обратном: благодаря тому что они ни шиша не видят, у них развивается способность к сочинительству.

Я мечтал стать писателем. Своими первыми художественными откровениями я обязан Льюису Кэрроллу, о котором уже упоминал. «Алиса в Стране чудес» — вне всякого сомнения, книга, оказавшая на меня наибольшее воздействие. Во мне возникла и пришла в движение целая вселенная, основанная на единственной вещи, способной принести мне облегчение, — перекройке реальности. В голове рождались истории про монстров и розовых кроликов. Я начал рисовать комиксы, которые прятал в потайных углах своей комнаты. На всякий случай — если Мими на них вдруг наткнется — я писал шифром. Мне не хотелось, чтобы она хоть что-нибудь поняла. И потом, она всегда неправильно толковала мои поступки. Однако охватывавшее меня безумие лишь отражало мое видение города, в котором мы жили, и не более того. Не знаю, может, это было связано с недавно окончившейся войной, но Ливерпуль кишмя кишел хромыми и беззубыми. Бедность бросалась в глаза, подчеркивая окружающее уродство. По ночам мне снились страшные сны, в которых меня со всех сторон окружали какие-то тени и фигуры уличных попрошаек. Мои воспоминания по большей части состоят из кошмаров…

Между тем мы жили во вполне приличном районе. Я рос мелким буржуа — в доме с крошечным садиком. С остальными битлами дело обстояло иначе. Они-то были настоящими пролетариями. Жуткие картины городской жизни я наблюдал вне дома. Дважды в год Мими устраивала торжественный выход. Я принаряжался. Меня не покидало ощущение, что жизнь вокруг бьет ключом. Мы шли на рождественское представление в «Эмпайр». Второй выход происходил летом. Чаще всего — в кино, на диснеевские мультики. Сегодня меня терзает вопрос: как мне удалось прожить столько лет с таким убогим количеством развлечений? Годы и годы смертельной скуки в саду, где сидишь и ждешь, когда захочется пописать, чтобы полить цветочки. Некоторые люди считали меня королем темперамента, но они очень удивились бы, если б узнали, что причиной всему послужило мое долгое вынужденное молчание. Я рос затворником. Целыми днями сидел, ничего не делая, созерцая собственное одиночество. Из этого одиночества я и родился. Кое-кто думает, что, для того чтобы стать артистом, надо читать, писать и наблюдать за окружающим миром. Ничего подобного. Мое воображение уходит корнями в ничто. Артисты рождаются из пустоты.

Возможно, я немного утрирую. В воспоминаниях детство часто видится нам пустыней. Но кое-какие гости к нам все-таки захаживали. У меня были двоюродные братья и сестры. Мы с ними веселились, я паясничал или, наоборот, умничал — в общем, старался как-то выделиться, чтобы показать, что я существую. С родственниками хотя бы не надо было отвечать на вопрос, которым меня пытали все мое детство: «А почему ты живешь с тетей?» Дня не проходило, чтобы кто-нибудь не задал мне этот идиотский вопрос. Что я мог ответить? Что моя мать слиняла, как последняя шлюха? Я не знал, что говорить, и потому молчал или отталкивал дурака, задавшего вопрос. Я еще не дрался, но, думаю, определенная склонность к агрессии появилась во мне именно тогда, из-за чрезмерного любопытства окружающих. Я не понимал, почему людям неймется, почему вечно находятся козлы, которых страшно волнует, что я живу без матери. Позже, в Ливерпуле и особенно в Гамбурге, я нередко ощущал агрессию со стороны других, и эту агрессию — эти слова и взгляды, которые дают понять, что ты не такой, как другие, — я ощущаю и сегодня, и она леденит мне кровь, как назревающее убийство.

Чувство, что я не такой, как другие, значило для меня очень много. Да, я был другой. Я быстро осознал, что я гений. Во мне имелась достаточная доля страдания, необходимая для формирования гения. Не думаю, что, став знаменитым, я изменился: скорее уж изменились другие. Просто целый мир вдруг понял, кто я такой.

Гениальность вначале проявлялась в видениях. Ведь все зависит от способа восприятия. И я стал Джоном в Стране Чудес. В стране, где я был Богом. Это породило во мне чувство всемогущества, и я не собирался его скрывать. Правда, никто не замечал произошедшей со мной перемены. Я-то думал, что она будет бросаться в глаза всем и каждому, но нет, я оставался невидимкой. Гениальность формируется как латентная болезнь. Она съедала меня изнутри, я это чувствовал, но, чтобы она проявилась, требовалось время. Иногда меня охватывал страх, что я схожу с ума. Лежа в постели, я порой шепотом сам себе рассказывал сказки и обливался слезами, не то от смеха, не то от рыданий. Слезы перемешали все мои чувства. Между ними не осталось никаких границ.

Мими все время повторяла, что я дурачок, и началось это еще в детском саду. Я даже куличики лепил сикось-накось. Наверное, я воровал соски или чужие полдники, потому что вскоре меня выгнали. Пришлось тетке подыскивать мне новую песочницу. Помню, что с самого раннего детства нам уже проедали плешь каким-то экзаменом, который ни в коем случае нельзя было провалить. Шестилетнего ребенка стращали тем, что у него будет не жизнь, а дерьмо. Большинство учителей тоже только и делали, что меня запугивали. Когда я подрос, стало еще хуже. Они все смотрели на меня как на идиота. Ну, может, не все, но почти все. В средней школе они надеялись, что я стану врачом или дантистом. Как будто я всю жизнь мечтал целыми днями ковыряться у людей во рту. Но для них это было высшее достижение в жизни. Оргазм профессионализма. Ну ладно, случись так, что я выучился бы на дантиста, я стал бы лучшим дантистом всех времен и народов. Я бы произвел революцию в деле производства мостов. Я собирал бы стадионы зрителей, которые смотрели бы, как я выдергиваю зуб. Я все равно стал бы великим, что бы ни произошло.

Если с чужими я мог выпендриваться, то дома я волну не гнал. Я хотел, чтобы меня любили. Я хотел, чтобы Мими думала, что я ее малютка Джон, и была счастлива. На меня давил груз всех тех жертв, что она приносила, воспитывая меня. Значит, от меня требовалась отдача. Я должен был любой ценой и в той же валюте вернуть ей ее доброту. Быть хорошим мальчиком. Я им и был, несомненно. Мои слабости — а их у меня хватало — были связаны с повышенной эмоциональностью. Я был ранимым ребенком. И сам боялся своей уязвимости. Отсюда и зацикленность на самом себе: я не хотел, чтобы меня еще раз бросили.

Я очень сблизился со своим дядей Джорджем. Он никогда не пытался вести себя со мной как отец, скорее стал мне старшим братом. Мими донимала меня строгостями, а он частенько вставал на мою сторону и служил мне защитой. Между нами установилось настоящее сообщничество. Мы вместе слушали радио, он давал мне пробовать спиртное и даже подарил губную гармошку. Он много путешествовал, много чего повидал, и это меня пленяло. Я очень его любил, да и сейчас люблю. Почему я о нем вспомнил? Потому что именно с ним связано окончание моего детства. Он умер скоропостижно, вот так, ни с того ни с сего. Его кончина стала первой в длинной череде трагических смертей, той череде, что превратила мою жизнь в передвижение по узкой тропе между горами трупов. Да, он умер внезапно, от кровоизлияния в печень. Он был дома, мы с ним разговаривали, я не очень четко помню, как это произошло, но помню, что буквально через несколько минут его не стало. Мими от горя голову потеряла, а я не знал, что делать. Никогда не думал, что она умеет плакать. Даже вообразить себе не мог, что у нее тоже есть сердце и это сердце может кровоточить. Через несколько часов я с одной из своих кузин ушел к себе в комнату. И мы там смеялись. Я до сих пор корю себя за этот смех. Отвратительный смех. Мы сами не знали, чему смеемся, но мы смеялись, как будто смерть ничего для нас не значила. Я был растерян, я не знал, что делать. Произошедшее казалось мне невозможным.

Вокруг Мими толклось очень много народу — родственники, друзья. Но в принципе жизнь очень быстро вошла в нормальную колею. Это было какое-то безумие. Она даже отпускала шутки над еще не остывшим телом мужа. Своим цинизмом я во многом обязан ей. Мне казалось невероятно странным видеть смерть, которая нас не убивала. В это же время у нас немного чаще стала появляться моя мать. Ее присутствие меня смущало. Иногда я даже убегал и прятался в саду, лишь бы с ней не встречаться. А иногда, наоборот, сидел перед ней как идиот, разинув от восторга рот. Мне постоянно вбивали в голову, что я не должен задавать никаких вопросов, поэтому я ничего о ней не знал. Хотя нет, основное все-таки знал: что она живет с Дайкинсом и у нее две дочери. Но где, по какому адресу — не знал. Пока кто-то из приятелей не сказал мне, где они живут. Оказалось, в двух шагах от нас. Это было ужасно: осознать, что все эти годы, когда я смертельно страдал без нее, она была совсем рядом. А я, как любой другой ребенок, сочинял себе сказки, чтобы меня не захлестнула ненависть к родителям. И даже эту оскорбительную правду я преобразовал в хорошую новость: раз мать так близко, то мне ничего не стоит пересечь парк и прийти к ней. Именно это я однажды и предпринял.

Я позвонил в ее дверь. Сердце колотилось как бешеное, как будто я пришел на любовное свидание. Она открыла и уставилась на меня. Не знаю, как описать эту минуту. Она стояла замерев, очевидно захваченная врасплох. А потом вдруг обняла меня и запричитала: «Мальчик мой, мой мальчик, какой ты стал большой». Я не ожидал подобного излияния чувств и постарался не выдать своего волнения. Мне хотелось выглядеть перед матерью мужчиной. Во мне поднималась огромная радость, но радость омраченная. Эта радость меня опустошала. Как она может демонстрировать такую любовь, если ни разу даже не попыталась ко мне прийти? Но она продолжала улыбаться, и я понял, что сейчас не время задаваться вопросами. Лучше просто наслаждаться эти прекрасным мигом. Так говорил мне инстинкт, и его голос заглушил все остальное. Десяти лет разлуки как не бывало. Настоящее своей сокрушительной очевидностью изгнало прошлое прочь. Мы оба поняли это в тот день, я уверен. Я прочитал это в ее улыбке, как и ее облегчение. Больше мы не расстанемся. Она станет центром моей жизни. Для меня наконец-то начиналась вечность материнской любви.

Сеанс шестой

Давненько я не лежал на вашей кушетке. Мы ездили в Японию… На несколько месяцев. Повидаться с семьей Йоко. Хотя нет, не так уж долго мы путешествовали. На самом деле я больше не хотел сюда приходить. После последнего сеанса я понял, что больше не хочу говорить. Потому что, если я опять приду, мне придется рассказать о смерти матери. И я решил это дело бросить. А потом случилось еще кое-что. Событие, которое сразило меня наповал. Я говорю про смерть Элвиса.[7] Поначалу я просто не поверил. Быть того не может, сказал я себе. Есть люди, которые не могут умереть. Или так: есть люди, которые не имеют права умирать. Как будто мне сообщили о моей собственной смерти. Я почувствовал себя как никогда близким к нему… Ощущал его сдвиг как свой собственный: кто лучше меня способен его понять? Таких людей нет: только я и трое остальных битлов. Мы пережили то же безумие и ту же истерию. Мы познали то, что вырывает человека из общности прочих людей.

Несколько дней назад я прочитал статью, автор которой сравнивает меня с Элвисом. Раз пресса больше не пишет обо мне, то это потому, что я так же разжирел, как он. И еще облысел. Да, если верить журналисту, я прекратил записывать диски, потому что лишился волос. Обо мне ходит столько слухов… Как будто не выступать и не писать музыку — это какая-то патология. Я, может быть, вообще не вернусь никогда. Стану Гретой Гарбо от рока. Да чего тут рассуждать? Я артист, который решил сделать паузу, который занимается своим сыном и который опять пришел к вам, потому что его убила смерть Элвиса.

Если я стал тем, кем стал, то лишь потому, что Элвис был тем, кем был. Он взорвал мою жизнь. Никогда не забуду, как я услышал его первый раз. Мне показалось, что у моих ушей выросли ноги. Что они побежали бегом через мой мозг, по всему телу. Все это самым неразрывным образом связано с моей матерью. Когда мы возобновили общение, то начали иногда вместе куда-то ходить. Она превратилась для меня в абсолютную героиню. Она меня завораживала. Она была такая красивая, такая свободная, такая не от мира сего. Она стала для меня чем-то вроде старшей сестры. Она довольно откровенно говорила о своих желаниях, что меня иногда смущало, хотя думаю, что на самом деле мне нравились ее шокирующие высказывания. Я убеждал себя, что такая свобода выражения — это возможность взаимопонимания между нами. И потом, я наконец-то вырвался из кокона благопристойности, созданного Мими. Мать танцевала, пела и играла на банджо. Именно она научила меня первым аккордам. Так в мою жизнь вошла музыка. Вначале нам было довольно трудно. Вдруг снова начать видеться после десяти лет разлуки — ну не странно ли? И тогда вместо нас заговорили диски. Особенно диски Элвиса. Мы слушали его, и между нами мгновенно возникало тепло. Что-то такое, что разбивало лед и заставляло нас шевелиться. Элвис был нашим целителем. Элвис пробудил меня от спячки. Если мы ходили в кино, то видели девчонок, заходившихся в крике, и тогда до меня дошло, что быть звездой — отличная работа. Все на свете хотели быть Элвисом, но мне, конечно, и в голову не могло прийти, что я не только стану Элвисом, но и превзойду его, оттеснив в разряд has been.[8]

Для меня ранний Элвис навсегда останется лучшим. Обрив его наголо, они отрезали ему яйца. Ему ни за что нельзя было идти служить в армию. Он хотел доказать, что он не хуже других, что он такой же патриот, только это все херня. Наверное, сегодня легко судить. Нас ведь никто не ставил перед таким выбором. Нам невероятно повезло. Иначе ничего бы не было. Люди про это почти не знают, но «Битлз» стали возможны только после отмены в Англии обязательной военной службы. Учитывая разницу в возрасте, мы никогда не смогли бы играть вместе. Сначала призвали бы Ринго и меня. Годом позже настала бы очередь Пола, а еще через год — Джорджа. Иногда этим сраным англичанам приходят в голову здравые мысли. Когда Элвис вернулся в США, его публика уже немного изменилась. Девчонки стали другие. Возможно, он больше так на них не действовал. Военная служба, необходимость повиноваться приказам не может не смазывать сексуальный аспект прорыва. Ладно, чего там… Я просто ищу ему оправдания. Потому что настоящей причиной его заката стали мы.

Мы мечтали об Америке, но говорили себе, что поедем туда, лишь когда станем номером первым. Не раньше. Так и произошло с песней I Want to Hold Your Hand. Я хорошо это помню. Мы были в Париже, выступали перед худшей в мире публикой, и вдруг Брайан сообщает нам невероятную новость. Мы и так не поспевали за собственным успехом, но Америка… Это был Грааль. Мы чуть не помешались. За несколько лет до этого мы с Полом были в отпуске в Париже. И оба пережили первое сильнейшее эротическое чувство при виде официантки с небритыми подмышками. Нас это потрясло. Мы собирались в Испанию, но отменили поездку и каждый день ходили и пялились на эту официантку. Часами сидели, пили пиво и ждали, когда она поднимет руки. Ночевали мы в самых занюханных отелях и снимали на Монмартре шлюх. И вот теперь сидим себе спокойно в «Георге V» и вдруг узнаем, что покорили Америку. Ни о чем другом мы больше и говорить не могли. Каждые десять секунд повторяли друг другу: «Ты представляешь? Нет, ты представляешь?» Прямо рехнулись. Мы знали, что момент для гастролей самый подходящий. Эта страна всегда вызывала у нас восторг, и вот она нас ждет. Правда, мы и вообразить себе не могли, что нас будет ждать такой прием! Мы приехали и сразу окунулись в атмосферу всеобщей истерии. А это такая штука, которая остается с тобой на всю жизнь, — впечатление, что тебя ждут десятки тысяч людей, живущих в стране, куда не ступала твоя нога. Это во всем мире так.

Мы приняли участие в самом популярном телешоу страны — шоу Эда Салливана. Побили все рекорды. Больше 70 миллионов зрителей, если не ошибаюсь. Как раз перед тем, как нам заиграть, Салливан прочел послание Элвиса. Он приветствовал нас, говорил: «Добро пожаловать!», хотя, по идее, его должно было бесить, что мы приперлись в его страну. Он же не едет в Англию! Это все его менеджер придумал, полковник Паркер, чтобы показать, что Элвис умеет вести себя спортивно. Годы спустя нам стало известно, что он чего только не предпринимал, чтобы нам навредить. Написал Никсону, наябедничал, что мы наркоманы и антиамериканисты. Но я на него не в обиде. Он имел право защищаться. Мы же свергли короля.

Во время первых гастролей мы без конца задавали друг другу один и тот же вопрос: «А где же Элвис? А где же Элвис?» У нас это стало дежурной шуткой. Мы с кем только не встречались — с самыми знаменитыми актерами, самыми недоступными звездами; все хотели с нами познакомиться, но — никакого Элвиса на горизонте. Брайан попытался организовать встречу с помощью Паркера, но там все время что-то не складывалось — то место неудобное, то с транспортом проблемы. Мы-то, конечно, жаждали этой встречи. Он же был наш мэтр, наш бог. Мы и Америку-то любили только потому, что это была его страна. Но делать нечего, он нас откровенно мурыжил. И вдруг решился. В то утро я проснулся и понял, что мне снилось лицо матери. Она назвала своего кота Элвисом. Сколько дней мы с ней провели, слушая его записи. И я опять задумался о той сволочи, которая ее убила. Если бы она была жива, думал я, то вместе со мной могла бы посмотреть этот сон.

Встреча проходила в доме, который он снимал в Калифорнии. Кажется, он как раз работал над одним из своих бесконечных бездарнейших фильмов. Вокруг него крутилась целая толпа. А мы передвигались небольшой тесной группой, и мне это нравилось гораздо больше. Мы расселись вокруг него как вокруг гуру. Задним числом я понимаю, что вид мы имели кретинский, потому что сидели и пялились на него. Но, черт, это же был Элвис. Он не улыбался, не старался помочь нам снять напряжение. Что-то во всем этом было от атмосферы Ялтинской конференции, только в мире музыки, — совещание на высшем уровне. Встреча двух непохожих друг на друга миров. В конце концов он встал и начал рассказывать нам про свою мебель. Мы обалдели: у него в гостиной стоял стол для бильярда, по-моему, даже не один. Но главное — телевизоры. Всех марок и моделей. Именно там я в первый раз увидел телевизионный пульт. Он показал нам, как им пользоваться. Мы были рядом с Элвисом и ахали от восхищения перед какой-то фигней, которой можно на расстоянии переключать программы.

Чуть позже я сказал нечто такое, что его обидело. Я сделал это не нарочно. Заговорил о его первых дисках, подразумевая, что, может быть, ему имеет смысл вернуться к тому направлению. Он посмотрел на меня так, как будто хотел сказать: да кто ты такой, говнюк мелкий, чтобы мне указывать? Он улыбался улыбкой вежливого убийцы. Странная это была встреча, правда странная. Теплая, спокойная, симпатичная, но за внешним спокойствием ощущалась какая-то жесть, какая-то подспудная боль. Элвис понемногу расслабился, разулыбался, но мы для него все равно оставались четверкой английских паршивцев, занявших его место. В конце концов, поскольку он не отличался разговорчивостью, мы решили спеть. Пару-тройку песен, просто для того, чтобы не признаваться самим себе, что вся эта встреча оказалась пустышкой. На минутку в комнату заглянула его жена; ее появление произвело такое же странное впечатление, как бильярд: он нам ее показал, и — хоп! — она тут же испарилась. Чего он боялся? Что ее мы у него тоже уведем? Поразительно, но Присцилла, похожая на печальное домашнее животное, навела меня на мысли о Синтии.[9] Возможно, это единственное, что у меня с ним было общего. У нас были одинаковые жены. Женщины, существующие в тени нашего эго.

Мы не сказали ему, какое восхищение он нам внушает. Он и сам это отлично знал. Мы же не собирались лизать ему задницу, понимая, что он-то не в состоянии высказаться о нашей музыке. Вообще-то нам на это было плевать. В тот вечер мы взяли на себя роль фанов. Фанов, затмивших своего кумира. Несколькими годами раньше я из кожи вон лез, чтобы на него походить. Носил взбитый надо лбом кок. Ходил в кожаной куртке и джинсах как у Элвиса. У меня был такой хулиганский вид, настоящий тедди-бой. Мими бесилась. Она надеялась, что это все подростковые штучки, которые скоро пройдут. Но я-то знал, что таким способом самоутверждаюсь. Музыка разбудила меня, разбудила навсегда. В то же время я постоянно пытался щадить Мими. Она понятия не имела о том, на какие глупости я был способен. Ее любовь я воспринимал как границу, своего рода предел для своих закидонов. Я уже много лет с ней не виделся, но часто говорю с ней по телефону, интересуюсь, что у нее новенького. Она всегда говорит одно и то же. Что я никогда не договариваю до конца ни одного предложения и что я слишком щедр. Думаю, сейчас она уже привыкла к тому, что я стал тем, кем стал. Поначалу ее больше всего выводила из себя гитара. Она повторяла, что все это ни к чему, пустая трата времени. В точности ее фраза, ставшая знаменитой, звучала так: «Гитара — это прекрасно, Джон, но гитарой ты себе на жизнь не заработаешь». Я ее хорошо запомнил, потому что вставил эти слова в рамку и подарил ей. Она повесила рамку у себя над камином.

Чтобы не расстраивать Мими, я не говорил ей, что часто вижусь с матерью. Она любила меня материнской любовью и испытывала материнский страх меня потерять. Но долго прятаться не получилось. Мы же ходили по всему городу. И тетушка узнала правду. Сестры крупно повздорили. Мими обвинила мою мать в том, что из-за нее пошла насмарку вся проделанная ею работа по моему воспитанию. Сначала она самоустранилась, и вот вам, пожалуйста, снова возникла, чтобы оказывать на меня дурное влияние. У меня тогда как раз был кризис переходного возраста с присущими ему всплесками несправедливого гнева, а потому я действительно с трудом выносил Мими. Мне опротивела загнанная в узкие рамки жизнь. Мать стала для меня глотком свежего воздуха. После их ссоры я решил, что перееду к матери. Верну себе законное место на семейных фото. Но продлилось все это недолго. Дайкинсу мое вторжение совсем не понравилось. Он не возражал, чтобы его жена виделась с сыном, но не желал терпеть его возле себя сутки напролет. Я довольно быстро просек, что из моей затеи ничего не выйдет. Я имею в виду, что до разборки у нас не дошло. Я ушел до того, как ситуация обострилась. Меня столько раз бросали, что у меня выработалось особое чутье: я обрел способность понимать, что пора убираться, до того, как мне укажут на дверь.

Все эти дни я никак не общался с Мими. Представляю, каково ей было — вдруг остаться одной. Вернулся я вечером, вошел в дом, стараясь не шуметь. В гостиной никого не было. Наверное, она сидела у себя в спальне. Я немного постоял перед дверью, размышляя, постучать или не надо. Но что я мог ей сказать? И я пошел спать. В моей комнате царил идеальный порядок. Постель была застлана чистым бельем. Здесь всегда было как-то холодновато, но в тот момент этот холод растрогал меня до глубины души. Это был холод, который всю жизнь любил меня больше всех на свете. Я без сил рухнул на кровать и заснул. Наутро я встал, слегка побаиваясь предстоящей разборки с Мими, но оказалось, что она уже ушла. На кухонном столе меня ждал завтрак из моих любимых блюд. При виде этого стола, сервированного с такой невероятной деликатностью, на глаза у меня навернулись слезы.

После этого случая я старался максимально щадить ее чувства, но это у меня плохо получалось. Она уже поняла, что к учебе я равнодушен. Меня интересовала только музыка. И с матерью я продолжал часто видеться. Мы играли дуэтом. Слушали пластинки на ее большом патефоне. Жизнь в ней била через край, она вечно что-то выдумывала. Помню, однажды нарисовала на стене ванной огромную желтую бабочку. И приписала внизу: «Если хочешь, чтобы твои зубы были такого же цвета, как крылья бабочки, нет ничего проще: просто перестань их чистить». Время с ней пролетало незаметно. Но вот наступал миг прощания, и я воспринимал его как ожог. Миг расставания. И тут меня словно шарахало мордой об стол, потому что я вспоминал: она же меня бросила. Моя любовь превращалась в кошмарную боль. Я чувствовал растерянность, не знал, что думать, не хотел ее больше видеть, ведь она причинила мне слишком много мук, а потом я по ней тосковал, как не тосковал никогда и ни по кому другому, и мечтал поскорее увидеться с ней снова. Мое сердце без устали выплясывало этот танец. В сущности, мы с ней были очень похожи, почти одинаковые. Она была в семье паршивой овцой; читая в моем школьном дневнике замечания типа: «Прогулял урок», она почти гордилась мной. И постоянно давала мне понять, что ценит меня очень высоко. Внушала, что жизнь — вовсе не там, где остальные хотели бы ее видеть. Надо идти своей дорогой и не экономить на возможных страданиях. Именно она подтолкнула меня на создание первой группы.

Думаю, она хотела через меня пережить все то, что упустила сама. Она так мечтала петь, выступать на сцене. И в самом деле выступала, но совсем недолго. Почему — не знаю. Ей так упорно твердили, что она все делает неправильно, что в какой-то момент она решила стать домохозяйкой и этим ограничиться. Мечта о славе и богемной жизни сдулась под влиянием реальности. Зато она поддерживала меня. Я объяснил нескольким приятелям, что мы прославимся и разбогатеем, что все девчонки будут от нас тащиться, и все тут же записались в группу. Я назвал ее The Quarrymen — по названию нашей школы. Так началась история «Битлз». Можно еще добавить, что началась она в сортире. По-моему, раньше я об этом не упоминал, но сообщение о рождении группы я сделал именно в школьном сортире.

Мы приступили к репетициям. Поначалу все это выглядело довольно жалко. Неумелые ребята, набранные мной, мало способствовали будущему успеху. Зато настроены все были очень решительно, а главное, я сам верил в свою затею. Верил как никогда и ни во что. Я весь состоял из этой веры. И чувствовал себя защищенным. Довольно быстро я понял, что группа — это как панцирь. Жизнь в группе избавляет от одиночества, от необходимости решать все проблемы самому. Это наполняло меня огромной силой. Да что теперь могло со мной случиться? Именно это осознание собственной силы и сделало из меня лидера. Я изменился, и люди стали смотреть на меня иначе. В том числе девушки. Странное это было ощущение. Они прямо кругами вокруг меня ходили. Помню одну из них, она таскалась за мной повсюду. Кажется, я переспал с ней раз или два. В ту пору я любил затаскивать девчонок в кусты. Для меня это была своего рода… неопалимая купина. Но главное, я не желал ни к кому привязываться. Как-то раз к матери в дверь позвонила одна рыженькая. И пришлось мне просить сестер что-нибудь ей соврать, чтобы она ушла. Сегодня, вспоминая то время, я понимаю, что эта девушка была первой из моих группиз.

На протяжении многих месяцев мы исполняли хиты последних лет. Никак не могли сладить с аккордами и в точности разобрать слова. Выпутывались как могли. Но нам было плевать на точность. Для нас значение имела только энергетика. Мы играли в каких-то занюханных барах, где нас соглашались слушать, пока мы не получили приглашение выступить на празднике церкви Святого Петра в Вултоне. Мы страшно обрадовались, потому что знали — народу там будет тьма. Это было 16 июля 1957 года. Вряд ли я забуду эту дату. Мне про нее в последние годы все уши прожужжали. Программу устроители праздника придумали какую-то совсем уж несусветную. Если я ничего не путаю, гвоздем у них был номер с дрессировкой полицейских собак. А может, парад финских мажореток, не помню. Помню только, что я дико волновался, — слушать нас впервые пришла Мими. Мать тоже присутствовала, как и на каждом нашем концерте. Я надулся пива, и от жары меня совершенно развезло. Но стоило мне выйти на сцену, как я забыл про тошноту. На сцене я словно переселялся в новое тело.

В тот день я был властелином мира. Я делал то, что люблю, все на меня смотрели, девчонки верещали, я пил и плевался, я собирался растормошить этот вонючий городишко Ливерпуль. Мы отыграли и собрались вместе. Ко мне подошел мой дружок Айвен. С ним был еще один парень. Такой красавчик, мальчик-паинька. Я внимательно смотрел на них. Айвен сказал: «Вот, познакомься. Его зовут Пол». И этот самый Пол протянул мне руку и произнес: «Пол Маккартни». Вот так. Так в мою жизнь вошел Пол. Так судьба явила мне свою благосклонность. Сумел бы я взлететь так высоко, если бы не Пол? Не знаю. А уж в тот момент я точно ни о чем таком даже не догадывался. Видели бы вы его тогда — комарик-девственник, да и только. Поди догадайся.

Сеанс седьмой

Пол ко мне заходит, когда бывает в Нью-Йорке. Странно, что мы опять общаемся. Я долго считал, что нам уже не подняться над взаимной ненавистью. Я говорил про него ужасные вещи, я даже пел их. Ну и что? Может, это тоже была часть мифа? Резкость нашего разрыва повторяет шаблон нашего успеха. Разрыв планетарного масштаба. Именно так: у нас завязался любовный роман с целым миром. А это серьезно осложняет дело. Особенно если знаешь, что в отношениях и двух-то человек уже набирается куча дерьма.

Когда я встретил Йоко и группа распалась, кем я был? Парнем, который влюбился и бросил своих дружков. Абсолютно типичный случай. Если отвлечься от того, что упомянутые дружки были величайшими в мире знаменитостями. Потому эта история и приобрела такой сумасшедший размах. Я не сомневался, что разрыв окончательный, что это навсегда. Я считал Пола сволочью, карьеристом и расчетливым гадом, ну и много кем еще. Но с годами в моем сознании постепенно снова всплыло все самое лучшее, что в нем есть. Не могу сказать, что мы возобновили отношения, но мы шагаем по пепелищу, не обжигаясь, а это уже кое-что. Не в первый раз юношеская дружба испаряется, стоит друзьям повзрослеть. Проявляются различия в характерах, да и люди меняются. Как раз это с нами и произошло. Мы дожили до взрослого возраста и пошли каждый своим путем. Хотя никто не желает давать нам на это право. Но мы все равно едины, что бы ни случилось. Если люди вспоминают о нем, то тут же вспоминают и обо мне. Так сложилось. Мы в одной лодке, а лодочка у нас из тех, что почти не поддаются управлению. Можно сколько угодно ее крушить и гнать прямо на айсберг, ни фига с ней не делается — она непотопляема, как миф.

Меня всегда восхищало усердие, с каким Пол старался нас объединить. Раньше он старался ради группы, теперь старается ради меня. Он даже с Йоко пытается вести себя по-джентльменски. Ну так вот, иногда он заваливается к нам, и я объясняю ему, что нам больше не пятнадцать лет. Хоть бы позвонил заранее. Больше уже нельзя взять да и запросто нагрянуть к кому-нибудь из нас. Но Пол навсегда остался в пятидесятых. У меня такое впечатление, что он пережил наше общее безумие, но оно его совершенно не затронуло. Этим он меня восхищает. Я миллионы раз умирал и возрождался, а он каким был, таким и остался — всегда на месте, всегда серьезный, с той самой улыбочкой, какой улыбался при нашем знакомстве. В том, что касается его, первое впечатление — это бессрочный приговор.

Если уж говорить о первом впечатлении, то да, он его произвел! Айвен привел его, чтобы мы его послушали. Я никогда не отличался развитой интуицией, но в тот раз отсутствие ясновидения достигло во мне своего пика. Только глянув на него, я подумал, что вот сейчас будет умора. Потом он взял гитару. Он смотрел мне прямо в глаза. И вроде бы ни капельки не боялся. Это-то меня и удивило. Позже он признался, что и сам был огорошен, потому что от меня за милю несло спиртным. Хотя внешне это никак не проявлялось. Он заиграл Twenty Flight Rock Эдди Кокрана, после чего перешел к Be-Bo-A-Lula Джина Винсента. Сколько я всего забыл за свою жизнь. Амнезия для меня — самый сильный наркотик. Но то его исполнение никуда не делось. Помню все целиком, до последней ноты. Он убил меня наповал тем, что знал все слова. Круто, ничего не скажешь. Это было правда здорово. Но я не собирался ему показывать, что он меня впечатлил. Не в привычках рок-музыкантов говорить друг другу комплименты и вообще выражать эмоции. Так что я просто процедил сквозь зубы, что, дескать, да, вроде ничего.

Он ушел, но я продолжал думать о нем. Я впервые встретился с парнем не хуже себя. Может, даже лучше. У меня был выбор. Я мог обойтись без него и остаться вожаком бездарей. И наоборот, если я хотел чего-то добиться, он был мне необходим. Одно меня смущало: его физиономия. Он казался таким зеленым. Его кукольное личико никак не соответствовало моему бунтарству. Я и представить себе не мог, что на концертах буду стоять на сцене рядом с этим пупсиком. Но что важнее? Картинка или звук? Я не стал долго раздумывать: Пол должен играть с нами. Решение я принял, но унижаться, просить его снизойти до нас не собирался. И послал к нему с предложением одного из ребят. Насколько я помню, он не сразу согласился, тоже захотел повыпендриваться. Прошло недели две или три, и тут он заявился. Так начался наш союз.

На этом омоложение группы не прекратилось. Пол познакомил меня с Джорджем. Этот-то по сравнению со мной точно был юнец юнцом. Чуть ли не на три года младше. Что они, спятили? Да нас на смех подымут. Если и дальше так пойдет, я начну набирать музыкантов в детских яслях. Но Пол настаивал, и я согласился послушать. Происходило все это на империале автобуса. Джордж присел, но как-то неловко, так что я даже испугался, что он свалится. И над нами начнут потешаться. Все моя суперинтуиция. Он заиграл. Как и с Полом, хватило нескольких секунд, чтобы все стало ясно как день. У него была умопомрачительная техника. Я такого никогда не видел. Очень хорошо, сказал я ему, и он поднял на меня свои глазищи. Как на папу римского. Еще чуть-чуть — и начнет мне ноги целовать, мелькнуло у меня. Для него включение в почти взрослую группу означало нечто столь же прекрасное, как расставание с невинностью. Принимая его, я и не подозревал, чем это обернется: он стал повсюду таскаться за мной, как собачонка. Он вообще не отлипал от меня, что я воспринимал как личный позор. Даже когда я проводил время с девчонками, он не уходил — просто торчал рядом и молчал. Поначалу я вел себя с ним до ужаса грубо. Пока постепенно не проникся восхищением перед его скромностью, пока не понял всей тонкости его натуры.

Так мы трое и встретились. Так я сколотил «Битлз». Мне было шестнадцать лет. Иногда, глядя на улице на проходящих мимо мальчишек, я говорю себе, что в их возрасте создал величайшую группу всех времен и народов. Многие думают, что мы сразу прославились, хотя на самом деле мы несколько лет пахали как каторжные. Вначале мы хватали все, что подвернется под руку. Ходили куда позовут. Играли и балдели от счастья. Я был лидер, и все меня слушались. Моя группа стала и моим первым зрителем. Иногда мы мастурбировали наперегонки и, чтобы выиграть, думали о Брижит Бардо. От Бардо мы все тащились. До умопомрачения. Если встречали девушку, то задавались вопросом: можно ее загримировать под Бардо или нет. Несколько лет спустя мне представился случай познакомиться с Брижит. Встреча обернулась катастрофой. Надо сказать, что у меня поджилки тряслись от одной мысли о том, что я смогу приблизиться к идеалу женственности. Увижу наяву героиню своих грез. От робости я закинулся кислотой. Предполагалось, что это позволит мне расслабиться, но на самом деле оказалось, что я не в состоянии связать двух слов. Если верить рассказам очевидцев, в конце концов я лег на ковер на полу ресторана, уверяя, что у меня сеанс трансцендентальной медитации, пропустить который ни в коем случае нельзя. Вообще я мастак проваливать важные встречи, но в тот раз превзошел самого себя. Уверен, Бардо приняла меня за конченого психа… Ну ладно… Не важно. Продолжим… На чем я остановился? А, да. Как мы соревновались, кто скорее кончит. Ну вот, все думают о Бардо, а тут я возьми и заори: «Уинстон Черчилль!» Черчилль обладал огромным могуществом: достаточно было упомянуть его имя — и конец стоячке. Причем надолго. Убийственное имя. Черчилль! Н-да, неангличанину этого не понять. Хотя, наверное, сейчас это уже не так смешно. Атмосфера не та.

Мы веселились. Шлялись где хотели. На нас смотрели как на отщепенцев. Англия конца пятидесятых напоминала шведский фильм. Мрачнее не придумаешь. Занятно, до чего быстро все переменилось. Но в то время главное было не гнать волну. Ходить в костюме с галстуком. На улице на нас таращились. А нам нравилось. Мы нарочно их шокировали. Мы не желали жить их дерьмовой жизнью. Мы хотели заработать бабла и трахать девчонок. Я их просто не понимал, всех этих прилизанных клерков, мечтавших о такой же правильной и размеренной жизни, как у их родителей. Я не понимал, как можно тратить на это молодость. Для меня отщепенцами были они. Молодые старики. Такие молодые и уже такие до мозга костей англичане. Их представления о будущем были какие-то пыльные.

Пол редко с нами куда-нибудь выбирался. Мать у него умерла от рака, и он старался побольше сидеть дома, с отцом. Вообще-то я даже радовался тому, что он не видел, как я напивался и буянил. А минуты творчества — мы словно крали их у суеты. Мы много времени проводили вместе. И вскоре начали сочинять собственные песни. И не только песни! Помню одну театральную пьесу. Историю мужика, который принимал себя за Иисуса. Ишь ты, значит, это уже тогда шевелилось у меня в голове. Вообще во всем, что касалось Пола, было нечто безумное. Мы с ним идеально дополняли друг друга. Странно было наблюдать, как рождается это равновесие. Мы появились на свет равными. Именно это и было самым ценным в нашем сотрудничестве. Мы помогали друг другу, дополняли друг друга, но ни один не оказывал на другого влияния. Если прослушать все песни «Битлз», то нетрудно заметить, насколько каждый из нас сохранил в неприкосновенности собственную территорию. На протяжении десятилетия мы перемешивались, но никогда не подавляли друг друга. Я думаю, своим успехом мы обязаны как раз этой странной алхимии между независимостью и единством. Мы решили, что станем новым тандемом модных композиторов, вроде Роджерса и Хаммерстейна. А все наши композиции будем подписывать «Леннон — Маккартни». Пол хотел, чтобы мы выбрали вариант «Маккартни — Леннон», но это хуже звучит. А потом, я был сильнее. Попробуй он поспорить, я бы ему просто морду набил.

Мими не нравилось, что моим основным занятием становится музыка. К счастью, она полюбила Пола. В отличие от Джорджа, который раздражал ее своим простонародным выговором. Играть в доме она нам не разрешала, так что мы устраивались на веранде. И правильно, там акустика была лучше. А у меня в комнате мы слушали пластинки. Разбирали каждую песню. Я вспоминаю об этом с умилением. И повторяю себе, что то был славный период в моей жизни. Особенно если учесть, что отношения между матерью и теткой наконец-то более или менее пришли в норму. По мере того как я рос, у них оставалось все меньше поводов ссориться из-за меня. Да и мать стала вести себя гораздо разумнее. Ей исполнилось сорок четыре. Она занималась воспитанием дочерей. Я хорошо помню дни, предшествовавшие трагедии. Сегодня я понимаю, что в самом спокойствии последних часов было что-то тревожное. Да, мы наконец-то могли быть счастливы. И тогда на нас свалилось горе. Горе и страдание — вот вечный рефрен моей жизни, мой истинный шлягер. И даже сегодня, когда мне ничего не грозит, и дня не проходит, чтобы я не почувствовал, как на меня наползает тень той давней трагедии.

Мне ничего не стоит представить себе, как мать идет по тротуару, идет быстро, торопливой походкой привыкшей спешить женщины, глядя на которую понимаешь, что ее ждет невероятная жизнь, что это настоящая героиня, готовая сорваться на бег. На улице она столкнулась с моим приятелем, который ехал мимо на велосипеде, и они улыбнулись друг другу, она — в последний раз. Да, мой друг видел, как моя мать в последний раз улыбнулась. А несколькими секундами позже ее на переходе сбил пьяный в стельку коп. Когда он заметил впереди мою мать, то вместо тормоза надавил на акселератор. Так погибла моя мать. Из-за перепутанных ног.

Все было кончено.

Она наконец вернулась в мою жизнь, и я потерял ее во второй раз. Коп пришел к нам домой. Посмотрел на меня и сказал, что моя мать умерла. Вот так просто. Одной фразой. Мы с Дайкинсом поехали в больницу. Я был вне себя от горя, но моей боли мешал Дайкинс. Он все время хлюпал носом и сетовал на судьбу. Это было ужасно. Он вдруг спросил: «Кто же теперь будет заботиться о девочках?» — или что-то еще в том же роде, чем добавил к пакости дня еще толику пакости. Мне хотелось его убить. Но он и правда не знал, что делать. В каком-то смысле он, как и я, осиротел. Даже не сразу смог сказать правду моим сестрам. Он пошел посмотреть на тело, в отличие от меня. На меня будто столбняк напал. И я хотел сохранить в памяти ее живой образ.

Есть фаны, которые восхваляли копа, убившего мою мать; они убеждены, что без этого я никогда не поднялся бы в своем творчестве до эмоциональных высот. Идиоты. Если этот случай к чему-то меня и подтолкнул, то только к агрессии. В моей душе сконцентрировалась вся жестокость мира. Чувство несправедливости было невыносимым. Я хотел найти убийцу и отомстить за гибель матери, особенно потому, что он не понес никакого наказания. Я считал, что он должен за это поплатиться. С какой стати все страдание досталось одному мне? Постепенно моя ненависть распространилась еще шире. В каждом встречном я видел того полицейского. Жизнь не могла продолжаться как раньше. И удержать меня не мог уже никто. Я говорил себе: все, больше у меня никого не осталось. Я один в этом мире. Я свободен и могу пуститься во все тяжкие. Я свободен и готов на любое безумие.

Сеанс восьмой

Я отгородился от мира, спрятавшись в скорлупу слов, рисунков и музыки. Поступил в ливерпульский колледж изящных искусств. Позже я узнал, что многие звезды рока получили художественное образование. В это же время я познакомился со Стю. Со Стюартом Сатклиффом. Ну вот, опять про то же. Ну почему моя жизнь — это сплошная утрата? Я собирался рассказать про Стю, хотя знаю, что для меня это будет мучительно. Ладно, дело не в словах, и я привык жить с его призраком. Живущие всегда чувствуют вину перед умершими, разве нет? Особенно перед умершими гениями. А Стю был настоящий гений. Один из тех людей, кто каждый прожитый день превращает в целый мир. Он меня очень многому научил. Вне всякого сомнения, это человек, вызывавший у меня наибольшее восхищение. Наша первая встреча обернулась дружбой с первого взгляда. А может, даже больше, чем дружбой. Я очень его любил. Любил, как любил женщин. У него была офигительная аура. Он походил на Джеймса Дина, всегда выглядел сногсшибательно — очки Ray-Ban, джинсы в обтяжку, — а когда играл на бас-гитаре, девчонки прямо таяли.

Наше жилье смахивало на грязный сквот. Какой контраст с домом Мими, где каждая вещь десятилетиями лежала на своем месте. Всякий, кто приходил к нам, в каком-то смысле причащался грязи. Мебель мы мастерили из чего попало. Вместо штор у нас висели драные одеяла. Ни одна лампочка не горела. Спали на диванах, которые без конца перетаскивали из конца в конец квартиры. Если какая-нибудь вещь или предмет начинали вонять слишком сильно, мы их не мыли и не выбрасывали, а просто передвигали свое ложе подальше, чтобы защитить обоняние. Но, главное, там было зверски холодно. По-моему, чтобы согреться, мы жгли мебель. В этот период я начал пить. По-настоящему пить. И от этого становился агрессивным. Обо мне пошла дурная молва. Однажды я взял и разгромил телефонную будку. Все только об этом и говорили, а я чувствовал себя круглым дураком — из такой фигни, да еще совершенной по пьяни, раздули целую историю. Я прямо прославился, но это была слава подонка. Не знаю, как я тогда не сел. Чудо, что я избежал проклятья судьбы.

Девушкам мои подвиги нравились. Особенно девушкам из хороших семей, которые тащились от моих непотребств. Но мне было на них плевать. Я спал с ними и бросал их и вообще всячески их третировал. Среди них была одна немного скованная брюнетка, которая глаз с меня не сводила. Ее звали Синтия. Вначале я не находил в ней ничего общего с Бардо. К счастью, вскоре она перекрасилась в блондинку. Она была милая, не зануда, зато я, что греха таить, был той еще сволочью. За все свои фрустрации отыгрывался на женщинах. Тем не менее у нас вспыхнул довольно бурный роман. Мы жутко ссорились. Я запрещал ей разговаривать с другими парнями, это вообще не обсуждалось, и, чуть что не по мне, принимался крушить и ломать все вокруг. Через несколько месяцев она решила со мной расстаться. Скорее всего, потому, что я у нее на глазах путался с другой девчонкой или выделывал нечто столь же мерзкое. Но мне было невыносимо думать, что она меня бросит. Я был дикий собственник. Ревнивец, каких поискать. Даже с друзьями. Меня бесило, что Стю проводит слишком много времени с какой-нибудь девушкой. Мне никогда не удавалось выдержать меру. Как только человек отходил от меня на шаг, у меня сердце начинало гореть. Син не послушала советов подруг и вернулась ко мне. Наверное, она искренне меня любила. Я говорил, что постараюсь исправиться, что все будет хорошо, но это недолго продлилось. Я и в дальнейшем ее только мучил. До нашего окончательного разрыва, который случился несколькими годами позже.

Пол с Джорджем еще учились в школе, но они часто к нам заходили. Мне казалось, тот бардак, в котором я жил, производил на них чарующее впечатление. Но главное: я трахался направо и налево, а они оба еще были девственниками. Мы все больше времени проводили вместе. Репетировали. В этот момент к группе присоединился Пит Бест. Странно сейчас произносить его имя. По отношению к нему мы тоже поступили подло. Ну что вы хотите, это так во всех рок-группах. Промежутки между песнями усеяны трупами. Мы предложили ему играть с нами, потому что о нем хорошо говорили. Он был одаренный парень. К тому же в Ливерпуле ударники на дороге не валялись. Да и вообще мало кто имел ударную установку. Мы радовались, когда он согласился. Его появление все меняло. Отныне группа состояла из трех гитаристов и ударника. Не хватало только басиста. Стю присутствовал не только на наших репетициях, но и принимал участие в спорах, которые мы вели. Он смотрел на нас немножко свысока. Сам он жил только ради живописи. Я уверен, что у него было огромное будущее. Как раз тогда он только что продал одну картину. Нас это здорово впечатлило. Мы с Полом уговорили его купить на вырученные деньги бас-гитару. Это я так говорю — мы с Полом, хотя на самом деле уговорил его в основном я. Мне хотелось, чтобы он во что бы то ни стало вошел в состав группы. Мне хотелось все время быть рядом с ним, а другого способа я не видел. Для него музыка была второстепенным искусством. Я разозлился. На полное отсутствие у него ощущения духа времени. Если бы Ван Гог жил сегодня, говорил я, он не рисовал бы ирисы, а играл на бас-гитаре. Так и сказал. Несмотря на его явно прохладное отношение к нашим занятиям, он неожиданно легко согласился. Видимо, в глубине души эта идея — заниматься музыкой — его прикалывала. Идея быть в группе. И он купил бас-гитару. Великолепный инструмент фирмы Höfner.

Итог: «Битлз» собрались.

Мы начали с того, что принимали любые приглашения. Поначалу по большей части участвовали в разных конкурсах. Играли в цирке, в перерыве между номерами. Помню одну группу, в которой был карлик. И еще девушку, игравшую на ложках. Эта засранка загребла себе все призы. Жюри от нее балдело. Мы все разделяли одно желание: засунуть ей эти ложки сами понимаете куда. Мы соглашались играть на всех вечеринках. Все это был полный отстой, но он позволил нам сплотиться. Не знаю, в тот момент или немного позже, но мы как-то выступали вместе с Джонни Джентлом. А это еще тот фрукт. Меня аж передергивало, когда я думал о том, что он записывает пластинки, что публика ему аплодирует. Я считал его замшелой бездарью. Ничтожеством, дергающим за ниточки тридцатых годов и вызывающим улыбки у беззубых старух. Но нам платили, а это было главное. В компании с ним мы даже съездили на гастроли в Шотландию. И Джонни Джентл вошел в историю только потому, что говнюки, сопровождавшие его во время этого сраного турне, те самые говнюки, с которыми он считал ниже своего достоинства разговаривать, оказались «Битлз». Короче, мы работали. И работали хорошо. О нас уже пошла кое-какая недурная слава. И нас пригласили выступить в Гамбурге. Какая-то другая группа отказалась в последний момент, и приглашение свалилось на нас как снег на голову. Решать надо было быстро. Нам казалось, что это клево — поехать за границу на несколько недель, а может, даже месяцев. И потом, нас звали не куда-нибудь, а в Гамбург. Город с чумовой репутацией. Бесспорно, самый трэшевый город Европы. Не раздумывая, мы сказали: да. Нас это здорово завело. Мы подозревали, что вся эта затея обернется авантюрой, но никто из нас даже не догадывался, что нас ждало на самом деле.

Приехав на место, мы испытали шок. Просто опупели. Мы же были совсем молодые. Джордж вообще несовершеннолетний. Нам пришлось делать ему фальшивые документы, иначе ему бы не разрешили выступать. Репербан оказался кварталом, где тусовались моряки и шлюхи. Самый что ни на есть притон разврата. Мы пришли в клуб и прочли на лице владельца разочарование. Что, это и есть те самые англичане, которые должны тут зажигать? Надо сказать, в первые дни мы и правда выглядели скромниками. Нам требовалось время, чтобы как-то выделиться на фоне этого гигантского борделя. Он показал нам, где мы будем спать. От радости, что мы все-таки приехали, мы ничего не сказали. Но, если честно, это была настоящая трущоба. Там даже душа не было. Нам предстояло несколько месяцев вонять, ведь на каждом концерте истекаешь потом. Кровати нам поставили в помещении вроде сортира, примыкавшего к задам кинотеатра. И каждый день нас будили бодрые звуки утреннего сеанса. Поскольку ложились мы поздно, то быстро поняли, что спать нам вообще не придется. Но все равно Гамбург — это город, в котором вообще не следует спать по ночам. Ночью в нашем распоряжении были легионы девок. Местные шлюхи очень нас полюбили. Так же, как и молоденькие немочки, которым нравилось валяться в грязи. Мы приводили их в свою берлогу и менялись ими. Мы все присутствовали при том, как Джордж лишился невинности. Он не знал, что мы подсматриваем. Как только он довел дело до конца, мы включили свет. И дружно зааплодировали. Он назвал нас гадами, а потом засмеялся. Это было классно.

Клуб был дерьмовым местом, обыкновенной забегаловкой со стриптизом, но управляющий мечтал превратить его в заведение с рок-музыкой. Клиенты приходили поглазеть на голые сиськи, а им предлагали каких-то не слишком заводных англичан. С этим надо было что-то делать. Поначалу в зале сидело по два-три человека, не больше. Мы уж думали, нас вот-вот турнут. Но слухи расползались. Все-таки мы были диковиной. Играть полагалось по семь-восемь часов подряд. Приходилось растягивать песни. Помню, что одну из композиций Рэя Чарльза мы мурыжили чуть ли не целый час. И пили как бездонные бочки. Выступали в задницу пьяные. Чтобы не свалиться, начали глотать амфетамины. Ели прямо на сцене, а один раз я даже напустил в штаны, но не бросил гитару. Надравшись, я обзывал зрителей нацистами. Кричал «Хайль Гитлер». Они такого не ожидали. Волшебство омрачала одна проблема: Пол считал, что Стю не тянет. Но я не хотел вмешиваться в их разборки. Один раз они подрались прямо на сцене. А зрители решили, что это часть шоу. Что было вполне логично.

Мы там здорово повзрослели. За несколько недель я как будто прожил десять лет. Но особенно мы продвинулись в музыке. Осознали, что и в самом деле здорово играем. Первое время мы выступали под какими-то дурацкими именами. Пол звался Пол Рамон. Джордж превратился в Карла. Я — в Долговязого Джона. Но вся эта бредятина продолжалась недолго. Мы уже были «Битлз». И народ повалил. Я ощущал, что происходит что-то мощное, рождаются какие-то электрические токи, которые уже не остановить. В том же самом квартале выступала куча английских групп. В одной из них играл Ринго. Мы, кстати, тогда и подружились. Что не отменяло соперничества. Мы стремились стать лучшими. Да мы уже и так были лучшими. Хотя обстановочка была еще та. Каждый вечер нам приходилось бороться с залом, в котором сидели пьяные горлопаны. И стараться увести их за собой, в мир своей музыки. Сделать так, чтобы они наконец заткнулись.

Один официант рассказал нам, как чистит карманы пьяным матросам. И нам тоже захотелось попробовать. И вот как-то вечером мы нашли себе объект. Каждый раз, вспоминая об этом, я обливаюсь холодным потом. От страшной жестокости, на грани убийства. После концерта мы присели за стол к нашему морячку и стали пить вместе с ним. Парень был симпатичный, правда симпатичный, платил за нас и хвалил нашу музыку. Когда он расплачивался, я заметил, что бумажник у него битком набит деньгами. И я сделал остальным знак, что надо им заняться. Мы вышли на улицу. Пол с Джорджем сдрейфили, так что провожать в темноте парня остались мы с Питом. Парень не сделал нам ничего плохого, но мы хотели завладеть его баблом. Нам вечно не хватало бабла. Я уже с трудом представляю себе, в каком тогда был состоянии. Каждый за себя, жизнь говно, и не фиг было совать нам под нос свои бабки.

Мы пересекли скудно освещенную парковку. Пора. И мы набросились на него. Я помню его взгляд. В нем сквозило искреннее изумление. Мы били его ногами в живот. Он умолял нас перестать, но мы продолжали его бить, просто так, без всякой причины, как будто сошли с ума. Я говорю «мы», хотя на самом деле бил в основном я. Меня переполняла бешеная ненависть, и эта ненависть рвалась наружу. Ну не безумие? Я лупил его как ненормальный, хотя мы уже забрали у него деньги. В какой-то момент ему удалось отшвырнуть меня ударом ноги. Он воспользовался тем, что я отлетел, и сунул руку в карман. Я подумал, что у него там пушка и что сейчас я получу пулю в лоб. Но я ни в чем не уверен, видно было плохо. Мы отступили и бросились наутек. И бежали так быстро, что по дороге потеряли бумажник. Мы избили его зря.

Час спустя я лежал в постели и трясся от холода. В комнате у нас стоял колотун. У меня болел живот. И я слишком много выпил. Мысленно я прокручивал в голове сцену нашего нападения. А может, я его убил? Потом я решил, что нет, вряд ли он умер. Но тогда он захочет нам отомстить. Придет и укокошит меня. Всю ночь я вертелся без сна, уверенный, что моя жизнь кончена, и поделом: я сполна заслужил весь тот ужас и позор, что на меня обрушится. Во рту стоял омерзительный привкус. Сон все не шел, я вспоминал, как мы подло хихикали с ним перед нападением, вспоминал его изумленный взгляд, вспоминал, как колотил его, словно хотел убить. Эта ночь никогда не кончится. Я понимал, что я больной человек. Больной и озлобленный. Потом усталость взяла свое, и я отключился. Все следующие дни я ждал, что за мной вот-вот явятся и заберут в тюрьму. Но ничего не произошло. Вообще ничего. Про парня я больше никогда не слышал. Неужели он все-таки умер? Да нет, не думаю. Тело бы нашли. Наверное, он просто убежал. Сел на корабль и уплыл куда подальше. Покинул этот город, но не меня. Прошло много лет, а я все еще ощущаю его присутствие. И просыпаюсь среди ночи от его криков. Он отомстил мне, навсегда лишив спокойного сна.

Через несколько месяцев нас уже знал весь мир. Мир видел в нас чистеньких мальчиков, идеальных кандидатов в зятья, поющих юным девушкам добрые песни о любви.

Сеанс девятый

Я правильно сделал, что рассказал обо всем этом? Не знаю. Просто я думаю, что мой пацифистский запал — это плод моей собственной жестокости. В дальнейшем я постарался как-то перенаправить свою ненависть. В этом мне, бесспорно, помогали наркотики, которые разрушали мое эго и мою способность к действию. Я пел о Мире с большой буквы, но на самом деле искал мира в своей душе. Пытался примириться с самим собой. Все мои песни — это в сущности мольба об отпущении грехов.

Мне хотелось бы еще поговорить о Гамбурге. Вспомнить и хорошее тоже. Особенно хорошие встречи. Все началось с Клауса. Это был чрезвычайно рафинированный немец — вещь для меня в то время абсолютно немыслимая. В тот вечер, когда мы познакомились, он поссорился со своей девушкой Астрид. Поссорился окончательно. Впрочем, я не уверен, что между ними было что-то серьезное. Но он пошел бродить по городу, просто так, куда глаза глядят. В такие моменты людей часто тянет в самые сомнительные места. И он, никогда и носа не совавший в наш грязный квартал, вдруг оказался в той дыре, где мы выступали. После концерта он захотел с нами поговорить. Не скрывал своего восхищения. Но его восхищение носило такой умственный, что ли, характер. Мы впервые видели немца, который умно говорил. А может, он был просто первым трезвым немцем, с которым мы имели дело. Потом он приходил еще несколько раз и приводил с собой Астрид. Они оба были участниками некоего движения и именовали себя «экзисы». Что-то вроде вариации на тему французского экзистенциализма. Благодаря им мы ступили на совсем иную почву. И вырвались из той помойки, в которой барахтались с самого своего приезда.

Астрид пригласила нас к себе. Мы жутко обрадовались, что пойдем к кому-то в гости и увидим город с другой стороны. В квартире у нее царила тьма. Кажется, мы воспользовались обстоятельствами, чтобы принять душ, впрочем, это чепуха. Она работала фотографом и много читала. Рассказала нам о Беккете, Жане Жене, Камю. Я кивал головой, изображая, что прекрасно понимаю, о ком идет речь. Меня смущало собственное невежество. В то время я по совету Стю читал Рембо. Астрид меня потрясла. Я никогда раньше не встречал таких девушек, слушая ее, я буквально впитывал каждое слово. Я впитывал даже ее молчание, когда она прерывалась. Мы все поголовно влюбились в нее. Сегодня, размышляя об этом, я думаю, что она была чем-то вроде белокурой Йоко. В душе я уже мечтал о встрече с женщиной, наделенной талантом художника, о женщине, способной вызвать во мне восхищение ее умом.

Но она смотрела только на Стю. Между ними сразу что-то такое возникло. Они не нуждались в словах, чтобы понять друг друга. Мы собачонками бегали за ними. Держали свечку. Но свечка горела все более тусклым пламенем, потому что они двигались к полутьме спальни. Потом они начали встречаться с глазу на глаз. А через два месяца объявили о помолвке. Я воспринял эту новость как удар кинжалом — не в спину, а в свое будущее. Мне было невыносимо думать об этом. Не знаю, что именно я чувствовал, у меня всегда мысли и чувства сплетаются в какой-то клубок, но я опять стал вести себя агрессивно. Астрид сказала, это из-за того, что я, по ее мнению, влюблен в Стю, но я поднял ее на смех. Если я кого и любил, то наверняка ее. Хотя не знаю. Понятия не имею, какой тропой надо идти, чтобы добраться до моего сердца.

В конце концов я сумел порадоваться за них. Кроме того, у меня была Синтия. Она приехала, и мне сразу стало спокойнее. Это чистая правда, ее присутствие оказало на меня самое благотворное воздействие. При этом стоило ей выйти за порог, как я мгновенно забывал о ней. Пару месяцев назад мне на глаза попалось одно интервью, в котором она рассказывает, что во время немецких гастролей я писал ей бесконечные письма о любви. Не знаю, что тут правда, а что нет. Я пришел к выводу, что она не лжет, наверное, я и в самом деле много писал ей, в том числе и слова любви, но эти слова диктовало мне чувство вины. Я чувствовал себя виноватым перед ней из-за Астрид и из-за всех шлюх, которых трахал. Никогда не доверяйте любовным письмам.

Напряжение внутри группы росло, и в конце концов Стю объявил, что покидает нас. Это было ужасно. Я не хотел, чтобы он уходил. В то же время честность требует, чтобы я признался, что испытал облегчение. Выгнать его я никогда не смог бы, но он совершенно очевидно недотягивал до уровня группы. Пол был прав, и именно он взял на себя роль басиста. Так было лучше. Стю был счастлив, что принял правильное решение, и поступил в Гамбургскую академию художеств. У него был выдающийся талант. Сегодня его работы, которых не так много, продаются за бешеные деньги. У меня осталось несколько его рисунков, я беру их с собой во все поездки, и они помогают мне держаться и не дают утонуть в слезах при воспоминании о нем.

Наша первая поездка в Гамбург закончилась очень плохо. Из Германии нам пришлось убираться в страшной спешке. Это было ужасно. Народу на наши выступления приходило все больше, и нас пригласили в другой клуб. Глупо было отказываться от такого предложения. Там и платили больше, и зал был просторнее. Мы решили свалить. Наш бывший хозяин так обозлился, что настучал на Джорджа в полицию. Для ребят, которым не исполнилось восемнадцати, существовало что-то вроде комендантского часа, так что Джордж нарвался на крупные неприятности. Его моментально выдворили из страны. Мы думали было остаться и выступать без него, но совершили непростительную глупость — из чувства мести взяли и подожгли в клубе кулису. Короче, нас тоже выперли. Мы вернулись домой раздавленные, не имея никаких перспектив. Настроение у меня было хуже некуда. Я полагал, что все пойдет проще, что мы успешно стартовали на пути к славе. Но вдруг почему-то споткнулись, а в Англии нас никто не ждал.

Я жутко скучал по Стю. Он был самым близким моим другом, и вот мне предстояло жить без него. Мы писали друг другу длинные письма. Он рассказывал о своей работе, о своем видении искусства, о влиянии на него других художников. Еще он писал, что его все чаще донимают головные боли. Присылал мне фотографии, сделанные Астрид, и я увидел, что он изменил прическу. Вскоре такую прическу будут носить битлы. Но при первом взгляде на его новую стрижку мы просто покатились от смеха. Ну и уродство. Чуть позже Джордж вдруг взял и подстригся точно так же. И постепенно все остальные тоже. Мы, конечно, не догадывались, какое значение эта деталь будет иметь для нашей дальнейшей карьеры. Только Пит стоял на своем и не соглашался расстаться с коком. Что само по себе многое говорило о наших отношениях. В то время у меня еще не было к нему никаких претензий, хотя он всегда держался на некотором расстоянии. Изображал такого погруженного в себя ударника, что очень нравилось девушкам. Но пока и речи не заходило о том, чтобы от него избавиться. Он все-таки хорошо играл. Ну вполне прилично, скажем так. К тому же благодаря его матери мы могли играть в принадлежащем ей клубе «Касба», что давало нам площадку для выступлений в Ливерпуле. Эта женщина много сделала для нас, хотя меня дико бесило, когда она называла «Битлз» группой своего сына. Это была моя группа.

Несколько месяцев спустя мы опять отправились в Гамбург. Здорово было вернуться в этот город. Нам удалось подписать контракт на очень выгодных условиях. Прошло то время, когда мы ночевали в бывшем сортире. Нас не покидало ощущение, что мы уже достигли славы, хотя сегодня, зная, что последовало потом, я могу сказать: мы лишь прикоснулись к зародышу славы. Но тогда нас распирало от радости. Тем более что в Гамбург мы полетели на самолете. Все, хватит часами трястись в поездах. Помню, когда мы поднялись в небо, я испытал счастье. В тот же вечер нам предстояло выступать на открытии нового клуба. Мы знали, что будем зажигать. Обсуждали репертуар, планировали, чем займемся, в общем — готовились оттянуться. Мне было так хорошо, что я совершенно забыл, что счастье и горе неразделимы.

Для меня наступила жизнь, о которой я всегда мечтал, — жизнь, состоящая из поездок и музыки. Мы вчетвером спустились по трапу самолета. Шли медленно, все в темных очках, и тащили свои инструменты. Мы озирались, ища Астрид и Стю. И вот я ее увидел — в одиночестве стоящую в уголке. Не заметить ее было легче легкого, но я отчетливо помню, что она прямо притянула к себе мой взгляд. Я ускорил шаг, уже понимая, что что-то случилось. Взглянул в ее застывшее лицо. Остальные шли чуть поодаль. Не помню, чтобы я сразу догадался, что Стю умер. Наверное, я просто подумал, что случилось что-то серьезное. Например, что он сбежал или бросил Астрид. Но тут она подошла ко мне, она казалась такой маленькой, с ее харизмой и властью надо мной. Но все это тоже умерло. Я крепко обнял ее; надо было как можно скорее выпустить на волю слова. Она сказала мне: он умер. Она сказала мне: он умер. Она сказала мне: он умер. Она три раза прошептала это, трижды ударив меня кинжалом в сердце.

Это было невозможно. Я не мог говорить. Не мог плакать. Она сказала мне, что он болел, что он чувствовал себя все хуже, все последние дни его терзали такие головные боли, что он кричал, не выносил дневного света и хотел выброситься из окна. Я был зол на Стю за то, что он не поделился со мной всем кошмаром этой боли. Он говорил, что неважно себя чувствует, но я и представить себе не мог, какую муку он переживал. Вот она, его утонченная деликатность — умереть молча. Астрид рассказала, что накануне он упал. Она решила, что это игра, шутка, но он упал и больше не поднялся. Кровоизлияние в мозг. Бывают такие смерти, которые кажутся ужаснее других. Бывают смерти, смириться с которыми нельзя. Судьба щедро одарила Стю. В двадцать один год он был гений. Я всю жизнь задаю себе один и тот же вопрос: «Почему на его месте не оказался я?» Я долго не выпускал Астрид из объятий, тут подоспели и остальные. На протяжении следующих недель она пребывала в прострации, обескровленная, придавленная, словно заживо умерла, убитая смертью Стю. Я навещал ее, но не знал, о чем с ней говорить и что делать. Мне тоже было плохо. Но потом настал день, когда я посмотрел ей прямо в глаза и спросил: «Чего ты хочешь — жить или умереть?» Мне кажется, программу дальнейших действий следовало сформулировать именно так. Не вдаваться в никому не нужные тонкости, а просто принять решение. И больше ничего. Каждый раз, когда я обжигался в жизни, передо мной вставал тот же вопрос. Нужно было свести все необъятное поле возможностей к этим двум вариантам. Астрид посмотрела на меня и сказала, что хочет жить.

В вечер нашего приезда, в вечер того дня, когда я узнал о смерти Стю, нам пришлось играть. Уже не помню, обсуждали мы возможность отказаться от выступления или нет, но скорее всего нет: никто не сомневался, что играть надо. Ради Стю. Ради нас. Ради движения вперед. Ради того, чтобы пережить боль. На сцену я поднялся с комом в горле. И без конца оглядывался на то место, где он обычно стоял. Мне постоянно чудилось, что он здесь. А потом зазвучали композиции. Публика была счастлива снова видеть нас. И я бросился бежать из песни в песню.

Сеанс десятый

Что-то происходило. Мы отчетливо ощущали, как ширится наша известность. В Ливерпуле о нас говорили все больше. Мы постепенно превращались в местных знаменитостей. Журналисты интересовались, что нам нравится и что не нравится. Когда мы вернулись из Гамбурга, все вокруг изумлялись, до чего здорово мы говорим по-английски. Они-то думали, что мы немцы! Всеобщее восхищение было заслуженным. На сцене мы выкладывались без остатка. Дарили зрителям свою молодость. А публика в ответ заряжала нас такой энергетикой! Энергетикой и электричеством. Группа ощущала себя единым целым. Мы могли петь вместе слаженно с заткнутыми ушами. Теперь я знал, что нас уже ничто не остановит.

Тогда мы и начали играть в «Кэверне». Крошечном клубе, который нашими усилиями разросся до огромных размеров. В зал вела спускавшаяся вниз невероятно узкая лесенка. Люди сидели, касаясь друг друга. Может, ради этого они и приходили? В слегка окрашенной эротизмом надежде прижаться к соседу, плотнее притиснуться один к другому? Дышать было практически нечем. И запашок стоял еще тот! Гнусная смесь пота и дезинфицирующего средства для мытья сортиров. В основном выступали мы в полдень. Публика слушала нас, жуя сэндвичи. Народу становилось все больше. Зал набивался под завязку. Как в метро в час пик. И двигались мы к станции под названием «рок». Играли хиты. В Германии мы выступали так много, что заранее знали, какие композиции пойдут на ура. Именно здесь начали визжать девчонки. Здесь началось завоевание мира.

А что еще нам было делать? Мы же ничего не знали. Думали, может, стоит записать пластинку? Но понятия не имели, с какого боку к этому подступиться. Вспоминая те дни, я говорю себе, что тогда все было проще. Как раз в ту пору в нашу жизнь вошел Брайан Эпстайн. Он все изменил. Позже, когда он при таких скверных обстоятельствах умер, мы спустились с небес на землю. Выяснилось, что с его подачи мы наподписывали черт знает чего. По части составления контрактов он никуда не годился. В смысле, для нас. Сам-то он стал миллиардером. Ну ладно, мы же не умели провидеть будущее и знать не знали, что станем самой рентабельной группой в истории.

Брайан держал в Ливерпуле магазин пластинок. Как-то раз у него в течение одного дня сразу множество посетителей спросили пластинку «Битлз». Это и заставило его пойти нас послушать. Человек он был достаточно избалованный и, спускаясь в наш подвал, с трудом преодолевал отвращение. Как и Клаус из Гамбурга, он заявился в такое место, которое совершенно не вязалось с его привычками. Наверное, ему понравилось, потому что вскоре он пришел снова. Потом еще раз и еще. Затем решил с нами поговорить. Чувствовалось, что он немного не в своей тарелке. Так я подумал вначале, но постепенно ему удалось нас очаровать. Нам льстило внимание безупречно воспитанного, солидного, утонченного джентльмена. К тому же еврея. Если я не ошибаюсь, отец Пола сказал, что это очень хорошо — доверить ведение своих дел еврею. Поэтому, когда он предложил стать нашим менеджером, мы отнеслись к нему со всей серьезностью. Тем более что ничего другого у нас не было. Он убедил нас, что благодаря своим связям и знанию индустрии грамзаписи сумеет организовать нам контракт. И мы подписали с ним договор на пять лет. Отныне ему причиталось 25 процентов всех наших доходов. Пять лет спустя мы выпустили Sgt. Pepper, так что считайте сами. Но тогда, подписывая контракт, мы искренне верили, что он нас просто облагодетельствовал.

Я быстро нашел с ним общий язык. Я, вне всякого сомнения, был его любимчиком. У себя в кабинете он держал мои фотографии. Мне кажется, он полюбил меня с первой же секунды. Более того, я убежден, что он подписал контракт с «Битлз» исключительно из любви ко мне. Если бы не его стремление заманить меня к себе в постель, не исключено, что мы до сих пор играли бы в подвале.

Как и меня, его воспитывали женщины. Его мать была в каком-то смысле примадонна. По вечерам она переодевалась к ужину, и этот ежедневный ритуал внушал ему трепет. Я без труда представляю себе, как он в коротких штанишках сидит на диване и, вытаращив глаза, ждет появления женского божества. Мы не сразу догадались, что он гомосексуалист; нам было, в общем-то, все равно, хотя это обстоятельство заметно влияло на его характер. В то время гомосексуализм считался преступлением. Ему приходилось таиться. Общество вынуждало его стыдиться самого себя. И тем самым подталкивало к саморазрушительным поступкам. Он шатался по барам, нарывался на неприятности и нередко бывал бит. После его смерти мы наслушались о нем таких гнусностей… Он позволил втянуть себя в какую-то грязную историю. Его шантажировал один тип. Чтобы положить конец голгофе, он во всем признался родным и обратился с жалобой в полицию. В результате он превратился в сплошной комок нервов. Он жил с ощущением, что такой, какой есть, он не имеет права на жизнь. Не должен существовать. Может, поэтому он с такой готовностью и посвятил всего себя нам.

Брайан отличался невероятной скрупулезностью. Все у него было разложено по полочкам. Он постоянно писал нам записки с наставлениями. Настоящий маньяк деталей. Но он был не только менеджером. Он горячо интересовался театром, даже где-то играл. Семейным магазином он занялся вопреки собственному желанию. К тому времени он успел накопить немалый опыт провалов и неудач, в том числе в театральной карьере. Когда наши дела пошли в гору, у него был изумленный вид игрока, который выиграл в лотерею, давно перестав покупать билеты. Его мечта наконец-то осуществилась. Мы были его труппой. Именно он принимал многие из тех решений, что обеспечили нам успех. Он придумал, чтобы мы выступали в костюмах, настаивал, чтобы мы надевали галстуки, но главное, убедил нас в конце каждого концерта кланяться публике нашим фирменным поклоном. Медленно, но верно он лепил образ «Битлз». Тот самый образ, который впоследствии вызывал во мне такую ненависть. Потому что, в сущности, мы продались, как последние шлюхи. Изменили самим себе. Но он добился своего. Благодаря его советам мы взлетели на вершину славы.

Нам по-прежнему не хватало главного — своей пластинки. Мы сделали демоверсию и разослали по всем звукозаписывающим компаниям. И отовсюду получили отказ. Надо честно признать: никто не заинтересовался группой «Битлз». Брайан уговаривал продюсеров прийти послушать нас живьем, потому что блистали мы именно на сцене. Но все было впустую. Потом, когда тиражи наших дисков исчислялись миллионами, эти придурки все локти себе искусали.

Что нам больше всего нравилось в Брайане, так это его оптимизм. Он ни секунды не сомневался, что у нас все получится. Вот мы и не паниковали. Твердили себе, что просто надо немного подождать. Чтобы мы набрались терпения, он устраивал нам бесконечные концерты. В наших краях о нас уже пошла молва. Нас даже сняли для программы Би-би-си, и мы поразились, какой эффект это произвело. Помню, в тот день Питу аплодировали гораздо больше, чем всем остальным. Может, это и сыграло свою роль? Потом много болтали о том, что мы выгнали его, потому что он был самый популярный, самый красивый, самый черт знает какой… Болтали, что я испугался, как бы он меня не затмил. Это чистая правда — зрителям Пит нравился. Чего я, честно говоря, не понимал. Он всегда держался как-то обособленно. После многих лет совместных гастролей я так и не мог бы сказать, что он за человек. Хотя, если разобраться, доля истины в этом есть — без ревности тут не обошлось.

Но дело было не только в этом. Мы получили предложение записать пластинку. И продюсер Джордж Мартин усомнился в талантах Пита. Мы не стали его защищать. Нам уже давно хотелось взять Ринго. Он очень нам нравился. Познакомились мы еще в Гамбурге. Он был симпатичный парень, всегда в хорошем настроении. Кроме того, у него была машина. Да, звучит по-идиотски, но на нас это тогда производило нехилое впечатление — парень, у которого есть своя машина. Мы спросили его: хочешь играть с нами, и поскольку мы предложили ему больше, чем он получал до этого, то он и согласился. Вот так просто. Посули мы ему на пару фунтов стерлингов меньше, он бы наверняка отказался. Так он ввязался в нашу авантюру. И случилось это всего за несколько недель до того, как мы взорвали мир.

Ну а Пит… Пит стал вроде как жертвой аборта. Мы расстались с ним практически перед самыми родами. Он играл с нами три года, а за несколько дней до записи первой пластинки мы решили его выкинуть. Никто не осмелился сказать это ему в лицо. Мне до сих пор стыдно об этом вспоминать. Но рок — это вообще скопище подонков. И это грязное дело мы поручили Брайану. Он сказал, что для Пита это было как гром с ясного неба. Он был настолько поражен, что даже не сделал попытки побороться за свое место в группе. Ему было слишком больно, что мы вот так запросто его бросаем, даже не дав себе труда объясниться. Сделать это следовало мне. Ведь это была моя группа. Но я всегда был трусом и избегал ответственности. И потом, я считал, что каждый за себя, каждому — своя куча дерьма. Теперь я кляну себя за это. Хотя нет, не уверен; может, это я вам сейчас так говорю, чтобы показаться чуть более человечным. В глубине души мне на все это глубоко наплевать. Помню только, что мне было паршиво и я старался его избегать. На последних концертах мы все уже знали, что скоро выгоним его, но я и словом не обмолвился. Он спросил меня: в чем дело, какие-то проблемы? А я ответил: да нет, какие проблемы? Ну, черт, он-то тоже хорош! Всегда сам по себе, звезда, понимаешь, мы все стриглись одинаково, но только не он. Ну, правда, знай он, чем мы станем, может, и постарался бы вписаться в группу. Мы все, чтобы не просрать свою жизнь, выворачивали ее наизнанку. А, что толку искать какие-то оправдания. Просто мы не хотели иметь с ним дела, вот и все. Мы убедили себя, что Ринго лучше. Хотя Джордж Мартин отказался записывать с ним диск. Это было обидно. Его только что приняли в группу, и вот прямо в студии мы заменяем его другим музыкантом. Но такое случилось всего один раз. Отныне он стал членом группы.

Поклонники Пита Беста пытались срывать наши выступления. Ринго получал письма с угрозами. Джорджу вообще дали в глаз. Нас даже охватило сомнение, может, мы и правда недооценили, как публика любит Пита. Но довольно скоро все кончилось. В итоге ведь ничего не изменилось. Прошло время, и его совершенно забыли. Несколько лет спустя Хантер Дэвис — парень, написавший нашу официальную биографию, то есть кучу брехни, где не могло быть настоящей правды, — рассказал нам, что стало с Питом. Он работал в булочной и за неделю зарабатывал столько, сколько мы за секунду, даже меньше. Ну и что, подумал я, мне от этого не жарко и не холодно. Он ухнул в преисподнюю, а мне чихать. Правда, мне и самому тогда было погано. Слава душила меня, и не было надежды на нормальную жизнь. Я сидел на героине. И вообще, еще неизвестно, рассуждал я, кому живется лучше — нам или булочнику. Хотя чего там, мне было до лампочки, что с ним стало. Какое мне дело до трупов, через которые нам пришлось перешагнуть? Мне задавали вопрос, почему мы ему ничем не помогли. Например, не купили ему дом? Потому. У нас своя жизнь, у него своя. Чтобы добиться успеха, надо вести себя жестко. Всегда. В этом дерьме каждый сам за себя.

После того как мы его вышибли, он попытался сколотить свою группу, даже не одну. Но у него не сложилось. А мы за это время выросли до небес. В Ливерпуле каждая собака знала его как ударника «Битлз», так что он и шагу ступить не мог, чтобы ему не напомнили, как он прокололся. Люди его жалели. Ну еще бы, парень, который почти стал частью легенды. Величайший в истории музыки рогоносец. Стоит мне хоть на секунду об этом задуматься, как я понимаю, что вся эта история не могла не спалить его. Я точно знаю, что он год прожил в доме у матери. Целый год никуда не выходил, валялся на диване и пялился в ящик. Но потом настал день, когда ему захотелось с этим покончить. Может, увидел нас по телику или прочитал про нас в газете. Трудно было не наткнуться где-нибудь на наши рожи. Ну он и решил со всем покончить. Мне рассказывали, что он предпринял две попытки, обе неудачные. Может, это его судьба — всегда и во всем лажать. Но вот чего у него не отнимешь, так это того, что Бест никогда не трепал про нас языком. Легко допускаю, что ему сулили миллионы, лишь бы разузнать про нас всякие пакости, особенно из времен Гамбурга, он же своими глазами видел все, что мы вытворяли, сидел, как говорится, в первом ряду. Должен сказать, что этим он вызывает у меня уважение.[10] В отличие от тех придурков, которые пишут обо мне книги по триста страниц и врут напропалую, как они со мной дружили, хотя на самом деле мы виделись раз в жизни, да и то не больше двух минут. Каждый считает себя вправе высказывать свои мысли по поводу моих мыслей, у каждого свое мнение о том, как я писаю, так что даже сейчас, разговаривая с вами, я не уверен, что я — это я.

Сеанс одиннадцатый

Ну вот, мы добрались до середины лета шестьдесят второго года. Группа собиралась записать пластинку. Мы еще сами об этом не знали, но готовился взрыв. Наш продюсер намеревался принять самое активное участие в начинавшейся революции в звукозаписи. Звали его Джордж Мартин. При первом знакомстве он нас очаровал… своими шмотками. Он действительно одевался невероятно элегантно. И говорил безупречно правильным языком, что было нам в диковинку. Когда он открывал рот, нам казалось, что мы вдруг включили Би-би-си. Этот человек, чрезвычайно от нас далекий, первым сумел нас понять. Первым захотел иметь с нами дело. Большого риска нет, рассуждал он, но попробовать стоит. Он вовсе не считал, что нашел золотую жилу. Он и представить себе не мог, на что мы окажемся способны и какую гениальную музыку будем сочинять. Он сам это говорил. Говорил, что ему понравились наше обаяние, наш юмор и наша оригинальность, но что он даже не подозревал, чем мы станем. Насчет обаяния он совершенно прав. Мы были симпатяги. И между нами существовала мистическая связь. Ринго идеально вписался в группу. Мы превратились в единое существо о четырех головах, и в этом была наша сила. Мы помогали друг другу, защищали друг друга и друг друга обожали.

Хочу сразу кое-что сказать о Джордже Мартине. Благодаря своему великолепному знанию классики он помог нам утолить нашу безумную жажду творчества. Мы первыми стали использовать в рок-музыке струнные. В общем, мы объясняли ему, чего хотим, а он все исполнял. Я вовсе не принижаю его заслуги. Просто меня бесит, когда его называют пятым битлом. Нет никакого пятого битла. Слишком много козлов мечтают примазаться к чужому пирогу. Только без нас ни фига нет. Нет нас — нет никакой истории. Ни одной ноты, ни одной мелодии. Наверное, зря я это говорю. Скорее всего, он вписал в страницы нашей славы свою запятую. И это уже очень много.

Мы сыграли ему все свои композиции и договорились насчет Love Me Do. Пластинка вышла, и мы ночи напролет сидели возле радиоприемника в ожидании, когда нас будут передавать. Вот тут Брайан развернулся вовсю. Не знаю, что именно он сделал, явно какой-то шахер-махер. Чтобы вами заинтересовалась Би-би-си, надо было войти в первую двадцатку. Он отправил предварительный заказ на покупку большой части тиража, то есть искусственно вздул наш рейтинг, и таким образом мы всплыли на поверхность. Пусть это было не бог весть что, но наш сингл попал в национальные чарты. Записали второй, и он хорошо разошелся. Тогда нам предложили записать альбом. Что мы и сделали — за один день. Все казалось до странности простым. Как будто что-то вдруг вырвалось на свободу.

В то время мы выступали практически каждый вечер. Еще раз съездили в Германию, потом катались с гастролями по Шотландии и по всей территории Соединенного Королевства. Мы чувствовали, что дело пошло. Но главное, девушки вокруг нас впали в безумие, это была настоящая истерия. Вот это было клево. Синтия, с которой мы познакомились, когда меня никто не знал, пугалась, слыша, как они хором орут мое имя. Ей же приходилось делить меня с другими. Кроме того, ей не следовало высовываться. Брайан твердо настаивал, чтобы она оставалась в тени. Никто не должен был знать, что у меня есть девушка. Это могло повредить нашей карьере. Вспоминая об этом, я прихожу к выводу, что мои жены оказались в диаметрально противоположных ситуациях. Синтия не имела права на существование, а сейчас я сам не существую без Йоко. Разве не символично: я сделал все, чтобы разрушить то, что было мной сделано раньше?

Но в то время я был стойким оловянным солдатиком. Правда, вскоре жизнь шарахнула солдатика дубиной по темени. Синтия сообщила, что она беременна. Ей хотелось невозможного — чтобы я запрыгал от радости. А я даже говорить не мог. Хуже ничего и быть не может, вот что я подумал. Все пропало. Моя карьера погибла. Придется мне на ней жениться. Об этом станет известно. Я представил себе заголовки в газетах: «Леннон женился! Леннон стал отцом!» Кто купит пластинку женатого мужика с ребенком? Да, знаю, знаю… Довольно мерзко сейчас об этом говорить, но тогда у меня было ощущение, что небо обрушилось мне на голову. Мы только-только выбрались на серьезный уровень, и существовал вполне реальный риск, что эта новость оттолкнет фанов. Не исключаю, что подобные мысли возникли у меня не без влияния Брайана, который охотно подливал масла в огонь. Не думаю, чтобы он действительно опасался чего-то такого, скорее подсознательно мстил мне за то, что я выбрал не его.

Я отправился к Мими и все ей рассказал. Я нуждался в поддержке с ее стороны. Но мы нарушили все приличия, чего она терпеть не могла. Она вообще недолюбливала Синтию, а тут еще выяснилось, что та забеременела до свадьбы. И Мими выслушала меня очень холодно. Она умеет быть жуткой занудой. На свадьбу она не придет, сказала она. Никто из родственников на ней тоже не появился. У нас получилась свадьба-призрак. Никто ничего не знал, даже Ринго не сказали. Он слишком недавно попал в группу, и мы не торопились доверять ему свои секреты. Позже, когда он про все узнал, то здорово обиделся. Хотя должен был мне спасибо сказать за то, что я избавил его от участия в этом мероприятии. Мрачнее не бывает. Синтия сказала, что наша свадьба больше смахивала на похороны. Чистая правда. В тот день я словно умер. Я согласился нести ответственность за ребенка, но я его не хотел. Я был молод, весь мир скандировал мое имя, и я боялся, что умру, настигнутый нормальной жизнью. Смириться с этим я не мог. Я выполнил свой долг, женился, но на этом — точка.

Джулиан родился, но я не сразу пошел на него посмотреть. Нехорошо, конечно, было оставлять Синтию одну. Но я хотя бы не кривил душой. Никогда не притворялся. Когда я наконец решился пойти в роддом, моя жена даже не упрекнула меня. Хочешь взять его на руки, спросила она. Нет, не хочу, ответил я. Тогда она сказала: смотри, смотри, видишь, он тебе улыбается. Я повернул голову. Хоть я и навестил ее, но вообще-то пришел не за этим. Дело в том, что я решил поехать в отпуск с Брайаном. Когда я сообщил об этом Синтии, она прямо побелела. Не знаю даже, рассердилась она или нет. Наверное, поняла, что ничего здесь не поделаешь, да и говорить не о чем. Возможно, про себя она подумала, что я та еще сволочь, если смываюсь от нее в такое время. Я беспрестанно ныл, что устал как собака, и даже не спросил, как прошли роды, как она себя чувствует. На свет появился мой сын, а меня распирало от желания орать: я, я, я.

Мне хотелось быть с Брайаном. С ним мне было хорошо. По поводу нашего с ним совместного недельного отдыха чего только не писали. Всем до смерти любопытно, трахался я с ним или нет. Не знаю. Между нами возникла нежность, это точно, и с моей стороны нечто вроде любви. Но не физической. Для меня это было невозможно. Мы просто валялись на пляже и пялились на мужиков. Я ловил от этого кайф. Балдел от игры в гомика. Меня интересовало, до чего я могу дойти, где грань, которую я не переступлю. Собственно, всю свою жизнь я только этим и занимался. Вся моя жизнь — это череда попыток узнать, кто я есть. Потому что я всегда чувствовал себя потерянным. Гомосексуализм, Индия, наркотики, Йоко — все это явления одного порядка. Это идеи, за которые я цеплялся, как утопающий хватается за соломинку. Если бы я пришел к выводу, что любовь к мужчинам меня спасет, я бегом побежал бы к ним в объятия. В конце концов я обрел равновесие с Йоко — самой мужественной из всех женщин.

После нашего возвращения начались неприятности. На одной вечеринке ко мне прилип знакомый диск-жокей Боб Вулер. Все вокруг только и говорят, заявил он, что я трахаюсь с Эпстайном. Я вообще не хотел ему отвечать, потому что мне было плевать на эти разговоры. Но потом не выдержал и взорвался. Не помню, чтобы когда-нибудь еще я впадал в такую ярость. Наверное, в глубине души я смертельно боялся дремлющей во мне склонности к гомосексуализму, если до такой степени озверел. Я схватил палку и набросился на него. Если бы меня не оттащили, думаю, я его убил бы, честное слово. Он валялся на полу, весь в крови. Я здорово его отделал. Меня отпихивали, кричали, что я псих. А я продолжал смотреть на стонущего от боли Вулера. И в этот миг все вдруг изменилось. Словно что-то щелкнуло внутри. Это был последний раз, когда я вел себя так жестоко. Прежде я, возможно, убил человека в Гамбурге, и вот теперь снова… Значит, я способен избить до смерти любого, кто посмеет меня доставать. Я ушел совершенно ошалелый, твердя про себя, что совершил непростительную глупость. Диск-жокей подал на меня в суд за нанесение телесных повреждений, и дело попало в прессу. Отныне, что я ненормальный, узнали все.

Подумать только, в тот период нас постоянно противопоставляли роллингам. Типа, мы хорошие, а они плохие. Хрень какая. Во-первых, мы с ними дружили и даже написали для них пару-тройку песен. Но главное, я был раз в сто агрессивнее Мика. Сменив стиль, мы освободили им пространство. Они носили длинные волосы и ругались на сцене. А мы стали изображать из себя чистеньких и благовоспитанных мальчиков. Но они вечно копировали нас. Когда вышел наш второй альбом, мы были первыми, кто появился на обложке с постными рожами. В полумраке. Довольно смело. И они сделали нечто в том же роде. Мы выпустили Sgt. Pepper, а они — Their Satanic Majesties Request. Практически повторили нашу концепцию. Могу еще с полсотни похожих примеров привести. Единственной группой, с которой мы действительно соперничали, были The Beach Boys. Помню, мы чуть с ума не сошли, когда услышали их Pet Sounds. Шедевр, без дураков шедевр. Мы записывали Sgt. Pepper с мыслью, что должны их переплюнуть. Впрочем, мы только это всегда и делали: доказывали миру, что лучше нас нет. Когда Брайан Уилсон услышал этот альбом, у него крышу снесло.[11]

В конце концов скандал вокруг Вулера затих сам собой. Мы заплатили ему, и дело замяли. Он успокоился. И наш имидж хороших мальчиков не пострадал. Мы были респектабельные. Нас уважали. Пригласили выступить на гала-концерте у королевы в «Королевском варьете». В тот день нас слушала вся Англия. Перед началом выступления я позволил себе слегка пошутить. Сказал, что публика на дешевых местах должна хлопать в ладоши, а те, кто сидит в первых рядах партера, пусть просто побрякают своими драгоценностями. В те времена это воспринималось как неслыханная дерзость. Но все прошло как по маслу. Потому что, договорив, я невинно улыбнулся. Нам всё прощали, считая нас милыми и забавными. Мы от души радовались тому, что с нами происходило, мы жили как в сказке, мы были звездами, нас повсюду узнавали, все вокруг нас любили. Про себя я думал, что, возможно, вознесусь еще выше. Потому что весь тот цирк, что творился вокруг нас, станет ключом к моему дальнейшему расцвету. Глупость какая. С каждым днем я все больше забывал о том, кто я такой. Загонял вглубь внутреннее неблагополучие.

Я почти забыл, что у меня есть жена и ребенок. Синтия переехала к Мими. Они быстро нашли общий язык. Я не интересовался их жизнью. Когда я их навещал, жена никогда не жаловалась на жизнь. Не хотела, чтобы я чувствовал себя в чем-то виноватым. Зато Мими не отказывала себе в удовольствии и охотно делилась горестями, выпавшими на долю бедняжки Синтии. Следовательно, в какой-то мере и на ее долю тоже. Джулиан плохо спал. По ночам ей приходилось выходить с ним на улицу, так он плакал. Я слушал ее, но все это меня нисколько не трогало… А, ладно, хватит. Надоело рассказывать о собственных подлостях. Все это было в самом начале. Когда разразился циклон под названием «Битлз». Потом я предпринимал кое-какие попытки скрасить Синтии существование, приглашал ее с собой на гастроли. Не думаю, что ей со мной было легко, но все-таки она получала какую-то компенсацию. Я был хорошим мужем — в промежутках между приступами безумия. Помню, что иногда по утрам я просыпался со странным ощущением, весь исполненный солнечных мыслей, и говорил себе: я должен подумать и о других.

Тогда началась слава. Настоящая слава. Не просто известность, когда люди оборачиваются на тебя на улице и просят автограф. Наша слава была как цепная ядерная реакция. Люди даже придумали ей название — битломания. И распространялась она постепенно. Мы уже привыкли к тому, что прохожие обращают на нас внимание, но никому из нас и в голову не могло прийти, что дело зайдет так далеко. Ничто в нашей жизни больше не могло быть как раньше. Путь назад, к безвестности, отныне был для нас отрезан. Поначалу это меня удивляло. Особенно в общественных местах. Всего за несколько месяцев до того, если я входил в ресторан, на меня оглядывались: а этот бродяга что тут забыл? Теперь все принимались толкать друг друга локтями, все мне улыбались, говорили «здравствуйте» и «добрый вечер». Меня сажали за лучший столик. Шеф-повар лично являлся спросить, какое блюдо доставит мне удовольствие. Я мог заказать что угодно, первое, что придет в голову, спаржу под малиновым соусом, например, и он отвечал мне: разумеется, мистер Леннон, никаких проблем. Мне стоило только захотеть, и оказывалось, что возможно абсолютно все. Люди бросались исполнять все мои желания. А я мог вдруг передумать и не прикоснуться к спарже. Тут уже пахло дипломатическим инцидентом. Шеф погружался в уныние — еще бы, я даже не попробовал его блюдо. У него за всю карьеру не было клиента важнее меня. В моем присутствии самые обычные вещи приобретали невероятный масштаб. Наверное, он потом всю ночь жаловался жене: «Ты представляешь, он сказал, что у него пропал аппетит». На следующее утро он мог отправить мне спаржу под малиновым соусом в студию. С запиской типа: «Надеюсь, сегодня к вам вернулся аппетит». И подпись: «Ваш самый горячий поклонник». Они все так подписываются, а в результате я теряюсь. Пусть договорятся между собой, что ли. Одним словом, вы сами видите, что в подобных условиях сохранить ясность ума практически невозможно.

Но хуже всего было то, что наваждение затронуло и наши семьи. Ринго рассказал мне, как он в гостях у родителей опрокинул чашку чаю, и они тут же бросились вытирать лужу. А раньше выдали бы ему по полной программе. Может, он даже оплеуху схлопотал бы. Но теперь — нет, исключено. Все это сильно его печалило. Даже дома, с родными, все стало другим. Мы перестали быть нормальными людьми. Мы стали «Битлз». То, что мы вместе пережили, не могло не сплотить нас навсегда. Кто еще мог меня понять, кроме троицы других битлов? Кто еще мог испытать битломанию на своей шкуре? Мы превратились в космических туристов — единственных в мире людей, чья нога ступила на Луну славы.

Я упомянул про реакцию родителей Ринго, потому что мне вспомнилась эта история, но попробуйте представить себе, на что стала похожа жизнь наших родных. У них просто крышу снесло. Поначалу родители Ринго страшно радовались, но постепенно радость обернулась кошмаром. Перед домом собирались толпы девчонок, которые кричали, выпрашивая носок с ноги их сына. Мать Ринго отдала им все что могла. В конце концов им пришлось переехать. Да, в очень красивый дом, это правда. Но в квартал, где они никого не знали. И с остальными нашими родственниками было то же самое. Мать Джорджа считала своим долгом отвечать на все приходящие на ее адрес письма — целые мешки писем. Она трудилась не покладая рук — руководила фан-клубом сына. Жизнь Мими тоже совершенно перевернулась. Образец скромности, теперь она вынуждена была терпеть вереницы автобусов у себя под дверями. Тысячи фанов умоляли ее позволить им зайти в дом. Мими рассказывала, как какая-то девчонка зарыдала при виде дивана, на котором я любил сидеть. Мими старалась быть с ними ласковой, раздаривала принадлежавшие мне мелочи, но ее существование превратилось в ад. Под покровом ночи группиз пробирались в сад и устраивали засады, надеясь, что появлюсь я. Мими долго не хотела расставаться со своим домом, но потом решила переехать. Я купил ей виллу на берегу моря. И она тоже оказалась в одиночестве. Такие дела. Безумная любовь одних обрекла на одиночество многих других.

Мы тоже были одиноки. Одиноки в окружении миллионов людей. Как в пузыре. Мы стали номером один в мире. И наблюдали, как поднимается и набирает силу наша огромная волна. Пора было присмотреться к ней поближе. Пора было отправляться в мировое турне.

Сеанс двенадцатый

Сейчас я спокоен; я закрываю глаза и пытаюсь услышать у себя в голове шум шестидесятых. Не уверен, что об этом можно рассказать. Каждая прожитая нами секунда спрессовывалась в целый век. Если я сконцентрируюсь, то смогу хотя бы примерно восстановить свои тогдашние чувства. Смогу коснуться пальцем мгновения, когда мы садились в самолет. Впереди, в бизнес-классе. Стюардессы нам улыбались; не сомневаюсь, что мы могли их всех перетрахать. Четырех британских парней, выросших на beans,[12] потчевали лангустами и поили шампанским. Брайан предупреждал нас, чтобы много не пили, потому что по прибытии планировалась пресс-конференция. Но мы плевать хотели на его предупреждения. Он знал, что свою работу мы все равно выполним. Мы были накрепко спаяны друг с другом и сосредоточены на одной цели — достижении вершины. А для этого от нас прежде всего требовалось производить впечатление симпатяг. Все эти годы я прожил с приклеенной на лице улыбкой. Если нас спрашивали, что мы думаем о войне во Вьетнаме, мы отшучивались и переходили к другому вопросу. Мы совершали чудеса изворотливости.

Ваша нога ни разу не ступала на землю страны, а вас там ждут тысячи людей. Несмотря на холод и позднее время. Первые сцены массовой истерии происходили в аэропортах. Иногда у меня мелькала мысль, что это невозможно. Наверное, у меня что-то с глазами. Деформация радужки. И все, что я вижу, — не более чем глюки. Но все было реально. Так же реально, как то, что сейчас я сижу здесь и разговариваю с вами. По прибытии в Нью-Йорк я поднял руку, приветствуя толпу. Я был глава государства, английская королева, а они — мои подданные. Нас провели в зал, где уже собрались сотни журналистов. А может, тысячи, не знаю. Начнись в тот вечер третья мировая война, о ней никто бы даже не обмолвился. Американцы жаждали встречи с нами. Они хотели знать, как мы разговариваем, как ходим. Пока мы оккупировали только уши Соединенных Штатов. Но разочарование им не грозило. Мы были на высоте. Настоящие обаяшки. Наше чувство юмора подлило масла в огонь битломании. Понятия не имею, как нам это удавалось, но мы отвечали без запинки. Звучал очередной вопрос, и один из нас тут же находил что сказать, отпускал шутку или остроту. Помню, нас спросили, любим ли мы Бетховена, и Ринго ответил: «Да, особенно его стихи».

После пресс-конференции нас повезли из аэропорта на «кадиллаке». Прямиком в отель «Плаза». По дороге нас опять сопровождали вопли девчонок. В отеле, разойдясь по номерам, мы поразились количеству телеканалов. И не меньше часа сидели перед ящиком и балдели, переключая программы. Для нас это был стопроцентный символ излишества. Но мы не собирались расслабляться. Нас ждало главное испытание — шоу Эда Салливана. Участие в нем было все равно что паломничество в Мекку. Позволить себе провал мы не могли. Но все прошло грандиозно. За пятнадцать минут о нас узнала вся Америка. Родители, обеспокоенные истеричной реакцией своих детей, сразу успокоились, едва увидев нас. Особенно кукольное личико Пола. Я уверен, что наш успех объяснялся именно этим: мы олицетворяли укрощенное безумие. Бархатную революцию. Мы были ниспровергателями, но ниспровергателями вежливыми. Как если бы вломились в чужой дом и оттрахали хозяйскую дочку, но перед этим не забыли вытереть ноги о коврик.

От обилия телок у нас закипал мозг. Мы превратились в хищников. Они перестали быть для нас отдельными личностями. Мы видели только их тела, приносимые в жертву богам, то есть нам. Они были повсюду: прятались в шкафах и за занавесками, влезали в наши пиджаки. Мы трахались сутки напролет. Копы допускали к нам группиз и просто шлюх. Между тем, что происходило на сцене, и тем, что творилось за кулисами, лежала бездна… Там шла непрерывная оргия. Мы не знали удержу. Бывало, что я начинал с одной девчонкой, а кончал с другой. Меня без конца облизывали чьи-то языки. Позже я поделился впечатлениями от этого безумия с одним журналистом. Я раскаивался в содеянном — как будто в дерьме искупался. В то время у каждого из нас была пара. У меня первого. Но я был парнем, от которого тащились все девчонки мира, и не сомневался, что этим надо пользоваться. Честно говоря, хранить верность в подобных обстоятельствах было технически невозможно. У меня на коленях постоянно сидела какая-нибудь чувиха. В то же время я испытывал смутное чувство вины. Меня воспитали в строгих принципах, и вот теперь я их нарушал. Но разве найдется на свете мужчина, способный отказаться от всех женщин разом?

Наверное, в результате этих оргий во мне и родилась мечта об идеальной женщине, которая своим могуществом изничтожит остальных. О женщине, которая сумеет своей возвышенной любовью укротить все мои желания. О женщине, которая станет для меня единственной и неповторимой. Я перевидал кучу женщин — забавных, пикантных, удивительных, — но все они смешивались для меня в безликую массу, от которой веяло небытием. Поглощая в немереных количествах эту пустоту, я копил в душе фрустрацию, в результате чего появление Йоко перевернуло всю мою жизнь.

Безумие продолжалось, и ему не видно было ни конца ни краю. По-моему, мы почти не спали. Питались всякой дрянью. Я чувствовал себя погано. Растолстел. Едва миновало первоначальное возбуждение, мы начали задыхаться в этом балагане. Попробуйте представить себе, как мы жили. Куда бы мы ни приехали, все тут же бросались к нам, желая потрогать. Помню, на одной вечеринке кто-то отрезал у Ринго прядь волос. За нами гонялись. С криками и визгами. Мы прятались в отеле, но и тут нам не было покоя. Персонал требовал автографов. Копы, обеспечивавшие нашу безопасность, желали с нами сфотографироваться. Если мне случалось скривить рожу или вообще послать кого-нибудь в задницу, я знал: этот человек раззвонит повсюду, что я тот еще гад. Что у меня могут не выдержать нервы, ему и в голову не приходило. Я не имел права на отдых, не имел права быть собой.

В каждом городе в нашу честь устраивали приемы. Мы говорили Брайану, что не хотим на них идти, но отказаться от приглашения в посольство или в мэрию было довольно затруднительно. Все обращались к нам одновременно, стараясь выцарапать для себя хоть малую толику нашего внимания. Всегда находился кто-то, хватающий тебя за пуговицу со словами: «Помните меня? В шестьдесят третьем вы ели пончик с томатом, а я сидел рядом?» Я доставал сигарету, и ко мне немедленно тянулось полсотни рук с зажигалками. И каждому надо было сказать спасибо за заботу. Но, несмотря ни на что, я ощущал исходившую от них скрытую агрессию, нечто вроде подспудной извращенной ревности, некую жестокость, выражавшую примерно следующее: вы, ребята, за все заплатите. Мы вас очень любим, но не обольщайтесь: скоро мы вас раздавим. Мне было страшно. Временами мне бывало до ужаса страшно. Часто после концерта мы все вчетвером запирались в сортире. И переводили дух. Восстанавливали свою энергетику. Но люди тут же начинали беспокоиться. Они постоянно за нас беспокоились. Мы были самые опекаемые детишки на планете. Стоило мне кашлянуть, как все городские аптеки распахивали свои двери.

В отелях нам обычно отводили целый строго охраняемый этаж. Наш менеджер или копы пропускали к нам нескольких хорошеньких девушек, но вообще попасть к нам было непросто. Доступ имели только VIP-персоны. Но и этих хватало, чтобы устроить целое дефиле. Все звезды являлись к нам с визитом. Помню, как-то вечером пришли The Supremes. Но мне было нечего им сказать. Больше всего это походило на устроенную родителями встречу парня и девушки, которые терпеть друг друга не могут или просто стесняются. Я был вымотан, да и плевать я хотел на The Supremes с их начесами. Мы немного поговорили о музыке, но меня все эти разговоры уже достали. А потом как-то вечером зашел Дилан. Это было что-то. Я уже несколько месяцев слушал его и испытывал перед ним глубокое восхищение. Даже сочинил одну песню в его стиле. Он оказал на меня огромное влияние, особенно в том, что касается слов. Подтолкнул меня к более личным текстам, более поэтичным, помог смотреть на вещи шире.

Я всегда считал сочинительство самой главной для себя вещью. Написал книгу, полную самых невероятных идей и абсурдных рассказиков. Книгу хорошо приняли, а меня даже пригласили на литературный ланч в самый знаменитый книжный магазин в Лондоне. Собравшиеся литераторы ждали, что я произнесу длинную речь, или буду изысканно острить, или стану рассыпаться в благодарностях и любезностях, да черт их знает, чего они ждали. Во всяком случае, прямо-таки ели меня глазами, а я понятия не имел, что им сказать. В конце концов чуть слышно выдавил из себя «спасибо». Они решили, что я из высокомерия выделываюсь, хотя я просто дико смущался. Между тем, какой я на самом деле, и тем, каким люди меня воображают, лежит пропасть. Я и правда жутко оробел, оказавшись среди этих людей. Да и что я мог им сказать? Тексты, как и слова песен, основаны на чувстве. Это сфера чистых эмоций. Ты что-то любишь или не любишь, вот и все. И добавить к этому нечего. Так что тут мудрить?

Но вернемся к Дилану. Именно он угостил нас первым косяком. В Гамбурге, чтобы не свалиться, мы принимали амфетамины, но по-настоящему траву никогда не курили. А тут перед нами открылась вселенная веселья. Мы ржали по любому поводу, и это нас спасало. Нам необходима была разрядка после страшных минут. А они у нас бывали регулярно. Особенно когда мы выступали на стадионах и нужно было туда попасть. Фаны заранее съезжались на место и подкарауливали нас, надеясь урвать лишний миг рядом с нами. Иногда нас провозили в фургонах из прачечной, или что-то вроде того. Пробирались на сцену тайком. Цирк, да и только. И все ради чего? Играя, мы даже не слышали друг друга. Ринго приходилось постоянно смотреть на нас, чтобы не сбиться. Мы могли вообще замолчать, публике это было по фигу Мы перестали играть, как играли прежде. Перестали обмениваться с залом шутками. Мы превратились в марионеток — люди приходили не для того, чтобы нас послушать, а для того, чтобы на нас поглазеть.

Во всех странах мира повторялось одно и то же. На нью-йоркском стадионе «Шей» мы выступали перед толпой в пятьдесят пять тысяч человек — это был рекорд. В Новой Зеландии, я хорошо помню, нам устроили феноменальный прием. Собралась вся страна — а как же иначе? Лимузин, в котором нас везли, остановился на какую-то секунду, и фаны воспользовались этим, чтобы перекрыть дорогу и вскарабкаться на крышу автомобиля. Мы тогда здорово струхнули. Я думал, что тут нам и конец — нас просто раздавят, как жалкие сардины в консервной банке. Триумфальное возвращение в Ливерпуль тоже проходило в совершенно сумасшедшей обстановке. Чудно было приехать домой и обнаружить, что на тротуарах выстроились люди, многих из которых мы знали и в числе которых наверняка были и девчонки, когда-то посылавшие нас подальше. Мы поднялись на балкон ратуши, а внизу бушевали преисполненные гордости за нас горожане. Наверняка среди них были и мои бывшие учителя, считавшие, что я олух царя небесного. Кто не мечтает о подобной мести? Но я не наслаждался ею по-настоящему. Мне было неуютно находиться в центре всеобщего обожания. И тогда я стал изображать Гитлера. Что-то накатило, и все. Только битлы поняли, почему я вскинул руку. Такой у меня был юмор. Цинизм давал мне расслабиться. Потому что было от чего спятить.

Еще надо вам рассказать о тех видениях, что преследовали нас все эти годы. Не знаю, с чего это пошло. Поначалу зрителей-инвалидов помещали перед самой сценой, наверняка из соображений безопасности. А потом кто-то пустил слух, что «Битлз» владеют даром исцеления. И на нашем пути стало попадаться все больше калек — они обступали проход, по которому мы пробирались к сцене, толпились возле артистических уборных. Иногда в коридорах мы видели кровати и кислородные палатки. Складывалось впечатление, что в наших гастролях принимают участие все местные больницы. Мы путешествовали в компании с безногими и слепыми. Матери рыдали и твердили в лихорадочном возбуждении: «Коснитесь моего сына, прошу вас, коснитесь моего сына…» Мы олицетворяли для них последнюю безумную надежду. И сталкивались с миром боли, нашедшим себе пристанище прямо под миром мечты.

Может быть, именно поэтому я сказал, что мы были популярнее Иисуса. Я произнес эти слова в длинном интервью английской журналистке Морин Клив. Мы с ней быстро нашли общий язык. Говорили о всяком-разном, в том числе о закате христианства. Хороший получился разговор, и у меня в кои-то веки появилось время задуматься о сущности вещей. Это интервью промелькнуло почти незамеченным, пока кто-то в США не сослался на него. Выдранная из контекста фраза пошла гулять, вызвала цепную реакцию и взбудоражила весь мир. Я про себя думал, что, раз она вызвала такой эффект, значит, в ее основе лежит некая истина. Надо было побыть в моей шкуре последние три года, чтобы понять, что я прав. Люди обожествляли нас, а о музыке вопрос вообще больше не стоял. Мы превратились в религию. Я и сегодня так считаю. Может, я неуклюже выразился, но это же, черт побери, было очевидно.

Дело приняло неслыханный размах. В США, особенно на Юге, народ начал сжигать наши пластинки. Ку-клукс-клан сообщил, что всеми способами будет препятствовать нашим выступлениям. Вот тут я струхнул. Не хотел никуда ехать. Настаивал на том, чтобы отменили все гастроли. В этой стране убили Кеннеди и Мартина Лютера Кинга. Я на самом деле думал, что меня могут застрелить. В конце концов мы решили, что контракт нарушать не стоит. Я принес публичные извинения. У меня не было выбора, иначе страсти не улеглись бы. На всех последующих концертах у меня живот сводило от страха. Из-за этого я бессознательно ускорял ритм. На одном из выступлений мы услышали звук, похожий на выстрел. Тотчас трое остальных битлов повернулись в мою сторону. Кто еще, кроме меня, мог служить мишенью стрелку? В сущности я, возможно, на самом деле Христос. Смерть от пули в наше время равнозначна смерти на кресте. Я вполне мог бы умереть на сцене. Мог бы умереть, как умирают посланцы мира. Взгляните на мою сегодняшнюю жизнь: я сижу дома, медитирую и пеку хлеб. Неужели это форма сумасшествия — принимать себя за Христа? Должен признаться, что в определенный момент я подозревал, что так оно и есть. История «Битлз» уже катилась к своему закату. Я был обдолбанный и несчастный. И среди ночи разбудил всю группу. Почувствовал, что нам всем необходимо срочно увидеться. Меня распирало от желания поделиться с ними своими озарениями. Рано утром ребята собрались в студии. С заспанными глазами, уставшие. Но я настоял на том, что мое дело ждать не может. Тогда они вежливо выслушали мое сообщение, которое сводилось к тому, что я — Христос. В ту пору мало кто решался мне противоречить. И они ответили, что это просто супер. Что они счастливы лично познакомиться с Христом. И отправились по своим номерам. Они не поверили. Но я-то верил. И до сих пор какая-то часть меня в это верит. И не говорите мне, что я псих. Чтобы прожить ту жизнь, какую прожил я, уж точно необходимо иметь в крови толику божественности. Куда она меня приведет? И где окажемся мы с Йоко? Куда нас забросит?

В результате атмосфера последних гастролей здорово сгустилась. Вышло наружу то, что мы и так подспудно ощущали. Больше так продолжаться не могло. Меньше чем за четыре года мы дали больше тысячи концертов. Мы выдохлись. Истерика вокруг нас действовала нам на нервы. Жить так было невозможно. Кое-кто говорил, что мы перестали выступать, потому что стали хуже продаваться билеты. Полная хрень. Мы перестали выступать, потому что были сыты по горло. Нас достало прыгать с самолета на самолет. Не считая такой детали, как страх. Страх перед шальной пулей, страх перед психопатами, наконец страх перед будущим. Ясновидящая предсказала, что наш самолет разобьется. Та же самая, что предсказала убийство Кеннеди. Испугаешься тут.

Продолжать хотел один Пол. Но после Манилы он присоединился к мнению большинства. Думаю, ничего хуже мне в жизни испытывать не пришлось. Всех подробностей я уже не помню, но то, что там произошло, было ужасно. Жена диктатора Маркоса организовала в нашу честь грандиозный прием. Брайан подумал, что мы не захотим на него пойти, и ни о чем нас не предупредил. Он не мог предвидеть, какие драматические последствия это вызовет. Она ждала нас, ждали приглашенные ею дети. Наше отсутствие она восприняла как унижение и выступила с заявлением, в котором объявила нас врагами народа или что-то в этом духе. И тогда все вокруг как с ума посходили. Люди швырялись в нас камнями. Мы уже не чаяли, как унести ноги. Никто не хотел везти нас в аэропорт. Пришлось по дикой жаре тащить на себе багаж. Я уже решил, что нам кранты. Что они попросту нас убьют.

Эта пытка продолжалась несколько часов, но потом нам все-таки удалось сесть в самолет. Они избили нашего помощника. И взяли Брайана в заложники. Требовали, чтобы мы вернули всю выручку от концерта. Это был неприкрытый рэкет. Сколько буду жить, ни за что не соглашусь даже пролететь над страной, населенной такими придурками. Короче говоря, этот эпизод стал последней каплей, переполнившей океан нашего терпения. Если бы не это, как знать, может, мы еще несколько столетий гастролировали бы по миру. Мы были хорошими учениками. Слушали, что нам говорят, а нам говорили, что мы должны и дальше выступать. Нас призывали загребать бабки, пока они сами плывут нам в руки. Надо учитывать, что в тот момент мы даже не подозревали, что побьем все рекорды продаж дисков. И потому боялись прекратить выступления. К тому же мы не представляли себе жизни без концертов. Я хочу сказать, что на протяжении десяти лет мы были совершенно оторваны от реальной действительности. Я с трудом понимал, как это можно — сидеть на одном месте, не натыкаясь ежесекундно взглядом на чемодан. Но филиппинская история не оставила нам выбора. Поэтому мы приняли решение бросить это дело. Больше «Битлз» не дадут ни одного концерта. Я еще не знал, что это будет лучшее решение, принятое мной в жизни. Я вообще ничего в тот момент не знал. Но облегчение, которое мы испытали, не избавило нас от страха: что с нами будет?

Сеанс тринадцатый

На протяжении долгих лет я жил на чемоданах. Мы работали как собаки, дали тысячи концертов, да и в перерывах между гастролями всегда находилось чем заняться. То записывали очередной диск, то снимались в фильме. Таковы были требования моды — в точности как с Элвисом. Публика желала видеть в музыкантах персонажей кино. И мы потакали ее желаниям. Не знаю, что и думать об этих фильмах теперь. Пожалуй, к первому я испытываю определенную нежность, а остальные считаю полным говном. Фильмы способствовали укреплению имиджа каждого из нас. Пол был романтическим красавцем, Джордж — тайным и немного робким созерцателем, Ринго — лучшим другом в неизменно прекрасном настроении, а я — склонным к сарказму интеллектуалом. Разумеется, из этой версии исключены сигареты, алкоголь и секс. Четыре парня на ветру были на самом деле человечками из конструктора Playmobil. Меня все больше начинали бесить эти ярлыки, которые на нас старательно навешивали. Особенно потому, что это было вранье. Во всяком случае, на деле складывалась картина, гораздо более богатая оттенками. Пол не был самым добродушным, а я — самым желчным. Пол бывал жестким, злым, несговорчивым. Тогда более мягким выглядел я. Наш с ним союз напоминал качели, а наши композиции как раз и рождались в точке равновесия между нашими сомнениями.

Эти фильмы мы воспринимали как школьную перемену. Вспоминаю, как во время съемок одного из них мы беспрестанно курили. Мы были в ужасном состоянии. Текста не знали и только хихикали, как идиоты. Обсуждая со сценаристами сюжет будущего фильма, мы бились над вопросом, куда бы это нам смотаться? Если Полу хотелось покататься на лыжах, то остальные с восторгом вопили: «Отлично! Действие должно происходить в горах!» Потом Ринго начинал ныть, что там холодно, и в итоге получилась история, которая начиналась в Гштааде, а завершалась на Карибских островах. Для нас все было возможно. Мы могли ляпнуть любую глупость, и антикризисный комитет тут же пытался претворить эту глупость в жизнь. Так мы делали кино.

Должно быть, на определенном этапе это начало мне нравиться, потому что по окончании съемок я принял предложение Дика Лестера. И на несколько долгих недель поехал подыхать от скуки в Испанию. И все ради какого-то отстойного фильма. Ожидание между съемками разных эпизодов тянулось бесконечно. Я всегда любил спонтанность. Что в кино, что в кинозвездах. Позже мы с Йоко сняли множество фильмов. Экспериментальных, основанных на ощущениях. Например о том, как муха ползает по обнаженному телу. Я говорил о спонтанности, но и у нас съемки протекали очень непросто. Попробуйте приказать что-нибудь мухе. Особенно если перед вами упрямая муха. Это могло длиться часами. К счастью, мухи не состоят в профсоюзе, иначе не миновать бы нам неприятностей.

Возвращаясь к фильму, в котором я снимался как актер… Может, он и не был таким уж дерьмом. Скажем так: он был полудерьмом. Через несколько недель работы у меня даже вспыхнул к нему некоторый интерес, потому что мой герой носил очки. Это меняло все дело. Я наконец смирился с тем фактом, что нуждаюсь в очках. И сказал себе, что был законченным кретином, столько лет прожил как в тумане только потому, что очки казались мне несовместимыми с обликом рок-музыканта. Я вступал в новую эру своей жизни: эру, в которой я собирался стать собой.

Я надевал очки и пытался вглядеться в мир, однако наркотики разворачивали мои видения на сто восемьдесят градусов. В результате я смотрел в себя. Изучал мир своей души. И мои композиции приближались к ее секретам. Если альбом Rubber Soul появился на свет благодаря траве, то Revolver — благодаря кислоте. Мы все тщательнее работали над студийными записями. Мы уже не воспринимали свою музыку исключительно как номера для концертов. Искали что-то новое, экспериментировали. Джордж Мартин адаптировал наши изыски к реальности. Eleanor Rigby, написанная Полом, стала первой в истории рока песней, исполнявшейся только под струнные. Теперь мы гораздо больше внимания уделяли текстам. In My life, бесспорно, стала моей первой великой песней. Ну да, понимаю, звучит глупо. Но я хочу сказать, что это была первая песня, которую я отыскал где-то в глубине себя и которая не была связана с поверхностными проявлениями моего легкого таланта.

В ту пору я начал сочинять много песен, но чувствовал, что изнутри меня гложет пустота. Меня больше ничто по-настоящему не волновало. Я был в депрессии, сам того не понимая. Сидел дома, уставившись в телевизор. Подсел на Meet the Wife[13] — мыло для английских домохозяек. Синтию моя увлеченность сериалом приводила в растерянность. Телевизор у меня дома вообще не выключался, хотя работал без звука. Ящик превратился для меня в своего рода опору, некий светящийся предмет, действовавший успокаивающе. Я мог за целый день не произнести ни слова. Рядом был сын, он играл у меня на глазах, но мне было на него плевать. Семейная жизнь не принесла мне счастья; присутствие жены меня душило, но моих страданий никто не видел, потому что удушение происходило в тишине. Синтия была ласковой и наверняка осчастливила бы многих и многих мужчин, но во мне она вызывала только копившуюся злость. Мы делили с ней эту жуткую гармонию пустоты. Наше супружество было плоским и лишенным жизни. В ту пору я часто думал о смерти. Не скажу, что меня влекло самоубийство, нет, со мной происходило нечто еще более странное: я убивал себя собственной жизнью. Я постепенно превращался в живой труп.

Не знаю, понимал ли я это тогда, но мне удалось не пойти окончательно ко дну только благодаря Полу. Он приходил ко мне, неизменно в хорошем настроении, как в пятнадцать лет. Приносил песни и говорил, что пора подумать о новом альбоме. Что хватит мне киснуть, надо работать. Пожалуй, именно в этот момент он и завладел «Битлз». Но он не крал у меня группу. Просто он вкладывал в нее больше сил, чем я. Трудно назвать это путчем. Что может быть проще, чем занять место тени? Revolver стал последним альбомом моего господства, последним альбомом, в котором я еще выступал лидером созданной мной группы. Я вел растительную жизнь, и Пол пришел, чтобы пробудить меня от летаргии и поделиться идеей альбома Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band.

Когда я услышал это название, то сказал: почему бы и нет. На больший энтузиазм я был не способен. Я даже не догадывался, что альбому предстоит стать самым революционным в истории всех времен и народов. Сам я его не очень люблю и никогда не слушаю. Будь моя воля, я бы все из него повыкинул, за исключением, может быть, A Day in the Life, да и то не уверен. В то время песни, выходившие на сорокапятках, никогда не включали в альбомы. Возможно, с моей Strawberry Fields Forever и Penny Lane Пола альбом получился бы лучше. Мне это все до лампочки. Сегодня все это кажется таким далеким. Помню только бешеное удовольствие, с каким мы ловили всякие слухи о себе. На гастроли мы больше не ездили, пластинок не выпускали, ну вот все и решили, что мы спеклись. Но мы-то знали, что готовим нечто невообразимое. Мы знали, что скоро всем им покажем. Мы были первыми, кто месяцами не вылезал из студии. Деньги летели как в бездонную бочку. Мы по несколько дней работали над одной песней. Вылизывали как могли. Разбирали по косточкам каждый фрагмент. Ринго маялся от скуки. Он потом говорил, что, пока мы писали этот альбом, лично он освоил… игру в шахматы! Это правда, альбом был композиторский, а не исполнительский. Мы написали для Ринго красивую песню, чтобы ему было что спеть. With a Little Help from My Friends — это ода дружбе, идеально соответствующая характеру Ринго. Кокер спел ее в Вудстоке, превратив в нечто грандиозное. Помню также, что Хендрикс исполнил песню Sgt. Pepper на концерте ровно через три дня после выхода альбома. Забавно было наблюдать, как наши психозы мигрируют в чужие.

Потом была целая история с обложкой. Нам и здесь хотелось проявить оригинальность. И мы решили поместить на нее всех артистов, которыми восхищались, составить этакое лоскутное одеяло из знаменитостей, такой сумасшедший коллаж, нечто вроде эмоционального пантеона нашего века. Мы сильно сомневались, что удастся получить все необходимые разрешения. Фирма грамзаписи уговаривала нас отказаться от этой идеи. Замучаемся по судам бегать, предупреждали они, а на штрафах вообще разоримся. Но мы настояли на своем. Альбом вышел перед самым летом шестьдесят седьмого года. До сих пор он считается величайшим в истории рок-музыки. Здорово было наблюдать за реакцией публики. От наступавшего лета пахло революцией. Люди стали по-другому мыслить, иначе одеваться, и вот мы преподнесли им саундтрек эпохи.

Но этим дело не кончилось. Вскоре я сочинил нечто вроде гимна — All You Need Is Love. Брайан уже некоторое время просил нас написать песню для телепередачи, которую собирались показывать по всему миру. Это был первый опыт спутниковой трансляции. Я дал ребятам послушать недавно написанную песню, и они сказали: то что надо. С этого началось мое помешательство на гуманитарных ценностях. Перед началом эфира меня трясло от страха. До тошноты. Мы знали, что будем петь перед аудиторией в четыреста миллионов человек. Все время передачи я жевал резинку, и зрители решили, что это клево, а я просто-напросто пытался хоть немного сбросить дикое напряжение. Распустить узлы, стянувшие живот. Нас слушало много наших друзей. Вы не представляете себе, что это было такое. Неслабый выход на человечество. А если бы советские власти в последний момент не отказались транслировать шоу, зрителей было бы еще как минимум на сто миллионов больше. Мы завладели ушами всей планеты. Но среди этих миллионов людей уже был человек, для которого я пел. Не знаю, сознавал я это или нет, но любовь уже жила во мне, она уже зародилась, и пути назад не было. Хотя нет, не думаю, что в тот момент я об этом знал. Просто в сердце начала тикать мина замедленного действия.

За несколько месяцев до того, девятого ноября шестьдесят шестого года (опять девятка!), я познакомился со странноватой художницей. Эта женщина, которую я часто видел во сне, хотя и не знал ее, эта женщина, которую я видел в своем воображении, не представляя, как она выглядит на самом деле, эта женщина, о которой я мечтал, как страдающий мученик мечтает об избавительнице-смерти, эта женщина, чей портрет я мысленно рисовал в надежде, что она спасет меня от небытия, — эта женщина проникла в мое сознание и прочно заняла в нем свое место, и миллионы людей на ее фоне начали уменьшаться и исчезать, тая в тумане любви к одному-единственному человеку, человеку, превращающему остальной мир в ничто; да, вот оно, высшее определение любви, — это человек, превращающий остальной мир в ничто.

Сеанс четырнадцатый

Пол гораздо больше, чем я, интересовался всякими модными тенденциями. Пока я прозябал в своем буржуазном пригороде, он мотался по Лондону и посещал художественные галереи. Мне кажется даже, он приложил руку к созданию «Индики» — книжного магазина и галереи, в которой я познакомился с Йоко. Она выставляла там свои работы. Меня уговаривали туда сходить, говорили, что мне наверняка понравится. Не знаю, почему я согласился. Не иначе, сработало предчувствие. Меня же без конца куда-то приглашали. Заполучить к себе битла — это что-то да значило. Если я на секунду загляну на ее выставку, она потом сможет раззвонить по всему городу, что Джон Леннон лично явился посмотреть на ее творения. И это сразу подняло бы ее престиж. Художники нуждались в поддержке и, разумеется, стремились вытрясти из вас бабки. Вот почему я их побаивался, чуя западню. Сколько таких мест я посетил, и повсюду люди пялились на меня, шушукались у меня за спиной, пытались прочитать мои мысли и ждали моего вердикта как пророчества о конце света. Но на сей раз все было по-другому. Мне предложили посмотреть выставку до ее открытия. День меня устраивал, и я сказал да.

Я вошел и в уголке увидел эту японку. У меня и мысли не возникло, что это художница; скорее я принял ее за экспонат выставки. Она не двигалась и смотрела на меня странным взглядом. Но потом вдруг бросилась ко мне. Позже она рассказала, что не узнала меня, потому что никогда не видела «Битлз». Слышала только про Ринго, потому что по-японски его имя означает «яблоко». Зато, несомненно, многого ждала от встречи со мной. Должно быть, ее заранее предупредили, что я важная птица, к тому же богат и щедр. И бросилась она не к мужчине, а к меценату. Ее улыбка показалась мне немного натянутой. Но в тот день я пребывал в благостном настроении. Мне хотелось новых впечатлений. Хотелось, чтобы кто-то меня удивил, заинтриговал. И она меня не разочаровала.

В первом зале стояла стремянка, а наверху была прикреплена лупа. Поднявшись, ты мог найти и прочитать некое слово. Я вскарабкался наверх, опасаясь обнаружить что-то неприятное, циничное, но слово оказалось «ДА». Просто слово «да». Я испытал неимоверное облегчение. Может, это глупо, но всего одно слово произвело на меня невероятно сильное впечатление. Как будто вокруг меня образовалось облако позитива. Так началась история с Йоко — со слова «да». Это лучшее «да» в моей жизни.

Мы прошлись и осмотрели выставку. Она держала меня за руку и старалась объяснить, что хотела сказать своими работами. Некоторые из них мне понравились, другие — меньше. Я переживал очень странные минуты. Мне вдруг показалось, что я пробудился от своей спячки. У меня сложилось определенное мнение о ее творчестве, я на него реагировал. Период бесчувствия подошел к концу. Впрочем, каждая деталь того дня осталась впечатанной в мою память. Я переживал настоящее, уже зная, что оно навсегда войдет в пантеон моих воспоминаний. Йоко буквально фонтанировала идеями. Я немедленно проникся уважением к ней как к художнице. Она рассказывала о своих будущих проектах, например о выставке коробок с улыбками или об инсталляции, составленной из половинок предметов. Я не видел в ней женщину, мало того, не находил ее даже привлекательной. Я полюбил ее за ум и талант, и поэтому она стала для меня красавицей.

Я заметил кучку гвоздей, которые можно было вбить в стену. Протянул руку за одним, но она меня удержала. Нельзя ничего трогать до вернисажа. Потом она все-таки предложила мне вбить один гвоздь за пять шиллингов. Я ответил, что готов вбить воображаемый гвоздь за… воображаемые пять шиллингов. Она засмеялась, и я засмеялся вместе с ней. Меня сразу пленило ее чувство юмора. Ее способность выворачивать реальность наизнанку. Я видел массу мелочей, созвучных моему восприятию жизни. Я был не так уж далек от мира Льюиса Кэрролла. Мы еще посмеялись — тем смехом, что свидетельствует не о смущении, а о взаимопонимании. В тот момент я не смог бы с точностью определить, что происходит, обнаружить признаки приближавшегося эмоционального потрясения, но я прекрасно чувствовал, что происходит нечто из ряда вон выходящее.

Я собирался уходить, но Йоко не выпускала мою руку Ей хотелось продолжить разговор, тогда как меня охватило желание побыть одному и переварить увиденное. Я быстрым шагом направился к своей машине. Шофер долго возил меня по городу. Я впервые встретил такую женщину. Во время осмотра выставки она дала мне карточку, на которой было написано: «Дыши». На протяжении последующих месяцев я каждый день получал от нее новое указание. Некоторые из них раздражали меня, другие забавляли, но ощущение, испытанное в день знакомства, оставалось неизменным: в моем отношении к Йоко возможно все, кроме равнодушия.

Поначалу я думал о ней пару минут в день. Затем она постепенно начала отгрызать себе все больше пространства в моих мыслях, пока не оккупировала мое сознание целиком. И не всегда это было приятно. Порой она меня даже утомляла. Являлась ко мне, докучала разговорами, а уходя, нарочно забывала на столе кольцо, чтобы иметь повод вернуться. Ей не хотелось разрывать образовавшуюся между нами связь. Хотелось, чтобы я дал денег на ее будущую выставку. Я так и собирался поступить, и, возможно, наши отношения не вышли бы за рамки профессиональных. Я не пытался анализировать происходящее. Как ни странно, подтолкнула меня к этому Синтия. Она сказала, что я влюбился в Йоко. Помню, эти ее слова меня сильно удивили. Своей абсурдностью? Или прозорливостью? Неужели женщины и в самом деле наделены интуицией, позволяющей немедленно опознать ту, что приходит им на смену? Или Синтия знала меня лучше, чем я полагал? Ей, конечно, было известно, что всю свою жизнь я нуждался в сильных личностях. В людях, которые могли бы взять на себя роль моих отца с матерью. В Йоко она углядела эту способность подчинить меня, стать для меня новой матерью. Что касается отца, то должен признаться, что наши отношения с Брайаном совершенно разладились. Его аура развеялась. Он стоял на пороге гибели, и вскоре мне предстояло заняться поиском нового властителя моих мыслей. Им стал Махариши.

Джордж уже давно не давал нам покоя разговорами об Индии. Он выучился играть на ситаре и даже сыграл на этом инструменте в одной из вещей на Sgt. Pepper. Именно он первым заговорил о Махариши — гуру, открывшем в Великобритании несколько центров медитации. И рассказал, что собирается к нему в Бангор, в Уэльс. Мы решили поехать с ним. Мы все еще ощущали потребность быть вместе, принадлежность к группе давала нам чувство защищенности. Туда же намеревался отправиться Мик Джаггер, а с ним еще куча народу. Слухи распространяются быстро, и на вокзальном перроне скопилась возбужденная толпа. Какой-то полицейский принял Синтию за одну из группиз и не позволил ей пройти. Она присоединилась ко мне только на следующий день. Я тогда подумал, что нам вечно суждено жить в безумии. Мы искали покоя, но неизбежно устраивали вокруг себя бучу.

Махариши страшно обрадовался нашему приезду. Благодаря нашему присутствию его лекции приобретали международный размах. Мы являли собой лучшее в мире рекламное агентство. Но меня это мало трогало. Я хотел одного — разогнать окружающий нас хаос. Мне так нужен был кто-то, на кого я мог опереться. Кто-то, кто повел бы меня за собой. Я так об этом мечтал. И не разочаровался. С первой же встречи я что-то такое почувствовал, простое, на уровне инстинкта. Он пожал мне руку и задержал ее в своей чуть дольше, чем требует обычное рукопожатие. Мне это о многом сказало. Это непосредственное телесное взаимодействие. Он был человечком маленького роста, но огромного обаяния. Говорил тихим голосом, который никогда не повышал, но все его слушали. Он говорил простые и ясные вещи. У него была мягкая интонация. Я сразу почувствовал себя как дома. И понял, что могу пойти за ним. Он объяснил нам, как проходят сеансы медитации. Единственная их цель — достижение внутреннего покоя. Мы были богаты, мы были знамениты, и мы искали смысл жизни.

Именно там, в самый разгар наших поисков просветленности, нас настигла ужасная весть. Мы сидели в комнате и разговаривали, когда зазвонил телефон. Это был дурной знак. Никто не знал нашего номера. Звонил Питер, ассистент Брайана. Он попросил позвать к телефону Пола. Он понимал, что для меня новость будет слишком тяжелой, а может, ему просто не хватило смелости мне это сказать. Пол пошел к телефону странной небрежной походкой. Как будто нарочно оттягивал момент разговора. Взял трубку и вдруг побледнел. Потом молча повесил ее. Никто не смел спросить, что случилось. Возможно, мы и так все поняли. К Полу подошла Джейн, его тогдашняя невеста. Он по-прежнему не мог выдавить из себя ни слова. Через некоторое время, не знаю точно, как долго оно длилось, он просто сказал: «Брайан умер».

Нам понадобилось немало времени, чтобы выяснить подробности. В конце концов стало известно, что он умер от передозировки каких-то препаратов. Никто не мог сказать, что это было — самоубийство или неосторожность. Впоследствии насчет него болтали много всякой ерунды. Я даже читал где-то, что он скончался, заигравшись в садо-мазо. Что мы могли об этом знать? Для нас рушился целый мир. Этот мужик вытащил нас из «Кэверна», и вот в миг его смерти мы оказались за сотни километров от него. Махариши сказал, что мы не должны печалиться. И повторил с настойчивостью: печаль живущих как ничто другое мешает полету души умершего. По его мнению, нам следовало радоваться, чтобы облегчить ему путешествие. Полагаю, его слова меня утешили, хотя они не позволяли мне плакать. Как это часто бывало в моей жизни, я загнал свою боль внутрь.

Надо сказать правду: к нашей скорби примешивалось огромное чувство вины. Брайан жил нашими интересами, а мы в последние несколько месяцев совершенно его забросили. Концертов мы больше не давали, неделями торчали в студии, в результате чего его роль заметно уменьшилась. Он ощущал себя одиноким и выключенным из нашей жизни. Это усугублялось тем, что вскоре истекал его контракт, и он жутко боялся, что мы его не продлим. Может, мы так и не простили ему кошмар, пережитый на Филиппинах? Не знаю. А может, тут и знать нечего. Жизнь шла своим чередом, мы взрослели. Мы уже меньше нуждались в нем, вот и все. Он превратился во что-то вроде старого дядюшки, которого навещают раз в год, в день его рождения. Сегодня я понимаю, что мы вели себя ужасно. Мы должны были по-прежнему делиться с ним всем. Он был таким нежным и внимательным, особенно со мной. Я убежден, что наибольшая доля ответственности за его срыв лежит на мне, потому что именно меня он любил. Но что толку сейчас об этом рассуждать? Поздно.

При наших встречах он всегда старался показать, что у него все отлично. Он играл перед нами некую роль. После его смерти мы со многими говорили. И узнали, что он давно перестал показываться на работе. Иногда просто исчезал на несколько дней, хотя раньше всегда заботился о том, чтобы с ним можно было связаться в любой момент. Нам сказали, что у него была циклотимия и случались приступы страшного гнева, — ни о чем подобном мы даже не догадывались. Я думал о нем, о том, как он страдал. В последние недели он практически перестал спать. Джордж Мартин сказал мне, что он в любом случае умер бы, как только мы решили бы от него отказаться. Это правда, мы наверняка расстались бы с ним, потому что уже поговаривали о том, что он плохо управляет нашими делами. Не исключено, что своей смертью он упредил наш разрыв. Наверняка в свою последнюю ночь он размышлял и об этом тоже. Но как бы там ни было, он нас бросил. С группой на руках. И теперь я могу сказать: известие о его смерти стало началом нашей агонии.

Я был без сил, и то, что давно подспудно назревало, произошло: Пол окончательно взял на себя руководство группой. Он говорил, что нельзя сидеть и ничего не делать, а нужно немедленно записывать новый альбом. Он носился с идеей фильма — что-то вроде музыкального роуд-муви. Результат известен — Magical Mystery Tour («Волшебное таинственное путешествие»). В этом проекте он один принимал практически все решения. В конце концов фильм с треском провалился; критики разнесли его в пух и прах, назвав полным дерьмом. Признаюсь, я воспринял это не без некоторого злорадства. Я был доволен, что Пол слегка лажанулся. Считал, что это посбивает с него спесь и заставит усомниться в своем лидерстве.

Для альбома Magical Mystery Tour я записал I Am the Walrus. И я знаю, что, когда я пел эту песню, что-то происходило. Как будто мое безумие слилось с моим гением. Я пел, что плачу. И я действительно оплакивал смерть Брайана. Я записал эту песню через несколько дней после его похорон и теперь каждый раз, слушая запись, как будто опять стою рядом с его мертвым телом. Все говорили, что песня замечательная, но недостаточно коммерческая, чтобы помещать ее на стороне А. Мне было просто противно от этих разговоров. В итоге ее поместили на обратной стороне сингла с Hello Goodbye — одной из самых идиотских песен Пола. Мы окончательно перестали понимать друг друга.

Махариши ждал нас в Индии, но уехать к нему сразу мы не могли — слишком много неотложных вопросов предстояло уладить. После смерти Брайана нам пришлось вникать во все тонкости нашего бизнеса. Выяснилось, что мы не так уж и богаты. И что наши контракты составлены из рук вон плохо. Надо было принимать решения. Вернее, одно главное решение: кто будет заниматься нашими делами? Сегодня все это не имеет никакого значения, и я не собираюсь часами распространяться на эту тему, но надо помнить, что «Битлз» распались именно из-за этого. Мы разошлись во мнениях. Образовалось два клана. Пол хотел поручить менеджмент Истменам — родственникам его жены. А мы настаивали на кандидатуре Аллена Клейна. Большинство проголосовало за Клейна, в результате чего Пол нас покинул. Хотя случилось это позже. Сразу после кончины Брайана мы просто слушали своих адвокатов, которые говорили нам, что надо делать. Они сказали, что мы должны основать акционерное общество, чтобы не платить налоги в миллионы фунтов стерлингов. Так родилась компания «Эппл».

Идею создания собственной фирмы мы приняли с восторгом. О материальных выгодах мы не думали. Нас привлекала возможность выпускать на нашем лейбле вещи любимых музыкантов, например Джеймса Тейлора. Выдуть мыльный пузырь творческой утопии. Это было лето любви, и все верили, что мир нуждается в переменах. Ну а мы, «Битлз», намеревались способствовать этим переменам самым конкретным образом. Очень скоро «Эппл» превратилась в отстойник для самого невероятного бреда. Мы даже открыли одежный бутик. Пол сказал, что будет круто, если мы станем торговать только белыми шмотками. Я уж не помню, кто создавал эти кошмарные модели. Может, мы сами? Во всяком случае, в тот день, когда я дал согласие на создание нашей коллекции, я явно был под кайфом. Все, что мы делали, мы делали по-дурацки. В конечном итоге могу честно признать: «Эппл» оказалась прекрасным механизмом для швыряния денег в форточку. Причем из всех окон сразу.

У меня был свой кабинет, в котором я принимал всяких психов, тащивших мне свои проекты и идеи. Жалко, что я не заснял на камеру весь этот дурдом. Мы перестали заниматься тем, что умели. С этой хренью мы сами себя загнали в капкан. Получили на свою голову бездну проблем. Пол, который спал и видел, как бы смыться, затеял против нас судебный процесс. Еще и сегодня между нами остались неурегулированные разногласия. Я даже не знаю в точности, в чем их суть. Ясно одно: битву продолжат сыновья наших адвокатов, а потом и их внуки и так далее, пока в один прекрасный день какой-нибудь мелкий говнюк не скажет: «Да кто хоть они такие, эти ваши „Битлз“?» Мы не должны были ввязываться в это. Ни за что. На протяжении нескольких лет нас водили за ручку, у меня даже денег в кармане никогда не бывало, а тут вдруг меня поставили к штурвалу корабля. Это примерно то же самое, что выдернуть из толпы первого попавшегося мужика и назначить его министром финансов. Мы платили десяткам бездельников, нанимали секретарш с единственной целью — пялиться на их сиськи, выпускали диски только потому, что исполнитель приходился деверем свояченице знакомого парня. Мы плыли в непроглядном тумане.

Когда мы сделали менеджером Клейна, он навел порядок железной рукой. То есть сделал за нас всю грязную работу. Повыгонял кучу народу. Устроил настоящую бойню. Уволенные долго не могли прийти в себя. Многие месяцы они жировали за наш счет, а тут вдруг мы в мгновение ока превратились в сволочей-капиталистов. Кроме того, Клейн сказал, что одежный бутик надо закрыть. Мы устроили грандиозную дешевую распродажу. Народ к нам ломанулся. Это было классно. Тот день я вспоминаю с удовольствием. Вот чем на самом деле должна была стать фирма «Эппл» — какой-нибудь благотворительной организацией или чем-то еще в том же роде. Как бы там ни было, с деньгами у меня вечно проблемы. Я никогда не умел быть богатым. Если честно, я не столько щедрый человек, сколько человек, не умеющий распоряжаться баблом.

После всей этой тягомотины настала пора ехать в Индию. И снова, в который уже раз, весь мир наблюдал за нами и спешил делать то же, что делаем мы: настроиться на индийский лад. В последние недели я несколько раз встречался с Йоко, мы флиртовали на заднем сиденье моей машины и как бы принюхивались друг к другу, но я так и не мог сообразить, что обо всем этом думаю. Помню только свое огорчение, что приходится уезжать так далеко без нее. А ведь я понятия не имел, как долго продлится наше путешествие. Мы собирались заняться медитацией, не исключено, что обрели бы душевный покой, и некая часть меня нашептывала, что мы можем и не вернуться. Я колебался, не предложить ли ей отправиться с нами, но Синтия тоже ехала, а везти обеих я, конечно, не мог.

Индия. Постараюсь рассказать обо всем без оглядки на свои последующие мысли и переживания. Я имею в виду, что не буду отрицать: наш приезд туда был чем-то необыкновенным. Лагерь выглядел вполне пристойно, и никто нас не дергал. Мы проводили прекрасные вечера в беседах под звездным небом. Дни посвящали продолжительным сеансам медитации. Наконец-то я изгонял из себя вопли и сумасшествие последних лет. Это было лечение тишиной. Впрочем, вопреки моей воле у меня в голове беспрестанно крутились песни. Именно там я сочинил самые красивые свои мелодии, те, что вошли в «Белый альбом». Я превосходно чувствовал себя, но написал Yer Blues — крик о том, что я хочу умереть. Такие вещи часто проявляют себя независимо от наших осознанных ощущений. Творчество постоянно пробуждает какие-то подземные силы. Очевидно, это было предчувствием приближающейся катастрофы.

Мы с Джорджем находились на одной длине волны. Что до Пола, то хотя ему явно нравился этот новый опыт, но душой он был все равно в Англии. Он без конца рассуждал о «Битлз», тогда как здесь не существовало никаких «Битлз». Он хотел, чтобы мы снова отправились в турне, что меня поражало. Зато сегодня я ничуть не удивлен, что он колесит по США с группой Wings, пока я сижу дома и никуда носа не высовываю. В Индии я писал песни, но совершенно не думал о новом альбоме, а уж тем более — о своей карьере. Я сочинял музыку, потому что она сидела во мне и требовала выхода наружу. Вот и все. А Пол пытался наполнить потустороннее пространство чем-то конкретным. Его медитации носили прагматический характер.

А вот для Ринго новый опыт обернулся комедией. Через пятнадцать дней его как ветром сдуло. Он тосковал по удобствам, хорошей еде, привычной жизни, своим детям — одним словом, по всему. Но главное, Морин, его жена, чуть с ума не сошла от мух. Она могла часами, затаившись, выслеживать муху, чтобы выгнать ее из бунгало. Впрочем, ничего особенного в этом не было. В тамошней умиротворяющей обстановке многие начинали чудить. Среди нас была Миа Фэрроу, которая приехала прийти в себя после развода с Синатрой. Так вот, у ее сестры Пруденс совершенно съехала крыша. Она три недели просидела взаперти в состоянии панического ужаса. Медитация подталкивала каждого к его темной стороне, позволяя обрести безжалостную ясность сознания. Не всякий мог это вынести. Мы страшно боялись за Пруденс. Она на самом деле была на грани самоубийства. Я нашел слова, убедившие ее выйти из бунгало, а потом, чтобы поддержать ее, сочинил про нее песню.

Но затем что-то в этом раю сломалось. Мы начали сомневаться в Махариши. Кончилось все это плохо. Сегодня я уже не очень понимаю, что именно произошло. Наверное, медитация подействовала на нас слишком сильно. Сам я пять ночей подряд не спал, у меня начались галлюцинации. Мы перестали различать границы реальности. Многих охватила паранойя. Потом разразилась эта история с нашим гуру, который чересчур активно домогался одной девушки, хотя, если вдуматься, он ведь никогда не проповедовал сексуального воздержания. Но в тот момент мы восприняли это как предательство. Это было жестоким крушением иллюзий. Я нуждался в сверхчеловеке, который повел бы меня за собой. А сверхчеловек оказался просто мужиком. Может, чуть более образованным, чем остальные, но в общем и целом — обыкновенным мужиком, и у меня тогда возникла мысль, что он ломает перед нами комедию. Грошовую комедию. Я отправился к нему для серьезного разговора, но он даже не понял, почему я так обозлился. Спросил, в чем дело, и я ответил: «Пусть ваше космическое сознание вам подскажет, почему мы уезжаем». Вот так все и закончилось. И мы резко свалили. Мне кажется, мы слегка спятили. Испугались, что он может нам навредить. У него были такие мрачные черные глаза.

У меня никак не получалось убедить себя, что я провел здесь несколько чудесных недель. В спокойствии и трезвости. Я забыл красоту, забыл, как мне было хорошо, и видел только грязь, от которой надо было срочно бежать. Возможно, я сам спровоцировал все эти подозрения, чтобы оправдать свое бегство. Потому что мне хотелось вернуться. В Англии меня ждало что-то необычайное, и я об этом знал. Да, я подспудно желал, чтобы все разладилось; так трусливый муж нарочно ведет себя как последняя сволочь, чтобы жена сама его бросила.

На обратном пути у нас лопнула шина. Я решил, что виноват гуру, который навел на нас порчу. Отомстил нам. Просто так от него не отделаешься. И мы умрем от жажды. Мы с Синтией несколько часов просидели на палящем солнце, без глотка воды. Но в конце концов подоспела помощь, и все устроилось. Никакого колдовства, никакого мщения — просто невезуха. В аэропорту, разглядывая табло вылетов, я понял, что всегда буду возвращаться домой. Я — не кочевник, я только играл в кочевника. В небе, сидя рядом с женой, я испытал облегчение, хотя оно не имело к ней ни малейшего отношения. Однако я зачем-то стал говорить ей слова любви. Мы летели, летели, и ее голова лежала на моем плече. Она казалась такой счастливой. Такой счастливой и такой изумленной — от моих слов. Она думала, что снова обрела меня. Что эта поездка очистила нас обоих. Но я знал, что все это — ложь. Я засыпал ее словами любви, и это был особо извращенный способ заживо ее похоронить.

Мы летели, возвращаясь к нашему прошлому — к мертвечине. Перед нами на секунду задержалась стюардесса, поинтересоваться, все ли в порядке. Она отошла, а я уставился на ее задницу. Я так давно не смотрел на незнакомых женщин. Обращаясь ко мне, она несколько раз улыбнулась, и ее улыбки напомнили мне, что я — Джон Леннон. Я повернул голову — Синтия по-прежнему была рядом. Ее присутствие меня раздражало. Невыносимо раздражало. Не будь мы в самолете, я бы тотчас ушел. Бежал бы со всех ног. Я осушил несколько бутылочек виски, но мне все казалось мало. Как же мне не хватало выпивки все это время! Я пил и пил и никак не мог остановиться. То было начало долгого безумия. Меня вдруг охватило неудержимое желание заорать, чтобы выплеснуть молчание, скопившееся в Индии.

Синтия смотрела на меня с ужасом, убрав с лица выражение счастья. Нет, она даже не успела его убрать, потому что я сорвал его и растоптал ногами. Никаких слов любви больше не существовало. Слова любви умерли. Я начал рассказывать обо всех бабах, которых перетрахал, и особенно подробно — о тех, кого она знала. Мне надо было вырвать у нее сердце. Провести эту операцию без анестезии. Она заплакала, но так, как плачут англичанки, — с чувством достоинства, удерживая слезы в уголках глаз, чтобы потом, оставшись наедине с собой, дать им полную волю. Пролить море слез. Потому что я не умолкал. Она еще старалась найти мне оправдание: предотъездный стресс, виски, бог знает что еще. Я вываливал на нее тонны гнусностей, а она перемалывала их в муку и растворяла в океане своей непреходящей надежды.

Дома я продолжал пить. Вступать со мной в разговоры было бесполезно. Мне было плохо, так беспросветно плохо, как будто настал час расплаты за индийскую передышку, как будто боль послушно ждала моего возвращения и копилась, как копится пыль в заброшенном доме. Все мертвецы слетелись на встречу со мной. Стю, Брайан, моя мать… Мать, от тоски по которой мне хотелось выть по-собачьи. Я набросился на наркотики, и до Синтии наконец дошло, что дальше так продолжаться не может. Она взяла Джулиана и уехала путешествовать. Я не оставил ей выбора.

Я позвонил своему старинному приятелю Питу Шоттону, и мы отправились в Лондон. Это было возвращение к городской жизни. Мы обошли все бары — ничего не изменилось. На миг всплыла мысль о Махариши; я подумал, что глупо было к нему ездить. Куда бы я ни двинулся, повсюду меня встречала пустота. Но я уже знал отгадку. Пусть еще не мог сформулировать ее словами, зато точно знал, что надо делать. Мы приехали ко мне домой. Был вечер, а может, утро. В голове все мешалось. Я утратил представление о времени суток и днях недели, но во мне проснулась уверенность: пора звонить Йоко.

Сеанс пятнадцатый

Йоко была замужем, и в тот момент, когда я решился ей позвонить, ее муж, такой молодец, оказался в отъезде. Наш разговор продолжался пару секунд, если не меньше. Я сказал, что это я и что я высылаю за ней своего шофера. Она приехала к вечеру — у меня все еще сидел Пит. Его присутствие ее смутило, как, впрочем, и меня, как, впрочем, и его. Но мне хотелось, чтобы это смущение продлилось подольше. Возможно, мной двигало желание перейти от смущения трио к непринужденности дуэта, как только мы останемся вдвоем. Да, скорее всего так и было, потому что стоило Питу выйти за порог, как мы с ней рассмеялись. Неудобство первых минут сняло напряжение последующих часов. Мне кажется, что мысль о том, чтобы принять Йоко с глазу на глаз, вселяла в меня ужас. Она была не просто женщина — она олицетворяла целый мир.

Мы поднялись на второй этаж, в мою студию. Я дал ей послушать кое-какие демозаписи. Йоко очень тонко воспринимала музыку. Она работала с Джоном Кейджем, и у них было много общего. Ей предстояло приобщить меня к авангардистским исследованиям в области звука. К сочинению произведений на основе окружающих шумов, людских разговоров и так далее. Это идеально соответствовало моим собственным устремлениям. В тот вечер мы записали несколько песен. Наша первая ночь оказалась чрезвычайно плодотворной. Передо мной оказалась именно та женщина, которую я всегда искал: женщина, способная стать соавтором. Физическое счастье таилось за интеллектуальной составляющей желания.

Светало, и мы занялись любовью.

Потом мы отправились гулять в тумане английского утра, в тот краткий час, когда природа еще сама не знает, настает ли день или все еще длится ночь. Мне хотелось бы описать чудо, но на свете нет слова, способного выразить охватившее меня ощущение чистой радости. Я понимал, что с прошлым покончено. Впервые в жизни передо мной расстилался путь, с которого уже нельзя свернуть. Мы сели на кухне завтракать. Мы сознавали всю важность вдруг открывшейся нам любви. Йоко надела халат Синтии, и я подумал, что дальше все пойдет очень просто. И почти удивился, когда вдруг заявилась моя жена. Я почти забыл о ее существовании, как алкоголик в запое не помнит, что можно пить воду. Она замерла на пороге и молча смотрела на нас. На нее будто столбняк напал. Конечно, она сразу поняла, что все кончено. Сегодня я отдаю себе отчет в том, что мизансцена нашей маленькой семейной трагедии отличалась садистской жестокостью. Но что я мог сказать тогда? Ничего. Я убрал подальше все словари, чтобы получить свободу любить.

Я повел себя так, будто ее вообще не существует. Наплевал на нее. Отныне я на все плевал. Я обрел смысл жизни, ради которого готов был бросить все. Моя беспощадность вынудила Синтию бежать. Из подлости я отказывался обсуждать эту тему. Оставь я ей лазейку — отблеск сочувствия в глазах, намек на угрызения совести или сожаление, — и она могла бы в нее прошмыгнуть. Что я стал бы делать, стань она передо мной на колени? Начни умолять, чтобы я ее не покидал? Я безумно боялся развода. Ну не знаю. Но я делал все, чтобы его избежать. Я был груб. Синтия бросилась наверх за своими вещами. Всегда такая тихая и незаметная, она превратилась в ураган. Я слышал, как она швыряет вещи и хлопает дверями. А потом — тишина. Я заглянул в гостиную. Подошел к окну. Увидел, как отъезжает ее машина. Она уже была далеко, а мне все еще казалось, что я слышу ее плач.

Я тоже ушел из дома и поселился с Йоко. Нам было все равно где жить, хоть в шалаше. Я чувствовал себя цыганом. Мне больше ничего не было нужно — я получил все.

Позже, когда мы поженились в Гибралтаре, я взял ее фамилию. Теперь меня зовут Джон Оно Леннон. Между нами произошло полное слияние. Я нашел свою половину, и теперь мы — единое целое. Куда бы я ни шел, она всегда со мной. Кое-кто считает, что она меня повязала, тогда как на самом деле случилось ровно обратное. С Йоко я обрел свободу. Высшую свободу, которая заключена в слиянии. С Йоко я наконец-то стал целостной личностью. Я ощущаю свою завершенность. До нее я жил с ощущением какой-то незаконченности в себе. С Йоко я нашел надежный приют. Я нашел мать.

Йоко — это я.

Она перевернула всю мою жизнь. Через нее я узнал, что такое женщины. Прежде я их вообще не видел. Относился к ним по-свински. Позволял себя обслуживать, как делают все мужики, только еще хуже, потому что я был звездой. Мне казалось неслыханным, чтобы женщина читала газету до того, как ее прочту я. Это просто пример, первый, который приходит в голову. Мир вращался вокруг меня, и что мне оставалось, кроме безумия? Люди гибнут от собственных привилегий. Йоко меня воспитала. Никому невдомек, насколько наши отношения близки к отношениям учителя и ученика.

Песни, записанные в нашу первую ночь, легли в основу альбома, который мы назвали Two Virgins. Это была чистая правда. Мы были девственниками. Прошлого не существовало.

Мы заново родились на свет.

Девственность должна быть всеобъемлющей. Для обложки альбома я сделал несколько фотографий, на которых мы оба полностью обнажены. Мы не стали выбирать ни самую красивую из них, ни самую выигрышную. Мы хотели предстать перед зрителем в беспощадной откровенности своей чистоты. Покончить со всеми ухищрениями. Показать себя такими, какие мы есть, со всеми нашими недостатками и несовершенствами, — Джон и Йоко. Я хотел выпустить пластинку на нашем лейбле. Но все вокруг ударились в панику. Особенно из-за обложки. Это было нечто новое, как и все, что мы делали потом. Я не понимал, почему на нас так набросились. Мы любили друг друга и хотели поделиться своей любовью — что тут плохого? Но я сразу увидел, какую это вызывает ненависть. Что-то раздражало людей, шокировало. До меня не сразу дошло, что с Йоко возникнет проблема, — она станет самой ненавидимой женщиной в мире.

Все выглядели подавленными. Пол говорил, что я спятил. Что из-за моих идиотских выходок пострадают «Битлз». Дочки и мамаши от нас отвернутся. И на этом все кончится. Но меня не интересовало их мнение. Я твердо решил выпустить эту пластинку, все, точка. Разразился грандиозный скандал, в некоторых странах пластинку запретили. Сегодня, когда кто угодно позирует нагишом, вообще непонятно, из-за чего они устроили такой базар. Сегодня, чтобы шокировать публику, надо сняться в глухой водолазке! Несмотря на наши заявления насчет наркотиков и песни вполне определенного содержания, нас все еще воспринимали как милых мальчиков. Но на сей раз я твердо решил сорвать стоп-кран. И стать наконец самим собой. Разумеется, всяким козлам было по барабану, художники мы или нет. Они не восприняли наше послание о красоте и любви. Шум полемики перекрыл все остальное. При этом как-то забылось, что под обложкой — пластинка. Да вряд ли кто ее и слушал. Люди слишком увлеклись обсуждением наших тел, которые сочли безобразными. Все говорили только о непристойной обложке. Об этой фотографии, которая разрушала мой образ.

Мы поселились в квартире, предоставленной нам Ринго. До нас в ней жил Хендрикс. Мы часами, если не днями напролет валялись в постели. Пили шампанское. Для нас настал период секса и забвения. Как ни парадоксально, полоса подлинного душевного благополучия, в которую я вступал, ознаменовалась тем, что я впервые серьезно подсел на героин. Мы с Йоко жестко заторчали. Возможно, это объяснялось тем, что мы чувствовали враждебность окружающего мира и пытались от нее защититься. А может, в нашем союзе объединились две боли. Все возможно. Знаю лишь, что в тот момент моя уязвимость, мои параноидальные страхи только усилились. Я ни с кем не хотел разговаривать. Любопытно, что буквально пару дней назад я обсуждал все это с Ринго. Он сказал, что в те дни все ходили вокруг меня на цыпочках, боясь, что я сорвусь. Сегодня я принимал себя за Христа, а назавтра высматривал окно, из которого удобнее прыгнуть.

Бесспорно, под влиянием героина наша потребность не разлучаться только возросла. У торчка легко возникает ощущение, что без собрата по дури ему каюк. В Лондоне в это время началась настоящая охота на наркоманов. Я всегда считал ее позором. Не понимаю, с чего они потребителей причисляют к преступникам. Не разумнее ли задаться вопросом, почему люди садятся на иглу? Как они приходят к осознанию непереносимости обычной жизни? Почему она становится для них тяжким бременем? Вместо этого какой-то говенный коп вбивает себе в башку, что должен засадить за решетку всех рок-звезд. Что это, как не охота на гениев? Один человек предупредил нас, что к нам собираются нагрянуть с обыском. Мы, как ненормальные, принялись наводить в квартире порядок. Но мы очень боялись — до нас здесь жил Хендрикс, а до него еще куча торчков, — что копы обнаружат где-нибудь под диваном плюшку гаша или немного кокса. Так и случилось. Они нашли что искали. В дверь нам позвонили на заре, как к настоящим бандитам, чтобы не успели удрать. Нас арестовали, и я сейчас же подумал, что они запросто могут выслать Йоко, она ведь не англичанка. Поэтому я взял вину на себя. И заплатил штраф. Тем дело и кончилось. Сам того не подозревая, я совершил самую большую в своей жизни глупость. Тот факт, что я признал свою вину, впоследствии обернулся для меня кучей проблем.

Мы хотели просто тихо жить и наслаждаться счастьем, но всегда находился кто-то, кому не терпелось ткнуть нас мордой в дерьмо. Потом мы узнали хорошую новость: Йоко забеременела. Я от радости чуть с ума не сошел. Не уверен, что смогу это объяснить. Любовь подарила мне чувство отцовства, прежде мне неведомое. Йоко приходилось вести себя очень осторожно, потому что до этого у нее уже было несколько абортов. А дальше… Дальше был ужас. Выкидыш. Мы оба были как пришибленные. Я упал на пол в больничной палате и лежал там, не в силах пошевелиться. Я думал об этом ребенке, который никогда не появится на свет. Врачи сказали, что вряд ли Йоко снова сможет забеременеть. Они намекали, что ее организм разрушен наркотиками. Мне было больно думать, что наша любовь останется бесплодной.

Примерно тогда же мы записали «Белый альбом». Заранее никто не знал, в каком виде воплотится этот проект. В конце концов, учитывая количество песен, мы решили выпустить двойник. И назвать его просто «Битлз». Мне кажется, в нем собраны мои лучшие песни. За это время кое-что произошло. Даже Джордж вырос как композитор. Скажем прямо, он не слишком торопился. Раньше, когда он предлагал нам что-то свое, мы со смущением прятали глаза. Но теперь прогресс был налицо. Надо сказать, что ему наверняка помогло то обстоятельство, что он на протяжении многих лет близко общался с двумя такими гениями, как Пол и я. Ему уже становилось тесновато в группе. В нем бурлили свои песни. While My Guitar Gently Weeps — это все-таки очень приличная вещь. Ему надо было самому играть соло, а не просить Клэптона. Наверное, нам следовало дать ему больше места на этом альбоме. Во всяком случае, позже я понял, что ему не очень понравилось, что мы с Йоко заняли столько времени нашей Revolution 9, которую он считал авангардистским дерьмом.

Йоко присутствовала на каждой записи. Даже когда она болела, мы ставили в студиях «Эбби-Роуд» кровать для нее. Я, конечно, видел, как это всех бесит. До сих пор ни одна женщина не имела доступа в святая святых. Но здесь было совсем другое дело. Повторяю: она не сопровождала меня, мы с ней были одно. Я с огромным уважением относился к ее работе. Мне казалось, к ее мнению стоило прислушиваться. Она могла оказать на нас огромное влияние. Но остальных ее замечания, напротив, страшно раздражали, в том числе ее манера говорить не The Beatles, а просто Beatles. По моему убеждению, она хотела как лучше и искренне не понимала, почему ей нельзя войти в состав группы. Первым не выдержал и сорвался Джордж. Он исчез, и никто не знал, где он. Потом он вернулся. После него настал черед Ринго, который сел на яхту Питера Селлерса и уплыл. Я уже не помню ни точных дат, ни конкретных поводов каждого инцидента. Помню только, что напряжение между нами постоянно нарастало. Но потом Ринго тоже вернулся. По идее, мы должны были окатить его ледяным презрением. Но все случилось с точностью до наоборот. Мы усыпали его ударную установку цветами, чтобы показать, как мы его любим. Все эти мелкие размолвки служили предвестием большой. На самом деле группы уже не существовало. Было четыре отдельных человека, связанных общим прошлым. Мы просто вместе нянчились с ребенком по имени «Битлз». Если послушать альбом, то нельзя не понять, насколько мы стали разными. Хотя в то же время результат поражал своим внутренним единством. Думаю, в этом и заключалось наше чудо. В согласии несогласий.

В тот год Пол написал песню Hey Jude, посвященную моему сыну, — чтобы он так не страдал от родительского развода. Это был первый сингл продолжительностью больше семи минут. Его ждал мировой успех. Пол сочинял хиты с обескураживающей легкостью. Несмотря на все наши разногласия, несмотря на все, что я про него наговорил, мы с ним все равно всегда восхищались друг другом. Даже и в ту пору нам случалось проводить приятные минуты, словно бы украденные у грядущего распада. После женитьбы на Йоко мне захотелось поведать нашу историю в песне. Я позвонил Полу, и как-то в воскресенье мы с ним встретились в студии. И «на коленке» записали The Ballad of John and Yoko. Эта запись остается великим памятным знаком нашего прекрасного сотрудничества. В тот день мы отмахнулись от всего постороннего ради музыки. Мы, как в юности, с головой ушли в одну только музыку.

«Белый альбом» был хорошо принят, что слегка разрядило обстановку. Но он оказался косвенно связан с трагедией. Чарльз Мэнсон, слушая некоторые песни, в частности Helter Skelter, уловил в них какие-то сатанинские сигналы или еще какую-то чертовщину. Якобы в этих песнях содержался призыв к преступлению. Именно так этот психопат объяснил, почему он решился на убийство жены Полански Шэрон Тейт. И многих ее друзей. Варварская жестокость — ведь она была на девятом месяце. Потом нашлись кретины, утверждавшие, что Полански получил по заслугам, — не фиг было снимать такие тлетворные развращающие фильмы, как «Ребенок Розмари». Эта история напомнила мне времена, когда люди сжигали наши пластинки. У меня вообще такое впечатление, что порой гению приходится расплачиваться за собственную гениальность. Что дикость, с какой нам мстят всякие ничтожества, приносит им облегчение. Кому в здравом уме придет в голову, что произведение искусства может стать причиной подобного зверства? Как этот дегенерат Мэнсон мог заявить, что дерьмо, образовавшееся у него в башке, возникло под влиянием наших песен? Если мы и хотим нечто сказать своими песнями, то говорим это ясно. Не понимаю, откуда взялась мания искать и находить в наших песнях какие-то тайные знаки. Наши альбомы не Священное Писание. Таким же бредом стала история вокруг смерти Пола. Она ведь вышла за рамки просто слухов. Какие-то придурки выискивали в наших песнях и даже на наших обложках детали, свидетельствующие о том, что Пол давным-давно умер, а вместо него выступает двойник. С тех пор меня неотступно преследует страх, что мои песни услышит помешанный.

Это была эпоха любви, хотя атмосфера оставалась тяжелой. Психопаты, слухи, но главное — ненависть. Да, это было время ненависти. Ненависти к Йоко. Не знаю, как в точности это все произошло, но ненависть облаком распылялась вокруг Йоко. Эти сраные англичане в душе все расисты. Поэтому я больше в Англию ни ногой. Мне стыдно за свою страну. Стыдно за тот поток гнусностей, который вылился на женщину моей жизни. Какое-то время я хранил все оскорбительные письма, приходившие на мой адрес. Хотел даже их опубликовать. Всю эту бредятину. Возможно, я разбил чьи-то мечты, разрушил собственный образ, но все равно для меня оставалось непостижимым, почему все с таким жаром принялись оплевывать Йоко. Дня не проходило, чтобы в газете не появилась очередная карикатура на нее. Ее называли Леди Дракон, или Шлюха, или Япошка. Изображали, как она держит меня, крошечного таракашку, под своим башмаком. Я действительно признал ее превосходство. Удивительно другое: почему люди с таким презрением отвергают прекрасную в сущности идею, согласно которой мужчина добровольно приносит в дар женщине свою независимость. Если бы на ее месте была Натали Вуд, мы стали бы легендарной романтической парой. А тут на тебе — ненормальная азиатка. Нет, такого безобразия они допустить не могли. Потому мы и сбежали от них в США. Здесь к нам относятся как к артистам, а не как к двум ярмарочным шутам.

Нам только что в лицо не плевали. Случалось, что в ресторане официантка отказывалась нас обслуживать. «Битлз» были всеобщим достоянием, и никому не позволялось к ним прикасаться. Йоко, которую они считали уродиной, воплощала разбитую мечту. Разве найдется на свете другая женщина, о которой столько твердили, что она безобразна? О женщине никогда такого не говорят, даже если она на самом деле страхолюдина. Для меня она была красавицей. Она меня очаровала. Когда ты можешь получить любую женщину, стоит только захотеть, когда мир чувственной любви превратился для тебя в изъезженную вдоль и поперек страну, то пространство твоих желаний смещается. Они устремляются вглубь. К тому, что не похоже на пробуждение рядом с очередной девушкой, ничем не отличающейся от других, после вечеринки, на которой я говорил ей те же самые слова, что и ее взаимозаменяемым предшественницам. Люди ничего этого не видели. У них были на глазах шоры. Да и какое они имели право судить о том, кого мне можно любить, а кого нельзя? Я никому ничего не должен. Возможно, я вошел со своими песнями в их жизнь, но это еще не дает им права высказываться о моих чувствах.

Все дружно заявили, что именно Йоко разрушила «Битлз», хотя на самом деле группа развалилась из-за отношения к Йоко. Если бы ребята приняли ее по-другому, ничего бы не произошло так, как произошло. Неприязнь к ней приобрела какой-то несоразмерный размах. Сегодня я думаю, что ее мера соответствовала той несоразмерно огромной любви, которая окружала нас на протяжении долгих лет. Никого не волновало, что я был несчастен. Никого не волновало, что я буквально вопил, взывая о помощи. Все думали, что Йоко все испортила, тогда как на самом деле она дала мне сил примириться с собой. Она спасла мне жизнь. Я был привязан к «Битлз» так крепко, как будто был женат на группе, а Йоко дала мне мужество решиться на развод. Взяла меня за руку и шепнула: жизнь не здесь.

Сеанс шестнадцатый

Я объявил, что покидаю «Битлз». В отличие от псевдоуходов остальных, с моей стороны это было серьезно. Я создал группу, и я же ее разбил. Логично. Я хотел свободы для осуществления наших с Йоко планов. Но Клейн убедил меня не разглашать свое решение. Мы как раз вели переговоры по поводу перезаключения контрактов, так что глупо было сообщать о распаде группы. В то же время ничто не мешало каждому из нас заниматься собственными проектами. За что все и ухватились. Для нас наступил очень странный период. Когда я сочинил Give Peace a Chance, то поставил имена свое и Пола, хотя, по сути, это уже не была композиция «Битлз». Позже я об этом пожалел, но в тот момент не сомневался, что все делаю правильно. Мне было почти совестно, что я живу без них. Совестно, что у меня есть Йоко, а у них — только «Битлз». И в музыкальном плане мы стали слишком разными. Стремление каждого навязать свой выбор другим теперь выглядело абсурдом. Раньше мы все решения принимали единогласно, но те времена безвозвратно миновали. Вместе с тем мы ощущали чудовищное давление, препятствующее распаду группы. Когда мы все-таки расстались, люди чуть с ума не сошли.

Пол хотел снять кино о том, как мы записываем очередной альбом. В результате появился фильм Let It Be («Пусть будет так»), задуманный Полом так, чтобы ни у кого не осталось сомнений, что именно он — лидер группы. Фильм Пола, для Пола и во славу Пола. Нам отводилась роль сопровождающего состава. Он постарался, чтобы Йоко выглядела как можно хуже. Не знаю, почему мы согласились на эту бредовую затею. Мы привыкли работать одни в студии, а тут народу набилось выше крыши. Свет, шум. И мы — ярмарочные уродцы. Или драчливые мартышки из захудалого зоопарка. Это было омерзительно. Хотя какая-то доля истины в этом фильме была — если рассматривать его как хронику нашей агонии. Эта ситуация вдохновила роллингов, и они в честь нашего распада записали Let It Bleed.

Альбом этот мы так и не дописали, потому что он был тупиковый. Впоследствии Фил Спектор — гениальный продюсер — взял из него кое-какие записи и что-то такое из них слепил. Поразительно, как ему удалось превратить это в нечто цельное. Пол, услышавший некоторые свои песни в новой аранжировке, пришел в ярость. Кричал, что его изнасиловали или что-то в этом роде.

После неудачи с Let It Be надо было ставить точку. Но почему-то мы решили: а что, если попытаться сделать еще один альбом? Конечно, эту мысль внушил нам Пол. Фанаты «Битлз» многим ему обязаны. И мы записали Abbey Road. Нам не хотелось думать, что это наша последняя работа. Но альбом пронизан ощущением прощания. Он стал чем-то вроде попытки уйти достойно, хоть на миг подняться на прежнюю высоту. И завершается он композицией The End. Правда, потом мы добавили еще одну простенькую песенку Пола, чтобы избежать дешевого пафоса. Но это уже ничего не меняло. Наступил конец.

Тем не менее не помню, чтобы мы так уж горевали. Каждый из нас понимал, что именно мы совершили, и, пожалуй, испытывал гордость. Да, все рушится, радоваться особенно нечему, но все-таки созданная нами красота существовала, и уже никто не мог ее у нас отнять. Джордж написал для этого альбома две свои лучшие песни. Воздушные песни. Думаю, наше спокойствие объяснялось тем, что мы смирились с концом. Как умирающий, который перестает цепляться за жизнь, и с его лица исчезает судорожное напряжение борьбы. Наше последнее выступление на публике полностью соответствовало этому краткому возврату умиротворения. Мы дали концерт на крыше нашей студии. Как бы импровизированный. Получилось здорово. Прохожие останавливались и задирали головы. К нам снова вернулась магия первых дней. Слух быстро разнесся по кварталу, а потом и по всему городу: «Битлз» выступают! Мы допели одну из песен, люди зааплодировали, и тогда я сказал: «Спасибо! Мы очень рады, что успешно прошли прослушивание!» У меня еще оставалось чувство юмора.

Вышел альбом Abbey Road. Несколько месяцев спустя настал наконец черед Let It Be. Но незадолго до этого взорвалась бомба. Пол объявил, что покидает группу. Да, нам житья не давали всякие юридические заморочки, но я никогда и подумать не мог, что он так с нами поступит. В смысле, уйдет без предупреждения. Я смертельно на него обиделся. Это была моя группа. Он не имел никакого права объявлять, что моей группы больше нет. И — надо же, какое совпадение! — он провернул все это именно тогда, когда выходил его первый сольный альбом. Лучшей рекламы не придумаешь. Он всегда был гением самопродвижения. Сколько бы он ни отпирался, я вечно ловил его на попытках пропиариться. Мне это было отвратительно. Собственно, нам всем это было отвратительно, потому что серьезно затруднило продвижение Let It Be..

Я послушал его альбом и искренне удивился. Ради вот этого? Серятина. Его всегда упрекали в некоторой слащавости, против которой он пытался бороться, сочиняя подчеркнуто роковые песни. Но здесь, видно, инстинкт взял свое. Он сказал, что намеренно сделал облегченный альбом. Может, правда. Что нас с ним всегда отличало друг от друга, это боль. Меня поражают люди, которые каждое утро просыпаются счастливыми. Пол — гений, это бесспорно. Живое доказательство того, что бывают счастливые гении. Но та медоточивая хрень, которую он напихал в свой первый альбом, — о нет! Он пел, что, возможно, сошел с ума, но его безумие дублировало мое. Если допустить, что мое безумие хоть на пару минут отпускало меня.

Мы с ним несколько лет не разговаривали. Если и общались, то исключительно посредством песен. И обменивались в них довольно-таки жесткими посланиями. Особенно жесткими с моей стороны. Это была открытая рана. У меня не получалось просто на него наплевать. Мы были связаны на всю жизнь, и молчание между нами было невозможно. Я написал пышущую неподдельной ненавистью песню How Do You Sleep? за ее чудовищные слова мне стыдно до сих пор. Мы стали врагами. Я видел, как люди ужасались грубости, омрачившей образ милых мальчиков «Битлз». В то же время меня не покидает мысль, что мы нарочно провоцировали такую реакцию, лишь бы нас наконец оставили в покое. Как бы там ни было, публика — шокированная, разочарованная и обманутая в лучших ожиданиях — продолжала по-прежнему нас боготворить. Мы достигли верхнего предела божественной безнаказанности.

Я пел о крушении мечты. О том, что потерял веру в «Битлз». Что верю отныне только в Йоко и в себя. Только наши с ней проекты теперь имели для меня значение. Появление Йоко полностью изменило мой взгляд на вещи. После All You Need Is Love я понял, что музыка способна нести политическую нагрузку. Я считал, что должен поставить свою известность на службу общественному благу. Если сотни миллионов фанов пели I Want to Hold Your Hand, почему бы им не запеть песни протеста и гимны миру? Мы с Йоко хотели бороться с войной, стать мистером и миссис Мир. Это было нашей единственной задачей. После «Битлз» мир на земле стал моей группой.

Когда мы провели антивоенную кампанию, желая людям счастливого Рождества, нас тут же обвинили в мании величия. Наш лозунг звучал так: «War is over, if you want it. Happy Christmas from John and Yoko».[14] Нам было плевать, что скажут критики. Мы считали, что нашли простую и красивую формулу. Кажется, чуть раньше я вернул Орден Британской империи в знак протеста против вмешательства Англии в конфликт между Нигерией и Биафрой и поддержки американской войны во Вьетнаме… Ну и добавил к этому юмористическую ноту, выразив возмущение тем, что мой сингл Cold Turkey опускается в чартах. Именно в таком ключе я и намеревался вести борьбу. Отдавая ей все силы, понимая ее серьезность, но в то же время сохраняя некоторую долю шутовства. Я готов был в любой момент показать всем задницу, потому что не хотел превращаться в Ганди или Мартина Лютера Кинга и подставляться под пули убийц.

Все наши действия приобретали отчетливо политическую окраску. Так родилась идея акции Bed-In, «В постели за мир». Мы протестовали против войны, неделю не вставая с постели. В первый раз — в амстердамском «Хилтоне». Люди недоумевали: что это еще за хрень. До нас никто до такого не додумался. Многие смеялись, крутили пальцем у виска, говорили, что мы совсем спятили, что наша затея нелепа, а главное — бессмысленна, но одно то, что мы действительно целую неделю провели в постели, приковало к нам внимание всех камер мира. Так кто остался в дураках? Всю неделю мы говорили о мире и о любви. С девяти утра до семи вечера к нам потоком шли посетители, а потом мы оставались вдвоем, все в той же постели. Мы были счастливы.

Как-то ночью Йоко призналась мне, что всегда знала, что станет знаменитой. Она считала, что в прошлой жизни, в XVI веке, была самураем. Я спросил, добрый ли был этот самурай, и она ответила, что он славился своей жестокостью. Я побыстрее накрылся одеялом. Тогда она шепнула мне на ухо: «Не бойся! Я стала пацифисткой, чтобы искупить грехи моих предыдущих жизней». Мы с Йоко существовали на земле уже много веков.

Ту же акцию мы повторили в Торонто. Хотели организовать еще одну, в Нью-Йорке, но там дело сорвалось. Администрация Никсона уже взяла меня на карандаш. Мы записали Give Peace a Chance, народу было видимо-невидимо, даже один раввин пришел. Песня была выдержана в экуменическом духе. Что тут возразишь? Она быстро превратилась в гимн. Ее запели все демонстранты мира. На наших глазах поднималось что-то огромное. Что-то такое, что уже нельзя остановить. Возрождалась надежда. Мы попытались встретиться кое с кем из политиков. Это было непросто. Нас принял канадский премьер-министр, что мы расценили как безусловную победу. Мы ощущали себя народными посланцами.

Но в первую очередь мы оставались художниками. Йоко снимала кино и устраивала выставки. Я сочинял музыку. В 1971-м вышел мой альбом Imagine. Йоко часто упрекали в том, что по ее вине распались «Битлз», но тогда следовало бы сказать ей спасибо за все наши сольные альбомы. Искусство стало нашим прибежищем. Да, многие поддерживали нас в нашей борьбе, но вражды и насмешек тоже хватало. Как будто рок-звезда не имеет права заниматься делами, волнующими весь мир. Это было время страдания, и я прятался за Йоко, как за крепостной стеной. Ее тело, материнское тело, было той призмой, которая преломляла и смягчала окружающую жестокость. Меня раздирали противоречивые чувства: с одной стороны, ощущение бесцельности существования, а с другой — уверенность, что мы делаем нужное дело. Мир вокруг пришел в движение. Почему в нем не должно найтись места и для нас? И плевать на тех, кто видит в нас только обкуренных утопистов. Хотя нет, не плевать. Мне, наверное, никогда не понять, почему два человеческих существа, лежащих в украшенной цветами постели, способны вызвать такую бурю ненависти.

Все это не улучшало наше внутреннее состояние. Я по-прежнему искал способ обрести душевный покой. И решил стать последователем учения Артура Янова. Это был еще один после Махариши человек, с которым я связывал свои надежды. Я прочитал его книгу о первичном крике, возможно привлеченный названием. Первичный крик — эти слова сразу пронзили меня, вошли в мою плоть. Янов разослал свою книгу всем знаменитостям, предположив, что многие из них страдают от депрессии. И он был прав: слава и депрессия — синонимы. Вот так мы о нем и узнали. Позвонили ему, и он приехал к нам в Англию. Первая встреча меня сильно удивила. Я ожидал увидеть очкастого ботаника, а он оказался красивым мужиком в кожаной куртке. Очень сексапильным, как некоторые нестареющие актеры. В конце концов мы согласились поехать к нему в Лос-Анджелес. Поначалу, правда, поцапались из-за его слишком уж деловой хватки. Он хотел заснять наши сеансы на камеру, чтобы потом огрести кучу бабла, но я не собирался подставляться — нашел дурака. Но, за исключением этого, недели, проведенные там, оказались потрясающими.

Его метод заключался в лобовой атаке на невроз. На сеансах мы чего только не насмотрелись. Некоторые пациенты лежали, скрючившись в позе зародыша, другие сосали палец. Каждый должен был отыскать в себе младенца. Вернуться в детство при помощи крика. Мы выпускали на волю все то, что долгие годы держали в себе. Вопили и орали часами, что лично на меня действовало благотворно. Этот человек оказал на меня сильное влияние. В том числе и в музыкальном плане. Я даже использовал крик в нескольких песнях, например в песне Mother, где наконец выразил свою скорбь по умершей матери. С воплями из меня выходила боль. Ярость и сердце сообщались между собой. И мне стало лучше. Я слушал советы Янова. Впервые в жизни я мог с кем-то обсудить те противоречивые чувства, которые испытывал к своему сыну Джулиану. Он уговаривал меня возобновить с ним отношения. Потом что-то случилось, и мы уехали. Йоко там было плохо. Может, ей не нравилось, что я слишком близко сошелся с доктором. Наша исключительность не допускала чужаков.

После истории с лечением мы окончательно покинули Англию и перебрались в Нью-Йорк. Я обожал Штаты, но и побаивался этой страны. Из памяти еще не стерся психоз, поднятый здесь из-за моих высказываний насчет Иисуса. Но от Англии просто мутило. В Америке мы пользовались гораздо большим уважением. Первые дни в Нью-Йорке смахивали на сказку. Когда мы шли по улице, на нас, конечно, оглядывались, но мы не ощущали на себе тяжести постоянного осуждения. Это был потрясающий период. Мы чувствовали вибрацию города. Прекрасного города. Я познакомился со многими людьми, которыми восхищался, например с Энди Уорхолом. Ну хоть я так и говорю, но на самом деле это он мной восхищался. Я спел с Заппой. Он мне нравился, а над его пародией на Sgt. Pepper[15] я ужасно хохотал. При первой же встрече он спросил, не хочу ли я принять участие в его концерте. Я не раздумывая согласился. Такой он был, Нью-Йорк. Здесь все казалось проще. И все важное происходило в этом городе.

И авангард тоже был тут. Йоко захотела устроить большую выставку, и мы энергично принялись за дело. Как и все творческие люди, она обладала чрезмерным эго. Однако могла повесить у входа такую надпись: «Эта экспозиция — плод трудов бездарной художницы, отчаянно нуждающейся в общении». Мне всегда нравился ее юмор. Выставка прошла с успехом, но Йоко опять — как везде и всегда — чувствовала, что публика ее не полюбила. Йоко очень от этого страдала. Иногда она спрашивала меня: «Джон! Скажи, Джон, почему люди меня не любят?» Один приятель объяснил ей, что это происходит потому, что у нее всегда такой вид, будто она знает больше всех на свете. «Но это же правда, — ответила она. — Я и в самом деле знаю больше всех на свете». В этом вся Йоко.

В Америке ширились протестные движения. Мы хотели приносить пользу, участвуя во всевозможных акциях. Появление на каком-нибудь мероприятии Джона и Йоко всегда было событием. Мы поддерживали феминисток, «Черных пантер» и радикальных активистов, таких как Джерри Рубин. Наша тогдашняя ошибка состояла в том, что нас прибило к самым непримиримым, к тем, кто был одержим революцией. Мы излагали свои взгляды предельно ясно. Мы были стопроцентными пацифистами. Самым ярким событием стал большой концерт в поддержку Джона Синклера. Его поймали с двумя косяками и приговорили к десяти годам тюрьмы. Судя по всему, администрация Никсона решила устроить ему показательную порку. Послать сигнал его единомышленникам. Приближались выборы, и обстановка накалилась. Мне представлялось безумием, чтобы люди захотели избрать Никсона на второй срок. Четырьмя годами раньше, в шестьдесят восьмом, он шел на выборы, обещая покончить с войной, и клялся, что у него уже есть некий секретный план. Ему поверили. Но время шло, а кошмар во Вьетнаме все продолжался. Война уже принесла страшные бедствия, а секретный план так и оставался секретным. Чтобы демократы притихли, он собирался развернуть террор, но не тут-то было. Мы были готовы бороться. Я написал песню в защиту Синклера. Концерт прошел с большим успехом, и правительству пришлось Синклера освободить. Это была настоящая политическая победа. И доказательство тому, что протест может принести реальный результат.

Тогда же начались мои неприятности. Из-за своей активности я попал в первые ряды врагов республиканцев. С учетом популярности было очевидно, что моя деятельность заставит многих избирателей изменить мнение. Я откровенно говорил о Никсоне все, что я о нем думал, а думал я о нем очень плохо. И тем самым поставил себя в довольно сложное положение. Я же не был американским гражданином. И эти сволочи, чтобы иметь основания меня выдворить, раскопали старую историю с моим арестом в Англии за употребление наркотиков. Меня хотели вышвырнуть из страны, где мне было так хорошо. Я ввязался в юридические баталии, которым предстояло длиться годы и которые стоили мне нескольких миллионов долларов. Но у меня был мощный мотив. Я не собирался сдаваться. Если они хотят меня выгнать, то им придется тащить меня за яйца. Они увидели, с каким ожесточением я пускаю в ход все средства, и решили меня запугать. Я пережил настоящий ад. За мной установили слежку. Причем следили не скрываясь, нарочно лезли мне на глаза. Давали понять, что у меня не будет ни минуты покоя. У меня началась паранойя. Они хотели довести меня до ручки, измотать. И у них получилось. Я стал злобным и раздражительным. Как всякий затравленный зверь.

Я ждал президентских выборов, трясясь от страха. Считал дни. Моим единственным спасением было бы поражение Никсона. Как и единственной надеждой на лучший мир. Не знаю, как я вынес тот ноябрь семьдесят второго. В вечер выборов мы были в Лос-Анджелесе, у Рубина. Я напился. Результаты меня просто сразили. Мы с Йоко взглянули друг другу в глаза. Что-то рушилось. Я понял, что меня выдворят. Надо было продолжать борьбу, но сил не осталось. Меня как будто сносило течением.

Сеанс семнадцатый

Мы с Йоко жили в тоталитарном мире абсолютной любви. Но даже сумасшедшее счастье не помогло мне избавиться от отвращения к себе. Меня по-прежнему преследовали мои вечные демоны. Чего я только не перепробовал, чтобы обрести душевный покой, — все напрасно. Мне становилось только хуже. Я так много пил, что часто впадал в агрессию. Преждевременная трагическая смерть многих и многих рок-звезд причиняла мне жестокие страдания. Меня не покидало ощущение, что я не живу, а отбываю пожизненное заключение.

Как-то на вечеринке я заметил одну блондинку. Вернее сказать, заметил, что она на меня смотрит. Ну это я так говорю — блондинку, она вполне могла быть серо-буро-малиновой. Все мои воспоминания о никсоновских временах черно-белые. В ее взгляде я прочел то, что успел слишком хорошо изучить в прошлом. Она относилась к тому типу телок, с которыми можно трахаться, не тратя времени на знакомство. В последние годы я отдалился от женщин и чувствовал, что мне начинает этого не хватать. Я подошел к ней и стал ее лапать. Здороваться руками. Йоко сидела рядом, в паре метров. Она ничего не сказала. Просто сидела и молча терпела унижение. Потом вдруг резко поднялась. И ушла, не удостоив меня даже взглядом. Я должен был побежать за ней, догнать ее в темноте, но вместо этого я потащил блондинку в соседнюю комнату. Что было потом, помню плохо. Наверно, я проснулся наутро — или век спустя? Я плохо ориентировался во времени. Надо было возвращаться к Йоко — жалким, сгорающим со стыда в своем кобелином ничтожестве. Как всегда, решать, что будет с нами дальше, предстояло ей. Если я хочу все разрушить, шляться по блондинкам и даже умереть, она не станет мне мешать. Вернет мне свободу. Именно так она и сказала: возвращаю тебе свободу. Но в устах Йоко эти слова приобретали огромное значение. Их истинный смысл состоял в том, что она бросает меня наедине с моим одиночеством. Она предложила мне остаться на уикенд в Калифорнии и попытаться выйти из своего состояния. А потом видно будет. Этот уикенд продлился четырнадцать месяцев.

Сегодня я понимаю, какое мужество проявила Йоко. Она страдала, это я знаю точно. Оглядываясь на те годы, которые мы прожили вместе, я вижу, как ей досталось. У нее отняли дочь. Благодаря мне она прославилась на весь мир, но никто так и не признал в ней великую художницу. Думаю, она сознательно пошла на риск потерять и меня. Во всяком случае, на риск подвергнуть меня испытанию пустотой. Жизнью без нее. Отходя в сторону, она давала мне возможность определить, чего я хочу на самом деле. Но она оставила меня не в полном одиночестве. За несколько месяцев до этого у нас появилась великолепная помощница — Мэй Пэнг. Она занималась абсолютно всем и демонстрировала чудеса внимания и заботы. Йоко попросила Мэй приглядеть за мной. И даже не отказывать мне, если я начну приставать. Кому-то это покажется безумием или даже мерзостью. Но я тут вижу не подвох, а благородство. Йоко где-то в глубине души говорила себе: пусть я потеряла Джона, но я хочу знать, что рядом с ним моя союзница. Женщина, которая расскажет мне о нем все. И через нее я по-прежнему буду с ним. Я ничего этого не знал. Просто думал, что Мэй осталась со мной, потому что была моей ассистенткой.

В первые несколько недель я переспал с кучей девчонок. Как будто с головой окунулся в прошлое. Нас собралась целая орава гуляк, от Кита Муна до Гарри Нилссона, и мы каждый вечер гудели. Обходили ночные клубы. Часто компанию нам составлял Ринго. В это же время я довольно много общался с Миком Джаггером. Мы провалились в дыру середины семидесятых. Вообще середина десятилетия редко бывает интересной. Власти по-прежнему пытались меня выдворить, но я не поддавался. У меня был лучший адвокат. За меня горой стояли знаменитости. Меня активно поддерживали самые разные люди, от Дилана до Синатры, не говоря уже о Фреде Астере или Аллене Гинсберге. Приятно было чувствовать, что тебя любят и тебе помогают. Но по существу это ничего не меняло: я погибал.

Как-то утром, проснувшись с чугунной башкой, я обнаружил, что рядом со мной лежит Мэй. В ней воплотилась вся нежность мира. Я крепко обнял ее. Все мое тело источало слезы. Но я не заплакал. Я улыбнулся. Она тоже улыбнулась мне. Это было начало прекрасной истории. Я ни о чем понятия не имел — я никогда ни о чем не имею понятия. Мэй каждый день звонила Йоко и докладывала ей обстановку. Но тут она начала скрытничать. Не могла же она в деталях пересказывать наши любовные перешептывания. Странный это был водевиль, ни один из участников которого не понимал, что думают другие. Мне хотелось поделиться этим с Йоко, но она не желала со мной разговаривать. А это было хуже, чем героиновая ломка. Да, правда, вдали от нее я дышал свободнее, но я никогда не предполагал, что она сожжет все мосты. Кроме того, до меня дошли слухи, что она крутит с каким-то гитаристом. К тому же усатым. Меня с души воротило, когда я представлял себе губы Йоко, касающиеся чьих-то чужих — не моих — губ. И вот как-то раз поутру, выходя из очередного ночного клуба, я поцеловал Мэй под вспышку фотокамеры. Отныне зрителем нашего маскарада стал весь мир.

Йоко никогда мне этого не простит. Мне кажется, ей всегда хотелось, чтобы на нас смотрели как на легендарную пару. Она гораздо лучше, чем я, понимала, кем мы должны быть. Джоном и Йоко. Пусть она не добилась признания как художница, зато участвовала в создании живого мифа. В ней постоянно жила тяга к театральности. Она проявлялась и в нашем общении с прессой. Люди читали нашу историю как роман. По официальной версии, мы расстались временно, решив дать друг другу передышку. Взяли тайм-аут. Но, позволив сфотографировать себя с Мэй, я показал миру неприглядную правду. Смысл которой заключался в чудовищно банальном разрыве. Я искромсал нашу картину ножом. И на сей раз Йоко решила, что между нами действительно все кончено, навсегда.

Я пил и боролся с собой. Моя жизнь превратилась в бесконечный бег на месте. Я пытался двигаться вперед, но меня вновь отбрасывало назад, к моему прошлому. Вы и представить себе не можете, сколько раз в день я слышал один и тот же вопрос: «Ну и когда же появятся обновленные „Битлз“?» Это было единственное, что интересовало людей. Постоянно. В любое время дня и ночи. Это был главный вопрос. Иногда меня подмывало нацепить табличку с надписью: «Кто еще раз спросит, когда возродятся „Битлз“, получит по морде». Вместе с тем это меня даже забавляло. Я имею в виду живучесть «Битлз». Я думал, что страсти быстро улягутся, как это всегда происходит после распада той или иной группы. Ничего подобного. Чем дальше, тем становилось только хуже. Мы и так были великой группой, но время сделало нас грандиозными. Превратило в миф. Как будто снова вернулась пора битломании. Ни о какой нормальной жизни не приходилось и мечтать.

Помню, тогда все бурно обсуждали один порнофильм, кажется, под названием «Глубокая глотка». Мне тоже захотелось его посмотреть. На бульваре Уилшир был кинотеатр. Ясное дело, я принял все меры предосторожности, чтобы меня не узнали. Отправились мы туда вдвоем с приятелем. Припарковались в тихом уголке. Он пошел за билетами. В зал мы собирались войти после начала фильма. Но все-таки кто-то меня узнал, и что тут началось! Я затмил порнуху! Мы по-быстрому слиняли. В конце концов приятель сходил в кино один и попытался рассказать мне, о чем фильм. Но, конечно, это было совсем не то. Не могу сказать, что от его рассказа я как-то очень возбудился. Не знаю, зачем я вам про это говорю. Может, потому, что так и не посмотрел этот несчастный фильм. Он входит в число запретных для меня вещей. Да, у меня потрясающая жизнь, не спорю, но в этой жизни мне часто бывают недоступны ее простые радости.

Меня совершенно не прикалывало помереть в шкуре бывшего битла. Но мои последние пластинки расходились не так уж хорошо. И я не мог не замечать, что все вокруг постоянно талдычат мне про мои старые песни. Но для меня шестидесятые уже были Древней Грецией. И всегда находился какой-нибудь козел, который говорил, что больше всего любит Yesterday. Я в ответ молчал, но, послушайте, что мне за дело до этой песни? Ее написал Пол. Она его от начала до конца. Сколько раз, ужиная в ресторане, я слушал Yesterday — музыканты играли ее, чтобы доставить мне удовольствие. Кем надо быть, чтобы думать, что мне это будет приятно? Да даже если бы это была какая-нибудь моя песня. Я хочу сказать, что это все-таки очень странно, когда тебя в семьдесят четвертом году без конца тычут носом в шестьдесят четвертый.

Однажды я уехал на уикенд в Вегас. По всей видимости, чтобы просвистеть деньги в организованном порядке. Хотя, по-моему, я там и не играл. В основном пил. А это везде одинаково. Алкоголь — это вечное путешествие в одно и то же место. Я сидел в стриптиз-клубе, и даже голая девка задала мне вопрос, возродятся ли «Битлз». Весь кайф с меня как ветром сдуло. Вообще на меня редко нападала такая хандра, как тогда в Вегасе. Со всеми этими концертами has been. И тут я по-настоящему испугался. Представил себе, как в шестьдесят лет пою Love Me Do за пару долларов. Неужели мне светит навсегда стать ярмарочным шутом в костюме битла? Как знать? Может, так оно и будет. Вот и встретимся там все четверо. Седые. Или лысые. Четыре старикашки на ветру.

Мы каждый день получаем все более фантастические предложения о восстановлении группы. Нам сулят миллионы долларов за концерт, песню, ноту. Или просят просто появиться на публике всем составом. Люди спятили. Я поговорил об этом с Полом, и мы оба решили, что будем идиотами, если согласимся. На нас будет смотреть вся планета. И мы наверняка ее разочаруем. Да и кто способен подняться на высоту мифа? Секретарь ООН умолял нас выступить на благотворительном концерте. Ну да, соберись мы вместе на часок — и спасем от голода целую страну. Ладно, это преувеличение. А может, и нет. Но мы больше не можем давать концертов. Честное слово, это невозможно. А вот записать пластинку — дело другое, почему бы и нет. Это я вполне допускаю: что в один прекрасный день мы вчетвером снова придем в студию.

После нескольких месяцев шатаний по Калифорнии я вернулся в Нью-Йорк. Поселился вместе с Мэй Пэнг. Приятно было снова оказаться в своем городе. Лос-Анджелес всегда оставался для меня местом разгула. Городом, где целыми днями сидишь на солнце, пытаясь протрезветь. Конечно, я тосковал по Йоко, но и с Мэй мне порой бывало замечательно. Я даже склонялся к мысли, что для меня начинается новая жизнь. Наши отношения становились серьезными. Мне кажется, мы влюбились друг в друга. Я прислушивался к ее советам. Это она уговорила меня снова начать общаться с сыном. Мы не виделись давным-давно. Я пригласил его в Нью-Йорк, и мы даже на пару дней съездили в Диснейленд. Было славно. Он даже сыграл в одной вещи на моем альбоме Walls and Bridges. Йоко очень тяжело переживала разлуку с дочерью, и ей была невыносима мысль, что я буду видеться с сыном… Нет-нет, вы не подумайте… Я просто хочу сказать… Я понимаю, что ответственность за отношения с Джулианом лежит на мне. Йоко не виновата в моей бесчувственности. Но мне явно нужен был кто-то, кто помог бы мне сблизиться с сыном. Один я ни на что не способен. В том числе быть отцом.

Мэй подтолкнула меня к тому, чтобы восстановить отношения с Полом. Она сказала, что он не сходит у меня с языка, что было сущей правдой. В конце концов я признался ей, что мне его не хватает, и это тоже была правда. В любом случае, злиться друг на друга было глупо. Пора было успокоиться. Мы встретились, и встреча прошла хорошо. Конечно, не так, как раньше, но в общем нормально. Мы же видели друг друга насквозь. Нам даже слова были ни к чему. Как пожилым супругам. Мы стали говорить о своих планах. Музыка всегда позволяла нам быстро находить общий язык. Он собирался в Новый Орлеан записывать Venus and Mars. Я чуть было не сорвался вслед за ним. Но потом сказал себе: не дергайся, тебе уже не семнадцать лет. Время, когда вы вдвоем составляли целый мир, ушло.

Я много работал. Сотрудничал с Дэвидом Боуи и Элтоном Джоном. Меня трогало, что огромное количество музыкантов желает во что бы то ни стало поработать со мной. Если ты сочиняешь песни, которые поет вся планета, это еще не значит, что тебе неведомы сомнения в собственном таланте. Я никогда не считал свои способности бесспорными. И конечно, мне нравилось ощущать себя мэтром. Ну или просто уважаемым музыкантом. То было хорошее время. Мне даже удалось возглавить чарты с песней Whatever Gets You Thru the Night. Для меня это оказалось большой неожиданностью. Некоторые мои песни, которые я сам находил очень сильными, например Mind Games, провалились, а тут вдруг довольно простенькая песенка вознесла меня на самый верх. Никогда не знаешь, какая судьба ждет песню. Рецептов успеха не существует.

Элтон хотел, чтобы я выступил вместе с ним в «Мэдисон-сквер-гарден». Я искренне восхищаюсь этим музыкантом, он феноменальный пианист и мой большой друг. Кстати сказать, он крестный отец Шона. Предложение выглядело заманчиво, но я всегда жутко боялся петь перед полным залом. Бывало, что перед концертом меня выворачивало наизнанку. Мне всю жизнь не хватало веры в себя. А тут я чувствовал себя еще более уязвимым, чем обычно. Шли недели, а я все пытался закрывать глаза на очевидную истину: я все больше тосковал по Йоко. Свою боль мне приходилось прятать. Мэй строила планы на будущее, и я соглашался с ней. Но мне хотелось обсудить их с Йоко. Мне хотелось, чтобы она решила все за меня, сказала бы мне, что делать дальше. Я каждый день оставлял ей сообщения. Умолял вернуться. Она была женщиной моей жизни, а жизнь моя была еще далеко не кончена. С чего я взял, что смогу обойтись без нее? Она отвечала, что я еще не готов. Что сейчас неподходящий момент. Она всегда рассчитывала, когда наступит подходящий момент. Свято верила в нумерологию и ни одного решения не принимала, не посоветовавшись с нумерологом. В общем, моей судьбой управляли звезды.

От Мэй не укрылась моя неуравновешенность. Вечером я мог веселиться, а утром проснуться, не веря ни во что хорошее. Тогда я часами сидел перед телевизором и, как ненормальный, смотрел рекламу. Мэй дала мне страшно много, но она не могла заполнить дыру, образовавшуюся из-за отсутствия Йоко. Мэй настояла, чтобы я принял предложение Элтона. И правильно сделала. Вечер получился незабываемый. Хотя, пожалуй, не с ее точки зрения. Я спел три песни, в том числе I Saw Her Standing There. Эта песня была знаком двойного примирения: с прошлым, которое я так долго чернил, и с Полом, потому что это его композиция. Я страшно волновался, когда ее пел. Я как бы официально объявлял о том, что война между нами кончена. Но подсознательно, думаю, я подавал знак, что хочу вернуть прошлое. Мой призыв был услышан, а я — вознагражден. В толпе зрителей среди множества лиц было одно, по которому я так скучал. Йоко пришла на концерт, а я об этом даже не догадывался. Но после выступления она пришла ко мне с розой в руке. Эта роза означала: Джон, ты можешь вернуться.

Мы снова соединились, и это было еще лучше, чем первая встреча. Мы пришли к себе домой и занялись любовью. Я прижался всем телом к жене и несколько часов не выпускал ее из своих объятий. О Мэй я даже не вспомнил, хотя она наверняка с ума сходила от беспокойства. Для меня больше ничего не существовало — ни прошлого, ни будущего, ни планов. На следующий день Йоко позвонила ей и просто сказала: «Я опять с Джоном». Мы отправили кого-то за моими вещами. Я прекрасно понимаю, как жестоко поступил с Мэй. Но так уж случилось. Если Йоко была рядом, весь мир мог истечь кровью — меня это не трогало. Позже я раз или два виделся с Мэй. Она сказала, что Йоко обошлась с ней очень грубо. Я обнял ее, не зная, что ответить. Я был искренне влюблен в нее, это бесспорно. Но ее проблемы перестали быть моими проблемами. У нее была своя жизнь. Я не мог позволить себе заботиться о других. Мне бы с собой разобраться. С собой и с Йоко. Я бросил Мэй, и, конечно, мы больше не могли взять ее снова ассистенткой. Вот так она вдруг очутилась на улице, без работы.[16] Но что нам было за дело до нее, нам, у которых было все. И даже больше, чем все, потому что вскоре мы узнали, что у нас будет ребенок.

Сеанс восемнадцатый

Ну вот, я рассказал вам всю свою жизнь. Не знаю, лучше мне стало или нет. Я в первый раз облек в слова все случившиеся со мной события. Расставил свои воспоминания, как книги на полке. У меня такое впечатление, что мне тысяча лет. Хотя я чувствую себя молодым. Мне сорок, и я ребенок.

Я помню, что пришел к вам на один из первых сеансов сразу после рождения Шона. Сейчас ему пять. Я наслаждаюсь настоящим, но в то же время мне ужасно хочется узнать, каким он вырастет, как превратится в мужчину. Это будет человек, безумно любимый родителями. Когда Йоко снова забеременела, мы увидели в этом перст судьбы. Судьба нас благословила. Нам ведь столько твердили, что это невозможно. И вдруг такое чудо! Сразу после нашего воссоединения. Приняв меня назад, Йоко поставила мне несколько условий: бросить пить и кардинально изменить манеру питаться. Она настаивала на здоровой пище. Йоко часто повторяла поговорку: человек есть то, что он ест. Ну вот, я убежден, что Шон появился на свет благодаря нашему стремлению оздоровиться.

Еще Йоко потребовала, чтобы я занимался ребенком. Она сказала: «Я вынашиваю, ты воспитываешь!» Она хотела, чтобы я с ним сидел, а она будет работать. Живот у нее рос, и я на все соглашался. Я приветствовал наступающие дни. Мы были так счастливы. С каждым месяцем угроза выкидыша уменьшалась. Все шло хорошо. Но в тот день, когда родился Шон, было очень страшно. Сразу после родов Йоко начала бить дрожь и кровотечение никак не останавливалось. Я заорал, призывая на помощь. На мой крик явился доктор — седые виски, обнадеживающий вид. Вот хорошо, успокоился я. Но он стоял, ничего не делая, и только как-то странно на меня смотрел. И вдруг пробормотал, что для него большая честь познакомиться со мной. Тут я сорвался. Моя жена умирает, а он рассуждает о музыке! Он что, ненормальный?

Потом все прошло, но врачи обнаружили в моче Йоко следы наркотиков. Я посмотрел ей прямо в глаза. Мы же вместе соскочили. Вместе решили, что для нас это пройденный этап. Я и вообразить не мог, что она будет продолжать, тем более — беременная. Мысль, что она готова рисковать жизнью нашего ребенка, была для меня невыносима. Йоко сказала, что это все вранье, что никаких наркотиков она не принимала, и я уцепился за ее слова, молясь в душе, чтобы они оказались правдой. В дело вмешались социальные службы, и я понял, что они сомневаются в правдивости Йоко. Если она и в самом деле сидела на игле, это конец. У нас могли отобрать ребенка. Наша слава не помогла бы. У нас была ужасная репутация. Какая несправедливость: на нас косились как на торчков, а мы целыми днями лопали сою. Потом выяснилось, что следы оставлены каким-то лекарственным препаратом, и от нас отвязались. Какое облегчение. Мы вернулись домой. С Шоном. С Шоном Оно Ленноном. Мы стали семьей.

Не знаю, что случилось, но впервые в моей жизни одна хорошая новость сменяла другую. Как будто я двигался по спирали позитива. Никсона после Уотергейта отправили в отставку, а мне вдруг дали статус постоянного резидента США. Кто-то на телевидении сказал: «Он так яростно стремился стать американцем, что за одно это ему должны предоставить американское гражданство!»[17] Теперь они поняли, что я люблю эту страну больше всего на свете. Я ходил гулять с Шоном в Центральный парк, и это было главное событие дня. Ничего другого больше не существовало. К гитаре я не прикасался. На протяжении двадцати лет я тратил все свои силы на сочинение музыки и пахал как лошадь. Но с этим покончено. В последние годы у меня размеренная жизнь, состоящая из простых дел. Мой распорядок подчинен режиму сына. Я был неработающим отцом, и мне это страшно нравилось. Не удивлюсь, если эта мода распространится и мужчины займутся домашним хозяйством. На кухне я ловил кайф. Кухарка, наверное, решила, что у меня не все дома. Я чуть с ума не сошел от радости, когда сам сварил себе яйцо. А потом научился печь хлеб. Да-да, я теперь сам пеку хлеб. И это наполняет меня таким счастьем, какого я не испытывал, даже когда собирал целые стадионы.

Я мог подолгу сидеть, одетый в кимоно, ни с кем не разговаривая, ничего не делая. Это была не лень и не медитация, но некое самосозерцание. Я часами занимался йогой и свел к минимуму физическую активность, чтобы очистить дух. В прошлом я так много говорил, что теперь моему телу требуется длительный курс лечения молчанием. Я пожал такое количество рук, что, черт возьми, мне это надоело! Мною пользовались как затычкой в каждой бочке. Я расточал улыбки супруге мэра, которая потом спешила на очередное таперверовское[18] сборище, чтобы с гордостью рассказать остальным, что она только что разговаривала с самым настоящим битлом. Меня с души воротило от всей этой суеты, от этой поверхностности. Наконец-то я нашел убежище, где мог спрятаться. Дома, в семье. Порой я даже забывал, кто я такой. Я освободился от собственного образа. Иногда, шагая по улице, я замечал, что прохожие оборачиваются на меня, а автомобили резко тормозят, и тут вдруг вспоминал, что я — Джон Леннон.

Прежнее исступление отошло в прошлое. Я всегда мечтал о покое, и меня нисколько не смущает, что мой теперешний покой смахивает на анестезию. Пока что я счастлив. Даже пытаюсь самовыражаться, но через письмо. Этот способ как нельзя лучше подходит для того, чтобы извлечь на поверхность свои чувства. Я мало двигаюсь — экономлю движения — и от этого ощущаю себя таким легким, что мне кажется, будто я все время путешествую. Благодаря словам ко мне вернулась и музыка. Да, сначала понемногу — как желание и как потребность, а сейчас я снова одержим ею. Прошлым летом мы ездили на Бермуды. Было здорово. Это совершенно английский остров. Левостороннее движение. И я вдруг понял, что соскучился по Англии. Да уж, чего только не бывает. Я гулял по цветущим садам, восхищался природой, которая никого не оставит равнодушным, и вдруг наткнулся на одно растение под названием Double Fantasy. Я прочитал эти два слова, и мне стало ясно, что именно так я назову свой будущий альбом. Может, даже именно это растение снова толкнуло меня к музыке?

Накануне сорокалетия меня охватило желание вернуться. Мне стало не хватать того, что я отринул. Наверное, так и строится бесконечный жизненный цикл? От отторжения к притяжению. Опять меня искушали демоны прошлого. Опять возник мучительный страх, связанный с выходом альбома. Не разлюбили ли меня за это время? Я сочинял, но из головы не шли одни и те же мысли. Не забыли ли меня? И я понял, насколько мне необходима любовь. Разумеется, меня питала любовь близких, но мне требовалась публика. Как любому артисту. Мне нужны любовь и понимание. Надо сказать, что все мои надежды оправдались с избытком. Альбом приняли очень хорошо. Он так здорово пошел, что я даже начал подумывать о гастролях. Это я-то, который решил, что больше не дам ни одного концерта… Я вернусь в Англию, повидаюсь с родственниками, — момент подходящий. Вернусь в Ливерпуль. Мне не терпится узнать, что меня ждет впереди.

Мы с моим продюсером долго выбирали сингл для моего возвращения. И в конце концов остановились на (Just Like) Starting Over. Конечно, это символично. Но это и правильно. Потому что все и в самом деле только начинается. Начинается заново.

Сегодня. Сейчас.