«Если в течение многих лет и десятилетий проповедовать, что славянская раса — это низшая раса, что евреи — вообще не люди, то дело должно дойти до такого взрыва», — Эрих фон дем Бах-Целевски на допросе 7 января 1946 года перед Международным военным трибуналом в Нюрнберге [1].

Бах-Целевски после 22 июня 1941 года был одним из высших руководителей СС и полиции на Востоке (участок Россия — Центр) в чине обергруппенфюрера СС и генерала полиции, с 1943 г. являлся «начальником соединений по борьбе с бандами» на всем Восточном фронте, одним из пресловутых фашистских организаторов массовых убийств [2].

Ретроспективный взгляд эсэсовца фон дем Бах-Целевского для обсуждаемой здесь проблематики примечателен в трех отношениях. Во-первых, в нем устанавливается, причем без всяких оговорок, тесная связь между антисемитизмом и антиславизмом, как если бы это было для национал-социализма само собой разумеющимся положением дел. Во-вторых, оба этих расистских «образа врага» выступают как конечный продукт «проповедей» многих лет и десятилетий, т. е. идеологического индок-тринирования, которое могло осуществляться как путем внутренних установок, так и через пропаганду национал-социалистического государства. Наконец, в-третьих, утверждается, что уничтожение евреев и славян следует понимать как «взрыв». Он якобы прямо-таки естественно проистекал из собственной динамики многолетней пропаганды «образа врага».

Вряд ли можно оспаривать, что такая причинноследственная связь имела место в действительности. В этом смысле мы имеем вполне убедительное объяснение связи между национал-социалистской пропагандой и практикой войны на уничтожение против евреев и славян. Остается, однако, открытым вопрос: если действительно, как утверждается, существовала тесная связь между антисемитизмом и антиславизмом в национал-социалистской идеологии, то была ли она также предметом открытой пропаганды? Или же расово-идеологические цели нацистского режима скорее замалчивались и затушевывались? Особенно трудно ответить на вопрос, в какой мере насилие по отношению к евреям и славянам следовало лозунгам пропаганды. Была ли мотивация преступников обусловлена нацистской пропагандой или были другие факторы, например, военная дисциплина, общий верноподданнический склад мышления, вера в фюрера, приспособленчество к обстановке в армии?

Это те же вопросы, которые американский историк Кристофер Р. Браунинг весьма конкретно и детально рассматривал на одном примере [3]: убивали ли те немецкие «защитники порядка» среднего возраста, которые входили в состав 101-го резервного полицейского батальона в Польше потому, что в течение долгого времени подвергались обработке расово-идеологической пропагандой? Или эти массовые убийцы действовали отнюдь не в первую очередь как особо убежденные преступники по идеологическим мотивам, а как «вполне нормальные солдаты», которые просто исполняли то, что им было приказано, и потому, что их товарищи делали то же самое?

Как доказали исторические исследования в общепринятом подходе, Гитлер в первую очередь преследовал две главные цели: завоевание «жизненного пространства» на

Востоке и уничтожение европейского еврейства [4]. То, что уже на ранней стадии стало концепцией его мировоззрения, он, став диктатором, как мы ясно видим в ретроспективе, последовательно осуществлял в рамках своей долгосрочной стратегии [5].

С учетом определенной привязки к уничтожению евреев расистское мировоззрение Гитлера зачастую сводилось к радикальному антисемитизму. Не подлежит сомнению, что в течение всей его политической жизни антисемитизм находился в центре его деструктивной энергии [6]. Но расизм Гитлера отнюдь не исчерпывался антисемитизмом. Его мировоззрение включало гораздо более широкое учение о биологическом неравенстве человеческих рас [7]. Ядром этого учения являлось представление, что все народы мира можно распределить и оценить по расистским критериям [8]. Для Гитлера существовала иерархия расовых качеств. Арийскую расу, к которой принадлежал и немецкий народ, он рассматривал как высшую, а еврейскую — как низшую. «Евреи хоть и являются расой, но не людьми», — провозгласил Гитлер еще в 1923 г. в публичном выступлении [9], причем вовсе не под влиянием порыва, а «со смертельной и священной серьезностью». (Й. Фест).

В соответствии с расистским мировоззрением Гитлера, славянам также было присуще негативное качество. В книге «Майн кампф» мы встречаем примитивные расистские взгляды на славян, к которым отнесены не только русские, но и многие другие восточноевропейские народы. Гитлер изложил в ней свои взгляды на неспособность русского народа к самостоятельной государственности и к политике вообще и объяснил этот недостаток расовыми свойствами. Напротив, образ немцев как качественно высшего арийского расового ядра представлял для Гитлера «историческое» оправдание его программы насильственного захвата земель на Востоке.

Гитлер придерживался представления, что в ходе большевистской революции 1917 года евреи смогли установить в России свою систему господства. Через призму своей расистской теории он видел среди деятелей коммунистической партии Советского Союза одних лишь евреев. По этой причине он и сконструировал комбинированный «образ врага» в лице «еврейского большевизма».

В ходе войны за «жизненное пространство» против Советского Союза Гитлер хотел не только свергнуть господство «еврейских большевиков» и лишить власти ее носителей, но и физически их уничтожить. По окончании завоевания страны на Востоке численность славян должна была быть сокращена, а выжившие должны были стать рабами «германских господ». Чтобы они не роптали под этим новым господством, их культурный уровень должен был впредь удерживаться на низком уровне.

Мартин Борман, шеф центрального руководящего органа НСДАП — партийной канцелярии и постоянный истолкователь воли фюрера [10], спустя год после начала войны против Советского Союза так уточнил антиславянскую политику нацистского режима: «Славяне должны работать на нас. Когда они нам больше не понадобятся, они могут умирать. Обязательная вакцинация и германское здравоохранение поэтому излишни. Высокая рождаемость славян нежелательна. Они могут использовать презервативы или аборт, и чем больше, тем лучше. Образование опасно. Достаточно, если они смогут считать до ста. Образование допустимо лишь в той мере, в какой оно обеспечит нам полезных исполнителей. Религию мы оставим им как отвлекающее средство. Они будут получать лишь необходимое для поддержания жизни питание. Мы — господа, и они уступят нам дорогу» [И].

Что в этих рассуждениях было оригинальным, а что нет? Взгляд на славян, отягощенный расистскими категориями, мы находим еще до Первой мировой войны у тех немецких националистов, которые создавали идеологическую подготовку германского «натиска на Восток» [12]. И это представление о России также было связано с агрессивными завоевательскими планами. Старую традицию имел также антисемитизм. Но ни у кого до Гитлера не возникла идея связать антиславизм с антисемитизмом [13]. То, что, несомненно, было вновь сформулировано Гитлером, была привязка друг к другу этих до тех пор раздельно существовавших представлений. Гитлер связывал свое расистское принижение славян с беспрецедентным по радикальности антисемитизмом [14].

Гитлер и после своего назначения рейхсканцлером в 1933 году последовательно придерживался своей радикальной расистской программы, сформулированной в 20-е годы. Кто прочитает его речи 30-х годов, может констатировать, что его антисемитизм был вовсе не тщательно скрываемым секретом, а постоянным предметом его публичных выступлений. «Фюрер и рейхсканцлер» вновь и вновь развязывал враждебность атаки против евреев. Среди прочего, он обычно называл их «паразитами», «кровопийцами» и «вампирами» [15].

Наиболее открыто, чем когда бы то ни было ранее, Гитлер высказался в своем выступлении в рейхстаге 30 января 1939 года: «Сегодня я хочу вновь выступить в роли пророка: если международному финансовому еврейству в Европе и за ее пределами удастся еще раз ввергнуть народы в мировую войну, то ее результатом станет не большевизация мира и, таким образом, победа еврейства, а уничтожение еврейской расы в Европе!» [16].

Утверждение, что евреи хотят развязать новую мировую войну, было вариантом неоднократно используемого нацистской пропагандой трюка с перекладыванием вины на других [17]. Кроме того, Гитлер перед германской и международной общественностью открыто угрожал здесь геноцидом [18]. Печатный орган НСДАП «Фелькишер беобахтер» поместил сообщение о выступлении под соответствующим заголовком: «Пророческое предупреждение еврейству».

В 1941 году, в ходе войны против Советского Союза, эта угроза была выполнена. За расово-идеологической теорией последовала смертоносная практика. Систематическое массовое истребление охватило как российских евреев, так и польских, венгерских, греческих, румынских, литовских, немецких, французских, бельгийских, югославских и других [19]. Война в России, однако, сыграла столь знаменательную роль во всей программе «окончательного решения» еврейского вопроса потому, что в территориальном и политическом отношении она создала существенные предпосылки для проведения геноцида против большей части европейских евреев [20].

До сегодняшнего дня остается невыясненным, существовал ли письменный приказ Гитлера командованию СС приступить к истреблению евреев сразу же после 22 июня 1941 года [21]. Известен, однако, тот факт, что до начала войны с СССР вермахт и СС заключили соглашение о «сотрудничестве между зондеркомандами и военными штабами в армейском тылу» [22]. Командиры эсэсовских групп и команд особого назначения получили от Гейдриха устные инструкции о своих задачах. И непосредственно после первых военных успехов вермахта была пущена в ход программа истребления [23]. По мере возможности она проводилась втайне. По крайней мере, она не являлась предметом нацистской пропаганды.

Правда, абсолютного замалчивания геноцида отнюдь не было. Сам Гитлер в течение Второй мировой войны неоднократно возвращался к своему «пророчеству» от 30 января 1939 года, отчасти в форме нового провозглашения своего радикального антисемитизма, а отчасти и с конкретным упоминанием плана истребления. Вероятно, наиболее открыто Гитлер высказался в своей прокламации по случаю празднования годовщины основания партии 24 февраля 1943 года, в которой он наметил перед общественностью перспективу того, что борьба между международным еврейством и европейскими расами «завершится не уничтожением арийского человечества, а истреблением еврейства в Европе» [24]. Еще более открыто он высказывался в застольных разговорах, на совещаниях в кругу доверенных лиц, а также в беседах с зарубежными государственными деятелями и дипломатами [25].

Даже программа завоевания «жизненного пространства» в ряде случаев открыто провозглашалась представителями нацистского режима. Министр пропаганды Геббельс, например, в 1942 году объявил в журнале «Дас рейх», что нельзя «вечно бороться за идеалы», когда-то нужно, наконец, «получить награду». Война ведется «за зерно и хлеб, за стол, накрытый для завтрака, обеда и ужина., война за сырье, за резину, железо и руды… На необозримых полях Востока колышутся желтые колосья, которых достаточно и сверхдостаточно, чтобы прокормить наш народ и всю Европу… Это и есть цель нашей войны» [26].

Несмотря на отдельные открытые высказывания подобного рода, нельзя сказать, что перед германской пропагандой стояла задача постоянно оправдывать перед собственной и международной общественностью легитимность империалистических целей нацистского режима в войне. Напротив, она должна была всемерно приукрашивать, затушевывать подлинные цели. 16 июля 1941 года, т. е. спустя примерно четыре недели после нападения на Советский Союз, Гитлер в присутствии круга доверенных лиц (присутствовали Розенберг, Ламмерс, Кейтель, Борман и Геринг) дал директивы относительно этой маскирующей пропаганды. Существенно важно, указал он, в отношении политико-территориальных вопросов, «чтобы мы не раскрывали перед всем миром наши цели; этого и не требуется, так как главное состоит в том, чтобы мы сами знали, чего мы хотим. Ни в коем случае наш собственный путь не должен быть осложнен излишними заявлениями. Подобные заявления излишни, так как в пределах нашей власти мы можем делать все, а за ее пределами мы все равно не можем ничего. Таким образом, мотивировка наших поступков перед всем миром должна определяться тактическими соображениями» [27].

Конкретизируя сказанное, Гитлер далее отметил, что пропаганда, таким образом, будет «вновь подчеркивать, что мы были вынуждены оккупировать территорию, чтобы обеспечить порядок и безопасность», и все это — «в интересах местного населения». Затем Гитлер высказался открыто: «Итак, в принципе речь идет о том, чтобы правильно разрезать гигантский пирог, чтобы, во-первых, овладеть им, во-вторых, управлять и, в-третьих, эксплуатировать» [28]. В этой связи говорилось также и о том, чтобы «расстрелять», «выселить», «истребить всех, кто будет сопротивляться».

На этом закрытом совещании доминировал язык политики неприкрытого насилия и уничтожения. Не было и речи о «крестовом походе против большевизма», о «превентивной войне», об «угрозе с Запада», «о еврейском большевизме», короче, не упоминалось никаких обычных пропагандистских лозунгов [29].

Эта стратегия затушевывания сохранялась и в последующем. Так, спустя несколько недель после катастрофического поражения немецкой 6-й армии в Сталинградском котле Геббельс дал указание унифицированной прессе «оспаривать все эгоистические цели на Востоке и говорить о священном крестовом походе двадцатого столетия против большевизма» [30].

Наряду с международной общественностью нацистская пропаганда была адресована еще совершенно другому кругу, а именно солдатам вермахта, эсэсовцам и сотрудникам оккупационной администрации. Перед этими военнослужащими стояли практические, хотя и различные задачи выполнения того, о чем столь открыто высказался Гитлер на совещании 16 июля 1941 года — расстреливать, завоевывать, истреблять, выселять, овладевать, управлять и эксплуатировать. С помощью пропагандистских методов приукрашивания и затушевывания вряд ли можно было побудить к действию исполнителей воли фюрера. Тогда возникает вопрос: какую тактику применяла нацистская пропаганда, чтобы психологически подготовить военнослужащих и сделать их способными к выполнению расовоидеологической программы завоевания и уничтожения? И кто был носителем этой пропаганды?

Здесь, во-первых, следует напомнить о том, что Гитлер и Геббельс сами отвечали за «главную пропаганду». В отношении Восточного театра военных действий Геббельса поддерживал аппарат его министерства [31]. В меньшей степени к «главной пропаганде» подключался также рейхсминистр по делам оккупированных восточных территорий Альфред Розенберг [32]. Эта верхушка режима выдвигала лозунги, на которые ориентировался широко разветвленный пропагандистский аппарат государства, партии и вермахта. В целом система нацистского господства была организована так, что ответственные политические деятели одновременно сами выступали в роли виднейших пропагандистов режима.

В своих публичных пропагандистских выступлениях Гитлер и Геббельс имели обыкновение изображать Советский Союз в духе многогранного «образа врага» [33]. Антибольшевистская фразеология играла в их выступлениях такую же роль, как и антисемитская, а временами и антиславянская. В зависимости от тактических требований отдельные элементы этого образа могли быть сняты или усилены. Наиболее известным примером может служить временное прекращение антибольшевистской пропаганды в течение полутора лет после заключения пакта между Гитлером и Сталиным и ее немедленное возобновление в день агрессии 22 июня 1941 года.

Типичной чертой этого сложного «образа врага» в лице Советского Союза была его нечеткость. Было бы совершенно неправильно пытаться задним числом увидеть в этой намеренной нечеткости рациональную систему или ясные контуры, которых в действительности совершенно не существовало. «Образы врага», распространявшиеся пропагандой в период войны с Россией, должны были оказывать воздействие не интеллектуальной четкостью, а тупой агрессивностью. Туманным «образам врага» соответствовало потенциально неограниченное насилие. Никто более открыто не осветил такое положение дел, чем сам Гитлер. На совещании 6 июля 1941 года он заявил, что войну на истребление лучше всего вести таким образом, «чтобы застрелить любого, кто только косо посмотрит» [34].

Таким образом, основные стереотипы «главной пропаганды» создавали рамки для пропаганды СС и вермахта, которые ниже будут рассмотрены подробнее.

Самая ярко выраженная антисемитская и антиславян-ская пропаганда практиковалась в СС, а именно в форме долголетнего идеологического индоктринирования. В рамках так называемого «мировоззренческого обучения» эсэсовцев еще до войны учили, что большевизм — это «смертельный враг» Европы, что «нордическо-индогерманские народы» должны защищаться против «идеи мирового господства евреев» и против «азиатского деспотизма Чингисхана», которые «кровно объединены» в личности основателя большевизма — Ленина [35]. Об «истинной цели» большевизма, «скрываемой от народов», в учебном материале для эсэсовцев рассказывалась следующая история: эта цель заключается в «установлении мирового господства евреев после истребления всех народов, государств и культур в хаосе мировой революции» [36].

Дальнейшие учебные догмы гласили: «Старому обману насчет «равенства» всех людей мы противопоставляем тезис о крови и расе»; или: «Большевизм ведет к смешению рас — мы же боремся за сохранение чистоты крови» [37]. Из этого видно, что эсэсовская пропаганда ставила перед собой задачу не теоретически обоснованного изучения потенциального врага, а создания в грубых очертаниях псев-добиологического взгляда на мир и стимулирования боеготовности. В долгосрочном плане эта пропаганда выполняла функцию подготовки убийц по расово-идеологической программе истребления и, в случае необходимости, устранения чувства вины.

В 1942 году Главное управление СС изготовило получившую известность иллюстрированную брошюру под названием «Недочеловек», которая может служить классическим документом смертоносного антисемитизма и антиславизма [38]. В этой инструкции по геноциду «недочеловек» вполне намеренно нигде точно не определен. Он выступает как само зло как таковое, которое должно быть уничтожено. «Недочеловеком» может быть еврей, славянин, цыган или кто угодно. Портретные фотографии восточноевропейцев, призванные внушить чувство отчуждения и жестокости, были снабжены подписью: «И вот они снова здесь — гунны, карикатуры на человеческие лица, воплотившиеся в действительность кошмары, пощечина всему доброму…»; «…в союзе с чудовищами диких лесов и отбросами всего мира, это подходящий инструмент в руках вечного жида, мастера организации массовых убийств. Лишь для глупцов маскируются они в одежды простых граждан». Лицам славян, искаженным с помощью фотографической техники, эсэсовские пропагандисты противопоставили сияющие образы закаленных представителей германской расы. Брошюра завершается фотографией мертвого ребенка и следующим текстом: «Недочеловек поднялся, чтобы завоевать весь мир. Горе вам, люди, если вы не сплотитесь воедино. Защищайся, Европа!» [39].

Этот памфлет эсэсовской пропаганды не носил характера закрытого учебного материала, а месяцами висел на всех газетных стендах на территориях, находившихся под германским господством. Среди прочего, пропагандистское клише «недочеловека» распространялось с помощью этой брошюры также и в частях вермахта.

Антисемитские взгляды в вермахте были, по-видимому, распространены столь же широко, как и в германском населении в целом. Они проистекали не только из нацистской пропаганды, но и из более старых традиций. Характерное освещение такого положения дел дает частное письмо генерал-полковника барона Вернера фон Фрича от 11 декабря 1938 года. Фрич, по своим взглядам германский националист, был с 1935 года по февраль 1938 года главнокомандующим сухопутных сил. В письме своей знакомой он написал: «Вскоре после войны я пришел к выводу, что, если Германия хочет снова стать могущественной страной, она должна победить в трех сражениях. Первое: битва с рабочими, которую победоносно выиграл Гитлер. Второе: с католической церковью, точнее с ультраклерикализмом. Третье: с евреями. Эти сражения пока в разгаре. И борьба против евреев самая трудная. Надеюсь, что все отчетливо представляют себе тяжесть этой борьбы» [40].

Как граждане нацистского государства, военнослужащие вермахта испытывали на себе ежедневную пропагандистскую проработку. С началом войны в России «главная пропаганда» против евреев приобрела крайне агрессивные черты. Речь теперь шла о «всемирном враге-еврее», который должен быть «уничтожен». Гитлер повторял свое утверждение, что евреи были зачинщиками войны против рейха [41]. Одновременно пропаганда приступила к тому, чтобы в расистском духе обосновать и тем самым усилить и без того существовавшее в Германии чувство превосходства по отношению к славянским народам на Востоке.

Все же между подобными неясными, расистски окрашенными «образами врага» и предубеждениями и прямым насилием в форме той расово-идеологической войны на уничтожение, которая началась 22 июня 1941 года, не было прямой связи. Желал ли и вермахт этой войны? Трубила ли и пропаганда вермахта в те же трубы?

Здесь нужно отметить следующее: высшие органы военного командования, т. е. Верховное командование вермахта (ОКВ) и Главное командование сухопутных сил (ОКХ), еще накануне войны в России издали целый ряд основополагающих приказов, сориентированных на расовоидеологическую войну на уничтожение. Для характеристики этого комплекса воинских распоряжений по ведению войны на Востоке в историографии утвердилось понятие «преступных приказов» [42]. Нет необходимости вновь заниматься здесь этим вопросом. Речь идет конкретно о том, чтобы изучить, какую составную часть этих приказов занимали расово-идеологические категории в открытой или подспудной форме.

Командующий 4-й танковой группой, предназначенной для военных действий на Востоке, генерал-полковник Эрих Гепнер еще в начале мая 1941 года проинструктировал своих офицеров по намеченному «ведению войны». Его инструктаж представлял собой типичный пример мышления в духе «образов врага», в котором антиславянские, антирусские, антибольшевистские и антисемитские элементы пропаганды слились в одну взрывоопасную смесь. Предстоящую вскоре военную программу уничтожения Гепнер обосновал перед своими офицерами следующим образом: «Война против России является важным этапом в борьбе за существование немецкого народа. Это древняя борьба германцев против славянства, защита европейской культуры от московитско-азиатского нашествия, оборона от еврейского большевизма. Целью этой борьбы, которая будет вестись с неслыханным упорством, должен быть разгром сегодняшней России. Подготовка и проведение любых боевых действий должны быть продиктованы железной волей к безжалостному, полному уничтожению противника. В особенности никакой пощады не должно быть носителям сегодняшней русско-большевистской системы» [43].

Перед началом агрессии ОКВ выпустило «Директиву о действиях войск в России», обязательную для выполнения всеми тремя миллионами солдат германской армии на Востоке. Первые же фразы этого приказа вновь дают определение противника в духе расистской идеологии, одновременно оставляя его неконкретным, чтобы не сужать программу уничтожения однозначными определениями: «1. Большевизм — смертельный враг национал-социалистического германского народа. Германия ведет борьбу против этого разлагающего мировоззрения и его носителей. 2. Эта борьба требует решительных и энергетичных действий против большевистских подстрекателей, партизан, саботажников, евреев и полного подавления любого активного или пассивного сопротивления». Солдаты Красной Армии также были изображены в расистском духе: «По отношению к военнослужащим Красной Армии, включая военнопленных, должны быть проявлены крайняя сдержанность и сугубая осторожность, так как можно ожидать коварных приемов борьбы. В особенности азиатские солдаты Красной Армии скрытны, непредсказуемы, коварны и бездушны» [44].

Из той же директивы солдаты получали информацию, что Советский Союз представляет собой государственное образование, «объединяющее большое число славянских, кавказских и азиатских народов, удерживаемых вместе большевистскими властителями путем насилия». Большинство русского населения отрицательно относится к большевистской системе и, по утверждению ОКВ, будет испытывать «радость и благодарность» по отношению к германским освободителям.

Унизительные расистские оценки содержались также в правилах обращения с пленными красноармейцами: «Следует ожидать коварного поведения в особенности от военнопленных азиатского происхождения. Поэтому действовать решительно и энергично при малейших попытках непослушания, особенно со стороны большевистских подстрекателей. Безусловное подавление любого активного и пассивного сопротивления» [45].

Командующий 6-й армией генерал-фельдмаршал Вальтер фон Рейхенау в октябре 1941 года счел необходимым, вследствие «многих неясных представлений» о поведении войск по отношению к большевистской системе, вновь издать приказ по армии для уточнения границ дозволенного и желательного насилия. В этом документе, который был распространен вплоть до ротного уровня и, таким образом, охватил всех солдат армии, доминировала расово-идеологическая аргументация, полностью нацеленная на уничтожение: «Важнейшей целью войны против еврейско-большевистской системы является полное разрушение механизма власти и ликвидация азиатского влияния на европейскую культуру. Отсюда вытекают задачи и для войск, выходящие за обычные рамки чисто солдатской службы. Солдат на Востоке — это не просто боец по правилам воинского искусства, но и носитель несгибаемой народной идеи и мститель за все зверства по отношению к германскому и родственным ему народам». Далее приказ останавливался на массовых казнях, предпринятых зондеркомандами СС: «Поэтому солдат должен проявлять полное понимание необходимости суровой, но справедливой кары в отношении недочеловека-еврея». Рейхенау заканчивал свой приказ, составленный в намеренно неясных выражениях, призывом к продолжению войны на уничтожение: задача немецкого солдата заключается в «безжалостном истреблении чужеродного коварства и жестокости и, тем самым, в обеспечении безопасности германского вермахта в России» [46].

Генерал-полковник Эрих фон Манштейн, который и после войны пользовался известностью как видный стратег, а в 1941 году занимал должность командующего 11-й армией на южном участке Восточного фронта, также подвизался как командир, распространявший среди своих солдат агрессивную антисемитскую идеологию национал-социализма. В своем приказе по армии от 20 ноября 1941 года, который был доведен до полков и батальонов, он описал фактическое положение на фронте в виде следующей антисемитской сказки с привидениями: «Еврейство выступает в роли посредника между врагом в тылу и еще сражающимися остатками Красной Армии и красным командованием. Сильнее, чем в Европе, оно удерживает здесь все ключевые посты в политическом руководстве и администрации, торговле и ремеслах и является источником всех беспорядков и возможных восстаний. Еврейско-большевистская система должна быть ликвидирована раз и навсегда. Никогда вновь она не должна возникнуть в нашем европейском пространстве». В этой борьбе немецкий солдат выступает как «носитель национальной идеи и как мститель за все жестокости, проявленные по отношению к нему и всему немецкому народу». Далее Манштейн косвенно затронул тему расправ, учиненных эсэсовскими зондеркомандами: «Солдат должен проявить понимание суровой кары над еврейством, духовным носителем большевистского террора. Она также необходима, чтобы в зародыше подавить все восстания, к которым подстрекают евреи» [47].

Как видно из приведенных текстов, в этих приказах использовался язык нацистской пропаганды. Мы встречаем в них антибольшевистские, антисемитские и антиславян-ские клише. Также и в военных приказах отдельные «образы врага» давались не конкретно, а преднамеренно расплывчато.

Благодаря своему языку военные приказы сами стали носителями нацистской пропаганды. Для солдат на Восточном фронте, к которым в этом случае обращались адресно, распоряжения военачальников могли иметь больший вес, чем «главная пропаганда».

Намерение было очевидным: солдаты, поскольку они были поставлены в известность, должны были с терпимостью воспринимать систематические расправы эсэсовцев. Им старались привить исключительное упорство в бою, а также предотвратить и подавить угрызения совести и чувства стыда, которые могли возникнуть в ходе расово-идеологической войны на уничтожение.

Систематическое истребление евреев началось непосредственно после начала войны против Советского Союза. Но жертвами германской политики уничтожения стало также неслыханно большое число советских военнопленных, которые не были ни евреями, ни большевистскими партработниками. Плохое обращение с ними было предопределено тем, что они рассматривались немцами, ставшими представителями арийской расы господ, как люди низшей славянской расы. В судьбе пленных красноармейцев, которых к концу 1941 года насчитывалось уже около четырех миллионов, особенно отчетливо прослеживается тесная связь антисемитских и антиславянских установок в вермахте.

Антигуманные приказы об обращении с пленными красноармейцами [48] отчасти способствовали тому, что дело дошло до крайне бесчеловечного отношения к советским военнопленным, которое, согласно результатам исследований Кристиана Штрайта, стоило жизни около 3,3 млн красноармейцев [49]. При этом речь шла не об акции систематического истребления, как в случае с еврейским населением, а о не столь целенаправленных, но в итоге не менее смертоносных действиях — о допущении массовой гибели людей.

Исторические исследования этой программы уничтожения, направленной против славянского «расового врага», пока не проводились с той же интенсивностью, как в отношении геноцида евреев. Этот «другой холокост» [50], жертвами которого были славяне России, имел количественно еще более огромные масштабы, чем геноцид евреев.

Согласно представлениям Гиммлера, «сокращение славянского населения на 30 миллионов» составляло прямо-таки «цель войны в России» [51]. «Истребление голодом» — так гласил девиз этой политики. Герман Геринг открыто поведал итальянскому министру иностранных дел графу Чиано об этих преступных планах: «В этом году в России умрут от голода от 20 до 30 миллионов человек. Возможно, это даже хорошо, так как численность определенных народов должна быть сокращена» [52]. Статс-секретарь имперского министерства продовольствия и сельского хозяйства Герберт Бакке хотел решить проблемы снабжения Германии продовольствием за счет миллионов русских, которых он намеревался уморить голодом [53]. Официальные «политико-экономические директивы» для экономической организации «Ост» от 23 мая 1941 года, которые были согласованы с Гитлером, Герингом, Гиммлером и другими представителями верхушки нацистского режима и в отпечатанном виде в количестве нескольких тысяч экземпляров разосланы в адреса военного и экономического руководства на Востоке, ясно указывали, что в оккупируемом Советском Союзе «многие десятки миллионов людей» окажутся излишними и должны умереть [54].

Таким путем нацистский режим намеревался, в краткосрочном плане, преодолеть трудности со снабжением продовольствием, а в долгосрочном — решить якобы существующую проблему перенаселенности будущих колоний на Востоке. Массовая гибель значительной части советского гражданского населения составляла исходный пункт для претворения в жизнь генерального плана «Ост», который должен был наметить пути «германизации» завоеванного пространства вплоть до Урала [55].

Если рассматривать фактически проводимую германскую политику уничтожения с учетом этих планов, становится ясным, как следует расценивать истребление восточноевропейских евреев, массовую гибель советских военнопленных, блокаду Ленинграда, стоившую жизни примерно миллиону горожан [56], сожжение тысяч русских деревень, убийство их жителей и политику голода по отношению к советскому населению, а именно как «составную часть демографическо-политической концепции генерального плана «Ост» [57] и как продукт лежавшей в его основе расовой идеологии». Число тех советских граждан-славян, гибель которых — вне поля боя — была или намеренно организована, или с одобрением воспринята немцами, вероятно, значительно выше, чем число систематически уничтоженных евреев. Военно-статистические исследования, правда, пока не выявили надежных данных по этому вопросу [58].

Отдел ОКВ, занимавшийся пропагандой в армии, не мог, даже если бы и хотел, ни обойти установок Гитлера и Геббельса, ни противоречить процитированным выше указаниям и директивам высшего начальства. Армейские приказы, столь явно выдержанные в расово-идеологическом духе, фактически делали излишней особую армейскую пропаганду в целях «духовной опеки» (выражение из тогдашнего военного жаргона) над солдатами Восточного фронта. Процитированные выше военные приказы, коллекцию которых можно было бы расширять сколько угодно, сами носили пропагандистский характер. Они переносили в войска нацистские представления о сущности войны на Востоке, придавая им весомость рассчитанного на безусловное выполнение приказа. По окончании Второй мировой войны заинтересованные круги рисовали картину армейской пропаганды, которая якобы держалась в стороне от расово-идеологических истребительных планов нацистского режима, оставаясь, таким образом, «чистой». Бывший руководитель армейской пропаганды в ОКВ и начальник подразделений пропаганды, генерал-майор фон Ведель [59], критиковал задним числом «роковые последствия теории рейхсфюрера СС о «недочеловеках», невероятно бездушное обращение с «восточными рабочими», общее плохое обращение с восточными военнопленными» [60]. В отличие от Гиммлера, «объявившего русских людей недочеловеками» [61], армейская пропаганда якобы хотела считаться с населением оккупированных территорий. По словам фон Веделя, «старой мечтой пропаганды вермахта» была «идея о русском антибольшевистском союзнике» [62], воплощенная в личности бывшего командующего одной из советских армий — генерала Власова. Власов сотрудничал с отделом пропаганды вермахта с осени 1942 года. Так как ОКВ мешкало два года, он, однако, был назначен главнокомандующим «российской освободительной армии» (по терминологии пропаганды вермахта) лишь в сентябре 1944 года. Идеологическая программа НСДАП, утверждал фон Ведель, который еще в 1939 году сам пел хвалу единству вермахта и национал-социализма [63], «противоречила сущности вермахта и солдатской этике» и поэтому якобы активно не проводилась пропагандистскими подразделениями вермахта, причем он особо указал на «антисемитизм в его нацистских проявлениях, борьбу против христианской религии, расовую теорию партии с ее подчеркиванием неполноценности якобы низших народов и, не в последнюю очередь, привлечение представителей других национальностей к принудительному труду» [64]. Везде, где только возможно, вспоминал Ведель, предпринимались попытки смягчить «особую остроту» нацистской пропаганды, не вступая, правда, в открытую борьбу с министром пропаганды. Нарисованная Веделем картина позже получила следующее отражение в одной из работ о пропаганде вермахта против Красной Армии: это история «трагедии позитивной и гуманной практики германской пропаганды в конфликте с методами гитлеровской восточной политики» [65].

Однако при изучении материалов армейской пропаганды, обращенных к солдатам вермахта, складывается совершенно иное впечатление. В первом выпуске «Сообщений для войск» (имеется в виду периодическое издание ОКВ и его отдела пропаганды, предназначенное для распространения во всех ротах), вышедшем в свет после нападения на Советский Союз, солдаты получили следующую информацию о смысле этой войны: «Речь идет о том, чтобы ликвидировать красное недочеловечество, воплощенное в московских властителях. Германский народ стоит перед величайшей задачей своей истории. Весь мир увидит, что эта задача будет решена окончательно» [66]. В этих нескольких фразах заключено все, что в духе нацистской пропаганды должно было быть доведено до каждого отдельного солдата: антибольшевизм, крайний расизм и план уничтожения.

Если попытаться составить себе общее представление о выпусках «Сообщений для войск», вышедших во время германо-советской войны [67], то бросаются в глаза следующие тенденции: антибольшевистская пропаганда вездесуща, равно как и антисемитизм. Солдатам совершенно открыто разъяснялось, что эта война является «борьбой расового характера», чтобы «сделать Европу свободной от евреев» [68]. Она ведется против «большевистско-еврейской системы Сталина», а не против «народов Советского Союза» [69]. Напротив, расистская пропаганда против народов на Востоке, по крайней мере с 1942 года, велась не открыто, а в подспудной форме. Так, армейские пропагандисты уже однажды объяснили солдатам, что они являются представителями «народа-господина» [70]. Но одновременно они старались несколько смягчить понятие «человека-господина», отождествляя его с образцовым выполнением долга [71].

Главным образом соображения военной целесообразности [72] заставили армейских пропагандистов, начиная с весны 1942 года, более сдержанно обращаться с такими понятиями, как «человек-господин» и «недочеловек». Когда наступление на фронте было остановлено и эйфория победы более не могла затушевать проблем, связанных с завоеванием, оккупацией и эксплуатацией, на первый план неизбежно вышел вопрос, не следует ли все же в той или иной форме сотрудничать с народами Советского Союза.

Никто более неприкрыто не описал противоречивую ситуацию, чем немецкий генерал-лейтенант Ханс Лейка-уф, отвечавший за военную промышленность на Украине [73]. В декабре 1941 года он писал своему вышестоящему начальнику в ОКВ: «Следует ясно себе представлять, что на Украине в конечном счете только украинцы своим трудом могут создавать материальные ценности. Если мы перестреляем евреев, дадим погибнуть военнопленным, предоставим значительной части населения крупных городов умереть с голоду, а в будущем году потеряем от голодной смерти еще часть сельского населения, остается открытым вопрос: кто же, собственно, должен создавать материальные ценности? Нет сомнения, что с учетом нехватки рабочей силы в германском рейхе ни сейчас, ни в обозримом будущем в нашем распоряжении не будет достаточного количества немцев. Но если работать должны украинцы, то необходимо сохранять их в хорошей физической форме, причем не из сантиментов, а из вполне трезвого экономического расчета».

Месяц спустя подобные мысли изложил на бумаге командующий группой армий «Юг» фон Рейхенау: «Высказывания и меры высших уполномоченных рейха создают к тому же впечатление, что Украине отводится лишь место региона колониальной эксплуатации, что жизнь местного населения не должна приниматься во внимание и что голодная смерть и уничтожение миллионов украинцев для германских завоевателей не играют никакой роли… Тот факт, что более не приходится рассчитывать на быструю победу на Востоке, как и во всей войне в целом, вынуждает нас к пересмотру нашей нынешней позиции» [74].

В этом-то и заключалась подоплека переноса акцентов в пропаганде: «Здесь образовалась коалиция с теми силами в министерстве Розенберга по делам восточных территорий и в гражданской администрации, которые стремятся к сотрудничеству по крайней мере с теми группами населения, которые, в отличие от русских, могут расцениваться как расово более ценные вспомогательные народы и которые могли бы в рамках расово-политической дезинтеграцион-ной политики помочь окончательно овладеть многонациональным государством СССР» [75].

У армейских пропагандистов был еще один мотив, чтобы в дальнейшем ходе войны дистанцироваться от унизительной антиславянской пропаганды. Они знали, что Красная Армия еще в 1941 году использовала нацистскую расовую пропаганду, чтобы настроить своих солдат против немцев. В пропагандистской брошюре под названием «Гитлер — злейший враг славян», выпущенной Главным политическим управлением Красной Армии, красноармейцы могли прочитать послание «Всеславянского собрания», заседавшего в Москве в августе 1941 года, в котором между прочим говорилось: «Кровожадный гитлеризм приступил к массовому истреблению и порабощению славян» [76]. За всеми злодеяниями немцев стоит «идея германской расы, господствующей над низшей славянской расой, которая является отбросами и должна быть устранена, так как она только преграждает путь развития немцев» [77].

Этот опыт и критерии военной целесообразности вошли в «Директиву по ведению активной пропаганды в Красной Армии» [78], выпущенной 1 сентября 1942 года отделом армейской пропаганды в ОКВ. В ней говорилось: «Советский солдат должен быть с помощью пропаганды привлечен на нашу сторону. Следует избегать всего, что может оттолкнуть его и тем самым облегчить работу вражеской пропаганде… Германский вермахт и его союзники воюют не против народов Советского Союза, а против еврейско-большевистской системы эксплуатации и террора». Как видно из этого, подобная пропаганда была, таким образом, направлена на то, чтобы вогнать клин между советским руководством и народами Советского Союза.

Затем, в начале 1943 года, новая линия возобладала и в «главной» пропаганде. Геббельс теперь выпустил предписание «Об обращении с европейскими народами», в котором запретил пропагандистам «прямо или косвенно унижать представителей восточных народов и оскорблять их чувство собственного достоинства»: «Нельзя квалифицировать этих людей — представителей восточных народов, которые надеются на свое освобождение с нашей помощью, как бестий, варваров и т. п., и после этого ожидать, что они будут заинтересованы в победе Германии» [79]. Как отметил генерал-губернатор Польши Ганс Франк, это была «прямо-таки декларация радикального поворота», ведь она показала, что с «нынешней системой истребления, эксплуатации и дискриминации должно быть покончено» [80].

Задача данного исследования состояла в том, чтобы выяснить, в каком объеме, каких формах и с какой интенсивностью нацистская пропаганда распространяла расистские идеи во время германо-советской войны. При этом следовало провести различие между «главной» пропагандой, которая велась Гитлером, Геббельсом, Розенбергом, Гиммлером и другими видными представителями верхушки нацистского режима, и той пропагандой, которая специально предназначалась для потребностей вооруженных сил в России, т. е. для вермахта и СС.

По воле политического и военного руководства Германии эта война изначально рассматривалась не как военный конфликт традиционного образца, ведущийся по правилам международного военного права и согласно традициям «рыцарской борьбы», а как расово-идеологическая война на уничтожение, в которой эта принятая система правил теряла силу. С учетом этого понимания следовало изучить вопрос, какие пути использовались режимом, чтобы внушить германским военнослужащим, что на Востоке, помимо обычных военных действий, они должны вести расистски мотивированную войну на уничтожение евреев и славян.

Процитированное в начале статьи высказывание эсэсовца фон дем Бах-Целевского о том, что расистский тезис о неполноценности евреев и славян проповедовался годами и десятилетиями, получил широкое подтверждение. Подобные «проповеди» осуществлялись в форме внутреннего идеологического обучения и «армейско-духовной опеки», а также в форме многих публичных выступлений видных представителей верхушки режима. Кто хотел, мог слушать, — а кто не хотел, слышал все равно.

Солдаты вермахта и эсэсовцы взращивались в таком идеологическом климате, в котором антисемитизм занимал свое прочное место. Разумеется, существовали различия, каким образом это индоктринирование проводилось в СС и в вермахте, но дело обстояло далеко не так, как изображается во многих послевоенных писаниях, что расистская обработка ограничивалась только СС.

Антиславизм преподносился немецким военнослужащим в таком виде, что существовавшее у них и до этого в неясной форме чувство превосходства по отношению к славянам получало расистское истолкование и смысловое обострение, причем внушалось перспективное представление, что германские арийцы имеют право вести себя по отношению к неполноценным славянам как «господа». В особых условиях войны эти сложившиеся за долгий срок установки вместе с другими механизмами могли действовать в желательном для режима направлении.

Расистская обработка солдат вермахта на Востоке отнюдь не в первую очередь исходила от отдела пропаганды главного командования вермахта, известного под жаргонным сокращением «В. пр.». Решающим средством распространения расистских элементов нацистской идеологии служили письменные приказы военачальников различного уровня. В военных приказах, особенно за 1941 год (с весны 1942 года произошли определенные изменения), использовалась нацистская пропаганда. Таким образом, решающим средством пропаганды для вермахта был приказ.

Исторические исследования последних десятилетий внесли некоторую ясность в долгое время считавшийся запретным вопрос — в каких масштабах вермахт, под которым понимаются главным образом высшие военные власти, а также часть воинских соединений на Восточном фронте были вовлечены в расовую политику уничтожения.

В настоящее время не осталось сомнений, что имело место «карательное использование вермахта» [81], под которым имеется в виду в первую очередь тесное сотрудничество с «отрядами идеологической войны» [82], т. е. зондеркомандами СС. Что касается масштабов эмпирической исследовательской работы, то все еще сохраняет силу замечание Конрада Квита от 1980 г., «что весь комплекс связей между армией и преследованием евреев пока в значительной мере остается нераскрытым» [83].

В отношении театра военных действий в Сербии Вальтер Маношек доказал, что в этом балканском регионе вермахт не только создавал силовые и организационные предпосылки для уничтожения евреев, как это было правилом в Советском Союзе, но и сам планировал, а с осени 1941 г. и сам осуществлял их уничтожение под маскировкой «расстрелов заложников», причем без прямого приказа «сверху», т. е., по крайней мере, насколько это касалось побудительных мотивов ответственного за это генерала Франца Беме, из некоего чрезмерного и предупредительного усердия [84]. В Сербии также действовало пропагандистское подразделение вермахта. Его публикации, в которых подчеркивалось превосходство германского «народа-господина» над славя-нами-сербами, могут служить образцом того, «насколько сильно нацистская расовая идеология укоренилась и в вермахте» [85].

Кристофер Браунинг в своей работе по изучению деятельности отдельно взятого 101-го резервного полицейского батальона, казнившего в Польше в 1942–1943 годах более 38 000 евреев, весьма подробно рассматривает вопрос, чем объясняется мотивация этих преступников. В отношении этих резервистов-полицейских, ставших убийцами, он перечисляет среди прочих следующие факторы: «Ожесточение во время войны, расизм, узко исполнительский подход при нарастании рутины, особый подбор состава, карьеризм, слепая дисциплина и вера в авторитеты, идеологическая обработка и приспособленчество» [86].

Нацистская расовая пропаганда через «главную» пропаганду распространялась среди всего народа в целом. Решающее значение имел тот факт, что пропаганда этих расовых стереотипов подкреплялась авторитетом политического и военного руководства. Когда в условиях войны «расово неполноценные» евреи и славяне были объявлены врагами, эффект многолетней расистской пропаганды сказался полностью [87]. Расово-идеологическая война на уничтожение стала возможной. Сам Гитлер никогда не пересматривал своего радикального антисемизма, а в политическом завещании даже вновь подтвердил его. Свой антиславян-ский расизм, однако, он был вынужден под воздействием хода войны откорректировать. В апреле 1945 г., незадолго до самоубийства, он констатировал, что славянская раса по сравнению с германской оказалась более сильной, и ей поэтому принадлежит будущее; более слабый германский народ неизбежно обречен на гибель [88]. Для этого диктатора народы Европы были чем-то вроде шахматных фигур, которыми он мог вести свою преступную игру, чтобы затем проверить, были ли его предположения правильными или нет.

Однако более значительным для истории, чем основанные на расистских представлениях преступные идеи Гитлера, представляется тот факт, что нацистскому режиму удалось столь убедительно обработать этими идеями миллионы немцев, что они были готовы вести войну на уничтожение.

Германская империя больше не значится на политической карте мира. Как ни странно, но отнюдь не так легко определить, когда это произошло.

Поражение в 1945 году лишило Германскую империю суверенитета, но не существования. По меньшей мере в течение четырех лет она продолжала призрачно существовать под эгидой совместного управления четырех держав-победительниц. Даже после создания двух ее государств-правопреемников в 1949 году вопрос о их «воссоединении» еще несколько лет являлся темой международной и национальной политики. Это ушло в прошлое, и нельзя сказать точно, когда вопрос был снят с повестки дня.

Еще более странным является то, что в этом катастрофическом процессе истории Германии инициатива на всех решающих этапах исходила от нее самой. Чтобы разорвать Германскую империю, обе крупнейшие державы мира должны были, как два мощных магнита, с Востока и Запада притянуть к себе государственный организм. Но ни Америка, ни Советский Союз никогда не планировали объединиться против Германии. Тем более они не думали выступить в союзе с одной частью Германии против другой, что оказалось необходимым, чтобы стереть Германскую империю с политической карты. Вину за это несет сама Германия, которая не оставила им другого выбора. Германская империя сама покончила с собой.

Конечно, в расчеты немцев не входило покончить с Германской империей, когда они шаг за шагом противопоставляли себя почти всему миру, когда они, потерпев поражение, старались столкнуть победителей в центре своей страны и когда они, наконец, использовали развал коалиции держав-победительниц, чтобы раздельно объединиться с одним победителем против другого. Каждый раз они преследовали совершенно иные цели. И все же они сделали все, чтобы привести свою империю к неизбежной гибели. Человеком, направившим Германскую империю по пути гибели, был Адольф Гитлер. И если мы хотим понять, почему и как все это произошло, следует сначала понять внешнеполитическую концепцию Гитлера.

Идея Гитлера о создании империи, которая представляла бы собой синтез национализма и империализма, была откровенно сформулирована им на первой странице его книги «Майн кампф». «Лишь после того, как границы империи будут включать всех до единого немца и не будет больше возможности обеспечить пропитание народа, возникнет моральное право на захват чужой земли. Тогда плуг превратится в меч, а из слез войны произрастет насущный хлеб для потомства».

У большинства немцев 20-х годов такая цель не вызывала серьезного возражения. Цели национализма и империализма были популярны после Первой мировой войны, и не только в Германии. Совпадение государственных и национальных границ воспринималось как своего рода естественное право. Борьба великих держав за расширение своих территорий и создание мировых империй рассматривалась как сама собой разумеющаяся, при этом забывалось, что тем самым более малочисленным и слабым народам вновь отказывалось в праве иметь свои собственные национальные государства.

Немцы, которые поздно создали свое национальное государство, с опозданием включились в «мировую политику» и в итоге Первой мировой войны чувствовали себя как в национальных, так и в имперских устремлениях обделенными. Они ничего не имели против создания Великой германской империи, границы которой «включали бы всех до единого немца», и не возражали, чтобы эта империя вновь заняла бы свое место в ряду мировых держав. Однако после поражения в Первой мировой войне их планы стали весьма скромными. Они не видели пути, обещающего успех в достижении этой заветной цели. Но его видел Гитлер. И когда позже этот путь, казалось, стал реальным, в Германии не было почти никого, кто не был бы готов идти по нему.

Если сформулировать коротко, то внешнеполитическая концепция Гитлера гласила: прочный длительный союз с Англией и Италией; изоляция, а в случае необходимости ликвидация Франции путем войны, а затем, имея прочный тыл в лице Англии и Италии и союзников в лице Польши, Венгрии и Румынии, завоевание, подчинение и колонизация Советского Союза.

Эту концепцию Гитлер разрабатывал шаг за шагом в 1920–1924 годах. В последующие пятнадцать лет она почти не претерпела изменений. В 1933–1938 годах концепция составляла прочную основу его первоначально успешной внешней политики. Лишь идея о «подготовительной» войне против Франции все больше и больше отходила на задний план. Только в 1939 году оказалось, что эта концепция содержала в своем основном пункте, который касался Англии, роковую ошибку.

Ядром гитлеровской концепции было завоевание России, но новый Тройственный союз в составе Германии, Англии и Италии также был оригинальным и важным составным элементом внешнеполитической конструкции. Гитлер создавал необходимые предпосылки и гарантию для похода на Восток; с другой стороны, удар Германии лишь на Восток и отказ от любых других территориальных притязаний должен был сцементировать Тройственный союз.

Было бы неверным утверждение, будто эта своеобразная союзническая политика Гитлера объяснялась лишь идеологическими симпатиями к фашистской Италии и расовым предпочтением по отношению к «нордической» Англии. Его концепция содержала холодный внешнеполитический расчет. «Судьбы народов прочно сливаются, — писал он, — но только в случае перспективы на общий успех в смысле совместных приобретений, захватов, короче говоря, путем взаимного расширения сферы господства».

Англия, Италия и Германия как империалистические державы казались ему естественными партнерами, поскольку их экспансионистские устремления имели различные направления: Англия стремилась в заморские края, Италия — на юг, в район Средиземного моря, Германия же (в представлении Гитлера) — исключительно на Восток, в Россию. Нельзя сказать, что такое представление было совершенно нереальным.

Гитлер был также готов пойти на жертвы ради желанной общности интересов между Германией, Англией и Италией и устранить путем «великодушного» отказа от односторонних выгод возможные конфликтные ситуации. «С Италией, которая переживает свое национальное возрождение и у которой большое будущее, — писал он, — Германия должна идти вместе. Для этого необходимо, чтобы Германия в ясной и обязательной форме отказалась от немцев, проживающих в Южном Тироле. Болтовня о Южном Тироле, пустые протесты против приверженцев Муссолини лишь наносят нам ущерб, так как они отдаляют от нас Италию. Политика — это не сантименты, а холодный расчет».

В отношении Англии нужно было проявить еще большую осмотрительность и сдержанность. «Для осуществления такой политики (политики «захвата жизненного пространства» за счет России) в Европе был лишь один союзник: Англия. Для привлечения Англии на свою сторону можно было принести любую жертву, как бы велика она ни была. Нужно было отказаться от колоний и от влияния на море, а также избавить английскую промышленность от конкуренции». Здесь Гитлер изложил свои аргументы в форме критики «мировой политики» кайзеровской Германии и сформулировал их в прошедшем времени, хотя говорил о будущем. И после 1933 года он придерживался этой концепции. Гитлер не проявлял интереса к заморским колониям и ограничил германский флот по договору с Англией до размера, составлявшего одну треть английского флота [1]. Он даже сдержал промышленную конкуренцию с Англией, направив германскую внешнюю торговлю в Юго-Восточную Европу.

Итак, Англия и Италия были для Гитлера партнерами и друзьями, в которых Германская империя нуждалась для достижения своего империалистического господства. Франция же и Россия являлись, согласно его концепции, неизбежными и предопределенными врагами, которых надо было подчинить и уничтожить военным путем. Однако Гитлер в своих планах отводил этим странам разные места.

Завоевание, подчинение и колонизация немцами России были для Гитлера единственной «незыблемой» целью его политики, которой подчинялось все остальное. «Это единственная акция, которая позволяет оправдать кровопролитие перед богом и нашим немецким потомством». Вокруг этого все вращалось, этому все было подчинено. Для Гитлера будущее Германии находилось в России, подобно тому как для кайзера Вильгельма II оно было связано с морем.

Несмотря на значительно превышающую численность населения СССР, известный русский патриотизм и неоднократно испытанную способность русских воевать, Гитлер не сомневался в успехе своих чудовищных захватнических планов.

Для Гитлера Россия была тем самым объектом, той единственной целью, которую он поставил перед обновленным германским империализмом. Для гитлеровской Германии и для самого Гитлера Россия была врагом не потому, что она ему угрожала или даже мешала, а потому, что он поставил своей целью захватить ее.

Другими были планы Гитлера в отношении Франции. Эта страна не была для него будущим «жизненным пространством» для рейха, он не хотел ее заполучить, хотя и говорил об «уничтожении» Франции, и поэтому никогда не было ясности, что он под этим подразумевал. Для Гитлера Франция была врагом потому, что она не могла, исходя из своих насущных интересов, допустить такого огромного усиления мощи Германии, как это планировал Гитлер, и представляла для Германии опасность с тыла при осуществлении намеченного похода на Восток. В отличие от Англии и Италии Гитлер не верил, что от естественной враждебности Франции можно откупиться и сделать из нее партнера и соучастника грабительства. Поэтому он считал войну с Францией неизбежной, хотя и не связывал с нею истинные цели войны. Для Гитлера «эта вечная и сама по себе бесплодная борьба с Францией» имела смысл лишь «при условии, что в ее уничтожении Германия видит единственное средство, позволяющее наконец создать своему народу условия для возможного распространения в другом месте». Как это ни странно, но война против Франции, даже «война на уничтожение», была для Гитлера якобы мерой обороны. Если бы Франция неожиданно прекратила мешать осуществлению восточных планов Германии, эта мера была бы излишней. И действительно, представляется сомнительным, хотел ли Гитлер войны против Франции, поскольку перед схваткой с Россией она была развязана лишь для необходимой перестраховки. Когда после 1933 года отпала опасность превентивной войны Франции против вооружения Германии, когда Франция в 1936 году пассивно реагировала на оккупацию Рейнской области, а в 1938 году даже активно участвовала в расчленении своего союзника — Чехословакии, Гитлер начал думать о том, нельзя ли в отношении Франции обойтись без войны. Однако на всякий случай он неизменно готовил и военный вариант. Так или иначе, но нужно было позаботиться о том, чтобы Франция не играла сдерживающей роли в решающей фазе осуществления экспансии Германии на Востоке.

По-другому складывались отношения с Польшей. Первоначально Польша не числилась в гитлеровской концепции врагом. Более того, ей, также как Венгрии и Румынии, предопределялась роль вспомогательного народа в походе против России. Из Польши Гитлер также намеревался извлечь скромную выгоду. Все три страны получили бы право в порядке вознаграждения за предоставление плацдарма и помощь оружием расширить свою территорию за счет России на Востоке. Правда, в конечном счете они, будучи включенными в огромную великогерманскую восточную империю, стали бы беспомощными государствами, сателлитами Германии, но при соответствующем поведении — с подобием суверенитета и привилегированным статусом союзников.

Польше, которая являлась наиболее крупным из вышеуказанных государств, Гитлер был даже готов заплатить за партнерство серьезными уступками. Первоначально он обращался с Польшей почти так же, как и с Италией. Заключенный Гитлером в 1934 году со своим восточным соседом пакт о ненападении был наряду с отказом от Южного Тироля единственным моментом в гитлеровской внешней политике, который был встречен в Германии с некоторым ропотом. Еще зимой 1938/39 года, когда обстановка стала сложной, Гитлер потребовал в качестве, так сказать, платы за предложенный им на двадцать пять лет союз с Польшей лишь Данциг и экстерриториальное сообщение по «коридору» через ставшую польской Западную Пруссию в Восточную Пруссию [2]. Не вызывает сомнений, что в то время он хотел иметь в лице Польши лучше союзника, нежели врага. Причины, побудившие его изменить свое мнение и избрать войну против Польши как подготовку к агрессии против России, в том числе как подготовку к ранее планировавшейся лишь в России колонизации, были не отрицательная позиция Польши в вопросе о Данциге, а отказ от союза с Германией. Во внешнеполитической концепции Гитлера место каждого государства зависело от того, как оно относилось к его планам в отношении России. Тот, кто их поддерживал, был другом и союзником. Тот, кто мешал, был врагом, если даже первоначально ему отводилась роль союзника.

Короче говоря, это была концепция, которая имела свою логику. Мистический бред, которым Гитлер обосновывал свою концепцию («высшая раса», «кровь и земля», «жизненное пространство»), можно не принимать во внимание. Гитлер уготовил одной из европейских стран ужасную судьбу, которая до сих пор предназначалась лишь неевропейским народам. Грубо говоря, Гитлер побуждал одного из гостей за империалистическим столом съесть самого себя. С моральной же точки зрения колонизация стран древней культуры, таких, как Индия со стороны Англии или Индокитай со стороны Франции, была не лучше, чем планировавшаяся Гитлером колонизация России. Планы Гитлера означали полное изменение соотношения сил в мире и тотальную войну. Они не были секретом: они были со всей ясностью изложены в «Майн кампф», и все речи Гитлера, особенно до 1933 года, были полны намеков на это. В разъяснении нуждается лишь один вопрос, а именно, почему эти планы долгое время не встречали ни в Германии, ни в Европе серьезного возражения и сопротивления? Ведь нельзя отрицать того, что именно внешняя политика Гитлера с самого начала вызвала в Германии восторг и в течение шести лет приводила в Европе от успеха к успеху, что, в свою очередь, способствовало еще большему опьянению немецкого народа. Почему это оказалось возможным?

Что касается Германии, то некоторые читатели еще и сегодня, может, будут считать этот вопрос странным. Ведь Гитлер хотел сделать Германию великой и могучей как никогда, и у него были продуманные ясные представления о том, как это осуществить. Разве не было естественным, что подавляющее большинство немцев рукоплескало ему?

Однако так уж естественно это не было. Тщеславная концепция Гитлера таила в себе большой риск для Германии. Доверившись ей, Германия в случае неудачи (а это можно было предвидеть) впервые ставила свое национальное существование под вопрос. Направляя свои мысли о завоевании и подчинении на создание великой европейской державы, Гитлер поднял руку на табу. До этого при полном молчаливом согласии для Европы действовали другие, чем для неевропейского мира, критерии: неевропейские народы можно было колонизировать, европейские же — нет. Внутри Европы принцип национального суверенитета действовал в такой же мере, в какой действовал за ее пределами имперский принцип.

Именно Германия извлекла из этого принципа выгоду после своего поражения в Первой мировой войне. Как ни старались победители унизить ее и ограничить ее силу, они не затронули самого существования Германской империи. На Парижской мирной конференции ни разу не вставал вопрос о ее разделе или длительной оккупации: столь незыблемой в Европе была идея о национальных государствах даже после четырехлетней страшной войны.

Нарушение Гитлером этого табу могло привести к роковому ответному удару по Германии. Когда колониальная война против России потерпела крах, было вполне естественно, что Россия поступит с Германией так же, как это хотела сделать с ней Германия. План Гитлера означал изменение европейских правил игры, которым Германская империя была обязана в 1919 году своим существованием. В случае проигрыша войны, которую Германия вела по новым, гитлеровским правилам, она не могла надеяться, что выживет.

Чрезвычайно важным, даже историческим фактом является то, что это само собой напрашивающееся соображение никогда не играло какой-либо роли в дискуссиях среди немецкой общественности в двадцатые и тридцатые годы. Это объясняет некоторые кажущиеся неясными моменты в истории, а именно: по крайней мере высшие слои Германии, а вслед за ними и неизменное большинство народа всегда мыслили не национальными, а имперскими понятиями. Для них в понятии «Германская империя» «империя» всегда была важнее, чем «Германская», возможность расширить империю — важнее национального единства.

Если бы для немцев самым важным в Германской империи было ее национальное единство, если бы для них речь шла прежде всего о том, чтобы жить как «единый народ» под единой государственной крышей, то в 1919 году после сообщения о мирных условиях в Версале по Германии должен был бы пройти вздох облегчения. Ведь было спасено все, что было потеряно: национальное единство и существование империи, за что, как утверждалось, в течение четырех лет шла борьба. Но вместо вздоха облегчения раздался вопль. Этот вопль объяснялся не потерей пограничных областей, не ограничениями вооружений, которые, совершенно очевидно, нельзя было навязать на длительный период, не репарациями, которые выплачивались лишь в течение нескольких лет, не мелкими ограничениями и придирками, которыми, кстати, был богат Версальский мирный договор. В конечном счете это были нормальные последствия проигранной большой войны.

Германия взвыла, как бык, которого кастрируют, потому что хотя Версальский договор и оставлял за ней право на национальное существование, но ограничивал ее имперскую карьеру. Германия начала свою имперскую карьеру в Первую мировую войну, в течение четырех лет чувствовала себя победителем и даже в 1918 году не чувствовала себя побежденной. Возобновление преждевременно проигранной, необъяснимым образом не удавшейся в последний момент серьезной попытки стать мировой державой — таков был лозунг Германской империи, которая в 1920 году вновь вышла целой и невредимой из войны. Те, кто выступал за другое направление, хотели в 1914 году вести лишь национальную оборонительную войну и которые после войны сказали: «Нам еще раз удалось спастись, нельзя допустить новой войны», — после поражения революции 1918 года оказались бессильными. Задетое имперское тщеславие вновь владело умами и чувствами. Таким было главенствующее настроение, которое было создано не Гитлером, но которым он воспользовался. Гитлер лишь дополнил его внешнеполитической концепцией, которая обещала избежать в следующий раз войны на два фронта, приведшей уже однажды к поражению.

Сложнее объяснить, почему внешняя политика Гитлера и в период с 1933 по 1939 год почти не встречала сопротивления в Европе и, как правило, находила понимание и благожелательность. Ведь идеи «Майн кампф» были известны и за пределами Германии. Если немцам наряду со странным риском они сулили опьяняющие перспективы, то для европейских соседей Германии огромное расширение сферы ее влияния, к которому с такой очевидностью стремился Гитлер, означало на практике не что иное, как оказаться в состоянии беспомощности, неуверенности и зависимости. Гитлер сумел и за пределами Германии понять и использовать имевшиеся там настроения умов и душевное состояние, приспосабливая свои идеи к соответствующим кругам общественности. Он умел поставить себе на службу господствующие тогда в Европе настроения: национализм, страх перед большевизмом и стремление к миру.

Национализм и национальная государственность, «право на самоопределение народов» и тезис «один народ — одно государство» были в Европе первой половины столетия почти политической религией. Мирные переговоры после Первой мировой войны полностью основывались на этом принципе. Благодаря ему была ликвидирована побежденная Габсбургская империя, а побежденная Германская империя продолжала свое существование. Выступив с лозунгом создания Великой германской империи, границы которой «включали бы всех до единого немца», Гитлер нащупал слабое место в Европе. В основе своей здесь не возражали против этого лозунга, и поэтому Гитлер оперировал им в первые годы своего господства. Следует отметить, что, настойчиво выступая у себя в стране с требованием «сбросить цепи Версаля», за пределами Германии он выступал как сторонник полного выполнения версальских обязательств, как «сторонник» обеспечения европейского мирного порядка, который только теперь, после закрепления версальских принципов о национальных государствах, воспринимался всерьез. Плоды этой тактики Гитлер пожал в 1938 году: без сопротивления, более того, при поддержке версальских держав-победительниц он сначала захватил Австрию, а затем Судеты.

Конечно, было ясно, что в гитлеровских планах империя, «границы которой включали бы всех до единого немца», должна была стать лишь трамплином для захвата чужой земли, что Судеты совсем не были «последним территориальным требованием» Гитлера и что он готовился к большому захватническому походу против России. В этом вопросе страх перед такой перспективой уравнивался широко распространенным страхом перед большевизмом в России. Гитлер повсюду выдавал себя и свой рейх за «бастион против большевизма». Правда, от бастиона против большевизма и до крестового похода против него был лишь один небольшой шаг, и этот бастион мог легко перейти в колонизацию России немцами, о чем Гитлер говорил совершенно откровенно. Многие на Западе утешали себя тем, что никогда пищу не едят такой горячей, какой она варится. Но могла ли небольшая Германия поглотить большую Россию, не получив по крайней мере расстройства желудка. Если бы Гитлеру однажды удалось уничтожить большевизм во всем мире, капиталистическая Европа не возражала бы против этого. Во всяком случае, успокаивало то, что угроза войны направлялась на Восток. В определенной мере Гитлеру были благодарны за то, что он вместо реванша против одержавшего победу Запада включил в свою программу захватнический поход против уже однажды побежденного Востока. Ведь прежде всего все хотели мира для самих себя, а Гитлер именно это неустанно обещал.

Самым большим парадоксом новейшего времени является то, что, в то время как у западных победителей Первая мировая война оставила глубокую травму, страшное воспоминание и большое желание — «никогда больше», у немцев, проигравших войну, — лишь гордые воспоминания о ней. В тридцатые годы Германия, в отличие от европейского Запада, была морально готова к войне. Это был самый крупный внешнеполитический козырь Гитлера, и он знал, как использовать его в полной мере.

Гитлер хотел войны лишь против России; другой войны он не хотел. После 1938 года он, видимо, не хотел войны и против Франции и, уж конечно, против Англии. Англия, в свою очередь, тоже не хотела войны против гитлеровской Германии. Напротив, начиная с 1937 года Англия активно стремилась к длительному миру с Германией, в котором нуждался и которого желал Гитлер как важнейшей предпосылки для осуществления своего похода на Восток. Но именно попытка достичь «умиротворения» закончилась войной — войной между Англией и Германией, которой не желала ни Англия, ни Германия и которая была для Гитлера ошибочной войной. Эта почти невероятная трагикомическая история до сих пор полна загадок.

Война между Германией и Англией, которая была объявлена в сентябре 1939 года, но в течение многих месяцев практически не велась, была «странной войной». Ее не хотели обе стороны; они к ней не готовились; у них не было направленных друг против друга военных планов. Никто из них не имел целей в этой войне. Гитлер был далек от мысли стремиться ликвидировать Британскую империю, хотя на практике это и произошло в результате войны. Напротив, он мечтал о разделе мира между тремя империями, которые были бы тесно связаны между собой, — заокеанской Британской империей, средиземноморской итальянской империей и восточной германской империей.

Англия, в свою очередь, также не думала о расчленении Германской империи, хотя оно и явилось одним из результатов войны. Более того, вначале она весьма активно участвовала в создании Великой германской империи путем присоединения Австрии и Судетов и была вполне готова помочь в присоединении Данцига.

Оба государства хотели не войны, а партнерства и сотрудничества между собой. Однако на условия партнерства и формы сотрудничества у каждого из них были свои собственные взгляды, которые оказались затем непримиримыми. И каждый думал, что он сможет навязать другому свои представления. До последнего момента обе стороны не верили, что из-за этого может начаться война, причем война настоящая, война не на жизнь, а на смерть. Обе стороны хотели обмануть друг друга: каждый надеялся, что другой наконец уступит. После объявления войны прошло более полугода, пока блеф стал горькой реальностью.

Гитлер хотел и требовал от Англии лишь «свободы рук на Востоке». Он полагал, что три великих партнера — Германия, Англия и Италия — не должны вмешиваться в имперские сферы друг друга, но пользоваться так называемым правом полной доверенности. Возможно, что он искренне верил в это и был готов безоговорочно одобрить все, что предпринимала Англия в Индии или Палестине, если бы Англия заняла по отношению к нему такую же позицию в Восточной Европе и Советском Союзе. Но здесь он трижды просчитался.

Первый просчет состоял в том, что, правда, не немецкая, но итальянская «сфера» в значительной степени пересекалась с английской, что ярко показал абиссинский кризис 1935–1936 годов. Встав в этом кризисе на сторону Италии и провозгласив «ось Берлин — Рим», Германия сама ухудшила отношения с Англией.

Еще более серьезным был второй просчет Гитлера: он недоучел того, что Британская империя существовала уже давно и в ней даже начался процесс распада, в то время как Германия и Италия еще только собирались путем завоеваний стать империями. Едва ли есть в политике более глубокое противоречие, чем между сытостью и аппетитом, между защитником статус-кво и агрессором. Со стороны Гитлера было наивно ожидать, чтобы Англия заплатила высокую цену за готовность Германии не оспаривать того, что она уже имела. Она была готова на небольшое вознаграждение. За соглашение о соотношении флотов от 1935 года, по которому Гитлер отказывался от новой гонки вооружений на море, Англия проявляла терпение и даже оказывала скрытую помощь в освобождении Германии от военных ограничений Версальского договора, в новом вооружении Германии на суше и в воздухе и в ремилитаризации Рейнской области. Англия считала, что тем самым она достаточно компенсировала отказ Гитлера от проведения обновленной «мировой политики» Вильгельма. Если же Гитлер хотел большего, а именно безмолвного потакания или даже содействия Англии в осуществлении его планов территориальных захватов в Восточной Европе, он должен был за это заплатить больше, по крайней мере предоставить Англии право на участие в решении этих вопросов.

Третий просчет в концепции Гитлера состоял в недооценке того факта, что Англия, в силу своего географического положения, была не только заокеанской империей, но и европейской державой, интересы которой непосредственно затрагивались при любом изменении соотношения сил в Европе и которая никогда не могла с целью обеспечения своих внешнеполитических интересов и безопасности отказаться от права участия в урегулировании европейских дел. Особенно это касалось положения, когда намеченные изменения, как это со всей очевидностью предусматривали планы Гитлера, направлялись на то, чтобы превратить Германию в господствующую державу континента и тем самым потрясти до основания «европейское равновесие», которое для Англии всегда было идеалом.

Гитлер в своей второй, неопубликованной, книге указывал, что «европейское равновесие» не является для Англии непреложной догмой, что Англия уже однажды смирилась с господствующим положением других держав на континенте и даже сотрудничала с ними как партнер до тех пор, пока ее не потянуло за океан. Но и в этом случае как минимум должны были существовать доверительные отношения с этой континентальной державой: Англия никогда и никому не давала на континенте «свободу рук», тем более она не могла этого разрешить стране, в которой господствовала необузданная диктатура Гитлера.

И все же нельзя утверждать, что намерение Гитлера избежать войны с Англией и путем отказа от колониальной и морской политики Вильгельма II завоевать «благосклонность» последней не нашло отклика в Англии. Единственным английским политиком, который с самого начала увидел в гитлеровской Германии смертельную опасность, которой необходимо противостоять всеми средствами, был Уинстон Черчилль. Однако в Англии тридцатых годов его голос не был услышан, и своим «подстрекательством к войне» Черчилль скомпрометировал себя. Англия не хотела еще одной войны с Германией, она была более чем сыта Первой мировой войной.

Влиятельные политики из среды правящих консерваторов Англии знали, что новая большая война, закончись она даже победой, разорит английскую экономику, и делали соответствующие выводы. Если уже через пятнадцать лет после своего поражения в Первой мировой войне Германская империя вновь стала мощным и даже опасным соперником, то это свидетельствовало о том, что версальский порядок, который должен был обеспечить д лительное ослабление Германии, уже нельзя сохранить. Поэтому надо было его пересмотреть, по возможности выполнить в той или иной мере обоснованные требования Германии и создать определенные доверительные отношения с ней, а если это будет возможно — сделать Германию другом.

У Невилла Чемберлена, который в мае 1937 года возглавил английское правительство, был для этого ясный план: Германия должна быть умиротворена. После провала политики «умиротворения» Чемберлена часто изображали наивным, доверчивым мечтателем. Но он не был таковым. Чемберлен был хладнокровным и расчетливым политиком, и у него, как и у Гитлера, была своя хорошо продуманная внешнеполитическая концепция. «Умиротворение» («Appeasement») было в его глазах не простой вечной бесхребетной уступкой. Дословный перевод этого понятия означает «умиротворение», однако в нем есть что-то и от «укрощения, обуздания». Соска, которую суют в рот кричащему ребенку, по-английски тоже называется «Appeaser» — «успокоитель». Чемберлен считал, что он нашел соску для Гитлера [3].

Чего же хотел Гитлер, по мнению англичан? Конечно, не реванша за поражение Германии на Западе; разве только, если верить всему, что написано в «Майн кампф», компенсации за проигранную Германией победу на Востоке. Но прежде всего — создать Великую германскую империю, границы которой включали бы «всех до единого немца», то есть практически присоединения Австрии, Судетов и Данцига. Чемберлен был готов согласиться с этим. Более того, он был готов активно помочь Гитлеру в достижении этих целей, не прибегая к войне.

Чемберлен ожидал от своей политики тройного результата: по меньшей мере временного насыщения Германии; «антанту» с Германией, которая одновременно давала бы Англии право определенного контроля будущих планов Германии, и ясного, всестороннего признания принципа суверенитета национальных государств как основы для мира в Европе. Тот факт, что аншлюс нанес бы многим странам ущерб, Чемберлен воспринимал совершенно спокойно. Его не тревожил и тот факт, что он сделал бы Германскую империю еще более могущественной, чем она была. Германия и без того стала в то время вновь самой сильной континентальной державой в Западной Европе. Чемберлен считал, что лучше сытая, удовлетворенная и сильная Германия, чем голодная и неудовлетворенная.

Политика Чемберлена была в основе своей, как любая английская политика, политикой равновесия сил. Теперь главными центрами тяжести на чашах весов в Европе были для него не Франция и искусственно ослабленная Германия, как это было в условиях Версальского мира, а вновь окрепшая Германия и Россия. Основой «умиротворительных» расчетов были антибольшевизм Гитлера и его открыто провозглашенные планы завоеваний на Востоке. Они, как рассчитывал Чемберлен, делали невозможными совместные действия Германии и России. И пока оба континентальных гиганта держали друг друга в страхе, Англия вместе с тащившейся в фарватере ее политики Францией могла, как повелось издавна, играть решающую роль. Кроме того, между Германией и Россией по-прежнему существовал старый «санитарный кордон» — прибалтийские государства, Польша, Румыния и т. д. Этот кордон мог предупредить или по крайней мере осложнить прямое военное столкновение между Германией и Советским Союзом.

Хотел ли Чемберлен такого столкновения? Хотел ли он «отвлечь Гитлера на Восток» и натравить его на Россию? Русские подозревали это тогда. Допустим, что мысль о войне между Германией и Россией не была чужда для Англии Чемберлена. Сначала война неизбежно связала бы обе воюющие стороны и ослабила бы их; Англия — вместе с Францией — после некоторого выжидания, вооружившись, могла бы играть в такой ситуации роль военного посредника, который оберегает проигравшего от уничтожения и мешает победителю чрезвычайно усилить свою мощь.

Годы «умиротворения» с самого начала превратились в тихую борьбу между Англией и Германией. Англия хотела «умиротворить» Германию Гитлера, но та не хотела быть «умиротворенной»: Гитлер не хотел отказываться от войны с Россией. На практике дуэль между Гитлером и Чемберленом шла из-за этой войны, и Гитлер рискнул пойти на войну с Англией, чтобы не подвергать опасности свои планы войны против СССР.

Внешне же речь шла о следующем: хотел ли Гитлер с помощью ножа и вилки съесть то, что Англия преподнесла ему на тарелке, или он охотнее опорожнил бы кастрюлю руками, бросив кости Англии в лицо. Англия боролась за то, чтобы благодеяниями сдержать Гитлера; Гитлер — за то, чтобы отучить Англию раз и навсегда от «назидательного» вмешательства.

В ноябре 1937 года Чемберлен направил своего ближайшего сотрудника лорда Галифакса к Гитлеру в Берхтесгаден и с большим чувством такта сделал ему блестящее предложение: англо-германское сотрудничество при мирной, территориальной ревизии Версальского договора. Были названы Австрия, Судеты и Данциг. Гитлер охотно выслушал это, но воспринял не как приглашение на танец, а как зеленый свет для своих действий. Примерно через полгода, в марте 1938 года, после предъявления ультиматума, исчислявшегося часами, вермахт оккупировал Австрию. Чемберлен понял, что он поставлен перед совершившимся фактом. Такого уговора не было.

Английский премьер сделал хорошую мину при плохой игре — так быстро нельзя было заставить его отказаться от своей политической концепции — и решил, что он не даст обвести себя вокруг пальца второй раз. Четырнадцать дней спустя после вступления вермахта в Австрию Чемберлен официально заявил о заинтересованности Англии в вопросе о Судетах. Он был еще готов посредничать в пересмотре границ и улаживании спора, но одностороннее, насильственное решение вопроса со стороны Германии имело бы на этот раз серьезные последствия.

Пол года спустя, в сентябре 1938 года, это привело к серьезному кризису в отношениях между Англией и Германией, который нашел свое временное завершение в Мюнхенском соглашении.

Фактически в Мюнхене речь шла совсем не о Судетах — с их присоединением к Германии Чемберлен был согласен с самого начала, — речь шла о методе территориальных изменений в Европе, о вопросе, предоставить л и Гитлеру свободу рук на Востоке или признать право Англии распоряжаться и участвовать в решениях? И в этом вопросе Чемберлен одержал на этот раз верх, хотя и с большим трудом. Когда на следующий день после заключения Мюнхенского соглашения Гитлер подписал составленное Чемберленом расплывчатое англо-германское заявление, по которому Англия и Германия в будущем намеревались пользоваться «методом консультаций», Чемберлен чувствовал себя победителем.

Но он заблуждался. Спустя полгода Гитлер оккупировал всю Чехословакию, даже не думая прибегать к «методу консультаций». Вновь как гром среди ясного неба произошла военная интервенция, причем на этот раз без оправдания задним числом, как это было год назад в Австрии. Кроме того, на этот раз она была совершена не в отношении территории, заранее отданной Гитлеру. Да и по своему характеру захват был совсем излишним, поскольку беспомощный, раздробленный, списанный западными державами в Мюнхене остаток Чехословакии был и без того игрушкой в руках Гитлера. Это была демонстрация в адрес Англии: мы не допустим, чтобы нас опекали, в своей сфере мы делаем все, что хотим!

Реакция Англии была соответствующей. На этот раз Чемберлен больше не делал хорошей мины при плохой игре. Через четырнадцать дней после вступления немцев в Прагу он сообщил Польше о гарантиях Англии против любого нападения, которое «она будет рассматривать как угрозу своей неприкосновенности и суверенитету». Если вступление Гитлера в Прагу было демонстрацией в адрес Англии, то гарантии Чемберлена Польше были демонстрацией в адрес Германии. Фактически это был чистый блеф: Англия не могла защитить Польшу в случае нападения на нее Гитлера. И это понимал каждый. Заявление о гарантиях было просто сигналом Гитлеру: если вы сделаете с Польшей то же самое, что сделали с Чехословакией, то это будет означать войну с нами.

Но и это было частично блефом. В 1939 году Англия не была в состоянии вести настоящую войну против Германии. Она не хотела и не могла хотеть исходя из своих интересов войны против Германии. Англия стремилась угрозой войны, выраженной в гарантиях Польше, припугнуть Гитлера и вернуть его на путь консультаций. Если бы Гитлер пошел на это, Англия Чемберлена, видимо, была бы готова к новому «Мюнхену» по вопросу о Данциге. Для Англии речь шла не о Данциге и даже не о Польше, а лишь об удержании Гитлера, что сначала планировалось достичь услугами, затем уступками и угрозами и, наконец, в силу необходимости, открытой угрозой.

Но Гитлер был полон решимости идти напролом, раз и навсегда заставить Англию отказаться от попыток сдерживать его. На угрозу он ответил угрозой, на блеф блефом. На гарантию Чемберлена Польше он ответил расторжением англо-германского военно-морского соглашения и пакта о ненападении с Польшей. Гитлер разгадал, конечно, блеф английской угрозы войны, но он и сам не воспринимал всерьез свою угрозу. Учитывая свои интересы, Гитлер не хотел и не мог хотеть войны с Англией. Кстати, в 1939 году он не мог и вести ее, поскольку германскому военно-морскому флоту требовалось еще несколько лет, чтобы подготовиться к войне против Англии.

Так, летом 1939 года блеф столкнулся с блефом. Переговоры о союзе с Россией, которые Англия и Германия, опережая друг друга, начали вести, должны были показать, кто кого обманет. Ведь только в том случае, если бы СССР выступил на стороне того или другого государства, война, которая надвигалась, но еще реально не воспринималась, перешла бы в другую фазу и обозначились бы победа и поражение. В этой ситуации Гитлер оказался более ловким. Чемберлен вел свои переговоры с Москвой с явным нежеланием. Он ясно давал понять, что не желает союза с Россией, а переговоры призваны служить жупелом для Гитлера. Гитлер же был готов идти до конца. Его не смущало даже то, что в этот момент он поставил с ног на голову свою политическую концепцию и отказался от того, что он годами проповедовал против «мирового большевистского врага». В это время для него главное состояло в том, чтобы успешно выстоять в большой игре в покер против Англии и показать англичанам, что он может действовать и по-другому.

23 августа Гитлер заключил с Советским Союзом пакт о ненападении. Он думал, судя по всему, что игра выиграна, блеф Англии разоблачен. Она напугана ставшей теперь совершенно бесперспективной войной против Германии.

Однако если все расчеты оказались ошибочными и Гитлер сумел в короткий срок заключить союз с Россией, чтобы обеспечить себе тыл для войны против Запада, то прав был Черчилль, а не Чемберлен. В этом случае гитлеровская империя не в меньшей мере, чем кайзеровская, становилась для Англии непримиримым и смертельно опасным врагом. Ее надо было обезвредить любой ценой, даже ценой войны, пусть плохо подготовленной, чрезвычайно рискованной и даже в случае победы — разрушительной.

На германо-советский пакт о ненападении Англия ответила тем, что два дня спустя она превратила гарантию Польше в формальный союз. Когда через неделю Гитлер все же напал на Польшу, Англия объявила Германии войну.

Объявлением войны, однако, еще не все было решено. Хотя война и была объявлена, но в течение более полугода практически не велась. В первую военную зиму в военном отношении на Западе ничего не произошло, события эти больше походили на последний акт «умиротворения».

В своем выступлении по радио Чемберлен все еще выражал глубокое сожаление по поводу того, что его надежды на мир потерпели крах, а врагом, против которого надо было бороться, он назвал не Германию и Гитлера, а лишь абстрактные понятия: «двуличная игра, грубая сила, подавление и насилие». За этим скрывался намек, что, может быть, еще можно все поправить, если Германия откажется от двуличной игры, грубой силы и т. д. В октябре, когда закончились бои в Польше, Чемберлен, правда, отклонил предложение Гитлера о мире, но выразил готовность начать переговоры «с германским правительством, которому можно верить». Не Гитлер, а Германия могла бы еще иметь мир, который обеспечивал ей не только существование, но и все захваты последних лет — Австрию, Судетскую область, может быть, даже Чехословакию и Данциг.

В эту странную мирную первую военную зиму действительно велись зондирующие переговоры между английскими дипломатами и представителями германских оппозиционных кругов, в ходе которых с большей или меньшей надеждой обсуждались планы заключения мира. Однако отныне предпосылкой для этого мог быть лишь военный государственный переворот в Германии, который поставил бы у власти правительство, «которому можно верить». Но для этого отсутствовали все условия, хотя подобные шаткие планы и вынашивались.

Несмотря на все опасения, никто из немецких генералов и консервативных политиков не отважился всерьез выступить против Гитлера. Он был слишком везучим. Для немецких обывателей он стал чудотворцем и мессией, наполовину приемлемым даже для своих критиков и оппонентов.

Военного переворота не произошло, и в 1940 году Гитлер развернул войну на Западе. Сначала он захватил Норвегию и Францию; затем начал воздушную войну против Англии, чтобы создать условия для вторжения, и бомбовую войну против Лондона и других английских промышленных городов, которую англичане окрестили «молнией». Войну объявила Англия, а вела ее отныне Германия.

Характерно, что всеми своими наступательными военными акциями Гитлер по-прежнему стремился в основе своей к тому же, для чего он заключил пакт с Москвой, а именно, отбить у Англии охоту к войне и добиться согласия на «свободу действий на Востоке». Каких-либо военных целей против Англии Гитлер не имел ни сейчас, ни раньше. Он не был заинтересован в захвате и оккупации Англии. Она не была «жизненным пространством» для Германии. Мысль о развале Британской империи, результатами которой по положению вещей могли воспользоваться Америка и Япония и, может быть, даже Россия, а не Германия, была для Гитлера совсем неприемлемой. Он не вел и военных приготовлений для войны против Англии. Единственная операция, которая могла обещать ему победное окончание войны, а именно вторжение в Англию, даже в момент ее военной слабости, когда английская армия была разоружена под Дюнкерком, была неосуществимой. Германский флот был слишком слаб, чтобы обеспечить высадку крупного контингента вооруженных сил, а попытка достичь господства в воздухе потерпела крах во время воздушной войны против Англии. Кроме того, план вторжения в Англию был довольно сумасбродной импровизацией, и в той готовности, с какой Гитлер через несколько недель вновь отказался от него, чувствовалось, что решение это было для него облегчением.

Все, что Гитлер мог предпринимать и предпринимал против Англии, сводилось по-прежнему к косвенной, психологической войне. Он выбил из рук Англии «материковую шпагу» в лице Франции, захватив все побережье от Нордкапа до Пиренеев, и взял ее в морские клещи. Вермахт нагнал страху на Англию возможным вторжением и грозил стереть с лица земли английские города. Действительно, в течение всей зимы была исковеркана ночными бомбардировками жизнь жителей Лондона и других крупных городов. Теперь Гитлер надеялся, что Англия наконец поймет бесперспективность «навязанной» ему войны, потеряет всякое желание ее вести и согласится предоставить ему «свободу действий на Востоке». Это было все, чего хотел от Англии Гитлер.

Но так же как призванный запугать Англию пакт с Москвой привел к объявлению войны со стороны Англии, так и все его удары по этой стране имели для Гитлера обратный результат. Войну, которую Англия сначала воспринимала лишь как ошибочный, несчастный случай, почти как недоразумение, теперь она рассматривала как горькую необходимость, а Гитлера и гитлеровскую Германию как непримиримых врагов.

Выражением такого поворота взглядов и настроений, происшедшего после победы Германии над Норвегией, была замена Чемберлена Черчиллем, человеком, который «уже давно это предвидел». Только теперь объявлялась настоящая война, только теперь политические силы Англии были готовы поднять наконец брошенную Гитлером перчатку и направить свои усилия на достижение «победы любой ценой» (Черчилль). И только воздушная война сделала войну подлинно народным делом. То, что должно было заставить английские народные массы требовать мира, привело к их требованию о возмездии, и когда позже возмездие стало жестокой реальностью, они приветствовали ее с определенной ненавистью и удовлетворением.

1940 год казался большинству немцев тогда годом самых крупных успехов Гитлера. Фактически же это был год его первого поражения. Именно в этом году война с Англией стала настоящей войной. В конце года ее уже нельзя было избежать.

Сама по себе война с Англией не была еще, конечно, концом Германии. Последняя едва ли могла ее выиграть, но и едва ли проиграть. Однако эта война означала, что гитлеровская Германия ввязалась в ошибочную войну. Она вела отныне войну, в которой обе стороны ничего не могли выиграть и которая в лучшем случае после длительного и напрасного кровопролития могла закончиться изнурительным миром.

Но если эта война еще и не означала конца Германии, все же она была концом широко задуманной концепции Гитлера. План его захватнической войны против России отводил Англии место надежного друга Германии. Даже в этом варианте он был игрой ва-банк. Имея в лице Англии открытого врага, такая война становилась самоубийством. Если Германия, которая к концу 1940 года уже прочно завязла в войне с Англией, хотела выстоять с меньшими потерями, она должна была отказаться от всех своих дальнейших захватнических планов. Гитлер должен был даже примириться с мыслью, что он может постепенно попасть в определенную зависимость от своего нового партнера — Советского Союза.

Но именно эта мысль была для Гитлера невыносимой.

Он ринулся вперед. Именно 1940 год, который связал его «ошибочной» войной, укрепил его, несмотря на это, а может быть именно из-за этого, в решении начать все же «правильную» войну.

В 1940 и 1941 годах у Гитлера не было причин бояться Советского Союза или жаловаться на него. Пакт о ненападении, заключенный в августе 1939 года, функционировал удовлетворительно. Несмотря на отдельные трения, Советский Союз придерживался в отношении Германии исключительно оборонительной тактики и был вполне лоялен. Отношение СССР к Англии было более чем холодным. Значительные и осуществлявшиеся в срок поставки сырья и продовольствия с Востока делали Германию неуязвимой на случай блокады. Желание путем доброжелательного нейтралитета по отношению к Германии не дать втянуть себя в войну полностью отвечало также интересам и позиции Советского Союза. СССР был еще далек от завершения своей индустриализации, и от войны с Германией он не мог ожидать ничего хорошего, напротив — лишь опасаться самого худшего. И недаром в августе 1939 года, когда Россию сманивали обе стороны, она остановилась на Германии. И совершенно правильно писал генерал-майор Эрих Маркс, который 5 августа 1940 года по заданию Гитлера представил первую разработку Генеральным штабом похода на Восток: «Русские не окажут нам дружеской услуги — они не нападут на нас».

И все же во второй половине 1940 года Гитлер принял решение напасть на Россию. Это решение, оказавшееся самоубийственным, производит совершенно необъяснимое впечатление. Как мог Гитлер, отягощенный войной с Англией (и угрозой войны с Америкой), начать без нужды еще войну с Россией? Именно он, который в качестве предпосылки войны с Россией всегда проповедовал партнерство с Англией? И все же в этих рассуждениях, в которых неизбежная война с Англией казалась Гитлеру теперь дополнительным аргументом для войны с Россией, есть определенная парадоксальная логика. Целесообразно со всем беспристрастием проследить ход мыслей Гитлера.

Война с Англией достигла осенью 1940 года мертвой точки. Вторжение в Англию с помощью имеющихся средств оказалось неосуществимым. Воздушная война осталась со стратегической точки зрения безрезультатной. По крайней мере в это время Гитлер не мог подступиться к Англии. Но и Англия не могла до поры до времени подобраться к Германии. Она отставала от Германии в области вооружения по крайней мере на два года, и даже при полной мобилизации всех ее сил их никогда не хватило бы для успешного вторжения на континент. Она вынуждена была ждать Америку, которая отставала от Германии по вооружению по меньшей мере на три года.

Таким образом, война на Западе должна была оставаться в ближайшие два-три года позиционной войной и сопровождаться гонкой вооружения. Однако Германию такая перспектива совсем не устраивала по двум причинам.

Во-первых, объединенный англо-американский военный потенциал был больше германского и при полном развертывании неизбежно превосходил бы его. Германия не могла выиграть гонку вооружений, разве только при условии, что она значительно расширила бы свой собственный потенциал.

Во-вторых, благодаря своему преимуществу в вооружении Германия достигла в то время как раз апогея в военном превосходстве, что даже в лучшем случае не могло больше повториться.

Вооружение современного индустриального государства — процесс, занимающий четыре года. Когда-то Черчилль очень образно описал это: «В первый год — почти ничего; во второй — очень мало; в третий — значительное количество; начиная с четвертого — столько, сколько нужно». В 1940 году Англия застряла на втором году своего вооружения («очень мало»), Америка — даже на первом («почти ничего»), Германия же находилась на четвертом («столько, сколько нужно»).

Таким образом, Германия по крайней мере еще на два года была гарантирована от крупного наступления Запада и имела свободные руки. Если бы она использовала эти два года для значительного расширения своего собственного потенциала, она могла бы надеяться, что и позже не уступит своим западным противникам. Однако Германия не использовала эту возможность и поэтому должна была ожидать, что примерно с 1943 года начнет во все большей степени отставать. Итак, она должна была использовать эти два года. Но как и где?

Германия готовилась к войне не против Англии и Америки — у нее не было крупного флота и бомбардировщиков дальнего действия, — а в соответствии с внешнеполитической концепцией Гитлера — к войне на суше против Франции и России. Ее сила заключалась в армии и авиации, которая создавалась как вспомогательное оружие для сухопутных войск, как летающая артиллерия. Однако этот инструмент войны мог быть использован только на континенте, а на континенте имелась лишь одна цель — Россия.

К Англии Гитлер не мог подступиться (тем более к Америке), а к СССР мог. И если бы ему удалось в течение этих двух лет подчинить эту страну своей воле и заставить ее людей и машины работать на Германию, тогда бы он мог надеяться, что в 1943 или 1944 году будет готов к заключительной схватке с Англией и Америкой и успешному отражению попытки англо-американского вторжения.

Такова логика, которой руководствовался Гитлер в 1940 году, когда он свою конечную цель, а именно завоевание Советского Союза, превратил в необходимый промежуточный этап для войны с Англией. Если Германия хотела использовать эти два года не нарушаемой никем свободы действий, созданной ее преобладанием в сфере вооружений, то это могло произойти только путем победоносной войны против Советского Союза, даже если СССР не давал ни повода, ни предлога к подобной войне. Другие агрессивные планы, как, например, план командующего флотом Редера о глубоком вторжении на Средний Восток или проникновении в Западную Африку через Испанию, не соответствовали характеру вооружений Германии. Подобные планы подвергали германскую армию, заброшенную за океан, опасности быть отрезанной преобладающим английским флотом и не обещали даже в случае удачи никаких результатов, могущих оказать решающее влияние на исход войны. Нужно было решать: Россия или ничего.

Два других соображения укрепили Гитлера в его решении начать войну против СССР, которая всегда была и оставалась его истинным намерением, и не откладывать поход на Восток до окончания войны с Западом. Первый момент носил психологический характер и состоял в том, что в данном случае отложить означало, видимо, отказаться вообще. Гитлер неоднократно заявлял, что после победоносной войны с Западом и заключения мира ему едва ли удастся «переутомленный двумя крупными войнами» немецкий народ «поднять еще раз против России». Теперь же все равно шла война, и поэтому заодно можно было решить и эту проблему.

Именно для обоснования войны с СССР Гитлер часто прибегал ко лжи, лишь отдельные из его высказываний по этому комплексу вопросов можно принимать за чистую монету. Но и они отличаются правдоподобностью лишь потому, что позволяют разглядеть, что война против Советского Союза всегда оставалась его заветной целью.

Вторым моментом была чрезвычайно неприятная мысль о растущей зависимости, в которую Гитлер неизбежно попал бы от СССР в ходе войны с Западом, если бы он отказался от своего замысла. Правда, с 1939 года СССР вел себя как вполне лояльный партнер и поставщик, и разница между тем, что эта страна добровольно делала для Германии, и тем, что можно было получить силой от побежденной, разрушенной войной и озлобленной России, по крайней мере в первые решающие годы войны, была бы совсем не такой уж большой. Не было также оснований считать, что Сталин нанес бы Германии удар в спину, когда она вела решающую битву с западными державами на побережье Атлантики. Сталин не мог серьезно желать поражения Германии, поскольку она была нужна ему как противовес и заграждение от западных держав, которые внушали ему еще больший страх и недоверие, нежели Германия. Однако можно было ожидать, что Сталин станет поднимать политическую цену за свое доброжелательное отношение и поддержку, по мере того как Германия будет попадать в затруднительное положение на Западе.

Партнерство между Гитлером и Сталиным не было полюбовным союзом, в том числе и со стороны Сталина. Если можно было бы превратить своенравного и самовольного партнера — СССР — в беззащитную и покоренную, по крайней мере уступчивую, Россию, то Гитлер всегда предпочел бы такой вариант.

Но было ли это вообще возможно? Как раз в этом месте мы сталкиваемся с ошибкой Гитлера.

На войну с Советским Союзом, которую он хотел вести теперь в известной мере лишь как промежуточный этап в войне с Западом, Гитлер перенес без проверки и изменений представления, которые он составил себе с самого начала на этот случай. В то время он надеялся, что сможет вести войну без всяких отклонений и осложнений, в полном согласии с Англией, с прочным обеспечением тыла и концентрированным использованием всех сил Германской империи и будет иметь для этого неограниченное время.

Планировавшаяся ранее война должна была стать войной колониальной, а это значит — особенно жестокой. Разгром русских вооруженных сил был бы лишь первым актом, за которым должна была последовать тотальная оккупация этой огромной страны, полная ликвидация государственной власти Советского Союза, истребление звена руководящих кадров и интеллигенции, создание подвижного германского колониального аппарата и, наконец, порабощение 170-миллионного населения. Сомнительно, был ли вообще выполним подобный план даже при самых благоприятных обстоятельствах. Во всяком случае, это был план, для выполнения которого была необходима жизнь целого поколения.

Теперь же Гитлер имел для войны с СССР всего лишь два года. Но даже и в эти два года четверть германской армии и треть военно-воздушных сил были связаны на Западе. К концу этого срока Гитлер был бы вынужден вновь перебросить большую часть своих войск на Атлантическое побережье, и Россия, если не считать незначительные оккупационные войска, была бы предоставлена сама себе.

В этих изменившихся условиях Гитлер мог, однако, лишь надеяться в лучшем случае выиграть против Советского Союза «европейскую нормальную войну» с ограниченными целями — своего рода расширенный вариант блицкрига против Франции. Этому соответствовали и военные планы, которые предусматривали наступление лишь до линии Волга — Архангельск. Длительная оккупация также и азиатской части Советского Союза по ту сторону Урала, даже в случае военной победы, полностью истощила бы немецкие силы и сделала невозможным продолжение мировой войны.

В условиях ограниченного времени и сил планы Гитлера могли иметь успех только в том случае, если бы русские сделали ему одолжение и, как французы в 1940 году, вступили бы всей силой своих мобилизованных армий в решающую борьбу вблизи границы, вместо того чтобы использовать просторы русской территории. Только в этом случае можно было бы выиграть решающую битву. Кроме того, должно было найтись русское правительство, которое признало бы такое военное решение неизменным и, как правительство Петена во Франции, предпочло бы длительной отчаянной борьбе быстрое военное перемирие.

Но и в этом случае Гитлер должен был бы, как и во Франции, проявить готовность выставить для такого перемирия приемлемые, «нормальные» условия. Он должен был бы по крайней мере признать авторитет этого русского правительства в своей стране и создать для русского населения в оккупированных областях более или менее нормальные условия жизни. Только в этом случае Гитлер мог надеяться заставить побежденную Россию пойти на «коллаборацию», подобно тому как это было с побежденной Францией. Только в этом случае он мог думать о том, чтобы спустя два, самое большее три года вновь повернуться к побежденной

России спиной, не опасаясь немедленного развязывания русскими освободительной войны, которая означала бы войну на два фронта в момент англо-американского вторжения.

Это была дилемма, которая вставала перед Гитлером в случае войны с СССР. Даже быстрая военная победа, которая была далеко не само собой разумеющейся, грозила скорее ухудшением, нежели улучшением положения Гитлера в решающей фазе мировой войны, если бы не удалось победу на Востоке тотчас же перечеканить в мир — более того, установить дружеские отношения между побежденной Россией и Германией.

Но любая мысль о подобной политике была для Гитлера весьма далекой. Он по-прежнему находился в плену своей идеи фикс о германском жизненном пространстве на Востоке. Он не признавал или не хотел признавать, что эта идея разрывает теперь рамки его стратегических возможностей. Из-за недостатка времени, который исключал колониальную войну с Россией, он уже с первого дня войны пустил в ход колониальные меры истребления и порабощения. Тем самым он с самого начала показал народу и армии противника, что их ожидает в случае поражения, и вверг их в отчаяние, еще не победив.

Даже в европейской, «нормальной» войне Россия оказалась бы, очевидно, победителем: численность ее населения более чем в два раза превышала население Германии. СССР имел тогда богатые военные традиции, высокую степень вооружения, а для обороны — такое почти непреодолимое оружие, как пространство. Советский Союз совсем не «созрел для падения» — это было молодое, мощно развивающееся государство, которое переживало этап широкой модернизации и индустриализации.

С того момента как русская боевая мораль не ставилась больше под вопрос, Россия с ее военно-техническим равновесием и ее численным и территориальным превосходством не могла больше проиграть войну, а Германия — выиграть ее. Даже крупные отступления русских на Южном фронте в 1942 военном году никак не меняли положения дел. В ходе этих отступлений не было больше массовых пленений, как это имело место во время крупных поражений в первые месяцы войны. В 1942 году Россия сознательно использовала свое пространство как оружие, долгое отступление завершилось Сталинградом.

Война против СССР, начатая в 1941 году, не имела дипломатической предыстории. В отличие от войны с Англией ей не предшествовали ни спор, ни напряженная ситуация, ни разногласия, ни ультиматум. Кроме как своим существованием, СССР не давал Гитлеру никакого повода для развязывания войны. Начать войну против СССР и вести ее как колониальную войну было единоличным решением Гитлера. Однако следует подчеркнуть, что против этого решения в Германии не было ни малейшего признака сопротивления, как это еще имело место в кризисы, которые предшествовали Мюнхенскому соглашению 1938 года, развязыванию войны 1939 года и походу против Франции 1940 года. Никогда еще Гитлер не имел за собой столь сплоченную Германскую империю, как в своей убийственной и самоубийственной войне против Советского Союза.

Война с СССР не имеет, несмотря на большое число кровопролитных битв, собственной военной истории. Ни разу в ходе войны ее исход не зависел от лучшего или худшего плана отдельных операций, смелости проекта битвы, стратегического таланта того или иного ведущего генерала. Имевший место впоследствии спор о решении Гитлера осуществить в сентябре 1941 года нападение сначала на Киев, а не на Москву является бесполезным. Противоположное решение, даже если бы оно привело к взятию Москвы, не изменило бы ход войны. С того момента, когда русскому народу стали ясны истинные намерения Гитлера, немецкой силе была противопоставлена сила русского народа. С этого момента был ясен также исход: русские были сильнее не только потому, что они превышали численностью, но прежде всего потому, что для них решался вопрос жизни и смерти, а для немцев — нет.

Для немцев речь шла лишь о победе или поражении. Победа была проиграна с того момента, когда русские взяли себя в руки, то есть уже в декабре 1941 года. Однако поражение от русских не означало для немцев, что их страна будет превращена в то, во что превратилась бы Россия в случае нанесения ей поражения Гитлером.

Кроме того, немцы еще могли помешать тому, чтобы русские стали их единственными победителями. После декабря 1941 года, когда контрнаступлением под Москвой русские доказали свою вновь обретенную волю к борьбе, Германия уже не могла выиграть войну, но она могла затянуть ее на годы, пока западные державы не были готовы к вступлению в войну. Немцы могли до известной степени выбирать, кем они хотели бы быть побежденными и кому помочь одержать победу — Востоку или Западу. Они могли даже надеяться использовать Восток против Запада или Запад против Востока. С этого момента, правда, они поставили бы на карту единство своего государства.

С этого времени западные державы играли для Германии другую роль, и война на Западе изменила свое лицо. Пока Германия боролась на Востоке за победу, она была заинтересована по возможности дольше затянуть активизацию военных действий на Западе, а особенно вступление в войну Америки. Но с тех пор как Германия на Востоке могла бороться лишь за отсрочку поражения, она должна была быть заинтересована по возможности ускорить вступление западных держав в войну, а значит, и вступление в войну Америки. Ведь лишь активное выступление Англии и Америки на Европейском театре военных действий давало Германии шанс заменить поражение на Востоке поражением на Западе или даже вызвать большую войну между Востоком и Западом как продолжение войны с Советским Союзом, в ходе которой выступить на той или иной стороне (на какой — сомнений почти не вызывало) и таким образом все же превратить поражение в победу.

Это новое положение Гитлер осознал 6 декабря 1941 года, когда русские начали необычайно мощное контрнаступление под Москвой. «Когда началась зимняя катастрофа 1941–1942 гг., — говорится в военном дневнике главного штаба вермахта, — фюреру и генерал-полковнику [Йодлю] стало ясно, что кульминационный пункт пройден и… больше нельзя достичь победы».

Через пять дней, И декабря 1941 года, Гитлер объявил войну Америке. Между этими двумя событиями существует взаимосвязь.

Из всех решений Гитлера самым загадочным является объявление войны Америке. На первый взгляд оно выглядит как чистое безумие. Гитлер всегда недооценивал Советский Союз («огромный колосс на Востоке созрел для падения»). Но недооценивать Соединенные Штаты Америки и их гигантский военный потенциал ему никогда не приходило в голову. Он знал совершенно точно, что Германия никогда не сможет выиграть войну против Америки. И все же он объявил Америке войну, к тому же в момент, когда Германия уже вела войну с Англией и СССР.

Гитлер знал и другое, а именно, что он вообще не мог вести войну против Америки. В то время как для всех других войн у него имелись детально разработанные планы, для войны против Америки ничего подобного не было — ни плана операций, ни анализа Генерального штаба. Объяснялось это следующей причиной: с оружием, которым обладала Германия, она в еще меньшей мере, чем к Англии, могла подступиться к Америке. О вторжении на территорию Америки вообще нечего было и думать. Немецкие бомбардировщики также не достигали Америки. Можно было лишь расширить масштабы подводной войны.

Объявление войны США было не тем, что обычно понимают под таким актом: это было сообщение, что Германия распространяет войну и на Америку. Через три недели после объявления войны, 3 января 1942 года, Гитлер заявил японскому послу Охима с ошеломляющей прямотой, что он еще не знает, как можно победить США. Как бы странно это ни звучало, однако по своему военно-политическому содержанию объявление войны было не чем иным, как приглашением Америке начать войну против Германии.

Два крупных неожиданных события предшествовали объявлению Германией войны Америке: контрнаступление русских под Москвой 6 декабря 1941 года и нападение Японии 7 декабря на тихоокеанский американский флот у Пёрл-Харбора. Русское наступление окончательно показало Гитлеру, что он недооценил силы Советского Союза и отныне на долгое время будет сильно занят войной на Востоке, если ему вообще удастся избежать быстрой катастрофы, как это было с Наполеоном в 1812 году. Японское нападение открывало непредвиденную перспективу, внимание Америки будет привлечено к Азии, у нее длительное время не будет сил, чтобы заняться Германией.

Итак, было две причины, которые требовали в этот момент самого смирного поведения по отношению к Америке. Если Германия еще надеялась выиграть войну против СССР или выстоять хотя бы без тотального поражения, для нее именно в это время было важно избежать вступления в войну Америки или в крайнем случае как можно дальше отодвигать его. Нападение Японии, которое отвлекало силы Америки от Германии, еще раз предоставило обнадеживающую возможность для этого. Но именно в этот момент Гитлер и объявил Америке войну, не имея для этого никакого непосредственного повода.

Это решение Гитлера было и остается необъяснимым до сегодняшнего дня. Большинство предпринятых объяснений — мания величия, долгое время подавлявшаяся и неожиданно прорвавшаяся ярость, нибелунговская преданность Японии, стремление иметь свободу рук для подводной войны в Атлантике — не выдерживают никакой критики. И все же есть объяснение этому, причем оно проливает одновременно свет и на многое другое, что на первый взгляд кажется необъяснимым: например, одержимость, с которой Гитлер «до последней минуты» продолжал уже проигранную войну, или готовность, с которой послегитлеровская Германия покорно смирилась со своим разделом. С момента объявления Гитлером войны Америке начинается в известной степени послевоенная история Германии. Соображения, лежавшие тогда еще в скрытой форме в ее основе, позднее многие годы определяли внешнюю политику Федеративной Республики Германии.

Решение Гитлера добиться давно ожидавшегося, но затянувшегося вступления Америки в войну было неожиданным, но обдуманным. Между идеей объявить войну и ее осуществлением не прошло и пяти дней. За это время Гитлер полностью пересмотрел политику, которую он проводил в отношении Америки. Чтобы уяснить, почему он это сделал, необходило сначала понять эту политику, а также политику Америки. Дело в том, что в ходе длительной тайной борьбы, которая предшествовала объявлению Германией войны, лишь один раз Гитлер находился в обороне, а не в наступлении. Инициатива принадлежала Америке.

Американский президент Рузвельт был единственным из всех противников Гитлера, кто действительно хотел ж>йны с гитлеровской Германией и сознательно искал повода для ее начала. С момента нападения Германии на Францию в мае — июне 1940 года Рузвельт был убежден, что германское господство на Атлантическом побережье Франции и германская опасность для Англии являются серьезной угрозой для Америки и ликвидировать ее на длительное время можно лишь вооруженной интервенцией на стороне Англии. Мотивом для политики Рузвельта, преследовавшей цель начать войну против Германской империи, были не антипатия к Германии и не ненависть к фашизму и нацизму. Это также имело значение, но отнюдь не решающее.

Начиная с 5 ноября 1940 года, когда Рузвельт был переизбран на пост президента, он делал все, чтобы поддержать и усилить Англию и шаг за шагом приблизить момент, а затем втянуть Америку в войну. Однако совершенно очевидно, что, несмотря на огромные усилия, ему не удалось до декабря 1941 года достичь своей цели, и нет оснований считать, что в этот период (или позже) он сумел бы это сделать, если бы Гитлер неожиданно не решил выполнить эту работу за него.

В отличие от своего президента Америка не хотела войны. Конечно, она с симпатиями относилась к Англии и сочувствовала ее положению, была готова обеспечить «all aid short of war» (то есть пойти в своей помощи до грани войны), но в войну включиться не хотела; от нее требовали слишком многого. Америка не хотела вести войну из-за Англии. И конечно, она совсем не хотела воевать за СССР.

Когда Гитлер оставил в покое Англию, чтобы летом 1941 года обрушиться на СССР, политике Рузвельта был нанесен на некоторое время тяжелый удар. После того как осенью того же года последствия удара были в определенной степени преодолены, возникла новая угроза для его политики: война с Японией.

Американский президент не был диктатором, он не был всесильным. Рузвельту пришлось проявить все свое большое политическое мастерство, чтобы с помощью все новых идей и приемов заставить американскую лошадь подойти к воде. Но заставить ее напиться не удалось даже ему. Чтобы действительно начать войну против Германии, ему нужна была помощь Гитлера. Но Гитлер до декабря 1941 года и пальцем не пошевельнул, чтобы помочь в этом Рузвельту. Более того, он действовал наоборот.

Положение Рузвельта было метко определено в записках германского посла в Вашингтоне Ганса Генриха Дикхофа, который 6 июня 1941 года писал: «Президент стоит перед сложной дилеммой. С одной стороны, на него все большее давление оказывает Англия, стремящаяся втянуть США в войну, и он внутренне готов к этому; с другой — он не может пока совершить этого шага, так как: а) до сих пор не ясно положение в Тихом океане (Япония), б) в общественном мнении страны по-прежнему преобладают настроения против вступления в войну… Из-за преобладающего мнения своего народа он не может пойти на войну, которая в соответствии с конституцией может быть объявлена лишь с одобрения конгресса».

Гитлер был хорошо информирован о ситуации и поэтому соответственно вел себя. Своей пассивностью, сдержанностью и подчеркнутой корректностью он делал трудности Рузвельта почти непреодолимыми. Так продолжалось в течение всего года. Рузвельт неоднократно пытался своими колкостями толкнуть Гитлера на опрометчивые действия, но последний не поддался провокациям. Гитлер был полон решимости не давать Америке повода для войны по меньшей мере до победного окончания войны с Советским Союзом.

Длившаяся тринадцать месяцев (с ноября 1940-го по декабрь 1941 года) дуэль между Рузвельтом и Гитлером выглядит забавно, поскольку Гитлер выступил в ней в совершенно необычной роли: полному ярости Рузвельту противостоял кроткий, почти как овечка, Гитлер. Когда, например, в конце мая 1941 года германская подводная лодка потопила американское судно в южной части Атлантики, Рузвельт в своем послании конгрессу заклеймил этот акт как «международное правонарушение», блокировал все германские активы в США и потребовал закрыть консульства Германии. Гитлер же категорически запретил любые акции германских военно-морских сил против американских судов, находящихся вне установленных зон операций. Он сокращал также район действий немецких подводных лодок по мере того, как Америка расширяла в Атлантике свою зону безопасности. Когда Рузвельт в сентябре отдал приказ стрелять по любой германской подводной лодке, обнаруженной в западной части Атлантики, Гитлер, по приказу которого в это же самое время в Советском Союзе ежедневно проводили широкие операции по массовому уничтожению невинных мирных людей, воспринял и это терпеливо. Он хотел выиграть войну против СССР с целью колонизации и до ее завершения стремился избежать любых осложнений с Америкой. Вполне возможно, что и позже, особенно после начала японо-американской войны, ему удалось бы достичь этой цели, если бы он захотел.

Достаточно ясно представить себе положение Америки после 7 декабря 1941 года и попытаться оценить его глазами американцев, чтобы сказать, что страна не была готова начать неспровоцированную войну против Германии, которую ее президент, руководствуясь государственно-политическими соображениями, считал необходимой. Гитлер не давал ему для этого ни случая, ни повода. И вот Америке бросается самый серьезный вызов, она чувствует себя униженной, но не со стороны Германии, а Японии. Не Германия, а Япония начала войну с Америкой, уничтожив одним ударом большую часть ее тихоокеанского флота и напав на Филиппины и английские Гонконг и Малайю. Разве не естественно, что Америка собрала после этого все силы, хотя они не были еще полностью мобилизованы, чтобы исправить случившееся и отплатить Японии? Как бы выглядело, если бы в этой ситуации Рузвельт оставил Японию в покое и развязал войну против Германии? Ни психологически, ни политически в период между 7 и 11 декабря это было просто невозможно.

Никогда еще Рузвельт и Черчилль так не боялись за свою совместно разработанную стратегию в отношении Германии, как в эти дни. Нападение Японии грозило полностью перечеркнуть ее. Своим объявлением войны Америке Гитлер сам спас эту стратегию, в том числе и германо-японский союз. Этот союз в виде Тройственного пакта от 27 сентября 1940 года (третьим членом союза была Италия) носил следующий характер. Обязательства по союзу вступали в силу лишь в случае, «если одна из трех договаривающихся сторон… подвергнется нападению» (статья 3) [4]. Ведь не Америка напала на Японию; та сама была очевидным и признанным агрессором. Таким образом, юридического обязательства начать войну на стороне Японии у Германии не было. Тем более не было морального обязательства: Япония не спросила Германию и даже не предупредила ее о нападении на Америку. Германия была поставлена перед совершившимся фактом, так же как, впрочем, и Япония при нападении Германии на СССР.

В то время Германия напрасно пыталась уговорить задним числом Японию принять участие в войне против СССР (кстати, инициатива исходила от Риббентропа, а не от Гитлера, который еще считал, что он один справится с СССР, намеревался один полностью завладеть этой страной). Так же безуспешно Германия, в данном случае сам Гитлер, пыталась зимой 1940/41 года побудить Японию напасть на английские владения на Дальнем Востоке, а именно на Сингапур. Японцы всегда были глухи к таким желаниям Германии: они проводили свою собственную политику. Японцы не могли ожидать и не ожидали, что из-за любви к ним Германия изменит свою сдержанную по ряду серьезных причин политику в отношении Америки. Кроме того, Германия и не могла оказать им военную помощь: она завязла со своими сухопутными войсками в России, а ее скромные военно-морские силы были полностью заняты в Атлантическом океане. Между Германией и Японией никогда не было совместных военных планов. Каждая из них проводила свою собственную политику и вела свои собственные войны. Каждая пыталась извлечь выгоду за счет другой стороны.

Таким образом, нападение Японии на США не было для Гитлера причиной для самоубийственного пересмотра политики в отношении Америки. Оно могло послужить лишь поводом для этого. Причину же мы должны искать в другом месте. Для этого нам нужно вернуться на один день назад до японского нападения. Япония нанесла удар по Пёрл-Харбору 7 декабря 1941 года. За день до этого, 6 декабря, Красная Армия начала контрнаступление под Москвой, далеко отбросила передовые германские части и одним разом поставила неподготовленную для зимних боев сухопутную армию Германии под угрозу полной катастрофы. Это обстоятельство, а не Пёрл-Харбор было причиной поспешного объявления Гитлером войны Америке. Оно было скрытым зовом о помощи.

Для Гитлера и германского Верховного Командования наступление русских было полной неожиданностью. Оно означало полный крах плана войны Германии против СССР, на котором основывалась вся стратегия Гитлера. План войны против Советского Союза был планом молниеносной войны. СССР должен был быть не только разбит, но и разбит в короткий срок, так как Гитлер спешил: он был вынужден считаться с усилением Англии, возможным вступлением в войну Америки и вторжением на Западе в 1943–1944 годах.

Однако отныне не было надежды на скорую победу над СССР, хотя в июле, а затем в октябре 1941 года Гитлер считал, что победа уже обеспечена. Германские блицпобеды не сломили оборонительную мощь русских. Более того, Советский Союз по-прежнему обладал огромной наступательной силой. Немцы же перешагнули апогей своих возможностей. Лучшее, на что они могли еще надеяться, была длительная, изнурительная, почти предрешенная война на Востоке. Но такая война не могла обеспечить достаточную оборонительную силу на Западе. Кроме того, не была исключена быстрая катастрофа, как это было с Наполеоном в 1812 году.

Другими словами, начиная с 6 декабря 1941 года Гитлер впервые был вынужден считаться с возможностью германского поражения. Теперь он должен был выработать планы, которые обеспечивали бы шанс превратить тотальное поражение в частичную победу. Для этого нужно было втянуть в войну Америку, чего он, пока речь шла о победе, пытался по возможности избегать или по крайней мере оттягивать.

План Гитлера был совершенно ясен: в случае быстрой катастрофы нужно было позаботиться о том, чтобы Германия по меньшей мере не полностью попала в руки невероятно раздраженной России, с которой так жестоко обращалась. В случае такой катастрофы Запад должен был стать из противника помощником по необходимости. Для того чтобы он стал таковым, нужно было усилить Англию. Даже в самой благоприятной ситуации Англия не могла составить на континенте противовес победоносному Советскому Союзу. Вместе же с Америкой это было возможно, даже если в 1942 году обе западные державы были еще далеки от полного развертывания своих вооруженных сил. Объявление Гитлером войны Америке было не чем иным, как зовом о помощи: «Приходите скорее, пока не пришли русские».

В этом отношении Гитлер не ошибся в американцах. Правда, они планировали вторжение на континент лишь в 1943 году (позже перенесли даже на 1944 год). Их планы штаба предусматривали, однако, вторжение и при имевшихся недостаточных силах уже в 1942 году в двух крайних случаях: как отвлекающая операция в случае угрозы поражения России или как операция по ликвидации последствий германского поражения на Востоке. Они не желали отдать русским Германию и всю Европу.

В это время полного разгрома Германии на Востоке еще не было. Гитлер мог еще надеяться предотвратить его, и зимой 1941/42 года он действительно сумел это сделать. Но хотя война на Востоке и продолжалась, Гитлер должен был с этого времени учитывать свое поражение в России в перспективе. СССР не был разбит одним мощным ударом, а поэтому он неизбежно становился сильнее Германии. Его превосходящая численность населения и пространство должны были со временем сказаться на ходе войны.

Поскольку у одной Германии не хватало сил победить СССР или хотя бы не давать ему передышки, надо было ввести в бой другие, более мощные силы, чтобы по крайней мере держать СССР под постоянной угрозой, а может быть, кто знает, и даже победить в перспективе. Нужна была Америка. Единственным средством втянуть Америку в европейское силовое поле было в этих условиях объявление ей войны.

Конечно, такой шаг означал, что вначале американцы выступят вместе с Англией, а позже и на континенте не против СССР, а против Германии. Изменить это было невозможно. Но американцы и англичане так же не хотели тотальной победы СССР, как и Германии. Непомерный рост мощи СССР неизбежно вызывал у них недоверие и вновь заставлял думать о старой роли Германии как «бастиона против большевизма».

Если бы все развивалось по плану, то противоестественный союз, навязанный Гитлером Востоку и Западу, мог еще в ходе войны распасться на враждебные стороны. Германия могла стать союзником своего западного противника. Истории известны такие случаи.

Даже при самом неблагоприятном исходе поражение Германии силами Востока и Запада должно было привести к их прямой конфронтации и спору из-за добычи. Это могло обеспечить Германии, даже в случае поражения, возможность вновь играть решающую роль.

Если бы после поражения Германии удалось продолжить войну между Западом и Востоком, когда Запад только что достиг полного развертывания своих вооруженных сил, а Восток был серьезно ослаблен войной, Германия могла бы, выступая на стороне Запада, все же выиграть задним числом свою восточную войну.

Все эти планы имели обязательной предпосылкой вступление в войну Америки. Чтобы заставить ее сделать это, было лишь одно средство: объявить ей войну. Какое дело было до того, что Германия не могла вести войну против Америки и объявление войны было лишь приглашением начать войну против Германии?

В пользу наших предположений говорит не только то обстоятельство, что позже многое, хотя и не все, на что надеялся Гитлер, принимая решения, действительно произошло. За это значительно весомее говорит то, что подобный взгляд вперед полностью отвечает образу мышления и стилю действий Гитлера. Наконец, за это еще более убедительно говорит то, что в действиях Гитлера нашла свое отражение его прежняя внешнеполитическая концепция.

Основная идея гитлеровской концепции всегда носила двойственный характер: главной целью была колонизация Советского Союза; прикрытие тыла с помощью союза с Англией было необходимой предпосылкой для этого. После того как это не удалось, Гитлер попытался достичь своей цели на Востоке без западного прикрытия с тыла. Тем самым он отклонился от своей основной концепции и потерпел крах.

В этой ситуации Гитлер «интуитивно» видел лишь один путь вернуться к своей основной идее — германской колонизации Востока, имея западное прикрытие с тыла. Поскольку западные державы не хотели предоставить Германии «свободу рук на Востоке», надо было в наказание обходным путем, а именно через войну, втянуть их самих в конфликт с Востоком.

Если бы эта конфронтация привела к войне между Востоком и Западом, Запад был бы вынужден превратить Германию, даже побежденную, в свой головной отряд или, соответственно, обеспечить Германии тыл для ее новой агрессивной войны на Востоке. И если бы Запад, как этого ожидал Гитлер, в союзе с Германией в конце концов выиграл войну, то по своему географическому положению лишь Германия, пусть даже ранее и побежденная, могла в перспективе пожать плоды победы.

«С Западом против России» — таковой всегда была идея фикс Гитлера. Это особенно наглядно, хотя и в извращенном виде, проявилось именно в тот момент, когда он перед лицом грозящей катастрофы на Востоке вызвал Америку на войну против Германии, надеясь в итоге все же организовать совместную войну против СССР.

Начиная с декабря 1941 года Германия не могла выиграть войну военными средствами. Превосходство коалиции в составе Англии — СССР — Америки было подавляющим, и все военные усилия Германии, в том числе и наступления, являлись с точки зрения глобальной стратегии не чем иным, как операциями, лишь оттягивающими исход войны.

Но война не была еще проиграна. У Германии было два козыря, которые при правильном розыгрыше обеспечивали пусть не победу, но самоутверждение. Одним из них было завоеванное в начале войны господство над Западной Европой, другим — чрезвычайно высокая чувствительность и хрупкость «неестественного» союза между Советским Союзом и западными державами. С декабря 1941 года исход войны зависел исключительно от того, сумеет ли Германия использовать содержавшиеся в этих козырях возможности.

Если бы Гитлеру удалось примирить, умиротворить и привлечь на свою сторону оккупированную Европу, Германия не только получила бы значительное материальное подкрепление, но и психологически разоружила и парализовала другую сторону, прежде всего западные державы. Если бы удалось, и это было еще важнее, взорвать, как это было в Первую мировую войну, превосходящую коалицию противника путем заключения сепаратного мира с СССР, то стало бы возможным успешно защищаться на Западе. Для обоих вариантов в 1942 году имелись хорошие возможности.

Эти возможности исчезли зимой 1942/43 года, когда Сталинград, Эль-Аламейн и англо-американский десант в Северной Африке сигнализировали о повороте войны. В Европе это означало поворот от готовности примириться — к сопротивлению. Советский Союз не проявлял готовности заключить сепаратный мир с Гитлером; в лучшем случае он мог бы еще пойти на это с другим германским правительством, которое полностью порвало бы с гитлеровским режимом. Однако Германская империя была в это время не в состоянии создать такое правительство, и тем самым она приблизила свой закат. Чтобы предупредить такую возможность, Америка и Англия сразу же после своих первых успешных наступательных действий в январе 1943 года выдвинули требование о безоговорочном подчинении Германской империи своим будущим победителям. Осенью 1943 года, после того как созданный в Москве Национальный комитет «Свободная Германия» не привлек в рейхе внимания, СССР тоже присоединился к этому требованию.

Считается нормальным, что побежденные и оккупанты остаются врагами. Однако это не совсем нормально, и особенно бросается в глаза, когда сравниваешь Европу Гитлера с Европой Наполеона. Наполеон, так же как Гитлер, сначала силой захватил и подчинил большинство европейских стран. Наполеон, как и Гитлер, считал необходимым использовать завоеванные страны для ведения дальнейших войн. Наполеону удалось это: «его» Европа функционировала как система, пока не была разбита извне. Из побежденного противника он умел как по мановению волшебной палочки делать союзника. В его армиях в 1812 и 1813 годах сражалось больше немцев, итальянцев и поляков, чем французов, и надо сказать, что сражались они хорошо.

В Европе Гитлера ничего подобного не было. Напротив, первоначально союзные страны — Италия, Словакия, Венгрия, Румыния, Болгария, Финляндия — в ходе войны одна за другой отпадали или превращались в оккупированные страны, которые приходилось удерживать силой.

Следует сказать, что в 1940–1942 годах почти во всех захваченных странах, особенно во Франции, имелась широкая готовность оправиться от поражения и послушно включиться в германский «новый порядок» в Европе. В 1940 году фашизм везде имел своих сторонников, а огромное впечатление от молниеносных побед Германии делало свое дело.

Если Германская империя имела бы в 1940 году какие-либо конструктивные идеи для Европы, пусть даже д ля фашистской Европы, если бы она действительно установила «новый порядок», у нее были бы неплохие возможности в годы ее военной непобедимости объединить под своим руководством Европу. Но таких идей не было, и ее «новый порядок» вскоре оказался пустой пропагандистской фразой.

Военный захват Европы не был целью Гитлера. Она ему нужна была в войне против Англии. Его заветной целью было лишь порабощение Советского Союза. Европа его не интересовала. Правда, иногда он говорил с подчеркнутым недовольством, что надо «как можно скорее ликвидировать имеющуюся еще в Европе рухлядь мелких государств». На практике же он сам создал новую «рухлядь мелких государств», как это имело место, например, при разделе Чехословакии и Югославии. В годы германского господства нигде даже не было начальных форм или частичного объединения Европы. Не думал Гитлер серьезно и о примирении и мире, не говоря уже о союзе с оккупированными государствами, в том числе и в тех случаях, когда эти государства сами предлагали это победителю, как, например, Франция Петена.

Все, что оккупированная Европа получила от победительницы — Германской империи, было несколько смягченной формой германского колониального господства. В Польше и оккупированных районах Советского Союза был введен ужасающий террор: принудительный угон рабочих, незаконные аресты, террор гестапо и расстрел заложников. Единственным «общеевропейским достижением» Гитлера было массовое уничтожение евреев, в рамках которого «Европа была прочищена с запада на восток» и от которого Гитлер, кажется, серьезно ожидал пропагандистского эффекта. «Наш антисемитизм, — заявил он 22 июня 1944 года перед генералами и офицерами, — распространится на весь мир, так же как в свое время идеи французской революции предшествовали французским армиям и облегчали победы Наполеона. Так же будет и у нас…»

Перед лицом такой мешанины безыдейности, эксплуатации, насилия и преступлений неудивительно, что первоначальная готовность подчиниться и сотрудничать очень скоро остыла во всей Европе и превратилась в сопротивление и партизанскую войну, когда германская непобедимость канула в прошлое и приближавшееся поражение Германии стало очевидным для всех. На рубеже 1942–1943 годов такой поворот стал фактом, возможность «развернуть» захваченную Европу окончательно отпала.

Примерно в это же время отпала и другая, более реальная возможность: досрочный распад большой коалиции. В 1942 году союз между западными державами и Советским Союзом не раз подвергался серьезным испытаниям, и нельзя сказать, что в оценке возможности взрыва «противоестественного» союза между Востоком и Западом Гитлер был так же слеп, как в оценке возможностей проведения конструктивной политики в Европе. Напротив, объявление войны Америке как раз и служило достижению столкновения между Востоком и Западом в Европе и из-за нее, что должно было обеспечить Германии возможность стать арбитром у чаши весов. Если военная политика Гитлера с декабря 1941 года вообще еще имела какую-либо рациональную основу, то таковой был расчет на отсутствие единства среди союзников. Однако Гитлер смотрел, как загипнотизированный, не в ту сторону.

Ему мерещилось, что он вынудит западные державы стать союзниками Германии. Но для этого не было ни малейшей надежды до тех пор, пока они не могли активно и решительно включиться в войну против Германии. Гитлер не понимал или не хотел понимать, что единственной державой, у которой в 1942 и 1943 годах могла быть причина выйти из союза, чтобы освободиться от войны, был Советский Союз.

В 1942 году Советский Союз практически один нес на своих плечах всю тяжесть войны против Германии. Как для Америки, так и в известной степени для Англии 1942 год был скорее годом подготовки к войне, чем годом ведения войны. И в 1943 году СССР продолжал нести основное бремя войны. Англия и Америка участвовали в войне лишь частью своих вооруженных сил, причем больше против Италии и Японии, чем Германии. СССР же в эти годы вел войну на своей территории, по-прежнему напрягая все силы в борьбе за свою жизнь и истекая кровью.

Неудивительно, что все это время Советский Союз громко взывал о помощи, об открытии «второго фронта» в Европе, посредством которого Англия и Америка должны были оттянуть германские армии с Восточного фронта и взять на себя часть бремени. Неудивительно также, что половинчатые обещания и неоднократный перенос срока открытия второго фронта в 1942 и 1943 годах вызывали у СССР подозрения. Одни лишь поставки вооружения не могли его удовлетворить.

Может быть, западные державы сознательно хотели обескровить Советский Союз? От такого подозрения до мысли, что от скорого мира на основе статус-кво СССР может выиграть больше, чем от борьбы до победного конца, тяготы которой должны были нести русские и результаты которой могли быть зачеркнуты отдохнувшими и непострадавшими западными державами, был лишь один шаг.

То, что в эти годы в СССР над этим задумывались, не вызывает сомнений. В Вашингтоне и Лондоне это учитывали и были озабочены, как предупредить русско-германский сепаратный мир. Основным плодом этих размышлений явилось требование о безоговорочной капитуляции Германии.

Автор не ставит перед собой задачу показать правильность и ошибочность споров по вопросу о втором фронте. (В 1942 году у западных держав были уважительные причины для сдержанной позиции, в 1943 году, оценивая положение с точки зрения русских, причины были менее уважительные.) Решающим моментом для Германии было то, что взрывчатый материал, который был внесен из-за этих споров в союз, был действенным лишь в России, и поэтому, так же как и в Первую мировую войну, союзников можно было расколоть лишь путем заключения сепаратного мира на Востоке, а не на Западе.

В своем известном приказе от 23 февраля 1942 года (из которого по-прежнему любят цитировать фразу, что «гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское остается») Сталин давал ему очередной аванс: Советский Союз не ставит себе целью «уничтожить германское государство… Красная Армия имеет своей целью изгнать немецких оккупантов из нашей страны и освободить советскую землю от немецко-фашистских захватчиков». Только это, и не больше. В этом приказе Сталин назвал «вероятным» и «желательным», если война за освобождение советской земли приведет также к свержению «клики Гитлера». Тем самым эти задачи не были обязательными целями войны и условием для заключения мира.

Еще один человек предлагал Гитлеру в 1942 году (6 декабря) закончить «главу бессмысленной отныне войны против России новым Брест-Литовским миром». Им был Муссолини. Реакция Гитлера была характерной: «Если русские получат хотя бы на полгода перемирие для реорганизации своих сил, возникнет новая русская сила, против которой Германии опять придется выступить». (Именно так, а не наоборот: «которая выступит тогда против Германии»; Гитлер сам не верил в то, что говорил.)

Гитлер был и оказался рабом своей бредовой идеи о колонизации Советского Союза. До тех пор, пока на Востоке от Германии находилось русское государство, Германия «должна» была выступить против него, если даже была возможность одновременного удара с Запада и опасность быть раздавленной или разорванной Советским Союзом и западными державами.

Гитлера никогда не покидала мысль, что Запад, даже враждебный, всегда является своего рода непроизвольным, невольным союзником Германии. Советский Союз, даже мирный, является неизбежным врагом и его предрешенной жертвой. Это была та идея, которая лишила Германскую империю последнего шанса пережить войну и в конечном счете вычеркнула ее из списка государств. Рузвельт и Черчилль могли опасаться в 1942–1943 годах сепаратного мира между Германией и Россией. Однако Гитлер сам сделал излишними такие опасения.

Рузвельт и Черчилль не знали этого и, если бы им об этом сказали, не поверили бы. Для них был непостижим и недоступен образ мышления, который скорее ставил на карту существование своей страны, чем отказ от уже явно недостижимой цели завоеваний. Они не только опасались, что из-за затяжки с открытием второго фронта Сталин может пойти на мир, чтобы вырваться из войны, но и предполагали, что Гитлер, особенно после Сталинграда, наверняка ухватится двумя руками за такую возможность спасения. Они не могли и думать, что Германская империя скорее совершит самоубийство, чем откажется от своих планов в отношении СССР Они серьезно думали о том, как предупредить преждевременный распад большой военной коалиции. Результатом их размышлений явилось требование о безоговорочной капитуляции Германии, которое было провозглашено 23 января 1943 года на совещании в верхах западных держав в Касабланке, приглашение, которое Сталин отклонил.

Это требование исключало любое перемирие или переговоры о мире со стороны западных держав не только с Гитлером, но и с любым другим германским правительством. Оно означало, что война должна вестись до полной победы, что после победы государственная власть в побежденной Германии перейдет в руки держав-победительниц, что дальнейшее существование Германской империи будет зависеть от воли этих держав. Подобного рода требование в межгосударственных, уже не говоря о гражданских, отношениях было беспрецедентным. Однако оно явилось результатом определенной вынужденной логики, обусловленной положением западных держав в январе 1943 года, которое Германия создала сама.

Это положение определялось двумя моментами: выигранной русскими гигантской битвой на уничтожение под Сталинградом, которая, как это стало ясно каждому, означала окончательный поворот войны на Востоке, и принятием на военном совещании в Касабланке решения вновь отложить высадку англо-американских войск во Франции.

По мнению Рузвельта и Черчилля, такая ситуация была чревата двумя опасностями: непосредственной и несколько отдаленной, но также вполне зримой. Непосредственная опасность состояла в том, что у Сталина окончательно лопнет терпение в отношении своих союзников и он может предложить Германии мир на основе статус-кво, который, как они полагали, Гитлер примет в сложившихся условиях с большим облегчением.

Отдаленная опасность состояла в том, что СССР один выиграет войну еще до того, как западные союзники сумеют включиться в нее в полную силу, и тогда в Англии и Америке начнется паника и она породит стремление спасти гитлеровскую Германию от поражения, чтобы сохранить ее как «бастион против большевизма».

Требование о безоговорочной капитуляции было логичным ответом на обе опасности. Для СССР оно должно было явиться своего рода моральным эрзацем за второй фронт, а для Англии и Америки — средством отрезать самим себе любой выход из союза и войны. Кроме того, оно содержало еще и ту выгоду, что можно было отложить до конца войны дискуссии о целях войны и условиях мира, которые способствовали развитию конфликта среди сюзников.

Оглядываясь назад, можно сказать, что требование о безоговорочной капитуляции обеспечивало достижение указанных трех целей. Благодаря ему союз между Востоком и Западом действительно продержался до полной победы над Германией. Нельзя также не признать, что ситуация, которая заставила западные державы прибегнуть к этому радикальному средству для спасения находившегося под угрозой союза, была создана самой Германией. Совершенно очевидно также, что тем самым был окончательно предрешен вопрос о существовании Германской империи. По-еле безоговорочной капитуляции она могла на первом этапе существовать лишь как империя держав-победительниц. В случае если бы после победы это единство распалось, как это обычно имело место во всех союзах, Германская империя распалась бы тоже.

Такой представляется картина прошлого в наши дни. Однако в 1943 году еще длительное время было сомнительным, спасли ли действительно Рузвельт и Черчилль своей политикой о безоговорочной капитуляции союз и предотвратили ли сепаратный мир между Германией и Советским Союзом. Правда, в своем приказе по случаю 1 мая 1943 года Сталин совершенно определенно поддержал требование западных держав. Однако в июле, после своей крупной победы в грандиозной битве под Курском, русские открыто и демонстративно вновь отмежевались от этой политики: они сделали это одновременно с созданием Национального комитета «Свободная Германия», которое предусматривало предложение о ведении «нормальных» переговоров о мире, правда — теперь уже не с Гитлером, а с такой Германией, которая нашла бы в себе силы и разум освободиться от Гитлера.

Позже создание Национального комитета «Свободная Германия» было оценено лишь как пропагандистская акция. В условиях 1943 года оно было весьма серьезным политическим актом, с помощью которого Советский Союз подвергал самой серьезной проверке западный союз. Одобренный русскими Манифест Национального комитета читается как сплошная полемика против политики «безоговорочной капитуляции»: «Если германский народ по-прежнему безропотно и покорно допустит, чтобы его вели на гибель, то с каждым днем войны не только будут истощаться и иссякать его силы, но будет возрастать и виновность его. Тогда Гитлер будет свергнут лишь силой армии коалиции. Но это будет означать конец нашей национальной независимости, нашего государственного существования, расчленение нашего отечества. И пенять нам придется тогда только на самих себя.

Если германский народ вовремя обретет в себе мужество и докажет делом, что он хочет быть свободным народом и что он преисполнен решимости освободить Германию от Гитлера, то он завоюет себе право самому решать свою судьбу и другие народы будут считаться с ним. Это единственный путь к спасению самого существования, свободы и чести германской нации.

Германский народ нуждается в немедленном мире и жаждет его.

Но с Гитлером мира никто не заключит… никто с ним и переговоры не станет вести. Поэтому образование подлинно национального немецкого правительства является неотложнейшей задачей нашего народа… Верные родине и народу силы в армии должны при этом сыграть решающую роль.

Это правительство тотчас же прекратит военные действия, отзовет германские войска на имперские границы и вступит в переговоры о мире, отказавшись от всяких завоеваний. Так оно добьется мира и возвратит Германию в среду равноправных народов. Только оно создаст для германского народа возможность свободного волеизъявления в условиях мира и суверенного разрешения вопроса о государственном устройстве».

Это была антипрограмма на «unconditional surrender» (на требование о «безоговорочной капитуляции». — Прим. перев.). Она свидетельствовала о готовности России к переговорам о мире с теми силами в Германии, которые сотрудничали в Национальном комитете: коммунистами и военными, которые, как утверждалось в манифесте, «еще год назад считали бы невозможным такое сотрудничество». Было ясно (в манифесте об этом говорилось совершенно недвусмысленно), что не коммунистам, а военным предназначалась «решающая роль». Русские были реалистами. Комитет работал под черно-бело-красными знаменами.

Таким образом, еще в 1943 году Советский Союз открыто говорил о мире с Германией, которая избавилась бы от Гитлера, о мире, который оставил бы неприкосновенными существование и суверенитет Германской империи. Очевидно, что и в июле 1943 года, когда военная победа русских, даже без второго фронта, была лишь вопросом времени, скорый мир с Германией без Гитлера был для них по-прежнему приемлемее достигнутой в результате неисчислимых человеческих жертв полной победы, которая неизбежно столкнула бы их непосредственно с англичанами и американцами и которая таила в себе новые возможности конфликтов.

Между тем Манифест Национального комитета не нашел отклика в Германии. И тогда в октябре, после трех месяцев напрасного ожидания, русские присоединились на конференции министров иностранных дел в Москве к требованию о «unconditional surrender». Месяц спустя главы правительств трех держав твердо договорились в Тегеране о высадке западных войск во Франции. Длительный кризис в стане союзников был тем самым окончательно снят.

Ничто так отчетливо не свидетельствовало о своеобразной внутренней слабости казавшейся внешне такой сильной Германской империи, как плачевно кончившийся отказ от этого последнего шанса на спасение. Поучительно сравнение с Италией. Она спасла в том же июле 1943 года свое государственное существование с помощью того, что могло бы, возможно, еще позволить и Германии спасти свое существование как государства: путем своевременной смены правительства, которая лишила бы власти диктатора и дала бы стране возможность выступать на международных переговорах. Италия тоже была фашистским государством, но она, как показали события в июле 1943 года, была еще государством. Она имела все институты: монархию, фашистский Большой совет, армию, которые в момент наивысшего кризиса в вопросе о существовании придали ей необходимую внутреннюю функциональную способность.

Как ни странно это звучит, в свое последнее десятилетие (1933–1943) Германская империя прекратила в строгом смысле слова свое существование как государство. На заключительном этапе ее конституционный правопорядок был больше похож на банду, чем на государство, а Гитлер был больше боссом гангстеров, нежели главой государства или правительства.

Смена правительства, слабая или запоздалая попытка осуществить которую была предпринята через год, 20 июля 1944 года, была возможна в Германской империи лишь с помощью убийства.

После того как кризис в союзе великих держав миновал, началась координация союзнической стратегии и было достигнуто единство Америки, Англии и СССР в вопросе о цели войны в форме безоговорочной капитуляции, Германия потеряла осенью 1943 года последний шанс выйти из войны как суверенное государство и хозяин своей собственной судьбы. Полгода спустя, в июле 1944 года, три события положили начало финалу: англо-американский прорыв в Нормандии и русский — на Центральном фронте сухопутных войск, которые приближали превосходящие армии союзников с Запада и Востока к границам Германии; неудача покушения Штауфенберга 20 июля 1944 года, которая дала Гитлеру возможность продолжить войну до «последней минуты».

Для Германии это было, конечно, несчастье, а для Гитлера — успех. Ведь лишь такой финал войны, который происходил на территории Германии и нанес ужасный ущерб стране, создавал наконец ситуацию, на которую начиная с декабря 1941 года была направлена вся стратегия Гитлера. Именно в это время, когда Германия уже погрузилась в пучину тотального поражения, он ожидал столкновения западных держав и русских на немецкой земле, которого, как он надеялся, ему удалось достичь, втянув в войну Америку, и от которого он ожидал воскресения уже погибшей Германии и, наконец, осуществления своей сокровенной и постоянной концепции: покорения СССР в союзе с Западом.

Последние пять месяцев Второй мировой войны причинили Германии больше страданий и принесли ей страха, чем все предыдущие пять лет. При этом все ужасы заключительной фазы войны воспринимались немцами, которым пришлось их пережить, как совершенно бессмысленные, поскольку тотальное поражение было очевидным для всех уже с января 1945 года.

Открыто провозглашенное и жестко проводившееся Гитлером решение продолжать борьбу до «последней минуты» уже тогда было непостижимым для большинства немцев. Оно осталось непонятым до конца войны. В то время уже казалось, что Гитлер, который за пять лет войны как физически, так и психически сильно сдал, под влиянием приближающейся катастрофы лишился рассудка. Такая точка зрения и ныне еще широко распространена.

Но она ошибочна. До последнего вздоха Гитлер оставался таким, каким он был всегда. Он всегда с «хладнокровной» последовательностью, невзирая на потери, доводил все до крайностей, твердо веря в то, что именно этим он опережает любого противника. Его самым сильным оружием и самой большой гордостью было то, что он никогда не пасовал перед неопределенностью. Если Гитлер и был сумасшедшим — а он, видимо, в определенном смысле им был, — то он был таковым всегда. Его безумие, однако, всегда имело метод и никогда, как в последние месяцы своей жизни, когда Гитлер сознательно пошел на тотальное поражение и разрушение Германии (и свое самоубийство) в качестве средства политики, он не планировал и не применял этот метод сознательно.

Если оценивать ситуацию с точки зрения Гитлера, сопротивление до последней минуты не было бессмысленным. Только такое сопротивление могло привести к итогу, к которому начиная с декабря 1941 года была направлена вся его стратегия: фронтальное столкновение западных держав с Советским Союзом. Такое столкновение, которое с самого начала было слабым местом и внутренним противоречием в расчетах Гитлера, заранее предполагало поражение Германии. До тех пор, пока непобежденная Германия оставалась изоляционным слоем между Востоком и Западом, последние не могли прийти к столкновению.

Для политика с нормальным разумом такая логика явилась бы причиной в корне пересмотреть всю концепцию.

Однако Гитлер не был политиком с нормальным разумом. Он обладал не знавшей границ смелостью и упорством, которые в предшествующие годы казались ему самому и большинству его соотечественников высшей формой гения. Эти качества он проявил и в этот момент: поскольку поражение Германии являлось предпосылкой для войны между Востоком и Западом, на которую он делал ставку, Германия должна была погибнуть именно в результате поражения, а затем уже продолжать борьбу. Для достижения окончательной победы ни в коем случае нельзя было уклониться от подобного болезненного промежуточного этапа, чтобы спасти что-нибудь «второстепенное» — человеческие жизни, культурные и материальные ценности или даже существование государства.

Надежда Гитлера на столкновение Запада с Востоком была не такой уж необоснованной: весной и ранним летом 1945 года действительно была опасность (или, если хотите, шанс), что война между победителями могла вспыхнуть сразу же. По крайней мере один из ведущих деятелей коалиции — Черчилль был, по достоверным источникам, готов и даже стремился к этому. Да и сама мысль продолжать борьбу после тотального поражения, не имея ни государства, ни территории, не была голой фантазией сумасшедшего. Однако у Германской империи Гитлера, которая вела не национальную и революционную, а империалистическую, грабительскую войну, не было для этого ни психологических, ни социальных предпосылок. Гитлер, как всегда, вел большую игру. Он даже поражение хотел сделать победой — конечной победой на Востоке; при этом он проиграл то, что большинству немцев казалось в это время лучшим и еще достижимым — поражение на Западе.

В конце 1944 года армии союзников на западе и Красная Армия на востоке подошли к границам Германии, но империя была еще стабильной. Для успешной защиты на обоих фронтах сил уже не хватало, но для одного фронта их, видимо, еще хватило бы: Германия, образно говоря, могла еще выбирать, кто ее победит и оккупирует. У Германии был еще порох в пороховницах. Гитлер использовал его против Запада: наступление в Арденнах в декабре 1944 года было одной из наиболее важных по последствиям военных операций в период Второй мировой войны.

Решение Гитлера нанести еще один удар по Западу кажется на первый взгляд парадоксальным. Ведь он хотел продолжить войну против Советского Союза на стороне Запада! Разве не логичнее было сконцентрировать все оставшиеся силы на Востоке и в большей или меньшей степени без сопротивления открыть ворота западным державам? Но это была логика разбитых немцев, а не Гитлера. Он признавал поражение, но желал продолжения войны и лелеял надежду на конечную победу.

Если бы Гитлер продолжал войну против СССР и открыл бы ворота западным державам, они оккупировали бы всю Германию. Немцы с облегчением восприняли бы свою участь, и война была бы закончена. Но это был не тот вариант, к которому стремился Гитлер. Война должна была продолжаться; надо было заставить западные державы продолжить ее против СССР, а для этого они должны были объединиться с Германией, с его, гитлеровской, Германией. Для достижения этой цели война должна была, так сказать, переместиться на Запад — русские на Германию, а немцы — на Бельгию и Францию.

Гитлер хотел поставить западные державы перед выбором: либо в последнюю минуту выступить вместе с ним против Советского Союза, либо остаться у разбитого корыта. Он верил, что они скрипя зубами выберут партнерство с Германией как меньшее зло. Своим наступлением в Арденнах Гитлер хотел им показать, что он не может уже сдержать русских, но их он может и будет сдерживать и даже может отбросить. Либо вы будете вместе со мною стоять на берегах Вислы, либо русские дойдут до Рейна и даже до Ла-Манша. Выбирайте!

Но такой замысел не удался. Не хватило сил. После первых успехов наступление в Арденнах захлебнулось, и в конечном итоге пришлось вернуться на исходные рубежи [5]. Русские же прорвали в середине января ослабленный из-за наступления на Западе германский Восточный фронт и неудержимо двигались к Одеру.

Сталин сам остановил свои армии на Одере. Он, как и Гитлер, считал, что перед лицом быстро несущейся на Запад русской лавины западные державы впадут в панику и могут пойти на союз с немцами. Сталин был полон решимости не допустить этого.

В отличие от Гитлера Сталин был весьма трезвым, хладнокровным и осторожным политиком. Он тоже видел опасность столкновения продвинувшихся вперед армий с востока и запада. Ее можно было избежать лишь в результате предварительно заключенных конкретных соглашений о демаркационной линии и оккупационных зонах. Такие соглашения были для него важнее сенсационных военных успехов, которые, чего доброго, могли напугать западных союзников. Он был готов отказаться от соревнования с западными союзниками в захвате Германии и использовал благоприятное военное положение, чтобы достичь договоренности о будущих оккупационных зонах в Германии. Это удалось ему сделать на Ялтинской конференции глав правительств в феврале 1945 года.

Проект соглашения о зонах оккупации в Германии был готов еще в сентябре 1944 года, но ни одно из трех союзнических правительств его до этого не подписало. Каждое из них, видимо, еще втайне надеялось, что военная удача может позволить ему получить более крупный кусок Германии, чем это было предусмотрено проектом соглашения, и тем самым обеспечить большее влияние на будущее политическое урегулирование.

К этому времени советские армии уже находились в глубине Германии, а войска Эйзенхауэра только готовились форсировать Рейн. В такой ситуации Рузвельт и Черчилль должны были быть довольны, что Сталин не добивался изменений в заключенном в сентябре 1944 года проекте соглашения и по-прежнему был готов ограничиться предусмотренным разделением на зоны. Без длительных дискуссий в Ялте была установлена демаркационная линия. Эта линия судьбы была единственным результатом наступления Гитлера в Арденнах.

С самого начала демаркационная линия была границей мира. Какой она будет в конечном итоге, тогда никто еще не знал, но миру между Западом и Востоком она служила с самого начала. Она была призвана предотвратить, чтобы из совместной войны против Германии возникла новая война за Германию, война, которая была бы почти неизбежной, если бы западные и восточные армии, стремясь опередить друг друга, рвались вперед навстречу друг другу с целью включить возможно больший кусок Германии в сферу своего влияния.

В случае честного выполнения Ялтинского соглашения мир между союзниками на первое время был обеспечен, даже если и оставались открытыми почти все политические проблемы, возникшие в результате войны. Если бы оно не выполнялось, противоречивые политические интересы России и Запада почти автоматически привели бы к продолжению войны между победителями. На это Гитлер и надеялся все время.

Наступление в Арденнах достигло одного: сроки выполнения планов союзников были сорваны. Координированного весеннего наступления не получилось. В январе русские наносили удар за ударом, в то время как западные союзники были еще заняты тем, что вновь готовились к наступлению, сорванному битвой в Арденнах. После добровольной остановки русских в феврале западным союзникам удалось наконец выйти к Рейну. В марте они форсировали Рейн и в первой половине апреля почти неудержимо двигались широким фронтом по Германии, дальше согласованных в Ялте границ зон. В середине апреля американцы были уже в глубине Тюрингии и Саксонии. 13 апреля они переправились под Магдебургом через Эльбу и, так же как русские два с половиной месяца назад, могли теперь двигаться на Берлин. Однако они не сделали этого, как не сделали в свое время русские. В первом случае это объяснялось политическим решением Сталина, теперь же речь шла о военном решении Эйзенхауэра, которое он вынужден был осуществить вопреки бурным настояниям Черчилля.

За день до этого, 12 апреля, от сердечного приступа умер Рузвельт, политика которого была направлена на сотрудничество с Советским Союзом и после войны. На несколько недель Черчилль становился самым влиятельным политиком западного союза. После того как конец гитлеровской Германии стал очевиден, он, в отличие от Рузвельта, видел в СССР уже не незаменимого союзника, а новую опасность и нового противника, которого необходимо подавить и отбросить всеми средствами, вплоть до продолжения или возобновления войны. Черчилль, который был самым закоренелым и решительным противником Гитлера, настаивал теперь на том, что могло осуществить его последнюю и в то же время самую давнишнюю надежду: военное столкновение Запада с Россией и тем самым обеспечить наконец всегда страстно желаемый союз Англии и Германии. Правда, речь могла идти уже о союзе с побежденной Германией, с Германией без Гитлера.

Часто цитируемое изречение, которое Черчилль сделал якобы в конце войны: «Мы закололи не ту свинью», неправдоподобно. Этого он никогда не говорил и даже так не думал. Для Черчилля никогда не вставал вопрос о пакте с Гитлером или, скажем, с Гиммлером, который в конце апреля совершенно наивно предлагал Западу безоговорочную капитуляцию, продолжая войну на Востоке. Сначала должен был уйти Гитлер. После этого Черчилль был вполне готов начать войну со Сталиным и в этих целях использовать германские войска, как это он сделал с итальянцами после 1943 года, использовав их в борьбе против Гитлера.

В течение всего апреля напряженность в отношениях между Черчиллем и Сталиным заметно обострялась. Черчилль не ограничился постоянными призывами к западным военачальникам продвинуться на восток настолько, насколько это возможно, не обращая внимания на согласованную в Ялте линию. На фронтах в Италии и Северной Германии, которые находились под английским командованием, велись переговоры о сепаратной крупной военной капитуляции; позже он сам заявлял, что он отдал распоряжение собирать и хранить оружие капитулировавших германских армий, чтобы в случае необходимости вновь вскоре передать его в руки тех, кому оно принадлежало. («Не исключено, что все мы однажды будем настоятельно в этом нуждаться».) В последние недели Второй мировой войны ход мыслей Черчилля и Гитлера совпадал. Они оба рассчитывали на столкновение между Востоком и Западом в Германии, и оба работали на это.

Они оба были в конечном счете едины даже в том, что Гитлер как личность стоял на пути желаемого ими изменения союзов и продолжения войны. Решение Гитлера пойти на драматическое самоубийство в имперской канцелярии в Берлине в момент захвата города русскими возникло, как это наглядно видно из его «политического завещания», совсем не в результате лишь личного отчаяния. Это был обдуманный политический акт. Гитлер ушел, чтобы освободить Германии путь к продолжению войны на стороне Англии и Америки. Этим же объясняется назначение на пост президента империи и Верховного Главнокомандующего не партийного политика, а относительно не скомпрометировавшего себя в глазах Запада «беспартийного» солдата — гросс-адмирала Дёница. Этим же объясняются неоднократные заверения в завещании, что он, Гитлер, никогда не хотел войны 1939 года, войны «против Англии, тем более Америки» (соответствующее утверждение о войне против СССР отсутствует). Этим же можно объяснить прежде всего и призыв, который красной нитью проходит через завещание, — ни при каких обстоятельствах не прекращать борьбу, напротив, продолжать ее «не важно где» против «врагов отечества». «Многие самые мужественные мужчины и женщины полны решимости связать до конца свою жизнь с моей. Но я их просил, затем приказал не делать этого и принять участие в дальнейшей борьбе нации».

В своем последнем послании из бункера имперской канцелярии он приказывал вермахту: «Задача была и остается обеспечить немецкому народу пространство на Востоке». Нет никаких сомнений в том, что Гитлер, уходя из жизни, считал, что война продолжается, и надеялся, что без него она будет вестись лучше, чем с ним. Такие надежды имели под собой основу.

Не прошло и недели после смерти Гитлера, еще не была подписана капитуляция, как Черчилль выступил в одном из драматических меморандумов против выполнения Ялтинских соглашений. «Я опасаюсь, — писал он, — что в случае марша русских по Германии вплоть до Эльбы могут разыграться ужасные события. Предполагаемый отход американских войск в границы зон… означает, что волна русского превосходства расширилась бы с фронта в пятьсот-шестьсот километров примерно на двести километров. Осуществление этого явилось бы самым мрачным событием в мировой истории… Мы имеем в своих руках несколько значительных рычагов… Перед тем как западные державы отойдут с нынешних позиций в предусмотренные границы зон, мы должны получить обязательные заверения по следующим пунктам: Польша, временный характер русской оккупации Германии, вводимый в русифицированных или контролируемых Россией странах дунайского бассейна порядок должен учитывать особые интересы Австрии, Чехословакии и Балкан… Наши надежды мы должны возложить на скорую пробу сил и глобальное выяснение отношений с Россией». Он говорил о «незначительных перспективах избежать третью мировую войну» и «необходимости жесткого языка в каком-либо немецком городе, занятом Америкой и Англией».

Это было именно то, на что надеялся и рассчитывал Гитлер. Но из этого ничего не вышло. Черчилль потерпел фиаско, причем не от немцев, а от американцев и в конце концов от самих англичан. Ослабевшие и уставшие от войны немцы, которые начиная с января массами бежали с востока на запад, ждали все же со странным смешением фатализма и злорадства возобновления войны. «Скоро мы вам пригодимся» — такие заявления наиболее часто можно было слышать в беседах между офицерами западных оккупационных держав и немецкими военнопленными.

Правительство Дёница, которое в течение 14 дней после безоговорочной капитуляции продолжало исполнять свои функции во Фленсбурге под английским покровительством, делало все, чтобы как можно больше солдат перебросить с Восточного фронта в плен к западным державам и сохранить определенную военную дисциплину и боевую готовность. Матросы германских военно-морских сил, которые считали, что для них война закончена, и самовольно покидали свой корабль, расстреливались как дезертиры по законам военного времени даже после капитуляции 8 мая. За немцами, видимо, дело не стало бы, если бы западные союзники вручили им отнятое оружие для новой войны против Советского Союза.

Но американцы не были к этому готовы. Им предстояла еще главная схватка с Японией, и они стремились разделить эту работу с русскими. У них не было желания начинать вместо этого третью, по их мнению излишнюю, войну против СССР. После длительных колебаний и вопреки протестам Черчилля в конце июня состоялся отвод войск за линию, установленную в Ялте, а в обмен за отвод войск западные войска заняли свои сектора в Берлине, договоренность о которых также была достигнута в Ялте. Тем самым была снята непосредственная военная напряженность между союзниками и сделан поворот от войны к миру. Четырнадцать дней спустя главы правительств трех великих держав встретились в Потсдаме, чтобы уладить политические разногласия и выработать принципы обращения с побежденной Германией.

Они делали это с грехом пополам, с некоторым компромиссом и задней мыслью. Во время конференции в Потсдаме поступило сообщение из Америки об успешном испытании атомной бомбы. У Черчилля вновь появились надежды: имея атомную бомбу, американцы должны были уменьшить интерес к военной помощи СССР против Японии, общее соотношение сил, казалось, изменилось в пользу Запада. Неужели наступила наконец возможность осуществить «пробу сил» и заговорить «жестким языком» с русскими, о чем Черчилль говорил еще в мае? Но еще до того, как это случилось, 27 июля, то есть в разгар работы конференции, поступили результаты состоявшихся за три недели до конференции выборов в Англии. Черчилль был свергнут.

Черчилль был нужен Англии, чтобы вести войну против Германии. Однако при всем восхищении и всей благодарности за то, что он сделал в войне против Германии, она не захотела его услуг для развязывания войны против Советского Союза. Тем самым жребий был брошен. Вторая великая война Германии завершилась отныне окончательно. Германия напрасно дралась до последней минуты. Ужасной ценой человеческих жизней и разрушений заплатила она за то, чтобы Восток и Запад разделили ее для оккупации и управления. Германская империя продолжала еще существовать, но призрачно и без собственных политических органов, как своего рода единое образование, находящееся под верховной властью четырех держав (четвертой оккупационной державой стала Франция), которым она безоговорочно передала свой суверенитет. Государственное существование Германии зависело с этих пор от единства четырех держав, которое совершенно неожиданно продолжалось почти три года.

«Правительства Соединенного королевства, Соединенных Штатов Америки, Союза Советских Социалистических Республик и Временное Правительство Французской Республики настоящим берут на себя верховную власть в отношении Германии, включая всю власть, которой располагает германское правительство, Верховное Командование вермахта и любое земельное, муниципальное или местное правительство или власть. Все германские власти и германский народ должны безоговорочно выполнять требования союзных представителей и полностью подчиняться всем воззваниям, приказам, распоряжениям и инструкциям».

Указанным Заявлением правительств от 5 июня 1945 года четыре державы положили начало периоду истории гер-майского государства, который длился четыре года и закончился в 1949 году образованием Федеративной Республики Германии и Германской Демократической Республики.

В этот период Германская империя продолжала еще существовать и под иностранным господством. Заявление от 5 июня недвусмысленно констатировало: «Взятие на себя такой власти… не является аннексией Германии».

Оно не являлось также разделом Германии. До конца 1947 года четыре державы, которые совместно управляли Германской империей, не намеревались ее делить. Более того, период четырехстороннего управления еще неразделенной Германии следует рассматривать конечной фазой истории германского государства. Можно сказать, что империя четырех держав была четвертой империей, если считать, что империя Бисмарка была первой, Веймарская республика — второй и гитлеровская империя — третьей.

Всеми силами немцы постарались вытеснить из памяти этот необычный период своей истории. Это было неприятное время для немца: бедствие, повсеместный голод, неуверенность и огромное внутригерманское перемещение народа. И все же именно это безрадостное время еще раз предоставило немцам неожиданный шанс спасти свое национальное единство в условиях развала третьей империи.

Немцы не любят вспоминать эти годы. Это объясняется, видимо, тем, что они даже не поняли упомянутого шанса, но не хотят в этом признаться. Несмотря на голод и борьбу за существование, другие народы, у которых национальное чувство развито более сильно, извлекли бы большую пользу из того факта, что по меньшей мере в течение двух лет четыре державы-победительницы серьезно стремились перестроить и сохранить национальное единство Германии, которая несла на себе тяжелое бремя ответственности и границы которой, правда, были сужены. Если бы немцы проявили подлинное чувство национальной общности и поддержали это стремление, видимо, дело увенчалось бы успехом.

Решение четырех держав управлять Германией как неразделенной национальной единицей было принято уже после победы летом 1945 года и было совсем не простым делом. В ходе войны в центре переговоров союзников находились планы расчленения Германии, а на конференции в Ялте уже было достигнуто единство по вопросу о разделе Германии, однако лишь «в принципе». У союзников были путаные и противоречивые представления о том, как следует разделить Германию, какие создать новые германские государства и как должны строиться отношения между ними и государствами-победителями.

План Рузвельта предусматривал создание пяти беспомощных мелких германских государств: максимально уменьшенной Пруссии, несколько расширенных Ганновера и Гессена, а также Саксонии (с Тюрингией) и южногерманского государства в составе Баварии, Вюртемберга и Бадена. Саарская и Рурская области, а также район Киль-ского канала должны были быть интернационализированы и находиться под управлением Объединенных Наций.

Черчилль был против возвращения к системе мелких государств. Он выступал за великодушный раздел пополам, но не такой, как он произошел позже по вертикальной границе, а по горизонтальной: на севере — Большая Пруссия со столицей в Берлине (примерно в границах бисмарковского Северогерманского союза), которая была бы обрезана на востоке и западе в пользу Польши и Франции и имела бы статус побежденного противника; на юге — конфедерация дунайских государств со столицей в Вене, в которую входили бы Баден, Вюртемберг, Бавария, Австрия, может быть, Венгрия и даже Румыния, в отношении которой он был настроен лучше. В такой конфедерации государств он видел будущего английского союзника и материковый коридор, который явился бы продолжением англо-французской Антанты в Европе.

Сталин последовательно отклонял английский план, который, по его мнению, носил в основе своей антирусский характер. В отношении идеи Рузвельта Сталин не сказал ни да, ни нет. Своего плана расчленения Германии он никогда не предлагал. В конечном счете Сталин был первым, кто открыто отмежевался от всех планов раздела.

9 мая 1945 года он заявил: «Советский Союз торжествует победу, хотя он и не собирается ни расчленять, ни уничтожать Германию».

Преемники Рузвельта и Черчилля тоже отказались летом 1945 года от планов расчленения Германии. Все три державы-победительницы были в это время озабочены тем, что раздел Германии может больше проблем создать, чем решить, и скорее увеличить, чем уменьшить, трения между союзниками. Все трое втайне хотели иметь будущую Германию возможным союзником или по крайней мере полезным буферным государством для защиты от другого победителя. Все три державы, как показала Потсдамская конференция и последующие годы, выступали за сохранение Германии как единого экономического и политического целого, причем каждая из них стремилась, конечно, создать самые благоприятные исходные позиции для реализации своих идей и для своих сторонников, а также для оказания максимального влияния на развитие положения в Германии.

Франция, которая участвовала в управлении и перестройке Германии как четвертая держава-победительница, занимала иную позицию. В сознании французов еще глубоко сидело шоковое состояние 1940 года и печальный опыт многолетней германской оккупации. Франция не желала вновь оказаться лицом к лицу с более мощным и сильным германским соседом. Как минимум Франция стремилась отделить от Германии Саарскую и Рурскую области. Но и в этом случае Германия, по ту сторону Рейна расчлененная, была для нее более желательной, чем единая. Было бы несерьезно ожидать от французов чего-либо другого. И нельзя их упрекать за это. Любой в их положении поступил бы так же. Никто из них не мог тогда искренне желать продолжения существования или восстановления Германской империи.

Именно Франция во главе с де Голлем безвозвратно перевела в 1945 году стрелки, которые вели к воссозданию будущего общегерманского национального государства. На конференции в Потсдаме было решено сразу же создать под руководством Союзного Контрольного Совета центральные общегерманские департаменты по вопросам финансов, промышленности, транспорта и внешней торговли во главе с немецкими статс-секретарями, которые явились бы, несомненно, начальными органами нового имперского правительства. Франция наложила в Контрольном Совете вето на осуществление этого решения. Другим трем державам не удалось переубедить де Голля. Тем самым было предотвращено «конституирование» дальнейшего существования Германской империи. В последующие годы постепенно становилось все яснее, что уже нельзя было вернуть возможность, упущенную в результате наложения Францией вето в 1945 году.

Однако в эти годы до марта 1948 года в Берлине продолжало работать правительство Германской империи, хотя оно не было немецким, а правительством четырех держав в лице Союзного Контрольного Совета. Контрольный Совет правил еще не расчлененной Германией, хотя она и потеряла восточные области по ту сторону Одера — Нейсе и Саарскую область на западе. Надо сказать, что, по крайней мере в первые годы, Контрольный Совет действовал вполне планомерно и эффективно на основе согласованных решений, в которых просматривалась ясная совместная политика. Контрольный Совет осуществил такую реформу империи, какую едва ли лучше сумело бы провести немецкое правительство. Подобно тому, как Наполеон в начале XIX века, четыре державы открыли в середине XX века новую страницу в истории Германии, ликвидировали неразбериху и дали Германии то, чего она не имела до этого: современные, понятные для всех и осязаемые политические институты. Еще в гитлеровское время Германская империя перестала в строгом смысле слова быть государством. У нее не было больше конституции, государственных институтов с четко определенной концепцией, правовой системы и ясно очерченной системы управления. Она состояла из бурно разраставшихся, как раковые метастазы, «государств в государстве», которые перекрывали и подавляли друг друга и существовали рядом друг с другом лишь благодаря единому подчинению Гитлеру. Это были нацистская партия, СС, СА, вермахт, «Рабочий фронт», Организация Тодта и т. д. Каждая организация была «империей» для себя, «вотчиной» таких нацистских главарей, как Борман, Гиммлер, Геринг, Лей, Шпеер и других, отношение которых к государству едва ли отличалось от отношения могущественных, интриговавших и враждовавших между собой князей к умирающей империи периода барокко.

Непреходящей заслугой правительств четырех держав является ликвидация ужасной, нарастающей неразберихи. Персональная денацификация была проведена в различных зонах по-разному, в отдельных — это был лишь фарс. Что же касается государственной денацификации, прежде всего ликвидации нацистских организаций и ведомств, и которых Германская империя как государство почти задыхалась, то она была проведена везде одинаково, основательно и надолго [6].

Надо сказать, что правительства четырех держав не только создали пригодную площадку для строительства государства, но и строили на ней. В области юстиции и управления эта работа носила в основном характер реставрации, в то время как в непосредственно политической области она создавала совершенно новую основу. Ее основным результатом явилась «федерализация» и «демократизация» Германии. Другими словами, была создана новая система земель и партий.

Вывод о том, что в первые годы своего совместного господства в Германии четыре державы действительно хотели создать единое германское государство с едиными политическими институтами, следует также из того, что система земель и партий была вначале одинаковой во всех четырех зонах. При этом в вопросах федерализации впереди шли западные державы, а демократизации — русские, но те и другие приспособлялись и присоединялись к соответствующим мерам. Четвертый рейх являлся федеративной республикой, состоявшей из пятнадцати большей частью вновь созданных земель, пять из которых находились в советской зоне. Это была демократическая республика, во всех землях и зонах которой действовали четыре официальные партии: коммунистическая, социал-демократическая, либеральная и христианско-демократическая. Русские уже в июне 1945 года решили создать эти партии в своей зоне; западные державы сделали это с некоторым опозданием.

В 1945-м, 1946-м и даже в 1947 году совместная, направленная на создание нового общегерманского государства политика Контрольного Совета явно превалировала над разногласиями, которые возникали при ее осуществлении в различных зонах по причине противоположных политических принципов, идеологий и интересов четырех держав.

Конечно, в Восточной зоне уже в 1945 году начали проводиться радикальная земельная реформа и широкая социализация, чего не было в западных зонах. Большое значение имело слияние КПГ и СДПГ в СЕПГ, которое было осуществлено в советской зоне весной 1946 года.

У большинства немцев с самого начала не было желания воспользоваться неожиданно появившейся возможностью. В течение всего времени, пока союзники еще были готовы сохранить единую реконструированную Германию, немцы просто не участвовали в этом процессе. Они вели себя совершенно пассивно и ворчливо и безучастно делали лишь то, что им приказывали. Лишь в 1948 году, когда вследствие «холодной войны» Восток и Запад отказались от совместной политики, в том числе и в отношении Германии, и перешли к созданию в своих зонах двух раздельных германских государств, немцы вдруг неожиданно вновь проявили рвение. Они вновь неожиданно обнаружили единое германское сердце.

Для, мягко говоря, сдержанного отношения немцев в вопросе общегерманского сотрудничества по линии партий и земель характерными были два примера.

5 октября 1945 года в Веннигсене под Ганновером состоялась первая имперская конференция вновь созданной СДПГ. На этой конференции, которая проходила под руководством Курта Шумахера, партия создала Центральное правление для трех западных зон, отклонив требование Отто Гротеволя о создании организации в рамках всех четырех зон во главе с президиумом в Берлине. Тем самым с самого начала самостоятельная СДПГ в советской зоне оккупации во главе с Гротеволем была предоставлена сама себе. Если бы СДПГ конституировалась в то время как общегерманская партия, едва ли было бы так легко осуществить слияние с КПГ. Было ясно, что СДПГ Шумахера, если даже она об этом открыто и не говорила, уже в октябре 1945 года действовала по принципу, который был примерно в то же время сформулирован Аденауэром: «Восточная зона потеряна на необозримое время».

6 июня 1947 года в Мюнхене состоялась первая, и единственная, встреча руководителей пятнадцати немецких земель. Конференция лопнула еще до того, как она началась, так как премьер-министры десяти земель западных зон отказались включить в повестку дня требование премьер-министров земель советской зоны оккупации об «образовании центральной германской администрации». После этого пять министров советской зоны оккупации покинули зал заседаний. Кстати, они представляли земельные правительства, которые были избраны на свободных выборах. Тогда еще не было ни единых списков, ни Национального фронта в тогдашней советской зоне.

Следует признать, что встреча премьер-министров земель была разрешена американскими и французскими военными губернаторами с колебаниями, различными ограничениями и оговорками и излишняя самостоятельность была чревата для них неприятностями. Но какой другой народ, который действительно стремится к своему национальному единству, можно было бы удержать от того, чтобы не воспользоваться такой возможностью для достижения общегерманского взаимопонимания?

Следует признать также, что 6 июня 1947 года единая политика четырех держав уже отмирала. За день до этого государственный секретарь США Маршалл в своей известной гарвардской речи провозгласил программу восстановления Европы, так называемый план Маршалла. Не исключено, что премьер-министры германских земель и не смогли бы в июне 1947 года сдержать раскольническую политику оккупационных держав, если бы они даже и захотели этого. Но разве не было причины хотя бы попытаться сделать это, если бы они действительно стремились к единству?

И все же совершенно очевидно, что политика четырех держав в 1945–1947 годах, направленная на достижение единства, нашла слабую реакцию у немецких политиков и немецкого народа. Она почти не учитывалась. Немцы не верили в мир. И надо сказать, что, по крайней мере вначале, они имели на это право. С другой стороны, большинство немцев вовсе не хотели мира с союзниками. Такой мир с побежденной, урезанной, хотя и продолжавшей существовать Германской империей был бы, конечно, тяжелым. Большинство немцев не хотели брать на себя как на «единый народ» такие трудности и сообща нести их. Они не ожидали больше ничего и от развала единства союзников, если даже при этом окончательно улетучивалось национальное единство.

Начиная с января 1945 года в Германии непрерывным потоком шло переселение народа с востока на запад, причем не только с территории восточнее Одера и Нейсе, откуда люди выселялись, но и из русской оккупационной зоны, откуда никого не выгоняли. Этому физическому перемещению с востока на запад соответствовало и духовное. Немцы бежали от поражения на востоке к поражению на западе. Они хотели быть не побежденными немцами, а побеждать вместе с Западом. Тем самым они отказались от Германской империи, так же как они это сделали в отношении оставшихся в Восточной зоне соотечественников, которые для них с этих пор стали своего рода «русскими», точно так же как они сами начали чувствовать себя своего рода «американцами».

Для объяснения этого массового психоза можно назвать несколько материальных причин, однако они не раскрывают содержания проблемы. Конечно, борьба за существование в Восточной зоне была более жесткой, чем в Западной зоне. Репарационная политика России была (и, надо сказать, обоснованно) более беспощадной, чем политика западных держав. Социалистическая политика в Восточной зоне, подобно которой на Западе ничего не было, сильно затронула интересы «лучших слоев». Но не только экспроприированные помещики и фабриканты бежали на Запад. И в Западных зонах после 1945 года был голод. Причина состояла в другом, в полном проявлении идеи, которую в течение двенадцати лет Гитлер внушал всем немцам, а именно: Россия, что бы она ни делала, остается естественным врагом, а Запад, несмотря на соперничество и недоразумения, несмотря на войну и кровопролитие, остается союзником против СССР.

Когда начал распадаться альянс союзных держав-побе-дительниц, от единства которых в послевоенное время зависело национальное единство немцев, в Германии не проявилась озабоченность и разочарование, а наоборот — удовлетворенность и надежда. Немцы не жалели потерянного национального единства. Они надеялись теперь объединиться наконец с Западом против Советского Союза. Что же касается «бедной» Восточной зоны, то она была предоставлена сама себе. Разразившаяся «холодная война» была именно тем, что предсказывали немцы: они торжествовали и могли теперь, ликуя, заявить своим западным победителям: «Вот видите, разве мы вам об этом не говорили?»

Беззаботно и равнодушно немцы упустили возможность сохранить благодаря неожиданному единству победителей свое национальное государство и свое национальное существование. Но как только начался разлад в стане победителей, немцы обеими руками ухватились за давно ожидавшуюся возможность добиться союза с Западом против СССР. Тем самым свершилось самоубийство Германской империи.

Событием, положившим конец существованию Германской империи, было не ее поражение и передача правительственной власти четырем державам в 1945 году, а создание Федеративной Республики и ГДР в 1949 году. До тех пор, пока четыре державы совместно управляли неразделенной империей, она еще существовала, пусть даже и без права на самоопределение и суверенитет. С созданием двух раздельных новых германских государств, заменивших империю, она прекратила свое существование.

Инициатива создания новых государств исходила от четырех держав, пути которых начиная с 1947 года разошлись. Точнее сказать, инициатива исходила от двух из этих держав — Америки и России, которые в послевоенное время играли решающую роль. А если быть еще точнее, то она исходила лишь от одной державы — Америки. Итак, как это будет показано ниже, инициатива создания сепаратных государств в Германии исходила от Америки, СССР же весьма неохотно следовал за ней.

Естественно, что создание двух новых государств не могло произойти без участия немцев. Если бы немцы упорно держались за свое национальное единство и выступили бы против создания раздельных государств, союзники не сумели бы их заставить это сделать. В действительности же немцы в большей или меньшей мере послушно, в большей или меньшей мере сдержанно сами осуществили создание двух раздельных государств, причем в этом случае западные немцы шли впереди.

Это совсем не означает, что у немцев и союзников были одинаковые мотивы и скрытые мысли по данному вопросу. Конечно, в качестве мотива не приводилось открытое желание покончить с единством национального государства и жить в двух государствах. В то же время немцы спокойно восприняли конец своего единства, хотя, может быть, они и надеялись, что то, от чего они отказались, можно будет еще вернуть. Это не меняет, однако, ничего в том, что для немцев в момент такого решения важнее было нечто другое, нежели национальное единство. Поэтому нет никаких оправданий их действиям, когда они в 1948–1949 годах сознательно отказались от единства. Внутренние сомнения или спекуляции о будущих возможностях не могут изменить свершившегося тогда факта и сделать его несуществующим. Образование Федеративной республики, а вслед за ней и ГДР было вто время концом Германской империи.

Происшедший в 1949 году раскол не имел ничего общего с выдвигавшимися во время войны планами союзников о расчленении Германии. Те планы утратили в 1945 году свое значение и позже не выдвигались, тем более не предлагался раскол на две части, как это фактически произошло в 1949 году. Ни план Рузвельта, предусматривавший более основательное расчленение Германии, ни план Черчилля, предусматривавший линию раздела между Севером и Югом, а не Западом и Востоком, не содержали таких предложений. Да и политическая цель этих планов была другая: они предназначались для того, чтобы исключить Германию как фактор силы. Происшедший же в 1949 году раскол был направлен на достижение противоположного: вновь включить германский фактор силы в европейскую политику. Раскол не был прямым результатом Второй мировой войны. Он был лишь побочным продуктом «холодной войны», разразившейся в 1947 году между Америкой и СССР.

«Холодная война» не была запоздалым столкновением вторгнувшихся в 1945 году с запада и востока в Германию армий, на которое надеялся Гитлер и которое активно подготавливал Черчилль. И в этом вопросе была нарушена, говоря языком юристов, причинная связь. Вначале западные и восточная державы-победительницы мирно жили в побежденной Германии и некоторое время даже совместно, в какой-то мере дружно управляли ею.

Кроме того, «холодная война» объяснялась не трениями и столкновением интересов оккупационных держав в Германии. Напротив, лишь в результате «холодной войны» с 1947 года стало невозможным проводить совместную германскую политику держав-победительниц, и вместо этого появилась идея создать из Западных и Восточной зон оккупации новые государства и превратить их в союзников Америки и СССР для выступления одного победителя против другого. Причины «холодной войны» лежали не в перипетиях оккупационной политики, которая в отношениях между великими державами в широком плане играла относительно скромную роль, а в изменении глобального соотношения сил как результата Второй мировой войны.

В результате Второй мировой войны не только побежденные Германия, Япония и Италия выбыли из международной политики как великие державы и даже на некоторое время как суверенные государства. Три из пяти держав-победительниц — Англия, Франция и Китай — тоже были не в состоянии после победы проводить самостоятельную политику. Они слишком сильно израсходовали себя и перенапряглись: своей цели — победы они достигли, но сразу же за финишной чертой упали от изнеможения.

Тем самым возникла неповторимая ситуация в мировой истории: на какой-то момент остались лишь две настоящие великие державы — Америка и Советский Союз. Уже это обстоятельство автоматически делало их противниками: среди трех, пяти или восьми великих держав каждый является потенциальным противником, но и потенциальным союзником другого. Если же существует лишь две супердержавы, которые задают всему тон, они не могут не быть потенциальными противниками. Кроме того, если в течение нескольких лет стало возможным довести число великих держав с восьми в 1939 году до двух, неизбежно появлялась мысль, что в конечном счете и двух держав слишком много и лишь одна из них может и должна остаться. Короче говоря, Вторая мировая война вновь поставила на повестку дня дремлющую в течение тысячелетий идею мирового господства. В начале 40-х годов эта идея напоминала отборочный турнир, за которым должна была последовать схватка финалистов. Появившаяся в результате Второй мировой войны военная техника, апогеем которой явилась атомная бомба, усилила представления, что настало время для создания «one world» — «неделимого мира».

Особенно для Америки такая идея в послевоенные годы стала почти неизбежной. Следует учитывать, что и между оставшимися великими державами — Америкой и СССР — непосредственно после войны не было настоящего равновесия сил. Превосходство Америки было в то время очевидным. Советский Союз нес основное бремя войны. Он потерял около 20 миллионов человек, в то время как Америка — 259 тысяч на обоих театрах военных действий. Промышленность СССР была сильно разрушена, его города лежали в руинах. Американская же промышленность была в ходе войны обновлена и впервые работала с полной загрузкой, города Америки остались невредимыми. Если учесть также значительно превосходивший промышленный потенциал Америки и ее монополию на атомное оружие, то станет ясно, что отказ СССР упасть в изнеможении после войны в объятия Америки, как это было с Англией, и его упорное стремление сохранить самостоятельную и равную роль великой державы были, по мнению американцев, не чем иным, как вызовом и заслуживающим наказания высокомерием.

Если оценивать создавшееся после Второй мировой войны положение в мире в 1945 и 1946 годах, то для Америки вопрос о мировом господстве был уже, собственно, предрешен. Казалось, что такой мир, мир американский, уже существовал. Если Америка была готова обращаться с Советским Союзом формально как с равным партнером, помогать ему на тех же условиях, как и другим странам — бывшим союзникам и бывшим врагам, в восстановлении и не выступала против его социалистической системы, то только из «великодушия». Когда же Советский Союз осмелился перенести эту систему на некоторые другие страны, то это было уже слишком. И когда СССР всерьез верил, что может конкурировать с Америкой и утвердить себя политическим и силовым противовесом, он становился в глазах американцев нарушителем мира, которому нужно было недвусмысленно показать истинное соотношение сил. Для этого необязательно было развязывать войну. С точки зрения соотношения сил это, видимо, было даже совсем ненужным. Это можно было сделать с помощью «containment», то есть изоляции, окружения, блокады. В 1947 году блокада Советского Союза стала основной линией американской политики.

Поворотным пунктом был план Маршалла. Америка великодушно предлагала предоставить свою экономическую мощь, которая в результате войны достигла апогея своего развития, на службу восстановления Европы. Правда, этот план предусматривал «сотрудничество» всех сторон, друзей и врагов, как между собой, так и с Америкой. Помощь по плану Маршалла была предложена и России, однако при условии, что та поставит себя на одну ступеньку с этими странами, то есть на более скромную ступеньку по сравнению с дателем помощи и общим благодетелем, которым была Америка. В отличие от Англии и Франции Россия отклонила такое предложение. Вместо этого Молотов потребовал, чтобы экономическая помощь измерялась вкладом, внесенным каждой страной в достижение победы союзников.

Тем самым были созданы новые фронты. Своим отказом стать американским клиентом Советский Союз объявил себя противником Америки. С этого времени Европа распалась на американский и русский лагери. Между ними началась «холодная война». Во Франции и Италии из правительств были удалены коммунисты, а в Восточной Европе — некоммунисты. В Германии развалилось правительство четырех держав. В трех западных зонах, которые отныне получали помощь по плану Маршалла, тон задавала лишь одна Америка. Экономический раскол неизбежно вызывал соответствующие политические последствия.

«Холодная война» развивалась в форме создания блоков. Начиная с середины 1947 года обе великие державы перешли к тому, чтобы прочно и на длительное время привязать к себе страны или части стран Европы и Азии, которые в ходе Второй мировой войны были освобождены или заняты их войсками, причем разница между врагом и другом, освобожденными и оккупированными странами вскоре исчезла. Первоначально средством «холодной войны» была экономическая война, затем политическая унификация и, наконец, гонка вооружений. Инициатива полностью исходила от Америки.

«Холодная война» началась с американского плана Маршалла для Западной Европы, которому Россия не могла ничего противопоставить. Затем последовало исключение из политической жизни Западной Европы коммунистов, на что Россия ответила тем же в отношении некоммунистических партий в Восточной Европе. Затем последовала попытка объединить Западную Европу путем создания ОЕЭС (Организация Европейского экономического сообщества) в Париже и организации Европейского совета в Страсбурге, на который Россия ответила организацией сотрудничества восточноевропейских стран в форме Коминформа и СЭВ. Наконец, в 1949 году последовала военная интеграция Западной Европы с Америкой в форме НАТО, на которую значительно позже, лишь в 1955 году, после длительной затяжки вступления в НАТО Федеративной Республики, Россия ответила созданием организации Варшавского пакта, в который была включена также и ГДР.

В это время уже начинал просматриваться так называемый атомный пат, который постепенно парализовал «холодную войну». Перед лицом созданного обеими супердержавами в середине 50-х годов потенциала взаимного тотального уничтожения Америка была вынуждена в начале 60-х годов отказаться от попытки низводить Советский Союз, так же как Англию, Францию, Западную Германию, Италию и Японию, до роли второстепенной державы в американской мировой системе. В условиях системы и равновесия двух супердержав мир успокоился на некоторое время, пока в конце 60-х годов скачок в развитии Китая не возвестил о совершенно новой расстановке сил в мире.

В конце 40-х годов, когда «холодная война» поставила в повестку дня раскол Германской империи, такое развитие событий предугадать было невозможно. В то время перспективы Америки стать единственной супердержавой казались бесспорными. Особенно в первой фазе «холодной войны», когда она велась чисто экономическими средствами, превосходство Америки было неоспоримым. США были в благоприятном положении и могли выступать как благодетель в отношении своих клиентов. Они могли, не нанося себе ущерба, отдать в большом количестве и великодушно часть своих излишков. Советский Союз был ужасно опустошен и обеднен в результате Второй мировой войны и был вынужден затягивать все туже пояс, чтобы в возможно короткий срок восстановить свою промышленную основу. Америка могла другим дать, а СССР был вынужден у других брать. Неудивительно, что Америка повсюду в своей сфере нашла добровольных ревностных сторонников.

На этой стадии американского превосходства и «великодушной» американской помощи по восстановлению, которая так впечатляюще контрастировала с жесткой репарационной политикой России, произошел раскол Германии на два раздельных новых государства. Необходимо это постоянно учитывать, чтобы понять ту готовность, с которой западные немцы расстались с существованием Германской империи и национальным единством и «временно» образовали новое государство, в результате чего немцам бывшей советской зоны оккупации не осталось ничего другого, как в свою очередь создать государство.

Инициатива создания германских сепаратных государств совершенно четко исходила от Запада, то есть от Америки, а не от СССР. И с немецкой стороны это были западные немцы, то есть ландтаги и правительства земель западных зон, которые с согласия западных оккупационных держав, действовавших отныне под руководством Америки, в 1948 и 1949 годах шаг за шагом подготовили создание Федеративной Республики. В это самое время в советской зоне оккупации предпринимались отчаянные попытки предотвратить создание сепаратных государств и спасти единое национальное германское государство.

Тогда над этими попытками смеялись, а позже изгнали и самое воспоминание о них. Этого отрицать нельзя. Народные конгрессы и Народные советы, которые были созданы в советской зоне (при участии западногерманских организаций и политиков) под руководством коммунистов (но и при участии многих некоммунистов), не были избранными по западному подобию органами. Однако это не изменяет того факта, что в то время они были единственными общественными защитниками сохранения общегосударственного единства Германии. Нельзя также не видеть, что организованные ими в советской зоне народные выступления и решения по вопросам «единства или раскола» достоверно свидетельствовали о том, что большинство населения выступало за единство [7]. Такое большинство совершенно очевидно отражало действительное настроение населения.

В 1948 и 1949 годах жителей советской зоны оккупации в Германии мучила, конечно, странная мысль, что их более удобно устроившиеся соотечественники отказались от них. Их не могла не удручать перспектива одним в течение многих лет нести всю тяжесть бремени репараций за войну на Востоке, в то время как западные зоны богатели за счет плана Маршалла и, будучи новым сепаратным государством, вступили в новое, не отягощенное ничем политическое существование. С точки зрения жителей Дрездена, Лейпцига и Магдебурга, этот час должен был стать часом национальной солидарности и национального испытания, часом, когда немцы все как один должны были взять на себя ответственность за последствия совместно совершенных дел. Этим объяснялись и постоянные заклинающие обращения населения Восточной Германии к своим западным соотечественникам поставить превыше всего национальное единство и не следовать американским соблазнам.

В 1948 и 1949 годах русские не были заинтересованы в расколе Германии, поскольку он отдавал большую часть страны в «американский лагерь». Их больше устраивало иметь солидного плательщика репараций. Было совершенно очевидно, что единая Германия могла своими репарациями больше помочь Советскому Союзу в восстановлении экономики, чем одна советская зона. Призывы к единству, которые все настойчивее звучали в эти годы из Восточной Германии, — это были искренние призывы населения о помощи, а со стороны русских оккупационных властей — искренние обращения к немецкому национальному чувству, которое в данном случае совпадало с их интересами.

Однако все призывы игнорировались. Шаг за шагом в 1948 и 1949 годах шло образование западногерманского государства. Оно началось с учреждения Экономического совета во Франкфурте-на-Майне в феврале и проведения сепаратной денежной реформы в июне 1948 года. Затем последовало создание Парламентского совета в сентябре 1948 года и, наконец, принятие Основного закона Федеративной Республики Германии 23 мая 1949 года, а также выборы первого бундестага в августе и федерального президента и канцлера в сентябре 1949 года. Надо сказать, что первоначально движущей силой были союзники (под руководством американцев), позднее — все больше и больше сами западные немцы. Нет сомнения в том, что за западногерманскими политиками стояло большинство населения Западной Германии, хотя восточногерманским требованиям и решениям о единстве ни разу не было противопоставлено требование о создании сепаратного государства. Западные немцы также хотели в то время раскола, как восточные немцы — единства.

Такое положение объяснялось определенной жесткой и трезвой неизбежностью, основывавшейся на различных интересах: для западных немцев раскол означал конец материальных лишений; для восточных немцев — рост материальной нужды. После раскола западные немцы отходили к богатому и великодушному, а восточные немцы — к бедному и непримиримому противнику. Одни восстанавливались с помощью Америки, другие — должны были помогать в восстановлении СССР. Чем больше удавалось 50 миллионам западных немцев уклониться от расплаты за последствия разрушительной войны на Востоке, которую вела вся Германия, тем тяжелее приходилось 17 миллионам восточных немцев, на которых приходилась вся тяжесть бремени.

Тот, кто пережил этот этап развития в Германии, тот не вынесет жесткого приговора за решение Западной Германии освободиться от такого развития за счет национального единства. Человечески вполне объяснимо, когда голодный человек хватается за протянутую ему тарелку с мясом. Конечно, это не показатель особой глубины и силы национального чувства. Если за масштаб взять знаменитый национальный призыв Шиллера: «Мы хотим быть единым народом братьев, никакая нужда и опасность не разлучит нас», то в 1948–1949 годах западные немцы не выдержали такого испытания. От нужды и опасности они расстались со своими братьями в Восточной Германии. И уж если кто может говорить о «притязании на единоличное представительство», то это были жители советской зоны оккупации, которые в 1948–1949 годах получили право на такое притязание, поскольку в то время они были единственными защитниками национального единства. Оставленные в беде своими западногерманскими соотечественниками, они были вынуждены с опозданием создать 7 октября 1949 года свое государство.

Однако было бы несправедливым объяснять решение Западной Германии пойти «временно» на раскол лишь желанием любой ценой преодолеть материальные лишения. В результате государственного отделения от своих восточногерманских соотечественников западные немцы присоединялись не только к лагерю богатства, но и, как это тогда казалось, к более мощному лагерю. Они считали, что Америка выстоит и выиграет «холодную войну». От такой победы американцев в «холодной войне» они искренне надеялись получить скорое воссоединение с «временно» списанной со счетов Восточной Германией в рамках западного лагеря, включая возвращение потерянных во Второй мировой войне восточных областей в Польше, а может быть, как знать, даже обеспечить в конечном счете что-то вроде победы на Востоке задним числом.

За кулисами вновь просматривалась старая гитлеровская концепция — «с Западом против России». Концепция претерпела в течение этих лет несколько внешних изменений, однако ее основная идея осталась прежней. Сначала Германия хотела одна, имея пассивное тыловое прикрытие со стороны Англии, поработить СССР. Затем, когда ей пришлось вести войну на два фронта, Германия надеялась на столкновение Востока с Западом, в котором она, выступая на стороне Запада, играла бы решающую роль. Теперь же все надежды связывались с финальной схваткой Америки и Советского Союза, в которой эта часть Германии могла как слабый вспомогательный народ выступить на стороне Америки и поживиться этим. В этих методах и планах по-прежнему жила старая надежда — надежда, ради которой немцы начиная с 1941 года поставили под вопрос свое национальное единство, а в 1949 году в полном смысле этого слова принесли его в жертву.

История Германской империи закончилась в 1949 году созданием двух государств-преемников в лице ФРГ и ГДР. Она просуществовала лишь 78 лет, с 1871 по 1949 год. Но так же, как империя, имела свою предысторию, которая продолжалась до 1866 года и, пожалуй, — до 1848 года, так было у нее и продолжение истории. Завершение произошло в 1955 году и даже в 1961 году.

Создание Германской империи произошло в свое время на Востоке в Пруссии, имевшей тыловое прикрытие со стороны России. Империя закатилась, когда она перестала отвечать «закону, приведшему к ее появлению», и решила создать фронт против Востока. Причина ее гибели состояла в попытке захватить и поработить Советский Союз. Для осуществления этого плана Германия безнадежно пыталась сначала невоенным, а затем принудительным путем получить поддержку и прикрытие Запада. Единственное, чего она добилась, был ее раздел между Востоком и Западом.

Инициатива воссоединить Германию исходила после 1949 года с Востока: до 1955 года — со стороны Советского Союза, затем, в течение шести лет, — со стороны ГДР. Воссоединение не состоялось, так как ФРГ, так же как до нее Германская империя, по-прежнему стремилась создать фронт против Востока. Она еще питала иллюзорные надежды покорить с помощью Запада СССР или по крайней мере ГДР и потерянные в результате Второй мировой войны и отошедшие к Польше восточные области.

Упиваясь этой надеждой, Федеративная Республика Германии отклонила предложение Советского Союза о воссоединении в 1952–1955 годах, а затем предложения ГДР о конфедерации в 1957–1960 годах. Период упущенного воссоединения закончился в 1961 году, когда была сооружена

Берлинская стена, положившая конец послевоенной истории Германской империи.

Международное положение в те годы определялось «холодной войной» между Америкой и Советским Союзом, которая после начала Корейской войны летом 1950 года приняла самую острую форму, граничащую с прямым ведением войны — форму гонки вооружения. Осенью 1950 года, когда Аденауэр выступил с предложением внести свой вклад в оборону, в гонку вооружений включилась ФРГ. Америка приветствовала такое предложение. В Англии, Франции и ФРГ оно было воспринято с раздвоенным чувством. Потребовалось больше года, пока в НАТО договорились в принципе об ограниченной ремилитаризации Германии (в рамках Европейского оборонительного сообщества, которое надо было еще создать) и пока боннский бундестаг одобрил предложение. В феврале 1952 года этот момент наступил: путь к западногерманской ремилитаризации в рамках западного союза был открыт.

В этот момент Советский Союз выступил с сенсационной инициативой. В ноте от 10 марта 1952 года он предложил западным державам «восстановить Германию как единое государство». Предлагалось гарантировать свободную деятельность всех демократических партий, проведение свободных выборов, отказаться от репараций и экономических ограничений. Воссоединенная Германия могла иметь национальные вооруженные силы через год после заключения мирного договора, предлагалось вывести все иностранные войска из Германии. Единственным условием было: «Германия обязуется не вступать в какие-либо коалиции или военные союзы, направленные против любой державы, принимавшей участие своими вооруженными силами в войне против Германии».

Такое предложение было в определенном смысле успехом аденауэровской политики. Это был результат угрозы германской ремилитаризации в рамках западного союза. СССР был готов, по крайней мере так казалось, заплатить высокую, если даже и не самоубийственную, цену зато, чтобы эта угроза не осуществилась. Но для Аденауэра такая цена была недостаточной. Через шесть дней после получения советской ноты, 16 марта 1952 года, он открыто выступил против советского предложения. Аденауэр заявил: «Цель германской политики по-прежнему состоит в том, чтобы еще больше укрепить Запад, а тогда можно будет начать с Советским Союзом разумный разговор. Я глубоко убежден в том, что и последняя нота Советского Союза вновь является доказательством этому, что если мы и впредь будем проводить такой курс, то недалек тот час, когда Советский Союз будет готов начать такой разумный разговор». Судя по всему, Аденауэр не рассматривал предложения русских о воссоединении при условии германского нейтралитета как разумную основу для переговоров.

Тем самым уже в то время была определена позиция, и в течение трех лет, когда советское предложение являлось предметом международных переговоров, в ней ничего существенного не изменилось. Перед лицом предстоявшего вступления Федеративной Республики в НАТО СССР в январе 1955 года проявил несомненную готовность пойти на проведение общегерманских свободных выборов под международным контролем. Одновременно Советский Союз предупреждал, что вступление Западной Германии в НАТО «на длительное время сделает невозможным восстановление единства Германии». СССР не мог пойти на одностороннее отступление и спокойно взирать, как присоединяют всю Германию к НАТО. То, что русские предлагали, не было капитуляцией. Аденауэр же требовал и ожидал капитуляции русских. Его ответ был таким же, как три года назад: «Мы на это не пойдем… Мы стремимся к объединению свободных народов Запада, включая Германию, поскольку убеждены, что только после этого можно будет вести с Советским Союзом обнадеживающие и разумные переговоры».

Вместо мирного договора с воссоединенной Германией в мае 1955 года последовал прием Федеративной Республики в НАТО и ГДР — в организацию Варшавского пакта, созданного именно для этой цели. Тем самым параллельное существование обоих государств — преемников Германской империи превратилось в военное противостояние.

В то время обе стороны допускали ошибки в своих планах. Русские недооценивали силу своих позиций, а немцы, наоборот, переоценивали ее. Русские были готовы предотвратить американо-западногерманский военный союз. Позднее Ульбрихт открыто признавал, что в случае принятия советских предложений для него возникла бы «сложная ситуация». Нельзя забывать, что тогда еще не было атомного пата, напротив, существовала американская монополия на атомное оружие. Мощь Америки еще превосходила силы Советского Союза. И все это происходило через 10 лет после того, как немцы стояли под Москвой и Сталинградом.

Мечта Гитлера и опасения Сталина о возможном объединении захватнических устремлений Германии и промышленной мощи Запада для организации крестового похода против большевизма и колонизации Советского Союза казались в новых политических условиях почти осуществимыми. Совершенно ясно, что Советский Союз стремился не допустить этого. Единственный путь для достижения этой цели Сталин и его непосредственные преемники видели в нейтралитете Германии. СССР нечего было предложить американцам, а немцам было что предложить. То, что СССР предложил немцам, а именно национальное единство, было крайней уступкой, которую он мог сделать, не сдавая своих позиций. Позже русские, возможно, раскаивались в том, что однажды выступили с таким предложением, поскольку их страх оказался необоснованным. Атомный пат положил конец американскому превосходству. Кроме того, русские явно переоценили готовность американцев начать войну и военные способности немцев в послевоенный период.

Русские переоценили также силу национальных чувств немцев. Они считали, видимо, что немцы пойдут на нейтралитет, чтобы сохранить национальное единство. Они не могли себе представить того, что формула Гитлера «с Западом против России» была и осталась в Германии более приемлемой, чем стремление к национальному единству.

Аденауэр с успехом применил эту формулу Гитлера, чтобы отклонить предложение русских о воссоединении. При этом обращении к страху (без западного союза русские уже пришли бы на Рейн) и призыв к прежним захватническим надеждам (с западным союзом мы уже завтра отбросим русских на Буг или к Волге) часто неразличимо смешивались. Аденауэр никогда не разрешал даже вспоминать о том, что не русские хотели захватить Германию, а немцы — Советский Союз.

Часто высказывают подозрение, что Аденауэр не хотел воссоединения Германии: то ли из-за антипрусского аффекта рейнландца, то ли из-за боязни, что воссоединенная, самостоятельная Германия вновь пустится на новые великодержавные авантюры. Все может быть, но это не было доказано и недоказуемо. В любом случае подобные личные возражения или предрассудки Аденауэра являются частным делом и не имеют исторического значения, так как он их никогда не высказывал. О чем он говорил и чем умел получить большинство в Федеративной Республике, как это видно из его крупных побед на выборах 1953 и 1957 годов, — он нагнетал страх перед русскими и ненависть к русским (в 1956 году он открыто назвал Советский Союз «нашим смертельным врагом»). Он безгранично верил в силу Запада, которая могла привести однажды к лучшему и более выгодному объединению, чем это предлагали русские. Аденауэр постоянно обещал немцам такое выгодное объединение, которое он любил называть «освобождением», как результат своей политики. Более того, он обещал даже «освобождение» всей Восточной Европе. Добиться такого «воссоединения» могло позволить лишь объединение «мощи» Западной Германии и Запада, чтобы заставить русских пойти на одностороннее отступление. В то время казалось, что Аденауэр достиг наконец того, к чему все время стремился Гитлер, — союза с Западом против Советского Союза.

Конечно, Аденауэр не был Гитлером, а Федеративная Республика — нацистским рейхом. Аденауэр был уважаемым демократическим политиком, а Федеративная Республика — уважаемым демократическим государством. Однако это ничего не меняло в том, что внешнеполитическая концепция, в основе которой лежал открытый отказ от предложения русских о воссоединении, была прямым продолжением концепции Гитлера «с Западом против России». Лишь расстановка сил в желанном антирусском альянсе неизбежно несколько изменилась. На первое время этого нельзя было избежать. Империя Гитлера хотела играть великолепное соло в сопровождении западного оркестра, Федеративная Республика Аденауэра была вынуждена довольствоваться ролью скрипки в этом оркестре. Гитлеровская империя лишь поставила под вопрос национальное единство, аденауэровская же Федеративная Республика открыто отказалась от него, правда, в надежде получить его однажды сторицей. Чем больше Федеративная Республика своими действиями делала воссоединение Германской империи абсолютно невозможным, тем больше она «теоретизировала» и фантазировала, утверждая, что желает восстановить единство империи. Но тем самым ФРГ, ее политики закрывали и второй, более скромный путь к воссоединению, который после включения ФРГ в Западный союз у нее оставался еще открытым, — путь сближения обоих германских государств.

Последний путь оставался открытым на протяжении нескольких лет после отклонения предложения русских. Из Москвы, правда, уже не поступали больше предложения («Мы честно и ясно предупредили немецкую сторону, что… вступление Федеративной Республики в Атлантический союз закроет в будущем пути решения германского вопроса», — сказал Хрущев Аденауэру в сентябре 1955 года в Москве), однако из Восточного Берлина с одобрения СССР такие предложения поступали («Воссоединение является теперь делом обоих германских государств»).

27 июля 1957 года премьер-министр ГДР Гротеволь предложил создать союз государств между ГДР и Федеративной Республикой. «Конфедерация не требует в начальной стадии создания самостоятельной государственной власти, стоящей над обоими государствами, и исключала бы навязывание общественных отношений одного германского государства другому. Созданный из представителей парламентов обеих частей Германии Общегерманский совет, имеющий совещательный характер, мог бы рекомендовать и проводить такие мероприятия, которые служили бы постепенному сближению обоих германских государств».

По сравнению с предложением русских в 1952–1955 годах указанное предложение было более скромным. Речь не шла уже о проведении общегерманских свободных выборов, и за каждым из обоих государств оставалось право решать самому, как далеко оно хочет пойти по пути воссоединения. И все же предложение ГДР обеспечивало сохранение транспортных и экономических связей, предотвращало широкое отчуждение граждан обоих немецких государств и создавало постоянные общегерманские органы.

Предложение о конфедерации отвечало изменившемуся положению в мире, которое во второй половине 50-х годов все меньше определялось «холодной войной» и все больше атомным равновесием и стремлением к разрядке между блоками. По крайней мере с кризиса в Венгрии осенью 1956 года, когда американцы сохранили стойку «смирно», стало ясно, что уже нельзя было рассчитывать на давление США на Советский Союз: политика с позиции силы была мертва.

В отличие от этого позиция Федеративной Республики во внутригерманской совместной игре все еще оставалась более выгодной. Если в случае с предложением русских о воссоединении играл роль страх остаться один на один с Советским Союзом, то бояться ГДР совсем не было причин. Напротив, выступая с предложениями о конфедерации, ГДР сама шла на еще не осознанный, хотя и ограниченный риск. Имея большую численность населения, более высокий жизненный уровень, экономические возможности для оказания помощи и развития, еще исправно функционирующий шлюз для бегства в Берлине, Федеративная Республика имела бы в своих руках, если бы она пошла на предложение ГДР о сближении, основные козыри.

Между тем ФРГ на это не пошла. Она отвергла предложение ГДР о конфедерации еще более высокомерно, чем предложение Советского Союза о воссоединении. Она даже не удосужилась четко высказаться против, так как в этом случае она признала бы, что такое предложение поступило и государство, которое его сделало, существует. Признать это Федеративная Республика была не в состоянии. Чем глубже из года в год Германская империя погружалась в историческое прошлое, чем глубже Федеративная Республика своим поведением отрезала возможности достичь воссоединения, тем все упрямее она настаивала, что ФРГ якобы и есть Германская империя.

Поскольку же Федеративная Республика являлась Германской империей (в границах 1937 года), то естественно, что все другое, что существовало в пределах этих границ, в соответствии с логикой не существовало. В соответствии с лозунгом «Чего не должно быть, того быть не может» ГДР не была государством, ее министры — министрами и что они говорили — не говорилось. Отвечать и даже принимать к сведению их предложения запрещалось. «Холодная война» между Америкой и Советским Союзом может прекратиться, между Федеративной Республикой и ГДР — ни в коем случае. Федеративная Республика продолжала «холодную войну».

Для этого у нее оставалось последнее орудие: шлюз для бегства населения в Берлине. Через «открытую границу» в Берлине из ГДР из года в год, изо дня вдень шел отток экономической силы и жизненной субстанции, и можно было предполагать, что, пока граница будет открытой, ГДР однажды истечет кровью и созреет для капитуляции. Именно по этой причине следовало считаться с тем, что граница не может быть вечно открытой.

Поскольку Федеративная Республика отклоняла любое взаимопонимание и открыто выступала за ликвидацию ГДР, она должна была считаться с тем, что однажды в Берлине дело дойдет до кризиса. Следовательно, она должна была иметь план, как ей реагировать на такой кризис. Однако, когда в 1958 году кризис разразился, оказалось, что она не имела такого плана. Федеративная Республика ориентировалась, как и прежде, лишь на силу западных держав, особенно Америки. В Бонне надеялись, что если этой силы уже недостаточно для оказания активного давления на СССР, то по крайней мере для защиты центра давления, которым был Берлин, ее должно было хватить.

Итоги событий показали, что в Бонне заблуждались. Берлинский кризис 1961 года закончился возведением стены, которая хотя и не затронула существования западных секторов в Берлине, но ликвидировала «открытую границу» и тем самым выбила из рук Федеративной Республики ее последнее орудие в борьбе против ГДР.

С тех пор существование ГДР стало непреложным фактом, предложение о конфедерации больше не возобновлялось, а претензия Федеративной Республики олицетворять по-прежнему Германскую империю превратилась в чистую фикцию. «Германский вопрос» и понятие «воссоединение» исчезли сначала из международного, а затем постепенно и из национального словоупотребления. Так закончилась послевоенная история Германской империи.

2 сентября 1945 года представители Японии и «союзных держав» [1] подписали на борту американского линкора «Миссури» акт о капитуляции островной империи. Этот акт ознаменовал собой формальное окончание войны, в которой участвовали 67 государств, которая повлекла за собой гибель 66 млн человек [2] и причинами возникновения которой были, как нам представляется, три фактора: намерение Токио осуществить японские притязания на гегемонию в Восточной Азии; целеустановка Рима на создание итальянской «имперо» в Средиземноморском регионе и решимость Берлина провести в жизнь геополитическую программу Гитлера, нацеленную в конечном счете на достижение мирового господства. Эти поначалу не скоординированные друг с другом устремления привели затем, в декабре 1941 года, к военной конфронтации государств-агрессоров с американо-британо-советским альянсом [3], порожденным нуждой содружеством по интересам, которое в конечном счете всегда оставалось чистой воды целевым союзом антагонистических, не доверяющих друг другу государств. Уже во время войны обозначилось, что базировавшийся в первую очередь на идеологических и политических детерминантах антагонизм между руководством Советского Союза, не отказавшимся от идеи мировой коммунистической революции, и приверженными мировому демократическому порядку державами вновь проявит себя после разгрома общих противников. Названный дуализм совершенно непосредственно соединил войну с послевоенным временем, и, значит, 1945 год не стал концом эпохи. То есть — и на это международная историография указывала уже с середины 50-х годов, а еще больше работ стало появляться с начала 60-х годов [4] — начавшаяся примерно в конце 1947 года «холодная война» имела самое тесное отношение к мировой войне.

Причины «холодной войны» историки в своих дискуссиях по-прежнему продолжают определять по-разному. Но как бы то ни было, в национально-историческом плане можно констатировать, что она дала возможность немцам в оккупационных зонах западных держав стать в основном самоопределенной политической силой. Когда же возникший после 1947 года двухполюсный мировой порядок затем, в конце 80-х, распался [5], немецкий народ обрел — в контексте попытки М. С. Горбачева [6] реформировать СССР сверху и стабилизировать тем самым положение внутри страны — свой второй шанс: воссоединение обоих немецких государств, инициированное как самоосвобождение людей в бывшей ГДР путем подлинной революции снизу, смогло в результате перемен в сфере коммунистического господства стать реальностью в октябре 1990 года [7].

Вот тут, коль скоро кардинальные политические изменения во второй половине 80-х годов причисляются к разряду эпохальных, позволительно, среди прочего, задать такой вопрос: вправду ли Вторая мировая война, как это констатировалось со ссылкой на вышеназванный политический перелом в мире, «действительно закончилась» только в 1990 году [8].

Конечно, кое-что говорит за то, что именно 1987–1991 годы знаменуют собой смену эпох. Так, например, классические — ориентированные на национальные выгоды и интересы союзов — доктрины военной безопасности теперь уже ставятся под сомнение самими их авторами. И если раньше фронты, стратегии и образы врага имели четкие очертания, то в 1994 году — как следствие наступивших к 1990 году изменений — военные аппараты государств — участников традиционных блоков находятся, думается, в определенном идейном кризисе. Параллельно с этим возникали изменившиеся и усложнившиеся конфликтные структуры. Примечательно, что даже в Европе вновь стали возможными региональные вооруженные столкновения, порожденные национализмом. Наряду с военными или геополитическими компонентами нельзя было бы, разумеется, вписывая события 1990 года в контекст их преемственности с мировыми войнами, упускать из виду также экономические и социальные перемены. А какой гигантский потенциал кризисов здесь таится, можно увидеть не только на примере Европы.

С другой стороны, в середине 90-х годов наблюдаются феномены, находящиеся в прямой либо косвенной связи с эпохой мировых войн. Тут можно было бы напомнить, скажем, о глобальном оживлении национализма, о многочисленных конфликтах в Африке, причины которых — где больше, где меньше — связаны с распадом колониальных империй, и о ситуации в Восточной Азии.

В любом случае существуют индикаторы, которые говорят как за, так и против того тезиса, что имеющий, вне всяких сомнений, историческое значение 1990 год представляет собой дефинитивную смену времен. И если посмотреть на это в глобальном плане, то думается — ввиду незаконченности развития, — что пока еще невозможно дать окончательное определение относительно исторического места событий конца 80-х. В настоящее время можно только гадать, носят ли они, будучи соотнесены с эпохою мировых войн, финальный или преходящий характер.

Но какой бы ни оказалась новая дефиниция всемирноисторического значения Второй мировой войны, бесспорным является то, что эта война — с гуманитарных, социальных, демографических, юридических, идеологических, политических, экономических, военных, технических, равно как и территориальных точек зрения — является в истории человечества узловым событием. Так что смещения акцентов в ее интерпретации, напрашивающиеся с прекращением существования блоков, не изменят в принципе итога в плане того, что мы постараемся показать ниже, — описания состояния мира и перспектив его развития на момент окончания войны.

Хотя в случае Второй мировой войны речь шла о глобальном и многонациональном противоборстве, при подведении ее итогов историками чаще всего избирается национально-исторический взгляд, обращенный, как правило, на родную страну автора и на главных действующих лиц [9]. Наверное, причины этого лежат в особом интересе к своему прошлому, однако составить близкое к действительности суждение о последствиях войны возможно только тогда, когда в поле зрения берутся все, кого она непосредственно затронула.

Когда, наконец, поздним летом 1945 года умолкли пушки, ни в Европе, ни в Азии не завершились еще либо «гражданские войны», либо обычные «гегемониальные войны» — закончился лишь тотальный и глобальный конфликт систем, который кое-где — и отнюдь не только в Советском Союзе — носил характер уничтожения. Едва ли представимые до того людские потери, вызванные регулярными боевыми действиями, бомбежками, геноцидом, репрессиями против гражданского населения, военными преступлениями и преступлениями при депортациях, а также чистками — вот каковы его итоги. Помимо того, и в европейском, и в азиатском регионах имели место в гигантских размерах переселения людей, всякого рода разрушения, а также эксплуатация людей и материалов. О том, как это еще скажется в будущем, можно только догадываться.

Но одновременно мировая война привела к техническим и научным новшествам, которые имели далеко идущие последствия и в гражданской, и в военной сферах. Здесь можно напомнить не только об атомной бомбе, но и об атомной энергии. Фактом является также и то, что предпосылки для космонавтики были заложены до 1945 года. Не говоря уже о радаре с его разнообразнейшими возможностями использования и о компьютерной технике и компьютерной технологии.

К этому добавляются общественные перемены, — скажем, в результате ликвидации классового общества или же вследствие процесса демократизации. Американский президент Билл Клинтон, выступая на празднествах в честь 50-летия высадки в Нормандии и подчеркнув, что начавшаяся в 1941 году борьба за претворение во всемирном масштабе формы демократического государства еще не закончена, установил на этот счет самую непосредственную связь из перспективы 1994 года.

Конечно, в принципе в каждом конкретном случае — как в научно-технической, так и в социально-экономической сфере — можно было бы определить, идет ли речь о результате, обусловленном войной или эпохой. Как раз в отношении процессов общественного развития, коль скоро они разбираются, скажем, в связи с проблемой модернизации, война часто была только их движителем либо катализатором, но не их причиной.

Вторая мировая война, несомненно, изменила международную расстановку сил, но она не внесла в нее революционных перемен. Будучи в политическом плане двухполюсным мировым порядком, а в военном — равновесием страха, модифицированная международная система просуществовала в таком виде почти 50 лет. При этом в эпицентре происходящего оставалась Европа, но ее страны мутировали в большой политике из субъектов оной в ее объекты. Непосредственно это продемонстрировал пример побежденной великой державы — Германии, где поражение явилось столь тотальным, что какое-либо оживление нежелания смириться со случившимся — в духе 1918 года — представилось невозможным. А у держав-победительниц перелом проявил себя полностью только в ходе деколонизации.

С другой же стороны, следует подчеркнуть, что европейские государства уже на раннем этапе приступили к строительству структур интегративных сообществ, которые показали, среди прочего, что Европа начала осмысливать себя как демократический проект. И вот спустя шестьдесят лет после окончания войны в 1945 году Европейский союз становится в мировой политике самостоятельной силой со своим привлекательным имиджем.

К поистине всемирно-историческим последствиям Второй мировой войны относится распад колониальных империй. Сперва он затронул в 1945 году Италию и Японию, но затем, с некоторой задержкой, захватил и все остальные колониальные державы: Бельгию, Францию, Великобританию, Нидерланды, Португалию, Испанию и Соединенные Штаты. Этот процесс деколонизации протекал как эмансипационное развитие в Азии, на Ближнем Востоке и в Африке в каждом конкретном случае по-разному. Но в конечном счете он свел европейские страны — в большинстве случаев в ходе долгой и кровопролитной борьбы — до уровня средних и малых держав. Вообще же всемирно-историческое значение этой кардинальной перемены — в коей, как кажется, повторяется драма европейской истории во всем ее диапазоне, с образованием национального государства, диктатурой, демократией и индустриализацией — не подлежит сомнению, даже если ее результаты подвести к итогу пока еще невозможно. Если смотреть под этим аспектом, то эпоха мировых войн продолжается, и в тесной связи с ней стоят пока непредсказуемые переплетения конфликта «Север — Юг» и краха коммунизма в Европе [121].

История войн не знает ни одного примера, когда партизанское движение играло бы такую же большую роль, какую оно сыграло в последней мировой войне. По своим размерам оно представляет собой нечто совершенно новое в военном искусстве. По тому колоссальному воздействию, которое оно оказало на фронтовые войска и на проблемы снабжения, работу тыла и управления в оккупированных районах, оно стало частью понятия тотальной войны. Партизанское движение, с годами постепенно усилившееся в России, в Польше, на Балканах, а также во Франции и Италии, повлияло на характер всей Второй мировой войны.

Для немецкого командования партизанское движение и движение Сопротивления были совершенно неожиданными. Ему пришлось уже в ходе самой борьбы изучать формы партизанской борьбы, так как найти какой-либо исторический пример подобной «войны из-за угла» оно не могло.

Поэтому неудивительно, что вопрос о пересмотре старых и уже не соответствующих современности правовых норм партизанской войны занимал на послевоенных конференциях и судебных процессах одно из самых важных мест.

В Гаагской конвенции о законах и обычаях сухопутной войны[11] изложены общие правовые нормы и положения, которые имеют отношение к партизанской войне и движению Сопротивления:

1. Согласно положениям конвенции сопротивление населения страны или ее части войскам противника допускается только до того, как страна оккупирована войсками противника, и ни при каких условиях после оккупации. Что касается Второй мировой войны, то теперь установлено, что все европейские страны в момент возникновения в них партизанского движения уже были прочно заняты немецкими войсками и что в большинстве из них оно началось спустя много времени после оккупации (в некоторых странах на это ушли целые годы). Уже по одной этой причине партизанская борьба противоречила международному праву.

2. Известно далее, что некоторые из оккупированных стран, например Югославия, Греция и Франция, подписали капитуляцию, на основании которой они расформировывали свои войска и отказывались от дальнейшего сопротивления. Согласно международному праву подписанная капитуляция является обязательным документом для всех граждан капитулировавшей страны, и если какой-либо гражданин этой страны заявит, что он не признает капитуляцию, это явится грубым нарушением международного права. В этом заключается вторая причина, почему партизанская борьба в трех названных странах не соответствовала нормам международного права.

3. Международное право требует также, чтобы руководство партизанами осуществлялось через определенных ответственных лиц. Ясно, что подобные полномочия предоставляются только суверенному правительству данной страны. Правительство чужой страны или правительство, находящееся в эмиграции, таким правом не обладает. Из всех вышеупомянутых стран только Россия[12] и Италия имели правительства, пользовавшиеся своими суверенными правами. Правительства других государств находились либо в эмиграции, либо в изгнании и потому не могли иметь непосредственной власти в своих странах. Созданное де Голлем в Африке «правительство» Франции не было даже эмигрантским, а имело скорее характер контрправительства[13]. Его действия были тем более необоснованными, что, даже согласно американским «Rules of Land Warfare»[14], любое эмигрантское правительство лишается права призывать народ к партизанской войне.

4. Правительство, находящееся в эмиграции, по существу, даже не имеет возможности ставить какие-либо задачи отдельным группам партизан. Так, например, югославский король не мог дать Тито, который был его открытым противником и ярым врагом четников военного министра югославского эмигрантского правительства, генерала Михайловича[15], никакого сколько-нибудь серьезного задания.

В таком же положении оказался и греческий король, который был не в состоянии ставить какие-либо задачи руководимой коммунистами Единой народно-освободительной армии (ЭЛАС)[16].

5. Наконец, международное военное право требует соблюдения партизанами общих правил вооруженной борьбы. Оно требует, чтобы партизаны носили какую-то форму или заметные издали знаки отличия и не прятали своего оружия. С этим последним положением несовместимо никакое коварство. Русские и итальянские партизаны, однако, вообще не признавали и не носили ни единой формы, ни знаков отличия, а французские партизаны и частично партизаны на Балканах носили форму лишь при соединении их с регулярными войсками или при зачислении их в эти войска. Но даже и в этом случае они все же оставались партизанами и сохраняли присущие им особенности.

Таким образом, любая из приведенных выше причин говорит о том, что борьба партизан противоречила нормам международного права. Не считая русских и итальянских партизан, действиями которых руководили суверенные правительства, все партизаны других театров военных действий не соблюдали ни одного параграфа положений международного права о ведении легальной борьбы. Поэтому партизаны были поставлены вне закона. Именно такую правовую ситуацию нужно брать за основу при оценке партизанской войны на любом театре военных действий.

История партизанской войны нашего времени еще не написана. Надежных источников для этого имеется очень мало. Война из-за угла, в которой бойцы маскируются большей частью под обыкновенных мирных жителей, когда удар всегда наносится из засады, а наносящий его постоянно уклоняется от открытого боя и бесследно исчезает, такая война уже по своему существу не поддается ни письменной фиксации, ни, тем более, документированию. Потребуется собрать воедино много отдельных рассказов и воспоминаний участников, чтобы по-настоящему осветить это явление Второй мировой войны. Проделать такую работу необходимо, так как это представляет большой интерес не только для историка. Чем большее место завоевывает себе в современной стратегии маневренная война, чем больше теряют значение государственные границы и чем сильнее развиваются в народах идеологические и политические противоречия, а вместе с ними и классовая борьба, тем сильнее становится опасность того, что формы партизанской войны наложат свою печать на все конфликты, которые могут возникнуть в будущем.

Поэтому проблема партизанской войны заслуживает самого серьезного внимания. Здесь прежде всего следует сделать попытку хотя бы в основных чертах изложить ход партизанской борьбы на отдельных театрах Второй мировой войны. 

Балканы являются классической областью в истории партизанской борьбы. Зарождение ее здесь относится еще к тому времени, когда наибольшая часть территории Балкан оказалась под властью турок. Небольшие группы населения или просто отдельные лица то и дело поднимались на партизанскую борьбу с захватчиками. Жестокость турок порождала и ответные жестокие методы ведения партизанской борьбы, которые постепенно стали традицией.

Уже в то время боевые действия партизан были бы немыслимы, если бы их тайно не поддерживало все население. Оно снабжало их одеждой и продовольствием, предостерегало их в случае опасности и укрывало от преследований. Таким образом, партизан стал национальным героем балканских народов. Его подвиги воспевались в многочисленных песнях, которые и сегодня еще печатаются в школьных учебниках балканских стран и продолжают жить в легендах.

Сама природа и местность Балканского полуострова предоставляют для ведения партизанской борьбы совершенно идеальные условия. Высокие и труднодоступные горы составляют значительную часть территории. Эти горы покрыты бесконечными почти девственными лесами. Глубокие долины и ущелья прорезают горы, оставляя место только для водопада или узкой горной тропинки. Здесь почти нет дорог. Таким образом, на этой местности могут найти себе укрытие и убежище даже значительные силы партизан. Разыскивать их и бороться с ними здесь необыкновенно трудно. В районах, где местность имеет равнинный характер, очень удобными укрытиями для партизан служат большие кукурузные поля, на которых, прячась в растениях, превышающих рост человека, они исчезают, не оставляя никакого следа. Немецкая оккупация Югославии и Греции во Второй мировой войне была осуществлена после подписания этими странами в апреле 1941 года акта о капитуляции[17]. Оба государства обязались при этом расформировать свои вооруженные силы и прекратить дальнейшее сопротивление. Правительства эмигрировали. Все германские, итальянские и болгарские войска, оккупировавшие Югославию и Грецию, насчитывали вначале 46 дивизий. Этот факт важно отметить, потому что этим справедливо определялась «эффективность» оккупации, сохранившаяся даже тогда, когда после ухода немецких сил в Россию там оставалось еще 30 дивизий. Международное право определяет эффективность оккупации как предпосылку, исключающую всякое сопротивление населения оккупационным властям. С точки зрения международного права это так же важно, как и то, что оккупация была осуществлена задолго до возникновения партизанского движения.

Действия партизан начались в Сербии под влиянием русских и англичан всего лишь немногим более двух месяцев после окончания самой войны на Балканах, то есть в июле 1941 года, в Хорватии — зимой 1941 года, а в Греции — лишь в ноябре 1942 года. Этот факт необходимо отметить, потому что международное право разрешает населению оказывать сопротивление только противнику, вторгающемуся в страну; сопротивление же, которое начинается после оккупации, не соответствует никаким правовым нормам.

Вспыхнувшее в Сербии партизанское движение явилось для немецких войск полной неожиданностью. Оно было начато двумя большими партизанскими отрядами, враждебно настроенными друг к другу и объединявшимися только общей целью. Один отряд был создан и возглавлен Тито[18], присланным на Балканы из Москвы. Отряд строился на коммунистических принципах. Его бойцами были рабочие сербских предприятий, молодежь Белграда. Другим отрядом руководил генерал Михайлович, представлявший сербских националистов. Члены его называли себя «четниками». Обе эти организации не выходили тогда за рамки мелких и мельчайших партизанских отрядов. Последние вели борьбу, нападая на автомашины, на места расквартирования немецких штабов и подразделений и даже на отдельных солдат. Кроме того, они минировали дороги, взрывали железнодорожные и шоссейные мосты, резали телефонный кабель. От коварных действий партизан несли большие потери даже крупные немецкие подразделения. Нападения партизан отличались традиционной жестокостью.

Войскам приходилось вести тяжелую борьбу за свое существование. Чтобы подавить партизанское восстание, нужно было действовать активно и энергично. Методы борьбы партизан заставляли немецкое командование пользоваться аналогичными методами, дабы быстро расправляться с восставшими и спасать жизнь собственных солдат. Через несколько месяцев оккупационным войскам удалось сломить партизанское движение и восстановить спокойствие. Михайлович, видя, какие потери несет его народ от партизанской войны, прекратил борьбу. Таким образом, осенью 1941 года в Сербии опять было восстановлено нормальное положение, не считая отдельных рецидивов со стороны мелких отрядов, переставших подчиняться Михайловичу. Нормальные условия просуществовали здесь вплоть до самой эвакуации немецких войск из центральной части Балкан в конце осени 1944 года. Партизаны Тито были оттеснены из Сербии в Боснию. Там они образовали центр новой партизанской организации, впоследствии развернувшей свою деятельность в Хорватии.

Тито немедленно приступил к созданию новых регулярных войск. Когда он объявил о мобилизации, к нему начало стекаться большое количество людей. Партизанская армия, вначале состоявшая из разрозненных отрядов, постепенно становилась настоящей армией. До осени 1943 года было сформировано 34 «дивизии» и много отдельных «бригад», которые были сведены вначале в восемь, а позднее в десять «корпусов». Дивизии насчитывали до 3–5 тысяч человек каждая и были вооружены большей частью винтовками и пулеметами. Благодаря такому вооружению они были очень подвижны. В редких случаях они располагали отдельными орудиями и минометами. Большую помощь принесли крупным соединениям присланные англичанами радиостанции. Тито отдавал свои приказы большей частью по радио и таким же путем получал донесения. Осенью 1943 года немецкому командованию удалось достать ключ, при помощи которого партизаны шифровали свои радиограммы, так что все немецкие командные инстанции были хорошо осведомлены о всех приказах и донесениях, передававшихся в районе боевых действий партизан.

Лишь небольшая часть немецких войск стояла в городах, основные же их силы находились в деревнях и поселках, расположенных вдоль важнейших железных и шоссейных дорог. Оккупация всех населенных пунктов страны была безусловно невозможна, поэтому отдельные районы часто оказывались под контролем партизанских отрядов.

Там они устраивали склады продовольствия, примитивные мастерские и госпитали. Священникам этих районов не возбранялось отправлять религиозные обряды, в которых принимали участие и сами партизаны.

До осени 1944 года партизаны носили обычную гражданскую одежду. Некоторые пользовались и отдельными предметами немецкой, итальянской, греческой и югославской военной формы. На головной убор многие прикрепляли небольшую красную звезду, которую, однако, можно было различить только на расстоянии не более тридцати шагов. Продовольствие большей частью реквизировалось у местного населения, которое в условиях войны само имело лишь очень скудные запасы. Поэтому партизаны постоянно испытывали большой недостаток в продуктах питания. Только чрезвычайной неприхотливостью балканских народов и можно объяснить ту выносливость партизан, которая помогала им преодолевать неимоверные лишения. Небольшое количество продовольствия они получали от союзников, доставлявших его по воздуху. Таким же образом, но, правда, в ограниченных размерах им забрасывалось оружие и боеприпасы. Единственное, в чем союзники им не отказывали, была взрывчатка. Позднее союзники стремились осуществлять снабжение по морю. Предметы снабжения доставлялись на острова Далмации, затем на побережье Хорватии, а оттуда — в глубь страны. Но этот путь был закрыт, когда немецкие войска оккупировали острова и стали зорче охранять берега Югославии.

С 1943 года в ставке Тито в качестве офицера связи находился английский бригадный генерал Маклин, а также русская военная миссия[19].

Крупные партизанские соединения подолгу под ружьем не находились. Просуществовав некоторое время, они расформировывались, бойцы увольнялись в отпуск. Они растворялись в гуще населения и принимались за мирный труд. Путем радиоперехвата можно было постоянно наблюдать такой круговорот роспуска и создания частей партизанской армии. Крупные соединения действовали чаще всего в отдаленных районах, не оккупированных немецкими войсками. Они, как правило, избегали открытого боя, кроме тех случаев, когда им представлялось выгодным напасть на малочисленные немецкие подразделения или когда они в результате действий немецких войск против тех районов, в которых они обосновались, были вынуждены оборонять свои склады и сооружения. Но и тогда их сопротивление редко бывало ожесточенным.

Наряду с организованными партизанскими соединениями существовали еще и так называемые «домашние партизаны». Последние жили, стараясь не вызывать подозрений, преимущественно среди деревенского населения и, казалось, занимались мирным трудом, как всякие крестьяне и ремесленники. Днем они покидали свою деревню якобы для работы в поле, используя эту возможность, а также и все ночное время для осуществления своих диверсионных актов. Они собирали сведения о дислокации немецких войск, о местах стоянок и маршрутах транспортов, давали приют связным партизанских соединений, находили знающих дорогу проводников и снабжали продовольствием партизанские отряды, проходившие через их деревни. Поскольку «домашние партизаны» жили в непосредственной близости от немецких войск, то многим из них удавалось даже получать работу в немецких комендатурах. Бойцы временно расформированных партизанских соединений, отпущенные на родину, сами становились «домашними партизанами».

Жизнь немецких войск здесь была бы намного легче, если бы в качестве противника они имели перед собой только крупные партизанские соединения. «Домашние партизаны» оказались между тем значительно более опасным противником. Именно они являлись исполнителями тех враждебных актов, от которых немецкие войска могли защититься лишь с большим трудом и в результате которых они несли большие потери. Поймать «домашних партизан» было необычайно трудно, а то и вовсе невозможно, так как они ничем не отличались от остального населения. Народ в значительной части либо симпатизировал им, либо не осмеливался выступать против них, боясь репрессий. Лишь в очень редких случаях некоторые жители тайно сообщали немцам о местопребывании партизан или об их замыслах. Без такой прямой поддержки со стороны населения партизаны не смогли бы осуществить и части своих планов.

Боевые действия рассеянных по всей стране «домашних партизан» отличались особым коварством. Они убивали отдельных солдат, нападая из засады, снимали посты в населенных пунктах, бросали ночью гранаты в солдатские казармы, обстреливали связных, уничтожали автомашины, поджигали гаражи, взрывали мосты, закладывали мины у входов в помещения и в переулках населенных пунктов, занятых немецкими войсками, а также на шоссейных дорогах и на полотне железных дорог. Самая важная для снабжения немецкой армии железная дорога Аграм — Белград за одну только ночь была взорвана в 80 местах.

Атаки и налеты совершались очень часто, а коварство партизан приобретало все новые и притом самые неожиданные формы. Из множества случаев приведу два наиболее характерных, относящихся к первому периоду боев. Однажды группа немецких солдат, проходя по дороге, встретила нескольких крестьян, несших в руках сельскохозяйственные орудия. Едва солдаты успели пройти мимо, как эти «крестьяне» обстреляли их сзади из автоматов. Большая часть солдат была убита. В другом месте безобидные с виду крестьяне приблизились к караулу, охранявшему мост, вынули пистолеты и убили нескольких и ранили остальных солдат караула.

Жестокость партизан была беспредельной. Захватив пленных, они в большинстве случаев подвергали их пыткам, увечили и убивали. Подобные действия совершались довольно часто, из чего можно заключить, что это не являлось чем-то исключительным, а было своего рода обычаем, существовавшим здесь уже много веков. Многочисленные заявления о жестокостях партизан, снабженные фотоснимками, были переданы в свое время Женевскому бюро Красного Креста.

Среди других форм преследования «домашних партизан» репрессии против населения рассматривались солдатами как нечто самое отвратительное. Но никаких других средств для прекращения или по крайней мере для ослабления поддержки партизан со стороны населения, кроме допускаемого международным правом взятия заложников, не было. Если немецкие солдаты продолжали погибать от действия партизан, заложников расстреливали. Как правило, заложников брали из тех слоев населения, которые симпатизировали партизанам, а также среди лиц, заподозренных в том, что они сами являются партизанами. Таким образом, население вполне сознавало ту опасность, которой оно само себя подвергало. Число диверсий благодаря этим мерам значительно уменьшилось, хотя, разумеется, прекратить их окончательно не удалось. Без этой меры, вызванной инстинктом самосохранения, масштабы партизанской войны стали бы поистине безграничными и привели бы немецкие войска к еще большим потерям. Бесспорно, что убийство невинных людей является противоестественным. Но ведь и немецкие солдаты, убитые партизанами столь противозаконным и коварным способом, были в равной степени невинными жертвами. Другого выхода из конфликта между человечностью и военной необходимостью не могло и быть.

Главная задача немецких войск заключалась в том, чтобы выслеживать, атаковывать и уничтожать крупные партизанские соединения и мелкие партизанские отряды. Напряженные безостановочные марши, бои и почти всегда сопровождающие их преследования партизан по труднопроходимой местности с ее неприветливыми жителями, да еще в условиях зимы, предъявляли к немецким войскам чрезвычайно высокие требования. Завязать бой с крупными партизанскими соединениями было очень трудно. Поэтому серьезные предприятия имели место лишь в самых редких случаях. Одно из них началось в январе 1943 года, когда на северо-западе Боснии были замечены крупные силы партизан. Несколько немецких дивизий, незаметно стянутых в северо-западный район Боснии[20], перешли в наступление с целью охвата этого района, двигаясь в общем направлении на юго-восток. На юге их действия поддержали итальянские дивизии. Бои и преследования продолжались в течение нескольких недель. Немецкие войска гнали партизан через горы Боснии и Герцеговины до тех пор, пока остатки партизанских отрядов, недостаточно оснащенных для борьбы в зимних условиях и понесших большие потери, не были совершенно рассеяны в горах Черногории. Когда же там сформировались новые крупные партизанские отряды, они были в мае 1943 года снова окружены и почти полностью уничтожены.

В последующие месяцы начались затяжные операции против партизан, во время проведения которых немецкому командованию однажды пришлось ввести в бой сразу пять дивизий. В этом бою было уничтожено восемь партизанских дивизий, которые потеряли до 5 тысяч убитыми и 10 тысяч пленными.

Когда удалось обнаружить новую ставку Тито в южнохорватской деревне Дрвар, во второй половине мая 1944 года по этому населенному пункту был нанесен концентрический удар, начавшийся с выброски батальона стрелков-парашютистов на его восточной окраине. Тито с большим трудом спасся от плена бегством в горы, граничащие с деревней Дрвар и покрытые большими лесными массивами. Затем он покинул Хорватию и до начала эвакуации немецких войск с Балкан находился на оккупированном англичанами острове Вис.

В то время как действия партизан в Хорватии и Боснии были в полном разгаре, партизанское движение в Греции еще только разворачивалось. Оно началось лишь в ноябре 1942 года и было организовано Англией. Первым большим успехом греческих партизан в этот период был подрыв моста в Агропотамосе.

Греческие партизаны создали два отряда, нередко воевавших и между собой. Один назывался ЭЛ АС и был организован коммунистами, второй следовал национальным принципам и назывался ЭДЕС. Но обеим этим группам не хватало той четкой организации, которую сумел дать своим силам Тито. В Греции, как и в Югославии, имелись свои «домашние партизаны». Однако общая численность партизан в Греции была меньшей, и, следовательно, они не играли здесь такой роли, как в Югославии. Несмотря на это, они сумели все же причинить немецким войскам большой ущерб. Их методы почти не отличались от методов ти-товских партизан, поэтому с ними приходилось бороться теми же средствами. Немецкие войска в Греции были вынуждены вести против партизан такие же крупные боевые действия, главным образом в Фессалии, Эпире и на Пелопоннесе. Греческие партизаны в своей борьбе также не придерживались положений Гаагской конвенции о законах и обычаях сухопутной войны.

Когда немецкие войска начали эвакуацию Балканского полуострова, югославские и греческие партизаны стали действовать крупными соединениями, не боясь вступать и в открытый бой.

Особенно ярко стремление сделать партизанскую борьбу неотъемлемой частью всей войны выразилось в России. Еще на московском партийном съезде в 1928 году[21] говорилось о настойчивой необходимости проведения таких мероприятий, которые в случае войны позволили бы организовать широкое партизанское движение. В 1933 году в качестве наставления появилась «Инструкция о партизанской борьбе». Однако настоящей партизанской организации в начале немецко-русской войны 1941 года у русских почти не было[22].

Вскоре после начала войны появились первые, большей частью мелкие отряды, которые минировали пути подвоза снабжения, обрывали телефонные провода и убивали из засады отдельных солдат. Уже в первые месяцы войны деятельность партизан стала принимать все более широкие размеры. Они стали нападать на небольшие немецкие подразделения, караулы мостов, опорные пункты связи и даже на казармы и места стоянок войск. Весной 1942 года они уже представляли серьезную опасность для тыловых коммуникаций немецкой армии, поэтому для решительной борьбы с ними немецкому командованию приходилось стягивать в уже оккупированные районы большие силы, а для проведения крупных операций в областях, где движение приняло наиболее угрожающие размеры, — снимать отдельные части с фронта.

Советские люди сами различали регулярных и диких партизан. Регулярные партизаны действовали, поддерживая тесную связь с Красной Армией, и при помощи радио и самолетов находились в постоянном контакте с ее штабами. Среди высшего руководства таких партизан было немало офицеров Генерального штаба Красной Армии. Централизованность руководства партизанскими отрядами была очевидна, ибо при подготовке и проведении какого-либо значительного наступления немецких или русских войск партизаны в этом районе немедленно активизировали свои действия с целью дезорганизации снабжения и срыва связи между частями немецкой армии, захвата и ликвидации складов с боеприпасами и нападения на места расквартирования войск. Эти действия стали тяжелым бременем для армии и представляли собой немалую опасность. Ни на одном другом театре военных действий не было такого тесного взаимодействия между партизанами и регулярной армией, как на русском. Бывали случаи, когда во взаимодействие с частями Красной Армии вступали силы партизан, насчитывавшие до 10 тысяч человек. Сильно растянутый фронт немецкой армии чрезвычайно облегчал партизанским соединениям маневрирование и отход. Да и подвоз оружия, боеприпасов и продовольствия при таких условиях больших трудностей для них не представлял.

Основная масса партизан состояла из добровольцев из местного населения, но были и случаи принудительной записи в партизаны. Командный состав и офицеры связи партизан обучались в специальных партизанских школах и затем сбрасывались в немецком тылу с самолетов или тайно переводились через линию фронта. Особенно действенную помощь партизанам оказывали различные военные специалисты, как, например, минеры, которые своей изобретательностью ставили немецких солдат каждый раз перед новыми неприятными неожиданностями.

Русское командование использовало партизан в значительной степени для выяснения обстановки и для выслеживания противника. Партизаны проявляли большую сноровку и доставляли советскому командованию весьма ценный материал. Советские агенты и шпионы готовились и действовали не по принципу тщательного отбора и личных качеств, а массами, что является очень характерным для коллективного мышления советских людей. Командование, очевидно, не придавало особого значения тому, что если несколько сотен агентов сбрасывалось на парашютах над одним районом, то 90 % из них погибало. Для него было важно, чтобы кто-нибудь из них достиг поставленной цели.

Экономический ущерб, наносимый партизанами, был повсюду весьма серьезным. Кроме того, партизаны занимались пропагандой среди крестьян, причем материалом им служили бесконечные ошибки, совершаемые немецкой администрацией в управлении восточными областями. Целью этой пропаганды, проводимой зачастую с помощью угроз и принуждения, было сокращение производства сельскохозяйственной продукции и отказ от выполнения поставок для немецкой армии.

Дикие партизаны были большей частью очень слабо связаны с армейскими командными инстанциями, а то и вообще не имели с ними никакой связи. Выступая мелкими и мельчайшими группами, они нередко вели самостоятельную борьбу в определенном районе и таким образом доставляли немецким войскам много неприятностей. По коварству и жестокости они часто даже превосходили регулярных партизан. Они мало чем отличались от «домашних партизан» на Балканах. После освобождения Красной Армией областей, в которых действовали дикие партизаны, они, как правило, немедленно брались органами НКВД под надзор и отправлялись на переобучение в отдаленные лагери, а иногда и в штрафные роты с особенно строгой дисциплиной. Их подчеркнутая недисциплинированность — следствие ничем не стесненного образа жизни — казалась советскому командованию недопустимой для регулярных войск.

Метод борьбы советских партизан характеризовался такой ожесточенностью, которая не отмечалась ни на одном другом театре военных действий. Они не считались ни с какими правилами ведения войны и уничтожали пленных.

Об успехах партизанской войны в России имеются следующие официальные советские данные[23].

Советские партизаны уничтожили свыше 300 тысяч немецких солдат и солдат армий союзников Германии, в том числе около 19 тысяч — в Крыму. Ими было подорвано или уничтожено другими путями: 3 тысячи железнодорожных эшелонов, 1191 танк, 476 самолетов, 890 различных складов и хранилищ.

Хотя к этим цифрам, учитывая источник, из которого они взяты, нужно подходить с большой осторожностью (в число убитых русские, по-видимому, включили и своих соотечественников, которые были убиты и казнены за сотрудничество с немцами), все же они дают достаточное представление о масштабах партизанской войны в России.

Советские партизаны воевали в гражданской одежде, а также пользовались формой военнослужащих немецкой, румынской, итальянской и других армий.

В заключение нельзя не сказать о той сумасбродной, антинародной политике, которую проводил гауляйтер Кох[24] на Украине. Официальная пропаганда того, что советский человек — существо «низшей расы», невыполненные обещания о самоуправлении, о проведении земельной реформы и предоставлении украинскому народу определенных прав — все это привело к тому, что Германия потеряла на Востоке совершенно неоценимые возможности на успех. Население обширных районов России вначале видело в немецком солдате своего освободителя. Совершенно неправильная политика притеснения народа вконец подорвала доверие народа к немецкой армии и немцам и лишила Германию возможности проводить какую-либо политику, что в условиях горького разочарования местного населения создало партизанам все предпосылки для расширения масштабов своей борьбы.

За свою многовековую историю Польше так часто приходилось защищаться от чужеземных захватчиков и чужеземного господства, что поляк с течением времени стал почти прирожденным партизаном. Борьба польских партизан в прошлом была обращена главным образом против царской России. Главной отличительной чертой любого подпольного движения в Польше всегда являлся открытый шовинизм. Из-за противоречий между националистами и коммунистами польские партизаны в период Второй мировой войны долгие годы не имели единого командования. История партизанского движения в Польше представляет собой историю ожесточенной внутренней борьбы за власть и руководство.

Вначале политическое и военное сопротивление было организовано буржуазией, и его руководство находилось в руках «Центра подпольных групп борьбы»[25], созданного весной 1940 года. Как только завязалась германо-русская война, начали действовать и коммунисты, которые под влиянием советских эмиссаров стали с весны 1942 года формировать свои партизанские соединения. Цели и методы их борьбы были те же, что и у партизан других театров военных действий. Несколько крупных террористических актов было совершено в Варшаве, и развернувшаяся после этого по всей Польше партизанская борьба стала вскоре большой помехой для снабжения Восточного фронта, шедшего через эту страну. Разрушение железнодорожных сооружений и уничтожение многочисленных эшелонов вынудили немецкое командование принять меры защиты, введя в действие достаточно крупные силы.

Когда вследствие налетов авиации противника на территорию Германии многие предприятия военной промышленности были эвакуированы на восток, партизаны стали совершать налеты на эти фабрики и заводы, разбивая машины и уводя с собой рабочих, отчего выпуск военной продукции значительно снизился. Совершая террористические акты против крестьян, уничтожая скот и зерно, партизаны сильно сократили производство сельскохозяйственных продуктов, вследствие чего в стране начался голод.

1 августа 1944 года в Варшаве вспыхнуло крупное восстание, руководитель которого генерал Бур-Комаровский[26] сумел сосредоточить там около 40 тысяч человек. Хотя Красная Армия к тому времени уже заняла правый берег Вислы, она не оказала польскому восстанию, носившему чисто буржуазный характер, никакой поддержки, а только издали наблюдала, как оно постепенно подавлялось. Один советский генерал, разрешивший польской роте, которая действовала в составе войск Красной Армии, оказать помощь восставшим, был немедленно снят с поста. 2 октября 1944 года восставшие капитулировали.

К концу войны польские партизаны распространили свои действия и на восточные приграничные районы Германии.

Партизанское движение во Франции возникло в 1941 году одновременно с началом германо-русской войны. Это движение организовали коммунисты. До тех пор, пока между Германией и Советским Союзом существовал пакт о ненападении, французские коммунисты проявляли максимальную сдержанность. В противоположность другим странам во Францию из враждебных государств засылалось, главным образом по воздуху, большое количество агентов-диверсантов, которые выполняли поставленные им диверсионные задания и почти всегда возвращались невредимыми в свою страну. Управляла ими британская Secret Servicle[27].

Партизанское движение, к которому вскоре примкнули и националисты, получало новый стимул и увеличивало свои масштабы всякий раз, когда становились известными неудачи немецкой армии на фронте: провал зимнего наступления в России, уход немецких войск из Французской Северной Африки, катастрофа под Сталинградом и т. д. Росту партизанского движения сильно способствовало и недовольство, вызванное принудительным перемещением французских рабочих в Германию, а также нечеткая внешняя политика Германии по отношению к Франции, которая всегда оставляла французов в неведении относительно того, какую роль отведет им победитель.

Французские партизаны в своей борьбе применяли те же методы, что и партизаны на Балканах и в России. Да и по своей жестокости они почти не уступали друг другу. Они также не носили никакой форменной одежды, не имели никаких знаков различия и никогда не носили оружие открыто. Только некоторые иностранные агенты носили форму, обязательно прикрывая ее гражданской одеждой, которую в момент взятия в плен они обычно сбрасывали.

Жертвами партизан пали тысячи немецких солдат, немецких и французских полицейских и французов, дружественно настроенных по отношению к Германии. Они совершили тысячи нападений на железные дороги и мосты, уничтожили большое количество военных материалов, предназначавшихся для германских вооруженных сил, а также произвели много налетов на французские военные заводы. Действия иностранных агентов сводились главным образом к актам саботажа. Оружие и взрывчатые вещества партизаны брали из скрытых от немцев запасов бывшей французской армии. В большом количестве получали они его от союзников по воздуху. Благодаря тому что немецким органам безопасности удалось захватить несколько партизанских радиостанций, в большом количестве разбросанных по стране и служивших для связи с иностранными руководящими органами, и включиться в партизанскую радиосеть, большая часть сбрасываемого с воздуха оружия перехватывалась немецкими войсками, а многочисленные группы агентов уничтожались.

Движение Сопротивления постепенно распалось на две большие группы, расколотые внутри борьбой за власть и нередко даже воевавшие между собой. Это были основанная националистами Organisation Resistance de ГАгшёе и руководимое преимущественно коммунистами движение Mouvements Unis de Resistance, из которой затем возникли Franctireurs, Travailleurs et Partisans[28]. В момент высадки десанта союзников в Нормандии обе эти партизанские группы были объединены в одну организацию Forces Fran3aises de l’lnterieure[29] под руководством генерала Кёнига[30]. С этого времени они уже должны были носить форму и нарукавные повязки, как регулярные войска. 15 июля 1944 года союзники объявили по лондонскому радио, что членам этой организации отныне надлежит подчиняться нормам международного права о комбатантах.

Главнокомандующий немецких войск на Западе[31] 24 июля 1944 года отказался признать это заявление, ссылаясь на заключенное в 1940 году перемирие с Францией, запрещавшее любому французу вести вооруженную борьбу против Германии и ставившее этих борцов на положение вольных стрелков[32].

Но под влиянием изменившейся военной обстановки командующий войсками на Западе признал законность партизанских групп при том условии, «что они будут сведены в подразделения и части, станут действовать совместно с войсками противника на фронте и будут носить знаки различия в виде нарукавной повязки и т. д.».

Еще до выхода Италии из союза с Германией в кругах, близких к маршалу Бадольо[33], были проведены некоторые серьезные мероприятия для организации партизанской борьбы. Вскоре после того, как Италия 8 сентября 1943 года вышла из состава стран «оси» и новый глава правительства Бадольо призвал народ к партизанской борьбе, в отдельных районах страны развернулось партизанское движение.

Основой партизанских отрядов были итальянские солдаты, дезертировавшие в горы или бежавшие из плена. Впоследствии к ним присоединилось большое количество мужчин и женщин из гражданского населения. Вначале руководство партизан имело тенденцию к объединению местных отрядов в очень непрочные по своей структуре «бригады». Более четкая организация сложилась лишь в последние годы войны. Главное командование партизан находилось в Ставке союзников в Италии. К более крупным соединениям партизан прикомандировывались союзные офицеры связи.

Партизаны обеспечивали себя продовольствием и одеждой, конфискуя их у населения. Позднее предметы снабжения доставлялись им союзниками по воздуху, а также на подводных лодках, подходивших к неохраняемым участкам побережья. В противоположность партизанам на Балканах продовольствием они были обеспечены в достаточной мере. Не испытывали они недостатка и в оружии, боеприпасах и взрывчатых веществах.

Вначале деятельность итальянских партизан не была эффективной, но весной 1944 года она приобрела большое значение, и особенно в Тоскане. Следуя новому призыву Бадольо, сделанному им совместно с английским фельдмаршалом Александером[34], партизаны довели общую численность своих отрядов летом 1944 года примерно до 100 тысяч человек. Резкое увеличение численности не могло не повлиять на эффективность боевых действий партизан. Однако почему-то зимой количество партизанских налетов резко сократилось. Зато весной 1945 года партизаны насчитывали в своих рядах уже около четверти миллиона человек. Теперь они перешли к решению задач, имевших весьма большое практическое значение. Воспрепятствовать их действиям можно было только путем решительных мероприятий военного и политического характера.

Итальянские партизаны воевали особенно коварно и применяли самые бессовестные методы. Ни на одном другом театре военных действий не было, например, случаев отравления воды в колодцах. А между тем у населения страны партизаны везде встречали значительную поддержку.

Как и повсюду, немецкое командование вынуждено было прибегнуть к обычным в таких случаях контрмерам; это объясняется сущностью партизанской борьбы и борьбы войск за свое существование в особенно тяжелых условиях. Борьбу с партизанами в непосредственной близости от фронта, а также на последних участках обороны побережья должны были вести полевые армии, а в остальных случаях эта задача возлагалась на высших руководителей СС и полиции[35]. Согласно нормам Гаагской конвенции ведения сухопутной войны, итальянские партизаны были также поставлены вне закона.

Сказать что-либо окончательно сформулированное о сущности современной партизанской войны пока еще нельзя. Этот вопрос находится в историческом развитии и имеет свою собственную закономерность независимо от того, сожалеем мы об этом или нет. Несомненным является то, что партизаны никогда не будут придерживаться норм международного права, потому что это противоречит существу современной партизанской борьбы. Поэтому совершенно необходимо обеспечить солдату более широкие полномочия и не ограничивать их, как это предусматривает 4-я Женевская конвенция от 1949 года. Однако и таким путем нельзя найти удовлетворительного решения этого вопроса.

Даже если нам и удастся достичь каких-то определенных результатов, исследуя этот вопрос, все равно придется сделать еще очень многое, для того чтобы внести наконец полную ясность в правовые нормы партизанской войны в международном масштабе. Неясность здесь может только увеличить путаницу. При этом следует помнить прежде всего одно: неясность в правовом отношении этого, хотя и достойного сожаления, но совершенно неизбежного нового вида народной борьбы особенно сильно увеличивает страдания мирного населения. Население в случае войны будет сдавлено двумя враждующими группами: партизанами, с одной стороны, и регулярными войсками — с другой. Мы все окажемся в положении страуса, ищущего спасения у себя под крылом, если сообща не предпримем самых серьезных мер к ограничению форм партизанской войны, причем не на основе какой-то отвлеченной теории, а на конкретном опыте прошедшей войны.

Одним из важнейших документов, на который ссылается Рендулич в своей статье «Партизанская война» (а также и другие авторы, обсуждающие вопрос о партизанской войне и вообще о законах войны), является 4-я Гаагская конвенция. Учитывая, что большинство читателей (а в ряде случаев и авторов) о ней только слышали, но не читали, мы сочли возможным поместить ее в приложении к этой книге. Эта конвенция была подписана в Гааге 18 октября 1907 года.

Глава I. О ТОМ, КТО ПРИЗНАЕТСЯ ВОЮЮЩИМ

Статья 1

Военные законы, права и обязанности применяются не только к армии, но также к ополчению и добровольческим отрядам, если они удовлетворяют всем нижеследующим условиям:

1) имеют во главе лицо, ответственное за своих подчиненных;

2) имеют определенный и явственно видимый издали отличительный знак;

3) открыто носят оружие и

4) соблюдают в своих действиях законы и обычаи войны. Ополчение или добровольческие отряды в тех странах, где они составляют армию или входят в ее состав, понимаются под наименованием армии.

Статья 2

Население незанятой территории, которое при приближении неприятеля добровольно возьмется за оружие для борьбы с вторгающимися войсками и которое не имело времени устроиться, согласно статье 1 будет признаваться в качестве воюющего, если будет открыто носить оружие и будет соблюдать законы и обычаи войны.

Статья 3

Вооруженные силы воюющих сторон могут состоять из сражающихся и не сражающихся. В случае захвата неприятелем как те, так и другие пользуются правами военнопленных.

Глава II. О ВОЕННОПЛЕННЫХ

Статья 4

Военнопленные находятся во власти неприятельского Правительства, а не отдельных лиц или отрядов, взявших их в плен. С ними надлежит обращаться человеколюбиво. Все, что принадлежит им лично, за исключением оружия, лошадей и военных бумаг, остается их собственностью.

Статья 5

Военнопленные могут быть подвергнуты водворению в городе, крепости, лагере или каком-либо другом месте с обязательством не удаляться за известные определенные границы; но собственно заключение может быть применено к ним лишь как необходимая мера безопасности и исключительно пока существуют обстоятельства, вызывающие эту меру.

Статья 6

Государство может привлекать военнопленных к работам сообразно с их чином и способностями, за исключением офицеров. Работы эти не должны быть слишком обременительными и не должны иметь никакого отношения к военным действиям.

Военнопленным может быть разрешено работать на государственные установления, за счет частных лиц или лично от себя.

Работы, производимые для Государства, оплачиваются по расчету цен, существующему для чинов местной армии, за исполнение тех же работ, а если такого расчета нет, то по ценам, соответственным произведенным работам.

Если работы производятся на государственные установления или за счет частных лиц, то условия их определяются по соглашению с военной властью.

Заработок пленных назначается на улучшение их положения, а остаток выдается им при освобождении, за вычетом расходов по их содержанию.

Статья 7

Содержание военнопленных возлагается на Правительство, во власти которого они находятся.

Если между воюющими не заключено особого соглашения, то военнопленные пользуются такой же пищей, помещением и одеждой, как войска Правительства, взявшего их в плен.

Статья 8

Военнопленные подчиняются законам, уставам и распоряжениям, действующим в армии Государства, во власти коего они находятся. Всякое неповиновение с их стороны дает право на применение к ним необходимых мер строгости.

Лица, бежавшие из плена и задержанные ранее, чем успеют присоединиться к своей армии, или ранее, чем покинут территорию, занятую армией, взявшей их в плен, подлежат дисциплинарным взысканиям.

Военнопленные, удачно совершившие побег и вновь взятые в плен, не подлежат никакому взысканию за свой прежний побег.

Статья 9

Каждый военнопленный обязан на поставленный ему вопрос объявить свое настоящее имя и чин, и в случае нарушения этого правила он подвергается ограничению тех преимуществ, которые предоставлены военнопленным его разряда.

Статья 10

Военнопленные могут быть освобождаемы на честное слово, если это разрешается законами их страны, и в таком случае обязаны с ручательством личною своей честью добросовестно исполнить принятые ими на себя обязательства как в отношении собственного Правительства, так и Правительства, взявшего их в плен.

В этом случае их собственное Правительство обязывается ни требовать, ни принимать от них никаких услуг, противных данному ими слову.

Статья 11

Военнопленный не может быть принуждаем к освобождению на честное слово; равно и неприятельское Правительство не обязано давать согласие на просьбу пленного об освобождении его на честное слово.

Статья 12

Каждый военнопленный, отпущенный на честное слово и затем вновь взятый в действиях с оружием в руках против того Правительства, перед коим он обязался честью, или против союзников последнего, теряет права, предоставленные военнопленным, и может быть предан суду.

Статья 13

Лица, сопровождающие армию, но не принадлежащие собственно к ее составу, как-то: газетные корреспонденты и репортеры, маркитанты, поставщики, в том случае, когда будут захвачены неприятелем и когда последний сочтет полезным задержать их, пользуются правами военнопленных, если только имеют удостоверение от военной власти той армии, которую они сопровождали.

Статья 14

С открытием военных действий в каждом из воюющих Государств, а также и в нейтральных Государствах в том случае, если они приняли на свою территорию воюющих, учреждается справочное бюро о военнопленных. Бюро это, имеющее назначением давать ответы на все запросы, касающиеся военнопленных, получает от различных подлежащих учреждений все сведения относительно водворения и перемещения, освобождения на честное слово, обмена, побегов, поступления в госпиталь, смерти, а равно другие сведения, требуемые для составления и своевременного исправления именной карточки о каждом военнопленном. Бюро обязано заносить на нее номер, имя и фамилию, возраст, место происхождения, чин, войсковую часть, день и место взятия в плен, водворения, получения ран и смерти, а равно все особые замечания. Именная карточка передается Правительству другого воюющего после заключения мира.

Справочное бюро обязано равным образом собирать и хранить в одном месте, а также пересылать по принадлежности все вещи, служащие для личного пользования, ценности, письма и проч., которые будут найдены на поле битвы или останутся после пленных, освобожденных на честное слово, обмененных, бежавших или умерших в госпиталях и полевых лазаретах.

Статья 15

Общества для оказания помощи военнопленным, надлежаще учрежденные по законам их страны и имеющие задачей быть посредниками в делах благотворения, а также и их законно уполномоченные агенты для наиболее успешного выполнения своей человеколюбивой деятельности будут пользоваться всеми облегчениями со стороны воюющих в пределах, обусловленных военными требованиями и административными порядками. Уполномоченные этих обществ допускаются для раздачи пособий в места водворения пленных, равно как и на пункты остановок военнопленных, возвращаемых на родину, под условием предъявления именного разрешения, выданного военною властью, и дачи письменного обязательства подчиняться всем ее распоряжениям, касающимся порядка и безопасности.

Справочные бюро освобождаются от уплаты весового сбора. Письма, переводы, денежные суммы, равно как и почтовые посылки, адресуемые военнопленным или ими отправляемые, освобождаются от всех почтовых сборов как в странах отправления и назначения, так и в промежуточных странах.

Пожертвования и вспомоществование вещами, посылаемые для военнопленных, освобождаются от всех таможенных и других сборов, равно как от провозной платы по железным дорогам, состоящим в казенном управлении.

Статья 17

Военнопленные офицеры получают оклад, на который имеют право офицеры того же ранга страны, где они задержаны, под условием возмещения такового расхода их Правительством.

Статья 18

Военнопленным предоставляется полная свобода отправления религиозных обрядов, не исключая и присутствия на церковных, по их обрядам, богослужениях, под единственным условием соблюдения предписанных военною властью мер порядка и безопасности.

Статья 19

Духовные завещания военнопленных принимаются на хранение и составляются на тех же основаниях, как и завещания военнослужащих местной армии.

Те же правила соблюдаются относительно свидетельств о смерти, равно как и относительно погребения военнопленных, причем принимаются во внимание их чин и звание.

Статья 20

По заключении мира отсылка военнопленных на родину должна быть произведена в возможно близкий срок.

Статья 21

Обязанности воюющих Сторон, относящиеся к уходу за больными и ранеными, определяются Женевскою конвенциею.