По одной из улиц Перевалки — небольшого пригорода, расположенного за рекой, двое босых мальчишек в закатанных до колен штанах, Юрка Гайворонский и Валерка Теренин, гикая и свистя, катили в сторону лесозавода тележку на велосипедном ходу. Легко толкая ее перед собой каждый за свою ручку, они то переходили на шаг, то разгонялись и отпускали тележку, и она, гремя расшатанными планками и оглобельками, мчалась вприпрыжку по неровной дороге и тыкалась куда попало, как слепая лошадь. Если же впереди из подворотни, привлеченная шумом, выскакивала собака, то мальчишки делали вид, будто испугались ее, смиренно умолкали и даже отъезжали чуть в сторонку, затем с криком выделывали вдруг такой стремительный зигзаг к расхрабрившейся псине, что бедняга давилась своим лаем, врезалась головой в доски ворот, в страхе не находя лаза, и наконец с воем удирала вдоль забора. А мальчишки, насмеявшись, двигались дальше.

Улица эта тянулась вдоль речного меандра, изгибаясь под стать ему. Ближний к воде ряд домов, возникший недавно, имел маленькие дворы и огороды и местами прерывался, образуя травянистые поляны, где обычно после плавания отдыхали гуси и утки. Дальний же, с длинными, до соседней улицы, огородами, рассекался узкими переулками, которые обнаруживались только в самой близи, а издали разномастный забор казался сплошным. Дома стояли вразнобой, и всем хватало света и воздуха.

Возле моста, против дома Лукиных, которые в этом году расширили свой огород и оттеснили дорогу к самой воде, тележка, пущенная с разгона, вдруг налетела одним колесом на кирпич, подпрыгнула и, повернувшись, наискосок покатилась к меандру, радостно дребезжа планками, точно давно ждала случая искупаться, потому что было очень жарко. И, прежде чем мальчишки догнали ее, она с шумом, похожим на вздох облегчения, врезалась в камыши и по ступицу затонула.

Ребята вытянули ее и вдруг сами ощутили, как душно и жарко.

— Вот палит! — проговорил Валерка, глянув на небо. — Вот поливает!

— Слушай, Валерка, давай искупаемся, — предложил Юрка, дергая на животе майку — для проветривания. — Все равно на лесозаводе сейчас обед. Давай. Вон и лодка.

Они поставили тележку боком, разделись, прыгнули в лодку без весел и, цепляясь за камышовые стебли, выбрались на глубину.

Весной, когда переполненная река, прорвав невысокие береговые дамбы, мутными потоками устремлялась на Перевалку, когда район оказывался в кольце воды и жителей с миром связывала лишь одна, тоже частично затопленная железнодорожная линия, идущая от лесозавода к Новому городу, вот тогда сирота-меандр обновлял свою желтую, тухлую воду. Затем река опадала, и уже к середине лета вода в протоке опять застаивалась, зарастала камышом и подергивалась ряской — озерцо глохло. И только в редких уширениях до самой осени блестели голубые тарелки разводий.

Мальчишки, когда кончились камыши, руками выгребли на чистое место, куда еще ряска не успела дотянуться, и нырнули. Теплый слой так резко сменялся холодным, что тела их невольно изогнулись и выскочили на поверхность. Валерка успел глотнуть воды и, ухватившись за лодку, откашливался. Юрка шлепками обрушил на него водопад брызг. Валерка сперва загораживался было рукой, потом поднырнул под лодку и укрылся по другую ее сторону. Прочистив горло, он неожиданно напал на Юрку, и завязался морской бой.

Устав, ребята опять забрались в лодку и разлеглись на дне, нюхая свои плечи и морщась: вода была уже несвежей.

— Скоро в море будем купаться. Там — во! — водичка, не то что в этой лоханке, — проговорил Юрка, глядя в небо. — На ГЭС всегда есть море… Аркаша вот-вот за нами приедет… Борьба с природой. Современность… Увидишь портальный кран. И не будет нам никакого позора.

Аркадий был старшим братом Юрки. Он учился в строительном институте, бывал на многих стройках и часто подзадоривал мальчишек, спрашивая, готовы ли они к великим битвам и походам. Они были готовы ко всему, но ни битв, ни походов не было. Уезжая этим летом на практику, на строительство гидростанции неподалеку от их города, Аркадий журил ребят: мол, это позор — жить в тридцати километрах от большущей стройки и ни разу не побывать на ней; куда смотрят учителя — ведь нельзя же юные умы ограничивать мирком Перевалки, потому что Перевалка хоть и не затхлое, но болотце. Он обещал приехать за мальчишками и показать им борьбу человека с природой, чтобы они прониклись духом современности. Валерку, кроме того, очень интересовал портальный кран, потому что Валерка занимался выпиливанием и недавно купил чертежи этого крана.

С приглушенным свистом, делая разворот, над Перевалкой прошел ТУ-104, серебристый, похожий, особенно вдали, в легкой дымке, на чебака.

— В Толмачихинскую полетел, — проговорил Юрка. — Высоко. С него, наверное, и море видно.

— Море, море! А вот не пустит меня папка — вот и все море, — сказал Валерка.

— Отпустит.

— Ты плохо его знаешь. Ему что первое придет в голову, то он и сделает, не рассуждая. Хорошо ли, плохо ли — все равно, сказал — всё. Скорей бы в поездку отправился. Знаешь, как хорошо, когда его нет дома. Тихо, спокойно, как сейчас вот в этом озере.

Василий Егорович, Валеркин отец, работал проводником на поездах дальнего следования и постоянно был в продолжительных разъездах. Его домашние «остановки» длились не более четырех-пяти дней, и снова — колеса.

— Ничего, — сказал Юрка, — уговорим.

— А тут еще эти огурцы.

У Гайворонских и Терениных кто-то стал шарить по огуречным грядкам, причем не срывал огурцы начисто, а портил их — обгрызал. Взрослые ворчали на мальчишек — де, не можете уследить, а Валеркин отец, Василий Егорович, ругался по-настоящему и даже грозил ремнем. Но сколько ребята ни караулили, вор не попадался.

— Ничего, — сказал Юрка, — поймаем. Невидимок вон в книжках и то ловят. Надо как-нибудь с ночевкой в огороде остаться — и разбойник будет наш… Ну, нырнем еще по разу?

Обратно выгребали тоже на лодке, потому что добираться вплавь до берега было жутко — тина и невидимые водоросли бороздили по животу, цеплялись за руки и за ноги, и казалось, что под тобой копошится кто-то живой и мерзкий и вот-вот утянет на дно.

Одеваясь, Юрка кивнул на дом Лукиных:

— Барыги-то что-то не видно, гостит, наверное, где-нибудь у дедушки или у бабушки. — Юрка имел в виду Фомку Лукина, одноклассника.

— Наверное, — согласился Валерка.

Мальчишки выкатили тележку на дорогу и продолжили свой путь на лесозавод. Им нужно было штук десять ровненьких, гладеньких досточек для настольной игры «Хоккей». Эти досточки можно было достать только на лесозаводе, да и там их никому не давали и не продавали. Мальчишки попросту собирались украсть их. Эта мысль пришла в голову Юрке. И он сумел убедить осторожного Валерку, что в этом нет ничего страшного, нужно только хорошенько спрятать их, чтобы обмерщица не заметила.

На лесозаводской двор пропускали свободно. Ребята подогнали тележку к транспортеру, по которому нескончаемо выбрасывались из цеха отходы древесины. Валерка принялся накладывать обрезки горбыльков, а Юрка тотчас улизнул и скоро вернулся с первой партией контрабанды. Он оглянулся, сунул досточки под ворох обрезков, сказал: «Тс-с» — и снова скрылся. Так он сделал три «рейса».

— Двенадцать штук. Хватит?

— С ума сошел. Конечно, хватит. Даже лишнее. Вон виднеется.

— Это мы сейчас замаскируем.

Юрка взобрался по козлам на подмостки, где был укреплен транспортер, и стал прямо на ходу снимать с ленты обрезки пошире и бросать их вниз.

Потом мальчишки надежно огородили похищенное, стянули ворох проволокой и двинулись к воротам.

Со двора выпускали группами. Когда ребята подкатили тележку к конторке, охранник закрывал ворота, очевидно только что пропустив очередную партию тележек.

— С полчаса ждать, — вздохнул Юрка. — Вот елки!

— Подождем. — Валерка осторожно присел на оглобельку.

— Вставай. Пошли побродим по складам. Может, что-нибудь найдем. Говорят, тут разрубленные тросы валяются, — во! — на клетки. Пошли!

Лесозавод тянулся вдоль реки на целый километр, а может, и больше. Это была целая страна, с гигантскими штабелями бревен, вытянутых из воды, с многочисленными подъемниками, лебедками. Здесь можно было скитаться часами, в непрерывном удивлении, не закрывая рта. Здесь можно было заблудиться и ходить кругами, как в лесу.

Мальчишки наблюдали, как перехваченные бонами бревна выволакивали на берег и по слегам затягивали на вершину штабеля. Иногда стропы со свистом соскальзывали с мокрых стволов, и бревна тяжело плюхались обратно в воду.

— Знаешь, где могут быть тросы? — сказал Юрка. — У линии, где вагоны стоят. Там их отрубают и выбрасывают.

Линия проходила в конце территории. Там стояли платформы, на которые рабочие вручную грузили деревянные ящики — тару для какой-то фабрики. Ребята прошли вдоль пути. Обрубленные тросы нигде не валялись, не валялись даже целые, от которых можно было бы отрубить.

— Бедно, — сказал Валерка.

Юрка пролез под вагоном на ту сторону. У линии, почти касаясь вагонов, высилось несколько кособоких клеток, сложенных из старых шпал. Некогда ядреные, пропитанные мазутом, теперь они, растрескавшиеся от костылей и изношенные, выглядели серо и печально. Юрка взобрался на одну из клеток, оглядел густую высокую крапиву, которая тянулась до самого забора, и вдруг воскликнул;

— Качалка! Валерка, качалка!

— Где?

— В крапиве!

Валерка тоже нырнул под вагон. Действительно, за шпалами, в крапиве, стояла вагонетка. Это была та самая, прозванная качалкой, вагонетка с рычагом и коленчатым валом, которую каждую весну в половодье пригоняли на железнодорожную насыпь, к месту затопления. На ней переваловцы переправлялись на Большую землю — в Новый город. Мальчишки потому так обрадовались ей, что в этом году качалка не появлялась на насыпи. Ее ждали десятки людей, проглядели все глаза, но не дождались. Отсутствием переправы воспользовался Фомка Лукин. Он с сестрой принес несколько пар резиновых сапог и принялся за деньги сдавать их на прокат. Люди вынуждены были раскошеливаться, и монеты со звоном так и сыпались в Фомкин карман… И вот вагонетка нашлась.

Бросив подвернувшуюся под руки доску, чтобы не ужалиться, мальчишки пробрались к качалке. На ней плотно осела сажа, пыль и всякий мусор — видно было, что она зимовала под снегом. Вероятно, вагонетка мешала работе, ее сняли с линии да так и забыли.

— Вот ты где, — проговорил Юрка, смахивая с сиденья сор и пошатывая стойки — не сломано ли чего. — Целая. А мы уж думали — крышка… Лезь сюда, Валерк!

Они ухватились за неподвижный рычаг и, блаженно раскачиваясь, представили, что мчатся через затопленную седловину насыпи, а вокруг бурлит вода. Юрка даже зафырчал, хотя качалка не имела мотора. Затем мальчишки вспомнили некоторые подробности последнего наводнения и в который уже раз пришли к выводу, что Фомка — жулик, раз у него хватило совести так обирать людей.

Про досточки Юрка вспомнил неожиданно, и они побежали к воротам.

Тележек набралось много: и с опилками в мешках, и с дранкой, и со всякими обрезками. Тут же стояли машина и телега. Машину нагрузили толстыми чурками, телегу — крепкими и длинными горбылями. Чурки и горбыли были в несколько раз дороже прочих материалов. Вышла женщина с метром под мышкой, оглядела собравшихся и подошла к возу.

— Чей?

— Мой, — ответил небритый мужчина.

Обмерщица покачала воз руками, смерила длину, всмотрелась в неровный торец воза; потом, вертя головой, всмотрелась внимательнее и спросила:

— Что это у тебя под горбыльками-то белеет?

— Чему там белеть? Горбыльки и белеют.

— А?

— Да горбыли, говорю.

— Горбыли? А ну-ка, развяжи возок, посмотрим.

— Зачем же развязывать? И так видно.

— Развяжи, развяжи, — спокойно потребовала обмерщица. — Знаем мы ваше «видно».

— Ты давай не финти! — рассердился мужчина. — Ишь, «развяжи»! Я два часа клал да улаживал, а ей тут развяжи. Глядите, какая!

— Слушай, гражданин, я тут при деле. И я подозреваю. Развязывай! А то кончу обмер и никого не выпущу! — грозно заявила женщина.

Возчик растерялся. Часто видели ребята, как вот так же люди терялись. Спорят-спорят между собой, потом вдруг один скажет: «Ты что хочешь, чтобы из-за тебя другие пострадали?» — и человек теряется. Конечно, он не хочет, чтобы из-за него другие страдали, и поэтому уступает. Но мужчина не уступил.

— Эй, друг, развязывай-ка, раз требуют. Не валяй дурака! — гаркнул шофер, выглядывая из кабины.

— Не ломайся! — прикрикнула одна из женщин.

Народ недовольно зашумел. Возчик плюнул и дернул конец веревки. Горбыли расползлись. Под горбылями оказалось пять плах.

— Ну, и что мне с тобой делать? — спросила обмерщица при общем молчании.

— Это не я клал, — сказал возчик. — Это баба вот эта. Я просто взялся подвезти.

Все обернулись к женщине, на которую он кивнул. У нее было широкое, точно за щеки растянутое лицо, с мясистым носом и с такими же мясистыми губами и подбородком. Лицо это блестело, лоснилось и казалось смазанным маслом, не чистым, а с примесью угля. Мальчишки знали ее. Это была мать их одноклассницы, Кати Поршенниковой. Часто встречая ее на остановках электрички, на той и этой стороне реки, всегда нагруженную какими-то сетками, свертками, кульками, ребята беспричинно косились на нее и почему-то чувствовали к ней неприязнь.

— А что? — не моргнув глазом, выпалила широколицая. — Я заплачу. Я поклала, я и заплачу.

— А почему вы не сверху их положили, а вниз сунули?

— Не все одно, где им лежать?

— Вы хотели украсть плахи! — заявила обмерщица. — И вам придется ответить… И вот человека подвели, — кивнула она на возчика. (Из конторки на шум вышли хозяева тележек и охранники.) — Штрафовать будем. Пройдите… Дядя Илья, составьте акт.

— Вы не имеете права! — закричала Поршенникова. — Я советская гражданка! Советская власть не на то дадена, чтоб простых людей штрафовать…

Ее провели в конторку. Обмерщица вздохнула облегченно и сказала:

— Вот ведь какие паразиты есть, а! И еще советскую власть упоминает, чтоб у нее язык отсох. Ей ли о советской власти говорить?

— Ладно, подружка, успокойся, — сказал шофер. — Обмерь-ка меня.

— Как же «ладно», когда я вас всех теперь подозреваю.

— А коли подозреваешь, так проверяй подряд.

Ворча, обмерщица быстро обошла всех, осмотрела тележки. Перед ребятами она остановилась.

— Не многовато ли наложили?

— Нет, — сказал Юрка.

— Смотрите, надорветесь… А может, под рейками-то припрятали что-нибудь, а? — спросила она вдруг.

У Валерки подсеклись ноги. Но Юрка храбро ответил:

— Что вы!

— То-то. Идите оплачивайте.

Когда лесозаводской двор остался позади, Валерка проговорил:

— Ну, чтоб я еще раз с тобой поехал! Чтоб еще раз!..

— Это из-за Поршенничихи, — оправдывался Юрка. — Если б не она, ничего бы не случилось. Черт ее поднес со своими досками. Воровка!

— А мы что, не воры?

— Мы? Мы досточки маленькие взяли, а там — плахи. Досточки по сравнению с плахами это ноль без палочки. Плахи стоят тридцать рублей куб, а досточки — пустяк.

— Дело не в деньгах. — Валерка поморщился.

— А в чем? Если бы дело было не в деньгах, то Фомка бесплатно отдавал бы сапоги, чтобы перебираться через воду, а он платы требовал. Вот тебе и не в деньгах.

— В том случае — да, в этом — нет, — сказал настойчиво Валерка. — Стащили? Стащили!.. И нечего.

— Ну ладно. Пронесло. — Юрка вздохнул.

В нем вдруг возникло какое-то муторное чувство при мысли, что обмерщица и их могла бы раскрыть так же, как и Поршенникову, перед всеми людьми и могла бы так же показать на них пальцем и сказать: «Вы хотели украсть!..»

Юрка некоторое время молчал, проклиная Поршенникову, потом зло заметил:

— Говорят, она барышничает на базаре.

— И, по-моему, Катьку бьет, — сказал Валерка.

— Конечно, бьет. Не зря же она такая худая и учится так плохо.

За небольшим спуском перед мостом был поворот. Мальчишки ринулись под уклон и так резко повернули тележку, что она чуть не опрокинулась и не сбила девочку, которая успела прижаться к забору. Однако осью зацепило ей платье и вырвало клок у подола.

— Катька! — воскликнул испуганно Юрка, спешно притормаживая и опуская оглобельки на землю. — Ты чего под колеса суешься?

Они с Валеркой подошли к девочке.

— Разве можно под колеса соваться? А если бы мы были машиной? Лепешка бы от тебя осталась.

Катя потихоньку отслонилась от забора и оглядела порванный подол. Это была маленькая, худая девочка, с нерасчесанными волосами, которые скатались в какие-то сосульки, как на овце. Катя то и дело сдвигала их с лица. Глядя на нее, никак нельзя было подумать, что она вообще учится в школе, тем более в третьем классе, что она имеет какое-то отношение к книгам, к чистым тетрадям.

Юрка, не уважавший людей тихих и вялых, не уважал и Катьку и порой называл ее не Поршенниковой, а Паршивенькой, но теперь, чувствуя свою вину и видя порванное платье, он совсем забыл об этом отношении к ней и растерянно смотрел на девочку.

— Коленку не царапнуло?

Катя приподняла платье. Коленка не пострадала.

— Тогда еще ничего. Подол можно зашить… А ты куда топаешь?

— На лесозавод.

— Не ходи. Там твою мать сцапали — хотела плахи украсть, — быстро заговорил Юрка. — Ее штрафовать будут. Не ходи.

— Она велела, — тихо сказала девочка, совершенно не обратив внимания на Юркино сообщение.

— Дура! — разозлился Юрка. — Тебе ведь стыдно будет.

Катя не поднимала глаз.

— Смотри, Валерка! Идти хочет, позориться…

— Ну, раз мать велела, — проговорил Валерка, — пусть идет. Необязательно во двор входить, можно около подождать.

— Ну, пусть идет. Ну, иди.

Девочка посмотрела на мальчишек и медленно пошла, сперва пятясь, потом повернувшись и глядя себе под ноги.

— Тюха, — сказал Юрка негромко. Он уже опять не уважал ее, он даже сплюнул. — Как вареная какая-то.

— Ей вот за платье влетит от матери, я уж чувствую. Мы порвали, а ей влетит.

— Ну и пусть влетит, не будет… тюхой… И эти еще понаставили заборов, елки, — проворчал Юрка по адресу Лукиных, подхватывая оглобельки.

Валерка подтолкнул сзади, и тележка покатилась.

До самого дома ребята молчали.

Во дворе Терениных бродили куры. Им чего-то не хватало в еде, каких-то веществ, и они выклевывали друг у друга перья, оголяя шеи и зады. Петуху досталось больше всех. Вместо пышного хвоста, этой петушиной красы и гордости, высилось одно грязное перо, да и за тем куры охотились и, кажется, уже не раз хватали его, поэтому оно торчало как-то вбок. Шея петуха была общипана до зоба. Красный гребень увенчивала красная большая бородавка. Может быть, это была не настоящая бородавка, а просто недооткушенный курами клочок гребешка, но она так своеобразно дополняла петушиную внешность, что делала его похожим бог знает на кого, только не на петуха. Скорее на лилипута-страуса, если существование такого вообразить на белом свете, а вернее всего — на чудище заморское.

И он дрался. Такая образина не могла не драться. Как и где он озлобился на людей, неизвестно, но, завидев постороннего, петух храбро кидался в бой. В первой же стычке Юрка прозвал его Мистером Бородавкиным. Прозвище неожиданно закрепилось, правда, без второй части — просто Мистер. После трех-четырех потасовок петух примирился с мальчишкой, пораженный, видимо, его упрямыми посещениями. Сейчас Мистер считал Юрку вполне своим.

Разгрузив тележку, ребята принялись доделывать «Хоккей».

За ними наблюдал Тузик, теренинский пес. Раньше он был такой лохматый, что каждое лето страдал от жары, а нынче Василий Егорович, полагая, что шерсть к зиме отрастет, остриг его в конце весны под пуделя. Куры долго кудахтали, не понимая столь разительного превращения, да и мальчишки насмеялись вволю. Но Тузик зато теперь блаженствовал.

Этому дню, очевидно, суждено было выделиться из других дней, так как, кроме того, что ребята украли досточки, нашли качалку и были свидетелями неприятного случая на лесозаводе, в этот день произошло еще одно событие.

Домой Юрка прошел огородами. Перелезая через изгородь, разделявшую участки Терениных и Гайворонских, он увидел, что из огуречной грядки выпрыгнул кто-то небольшой, пепельного цвета. Мальчишка узнал своего кота Варфика. «Что же ему надо на грядках? Уж не он ли тот самый неуловимый пожиратель огурцов?» — с улыбкой подумал Юрка и на всякий случай обследовал место, откуда Варфоломей метнулся. К своему удивлению, он нашел огрызок. Свежий. Юрка присвистнул и позвал Валерку.

— Видишь? — Юрка показал огрызок и высказал свои подозрения.

— Но, — удивился Валерка, — разве кошки едят огурцы?

— А кто их знает, едят или нет… Но, если Варфик ест, ему труба. Папка его ненавидит. Он его сразу повесит.

Дома Юрка поймал кота и тайком от матери понюхал его рот. Огурцами пахло. Мальчишка в сердцах щелкнул кота по лбу, затащил на чердак и отлупил.

— Дурачина, тебя же повесят! Понимаешь? По-ве-сят! За шею. Вот так… Вздернут, и будешь болтаться, как этот… — Кот сжался в комок. — Ты думаешь, мне жалко тебя? Нисколечко. Вот ни капельки! Пусть вешают. Но ведь ты должен соображать…

Варфик прибрел к Гайворонским этой зимой, где-то в январе. Он ввалился в дверь вместе с клубами морозного воздуха, весь пепельный, точно само облако вдруг образовало его на пороге и толкнуло в избу. Петр Иванович хотел его вышвырнуть, сказав, что им достаточно одной Мурки, но Юрка и Василиса Андреевна воспротивились, и кот остался. Его назвали Варфоломеем.

Варфик ловил мышей и у Терениных и у Гайворонских — был вроде слуги двух господ. Ребята любили кота. Было в Варфике что-то такое, что моментально рождало уважение к нему: не то отсутствие обычной кошачьей нежности и ласковости, не то особый прищур глаз, таивший хитрость, не то еще что-то. Даже Тузик, пес Терениных, при первом появлении Варфика в их дворе не залаял, а навострил уши и с радостно глупым видом стал перебирать лапами, точно встретил друга.

Варфик гулял все ночи, а утрами возвращался с животом, провисающим до пола. Он важно проходил в горницу и безмолвно растягивался в проходе между ящиком и круглым столом. Мурка принималась радостно бегать вокруг по кольцу: комод — кровать — ящик — шифоньер. Изредка она боком, воинственно подлетала к Варфику и лапой трогала его за бок. Кот ворчал, не открывая глаз, и дергал кончиком хвоста. Мурка отпрыгивала. Она боялась не столько ворчания, сколько этого подергивания кончика хвоста. Кот лежал до обеда, перевернувшись на спину и аккуратно подогнув лапки.

Гайворонские ходили, перешагивали через Варфика, не смея тревожить его кошачье величество. Юрка с Василисой Андреевной подозревали, что кот где-то разбойничает: от одних мышей живот так не раздуется, уж не столько их, чтобы каждую ночь набивать Варфоломееву утробу. Весной Варфик стащил кусок колбасы — закуску Петра Ивановича. Петр Иванович выпил и без закуски, но кота велел выбросить. «Иначе сам повешу этого прощелыгу!» Насилу Юрка отговорил отца.

Все это разом припомнилось мальчишке.

— Что же ты делаешь, а?.. И Валерку вон отец ругает за огурцы, и меня ругают, а ты жрешь себе? Придется тебя, как Тузика, на цепь сажать.

Утром Василиса Андреевна торопливо разбудила сына:

— Юрочка, отец Варфика поймал. Слышишь?

Мальчишка еще путал сон и явь, но имя Варфика тотчас развеяло туманный бред. Он вскочил.

Петр Иванович сидел на крыльце и кормил Варфика огурцами, нарезая их пластинками. Кот ел добросовестно, не понимая, какой роковой экзамен ему устроен.

— Наелся, шельма? — ласково спросил Петр Иванович. — Ну вот, теперь ясно, почему ты шляешься по огородам… Юрка, вон кирпич, а вон веревка. Бери-ка этого проходимца да ступай на озеро… Шевелись-шевелись, да поживей! Хватит с ним чикаться.

Юрка знал, что теперь уже не помогут никакие просьбы и никакие уговоры. Он вяло постучал в окно и позвал Валерку. Увидев на крыльце облизывающегося Варфика и глянув на Юркину физиономию, Валерка моментально понял, в чем дело. Юрка взял на руки кота, Валерка — кирпич и веревку, и они вышли на улицу.

Некоторое время шли молча, потом Валерка сказал:

— Давай его отпустим.

— Конечно, отпустим. Неужели топить будем. Только он ведь прибежит обратно.

Ребята пробрались на берег меандра за соседние дома, сели на траву и задумались.

Юрка вспомнил вчерашний мирный вечер. Отец вертел на мясорубке говядину, а Варфик сидел под столом и следил за каплями мясного сока, которые срывались с мясорубки и образовывали на полу лужицу. Кот слизывал эту лужицу и тряс головой, потому что капли в это время падали ему на затылок. Тут же, мяукая, вертелась Мурка, но кот не подпускал ее. Тогда Юрка окунул в лужицу хвост Варфика. И Мурка, подкравшись сзади на запах, с урчанием цапнула его. Кот взвыл и обрушил на бедняжку свою тяжелую лапу… Веселый был вечер. И что за дикость — лопать огурцы?

Рядом, за камышами, блестела широкая чистина. Какой-то мальчишка плыл на лодке за стайкой уток, чуть взмахивая веслами. Расстояние между ним и стайкой не менялось, и оттого казалось, что не гребец двигает лодку, а утки тянут ее на буксире. У камышей сновали утята, раздвигая ряску. Юрка представил, как эта ряска расступилась бы, пропустив Варфика, и вновь сомкнулась бы над ним. Вздулись бы и лопнули два-три пузыря — и всё.

— Нет! — сказал он.

— Что — нет?

— Да так… Ты ничего не придумал?

Валерка пожал плечами.

Вдали возвышалась громадная насыпь, по которой то и дело проносились железнодорожные составы и, влетая на мост, рождали перекатистый гром. На насыпи останавливались электрички и часто притормаживали товарняки, упираясь в красный свет светофора, и тогда платформы становились похожими на знаки тире, расставленные цепочкой, а весь состав напоминал змею, у которой головой был электровоз.

— Слушай, Валерка, давай посадим его в вагон, пусть едет. Может, где на станции его подберут.

— Давай.

Валерка бросил кирпич в камыш — в подарок лягушкам. И ребята отправились на остановку, где как раз сбавлял ход товарняк. Товарняки обычно долго не задерживались, поэтому мальчишки торопились. Но состав ожил скорее, чем они думали. Он, лязгнув буферами, сперва дал вспять, потом рванулся вперед. И, пока ребята взбирались на насыпь, успел раскатиться.

— Елки! — сказал Юрка. — И не посадишь еще, переходов не видно.

— Не на рессору же.

— На рессору?.. А что, смотри, какие они широкие. На них человек может уместиться. Ну, садим?.. Эх, Варфик!

Юрка побежал рядом с вагоном, пригнулся и, изловчившись, сунул, почти кинул Варфика на рессору и тотчас сам упал, запнувшись ногой о ногу. Тут же, вскочив, он догнал вагон и побежал около. Кот с конца рессоры перешел ближе к середине и удивленно смотрел вниз на мелькающие шпалы.

— Варфик! Варфик! — торопливо окликал Юрка, почувствовав вдруг невыносимую жалость к коту. — Варфик, прыгай! Прыгай!

Но кот следил за шпалами.

Гнаться за составом не было уже сил, но Юрка бежал и бежал как сумасшедший. Вагон начал опережать мальчишку и все больше отдалялся от него. На стрелке сильно мотнуло, кот качнулся и переступил.

Юрка, тяжело дыша, остановился. Он с ужасом понял, что не доехать Варфику до станции, скинет его где-нибудь на рельсы под колеса…

Мелькали мимо вагоны, спешили, толкались. А Юрка стоял, не шевелясь, пока не проскочил, резко оборвав ритм звуков, последний вагон. Пожилой кондуктор нехотя погрозил ему пальцем и тут же был наказан за этот необдуманный жест: Юрка неожиданно нагнулся, схватил горсть щебня и сильно швырнул в него. Старик присел за барьерчик, и камешки пулеметной очередью резанули по доскам. Что там кричал возмущенный кондуктор, размахивая руками, Юрка не слышал.

Заметив, что заскочил в запретную зону, за колючую проволоку, он повернулся и поспешил к Валерке. Они сошли с полотна и уселись возле бетонного башмака опоры электролинии.

Ребята молчали.

Внизу, на заливном лугу, близ насыпи, девчонка пасла корову. Мальчишки знали эту девчонку. Она жила неподалеку, была от рождения полоумной и всегда, если не пасла, сидела высоко на откосе или, косоглазо улыбаясь, бродила по перрону с длинной веревкой в руке, словно водила на поводу кого-то невидимого. Юрка вспомнил, как однажды он наступил на проползавший мимо него конец, веревка вырвалась из руки девчонки, и та принялась навзрыд плакать. Незнакомые женщины стыдили его минут десять, до прихода электрички… От девчонки Юрка повел взгляд через луг, через дома к реке и затем к городу. Синева неба над городом приглушалась дымом, который держался над ним огромной мрачноватой шапкой. А над Перевалкой не было никаких шапок — чисто. Мальчишка опять взглянул на девчонку и увидел, что она, поднырнув под корову, припала к вымени — сосала молоко. Он дернул губами и подтолкнул Валерку. Тот и сам заметил эту странную картину, но ничего не сказал.

Пришла электричка. Мальчишки не обратили на нее внимания. И вдруг получили по крепкому щелчку.

— Аркаша! — Юрка вскочил. — Вот здорово! Ты на этой электричке? За нами? Вот это да! Почему ты не написал, мы бы тебя встретили?

— А разве вы не меня встречали?

Юрка покачал головой:

— Нет. Наоборот, мы провожали. Мы Варфика посадили на рессору. Папка велел утопить его, а мы вот…

Пока шли до дому, Юрка рассказал все о Варфике.

— Ну что ж, — проговорил Аркадий, — Варфик провинился перед обществом, и его пришлось изгнать из этого общества.

— Какое же это общество — два дома? — возразил Юрка.

— Два дома — это уже… Даже один — общество. А всех, кто не подчиняется законам общества, приходится изолировать. Варфик оказался преступником — его посадили на рессору. Ты провинишься — тебя посадят на рессору.

— Прямо на рессору!

— А куда же? Только этой рессоре придадут иной вид, ну хотя бы вид тюрьмы.

— О, тюрьмы!

— А что? Преступник — пожалуйста! Не хочешь жить по-человечески, живи по-крысиному…

Василиса Андреевна, обрадованная приездом Аркадия, не спросила даже о Варфике. Она взялась было замешивать тесто, чтобы напечь оладий, но Аркадий остановил ее, сказав, что это напрасные хлопоты, так как часа через два-три они должны уезжать — билеты на катер уже взяты.

Юрка распутывал старые лески, искал на чердаке покрышку волейбольного мяча и ушивал Аркадьевы плавки, подгоняя их на свои тощие бедра. Валерка, боясь, что отец его не отпустит, попросил помощи у Аркадия. Аркадий пошел к Терениным и быстро обо всем договорился.

И вскоре все трое плыли на голубом катере вверх по течению — навстречу неизвестности.

Портальный кран стоял посередине двора на рельсах-рейках. С метр высотой, покрашенный охрой, с гордо задранной стрелой, к которой был подцеплен игрушечный самосвал. Тузик сперва лаял на это невиданное чудовище, потом начал нежно скулить и пытаться дотянуться лапами до рельсов. Мистер, найдя, очевидно, в очертаниях крана что-то петушиное, время от времени хлопал крыльями и кукарекал. То Валерка, то Юрка осторожно при помощи особых барабанчиков, сделанных из катушек, поворачивали башню, поднимали и опускали стрелу, катали кран по рейкам. Кран действовал безукоризненно.

— Вот елки, — сказал Юрка. — Здорово!

— Все-таки очень желто получилось, на настоящий не похож. Помнишь, какой цвет у настоящего?

— Помню. Такой сероватый, как у Варфика.

— Вот… А тут видишь какой.

— Сойдет. Важен не цвет, а вот что… — Юрка повернул башню. — Вот… Теперь подари его школе.

— Школе? — Когда Валерка улыбался, его нижняя губа сильно походила на сковородник.

— Ну да. Ведь мы обещали Галине Владимировне сделать игротеку и что-нибудь подарить школе. Но мы ничего не сделали. Теперь дари кран.

Юрка сказал это нарочно, чтобы разозлить Валерку, чтобы он начал спорить, но Валерка задумался.

— А что?.. Подарю.

— Подаришь?

— Подарю.

— Ну и дураком будешь. Такую штуку дарить. Делал-делал, и — дарить. А что тогда я подарю? — вдруг спросил он. — Ведь и я должен чего-то подарить. Я ведь не рыжий.

— А мы портальный подарим сразу за двоих. Скажем, что вместе делали.

— Нет, я так не хочу. Да и Галина Владимировна все равно не поверит, что я такой сделал, — сказал печально Юрка. — Лучше я ничего не подарю.

— «Хоккей»! «Хоккей»-то мы забыли!

— «Хоккей»?.. Хм. Ты — портальный, а я — «Хоккей»? Ты — слона, а я — моську.

— Разве это моська? Сравнил… Давай тогда так: ты подаришь портальный, а я «Хоккей».

— Посмотрим, — сказал Юрка.

К первому сентября было уже решено, что Юрка все же подарит «Хоккей». Утром ребята шли в школу и рассуждали, когда сделают выставку летних работ — сразу или через месяц, — кто еще что принесет, и как на фоне всех поделок будут выглядеть их дары. Потом заговорили о том, кто из их одноклассников где мог побывать летом и кто из них мог увидеть больше и интереснее, чем они — Юрка с Валеркой.

Мальчишки шли скорым шагом, кого-то обгоняли, кто-то обгонял их, — и все махали руками, галдели, смеялись, стукали друг друга портфелями по спинам.

Галину Владимировну ребята увидели еще издали, не доходя до ограды школьного двора. В белой кофточке и черной юбке, она стояла там же, где собирались в прошлом году, у молодых тополей, и что-то говорила девчонкам, крутившимся около нее, а пацаны толпились чуть в сторонке и, похоже, боксировали. Когда Юрка с Валеркой подошли, учительница уже построила всех и тут же повела в новый класс, так что им пришлось на ходу пристроиться в хвосте, за Фомкой Лукиным. Фомка был в новой школьной форме, которую все одергивал, расправлял, но она так и стояла торчком.

Юрка ткнул его кулаком в спину и сказал:

«Не вихляйся».

Фомка замахнулся сумкой, но увидел, что это Юрка, опустил руку, побежал вперед и затесался среди девчонок, перед Катей Поршенниковой.

Хотя класс был новым, парт в нем было столько же и стояли они так же, как и там, в старом классе, поэтому все без путаницы расселись по прежним местам. Валерка сидел в среднем ряду на первой парте, возле учительского стола, а Юрка — на второй парте, сразу за спиной Валерки.

Галина Владимировна попросила выложить учебники на края парт и пошла вдоль рядов проверять. Против Поршенниковой она остановилась.

— Катя, а где твои книжки?

Девочка медленно поднялась.

— Нету.

— Вообще нет или дома забыла?

— Вообще нету.

— Почему?

— Мама сказала, что вы сами должны дать книжки.

Учительница на какой-то миг задумалась.

— Хорошо… Садись.

Галина Владимировна велела убрать книги в парты.

— Ну что ж, ребята, вот мы и начинаем новый учебный год. За лето вы окрепли, подросли — это я вижу. Я надеюсь, что вы соответственно и поумнели — это я проверю. Вы теперь третьеклассники. А что же такое третий класс? — Она выжидательно оглядела притихших ребят, затем прошла к окну, шире отворила форточку и вернулась к столу.

Учительница медлила, казалось, потому, что или хотела услышать мнение самих ребят, или давала им возможность несколько поразмышлять, прежде чем она выскажется, а может быть, она медлила еще и потому, что свои мысли желала изложить не первыми попавшимися словами, а красиво, стройно, необычно.

Галина Владимировна как-то резковато подняла голову. Все поняли, что сейчас она заговорит.

Юрке понравилось, что учение Галина Владимировна сравнила с путешествием, трудным, но интересным. Правда, это сравнение он и прежде где-то слышал, но в применении к себе оно вдруг обернулось неожиданной яркостью. Он вспомнил путешествие на гидростанцию, вспомнил, как они втроем шагали по толстой трубе пульпопровода, в которой шуршали влекомые водой песок и галька. Аркадий время от времени вставал на руки и шел по трубе на руках, затем резко отталкивался, вскакивал снова на ноги и тут же крутил сальто-мортале в сторону, на песок. Юрка, видя, с какой легкостью брат проделывает эти трюки, сам вдруг в каком-то безрассудном порыве подпрыгнул с кувырком, ударился головой о трубу и свалился, охая и ахая.

Юрка спохватился, что Галина Владимировна говорит о пионерах, о том, что в этом году все ученики станут членами великой армии ленинцев. И Юрке почему-то сразу представилась пустыня, через которую маршем движутся бесконечные колонны мальчишек и девчонок с красными галстуками на груди. Они идут и идут со знаменами и горнами и поют что-то боевое на всю пустыню, и от этого пустыня не то что уменьшается, а перестает быть похожей на мертвую и бесплодную…

— Гайворонский!

— А?

— Я о тебе говорю.

— Что?

— Слушай. Хватит в облаках летать… Так вот, я надеюсь, что Гайворонский крепче подружит с арифметикой, а Лукин — с письмом. Я надеюсь, что Медведев не будет оправдывать свою фамилию — не будет ходить косматым, и что Катя Поршенникова будет следить за своим фартуком и, конечно, будет лучше учиться.

Юрка подумал, что насчет дружбы с арифметикой Галина Владимировна совершенно права. И как это Фомка умудряется получать по арифметике неизменные пятерки? Такой противный тип — и вдруг пятерки. Поскольку это не поддавалось объяснению, то Юрка бросил думать об этом.

Учительница между тем поздравила ребят еще раз с началом учебного года и сказала:

— А теперь поговорим о лете.

Класс зашумел. Всем хотелось поговорить о лете. Фомка Лукин вскочил первым и сказал, что ездил с матерью в деревню и собирал ягоду.

— А ты что-нибудь привез из деревни? — спросила Галина Владимировна.

— А чего?

— В деревне можно многое найти: цветов насушить, ежа поймать, белку, змею.

— Змею?

— Да. Я вот росла в деревне, и мы всегда ловили змей. Я и нынче была дома, так мы вот такого ужа поймали.

— Ужа?

— Мы даже медвежат, помню, ловили. Медведицу взрослые убили, а медвежат мы поймали. У нас в школе в живом уголке и зайцы были, и бурундуки, и черепахи.

— Нет, — сказал Фомка, — я змей боюсь. А медведя мы не встречали. Но все равно было некогда. Мы с мамкой все ягоду рвали.

— Для продажи? — громко спросил Юрка, оборачиваясь.

Фомка на какой-то миг смутился, потом зло ответил:

— Не твое дело!

— А-а, боишься!.. А ты расскажи, как весной сапогами торговал! — крикнул Юрка.

— Гайворонский! Ты что это? Кто тебе позволил говорить?.. Садись, Лукин.

Но Фомка сел уже без разрешения и что-то сбивчиво разъяснял своему соседу. Юрка, склонив голову, думал о том, что Галина Владимировна ничего не знает про сапоги и что, без сомнения, Фомка торговал ягодой.

Еще до того весеннего происшествия, почти с первых дней знакомства, Гайворонский и Лукин не поладили между собой. Что-то им не нравилось друг в друге совершенно, но что именно — они не понимали, и поэтому вздорили безо всяких, казалось бы, видимых причин. Теперь же Юрка просто ненавидел Фомку и готов был приписывать ему любые подходящие к случаю неблаговидные дела.

Между тем Неля Баева рассказывала про пионерский лагерь. Потом Вовка Медведев описывал горы на Алтае. Потом выступали еще и еще. Юрка некоторое время был хмурым, затем поднял голову и стал настороженно оборачиваться к тому, кто брал слово, — уж не слишком ли интересное тот расскажет. Но нет, нет. Мальчишка чувствовал, что их с Валеркой путешествие не сравнимо ни с чем. Он внутренне ликовал и после каждого выступления все порывался вскочить и поведать свою историю, но сдерживался, тянул, сам не зная почему.

— Ну, а ты, Катя, где-нибудь была летом? — спросила учительница.

Поршенникова медленно поднялась и покачала головой, глядя в пол, затем посмотрела на Галину Владимировну, быстро отвела взгляд и проговорила:

— Я дома была.

— Садись, Катя.

Юрка наконец не выдержал:

— А мы с Валеркой на строительство ГЭС ездили. Мы там пробыли шесть дней.

— С кем? С братом? — спросила Галина Владимировна.

Она заходила несколько раз к Гайворонским и хотя не видела Аркадия, но знала, что он есть и что он — студент строительного института.

— С братом, — ответил Юрка. — Он там был на практике и нас взял с собой. Мы там все облазили. Нижний бьеф, верхний бьеф, машинный зал, направляющие лопатки. У Аркадия везде знакомые, нас везде пропускали. Даже на портальный кран забирались. Туда посторонним запрещено, а мы забирались…

И Юрка рассказал, что с этой страшной высоты было видно все: и море, которое постепенно скапливалось перед плотиной, и здания, где будут работать турбины и где пока сооружаются для них гнезда, и потоки, бушевавшие на водосливе, где постоянно парил туман и висели неисчезающие, будто прибитые радуги, и бетонный завод, покрытый серой пылью цемента, и лес вдалеке, за которым лежал поселок гидростроителей. Юрка рассказывал, как они втроем ходили по трубам пульпопровода к земснаряду, а оттуда — к шлюзам. Юрка понимал сам, что все невозможно рассказать, поэтому он замолчал, даже не кончил мысли, и, передохнув, вдруг проговорил:

— Валерка выпилил портальный кран, вот такой вышины… Как настоящий. На выставку. Как будет выставка, так мы сразу принесем. Желтый, со стрелой.

— Несите завтра же, — проговорила Галина Владимировна. — Прямо с завтрашнего дня начнем собирать экспонаты. Завтра же!.. Все, все слушайте! Кто что сделал за лето, как мы договаривались, приносите… А у вас, Юра, чудесная была поездка, прямо завидно!

— А давайте сделаем экскурсию на строительство, — вдруг сказал Юрка. — Всем классом. ГЭС ведь близко. Сядем на катер — и там. Борьба с природой, современность… Перевалка хоть не затухлое, но болотце. Давайте!

— Болотце? — спросила Галина Владимировна. — Кто же тебе сказал так про Перевалку, что она — болото?

— Не болото, а болотце.

— Ну хотя бы болотце?

— Брат, — признался Юрка, несколько удивленный серьезным и даже сердитым тоном учительницы.

— Передай, Юра, своему брату, чтобы он выражался осторожнее.

— Как — осторожнее? — спросил Юрка.

— Он поймет… Садись. А о борьбе с природой и о современности ты, Юра, совершенно прав. Мы обязательно сделаем экскурсию… А теперь давайте заниматься.

Юрка размышлял, почему Галине Владимировне не понравилась фраза о болоте. Это такая звучная и красивая фраза, прямо как из книжки. Разве нет на Перевалке болот? Не настоящих, но все равно с протухшей водой, с камышом, с лягушками. Лягушки вечерами квакают. Особенно когда луна светит, — квакают во все горло… Говорят, у одних трехлетний мальчишка ест лягушат. Насыплет в карман соли и промышляет возле берега. Поймает лягушонка, посыплет солью и — в рот, живого. Мать, рассказывают, и лупит его, и врачей вызывает, а он не унимается, плачет и говорит: «Все равно буду исть лягушек — они вкусные и шевелятся в брюхе»… Это, конечно, враки, однако Юрка передернул плечами, представив проглоченную лягушку.

Галина Владимировна читала рассказ Толстого. Юрка любил уроки родной речи, когда не нужно было ничего писать, не нужно было ни за чем следить. Сиди, слушай или размышляй о чем хочешь.

Над доской висел портрет Ленина, а ниже, на красной материи, — его слова об учении. В простенках — плакат с тремя улыбающимися спутниками и Пушкин. У Валерки тоже есть Пушкин, только поменьше. Валерка сам выпилил ему резную рамку…

«Если бы я был маляр, — думал Юрка, — я бы покрасил стены в другой цвет, в светло-красный… Нет, в светло-зеленый, чтобы как в лесу было, красиво… Или лучше в светло-голубой, как будто в воде, на дне морском». И тут Юрка спохватывается, что стены покрашены именно в светло-голубой. Не смущаясь, он фантазирует дальше. «Если бы я был плотником, я бы сделал не такой шкаф, а пониже, чтобы можно было достать до самой верхней полки, и в каждом отделении сделал бы дверку. И расширил бы шкаф, чтобы портальный кран мог свободно ездить по нему… Если бы я был ученым, я бы сделал спутники не такими…» Мальчишка сосредоточил все свое воображение на спутниках, но ничего не придумал. Спутники должны быть именно такими, круглыми или в виде пули, с рогульками.

Портальный кран мальчишки на следующий день не принесли. Юрка уговорил друга не спешить: пока тянется вся эта волынка со сборами, кран примелькается, и к открытию будет уже не то впечатление. Действительно, со сборами экспонатов проканителились, и выставку оформили только через неделю.

Портальный кран произвел в классе настоящий фурор. Его поставили на шкаф, точно на плотину. Так и казалось, что сейчас он самостоятельно двинет стрелой и покатится, и откуда-нибудь хлынет вода, чтобы дополнить картину. А возле шкафа на столе и на подоконниках разложили другие изделия. Фомка притащил копилку деревянную. Она красовалась среди пластилиновых человечков на столе.

Кто-то оповестил учителей о выставке. Те пришли гурьбой, знакомые ребятам и незнакомые, и стали разглядывать экспонаты. Один лысый и в очках сказал, показывая на портальный:

— А знаете, поразительно! Я был на строительстве, видел. Копия! Где этот вундеркинд?

Никто не показал на Валерку, очевидно, из робости перед учителями, но сам Валерка, стоя в отдалении, закусил нижнюю губу и покраснел.

Когда все чужие разошлись, Галина Владимировна сказала:

— Простите, ребята, но я не ожидала такого результата. Как все здорово!..

После уроков ребята еще с полчаса торчали в классе.

— Неправда, что все хорошие, — проговорил Юрка, когда они с Валеркой вышли наконец в коридор. — Есть ерундовые.

— Конечно, есть.

— Например, пластилиновый гриб — чепуха. Я за вечер могу десять таких мухоморов слепить.

— Ну, уж не десять, — усомнился Валерка.

— А что? Хвать — пенек, хвать — шляпа, хвать — шляпа на пеньке, и гриб готов. Только сверху вдавить еще красненькие веснушки — и будет мухомор.

— Я не пробовал из пластилина делать, не знаю, как это.

— Или Фомкина копилка. Фу-у! Я таких тысячу штук за вечер сколочу. Раз — гвоздь! Два — гвоздь!

— А ты заметил, что гвоздей в ней нету?

— Ну, клеем.

— И клея не видно.

— А что же там?

— Там как-то хитро устроено, как-то собрано.

— Все равно! Кто же копилку на выставку тащит? Вот портальный — это штука! Пусть вот Фомка попробует сделать портальный или «Хоккей»! А то — копилку!

Валерка хотел возразить, что «Хоккей» да и портальный не так уж сложно делать, но тут мимо проходил Фомка. И Юрка, придержав его, нарочито таинственно спросил:

— Почем ягода? Беру тыщу стаканов.

Лукин отпрыгнул и ответил:

— Штанов не хватит!

— Фомилка-копилка!

— А ты — нижний бьеф!

— Помолчи, барыга!

Выскочив на улицу, Фомка крикнул:

Гайворон Ловил ворон. Гайворон Ловил ворон.

— Противоза! — проворчал Юрка. — Вот пойдем на экскурсию, я его сброшу вниз, в самую эту, где клокочет.

Валерка улыбнулся — его никто никогда не обзывал.

Впереди шла Катя Поршенникова. Она жила дальше всех от школы — почти у насыпи. Юрка предложил догнать ее, не зная зачем. Но, когда догнали, вопрос вдруг выскочил сам:

— Ты чего это в субботу не была?

Катя, замедлив шаги, хотела отстать от ребят, но они тоже сбавили ход. Тогда она ответила:

— На укол ходила.

— Ну и что? Не миллион же уколов, чик — и готово. В руку или под лопатку?

— И не в руку, и не под лопатку.

— А куда?

Катя опустила глаза.

— А-а, — сказал Юрка. — Так бы сразу и сказала, что сидеть нельзя.

— Теперь каждую субботу — на укол.

— Противная штука, — заметил Валерка.

— Болеешь, значит. А что у тебя: воспаление сапога или разрыв портянки?

Девочка промолчала и еще более замедлила шаг.

— Ладно, — сказал Юрка. — Пошли. Пусть пропускает занятия — ей же хуже. Вот останется на второй год — узнает. Конечно, заболеешь, если будешь такой тюхой…

Сквозь мальчишескую резкость и непримиримость пробивалась жалость, но так смутно, так робко, что Юрка и не осознал этого.

К великой Юркиной радости, дома оказался Аркадий. Он только что вернулся с практики и теперь умывался, раздевшись до пояса. На столе стояла глубокая чашка с дымящимися варениками. Василиса Андреевна что-то рассказывала, спуская в кипящую воду новую порцию вареников.

Юрке хотелось кинуться и потормошить Аркадия, но получилось почему-то так, что братья только со сдержанными улыбками посмотрели друг на друга, потом Аркадий протянул ладонь, Юрка тоже.

— Ну, как дела?

— Голова еще цела.

— Тогда давай к столу… Ну, мам, продолжай!

— Вы уж больно холодновато встречаетесь, — заметила Василиса Андреевна. — Что тот, что другой. Уж не целуетесь, так хоть обнимитесь.

— Хм, — сказал Юрка, улыбаясь и стараясь оставаться серьезным.

— Ничего, — заметил Аркадий. — У нас с ним наверняка все горячее впереди. Да ведь, Юр? Новостей гора?

— Конечно.

— Ну вот. Аркадий накинул рубаху и сел к столу. — Ну, дальше. Юрк, послушай, что с мамой сегодня в вагоне произошло, какая встреча. Ну, ну…

— Ну в разговоре-то что-то о войне и упомянули — дескать, не приведи ее господь. Тут старушка вдруг и говорит, мол, мы от капиталистов ждем войны, а война-то с другого конца придет, сверху, с неба. Я аж вздрогнула! — продолжала Василиса Андреевна прерванный рассказ.

— Это что, опять сон? — спросил Юрка.

— Какой сон? На остановке женщину встретила, — недовольно пояснила мать. — Сон… Ну, это я ее: не от Христа ли, мол? От него, говорит, от Христа. И с силой так говорит. Маленькая да сухонькая, а сказала о Христе, как выросла, с такими тонкими, злыми губами. Как же, это от Христа, я спрашиваю, когда его распяли юды еще в какие времена. А он, говорит, сызнова воскреснет. Воскреснет и уничтожит всех, кто не ждет его. Батюшки! И начала мне страсти описывать, кто как погибнет, в каком огне, да кто как выживет, да что еще после этого будет… Сперва я было уши развесила и гляжу на нее во все глаза, как на пророчицу, а как начала она городить да нагораживать, смекнула я, что старушонка-то помешана. Спасибо, электричка пришла, думаю — отвяжусь. Так нет, старуха впереди меня аж лезет и сверху вот этак к моему лицу склоняется да шепчет: «Миградимон! Миграмидон!»

— Может, Армагеддон? — спросил Аркадий.

— Может. А может, еще как — не помню, но слово этакое, с жутью… Юрка, ты не нажимай на вареники-то сильно. Дай Аркаше поесть, с дороги.

— Ты, мам, брось эту политику… Рубай, Юрк, вовсю. Что я голодный что ли?

Василиса Андреевна ничего не ответила, но, когда Юрка глянул на нее, чтобы решить, как все же ему поступить: продолжать ли уплетать вареники за обе щеки или умерить свой пыл, мать ему украдкой погрозила, строго поджав губы, мол, воздержись, и тут же продолжила:

— Ну, я это в тамбуре осталась, думаю: пройдет пророчица в вагон, сядет. А она этак сбоку в тесноте-то припала и, пока мост шумел, все говорила и говорила что-то. И сошли вместе — свои, дескать, тут живут. А я помалкиваю, только думаю, что это за старуха такая. На помешанную вроде не похожа. Осмелела да и говорю, что, дескать, я сама Христа почитаю, спасителя, а чтоб верить во все это — не верю. А ты, шепчет, верь, верь — спасешься, и сама спасешься, и детей своих спасешь, и опять этот Миграмидон. И в переулок свернула.

— Армагеддон, Это смертный суд — война, которая якобы произойдет по воле Христа, — сказал Аркадий. — Старушка твоя — сектантка, рьяная. Видно, почти сестра твоя во Христе.

— Храни господь! Я о здравии молюсь.

— А она — за упокой. Но обращаетесь-то вы к одному — Иисусу… Не зря она к тебе подсела. Рыбак рыбака видит издалека.

— Интересно, — заметил Юрка, откладывая наконец вилку. — Ну, и как ты, мам, будешь спасаться?

— Да уж как-нибудь спасусь. Пятьдесят лет, слава богу, спасалась, десяток еще сберегусь… Аргимидон. Ерунда ерундой, а в голове засело.

— А что, это было бы неплохое мероприятие — второе пришествие Христа, — проговорил Аркадий. — Повозили бы мы его по стране, как принца показали бы кое-что да и агитнули бы в пользу коммунизма. И ручаюсь, отрекся бы Иисус от своего сана, скинул бы терновый венец и обозвал бы своих поклонников дураками… Во всяком случае, к неописуемому счастью православных, на земле учредилась бы еще одна пасха — наслаждайся, не хочу!

— Да, это было бы законно, — поддержал Юрка, вспомнив нынешнюю апрельскую пасху, когда он, Валерка и еще несколько ребятишек, в том числе и Поршенникова, возбужденно ходили по домам, гаркали «Христос воскрес» и получали пасхальные дары: монеты, разноцветные яйца, ватрушки, кедровые шишки, леденцы и даже головки лука и чеснока. — Весело было бы! Дважды бы славили!

— Во-во! Мать сектанты взялись обрабатывать, брат сам готов богу на рога броситься. Эх, народ!

— Ну, уж хватит вам измываться. Ты вот скажи лучше, анжинер, кончили гэсу-то или опять весной мыкаться будем?

— Будем. Еще год.

— Пожалели бы уж людей. Мы-то еще ничего, а кругом- то смотреть страшно.

В половодье дома, стоявшие в низине, заливались по окна, так что жильцы переселялись на чердаки и крыши вместе со скотиной. Изба же Гайворонских стояла на некотором возвышении, так что вода останавливалась перед самыми воротами. И главное беспокойство семьи состояло в том, чтобы загодя перетащить картошку из подполья в сени — грунт был песчаным и подполье всегда затапливалось.

— Еще год, — повторил Аркадий. — Я снова поеду туда и, клянусь, дострою, хотя бы ради нашей картошки.

В сенях звякнули когти и монтерский пояс, брошенные в угол. Это пришел на обед глава семьи — Петр Иванович. Он работал электриком на одном из ближних заводов Нового города, был худощав и, несмотря на свои пятьдесят с лишним лет, все еще ловко взбирался на столбы — чаще по просьбе односельчан, чем по службе.

— У-у! — воскликнул Петр Иванович. — Все дома. Наконец-то! Здравствуй, Аркаша… Люблю, когда все дома, ей-богу. Никакого праздника не надо, лишь бы были все дома, да здоровые, да веселые… Эх, жаль, что через полчаса идти, а то бы мы сейчас выпили!

— Я тоже, пап, ухожу, — сказал Аркадий.

— Куда? — спросил Юрка.

— В институт. Да кое-кого из друзей повидать.

— Ну ничего, вечерком чокнемся. Ага, мать?.. Выпьем и снова нальем!

— Вообще-то на меня не очень рассчитывайте, — проговорил Аркадий.

— Понятно. Дело молодое, но постарайся пораньше… Ну что ж, рассказывай, как там, что там, почему там, сколько турбин уже пущено, когда перестанете Перевалку заливать?

Юрка не любил подобные расспросы отца: как, что и почему. Они были до того нудными и дотошными, что, будь это кто-нибудь другой, мальчишка решил бы, что человека все, о чем он спрашивает, не интересует вовсе, а делает он это назло. Но Петр Иванович, сколько Юрка помнит его, всегда был любителем поговорить именно так, подробно. И мальчишке оставалось только удивляться этой отцовской склонности да вовремя спасать друзей от всяческих расспросов.

Аркадий и Петр Иванович ушли вместе.

Юрка вздохнул. Мать и отец наговорились с Аркадием, а ему и слова не дали вымолвить. А между тем именно его, Юркин, разговор важнее и интереснее всех этих Армагеддонов. Он рассказал бы о портальном кране, сделанном Валеркой, о выставке, о том, что они всем классом наметили экскурсию на плотину, о том, что скоро они станут пионерами, о том, что просила передать Галина Владимировна, — о болотце… Действительно, гора новостей. Аркадий, значит, предчувствовал это и сам, очевидно, не против был потолковать. Так ведь не дали со своим Иисусом Христом.

Мальчишка решил дождаться брата во что бы то ни стало, пусть хоть в два часа ночи придет.

Юрка вернулся с улицы уже затемно и засел в комнате Аркадия читать «Руслана и Людмилу».

Петр Иванович купил водки, ждал-ждал сына, потом выпил одну стопку, вторую, затем, когда прогудела очередная электричка и Аркадий не появился, налил сразу стакан, выпил, наелся, пошелестел минут пять газетой и уснул на диване.

Аркадий приехал в двенадцатом часу. Родители спали. Свет горел только в его «келье», как он называл свою комнатушку. Юрка мужественно боролся со сном.

— Ну как? — спросил Аркадий.

— Ничего.

— Ну и прекрасно… Мне бы чайку.

И пока он в кухонной полутьме добывал себе чай, Юрка поспешно соображал, с чего начать разговор.

— Зря он простил Фарлафа, — сказал он, когда брат вошел с дымящимся стаканом. — Я бы ему голову отрубил.

— Фарлафу?

— Ну да.

— На правах читателя ты можешь это сделать… Хочешь со мной чай пить?

— Нет.

— А спать тебе не пора?

— Я тебя ждал.

— А-а, Тогда извини.

Юрка поворошил некоторое время страницы книги, потом вдруг сразу сказал, что у них в классе открыли выставку. И беседа началась.

Вот с братом Юрка любил поговорить. По тому, как он слушал, как и что отвечал, чувствовал Юрка молодую, почти мальчишескую душу брата, и это его так радовало, что он готов был делиться с Аркадием не только тем, что действительно требовало чьего-то участия, а и пустяками. Василиса Андреевна, та, слушая Юркины излияния и обычно не прекращая своих хлопот по хозяйству, все время поддакивала, соглашалась, затем принималась переспрашивать и наконец заявляла: «Ох, сыночек, ничегошеньки я не поняла из твоей болтовни». Мальчишка не раз зарекался не делиться с матерью никакими мыслями, но забывал об этом.

Когда Юрка рассказал о болотце, Аркадий рассмеялся.

— Как же это ты запомнил?

— Я никак не запомнил. Само запомнилось.

— Значит, она посоветовала мне высказываться осторожней. М-да-а, — протянул брат насмешливо. — Это хорошо — видеть все в розовом свете, это радостно и спокойно. Ну, а если свет не розовый? — спросил он вдруг, пристально взглянув Юрке в глаза. — Если свет не розовый, тогда что?

Аркадий порывисто допил чай и поднялся.

— У нас ведь не инквизиция. Нужно называть белое белым, а черное черным.

Юрка понял, что брат сейчас будет говорить много и не совсем понятно, не ему, Юрке, а вообще — человечеству. Аркадий в самом деле принялся шагать взад-вперед.

— Странно все-таки некоторые люди смотрят на обычные явления, — заговорил он, сталкивая между собой большие кулаки. — Один мой сокурсник, побывав как-то у нас, сказал мне: «Послушай, Гайворонский, ты ведь живешь в тисках цивилизации!» Я ответил, что да, мы действительно живем в тисках: там бугор и там бугор; но это тиски не цивилизации, а новостроек. «Ты замечаешь?» — спросил я его. Он рассмеялся и назвал меня оптимистом.

— Чем?

— Оптимистом. Человек, который не под ноги смотрит, а вдаль. Вдаль, но и под ногами все видит. Понял?.. Должен понять — нехитрая философия. Мир наш перестраивается, перекраивается. И моментально везде он не может обновиться, сменить шкуру. Это Люксембург можно сразу перевернуть вверх ногами, а матушку Русь поди обнови одним махом — надорвешься. Но обновление ширится. Кое-где оно идет медленно, но за счет того, что где-то идет быстрее. И наша Перевалка перелицовывается, однако туговато, и нам нужно помогать ей по-хозяйски, а не говорить, что все отлично, не пугаться этого слова — «болотце»… Есть у нас и школа, и клуб, и больница — многое есть, но ведь мы еще пасхи справляем. Вспомни, как ты сам, задравши хвост, бегал по домам Христа славил, даже соревновались, кто больше наславит… Ребятишек бьем! Водку дуем до одури! И не пускаем сами себя, свои мысли и интересы дальше собственных огородов! Вот что такое болото. Все, что плохо, — болото. И осушать его надо, а не ходить по воображаемому мостику. Вот так, братец, будущий пионер!.. Кстати, наше настоящее болотце, с камышами и лягушками, — это, по-моему, очень хорошая штука… Ты что-нибудь понял?

— Понял, — ответил Юрка, действительно поняв, вернее, почувствовав, что в жизни есть что-то неладное, тревожное.

— Тогда будет, наговорились. Тебе, который привык ко всему окружающему, трудно вдруг различить, что тут так, а что не так. Но ты различишь. Вот столкнешься покрепче и различишь… Значит, зря, говоришь, Руслан пощадил Фарлафа? Я тоже думаю — зря. Голову ему, пожалуй, следовало бы снести… Ну что же, спать?

— Спать.

Так вот что подразумевал Аркадий под словом болотце, думал Юрка, забившись под одеяло. Не протухшую воду и не камыш с лягушками, а человеческую жизнь. Все, что плохо, — болото. Как, однако, странно. Пасху справляют. Да, пасху справляют почти все, и они, ребятишки. Это очень необычно и забавно. Соревнований, правда, никаких не было, но хвастали друг перед другом пасхальными дарами. Самый прыткий «христосник», конечно, Фомка Лукин. Он даже с какой-то сумкой ходил и, обойдя все дома, отправлялся во второй заход. Юрка с Валеркой на это не решались — стыдно, да и нравилась им больше беготня, шум, сутолока, а не всякие плюшки-ватрушки. Что тут плохого? Что болотного в пасхе? Мальчишка этого не мог понять… Другое дело, когда водку пьют и бьют ребятишек — вот это противно и страшновато. Вон дядя Вася иногда Валерку лупит, а зачем? Или Поршенникова — свою Катьку. Какой толк? Только больно и только зло берет… Ну и, конечно, в бога верить глупо. Вон мать каждый раз перед сном что-то нашептывает, молится. К чему? Хорошо, что Аркадий в прошлом году икону снял и спрятал ее где-то на чердаке, а то висит в углу — прямо жутко… Юрка лег на бок. Сквозь дверные портьеры из комнаты брата сочился свет — еще читает. Как он додумался до таких мыслей? Он, Юрка, даже в готовом не может разобраться, не то чтобы откуда-то из ничего выудить. Болотце… Может, и сейчас, если выйти за ворота, можно услышать, как лягушки квакают… Собаки лают… Луна…

Погода начала портиться. Небо заволокло сплошными серыми облаками, которые вскоре потемнели. Пошел дождь. Переваловская почва превратилась в кисель, местами непролазный.

Теперь Юрка с Валеркой ходили в школу не но своей улице, которая особенно раскисла, а огородами перебирались на соседнюю, куда в половодье вода не докатывалась и где поэтому не было ила. Валерка носил галоши с ботинками. Юрка надевал сапоги.

Галина Владимировна сделала перекличку и озабоченно проговорила:

— Опять Поршенниковой нету. То хоть по субботам, а тут третий день подряд. Что же с ней?

— Она на уколы ходила.

— Я знаю, Валера… Никто ее, ребята, не видел в эти дни?

Нет, никто не видел.

— Да-а… Нужно узнать, что с Катей.

— Может, из-за грязи, — подсказал Фомка Лукин.

— Может, но едва ли. Она у нас слабее всех, а вы, я вижу, особенно мальчики, относитесь к ней холодновато, а то и просто грубо. Ей живется труднее, чем многим из вас, — у нее нет отца, а мать много работает. Так что давайте внимательнее относиться друг к другу… Нужно сходить к Поршенниковым. Лучше тому, кто ближе.

— Я живу близко, — сказал Валерка, сказал как-то вдруг, сидя, потом смутился, встал. — Я и Гайворонский. Мы близко живем.

— Вот я прошу: узнайте, что с ней.

Валерка закивал и медленно, скользя по спинке, опустился на сиденье.

— Только обязательно. — Галина Владимировна захлопнула журнал, велела раскрыть тетради и пошла между партами, просматривая домашнее задание.

Когда учительница миновала Юрку, он дернул Валерку за плечо:

— Кто тебя просил выскакивать?

— А чего?

— Ничего. Нужна мне эта Паршивенькая. Она в школу не ходит, а я ходи к ней, узнавай.

— А может, она болеет? Может, уколы не помогли?

— «Может-может»! А может, здоровая?

— Ну и не ворчи. Разворчался. Не хочешь — не надо. Я один схожу.

— Ну и иди.

— Ну и пойду.

— В чем дело, Теренин? — спросила Галина Владимировна. — Чего это вы расшумелись?

— Спросите у Гайворонского, — ответил Валерка, чуть приподнявшись, с опущенной головой.

— Юра, о чем спор?

— Спросите у Теренина.

— Ну вот что, друзья, все вопросы решите на перемене, а сейчас урок.

Юрка разозлился на Валерку, Валерка — на Юрку. Но Юркина злость была сильнее — она даже мешала ему понимать то, что объясняла учительница. Ему вдруг захотелось чем-нибудь досадить Валерке — вот как он разозлился. Юрка вспомнил, что сегодня Валерка забыл дома мешочек для галош и, чтобы они не потерялись в гардеробе, принес их в класс. Юрка тут же решил стащить одну галошу — пусть поищет.

Уловив момент, когда Галина Владимировна отвернулась к доске, он тихонько нырнул под парту, дотянулся до Валеркиной галоши и осторожно переложил ее к себе, потом уселся как ни в чем не бывало, погрозив пальцем Наташе — девочке, сидевшей рядом с ним, которая открыла было рот, чтобы, наверное, спросить, что он делает. Юрке стало до того радостно, что он заулыбался. Он то и дело приоткрывал слегка крышку парты, чтобы посмотреть, тут ли галоша.

Неожиданно явилось желание вытворить какой-нибудь номер с этой галошей — подбросить, например, ее вверх и снова поймать. Желание было настолько сильно, что Юрка не сдержался. Он нагнулся, схватил галошу и, убедившись, что учительница стоит спиной к классу, размахнулся. Бросать было неудобно, задник зацепился за палец, и, вместо того чтоб взлететь вверх, как хотел Юрка, галоша стремительно описала дугу и шлепнулась на заднюю парту, к Фомке Лукину. Она ударила чернильницу, наполненную до краев, стукнулась о стену и отскочила под парту. Чернильница куда-то улетела, веером рассыпав фиолетовые брызги по Фомкиной тетрадке и окропив такими же брызгами лицо Фомки.

Ребята, обернувшись на неожиданный шум и увидев расписанного Фомку, от смеха легли на парты. Лукин сперва насильно улыбнулся, потом скривил физиономию и заплакал.

Галина Владимировна застучала по столу согнутым пальцем:

— А ну-ка тихо!.. Тихо!.. В чем дело, Лукин?

Фомка так разревелся, что не мог ответить.

— Ему галошей в чернильницу закатили, всю тетрадку заляпали и на лицо вон… Да не три ты, дурак, все размажешь!

— Лукин, перестань плакать. — Галина Владимировна подошла к нему. — Иди умойся, принеси тряпку и вытри парту.

— Никуда я не пойду и вытирать не буду, — из-под локтя, зло, со всхлипыванием ответил Фомка. — Пусть вытирает кто бросил, а я не буду. Вот!

— Безобразие! — сказала Галина Владимировна. — Кто это бросил? (Молчание, испуг и любопытство.) Я спрашиваю, кто это сделал?.. Не хватает смелости сознаться?.. Лукин, достань галошу.

Фомка вынул ее из-под парты.

— Что это такое? Ну-ка, отнеси к доске!

Как Лукин ни был разобижен, этот неожиданно строгий тон учительницы пронял его. Он не встал, а сполз с парты, поднял галошу и направился к доске, бодливо склонив голову и спрятав лицо в согнутой руке. Положив галошу рядом с мелом, Фомка быстро вернулся и плюхнулся на место.

Галина Владимировна прошла к столу.

— Чья эта галоша?

Молчание.

— Кто пришел в галошах — проверьте.

Валерка нагнулся и, к великому своему удивлению, увидел лишь одну галошу. Ничего не понимая, он совсем забрался под парту, все оглядел и, пораженный, вылез обратно.

— У меня нет галоши, Галина Владимировна. Это, наверное, моя.

Учительница, круто выгнув левую бровь, как всегда делала в порыве недовольства, глянула на Валерку и со сдержанным раздражением спросила:

— Чего же ты, Теренин, молчал?

— Я не знал, что это моя галоша. Я думал, что это чужая галоша, а тут оказалось, что это моя…

— Разве не ты ее бросил?

— Я?.. Конечно, не я! Это же моя галоша, зачем же я буду бросать свою галошу?

— А кто же ее бросил? — допытывалась Галина Владимировна.

— Не знаю! — Валерка от волнения даже охрип.

— Садись, Теренин… Гайворонский, встань!

Юрка встал. Галошу он кинул так моментально, что до сих пор вроде и не верил, что это он именно кинул. Он будто и раньше вот так сидел, и теперь вот так же сидит, и не доставал он будто ничего, и не бросал будто ничего. Но галоша лежала на желобе доски и явно требовала объяснения своему появлению там. Как много бы Юрка отдал, чтобы эта противная галоша исчезла оттуда и очутилась у Валерки под ногами и лежала бы там себе спокойно. Но… ничего не поделаешь. Юрка тут же решил отпираться, отпираться, несмотря ни на что, отпираться нагло — будь что будет. Не расстреляют же. А сознаваться вот так, перед всем классом, да еще после такого долгого молчания — нет, это невозможно.

— Зачем ты бросил галошу? — спросила Галина Владимировна.

— Какую галошу?

— Галошу Теренина. Вот эту.

— Я не бросал галошу Теренина. Ведь это его галоша. Зачем же я буду бросать чужую галошу? — Решение не сознаваться придало голосу Юрки удивительную уверенность.

Галина Владимировна не знала, что и думать.

— Что же, по-твоему, галоши сами летают?

— Не знаю, — ответил Юрка.

Это вывело Галину Владимировну из себя. Она стукнула ладонью по столу и повысила тон:

— Постыдись, Гайворонский! Набедокурил, а сознаться боишься?! Наташа, это он бросил галошу?

Если бы девочка не растерялась, Галина Владимировна почувствовала бы себя, наверное, бессильной. Но девочка растерялась. Сказать «да» — значит впасть в немилость Юрки, сказать «нет» — значит обмануть учительницу. Она так и замерла между двумя этими намерениями, только склонила голову. Но этого было достаточно. Галина Владимировна да и все ребята поняли, что бросил галошу Гайворонский.

— Садись, Гайворонский! После уроков останешься.

…Они сидели друг против друга — учительница и ученик.

Она — за столом, он — на первой парте. Галина Владимировна, сложив на журнале руки, смотрела в окно. Юрка нашел на парте чернильное пятно и старался пальцем растереть его — он ждал, когда Галина Владимировна заговорит. Но она молчала, смотрела пристально в окно и молчала. Юрка несколько раз исподлобья взглядывал на нее.

Вдруг ему стало не по себе от этого молчания, и он, не переставая тереть чернильное пятно, сказал:

— Галина Владимировна, это я бросил галошу.

Учительница посмотрела на него:

— Спасибо за признание.

— Я на Валерку разозлился.

— Из-за чего?

— Из-за дела.

— Из-за какого?

Юрка не ответил.

Он вдруг понял, что причина недавней злости на товарища до того ерундовская, что говорить о ней не то что стыдно, а просто позорно. Можно было без спора сказать Валерке, мол, топай один к Паршивенькой Катьке, а я не хочу. Почему правильно соображать начинаешь гораздо позже, когда дело сделано?

— Хорошо, — сказала Галина Владимировна. — Это ваше дело, о чем спорить, но при чем же здесь класс? Мы потеряли пол-урока да еще заработали себе неприятности.

Да, кто-кто, а Юрка заработал себе неприятности, это он понимал.

— Я и не хотел кидать ее, — с тихим вздохом произнес он. — Я хотел просто утащить галошу.

— А когда утащил, захотелось бросить ее, — продолжила Галина Владимировна.

Она больше не смотрела в окно, и тоскливость во взгляде у нее исчезла. Она точно вела урок с одним Гайворонским: спрашивала у него заданное, и ей было приятно слушать его ответ и вносить в него некоторые уточнения.

Да и Юрка, не то решив, что ничего страшного в разговоре уже не будет, не то просто почувствовав прилив откровенности, не таился:

— Я не хотел в Фомку бросать, я думал: чуть-чуть вверх подкину, поймаю и поставлю под парту, а она вон куда полетела. Я бы не бросил, если бы знал, что она так полетит, да я бы вообще не бросил, оно как-то само вышло, я только подумал, а галоша уже улетела…

— Да, да. Я верю, — ответила Галина Владимировна. — Вот мне, думаешь, не хочется сделать иногда что-то такое, неожиданное, например, кому-нибудь из вас уши надрать?.. Хочется. Прямо взяла бы и встряхнула хорошенько.

Юрка догадался, что это ему, Гайворонскому, Галина Владимировна не прочь надрать уши, и посмотрел на учительницу.

— Да, да, прямо встряхнуть. Но я ведь сдерживаюсь, потому что это дурное желание. На улице и дома вам разрешается многое, но когда вы приходите в школу, вы становитесь коллективом — классом, где есть свои порядки…

Чернильное пятно перешло уже на пальцы, но Юрка продолжал полировать парту.

— Я напишу записку родителям, — сказала Галина Владимировна, вырвала из тетради лист, написала несколько слов и протянула Юрке. — Вот. Сегодня пятница. Пусть в понедельник кто-нибудь придет. Записку завтра принеси с подписью.

Юрка помедлил прятать бумажку. Он выжидательно посмотрел на учительницу. Она поняла его взгляд.

— Говорить будем не о галоше. О ней мы достаточно наговорились.

— А о чем, Галина Владимировна? Больше я ничего такого не делал.

— Необязательно нужно что-то делать. Вон все наши девочки очень смирные, но их родителей я тоже вызываю. Это касается только взрослых… Пошли. Сейчас вторая смена нагрянет.

Однако разъяснения эти Юрку не успокоили.

Валерка не считал себя виноватым в том, что Юрку оставили после уроков «на проработку». В чем его вина? Нет его вины. Юрка сам завел разговор о Катьке Поршенниковой, сам разозлился, сам стащил галошу и сам ее швырнул. Если бы Валерка слышал, как он тянул галошу, он отобрал бы ее, и ничего бы не случилось. И все-таки было в душе какое-то чувство, которое заставляло думать, а в самом ли деле он не виноват. Это, наверное, всегда так случается, когда товарищ попадает в неприятное положение, а ты — нет… И надо же было именно сегодня забыть галошный мешочек.

Как бы тихо ни открывали калитку Терениных, Тузик там, во дворе, отгороженном от огорода перед домом сплошным дощатым забором, звякал цепью и подавал голос. Валерка постоянно пытался провести пса — дойти до самых ворот необнаруженным, но это не удавалось. Даже если калитка оказывалась полуотворенной и мальчишка прокрадывался в огород бесшумно, то все равно шагов через пять-шесть пес вдруг начинал неуверенно, с растяжкой ворчать и погавкивать. Он был отличным сторожем, хотя по шагам не различал своих и чужих, очевидно полагая, что лучше лишний раз тявкнуть на своего, чем пропустить чужого.

Валеркины размышления прервал лай Тузика — мальчишка не заметил, как подошел к дому.

— Тузик, это я! — крикнул он.

И пес мигом перешел на радостное повизгивание.

Едва Валерка шагнул во двор, навстречу ему кинулись куры. Мистер же остался на месте, на завалинке, только прокукарекал, точно осудил куриное легкомыслие. Валерка присел на корточки, вытащил из сумки бумажный кулек, в котором носил в школу бутерброды, высыпал из него крошки в ладонь и поднес птицам. Те суматошно, разом сунулись к горсти и несколькими клевками опустошили ее. Горелую корочку мальчишка кинул петуху. Мистер тюкнул ее, пробуя, и вдруг как-то мягко, утробно заклекотал, и куры тотчас устремились к нему. Одной из них в прошлом году Валерка случайно перебил стрелой лапу и, чтобы бедняжку не зарубили, тут же туго накрутил на перелом бересту и замотал проволокой. Отец был в отъезде, мать как-то не заметила раненую, а вскоре лапа срослась, но стала чуть короче, и в месте перелома образовалась шишка. Хромота осталась, и при малейшей спешке курица, чтобы не упасть, махала крыльями. Бросая птицам объедки, мальчишка не забывал давать хромой побольше.

— А тебе, Туз, извини, ничего нет, не облизывайся. Вот скоро приедет хозяин с мешком, тогда уж отведешь душу, — сказал Валерка и вдруг вспомнил, что нужно сходить к Поршенниковым.

В кухне, служившей одновременно и прихожей, было сумрачно и тесно. Вера Сергеевна белила в горнице и сюда перетащила все вещи.

Валерка любил такой кавардак, когда можно было забраться на гору перин, матрацев, подушек и блаженно растянуться на них под самым потолком, чувствуя себя при этом не в комнате, а где-то в пещере, где все таинственно и заколдованно, где мать появляется не как мать, а как Али-Баба и говорит она не «Валера, убьешься!», а «Сим-сим, открой дверь!»

— Чего нос повесил? — спросила Вера Сергеевна, вытирая о тряпку выпачканные известкой руки.

— Так… Мешочек для галош забыл дома, под партой поставил. От них знаешь сколько грязи в классе.

— Чего ж ты так?.. Обедать будешь?

— Буду.

«Вот поем, сбегаю к Поршенниковым, узнаю про Катьку и залезу на перину», — подумал Валерка.

Загремел цепью и залаял Тузик.

— Пацаны тут как тут, не успел прийти… — проговорила Вера Сергеевна. — Нет, вроде ко мне — высокий.

Тузик захрипел от ярости и от давившего ошейника. Закудахтали куры. Хлопнули легкие сенные двери, и без стука, опасливо пригнувшись, видимо привык к низкой притолоке, вошел незнакомый бородатый мужчина с баульчиком в руке. На нем были кирзовые сапоги и грубый, без складок, плащ с откинутым капюшоном, который, как огромная, чуть смятая жестяная воронка, покоился на загорбке. Заглядевшись на вошедшего, Валерка ткнул ложкой в подбородок и вылил суп на колени.

— Сапоги, позвольте, не нашел обо что оскоблить, — извинительным тоном проговорил мужчина, подбирая полы плаща и глядя на ноги. — Так, о ступеньки пошоркал.

— Пустяки. Тут видите — какой содом.

— К побелке готовитесь?

— Белим уж, — ответила Вера Сергеевна. — И пальцы изъело известкой, и голова кругом — муторная работенка. Да куда же деться? Октябрьскую хочется встретить по-людски — в чистоте.

— Да-да, а там и рождество Христово.

— Ну и рождество заодно.

Пришелец медлительно закивал и, поглаживая свою острую, мушкетерскую бородку-клинышек, оглядел кухню поверху, у потолка.

— Ничего, высоконькая изба. У хороших хозяев всегда все хорошо. — Он заметил в затененном углу прямоугольник с каким-то изображением. — Вот и иконка вроде…

— Это Пушкин, — сказал Валерка.

Он понял, что этот высокий пришелец с баульчиком — один из тех, кого судьба частенько заносит на Перевалку: или бродячий художник, или бродячий фотограф, или еще кто-то бродячий. У них одинаковая манера: войдут неуверенно, с улыбочкой, поговорят о том о сем и лишь затем «раскрывают карты». Художник предложит купить коверчик или хотя бы дать заказ на таковой и тут же вынет из мешка образец и развернет его перед глазами — озеро в сиреневых зарослях, с лебедями, с целующимися парочками; фотограф сует в руки донельзя заретушированные портреты — не желательно ли подобным образом запечатлеться? Теренины всех этих услужливых шарлатанов без раздумий выпроваживали, едва они раскрывали мешки.

Валерка и сейчас ждал, что посетитель щелкнет замком баульчика и явит на свет нечто, после чего Вера Сергеевна попросит его упрятать «диковинку» и укажет на дверь.

— Пушкин? — Мужчина прямо глянул в глаза мальчишке.

— Я его повесил туда еще вчера, чтобы не забрызгало, — пояснил Валерка.

— Что вы — икона! Тут и без того сраму — смахиваешь-смахиваешь, скребешь-скребешь… — Женщина махнула рукой, поправила платок и, чтобы кончить пустой разговор, спросила: — Вы, видно, по электричеству пришли? Счетчик-то мы загромоздили… Ну-ка, сынка, доберись-ка да посмотри, какие там цифры.

— Нет-нет, я не по электричеству, — возразил бородатый. — Нет.

— А… что же вы?

«Вот сейчас он достанет…» — подумал Валерка.

— Я к вам от истинно верующих. Поддержите верующих, да спасет вас господь, чей день близок…

Это было настолько неожиданно, что Валерка не донес ложку до рта — застыл, а Вера Сергеевна растерялась, не зная, что и ответить.

— А это вы мудро делаете, что икон не держите. Истинно верующему чужда икона — коверканье лика божьего. Христос и без того в теле его и мыслях его, — спокойно и наставительно высказался мужчина, не меняя благостного выражения лица.

— Знаете, — подала наконец голос Вера Сергеевна, — я ведь не понимаю ни истинных, ни неистинных…

— Истинные — это ждущие второго пришествия… — начал было пришелец.

Но Вера Сергеевна, выставив вперед руку, тотчас прервала его:

— Я вовсе не о том. Что вы, что другие, что третьи, сколько их там есть, все я считаю дуростью.

— Не услышь, боже, этих слов, сказанных не по злобе, а по заблуждению, — воздев руку, быстро проговорил бородатый. — Гони, о женщина, из души сомнения, нашептанные сатаной, ибо поношение вседержителя — тягчайший из грехов.

— Хватит-хватит, милый человек! Я-то крепкая, а вот мальчишку мне испугаешь. Хватит. Ничем поддержать истинных не могу. Если хочешь, вот суп и хлеб. Угощайся, поддерживайся.

— Благодарствую, — чинно кивнул мужчина, кашлянул в кулак и как-то беспокойно переступил, точно не решаясь на какие-то дальнейшие, ранее намеченные действия. — Не желаю… А все же не угодно ли, хозяюшка, хотя бы пятерочку или троечку?

— Чего?

— Троечку.

— Чего — троечку?

— Да рубликов — чего ж еще?

— Рубликов?

— Замолим содеянные…

— Не-ет, троечку совсем не угодно! — В душе Веры Сергеевны начала подниматься злость. — Троечку?! За что же это вам троечку?

— Не мне — господу.

— Господу — деньги?

— Разумеется. Как таковые деньги ему не нужны, потому что ему принадлежит все, но он ждет от нас доказательств верности…

— Постыдитесь! Взрослый человек, чушь-то нести… Если уж хватило наглости побираться, то радуйтесь тому, что дадут, а не заказывайте троечки. Идите!.. Идите-идите…

— Молись, грешница! — прошипел мужчина. — Спасайся! — локтем толкнул дверь и, задев баульчиком косяк, быстро вышел.

— Что делается! — проговорила Вера Сергеевна. — Что делается, а!

— Это кто? — испуганно спросил Валерка. — Поп?

— Вроде нет — не крестился. Сектант какой-то, стервец…

Опять пес захлебнулся яростью и всполошились куры.

— Мам, Тузик не сорвется?

— Да хоть бы сорвался, потрепал бы его!.. Бездельники! Дураков ищут. И ведь знают, где ходить. В городе небось не пойдут, а здесь, думают, народ потемнее — и лезут, чтоб им…

«Божий посланник» мелькнул за окном и громко хлопнул калиткой.

— Ушел… — сказал Валерка, все еще не двигаясь с места и где-то в глубине души боясь, что пришелец вдруг вернется и сотворит что-то ужасное: или пустит изо рта клубы огня, или расколет под ногами землю. — Мам… — сказал он, но тут же позабыл, что именно хотел спросить, а только смотрел на мать широко раскрытыми глазами.

— Ты не испугался?

— Нет.

— А то ведь он вон какими словами бросался… И не выводятся, вредители проклятые. Уж сколько советская власть живет, уже спутники по небу летают, а эти поганцы все еще по земле шляются. Закидывают их, что ли, вроде шпионов, чтобы людям не давать спокойно жить?.. Хлеба не принимают, нет, они от бога, им рублики подавайте, и не сколько-нибудь, а чтобы троечками, и чтобы хрустели — непомятые!.. Паразиты!.. Еще ли не вредители? Я бы уж горницу кончила, да без расстройства. А тут вроде и силы убавились, хоть заново ешь.

— Садись, мам. Я сыт. — Валерка поднялся и неожиданно для самого себя улыбнулся. — А здорово ты его турнула!

— С такими и надо без церемоний.

— Давай, мам, тарелку. — Он налил матери супу, глянул на портрет Пушкина, который… нет, ни в коем случае… не походил ни на какую икону, хоть глаза перекоси, и вышел в сени.

Тузик звякнул цепью, видимо настораживаясь — не появится ли еще одна диковинная образина, с воронкой на загорбке. Но вышел маленький, свой человек. Пес от радости дважды прокружился.

— Что, Тузик, налаялся? — Валерка отстегнул цепь, размотал ее и снова зацепил за кольцо. — Видел дяденьку? Он Пушкина за бога принял — вот какой у нас Пушкин… А где Мистер? Он тоже, наверное, налетал, да бесполезно — такой плащ когтями не проберешь. Цып-цып-цып…

Валерке захотелось срочно увидеть Юрку, несмотря на ссору. Он побежал к Гайворонским и на крыльце столкнулся с Аркадием, возвращавшимся из института.

— Проходи-проходи.

— А у нас был верующий, — сказал Валерка.

— Это какой же? — спросил Аркадий.

Мальчишка начал живо рассказывать. Так они и в дом вошли, где к словам Валерки с любопытством прислушивалась и Василиса Андреевна.

— …Вот. И потом он ушел, — кончил Валерка.

— Не его ли я встретил неподалеку от нас? — проговорил, задумавшись, Аркадий. — Говоришь, в плаще с капюшоном?

— И чемоданчик в руке, такой пузатый.

— Вроде-вроде… Но кто его знает, я толком не разглядел. Да, в общем-то это печально, но отрадно, что вы дали ему коленкой под зад. А вот наша мама на это бы не решилась, а?.. Так бы и выложила тройку.

— Нет, Аркаша, я ему только рубль дала, — проговорила вдруг упавшим голосом Василиса Андреевна. (Валерка и Аркадий уставились на нее.) — И то не потому, что чего-нибудь там такое, а так — испугал он, нехристь, меня. Будь кто дома — еще бы туда-сюда, хоть Юрка, а то ведь ни души. А он сперва будто ничего, а потом давай, вроде той старухи, плести о пришествии. У меня аж коленки подсеклись. Ну, думаю, трахнет сейчас по башке — и весь Миграмидон. А тут на подоконнике рубль лежал — Юрке приготовила, в магазин. И только он это заикнулся о помощи, я ему этот рубль с крестным знамением и сунула. Больше, мол, нету — у хозяина. Храни, говорю, вас господь. А он без креста взял да так без креста и вышел, басурман.

— Да-а, — после некоторого молчания протянул Аркадий.

— Только ты уж, сынок, отцу-то не говори, а то разворчится старик, мол, я зарабатываю, а ты тут раздариваешь. Не говори. Я уж сама чую, что сплоховала. Да больно уж неждамши все получилось. Ну ты подумай-ка! Взяла и своими руками отдала рубль. Юрке бы на две недели хватило в школу! Ну, не старая ли дура?.. — Казалось, Василиса Андреевна только теперь по-настоящему разобралась в том, что произошло какие-то полчаса назад. — Истинно верующий! Разбойник, прости господи!.. Рубля как не бывало!

— Что рубль, мама! Дело не в деньгах, а в ситуации. Я смотрю: не тучу ли над тобой собирает какая-то секта.

— Да ну уж, тучу!

— С богом нельзя шутить, заигрывать. Его нужно отрицать, и отрицать во всяких видах! Не оробела бы ты тогда перед этим субъектом. Вот проходимцы!.. Жаль, меня не было дома. Я бы ему без философских выкладок набил морду — и все!.. Вон Вера Сергеевна — молодчина!

— Еще бы, Вера Сергеевна! Она и кобеля могла спустить! Она ж ведь коммунистка! — проговорила Василиса Андреевна.

Вера Сергеевна не была коммунисткой. Гайворонская называла ее так для большего, казалось ей, противопоставления себе: я, мол, вот какая, а она… И, вдруг спохватившись, не слишком ли себя принизила, Василиса Андреевна грозно добавила:

— Пусть он еще придет! Пусть! Я его не хуже Веры понужну. Не думайте, что я уж совсем тряпичная. Я его!.. А уж про рубль-то вы не сказывайте.

— Полно, мама, деньги-то невелики, а в общем котле-то и незаметные, но нужно быть осторожнее… Ну, пока никого нет, я попечатаю фотокарточки… Валерка, услужи-ка, братец, сбегай захлопни мою ставню.

Валерка вышел. Следом вышла Василиса Андреевна и на крыльце придержала мальчишку:

— Ты уж, Валерка, тоже не сказывай Юрке про деньги. А то он меня подзузоливать начнет, знаешь ведь его.

— Знаю.

— Ну вот. Или не сам, так отцу брякнет. Покрепится-покрепится, а чуть осердится, чертенок, да и брякнет.

— Нет, я не скажу, — горячо уверил Валерка. У него блестели глаза. Он понимал переживания Василисы Андреевны и сам переживал вместе с нею — еще бы, разве приятно чувствовать, что тебя обманули, одурачили. — Нет-нет, не скажу, — повторил он.

— Не дай старухе опозориться.

— Вот честное слово!..

— Ну ладно, ступай. Я уж сама ставню захлопну, услужу сыночку… Да, а где наш-то?

— В школе задержался. Вот-вот придет.

Валерка вышел за калитку, постоял некоторое время на дороге, вглядываясь в даль улицы, затем повернулся и отправился к Поршенниковым один.

Строгая улица с добротными бревенчатыми домами кончалась метров за пятьсот до насыпи. Дальше, почти до откоса, тянулись неприглядные кособокие мазанки и насыпушки; даже электрические столбы против них как-то перекосились и потрескались, точно для того, чтобы не нарушать общую унылую гармонию. Здесь еще недавно запрещалось селиться, но потом разрешили. И все эти халупы выросли быстренько, как грибы, — за какую-то ночь. А теперь возле многих из них виднелись начатые срубы, бревна, доски, сложенные огромными клетками, чтобы продувало, вороха шлака и опилок. Но возле многих не было ничего, кроме неуклюжих поленниц. Хозяева либо смирились с убогим видом своих жилищ, либо отложили дело в долгий ящик.

Поршенниковы жили в одной из таких лачуг.

Валерка ни разу не был у Кати, да и вообще он мало кого посещал, кроме Гайворонских. Какое-то смущение испытывал Валерка при этих посещениях: ему казалось, что хозяевам в тягость присутствие чужих. Даже в пасху, когда собиралась ватага человек в шесть-семь, его не оставляла стеснительность. На улице он, бывало, еще храбрился и топал вместе с Юркой впереди, но едва заходили во двор, как Валерка покидал «фронт», и к крыльцу оказывался в самом хвосте — так и незаметнее и проще выскочить из дома обратно.

Один же он совсем терялся. Да и, признаться, вызываясь навестить Катьку, он, разумеется, рассчитывал на Юркино содействие. Однако…

Валерка остановился возле ворот Поршенниковых, огляделся по сторонам. Ну, чего стоит войти, спросить, почему Катька не ходит в школу, и уйти. Ведь никто не заругает его, не съест. И все же Валерка стоял в нерешительности. Надо было подождать Юрку. Он бы сразу все выяснил, он умел это делать. Валерка потянул калитку. Если она окажется запертой, он уйдет и завтра скажет, что никого из Поршенниковых не застал дома. Но калитка, скрипнув, отворилась. Валерка почти испугался. Закусив нижнюю губу, он придержал дверцу и еще раз оглянулся. От насыпи шла женщина. Валерка понял, что будет выглядеть подозрительно, если вот так и останется стоять у приоткрытой калитки. Нужно решаться: туда или сюда…

Никто никогда не поймет и не оценит Валеркиного подвига! Он распахнул калитку, вошел во двор и, обходя разбросанные дрова, направился к двери. Он выспросит все и даже больше — он категорически заявит: «Чтоб завтра Катька была в школе!» С горячностью Валерка распахнул дверь. Темнота ослепила его, в нос ударил дрянной запах не то квашеной, не то гнилой капусты. Валерка пошире открыл дверь и осторожно спустился вниз. Земляной пол глушил шаги. Слева к стене была прибита низкая полка шириной в две доски. На ней стояли ведро, две корзины. Возле корзины лежало что-то вроде мокрой тряпки. Проходя мимо, Валерка различил перья. Зарубленная курица. Нет, не курица, а петух — вот и голова с большим темным гребешком. На гребешке — бородавка… Бородавка? Валерка вздрогнул. Хвоста у петуха не было, торчало одно перо, и то было сломано. Шея общипана… Это был Мистер!

Валерка ничего не понимал. Он смотрел на распростертого недвижного петуха и часто моргал. Неизвестно, что бы он ответил, если бы в тот миг в сени кто-нибудь вышел и спросил его, зачем он здесь. И вдруг мальчишка вспомнил, что не было во дворе петуха, когда он звал его. Сообразив, что петуха кто-то выкрал и зарубил, Валерка попятился к выходу, споткнулся о ступеньки и, повернувшись, выскочил во двор. Перемахнув поленья, он выбежал на улицу и, не закрыв калитку, полетел домой что было духу.

— Мама! — крикнул Валерка в форточку.

— Что?

— Мама! — повторил он, но отскочил от окна и забежал в комнату. — Мама, петуха зарубили!

По торопливости и взволнованности сына, по охрипшему вдруг голосу Вера Сергеевна поняла, что случилось что-то серьезное.

— Чьего?

— Нашего. Мистера.

— Кто зарубил?

— Не знаю. Он у Поршенниковых лежит на лавке. Я к ним ходил узнавать, почему Катька в школу не ходит, а в сенках увидел… голова отрублена.

Вера Сергеевна внимательно посмотрела на сына, провела еще несколько раз кистью по потолку машинально, потом спросила растерянно:

— Как… голова отрублена?

— Ну, петух на лавке лежит, а голова — рядом, с бородавкой… отрублена.

Вера Сергеевна пожала плечами, спустилась с табуретки, вытерла о фартук руки.

— Наш петух, что ли?

— Да наш, говорю же тебе… Мистер.

— Ну-ка, — сказала мать, — пойдем.

Они вышли во двор, и Вера Сергеевна принялась созывать кур. Петуха не было.

— Да нету его, мама. Я еще тогда кричал — нету. И не зови даже.

Но мать все звала и звала: «Цып-цып-цып…» Повизгивал Тузик, ожидая появления петуха, чтобы радостно залаять на него, дескать, вот он, разбойник. Валерка и сам с надеждой оглядывался, не выскочит ли Мистер откуда-нибудь из-под сеней или из-за поленниц. Увы!

Из огорода сквозь планки заборчика просунулась рука, нащупывая вертушку дверцы. Это был Юрка.

— Здрасте, — сказал он.

— Юрка, у нас Мистер исчез! — сразу крикнул Валерка.

— Куда исчез?

— Я его видел у Поршенниковых, с отрубленной головой.

— Валера, ты не ошибся? — спросила Вера Сергеевна.

— Нет, мама. Тут разве ошибешься!

— С отрубленной головой? — удивился Юрка.

— Еще не чище! — развела руками Вера Сергеевна. — А ну, пойдемте-ка разберемся.

— А ну-ка, айдате, — поддержал Юрка.

По дороге Валерка рассказал про все, что он видел. Юрка почти разозлился:

— Дурак! Я бы им дал там всем… Тоже мне!

— Так ведь стыдно.

— Нашел, где стыдно. Они воруют, а ему стыдно. Я бы им сунул под нос петуха! Чей, спросил бы.

Ворота во двор Поршенниковых оказались закрытыми. Вера Сергеевна встряхнула дверь, проволочный крючишка сорвался, и они вошли. Валерку била какая-то нервная дрожь.

— Окна занавешены, — сказал Юрка.

Дверь в сени тоже оказалась закрытой. Вера Сергеевна постучала. Молчание. Она постучала сильнее. Опять молчание. Юрка подошел к низкому окну, глянул вниз, под занавески, свистнул. Ни звука. И Вера Сергеевна, и Юрка посмотрели на Валерку.

Он пожал плечами:

— Все было открытым.

Юрка встал к двери задом и сильно шлепнул по ней подошвой ботинка. Домишко аж загудел.

Дом безмолвствовал.

— Никого нет, — сказал Юрка.

— Куды ж вы, дурье, ломитесь? — спросил вдруг кто-то со стороны. — В хате пусто, а они надсажаются.

В огороде среди подсолнухов стояла старуха с морщинистым лицом, маленького роста и очень худая — одежонка обвисала на ней, как на пугале.

Юрка подошел к забору и спросил:

— А где же Поршенничиха?

— Я почем знаю. Вы бы не пришли — и об вас бы не знала. А пустую избу нечего трясти! — глянув насупленно и зло на мальчишку, проворчала старуха.

— Конечно, — согласился Юрка. — Пустую чего трясти.

— Только что двери были открыты, — опять сказал удивленный Валерка.

— Ушла хозяйка, — заметила бабка.

— А вы кто — соседка? — спросила Вера Сергеевна.

— Соседка не соседка, а не из того дома.

Вера Сергеевна некоторое время стояла задумавшись, потом проговорила:

— Ну что ж, пойдемте.

— Мы еще вернемся! — крикнул Юрка, когда они покидали двор Поршенниковой, и почему-то погрозил старухе кулаком.

Валерка то по личному побуждению, то по просьбе Юрки вновь и вновь пересказывал, как он отправился к Поршенниковым, как колебался, войти или нет во двор, как наконец вошел и увидел в сенях на лавке Мистера.

Юрка смотрел на друга, не понимая, как это с Валеркой, человеком тихим и сдержанным, произошел такой поразительный, острый случай, а вот с ним, Юркой, который жаждет именно таких случаев, ничего подобного не происходило.

И Юрка предложил Вере Сергеевне сходить к Поршенниковым еще раз, чтобы разобраться во всем до конца. Но Вера Сергеевна ответила, что она все не может взять в толк, что же произошло, и ей далее неловко, что она, ладом не подумав, кинулась тревожить людей. Спасибо, дома никого не оказалось, а то было бы стыда — петух-то, может быть, где под крыльцом сидит, разбойник. Валерка запротестовал. И, вернувшись, они в три голоса стали звать петуха. Тщетно.

— Ну вот, не верите? Пожалуйста. Мистеру — крышка! — сказал Валерка, все еще недоумевая, как все так получилось, что петуха украли и зарубили, и неизвестно кто, и неизвестно почему.

— Петуху-то крышка, раз голова отрублена, — заметил Юрка. — Тут важно расследовать.

— Когда ж его могли украсть? — задумавшись, произнесла Вера Сергеевна. — Ведь я их вроде кормила недавно… Разве через забор перелетел да на дороге его хапнули?

— Нет, мам. Я его только что видел, как пришел из школы. Я ему еще корочку бросил.

— Хм… И вроде никого не было.

— Только этот, верующий.

— А-а! — вдруг вскрикнула Вера Сергеевна и уже спокойнее, покачивая головой, продолжала: — Валера, это ведь он стащил петуха, он, сектант проклятый. Тьфу ты! Ну не так, так этак!.. И как же я сразу не подумала, а? Как же это я не догадалась проводить его до калитки?.. Ну, приди ты еще сюда, божий человек, появись-ка тут, попробуй! Бродяга!..

Вера Сергеевна зачем-то отправилась на улицу, а Юрка затормошил растерявшегося друга, требуя немедленно все рассказать. И Валерка рассказал.

— Он! Он украл! — воскликнул Юрка. — Эх, ну почему же меня-то не было, а? Вот всегда так!

— Но если этот дядька украл, то как петух оказался у Поршенниковых?

— Как?

— Да.

— Не знаю… У-у! В самом деле, как же?.. Слушай, пойдем еще раз к Поршенниковым.

— Мы же только что…

— А покараулим. Сядем у камышей и будем караулить.

В предчувствии чего-то необыкновенного Юркины глаза горели вдохновением. Валерка, однако, не поддержал это горение, а притушил, сказав, что ему не хочется сидеть в камышах.

— Тогда я один пойду. Во что одет этот детина?

— В плащ. И с бородой.

— Жди. — И вышел со двора.

Вернулась Вера Сергеевна и со вздохом заметила, что «святой» проходимец теперь тут не появится, что нечего и высматривать его.

— Видишь, сынок, какие гады! В этом и весь бог — чтобы подкатиться к человеку поближе да обобрать его… Чтоб им всем подавиться!

Валерка чуть не сказал, что Василиса Андреевна дала бородачу денег.

— Отец приедет — опять ругани не оберешься. Я вам и то делаю и другое, и корм достаю, а вы даже за готовым доглядеть не можете. Тьфу!..

Да, это Валерка знал. Знал, что за утерю петуха, как и за прежние просчеты в хозяйстве, отец поднимет скандал и осыплет обоих упреками. Не понимал мальчишка одного: как и откуда берутся у отца эти скверные, темные желания — упрекать и скандалить. Может, он бы и понял его, если бы мать боялась отца, трепетала перед ним. Но ведь она и не боялась его, и не трепетала перед ним, она даже не молчала, а на грубость отвечала грубостью, на зло — злом. Они тыкались друг о друга, как льдины. И в то же время Валерка чувствовал, что мать ненавидит эти стычки, старается избежать их. И он был благодарен ей, потому что сам ненавидел ссоры и не желал их.

Между тем Юрка устроился возле камыша, за кочкой, против дома Поршенниковых, и не спускал с него глаз. Здесь и обнаружил его Валерка час спустя. Ему показалось подозрительным столь долгое отсутствие друга, тем более что он не принял всерьез Юркиного намерения подкарауливать.

— Ну как?

— А ты где шел? Вдоль берега?

— Вдоль берега.

— То-то. Ни души. Понимаешь, хоть бы какая-нибудь кошка прошмыгнула во двор.

— Зачем нам кошка?

— Мда-а… Скрылись! Или к кому-нибудь еще пошли.

— Юрк, а ведь и у вас он был, верующий-то.

— У нас?

— Да. Просто я забыл раньше сказать. А что, и Аркадий не говорил?

— Никто мне ничего не говорил. И тоже деньги просил?

— Наверное.

— И что, мамка дала? — опасливо спросил Юрка.

— Что ты! Это… Ну… Тетя Васеня его тоже, как мы, — фьють! — высвистнула.

— Да? — обрадовался Юрка и с каким-то гоготанием потер ладони. — Молодец, мамка! Я думал, что она это… совсем божественная, а она вон… А ну-ка, пойдем к нам, поговорим.

Гайворонские были уже все дома. Петр Иванович стоял еще чумазый возле умывальника и, морщась, сдирал с пальца клочок изоляционной ленты, послужившей, видимо, пластырем. Аркадий у стола стоя читал газету. Василиса Андреевна расставляла тарелки.

— Я не помню случая, чтобы Юрка опоздал к столу… — проговорил Петр Иванович. — Легок на помине, как черт на овине.

— Нюх, — заметил Аркадий.

— Зато у вас никакого нюха, — сказал Юрка. — За стеной творятся чудеса, а вы и ухом не ведете. Что это вы от меня утаили, что у нас был сектант, а? Нарочно?..

— Сектант? — удивился Петр Иванович.

— Ну ладно-ладно, — попыталась было унять сына Василиса Андреевна, наступая на него вроде бы шутливо, но с беспокойством и смущением в глазах. — Слышь, брось давай…

Юрка нырнул под ее руку и, отпрыгнув к печке, с пафосом проговорил:

— Да-да. Он выпрашивал деньги, но мамка его выгнала с треском! Катись, говорит, отсюда, пока цел! — И тут же продолжал тихо, с видом заговорщика: — Он и у Терениных был. И украл у них петуха! Нет больше Мистера. — И, не медля, мальчишка рассказал все по порядку.

Гайворонские были немало поражены.

— Слышь, мать? — спросил Петр Иванович. — Может, он и у нас чего прихватил?

— В сенях-то чего у нас прихватишь, кроме ведер да коромысла, — проговорила Василиса Андреевна. — А тут-то я с него глаз не спускала… Валера, тащи себе стул из горницы. Уж ничего ли вы тут не напутали, с петухом-то?

— Чего путать, когда вот так вот лежит Мистер, а вот тут рядом его голова с бородавкой на гребешке. Чего путать? — вспылил Юрка.

— Уж больно много грехов зараз.

— А мы-то тут при чем? И не заступайся! Сама же выгнала и сама же заступаешься!

— Да я не заступаюсь. И не кричи так на мать.

— Я вовсе не на тебя, а вообще…

— Новости одна чище другой, — сказал Аркадий. — Сколько на свете религий и сект! И вот — украли петуха. Ведь это — украсть! — суть всех богопоклонников. Украсть! От ума до хлеба — всё крадут… Недавно в «Комсомольской правде» писали о девушке, которая бросилась под поезд. Она была в какой-то секте, и от нее потребовали жертвы, так было угодно всевышнему. Она и пожертвовала — свою жизнь…

— Ты подумай! — ужаснулась Василиса Андреевна.

— У нас? — спросил Юрка.

— В частности, не у нас, но вообще у нас в Советском Союзе. И началось, может быть, вот так же: со случайного прихода какого-нибудь благочестивого брата во Христе…

За едой Аркадий рассказал о пятидесятниках-трясунах, об адвентистах седьмого дня. Знания Аркадия в этой области были небогаты, но и сказанное удивило Василису Андреевну чрезвычайно, так как она хотя и слышала о сектантах, но не понимала, что это такое, и уж никак не предполагала существования каких-либо других вер, кроме православной. «А тут и не крестись, и свечи не ставь, и святую воду не признавай — да что же это такое?» — молча размышляла женщина. Ребята же переспрашивали, уточняли.

— Да, много всякой мути, — сказал Юрка. — А вот как Мистер оказался у Поршенниковых?

— Зашел же он к Терениным, этот сектант, ну и к Поршенниковым зашел, а петуха на лавке оставил, чтобы, значит, выходя, взять его обратно, — рассудил Петр Иванович.

— А почему его сразу к Поршенниковым понесло? Нет, чтобы к кому рядом зайти, а то через пятнадцать домов — к Поршенниковым, — не унимался Юрка.

— Мда-а, — протянул Петр Иванович.

— Странно, в самом деле, — заметил Аркадий. — Но если здраво рассудить, то что же получается? Вот смотрите. Положим, ты, Юрк, стащил… ну… ну хотя бы того же петуха.

— Нет, — сказал Юрка, — только не петуха.

— Ну хорошо. Велосипед. Согласен?

— Согласен.

— Ну и куда ты кинешься?

— Домой.

— А если дом далеко? И чуешь, что за тобой возможна погоня?

— У Валерки спрячусь.

— Я тебя не пущу с ворованным, — заметил Валерка.

— Так и этот петушатник поступил, — проговорил Аркадий. — Логика. К кому попало он не кинулся бы… Соображаете?

— Значит, Поршенниковы — не кто попало? — спросил Юрка.

Аркадий пожал плечами, допивая чай.

— Смотрите, как бы вас логика не завела куда-нибудь, — предостерег Петр Иванович.

— А им что! — встряла вдруг решительно в разговор Василиса Андреевна. — Они сейчас и логику, и прологику, и всякого лешего приплетут — им только давай.

— Нет, тут явно что-то есть! — Аркадий встал. — Вот оно, Юрий, то самое болото показывает себя, и нечего тут выражаться осторожнее. Можете передать своей придирчивой учительнице.

Хоть и лихорадочно работала Юркина голова, хоть и вертелись мысли вокруг петуха и сектанта, однако при мысли о Галине Владимировне он моментально вспомнил и про записку. Вспомнил — и как-то сиротливо, неприятно стало на душе, точно в разгар купания скрылось вдруг солнце и дунул прохладный ветерок, а ты выскочил на берег, обхватил плечи, дрожишь и не знаешь, что делать… Юрка опасался, как бы отец не понял записку превратно и не посадил на «киловатты». Это было единственное наказание, которое Петр Иванович применял к сыну, — запрещал ему покидать дом, пока счетчик не наматывал определенное количество киловатт-часов, назначаемое в зависимости от характера и размеров провинности: от одного и выше. А разве мог Юрка допустить, чтобы в такое время, когда назревают неслыханные события, его посадили на «киловатты»? Это же почти харакири!

«Покажу-ка я записку Аркадию, — вдруг подумал он. — Аркадий хоть и не родитель, но какую-то власть надо мной имеет, поэтому такие штуки, как записки учителей, его тоже должны касаться». Приняв это решение, мальчишка облегченно вздохнул и, принимаясь за чай, вернулся к мыслям о бородаче и Мистере, но ни до каких конкретных выводов не додумался.

Проводив Валерку и договорившись с ним о завтрашнем продолжении расследований, Юрка прошел к Аркадию в комнату, достал сложенную вчетверо бумажку и протянул ее брату.

— Что это?

— Прочитай.

Аркадий прочитал.

— Что-нибудь вытворил?

— Нет, просто так. Даже у девчонок вызывают родителей.

— А, ну раз у девчонок тоже, то… — Аркадий на обратной стороне написал: «Родители будут», и расписался витиевато и броско.

Юрка долго рассматривал подпись, потом сказал:

— Она ничего не поймет.

— Поймет, — успокоил его брат. — Взрослые понимают такие крючки.

— Она не взрослая.

— А какая же?

— Она еще девушка, — простодушно разъяснил Юрка и спрятал записку.

— Девушка?

— Да. Она даже моложе тебя.

— Вот как! Это ей не понравилось слово «болотце»?

— Ей.

— Хм… Я думал, что это какая-то пожилая высокая женщина, вроде Шарлотты из «Вишневого сада», тоже в пенсне и тоже умеющая показывать фокусы. А выходит — это девушка… Что же ты раньше не сказал, я бы давно заинтересовался твоей учебой… Когда там написано явиться в школу?

— В понедельник.

— Отлично. Как звать учительницу?

— Галина Владимировна.

— Галина Владимировна. Запомню. Галина и Владимир… Ты с кем за партой сидишь? С Валеркой?

— Нет. С девчонкой.

— О, это хорошо. Нравится она тебе?

— Нет. Она сильно давит.

— Кого давит?

— Перо. Жирно пишет. Галина Владимировна говорит: не дави так сильно, а она давит.

— Это пройдет, — заметил Аркадий.

— И потом она еще ябеда, — добавил Юрка, вспомнив сегодняшний случай.

— Ябеда? Это хуже. Но и это пройдет.

Юрке с великим трудом удалось выучить уроки — история с похищением Мистера не выходила из головы. Но зато когда он лег в постель, когда сунул руки под затылок и уставился в потолок, вот тогда разыгралось мальчишеское воображение…

Если бы он, Юрка, не бросил эту проклятую галошу, если бы Галина Владимировна не оставила его после уроков, то он пришел бы домой вместе с Валеркой и наверняка бы, несмотря на размолвку, отправился вместе с ним к Поршенниковым. И уж, увидев зарубленного петуха, он бы не сбежал, не испугался — он бы ворвался в комнату и спросил бы у тех, кто там оказался, откуда они взяли этого петуха. Но нет, елки, не повезло. И даже сектанта не увидел. Сектант!.. Юрка вспомнил про девушку, от которой сектанты потребовали жертвы и которая бросилась под поезд. Вот фашисты! Может, и сейчас они собрались где-нибудь тут, неподалеку, у кого-нибудь в доме поют свои жуткие песни или еще у кого-то с угрозами вымаливают жертву…

Встать бы сейчас, да пройтись по ночной Перевалке, да прислушаться у каждого окна, живо бы раскрылась тайна, которой… может быть, и нет. Может быть, все это вроде миража пустынного? Но нет, обезглавленный Мистер не мираж, а Вера Сергеевна с Валеркой не какие-нибудь лунатики, да и Василиса Андреевна не призрака выгоняла. Хорошо все же, что Аркадий убрал икону, а божницу прибил пониже — для графина с кипяченой водой, а то бы этот тип подумал, что тут живут верующие… И все же в глубине души затаилось маленькое сомнение в реальности всего этого происшествия. И как Юрка ни подавлял его, оно чувствовалось этаким холодком, и мальчишка понимал, что это не от действительного недоверия, а оттого, что сам он не был очевидцем.

Засыпая, Юрка услышал явственный шепот: «Вот оно, болото, показывает себя…» Из последних, уходящих сил мальчишка открыл глаза — никого, только свет из кухни. И в тот момент, когда веки вновь сомкнулись, он уже спал. Спал и не слышал, как подошла к нему мать, сотворила над ним крестное знамение и поцеловала в лоб.

Еще до начала занятий, перехватив Галину Владимировну у дверей учительской, ребята рассказали ей все, что вчера случилось, а также все, до чего они сами додумались. Они ожидали, что Галина Владимировна, по крайней мере, удивится, если не ужаснется, но она только спросила, пристально глянув на ребят:

— Значит, про Катю ничего узнать не удалось?

— Мы и говорим, что когда Валерка вошел в сени Поршенниковых и когда увидел зарубленного Мистера…

— Юра, я все отлично поняла. Сегодня я сама схожу к Поршенниковым, сразу после уроков.

— Сами?

— Да. Пойдемте в класс… Юра, принес записку?

— Принес. — Юрка вытянул из кармана бумажку и отдал учительнице. — Только не родители будут, а брат.

— Брат? Почему?

— Да так… А что, нельзя?

— Да нет, отчего же. Пусть приходит брат.

Юрка уловил некоторую растерянность в тоне Галины Владимировны и понял, что ей не желателен приход брата, так как он может напомнить слово «болотце» и может прочесть по этому поводу целую лекцию, такую же, какую прочитал ему, Юрке, а все это Галине Владимировне, как учительнице, неудобно будет выслушивать. Это какое-то время занимало Юркин ум. Затем, уже когда начался урок, он вспомнил, что учительница собирается идти к Поршенниковым, и тотчас зашевелился, заегозил беспокойно, поднял вдруг руку, тотчас опустил. И, когда учительница проходила мимо парты, он прошептал:

— Галина Владимировна, а мы пойдем с вами?

— Куда?

— К Поршенниковым.

— Ну, если ты во время урока будешь шептаться и мешать занятиям, то…

— Нет, — перебил Юрка хрипло, — я буду хорошо сидеть.

— Тогда сиди.

И действительно, до конца занятий Юрка был образцом внимания и послушания. Главное, что он не пересиливал себя, не заставлял себя быть таким, а просто сама собой явилась откуда-то внутренняя собранность. Правда, мысли иногда увиливали в сторону от урока то к жуланам, которые должны скоро прилететь, то к клеткам, которые предстояло ремонтировать к осенне-зимнему лову, то ко дню рождения, который близился и о котором следовало напомнить дома, а то, чего доброго, забудут о подарках. И еще что-то кружило в мыслях, но в этом был уже виноват не столько сам Юрка, сколько его беспокойное воображение…

— Основное — узнать, почему Катя не ходит в школу, — говорила Галина Владимировна, когда они втроем шли по слякотной улице. — Ох, боюсь я, что она может отстать, она ведь слабая. Вы понимаете?

— Если она попадет в чужой класс, она совсем это… — Валерка махнул рукой, — пропадет…

— Вот именно.

— Разузнаем, — заявил Юрка. — Но мы и про сектанта спросим, и про Мистера.

— А вы тут, ребята, ничего не напутали?

— Чего тут путать? Все говорят, что мы путаем. Валерка же своими глазами видел.

— Ну хорошо, спросим… Смотрите — дым.

Над трубой Поршенниковых вился дымок. Юрка как-то злорадно гоготнул, мол, ага, попались, и первым вошел во двор. По-вчерашнему валялись поленья, рубленные крупно, без щепы, по-мужски, и по-вчерашнему были сдвинуты шторы на окне.

Юрка толкнул дверь плечом, но чрезмерно — дверь распахнулась и сильно ударилась о стенку, так что загудела висевшая рядом ванна.

— Кто это так шарашится? — раздалось из комнаты сквозь, очевидно, слабо притворенную дверь, и тотчас выглянула в сени широколицая женщина — сама Поршенникова. Выглянула, присмотрелась исподлобья и как-то не удивленно, а вроде успокоенно протянула: — А-а… Вон кто. Заходите.

В комнате было темновато и пахло, как и в сенях, не то квашеной, не то гнилой капустой.

— Здравствуйте, — сказала Галина Владимировна.

Мальчишки молчали.

— Здравствуйте, — ответила Поршенникова, подставляя стул. — Садитесь. Гостями будете. — Она, видимо, обедала — стол был уставлен едой.

Лицо этой женщины по-прежнему лоснилось и казалось смазанным маслом с примесью угля. Или она не умывалась с того дня, когда видели ее ребята на лесозаводе, или этот лоск не отмывался вообще, или отмывался да возникал снова.

— Мы пришли…

— Знаю. За Катьку узнать.

— Да. Вот это ее одноклассники: Теренин и Гайворонский. Недалеко от вас живут.

— Здравствуйте, — сказал вдруг Валерка.

— Будь здоров. Что-то мне твоя мордашка знакома. Не ты ли это вчерась прибегал к нам, а? Смотрю: идет через двор. Ну, думаю, про девчонку разведать учительница послала. А он что-то пошумел в сенях, как воришка, да и, гляжу, обратно побег, с прискоком. Не ты?

— Я! — выдохнул опешивший Валерка.

— Вишь, какая я приметливая. Чего ж ты умчался? Зашел бы, спросил, как и что, и не мучил бы учительницу, а то вот самой ей пришлось тащиться по грязи.

— А потому что у вас в сенях лежал петух! — выпалил вдруг Юрка.

— Какой петух?

— Наш.

— Какой ваш?

— Которого сектант украл.

Поршенникова некоторое время пристально смотрела на Юрку, потом проговорила:

— Рехнулся.

— Кто рехнулся — я?.. Валерка, скажи! — обратился он к другу, но тут же сам разгоряченно воскликнул: — Да, он у вас на лавке лежал с отрубленной головой!

— Что?

— Да петух наш.

— Вы отколь это свалились, а? Чего это вы плетете? Какой это петух с отрубленной головой?.. Вы чего-нибудь понимаете? — спросила женщина Галину Владимировну.

— По-моему, ребята подозревают вас в укрывательстве краденого, — нерешительно проговорила учительница.

Поршенникова растерялась.

— Краденого? Какого краденого?

— Был у вас вчера какой-то верующий?

— Верующий? Был. Вот как раз когда парнишка-то прибегал, он вот тут и стоял, где вы стоите. Только верующий ли это? Нищий. А молится — так кто ж подаст без мольбы?

— Ну кто бы он ни был, а он украл у Терениных петуха, — сказала Галина Владимировна. — А спустя полчаса Валера обнаружил этого петуха у вас в сенях.

Поршенникова охнула, встала с лавки и приблизилась ко все еще стоявшей на ногах троице, понимающе покачивая головой:

— Вот оно что. Тогда, конечно, нищий. Божий-то человек не осмелится украсть… Я дала ему чего могла, да и выпроводила за порог, а в сени-то выглянуть и не догадалась. А тут самой на электричку надо было. Гляжу — опаздываю, да все бегом, бегом. А он, видать, петушка-то в чемоданчик и — дальше… Зря вот ты, парень, в избу не заскочил. Как признал, так бы и заскочил. Мы бы вдвоем-то его за душу и взяли.

Юрке начинала нравиться эта решительная женщина. Он не выдержал и поддакнул:

— Я его тоже ругал за это. Так нет, елки, побоялся.

— Кабы чужое — бойся ты на здоровье. А за свое нечего бояться, — проговорила Поршенникова. — За горло хватай! А теперь ищи-свищи его, петушатника.

— Ну ладно, — сказала Галина Владимировна. — Это дело такое, мимоходное. А что с Катей-то?

— Болеет Катька. — Женщина вернулась к столу, потрогала чайник и стала наливать кипятку в стакан. — Подцепила гдей-то заразу и мается теперь. Уж не в школе, думаю?

— Да нет, в школе у нас вроде спокойно.

— Так здоровые все. Вон видите, — кивнула на Юрку, — весь нараспашку и щеки красные. Его и никакая холера не возьмет. А моя пройди, так до ворот и — смерть, прости господи. Она ведь у меня никудышная, преждевременная. Я ее на печке допаривала.

— Так что же, Катя в больнице?

— Нет. В больнице людей только угробляют. В городе, у бабки. Там ей и уход, и присмотр, и воздух. В низине-то нашей и воздуха человечьего нет — гниль. У меня уж у самой вот тут что-то покалывает. Как дохнешь, так…

— И сильно больна Катя?

— Вроде сильно. Вы так допрашиваете, что у меня горло пересохло.

— Ничего не поделаешь. Я учительница и должна знать, почему моя ученица не ходит в школу, нужна ли ей моя помощь, — проговорила Галина Владимировна.

— Я понимаю. Конечно, это ваше дело. А помощь, спасибочки, не нужна. Может, ее от книжек и разобрало. — И Поршенникова принялась пить чай, ложкой поддевая из банки варенье.

Ребята мало-помалу огляделись. Избенка была однокомнатная, с низким потолком, с неоштукатуренными и даже непобеленными стенами, доски которых рассохлись; образовавшиеся щели местами были забиты бумагой или тряпками, чтобы не высыпался шлак. Края досок у щелей по всем стенам были опалены, а кое-где просто обуглены — видимо, выводили тараканов паяльной лампой. Из обстановки выделялись огромный сундук, обитый железными полосами, и кровать с высокой периной, на которой покоились две серо-зеленые пятнистые подушки. Эти подушки походили на гигантских, зловеще сидящих друг на друге жаб, готовых по знаку прыгнуть на пол.

Поразмыслив некоторое время, Галина Владимировна сказала:

— На днях я зайду. Возьмите справку от врача.

— М-м, — оживилась вдруг женщина, торопливо шаря что-то в карманах бурого передника и одновременно справляясь с пирогом. — Справка-то есть. Я и забыла… Вот она. Помялась, ах ты…

Справка была порядочно замусолена и замызгана, точно ее корова пробовала на вкус и за неприемлемостью вытолкнула языком. Некоторые слова расплылись. Однако учительнице удалось прочитать стандартную фразу о том, что такая-то, а именно Поршенникова Катя, освобождается от занятий по 25 октября; диагноз — неразборчивая латынь, врач — два крючка, больничный штамп.

— Что же вы ее всю?.. — поворачивая бумажку так и этак, заметила Галина Владимировна. — Документ ведь.

Поршенникова глянула на свои руки, поворачивая их тоже так и этак, точно искала в них какое-то оправдание.

— Кто ее знает. Суешься везде, хватаешь все…

— Ну хорошо. Я или сама буду заходить, или ребят посылать к вам. Как только Кате станет лучше, вы, очевидно, возьмете ее к себе, и тогда мы сможем помочь ей заниматься. А вообще можно ездить и в город…

— Что вы, что вы! — вскинула руки Поршенникова. — Ее там то в жар, то в пот, а вы будете с книжками. Нет-нет-нет! Я мать, знаю, когда чего можно. Пусть поправляется. А вы и сами не беспокойтесь, и парнишек не гоняйте. Я дам знать, как полегчает.

— Ну ладно. Пойдемте, ребята… До свидания.

— До свиданьица. — Поршенникова проводила их до порога сеней, подождала, пока они пересекли двор, вышли на улицу, и вернулась в дом.

Все трое шагали молча.

«Значит, папка прав: Сектант, а может, в самом деле нищий, оставил петуха на лавке, а выходя, прихватил его», — рассудил Юрка и вздохнул — рухнула, порвалась построенная в воображении цепь загадочных, таинственных происшествий, связанных с кражей Мистера.

В понедельник Аркадий приехал из института в седьмом часу и беспокойно спросил Юрку, застанет ли он Галину Владимировну в школе. Юрка ответил, что, может быть, застанет, потому что Галина Владимировна проверяет тетради в учительской — домой носить далеко и тяжело. К тому же сегодня весь класс возился с саженцами, и она наверняка засидится до темноты.

Петра Ивановича еще не было дома — он иногда задерживался на срочных, аварийных работах.

Аркадий шепотом, чтобы не слышала Василиса Андреевна, спросил:

— А все же признайся, что натворил?

— Говорю: ничего. Просто у всех вызывают и у меня вызвали.

— А чего глаза прячешь?

— И нисколько… Я галошу бросил, но вызывают совсем не из-за этого.

— Куда бросил?

— Ну, куда — вверх. Но она попала в чернильницу и обрызгала Фомку Лукина.

— Ну, тогда, конечно, не из-за этого! — воскликнул Аркадий.

— Я и говорю.

Старший брат подмигнул младшему, сменил кепку на шляпу и вышел.

— Куда это он? — спросила Василиса Андреевна.

— Не знаю, — угрюмо ответил Юрка, скрываясь в «келье» Аркадия.

Хоть и взял он книжку, хоть и раскрыл ее, хоть и уставился в строчки, однако не читалось. Все же неспроста Галина Владимировна написала записку, неспроста. Может быть, у девчонок и вызывают родителей безо всякого повода, но на него, Юрку, учительница явно имеет зло, которое, очевидно, копилось-копилось да и вылилось. Юрка попытался припомнить, где, когда и что именно он вытворял за последнее время, но ничего значительного в памяти не воскресло.

Едва Аркадий вернулся, мальчишка утянул его в комнату.

— Ну как?

— Толково.

— Что — толково?

— А что — как?

— Ну, как… вообще?

— Вообще — в норме.

— Ну, Аркаша, ну о чем вы там говорили?

— Ах, о чем говорили?.. Конечно, о тебе. Плохо, брат. Ты катишься в пропасть.

— В пропасть?

Юркино недоумение так ясно обозначилось на лице, что Аркадий не выдержал, рассмеялся и хлопнул брата по плечу.

— Но у тебя есть еще время удержаться. Галина Владимировна говорит, что ты в основном парень крепкий, но… нервишки.

— Какие нервишки?

— А те, коими пронизаны твои телеса. — Аркадий ткнул пальцем в тощий Юркин живот. — Они тобой управляют, а не ты ими. Скажут они тебе: «Сделай рожу!» Ты — раз! — и скорчишь. Скажут они: «Кинь галошу!» Ты — фрр! — и кинул… А надо нервишки в кулаке держать — вот так… А то по молодости-то израсходуешь их, а как придет им самое время служить, у тебя их и не окажется. Понял?

— Хм, — сказал Юрка.

Василиса Андреевна позвала ужинать.

— Что это вы там обсуждали? — спросил Петр Иванович.

— Так. Некоторые физиологические истины.

— Какие, например?

— Ну, например, что такое нервы.

— Ах, нервы!..

Чтобы увести разговор от опасной в какой-то мере темы, Юрка спросил, разглядывая листок отрывного календаря:

— Слушайте, вот загадка в календаре: «По земле ходит, а неба не видит».

— Так.

— А в разгадке написано: «Свинья».

— Ну?

— Ведь это неправильно. Свинья может задрать голову — и все.

— Пожалуй, — согласился Аркадий.

— Или на спину лечь, — продолжал Юрка.

— Конечно.

— Значит, загадка неверная.

— Ну и что?

— А зачем же неверное печатают? Разве можно неверное печатать?

— Но в принципе загадка верная. Ведь свинья смотрит вниз — значит, неба не видит.

— «В принципе»! При чем тут «в принципе», если она может лечь на спину?

— Почему я от тебя ни одного толкового слова не слышу? Все какую-то ерунду, — укорил Петр Иванович.

— А, — махнул Юрка рукой с ложкой, — вечно тебе ерунда.

— Конечно. Разве умный человек будет вот так о свинье рассуждать: почему да отчего?

— Я же у тебя научился. Ты ведь сам всегда: как, что, откуда, зачем?

— Так я же человеческой жизнью интересуюсь.

— Кстати, о человеческой жизни: вы больше не встречали этого мародера Христова? — спросил Аркадий.

— Нет, — ответил Юрка. — Мы вчера с Валеркой почти всю Перевалку обошли — нет.

— Вон они чем занимались, — проговорила Василиса Андреевна. — А я думала: куда они делись? В город? Так денег вроде не просил. А они, дурачки, розыски устроили.

— Почему это дурачки? — возмутился мальчишка.

— А кто же? Нешто верующих выслеживают? Пусть и басурманы. Не подпускать их к себе — не подпускай, а выслеживать-то зачем? Не звери ведь — люди, какие-никакие.

— Ангельское сердце! — заключил Аркадий. — Ты, мама, совершенно не готовишься к небесной революции. С каждым днем человечество все дальше и дальше отходит от религии, и, естественно, вот-вот настанет миг, когда Вселенная крикнет восторженно: «Ура! Я освободилась от этого бремени — бога!»

— Точно! — поддержал довольный Петр Иванович. — И ты, мать, просто на бобах останешься.

— Нечего-нечего старуху подзузоливать… Каши добавить?

— Добавь, — сказал Аркадий.

Юрка любил братовы реплики. В них всегда звучало что-то необычное, смешное и серьезное. Мальчишка чувствовал, что и отцу эти высказывания нравятся — он всегда слушал с улыбкой и хоть коротко, но высказывал свою приверженность к сути сыновьих слов.

— Есть такие стихи, послушайте. — Аркадий перестал жевать.

Утром в школе была линейка третьих и четвертых классов. Директор Константин Андреевич, высокий и седой, пришедший в школу из суворовского училища, расхаживал перед учениками, говорил о том, как начат учебный год и как его следует продолжать, говорил, что близится конец четверти и нужно приложить максимум стараний, то есть как можно больше, и исправить текущие грешки и промахи. Затем высказался кое-кто из учителей, а затем слово взял опять Константин Андреевич, но заговорил уже каким-то другим, мягким тоном.

— Ребята, на днях были подведены итоги районной выставки летних работ учащихся. Мне приятно сообщить вам, что из семи наших работ три заслужили благодарности, а одна вообще прославилась и заняла второе место. Автору выдается грамота и ценный подарок. — Директор с улыбкой обвел взглядом шеренгу учеников. — Вы, конечно, догадываетесь, какое это произведение и кто его автор…

При этих словах Юрка коленкой толкнул Валерку — мол, слышишь, но Валерка не успел ответить, как Константин Андреевич, стоявший в другом конце строя, крикнул:

— Теренин Валерий, три шага вперед!

Валерка отсчитал три шага и замер против бюста Гоголя.

— Еще шаг вперед! — скомандовал директор, заложив руки за спину.

Валерка сделал еще шаг.

— Кругом!.. Вот, ребята, автор. Ну, а его портальный кран вы, конечно, помните… Теренин, налево!.. Подойди сюда.

Валерка сразу сбился с шага и замахал руками не в ритм, глядя под ноги и краснея. Константин Андреевич взял между тем с подоконника что-то завернутое в газету, развернул и протянул подошедшему Валерке аккуратный ящичек. Мальчишка взял подарок и прижал его к животу.

— Тише, Теренин, не изомни грамоту. — И Константин Андреевич зааплодировал.

Классы подхватили приветствие.

А Юрка вдруг, перекрывая плеск ладоней, крикнул, оглушая соседа: Ура-а!

— Ура-а! — подхватили двести с лишним человек.

Учителя, взмахивая руками, кинулись к своим классам, точно испугались этой не предусмотренной ритуалом выходки. Да и Константин Андреевич тоже поднял обе руки, и по движению губ чувствовалось: «Чш-ш-ш…»

Еще когда расходились по классам, Валерку со всех сторон спрашивали: что там, что там? А когда расселись по партам, шепот и оклики стали настойчивее и Галина Владимировна разрешила Теренину раскрыть ящичек, чтобы удовлетворить общее любопытство. Валерка и сам не знал, что в нем, в этом желтом ящичке, а потому с радостью откинул крючки и поднял крышку. Это были инструменты. Набор столярных принадлежностей. Валерка поднял весь набор к груди и повернулся к классу. И класс, насколько хватило одного вдоха, протянул: «У-у-у!»

Обычным чередом шли уроки. Но Валерка чувствовал себя необычно. Он любил школу, любил эту комнату, любил занятия и никогда не задумывался над тем, быстро или медленно проходит урочное время. Сегодня он торопил время. Скорей! Скорей!.. От напряженного ожидания конца занятий у Валерки замозжило голову, и последний урок он просидел, стиснув виски, однако изредка совал руку в парту и ощупывал гладкую крышку ящика.

Но уже на половине пути домой голова проветрилась. Мальчишка почти бежал, изредка приостанавливаясь, чтобы сменить руку — набор был тяжелым. У моста Юрка на миг отстал от друга, чтобы согнать в воду дремавших у камышей уток. Когда же он это сделал и оглянулся, Валерка уже исчез за поворотом.

На крыльце сидел, устало отдуваясь, Василий Егорович. Около него стояла корзина с виноградом и яблоками, а у ног, на земле, лежал широкий мешок, наполненный чем-то на треть и оттого похожий на огромную репу с увядшей ботвой.

Дверь была закрыта.

— А мы, пап, тебя завтра ждали, — сказал Валерка, подходя.

— Вечно у вас не как у людей. Где мать?

— Не знаю. Я из школы иду… Да, пап, посмотри-ка. — И он протянул отцу подарок.

— Ведь знают же, что на двенадцатые сутки прибываю, так нет же… — беря ящичек, проговорил Василий Егорович. — Развяжи-ка мешок да брось Тузику горбушку. Видишь, вертится, чует.

Тузик в самом деле вертелся, скулил, щелкал зубами, прыгал в сторону мешка и даже царапал землю. Пес, может быть, не столько чуял, что в мешке, сколько знал сам мешок, в котором хозяин обычно приносил ему хлебных кусков.

Валерка ненавидел этот куцый, грязноватый, всегда на треть наполненный мешок, с красной заплатой на одном углу. Ненавидел, как он, брошенный отцом, кособоко прижимался к нижней ступеньке крыльца, тупо ожидая, когда ослабят его туго стянутое горло и извлекут из него сухие, ноздреватые в изломе и местами заплесневелые хлебные куски. Эти куски Василий Егорович собирал в своем вагоне после ухода пассажиров.

Но сейчас, захваченный совершенно иными чувствами, Валерка точно забыл, что это за мешок. Он поспешно развязал его, кинул Тузику целых пол булки и опять встал перед отцом. Но Василий Егорович наблюдал за псом. Схватив горбушку, Тузик сперва несколько раз прошелся перед крыльцом, повиливая своим львиным хвостом и благодарно глядя на хозяев, потом только нырнул в конуру.

— Чего он не обрастает?

— Обрастет, пап. Ты вот ящичек посмотри.

Василий Егорович приподнял крышку и как-то даже промычал.

— Хорошие? — сияя, спросил мальчишка.

Василий Егорович оглядел коробку, выискивая какую-нибудь этикетку, не нашел и спросил:

— Сколько же это стоит?

— Не знаю. Меня наградили.

— Наградили?

— На районной выставке. За портальный край. Помнишь, такой высокий! Я его сделал, когда мы с Юркой со стройки приехали.

— Помню. Чего ж не помнить… Ишь ты. Долото. Сверло…

— А вот грамота. — И Валерка передал отцу грамоту. — На машинке напечатана.

— И правда. — Василий Егорович прочитал. — Смотри ты. За произведение «Портальный кран». Теренину… Значит, ничего вышел кран-то?

— Ну видишь — второе место.

— Да. Теперь рамку сделай и над кроватью… Рубаночек… Дорогие, наверное. И охота ведь кому-то заниматься всякими выставками.

Видя, как жадно грызет Тузик корки, Василий Егорович спросил, не голодны ли куры.

И тут Валерка вспомнил Мистера. Вспомнил — и моментально вылетели из головы и грамота и инструменты. Он с боязнью глянул на отца.

— Пап, у нас петуха украли.

— Кто украл? — быстро подняв лицо и снимая набор с колен, спросил Василий Егорович.

— Дядька один.

— Какой дядька?

— Да тут ходил по Перевалке. — И Валерка, потупив глаза, сбиваясь, рассказал обо всем случившемся.

Василий Егорович сплюнул, поднялся и направился в курятник. Остановился, оглянулся.

— Ну что-нибудь у них да случится без меня, ну что-нибудь да случится!.. То цыплята в пол-литровых банках тонут, то кошки огурцы поедают, то побирушки петухов тащат! Дождетесь, что и самих какой-нибудь дьявол уволокет!.. Неси-ка пшеницы.

— Дом-то закрыт.

Василий Егорович махнул рукой и пошел выпускать кур, которых обычно запирали в сарайчик, когда в доме никого не оставалось. Валерка поднял с заслеженного крыльца ящичек, вытер дно рукавом и подумал, что отец все-таки не сильно ругается и что это, наверное, повлияла грамота. И если уж он сперва такой мягкий, то потом тем более. Самое опасное — сперва, а это уже прошло.

Пришла Вера Сергеевна с хлебом. Удивилась, увидев Василия Егоровича.

— То-то меня беспокойство брало. Стою в очереди, а что-то вроде торопит-торопит. Думала, быстро схожу, да хлеб продавец принимал.

— Значит, отделались от петуха?

— Ой, не говори, Вася… Занялась этой побелкой — голова кругом… А ты уж поторопился, выложил, — полусерьезно сказала Вера Сергеевна Валерке, пропуская его вперед в комнату. — Могли бы приврать чего-нибудь: мол, суп сварили.

— Суп, — усмехнулся Василий Егорович, улавливая в тоне жены настороженность. — Вы думаете, утаили бы?

В доме было чисто и светло. Василий Егорович осмотрел печку, потолок, стены.

— На два раза?

— На два.

— Ну вот, а то как в чулане. Даже сапоги снять стоит… Валерка, покажи-ка матери свои награды.

Валерка поставил на стол раскрытый ящичек, а грамоту подал в руки. Василий Егорович стал за спиной Веры Сергеевны.

— Видишь — Теренину… Может, чего доброго, и прославит фамилию.

А Валерка, небывало счастливый, вытянул из-под кровати свой ящик с альбомами для выпиливания, с различными кусками фанеры и принялся копаться в нем. Немедленно за работу! За работу!.. Сотня рисунков и чертежей. Вот и чертеж портального крана, местами продавленный при копировании. Может, второй раз его сделать?.. Нет. Повторяться не хочется. Это даже скучным покажется. Нужно что-то новое, и чтобы труднее портального… Валерка стал разворачивать по порядку все чертежи, но ничего подходящего не обнаружил. Даже экскаватор показался ему недостаточно занятным не потому, что был прост, а потому что тоже был машиной, как и портальный. Валерка вздохнул и поднялся. Надо сходить к Юрке. Он одно время тоже за лобзик хватался, может, остались какие-нибудь чертежи.

— Возьми-ка, Валерка, инструменты, есть сейчас будем… Все хорошо, да малы они — играть ими, а не работать. Вот привезу я грецких орехов — разбивать будем.

— Ну да, орехи разбивать!

— А чего же?

— Да всё, что и твоими. Даже больше. У тебя вот такой маленькой стамески нету и вот такого нету…

— Посмотрим… Значит, прошляпили петуха. Кто же курами командовать будет? Без хозяина остались.

— Зиму можно и без хозяина. Пусть отдохнут, а к весне пару молодых оставим, — сказала Вера Сергеевна.

Обрадованный семейным миром, Валерка отправился к Гайворонским. Юрка делал новую клетку, продевая сквозь дырочки деревянного каркаса проволоку и плоскогубцами вдавливая ее в нижнюю рейку.

— Зачем тебе две?

— Я штук пять сделаю, чтобы везде расставлять. А что с одной? Поставишь ее сегодня на тополь, а жуланы — на огороде. Завтра на огород поставишь, жуланы — на тополе. А тут куда угодно прилетят — везде клетка.

— Да, это хорошо… Слушай, Юрк, у тебя альбомов не осталось по выпиливанию?

— Опять засесть хочешь?

— Опять. Хочется сделать что-нибудь такое, мощное… Я перерыл все свои чертежи — не нашел.

— А у меня вообще ничего нет, ни клочка.

Валерка печально опустился на порог. Его деятельное настроение падало.

— Ты клетку сделай, — предложил Юрка.

— Хм, клетку. После портального-то — клетку.

— Думаешь, ее просто делать? Это простую просто. А ты возьми да придумай какую-нибудь трехэтажную, с балкончиком, с десятью хлопушками, с садком. Да тут можно так накрутить, что ахнешь… Смотри. — Юрка перевернул клетку, и на ее дне начал рисовать фантастические птичьи хоромы. В этом направлении его воображение работало неплохо.

Часто, глядя на свои не очень искусные клетушки, он представлял небывалые, сногсшибательной красоты клетки, которые он, может быть, когда-нибудь построит и сделает переворот в клеткостроении. И сейчас он вкладывал в рисунок все, что более или менее четко представлялось ему когда-либо.

Валерка сперва косился на все эти дуги, полуарки, думая о том, где все-таки достать интересные чертежи. Потом, уловив в Юркиных начертаниях некоторую стройность, пригляделся к ним внимательнее, а затем и вовсе ближе подсел. Занятно… Если все это сделать резным, точеным, то, пожалуй, будет красиво. А этот второй этаж можно расширить, чтобы он слегка нависал над первым…

— Ну вот, — сказал Юрка. — Думаешь, легко?

— Не знаю.

— А хочешь труднее — делай без проволоки, из одного дерева.

— Ну-ка, дай я хорошенько посмотрю.

— Смотри.

Валерке и так было все видно, но он взял клетку, зажал ее в коленях и стал обводить пальцем контур терема. Он ему явно нравился.

— Слушай, Юрка, дай мне этот рисунок.

— Это же дно.

— Оторви.

— Придумал! Срисуй.

— Нет, я хочу именно этот. Оторви. Я тебе другой кусок фанеры принесу.

— Да ты что, елки! Я разве для этого рисовал, чтобы отрывать?

— Да не жалей ты. Ну, хочешь, я принесу фанеру и сам прибью, чтобы твои труды не пропадали?

— Ну ладно, отрывай. А фанеры у меня без твоей хватает.

Валерка осторожно отделил ножом дно от реек, вытащил гвозди и убежал домой.

В воскресенье утром к Гайворонским неожиданно пришел Теренин, впервые за два с лишним года. Он почему-то отказался от стула, а уселся прямо на пороге. Мужчины перебросились несколькими неловкими фразами о личной жизни, о работе, о базарных ценах. Затем вдруг Василий Егорович предложил Гайворонским копать колодец на границе их огородов.

Обе семьи, как и более десятка других, пользовались одним колодцем, через три дома от Терениных. Летом воды хватало. Но с наступлением осени, когда уровень в реке падал, падал он и в колодце. Одним приемом ведро уже не зачерпывалось. Слазишь этак раза три-четыре, натягаешь тяжелой мути и не знаешь, что с ней делать, сейчас ли выплескивать или потом, потому что эта муть не задерживается ни на каких ситах и ладом не отстаивается. И, чем ближе подкатывала зима, тем явственней ощущалась нехватка воды.

Василий Егорович сказал, что мысль о своем колодце у него возникла давно, но все как-то руки не доходили, а тут вот натаскал кадушку, а пить и не попьешь, жди до завтра, пока грязь осядет, да и подумал, а что, мол, одному надрываться, предложу-ка Петру, тоже ведь мыкаются.

Гайворонские охотно согласились. И минут через десять затрещал уже забор, освобождая место для копки.

Юрка побежал к Валерке, но Валерка уже сам выходил.

— Начали? Вот. Это я папке подсказал, чтобы он с вашими посоветовался, а то один хотел рыть.

— Теперь — живем!

И они примялись стаскивать в кучу сломанные заборные планки.

— Пап, можно их поджечь? — спросил Юрка.

— В печке сгорят.

— Нет, ну по такому случаю?..

Все рассмеялись. И Аркадий предложил уступить просьбе. Ребята запалили костер, принесли картошки и стали печь ее, поддерживая огонь сухими подсолнуховыми дудками, стаскивая их со своих и с соседних огородов. Обгорелая палка, которой Юрка выкатывал из углей черные картофелины, походила на кочергу, а сами картофелины — на что-то совершенно несъедобное. Но когда с них, как панцири, сдергивали корки, они ударяли таким ароматом, что мальчишки аж крякали от удовольствия. Валерка предложил и землекопам угоститься. Те, оставив лопаты, съели по картофелине. Потом мальчишки уселись на торпы заборных столбов близ ямы и стали следить за тем, как на широких отцовских спинах играли жгуты мускулов, напрягаясь и расслабляясь в каком-то сложном ритме. Юрка вдруг сам невольно задвигал плечами, воображая, что на его спине тоже волнуется мускулатура.

Вечером, раздевшись до трусов, взрослые мылись на озере.

Меандр заглох совершенно. Камыш на мелководье и у берегов скосили, лишь отдельные широколистые пучки его сохранились, странным образом прижавшись на глубине. Когда с мостков, разогнав дном ведра тину, брали воду, ряска уже не колебалась, до того ее слой был толст, и почти не смыкалась, как раньше, за утками. Тут и там виднелись эти просветленные утиные коридоры-тропы, исчезавшие только после дождя.

Юрка ведром подносил воду. Валерка поливал сразу двумя ковшами. Вода была желта, прозрачна и прохладна, но пахла дурно. Присев, мальчишки видели в ней какие-то крошечные существа, которые то угловато двигались, то повисали неподвижными пылинками.

— Я думаю: вот соседи мы, а живем как-то не по-соседски, — проговорил Василий Егорович. — Вроде как на разных планетах. Огород и то в разное время засаживаем, будто боимся друг друга увидеть.

— Да, — огорченно согласился Петр Иванович, — нету контакта.

— А вот почему оно так? Люди мы вроде не очень большие, стоим вроде где-то на одной ступеньке, а всё почему-то на одном здравствуй — до свиданья выезжаем…

— Да, чертовщина какая-то получается, — опять согласился Петр Иванович.

— Вы это из-за мамки с тетей Верой, — сказал вдруг Юрка.

— Не выдумывай! — заметил Петр Иванович строго, но не сердито, а Василий Егорович промолчал.

Чувствовалось, что в душе мужчины согласны с Юркой, но открыто не хотели говорить об этом, потому что уж больно несолидной была причина этого холодка меж ними.

А у женщин действительно не было дружбы. Теренины купили дом и переехали на Перевалку два года назад, на восходе лета. И уже на следующий день произошел тот вроде бы малозначительный разговор, который привел к решительному расколу. Вера Сергеевна с Валеркой по одну сторону забора, а Василиса Андреевна с Юркой по другую сторону вскапывали свои огороды. Мальчишки, познакомившись, разумеется накануне, складывали попадавшихся червей в общую банку, поставленную между заборных планок. Вот тут-то Василиса Андреевна вдруг сказала, обращаясь к Вере Сергеевне, что поскольку они, Теренины, люди тут новые, то им следует тотчас разобраться в соседях, чтобы знать, как себя с кем держать, и что она, Гайворонская, может подсобить в этом деле, и сразу же не очень лестно отозвалась о Сугатовых, чей дом был по другую руку от Терениных.

Вера Сергеевна неожиданно перебила, мол, простите, конечно, но о своих соседях она привыкла узнавать не с чужих слов, а при личном общении, и это, поверьте, гораздо лучше, а вот она, Гайворонская, показывает себя с худшей стороны.

Василиса Андреевна крайне смутилась, накричала что-то на Юрку и, сказав, ну что ж, мол, как хотите, удалилась с огорода. Так возникла эта отчужденность, бросившая тень и на мужчин. Только мальчишки были неразлучны.

— Ну, как дела? — спросил Аркадий Юрку, когда все цепочкой возвращались домой.

— Хорошо.

— А в школе?

— И в школе.

— Сейчас покажешь мне дневничок. Я ведь теперь как-никак за тебя отвечаю перед Галиной Владимировной.

— Пожалуйста.

У ворот Василий Егорович предложил Гайворонским зайти к нему. У него-де где-то завалялись «остатки былой роскоши» — пол-литра. Аркадий сказал, что не хочет, а Петр Иванович уверил, что придет тотчас, только сменит штаны.

— Так-с… Где тут двойки? — проговорил Аркадий, принимая от брата дневник и начиная листать его. — Четверка… Четверка… Тройка. Ага-а, сейчас и до двоек доберемся.

— Не доберешься. Двоек нету.

— А это что?

— Где?

— Вот.

— Это тройка.

— Допустим. Так… А это?

— Тоже тройка.

— Нет, брат, третья тройка — это уже двойка, так сказать потенциальная.

— Нам таких не ставят. Раз тройка, значит, тройка.

— Ставят, только вы не догадываетесь. Потенциально означает: сегодня — тройка, завтра — тройка, а послезавтра — двойка… А это что? Опять тройка. Ну, братец, так дело не пойдет. Что, тебе времени не хватает?

— А ты перелистни еще раз, — сказал Юрка.

— Да что тут перелистывать — сплошная посредственность… У, пятерка. Ну, это заблудшая овца.

— А сегодня четверку получил, только в дневник не поставили.

— Все равно худо. Придется поговорить с учительницей, посоветоваться… Нет-нет, ты меня не разубеждай. Сказано — сделано.

Но Юрка не собирался ни в чем разубеждать брата. Он чувствовал, что новая встреча Аркадия с Галиной Владимировной, как и первая, ничем особенным ему не грозит. За собой мальчишка знал одну правду: он не ленился, старался учиться, ему нравился этот неспешный процесс познания, это путешествие, как говорила Галина Владимировна. К тому же он понимал, что все его мальчишеское благополучие или, если хотите, счастье зависит именно от того, как он учится: хорошо — живи по личным планам, плохо — тебя моментально опутают всякими присмотрами, проверками, нотациями, и чудо-жизнь превратится в каторгу. Но, как Юрка ни старался, троек в дневнике оказывалось больше, чем хотелось бы. Успокаивала мальчишку единственная спасительная мысль о том, что лучше твердая тройка, чем шаткая пятерка, а все пятерки Юрка считал шаткими. Получать их — все равно что ходить по канату: покачнулся — и слетел. Когда же он сам зарабатывал «отлично», от всей этой теории оставались только щепки, затем она опять срасталась и делала свое дело — помогала Юрке жить.

Вернулся чуть захмелевший Петр Иванович. Проверил, чем заняты сыновья, пожелал каждому отдельно спокойной ночи и удалился в темную горницу, откуда Юрка услышал его бормотание о том, что Василий хороший мужик и что надо бы им, бабам, наладить меж собой контакты, хватит сердиться.

Когда Юрка ложился, родители уже спали. Петр Иванович дышал шумно. «Наверное, устал, — подумал мальчишка. — Вон как мышцы вздувались». И ему вдруг явилась мысль, что хорошо бы завтра до прихода мужчин с работы покопать колодец и приятно поразить их. Валерка будет не против.

Да, Валерка был не против. И сразу после школы мальчишки взялись за дело. С трудом притащили от Терениных толстую широкую плаху и надвинули ее на яму. Потом принесли ведро с веревкой и лопату. Яма была уже глубокой. Дно представлялось подозрительным. Не скопилось ли за ночь воды по пояс? Бросили лопату — не хлюпнуло.

— Давай я первым. Через десять, нет, лучше через пятнадцать ведер поменяемся.

Юрка лег животом на плаху, сполз, поболтал ногами, отцепился и плюхнулся в грязь.

— Елки-и-и!..

Валерка спустил ведро.

— Куда ты мне на голову ставишь?! В сторону отведи… Вот. Полное накладывать?

— Клади.

Юрка наворотил даже с шапкой и скомандовал:

— Пошел!

Но ведро присосало.

— Ты сам, что ли, прицепился? — спросил с натугой Валерка.

— Я не бешеный. Сейчас… Ну, взяли!

Ведро пошло вверх. Но при третьем перехвате веревка проскользнула в руке, ведро дернуло, и Валерка чуть не нырнул вниз.

— Не могу, — выдохнул он. — Сейчас отпущу.

— Эй-ей-ей!

— Юрка, отходи!

Юрка испуганно дернул ногу и вытянул ее из грязи, но без сапога.

— Ой! — крикнул Валерка, и тотчас ведро плюхнулось в жижу.

Были у Юрки чистые штаны, и не стало чистых штанов. Не стало и сапога — его ведром вбило в грязь.

— Елки! — сказал Юрка. — Не мог удержать! Что мне теперь, босиком тут сидеть?.. Подтяни-ка чуть-чуть.

Юрка выудил сапог из-под ведра. Голенище сжалось гармошкой, замазалось. Мальчишка с трудом обулся и сказал:

— Лучше через десять ведер переменимся.

Он убрал лопатой изрядную часть грязи. Лишь тогда Валерка осилил груз и, согнувшись дугой, поволок ведро в сторону. Юрка осторожно, точно боясь укуса, обшарил сумрачные стенки колодца. На уровне груди они были еще сухие, но ниже появлялась осклизлость. Сапоги наполовину утонули в густом месиве, и, кажется, постепенно их всасывало глубже. Если так стоять долго, то можно погрузиться по горло, как в трясину. Юрка вздрогнул.

— Эй, Валерка, ты чего долго?

— Сейчас.

Валерка мучился, потому что грязь не вываливалась. Он и катал ведро, и лупил по бокам пятками, наконец перевернул вверх дном и несколько раз стукнул по дну каблуком сапога. Безрезультатно. Не зная, что дальше делать, он сдвинул к локтю рукава и руками стал выгребать холодные липкие комки.

Дело наладилось. Но от рук загрязнилась веревка и заскользила. Поэтому ведро, прежде чем попасть на помост, частенько устремлялось вниз и замирало перед Юркиным носом.

Через десять ведер мальчишки поменялись местами. Юрка сразу же понял, что наверху работать интереснее. Только веревка вот предательски скользит. Была бы цепь — хватался бы за звенья. Юрке пришла в голову мысль. Он задержал ведро и принялся навязывать на веревке узлы через полметра.

— Чего ты там? — спросил Валерка, подняв лицо.

Юрка случайно спихнул с плахи ошметок грязи. Ошметок упал Валерке на лоб и прилип.

— Ладно-ладно, — проговорил Валерка, — я тебе тоже закачу.

Юрка не услышал друга и, кончив дело, столкнул ведро в колодец.

Вытаскивать стало удобнее.

Они менялись местами снова и снова.

Перебрасывая руки от узла к узлу, Юрка чувствовал прямо наслаждение. Он представлял себе, что, налегая на весла, четкими взмахами гребет на шлюпке.

Поясница заныла неожиданно. Юрка сморщился, прогнулся — позвонки хрустнули. И сразу исчезли и шлюпка и весла, осталось только грязное, с помятыми боками ведро. Желание работать улетучилось моментально, словно его и не было.

— Валерка, хватит!

— Почему?

— Хватит. Надоело.

— Тебе осталось последнее ведро.

— Все. Я сматываю удочки.

Юрку сейчас не заставила бы никакая сила вытянуть еще ведро, ни какая сила. Пусть бы отец посадил его на сто киловатт-часов, на тысячу, он бы рукой даже не шевельнул. Вот до чего вдруг опостылела эта работа!

Когда Валерка выбрался на плаху, Юрка спросил:

— По-твоему, заметно нашу работу?

Валерка заглянул вниз, потом осмотрел кучки вынутого грунта, раскинутого где попало, и пожал плечами.

— Да-а, — вздохнул Юрка. — Нужно было нашу землю отдельно класть, чтобы виднее было. Ну ничего. Смотри, какие у меня руки.

— А у меня?

— А сапоги?.. Сразу видно, что работали. Давай ходить в грязных сапогах.

— Давай.

Подошла Василиса Андреевна и, радостная, стала хвалить ребят с оханьем и аханьем. Заглянула в колодец, ничего там не увидела и вроде как в удивлении всплеснула руками, а затем пригласила мальчишек в дом — пить чай с вареньем.

Польщенные, они слегка растерялись, но вторичного приглашения ждать не стали. Когда Василиса Андреевна поставила перед ними банку, повязанную тряпицей с буквой «г», что означало — «глубничное», Юрка вдруг подумал, что происходит что-то особенное, что-то небывалое до сих пор. Их с Валеркой угощают, их кормят не потому, что они проголодались и хотят есть, а потому, что они заслужили, заработали… Мурашки зашевелились у Юрки на лопатках. Он почувствовал, что в него входит странное ощущение собственной значимости. Получается, он не просто Юрка Гайворонский, умеющий делать клетки, таскать из соседских огородов подсолнухи и кидаться на уроках галошами, не просто бесшабашная голова, но еще и человек, могущий сделать что-то нужное, за что люди и угостить его не прочь.

— Сколько ж это примерно ведер вы достали? — спросила Василиса Андреевна, садясь против ребят.

— Ведер? Хм!.. Раз, два, три… Валерк, сколько раз мы менялись?

— Раз восемь.

— Восемь? Так. Умножить на десять — восемьдесят ведер.

— Ах ты, батюшки! Давайте я вам чайку подолью.

— Там, где мокрая земля, — все это мы вытаскали.

После чаепития мальчишки снова сходили в огород — в самом ли деле наберется восемьдесят ведер, не многовато ли они насчитали. Но, как и сперва, мизерность сделанной работы обескуражила их.

— Какие тут восемьдесят! — вздохнул Юрка.

— Да ведь мы по полведра тянули, значит, сорок.

— Тут и сорока нету. Какие тут сорок!

— И потом, мы ведь не всё выскребали из ведра, на дне знаешь сколько оставалось, да и на стенках.

— «На стенках»! Пошли… Давай снимем сапоги. Чего мы, как дураки, в грязных сапогах шляемся.

Переобувшись, Юрка взял «Родную речь», недоделанную клетку, плоскогубцы с мотком проволоки и залез на чердак.

Какого только хлама не было на чердаке! Рваные галоши, оскаленные ботинки без язычков, вырванных для рогаток, истоптанные пимы, целые пимы, мотки изношенных штанов, гора поллитровых банок и бутылок, сломанные, помятые коробки из картона и фанеры и еще что-то в кучах и разбросанное так. Посередине чердака, словно удавившийся человек, висела огромная, от конька до шлаковой засыпки, шуба, пугавшая всех, кто сюда заглядывал. Юрка отклонил ее рукой и осторожно, чтобы не поднимать пыль, прошел к окошку, где стояли две перекошенные табуретки; одну из них он опрокинул набок, а на другой разместил принесенные предметы.

Юрке нравился чердак. Нравился не до такой степени, чтобы торчать там отшельнически постоянно и чтобы иметь там какие-нибудь тайны и секреты. Нет. Он поднимался туда, когда на душе становилось неспокойно и хотелось одиночества, тишины и сумрака. И всякий раз, видя чердачный хаос, Юрка думал, что дрянь эту нужно разобрать, выбросить, а годное припрятать за трубой да прикрыть мешками, что эту дурацкую шубу следует давно сдернуть и что вообще из чердака можно сделать комнатку. Но, увлекшись тут же делом, он забывал про свои планы.

На уровне окошка пошатывались вершины двух молодых тополей, на которые мальчишка вывешивал свои клетки. Висела клетка и сейчас.

Юрка приподнялся и глянул вниз — пусто. Подветренные стороны деревьев оголились совершенно и казались по-зимнему неживыми, с других сторон листья еще трепетали, желтые насквозь, — тополя делали последние вздохи. Последние! Зима вот-вот. Она бы могла уже наступить, могла бы уже сковать опустошенные огороды, слякотные дороги и мокрые крыши, да поверженное лето, собрав остатки сил, вдруг приподнялось на локте и обдало мир безрассудной теплынью и мягкостью перед тем, как пасть замертво.

Плоскогубцы соскользнули с проволоки и прикусили палец. Под кожей вздулся кровоподтек. Юрка, морщась, поболтал кистью. «А к вечеру наша земля высохнет начисто, — зло подумал он. — И совсем не будет видно, копали мы колодец или нет. Елки! И солнце как нарочно печет».

За час до прихода отца Юрка сбегал с ведром за водой и полил те горки грязи, которые они натаскивали с Валеркой и которые уже действительно нельзя было отличить от прочих горок.

Петр Иванович сразу, кинув когти на крыльцо, проследовал в огород. Юрка, ждавший этого, кубарем скатился с чердака и догнал отца.

— Это не вы ли копали? — увидев свежие кучки, спросил Петр Иванович.

— Мы!

— Ведром?

— Ведром.

— Молодцы!

— Восемьдесят ведер достали.

— Вот видишь что! — Петр Иванович заглянул в колодец, прикрыв ладонью глаза от света, потом опять на кучки. — Значит, восемьдесят, говоришь?

— Да. Около…

— Молодцы! Выходит, воду не дармовую будете пить, а свою кровную.

Пришел и Василий Егорович. Не мешкая, взрослые понатащили к колодцу досок для сруба, дали ребятам мерку, по которой следовало эти доски пилить, и, пока подчищали дно и выравнивали стенки ямы, мальчишки наготовили изрядную кучу ровных плашек.

Усталое солнце тянулось к горизонту, как к постели. Казалось, оно и не зайдет, а лишь опустится до земли и тотчас заснет.

Петр Иванович спросил мальчишек, не знают ли они, где найти какую-нибудь тяжесть, чтобы прикрепить к журавлю для противовеса. Юрка вспомнил сразу вагонное колесо у моста, а Валерка — треснутую паровую батарею у школьного крыльца.

— А поближе? — поинтересовался Петр Иванович.

— Надо подумать, — ответил Юрка.

— Давайте.

И ребята, погруженные в думы, как философы, удалились. А мужчины принялись сколачивать сруб.

Ребята сперва метались по берегу озера, предполагая, что там где-то что-то должно валяться, однако ничего не обнаружили и направились вдоль улицы. У одних ворот Юрка увидел метровый кусок рельса. Взяв его за концы и при этом охнув, мальчишки потащили рельс.

Василий Егорович и Петр Иванович уже спустили короб в яму и засыпали пазухи. Мальчишескую находку они одобрили.

— Юрка, тащи-ка стеклянную банку. Пробу снимем.

— А журавель?

— Журавель после. Тащи.

— Мам! — крикнул Юрка. — Мам!.. Тащи стеклянную банку. Пить будем.

Почти одновременно из калиток вышли Василиса Андреевна и Вера Сергеевна. Они строго поздоровались и направились каждая по своей тропе к колодцу, не глядя друг на друга. Василий Егорович подцепил ведром первой колодезной мути и наполнил литровую банку. Петр Иванович поставил ее на столб забора. И люди молча стали следить, как, ходя кругами, муть медленно оседала и над нею уверенно ширилась прозрачность.

Ребята спрыгнули с электрички на ходу и выбежали на асфальт проспекта. Они спешили на первый сеанс в кинотеатр «Пионер», где шел мультипликационный фильм.

— У тебя сколько денег? — спросил Юрка.

— Полтинник, — ответил Валерка. — Да еще отец велел на булку хлеба оставить, а то, говорит, жирно получится.

— А у меня рубль, — показал Юрка бумажку.

— А сколько обратно вернуть?

— Почем ты знаешь — вернуть или не вернуть?

Валерка пожал плечами. Но Юрка вздохнул, спрятал деньги и хмуро ответил:

— Семьдесят копеек вернуть… Все они такие. Попробовали бы сами на тридцать копеек съездить в город, посмотреть кино, купить мороженое, напиться газводы и еще чего-нибудь. — Для доказательства явной нелепости этого жеста взрослых — давать тридцать копеек — Юрка хотел предложить массу мероприятий, которые совершенно необходимо провести, раз уж попадешь в город, но на душе стало тоскливо от одной этой мысли, и он замолчал.

— Папка мне хочет баян купить, — вдруг проговорил Валерка.

— Иоган Штраус, — сказал Юрка.

— Это кто?

— Композитор. Такие штуки надо знать. Он сочинил: «Я — цыганский барон». Вот купят тебе баян, ты будешь играть Штрауса и других: Чайковского, Римского-Корсакова.

— Композиторов в оперном театре ставят, — сказал Валерка.

— Знаю.

— Помнишь, мы «Доктора Айболита» смотрели всем классом?

— Помню, — ответил Юрка. — Пойдем сегодня в оперный? Посмотрим кино и — в оперный.

— А билет на что брать?

— Фу-у, мы без билета! — восторженно воскликнул Юрка. — Я тебя научу.

Юрка знал три способа проникновения в театр без билета. Первый способ: сделать плаксивую физиономию перед билетершей и клятвенно уверять ее, что билет безвозвратно потерян. Билетерша пожалеет и пропустит. Второй способ: честно признаться, что билета у тебя нет и не было, но ты страстно жаждешь послушать оперу или что там идет. Билетерша похвалит за любовь к музыке и пропустит. Третий способ: затереться среди взрослых и проскользнуть мимо контроля. Прошел — хорошо, но если тебя позорно выставили в вестибюль, то ни первый, ни второй способы уже не помогут: контролеры сразу очерствеют душой и даже не обратят внимания на все твои мимические упражнения.

Юрка все это выложил Валерке одним духом и спросил, какой способ тот предпочитает.

— Хорошо бы все-таки с билетом, — вздохнул Валерка.

— Рохля ты! С билетом, конечно, хорошо. А если нет билета, то как? Вообще-то мы на месте посмотрим, как лучше.

Еще не погас свет в зале, а Юрка уже улыбался и возился на сиденье, устраиваясь поудобнее; а когда медленно растаял свет и вспыхнул экран, Юрка уже рассмеялся, заранее приготовляясь к истерическому хохоту. Когда же на экран проворно выскочила белка и хвостом ловко написала название фильма, мальчишка закатился. А дальше?.. Если бы его вдруг опутали веревками, то наверняка все эти веревки полопались бы — таков был Юрка, когда ему было действительно смешно. Смеялся и Валерка, смеялся весь зал. Рядом с ребятами кто-то почти кудахтал, а впереди визжали, позади скрипели голосом. Юрку по затылку стукнула чья-то кепка… Все это мальчишки вспомнили потом, когда, усталые, обессиленные, страдая икотой, они вышли на улицу. Напомнив друг другу несколько наизабавнейших ситуаций из картины, они замолчали.

С полчаса ребята побродили по магазинам, прицениваясь к разным интересным вещам, а в половине двенадцатого отправились в оперный.

Это здание внушало мальчишкам чувство не только удивления, но и какого-то священного страха, торжественности. Хорошо видимый с Перевалки, оперный и оттуда представлялся чрезвычайно необыкновенным, а вблизи он подавлял маленьких людей своим величием.

Прежде чем войти в него, ребята, задрав голову, некоторое время осматривали колонны. У самых капителей кружили голуби, то и дело садясь на лепной карниз и выступы барельефов, срываясь снова и планируя вниз на асфальт. Они чувствовали себя здесь дома.

— Ну, пошли, — сказал Юрка. — Сегодня, видишь, «Лебединое озеро». У нас лягушиное озеро, а тут лебединое.

Пружинистая дверь швырнула ребятишек в вестибюль. Невидимые вентиляторы гудели в тамбуре, поднимая там настоящий ветер.

— Здравствуйте, — поприветствовал Юрка билетершу, девушку.

— Здравствуйте, — ответила она приветливо.

И Юрка сразу сообразил, что, если назвать ее тетей, это может кое-что дать.

— Тетя, — обратился он не медля.

— Что, дядя? — спросила девушка, подавляя улыбку.

— У вас сегодня идет «Лебединое озеро»?

— Да. «Лебединое озеро».

— Это где лебеди пляшут?

— Скорее танцуют, — поправила билетерша. — Лебеди — нежные создания.

— Конечно, — согласился Юрка. — Наверное, очень интересно?

— Очень.

Юрка вздохнул.

— Вот у нас с Валеркой нет билетов.

— Жаль.

— А так вы нас не пропустите?

— Пожалуй, нет.

— А если бы у нас были билеты, вы бы, тетя, пропустили?

— Разумеется.

— А вы представьте, что эти билеты у нас есть.

— Для этого нужно слишком богатое воображение.

— Что вы, это представить легко. Просто невидимые билеты. Мы вот так проходим, протягиваем вам руки, а вы вот так вот в воздухе отрываете контроль — и всё.

Девушка рассмеялась.

— Я вижу, вам действительно очень хочется посмотреть балет.

— Еще как! — воскликнул Юрка.

Контролерша оглянулась в фойе, посмотрела по сторонам и сказала шепотом:

— Ну, проходите. Только живо. Забирайтесь на третий ярус и ни гугу, а то и вас выгонят, и мне влетит.

— Ладно, тетя! — Юрка хотел сказать тихонько, но почти крикнул и, схватив Валерку за руку, побежал мимо гардеробных прилавков.

На паркете они чуть не растянулись, затем мигом исчезли на боковой, слабоосвещенной лестнице.

Валерка был здесь второй раз, поэтому толком не знал ни лестниц, ни ходов, ни дверей. Юрку же иногда водил Аркадий, так что он уже присмотрелся кое к чему и теперь уверенно тянул друга наверх.

— Может, мы прошли, Юрк?

— Нет еще.

— Смотри, а то на чердак попадем.

— В оперном нету чердака — один купол, и всё, а там — небо.

Наконец они оказались в полукруглом коридоре.

— Третий ярус. Вон вход в зал, — указал Юрка.

— Там тетенька стоит, — тревожно заметил Валерка.

— Верно.

— Она ведь тоже может выгнать?

— Может. Тут любой может выгнать. Может, и в театре не работает, а возьмет и выгонит.

Горькая мальчишеская судьба! Счастливая мальчишеская судьба — постоянно жить в тревоге и радости!

Мальчишки прошли к другой двери, которая никем не «охранялась», и проникли в зал. Под самым куполом вдоль стен высились огромные фигуры богов и богинь. Аркадий в одно из посещений объяснил, что это мифические боги, то есть выдуманные людьми существа. Но люди выдумали их так ловко и интересно, что они до сих пор живут, как живые, настоящие. Но это вовсе не те боги, перед которыми преклоняются глупые люди, это почти сказочные герои, удивляющие своей красотой и силой.

С потолка гигантской юлой свисала люстра. Юрка прикинул примерно, куда она шлепнется, если вдруг трос не выдержит ее тяжести и лопнет. Третий ярус она не заденет и второй тоже, а вот в первый краем попадет, но основной удар придется на партер, на задние ряды партера. От зрителей останутся одни лепешки!.. Юрка обвел взглядом тех несчастных людей, которые сидели в воображаемом круге бедствия, и удивился их спокойствию: никто не озирался с опаской, никто вообще не задирал голову к люстре. Юрка глубоко вздохнул — он, кажется, не дышал во время этих катастрофических размышлений. Затем он снова обратился к богам и сперва сосчитал, сколько среди них мужчин и сколько женщин, потом — сколько из них смотрят на сцену и сколько отвернулось; на сцену смотрело большинство.

Валерка разглядывал расписной потолок. От того места, где крепилась люстра, расходились во все стороны какие-то зеленые волнистые линии, точно стебли растений. На концах они переходили в пестрый орнамент, который, как кружево, обрамлял весь потолок. Подобные рисунки были и в других театрах, но чего нигде Валерка не встречал, так это диковинных физиономий, намалеванных между зелеными стеблями. Это были страшные, никогда не виданные лица, с чрезмерно пухлыми или, наоборот, чрезмерно впалыми щеками, с глазами то слишком прищуренными, то слишком раскрытыми, с острыми и длинными бровями.

— Юрк, похожа вон та рожа на Поршенничиху?

— Какая?

— Да не в зале — на потолке. Вон, с выпяленным языком.

— Ага! Вылитая! А рядом — черт!

Свет начал таять, и ребята притихли. В сумраке портал сцены казался больше, и еще казалось, что не найдется такой силы, чтобы раздвинуть огромнейший занавес, который в малиновом свете прожекторов представлялся отлитым из металла. Но такая сила нашлась, и занавес раздвоился.

Мальчишки забыли и про маски на потолке, и про сходство с кем-то, и про себя. Даже угрожающая жизни люстра выскочила из Юркиной памяти. Только сцена была перед ними, переполненная светом, красками, декорациями и людьми в странных одеяниях.

Когда спектакль кончился, мальчишки столкнулись в фойе с девушкой-контролершей.

— Ну, как музыка?

— Музыка?

— Да.

И оба вдруг обнаружили, что музыки-то они и не слушали, уловили только самое начало, а дальше — ни ноты. Они могли перечислить, кто где прыгал, бегал, извивался, но звучала ли в это время музыка — этого они сказать не могли. Неискушенные сердца мальчишек восприняли сперва более яркое, а ярким для них были танцы. И девушка поняла это, поняла, что музыку ребята восприняли вместе с танцами и теперь не могут одно отделить от другого, но что позже музыка оживет в них самостоятельной силой и прорвется решительным напевом.

До отхода электрички оставалось десять минут — ровно столько, сколько нужно, чтобы взмыленно, без памяти добежать до последнего вагона и уже на ходу упасть на подножку.

И мальчишки припустили вниз по улице.

Людей с таким предельно тонким расчетом оказалось больше, чем смогла вместить подножка, и поэтому часть из них осталась на перроне. Но мальчишки чудом прилепились. Юрка одной рукой держался за поручни, другой обнял ногу какого-то дяденьки, который поддерживал его еще и со спины. Юрка знал, что орать и просить передних потесниться бесполезно. Переваловцы, которым нужно только перескочить мост, никогда не проходят в вагон, но всегда до стонов и охов набиваются в тамбуры, и пробить этот затор иногда бывает не под силу и ревизорам.

В полуметре от затылков мелькали мощные переплеты мостовых ферм. Под ногами чувствовалась бездна. Все это приятно волновало Юрку.

— Валерк, крепко стоишь?

— Крепко. Только на одной ноге.

— Ничего… Слышь, Валерк, давай в Толмачихинскую съездим, аэродром посмотрим, а? Там ТУ-104 приземляется.

— Кто-то нас пустит на аэродром?

— Ну, хоть издали. Издали тоже видно. Там реактивных много… Поехали. В Толмачихинской пересядем на встречную и вернемся. В шестом часу будем дома.

— Поздно.

— Тогда в пятом. Идет?

— Идет.

На Мостовой тамбуры освободились. Ребята прошли в полупустой вагон и устроились у окна. Внизу, уходя вдаль, простиралась родная Перевалка, серая и плоская. Еле видимая в осенней мути, тянулась насыпь от лесозавода. Низкое небо вызывало такое сильное чувство ожидания дождя, что казалось, будто дождь и в самом деле начинается.

Юрка подумал, что скоро наступит зима и сиденья в электричках будут подогреваться.

В Новом городе пассажиров прибавилось. Мест не хватило, и многие столпились в проходе. Валерка оглядел тех, что стояли поблизости, но не обнаружил среди них достаточно пожилого человека, которому следовало бы уступить место.

Против Юрки сел летчик, усатый, и развернул газету. Юрка тотчас отметил, что усы нынче редкость, а вот раньше, до революции, почти все мужчины ходили небритыми. У Аркадия есть папка с портретами русских композиторов. Так из пятнадцати композиторов двенадцать с усами и бородами. Мальчишка, затенив глаза ладонью, стал рассматривать лицо летчика. Вдруг уши дяденьки вздрогнули и дернулись несколько раз взад-вперед. Юрка только рот разинул. Уши снова шевельнулись. Мальчишка окончательно смутился и, опустив голову, отвернулся к окну. «Может, человек больной, может, у него какой-нибудь родимчик, а я, как дурак, вылупился». Но тут же он опять украдкой взглянул на летчика и неожиданно встретился с ним глазами.

— Видел? — спросил летчик с улыбкой.

— Что?

— Сигнализацию.

— Видел. Это вы нарочно?

— Нарочно. Когда я хочу познакомиться с каким-то человеком, я ему вот так сигнализирую. И мы непременно становимся друзьями.

— А каким вы это мускулом шатаете? — доверчиво спросил Юрка.

— Сам не могу понять. В общем, где-то на шее, — прошептал летчик, чуть склонившись к мальчишке. — Я еще в детстве научился.

— Я тоже научусь! — запальчиво заявил Юрка. — Так ведь можно переговариваться, да?

— Разумеется. Условиться, что, например, двадцать раз дернуть ушами — это одно, а сто раз — другое.

— А вы в Толмачихинскую едете?

— В Толмачихинскую.

— На аэродром?

— На аэродром.

И Юрка тут же попросил летчика взять над ним с Валеркой шефство и, по возможности, познакомить с авиацией. Дядя согласился.

— Подайте-подайте… Несчастным на пропитание, — донеслось из конца вагона. — Пять — десять копеек вам не убыль, а слепой это кусок хлеба… Ради Христа, спасителя нашего, помогите горемычным, да ниспошлет господь милость на ваших ближних…

За свою жизнь Юрка видел нескольких нищих. Запомнил же только двух. Первого встретил как-то в вагоне, заросшего щетиной мужика, у которого на обеих руках целиком не было пальцев, но который таскал с собой гармонь и култышками каким-то чудом извлекал из нее мотив «По диким степям Забайкалья» и хрипло подпевал. Люди ему подавали, и было ясно, что жалеют они его не из-за гармони, не из-за песни, а из-за несчастья — култышек. Второй время от времени попадался на глазах у них на Перевалке. Он сидел то возле чьего-либо дома на скамейке, то возле магазина, то у клуба. Все тело его тряслось, ходило ходуном: ноги, руки, голова, челюсти и даже веки; казалось, что когда-то он насквозь продрог и теперь безуспешно пытается этими движениями разогреться. Иногда он щелкал семечки. Трясущимися руками доставал их из кармана, совал, ударяя по губам, в трясущийся рот, но шелуху выплевывать не мог, и она цепочкой вместе со слюной тянулась на грудь. Никто не видел подле него ни кепки или шапки, ни какой-либо жестянки для подаяний, никто не видел, как ему подают, но все считали его нищим. Однажды этот бедняга сидел у ограды школы, и одна девчонка положила перед ним гривенник. Он вдруг что-то замычал, неожиданно ловко поднял монету и протянул девчонке обратно. Та испуганно отпрянула и побежала, а он встал и, не переставая мычать и не опуская вытянутой руки, неуклюже пошел следом. И лишь у самого подъезда какой-то мальчишка посмелей взял у него десятник, сказав, что передаст девчонке. Лишь тогда этот немой трясун повернулся, покинул двор и отправился куда-то вдоль забора.

Юрке само собой припомнилось все это. Между тем голос нищенки звучал уже рядом.

— Подайте-подайте… Слепой и бедной сироте… Подайте… Кто как, кто что… С миру по копейке — нищему похлебка… Ради Иисуса…

Слышался частый стук мелочи о дно чего-то жестяного: кружки или консервной банки. Нищая никого не благодарила.

Валерка вспомнил про двадцатник, оставленный на хлеб, сунул руку в карман, нащупал монету и стал вертеть ее в пальцах. Булка стоит семнадцать копеек. Три копейки можно было бы отдать, но как? Не просить же сдачу.

— Христа ради просим, — монотонно выводила слепая, протискиваясь к лавке, где сидели ребята.

Она толкала перед собой маленькую девочку, которая мелко перебирала ногами и равнодушно-отрешенно смотрела вперед. Валерка с Юркой взглянули на девочку и вскинули брови.

— Катька! — прошептал в ужасе Юрка.

Девочка быстро подняла голову и, узнав ребят, испуганно попятилась, толкнув нищую.

— Чего ты шаришься, прости господи! — сперва грубо, потом как-то смягченно проговорила бабка, стараясь отделить от себя девочку.

Сухость и жесткость звенели в ее голосе. Старое, в заплатах и дырах пальто висело на теле нищей, как на колу. И вдруг Юрка вздрогнул. Он узнал нищенку. Это была та старуха, которую они с Валеркой и тетей Верой видели в огороде Поршенниковых и которая ответила им, что дома никого нет. Да, да! Та самая старуха. Она стояла среди подсолнухов и походила на пугало.

Мальчишка, повернувшись почему-то к летчику, проговорил:

— Мы знаем эту бабку… Валерка, помнишь?

— Помню.

— Мы знаем ее. И Катьку знаем. Она не сирота.

Старуха между тем, почуяв что-то недоброе, выгребла из кружки деньги, ссыпала их нервно в карман, сунула туда же кружку и с приподнятым лицом двинулась к выходу, цепляясь за скобки сидений и таща за собой Катю.

— Что же делать? — испуганно спросил Юрка.

— А вы уверены?

— Конечно.

— Тогда действуйте.

Мальчишки недоумевающе смотрели некоторое время в глаза летчику, затем Юрка схватил Валерку за рукав:

— Идем!

Они протиснулись следом за старухой, затем с трудом, отдавливая кому-то ноги, опередили ее и замерли перед нищей.

Платок с ее головы сполз, открыв жиденькие короткие волосы, точно приклеенные. С впалыми щеками, с глубоко сидящими глазами, голове этой, казалось, будет очень легко превращаться в череп.

Юрка ухватился за скобу. За эту же скобу взялась и старуха. Кожа на ее руке высохла и почернела, а жилы так резко выделялись, точно поверху опутывали кисть. Мальчишку пронзила мгновенная неприязнь, но он не разжал пальцев.

Старуха тыкала второй рукой то в плечо Юрки, то в грудь, стараясь протиснуться, а он не мог справиться с комками, подступавшими к горлу, только перебрасывал лихорадочные взгляды с Катьки на старуху, со старухи на пассажиров.

— Ну-ка, пустите, кто тут? — прохрипела бабка.

Она вдруг плечом резко двинула в Юркино плечо. И мальчишка отшатнулся, освобождая проход. Валерка сам посторонился, втиснувшись между какими-то парнями.

Кто-то ругнул ребят, мол, что это за безобразие, мечутся по вагонам, наступают на ноги да еще пристают к людям, и без того обиженным судьбой.

— Мы их знаем! — крикнул наконец Юрка. — Это не нищие! Это Катька Поршенникова, наша ученица. У нее и мать есть.

В вагоне воцарилось молчание.

— Спаси нас, господи, ото зла, — проговорила старуха, живо крестясь и стараясь пролезть вперед.

— Товарищи, тут надо разобраться! — раздался мужской голос.

И к виновникам всей этой сцены пробрался летчик. Он тронул бабку за руку, желая повернуть ее к себе лицом.

— Не надо от нас открещиваться, мы вам зла не желаем, — заговорил летчик, но старуха вырвала локоть и опять закопошилась, расклинивая сгрудившихся пассажиров, однако стена еще более уплотнилась подоспевшими любопытными. — Вы погодите, не вырывайтесь… Ребята говорят, что эта девочка учится…

— Учится, — перебил Юрка. — Она с нами учится, в третьем классе, и вот уже с полмесяца или больше не ходит в школу.

— Вот как? А я уже с полмесяца или больше встречаю ее в вагонах вместе с этой слепой женщиной.

— Слепой? — вдруг переспросил Юрка, как-то забыв, что бабка действительно прикинулась слепой. Он быстро глянул на старуху, представил ее глаза открытыми и злыми, как тогда, на огороде, и крикнул: — Она же не слепая! Она врет!

Вагон ахнул. Над столпившимися возник второй ярус, от вставших на сиденья.

— Ах, даже вон как! — проговорил летчик. — Вот видите, как интересно получается, а вы, гражданочка, спешили скрыться… Да откройте, откройте глаза, а то веки вон в самом деле дрожат, устали. — Летчик присел перед Катей. — Девочка, а мама у тебя есть?

— Ироды! — прошипела вдруг старуха, открывая глаза и окатывая людей ненавистью. — Ироды! Пустите меня!

И она полезла прямо на людей, размахивая руками как попало и нервно исторгая из горла какие-то прерывистые звуки. Но пройти было совершенно невозможно. И бабка в бессильной злобе, все более и более подвывая, начала колотить в грудь стоявшего первым паренька. Сперва он как-то смущенно и даже с улыбкой загораживался руками, но, когда старушечий сухой кулак каким-то образом проскользнул и угодил ему в зубы, паренек энергичным движением сцапал ее руки и сжал, багровея от гнева. Старуха в полной истерике хотела было грохнуться на пол, но, поскольку парень держал ее крепко, только повисла и задрыгала ногами, брякая кружкой и рассыпая мелочь.

Катя заплакала навзрыд. Летчик прижал ее к своим коленям, успокаивая.

— Ишь ведь что выплясывает, старая ведьма! Почуяла неладное и забрыкалась, — проговорила какая-то женщина. — И про Христа забыла.

— Шарлатаны проклятые, что делают!

— Девчонку-то, девчонку как настропалила!

— Да отпусти ты ее, пусть лбом поколотится — скорее в себя придет.

Но, запрокинув голову, бабка продолжала разыгрывать припадок. И никто уже не знал, что же, собственно, предпринять, как вдруг сзади послышалось поспешное, распорядительное:

— Разрешите… Дорогу… Дорогу, товарищи… У меня кстати оказался с собой шприц. Сейчас мы этой голубушке… позвольте… вспрыснем успокоительное.

Все обернулись. К середине, к этому кратеру своеобразного вулкана, пробирался человек, подняв над головой саквояж. Старуха, услышав о шприце, мгновенно успокоилась, подобрала ноги и встала, с силой рванув свои кисти из цепких пальцев парня.

— Издеватели! Что мы вам сделали, что вы над нами измываетесь?

Наконец тот человек, с саквояжем, протиснулся. Он оказался пожилым, в шляпе и в очках.

— Встала уже? Вот видите. Будь у меня на самом деле шприц, я бы ей непременно чего-нибудь вспрыснул, хоть и не доктор.

— Вы не доктор? — спросил летчик.

— Что вы, я бухгалтер. И, как заметили, очень находчивый бухгалтер. Дело в том, что и я не раз видел эту особу с девочкой, и всегда у меня щемило сердце… Я благодарен этим молодым людям за их решимость… — кивнул он на Юрку и Валерку. — А вас, уважаемая, нужно немедленно в милицию, немедленно!

— В милицию ее. Где живет, прямо там в милицию и сдать! — поддержали пассажиры.

— Ну что, ребята? — спросил летчик. — Что будем делать? Где, вы говорите, они живут?

— На Перевалке. Это остановка Мостовая. Обратно ехать.

— Обратно?.. Ну что же, давайте тогда к выходу. На первом же полустанке сойдем… Бабушка, прошу.

— Может, помочь? — спросил бухгалтер.

— Справимся, — ответил летчик. — Нас трое. Спасибо, что истерику сорвали.

— По-моему, мать этой девочки тоже… штучка. Разберитесь.

Пассажиры пропустили их, провожая советами и напутствиями.

На остановке, где был лишь дощатый навес, электричка замерла на десять секунд и покатилась дальше, постепенно тая в мутной и жухлой осенней дали.

— Отлично, пойдемте под навес, тут холодно, и подождем встречную. Она будет вот-вот.

И они отправились под навес, где уже укрылась старуха. Покосившись на нее, летчик вдруг проговорил:

— Эх, знали бы вы, как мне, пилоту, вот эта штука не по нутру, вот эти побирушки… И еще похоронные процессии, особенно те, что с музыкой, — ужас!.. Пилот владеет небом, он, можно сказать, бог всесильный, и вдруг видит, что люди могут быть и нищими, и могут умирать. Нет, это не для меня.

— Понятно, — сказал Валерка — Я тоже не люблю похороны. У меня аж мурашки по коже бывают.

— Вот именно… Так уточним нашу задачу. Приезжаем на Мостовую. И потом?

— Сдаем в милицию, — сказал Юрка.

— Все же в милицию?.. Ну что ж, в милицию так в милицию. Я, правда, ни разу не имел дел с милицией.

— Мы тоже, — заметил Валерка.

— Вот видите. Ладно, как-нибудь провернем. А вы знаете, где милиция?

— Знаем. Возле лесозавода.

— Отлично.

Катя стояла между летчиком и Юркой, съежившись, в латаном пальтишке. Платок почти развязался и надвинулся на глаза, но девочка не поправляла его. Она в самом деле походила на нищенку, сироту бездомную. Юрка все порывался спросить, как так получилось, что она стала шататься по вагонам, но сдержался, чувствуя, что Катя все равно ничего не ответит, а то еще и разревется.

Показалась электричка.

— Бабушка, прошу.

Ехали молча. Народу было мало, и почти все дремали. На окнах скапливалась изморось и стекала вниз волнистыми струйками. Юрка размышлял над вопросом, сколько лет каторжных работ дадут старухе: десять или двадцать. Наверное, двадцать, потому что она сбила Катьку с правильного пути, оторвала от школы, а это, конечно, величайшее преступление.

На Мостовой они сошли. Навстречу неслась электричка, пронзительно воя, и летчик придержал хотевших было перескочить пути мальчишек. Замелькали, притормаживая, зеленые вагоны.

— Ребята! Ребята! — послышалось вдруг.

И мальчишки увидели на одной из приступок проехавших вперед вагонов Галину Владимировну.

— Галина Владимировна!.. — крикнул во все горло Юрка. — Дядя, это наша учительница. И Катькина тоже. Вот здорово!

Следом за Галиной Владимировной с подножки электрички спрыгнул Аркадий. Юрка побежал к ним.

— Галина Владимировна, мы Катьку нашли. Вон она с Валеркой и с дяденькой стоит, и со старухой. Они по вагонам ходили, милостыню собирали.

— Кто милостыню собирал?

— Катька с бабушкой.

— Ничего не понимаю.

Она направилась в сторону мужчины с ребятами, а Юрка на ходу тараторил, оборачиваясь то к учительнице, то к брату: и как они с Валеркой ехали в Толмачихинскую, и как услышали нищенку, и как признали Катьку, и как летчик помог задержать старуху…

— Здравствуйте. Катя, ты разве не болела?

Девочка, опустив голову, промолчала.

— Да не болела она! — выпалил Юрка.

— Погоди ты, суфлер, — сказал Аркадий.

Галина Владимировна оглядела всех: старуху, которая косилась на электричку, летчика, ребят, Катю — и пожала плечами.

— Не понимаю ничего.

— Да я же вам все рассказал, Галина Владимировна, — опять не выдержал Юрка.

— Я не знаю, что он рассказал, — проговорил летчик. — Но, кроме того, что произошло, трудно, наверное, рассказать что-нибудь другое. Вот все мы налицо, все действующие лица, так сказать, светлые и темные силы. И мы, собственно, уже идем в милицию.

— Ну хорошо, а как же… — Галина Владимировна хотела что-то спросить, но путаница мыслей сбила вопрос, и она опять только пожала плечами да, наклонившись, сдвинула платок со лба Кати.

Электричка, на которой прикатили ребята, уже ушла, уже прогремел мост, и сирена донеслась с того берега. Семеро стояли и молчали. Стояла и вторая электричка, точно ждала какого-то разрешения этого странного кризиса.

— По-моему, теперь вы обойдетесь без меня, — сказал наконец летчик.

— Да, пожалуй, — согласилась Галина Владимировна и обернулась к Аркадию.

— Конечно, — проговорил Аркадий.

— Мы вам благодарны, очень, — сказала Галина Владимировна.

— Ну, что вы, право… Если я буду нужен как свидетель, пожалуйста. Мой адрес прост: Толмачихинский аэропорт, Дятлов — и всё. И днем и ночью. Только пометьте, куда мне явиться.

— Хорошо, — кивнула Галина Владимировна.

Летчик поднял руку к козырьку, слегка поклонился, глянул отдельно на Юрку, подмигнул ему и встал на подножку. Диспетчер будто этого и ждал, дал зеленый свет, и электричка, прогудев, дернулась.

— Дятлов! — крикнул летчик. — От слова «дятел».

Юрке в этот миг показалось, что уши у дяденьки шевельнулись.

— Ну? — спросил Юрка.

— Значит, вы шли в милицию? — заговорил Аркадий.

— Конечно. Сразу ведь в тюрьму не принимают.

— Язвы! — выкрикнула старуха и направилась к лестнице, почувствовав себя свободной без того провожатого, без летчика, в котором она признавала силу и которому невольно подчинялась.

— Э, э! — окликнул Юрка, догнал старуху и схватил ее за пальто. — Куда пошла?

Старуха резко обернулась, отбила Юркину руку и торопливо застучала ботинками по ступенькам. Юрка растерянно остановился на площадке.

— Это соседка Поршенниковых, — сказал Валерка. — Мы ее видели, когда приходили про петуха узнавать.

— Милицию впутывать, по-моему, пока не стоит, — проговорил Аркадий. — Нужно самим разобраться. Пойдемте к Поршенниковым. А вы следуйте за старухой.

Аркадий и Галина Владимировна взяли Катю за руки и начали спускаться. Лестница тянулась лишь до дамбы, примыкавшей к насыпи и защищавшей ее от размыва весенними водами. Ниже чьи-то сердобольные руки сложили ступеньки из крупных камней, во множестве валявшихся по откосу и у подножия.

— Понимаете, Аркадий, ее мать представила мне справку о том, что дочь больна, а вот видите… Катя, ты нисколько не болела?

— Нисколько.

— Почему же ты не ходила в школу? Тебя не пускали?

После некоторого молчания еле слышно, сдерживая слезы, девочка проговорила:

— Боженька это… будет жарить на сковородке.

— Господи, — прошептала Галина Владимировна, вздрогнув.

Аркадий нахмурился и спросил:

— Кто это говорил — мама?

— Мама.

— А бабушка говорила?

— Говорила.

— А еще кто-нибудь говорил?

— Дяденька.

— Какой дяденька?

— Который это… Я боюсь… — голосом, переходящим в плач, прошептала девочка, и по щекам ее покатились слезы.

— Ну-ну, Катя, не плачь, не надо.

— Успокойся, Катя, и ничего не бойся.

— Меня бить… будут, — всхлипывая, проговорила девочка.

— Никто тебя бить не будет. Мы тебя не дадим бить… Тише, Катя. Успокойся. Ну… Вот так… Не бойся, — говорила Галина Владимировна, пытаясь улыбнуться.

Оба взрослых человека понимали, что нельзя более ни расспрашивать Катю, что с ней произошло, ни говорить об этом самим.

Между тем Юрка с Валеркой почти наседали старухе на пятки. Она шла проворно, несмотря на неимоверно скользящую илистую дорогу. В кармане ее тяжело встряхивалась мелочь. Изредка бабка оглядывалась и ворчливо бросала что-то невразумительно злое.

Юрка то и дело свистел, чувствуя неуемное желание издеваться над ней.

— Скоро всех таких бабок соберут в одну кучу, сунут в ракету и выстрелят на Луну. Там нету воздуха, и все они задохнутся! — проговорил он громко. — Мы скажем, что у нас тут есть одна и чтобы ее вообще мимо Луны пустили, а то она на Луне начнет побираться и всех лунатиков обдурит.

— Язвы! — сказала старуха, обернувшись. — Антихристы!.. Учат еще дураков, прости господи…

Юрка хихикнул. Валерке тоже передалось нагловато-задиристое настроение друга, но на бабку он все еще глядел с робостью и с ожиданием от нее какой-нибудь необычайной выходки.

А Юрка продолжал высказываться:

— Скоро всех таких старух спалят на костре. Уже дрова заготавливают… Польют керосинчиком, спичку — чирк! — и нет старух.

Не доходя до калитки Поршенниковых, бабка свернула во двор, в конце которого стоял маленький, словно сарайчик, дом, покрытый и жестью, и досками, и шифером, с трубой, увенчанной ведром без дна. Вход был, видимо, с той стороны.

— Вот она где живет, — сказал Юрка. — Ясно. Теперь она в ловушке.

Это же он повторил, когда подошли учительница, Аркадий и Катя. Толкнув ногой воротца, Юрка пропустил всех и снова забежал вперед. Катя с каким-то ужасом смотрела на окно родного дома.

В лицо опять пахнуло смрадом.

Поршенникова сидела за столом и ела целую селедку, бегая по ней губами, точно играя на губной гармошке. Перед ней стоял блестящий электрический чайник, стакан в серебряном подстаканнике, и еще что-то было разложено на газете.

— Здравствуйте.

— Пожалуйте, — быстро сделав глоток и глянув на ввалившуюся компанию с непониманием и тревогой, ответила Поршенникова. — Завсегда пожалуйте. Вы ведь у меня частые гости… И с каждым разом вас все больше и больше приходит. — От избытка приветливости хозяйка даже улыбнулась.

— А мы всё с тем же, — проговорила Галина Владимировна в тон Поршенниковой ласково. — Где все-таки ваша дочь? — Галина Владимировна надеялась, что Поршенникова ничего не видела в окно.

Катя стояла за спиной Аркадия.

— Так и я же ничего нового не скажу, окромя того, что говорила.

— Болеет все еще?

— Вы же и справку с медицинской печатью взяли, и уж вы по всякому с меня требовали. Ведь не семь же пятниц на неделе я вам буду сочинять.

— Ну хорошо. — Учительница за руку вывела девочку вперед. — Узнаёте?

— Катька?.. Боже ж ты мой! Как же ты? — Поршенникова вскочила, взяла дочь за руку и утянула к столу. — Чего же ты поднялась, дура? Тебе ведь лежать надо… И приперлась. В этакую, батюшки, даль приперлась, да еще в непогодь… Продрогла, поди? Сейчас мы чаю…

Она засуетилась, забегала, всплескивая руками и не зная, за что схватиться.

— Бросьте корчить из себя невинность! — проговорил вдруг Аркадий. Ему стало противно вот так по-дурацки стоять перед этой женщиной. Он прошел к столу, взял табуретку, поставил перед Галиной Владимировной, а сам сел на другую, у печки. — Чего вы распелись? Мы только что вырвали Катю из рук старухи нищенки, которая таскала ее по вагонам, выдавая за сироту, так что представление не разыгрывайте!

Поршенникова знала Аркадия, как и всех, живущих на Перевалке. Она знала, что он студент и больше ничего.

— А чего вы кричите? — возмутилась хозяйка. — Разве есть такой советский закон, чтобы в чужих избах кричать?

— Послушайте. — Неприязнь сообщила словам Аркадия вкрадчивость, неспешную выразительность. — За каким дьяволом вы отрываете девочку от школы? Зачем вы отдали ее этой старухе, которая прикидывается слепой и побирается? Что, проценты вам идут с побираний, что ли?

— Какие такие проценты? Вы мне не приписывайте. Я самостоятельная, с нищими не якшаюсь.

— Юрка, сбегай за бабкой!

— Мы сами видели, как бабка с Катькой просили милостыню! — из дверей уже крикнул Юрка.

Его разбирало зло. Надо же так врать в глаза. И ведь не краснеет и не отворачивается. До чего же постылая тетка. Юрка вспомнил летнюю встречу с ней на лесозаводе, и ему стало до горечи досадно, что они с Валеркой оказались заодно с Поршенниковой, воруя доски. «Нет, уж лучше трижды переплатить, чем быть с такими заодно, и вообще…» Юрка двинул ногой калитку и быстро направился к ветхому домику.

А Поршенникова между тем возмущалась:

— Они видели!.. Чего только они у меня не видели. Никто не видит, только они большеглазые. То петуха какого-то в сенях, то теперь Катьку с нищей. Давайте еще чего-нибудь разглядите…

— А что это за дяденька вбивает Кате в голову мысли, что бог накажет за учение? — спросил Аркадий. — Не тот ли?

— Какой — тот? — Поршенникова резко повернула голову.

— Да который тут прирабатывал ходил.

— Никакого я дяденьку не знаю, и не плетите вы мне…

— Как же это не знаете? Вы же сами говорили, что дали ему гостинцев или чего там, — напомнила Галина Владимировна.

— Ну так что? Дала, да и с богом.

— Ну хорошо, — проговорил Аркадий. — Того вы не знаете, а сами зачем девочке в голову дурь вбиваете?.. Да, да, Катя нам призналась. Несмотря на все запугивания, призналась. И не глядите на нее такими глазами.

Катя всхлипнула.

— Довели ребенка! Больного! До слез!.. Я ведь сообщу куда надо. Не думайте, что раз неграмотная, так уж всё. Я законы знаю. И нищих вспомню, и петуха, и все поприпомню.

Вернулся Юрка.

— Старухи там нет. И вообще дом закрыт, и живым не пахнет.

— Ясно, — сказал Аркадий. — Все ясно. Что ж, пойдемте, — обратился он к Поршенниковой, — пойдемте заявлять друг на друга. — И вдруг резко продолжил: — Вам там вертеться не дадут. А что свидетели несовершеннолетние, так не беспокойтесь, у нас есть и постарше.

— Чего вам нужно?! — вскрикнула вдруг Поршенникова. — Ну чего вы вмешиваетесь? Кругом люди как люди, а вы будто…

— А-а, — проговорил Аркадий. — Вот это другой разговор, серьезнее. Значит, рады, довольны, что никто не вмешивается? А знает ли кто, чем вы занимаетесь?

— Чем это я занимаюсь?

— Вот погодите, узнают, тогда поймете, что такое люди.

— Знаю я людей всяких. Все на одно лицо… Каждый сам по себе живет. Можешь себе лоб расколоть — они тебе ни слова не скажут, не то что такое что-нибудь. А застанут в кладовке — прибьют, и то, ежели в своей, а в чужой — так и глазом не поведут. Вот вам и люди! А вы мне толкуете…

— Целая теория! — в наступившей тишине проговорила Галина Владимировна.

— Прямо научная база! — удивленно заметил Аркадий. — Философское направление. Делаю что хочу!.. Хочу — дочь заставлю бросить школу, хочу — пошлю ее нищенствовать, хочу — изрублю ее на куски. Что угодно! И никто мне слова не скажет, потому что нет до меня никому дела. Покой и порядочек! Так?.. Вот где болото! Непролазное!

— Значит, вы Катю в школу не пускали совершенно обдуманно? — спросила Галина Владимировна.

— Катька болела. У вас есть справка.

— И старуху нищенку не знаете?

— Отродясь.

— Ложь! — почти крикнула Галина Владимировна, поднимаясь. — В каждом слове ложь. Мы добром хотели узнать, может, все это случайно произошло или по несчастью, а тут, оказывается, какие-то темные дела. В общем, чтобы завтра Катя была в школе! Бесстыдство какое! Справочку подсунули… Катя, мы ждем тебя завтра!

— Кстати, справочку тоже не оставят без внимания там. — Аркадий сделал ударение на последнем слове. — Откуда она взялась у здоровой девочки. — Аркадий посмотрел на Катю, которая робко оглянулась. — До свидания, Катя. Не бойся, тебя никто не тронет. И мама не тронет — она понимает, что трогать нельзя. Она все понимает!

— Смотри приходи! — крикнул Юрка из дверей. — А то мы опять вернемся завтра, и всем классом.

Они вышли. Гуськом миновали двор. Моросило, Юрка вспомнил, что летом на плотине, где бушевал поток и висела радуга, вот такой же пылью веяло на лицо, только вокруг было солнце, а не эта беспросветная серость. Воспоминание проскочило мгновенно. Юрка тут же спросил у Аркадия, откуда он узнал о каком-то дяденьке.

— Пока вы грызли старуху, Катя нам кое-что сказала. Мать, эта бабка и сектант пугали ее. Говорили, что за посещение школы ее на том свете будут черти поджаривать на сковородке.

— Черти? — воскликнул Юрка. Он какое-то время размышлял, потом опять крикнул: — Ясно! Это тот же тип! О-о, елки!.. Галина Владимировна, так, значит, это он заставил Катьку побираться?

— Наверное.

— Вот гад!

— Юра! — осуждающе протянула учительница.

— Поршенникова, получается, знала про петуха, — заговорил Валерка. — Получается, сектант к ним не случайно заходил.

— Вот именно, — поддакнул Юрка. — Тут целая шайка. Только непонятно, куда старуха делась.

— А вы точно знаете, что бабка здесь живет? — спросил Аркадий.

— Мы ее тут видели.

— Этого мало.

Некоторое время шли молча. Аркадий изредка поддерживал Галину Владимировну, когда она поскальзывалась.

Юрка вдруг схватился за голову:

— Сколько тайн!

— Как этого летчика фамилия-то — Дятлов? — спросила Галина Владимировна.

— Дятлов. Вызывать будете? — Юрка забегал то с одного бока, то с другого, смотря с кем разговаривал.

— Может быть.

— А в милицию сообщим когда — сейчас?

— А как по-твоему? — спросил Аркадий.

И Юрка перебежал на его сторону, оттеснив Валерку.

— Конечно, сейчас!

Подошли к дому Гайворонских.

— Проводим Галину Владимировну до моста, — сказал Аркадий. — В милицию нужно идти с чем-то в руках. А у нас руки пустые. Сектанта нет, бабки нет, у Кати — справка. Дятлов? Не маловато ли?

— Как же быть?

— Пока для нас главное, чтобы Катя пришла в школу, — сказала Галина Владимировна. — А там видно будет. Если уж Катя не придет…

— Бабку мы поймаем как миленькую, — заверил Юрка. — Мы ее живо… Ага, Валерка?

— Что?

— Я говорю: старуху мы завтра же сцапаем. Она где-то тут живет.

Валерка пожал плечами. За всю дорогу он проронил лишь несколько слов. Он все думал и передумывал, стараясь как-то объяснить себе все происшедшее в вагоне и у Поршенниковых, но никаких объяснений не выходило. А ведь это он, Валерка, первым натолкнулся на бородача и стал первым очевидцем начавшихся странностей, когда обнаружил Мистера в сенях Поршенниковых. И мальчишке вдруг явилась мысль, что не испугайся он тогда, не струсь, а зайди сразу в дом да расспроси, в чем дело, как попал в сени петух, — кто знает, может, и не случилось бы всего этого, не пострадала бы Катя, не было бы тревог ни у Галины Владимировны, ни у Аркадия и ни у Юрки. Столь неожиданный вывод встревожил Валерку. И он быстро уверил себя в том, что все равно это бы произошло. И потом, как же он, Валерка, мог предугадать, что последствием его нерешительности будет такое злодеяние? А может быть, всегда так бывает? Может быть, всегда за трусость одного расплачиваются другие? Валерка вздрогнул и почувствовал, как мышцы его тела слабеют и лоб покрывается испариной.

«Почему же я такой? Неужели я не гожусь в пионеры? Неужели я не могу быть смелым?.. Могу! Только надо через силу заставлять себя поступать так, как поступать боязно, на что не хватает решимости, и постепенно это войдет в привычку», — думал Валерка.

Между тем дошли до моста. Учительница поднялась на насыпь и помахала рукой. Аркадий тоже вскинул руку.

На обратном пути Юрка все говорил и говорил. Он говорил, что знает теперь, кто такие божьи люди — это жулики и предатели, и что он так распишет матери сегодняшнее событие, что у нее последние боги из головы вылетят.

Аркадий его перебил:

— С антирелигиозной лекцией придется подождать, брат. Дело в том, друзья, что нам следует придержать язык за зубами. Чтобы никакие ни сплетни, ни слухи не разносились. Хоть мы и уверены в черных делах Поршенниковой, однако не имеем права наушничать обществу. Придет время — и мы заявим открыто… К тому же вы собираетесь ловить старуху, значит, нужна тишина, иначе спугнем птичку. А так, будто все забыли, будто ничего не помним.

— Пожалуй, верно, — согласился Юрка.

Валерка печально направился к своей калитке.

Во дворе Юрка неожиданно спросил Аркадия:

— А как ты с Галиной Владимировной вместе оказался?

— В кинотеатре встретил. Совершенно случайно. Смотрю — вроде знакомое лицо. Думал-думал и вспомнил.

— Она тебе нравится?

Аркадий с улыбкой глянул в серьезное лицо брата, переспросил:

— Так сказать, вопрос ребром: нравится или нет?

— Да.

— Нравится.

— Она хорошая. У нее вон какой почерк, как в прописях напечатано, — проговорил Юрка.

— Вот именно.

— И потом, она не картавит. А то вот у нас была пионервожатая, так ох и картавила — прямо ничего не поймешь.

— Вот видишь, сколько хорошего… Запомни — ни гугу. Понял?

— Понял.

Солнце не спешило заглядывать на Перевалку. Уже вокзал на той стороне реки, оперный театр с волнистым, точно облепленным рыбьей чешуей куполом вспыхивали от его лучей и даже окна низких домов горели красным огнем, а на Перевалке все еще было серо, хотя над головой уже дышал свет, жил свет.

Потом солнце показалось и здесь. Оно появлялось из-за насыпи и на миг задерживалось на ней, точно ожидая, что кто-то вдруг приделает ему колеса и оно сможет катиться по рельсам легко и быстро, а не тужиться, карабкаясь вверх. Если в это время случалось проходить поезду, то невольно ожидалась катастрофа: или поезд расшибется о солнце, или раздробит его на куски, или толкнет его в бок и покатит по рельсам, да к мосту, да через мост, да на вокзал, да переполошит всех пассажиров.

Юрка оглядел небо. Сплошной темно-серый свод, чуть приподнятый на востоке сосредоточенным усилием восходящего светила. Поднимать его дальше солнцу, казалось, не хватало мочи, и оно, едва выйдя, начало вдавливаться в кромку тучи.

Где-то закричал поздний петух и вдруг осекся, точно понял свою оплошность; издалека, от городского вокзала, долетел паровозный свист, на пути прихватив с собой заспанный бас парохода, — на Перевалке привольно смешивались звуки города и деревни и особенно четко слышались утрами.

Вышел Валерка.

— Ты уроки все сделал? — спросил он.

— Все. Я даже лишний пример решил. Замечтался, потом смотрю — уже третий столбик решаю, а нам задали два. А ты лишнего не решил?

— Нет.

— Значит, ты мечтать не умеешь.

— Умею. Только за уроками у меня не мечтается.

— А я могу в любое время.

Они всегда находили разговор. Вернее, он сам приходил. Стоило одному сказать фразу — и готово. Как от спички разгорается ворох хвороста, так у них от слова занимался разговор.

Разумеется, их волновали события прошедшего дня, и не столько случайная встреча с Катей в вагоне, сколько внезапно открывшаяся жутковатая связь сектанта с Поршенниковыми, связь, которая еще в первые моменты неосознанно, исподволь, намечалась и рассеялась затем ловкой игрой Поршенниковой. Некоторое время сам факт этой связи не то что пугал Юрку, а как-то поражал, удивлял, как поражало и удивляло его появление бесцеремонного бородача на родной улице. Потом, однако, припоминая многие слова Аркадия о религии и сектах, о болоте, мальчишка вдруг понял серьезность и значительность происходящего.

Ясно, что и Поршенникова, и старуха, и этот мужчина, стащивший петуха, — сектанты, и бородач у них вроде начальника. И этот начальник, чтобы у него было больше подчиненных, то есть верующих, велел Поршенниковой записать и Катю. А чтобы девочка крепче верила в бога, ее заставили бросить школу, а то, чего доброго, выучится и поймет, что никакого бога-то и нет. А вот зачем Катю отправили нищенствовать по вагонам — под это действие стройную логику Юрка не смог подвести, а объяснил лишь тем, что коли от человека можно требовать жертвы и можно заставлять его кидаться под поезд, то уж побираться в электричке вовсе не трудно заставить.

В своих рассуждениях Юрка ощущал цельность и непоколебимость и поэтому развертывал их перед другом с некоторой важностью и самоуверенностью. Валерка согласно кивал, поддакивал, затем, сказав, что он так же думает, задал еще несколько вопросов, которых Юрка как-то не задел в своих домыслах: много ли сектантов на Перевалке, где они собираются на молебны — уж не в доме ли Поршенниковых, и что же, значит, Катька теперь верующая?

Последний вопрос особенно заинтересовал Юрку. Он даже в задумчивости замедлил шаги. Затем оживился и сказал, что не стоит ломать голову — проще спросить у самой Катьки.

— А как по-твоему, Юрк, придет Катька в школу или не придет?

— Придет. Вон как Галина Владимировна пригрозила… А сектанты на Перевалке, наверное, есть. Аркаша не зря говорит: болото. Они, пожалуй, и в самом деле под мамку подкапывались. Не тут-то было. Еще если бы в церковь не ездила…

— Она ведь редко.

— А то бы совсем. Хорошо бы было. А то попы там всякую ерунду наговаривают… Да, мне вчера Аркаша скороговорку про попа рассказал. Знаешь, толковую.

— Ну-ка.

— Стоит поп на копне, колпак на попе, копна под попом, а поп под колпаком. Скажи-ка быстро.

— Повтори еще раз.

Юрка, сам сбившись, повторил и, улыбаясь, раскрыв рот, приготовился к хохоту, но, к его огорчению, Валерка справился с этой угловатой фразой довольно быстро и чисто. Юрка так и закрыл рот ни с чем, только вздохнул и прибавил шагу.

Катя пришла в школу.

Ребята увидели ее у доски, окруженную девчонками, которые ее, надо полагать, расспрашивали о причине отсутствия и не просто, а в подробностях. Юрка не раз наблюдал подобную девичью дотошность. Поэтому он моментально почувствовал Катину неловкость, когда говорить правду стыдно или просто нельзя, а врать, по существу, нечего. Он швырнул сумку на парту и подошел к девочкам:

— Что вы, кумушки-соседушки, ее, как новенькую, окружили?

— А ты сперва поздоровайся с Катей. Разве забыл, что Галина Владимировна просила быть внимательнее?

Вообще девчонки боялись Юрку, поэтому такое независимое обращение к нему Нельки Баевой можно вполне было назвать храбрым, если не дерзким. Юрка оценил эту храбрость снисходительным взглядом и легкой усмешкой: мол, эх вы, жалкие людишки, знаете ли, кому обязана Катя своим приходом в школу?.. Но тут же он согнал с лица это выражение и даже с некоторой смущенностью проговорил:

— Катьк, отойдем-ка вон к Валеркиной парте. (Катя послушно последовала за ним. Не отстали и девчонки.) А вы куда? Намочите лучше тряпку сходите!

— И не указывай! И без тебя есть дежурные! — И, ворча, они разбрелись кто куда.

— Это… — сказал тихо Юрка. — Ты ничего им не рассказала? Про вчерашнее?

— Нет.

— А что им отвечала?

— Что болела.

— Правильно. Ври! А будут привязываться: чем да как, скажи, мол, секретная болезнь.

Катя опустила голову.

— Тебя еще Галина Владимировна не видела? — спросил Валерка.

— Нет.

— А мать не била вчера?

— Ругала.

— Это чепуха, — заметил Юрка. — Нас всех ругают. — И, понимая, что слишком долго шептаться с одной девчонкой — подозрительно, он проговорил: — Ладно, иди, а то вон выдры косятся.

Юрка с Валеркой дождались учительницу у дверей и таинственно объявили, что Поршенникова пришла.

— Вот и хорошо. Только, чур, о вчерашнем ни слова.

— Конечно. Мы к Катьке наказали.

— Молодцы!

У Юрки было удивительно приподнятое настроение. Он не опечалился даже тогда, когда выяснилось, что из шести домашних примеров правильно решены только три. Все это было ерундой в сравнении с чем-то большим и таинственным, что происходило вокруг.

«Расскажу-ка я кому-нибудь скороговорку», — радостно подумал он. Жаль, что с ним сидит девчонка. Она вообще на все попытки завести беседу отвечала дерганием локтя и категорическим «отстань». К тому же язык у нее легкий, говорит быстро, скороговоркой ее не озадачишь. Хорошо бы Володьку Медведева разыграть!.. Юрка посмотрел на Галину Владимировну. Как бы не получилось вроде истории с галошей. Как бы не пришлось опять краснеть-бледнеть, шоркать чернильное пятно на парте. Вовка обязательно все перепугает так, что надсадишься со смеху… Учительница прошла мимо, в конец класса, кому-то что-то объяснять.

— Вовка, — зашептал Юрка мальчишке в другом ряду, складывая ладонь лодочкой.

— А?

— Стоит поп на копне…

— На чем?

— Глухой! На копне.

— Кто?

— Да поп.

— Ну и что? Какой поп?

— Да ты слушай и не переспрашивай! — сердито зашипел мальчишка. — Это скороговорка.

Володька наконец понял, чего от него хотят, и терпеливо выслушал скороговорку, но при попытке воспроизвести ее начал действительно городить такую чушь, что и Юрка и Валерка, тоже прислушивавшийся, повалились на парты. Юрка даже нос пальцами стиснул, чтобы сдержать напор смеха. Он покраснел и надулся, но, когда Медведев сказал что «поп — под потолком», а затем тут же поправился на «поп — под котелком», его пальцы оставили последние силы, и он громко фыркнул.

— Что с тобой? — подходя, спросила Галина Владимировна.

Не поднимая лица, Юрка ответил:

— Случайно, Галина Владимировна.

— Галина Владимировна, они про какого-то попа говорят, — сказала Володькина соседка — Нелька Баева.

— Про попа? — удивилась учительница, затем, подумав миг, решительно и хмуро кивнула на дверь: — Гайворонский, выйди-ка!

«Ну вот. Так и знал. Чтоб ей провалиться, этой выскочке!»

Юрка понуро направился к двери. Следом вышла Галина Владимировна и придержала его за рубаху, так как он, оглянувшись по сторонам — нет ли завуча или директора, хотел было улизнуть.

— Юра, о каком это попе вы говорили? Не о том ли, о котором мы договорились молчать?

— Что вы! Тот — сектант, а это — поп. Я Володьке скороговорку о попе рассказал. Он запурхался, ну я и рассмеялся, — шепотом признался мальчишка.

Учительница всплеснула руками:

— Какие могут быть скороговорки на уроке?! Я не понимаю тебя. Вчера ты совершил честный, благородный поступок, а сегодня опять срываешь занятия. Как же так?.. Ты дождешься, что я тебе в самом деле надеру уши и безо всяких записок родителям.

— Не надерете.

— Почему это?

— Потому, что дурные желания надо сдерживать.

— Запомнил? А почему ты не запомнил, что в классе нужно соблюдать дисциплину?

— Я и это помню. — Юрка поднял опущенную голову. — Но я, честное слово, не хотел поднимать шума, Галина Владимировна.

— Ну ладно, иди садись на место. Да, прошу ни о чем таком Катю не расспрашивать. Никаких каверзных вопросов. Понимаешь? Чтобы она успокоилась.

Юрка понимающе кивнул и радостно серьезный вернулся в класс.

Валерка обернулся и шепотом спросил:

— Что она тебе говорила?

— Чтобы ты сидел и не поворачивался, — ответил Юрка, отклоняя рукой Валеркину голову. — Я тебя не знаю.

В перерыв Галина Владимировна подозвала Катю к столу и, окруженная ребятами, стала выяснять, что девочка помнит из того материала, который проходили в классе еще при ней. Катя многое перезабыла. Учительница задумалась и, когда начался урок, спросила учеников, кто желал бы помочь Кате, оставаясь ненадолго после занятий. Обычно на дополнительную работу с кем-нибудь Галина Владимировна назначала одного-двух ребят или сама помогала, поэтому такое обращение к классу было неожиданным. После короткого раздумья поднялось рук восемь.

— Хорошо, — сказала учительница. — Те, кто поднял руки, задержитесь.

И урок начался.

Когда отзвенел последний звонок, к учительскому столу подошли десять человек. Среди них — Валерка с Юркой. Валерка поднимал руку, а Юрка нет, но решил не отставать от друга. К тому же он чувствовал к Катьке какой-то особый интерес.

— А теперь из вас выберем двоих, — сказала Галина Владимировна.

— Нет, мы все.

— Что вы, ребята. Это, конечно, приятно, что помощников много, но как же вдесятером можно что-либо объяснить Кате? Мы ее просто собьем с толку.

— Не собьем, Галина Владимировна!

— Нельзя, ребята. Двое-трое — это другое дело, а все… — И учительница пожала плечами.

Ребята вздохнули: да, их было многовато.

— Я предлагаю Теренина и Нелю Баеву. Остальным придется разойтись по домам.

— Галина Владимировна, ну тогда мы сядем на задние парты и будем только наблюдать, молчком.

— Давайте убирайтесь! — сказал Юрка.

— Сам ты убирайся!

— Давай-давай! — подзадоривал Гайворонский.

— Ну хорошо, не спорьте, садитесь на задние парты, — согласилась учительница.

Ребята кинулись в конец класса, расселись и замерли.

Первая задача была про сад, где росла тысяча фруктовых деревьев, среди них — столько-то яблонь; груш на столько-то меньше; остальные вишни; сколько чего было в саду.

Галина Владимировна сидела за своим столом, трое учеников разместились за первой партой. Валерке часто приходилось помогать, поэтому он знал, с чего начать эту помощь и как продолжать, чтобы и явно не подсказывать, но и не темнить. Пока первая парта колдовала над фруктовыми деревьями, задние уже расправились с ними и шушукались. Юрка вдруг пересел ближе и поманил остальных, так что, когда «главные учителя» разобрались, сколько чего было в саду, задние парты были пустыми.

Из школы Юрка, Валерка, Катя и Неля вышли вместе. Баева жила неподалеку, и метров сто ей было по пути с ребятами.

— Я чувствую, что Катя еще не скоро нас догонит, — заметила Баева. — Потому что болезнь не просто прогулы, а гораздо хуже.

— Скоро, — сказал Юрка.

— Нет, я чувствую, что не скоро.

— А ты больше ничего не чувствуешь? — спросил Юрка.

Уловив что-то недоброе в его тоне, Неля посмотрела на Юрку внимательно и настороженно.

— А что еще?

— А что я тебя тресну!

— За что?

— За попа.

— Нет уж, без твоей затрещины обойдусь. — И Неля перебежала дорогу.

— Ничего, Катьк, догонишь. Меня-то в два счета. Не знаю, как Валерку, а меня — у-у!.. Да если я еще сдам чуть-чуть, так совсем.

— Чудак. Зачем сдавать-то? — Катя непонимающе и с еле заметной улыбкой посмотрела на Юрку.

— Нет, я, конечно, не нарочно. Ну, а вдруг так получится?

Добираться до дому можно было двумя путями: во-первых, по одной из улиц и затем огородами; во-вторых, по железнодорожной линии и затем на свою улицу. Мальчишки пошли было улицей, но вдруг вдали Юрка увидел знакомую фигуру трясуна, двигавшуюся навстречу, и торопливо утянул друзей в переулок, который вел к железнодорожной линии. Мальчишка почувствовал, как Кате будет неприятно и, может быть, даже страшно увидеть этого убогого человека, который, разумеется, сразу напомнит ей и старуху нищенку, и хождение по вагонам, и наверняка еще что-нибудь темное, не известное пока им, мальчишкам. И потом, Кате просто нелегко будет перелезать через несколько заборов и петлять по огородам.

Юрка, балансируя раскинутыми руками, семенил по одному рельсу, Валерка — по другому. Катя шла сбоку, по тропинке.

Юрке хотелось многое узнать от девочки, но все эти вопросы были явно каверзными, каковых Галина Владимировна просила не задавать. Но в каверзности одного из вопросов мальчишка усомнился и после некоторого колебания задал его:

— Катьк, а та бабка рядом с вами живет?

— Нет, в городе.

Юрка остановился и свистнул. Катя посмотрела на него.

— Мы же ее однажды видели в вашем огороде.

— Она просто приезжала.

Валерка заморгал другу, мол, не надо говорить на эту тему, но Юрка не смотрел на него.

И тогда Валерка открыто вмешался:

— А у тебя, Кать, все учебники есть?

— Все.

— Тогда хорошо.

В том месте, где линия поворачивала и уходила через сырую переваловскую низину к возвышенности Нового города, начиналась, собственно, их родная улица. Первым стоял дом Фомки Лукина, несколько отодвинутый в глубь участка, с огородом перед окнами, разделенным пополам дорожкой к калитке.

Когда ребята проходили мимо этой калитки, из-за нее высунулась рожа Фомки и прокричала:

— Учители-мучители!.. Женихи и невеста!

— Вот дурак-то! — вырвалось у Валерки.

А Юрку точно кто укусил. Он бросил сумку, быстро схватил валявшуюся рядом четвертушку кирпича и со всей силы врезал ее в калитку.

— Ма-ма! — заорал Фомка, отступая. В руках у него был лук со стрелой.

— Бежимте! — испугалась Катя.

— Нечего бежать. Сам заработал. — Юрка поднял сумку и не спеша вытер ее о планки забора. — А мать прибежит, так я и матери…

Фомка издали трахнул в забор комком земли, который рассыпался на крошки. Катя охнула и согнулась, зажав рукавом один глаз.

— Попало? — спросил Юрка и тут же понял, что, конечно, попало.

Юрка снова швырнул сумку и кинулся к калитке. Она оказалась незапертой. И мальчишка помчался прямо к Фомке. Тот, на какой-то миг опешив, сперва непонимающе глядел на приближающегося Юрку, затем вдруг выронил из рук стрелу с луком и бросился в сени. Юрка — за ним. С воплем Фомка заскочил в комнату и спрятался за мать, которая что-то разглаживала на столе. Юрка прыгнул через порог, слегка оттолкнул женщину, почти не осознавая, что делает, и закатил Фомке оплеушину. Мальчишка закричал благим матом и сел на пол, но, прежде чем мать его осмыслила происшедшее, Юрка уже был таков.

— Вот теперь бежим, — запыхавшись, выговорил он. — Скорей!

Пролетев метров тридцать по скользкой дороге и обляпав себя грязью, они шмыгнули в переулок и затаились за углом. Когда Лукина с ругательствами выскочила из калитки, улица была пуста.

— Уж не померещилось ли? — с недоумением прошептала женщина, но донесшийся из сеней трубный рев сына, вышедшего посмотреть, пойманы или нет обидчики, рассеял сомнения, и она еще раз оглядела улицу. А Фомка, поняв, что противники улизнули безнаказанно, добавил рева.

— Что ты ему сделал? — спросила Катя, шоркая покрасневший глаз.

— Морду набил.

— Зачем? Мне уже не больно.

— А я вовсе не из-за тебя, а вообще… И не три глаз. Навазёкала до ушей. Мать опять закричит: издевались над девчонкой!.. Интересно, кто издевался… Пойдем на озеро — умоемся.

Ребята дошли до Гайворонских и свернули к озеру, где Катя сполоснула лицо, а Юрка вымыл вконец увоженные сапоги.

— Когда-то мы тут купались и прыгали вот с этих мостков, — с грустью проговорил Юрка. — А сейчас… Ты умеешь плавать?

— Нет, — ответила Катя.

— Мы тебя летом научим… Ага, Валерк?.. И нырять научим. Хочешь научиться нырять?

Девочка безразлично пожала плечами.

— Только ты не будь этой… мямлей. Говори, шевелись…

— Мне домой идти неохота… и боязно.

— А ты не бойся. Подними голову и вот так… А чуть чего — мы тут.

И они расстались.

От еды Юрка отказался. На душе было противно. Он, вздыхая, принялся бесцельно бродить по всем трем комнатам, потом забрался на чердак, стукнул кулаком шубу, оглядел хаос и подумал, что надо, пожалуй, прибраться, нужно весь этот хлам рассортировать, сложить как следует. Только вот темновато, не разберешь, что тут путное, а что нет. Юрка прошел к окошечку и обрывком газеты стер со стекол пыль. Но глубь чердака все равно тонула во мраке. Жутко покачивалась шуба. Белела печная труба… Юрка начинал понимать, за что он ненавидит Фомку. За то, что он выродок. За то, что он совершенно не такой, какой он, Юрка. Глубже этих общих понятий мальчишка не мог проникнуть мыслями, но сердцем чувствовал глубже. И дал он затрещину Фомке не столько из-за Катьки, сколько действительно вообще.

В шестом часу пришел Аркадий и тотчас спросил:

— Катя была в школе?

— Была.

— Ага… Ну, славно. Однако я все же схожу к Галине Владимировне, уточню.

— Да была же, — уверил Юрка. — Что я, врать, что ли, буду? Мы с ней даже после уроков оставались на дополнительные занятия. Нас было человек десять. Мы ей по арифметике объясняли.

— Вот видишь, как прекрасно получается. Но я все же схожу, — с улыбкой проговорил Аркадий.

Поев, он ушел и вернулся уже в десятом часу. Родители отдыхали, а Юрка в комнатке Аркадия возился с клеткой, возводя балкон.

— Убедился?

— Конечно.

— Я говорил: зря сходишь.

— Слушай, — шепотом сказал Аркадий, — а ты никому не проболтался про вчерашнее?

— Никому!

— Ни матери, ни отцу?

— Нет.

— Молодец! Ну-ка, что это ты тут гнешь?

— Аркаша, я думаю, что тебе завтра еще раз придется идти к Галине Владимировне.

— Почему?

— Да-а… Сегодня опять история произошла. Я одному морду набил. Правда, не в школе, а по дороге.

— За что?

— Да так, в общем не зря… Но жаловаться будут. Это люди такие.

— М-да… Ну что ж, к Галине Владимировне я схожу, но надо, братец, жить скромнее. Так не годится. Это — во-первых. А во-вторых, батя-то рано или поздно разнюхает.

— Конечно, — вздохнул Юрка. — Но знал бы ты, какой это противный тип!

Братья до двенадцати часов просидели на полу, мастеря клетку, и втихомолку, как заговорщики, перебрасывались фразами о самых разных вещах. Юрка вспомнил, что летчик Дятлов шевелил ушами, сам попробовал и вовлек Аркадия. Но ни у того, ни у другого уши не шевелились, только шеи раздувались да собирались складки на лбу. Потом Аркадии говорил, что дело Поршенниковых на возвращении Кати в школу не оканчивается, что нужно разорить это гнездышко до конца, но напрасного шума поднимать пока не следует.

— Да, Аркаша, бабка-то не здесь живет, мы разузнали. Так что выследить ее будет трудно. Днем она теперь не явится к Поршенниковым.

— Ничего. Раз Поршенникова отпустила Катю в школу, значит, она боится нас, значит, видит возможность своего разоблачения. Найдем и мы эту возможность… А пока нужно ближе сойтись с Катей, чтобы выветрить из ее головы божий бред, болотный туман. Соображаешь? Ей нужна сейчас порядочная, здоровая компания.

— Значит, мы с Валеркой порядочные?

— Ну, относительно, конечно.

— Хитер! — проговорил Юрка и тут вдруг обнаружил, что они с Валеркой предвосхитили братово пожелание: пошли на сближение с Катей, только не потому, что захотели развеять в ней божий дурман, а просто так, от чистого душевного движения… Но неужели этот дурман в ней так засел, что нужны особые усилия, чтобы избавиться от него?.. Что ж, если его, Юркина, дружба может в чем-то помочь, то пожалуйста!

Юрка завершал клетку. Он сидел на чердаке и наматывал на гвоздь тонкую стальную проволоку, изготовляя пружины для хлопков. Он выбрал верхний тип хлопков, а не боковой. На многолетней практике мальчишка убедился, что клетка с верхними хлопками ловит лучше — чаще, потому что в самой птичьей природе заложена манера садиться на верх предмета, а не лепиться на его бок. Пружины обещали выйти толковыми. Юрка вспомнил, что надо накрутить Валерке двенадцать пружин. Саму клетку-то он выпилил, а пружины не выпилишь. «Интересно, почему он не показывает уже готовые детали?..»

Хлопнули ворота. Кто-то спеша и, кажется, грузно прошел вдоль дома, ввалился в сени.

— Тут Гайворонские живут? — Голос был женский, смутно знакомый.

— Тут, — ответила Василиса Андреевна, встречая пришелицу.

— Ну, тогда здравствуйте.

— Здравствуйте.

— Юрка — это, видно, ваш сынишка?

— Да.

— Я Лукина.

Юрку мгновенно прошиб озноб. Он отложил гвоздь с накрученной проволокой, встал и осторожно стал приближаться к люку. Возле шубы он замер. А Лукина между тем продолжала:

— Я мать вашего, то есть нашего, то есть ихнего одноклассника, то есть вашего Юрки. И дело в том, что я желаю надрать ему уши в вашем присутствии.

— Кому?

— Вашему Юрке.

— А-а… Как это?

— Он излупил моего Фомку в моем присутствии, а я желаю отлупить его самого в вашем присутствии. Он прямо вбежал к нам в дом, оттолкнул меня и закатил Фомке пощечину. Вы понимаете?.. Где ваш сын?

— Что-то не совсем. Сейчас я его позову… Юра! Юра, спустись-ка… Сынок!

«Что делать? Что делать? — думал Юрка. — Вот почему Лукина не пришла жаловаться в школу. Что делать?» Задрожали концы лестницы, торчавшие из люка. Василиса Андреевна лезла. Юрка хотел кинуться за трубу, но вокруг нее валялись стеклянные банки: забренчат — выдадут… Шуба! Мальчишка мигом раскинул полы, ступил туда и запахнулся.

— Юра, где ты?.. О господи, за ним разве уследишь. Удрал, видно, к Валерке…

Юрка слышал, как мелко застучали стойки о край лаза и как, дрогнув последний раз, лестница успокоилась. Юрка не дышал эти мгновения. Он вылез и опять замер возле шубы.

— Ну, коли что было, так мы разберемся с отцом, — проговорила Василиса Андреевна. — Я знаю, что он у нас задиристый, но чтоб так…

— Так, матушка моя, так! Вот этак толкнул меня и, знаете, сыну в рожу…

Женщины еще долго судачили. Юрка боялся, что придет отец и все узнает от самой Лукиной, а не от матери, которая бы сгладила резкости и вообще смягчила бы всю картину.

И Петр Иванович пришел, звякнули только брошенные в угол когти. И жалоба Лукиной поднялась на еще более высокую ноту. Она уже раза три описала страшную сцену избиения ее ребенка, сгущая и сгущая краски, когда Петр Иванович, не проронивший пока ни слова, сказал:

— Ясно. Хорошо. И можете надергать ему уши. Ловите где хотите и дергайте. Пожалуйста. Только, конечно, не при нас. Зачем мы будем повторять ребячьи ошибки.

— Вы уж примите меры. Он уж и галошей кидал в моего Фомку, и чернильницей — забижает и забижает…

— Обещаю. Обязательно. Можете идти спокойно.

Они вышли провожать Лукину и до самых ворот уверяли ее, что все будет сделано честь честью.

Юрка слез с чердака и сел на табуретку в кухне. Он знал, что киловаттный арест ему обеспечен, и с судьбой хотел столкнуться лицом к лицу.

— Я все слышал, — сказал он, когда родители вернулись.

— А где ты был? — спросила Василиса Андреевна.

— На чердаке.

— Она все правильно рассказала? — спросил Петр Иванович.

— Да. Только она не сказала, из-за чего вышла драка. А это — главное.

Юрка поднял голову. Он не боялся ни морали, ни наказания, ничего не боялся. Ему только вдруг захотелось, чтобы и мать и отец поняли его, его главное. И он как мог рассказал и о том, как они втроем шли, и как Фомка обозвал их, и как он затем кинул камнем и крошкой попало Кате в глаз. Не прерываясь, Юрка вспомнил, как весной Фомка наживал деньги на резиновых сапогах.

Петр Иванович и Василиса Андреевна молчали.

Наконец Петр Иванович проговорил:

— Когда человека не взлюбишь, его так можешь разрисовать, что родная мать не узнает.

— Я точно говорю.

— Да. И все будет точно. И такой-то он, и сякой, и разэтакий — и все точно… Я допускаю и даже верю, что тип этот, как ты говоришь, противный. Так что же теперь — бить его? Значит, ты и милиция и суд в одном лице? Кто это тебе дал такие функции? — Петр Иванович выждал некоторое время, потом со вздохом заключил: — Ну, вот что. Пятнадцать киловаттов это многовато, а уж десять отсидишь… Аркадия я вздувал за такие дела, так же вздувал, как и меня в свое время вздували. А тебе, оголец, повезло: и электричество изобрели, и книжки противоременные пишут — все за вас, проходимцев, заступаются… Так что, десять киловаттиков. Червонец. Залезь-ка, посмотри, сколько там на счетчике… Ничего, — заметив соболезнующий жест Василисы Андреевны, добавил он.

Сердясь, Петр Иванович часто говорил это слово — «ничего». Оно в его употреблении означало, что все идет правильно, как надо. Он произносил его по-особенному, задерживая дыхание перед «ч», он просто декламировал его — «нич-чего».

Юрка ощутил в себе какую-то холодную пустоту. Десять киловатт-часов! Это может растянуться на восемь-девять дней, если тайно не подключать плитку с утюгом. Но и плитку и утюг отец сегодня же спрячет в шифоньер, это понятно.

Аркадий, узнав об аресте, только развел перед братом руки.

— Сочувствую. Я ли не был прав?

Но самое страшное произошло на следующий день, когда Галина Владимировна объявила, что в воскресенье, то есть через два дня, весь класс поедет на экскурсию на строительство гидростанции.

— Через два дня? — повторил ошеломленный Юрка и вдруг вскочил. — А позже нельзя, Галина Владимировна? В то воскресенье?

— Нет, Юра. Мы уже договорились с автобусной станцией, и нам дают отдельный автобус. К тому же через неделю дороги могут обледенеть, они и так уже ночами промерзают. А зачем тебе позже?

— Да-а, так…

Юрка не сказал, что он не сможет ехать. Он опустился на парту и почувствовал себя несчастнейшим человеком. Валерка, разумеется, знавший печальный приговор, только оглядывался, но ничего утешительного сказать не мог.

На дополнительные занятия с Катей Гайворонский не остался. Он побрел домой, думая о том, что надо умереть, потому что его жизнь никому не нужна.

В воротах он столкнулся с матерью.

— Я в город, по магазинам. Ключ под доской. В духовке щи и каша.

Ключ под доской! Десять киловатт-часов! Юрка отомкнул замок и постоял некоторое время в сенях. Потом вошел в избу и замер посреди кухни. Десять! Убийственно!.. Интересно, сколько-нибудь смотало?. Он забрался к счетчику. Смотало. Почти полтора киловатта. Наверное, мать много пользовалась плиткой. За четыре часа — полтора. Еще бы четыре часа — и еще бы полтора киловатта долой. Итого отпало бы три. Отец придет в шестом часу. Мать — в это же время, если не позже, пока магазины обойдет. Сейчас — двенадцать. За пять часов киловатта два с половиной смотает, а вечером мать опять, может быть, включит плитку. Значит, к завтрашнему утру половина срока пройдет. А завтра все это повторить — и в воскресенье можно ехать на строительство… Юрка некоторое время вдумывался в эти арифметические выкладки, затем выскочил в сени и метнулся на чердак. Где-то здесь должна быть старая плитка. Все пимы и ботинки, все мешки из-под картошки и прочее барахло — все это в один миг было перевернуто вверх тормашками. Наконец мальчишка обнаружил убогие остатки плитки. Он бережно, боясь развалить окончательно, перенес их на кухню и принялся за починку.

Неслышно вошел Валерка и, откинув полу пальтишка, протянул Юрке плитку:

— Подключай. Мама сказала, что тетя Васеня куда-то ушла. Ну я и притащил.

— Елки! — воскликнул Юрка. — Валерка, ты же молодчина! Ты же гений!.. Сейчас мы!..

— На вот еще кипятильник, — сказал Валерка, вытягивая из кармана продолговатый предмет. — Только он плохой. Мама его выбросила. На него, говорит, пробок не напасешься.

— Напасемся. У нас много пробок! Давай!

Он сунул в розетку тройчатку, подключил обе плитки и с тревогой и радостью уставился на их огненные лабиринты. Они жрали энергию беспощадно.

Валерка сбегал за водой. Юрка опустил кипятильник в ведро и подключил. Под водой сверкнула молния. Над головами щелкнули пробки, и лабиринты почернели.

— Я же говорил, — испуганно напомнил Валерка.

Юрка вытянул кипятильник и старательно оглядел его.

— Где-то коротит, — проговорил он. — Сейчас я развинчу его… Да, пробку-то надо сменить, пусть пока плитки работают.

Он сбегал в сени, принес пробку. Диск счетчика бешено завертелся. Но тут со вспышкой перегорела старая плитка. Ее изношенная донельзя спираль была составлена из множества кусочков с растянутыми витками, поэтому раскалялась неимоверно, и Юрка понял, что с ней придется хлебнуть лиха. Он зачистил медную проволоку и бросил в разрыв. Плитка ожила. Затем он взялся за кипятильник. Клеммы заржавели, гайки не свинчивались. Юрка откусил их пассатижами и прикрепил провода по-своему, в другом месте. И кипятильник заработал. Вода в ведре загудела и запузырилась.

Юрка почти физически ощущал облегчение на своих плечах.

— Юрк, вода скипела. Куда мы ее будем сливать?

— Сливать?

— А если обратно в колодец?

— В колодец?.. Правильно. В колодец.

Они отнесли ведро в огород, слили кипяток в колодец и набрали новой воды.

— Вот бы прямо в колодец кипятильник провести, вот бы смотал — хоть сто киловатт, — проговорил Юрка.

Когда начало бурлить третье ведро, Валерка сказал, что чем-то пахнет. Юрка внюхался.

— Резиной… Горелой… — Он быстро выдернул тройчатник и потрогал шнур. Шнур был горячим. — Елки! Перегрелись провода. Пусть остынут, а то как вспыхнут — будет тогда.

До прихода Петра Ивановича оставалась еще бездна времени, а смотано почти два киловатт-часа. Обжигаясь, Юрка проверил контур старой плитки, подвернул гайки на контактах и сказал:

— Мы поведем всех туда, где летом были. Ага, Валерк?.. Мимо портальных, по железным мостикам — к дырам, где вырывается вода.

— Только радуг, наверное, уж не будет и брызги, наверное, сильно холодные.

— Ничего, пусть посмотрят на борьбу с природой. Современность… Понюхай-ка. По-моему, резиной уже не пахнет.

Только в шестом часу мальчишки кончили свои рискованные эксперименты и попрятали все принадлежности. До свободы осталось четыре киловатт-часа.

— Ура! — крикнул Юрка, распахивая настежь все двери, чтобы комнаты проветрились.

Петр Иванович не заметил ничего. Из «кельи» Аркадия Юрка услышал, как щелкнул замок шифоньера — отец проверял, не тронут ли утюг.

Аркадий весь вечер как-то странно посматривал на братишку и наконец уже перед сном спросил:

— Вам говорили об экскурсии?

— Говорили.

— Ну и как?

— Двадцать семь.

— Что — двадцать семь?

— А что как?

— Ты не сопоставлял десять киловатт-часов и воскресенье? Никаких подсчетов не делал?

— Нет, — ответил безразлично Юрка.

— Хм, — сказал Аркадий, опять глянув испытующе. — Ну, как знаешь. Дело в том, что и я еду с вами, то есть с ними.

Юрка еле удержал радостный возглас, только взгляд вспыхнул.

— Я настаивал на следующем воскресенье из-за тебя, но меня убедили, что дальше откладывать нельзя, — продолжал Аркадий. — Вот такие, братец, дела. Проступки так или иначе наказываются.

Юрке и приятно было слышать это соболезнование и немного смешно, потому что соболезновать было нечему. «Да, нечему, — мысленно повторил мальчишка, забираясь под одеяло. — Потому что я буду вместе со всеми, даже впереди всех».

Последний урок был самым муторным. Он тянулся бесконечно. Думая, что звонок прозвенит вот-вот, Юрка собрал сумку, но звонка все не было и не было. К Юркиному ужасу, Галина Владимировна сказала: «А сейчас запишите такой пример…» Пришлось расстегнуть сумку и вытащить тетрадь. Когда же наконец прозвучал звонок, то, представьте себе, нашлись такие оболтусы, которые что-то недопоняли из объяснений учительницы и взялись расспрашивать. Галина Владимировна, успокоив всполошившийся было класс, охотно стала разъяснять. Никому и в голову не приходило, что он, Юрка, вообще ничего не понял и тем не менее не задает вопросов и не задерживает того, у кого, быть может, жизнь зависит вот от этих нескольких минут.

Кто-то заглянул в класс и поманил учительницу.

— Поршенничиха! — прошептал Валерка. — Гляди.

Юрка обернулся. Да, это была Поршенникова. Галина Владимировна, сказав: «Минутку, ребята», подошла к Поршенниковой, и та, улыбаясь, что-то сказала ей. Учительница жестом пригласила ее пройти в класс и вернулась к столу.

— Ну, ребята, если вопросов нет, то занятия окончены.

В присутствии постороннего не сразу сорвалась с парт шумная братия, выстраиваясь у доски цепочкой, от дверей до окна, где поворачивалась и кончалась в проходе между рядами парт. Юрка какой-то момент сидел бездумно, забыв, что только что метался и рвался прочь. Затем вдруг на него нахлынуло то состояние духа, та настороженная, опасливая заинтересованность, которая сопровождала его во всех этих историях с Поршенниковой. Юрке захотелось узнать, о чем здесь будут говорить учительница и Катькина мать. Узнать во что бы то ни стало. Из-за дверей не услышишь — в коридоре галдеж. Спрятаться в классе!

— Валерка, не жди меня! — быстро прошептал Юрка, и, прежде чем друг успел что-либо спросить, он, воспользовавшись обычной сумятицей построения, пригнувшись, перебежал на последнюю, Фомкину, парту и шмыгнул под нее.

В другое время Галине Владимировне пришлось бы добиваться полной тишины и строгого порядка, прежде чем вывести ребят, но тут она только окликнула нескольких, велела подравняться и, поскольку все были спокойны и молчаливы, разрешила выходить, назначив для присмотра старшего.

— До свидания, Галина Владимировна!

— Галина Владимировна, до свидания!

— До свидания, ребята, до свидания.

Класс утих. Юрка сидел, согнувшись в три погибели.

Сердце било в коленку.

— И ведь каждому надо попрощаться, — проговорила Поршенникова.

— Садитесь… Я вас слушаю.

— Так чего меня слушать. Я чего?.. Я за Катьку узнать.

— Почему вы говорите «за», а не «про»?

— Чего «про»?

— Не по-русски. Впрочем, простите… Ну что же, Катя сильно отстала. Сильно. Она и до этого слабо училась, а теперь ей вовсе трудно.

— Так ведь каждый заболеть может, — заметила Поршенникова. — Что вы, что я, что кто хочешь…

— Вы настаиваете на Катиной болезни?

— Так как же. Куда ж денешься, раз болела. Вот ведь только оклемалась… Вы вот поверили ей, а чего, господи, ребенок может знать о себе, кроме как жив он или нет.

— Мне непонятно, почему вы лжете, и так упрямо. Боитесь? Так мы пока ничем не пугаем. Мы просто хотим знать, в чем дело… Хитрите?

— Ну ведь зазря все, Галина Петровна.

— Владимировна. Оставим это. — Учительница вздохнула. — Катя подтянется. И единственное, что от вас требуется, — не мешать ей. Если вам угодно якшаться бог весть с кем, то оградите от этого девочку.

— Ой, да что вы такое валите на меня!

— И потом, следите, чтобы одежда ее была чище.

— Так ведь гардеробов-то на нее нету, а что есть — пусть сама берегет и доглядывает, небось не маленькая, десять лет, слава богу. А что уроки — так никто ей не мешает ни писать, ни читать, ни, там, выучивать.

— Вот так… Оценки? Оценок пока нет. Какие могут быть сейчас оценки? Просто помогаем ей… Деньги? Зачем?

— За книжки, что вы Катьке дали.

— А-а… Только учтите, что это не моя обязанность.

— Я понимаю… И еще: вы уж справочку-то верните. Катька все равно в школу ходит, так ни к чему она теперь.

— Да нет, справочка мне еще нужна будет. Это ведь документ. Пусть полежит. А вот вам она действительно ни к чему.

После некоторого молчания Поршенникова вздохнула и поднялась.

— Ну, так ладно, я пойду, до свидания… А может, все же справочку вернете?

— До свидания.

Женщина удалилась. Чуть погодя вышла и Галина Владимировна.

Юрка выбрался из-под парты и с минуту стоял, упершись руками в бока и выгнувшись животом вперед. Затем резко встряхнулся, схватил сумку и кинулся из класса.

Торопливо одеваясь, мальчишка думал, что напрасно проторчал под партой чуть ли не полчаса — ничего интересного не было сказано, разве что о справке. Ишь, хитрая, верните ей! Запуталась, а теперь — верните. Надо же так отпираться. Если бы он, Юрка, не был свидетелем происшедшего в вагоне, он бы так и считал, что беспричинно подозревают человека. И тогда, на лесозаводе, тоже отпиралась, мол, не крала доски, мол, они сами прыгнули на телегу, возчика подвела. А тут не возчика, а собственную дочь, и не подвела, а вообще чуть не погубила, потому что сектант в конце концов заставил бы ее делать что-нибудь пострашнее. Гады ползучие!..

И все-таки Юрка жалел эти полчаса. Успеют ли теперь смотаться те злополучные киловатт-часы? Он прибавил шагу и затем побежал.

В кухне за столом сидел Петр Иванович.

— Здорово, парнище!.. Так вроде у Некрасова?

Юрка, застыв на пороге, некоторое время смотрел на отца в упор, потом, не раздеваясь, прошел в комнату Аркадия и без сил опустился на табуретку. Он ощутил в себе прежнюю пустоту, холодную пропасть. Все пропало…

Заглянула Василиса Андреевна.

— Ты чего? Садись, поедите вместе с отцом. Его пораньше отпустили, старика нашего, за переработки.

— Не хочу.

Юрка долго сидел так, неподвижно и молчаливо, словно его и не было в комнате. Ему ничего не хотелось: ни думать, ни двигаться. Былая энергичность казалась ему странно далекой, почти неправдоподобной.

Вошел Валерка, поздоровался и после обычных ответов на обычные вопросы Петра Ивановича: как, почему и отчего — пробрался к Юрке. На немой Валеркин кивок в сторону Петра Ивановича мальчишка только поднял и опустил плечи. Теперь они молчали вдвоем и молчали тоже долго. Потом Валерка отправился домой. И Юрка проводил его до калитки.

Во дворе было сыро. Падал редкий снег и тут же таял. Ночами лужи вымерзали, и теренинские куры, теперь свободно гулявшие по чужим огородам и дворам, клевали тонкие льдинки, принимая их, видно, за колотое стекло.

— А у нас горе, — печально сказал Валерка.

— Что?

— Тузик замерзает. За лето нисколько не оброс, так и остался, как остригли. Сегодня всю ночь скулил.

— Штаны шейте, чего же делать.

— Мама и так что-то там затевает… А отец твой знает про завтрашнюю экскурсию?

— Нет.

— Так ты скажи — отпустит. Потом, мол, отсижу. Нельзя же пропускать такое.

— Нет уж, проситься я не буду, раз ни за что посадил. Если бы за дело, попросился бы. А раз ни за что, буду сидеть назло.

Они некоторое время следили за крупными снежинками.

— Да, о чем там Поршенничиха говорила?

При иных обстоятельствах Юрка подробно описал бы подслушанный разговор и они бы вместе пофилософствовали, но сейчас мальчишке было не до душевных излияний, поэтому он только махнул рукой — дескать, пустяк — и медленно двинулся к крыльцу.

Утром Юрка проснулся, когда Аркадия уже не было. Уехал. И Валерка, конечно, уехал. Все уехали. Прежней отрешенности и обиды мальчишка не почувствовал, хотя ему было жаль себя.

Василиса Андреевна попросила сходить на озеро за водой: колодезная жестковата, а ей нужно кое-что из белья замочить, чтобы к вечеру простирнуть. Вообще Юрка не был охоч до всяких хозяйственных просьб, но во время «киловаттного ареста» они становились желательными, потому что только благодаря им можно было вырваться на улицу на часок-другой. Василиса Андреевна, видимо понимая это и жалея сына, нет-нет да и выпроваживала его с каким-нибудь поручением. Петр Иванович особо не перечил и, лишь когда уж очень был сердит на сына, все исполнял сам, чтобы Юрка, значит, безвылазно сидел дома и тем полнее прочувствовал наказание.

Мальчишка стал одеваться, ожидая, что отец, читавший после завтрака газету, сейчас встанет и скажет: сиди, я сам. Но Петр Иванович только глянул поверх очков и опять уставился в газету.

— Слушай, мать, что пишут, — вдруг сказал он. — Поймали кашалота с задними конечностями.

— Урода, что ли?

— Почему урода? Просто кашалота с ногами. Это доказывает, что когда-то кашалоты бродили по земле и, может быть, произошли от обезьян.

Юрка искоса посмотрел на отца, действительно ли он читает по газете, и встретился с его хитроватым взглядом.

— А поскольку человек тоже произошел от обезьяны, — продолжал Петр Иванович, — то выходит, что человек — это кашалот.

«Вот сочиняет. Это он нарочно для меня, чтобы я возразил, заспорил… Значит, чувствует, что зря арестовал. Раз чувствует — мог бы поменьше дать киловаттов… Дал бы пяток — ехал бы я сейчас с классом в автобусе да покачивался на мягком сиденье… Нет уж, возражать я не буду, хоть что плети про кашалотов». Юрка вышел в сени, взял ведро и направился к озеру.

За ночь озеро застыло. Утки, вчера еще плававшие в свое удовольствие, толпами шатались вдоль берега по льду, водили по нему носами, как хоккейными клюшками, поскальзывались и оголтело крякали, пораженные превратностью судьбы.

Юрка ступил на низкие мостки, пробил дном ведра лед, зачерпнул и, отойдя шагов на пятнадцать, остановился — торопиться было неразумно. Три утки — из тех, что были неподалеку, — наткнулись на маленькую полынью у мостков, блаженно плюхнулись в нее и с гвалтом, мешая друг другу, стали окунаться, хорохорясь. Счастливиц заметили, и скоро более десятка уток, хлопая крыльями, окружили полынью, как окружают любопытные люди купающихся в проруби здоровяков.

Мальчишка усмехнулся, посмотрел на небо, вздохнул и поднял ведро. «Наши, конечно, уже доехали. Уже осматривают всё, елки…» Вылив воду в ванну, он удалился в комнату Аркадия и бухнулся на стул. Короткая, но такая свежая и чистая прогулка оттенила Юркину душевную мрачность и настроила его философски.

«Вот тебе и борьба с природой! Вот тебе и современность… Сиди и пялься в потное окно на свое затухлое болотце… Болотце… Затухлое». Эти слова сами воскресли в памяти и неторопливо потянули за собой весь тот не очень давний разговор с Аркадием о какой-то цивилизации, о боге, о болоте… Да, Аркаша прав. Сколько ненормальностей в жизни! Сектант, нищенка, Поршенникова, вся эта невероятная история с Катей — разве это нормально, разве это не болото?.. Самое настоящее. И Фомка, из-за которого он, Юрка, сидит дома, тоже болотный тип, и даже то, что вот приходится торчать в заточении, вместо того чтобы путешествовать с друзьями, что это — нормально?.. Ну, погодите, придет время — разгонят всех этих нищих, сектантов, поршенничих, этих фомок. И не будет не только нищих, но и таких убогих, несчастных людей, которые похожи на нищих, как тот трясун. Все будут сильными, веселыми, справедливыми!.. Скорей бы настало это время!

Юрка вырвал из альбома лист полуватмана, нарисовал на нем жуткую харю в черной шляпе, поставил ниже шесть крупных букв «болото», приколол к косяку и начал метать в харю ручку.

Приближался Юркин день рождения.

Мальчишка возвещал об этом дне уже не раз: за полмесяца, за неделю и, наконец, вчера, за три дня до торжества, и тем не менее он боялся, что родные все равно забудут и, естественно, не купят подарков. К тому же ни Василиса Андреевна, ни Петр Иванович не заикаются об этом и не делают никаких приготовлений. С ума можно сойти!

— В прошлом году ко дню моего рождения был торт, — сказал он вчера за ужином.

— Это не вы с пацанами забирались на крышу? — спросил Петр Иванович. — Две плиты шифера раскололи. Они вот-вот сорвутся и пристукнут кого-нибудь. Надо заменить.

Юрка сердито покосился на отца и ничего не ответил, думая, что бы еще такое ввернуть насчет именин.

— Валерка, наверное, не придет нынче на день рождения— не выхворается, — наконец проговорил он.

— Не будете лезть где попало. Холодина, снег, а им на гэсу надо. Ишь ведь какие герои!.. Нагероились! Один чуть не нырнул, а второй при смерти, — неожиданно разгневалась Василиса Андреевна.

— Ну уж и при смерти! Просто ангина. И то уже скоро пройдет!

— Пройдет! Хорошо, что ты на электричестве сидел, а то бы тоже или валялся сейчас, или бы искали тебя сетями на дне морском, вылавливали, прости господи, покойничка.

Аркадий прыснул. Василиса Андреевна стукнула его полотенцем по спине:

— И ты тоже, анжинер, куда повел ребятенок! И учительница!.. Всех бы вас надо…

— Зря ударила. Валерка мог с таким же успехом простыть и дома. Кстати, он каждый ноябрь болеет ангиной. И в воду никто не собирался нырять. Просто один мальчишка соскользнул с камня, когда мы шли по берегу, и искупался по пояс. Так что возьми свой удар обратно.

Юрка допил чай и поднялся из-за стола. Именины явно проваливались. Подарки улыбались откуда-то издалека, с прилавков магазина.

Все это мальчишка припомнил сейчас и отметил, что никаких изменений за день не произошло. Он забыт начисто. Хотя подсознательно чувствовал, что не может этого быть, чтобы его позабыли. Ведь девять лет не забывали, с какой стати па десятый забудут. Он присматривался ко всем кулькам и сверткам, которые приносили мать с отцом, желая видеть в них что-то угловатое, тяжелое, предназначенное ему. Почему угловатое и тяжелое, Юрка не знал, но именно так представлял подарок. Кульки и свертки раскрывались. Сахар, макароны, гречка. Красный кусок замороженного мяса. Тоже угловатый и тяжелый…

У Аркадия сегодня стипендия. Не было случая, чтобы треть от всех денег он не расходовал на пути из института домой, и не было случая, чтобы Василиса Андреевна после этого не ворчала, жалея рубли, «пущенные на ветер», в то время когда «сам без штанов».

«Если Аркадий сегодня ничего не купит, то крышка», — подумал Юрка, включая и выключая настольную лампу.

— Любуйся, отец, — сын опять книжки тащит в обеих руках, — услышал мальчишка Василису Андреевну и выскочил из комнаты.

Аркадий долго в сенях вышаркивал ноги, потом вошел и, смущенно улыбнувшись, спросил:

— Можно?

— А куда вторую-то стопу дел? — осведомилась Василиса Андреевна.

— Какую — вторую? Вот всё тут. Показалось.

— Ну хорошо, коли показалось, все меньше будет.

— Книги?

— Два учебника, Лесков и три томика Шекспира… Остальное вот — прошу. — Он вытащил пачку троек, еще что-то скомканное, положил на стол, поцеловал Василису Андреевну в щеку, подмигнул Петру Ивановичу и отбыл в свою «келью».

Юрка вьюном следом. Развязал бечевку, раскинул бумагу. Да, одни книги… Юрка не мог сдержаться, не мог больше говорить иносказательно, намеками.

— Значит, мне ничего не купил!

— А собственно, чего тебе надо?

— А собственно ничего… Просто послезавтра день моего рождения.

— Разве? — удивился Аркадий.

— Да.

— Странно. Как быстро летит время!.. Да-да, припоминаю, именно послезавтра. Ах ты, как глупо получилось.

Юрка презрительно усмехнулся и, чувствуя, что слезы где-то уже близко, прямо посмотрел брату в глаза.

— Но ничего, ничего, не горюй. Я тебе сделаю моральный подарок, — шепотом сказал вдруг Аркадий. — Ценнейшая штука!

Мальчишка часто заморгал, отпугивая слезы, и с очень отдаленным доверием спросил:

— Это какой, в коробке?

— В коробке. В черепной.

— Нет, правда?

— Правда, в черепной. Я тебе подарю мысль. Все принесут рубашки, игрушки, носовые платки, а я — мысль. Игрушки порвутся, рубашки износятся, носовые платки ты уработаешь, а мысль — крепкая штука. И, если голова у тебя недырявая, мысль никогда не потеряется… Радуйся, братуха, не каждый день такие подарки преподносят.

Глаза Аркадия улыбались хитро и обнадеживающе. У Юрки затрепетало сердце — он понял, что, кроме мысли, получит еще что-то.

— Знаешь, — пригнувшись к Юркиному уху, проговорил Аркадий, — я нарочно стипендию тройками попросил, чтобы матери больше казалось, чтобы замаскировать расходы.

— Она ведь сосчитает.

— Ну, пока она сосчитает… Как в школе?

— Хорошо. Катька сегодня у доски две задачи подряд сама решила, трудные. И даже никто не подсказывал. Только в одном месте сбилась. Галина Владимировна ей четверку поставила. Я говорил, что она меня в два счета догонит.

— Так убегать надо. Тебя догоняют, а ты хоть бы хны.

— Пусть сперва во всем догонит.

— Кого думаешь приглашать в гости-то?

— Валерку.

— И всё?

— Всё.

— Что же, друзей больше нет?

— Есть, но… никого больше не хочу. Вот… Галину Владимировну бы, но нельзя, по-моему, неудобно, да?

— Конечно, неприлично. А Катю не желаешь?

— Катю?.. Хм. Не знаю. А вдруг тоже неприлично?

— Нет, почему же? Вполне прилично. Валерка, ты, Катя, ну и мы все — будет очень толково.

— Я подумаю.

— Непременно… Как самочувствие Валерки?

— Сейчас к нему пойду.

Юрка оделся и вышел в сени. «Может быть, мамке вовсе и не показалась вторая стопа у Аркаши? — вдруг озарило Юрку. — И потом, чего это он долго ноги тут чистил? Не грязь ведь — снег. Стукнул раз о косяк — и всё…» Юрка хотел было обследовать сени, но раздумал, чтобы не разочаровываться, если ничего не найдет. А так, может, и в самом деле где-нибудь что-нибудь припрятано.

К Юркиному удивлению, Валерка был во дворе. Он стоял под навесом, в пимах, в отцовском полушубке, повязанный огромной шалью, так что голова его была шириной с плечи. В узкой щели сверкали только Валеркины глаза, да из складки против рта вырывался парок от дыхания. Вокруг него шумно сновали куры, за которыми с обычным восторгом следил Тузик, одетый в старую телогрейку с наполовину обрезанными рукавами и подпоясанный ремнем, — ну, прямо сбежал из какого-то бродячего цирка.

— Ну что, Тузенций, привык к наряду? Не брыкаешься больше? — спросил Юрка. — Тебе бы еще чулок на хвост и — хоть на полюс, в Антарктиду, пингвинов пугать… А ты чего, Валерк, выскочил? Мало простыл? (Валерка рукавом полушубка начал было раздвигать витки шали на лице.) Молчи. Тебе нельзя разговаривать на морозе. Вижу, что кур пичкал.

Да, мальчишка кормил птиц. Он любил их кормить, любил наблюдать за их бестолковой беготней, когда, мгновенно расхватав из тарелки все, что там есть, они еще минут десять носятся, подозрительно заглядывая друг другу в клювы — не осталось ли чего, чтобы выхватить. Мистер во время этих представлений стоял обычно посреди двора, как распорядитель, и только поворачивался то в одну, то в другую сторону. Сам он питался неизвестно когда и неизвестно чем — все отдавал подругам. Петух был предельно честен.

— Ну что, долго мы тут стоять будем? — спросил Юрка. (И Валерка опять начал было освобождать рот.) — Куда тянешься? Вот, елки, человечина! Ему говорят, надо молчать на морозе, а он тянется… Загонять, что ли, твоих голозадых? Тоже ведь не обрастают. Тоже штаны шить придется.

Валерка что-то промычал. Юрка зашел в курятник, заманил птиц, захлопнул двойные двери, и по молодому, чистому снегу, помеченному крестиками куриных лап, мальчишки направились к крыльцу.

Юрка помог Вере Сергеевне распутать Валерку. Валерка осунулся и побледнел.

— Идите в комнату, сядьте на кровать спинами к печке, — сказала Вера Сергеевна. Ребята так и сделали.

— Ну как?

— Ничего, — прохрипел Валерка, обматывая горло шерстяным шарфом.

— Легче?

— Легче. — Он, сморщившись и перекосив голову, глотнул слюну. — Противно.

— Какая дрянь.

— Шишки — во! — в горле. Карандаш между ними едва пройдет. В январе, когда мороз сильнее будет, пойдем делать операцию, а то задавит.

— Неужели задавливает?

— М-м…

— Вот елки. А почему в мороз?

— Врач говорит, что легче при морозе после операции. И еще сразу надо мороженое есть.

— Да-а… Ты давай скорее вылечивайся, а то нас вот-вот в пионеры будут принимать.

— Я и больной приду, когда принимать будут.

— Конечно, но здоровому лучше.

Вера Сергеевна принесла чаю со смородинным вареньем, два стакана. Валерка мучительно, но жадно начал пить.

— Смородина лучше всяких лекарств. Размягчает. Мама, еще стакан. — Голос его в самом деле стал четче. — Хорошо кипяченое молоко, но я его не могу пить — тошно… А два года назад какая-то тетка надоумила маму дать мне керосину. А я откуда знаю, что мне подносят, — хватил целую столовую ложку. И как начало меня мутить, как начало, думал умру.

— Гадость!

— Что ты!.. А знаешь, как хочу холодной воды? Сейчас бы ковшик со льдом после всех чаев.

Мальчишки помолчали.

— А я Мистера вспомнил, — сказал Валерка.

— Мистера? Ты бы узнал ворюгу, если бы встретил? — спросил Юрка вдруг.

— Конечно, узнал бы. На нем плащ вот с таким колпаком.

— А если он переоденется?

— Переоденется? — переспросил Валерка и, отхлебывая чай, сосредоточил память на том моменте, когда разглядывал бородача шагов с четырех, сидя за столом, и когда тот в упор глянул на него. Если бы Валерка старался запомнить физиономию пришельца, то, возможно, он нашел бы в ней что-нибудь особенное, но он не старался. Только бородку запомнил. Но если сектант переоденется, то, естественно, и бородку сбреет.

— Не знаю, — проговорил Валерка, легким кашлем прочищая горло. — Он такой высокий.

— Растяпа! Я бы его до печенок разглядел… У Катьки надо расспросить.

— Галина Владимировна не велела же.

— Ну, это когда не велела? Давно. А сейчас — пожалуйста… Только она ничего не скажет. Или, как вот ты, скажет, мол, высокий и в плаще. Тоже растяпа. А сектанта рано или поздно нужно выследить. Может, он в это время кого-нибудь другого подговаривает бросить школу, стращает сковородками и чертями. — Юрка говорил тихо, чтобы не услышала Вера Сергеевна. — Или жертву требует — под поезд…

Валерка задумчиво помолчал, плотнее прижимая шарф к горлу, потом вздохнул.

— Да-а… Юрк, а ты чего-нибудь боишься?

— Чего?

— Ну, чего-нибудь…

— Не знаю. По-моему, нет. Чего бояться? А ты разве чего-нибудь боишься?

— Кто — я? Хм, я… Важно, как ты. — Валерка посмотрел в глаза другу. — Понимаешь, я почему-то боюсь встретиться с ним или с бабкой.

Юрка только брови сдвинул. Валерка же поспешил объяснить:

— Ну, не то чтобы очень боюсь, а как-то так… Это сейчас. А когда встречу, я не испугаюсь, вот увидишь. — Мальчишка сосредоточенно посмотрел на абажур, точно там видением промелькнул божий поверенный.

— Вам еще чаю?

— Да, мам. И Юрке, вот его стакан.

— Печка теплая?

— Теплая.

Над Валеркиной кроватью Юрка увидел грамоту в рамке. Рамка была странной, не прямоугольной. Это вообще была не рамка, а нечто похожее на волну или на снежный вихрь, застывший на лету.

— Когда это ты выпилил?

— А я все время пилю. Сейчас чаю напьюсь и опять. Правда, трудно, голова кружится, от горла, но с перерывами ничего… Катька остается после уроков?

— Остается.

— А ты?

— Что — я?

— Остаешься?

— Зачем?

— Помогать.

— Да-а, так себе, через день. Там и без меня хватает учителей. А торчать на задней парте надоело. И вообще Нелька одна ее здорово подучит. — И Юрка рассказал о сегодняшнем Катином успехе. (Валерка заулыбался.) — Да! Учти, что послезавтра — день моего рождения. Как хочешь, но выздоравливай.

— Послезавтра?.. Так к послезавтра я не успею.

— Успеешь. Иначе весь год будешь валяться в постели!.. Еще тут одно дело. Аркаша советует Катьку пригласить. Как, по-твоему, стоит или нет?

— По-моему? — Валерка перестал швыркать чаем, но губ от стакана не отнял. — По-моему, стоит… С нами ей будет веселей, чем дома одной или с матерью. Да и нам будет веселей. Какие-нибудь игры придумаем. Стоит.

— Тогда все — приглашаю.

— Только потихоньку. А то Фомка опять задразнится.

— Конечно… Да, на вот тебе номера примеров и вот страницы, где учить. — Юрка положил другу на колени газетный клочок, сполз с кровати и, отряхивая выпачканную известкой спину, несколько раз покружился, как кот, к хвосту которого привязали бумажный бантик.

По радио артист запел «Скажите, девушки». Валерка, вытянув шею, хрипло и совершенно не под мотив начал подвывать. Юрке тоже нравилась эта песня. Слушая, он обшаривал комнату взглядом, пытаясь определить, где замаскирована Валеркина чудо-клетка о двенадцати хлопках. Именно о двенадцати, потому что Валерка просил сделать двенадцать пружин. Неужели возможно сделать двенадцатихлопку?.. Валерка ничего не показывал, несмотря на чуть ли не каждодневные просьбы. Юрка даже сердился, но сейчас он и не просил и не сердился, надеясь захватить друга врасплох или раскрыть тайну случайно. Но ни то, ни другое пока не удавалось. Сколько он ни оглядывался, нигде ничего подозрительного не выпучивалось и не выпирало.

— Ну ладно, — сказал Юрка, оделся и вышел.

Ему навстречу, потягиваясь, выбрался из конуры Тузик. Юрка остановился перед ним и, тыча в его сторону пальцем, торжественно, с дрожью продекламировал:

Расстанься с глупой маскою И сердце мне открой!

Тузик принял это на свой счет, повалился на спину, задрал лапы, облизнулся, прищурил глаза и замер с виновато-рабским видом.

— Тряпка ты, Тузенций, а не полярник, — проговорил Юрка и ногой швырнул в него снегом.

Пес вскочил и залаял.

Юрка так и не понял, откуда взялись торт, виноград, яблоки, шоколадные конфеты и прочие яства. Все это возвышалось на столе, как остров изобилия.

Василиса Андреевна дожаривала картошку. Петр Иванович, потирая руки, расхаживал возле стола.

Юрка, от волнения не зная, что делать, выставил клетку с двумя уже пойманными синицами на тополь и теперь, поднырнув под штору, следил за ними в незамерзшую кромку окна. Прилетел жулан и принялся бродить по куполу садка с растопыренными крыльями, должно быть шипя на пленных и кичась своей свободой. Юрка знал эту птичью манеру. Но сейчас ему было безразлично, врежется жулан в хлопку или улетит… Приближалось назначенное время.

Хлопнула дверь.

— Ну-у, — воскликнул Петр Иванович, — раз больной встал, значит, все в порядке!

— Здравствуйте, — сказал Валерка все еще не своим голосом.

Юрка, улыбаясь, вышел из комнаты. В правой руке Валерка держал что-то большое, окутанное простыней. У Юрки затрепыхало сердце. Он хотел что-то сказать, но все забыл и только смотрел на это нечто, предполагая в нем подарок.

— Поздравляю с годовщиной, — проговорил Валерка торопливо. — Возьми от меня.

Юрка взял, поставил на табуретку, откинул углы простыни. Это была клетка… Нет, это была не клетка, а сказочный птичий терем. Двухэтажная, с двенадцатью хлопками, по шесть с каждой стороны, вся резная и очищенная шкуркой, без единой проволочки, не считая пружин, которые тоже прикрывались деревянными накладками. Василиса Андреевна. Петр Иванович, Юрка — все стояли подле табуретки и молчали.

— Нет, — сказал вдруг Юрка, — я не возьму ее.

Валерка удивленно поднял брови.

— Слушай, Валера, — проговорил Петр Иванович, — давай-ка завернем ее да в уголок поставим, а домой пойдешь — прихватишь.

И он начал было прикрывать клетку, но Валерка отстранил руку Петра Ивановича и испуганно спросил:

— Да почему?

— Нельзя, Валерка, — заметила и Василиса Андреевна. — Нельзя. Это не шутка. Нельзя!

— Да ведь это я ее сделал! Я сам! Что вы?.. Я сделал, и я дарю ее Юрке. Вы почему?.. — Он чересчур поднажал на голосовые связки и закашлялся.

— Давай-давай ее, Валера, завернем и поставим в уголок, а пойдешь домой…

— Тогда я сейчас пойду домой. — На глаза мальчишки навернулись слезы. — Раз не хотите, то не надо…

— Да нет же. Ты пойми — такие штуки надо в музее выставлять, а не дарить всяким шалопаям.

— Если надо, я для музея еще сделаю, а эту — Юрке.

Вошел Аркадий, ахнул, увидев клетку, осмотрел ее, не раздеваясь, согласился, что это «изделие не для дома», но раз оно дарится от чистой души, то отчего бы и не принять. Валерка поддакнул. Юрка неуверенно поднял клетку до уровня глаза, отнес ее в горницу и поставил на диван.

— Я и птиц в нее не буду садить.

— Почему?

— Они всё тут загадят.

— Чистить будешь. А лучше опилок посыпать или золы. Мы курицам и то и другое подсыпаем.

— Мощнецкая!.. Я ведь тебе совсем не такую рисовал, хуже. И ведь без чертежей, да?

— На ходу придумывал.

— У тебя, брат, голова работает. Я тоже иногда придумываю толковые клетки, но с ними копаться долго. Ну, думаю, сейчас шестихлопку сделаю. Пока рейки заготавливаю — на четыреххлопку перейду, а как сколачивать — куда мне, думаю, такая махина, раз — и двуххлопка… Да, мощнецкая!

— Давай к весне скворечники сделаем такие. Я сегодня вычитал, как самому сделать приборчик для выжигания. Выжжем красиво — все скворцы наши будут. Я завтра начну приборчик. Он простой: вот такой брусочек с дырочкой, на конце прикрепить кусочек спирали, а от нее…

— Ну-с, за стол! — скомандовал Петр Иванович. — Люблю грозу в начале мая!

Юрка выскочил на кухню и торопливо проговорил:

— Нет, погодите.

— Что, еще кого-то ждете?

— Да.

— Кого?

— Это… — Юрка замешкался, как-то задвигал руками.

— Даму, — сказал Аркадий.

— Даму? — удивился Петр Иванович и тыльной стороной кисти провел по щеке, при этом послышалось шуршание. — Так надо же побриться, раз дама.

— Да какая дама — Катька Поршенникова! — возмутился Юрка, краснея, и в порыве самозащиты заявил: — Тогда садимся! Вовремя не пришла — не надо.

— Экий ты, братец, горячий, — посетовал Аркадий. — К скольким ты просил?

— К трем.

— Сейчас без пяти три. К тому же сам бог велел женщине чуть-чуть опаздывать. Так ведь, мам?

— Да я уж и не помню, что бог-то велел, но подождать конечно, надо. Пусть и картошечка еще попреет. Кто же это — одноклассница?

— Ну, — сердито ответил Юрка.

— Пойдемте-ка в подкидного дурака сыграем, — проговорил Петр Иванович. — Минут десять.

Десять минут прошло. Прошло пятнадцать. Юрка то и дело косился на будильник, злился, играл не вдумчиво, наконец посреди кона хлопнул картами о стол и поднялся.

— Хватит! Раз не захотела — не надо.

— Юрк, — проговорил Аркадий, — а вдруг не «не захотела», а мать не пускает? Вдруг ей очень хочется, а мать — нет! — и все?

— Не знаю, — сказал Юрка.

— А я уверен, что именно так. К кому-кому, а к тебе-то Поршенникова не сразу отпустит дочь. Я подумывал об этом.

Юрка взглянул на брата и тотчас сообразил, о чем он сказал. Да, ведь они с Валеркой первейшие враги Поршенниковой, и, разумеется, к ним она не отпустит Катьку… Мало того, она, может быть, смеется над приглашением, издевается, выставляя его во всяких унизительных видах; сидит на табуретке и хихикает, блестя рожей… Юрке неожиданно захотелось сказать этой женщине что-то злое, желчное, чтобы передернулось у нее лицо и чтобы вся она так и обмякла.

— Валерк, сбегаем, а? — проговорил он.

— Давай.

— Молодцы! — проговорил Аркадий.

Мальчишки спешно оделись и выскочили. От холодного воздуха Валерка закашлялся и стал глубже прятаться в ворот.

— Ты без шарфа?

— Без.

— На мой.

Солнце закатывалось в одну из труб тепловой станции, которая громоздилась на ближайшей окраине Нового города. Начинало смеркаться. Ребята шли быстро, но молчаливо. Валерка не знал, что будет говорить, столкнувшись с Поршенниковой, и поэтому побаивался встречи, но ведь «надо поступать так, как поступать боязно». И мальчишка не отставал от друга. Юрку же подобное борение чувств не одолевало — он был полон решимости.

Юрка открыл калитку, и они пересекли двор. Однако на двери висел замок. И замок этот моментально уравнял мальчишек в их чувствах: оба они с одинаковым растерянно непонимающим видом переглянулись. Юрка несколько раз повернул замок с боку на бок и даже зачем-то дернул его. И вдруг в сенях скрипнула дверь, и кто-то спросил:

— Это ты, мам?

— Катьк! — крикнул радостно Юрка. — Это мы с Валеркой.

— Ребята? — поразилась девочка. И через миг мальчишки услышали ее голос прямо за досками двери, даже парок сквозь щель пробился. — Вы за мной, да?

— Конечно.

— Ой, а я закрыта. Мама ушла еще во втором часу. Посиди, говорит, я скоро, а все нет и нет. Я надела пальто и сижу возле плитки — у нас холодно.

— А ты отпрашивалась? — спросил Юрка.

— Отпрашивалась. Она сказала: посмотрим, а потом ушла.

— Хм, интересно…

— Что будем делать? — спросил Валерка, все озираясь и к чему-то настороженно прислушиваясь.

Юрка вновь подергал замок и проговорил:

— Пошарь-ка в карманах, нет ли чего острого.

— Зачем?.. Вот гвоздь, только погнутый.

— Еще лучше. Ну-ка… — И Юрка принялся ковыряться в скважине.

— Вы хотите меня открыть?.. Не надо, Юра, не надо. Мама ругаться будет! — испугалась Катя, поняв действия мальчишек.

— Не бойся… Этот замчище не гвоздем открывать, а ломом, — вздохнул Юрка и вдруг задумался: «А что бы произошло, если бы замок случайно открылся?» — и сам понял, что скреб гвоздем не с целью чего-то добиться, а так, непроизвольно, толкаемый неопределенным чувством. — Да-а… Замерзла? Иди в избу.

— А вы?

— Что — мы? Мы пойдем домой. Чего тут бесполезно торчать.

Но никто не двинулся с места.

— А окна у вас открываются? — спросил Юрка.

— Открываются, но только летом. А сейчас они заклеены и между рам вата.

— У нас тоже вата, — сказал Валерка.

— Вообще-то в этих сенках дважды два доску выбить, — заметил Юрка. — Хорошенько ногой садануть — и все. — Мальчишка даже для пробы несколько раз не сильно ударил валенком по гулкой пристройке.

— Эй-эй, кто там шарашится? — раздалось вдруг от калитки, и, обернувшись, ребята увидели большую фигуру Поршенниковой. Они молча и неподвижно следили за ее приближением. — А-а, это вон кто, — проговорила та с половины дороги миролюбиво. — Давненько вы у меня не были, давненько, вон с каких пор. — Поршенникова поставила на снег бидончик и достала из-за наличника ключ. — Не выказывайте, где прячем. Ключ — это все, вся жизнь, все счастье. Видите, как я вам доверяю.

И как же певуче-добр был ее тон, как же он, исполненный сердечности, приглашал мальчишек к миру, к душевному разговору! Но они, мальчишки, молчали. Юрке, наоборот, приторным, нахальным казался ее голос и ее слова, они злили его, потому что он знал настоящую Поршенникову, грубую, безжалостную, лживую.

Молчала и Катя, так что Валерка подумал, что она, верно, ушла в избу. Но, когда распахнулась дверь, она оказалась в сенях.

— Ишь ведь, и мамзель готова, — сказала Поршенникова. — Так кто ж чего справляет? — Она посмотрела почему-то на Валерку, очевидно понимая, что от него проще дождаться ответа.

И он ответил, опустив глаза:

— Юрка. День рождения.

— Юрка? У-у!.. И сколько же тебе лет будет?

— Десять. — Юрка наклонился, подцепил горсть снега и попробовал сделать снежок, но снег был сухим и рассыпался.

Ему не хотелось разговаривать с Поршенниковой вот так покорно-вежливо. Надо бы ответить не «десять», а «двадцать с хвостиком» и еще что-нибудь съязвить, но Юрка опасался, что, рассердившись, Поршенничиха не отпустит Катьку. И без того неизвестно, отпустит ли.

— Самый шалопутный возраст, — заметила женщина. — И опять же — вся жизнь впереди.

— Ну что, пошли, Катьк? — сказал Юрка.

— А может, я не разрешу. Может, вы мне не поглянулись, чтобы разрешать.

Тут Юрка не выдержал, вспылил:

— Значит, вы ее нарочно заперли, да?

— Ладно, идите, — со вздохом махнула рукой Поршенникова. — А то опять чего-нибудь наплетете на меня, не приведи господь! Хорошие вы хлопцы, только уж больно норовистые. «Нарочно»!.. Есть мне время с вами в прятки играть! — Она взяла бидончик, спустилась вниз, в сени, и только там проговорила: — Иди же, а то кавалеры за горло меня возьмут.

Катя медленно поднялась к порогу, боясь, что мать сейчас окликнет ее и вернет, медленно переступила порог и вздрогнула — Поршенникова ее действительно окликнула:

— Куда же ты, кулема? Идешь к людям, на праздник, по приглашению, а где подарок?

— Так ведь… — начала было Катя.

Но мать ее перебила:

— На вот. — Из-за борта фуфайки женщина вытащила что-то завернутое в бумагу и протянула дочери. Та взяла. — А теперь ступай.

И все трое медленно направились к воротцам, и лишь хлопок дверцы точно разбудил их — они посмотрели друг на друга и улыбнулись.

А Юрка чуть присел, хлопнул себя ладонями по бедрам и задорно крикнул:

— Бежим!

И они понеслись по белой дороге.

Гайворонские радостно распахнули им навстречу дверь. Юрка как увидел улыбающегося отца и уловил его пытливый взгляд, брошенный на Катю, так моментально сообразил, что он, по своему обыкновению, сейчас же начнет интересоваться, кто у Кати родители, да где они работают, да как сама она, и так далее. Бросив пальто и шапку в угол, мальчишка утянул Петра Ивановича в горницу и прошептал, грозя пальцем:

— Смотри, пап, ни о чем не расспрашивай Катьку! А то начнешь свое «как» да «почему» — нельзя!

— Вы что, с Аркадием договорились? Тот нам с матерью наказал строго-настрого молчать и ничего не объяснил, и ты… Что это за такая за девица?

— Тайна! Вообще лучше не расспрашивай. Молчи, и всё.

— Странные порядки в родном доме.

— Ладно, пап, пошли.

Василиса Андреевна поставила на середину стола большую сковородку и пригласила «присаживаться». Юрка первым занял место у окна, рядом примостился Валерка. Аркадий, наблюдавший это размещение с особым вниманием, подал брату несколько знаков жестами и мимикой, мол, Катю-то не забывай, но Юрка этих знаков не заметил и уже нетерпеливо тыкал вилкой в сковороду. Тогда Аркадий, сокрушенно покачав головой и громко сказав: «Темнота!» — сам устроил девочку. Петр Иванович, несколько сбитый с веселого настроения сыновьими наказами, опустился возле Аркадия.

— Ну, вроде все ладно, — проговорила Василиса Андреевна, обозревая и угощения, и тесный людской кружок. — Открывай, отец, вина-то заморские. — И удалилась в горницу, откуда вынесла пару черных пимов и ватные стеганые штаны. — Вот, сыночек, чтобы зимой не мерз и не промокал, — от нас с отцом. — И три раза поцеловала Юрку: в лоб, в нос и в губы — лесенкой.

— Можешь теперь ночевать в сугробе, — заметил Петр Иванович.

— Законные штаны! — радостно проговорил Юрка, приняв подарки и оглядывая их. — Сегодня же обновлю. А пимы-то, елки! Подошвы — на сто лет хватит!

— Если их на божницу вон поставить вместо графина с водой, — заметил Петр Иванович.

Юрка отнес подарки в горницу и, вернувшись, воскликнул:

— Ну, разливайте!

— Что значит «разливайте»? — спросил Петр Иванович.

— Это значит — пить будем!

— Детям пить не положено. А если что им и перепадает, то инициатива должна проявляться взрослыми. Понял?

— Понял. Тогда проявляйте инициативу.

— Ох и гусь!

Юрка, несмотря на оживленность, начал ощущать какую-то нехватку, словно что-то забыл или потерял… А-а! Подарок Аркадия. Ведь он еще ничего не подарил, но непременно подарит. Что?.. Мальчишка с жаром посмотрел на брата. У Аркадия же был такой вид, словно он и не собирался ничего преподносить. Он шутил да улыбался в ответ на Юркины огненные взгляды, а затем вдруг взял бутылку шампанского и, нацелясь в братишку, начал раскручивать проволоку. Юрка, защищаясь, вскинул руки и пискливо завопил под общий смех, но в последний момент Аркадий чуть повернул бутылку — и пробка просвистела у мальчишки над головой. Из горлышка полезла пена.

— Стаканы! Где стаканы?

— За это полный наливай, — проговорил Юрка.

Но Аркадий всем троим налил по половинке. Потом взял свою пузатенькую рюмку с водкой и поднялся.

— Я пообещал уважаемому имениннику подарить мысль, — сказал он. — Пообещал сгоряча, прижатый к стенке. Потом долго думал и обнаружил, что, знаете, нелегко блеснуть новой мыслью после того, как человечество прожило разумной жизнью несколько сот веков. Поэтому прошу прощения заранее, если я вдруг использую находку какого-нибудь мудреца или философа.

Петр Иванович блаженно щурил глаза.

— Так вот. Бывают люди, которые живут для того, чтобы есть… И бывают люди, которые едят для того, чтобы жить. Я с удовольствием отмечаю, что наш именинник относится ко второму типу людей, то есть к тем, которые едят, чтобы жить. Это люди сердца и ума, но не живота. Я сказал длиннее, чем Аристотель. Но Аристотель говорил вообще, а я — в частности. Так пожелаем Юрке, чтобы он так же хорошо ел и так же хорошо жил: поменьше бы киловатт-часов да больше чего-нибудь иного. Привет, братуха!

Аркадий выпил, вышел в сени и тотчас вернулся со свертком.

— А это — приложение к моим мыслям, — сказал он, сдирая бумагу и сдергивая с коробки крышку.

Фильмоскоп!

Юрка выскочил из-за стола и взял его в руки. О, чудо! У Юрки даже не было мыслей о фильмоскопе. А если и были, то случайные и робкие, еще далекие от мечты. И вот, обогнав мечту на космической скорости, аппарат явился перед мальчишкой во всем своем черном матовом величии, с выпуклым глазом объектива, в глубине которого светился фиолетовый зайчик, с кассетой для диафильмов, с ламповым отсеком и с трансформаторной «будкой». Юрка не знал, что делать: плясать ли, смеяться ли, быть ли серьезным, спрятать ли аппарат, или же немедленно заняться им. Валерка не усидел — тоже вышел. И мальчишки принялись было изучать устройство фильмоскопа.

— Ну, это вы потом, — сказал Петр Иванович. — Потом-потом. Давайте за стол, ишь повыскакивали. Мать для них жарила-парила, а они за железку ухватились… Аркадий, забери у них эту пушку.

— Садимся, садимся, — ответил Юрка и поднес аппарат к Кате. — Им кино показывать.

С энергией взялись ребята за еду. Василиса Андреевна сама ни до чего не притрагивалась, все следила за чашками и все предлагала отведать то одно, то другое. Петр Иванович налил себе и Аркадию по рюмке водки, а мальчишкам плеснул малость шампанского.

— Знаешь, Валера, это от ангины хорошо. — И вдруг, озорно блеснув глазами, Петр Иванович спросил: — А можно все же задать нашей даме один вопрос?

И сразу — тишина.

— Ну, если этот вопрос тебя очень волнует, — проговорил Аркадий медленно, словно пытаясь из множества возможных вопросов угадать вероятнейший.

— Я хочу спросить Катю… м-м… как ей понравилась наша картошка?

— Вкусная, — ответила Катя, действительно уплетавшая за обе щеки и смущенная общим вниманием к себе.

— Верно, дочка, вкусная. Вот и весь вопрос… Я предлагаю выпить за того, кто приготовил нам такую вкусную картошку, — за мать!

— Ур-ра-а! — крикнули Юрка с Валеркой, вздымая почти пустые стаканы. — Чтобы всю жизнь была такая вкусная картошка!

— Спасибо, родненькие, спасибо. Уж буду стараться!.. Катенька, тебе, может, чайку, да вон с яблочками? Давай, дочка, а то их не переждешь. Юрка-то сейчас вздохнет, потянется, помнет кулаками брюхо да опять за ложку.

— Нет уж, все, — проговорил Юрка. — Я тоже за яблоки возьмусь. Валерка, кончай, видишь — сколько вкуснятины. А ну-ка!..

Мальчишка дотянулся до вазы, взял самое крупное и румяное яблоко, повертел его в соблазнительном раздумье и положил перед Катей, затем достал еще два, без выбора: для себя и Валерки. Нахрустывая, Юрка погладил, как кошку, фильмоскоп, стоявший на подоконнике, и заметил:

— Были бы ленты — сейчас бы кино показали…

— Ух, братцы! — воскликнул вдруг Аркадий. — Забыл! — Он вскочил, сбегал в свою комнату и принес пригоршню серебристых баночек с диафильмами.

— О-у! — Юрка чуть не подавился яблоком.

— Принимайте! — И Аркадий по одной стал выставлять баночки на стол, оглашая: — «Как братец Кролик победил Тигра», «Метелица», «Илья Ефимович Репин», «Три поросенка», «Франсуа Рабле» и «Гёте». Всё… Кое-что вы тут не знаете. Красота живописи и литературы поразит вас позднее. Но ведь жить-то надо начинать сейчас, а не позднее. Как мы с товарищем Аристотелем договорились?.. Жить! Так давайте жить в союзе с Аристотелем, восстановим связь времен, которая, по словам Гамлета, распалась!.. За всех хороших людей, живших, живущих и будущих жить на земле!

Аркадий с Петром Ивановичем выпили еще по одной.

— Знаете, кажется, «будущих жить» неверно сказано, — заметил задумчиво Аркадий. — Да, неверно. Испортил хороший тост.

— Все верно, — сказала Василиса Андреевна. — Жить и после нас будут, и через тысячу лет, и все лучше и лучше…

— Цветная! — крикнул Юрка, вытащив одну из лент. — Валерк, ну-ка пошли… Катьк, пойдем кино смотреть.

— Да, — заметил Аркадий, — хорошо бы сделать или найти для баночек полочку какую-нибудь или шкафчик, а то живо растеряются.

Ребята уединились в комнате Аркадия, установили фильмоскоп, заправили диафильм и «дали свет». На стене, выше ковра, отпечаталась рамка. Юрка навел резкость и двинул ленту.

— «Три поросенка»! — ликующе прочитал Валерка. — Кать, смотри — «Три поросенка»…

Катя замерла, перестав жевать и прижав к груди яблоко. Она смотрела на эти два крупных цветных слова, вдруг выплывших из-за темной кромки, как на чудо. Валерка с сожалением сказал:

— Только плохо видно — светло. Юрк, давай темноты дождемся, чтоб сразу ярко.

— Погоди, несколько кадров.

— А как это? — спросила Катя с улыбкой, начиная медленно жевать яблоко.

Она много раз бывала с классом в клубе и видела настоящие фильмы, но этого вопроса «как?» не возникало, потому что то ведь был клуб, там работали взрослые люди, там жужжали какие-то машины — поэтому и получалось кино. А если такое же кино «делают» Юрка с Валеркой, то, естественно, как?

— Очень просто, — ответил Юрка. — Перед лампочкой ставится пленка, и эта пленка отбрасывает на стену тень, а эта тень и есть кино.

Он прокрутил кадриков пять, но изображение было бледноватым, и мальчишка со вздохом отключил аппарат.

— Елки. Где бы полочку найти?.. Полезли на чердак, там полно всякой всячины. Катьк, полезли с нами? Ты, наверное, ни разу не лазила на чердаки?

— Нет.

— Ну вот. Одевайся.

Взрослые все еще сидели за столом, о чем-то рассуждая. Ребята накинули пальто и выскочили в сени.

— Лезь первая. (Катя задрала голову.) Не бойся, чертей нету, мы неверующие. Лезь. (Девочка полезла.) Шубы не испугайся.

Мальчишки стали подниматься следом. Едва Катя ступила на дощатый потолок, как вскрикнула и чуть не сорвалась в люк — увидела повешенного человека.

— Я же сказал: не испугайся шубы! — рассердился Юрка, добравшись до нее.

— Я не знала…

— Все вы не знаете. Как увидят, сразу — а-а!.. Сейчас я ее вообще сдерну. Сколько можно болтаться! — Юрка обхватил шубу, как борец, приподнял, чтобы вешалка соскочила с гвоздя, и грохнул о шлаковую засыпку. — Вот сразу лучше стало… Знаете, мы тут летом кинотеатр устроим. Смотрите, как здорово будет: сюда экран прибьем, а здесь вот доски разложим по чурбачкам, над сенями… О, это дело мы обтяпаем! Темнота в любое время, окошко только прикрыть. Вот здорово будет! Ага, Валерка?

— Пожалуй. Высоты хватит.

— Хватит. Проведу розетку, приберусь и толково будет.

Юрка так размечтался, что позабыл, зачем и забрался на чердак, но Валерка прервал его, предложив скорее покончить с делом да спуститься, а то он уже начал мерзнуть.

— А-а! Ну-ну. Сейчас мы живо найдем что-нибудь, — спохватился Юрка, проходя вперед.

После недолгих поисков в углу, под тяжелой кипой старых газет, Юрка наткнулся на киот со стеклянной дверцей. Он осторожно поднял его, смахнул пыль и снег, пробившийся сквозь шиферное покрытие, повернул к свету и подозвал друзей. За дверцей ребята увидели невыразительное, с длинным носом, плоское лицо, обрамленное складками фольги. Вокруг лица белели цветочки, похожие на ромашки, сделанные тоже из фольги.

— Бог! — прошептал Валерка.

— Он, у нас висел. Аркаша его снял… — сказал Юрка. — Видела такого? — неожиданно обернулся он к Кате.

— Нет.

— А каких видела?

— Никаких.

— А на кого же ты молилась? — запальчиво спросил мальчишка и сам удивился неожиданности своего вопроса.

Однако вопрос этот давно засел в мальчишеский ум. Юрка почувствовал безжалостность своих слов и поспешил смягчить их:

— Или ты не молилась?

Катя склонила голову.

— Молилась.

— Значит, ты веришь богу? Вот этому… Мы его на чердак швырнули, под старые газеты, в пыль, а ты ему веришь.

Девочка подняла голову, быстро глянула повлажневшими глазами на Юрку, на киот в его руках и тихо проговорила:

— Я… не знаю… Я мало молилась… Мне стало страшно. Все кричат, плачут. Вот так. — Катя вдруг сложила ладони лодочкой, чуть приподняла их над коленями и зашептала: — Дай господи! Дай господи!..

Мальчишки смотрели на девочку, разинув рты. Пальто сползло у Валерки с плеч, но он не ощущал холода.

— Ну и чего он дает? — спросил Юрка.

— Не знаю. Я ничего не видела, чтобы давал.

— Да что он может дать? — Юрка встряхнул киот.

Дверца отворилась, и ребята четче увидели постный божий лик. Они некоторое время молча рассматривали его, затем вдруг Юрка потянулся пальцами к одному из цветков и взял его за лепестки — цветок отлип с каким-то щелчком.

— Не надо! — вскрикнула Катя испуганно. — Ой, не надо, Юр. Бог наказывает! Положи это, и пойдемте отсюда. — И она, ожидая чего-то сверхъестественного, съеживаясь, задрала голову к коньку крыши.

От неожиданности мальчишки тоже подняли голову, оглядели черный шифер, прислушались, потом уставились на Катю, точно ожидая дальнейших указаний. И девочка молча смотрела на них. Порыв ветра скользнул по крыше, и из щелей посыпались снежинки.

— Что должно было быть? — спросил Юрка.

— Я не знаю, — тихо ответила Катя. — Но бог сразу наказывает за грех.

— Ах, сразу! — повторил Юрка, глянул на цветочек, который все еще держал в руке, бросил его через плечо и быстро оторвал еще один венчик. — Вот, пожалуйста!.. И хоть бы что! Ни огня, ни дыма, ни грома. Вот я, вот Валерка, вот ты, мы сидим, как сидели… Бога нет! Поэтому он и не наказывает, и на сковородке не поджаривает… Валерка, ну-ка, и ты сорви.

Мальчишка не постеснялся, и еще один цветок выпал из наряда небесного отца.

— Ну вот. Попробуй сама. — Юрка приблизил киот к девочке. (Катя сперва чуть отшатнулась, потом выпрямилась, с робостью протянула руку к богу. Щелчок — и венчик оказался в пальцах.) — Видишь — земля не раскололась. Срывай еще! (Катя довольно решительно дернула цветок над самой головой боженьки.) Смелей, смелей! Вот так! — И Юрка всей пятерней скребанул два раза, содрал начисто фольгу, скомкал и так резко бросил, словно это было пойманное ненароком опасное насекомое. — Вот! — сказал Юрка, а Катя охнула и прижала руки ко рту.

Оставшись без мишуры, бог вдруг как-то съежился, померк и стал похож или на самого последнего нищего, или на облезшую обезьяну.

— Забавный какой, — улыбнулся Валерка.

— Еще бы, — поддержал Юрка. — Лысый хрыч. Слизняк… Валерка, знаешь, это ведь законный шкафчик под ленты. Как раз. Бога соскребем ножом или просто бумагой чистой оклеим, и порядок. Смотри-ка, прямо как по заказу… А ну, пойдемте в дом.

Когда спускались по лестнице, Юрка проговорил:

— Опять бога в избу тащим, но с другой целью. Ага, Валерк?.. С современной целью!

Киот они тайком, чтобы не заметила Василиса Андреевна, пронесли в «келью» и позвали Аркадия.

— Гениально! — воскликнул Аркадий, увидев обезображенный божий лик. — Я его выселил на чердак, а вы его там прикончили — безбожником стал наш дом!

— Гениально! — повторил Юрка. — Мы его у тебя под книжками повесим, ага?.. Аркаш, признайся, что фильмоскоп ты еще купил тогда, позавчера, вместе с этим… с Шекспиром.

— Признаюсь.

— Значит, маме не показалась вторая стопа?

— Не показалась.

— Я это понял. Я знал, что в сенях что-то припрятано!

— Ну, понятно… Между прочим, хоть эта затея и была моей, но утверждалась она семейным советом. И, поверь, победа далась мне нелегко.

— Да? Хм… Ну, спасибо… Катьк, ты чего в пальто стоишь? Снимай, сейчас кино будем смотреть.

И ребята, пригласив Василису Андреевну и Петра Ивановича, прокрутили три диафильма.

— Все ведь научно, полезно, — заметил Петр Иванович.

Проводив Валерку и Катю до калитки и сунув им по яблоку, Юрка вернулся и занялся аппаратом вплотную. Он долго прочищал его, продувал, что-то подкручивал, потом отнес в горницу и поставил на стол, не накрывая крышкой, чтобы то и дело восхищенно посматривать на него. Подарок! Настоящий, а не какой-нибудь моральный, в черепной коробке. Хотя и моральный тоже интересный: есть — чтобы жить, жить — чтобы есть… Значит, мудрецы считают, что еда не главное, главное — жить. Забавные мудрецы, и даже не забавные, а странные.

— Юрка! — позвал из кухни Аркадий. — Это что?

Юрка выглянул. Брат вертел в руках что-то завернутое в бумагу.

— Не знаю.

— На табуретке под вешалкой лежало.

— А-а! Это Катька принесла. Подарок Катькин! Она забыла. И я забыл. Ну-ка!

Мальчишка живо развернул бумагу. Блеснул золотистый переплет, и перед глазами явилась толстая, с плотными корочками книга.

— «Советская опера», — прочитал Юрка и удивленно вскинул брови. — Что за «Советская опера»?

— А ну?.. В самом деле. Капитальный труд. Подарочек солидный.

— Это ошибка. Это не мне.

— Ну как же? Если Катя принесла, значит, тебе.

— Ну, тогда Поршенничиха спятила. Это она в последний момент сунула Катьке. На, говорит, подари… Елки, «Советская опера»… А надпись есть?

— Нету.

— Конечно, она не успела.

— Считай, что это мне преподнесли. Согласен?

— Пожалуйста.

— Только на Катю не сердись, она ни при чем. Поршенниковой, по-моему, понравилось слово «советская». «Советская опера»! Звучит! Самое подходящее для такого парня, как ты, если, конечно, не знать, что такое опера… А может быть, она такого высокого мнения о тебе, считает, что ты запросто перевариваешь такие талмуды?

— Знаю, какого она обо мне мнения, — сказал Юрка. — Аж зубами скрипит.

Братья вошли в комнату Аркадия.

— Аркаша, а кто такой Аристотель?

— Аристотель?.. Философ. Карл Маркс называл его величайшим мыслителем древности. А ты что, не доверяешь союзу с ним? Напрасно. Это очень порядочный человек. Я бы мог тебя просветить, но ты многое не поймешь — философия, извини. Кстати, Аристотеля и Ленин ценил. Вот так… — Аркадий притянул братишку к себе и посадил на одно колено. — Ну как, по-твоему, прошел день рождения?

— Хорошо. А по-твоему?

— На троечку.

— Ну да?

— Не больше. Куда это годится: вместо того чтобы устраивать гостей, ты, как дикарь, кидаешься первым к столу. Щепетильный гость в этом случае хватает шапку и прощается.

— Неужели они сами не могут сесть?

— Нельзя!..

— Зато я Катьке самое большое яблоко отдал, — напомнил Юрка.

— Поэтому и тройка, а так бы двойку вкатил.

— Хорошо, что ты не учитель, а то бы замучил всех.

— Да, кое-кому бы досталось.

— А ты бы видел, как мы цветки с бога срывали. Сперва я сорвал, а Катька говорит: тебя бог накажет. А я еще сорвал, потом Валерка, а потом она сама… Она ведь больше не будет богу верить?

— Все это не так просто, братец, но если уж на господа она подняла руку, то… понимай сам. Видел, какой она задумчивой ушла?

— Нет.

— Надо быть внимательнее к друзьям. Взбаламутили девчонку, и хоть бы хны. Может, у нее в душе сейчас революция происходит: верить богу или нет?

— Ну уж…

— Вот и «ну уж»! Быть чутким — тоже союз с Аристотелем. Ты, конечно, понимаешь, что Аристотель — это иносказание.

— Что?

— Образ. Я просто хочу, чтобы ты был порядочным человеком. Понял?

— Я понял, что основное не еда, а жизнь.

— В общем-то, я этого и хотел. А попутно узнать Аристотеля тоже нелишне… Ну, завтра у меня семинар по философии, надо полистать конспекты, так что, апостериори, прочь с колена!

Юрка вышел в кухню, но тут же вернулся.

— Интересно, сколько стоит эта «Советская опера»?.. О-о! Два рубля! Лучше бы деньгами дала, я бы десять книжек купил, елки!

— Да, ограбили тебя. Ну ничего, крепись, — заметил Аркадий, улыбаясь.

Спать еще не хотелось, но мальчишка решил лечь, чтобы поразмышлять и помечтать, — в темноте Юркино воображение работало лучше. Но, прежде чем нырнуть под одеяло, он так повернул фильмоскоп, чтобы фиолетовый зайчик, появлявшийся в объективе от света уличного фонаря, был виден с кровати.

И тотчас поплыли, поплыли думы…

Если Юрка и ждал сон, то совсем не такой, какой ему привиделся. А снилась сплошная белиберда. Над их домом прокладывали высоковольтную линию. Монтеры хватались руками без резиновых перчаток за оголенные провода, их дергало и бросало на землю. Но монтеры не убивались. Они вскакивали, снова взбирались на мачты и снова цеплялись за провода. Их опять швыряло вниз. Юрка стоял где-то наверху, чуть ли не на облаке, и тревожно охал, потом начал смеяться и даже сам решил попробовать, как бьет током. Он спрыгнул на землю и быстро, как муравей, вскарабкался на мачту до гирлянд изоляторов. Дул ветер со снегом. Юрка был почему-то в трусах, но не мерз. Раскаленные провода потрескивали. Юрка, закрыв глаза, схватил ближайший провод и повис на нем, как на турнике. Он не почувствовал удара, но почувствовал, что летит, летит, кувыркаясь, видя то землю, то небо. Упал он в сугроб и оказался в пимах и теплых штанах. Рядом с ним в сугробе торчал Валерка и улыбался.

«Я видел, как ты пикировал, — сказал Валерка. — Я тоже пойду сейчас пикировать, только ты смотри, чтобы Галина Владимировна не заметила. Ну, я полетел».

Он действительно, как волшебник, взвился в воздух и пропал в вышине. Юрка хотел позвать его, но вдруг увидел сектанта, который, оглядываясь украдкой, улепетывал куда-то в темноту, держа под мышкой Катьку Поршенникову, а в другой руке — фильмоскоп, блеснувший фиолетовым зайчиком. Юрка крикнул, рванулся из сугроба, но ноги его в чем-то вязли, а бородач уходил все дальше и дальше… Потом, нарастая, возник какой-то странный звон…

От этого звона Юрка проснулся. Трещал будильник. Фильмоскоп стоял на тумбочке.

— Елки! — сказал Юрка, садясь, затем опять откидываясь на подушку и опять садясь.

— Проснулся? — спросил Аркадий, входя со стаканом чая и жуя. — На вот записку, передай Галине Владимировне. Обязательно. Серьезная штука.

— Ладно. Я сон видел.

— Я тоже. Так не забудь. — И ушел на первую электричку.

Когда шагали в школу, Юрка рассказал сон Валерке. Валерка прослушал серьезно и внимательно, потом сказал, что тоже видел сон и тоже страшный: будто Юрка был с ними на экскурсии и будто он толкнул Фомку с плотины, а Фомка, падая, ухватил Юрку за рукав, и оба ухнули в пучину; все закричали, а Галина Владимировна вдруг перепрыгнула через перильца и тоже исчезла в потоке. Больше Валерка ничего не видел — он проснулся от страха.

— Да-а, — сказал Юрка. — Только я бы толкнул Фомку так, чтобы он не сумел за меня зацепиться.

— Фомка тоже ловкий.

— Ерунда.

Валил густой крупный снег. Валил без ветра, медленно, точно каждая снежинка опускалась на парашюте — снежный десант. Он был такой рыхлый, что разлетался, если идти, шлепая ногами. Он даже шевелился, если на него подуешь, не сгибаясь. Удивительная это штука — снег! Вот он падает, падает, будет падать месяц-два, всю зиму, и не надоест ему падать. Он садится на заборы, на провода, на собак, на язык, когда его высунешь. Крыши сливаются с небом, и дома кажутся без крыш некрасивыми, как лысый человек, которого привык видеть с шевелюрой. Снег такой белый, что если уронить чистый лист бумаги, то его не различишь.

Возле школы кипел бой. Воевали все классы. Включились и Валерка с Юркой. Кидали, не целясь, и все равно в кого-нибудь попадали. Юрке кто-то съездил по носу, до слез, и он пасмурный пошел в класс.

Тут Фомка гонял девчонок, натягивая руками нитку с вертящейся пуговицей. Она жужжала и если прикасалась к волосам, то закручивала их и выдергивала.

Девочки пищали, а некоторые уже хныкали, сидя за партами и приговаривая:

— Вот погоди, придет Галина Владимировна.

Юрка подумал, что и ему было бы не худо сделать такую вертушку и погонять девчонок. Тут он встретил взгляд Кати Поршенниковой, подмигнул ей и отметил вдруг про себя, что ее-то он бы не тронул. В это время Фомка подкрался к Поршенниковой сзади и поднес к ее волосам вертушку. Катя порывисто схватилась за голову и сморщилась, не издав ни звука.

Юрка вздрогнул, почти ощутив, как ей больно. Он в два скачка очутился перед Фомкой, который со смехом выпутывал из Катиных волос свою кусучую пуговицу, и толчком сбил его с парты на пол, в проход. Фомка гулко стукнулся и перестал смеяться. Смеялись теперь девчонки.

— Держите его! — крикнул Юрка. — Верхом, верхом на него! Мы ему сейчас самому лысину сделаем.

Он первым оседлал Фомку, свел ему на спине руки. Фомка начал дрыгаться и егозить. Но кто-то из девочек сел на его ноги.

— Давай сюда пуговицу!

Катя выпутала наконец вертушку и отдала Юрке.

— А-а-а! — заорал Фомка, когда нитка, закручиваясь, дернула ему волосы. — А-а-а!

Затрещал звонок, а Юрка снова и снова заводил вертушку в Фомкин чубик. Он все припоминал и приговаривал:

— Вот тебе, вот тебе… Недаром тебя Валерка во сне видел… Вот…

Когда вошла Галина Владимировна, ребята еще суетились, пробираясь к своим партам. Фомка хотел было остаться лежать в проходе, но тоже вскочил и поплелся к последнему ряду, слезливо швыркая носом и утирая глаза пыльным рукавом. Учительница поняла, что была стычка, но вида не подала. Раз Лукин не воет во всеуслышание и не падает ниц на парту, значит, пострадал не зря. Галина Владимировна поискала глазами противника Фомки, но все мальчишки были красными, вспотевшими, точно только что вылезли из общей кучи малы.

— Как здоровье, Теренин? — спросила учительница.

— Хорошо.

— У него вот такие шишки были! — сказал Юра. — Карандаш не проходил.

— Садись, Валера.

— Да, — вспомнил Юрка, — вам записка, Галина Владимировна.

— Какая?

— От брата.

— От брата? — переспросила Галина Владимировна, вдруг смутилась и сделала жест — мол, потом.

Но Юрка уже протянул сложенный вчетверо листок, и она взяла. Она хотела сунуть листок в журнал, но под напором ребячьих взглядов не смогла это сделать и развернула.

— Это вам, ребята, — улыбаясь, проговорила Галина Владимировна. — Слушайте: «Я, Юрий Гайворонский, приглашаю весь третий «б» с учительницей сегодня к себе. Буду показывать кино. Начало в семь часов».

— Там так и написано? — спросил Юрка.

— Именно так… Спасибо! Пойдем, ребята?

— Пойдем! — закричал класс.

— Елки! — тихо сказал Юрка. — Если бы знал, я бы эту записку проглотил бы. Это Аркаша подстроил. На, говорит, отдай… Елки!..

— Да пусть приходят, — ответил Валерка. — Пусть посмотрят. Что тут такого.

— Весь-то класс? Куда же он поместится? И Фомка припрется.

— Ну, хватит, ребята, хватит. — Галина Владимировна постучала карандашом по столу. — Успокойтесь… Урок продолжается.

— Елки! — сказал Юрка, почесывая затылок. — Куда я их всех дену?

Об этом же Юрка думал, придя из школы. Он рассказал о предстоящем сеансе Василисе Андреевне. И они вдвоем принялись планировать, куда повесить простыню-экран, куда поставить фильмоскоп, где рассадить зрителей.

— Тридцать пять человек! — то и дело восклицал Юрка.

— Все не придут. Кого матери не пустят, кто сам побоится плестись в темноте, — сказала Василиса Андреевна.

Петр Иванович, придя с работы и узнав о предстоящем визите, быстро побрился, надел чистую рубаху и представился:

— Как я — ничего?

— Сойдет, — сказал Юрка.

— Люблю грозу… — проговорил Петр Иванович, потирая подбородок перед зеркалом. — Посмотрим твою шпану.

Юрка ходил из горницы в кухню, потом в комнату Аркадия и опять в кухню, смотрел на потолок, на книжную полку, на будильник, точно старался что-то найти или вспомнить. Он сунул Мурку сперва в духовку, затем вытянул ее оттуда и посадил матери на плечо; сосчитал ленты, составленные в киоте, свистнул, посмотрел в окно. Темнело. Начал в третий раз проверять правильность установки и работы фильмоскопа.

Пришел Аркадий.

— Ну как — готовимся?

— Готовимся. Подвел меня, елки… На, говорит, записочку, а сам вон что написал.

— А что я мог написать? — невинно спросил Аркадий.

В половине седьмого прибежал Валерка, а около семи ввалилось сразу человек десять с посиневшими физиономиями. Они, видимо, долго толкались у ворот, поджидая, когда соберется гурьба побольше. Протяжно и разноголосо поздоровавшись, ребятишки замерли в какой-то настороженности, точно ожидали, что их сейчас же турнут, и точно приготовились моментально выскочить.

— Что ж, ребятки, садитесь. Вот сюда, — пригласила Василиса Андреевна. — Одежонку можете сымать, а можете и так… Юра, устраивай давай друзей.

Юрка, смущаясь, подошел к ним и, глядя куда-то в верхний угол кухни, произнес:

— Ну, чего вы стоите? Вот тоже!.. Да проходите вы, елки!

Но ребята молчали и не двигались, словно Юркины слова были не для них и словно Юрку они не знали и не могли с ним быть попросту. Петр Иванович стоял в дверях горницы и, полглаза поверх очков, полглаза в очки, разглядывал нерешительную толпу. Из «кельи» вышел Аркадий и, потирая руки, сказал с улыбкой:

— Вот и отлично. Сейчас начнем сеанс… Механик, заправляй ленту!

— А Галина Владимировна? — забеспокоился кто-то из гостей.

— Она тоже придет? — спросил Аркадий.

— Да. Она говорила, чтобы без нее не начинали.

— Ага. Ну хорошо. Учительнице должно повиноваться. Прошу, друзья, приземляйтесь.

Тут мимо окна еще протопал отряд, влился в сенки и принялся там шумно плутать, гремя ведрами. Им открыли дверь.

— Тут кино? — спросили из сеней.

— Тут, тут!

С вновь прибывшими была и Катя Поршенникова. Она как-то быстро, по-хозяйски разделась и лишь затем вдруг заметила, что остальные одеты, и начала сконфуженно натягивать рукава пальто. Однако, ободренные ее примером, ребятишки уже порасстегивали пуговицы и встряхивали плечами, так что через минуту в углу вырос ворох пальтишек.

Юрка принялся деловито возиться с фильмоскопом: открывал ламповое отделение, протирал линзы, что-то вставлял и вынимал.

Ребята, заполнив полкухни, невольно окружили стул с табуреткой, где был установлен аппарат, и, очарованные, наблюдали за уверенными Юркиными манипуляциями.

— Аркаша, у нас двести двадцать? — спросил сердито Юрка.

— Двести двадцать.

— Придется переставить напряжение в трансформаторе. У меня установлено на сто двадцать семь. — И Юрка вскрыл трансформатор, хотя там было все в порядке.

Кто-то привел своего маленького братишку и растолковывал ему:

— Серега, вон на той материи сейчас будет кино. Прямо отсюда — и туда.

— А мозно на стенку? — картавя, спросил Серега.

— Конечно, можно. Правда, Юрк?

— Хоть на потолок, — ответил Юрка. — Валерка, принеси ленту. Крайнюю. По порядку будем.

— А сейчас еще и не такие аппараты продают, — заметил Володька, тот, который не мог повторить скороговорку. — Ими можно живое кино показывать. Они лучше.

— Еще лучше сидеть у телевизора, — сказал Юрка. — А вот ты сам покажи.

— Юрк, вот этим резкость наводить?

— Резкость.

Петр Иванович принес из горницы низенькую скамеечку, на которой сиживал Юрка еще в ту пору, когда обычная табуретка служила ему столом, и, примостившись возле ребятишек, стал ближайших к себе расспрашивать, как их фамилии, велики ли их семьи и прочее в том же духе; всякий ответ принимал вдумчиво и серьезно. Аркадий незаметно разглядывал Катю, отмечая, что она поздоровела на вид и что с лица ее исчез тот налет пришибленности, который так явно означался раньше.

Пришла наконец Галина Владимировна, с ней — Фомка Лукин. Юрка показал ему кулак из-под табуретки, но Фомка так небрежно махнул рукой, что Юрка затрясся от злости. Ребятишки оживились и, не видя, куда бы сесть учительнице, раздвинулись, очищая ей место на полу, но Аркадий, приняв у Галины Владимировны пальто, велел никому не беспокоиться, провел учительницу в горницу и устроил ее на ящике. Туда же он направил Катю и еще двух девочек. Василиса Андреевна с Петром Ивановичем уселись на Юркину кровать, которую по этому случаю придвинули к дверям. Сам Аркадий сел в кухне на пол, среди мальчиков.

— Механик! — призвал он.

— Елки! — ответил Юрка. Он косился на Фомку и никак не мог вставить ленту. Наконец лента вошла. — Туши, — сказал он Валерке.

И точно вместе со светом отключили вдруг ребячье дыхание. Под общую тишину Юрка поставил первый кадр.

— «Ко-нец», — прочитал Аркадий. — И то вверх ногами. Халтура!

— На мыло, — сказал из горницы Петр Иванович.

— Ты чего же, Аркаша, там сел? — спросила Василиса Андреевна. — Ты бы уж это…

— Ничего-ничего, мама.

«Из-за него», — подумал Юрка, переставляя ленту и клянясь после кино набить Фомке морду.

Сеанс начался.

— «Гёте», — прочитал Аркадий. — Это, ребята, вроде журнала.

Читал Аркадий громко, не торопясь. Там, где надпись была слишком лаконичной и не могла дать полного разъяснения, он добавлял от себя ровным тоном, так что тот, кто не следил или не успевал следить за надписями, не чувствовал никаких добавлений. Ребят поразил облик Мефистофеля. Они попросили Юрку не спешить и долго рассматривали страшную физиономию демона с рожками.

— В оперном на потолке такая же есть, — сказал Валерка.

У Аркадия близилась сессия. Он стал возвращаться из института поздно, часов в десять-одиннадцать, усталый и нахмуренный.

— Туго, брат, — говорил он Юрке, сжимая себе виски и закрывая глаза.

— Очень туго?

— Порядком. Зачеты, чтобы их…

Когда Аркадий говорил: зачеты, сессия, все понимали, что это ответственно и трудно. Василиса Андреевна готовила вечером что-нибудь повкуснее, специально для него. И, когда Аркадий спрашивал, а что ели они, мать отвечала, мол, то же самое и грозила Юрке, который тыкал себя в грудь пальцем, что и ему надо такого же вкусного.

— Ты еще нахлебник, — говорила она после Юрке.

Мальчишка сердился, но переживал несправедливость молча.

Как-то Аркадий принес лыжи и, поужинав, начал собираться.

— Ты куда, Аркаша? — спросил Юрка.

— Покатаюсь. Хоть проветрюсь немного, а то голова трещит, как арбуз.

— На насыпь?

— На насыпь.

— У! И я пойду.

— Пойдем.

— Ура! — запрыгал Юрка. — А Валерку можно позвать?

— Зови.

— Он тебе не помешает? — спросил Петр Иванович, когда Юрка выскочил. — Может, ты с кем встретиться хочешь?

Аркадий улыбнулся.

— Нет, не помешает.

— А то смотри, я его задержу.

С этого времени, как девять часов, мальчишки были наготове.

О приходе электрички жители Перевалки узнавали по волне собачьего лая, которая катилась от остановки вслед за сошедшими пассажирами. И неизменно, когда эта волна заплескивала двор Гайворонских, хлопала калитка и заявлялся Аркадий.

— Ну, как, архаровцы? — спрашивал он.

— Мы уже! — отвечали ребята и принимались одеваться. Часа через полтора они возвращались. Юрка замертво падал в постель и засыпал, не успев укрыться одеялом.

Как-то в канун Нового года заненастилось. С утра был сильный мороз, а с темнотой подул ветер. Юрка сидел в «келье» Аркадия и, прислушиваясь к шуршанию об окно снежных вихрей, налетавших порывами, думал, что сегодня, видимо, не придется покататься, что Аркадий в такую непогодь придет поздно и что вечер этот для него, Юрки, будет страшно длинным и скучным. Он вздохнул и вышел в кухню.

Над косяком висели клетки. Двенадцатихлопка была дачей, куда птицы поселялись на отдых. Ловил же Юрка своими и больше двух синиц в них не держал, чтобы меньше дрались и меньше разбивали носы.

Синицы спали, обратившись в круглые пушистые комочки. Юрка тихонько подставил табуретку и взобрался на нее. Но как он ни двигался осторожно, птицы пробудились и всполошенно заметались. Этого Юрка не хотел.

— Ну что, глупые, ну что? Кот я, что ли? Я не кот. А хоть бы и кот — нечего бояться, вон у вас какие решетки… Тихо, тихо… Разбрызгали всю воду, да? До утра не получите. Хорошо вам тут? Хорошо. А вот кто на улице, те, наверное, ноги задрали. Слышите, как куролесит за окном?.. То-то. Как зарядит на неделю…

— Не мучь ты их, — проговорила Василиса Андреевна. — Нужна им твоя болтовня.

Юрка вздохнул и сел на табуретку.

Петр Иванович подшивал пим, зажав его между колен. На кистях обеих его рук черной спиралью были отпечатаны следы вара от дратвы. Василиса Андреевна тоже что-то чинила. Их позы, их однообразные движения казались Юрке такими же скучными, как и шорох ветра, как и собственная бездеятельность.

— Да, и еще нас спрашивали, кто чем помогает дома, — проговорил вдруг Юрка.

Сегодня их приняли в пионеры, и он, давно рассказав об этом, вспоминал теперь отдельные моменты.

— Ну, и что ты набрехал? — спросил Петр Иванович.

— Я не брехал. Я сказал как есть.

— И крепко тебя настыдили?

— Настыдили? Наоборот, мы с Валеркой всех лучше оказались. Мы сказали, что помогали копать колодец, что это было очень трудно, но мы не испугались.

— Ах, да-а! — протянул Петр Иванович. — Вы же колодец копали, я и забыл!.. Горы земли наворотили.

— А Валерка говорил еще, что носит воду и уголь, что подтирает пол и умеет варить яичницу. Конечно, у них куры, что ему не варить, а вот тут попробуй свари… Но я тоже говорил, что… это… ношу тоже, ну, в общем, все нормально.

— Теперь откажись мне дрова колоть! — сказала Василиса Андреевна. — Теперь ты у меня и белье стирать будешь.

— О, стирать!

— Конечно, — рассмеялся Петр Иванович. — Раз хвалили, значит, должен оправдать.

— А я сон сегодня видела, будто бы изобрели кресла такие — сами движутся. Будто возьмешь билет до куда надо, сядешь, нажмешь кнопку и — ж-жить — поехал… И вот будто Аркаша купил три билета: на меня, на себя и на Галину Владимировну, чтобы, значит, кататься. А кресла было только два. Сперва он будто усадил меня и отвез куда-то на гулянку и за Галиной Владимировной вернулся. А я тем временем отгуляла и возвращалась с бабами домой. И говорю бабам: «Смотрите, сейчас мой сын с учительницей в кресле промчится». И только я это сказала, они тут как тут — р-раз! — и пронеслись, и нас не заметили.

— Ерундовский сон, — сказал Юрка.

Донесся лай собак, и тотчас хлопнула калитка.

— Аркаша! — радостно вскрикнул Юрка.

— Вот погодка, так погодка. Вот дает! — весело воскликнул Аркадий, входя, отряхиваясь и тиская нос пальцами. — Жуть!

— Пусть к рождеству отбесится, — заметила Василиса Андреевна.

— Аркаша, кататься пойдешь?

— Обязательно. Не ломать же порядок из-за какой-то пурги.

— И я пойду.

— Да уж сиди, — сказала Василиса Андреевна. — Не обмораживался еще.

— Ничего. Пусть идет. Не обморозится. Он сегодня пионером стал, а у пионеров кровь должна быть горячей, — поддержал Юрку Петр Иванович.

— Что, приняли? — спросил Аркадий.

— Приняли.

— Отлично, брат! Тогда собирайся без разговоров. Пионер должен вдвойне закаляться.

Юрка быстро оделся и забежал к Терениным. Валерка выжигал на большом куске фанеры силуэт Пушкина. Из-под руки его вилась струйка дыма. Валерка отдувал его, однако глаза слезились, и он то и дело шоркал их. Ниже силуэта чернела недовыжженная надпись: «Пока свободою горим, пока сердца для чести…»

— Не кататься ли? — спросил Василий Егорович.

— Кататься. Не ломать же порядок из-за какой-то пурги. Надо закаляться.

— Ну, валяйте. Чем батя-то занимается?

Юрка сказал чем. Василий Егорович спросил, не пожелают ли они, Гайворонские, сыграть в лотишко. Юрка ответил, что не знает, что надо сходить и узнать. И Теренин стал одеваться вместе с Валеркой. Провожая ребят, Вера Сергеевна сунула им по горячему пирогу — на случай, если «выбьются из сил». Мальчишки подхватили теренинские легкие санки-розвальни и с ликованием кинулись на улицу.

— Ну что, нравится? — закричал Аркадий.

Ветер хулигански присвистывал. Било в глаза. Воздух сам врывался в рот, но воздуха не хватало — замирало дыхание. Юрке показалось, что ветер буйствует только внизу, а наверху его нет, так что стоит лишь забраться на крышу, чтобы очутиться в мире спокойствия. Но по тому, как натружено гудели провода, мальчишка понял, что и вверху та же свистопляска.

Из-за непродуманного расположения домов улицу постоянно заносило снегом, который укладывался волнами: то вздымаясь сугробом выше заборов, то опадая. С лесозавода после буранов приходил бульдозер и все расчищал, но вскоре волны наметало вновь. Ребятишкам нравились эти перепады. Играя в войну, между ними совершали великолепные маневры или просто отсиживались; в сугробах можно было рыть обширные пещеры и в них съедать стащенные из дому бутерброды; наконец, можно было кататься.

Валерка с Юркой, затянув санки наверх, укладывались рядком и, дергаясь во все стороны, сдвигали их. Потом опять тянули и опять укладывались. А ветер бесновался, словно решил сгладить все волны.

У насыпи оказалось тише. Хорошо было видно, как разнузданно дыбились на гребне снежные космы, как они, ослабев, падали вниз и оседали, запорашивая глаза. На зубах похрустывало — видно, тот склон выскребло до земли.

Поднялись к линии. По гребню скользили хлесткие, гибкие вихри. Они, словно какие-то странные белые змеи, появлялись из-за бровки и, огибая рельсы, или ныряли в затишье подветренного склона, или взмывали к проводам, высекая из них, подобно смычкам, пронзительные звуки. Дрожали мостовые прожекторы. На первом пути под прикрытием станционного здания стоял паровоз, окутанный беспорядочно мотавшимся дымом и паром; он походил на привидение.

Аркадий надвинул шапку ниже на лоб.

— Вы хоть до верха не поднимайтесь, катайтесь с середины.

— Нет уж, мы вытерпим… Правда, Валерка?

— Ну, жмите, пока носы не отпали.

Мальчишки бухнулись в розвальни рядом, как поросята, обхватили руками головы, и Юрка глухо крикнул:

— Толкни!

— Ах, вас толкнуть? — проговорил Аркадий. — Сейчас.

Он быстро оглядел откос, заметил широкую выбоину и направил санки на нее. Розвальни с разлету врезались в выбоину, и пацаны как вместе лежали, так вместе, описав дугу, и растянулись на снегу. Аркадий расхохотался, но тут его сильно толкнул ветер. Он не удержался, переступил, скрестил нечаянно лыжи и вдруг покатился. Не успел он что-либо предпринять, как, раза три перевернувшись, очутился внизу, без шапки, облепленный снегом. Мальчишки, было вставшие, опять упали со смеху. И, когда Аркадий, отряхнувшись, подъехал к ним, они в изнеможении уже стонали.

— Смешно, брандахлысты?

— Ох! — отдувался Юрка. — Ох, ты и летел! О-ох!

— А вы-то летели! — позлорадствовал Аркадий. — Вы, братцы, такую траекторию описали, что ай да ну.

— Нет, а ты-то! Вот летел так летел! — не унимался Юрка.

— Ладно, черти, поднимайтесь.

Выдохшиеся от смеха, мальчишки поднимались по лестнице медленно и молчаливо, волоча санки по ступеням. Аркадий был уже на гребне — с помощью палок, уступом, он взбирался быстро.

С моста выскочил пассажирский поезд и начал притормаживать перед красным светом. Заслышав сирену электрички, урывками доносившуюся из Нового города, на перрон вывалились ожидающие.

Позади ребят, не спеша, влезали двое взрослых. Они тихо переговаривались. Юрка вдруг насторожился — один из голосов показался ему знакомым. Он быстро оглянулся и толкнул Валерку:

— Поршенничиха.

Не приостанавливаясь, оглянулся и Валерка. Свет падал тем в лицо, и мальчишки уверились, что это действительно Поршенникова. Спутником ее был высокий мужчина с бородкой. Валерка неожиданно вздрогнул — он узнал эту по-мушкетерски заостренную бородку.

— Он! — выдохнул мальчишка испуганно, вдруг изо всех сил натягивая веревку, чтобы скорее уйти от этих черных людей, скрыться.

— Что? — не понял Юрка, однако тоже приналег на бечевку.

— Это он! — прошептал Валерка. — Который украл Катьку — сектант. То есть Мистера…

— Он? — Юрка остановился, оглянулся, затем, опустив веревку, ринулся вверх по лестнице. Валерка по инерции подался вперед, но рука его выскользнула из пристывшей к веревке рукавицы, санки тронулись, зацепились открылком за перильную стойку, развернулись и, кувыркаясь, полетели вниз, чуть не сбив отпрянувшую Поршенникову. А Валерка без памяти кинулся вслед за другом. Юрка сперва махал через две ступеньки, потом через одну, наконец ноги стали словно чужими, как будто мышцы от напряжения «перегорели», но он, уже не чувствуя их, добежал все же до Аркадия и повис на его руке.

— Аркаша! — задыхаясь, проговорил он, ощущая сухое жжение во рту. — Аркаша… Вон Поршенникова с этим… сектантом.

— Где? — Аркадий выпрямился, оглядываясь, затем, отстранив брата, оттолкнулся палками и стремительно подлетел к лестнице, с которой уже те двое сошли на насыпь, миновав Валерку, присевшего на ступеньку несколько ниже площадки.

Аркадий развел перед ними руки с палками и торопливо проговорил:

— Минуточку, граждане.

Поршенникова как-то ахнула, сделала шаг назад и быстро сказала:

— Это он!..

Мужчина посмотрел на свою спутницу, на Аркадия и пожал плечами. Поезд, отделявший их от перрона, дал гудок и дернулся. Состав тронулся. Мужчина вдруг резко выставил ногу и ударил Аркадия наотмашь.

Аркадий упал и, перевертываясь через голову, покатился по крутому откосу. А мужчина с неожиданным проворством бросился к идущему составу, ухватился за поручни и прыгнул на подножку. Все это произошло так мгновенно, что Юрка вроде ничего не понял. Он проводил взглядом висящего на подножке бородача, взглянул на Поршенникову, стоявшую неподвижно у лестничной площадки, и лишь тогда сообразил, что брата ударили. Может, ножом?! Эта мысль ошпарила Юрку. И он вдруг крикнул что было сил:

— Аркаша!

Аркадий задержался на половине склона и, отцепив сломанные лыжи, лихорадочно вскарабкивался наверх на четвереньках.

— Где он? — хрипло спросил Аркадий.

— Прыгнул на подножку, — сказал Юрка.

— На подножку? Ты видел?

— Видел. Он стукнул тебя и сразу прыгнул.

— Ага. Ну, в добрый час. Это его бог швырнул на подножку, — злорадно проговорил Аркадий, глянув вслед поезду, который уже зачертили серые бешеные вихри.

Затем, будто только теперь заметив ее, он подошел к Поршенниковой и, склонившись к ее лицу, произнес:

— Ну, что? Вы все еще знать никого не знаете?..

— Господи-и, — вздохнула протяжно Поршенникова.

— Рыцарь двадцатого века! Бросил овечку из своего стада… Вы думаете, он достучится? Нет. Ему нельзя отцепить руки, чтобы постучаться, — его сдует…

Поднялся наверх и Валерка. Аркадий тотчас отослал мальчишек за лыжами и санями.

— Видел? — спросил Юрка, когда они, утопая в снегу, добрались до лыж.

— Видел. Как Аркаша летел. Кубарем.

— А как сектант удирал?

— Нет.

— Эх, ты!.. Он как махнет на подножку, как вцепится в ручки — и поехал, упершись брюхом в дверь… Все, теперь Поршенничихе крышка. Теперь ей некуда отступать. За решетку… А ты молодец, Валерк. Узнал этого бандюгу. Без чемоданчика и без плаща узнал. А говорил: не узнаю.

— Я не думал, что так сразу и узнаю. А только посмотрел, как будто током дернуло.

— Интересно, откуда они шли, и куда, и зачем?.. И почему, и отчего?.. Неужели опять Катьку заманивали, а, Валерк?

— Не знаю.

— Надо завтра же расспросить… Хоть бы он сорвался с подножки да шмякнулся бы на что-нибудь!

Потрясение еще не утихло, но Валерка начал вникать в происшедшее глубже. Хоть он и признал бородача, однако опять испугался, опять струсил. Ну что же это такое?.. Не сегодня ли клялся он вместе с ребятами быть мужественным? Не обещал ли он Юрке ничего не бояться?.. Но не только ребятам и Юрке, но и сам себе говорил, что надо перебарывать боязнь и действовать вопреки страху. Вся беда в том, что эти боевые рассуждения в решительную минуту не являются на выручку. Нет, очевидно, невозможно сразу перемениться, подобно тому сказочному дурню, который, прыгая из котла в котел с разными жидкостями, превращается в красавца, нет. Надо больше тренироваться, надо бороться за самого себя, иначе на всю жизнь останешься трусом, и вечно из-за тебя будут страдать другие.

Ребята везли в санях сломанные лыжи, изредка оглядываясь на Аркадия с Поршенниковой, шедших позади, и без аппетита жевали холодные, мокрые от снега и раздавленные пироги. Вьюга приутихла, лишь отдельные порывы достигали прежней пронзительности. Валерка напомнил, что осенью они вот так же двигались следом за старухой и дразнили ее. Юрка опять представил висящего на подножке бородача, и в памяти вдруг всплыл Варфик, едущий на дрожащей рессоре…

Возле Поршенниковых мальчишки остановились. Взрослые приближались молча. Женщина, не замедляя шага, только отпихнув ногой мешавшие санки, свернула во двор и, не поднимая головы, застучала крючком, ища петлю. Ребята смотрели на нее.

— А где Катька? — спросил вдруг Юрка.

— Отстаньте вы с вашими Катьками! — буркнула Поршенникова, заперла наконец калитку и направилась к дому.

— Ну, как, братцы, настроение? — спросил Аркадий, когда, открыв дверь, женщина исчезла в сенях.

— Мы ее так и отпустим? — почти испугался Юрка.

— Как — так?

— Ну вот так: мы — домой, и она — домой.

Аркадий пожал плечами.

— Она не убежит?

— Дальше Советского Союза не убежит!

— Она что-нибудь рассказала, да? Ты ее допрашивал? — не унимался Юрка.

— Она всю дорогу причитала, да охала, да кляла свою жизнь разнесчастную да невезучую… И, между прочим, взывала к моей доброте. «Не сказывай, не выдавай, во всем тебе признаюсь, только утаи». Я сказал, что… посоветуюсь с вами. Как, утаим?

— Ни за что! — воскликнул вдруг Валерка. — Ни за что!

— Ни в коем случае! — заявил Юрка. — Надо завтра же… что-то решить.

— Непременно. Не-пре-мен-но…

— Аркаша, а что ты хотел сделать, когда подъехал к ним на лыжах?

— Не знаю, — задумчиво ответил Аркадий. — Само получилось. А что бы я сделал — не знаю. Видимо, что-то бы сделал… Борода это почувствовал. Он знал, что я могу с ним что-то сделать, иначе бы он не прыгнул на подножку.

— Может, он побоялся, что ты позовешь людей? — спросил Юрка. — Их было полно на перроне. Или дежурного милиционера?

— Возможно.

— А если он доедет до Нового города?

— Вряд ли. Единственное, что можно сделать в его положении, — прыгнуть… И он прыгнет, хотя это для него может плохо кончиться. Не думаю, что он хороший прыгун, да еще при такой скорости…

— Хоть бы руки и ноги себе поломал, — сказал Юрка.

— Как фамилия того летчика?

— Какого?.. А-а! От слова «дятел».

— Дятлов. Толмачихинский аэропорт… Вот что, друзья, никому ни слова по-прежнему. Даже Галине Владимировне! Пусть уроки пройдут спокойно. Я сам приду в школу… А дома скажите, что я остался еще на полчаса. Ясно?

— А ты куда?

— В милицию. Я ведь сейчас в некотором роде тоже преступник — толкнул человека, может быть, на гибель. Найдет обходчик труп на путях — кто? как? откуда?.. Надо, чтобы в милиции все было известно. Так что… Я и так маху дал — нужно было со станции позвонить…

И Аркадий пошел по занесенной улице, то поднимаясь на сугробы, то словно погружаясь в них по грудь. Ветер, точно понимая эту поспешность, одобрительно толкал его в спину.

Двенадцать подвигов Геракла ничего не стоят в сравнении с тем, что пришлось пережить мальчишкам, храня тайну. Они измучились от молчания. Никогда в жизни им еще не выпадала такая тяжелая работа — молчать. Зато с каким победоносным видом смотрели ребята на своих друзей, на Галину Владимировну. Учительница заметила их странное состояние и потихоньку спросила у Гайворонского, в чем дело. Юрка уверил, что ни в чем, что просто так, что на улице хорошая погода и что вообще ему все нравится.

На первой же перемене мальчишки подошли к Кате и после нескольких вопросов в отношении арифметики Юрка спросил:

— Ну, а как дома?

— Как?

— Вчера вечером ты чем занималась?

— Чем занималась?.. Сперва ничем, а потом мама говорит, иди, говорит, посиди у соседки, пока я в магазин схожу. Ну, я и пошла.

— Вот хитрая! — воскликнул Валерка.

— Кто хитрая?

— Да мать твоя, кто же!

— Почему?

— Ладно. В общем, тебя сплавили, — сказал Юрка.

— Меня не сплавили. Я сидела-сидела у тети и уснула, а потом мама разбудила меня.

— Что делается! — проговорил Юрка. — А знаешь ли ты…

— Спокойно, — сказал Валерка, оглядываясь.

И Юрка опять подумал с горечью о том, почему все-таки странные, таинственные происшествия случаются именно с теми, кому они меньше всего нужны. Почему Катька оказалась в центре водоворота, а не он, Юрка. Уж он бы показал всем этим бабушкам и дедушкам. Он бы им подстроил!

И все же Юрка смотрел на Катю с уважением, именно потому, что она оказалась в центре этого поразительного водоворота и что ей выпала такая завидная судьба.

Уже отгремел последний звонок, уже ученики ряд за рядом стали выходить в коридор, направляясь к вешалке, а Аркадий все не появлялся. Юрка с Валеркой озабоченно перемолвились по этому поводу несколькими словами. Юрка даже предложил рассказать все Галине Владимировне, не дожидаясь Аркадия.

— Какая разница — мы или он?

В это время в вестибюль торопливо вошел Аркадий, увидел учительницу, поздоровался и шепнул ей что-то на ухо.

Галина Владимировна быстро кивнула, назначила старшим одного из мальчишек, как обычно делала, когда ей было некогда, и молодые люди поспешно поднялись на второй этаж.

Юрка с Валеркой живо покинули строй, выждали немного и тоже взбежали наверх. Здесь был и кабинет директора, и учительская. Мальчишки заглянули в учительскую, Галины Владимировны и Аркадия там не было.

— У директора, — шепнул Юрка. — Решают… Пронесся мимо, елки, и даже ничего не сказал.

— Надо спрятаться, — заметил Валерка. — А то учителя нас прогонят отсюда.

— А мы будем говорить, что ждем, когда освободится директор… Встанем вот здесь и будем говорить, что ждем.

За обитой дерматином дверью не слышалось ни слова. О чем они говорят? Что решают?.. Удалось ли скрыться «святому» жулику? Юрка вчера дождался Аркадия, но тот ничего утешительного сообщить не смог. Пока он добирался до отделения, пока разъяснял милиционеру суть дела и пока милиционер дозванивался до вокзала Нового города, поезд миновал станцию. На следующую остановку было послано спешное распоряжение: по прибытии состава спросить по внутреннему радио, не впускал ли кто из проводников пассажира на полустанке Мостовой. Затем было отдано еще одно распоряжение дежурному Мостовой: обследовать вместе с обходчиком участок дороги Мостовая — Новый город «на предмет обнаружения пострадавшего, которому оказать помощь». Дальнейшего Аркадий не дождался, а рассказанное только разбередило мальчишеское воображение…

Ребята ждали. Учителя, то и дело проходя мимо и видя серьезные, сосредоточенные физиономии мальчишек, ни о чем не спрашивали, понимая, очевидно, что не попусту стоят они тут.

Дверь вдруг сама слегка приоткрылась, и послышался голос Константина Андреевича.

— Я думаю, в первую же субботу после Нового года, а может быть, раньше, словом, прямо по горячим следам… Поршенникову вызвали уже?

— Нет еще. Вызовут сегодня.

— М-да… Совершенно неожиданно, прямо снег на голову… По странному совпадению я дня два назад читал Рассела — о христианстве. И как-то мимолетно пронеслась у меня мысль: достаточно ли, что мы косвенно отрицаем бога, раскрывая перед ребятами действительный мир вещей; не нужна ли тут прямая борьба? Рассел правильно считает: люди принимают веру не потому, что поняли какие-то интеллектуальные аргументы в пользу доказательства существования бога, а просто потому, что эту веру в них вдалбливают с младенческих лет. А младенческие годы — вот они, в наших руках. Значит, школа должна дать религии решительный бой… Видите, как просветляются мысли, когда в дом приходит беда. Поистине, гром не грянет — мужик не перекрестится. Черт знает что, простите, творится на свете… А есть ли гарантия, что Поршенникова единственная в своем роде?

— Нет гарантии, Константин Андреевич, — сказала Галина Владимировна.

— К сожалению. Уже потому мы плохо знаем своих учеников, что плохо знаем их родителей и близких.

— Хорошо бы все же дозвониться до Дятлова, — проговорил Аркадий. — А то пока идет телеграмма, он может куда-нибудь вылететь. В этом деле нужна полнейшая конкретность и очевидность, до мелочей.

— Совершенно верно. Я попробую дозвониться, — сказал директор. — М-да…

Дверь потихоньку-потихоньку отходила и скоро отошла настолько, что возможным оказалось просунуть в щель голову. Юрка эту возможность не упустил. Но едва он заглянул в кабинет, как его увидела Галина Владимировна.

— Они здесь, Константин Андреевич, мальчики.

— Где?..

Юрка, разумеется, успел убрать голову, но бежать мальчишки не решились, только плотнее прижались к стене, смущенные и вдруг вспотевшие. А голос директора подкатывался вместе со стуком каблуков.

— Ну-ка, сюда-сюда, друзья… Не прятаться… Что это вы, а?

— Здравствуйте, — проговорили ребята враз.

— Здравствуйте. Прошу… Да заходите, право. Ну? Три шага вперед! Поднимать восстание в вагоне не стесняетесь, а к директору не хотите войти. — Мальчишки вошли, прижимая сумки к коленям. — Ну то-то. Вот так… М-да… Что я им могу сказать, Аркадий Петрович?.. Что они молодцы?

— Аркаша, того поймали? — спросил Юрка.

— Нет. Исчез бесследно.

— И по радио объявляли?

— Объявляли. Никто никого не впускал на Мостовой.

— И по откосам всё осмотрели?

— Да и по откосам… Видно, удачно спрыгнул. Или все же додержался до Нового города, шельма.

— Жаль, — вздохнул Юрка.

— Конечно, жаль. Но, по существу, он нам не очень-то и нужен, — сказал Аркадий.

— Как — не нужен? Он уедет в другое место и снова начнет это…

— Мы думаем, — заметил Константин Андреевич, — что и в другом месте найдутся такие же Юрки и Валерки, чтобы помешать ему.

Юрка задумался. Еще раз напомнив друг другу о чем-то, ранее условленном, взрослые поспешили разойтись. Галина Владимировна свернула в учительскую, а мальчишки с Аркадием спустились вниз.

— Вы шпарьте домой, — сказал он им. — А мне нужно в милицию. Сейчас туда прибудет и Поршенникова… Некоторые подробности потом. Ну, ступайте.

Юрка с Валеркой шли, бурно обсуждая исчезновение бородача. Заменяя одно предположение другим, они неожиданно натолкнулись на вопрос, не поддававшийся разрешению: были у сектанта рукавицы или нет.

Мимо них лихо пролетел Фомка, брюхом лежа на санках и правя ногами. Он катался с насыпи и на полном разгоне попадал в распахнутую калитку своего двора. Юрка снисходительно подумал, что он вот носится себе и совершенно не знает, что сейчас творится на белом свете.

Навстречу шел милицейский газик.

— Ее, наверное, везут, — прошептал Юрка. — Поршенничиху… Как там Катька, интересно?

Машина прошмыгнула быстро, обдав мальчишек снежной пылью, и скрылась за поворотом.

В один из январских вечеров по неосвещенным улицам Перевалки к школе направлялись многочисленные группы людей, привлеченные объявлением, вывешенным в центре поселка и возвещавшим о суде общественности над гражданкой Поршенниковой.

Юрку с Валеркой, как они ни рвались, не пустили.

— Нельзя, братцы, нельзя, — только и отвечал Аркадий на попытки ребят добиться разрешения. — Это не только я решил, но и Галина Владимировна, и Константин Андреевич.

— Но почему? — возмущался Юрка. — Мы столько вам помогали, а как дошло до самого конца, так нельзя!

Аркадий вздохнул.

— Да потому, что это не просто суд, а суд-собрание, где будут говорить о многом таком, что вам знать необязательно. Ясно?.. А о Поршенниковой вам известно все.

Да, о Поршенниковой ребятам было известно все со слов Аркадия. Следствие оказалось простым и недолгим. Женщина без колебаний и увиливаний принесла повинную.

Она работала охранницей на мелькомбинате и, пользуясь своим положением, частенько что-нибудь «доставала», а потом потихоньку сплавляла «добычу». Побочный доход превышал ее зарплату раза в три. Действовала она осмотрительно, без осечек, и была у начальства на хорошем счету, так как случайно помогла однажды раскрыть одну крупную махинацию на комбинате.

Как-то к ней домой пришел незнакомый мужчина и объявил, что он уполномочен властями произвести обыск, и предъявил какую-то бумагу, которую хозяйка в испуге и растерянности и не рассмотрела. Еще бы! Такого посещения не мудрено испугаться любому человеку, не то что Поршенниковой, которая к тому же только что перевезла к себе и припрятала в сенях три мешка «богатых» зерновых отходов, не успев их реализовать. Мужчина спрятал бумагу, опустился на табуретку и печально сказал, что он прекрасно понимает безвыходность ситуации, ведь только за половину того, что он знает про ее фокусы, положен по всей строгости советских законов срок, и немалый, но, продолжил мужчина, он не будет производить никакого обыска — не в христианских обычаях подкладывать ближнему свинью, а он истинный христианин, однако это не услуга, а исполнение воли Христа, который решил спасти заблудшую и сделал так, что на обыск был послан его верный слуга…

Еще не угасла растерянность и не унялась холодная нервная дрожь, как Поршенникова вдруг ощутила, что здесь что-то не то, что этот человек, пожалуй, не тот, за кого себя выдает, что он, может быть, не имеет права на обыск и что бумага его подложная. Женщина хотела даже попросить эту бумагу, но вовремя спохватилась, что не поймет ее ложность, так как не имеет понятия, какой она должна быть. Но одновременно с этим Поршенникова почувствовала, что пришелец действительно многое про нее знает — видимо, долго следил, наблюдал и наверняка имел своего человека на комбинате, иначе бы не рискнул так уверенно вторгнуться в чужой дом… Что же ему надо? Деньги?.. Однако незнакомца занимала только она сама. Он радел единственно о ее спасении.

Это и был пресвитер секты адвентистов седьмого дня.

Словом, под страхом разоблачения Поршенникова через несколько дней явилась на собрание секты и внесла первую десятину. Она никогда ничему не верила, никаким богам, не поверила она и тем бредням, которые преподносили ей неожиданные союзники. Однако, осознав вскоре, что этот союз не будет ее особенно тяготить, если, конечно, сохранить его втайне, она сделала вид, что подчинилась ему. «Уж лучше с этими тронутыми молиться, чем в каталажке сидеть».

Однажды пресвитер попросил привести на сходку Катю. Поскольку дети присутствовали на молениях постоянно, Поршенникова привела и Катю. Затем последовало требование, чтобы девочка перестала посещать школу по субботам — так велит всевышний, который шесть дней без устали создавал мир, а седьмой день почил от всех дел своих, благословив его и освятив. Поршенникова не воспротивилась, тем более что «святой отец» достал медицинскую справку об освобождении от занятий. К тому же сама она считала, что неплохо бы дочери вообще годик-два посидеть дома, поднакопить силенок, все равно ведь еле-еле учится, только лишняя маята. Она этого не высказала, но пресвитер, очевидно, понял ее, так как вскоре завел именно такой разговор, призвав для помощи старушку, которая уверила, что укажет девочке истинный путь служения Христу. После некоторых размышлений, подкрепленных новой медсправкой и посулом снять с нее десятину, Поршенникова поддалась уговорам и запретила Кате ходить в школу. А через несколько дней старуха взяла девочку к себе, якобы для того, чтобы скрыть ее от глаз соседей, которым несомненно покажется подозрительным Катино затворничество, а так — болеет и болеет, а где и как — людям безразлично. Узнав же, чем занимается старуха с дочерью, женщина испугалась и обратилась к пресвитеру, который ответил, что это божий сын посылает ей испытание, что надо же как-то искупить грехи, содеянные ею. Он намекал… Поршенникова не знала, что ей делать.

Все это дало следствие. Поршенникова, по словам Аркадия, говорила сухо и сумбурно, но сам Аркадий, посвящая ребят в дело, придал рассказу логическую связность и некоторую детальность. Попутно он выложил и свои соображения. Пресвитер, говорил он, хоть и действовал как завзятый жулик, но, безусловно, прикрывался святой личиной и библейскими притчами, однако он перестарался, переборщил, оторвав Катю от школы и отправив ее христарадничать. Когда же мальчишки неожиданно встали на его пути, он понял, к чему это может привести, струсил и отступился от Кати. Но разоблачение уже назревало.

Долго Юрка с Валеркой обсуждали все тонкости этой истории, пока не осмыслили ее полностью. И мальчишкам было радостно сознавать, что Кате теперь никто и ничто не грозит: ни черт, ни бог, ни беспутное нищенство, и что в этом избавлении есть их прямое участие.

И вот где-то там идет уже общественный процесс! Суд!..

Ребята сидели у Гайворонских и играли в «морской бой», отгородившись друг от друга книгами «Тициан» и «Советская опера». На улице и в избе было тихо. В углу горницы стояла наряженная елка со стеклянным спутником на вершине. Из кухни чуть слышно доносилось потрескивание дров в печке. Юрка изредка прерывал «огонь» и, забирая с собой листочек с полупотопленными кораблями, отлучался подбросить два-три полена.

— Знаешь, как мамка удивится, — проговорил он, вновь устраиваясь за столом и ставя на ребро упавшего «Тициана». — Ох и удивится!.. Не поверит. И про нас не поверит, что мы тайны раскрывали.

— Может быть. Е-4. — Валерке недавно вырезали гланды, говорил он все еще тихо и изредка покашливал.

— Мимо… И твои удивятся. Думаешь, нет?

— Пожалуй… Бей.

Раздумывая, Юрка попытался искоса взглянуть на Валеркину таблицу, но «Советская опера» надежно укрывала огневую позицию противника.

— Тебе тоже Е-4, — сказал он. — Я все забываю, чтобы Катька написала на книжке что-нибудь.

— Мимо… А ты уже прочитал ее?

— Аркаша прочитал. Говорит, хорошая. Так что пусть подписывает.

— А где сейчас Катька?

— У какой-то тетеньки. Мимо… На время. Я спросил, почему не у нас, Аркаша говорит, вы слишком много знаете, а ей нужно знать поменьше, хватит с нее, натерпелась.

На елке там и тут висели братцы Кролики, вырезанные из картона в разных позах и разной величины. Внизу, прислонившись к стволу, стоял Тигр, растерянно глядя на огромную физиономию Пантагрюэля, как Руслан на Голову.

— Ж-8… А все-таки нечестно, — вздохнул Юрка. — Мы вон сколько помогали, а нас не пустили.

— Мимо… Значит, так надо… Д-3.

— Ранил, елки!.. Погоди-ка, подкину последние чурки.

Юрка взял кочергу, перемешал пылающие угли на колосниках, прибил их и бросил им на съедение два толстых коротыша. На стенах кухни в темноте колебались огненные блики. Юрка вдруг к чему-то прислушался, включил свет, зашевелил ноздрями и тревожно произнес:

— Валерка, по-моему, конфетами пахнет, шоколадными… Иди-ка сюда… Здорово пахнет.

Невидимые следы привели Юрку в «келью» Аркадия. И он стал шарить на полках с книгами.

— Кажется, отсюда несет… О! Что-то есть… Кулек! Валерка, смотри — «Радий». Законно! Стой-ка, две конфеты вниз провалились.

Юрка снял несколько книг с нижней полки и обнаружил красивую коробку.

— Что делается! — проговорил он. — И тут шоколадные… Хм… Пробуй-ка.

— Не надо, Юрк, брать. Спрятали, значит, не надо.

— Чудак, мы же только попробуем. Держи… Вот. По паре конфет, и всё. Остальное — на место… Шито-крыто. Это Аркаша от меня укрывает. Где это видано, чтобы я не нашел конфеты!

Юрка заложил кулек и бомбоньерку книгами, и мальчишки вернулись в горницу.

— Давай посидим в темноте, — проговорил Юрка, щелкнул выключателем и, пробравшись ощупью к елке, внизу, у крестовины, щелкнул еще раз. Вспыхнули разноцветные гирлянды, мигом превратив комнату в какую-то пещеру с таинственными углами, а комод, шифоньер, стол — в скальные выступы. — Садись, потом доиграем. Я люблю вот так…

Нет, на улице не было тихо. На улице был ветер… А где-то там, за ветром, за сотней дворов, шел общественный процесс! Суд!..

Оба думали об этом, и оба молчали.

Юрка пересел на порог, близ печки. Дрова догорали. Сквозь колосники падали в поддувало маленькие желто-красные угольки.

— А все-таки нечестно, — вздохнул Юрка. — Им можно, а нам нельзя. Интересно, будут ловить этого главаря?.. Наверное, будут. Наверное, Поршенникова даст адрес, где их всех накроют и старуху!..

Валерка ничего не ответил.

— Хочешь послушать радио?

— Давай лучше посмотрим «Три поросенка».

— Давай… С этой стипендии Аркаша новых лент купит. Может, опять у нас сеанс устроим. Что журналом пустим?

— Репина.

— Иван Грозный убивает своего сына. Отключи гирлянды… А летом на чердак переселимся.

Честно распределив роли зрителя и киномеханика, друзья начали сеанс, причем журнал «крутил» Валерка.

Однако ленту менять не пришлось — с улицы донеслись голоса и хлопнула калитка.

— Идут! — крикнул Юрка. — Идут! Закрывай кинотеатр! Эге-е!..

И не успели мальчишки спрятать аппарат, как дверь распахнулась и следом за клубами мороза, легко подкатившимися к елке, словно к старой знакомой, вошли Галина Владимировна, Дятлов, Аркадий, Василиса Андреевна и Петр Иванович.

— Узнаёте? — спросил летчик, снимая фуражку и поглаживая усы.

— Конечно, — сказал Юрка.

— Я ведь за вами… Вы небось забыли уже свои мечты, заморозили до лета, а я помню. Что, забыли?.. Эх, вы!

— Давайте-давайте мне, — перехватывая тужурку и фуражку Дятлова, проговорила Василиса Андреевна. — Я в горницу отнесу. И вы, Галина Владимировна, мне давайте.

Но у Галины Владимировны уже принимал пальто Аркадий.

— Ну? — спросил Дятлов. — Вспомнили?.. А кто желал посмотреть аэродром, а? Кто меня вербовал в проводники?

— Мы, — сказал Юрка.

— Так вот, пожалуйста. Завтра, послезавтра — когда угодно. В любую погоду. Назначайте время, договаривайтесь с родителями. И я вас жду, — подмигнул летчик и в довершение всего шевельнул ушами.

— Юра, — позвал Аркадий из «кельи».

Юрка явился.

— Поставь-ка чайник.

— Ну как, Аркаша?

— Что — как?

— Ну, там…

— Двадцать семь.

— Ну, правда.

— Не торопись. Давай-ка чайник живее организовывай, чай пить будем. Долей, если неполный.

— А-а, вон ты кому конфет купил, — протянул Юрка.

— Нашел?

— Нашел.

— Какие, несчастный: в кульке или в коробке?

— И в кульке и в коробке.

— Сожрал?

— Нет. Только попробовал.

— То-то. Висел бы ты на печной задвижке… Включай иди.

Дятлов и Галина Владимировна рассматривали елку, прося Валерку давать объяснения. Вошел Аркадий.

— Смотрите, какая неудержимая фантазия! — воскликнул он. — На свинье поварской колпак. У медведя трубка во рту, а волк так мило улыбается, что в его порядочности не возникает никаких сомнений.

— Это звери будущего, — заметила Галина Владимировна.

Валерка, чувствуя великое смущение, воспользовался тем, что от него отвлеклись, шмыгнул на кухню и принялся одеваться.

— Куда ты? — остановил его Петр Иванович. — Ну-ка, положи!.. Ложи-ложи пальтишко, сейчас твои сюда придут… Юрка, Валерка-то убегает!

— Не убежит, — сказал Юрка, притаскивая из сеней ведро воды. — Пап, наливай сам… Пошли.

— Неудобно, — прошептал Валерка, упираясь.

— Чего неудобно? Да пошли, елки!.. Сейчас мы у них все выпытаем! Пошли.

И Юрка решительно потянул друга в горницу. При их появлении Галина Владимировна, Аркадий и Дятлов сбились с какого-то разговора, однако Дятлов махнул над столом рукой и, видимо довершая мысль, проговорил:

— В общем, она поняла, что такое люди.

— Ну, если и не поняла, то, во всяком случае, увидела, — вставил Аркадий.

— Не помогли ни боги, ни святые, — сказала Галина Владимировна и, подняв со стола книгу, прочитала: — Тициан. Тициан!

— Вот кто святой! — воскликнул Аркадий. — А не какие-то там… Верно, Юрка? Тициан, Пушкин, Ленин… Наши боги — люди, такие же, как мы, только лучше нас… Так, Валерка?

В сенях хлопнула дверь, и послышались голоса.

— Твои идут, — сказал Аркадий Валерке и тихо добавил: — Для полноты компании не достает только Кати.

— Надо было зайти за ней! — воскликнул Юрка.

— Мы заходили.

— Ну и где она?

— Мальчики, — проговорила Галина Владимировна, — Катя заболела, на этот раз по-настоящему и серьезно.

Во вторую апрельскую субботу во многих домах Перевалки с утра загудели печи — почитатели Христовых празднеств начали готовиться к пасхе: печь, жарить, парить.

Юрка проснулся от шипения сковороды, а может быть, оттого, что пришло время проснуться. Пахло и сладким, и горелым, и паленым, и еще чем-то, чему трудно дать название.

— Мам, сколько времени? — крикнул он.

— Пять минут можешь еще поваляться, — ответила Василиса Андреевна.

Юрка улыбнулся. Пять минут — утром это очень много. За пять минут можно пять раз уснуть и проснуться, каждый раз думая, что спал по часу.

— Потянись, похрусти косточками, — доносилось откуда-то. — Помню, в детстве милое дело было проснуться, изогнуться коромыслом и вроде как в полусне слушать, как трещат дрова в печи, как звякает заслонка, как дверь хлопает…

Тихо журчащий голос матери, странные, противоречивые запахи в комнате, пробивающийся в окно, но сдерживаемый занавесками рассвет — все это образовало вокруг мальчишки какую-то зыбкую, нереальную атмосферу блаженства… Но вдруг чей-то голос проговорил: «Завтра пасха!» И Юрка стремительно сел в кровати. Перед ним стояла мать и держала на вилке сложенный клином дымящийся блин.

— Ты чего так вспрыгнул? На-ка вот горяченький да и вставай, уголька мне принеси.

Юрка взял блин.

— Чуть не забыл, что завтра пасха, — сказал он.

— Не велик грех для тебя.

— Еще как велик… Еще есть блины?

— Полная тарелка.

Мальчишка выглянул в кухню, радостно закатил глаза и стал торопливо одеваться.

Все подоконники Василиса Андреевна уставила ящиками с помидорной рассадой, которая недавно взошла и жадно топырила свои двулистные всходы к свету. На ночь листики складывались лодочкой, как ладони молящихся мусульман. В углу возле печи стояла ванна с замоченным, похожим на требуху, бельем; не выстиранное накануне, оно было обречено теперь киснуть несколько дней.

— Сегодня бы костры жечь надо, на ночь, — проговорила Василиса Андреевна. — По-старому-то… И до первых чтобы петухов. Да не жгут нынче костров — живо милиция прибежит.

— А что, к кому прибегала?

— К кому же прибегать? Никто не жгет… Отошли костры. И пост великий отошел, видно, правда, что пост не мост, можно и объехать. Круглый год мясоед, — щурясь на жар духовки, говорила Василиса Андреевна.

— Скоро все отойдет, — обжигаясь чаем, заметил Юрка. — Все крашеные яйца, пасха, да и сам бог.

— Ты вот давай угля мне неси, потом будешь философить.

Мальчишка быстро принес ведро угля, схватил сумку и выскочил. Он не любил, чтобы его ждали, лучше он подождет. На завтра у них с Валеркой были намечены кое-какие планы, которые нуждались в уточнении и в которые сегодня следовало посвятить Катю и… может быть… Аркадия.

Катя выходила из дому на пять минут раньше мальчишек. И часто друзья сходились враз, но сегодня Юрка, очевидно, поспешил — никого еще не было. И он остановился на улице, ожидая, что вот-вот на дальнем сугробе мелькнет и вновь пропадет коричневый Катькин платок… Она болела недели две. К простуде примешалось какое-то нервное потрясение: при ней милиция забирала Поршенникову, и та что-то кричала, кого-то упрекала, и это болезненно подействовало на девочку. После суда Поршенникова взяла дочь домой и допускала к ней только Галину Владимировну. Мальчишек она однажды с ругательствами выгнала в шею. И даже позднее, когда Катя наконец поправилась и опять вернулась в школу, и тогда эта женщина запретила им приближаться к ее порогу — вот как она их ненавидела и не скрывала этого, как прежде, — теперь страх ее кончился.

Мальчишки же вызывали Катю свистом.

Вон он, вон мелькнул коричневый платок, и тут же хлопнула калитка — вышел Валерка…

Прямо из школы ребята сбегали на лесозавод, выпросили у вахтерши пять досточек. И теперь, сделав уроки и наигравшись, Юрка сидел на кухне и сбивал каркас новой клетки — у него кто-то стащил одну из двух хлопок. Родители уже улеглись. Аркадия еще не было. А Юрке не терпелось поговорить с братом.

Мальчишка работал, стоя на коленях. Чтобы меньше гремело, он постелил на табуретку телогрейку, и звуки ударов стали мягкими, точно выходящими из подполья. Изредка поднимая голову, Юрка замечал на краю стола плюшку, лениво дотягивался до нее, откусывал, клал на место и, жуя, продолжал стучать. Он объелся сегодня этими плюшками. Вот они, выставив свои обмазанные вареньем финтифлюшки, высятся на тарелках.

Аркадий наконец пришел, но такой усталый, что у Юрки упало сердце. Он хотел говорить с бодрым, радостным человеком. Только такой мог понять его бодрые и радостные мысли, а не раскисший и вялый. И мальчишка решил не заговаривать с братом вообще, если тот сам не начнет.

Аркадий молча поужинал, подмигнул Юрке, удалился к себе в комнату, покопошился там в темноте и бухнулся в постель.

Юрка горько ухмыльнулся, опустил занесенный для удара молоток и сел на пятки. Жаль… Он бездумно взял с подоконника Валеркин приборчик для выжигания и осмотрел его. Нехитрая штука. Он хотел сделать себе такой же и смастерил уже ручку, но дальше ручки дело не пошло — пропало желание. И, кто знает, когда оно вернется, это желание, и вернется ли вообще… Юрка вздохнул и что-то негромко замурлыкал.

Аркадий засыпал, как вдруг услышал какую-то смутно знакомую мелодию. Он тряхнул головой и открыл глаза. Ну да, Юрка протаскивал через свои голосовые связки адажио из «Лебединого озера».

— Юрк.

— Оу!

— Знаешь ты, что поешь?

— Я ничего не пою.

— Чудак. Чайковского… — Аркадий вяло закачал рукой и, закрыв глаза, тихо продолжил мотив.

— Аркаша, ты спишь?

— Сплю.

Мальчишка вдруг поставил каркас в угол, сложил в него инструменты, повесил телогрейку, выключил свет и, прислушавшись к сочному носовому посвисту отца, прошел к Аркадию.

— Они уснули. Настольную можно зажечь?

— Если необходимо.

Необходимость была. Поэтому Юрка включил «грибок», скинул штаны и замялся на половике перед кроватью, мигом озябнув, и так поднял плечи, что они касались мочек ушей.

— Залезу к тебе?

— Ты грязный. У меня тут все белоснежное, и я спать хочу.

— Я не грязный.

— А майка-то? — Аркадий разговаривал, не глядя на брата.

— Чистая. Вчера сменил.

— А ноги?

— Смотри — чистые.

— А руки!.. О нет, брат, не пущу. Я спать хочу.

— Руки же не под одеялом будут, а сверху. Ну, пусти.

Аркадий отодвинулся к стене. И Юрка блаженно улегся на тепленьком месте.

— Аркаша, знаешь что?

— М-м.

— Да ты глаза открой.

— Свет режет.

— Знаешь что?.. Я больше не пойду славить.

Аркадий моментально понял, что именно ради этого сообщения Юрка пришлепал к нему — не к матери, не к отцу, а к нему, и открыл глаза.

— Почему?

— Да так.

— Пионерия, наверное, хвост тебе накрутила?

— Кто это, Нелька Баева?.. Да если надо, я ей сам хвост накручу. Она вон в куклы до сих пор играет, как дурочка.

— Ну-ну, брат, куклы — хорошая вещь.

— Куклы-то?

— Не хуже клеток. Так отчего ж ты славить-то больше не пойдешь?.. Разве это плохо: шататься по домам, собирать куски, а? Видел, сколько всякой всячины мать напекла? А у других еще больше и вкуснее.

— Я не нищий, чтобы собирать. — Юрка даже привстал па локоть. — Это все равно, что милостыню просить. Ходить и клянчить. Нет, я больше не пойду! — Он опять лег и отвернулся.

Аркадий с улыбкой смотрел на сердитый профиль брата, но не спешил поддерживать его и одобрять, а равнодушно заметил:

— Как хочешь.

Юрка резко сел.

— Да ты же сам говорил! Сам говорил, что пасха, бог, водка — это болото! Помнишь? Ты говорил, что я не понимаю. А я понимаю.

— Да не кричи, стариков разбудишь. Ложись.

Юрка не лег, но голос сбавил до шепота:

— Думаешь, я не понимаю? А ты знаешь, что пасха — это божий день? Нам Катька говорила… А знаешь, что всякие попы в этот день всех больше людей обдуривают? Знаешь?

— Знаю.

— Ну и вот.

— Ну и что?

— А то, что я больше не пойду славить. И Валерка не пойдет. Мы с ним договорились. Мы и Катьке запретили.

— Ну и молодцы! А она что?

— Смеется.

— Тоже молодец!.. Ложись.

Мальчишка лег, но тут же приподнялся на локте.

— Мы и к нам никого не пустим. Встанем у ворот с палкой и будем отгонять.

— Зачем же палкой?

— А чем же? Только палкой!

— Попробуйте словами убеждать.

— Словами не убедишь.

Некоторое время братья молчали.

— Ну и потом — я ведь теперь пионер, — сказал Юрка негромко. — Я должен бороться с религией. У нас собрание было, так знаешь, как Нелька Баева раскричалась. Гайворонский с Терениным, кричит, нечестно поступили, что молчали о сектантах, что в одиночку Катю защищали, надо было рассказать всему классу, всей школе, тогда бы мы, кричит, живо расправились со всякими этими… Галине Владимировне пришлось объяснять, что дело было сложное, шуметь было нельзя, а на этом, мол, не закончилась борьба с религией, много еще верующих на Перевалке, так что пионерам хватит работы.

— Верно, — заметил Аркадий.

— И все же я думаю, Аркаша, что на Перевалке стало меньше болота, — со смущением от сознания, что его суждение может оказаться неправильным, проговорил вдруг Юрка.

— Почему?

— А смотри: Поршенникова раскрыта и чуть не посажена в тюрьму — раз. Дядя Вася не лупит Валерку ремнем — два. Да-да, не лупит, он его на киловатты садит. Папка, наверное, научил. Он уже два раза по десять киловатт отсиживал, последний раз — в эти каникулы, когда мы в оперный ходили… Значит, два… Ну, и вообще я чувствую, что меньше стало. Ага?

— Вы завтра славить не пойдете — три, — сказал Аркадий. — В самом деле атмосфера прочищается.

— Вот.

— Знаешь, у тебя мысли верные.

— Мама бы еще не верила богу…

— Она и не верит. Так, было что-то неясное в душе, вот и не выветрилось.

— Зачем же она яйца красит и стряпает всякие эти…

— Чтобы нас накормить лучше да красивей.

— Нас? Мы бы и так поели. — Юрка задумался, потом сказал: — А вообще-то да-а. Помнишь, когда она увидела шкафчик с лентами и узнала эти божьи дверцы, она только головой покачала.

Стало жарко, и Аркадий откинул одеяло. Юрка посмотрел на его голый крепкий торс, ткнул пальцем в бугор грудной мышцы и завистливо произнес:

— Вон какие!.. Твои плечи, наверное, в два раза шире моих. Ты знаешь на кого похож?.. На этого, которые в оперном под потолком вокруг зала стоят.

— На бога?

— Ну. На одного там особенно, у которого рука вот так поднята.

— На Аполлона?.. Ну, спасибо, уважил, брат. Вознес меня в собственных глазах.

А Юрка, стукнув по груди его кулаком, еще раз выразил свое восхищение. Сам же мальчишка, в великоватой майке и с выпирающими ключицами, не представлял особого интереса, как атлет.

— Ну, спать?

— Нет еще, — быстро ответил Юрка и замолчал в какой-то нерешительности.

Дело в том, что мальчишкам показалось мало только отбросить славление Христа. Им хотелось сделать что-то большее, устроить, например, демонстрацию против бога, митинг, которые раньше устраивались против царя. Но их смущало, что, в общем-то, верующих, очевидно, мало, да и те неизвестно кто и где живут. Против кого же митинговать? Но тем не менее мальчишки на всякий случай решили приготовиться. И эту подготовку Юрка взял на себя и кое-что уже придумал — плакат с острой надписью. Но брат мог посоветовать что-нибудь лучше, только вот не осудит ли он всю их затею?.. После некоторых колебаний Юрка все же спросил:

— Что бы ты, Аркаш, написал на плакате или на листовке против бога?

— Против бога?

— Да.

— Длинно?

— Нет. Два-три слова.

— «Долой Христа!»

— Нет, что-нибудь сильнее, чтобы с рисунком.

— Знаешь, я завтра состряпаю, а? Страшно спать хочется.

— Надо сегодня. Сейчас же.

— Тогда «Христос — миф» или «Христос — свинья».

Мальчишка понял, что от брата ничего дельного не добиться — он почти спит. Юрка вздохнул.

— Согласен? — тихо спросил Аркадий, не открывая глаз.

— Да.

— Тогда спать?

— Спать.

Юрка выскользнул из-под одеяла, выключил лампу, натянул в темноте штаны и вышел в кухню. «Ну что ж, — подумал он, — изображу свою фигуру». Он зажег свет, достал пол-листа ватмана, тушь с кистью и задумался, как все это лучше совершить. Фигурой его была фига, гениальная комбинация из трех пальцев, громадная фига с надписью «Вот вам, на пасху!». Рисовал мальчишка плохо, а кукиш — вещь непростая, живая кисть живого человека, а не многогранник и не круг с выступами… Но задача решилась просто и блестяще. Юрка поставил табуретку прямо под лампочкой, спроектировал свою левую руку, собранную фигой, на лист ватмана, так что она занимала почти весь лист, и обвел тень карандашом. Дорисовать детали с натуры было уже делом не столь трудным, и часа через полтора готовый плакат подсыхал на остывающей печке. Кукиш общим очертанием напоминал голову старухи с толстым мясистым носом и с запавшим ртом, в платке, торчащем надо лбом. Юрка подумал, что если бы не этот торчащий платок и не запавший рот, то фига походила бы на Поршенникову. Вверху было написано «Вот вам», а внизу «на пасху!». Долго сох восклицательный знак, особенно точка. Когда наконец тушь потускнела, мальчишка свернул ватман рулончиком, спрятал его, прибрал за собой и, радостный, отправился спать.

Вскочил Юрка спозаранок, спросил тревожно Василису Андреевну, не приходил ли кто из «христосников», быстро оделся и, захватив с собой плакат, помчался к Валерке. Тот был уже на ногах.

— Где же твой «Христос воскрес»? — спросил вдруг Василий Егорович.

Юрка вопросительно глянул на друга, мол, как это понимать: в шутку или всерьез? Валерка улыбнулся.

— Он испытывает. Я все рассказал.

— У тебя, парень, что-то уверенности нет.

— Есть! — весело ответил Юрка. — Еще как есть. — Он хотел было развернуть перед Василием Егоровичем ватман, но в последний миг раздумал.

Когда вышли, Валерка спросил:

— Готово, значит?.. Ну-ка. Аркаша придумал?

— Сам. Ты сейчас упадешь! — Юрка сорвал газету и показал рисунок.

Валерка даже отшатнулся от кукиша, а потом схватился за шапку и расхохотался.

— Пойдет?

— Что ты! Замечательно! Как напечатано. Слушай, Юр, а как мы его пристроим?

— Потом решим. Пошли к Катьке.

За ночь подстыло, но по всему было видно, что зима отступает. Тысячи миниатюрных дзотов, миллионы бастионов вытаяли горячие лучи в снегу — солнце вооружало весну.

Юрка сунул в рот один палец и пронзительно свистнул. В четырех-пяти соседних домах отозвались собаки. Испуганно спрыгнул в сугроб сидевший на заборе кот, осыпал с шуршанием льдинки и, испугавшись еще сильнее, большими прыжками помчался по огороду. Ворона, тяжело и низко летевшая над домами и голодно посматривавшая вниз, каркнула и отпрянула в сторону.

Но всего этого мальчишки не заметили. Они ждали Катю.

Они всегда ждали ее с боязливой напряженностью: а вдруг не выйдет, вдруг Поршенничиха не отпустит? Катя выбежала, на ходу застегивая пальто.

— Христос воскрес! — сказала она мальчишкам, улыбаясь.

— Я те дам Христоса! — пригрозил Юрка, тоже улыбаясь. — Вот мы какую пилюлю ему приготовили.

Мальчишка огляделся по сторонам и развернул плакат. К сожалению, фига не оказала на Катю такого действия, которое произвела на Валерку. Наоборот, она вроде бы нахмурилась, рассматривая рисунок. Юрка даже сам сбоку глянул на него — уж не превратился ли кукиш каким-нибудь чудесным образом во что-то иное. Нет, все было на месте.

Прочитав подпись, Катя подняла глаза на Юрку:

— Это кому?

— Это?

— Ну.

— Как — кому? Всем, кто… это… верит богу.

— Прячь! — быстро прошептал Валерка. — Дядька.

Юрка живо свернул плакатик. И ребята медленно пошли вдоль улицы, так и не решив, что же они будут делать с этой фигой и что они вообще будут делать. Юркин боевой дух был несколько сбит Катиным холодком и тем, что все, еще вчера казавшееся таким определенным и четким, стало вдруг совсем неопределенным и нечетким. Они должны были выйти и врезаться в толпу богопоклонников и начать с ними драку. Но вот они вышли, а на улице ни души. Кого ошарашивать кукишем? С кем драться? Что за самообман за такой случился?

Юрка даже непроизвольно гоготнул от радости, когда впереди показались две девчонки. По небрежно накинутой одежде, по торопливым жестам — по всему их виду Юрка понял, что они шныряют по дворам, не пропуская, очевидно, ни одной калитки.

— Эй, куклы! — крикнул он. — А ну, кончай побираться! Ишь разбегались. Марш отсюда! А то…

Девчонки, не дойдя до калитки соседнего дома, остановились, растерянно замерли на какой-то миг на месте, сбитые с толку, затем, осознав, что им грозят, попятились и свернули в переулок.

— Вот так мы их и будем! — весело сказал Юрка, ободренный первой победой. — Всех подряд!.. Хорошо бы Фомку поймать да накормить его грязным снегом.

— Да, он уже, наверное, промышляет, — проговорил Валерка.

— Ничего. Утро большое, всю улицу пройдем! — К Юрке возвращалась решимость.

Он опять подумал, как все же использовать плакат. Конечно, можно было его прибить к чьему-либо забору, можно было приделать к палке и поднять над головой, как это представлялось вчера, но сейчас это оказалось неприемлемым — просто их посчитали бы за дураков. «Зря старался», — решил мальчишка, ничего не придумав.

Навстречу ребятам, пошатываясь, медленно и в обнимку, двигались две ряженые, известные переваловские пьяницы, которые рядились не только под рождество, а по любому случаю, когда предчувствовали выпивку. На голове одной была сетка, с которой ходят за хлебом; на второй — шляпа, вывернутая наизнанку; на плечах обеих — что-то серое, изодранное, свисающее клочьями; на ногах — четыре разных обувки: сапог, резиновая галоша, туфля и пим. Женщины горланили частушки.

— Вот бы кого нарисовать надо, — проговорил Валерка.

— Нарисуем! Всех болотных образин нарисуем!

Раз десять видел Юрка этих баб. И всегда он с ребятами только потешался над ними, дразнил их, преследовал, и только сейчас мальчишка вдруг почувствовал, как они противны.

Ряженые между тем свернули в чей-то двор и, сталкивая друг друга с тропинки и вспахивая полуголыми ногами снег, направились к дому.

— Как нищие, — заметила Катя и вдруг тревожно, вспомнив что-то, быстро посмотрела на друзей.

Но они не уловили ее настороженности, потому что забыли, что Катя сама походила когда-то на нищенку. Сейчас она была для мальчишек своим человеком, подругой.

Юрка шел в какой-то злой задумчивости, и, когда увидел возле ворот своего дома «христосников», собиравшихся войти, он встрепенулся и коршуном налетел на них, крича, что они дураки, что бога нет и пасхи нет, что яйца красят синькой, от которой можно отравиться, и что в плюшках тоже возможен яд. Катя молча прислонилась к забору, а Валерка вмешался. Вдвоем они, забыв о плакате, начали плести такую околесицу, что повергли всех в раздумье не столько доводами, конечно, сколько напористостью.

Аркадий, стоявший подле окна с раскрытой форточкой и слышавший все, увидел, как один мальчишка, с опаской отойдя от этих неожиданных трибунов, остановился неподалеку, вытащил из карманов яйца, оглядел и вдруг, размахнувшись, шмякнул о дорогу — они оказались, видимо, синими. Аркадий рассмеялся и подозвал отца. Вместе с Петром Ивановичем подошла и Василиса Андреевна.

Юрка стоял в распахнутых воротах и кричал, что всех, кто сегодня будет славить, завтра же вытурят из пионеров.

— Куда ж деться, — сказала Василиса Андреевна. — Коммунисты на Перевалке растут.

В кухню неслышно вошли два паренька. На обоих были большущие шапки, нахлобученные ниже бровей, и мальчишки держали головы запрокинутыми. Их подбородки и щеки были уже вымазаны клюквенной начинкой. Один, что повыше, заглянул на стол, увидел тарелку с яйцами, толкнул дружка, и они разом выпалили:

— Христос воскрес!

— Это что за партизаны? — воскликнул Петр Иванович, подходя к ним и улыбаясь. — Какую стражу обошли, а!.. Так как же это Христос-то воскрес?

— Вознесся, — робко ответил старший.

— Откуда же он вознесся? — вмешался Аркадий. — Что, из могилы?

Ребятишки часто заморгали и ухватились за дверную ручку.

— Так я жду объяснений, — продолжал Петр Иванович.

Малыши испуганно посматривали то на Василису Андреевну, то на Аркадия, а младший начал постукивать каблуком сапога по двери, чтобы открыть ее.

— Будет уж вам, — сказала Василиса Андреевна. — Нате вам, родненькие, по яичку… Вы как сюда шли? Небось огородами?.. Ну и опять огородом идите, а то на дороге там мальчишки сердитые караулят да кулаками машут. Ну, ступайте.

Ушли.

— Да-а, — проговорил Петр Иванович. — Правильно говорил директор школы, как его… Константин Андреевич, на суде: сами мы толкаем детей к вере в бога. Вот, пожалуйста, сопляки — и уже «вознесся» говорят. Откуда это? Конечно, мать или отец научили… Давайте-ка за стол… Я думаю, что все эти пасхи, страстные недели да святые пятницы когда-то народ придумал с одной целью: повеселиться да отдохнуть от забот, честное слово, а поскольку отдыхать ни с того ни с сего трудовому человеку стыдно, вот он и прилепил разные вывески: пасха, рождество, пятое, десятое, черт, дьявол…

— Да, возможно.

— А что? Так оно и есть. И все это было бы хорошо, по-человечески, если бы не примазались сюда попы. И все, конечно, испортили, прохвосты, все шиворот-навыворот сделали. И от всего хорошего остался пшик. А теперь, понятно, надо бороться с богом. Пацаны правильно начали.

— Они продолжают, — заметил Аркадий. — Начали они давно.

— Ну, хватит вам обсуждать. Берите стаканы… С воскресеньем, родные мои! — Василиса Андреевна поцеловала мужа и сына, пригубила рюмку и сморщилась, зажав рот ладонью. Потом накинула на плечи фуфайку, взяла тарелку с гостинцами и вышла, чтобы раздать их детворе.

В садике перед окнами Василиса Андреевна остановилась. Ждала ли она, пока угомонятся мальчишки, слушала ли их мрачные напутствия, засмотрелась ли на тающий снег, поддалась ли весеннему обаянию воздуха, или просто о чем-то задумалась, неизвестно, только не спешила она раздаривать свои плюшки, которые, может быть, показались ей слишком жалкими в сравнении с половодьем свежести и солнца.

Мальчишки в ожидании наводнения не находили себе места. Они грезили им, бегали несколько раз на берег, страшно слившийся со вздутой рекой, и с восторгом вспоминали прошлогоднее наводнение, полное всяких происшествий. У Юрки так и стояла перед глазами картина одного позднего вечера. Они с Валеркой забрались на коньки своих домов и при лунном свете осматривали пепельно-черные силуэты изб и блестящие, схваченные тонким льдом каналы улиц. На пологой крыше сеней одного подтопленного дома горел костерок, разложенный, очевидно, на шиферном листе или на кирпичах. Вокруг костерка сидели люди и пели протяжно и, похоже, хмельно. Где-то, может быть тоже на крыше, старый патефон играл старую «Рио-Риту». По улицам, впритирку к заборам, прошел танк-амфибия, дизелями взорвав неуютный переваловский покой. На бугре Нового города гирляндой красных огней означалась недостроенная телевизионная мачта. Странный мир…

И вот река, неделю шедшая в уровень с берегами и дававшая людям надежду на мирный исход своего весеннего буйства, все же выплеснулась наружу.

Это случилось в ночь на Первое мая.

Аркадий, поутру отправившийся в Новый город за хлебом, вскоре вернулся и с порога закричал:

— Потоп! Юрка, потоп!

— Начался?

— Мы уже в плену!.. Где мои резиновые сапоги?

— Ура-а! — Юрка отбросил книжку и выскочил из-под одеяла. — Ура!

Он почти впрыгнул в штаны, живо обулся, схватил пальтишко с шапкой и, одеваясь на ходу, выбежал из дому.

— Ну все. Только его теперь и видели, — сказала Василиса Андреевна. — И про еду забудет… Вставай, Петруша, картошку надо вытаскивать. Эх ты, горе…

А Юрка, поздоровавшись во дворе с Тузиком, влетел к Терениным и с ликованием выложил новость. Валерка так и подпрыгнул. Он мигом собрался, сунул в карман кусок хлеба, и они выскочили на улицу. Небо, пасмурное почти пятидневку, вдруг расчистилось — солнцу, будто мальчишке, захотелось посмотреть на половодье.

Наводнение не было бедствием для переваловцев, поэтому они встречали его, несмотря на некоторые хлопоты, больше с удовольствием, чем с опасением, — оно разбивало привычно однообразную жизнь.

Мальчишки побежали прежде всего к меандру — проверить, поднимается ли уровень. Уровень поднимался. Тонкий ночной лед уже не соприкасался с берегом, и гуси с утками блаженно хлюпались возле его кромок. Ребята кинули по камешку, вскользь — лед отозвался неожиданно красивым резким звоном.

— Айда к Катьке! — воскликнул Юрка.

— Она же в городе.

— Ах, да, елки, забыл. Их же подтапливает… Жмем к мосту тогда. Там сейчас самая суматоха.

За мостом было более низкое место, и вода прежде всего устремлялась туда. Луг справа от линии уже затопило. Торчали только отдельные высокие кочки, словно пни. На них садились радостные и удивленные воробьи и искоса поглядывали на движущуюся мутную воду, на всякие щепки и палки, проплывавшие мимо, а то вдруг, как настоящие искатели приключений, опускались на какой-нибудь медлительный горбыль, высунувший свою спину, скакали по нему взад-вперед, пробовали воду и тут же о край чистили носы.

Несколько домов с выставленными рамами стояли пустыми — хозяева заблаговременно покинули их, перебравшись, видимо, к знакомым, но пожитки, наверняка, припрятав на чердаке и оставив кого-нибудь для присмотра, — иначе мальчишки непременно завладеют жильем и превратят его в морскую крепость.

Возле одного двора толпились пацаны и что-то кричали. Валерка с Юркой поспешили туда. Трое мужчин и женщина втягивали на небольшой сарайчик корову. Женщина поднималась впереди и тянула за веревку, привязанную к рогам, а мужчины подпирали с боков огромное коровье брюхо. И все они понукали, грозили, умоляли. Животина шаг за шагом продвигалась по широким плахам с набитыми на них поперечинами. Вода была уже метрах в десяти, и мальчишки то косились на воду, боясь оказаться отрезанными, то следили за эвакуацией коровы. К сожалению, она взобралась на сарайчик благополучно.

— Смотри-ка, Юрк, опять Фомка.

По насыпи к мосту, как и в прошлом году, топали Лукин и его сестренка, сжимая под мышками несколько пар резиновых сапог.

— Вот жулики болотные! — прошипел Юрка. — Опять на промысел пошли.

Валерка заложил в рот два пальца и свистнул, но должного свиста не получилось.

— Чшш, — сказал Юрка. — Это бесполезно. Давай вот что сделаем: наскочим сзади! Ты хватай сапоги у девчонки, а я у Фомки.

— И куда?

— Швыряй с моста на лед. Побежали.

— А если лед проломится? — на бегу спросил Валерка.

— Пусть ломится, и пусть сапоги тонут.

Но план был слишком молниеносным и решительным для Валерки — он не успел прочувствовать его. Поэтому, когда догнали Лукиных, Валерка в нерешительности замер позади девчонки, потом все же схватил сапог и дернул, но слабо — он остался у хозяйки, которая обернулась и пронзительно завизжала, оглушив смельчака. Юрка же выдернул у Фомки два сапога и, размахнувшись, швырнул их вниз, но они выскользнули из рук и, кувыркнувшись несколько раз, застряли на откосе. Фомка не закричал и не взвыл, а проворно сбежал вниз, поднял сапоги и зло уставился на мальчишек. Юрка сверху пошел на него, приговаривая:

— Ну что, барыга, а?.. Куда отступаешь? Давай драться! Насмерть! Один на один! Пойдем на мост, и кто кого скинет!.. Пойдем, сапожник!

Девчонка заголосила пуще. Шедший мимо мужчина остановился и спросил, в чем дело. Та пискляво начала объяснять, а Фомка тем временем, обогнув Юрку, торопливо поднялся к рельсам и тоже, показывая сапоги, рассказал, что они идут к «переливу», чтобы помочь людям переходить с одной стороны на другую, а вот эти вот пацаны ни с того ни с сего напали.

Мужчина прикрикнул на Юрку с Валеркой и пригрозил надрать уши, а Фомке сказал, что он молодец, раз выручает народ в беде, и что кстати они с сестрой повстречались ему, так как он идет туда же и без них пришлось бы ему куковать у воды.

— А вы не заступайтесь! — крикнул Юрка. — Вы не знаете, кто они такие, а заступаетесь! — Но ни мужчина, ни Лукины не оглядывались. — Он же с вас деньги сдерет! Что делать, Валерка, а? За ними пойти и там, на месте, помешать им?

— Там не помешаешь. Там знаешь сколько заступников найдется. Тут вот заступился, а там пововсе.

— Вот барыга!..

— Сюда бы качалку пригнать — сразу бы разлетелись все Фомкины сапоги.

— Качалку?.. А-а! С лесозавода?.. Гениально, Валерка! — воскликнул Юрка. — Гениально! Понеслись…

И мальчишки прямо по линии побежали на лесозавод.

Качалка стояла все там же. На ней лежали какие-то доски, проволока. Ребята все это разбросали, смахнули с сидений толстый слой пыли и очистили от всякой дряни колеса. Осталось только поднять тележку и поставить на рельсы, которые были свободны, потому что в период наводнения все вагоны угоняли в Новый город.

Мальчишки ухватились за один угол, попыжились-попыжились, перешли ко второму да и отстали — тщетно.

— Еще бы, — сказал Юрка. — Она вон вросла наполовину. Если бы так стояла…

— Да и так мы бы ее не подняли. Смотри, в ней сколько тонн.

— Вот, елки, дела… Слушай, не лебедка ли там трещит? Может, кто работает, так попросим. Ну-ка, айда.

Они в самом деле наткнулись на группу рабочих, которые тросами скрепляли штабеля бревен, чтобы их не унесло водой. Юрка немедленно обратился к ним за помощью, объяснив, для чего нужна вагонетка, и не умолчав, конечно, о Фомке, о том, что он обманывает переваловцев. После двух-трех вопросов все пятеро рабочих оставили свою лебедку и пошли с ребятами. Дружно взявшись, они рванули качалку и чуть не упали — она оказалась очень легкой для них.

— Заржавела, — сказал один парень. — Вон у нас бочка с солидолом. Смажьте оси и рычаг… Пока. Часа через полтора я тоже буду у переправы, посмотрю, как вы там. А то, может, тоже левачить начнете.

— Не бойтесь, — значительно ответил Юрка.

Мальчишки в пригоршнях принесли солидола и насовали его во все щели. Потом взялись раскачивать тележку. Наконец сперва со скрипом, потом мягче, колеса завертелись. Ребята, радостные, влезли на сиденье и потянули рычаг. Машина поехала назад.

— Стой! — крикнул Юрка. — Они, наверное, поставили ее задом наперед. Фомка там уже базарит, а мы… Ну-ка, Валерка, ты толкни, а я за ручку буду держаться. И как она закачается, так мы и будем качать.

Валерка налег сзади и стронул тележку.

— Ура! — воскликнул Юрка. — Поймал! Поехали. Запрыгивай на ходу.

Юрка с Валеркой выкатили качалку с лесозаводского двора. Они склонялись и выпрямлялись, упираясь ногами в специальные подставки, они ухали в такт движениям и гордо вскрикивали, если замечали поблизости человека:

— Сторонись!

Взволнованные и счастливые, они не заметили, как проскочили стрелку, и лишь когда перед ними вдруг возникли загнутые, как гигантские рога, концы рельсов, они поняли, что залетели в тупик.

— Вот елки!.. Жмем обратно.

Валерка опять соскочил, опять толкнул, и они поехали обратно, с трудом перевели стрелку и скоро выехали на мост. За ними бежала ватага мальчишек, свистела, кричала, прося прокатить.

Вода широкой полосой переливалась через рельсы — здесь была самая седловина насыпи.

Народу скопилось много, и Фомка с сестрой работали «на всю катушку».

— Берегись! — закричали ребята, нажимая на рычаг. — Дорогу.

Народ узнал качалку и обрадовался, расступаясь. Испуганный Фомка отпрыгнул прямо в воду, поскользнулся и шлепнулся на брюхо.

— Убирайтесь отсюда с вашими дырявыми сапогами! — крикнул Юрка, притормаживая.

На той стороне в очереди стояли Аркадий и Галина Владимировна.

— Сейчас! — прокричал Валерка, вскакивая и размахивая руками. — Сейчас мы к вам приедем! А ну, садитесь. Четверо… Так… Нет-нет, бабушка, на колесо не опирайтесь — оно будет вертеться, вот сюда ставьте ногу… О, дяденька, так не пойдет, так мы не сдвинемся с места — вы рукоятку прижали… Куда пятый?.. Всё-всё, посадка окончена. Толкните-ка кто-нибудь… Хорошо!

Под ногами замелькала вода. Начав с легкой плавной раскачки, мальчишки налегали на рычаг все сильней и сильней, однако ход тележки не увеличивался — колеса погружались в глубину, и сопротивление росло. Колеса наконец вовсе исчезли, и вода стала подбираться к решеткам пола. Старушка заохала, начала переступать и чуть не сорвалась, благо поддержал мужчина. Он же помог ребятам, когда они стали выдыхаться. Вода, сантиметра на три не добравшись до пяток, пошла на убыль. Бабушка перекрестилась и, когда выбрались на сушу, пожелала, чтобы бог дал ребятам здоровья.

— Стоп! — гордо скомандовал Юрка. (Валерка нажал тормоз.) — Сходи! Здравствуйте, Галина Владимировна… Сейчас мы вас с ветерком!..

— Где это вы такую карету откопали? — спросил Аркадий, забираясь на качалку и подавая руку Галине Владимировне.

— Да уж откопали, — ответил Юрка. — Теперь каждый год будем ее откапывать.

— Должен огорчить, — сказал Аркадий. — Это последнее наводнение. В будущем году паводок задержат в водохранилище.

— Все равно. А где хлеб?

— Какой хлеб?

— Ты же за хлебом ходил.

— А-а… Ну, хлеб от меня не уйдет.

— Ладно, держитесь крепче, а то мы как дернем.

Но дернуть они не смогли — они даже не сдвинулись с места, пока кто-то не помог.

И опять под решетчатым полом замелькала вода.

— Мы вас дальше провезем, — сказал Валерка. — До моста.

— Не нужно, — заметила Галина Владимировна. — Видите, сколько народу, и все торопятся. Вам тут без нас хватит работы… Значит, карьера Лукина провалилась?

— С треском. Вон они, потопали… Лукины торопливо и без оглядки уходили по насыпи. Начался подъем. Мальчишки запыхтели. Аркадий чуть отстранил Галину Владимировну, посоветовал ей придерживаться за него и взялся за рычаг.

А вокруг простиралось синее, с уютно разбросанными кучевыми облаками сплошное небо — и над головой, и у ног, отраженное в воде последнего наводнения.