Среди березовых поленьев оказался небольшой расколотый сучок, формой и размерами настолько напоминающий подзабытую игрушку, что Егор не удержался, подобрал выпавший из топки уголек, нарисовал на гладкой половинке экранчик и кнопочки, потыкал пальцем и поднес к уху:

— Алло… Доски заказывали? Чего молчим? Спите, что ли?

— Что это у тебя такое, милый? — приподнялась на локте полуутонувшая в перине Елена.

— Телефон, — опустил сучок Егор. — Чего-то не отвечают…

— «Теле» значит «далеко», — продемонстрировала свое знание греческого княгиня, падая обратно на подушки, — а «фон» прибавляется к именам немецкой знати. Выходит, это у тебя… Далекое происхождение? Вырастание? Далекий властелин?

— Далекая задница… — шепотом поправил ее молодой человек, открыл дверцу топки и кинул неисправный аппарат в пламя.

Нельзя сказать, чтобы нынешнее положение его сильно угнетало. Как-никак, через жену он теперь князь, пусть и захудалого удела размером с провинциальный райцентр, — все вокруг кланяются, угождают. Слуги, холопы, дворовые девки завсегда и приберут следом, коли что напачкал, и стол накроют, и постирают, и постель уберут, полы помоют. Хоть ты плюй себе в потолок да заботы никакой не знай. Однако отсутствие до боли привычных и удобных вещей вроде аэрозоля с дезодорантом, фумигатора, даже банального полиэтиленового пакета, немало удручало.

Это может показаться смешным, но когда хочется прихватить с собой пару бутербродов, а положить их банально не во что — на многие неприметные пустяки из двадцать первого века начинаешь смотреть совсем иначе. Человеку будущего трудно понять, как это: бумаги практически нет, ибо штука чертовски дорогая и редкость заморская, только на летописи монастырские да на письма княжеские идет; все тряпки вокруг — домотканые, ручной работы. Тоже не поразбрасываешься, дороговато.

А резинки для штанов?

А непромокаемые плащи и сапоги?

А одноразовые зажигалки и спички?

А шариковые ручки? Лампочки и фонарики? Газовые плитки? Станки для бритья? Дверные петли? Зеркала и стекла в окнах? Пружинные постели?

А легкие как пух и небьющиеся пластиковые бутылки с завинчивающейся крышкой?!!

Егор чуть не застонал от тоски по недостижимому комфорту и подбросил в топку еще дров. Увы, раньше он даже примерно не мог себе представить, насколько благостной и удобной делали его жизнь эти тысячи и тысячи незаметных мелочей…

— Зачем ты топишь печь? — зевнула, вытянув руки над головой, Елена. — Пусть этим дворня занимается.

— Нравится, — пожал плечами Егор и закрыл дверцу.

— Не княжье это дело, милый. Пусть простолюдины грязной работой занимаются.

— Если я ныне князь, то отчего не могу делать все, что хочется? — не понял молодой человек.

— Зачем самому мараться хлопотами, которые можно слугам поручить?

— Ты так уверена? — вкрадчиво поинтересовался Егор, возвращаясь к постели. — Ты и правда уверена, что нужно перекладывать на других прямо все, что они готовы сделать вместо тебя?

Присев на край кровати, он начал целовать ее лицо — ее глаза и брови, ее щеки и губы, шею, ямочку меж ключиц. Девушка хихикнула, чуть откатываясь в сторону — и он потерял равновесие, проваливаясь в глубокую и вязкую, как гидропостель, перину. Пух промялся под широкоплечим мужчиной куда глубже, нежели под хрупкой наследницей Заозерского княжества, Елена Михайловна оказалась сверху и начала целовать его сама:

— Суженый мой, единственный мой, долгожданный… Нет, конечно, нет… Ты и только ты… Никто, кроме тебя… Ты можешь делать все, что пожелаешь. Я вся твоя, мой князь. Твоя и только твоя.

И хотя жена и клялась ему в покорности, своим положением она воспользовалась без малейшего колебания, не отдаваясь, а получая свое, овладевая, поглощая собою мужа, управляя им, словно взнузданным жеребцом. Елена выпрямилась, откинув одеяло, и в пляшущем свете огня, пробивающемся через щели печной дверцы, открылась ему подобием демона страсти: алая в темных тенях, гибкая, с длинными волнистыми волосами на плечах, пугающая, но невероятно соблазнительная. Любимая, невероятно желанная и на диво — реально принадлежащая ему и только ему.

Ради такой женщины действительно стоило гикнуться в пятнадцатый век и жить среди свечей, портянок и бересты. В прежней жизни никого даже близко похожего Егор ни разу не встречал. Сильная и волевая, она не нуждалась в подачках и покровительстве, она сама могла награждать и защищать. И победа над Леной, овладение ею, право быть ее мужем стали для Егора куда более ценным достижением, нежели разгром своры ее дядьки и освобождение ее княжества от наглого захватчика.

— Любый мой, единственный, ненаглядный, — застонала княгиня, откидываясь на спину, схватила, до боли сжала его запястья и внезапно вся расслабилась, обмякла, словно потеряла сознание. И лишь последним выдохом с ее губ сорвалось: — Егорушка-а…

Некоторое время они лежали молча, просто поглаживая друг друга по обнаженной коже, потом Егор все-таки поднялся, подошел к окну, провел ладонью по слюдяным пластинкам, пытаясь разглядеть, что происходит снаружи.

— Вроде светает… — скорее предположил, нежели увидел, он. — Схожу я в кузню, Лена. Посмотрю, может, получилось у него все-таки хоть что-то.

— Все ты хлопочешь с чем-то, да хлопочешь, — даже не приподнявшись, покачала головой княгиня. — Развлекся бы хоть как, что ли? На охоту там съездил, лису задрал…

— Не хочу, — поморщился Егор.

На самом деле бывший лесозаготовитель охотиться, конечно же, любил. Вот только его любимая «Сайга» осталась где-то за шестьсот лет тому вперед, а попасть из лука в утку или оленя Егор не думал даже и пытаться. Равно как и идти с пикой на медведя-шатуна было не то чтобы страшно, но как-то все же… Зело непривычно. Что же касается скачки верхом за лисой напрямки через чащи, кустарники и овраги — так он из лука стрелял куда лучше, нежели сидел верхом. Не выпадал из седла на рысях — и то слава богу.

Так что более-менее доступной для новоявленного князя была только ястребиная охота. Это когда езди себе по хорошей дороге не торопясь да время от времени дрессированную птичку на всяких куропаток выпускай…

Увы, обучить Егора этому элитарному искусству никто не удосужился. Для него танк бутылкой с зажигательной смесью подорвать — и то проще казалось. Однако танков в окрестных лесах, увы, не водилось.

Или к счастью?

— Это токмо спросонок лень, милый, — попыталась взбодрить его супруга. — А коли в седло подняться да через лес заснеженный прокатиться, воздуха морозного дыхнуть, беляка с лежки спугнуть, так рука ужо и сама к кистеню потянется.

— Не, неохота, — отмахнулся, уже собираясь, Егор. — Есть у меня на здешнего мастера определенные надежды. Авось получится хоть что-то из моих мыслей в железо воплотить?

— Ты там токмо совсем уж о прочих делах не забывай, — забарахтавшись в перине, попросила княгиня.

— Не бойся, не забуду. — Егор свернул к ней, поцеловал в губы и торопливо вышел за дверь.

Елена, прислушиваясь, немного полежала. Недовольно поморщилась:

— Знаю я, что за интерес у мужиков и охоту, и пиры, и любых скоморохов перевешивает…

Она поднялась, взяла со столика колокольчик, резко им тряхнула. Коротко приказала заглянувшей бабе:

— Одеваться!

Дворовые девки были приучены исполнять волю хозяйки со всем поспешанием: тут же забежали в опочивальню, неся юбки, рубаху, кокошник, душегрейку, стали облачать госпожу, наряжая в десятки верхних и исподних одежд. Когда очередь дошла до подбитой горностаем парчовой кофты, Елена внезапно отмахнулась:

— Ступайте! Дальше уж одна Милана управится.

Две служанки послушно скрылись за дверью, оставив княгиню наедине с любимицей — девицей молодой и пышной, крупногубой, голубоглазой и русоволосой, с длинной тяжелой косой. И быть бы Милане в княжестве первой красавицей, да только еще в детстве лицо ее жестоко изъела оспа, и потому особым расположением среди парней она никогда не пользовалась.

Подхватив с постели приготовленную горностаевую душегрейку, служанка попыталась было надеть ее на хозяйку, но та лишь отмахнулась:

— Оставь!

— Холодно ныне, матушка, — почтительно возразила девка. — Коли из теплых комнат выйдешь, так и застыть недолго.

— Тулупчик какой-нибудь неброский надень да платком серым повяжись, — пропустив мимо ушей ее слова, приказала Елена. — Кузню Кривобокову знаешь? Ступай, найди место где-нибудь неподалеку. Семечек с собой возьми поболее да сиди лузгай. Никто и внимания не обратит. Ты же вполглаза за кузней смотри. Коли баба какая в нее войдет, ко мне беги немедля. И никому ни слова о сем поручении! Поняла?

— Исполню в точности, — повеселела Милана, предчувствуя развлечение. — А коли Кривобок сам уйдет, мне чего делать?

— Да плевать мне на кузнеца, дура! — отрезала княгиня. — Пусть хоть весь город перепортит. Я о князе молодом беспокоюсь. Как бы порчи на него какой не навели али иной ведьминой напасти. Кузнецы, сама знаешь, с бесами и нечистью всякой чуть не с колыбели якшаются, в их ремесле без чародейства не обойтись. Так что смотри за кузней в оба! Дабы никто ни тайком, ни через огороды туда не подобрался.

— Сделаю, матушка, — ухмыльнулась Милана, поклонилась и метнулась к двери.

— Стоять! — еле слышно оборвала ее порыв княгиня и так же тихо пообещала: — Коли кому о сем поручении сболтнешь, уши отрежу и к языку велю пришить. Вот теперь ступай.

Кривобоком здешнего кузнеца прозвали совершенно напрасно. Может, правая рука его и в самом деле была развита сильнее, нежели левая, но не по причине физического уродства, а из-за особенностей тяжелого ремесла. Даже под рубахой, и то никакой разницы уже не замечалось. Однако же стараниями завистников обидная кличка к лучшему кубенскому кузнецу все-таки прилепилась, а истинное имя, данное при крещении, так и забылось. Во всяком случае, Егор его ни разу не слышал. Даже от самого мастера.

Кузня, по обычаю, стояла в стороне от стен городка — уж больно часто горели мастерские работников огненного дела, не ровен час, пожар на жилые дома перекинется. Несмотря на ранний час, со стороны обнесенного высоким плетнем двора уже слышался звон молотка, на стенах плясали огненные сполохи.

— Здрав будь, Кривобок! — толкнул калитку Егор. — Чем занимаешься?

— Нож варю. — Кузнец, невзирая на мороз, одетый лишь в свободные полотняные шаровары и кожаный фартук, мерно простукивал небольшим молотком лежащую на наковальне раскаленную добела пластину, удерживая ее на месте клещами.

— Давай помогу! — Гость скинул на поленницу вытертый волчий налатник.

Как ни старалась княгиня, но приучить мужа величественно носить шубу так и не смогла. Уж больно непрактичным был дорогой, из сукна, парчи и соболей наряд с десятками сверкающих самоцветов. Да и не тот был у Егора характер, чтобы, выпятясь, ровно зажиревший гусак, с посохом выхаживать, ласты по земле приволакивая.

— Помоги, княже, коли не брезгуешь, — легко согласился Кривобок. — Клещи возьми да за обушок подержи.

— А может, я за молотобойца постучу? — с надеждой спросил Егор.

— Тут сила не надобна. Тут навык нужен.

Мастер взял клещи поменьше и выхватил из горна совсем узкую, от силы с полпальца, пластинку. Наложил на заготовку и заработал молотком, сурово прикрикнув:

— Держи!

Заозерский князь напрягся, не без труда удерживая на месте нервно дрожащую и прыгающую пластину, и даже затаил дыхание, чтобы не отвлекать внимание мастера. Лишь когда тот полусотней решительных, размашистых, но точных ударов слепил пластинки в единое целое и перебросил заготовку обратно в очаг, Егор спросил:

— И что это ты такое делаешь?

— Нож обычный, — пожал плечами Кривобок, топча педаль кузнечных мехов. — Я их из сыромятины олонецкой обычно кую и токмо на лезвие булатную кромку привариваю. Посему ценою они не сильно больше скобарских поделок выходят, а режут, ровно булат персидский. Народ разбирает в охотку, токмо делать успевай.

— Вот оно как… — хмыкнул Егор. — Не боишься секрет свой выдавать?

— Так сию тайну все княжество твое ведает, — самодовольно ухмыльнулся кузнец. — Однако знать ведь мало. Нужно еще суметь исполнить. Ан сие ни у кого боле не получается.

Он снова выдернул раскалившуюся заготовку, пересыпал чем-то искрящимся, заработал молотком и сам же попытался его перекричать:

— Пищаль твоя за горном стоит, княже!!! Поутру смотрел — вроде как высохла!!! Обожди чуток, я клинок токмо заточу и освобожусь!!!

Никакого пиетета перед новоявленным заозерским правителем Кривобок не испытывал. Много недель, проведенных вместе за общей интересной работой, сблизили мужчин, и теперь они чувствовали себя скорее друзьями, нежели хозяином и слугой. Тем паче что князь никогда не отказывался поработать у кузнеца за молотобойца и не брезговал сам раздувать мехи, таскать железо и сбивать окалину.

Отвечать Егор не стал — все едино не услышит. Обошел жаркую тонкостенную сараюшку вдоль стены, забрал выкованный накануне ствол, не без труда поднял его, перенес на поленницу, уложил на березовые чурбаки. С одного из них содрал бересту, перехватил ее клещами, запалил в горне, поднес к срезу ствола, освещая полость, громко чертыхнулся: даже простым взглядом было видно, что канал неровный, с выступами и углублениями. Пусть микроскопическими, в доли миллиметра — но пулю в него без пыжа плотно не загнать. Либо застрянет, либо провалится.

А чего еще ожидать, коли ствол делается из сваренных полос, прокованных вокруг железного прута, тоже, в свою очередь, скованного на наковальне, а потому идеальной геометрией, мягко выражаясь, не страдающего?

Это было обиднее всего: Егор отлично знал, как сделать скорострельный пулемет — но не имел возможности изготовить даже приличной берданки. Будь ты хоть богом Гефестом — невозможно добиться ровного канала ствола без его высверливания! А сверл по металлу в этом мире никто еще не изобрел. Во всяком случае — в его княжестве. Про стандартизацию, калибровку, тонкостенные латунные гильзы лучше и вовсе помалкивать. Изготовить такую тонкую вещь местные ювелиры, может, и способны — но не больше одной штуки в неделю. Примерно по обойме к «калашникову» в год.

— Ну что, княже, нравится? — подошел, вытирая ветошью руки, Кривобок. — Мыслю, длиннее пищали даже в Москве не сыщешь.

Егор только вздохнул. В сложившихся обстоятельствах у него оставалось три пути: увеличение заряда, увеличение длины ствола и увеличение калибра. Все три способа он и попытался совместить в тринадцатой попытке изготовить «супероружие»: казенник по его просьбе кузнец обернул несколькими полосами железа для прочности, длина ствола вышла в полтора человеческих роста, а калибр Егор выбрал чуть больше своего большого пальца, примерно в тридцать миллиметров.

— Вот, княже, смотри… — Кузнец с гордостью продемонстрировал железный шарик почти правильной формы, поднес его к срезу ствола. Затолкнул, приподнял кончик ствола. Стало слышно, как шарик докатился до самого запального отверстия, а потом по наклоненному стволу скатился обратно в руку мастера.

— Кривобок, ты знаешь, что такое «обтюрация»? — со вздохом спросил Егор.

— Дык, княже… Пыжей из кожи воловьей набить поплотнее — оно не хуже прочих пальнет, — на удивление точно ответил на его вопрос мастер. — Я вчерась нарезал заготовку да на круге подправил. А прут давешний за прибойник сойдет.

— Ну, чего делать? — пожал плечами князь. — Тащи!

Засыпав в усиленный ствол три полные горсти пороха, Егор самолично загнал в «экспериментальную» пищаль пыж, продавил его прутом до упора, пристучал для надежности молотком, закатил пулю, прибил еще пыжом, уже не так старательно. Кивнул Кривобоку:

— Тащи козлы!

Вдвоем они водрузили ствол на козлы для пилки дров. Через открытую калитку князь старательно навел оружие на приметную сосну в бору за оврагом, примерно в полукилометре от кузни, натолкал порох в затравочное отверстие, туда же впихнул кончик огнепроводного шнура. Кривобок тем временем подпер пищаль со стороны казенника еще не разделанной березовой плахой в рост человека и в полтора обхвата толщиной, удовлетворенно кивнул:

— Теперь никуда не денется! С богом, княже, — кузнец перекрестился. — Во имя Сварога… Поджигай!

Егор оторвал еще бересты, запалил в горне, поднес к кончику шнура, а когда тот зашипел, выплевывая струйку дыма, — вместе с мастером кинулся со двора, обегая мастерскую. Как только они оказались за домом, пищаль оглушительно грохнула — даже уши ненадолго заложило — в бору послышался треск, полетели щепы. От кузни в стороны пополз густой белый дым, словно там начался пожар.

— Кажись, не разорвало, — приподнявшись, попытался глянуть за плетень Кривобок. — Айда смотреть!

Он первым ринулся через овраг, князь стал спускаться по обледенелой тропке следом, но почти сразу поскользнулся и мигом съехал вниз на попе. Тут же встав и отряхнувшись, он начал подниматься на другой склон, цепляясь за ветки кустарника. Перевалился через покосившуюся березу, быстро пошел к сосне. Однако та стояла целой и невредимой.

— Сюда, княже! — замахал рукой кузнец от чистенькой зеленой ели шагах в тридцати в стороне. — Глянь, как разнесло! Пищаль мы отковали, кажись, просто зверскую! За триста сажен избу насквозь пробьет!

Железная пуля, как оказалось, попала в ствол старого высокого дерева возле самого края, стряхнув с елки снег и порвав, встопорщив древесину на длину где-то в половину локтя, после чего улетела дальше уже совсем слабой. Во всяком случае, если она еще куда и попала — то застряла в одном из десятков стволов, не нанеся заметных повреждений.

— Ты глянь, моща-то какая! — совсем по-детски радовался мастер. — Кабы татары тут стояли, так пятерых-шестерых вместе с лошадьми бы продырявила и не заметила! Вот диво так диво! Сказать кому — и не поверят! Чего ты хмурый такой, витязь? Радоваться надо! Вон какой удачной задумка-то твоя вышла!

— Я в сосну метил, а пуля в сторону черт-те насколько ушла, — показал Егор. — С такой точностью со ста шагов слону в жопу и то не попадешь. Канал неровный. Пуля раскачивается, и куда в итоге полетит, ни одной собаке не угадать.

— Окстись, княже! — замахал руками кузнец. — С трехсот саженей хороший лучник — и тот во всадника один раз из трех попадает. А ты хочешь из пушки по дереву приметиться! Такого никому ни в жисть не удастся. Рази из самострела попробовать — тогда да. Но от него мощи такой, как у тебя, не добиться. Эвон, как шарахнул! Не всякому лучнику по силам.

Они не спеша вернулись в кузню, над которой успело развеяться пороховое облако, осмотрели «станок для стрельбы». Козлы, как ни странно, уцелели, пищаль тоже была на месте, а вот плаху отдачей отбросило до самого забора, и на коре осталась вмятина в ладонь глубиной — наглядно показывая, что случится с плечом безумца, стрельнувшего из этакого «ружья».

Это был приговор. Окончательный и не подлежащий обжалованию. Знания двадцать первого века оказались совершенно бесполезными для технологий пятнадцатого. Мало-мальски эффективное для боя ручное огнестрельное оружие, как ни старайся, на деле оказывалось куда опаснее для стрелка, нежели для его противника.

Теперь Егор понимал, почему купцу Михайлу Острожцу с такой легкостью продали в Ярославле несколько бочонков пороха — особо не обеспокоившись, на кой ляд новгородцу понадобилось столько огненного зелья.

Просто никто и нигде за опасное оружие огнестрелы пока еще не принимал. И хотя в крепостях уже стояли пушки, способные метнуть завернутые в пеньку каменные ядра на расстояние почти в полкилометра либо щедро выплюнуть ведро-другое гальки в совсем близкого врага; и хотя во многих городах уже вовсю работали пороховые мельницы, перемешивая взрывчатую мякоть, окатывая и гранулируя ее, — однако для умудренных опытом воинов все эти новшества оставались баловством, пригодным разве что для вспомогательных целей.

Теперь и Егор начал соглашаться с этим мнением. Со скорострельностью один выстрел в два часа, точностью стрельбы плюс-минус телега и дальнобойностью в половину расстояния полета стрелы — огнестрелы уже не казались ему устрашающим и всепобеждающим оружием. Их еще имело смысл поставить в городских башнях, зарядить и нацелить в опасном направлении, чтобы при удаче пару раз пальнуть по идущей на штурм толпе… Но ни на что большее они явно не годились.

— Черт… — буркнул Егор, с грустью расставаясь с замыслами по вооружению ватаги ружьями и дробовиками. — Ладно, а как со второй моей просьбой? С железными бочками?

— Ты про порозы? Так один я уже почти сделал. И клин поставил, и пробку. Осталось только сварить.

— Покажи!

Порозами Кривобок называл придуманные Егором примитивные фугасы. Подрывать друг друга бочками с порохом здешние люди уже умели — однако пока не догадались, что прочный корпус снаряда способен увеличить мощность взрыва в пять-семь раз. И гость из будущего очень надеялся этим своим преимуществом в знании воспользоваться, засыпав по бочонку огненного зелья в железные шарики со стенами в половину сантиметра толщиной.

— Чего «покажи»? — неожиданно для всех раздался звонкий голос княгини.

— Да вот, половинки несваренные… — растерявшись от неожиданности, отступил в глубину кузни Кривобок и поднял с пола две темные от окалины, тяжелые полусферы.

— Вижу, что несваренные. — Елена, даром что в десятке длинных юбок, тяжелой шубе и пышной соболиной шапке, пробежалась по мастерской, быстро заглянув своими невинными пронзительными васильковыми глазками в каждый угол, за горн, под верстак, за мешки с дубовым и березовым углем, после чего, вскинув тонкие темные брови, сообщила Егору: — Батюшка, тут смерды лачинские недоимки привезли. Тебе, стало быть, княже, кланяются, почтение засвидетельствовать хотят. Ты бы их пошел приветил.

— Да, иду, конечно, — вспомнил о своих служебных обязанностях молодой человек, подобрал налатник, встряхнул, накинул на плечи.

— А что за баба сюда бежала? — не выдержав, внезапно спросила Елена. — Я приметила кого-то, пока шла.

— Супруга моя, верно, Снежанушка, — с теплотой в голосе ответил Кривобок. — Он, смотрю, на полке кувшин и сверток появились. Обед, стало быть, приносила.

— А-а… — огляделась еще раз по сторонам княгиня, но в небольшой кузне прятаться было решительно негде. — Так идем, любый мой. Мерзнут людишки-то.

— Ты доделай, когда время будет, — напоследок приказал кузнецу Егор. — Завтра подойду, посмотрим.

— Не беспокойся, княже, — кивнул мастер. — Все исполню в точности.

Под руку с родовитой супругой Егор прошествовал к воротам княжеского двора, где свернулся змеей длинный обоз. Крестьяне, скинув шапки, согнулись в низких поклонах:

— Здрав будь, надежа-князь! Долгих лет тебе, княгиня Елена! Совет да любовь с молодым супругом. Долгие лета и детей поболее!

— Глянь, как моему возвращению радуются, — не без гордости шепнула мужу княгиня. — Все же я здесь законная хозяйка, а не Нифонка, подлый прыщ!

— Конечно, ты, — ухмыльнувшись, не стал спорить Егор.

Его всегда удивляло, откуда в умнице Елене, расчетливой, хладнокровной и многоопытной, взялся этот забавный «комплекс Золушки». Сам он, половину сознательной жизни проведя в шкуре частного предпринимателя, отлично знал, что простому люду глубоко наплевать на правила престолонаследия, законность власти правителя и хитрости его происхождения. Людей интересует только размер податей, безопасность и возможность заработать на сытую жизнь. А поскольку Елена после того, как ватага Егора вышвырнула князя Нифонта из Заозерского удела, не поменяла ни единого тиуна или мытаря[1] и не простила ни одной недоимки — он бы ничуть не удивился, если бы половина княжества и вовсе не знала о смене власти в скромной столице княжества.

— Вот, княже. Недоимку с ловов по обычаю довезли, — добавил один из крестьян, отрастивший густую черную бороду, но при этом наживший уже немалую лысину.

— И вам всего хорошего, христиане, — кивнул Егор. — Шапки наденьте, простудитесь. Чай, не май месяц на улице.

Пройдя вдоль телег, он откинул рогожу на одной, на другой. Везде лежали навалом длинные черные туши насквозь промороженных усатых пучеглазых налимов. Хорошие налимы, килограммов по пять в каждом. Не красная рыба, конечно же, однако неплохое подспорье в хозяйстве, когда нужно каждый день кормить сотни голодных ртов.

— Молодцы, мужики, порадовали, — князь Заозерский прикрыл рыбу рогожей. — Вижу, рыбаки вы умелые, дело свое лучше всех прочих знаете. К амбару дальнему катите, там выгружайте. Тиуну скажите, по чарке вина каждому я налить велел, дабы возвертаться веселее было.

— Благодарствуем, княже, — моментально повеселели крестьяне. — Мы же со всей душой… Завсегда готовы. Долгих лет тебе, князь Егорий!

Вот так. Много ли нужно, чтобы любовь у человека заслужить? Доброе слово да поощрение за старания. И плевать смердам, есть у него права на удел здешний али без закона он дворец княжеский занял.

— Нехорошо, когда смерды при тебе в шапках бродят, — пробурчала его красавица, стиснув локоть мужа. — Позорно сие.

— Так зима же, Леночка! — положил ладонь на ее руку Егор. — Коли мозги застудят, кто нам рыбу станет возить? Лучше сами в дом пойдем. Нет князей — нет проблемы.

Княгиня Елена посмотрела на него с явным осуждением, но спорить не стала, величественно прошествовала к крыльцу, с деланым безразличием поинтересовавшись:

— Ну, и какова она собой, Снежана Кривобокова?

— Это жена кузнеца, что ли? Понятия не имею! Не видел ни разу.

— Врешь! Она же вам обед в кузню приносила!

— Так мы в то время с Кривобоком по бору бродили, следы от пули искали. Вот и разминулись. А может, просто не заметил. Я ведь, кроме тебя, уже давно никаких женщин не замечаю.

— Правда? — остановилась княгиня.

— Правда. — Он тоже остановился и повернул жену к себе, обнял ладонями за щеки, наклонил голову вперед, упершись лбом в ее лоб и в упор глядя в яркие васильковые глаза. И суровая княгиня, ненадолго превратившись в ту прежнюю, веселую и ласковую девчушку, с которой он познакомился в Орде, откинулась, подставила губы и забросила руки ему за шею.

Сладкому поцелую княжеской четы одобрительно заулюлюкала привратная стража и хмельные ватажники, лепящие на валу под частоколом снежную крепость.

— Дармоеды… — ласково обругала их Елена, опуская голову мужу на плечо. — Как же долго я тебя ждала, милый! Каждую ночь о тебе мечтала. Что придет богатырь могучий, храбрый витязь в броне сверкающей и с мечом булатным, да на свободу из Орды уведет, женой своей сделает. Иногда страшно становится, что снится мне все это. Проснусь вот-вот, и опять в гареме окажусь…

Узнать ее тревоги до конца Егор не смог, поскольку во двор неожиданно влетели трое хорошо одетых и вооруженных всадников в ярких зипунах, с саблями на поясах, луками и щитами на крупах коней. С усталых скакунов из-под упряжи падала розовая пена, и заводные лошади, по две у каждого, тоже дышали с трудом, высоко вздымая бока.

— Это еще что?! — отпустив жену, шагнул вперед князь. Егор, даром что новичок в этом мире, уже знал, что въезжать верхом на чужой двор — тяжкое оскорбление хозяину дома.

— Постой… — удержала его Елена. — Вестники это. Гонцы.

Гости спешились. Двое остались удерживать коней, один — русый и безбородый, в изумрудно-зеленом зипуне, решительно направился к супругам, на ходу вытягивая из-за пазухи туго свернутую грамоту, скрепленную сургучной печатью.

— Ты, что ли, племянница князя Заозерского Нифонта, Елена, будешь? — поинтересовался гонец. — Письмо тебе от великой княгини Софьи.

— Почему не кланяешься, хам? — холодно поинтересовался Егор. — Почему шапку не снимаешь?

— Не велено! — отрезал вестник и дерзко вскинул подбородок, пытаясь посмотреть на хозяина посада сверху вниз. Получалось плохо. Хотя московский князь и подбирал посланца крепкого и видного, но Егор все равно оказался выше на полголовы и заметно шире в плечах.

Ватажники у стены и ворот зашевелились, стали подтягиваться ближе. Их атамана нагло и публично оскорбляли — и они готовились переломать грубиянам кости.

Елена скрипнула зубами. У нее был выбор: либо оскорбиться, обрить для позора гонцам бороды, выпороть, засунуть грамоту вестникам в пасть и на старых телегах отправить обратно — либо проглотить обиду и послание принять.

Хотя нет, обрить — не выходило. Посланцев великий князь Василий подобрал молодых, с босыми лицами. Только пороть…

Любопытство победило: княгиня протянула руку и гневно вырвала грамоту. Вестник довольно осклабился, отступил.

— Не нужно, — вскинув палец, остановил подобравшихся ближе ватажников Егор. — На кол посадить всегда успеем. Они ведь люди служивые, подневольные. Че велено, то и исполняют. Пусть поперва поедят да отдохнут с дороги. Вижу, торопились как могли. Старательные. Федька, проводи гонцов на кухню! Пусть погреются. Глядишь, шапки и сами попадают.

— Сделаю, княже! — быстро протиснулся вперед мальчишка.

— Сделай, — взял его за плечи Егор, наклонился и быстро шепнул на ухо: — Но с едой не торопись.

Сообразительный паренек чуть заметно кивнул, побежал вперед. Часть ватажников потянулась следом, часть вернулась к воротам. Елена же продолжала крутить в руках грамоту.

— Интересно, почему Софья писала, а не сам князь? Заболел, что ли? — предположил Егор.

— Женщины женщинам пишут, мужчины мужчинам, — пояснила Елена. — Князь же тебе писать брезгует, достойным разговора не считает. За татя обычного почитает, коего и обмануть, и оскорбить, и повесить — не грех. Не к добру…

— Нарывается князь Василий, — рассмеялся молодой человек. — Приключений ищет себе на задницу. Можно обеспечить.

— Ох, Егорушка, — покачала головой княгиня. — Ты, знамо, храбрец известный и атаман признанный. Да токмо рати, равной московской, тебе не собрать. А сила солому ломит.

— Ничего. Ты пока послание прочитай, а я хочу дельце одно провернуть. Может, тоже чего интересного проведаю? — Егор чмокнул жену в щеку и быстрым шагом отправился к темному срубу, примыкающему к главному, теплому дому.

Когда атаман ватаги облюбовал это строение для своих припасов, он не обратил внимания, что печей там нет, а значит, и жить в нем можно только летом. Но теперь было поздно — не таскать же припасы с места на место?

В оружейные комнаты князь заглядывать не стал, сразу спустился в подклеть, отрезал себе от свисающего окорока пару ломтей сала, запихал в рот и, пережевывая, нашел на полках нужный кувшин. Снял, сдернул промасленную тряпицу, принюхался. Удовлетворенно кивнув, отрезал себе еще сальца, сжевал и отправился на кухню.

Здесь, в просторной горнице, ярко освещенной пятью светильниками с бараньим жиром и жаркой из-за натопленной печи, гонцы сидели за столом, на котором не было ничего, кроме огромной миски с сухим горохом. Четверо ватажников — Осип Собачий Хвост, Иван Карбасов, Линь Окунев и Тимофей Гнилой Зуб — сидели на лавке у стены напротив гостей, поглаживая мечи, Федька нетерпеливо приплясывал возле плиты, чуть дальше угрюмо возвышались Антип Черешня и Никита Купи Веник. А вот стряпуха куда-то пропала.

— Чего же вы не угощаете гостей-то? — удивился Егор, тоже присаживаясь к столу и водружая на него мгновенно запотевший кувшин. — Я их карать не собираюсь. Люблю дерзких и храбрых. Может статься, еще и в ватагу нашу позову. Нам бойцы отважные пригодятся. Федька, подай корцы со стены. Ну, и снеди какой-нибудь не помешает.

— Вы же налимов мороженых есть не станете? — Мальчишка моментом поставил на стол четыре ковша. — Они вон токмо оттаивать начали. Котлеты, мыслю, разве к ужину получится слепить. А горох баба Федора еще и не замачивала.

— Ну ладно, тогда так пока обойдемся… — Егор щедро плеснул из кувшина в широкие емкости ароматного напитка, хитро прищурился: — А не жарко ли вам, служивые? Шапки снять не хочется?

Вестники насупились, а старший из них только поправил получше на макушке лисий треух.

— Коли вы, ребята, так простыть боитесь, — участливо наклонился к ним князь, — то хотите, ватажникам велю, они вам шапки к голове гвоздиками прибьют?

Его бойцы с готовностью расхохотались, однако вестники шутки не оценили.

— Да ладно, не бойтесь, — потянулся Егор. — Говорю же, храбрых люблю. Давайте выпьем. Выпьем за отвагу воинов истинных, что любой страх одолеть способны, дабы приказ князя своего выполнить. Я так думаю, пить-то со мной Василий Московский вам не запрещал?

Гонцы переглянулись. Все трое отлично понимали, что ходят по лезвию. Сейчас хозяин посада шутит — но в любой момент может и осерчать. Они ведь по приказу великого князя оскорбили его изрядно. За такое и вправду могут шапки к голове гвоздями приколотить и на кол водрузить да такими назад в Москву и отправить. Перегибать не стоило. Да и выпить с дороги тоже хотелось — какой же мужик в здравом уме от такого откажется?

И потому, пусть и молча, ковши они все-таки разобрали, а когда Егор изрядно отхлебнул, доказывая, что угощение не отравлено, — то и выпили следом, не чуя подвоха.

— Так что, пойдете ко мне в ватагу, храбрецы? — быстро наполнил опустевшие ковши Егор.

— Мы бояре родовитые, — наконец разомкнул уста гонец в зеленом зипуне. — Под руку ушкуйника простого не пойдем. Мы великому князю крест целовали!

— Это верно, клятвы данные надобно соблюдать, — похвалил гостей Егор. — Звать-то вас как, служивые?

— Боярин Софон я, — вскинул подбородок старший. — Скалия Борового сын. Мы уже третье поколение князьям московским службу несем. А это — сын боярский Ануфрий и боярский сын Феофан. Тоже в третьем поколении витязи.

— Ну, давайте! За то, чтобы меч не подвел, конь не оступился и рука твердой оставалась!

Князь отпил на этот раз немного, гости же опрокинули чуть не по полному ковшу, хмелея на глазах.

Все-таки знания двадцать первого века давали пришельцу из будущего неплохую фору. И скованный Кривобоком длинный змеевик, и перегонный куб на треноге работали в холодном срубе безотказно, превращая самую плохую и даже порченную, ни на что не годную бражку в прозрачный, как горный хрусталь, самогон. Отстоянный с березовым углем, слегка разведенный медом и клюквенным морсом, начисто отбивающими алкогольный привкус, он пился легко, как компот, не вызывая никакого подозрения у непривычных к таким крепким напиткам бояр. На пустой желудок, уставшим и без того разомлевшим в тепле гонцам самогон съедал разум со скоростью, с какой бродячий пес заглатывает кусок колбасы.

— Признайте, страшно было, когда я вас на кол обещал посадить? — снова налил самогона по ковшам Егор. — Не хотел бы я на вашем месте оказаться. Нечто охота вам из-за какого-то трусливого Нифонта жизнью рисковать? Я, может, и не самый знатный князь на земле Русской, да ведь он и вовсе полное дерьмо!

— Нифонт возле княгини Софьи крутится да нашептывает, — вдруг проболтался гонец, которого Софон назвал боярским сыном Ануфрием. — Гладкий весь, ровно хорь, и чистенький.

— Не, у него с княгиней ничего срамного нет! — торопливо вскинулся старший вестник. — Да токмо прислушивается она к нему и потом пред князем за него заступается.

— Он что, жив? — не понял Егор, но быстро сообразил: раз возле княгини московской крутится, то явно не в болоте гниет, и вернулся к теме: — Коли не нравлюсь, садился бы князь Василий на коня да и шел сюда с дружиной! Чего витязей таких славных на убой посылать? Давайте выпьем… Федька, капусты нам принеси. И грибков.

— Князь в седло ныне так же легко, как ранее, не садится, — опять проболтался Ануфрий. — Ломота у него в костях, мучается тем изрядно. И ходит с неохотой, и ложку до рта через боль несет, и говорит тихо. В бане каждый день парится подолгу. После бани, сказывают, отпускает.

— Нет, коли нужда случится, он еще о-го-го! — тут же вступился за хозяина Софон. — И меч поднимет, и дружину в сечу поведет. Но пока надобности сильной нет, походов Василий Дмитриевич ныне сторонится. Да и чего ради рати-то гонять? Путь сюда неблизкий, княжество нищее, брать нечего. Одолеть он тебя, знамо, одолеет. Да токмо проку никакого. Ни славы, ни добычи.

— Выходит, он меня просто пугает? — Егор взглядом остановил Антипа, собравшегося было с помощью полена вступиться за честь Заозерского княжества. — Надеется, что сам убегу?

— Не ищи гнева великокняжеского, атаман вожский! — торжественно вскинул палец боярин, но закончил краткую речь уже вполне обыденным тоном: — Чего тебе этот посад захудалый сдался? Ты ведь вроде из новгородских? Так и ехал бы к себе в Новгород. Князь тебя преследовать не станет. К чему кровь напрасную проливать? Супротив Москвы тебе все едино не устоять.

— Так что, князь твердо намерен нас отсюда выжить? — Егор подлил гостям еще самогона.

— Княгиня великая Софья Витовтовна позора дружка своего не простит, — зевнул боярин. — Князя же Василия на поход ныне раскачать трудно. Без большой нужды не сдвинется.

— Сам не пойдет, так дружину может князю Нифонту дать.

— Хорьку — дружину? — поморщились и Софон, и Ануфрий. Третий гонец уже спал. — Кто же к нему под руку встать согласится?

— А воеводу с войском послать?

— Коли послать, дружину придется ослабить. А чего ради? Ты ведь ушкуйник, вы на одном месте долго не сидите. Зима кончится, сам уйдешь, дабы гнева княжьего не вызывать… — Боярин весь раскраснелся, язык его заплетался все сильнее. — Опосля где-нибудь все едино попадешься… Тогда и повесят…

Он опустил голову на сложенные перед собой на столе руки и тихонечко засопел. Последний московит еще держался, но осоловевший взгляд подсказывал, что его разум уже успел расстаться с телом.

— Ну что, други? — перевел взгляд на ватажников Егор. — Может, и мы по одной? Все, что нужно, мы ныне узнали. Мести в ближайшие месяцы опасаться не стоит. А если понапрасну московского князя не раздражать, то волынку можно и вообще тянуть лет десять. Будем делать вид, что боимся. А они будут ждать, что вот-вот сами убежим.

— И то верно, — согласились ватажники, разбирая ковши. — Чего ради животы класть, коли миром все можно сделать?

— Вздрогнули! — князь допил свой самогон, довольно крякнул и указал на спящих гонцов: — На лавки их положите. Как оклемаются, пусть едят досыта и пьют допьяна. Делайте вид, что с опаской к ним относитесь. Отдохнут — пусть скачут обратно в Москву невозбранно. Про меня же обмолвитесь, что спужался и уже вещи собираю домой в Новгород бежать. Пусть радуются.

Егор заглянул в кувшин. Там еще оставалось на полторы ладони самогона. На пятерых — аккурат чтобы хорошенько захмелеть, но не нарезаться. Тем более что пробу с его напитка ватажники уже снимали, с убойным действием были знакомы и ковшами, в отличие от москвичей, хлебать не станут.

— И другим передайте, чтобы над гонцами не изгалялись, — на всякий случай повторил он свой наказ. — Эх, хотел бы с вами посидеть, да уж больно любопытно, чего там княгиня Софья Елене написала?

— Иди-иди, атаман, княжь, — с довольной усмешкой утешил его Никита Купи Веник. — Не пропадет твоя клюковка, не беспокойся.

Покои княгини Заозерской находились на женской половине дворца, в самом дальнем от хозяйственных построек краю, и имели отдельный выход в обнесенный тыном обширный двор, где Елена задумала разбить сад на ордынский манер — с прудами, рыбками и цветниками. Но из-за зимы осуществить мечту пока не успела. Егор, чтобы не петлять длинными, темными и, увы, холодными коридорами, прошел к ней через улицу, войдя в рубленный из полутораобхватных стволов и крытый тесом дом со стороны будущего сада. Не замеченный дворовыми девками, хлопочущими в проходной горнице, князь сразу направился в светлицу хозяйки — и застал любимую всю в слезах.

— Елена… Леночка, милая… Ты чего? — он быстро подошел к жене и крепко сжал в объятиях.

— Софья, гадина… Она… Она… — В этот раз урожденная княгиня Заозерская кичиться знатностью не стала, сунула нос ему в ворот и заплакала навзрыд.

Егор ладонью свернул с ее головы кокошник и минут десять успокаивал, прижимая к себе и поглаживая по волосам. Когда же всхлипывания чуть поутихли, осторожно поинтересовался:

— Ну, и чего такого эта дурочка тебе накропала?

— Она, — судорожно сглотнула Елена, — она поносит меня всячески, что мужчину старшего из рода своего не слушаюсь, уважения не выказываю и не почитаю. Ты представляешь? Нифонт, тварь богомерзкая, меня, почитай, собственными руками в Орду на поругание всяческое отдал, а я его почитать и уважать должна, слушаться беспрекословно?! — Ее пальцы, сгребая в складки ткань Егоровой рубахи, сжались в кулаки. — Кабы дотянуться могла, на месте бы ее задушила собственными руками. И за то еще попрекает, что в монастырь по возвращении не постриглась от перенесенного позора. Так, значит, по-еёному получается, что коли Нифонт поганый меня опозорил, так меня, стало быть, в клеть монастырскую навеки — а его на стол князя Заозерского со всем почтением. Да я еще и благодарить его всячески должна! — Слезы Елены наконец-то пересохли. Но не от того, что она успокоилась, нет. От невыносимой ненависти к дядюшке и его покровительнице. Елена продолжила уже почти спокойно: — Еще попрекает меня Софья, что мужика безродного на стол княжеский притащила, с татями-душегубами связалась и род свой позорю. В общем, ругательное ее письмо все от начала и до конца, с проклятиями и оскорблениями многими. Хочет, чтобы сами мы покаялись и Нифонта обратно впустили, на его милость отдавшись. А иначе муж ее силой того добьется, и плохо нам от того будет так, что сами не представляем.

Всхлипнув в последний раз, она выбралась из объятий, подошла к кушетке, подняла с нее грамоту, развернула, прочитала:

— «Ибо то бесчестие, коим ты покрываешь семя колена Ярославова, изрыгает тебя из рода княжеского и выполото должно быть без жалости и сожаления…» Выполоть она меня хочет, понимаешь?! Саму бы ее выполоть с ублюдком этим, невесть откуда в землях наших выползшим! Ты ведь можешь это, милый? Ты можешь, любимый? Наказать! Наказать так, чтобы навек запомнила и ко мне более не совалась!

— Можно и наказать, — пожал плечами Егор. — Нос маленько подрезать, чтобы в чужие дела не совала.

— Ты это сделаешь? Сделаешь, мой князь? — сунув грамоту мужу в руки, Елена закинула руки ему за шею. — Обещаешь?

— Обещаю, — кивнул молодой человек.

— Правда? Ты это сделаешь? Сделаешь? — Отступая, княгиня увлекла его за собой к кушетке, опрокинула, покрывая лицо поцелуями, рванула ему завязки штанов, быстро села сверху, сильным рывком вскинув юбки, раскрыв их вокруг, словно цветок.

У пятнадцатого века перед двадцать первым были, как ни крути, и изрядные преимущества. Например — женщины под своими юбками и рубахами не носили ничего.

Егор, утонувший среди рыхлых тряпок и прижатый к кушетке, в полной мере испытал на себе силу охватившей жену ненависти. Она вцепилась в молодого человека прочно, как бойцовый пес, она вбивалась в него с такой силой и яростью, словно это ее плоть входила в тело заозерского князя, а не наоборот. Ее поцелуи больше напоминали укусы, а ласки — борцовские захваты. Она не отдавалась, она брала свое — и когда их любовная схватка все же завершилась, Егор, не ожидавший такого напора страсти, испытал даже некоторое облегчение. Как и Елена, наконец-то ставшая мягкой и ласковой.

— Как хорошо, что ты есть у меня, любимый, — распластавшись рядом, прижалась к нему княгиня. — Пути Господни неисповедимы. Мне пришлось испытать немало мук, но я встретила тебя. И оно того стоило.

Егор вытащил из-за спины мятую грамоту, поднес к глазам. Разумеется, ничего не понял в Софьиной скорописи и просто отбросил ее к стене.

В этом мире он словно снова оказался первоклашкой. Буквы в текстах вроде как и знакомые — а читать получается только по слогам. В текстах красивых, каллиграфических, писцы рисовали буквы разного размера и формы, помещали одну под другую или вовсе внутрь, превращали слова в какую-то хитрую арабскую вязь. Сразу все знаки взглядом и не различишь. В обычных же письмах текст строчили, не разделяя слова, не ставя знаков препинания, а до кучи еще и пропуская половину гласных. Видимо, потому, что и так все должно быть понятно. В общем, нынешние тексты напоминали хитрые головоломки, которые не всякому по плечу. Егор одолевал эти загадки с большим трудом.

— Скажи мне лучше, как Нифонт твой в Москве оказался? Его ведь вроде как застреленным нашли и в болоте закопали.

— Поймаю — запорю! — враз посуровев, княгиня поднялась и пошла к своему столику.

Вожников только ухмыльнулся, прикрыв лицо рукой. Его с самого начала удивила нежданная щедрость, с которой прижимистая жена одарила охотников, сообщивших о смерти дядюшки. Похоже, были они посланы на гать не столько найти трупы, сколько их наличие обеспечить, но решили не рисковать. Зачем брать на душу грех смертоубийства, если награду можно получить просто за слова? А может — не смогли догнать, ушел князь с холопами? Охотники же решили не испытывать на себе гнев хозяйки.

В любом случае промысловиков уже давно и след простыл. Леса на Руси бескрайние, земли несчитаные — ушли куда-то, и как умерли. В Интерпол на них не заявить, розыск общероссийский не объявишь. А мужик с руками нигде не пропадет.

— А-а-а-а!!! — закричала отошедшая Елена, заставив мужа в испуге вскочить с кушетки:

— Что случилось?!

— Это я все время была в таком виде?! — в ужасе впилась взглядом в отполированное серебряное зеркальце княгиня. — Опухшая, с потеками румян и облепленная сажей с ресниц?

— Я люблю тебя любой, Лена. Какая бы ты ни…

— Не смотри! — Жена даже ладонью прикрылась, избегая его взгляда. — Ты не должен видеть меня такой! Не смотри и уходи немедля! Уходи! За ужином увидимся, а сейчас уходи.

Егор послушался — покинул женскую половину, забрав в прихожей шапку и налатник, обогнул дом, поднялся на главное крыльцо, но в дом не вошел. После минувшей любовной схватки кровь еще горела в его жилах, телу было жарко даже в расстегнутом налатнике. Князь Заозерский сел на перила, привалившись спиной к резному столбу, обдумывая все произошедшее и наблюдая за происходящим во дворе и за воротами.

Снаружи доносился хохот девичий и мужской, громкие перекрики. Это его суровые, кровожадные ватажники катались с ледяной горки — от вала с частоколом в овраг и до реки. Да и чего еще оставалось делать зимой на Руси не обремененным хозяйством рубакам? Кино и Интернет еще не придуманы, никаких казино нет даже в проекте, телевидение заменяют скоморохи с медведями, консерватории — гусляры, заунывные, словно скрипучая береза. Вот и получается, что развлечений у мужиков — токмо с горки покататься да подраться стенка на стенку ясным вечерком, а опосля в церкви вечерню отстоять.

Ну, и еще жаловались постоянно горожане, что ватажники девок у колодцев лапают да подолы бабам задирают. Егор оправдывался, иногда откупался, ватажников журил, но изменить, понятно, ничего не мог. Что тут поделаешь? Скучно…

— О, Острожец! — встрепенулся Егор, увидев спешащего куда-то от погреба к воротам купца, кряжистого и большерукого — ни с кем не перепутать. — Эй, Михайло! А ну-ка, приятель, иди сюда!

— О, княже! — улыбнулся во все лицо, от уха до уха, Острожец. — Радость какая! Почитай, седьмицу не встречались!

После того как сдружившийся с ним атаман неожиданно выбился в князья, новгородский купец обосновался на Воже-озере всерьез, отстроившись и заведя свой торговый двор. Егор с Еленой ему потакали, не без того — но границу разумного Михайло не переходил и особо старался не досаждать. Вот и сейчас: вроде как и друг, однако шапку снял и поклонился, хоть и не очень низко, с достоинством.

— Малахай свой надень, простудишься, — посоветовал ему Егор.

— А, ничто, — отмахнулся купец, однако же шапку напялил. — Как сам, как княгиня? О чем кручинишься в одиночестве своем, в дом не идешь?

— Да вот, Михайло, появилась одна закавыка, — сказал князь. — Москву мне захватить надобно. Князя Нифонта повесить, княгине Софье уши открутить. Чего посоветуешь?

— Москву штурмом взять? — хохотнул купец. — А отчего бы сразу не Иерусалим?

— А чего я не видел в этом Иерусалиме? — пожал плечами Вожников. — Пустыня пустыней. Нищета, три двора, да Иордан шириной с ручей в овраге и цветом стоялого болота. На кой мне сдалась тамошняя голытьба?

— Ты видел Иордан? — округлились глаза купца. — Ты был в Иерусалиме?

— Не, не был. По телевизору видел, — ответил Егор, хорошо понимая, что только путает купца еще больше. — То ли дело — Москва! Там ныне, полагаю, дворов тысяч десять будет?

— Может, десять. А может, и поболее, — задумчиво почесал в затылке купец. — Но не сильно. Разор Тохтамышев еще сказывается.

«Китай-город, помнится, только в шестнадцатом веке построили», — напряг память Егор.

— Кремль в Москве, конечно, белокаменный да посады вокруг? — вслух уточнил он. — А слободы окрестные, наверное, только валом земляным и частоколом окружены?

— Да хоть бы и одним частоколом, — вздохнул купец. — Не стеной грады крепки, а дружиною. Дружины же у великого князя токмо в городе сотен десять наберется. А коли бояр исполчит, так и все сто сотен наберет. И сие не считая союзников да данников. Да еще и Орда Василию в помощи никогда не откажет, вот тебе и все тридцать тысяч, коли не пятьдесят.

— Пятьдесят тысяч ему не один месяц скликать понадобится. А под рукой в неожиданный момент больше двух тысяч у великого князя не наберется.

— Хоть бы и так, атаман, — не стал спорить купец. — Ан все едино с тремя сотнями тебе Москвы не взять. Да даже и тридцатью сотнями не получится. Стены оборонять — оно завсегда проще, нежели на штурм идти.

— Нужно тысяч десять, — настала очередь Егора чесать в затылке. — И не просто людей, а хороших воинов. От обычных крестьян в осаде пользы не будет.

— Ферштеен, — с готовностью подтвердил Острожец.

— Чему ты радуешься, Михайло? — разозлился князь. — Я у тебя совета спрашиваю, а ты токмо веселишься, что у меня даже в плане ничего не выходит! А ну, быстро мне говори, где десять тысяч бойцов под свою команду можно собрать?!

— Да знамо где, атаман. В Новгороде. Коли на торгу в било ударить да охотников кликнуть, то людишки лихие и подтянутся. Ушкуйников для набегов как еще собирают? Набатом да кличем громким. По две, а то и по три тысячи воинов легко откликается. А коли добычу хорошую пообещать, так десять — не десять, а тысяч пять ратных собрать можно.

— Значит, Новгород.

— Так, да не так, княже, — вконец расслабившись, сел на перила перед Егором купец. — Чтобы люди поверили, под руку встали, слушались беспрекословно, славу нужно иметь немалую; известность воеводы опытного, умелого, успешного. Ты, признаю, славу себе сыскал, сказаниями об удачливости и ловкости твоей Земля полнится. Но токмо ты ведь на земле Русской первый год еще как проявился. Вроде как и успешен. А может, и повезло просто? Иные встать к тебе под руку рискнут — а иные и засомневаются. Опять же, для похода серебра немало требуется. Тебя же средь новгородцев никто не знает. Торговые люди — они осторожные и прижимистые, так просто и чешуйки[2] из мошны не достанут.

— А ты?

— Моей казны не хватит и тысячу ратников снарядить, не то что десять, — развел руками Острожец. — Не так уж я и богат, как иным кажется. Тут от многих людей серьезных складчина нужна. Ты же ничем, кроме головы, за прибыток конечный поручиться не сможешь. А вдруг сложишь голову в походе? С кого тогда спрос?

— С тебя, — подмигнул ему Егор.

— Ну, для серебра моего поручительства, может, и хватит, — не стал отнекиваться купец. — Но вот охотников животы класть простым поручительством не проймешь. Им надобно золото живое показать, дать его понюхать, пощупать, по добыче быстрой затосковать. Тогда они за тобою пойдут. А иначе — никак…

Разговор князя с купцом оказался долгим. Атаман ватажников не раз пугал Михайлу Острожца нежданными для простого ратника знаниями — о крупных городах западных стран и населяющих их племенах, о том, что за северными морями есть никогда не замерзающие воды, о том, откуда и какие богатства приходят на новгородский торг. Однако и купцу пришлось поправлять князя Заозерского не единожды — поскольку тот нередко поминал морские порты несуществующие или совсем мелкие либо надеялся двигаться по непроходимым рекам и проливам.

Они проговорили до самого ужина, составляя план трудный, на взгляд Михайлы, — но все же реализуемый. Это было очень важно — ибо ловкому и знающему купцу в этом плане отводилась самая главная, первостепенная роль…

На ужин Острожец, несмотря на приглашение, не пошел: побежал доделывать отложенные ради беседы дела. Но куда более встревожило Егора то, что на ужин не явилась княгиня — хотя попировать вместе с ватагой никогда не отказывалась. Елена стремилась при каждой возможности напомнить воинам, кто есть жена их атамана; послушать, о чем воины беседуют, чего хотят и что их беспокоит, и если не стать своей среди дружины — то таковой хотя бы казаться. А тут вдруг бац — и не пришла, не обмолвившись о том ни единым словом! Посему, наскоро перекусив, Егор помчался в ее светлицу — и застал супругу в полутемной комнате, освещенной одной-единственной чадящей лампадой. Елена забилась в самый угол, под иконы, накрывшись шубой, обхватив колени и судорожно грызя ногти. Увидев мужа, княгиня торопливо поднялась, повисла на шее, прижавшись щекой к щеке.

— Что с тобой, милая? — Егор крепко обнял ее. — Неужели ты из-за письма этого глупого так расстроилась? Плюнь и забудь. Я тебе клянусь, княгиня Софья еще извиняться перед тобой за него будет.

— Нет, это ты забудь, — положила ему ладонь на губы Елена. — Сгоряча, от обиды большой я тебе все наговорила и обещание глупое взяла. А в политике у обиды на поводу идти нельзя, гибельно это — чувствам поддаваться. Коли с Москвой воевать начнешь, раздавит тебя князь Василий, охнуть не успеешь. Ему токмо удобнее выйдет, коли сам на расправу придешь.

— Ну, тут ты можешь не беспокоиться, — усмехнулся Егор. — Я велел гонцам сказать, что гнева великокняжеского испугался и вот-вот сам из Заозерья в Новгород убегу. А какой прок Василию поход затевать, если все само собой разрешится? Человек ленив. До осени он наверняка ничего делать не станет, потом новых вестников пошлет узнать, в чем дело. Я опять «испугаюсь». Нужно только очень честно обещать, что вот-вот, прямо сегодня все уже сделаешь, — и все искусство. Так резину можно не один год тянуть, поверь моему опыту. Сколько раз меня поставщики подобным образом мурыжили, ты даже не представляешь. Да и сам грешен.

— Это не поможет, — мотнула головой Елена. — Рано или поздно московская дружина все равно придет. Княжество разорят, тебя убьют, меня в монастырь постригут, в самый глухой и дальний. Пока Василий тебя за человека не признает, не будет нам жизни. Все время, как на нитке над пропастью. Ни здесь пожить, ни отъехать хоть на час никуда не получится. Коли Василий Московский не признает, то и прочие князья удельные тоже. Ни письма никому написать, ни в иные земли съездить, ни породниться… Ровно в порубе заперты здесь останемся!

— Ты просто устала, милая, — шепнул ей на ухо Егор. — Сегодня был длинный и трудный день. Пойдем лучше спать. Утро вечера мудренее.

В самый полдень Сочельника, когда все нормальные люди готовятся к празднованию Рождества Христова, лес возле городка содрогнулся от оглушительного грохота, высоко в воздух взметнулось белое облако из снега, дыма и щепы, в котором темными пятнами мелькали еще и ветки, кора да земляные комья.

Впрочем, к тому моменту, когда любопытные, повыскакивав из изб и дворов, попытались разглядеть за крышами, что случилось, большая часть мусора уже опала на землю, а белесая дымка, медленно уплывающая вдаль над заснеженными кронами под рыхлые, точно вата, облака, издалека была почти неразличима.

Где-то через час на ведущую от проруби к крайним домам тропку выбрались князь Заозерский и кузнец Кривобок — веселые, раскрасневшиеся и гомонящие в голос:

— Как оно жахнуло, княже, ты слышал? Я думал, у меня уши оторвет. Даже оглох ненадолго! Вот это…

— Да я сам не ожидал, что оно так шарахнет на черном-то порохе, — перебивал кузнеца Егор. — Думал, в овраге проверю, он ударную волну сдержит. А он все края обледеневшие сорвал, воронка вон какая здоровенная получилась!

— Деревья, деревья с корнями повырывало! И кусты все — аки корова языком слизнула!

«Десять метров в мерзлом грунте! — с восторгом подумал Егор. — Это уже не какой-то там «пороз», это настоящий фугас получился!»

Переговариваясь так, мужчины добрались до кузни, где князь откупорил плоскую медную флягу, зашитую в кожаный чехол, протянул мастеру:

— Давай, дружище, выпьем за удачу по чуть-чуть! Молодчина ты, не подвел. Теперь берись за работу. Игрушек этих понадобится много. Сколько сделать сможешь, столько и понадобится.

— Исполню все в точности, княже, не беспокойся! — Кузнец отхлебнул из фляги и крякнул от неожиданности. — Крепка, однако, твоя брага, княже.

— Молоко от бешеной коровки. — Егор забрал у него самогон, сделал пару глотков и заткнул пробкой. — И вот еще что, Кривобок. Я не спрашиваю, куда делись стволы, которые мы тут вместе изобретали. Все едино это не то, чего мне хотелось. Но чтобы про эти порозы… Никому ни единого слова, понятно? Ни продавать, ни хвастаться, ни даже показывать никому, кроме меня!

— Как скажешь, княже, — склонил голову кузнец.

— Не шучу, — с нажимом произнес Егор.

— Понимаю, князь, — кивнул Кривобок.

— Коли понимаешь правильно, будешь жить долго. И в хорошем достатке, — пообещал Егор. — Сегодня же приступай. Ты даже не представляешь, как мало у нас с тобой остается времени…

— Так Рождество же, княже! — возмутился кузнец. — Работать грех!

— Это завтра грех. А сегодня можно. И даже нужно, — рассмеялся Егор. Подумал и протянул флягу мастеру: — Вот, держи. Ты мне подарок к Рождеству сделал, и я тебе. С наступающим, Кривобок. И помни, я на тебя надеюсь!

Во дворе уже полным ходом шла предпраздничная суета. Девки щипали гусей и кур, холопы украшали крыльцо и стены, рассыпали на утоптанном дворе свежее сено и солому, расставляли по углам снопы ржи и ячменя, чтобы привлечь в дом достаток. Подготовкой к празднику увлеклись даже ватажники и, переодевшись во все чистое, помогали вязать на перилах ленточки, раскладывать лапник, лепить из снега сторожей.

Веселая Елена встретила мужа сразу за воротами, поцеловала, закружила и шепнула в самое ухо:

— Я все придумала!

— Что?

— Как нам добиться признания от Василия, — широко улыбнулась она. — Потом расскажу. Не сейчас. Ныне надобно овец блинами покормить!

Своей идеей княгиня поделилась только поздним вечером, когда супруги, потушив свечи, устало лежали в постели.

— Знаю я, что делать, — распластавшись на Егоре, словно на тахте, сказала Елена. — Деревни нужно дальние от Москвы разорять. Грабить, жечь, смердов побивать.

— Зачем? — не понял Егор.

— У великого князя средь челяди не токмо Нифонт наш поганый прячется. К нему еще и царьки всякие татарские из Орды бегут, и бояре с княжичами литовские. Кто от гнева господина укрывается, кто с родичами в ссоре. Они по большей части при троне стоят, они и в походы ходят. Супротив Орды или Литвы беглецы сии отправятся с удовольствием, дабы за обиды старые отомстить. А ради крестьян простых носы в лесах морозить поленятся.

— Не понимаю, — покачал головой Егор.

— Чего тут не понять? — скатилась с него на простыню Елена. — Челядь будет князя склонять миром все решить. Послать письмо гневное, потребовать покаяться, виру за обиду заплатить и обид не чинить более. А нам, кроме сего, ничего более и не надобно. Коли князь к тебе с письмом обратился, ты уже не тать вне закона, а человек со званием своим. После сего можно за набеги виниться и даже крест Василию на верность целовать. Он после того и гневаться может, и милостью награждать, ан без повода, по прихоти пустой, ужо не повесит и с удела не погонит. То не по обычаю будет, не по старине. Опять же, коли он грамоту прислал, то и другим с нами можно знакомство водить…

— А если не напишет?

— Другое чего-нибудь придумаем, — беззаботно ответила Елена.

— Это же сколько крестьян попусту разорить придется, жизни лишить, прежде чем это понятно будет? Они-то тут при чем? С них даже взять, кроме живота, нечего…

— То ж смерды, Егорушка, — на этот раз не поняла княгиня. — Этих побьешь, новые народятся. Тем паче что не наши они, московские.

Егор даже спорить не стал. Слишком уж разное у него с женой было воспитание, понимание правильного и неправильного.

— Тебе чего, трудно? — придвинулась ближе Елена, погладила его ладонью по груди. — Ватага, вон, без дела мается. Скоро, мыслю, всех баб в селении перепортят. Пусть пользу приносят, нежели хлеб понапрасну переводить!

— Пока мы не трогаем Василия, он не полезет в Заозерье, — ответил Егор. — Нечего медведя попусту дразнить, а то как бы бока не наломал. Коли вместо письма дружину сюда пришлет, что тогда?

— Все едино пришлет. Софья упрямая, своего добьется. А коли забудет, так Нифонтка поганый напомнит.

— В этом деле лучше поздно, чем рано. На ближайший год вроде как отбрехались, а там посмотрим. Может, чего и переменится?

— Тебе что, плевать, что княгиня Софья меня словами погаными поносит и ровно кошку шкодливую носом в схиму тыкает?! — поднялась на локтях княгиня. — Плевать, что выродок поганый на стол наш зарится и от великого князя поддержку в том имеет?!

— Не наплевать. Но только крестьяне тут совершенно ни при чем! Пахарей ради пустого баловства резать не стану.

— Смерды ратников и слуг боярских кормят, на них вся сила княжеская держится! Каждая деревня сожженная — Василию разор.

— Мужики и бабы, дети их в деревнях этих не меньше нас с тобой жить хотят. И их кровь за просто так я проливать не стану!

Елена недовольно фыркнула и, резко скатившись к стене, накрылась одеялом с головой.

К разговорам о набегах на окраины Московского княжества Елена больше не возвращалась, и хотя время от времени начинала обиженно поджимать губы — за всю рождественскую неделю о Софье и Москве не вспомнила ни разу.

Однако праздники кончились, настало пятнадцатое января, лихоманков день, когда по многовековому обычаю по всей Руси крестьяне чистили курятники и заговаривали у ворожей лихоманку — причащаясь опосля от греха в церкви.

Ватажники, жизнь и судьба которых более иных смертных зависела от слепой удачи, были и суеверны более других — а потому заговоры и языческие обряды исполнили в точности. И в курятниках поработать не побрезговали, и нашептывания от болезней выслушали со всем смирением, послушно глотая медовые шарики с медвежьей желчью и подставляя бритые головы для помазывания тертой охрой. Отдарив знахарку серебром, воины потащили полученные обереги в церковь Успения Святой Богородицы.

Егор был уверен, что священник прямо на пороге предаст их всех анафеме за впадение в язычество — но не тут-то было! И исповедь ото всех выслушал, и «кровью с плотью Христовой» причастил, и обереги благословил без малейшего колебания[4]. Без благословения остался только князь, не решившийся тащить колдовской амулет в христианский храм.

Завершив обряды, ватажники отправились на берег озера, развели костер и стали проверять обереги на надежность. Ведь хорошее чародейство даже дым от человека отводит, коли заговоренный в его клубы у костра встанет.

Пустив по кругу несколько мехов с вином, ватажники подбрасывали в пламя охапки сырой травы, нарытой из-под снега здесь же, по очереди выскакивали в темные плотные струи, а когда те уходили в сторону — под всеобщее ликование возвращались к друзьям, хватались за бурдюки, спешно заливая хмелем пережитый страх.

Погода для гадания задалась самая что ни на есть удачная — со слабым переменчивым ветром и ясным небом. Дым постоянно метался из стороны в сторону и в своей защите от болезней и гнилых ранений на весь будущий год остались уверены практически все.

— А ты, атаман, чего медлишь? — вернувшись от костра, подначил Егора Федька. — Давай, иди. Узнай, чего с тобою в будущем будет.

— Атаман! Атаман! Дайте дым для атамана! — подхватили его призыв и остальные ватажники. Кто-то, подскочив к костру, щедро швырнул в огонь остатки надранной окрест травы.

— Про будущее я и так все знаю, — попытался отмахнуться Егор, но к костру все-таки подошел. Не потому, что верил в гадание — а просто чтобы не разочаровывать своих бойцов. И правильно сделал: ветер внезапно стих, и дым, словно испугавшись подошедшего человека, устремился, аки по отвесу, вертикально вверх.

— Любо атаману! — восторженно заорали ватажники. — Любо атаману! Слава!

Мехи снова пошли по кругу, чтобы почти сразу окончательно опустеть. Забросав костер снегом, хмельные и довольные ватажники отправились на княжий двор, чтобы в жарко натопленном дворце припасть к обильному угощению. Проголодавшиеся мужчины торопливо рассаживались за столами, нарезали хлеб, тянулись к жареной рыбе и бочонкам с пивом, в которых плавали вместительные ковши.

Когда пир уже вовсю разгорелся, в зал неожиданно вошла княгиня Елена в сопровождении двух дворовых девок, направилась во главу стола, троекратно расцеловалась с мужем, уселась на свое место по левую руку, придвинула к себе серебряный кубок. Егор, не дожидаясь, пока подбежит слуга, сам налил ей душистого смородинного вина.

— Ваше здоровье, храбрые воины! — произнесла княгиня. — Пусть руки ваши всегда будут крепкими, глаз зорким, мечи острыми, и пусть трепещет всякий, кто окажется на вашем пути! За вас, непобедимые витязи!

— За нас! За мечи! За храбрость! — и без того хмельные ватажники потянулись к качающимся в пене ковшам. — За атаманшу! Любо Елене! Слава!

Сама княгиня отпила совсем немного, цепким взглядом оглядывая собравшихся. Выждала, давая воинам выпить и немного закусить, и неожиданно громко спросила:

— Как прошло гадание, витязи? Будет ли с вами удача в грядущее лето[5], будет ли с вами сила? Готовы ли вы одолеть любого ворога, что покусится на честь вашу?

— Одолеем всех! Пусть только появятся! Только покажи! — с готовностью взревели сразу многие ватажники, снова потянувшись к ковшам: — Никого не страшись, атаманша! С нами не пропадешь! Любо Елене!

Егор насторожился: он пока не понимал, чего это затеяла жена на сей раз, но ничего хорошего не ждал. Говорить с ватагой через его голову — это было не к добру. Впрочем, внутреннее щемящее чувство Вожникова, предупреждающее об опасности, молчало. А значит — большой катастрофы не случится.

— Знаете вы все, други, — продолжала княгиня, — как недавно гонцы к нам из Москвы приезжали. Не поленился князь Василий вестников послать, нарочно для того, чтобы оскорбить нас с князем Егором как можно сильнее, чтобы словами мерзкими поносить, унизить, угрозами на колени поставить…

— У-у-у… — угрожающе загудели ватажники.

— Рада вам сказать, храбрые витязи, что муж мой твердою рукою решил покарать Василия за кичливость его! Ныне намерен он повести вас на земли московские, деревни и усадьбы тамошние разорить, девок в полон забрать, дома пожечь, серебро себе отобрать. Хватит ли у вас храбрости, други, наказать московитов, отучить их от зазнайства и грубости?!

— Ура-а-а!!! — восторженно взревели ватажники. — Накажем московских! Оттянем Василию нос до подбородка! В поход! В поход! На московитов!

Довольная собой Елена откинулась в кресле и с наслаждением, меленькими глоточками осушила кубок до дна.

— Вот ведь зараза, — только и выдохнул Егор. Правда, совсем тихо.

Момент для своего призыва княгиня выбрала донельзя лучше. Настроение после удачного гадания у ватажников было лучше некуда. Заскучав сидеть без дела, они рвались в поход, как просится наружу застоявшийся в стойле жеребец, а набег на беззащитные окраинные деревни и усадьбы близкого соседа никакой опасности не предвещал. Да еще и повод для грабежа выходил вполне даже благородный: московский князь их атамана оскорбил. Надобно отквитаться.

Скажи сейчас Егор, что никакого похода не будет — ватажники его просто не поймут. Ушам своим не поверят. А упрется — вполне способны другого атамана себе выкликнуть и сами в набег на Московское княжество уйти. Ватага — это ведь не дружина. Для вольных охотников приказ — не закон, а повод проявить уважение. Потеряешь уважение — и приказы твои моментально в пустой звук обратятся.

Князь Заозерский поднялся, поднял свой кубок, большими глотками выпил вино и резко, с грохотом, поставил на стол:

— Десять дней на сборы! Мешки походные проверить, оружие наточить, одежду теплую приготовить, броню, у кого есть, перебрать. Через десять дней выступаем. С богом!

— Любо атаману! — вскочили со своих мест радостные ватажники. — Слава! Любо! В поход, в поход, в поход!!!

У Елены, не ожидавшей столь быстрого и легкого успеха, брови изумленно поползли вверх. Она опустила руку, торопливо нащупала ладонь мужа, крепко ее пожала:

— Ты ведь не сердишься на меня, милый?

— Нет, что ты, любовь моя, — искренне улыбнулся в ответ Егор. — Ради тебя я готов на все, что угодно.

— Тогда пойдем? Я докажу, что ради тебя тоже готова на все. Вот увидишь, эти десять дней станут самыми сладкими во всей твоей жизни…

Бунт вспыхнул неожиданно — как, впрочем, и полагается стихийному народному возмущению. Вроде как только что устало жевали кашу со свининой — ан уже стучат ложками и ножами по опустевшим котлам, громко выкрикивая:

— А-та-ма-на! А-та-ма-на! Атамана слышать хотим! Атамана сюда!

— Все-таки не доехали, — разочарованно поднялся Егор.

Он, один из немногих, ел из тарелки, обосновавшись вместе с купцом, преданным Федькой, Линем и Тимофеем Гнилым Зубом возле одного костра.

— Что такое? Чем недовольны? — вскочил паренек, схватившись за рукоять сабли, но Егор положил руку ему на плечо:

— Я сам… — Он без опаски направился к шумящим ватажникам, остановился в свете костра: — Вот он я, други. Завсегда вы мне верили, и я вас никогда в ожиданиях не подводил. Так чем же вы ныне недовольны?

— Идем месяц цельный неведомо куда! Ни жилья, ни людей давно не видим!

— Обещал серебра и злата, а завел в пустыни неведомые! Дня белого, и того более не стало! — по очереди выкрикивали ватажники со всех сторон. — Сказывай, куда ведешь?! Не в ад ли ты нас тянешь, души наши дьяволу продав?!

— Я обещал вам золото, други?! — выкрикнул в морозный воздух Егор. — Вы его получите!

— Откуда здесь золото, атаман? — выступил вперед Антип Черешня, кутаясь в длинный облезлый тулуп. — Погостов с мертвецами и то вторую седьмицу не встречали! Откель тут золоту появиться? Зачем мы притащились в сию мертвую землю? Почему просто не пожгли деревень московских, как жена твоя советовала?

— Я же сказывал, други. С черных смердов никакой добычи не собрать. Напрасная трата сил и времени. Богатую казну нужно искать в городах, а не под деревенскими лавками.

— Ну, так и надо было на город какой-нибудь идти! На Булгар там, Казань, али на Жукотин!

— Ты глупец, Антип, — послышался спокойный голос из-за спин недовольных воинов. Как оказалось, ватажники возмутились не все. Осип по прозвищу Собачий Хвост преспокойно сидел возле котла и старательно выскребал с его дна остатки каши. — Взять-то ты Булгар, может, и возьмешь, да только как оттуда выберешься? Реки замерзли, по воде не скрыться. Пеших же догонят да вырежут всех до последнего. Обоз с добычей и полоном ползет медленно. Конница тебя на второй же день перехватит. — Осип старательно облизал ложку и звучно постучал ею себе по лбу: — Хорошо, не ты у нас в атаманах, дурья твоя башка. Угробил бы давно, и мяукнуть не успели.

— Что там зарежут, что здесь сгинем в безвестности, один бес пропадаем! Где мы, атаман? Куда ты нас завел?!

— Земли сии Гипербореей называются, — подошел на помощь атаману Михайло Острожец. — Родина колдунов сильнейших и богов греческих. Чудесны же они тем, что главный день и главная ночь в здешних местах по два месяца тянутся, а небо светится чудесным образом, как в других краях не бывает. Седьмицу нам еще идти надобно, чтобы до цели добраться. Там и отдохнете.

Ватага снова загудела, но уже не так возмущенно. У людей наконец-то появилась некая определенность.

— Скажи хоть, куда ведешь, атаман?! — выкрикнул из толпы крупноносый воин в рыжем лисьем малахае и с такой же огненной бородой.

Егор осмотрелся по сторонам, оглянулся на купца:

— Я так полагаю, тут проболтаться уже некому? До шведов гонца с предупреждением никто не пошлет?

Острожец только рассмеялся.

— Вот и я так думаю, — кивнул Егор и громко признался: — Упсалу мы идем брать, столицу шведскую! Как по-вашему, где серебра больше найдется, в городе стольном али в деревенской избе? Вот то-то и оно!

Это известие вызвало у путников взрыв бешеного восторга. Недоверие разом смыло, словно набежавшей волной, некоторые ватажники стали обниматься, кто-то крикнул:

— Любо атаману! — и все остальные подхватили его клич: — Любо! Любо!

Только Черешня, пытаясь сохранить лицо, буркнул:

— Отродясь никто из Новгорода зимой на свеев не ходил…

— Ты сам-то понял, что сказал, Антип? — во весь голос переспросил его Егор. — Раз никто зимой на них ранее не ходил, это значит, что и нынешней зимой они нас не ждут!

Поутру обоз бодро двинулся через льды. Узнав о лакомой цели, воины поспешили вперед так резво, словно отдыхали целую неделю, и постоянно понукали давно выдохшихся лошадей. Однако и те послушно ускоряли шаг: большая часть провизии и фуража уже успела переместиться в животы, и повозки заметно полегчали.

В середине дня на берегу нежданно обнаружилась деревенька в три десятка дворов, стоявшая на холме над длинными причалами. Острожец повернул к ней, но останавливаться не стал — не хотел терять времени. Путевой день не закончился, а хорошо отдохнуть большому отряду тут все равно было негде.

Накатанный тракт скользнул между избами и повел путников дальше в поросшие темными борами холмы.

— Вижу, мы все-таки не в аду, атаман, — заговорил с Егором нагнавший головную телегу Осип Собачий Хвост. — И здесь люди живут.

— Так и в аду люди живут, — кивнул заозерский князь. — Очень долго живут. Если Библия не врет, все мы в этом когда-нибудь убедимся.

— Думаю, там все же изрядно теплее будет, атаман, — зябко поежился под стеганым тегиляем ватажник. — По такой погоде иногда прямо хочется на сковородке с маслицем погреться.

— Типун тебе на язык! — торопливо сплюнул и перекрестился Острожец. — Накликаешь еще…

— Так все едино там будем, Михайло, — небрежно отмахнулся Хвост. — Крестись, не крестись. Ты мне вот что скажи, гость торговый, как ты собираешься нас в Упсалу провести? Мы ведь здесь все ушкуйники, под парусом родились, на банках гребных выросли. Море Варяжское зимой тоже замерзает, купец!

— Под хреновым парусом вы родились, ушкуйник, — осклабился Острожец. — Море, знамо, подмерзает, да только не все. Обычно токмо до Луги или Наровы. Редко когда до Колываня[6]. Остальное же оно свободно. От Новгорода туда хода нет, это верно. Ан со стороны датчан — так иной раз аж до Або[7] в январе можно доплыть.

— Это да, — зачесал в затылке Осип. — Как-то не подумал. Ан все едино: как мы в него через замерзшие моря попадем?

— А тебе думать и не надо, — посоветовал купец, — у вас для этого атаман имеется. Он про таки вещи вспоминает, про каковые вроде как все и знают, да в голову себе не берут. Тебе название Териберка[8] о чем-нибудь говорит?

— Вот, черт! — схватился за голову ватажник и остановился. — Как же я сразу не догадался?!

Среди голых заснеженных холмов, из которых тут и там, словно обломки костей, выпирали глянцево-серые камни, человеческое селение совершенно терялось. Дерево в здешней тундре являлось большой ценностью, а потому дома, заборы, сараи, конюшни, причалы — все было сложено из камней. Деревянными оставались только крыши — ныне надежно спрятанные под толстым белым покрывалом. Вдоль берега лежали еще несколько сугробов странной формы — однако торчащие из них высоко вверх составные мачты позволяли сразу догадаться, что именно замели хлесткие северные ветра.

Жилые строения выдавали себя сизыми дымками, тянущимися из труб. Сюда, на самый край Земли, не добирались мытари ни княжеские, ни новгородские, податей на каждую трубу никто не налагал — а потому и топить «по-черному» никакого смысла северянам не имело. Ни в домах, ни в банях, ни в мастерских, в коих мореходы правили свои снасти и детали корабельной оснастки.

Териберка не была богатым поселением. Нищая тундра хотя и приносила промысловикам ценные песцовые шкурки, но большим прибытком не одаривала. Правда, здешние заливы и реки были щедры на самую разнообразную рыбу… Да вот беда — сбывать ее рыбакам не получалось, некому. Свое население маленькое, а на Большую землю везти далеко.

Казалось бы, и нет никакого смысла людям здесь оседать — ан наградил северный океан здешний порт уникальной особенностью: незамерзающим морем. Сам залив, конечно же, заковывался в ледовый панцирь с первыми холодами — однако чуть дальше, за белой полосой припая, даже в самые суровые морозы качались открытые соленые волны. Каждый год на долгие зимние месяцы Териберка превращалась в единственный порт, через который огромная Русь могла поддерживать связь с внешним миром.

Разумеется, путь сюда был дальний и очень неудобный. Но если уж случилась у человека нужда отправиться в западные страны, не дожидаясь весны, — хочешь не хочешь, а к здешним причалам доберешься. Длинный, но безопасный путь. Ехать через Литву, Польшу, Священную Империю, может статься, и ближе — однако порезанная многими границами, раздираемая постоянными войнами и знаменитая грабежами Европа могла показаться удобной дорогой только человеку с очень маленьким багажом и длинным, хорошо тренированным клинком.

Укрытая бархатистой полярной ночью, освещенная широкими небесными сполохами Териберка спала, и даже прибытие длинного ратного обоза не смогло потревожить ее покоя. Ватажники, вымотанные полуторамесячным переходом, разомлевшие после бани и принявшие с устатку по паре ковшей крепкого хмельного меда, спали, словно младенцы, вопреки обыкновению не затевая ни споров, ни драк. Князь Заозерский тоже спал, завернувшись в громадную шкуру белого медведя, на полатях в доме Игнатия Трескача — местного старосты и самого богатого из здешних купцов.

Сам Игнатий, в толстой вязаной фуфайке из небрежно выделанной шерсти, сидел возле открытой печи, в которой полыхал то ли высушенный, то ли вымороженный топляк, и привычно увязывал мозолистыми пальцами крученный из конского волоса шнур в крупную ячею. Лицо северянина было таким же грубым, как и ладони — шершавым, словно покрытым мозолями. Пробить такую шкуру мог только крепкий и толстый волос — потому и борода у Трескача оказалась короткой и реденькой, неразборчивого цвета, да еще и с проседью. Напротив хозяина устроился на табурете Михайло Острожец и, подставляя лицо идущему от огня жару, не забывал убеждать старосту:

— Верное это дело, друже. Я в успехе настолько уверен, что, видишь, сам с ватагой иду, а не просто серебро вкладываю.

— Атаман Егор… Важников-Ватажников… — напряг память северянин. — Не-а, никогда не слышал.

— Откель же тебе услышать в этой глухомани, коли он всего год назад на Волге объявился!

— Год назад объявился-то, ан я ему зараз все свои корабли и живот в придачу доверить должен? Ты пошто смехом-то зовешь, Михайло? Так дела не делаются, — покачал головой Трескач. — Не дам я вам ни кочей, ни кормчих своих. Загубите-то вы их, с чем тогда останусь?

— А на что тебе кочи, Игнатий, коли на берегу гниют? Корабль доход приносить должен, а иначе его и строить ни к чему.

— Так и приносят-то, Михайло, о том не беспокойся. Не гляди, что снегом занесены. Причалы ныне, может, и пустуют-то, ан тракт, сам видел, накатан. Че ни седьмица, путники богатые али люди торговые с дорогим товаром сюда добираются-то, за перевоз звонким серебром платят. Прибыток, статься, и небольшой, да надежный.

— Коли рисковать не хочешь, купец, — пожал плечами Острожец, — тогда продай кочи. На себя все страхи заберу.

— Кочи бы я, может-то, и продал, — сказал северянин. — Будет лес — заместо старых новые настругать недолго. Да вот кормчего-то хорошего из бревна не вырежешь, кормчего-то сорок лет растить надобно, ан еще неведомо, каковым станет. Научится море чувствовать — али токмо по спискам отцовским мимо берегов ползать сможет? Без кормчих любые ладьи лишь на дрова годятся. Кормчих же тебе отдать больно дорого-то выйдет. Коли не вернутся, мне тогда разве в монастырь-то уйти останется, грехи пред семьями их замаливать.

— Хочешь сказать, три сотни ватажников, что сюда больше месяца через земли ледяные шли, ныне из-за сумнений твоих назад повернуть должны? Трудно им такое сказать будет, — задумчиво произнес Острожец. — Могут обидеться…

— Ты, на-ко, угрожаешь мне, Михайло? — остановив плетение, поднял голову северянин.

— Нет, Игнатий. Это я так, грущу. Не понимаем мы друг друга. А ведь так хочется добром все решить. Хватит уже цену набивать, друже. Скажи прямо, сколько ты за кочи свои с командами просишь? Письмо тебе закладное напишу, и оба довольны останемся.

— Ужа заместо серебра звонкого ты теперь пустую грамотку предлагаешь?

— Ты шути, да палку-то не перегибай! — повысил голос Острожец, мгновенно став из ласкового собеседника суровым мужем. — Наш род в Ивановском сто вторым коленом уже стоит, и еще ни разу никто в бесчестности нас не обвинял! Даже если меня завтра море сожрет, по отписке моей серебро в любой час завсегда отпустят без единого промедления! Цену свою говори, Игнат, и покончим с этим!

— Не так просто с сим определиться-то, Михайло, — в задумчивости вернулся к плетению сети Трескач. — И тебя обидеть, прямо молвлю, не хочется. И самому без дела остаться-то не с руки…

Тут внезапно распахнулась дверь, и в облаках белого пара в дом вломились сразу полтора десятка человек как безусых юнцов, так и мужиков с заиндевевшими бородами. Меховые куртки и штаны, сшитые с сапогами из оленьей кожи в единое целое, выдавали в них местных жителей — на Большой земле никто и нигде так не одевался.

— Атаман ватажный-то у тебя, сказывают, Игнатий? Верно-то?

— Здесь я… — проснувшись от шума, сел на полатях Егор, глядя на незнакомцев сверху вниз и пытаясь незаметно нащупать в складках шкуры пояс с оружием. — Чего надобно?

— Челом тебе бьем, атаман! — Мужики один за другим скинули шапки. — Возьми-то нас в ватагу свою! Честь по чести служить-то тебе будем, любую волю исполнять станем, ровно отцовскую! Не гляди, что не воины. Храбрости любому-то из нас не занимать, море Ледовитое трусов не носит. А гарпуном из нас каждый гусю-то в гузку со ста шагов попадет.

— На-ко Клим! Волох! Гагар! — в изумлении поднялся со своего места северянин. — Вы, никак, обезумели-то все разом? О, проклятие… Да вы пьяны!

— Они Упсалу-то брать идут, кормчий! Саму Упсалу свейскую! За един поход каждый-то больше серебра поимеет, нежели мы всем обществом за всю жизнь добываем! — перебивая друг друга, горячо заговорили северяне. — Богачами знатными-то враз станут!

Похоже, попировавшие после бани ушкуйники провели среди местных обитателей неплохую «воспитательную работу». Похвастались своей веселой жизнью, про неудачи умолчав, а успехи и доходы приукрасив, насколько совести хватило.

Причем с совестью у речных разбойников, как известно, не очень…

— Пожалуй, кормчих я себе как-нибудь найду, Игнат, — нагло осклабился Михайло Острожец. — Мне бы теперь токмо кочами разжиться, об остальном не беспокойся.

— Леш-ш-шой… — не выдержав, аж зашипел на своих земляков Трескач. — О добыче-то они вам, стало быть, сказывали? А о виселице-то для татей, случайно, не помянули? Чем они с кочей наших-то воевать намерены? Нет? Так спросите, олухи-то! Скажи нам, атаман, как мимо Стекольны-то к Упсале прорываться намерен, ничего, однако, окромя луков и гарпунов-то, не имея? Свеи в ту крепость и самострелов, и пушек огненных немало ужо понаставили-то. Этаких бахвалов токмо и ждут.

— Стекольна? — удивился Егор, спрыгнув с полатей с поясом в руке. — То есть Стокгольм? А его разве уже построили?

— Ужа-то, вы это видели?! — всплеснул руками северянин. — Незнамо куда с сотней хвастунишек-то рвется и ни о чем даже-то не спрашивает! Да Стекольну еще ярл Биргер отстроил, дабы озеро-то Меларен от набегов русских оборонить. С тех самых пор до Упсалы еще никому-то добраться не удавалось.

— Михайло, я же спрашивал, где сейчас у свеев столица? — попытался разобраться в этой несуразности князь Заозерский. — И ты мне сказал…

— Нет, княже, Стекольна город большой, никто не спорит, — повернулся к нему Острожец. — На четырнадцати островах стоит, крепость там сильная, порт большой. Да токмо в нем немцы ганзейские заправляют, свеям никакой воли не дают. Короли тамошние в нее даже не заглядывают, ибо позор изрядный. Какой же это стольный город, когда у тебя власти в нем никакой?

— Ганзейские купцы? — встрепенулся Егор. — Так это как раз то, что надо! Уж кто-кто, а они на нехватку золота никогда не жаловались.

— Па! Вы посмотрите-то на него, други! — обратился к своим землякам северянин. — Он ни про Упсалу-то, ни про Стекольну ничего не знает, ан ужо с ходу одолеть собирается! Пустозвон-то он и трепач. На-ко, как вы токмо подумали свои головы ему доверить?

— Как ты меня назвал? — Князь выдернул из ножен саблю и вскинул перед собой, наставив Трескачу в горло. — Повтори, я не расслышал.

— Постой, постой, княже, не гневайся! — метнулся вперед Острожец, выдернул своего знакомца из-под клинка, быстро вытолкал за дверь и выскочил следом. Постучал кулаком северянину по лбу: — Жить надоело, Игнат? Это же не боярин княжий, это ватаги ратной атаман. Ушкуйники глупца и труса за родовитость одну в вожаки себе не выберут. И рубиться он умеет без жалости, и города брать. И жену свою из невольниц в княгини на Воже-озере посадил.

— Анде как же так-то можно, Михайло? — растерянно спросил северянин. — Он же не ведает, не понимает-то ничего вообще! Куда идет, на кого-то, с какой силой столкнется-то? Ты же с ним, ровно-то с писаной торбой, носишься!

— Удачлив он, Игнатушка. Везуч. А везение, сам знаешь, любое умение и талант ратный переплюнуть способно, — развел руками Острожец. — Потому на него капитал весь и ставлю. Странен наш атаман. Иной раз простых вещей не понимает, а порою никому не ведомые тайны определяет с легкостью. И везуч, везуч бесов сын до невероятности!

— Удача-то, она капризуля, — Трескач, зачерпнув снега, отер лицо. — Сегодня она здесь-то, ан завтра отвернулась.

— Вот и нужно за хвост ее хватать, пока рядом, — похлопал северянина по плечу Острожец. — Не тебе меня учить, как верно серебро пристраивать. Вот посмотри на себя. Так хорошо начинал, все в твоей власти было. И гляди, до чего доторговался? Ни кормчих, ни кочей, ничего ныне во власти твоей. Порешит тебя князь во гневе — и никто его не осудит. Сам ведь язык распустил, оскорблять начал… — Купец поежился, похлопал себя ладонями по плечам: — Ой, не поболтаешь тут у вас на воздухе. Холодно… — И Острожец нырнул обратно в дом.

Трескач вошел следом, поклонился:

— На-ко, лешшой… Не гневайся-то, княже, не хотел ничего-то обидного молвить. От и Михайло-то сказывает, ему ерунда-то какая послышалась. Ан я ведь-то ни единого плохого-то слова не сказывал. Про решительность-то твою молвил да про преданность тебе-то воинов твоих. Балуешь ты их, наверное-то, много, коли так преданы все до единого.

— Видать, и вправду послышалось, — опустил клинок Егор, который тоже не особо жаждал проливать человеческую кровь. — Бывает. Так что с кочами? Корабли ты нам дашь?

— Имею о сем две оговорки-то, княже, — хмуро ответил северянин. — На море-то я командую, и никто более. Слушать меня с первого слова-то без пререканий.

— Тебя слушать? — не понял Егор. — Ты что, с нами хочешь поплыть?

— Мне без кораблей-то своих делать на земле-то нечего, — обреченно махнул рукой северянин. — Охти-мнециньки! Продать-то их вам — без кочей останусь. За долю отдать — опять-то без кочей. Загубите в походе-то — тем паче без них. Как ни крути, все едино выходит-то сиротой без дела маяться. Уж лучше-то вместе с ними пропаду, коли-то жребий такой выпал.

— Какое условие второе?

— Обычное. На корабли-то половина добычи.

— Одну пятую, — отрезал атаман.

— Анде как же пятину, коли-то завсегда хозяину снаряжения…

— Не торгуйся, Игнатий, — качнувшись вперед, посоветовал северянину на ухо Острожец. — Плохо это у тебя получается. Прогадаешь.

— Охти-мнециньки… Ладно. Пятину, — смирился Трескач.

— По рукам? — Егор протянул ему открытую ладонь.

— Погодь, — северянин снял с крюка у двери меховую куртку. — Сперва-то схожу, погадаю.

Атаман с купцом переглянулись, Михайло пожал плечами. Остальные мужчины посерьезнели и расселись по чурбакам, скамьям и табуретам возле стола.

Хозяина дома не было долго. Наконец после длинного тонкого завывания, он сильным ударом толкнул дверь, тут же отряхнулся, громко хлопая себя по бокам.

— На-ко ты впрямь удачлив, ушкуйник-князь, — провозгласил Трескач. — Петухи-то с коровами спят, из свинарника-то ни звука, Полунощник на первую же зарубку-то откликнулся. Твоя взяла, поутру-то отправляемся. Эй вы, дармоеды! — прикрикнул северянин на земляков. — Ну-ка, бегом корабли чистить! Трюмы проверьте, масло-то и припасы походные. Для гостей наших-то еды загрузите на восемь седмиц-то пути, и льда пресного с озера-то нарежьте. Снасти подтянуть, паруса просалить… Ну, вы и сами-то знаете. Бегом, бегом, что расселись-то, как клуши вяленые?!

Мужчины, поднявшись, заторопились к выходу.

— И когда у вас утро наступает, Игнат? — поинтересовался Острожец.

— А как выспимся-то, так и утро, — ответил Трескач. — Ты тоже-то на берег ступай да указывай, какие из повозок-то твоих на борт выгружать, а каковые-то под скалой можно оставить. Мне, чего там у тебя под рогожами, неведомо…

Исходя из определения северянина — утро для Егора уже наступило. Поэтому забираться обратно на полати он не стал. Не спеша оделся, не поленившись натянуть и меховые штаны, и войлочный поддоспешник, и теплый волчий налатник, водрузил на голову лисий треух, подозрительно похожий на плохо скроенную ушанку без завязок. И тем не менее, когда вышел, заполярный холод моментально пробрал его до костей, всасываясь в рукава и за воротник, пробивая тонкие подошвы сапог.

Северяне же, наоборот, куртки посбрасывали, торопливо готовя кочи к плаванию. Расчищенные от снега, знаменитые северные корабли больше всего напоминали пузатые торговые ладьи, но поставленные на толстые полозья — мощные брусья шли под брюхом справа и слева от киля, без всяких стапелей удерживая вытащенный на берег корпус в ровном положении. К борту были прислонены широкие сходни с набитыми на них поперечинами, и моряки как раз закатывали по ним бочки с неведомым содержимым. Здесь же стояли сани с мороженой курятиной — видимо, ее тоже предполагалось перегрузить в трюм.

Затянув бочки наверх, северяне замялись, после чего большинство пошло к саням, а трое мужиков, отделившись от прочих, старательно оправились, одергивая фуфайки и подтягивая пояса, раскатывая рукава и притоптывая коричневыми мохнатыми бахилами. Затем двинулись к Егору, остановились в трех шагах, торжественно поклонились:

— Не вели казнить, княже, вели-то слово молвить. Интересуется общество, даровал ли ты нам-то милость прошеную, принял ли мужей местных-то в рать свою, супротив схизматиков собравшуюся?

Судя по витиеватости слога, речь моряки готовили заранее. И уже успели узнать, что он не просто ватажник, а самый настоящий князь… Хотя Василий Московский и придерживался прямо противоположного мнения.

Егор задумался. Расхрабрившиеся северяне, как ни крути, были людьми мирными. Промысловики, рыбаки, охотники. Привычки резать глотки без колебания не имели. Однако же понимал атаман и то, что хороший стимул сделает моряков куда более старательными работниками. Да и дел на войне даже мирным людям всегда хватает.

— Передайте обществу, в равных правах с прочими ватажниками идут, — решился он. — Но только на берегу и при сечах слушать меня, как отца родного! Любой приказ исполнять, как бы страшно это ни было!

— Не сумневайся-то, княже! — обрадовались мужики. — Мы к порядку привычные-то. Не подведем!

Они уже собирались вернуться к остальным, когда Егор спохватился:

— Стойте! Первое поручение у меня уже есть. Груз у меня особый с собой. Надобно его на то судно погрузить, на котором я со старшим кормчим пойду.

— Все сделаем-то, не беспокойся, княже, — заверил средний из мужиков, чернобородый и с бритой головой, кивнул соседу, такому же чернобородому, но с белой выцветшей кожей и глубоко сидящими узкими глазами: — Гагар, проследи.

Егор усмехнулся. Он почему-то думал, что Гагаром местный купец кличет большеухого и веснушчатого мальчишку лет семнадцати, с голубыми, как у Елены, глазами.

— Клим, с нами-то пошли! — махнул рукой мужчина.

Бросив рогожу с курятиной обратно на сани, на призыв подбежал тот самый лопоухий паренек:

— Че звал, дядя Гагар?

— Пойдем, князь нам возок-то особый покажет. Товар из него на Бычий коч перегрузить-то надобно.

— Надо — погрузим, — деловито подтянул штаны мальчишка.

— И ты тоже гарпун метать умеешь? — спросил его Егор, направляясь к собравшемуся под обрывистым склоном ближнего холма обозу.

— А как же! — стараясь говорить низким голосом, подтвердил паренек. — У нас, поморов-то, каждый муж сему искусству-то сызмальства обучен.

— Так вы поморы?

— По морю-то ходим. Стало быть, поморы.

— Логично, — согласился Егор. — А кто такой Полунощник, ты знаешь?

— Ветер, что на север-то и закат дует. Под него из бухты выходить-то зело удобно, и в море отправляться. А ты отчего-то спрашиваешь?

— Да купец ваш, Трескач, сказывал, будто тот ему откликнулся. А я все не мог понять, кто это такой?

— Тс-с-с! — прижал палец к губам паренек. — Про то вслух-то не сказывай. Погоду спугнешь!

— Да? — вскинул брови Егор.

— Люди сказывают, род Трескача колдунам-то лопарским души баб своих продал в обмен на дощечку-то ветряную, — громко прошептал Клим. — С тех пор когда они в море ветер-то зовут, Шелонник там, Обедник, Побережник, али еще какой, те откликаются и на помощь приходят. А бабы у них в роду-то все злющие. Оно и понятно, коли-то бездушными растут. Их токмо ради приданого рыбаки замуж и берут. Иначе все до единой-то в девках бы ходили!

— Так у вас что, каждый ветер имя свое имеет? — атаман остановился возле саней с порозами.

— А как же! Мы к ним со всем-то уважением. Но токмо зазря вслух лучше-то не поминать. Услышат — придут все вместе, буря-то случится. Буянить до тех пор станут, пока-то не разберутся, кому оставаться, а кому за море уходить.

— Вот эти игрушки мне нужны будут в походе, — указал на рогожу Егор. — Вещи хрупкие, вы с ними осторожнее.

— Не беспокойся, княже. Даже снежинки-то с добра твоего не слетит. Мы свое дело знаем.

Это было правдой. За считаные часы поморы привели в порядок и полностью загрузили пять кочей, три из которых были двухмачтовыми, в полтора раза крупнее новгородских немаленьких ладей. Когда низкое северное солнце скатилось за горизонт — маленький флот порта Териберка уже был готов к выходу в дальний опасный поход.

Новым днем вошедший в раж купец Трескач поднял и своих земляков, и ратных гостей еще затемно. За неимением просторной церкви вывел всех к поставленному на берегу кресту, сам же прочитал молитву, призывая милость Христа к себе, своим спутникам и их начинанию, после чего все вместе люди отправились к кораблям.

Сходни с бортов были убраны, вместо них висели широкие веревочные лестницы.

— Нам бы только-то их с места сдвинуть, — деловито поплевал на ладони идущий слева поморец. — А там сама пойдет.

Облепив кочи, словно муравьи, по команде Игнатия люди дружно навалились на борта первого корабля, самого большого:

— На велику силу дружно, поднатужились!

Послышался треск, огромная крутобокая туша дрогнула, чуть двинулась, разрывая ледяную корку, приклеившую ее к берегу, и дальше действительно сама с легкого уклона заскользила на лед бухты. Ватага перешла к соседнему кочу, нажала — и тоже с первой попытки столкнула с места. К тому моменту, когда утренние лучи осветили горизонт, команды уже торопливо забирались на палубы. Хотя Егор никак не понимал: зачем? Ведь суда пусть и не находились на берегу — но все равно на воду спущены не были, стояли на льду.

— Поднять паруса! — закричал Трескач, направляясь к кормовому веслу. Местоположение кораблей его, похоже, ничуть не волновало.

Егор открыл рот… И тут же закрыл, вспомнив, что на коче обещал во всем слушаться кормчего.

Поморы тем временем потянули канаты, разворачивая на мачтах белые полотнища. Те тут же выгнулись под порывами попутного ветра, скрипнули — скрипнул и лед под днищем. Коч качнулся, зашипел полозьями, заскользил по жалобно трещащему припаю, стал неожиданно резво разгоняться. Берега бухты поползли назад, корпус пару раз подпрыгнул на низких торосах, высек бортом белую крошку из стоящей торчком льдины, выскочил из бухты в открытое море, буквально долетел до края ледяного поля и с плеском врезался в пологую длинную волну.

Игнатий тут же переложил руль, уходя в сторону, медленно двигаясь вдоль кромки льда. Дождался, когда с припая на воду соскользнут остальные корабли его полярной эскадры.

Операция «отчаливания» прошла без накладок, и кормчий снова резко повернул прави́ло, ловя ветер и обгоняя остальные корабли, уводя их за собой в открытый океан, долгой пологой дугой поворачивая к западу.

Не успел Егор прийти в себя после столь фантастического способа отчаливания поморских судов, как они удивили его еще одной потрясающей способностью.

Оказалось, что все они отапливаются!

Не целиком, конечно же, однако в носовом отсеке, в сужающихся вперед помещениях для команды, имелась самая настоящая, сложенная из камня и хорошо промазанная глиной добротная печь с выходящей наверх трубой из выдолбленного дубового ствола. В печи можно было готовить горячую пищу, что в студеном море само по себе казалось чудом, возле нее можно было сушить промокшую одежду, отдохнуть в тепле после вахты на обледенелой палубе… В общем — настоящее сокровище!

Каютка на носу была небольшой, рассчитанной всего человек на десять — а потому ватажникам удобствами пришлось меняться. Четыре десятка — вольготно наверху, под ледяным ветром и солеными брызгами, остальные, стиснувшись, как кильки в банке, в тепле. А потом — наоборот.

Игнатий Трескач на море чувствовал себя куда увереннее, нежели на берегу: стоял, словно вросший в палубу, широко расставив ноги и пропустив прави́ло под мышкой, поглядывая то на небо, то по сторонам и ничуть не беспокоясь по поводу того, что берег давно скрылся за горизонтом, а на пути то и дело встречаются обширные ледяные поля, обсиженные ленивыми тюленями.

— Не заблудимся? — осторожно поинтересовался у северянина князь Заозерский.

— Дальше берег — меньше скал, — не моргнув глазом, ответил помор. — Коли-то ветер не переменится, завтра к полудню-то влево повернем. Там и посмотрим.

Океанский маршрут и вправду давал немалое преимущество: кочи могли идти под всеми парусами даже ночью, не опасаясь наскочить на мель или берег. Корабелы вывесили за корму и на кончики мачт масляные лампады, дабы не потеряться во мраке, и продолжали штурмовать одну волну за другой, которые раскачивали спящие команды словно в гигантских колыбелях.

Егор ушел в каюту уже глубоко за полночь, когда глаза начали слипаться. Ему как атаману выделили гамак, но на завтрак князь получил ту же еду, что и все: кусок тушеной рыбы в соусе из какой-то крупянистой пакости и ковш чуть разведенной вином воды.

Когда он поднялся наверх, кочи уже шли прямо на солнце. Видимо, Трескач решил повернуть к югу раньше, чем вчера намеревался. У штурвала ныне стоял Гагар, борода которого развевалась на ветру, подобно маленькому адмиральскому вымпелу, купец же, поглядывая на горизонт, прокручивал в руках длиннейший пергамент, смотанный в рулон и густо исписанный. Помимо букв на нем имелись и простенькие рисунки в виде темных силуэтов.

Атаман, ничего не говоря, встал к другому борту — не хотел отвлекать занятых прокладкой пути корабельщиков.

Где-то через час Игнатий стал тихонько ругаться себе под нос, но вскоре встрепенулся:

— Вот-то он! — Он указал вперед, где над горизонтом появилась неровная линия с приметным провалом в одном из мест. — Остров Магерё!

Трескач бодро сбежал вниз, в свою каморку, почти сразу вернулся — но уже без свитка, встал к рулю, хлопнув Гагара по плечу:

— Ступай-то, отдыхай.

— Долго нам еще плыть? — поинтересовался Егор.

— Лешшой! Не задавай-то морю таких вопросов, атаман, — покачал головой кормчий. — Сглазишь.

Кочи снова полого отвернули в открытый океан, однако через несколько часов опять приблизились к суше. Кормчий определился с местом, вновь отвернул, на этот раз куда круче.

— Впереди острова, — пояснил он для Егора.

— Ушкуи!!! Ушкуи! — неожиданно закричал кто-то с коча, идущего сзади и немного левее.

Князь быстро подошел к левому борту, оглядывая горизонт, но кормчий оказался глазастее:

— Вон они, сзади, — указал Игнатий рукой. — Без парусов идут, оттого над водой почти не видно.

— Откуда здесь ушкуи? — Егор старательно пялился в указанном направлении, но ничего не различал.

— Нурманы-то, — сладострастно ответил помор, облизнув губы. — Они мыслят-то, торговый караван-то заметили, слишком близко-то к берегу забредший. Подождем немного-то и уйти попытаемся.

— Зачем? — оглянулся на него князь.

— Дабы-то не спугнуть, — ухмыльнулся кормчий.

— Понятно! — Атаман оттолкнулся от поручней и быстро прошел к передней каюте, по пути пиная дремлющих ватажников: — Тревога! К оружию! Подъем! Надевайте доспехи! — Наклонился в люк теплого жилого трюма и крикнул еще раз: — Тревога! Готовьтесь к бою.

О себе Егор как-то не задумался — однако верный Федька сообразил вынести ему на палубу кольчугу, шлем и щит. Вооружившись, атаман прогнал паренька в трюм, велев следить, чтобы никто не отсиделся во время схватки, — но на деле спасая от мечей знаменитых викингов. Кого еще можно застать на длинных и низко сидящих лодках возле побережья будущей Норвегии? Да и не ушкуи это наверняка были, а самые настоящие драккары!

Ватажники, таясь за бортами, через отверстия для слива воды изредка выглядывали наружу, следя за приближающимся врагом. Знаменитые морские разбойники нагоняли пузатые парусники стремительно, как стоячих. Драккаров было всего три, и они явно нацелились на самую соблазнительную добычу: двухмачтовики.

Кочи, отвернув в море, драпали с безнадежной отчаянностью. На корму выскочили поморы с луками, стали пускать редкие стрелы. Нурманы, выставив на нос несколько воинов, прикрылись щитами — и тем самым только лишили себя хорошего обзора.

— Пусть ребята веслами помашут, — улыбнулся Егор сидящему напротив, прижавшись к борту, Осипу Хвосту. — Чем сильнее устанут, тем нам проще.

Его бил мелкий озноб. Хорошо знакомый мандраж перед подзабытым за последние месяцы ощущением огня в крови, вспыхивающего, когда его сабля скрещивается с клинком врага, когда видишь рядом чужое оскаленное лицо, горящие ненавистью глаза и чувствуешь, что скользишь по самой грани жизни и смерти. Перед ощущением безграничного восторга, когда понимаешь, что соскользнул с этой грани, оставшись здесь, по эту сторону бытия. Перед ощущением силы и всемогущества, добываемым в схватке с самой смертью, на полном пределе своих возможностей и воли.

Того самого чувства, ради которого когда-то он ходил на аттракционы, добывая глоток адреналина при падении с «башни смерти» или катании на «американских горках». Но только в тысячу раз более сильного, поскольку в парках ему гарантировали не только немножко страха, но и полную безопасность. Здесь же все было с точностью до наоборот.

Осип улыбнулся в ответ, быстро выглянул в отверстие, тут же отпрянул назад и вытащил меч:

— Уже близко. Сейчас бросят кошек.

Опытный ушкуйник откатился от борта, Егор последовал его примеру — как и многие другие ватажники. Это было сделано вовремя: в воздухе мелькнули металлические крючья с длинными отрезками цепей — чтобы не обрубили, — упали на палубу, скребнули по ней, отползая назад, и напряглись, уцепившись за край борта.

— Ну, наконец-то! — Ватажники, выпрямляясь, сомкнули ряды и выставили клинки.

Из-за борта послышался устрашающий вой, почти сразу через борт стали переваливаться орущие во всю глотку грабители: в большинстве даже без шлемов и доспехов, только в кожаных куртках, а то и вовсе, несмотря на мороз, обнаженные по пояс.

— Привет, — ласково поздоровался с незваными гостями Егор. Озноб исчез, как отрезало. Он был холоден и спокоен, и только по жилам его бежал кипяток, заставляя улыбаться в предвкушении боя.

Грозный вой резко оборвался. Нурманы, увидев вместо нескольких испуганных торговцев толпу веселых воинов, растерянно опустили оружие.

— Вперед! — скомандовал Егор и, пока бандиты не начали сигать обратно за борт, первым ринулся в атаку.

Против восьмидесяти ватажников нурманов оказалось слишком мало — атаман ни на одного не успел даже замахнуться. Зато первым подскочил к борту и тут же спрыгнул на гребные банки крепко принайтовленной к борту лодки.

Здесь подобного сюрприза тоже не ожидали — пяток гребцов были слишком заняты увязыванием веревок, чтобы смотреть наверх.

— Х-хо! — Не дожидаясь, пока на него обратят внимание, атаман рубанул ближайшего викинга по голове, кинулся на второго. Тот успел подхватить с палубы гарпун, резко ударил в Егора — но князь подставил щит. Наконечник с треском пробил доски, пройдя их почти насквозь, и накрепко застрял в древесине. Егор, не теряя времени, присел на колено и снизу, из-под щита, вогнал свой клинок врагу в живот.

Больше он ничего сделать не успел — следом посыпались остальные ватажники и моментально выбросили нурманов за борт.

— Ушкуй, атаман! — одобрительно похлопал ладонью по краю борта Осип Хвост. — Настоящий ушкуй. Что делать будем?

— Мачта здесь! — крикнул с кормы взъерошенный Федька, вопреки приказу оказавшийся в гуще схватки. — И парус сложен.

— Так что скажешь, атаман? — снова нетерпеливо спросил Осип.

— Чего-чего? Не бросать же добро, коли Господь решил одарить этаким подарком. Отбери человек двадцать, и обживайте.

— Ага! — В момент повеселевший ушкуйник полез по веревке наверх, крикнул через борт: — А ну, кому тут давиться надоело? Айда ко мне!

Никакой добычи на захваченных лодках победители не нашли — если не считать таковыми несколько гарпунов, один лук, потертые мечи с топориками и несколько старых доспехов. Викинги не взяли в море даже воды. «Очень уж в погоню за купцами торопились», — съехидничал по этому поводу Трескач. Однако для засидевшихся на берегу ватажников ушкуи сами по себе стали настоящим сокровищем. Тесной каморке, пусть даже и теплой, было не сравниться с гребной банкой, ощущением близкой — рукой достать можно — воды, ветром в лицо и полощущимся над самой головой своим парусом.

Где-то за час ушкуйники освоились с новыми кораблями, подняли и закрепили растяжками мачты, подняли паруса и ринулись в погоню за медлительными кочами, чтобы пристроиться в кильватере поморской эскадры.

Оставшиеся семь дней пути идущие с попутным ветром корабли больше никто не беспокоил.

Одинокий коч, подошедший к причалу возле Нормальма, не вызвал у портовых служб никакого интереса. Большой город требовал много еды, и рыбаки в надежде на хорошую цену привозили сюда свои уловы даже из самых дальних уголков Варяжского моря. То, что рыбаки оказались русскими, их даже успокоило. Ибо — зима…

Михайло Острожец, изображая из себя хозяина коча, отчаянно спорил у сходней со сборщиками податей, выторговывая себе право выйти на городской рынок, а тем временем Егор, переодетый в драную робу из оленьих шкур, забравшись на мачту, старательно мазал дегтем от гнили макушку и крепеж. При этом, разумеется, смотрел не столько на ванты, сколько по сторонам.

Отсюда, с высоты, будущая шведская столица была как на ладони. Прямо аэрофотосъемка в реальном времени.

Вопреки ожиданиям, каменной в нынешнем Стокгольме была только крепость. Остров Стаден — как успел запомнить Егор из долгих бесед с кормчим.

Сам Трескач идти с первым кораблем не захотел: боялся, что ганзейцы его запомнят и больше не пустят ни на один свой торг. Остался дожидаться ночи в путаных шхерах, которыми были изрезаны северные берега Швеции.

На прочих островах возле твердыни укрепления тоже имелись — но это были обычные валы из битого камня с идущим поверху частоколом. Однако и северное предместье — Нормальм, и южное — Сёдермальм были застроены деревянными лачугами самого затрапезного вида. Богачи там явно не селились. Иное дело — Стаден. Дома на главном острове возвышались трехэтажные, каркасные, яркие из-за разноцветной штукатурки. Несколько отдельно стоящих каменных сооружений явно были административными зданиями.

Егор снова вспомнил о том, что власть в городе смогли захватить ганзейцы. Свеи их присутствие вынужденно терпели, но любви к богатым иноземцам не испытывали.

«Интересно, захотят ли шведы вступиться за своих оккупантов? — подумал заозерский князь. — Ганза богата. Наверняка самые жирные хомяки в крепости и обитают. И местные наверняка ненавидят их еще сильнее, нежели любых разбойников».

Он переполз на другую сторону обвязки, пару раз мазнул мачту вонючей кистью и снова повернул голову к крепости.

Оборону своей столицы ярл Биргер выстроил грамотно. Со стороны фарватера стояли мощные раскаты[9], готовые размолотить в труху любого врага, пожелавшего войти во внутренние воды Швеции. Егор насчитал на них аж двенадцать крупнокалиберных пушек и с десяток всякой мелочи. Укрепления, защищающие крепость со стороны узких проток, были куда жиже. Оно и понятно: крупным кораблям там не пройти, а при нападении с суши противнику сперва пришлось бы одолеть сразу несколько проливов, причем каждый — с боями. Задача весьма нетривиальная, мало кому по плечу.

Дальше, за крепостью, находилась просторная бухта, в которой в покое и безопасности отдыхал королевский флот — восемь вымпелов. Остальные корабли были или дальше в озере, или где-то в море.

«Надеюсь, до ночи здесь больше никто не появится…» — Егор перевел взгляд на знаменитую Риддархольмскую церковь, еще не успевшую обзавестись своей колокольней. Про эту достопримечательность слышал даже он. Как-никак усыпальница шведских королей, построенная еще в тринадцатом веке. Теперь же, благодаря Трескачу, он знал и о том, что примыкающий почти вплотную к крепости остров называется островом Серых Монахов и находится в безраздельном владении францисканцев. Пребывая в безопасном тылу, аккурат между крепостью и бухтой, этот остров не имел ни серьезных укреплений, ни военного гарнизона. Так, декоративный заборчик и несколько сторожей.

Правда, мост на монастырский островок осторожные шведы все равно сделали подъемным.

«И чего боятся, непонятно…» — Егор перехватил ведерко в зубы и стал спускаться.

Михайло Острожец тоже успел закончить ругань со сборщиками и, увидев атамана, тут же пожаловался:

— Не пускают в город, ироды! Требуют весь товар местным перекупщикам отдать, дабы те весь прибыток себе заграбастали. Мне же токмо толику малую дозволяют отставить.

— Чего ты так разгорячился, друже? — не понял Егор. — Нам же это только на руку. Товара-то все равно нет, только самая малость, глаза отвести.

— Ну и что, что нет! — все равно возмутился купец. — Сие есть дело принципа! Отчего купцов новгородских тако унижают? Мы у себя на торгу посаду ганзейскому притеснения подобного не чиним! Я ныне же бургомистру здешнему жаловаться намерен!

— А, это верно, — спохватился Егор. — Обожди, я сейчас переоденусь.

Для выхода в город атаман выбрал одежду поморскую, парку из оленьих шкур, шитую как единый комбинезон: чтобы для ветров ни единой щелочки не оставалось к телу тепленькому подобраться. Поясов с оружием они надевать не стали — все равно стража у ворот отберет. Прихватил только котомку со сменной одеждой и флягой самогона.

— Клим! — уже спускаясь со сходней, заметил паренька князь Заозерский. — Давай-ка с нами, неча тебе тут без толку скучать!

Северянина дважды упрашивать не пришлось: бросив ведро и швабру прямо на месте, он с готовностью сбежал на причал и перехватил у Егора котомку, забросив ее на плечо:

— А еды с собой прихватить-то не надобно? Мы надолго?

— Скоро вернемся, не боись.

Мальчишка, никогда не бывавший в крупных городах, оказался для путников настоящим сокровищем. Он постоянно крутил головой, охал и ахал, тыча пальцем в крытые черепицей крыши, в высокие длинные мосты над протоками, пытался заглянуть под них, а потом просовывал голову под перила наплавного моста через главный фарватер, силясь понять, почему качается дорога. Боялся пройти под каменный свод ворот, опасаясь, что тот рухнет ему на голову — ведь из камней слеплен, и ни одной балки! Как держится — непостижимо. Шарахался от женщин в длинных платьях и в высоких шапках с вуалями, ковырял пальцем каменную мостовую, с отвисшей челюстью разглядывал ярко-алый бархатный с золотом наряд начальника привратной стражи, опоясанного к тому же поясом с золотыми пластинами и повесившего на шею тяжелую желтую цепь.

Прохожие оглядывались на забавного дикаря, стража веселилась над его испугами, а знатный офицер даже простил гостям входную пошлину, так ему понравилось немое поклонение молодого помора.

В крепости Острожец отправился искать ратушу, а Егор свернул в первую же улочку и двинулся в долгий путь вдоль толстых каменных стен, запоминая места входа на лестницы, расположение дверей и бойниц оборонительных башен, наличие и размеры караулок у ворот. Завершив полный круг, он наткнулся на купца, скучающего у северных ворот.

— Пустить пустили, — сразу сказал Михайло. — Но торговать не позволили. Я намекнул, что могу подкрепить просьбу подарками, и теперь знаю, где он живет.

— Хорошо… Клим, дай-ка мне мешок.

Нащупав в тряпье флягу, Егор вытянул ее на свет, откупорил, сделал пару глотков, слегка намочил отравой усы и бороду.

— Фу-у… — отмахнулся Михайло. — Ну и вонь!

— Я чего? — качнувшись, навалился на него Егор. — Мне после похода дальнего и выпить нельзя? Миша-а-а… Я тебя люблю!

— Пьянь! — с чувством ответил Острожец и забросил его руку себе на плечо. — Клим, чего стоишь? С той стороны поддерживай!

Паренек округлившимися глазами посмотрел на отданную ему флягу, на мгновенно окосевшего князя, потом подскочил, поддержал, обхватив за пояс:

— На-ко не беспокойся-то, княже. Тут недалече-то, доберемся.

— Какой еще «княже»?! — зло и совершенно трезво зашипел на него Егор. — Молчи лучше, пока лишнего не ляпнул.

— Да не все равно? — двинулся к западным воротам Острожец. — Все едино по-русски тут никто не понимает.

— Осторожность не помешает, — ответил Егор, снова обмяк и пьяно запел: — Снег кружится, летает, лета-а-ает и позе-е-е-е-емкою клубя…

Ворота на остров Серых Монахов были двойными — как и положено. Зато в потолке межвратного пространства Егор не заметил ни бойниц, ни прорезей для слива на атакующих кипятка или еще какой гадости. Да и караулка была совсем маленькой, человек на пять. Похоже, пост здесь стоял только для порядка, монахов никто всерьез не опасался. Вот и сейчас перед мостом скучал всего один копейщик, в то время как второй старательно выковыривал из подшлемника какую-то труху, совершенно наплевав на службу.

— Листья желтые над городом кружа-а-атся… — резко качнулся на Клима Егор.

Паренек испуганно вскрикнул, пытаясь его удержать, Михайло одновременно потянул к себе. Вожников качнулся в другую сторону, совершенно потерял равновесие, вырвавшись из рук северянина, сделал два растерянных шага по мосту и ухнулся с ничем не огороженного подъемного пролета головой вниз…

Холодная вода словно вцепилась в лицо когтями, раздирая кожу в клочья, легкие свело судорогой. Однако Егор двумя сильными гребками ушел на глубину, коснулся руками заиленных валунов на дне, толкнувшись, скользнул вдоль них, возвращаясь к поверхности, и наконец вырвался на воздух, отплевываясь и глубоко дыша.

Копейщик, что-то крича, опустил ему древко своего оружия. Атаман подгреб к берегу, крепко ухватился, купец пришел воину на помощь — и вдвоем они относительно легко вытащили неловкого пьянчугу обратно на мост.

— Он спрашивает, ты протрезвел или хочешь искупаться еще? — наклонился над распластавшимся Егором купец.

— Все! — вскинул руки атаман. — Я больше не пью!

Копейщик рассмеялся и отступил к воротам. Егор же, встряхнувшись, словно собака, поднялся на ноги и потрусил в крепость. Клим и Острожец поспешили следом. Едва свернув за угол, где караульные уже не могли увидеть «пьянчужку», Егор торопливо разделся, выдернул из рук поморца мешок, вытряхнул сухую одежду, быстро натянул. Проходящие мимо здешние бюргеры покосились на него с осуждением — но окоченевшему атаману было не до целомудрия. Застегнувшись, он жадно сделал из фляги несколько больших глотков и наконец-то перевел дух.

— Ну как? — спросил его купец.

— Там глубина примерно в полтора моих роста, — ответил Егор. — Под берегом немного меньше. Шест высотой в два с половиной меня будет в самый раз. А с одеждой нужно что-то делать. Иначе я в этой воде сдохну.

— Тогда, может, отложить?

— Нет, — атаман сделал еще пару глотков. — Нас слишком мало. Единственная надежда только на внезапность и полную, до предела, согласованность. Начнем менять планы — запутаемся и все пойдет прахом. Как решили, так и поступим. Начинаем после заката, и да поможет нам Бог.

Даже стремительным ушкуям, подгоняемым веслами, удалось настигнуть кочи только перед самой Териберкой. В бухту они вошли вместе — если, конечно, можно так сказать о кораблях, своим ходом проскочивших по льду до самых причалов, и гребных лодках, которые почти половину версты ватажникам, обливаясь потом, пришлось тащить волоком на себе.

Но самое главное — они вернулись, успешно разорив один из крупнейших городов Европы и доставив свою добычу в целости и сохранности. Достойный повод для разгульной пирушки длиной в несколько дней, и немалая работа еще на неделю — чтобы все взятое разобрать, рассортировать и хотя бы примерно оценить.

Во время набега на Стекольну бесследно сгинули двадцать четыре ушкуйника. Все они полегли на улицах крепости — ведь вынести оттуда ни убитых, ни даже раненых ватаге не удалось. Еще тридцать семь воинов оказались ранены. Почти все — посечены стрелами с башен, моста и стен, когда уже при свете дня ушкуи драпали в опасной близости от укреплений. Ну, и в море нескольким ребятам тоже не повезло.

Зато взяли ватажники в шведском городе одних только монет — всяких-разных, от английских ноблей до персидских драхм — почти два пуда чистого веса. Примерно вдвое больше серебра и злата новгородцы награбили в украшениях: серьгах, кубках, ожерельях, поясах, ножнах, посуде и церковной утвари. Это все не считая всякой рухляди: тюков дорогих тканей, мехов, ковров, одежды и прочего добра. Да еще — одиннадцать пушечных стволов разного мелкого калибра и огненное зелье, на каковые Егор при общем молчаливом согласии сразу наложил руку. Плюс — три ушкуя.

Стало ясно, что все участники похода в одночасье сделались богатыми людьми, а Игнатий Трескач, Михайло Острожец и атаман ватаги — даже очень богатыми. По исстари заведенному обычаю на их долю приходилось примерно две трети захваченного добра. Однако и все остальные, даже юный поморец Клим, получали на руки этак гривен по пять. Деревню в несколько дворов запросто купить можно, если где-нибудь на украинах порубежных поискать.

По общему разумению, теперь ватаге стоило ждать весны и по открытой воде идти с добычей в богатые Холмогоры, расторговываться и завершать дележ — но Егору такое решение никак не нравилось.

— Поверьте мне, други, нет у нас времени прохлаждаться да чешуйки считать! — горячо убеждал он набившихся в дом Игната Трескача ватажников. — Зуб на нас у великого князя Василия. Токмо до осени передышку от гнева украсть и удалось. Силу нам надобно набрать до того часа, как ему сломать нас захочется. Зима же здесь, на севере, до мая стоит. Пока открытой воды дождемся, пока с торгами закончим, пока домой доберемся, тут нам осень и будет: здравствуй, князюшка Василий, как мы по петле с осиною соскучились!

— В Новгород уйдем, он не выдаст! — подал голос Иван Карбасов.

— Для того ли мы Заозерье от воров освобождали, чтобы так легко с ним расставаться? Для того ли мы в походы славные ходили, чтобы опосля по щелям от гнева московского прятаться, словно мышки серые? Волю нужно свою князю показать, а не страхом его подпитывать!

Ватажники негромко загудели. Большинству ушкуйников до княжества особой заботы не было. Да и жизнь в Новгороде большой трагедией не казалась.

— Ты постой, атаман, не горячись, — вскинул руку Осип Собачий Хвост. — Ты нам про задумки свои расскажи. Может, общество и одобрит?

— Стекольну мы взяли, — вскинул палец Егор. — Однако же не едина Стекольна в Скандинавии стоит. Там Або есть, который еще и побогаче, как купцы сказывают, Борго еще имеется, Кальмар, Мальме. Устроим шведам Полтавскую битву с доставкой на дом! Будут знать, как на Русскую землю пасть свою разевать! Сами с добычей будем, соседям силу покажем. Разгромим скандинавов — остальные сразу сообразят, что нас трогать себе дороже.

— Маловато нас супротив всей Швеции, атаман! — крикнул кто-то от дальней стены.

— В Новгороде в било ударим, охотников кликнем, — негромко произнес Острожец. — Вчера, может статься, никто бы и не откликнулся. А ныне со славой вернемся. Коли ватага удачлива, народ в нее с охотой идет. Для большого похода людей хватит, не сомневайтесь. Уж не ночью, как тати пугливые, днем и открыто города сможем брать!

Ватага снова зашумела, но на этот раз явно одобрительно.

— Токмо поход за един день не соберешь, время надобно, — продолжил купец. — Коли через месяц в Новгород Великий вернемся, то в начале лета выступить успеем. А коли после мая — то до осени уж ничего и не получится.

— А как же добро наше, атаман! — поднялся Антип Черешня. — Здесь, что ли, бросать?

— Тебе, я знаю, люди доверяют, — указал на него пальцем Егор. — Так выкликни десятка три сотоварищей да и оставайтесь здесь, пока вода не откроется! Опосля товар в Холмогорах расторгуете и корабли в Новгород приведете. Они аккурат к тому часу и понадобятся!

— Это что же, опять пешком через половину Руси топать? — нашлись еще недовольные. — А на кой ляд нам добыча новая, коли мы старой еще не прогуляли? Погулять сперва надобно, а уж потом о новых набегах думать!

— Меня послушайте, други!!! — вскинув над головой обе руки, поднялся Никита Купи Веник во весь свой немаленький рост. — Вот что я вам скажу, дурьи головы. О глупостях вы тут спорите, а самого главного никто и не вспомнил. Мы вчерась у креста мед последний допили. В деревне сей ничего хмельного более не осталось. Не знаю, как вы, но я без глотка пива два месяца ледохода ждать не согласный! Вы меня лучше на кол сразу посадите, нежели муке такой подвергать! У них тут и вина-то было всего на три глотка одному ушкую…

Последние его слова потонули в дружном хохоте. Однако именно слова Никиты и оказались решающими. Ватага постановила уходить, поделив серебро и оставив Антипа со товарищи для присмотра за прочим добром. Основной дележ отложили на потом, до Новгорода.

В путь отправились уже на следующее утро — чего время терять понапрасну? С набитыми золотом и серебром карманами и зная дорогу идти ватажникам было весело и легко. Всего за неделю они добрались до Варгузы, изрядно напугав жителей крохотной деревушки шумным лагерем, а переночевав, двинулись напрямую по прочному льду Белого моря, по гладкому ровному зимнику, и еще через десять дней вышли к устью Двины, к Михайло-Архангельскому монастырю. Ближе к концу апреля успевшие изрядно устать ватажники наконец-то увидели впереди пока еще самые дальние пригороды знаменитых Холмогор: рыбацкие слободы.

Холмогоры были городом сытым, богатым и многолюдным.

Морской порт, отправлявший и принимавший в сезон множество тяжелых морских кораблей в день, имел все, что только требовалось для отдыха уставшим путникам: обширные постоялые дворы, кабаки, бани и немало девок, не знающих, как правильно распорядиться своим молодым телом. Здесь было где погулять — и ватажники гульнули! Да так, что опустошили не только погреб постоялого двора купца Артемьева, куда привел их по знакомству Михайло Острожец, но и припасы соседних харчевен, куда слугам под конец пришлось бегать за вином и пивом для дорогих гостей.

Как обычно, законы мироздания оказались не властны над слухами — как ни спешили ватажники добраться до своего родного города, ан их слава оказалась быстрее. На толпу веселых путников прохожие начали показывать пальцами и махать им руками еще в приладожских слободах, а уж в нижней части города, на Неревском конце, узнавал и вовсе каждый второй. Предлагали выпить, купить сбитень, мед или молоко, новую одежду. Зазывалы бежали следом и наперебой пытались заманить именно на свой постоялый двор, обещая невероятные удобства, дармовую еду, крепкий хмель и ласковую прислугу. Однако, как обычно, опытный Михайло Острожец уже успел присмотреть удобное для всех место, куда ватага и направила свои стопы.

Их ждали: все светелки, комнаты и горницы были пусты, в столовой гостей ожидал щедро накрытый стол, лавки были обиты кумачом, печи натоплены, вдоль стен горели масляные лампады, пламя которых защищала от случайного прикосновения тонкая медная сетка.

Ватага захлестнула комнаты одной стремительной волной — сразу заняв лавки, табуреты, разобрав миски, кубки и ковши. Столовая наполнилась дыханием, запахом дыма от походных костров, давно немытых тел. Впрочем, баня и прачки тоже ждали уставших ватажников, готовые принять сразу после общего пира.

— Любо атаману! — зачерпнув вина, крикнул Никита Купи Веник и тут же жадно выпил. Похоже, он не сообразил, что в бочонке налито отнюдь не пиво. А может, и понял — но знал, что теперь его ждет долгий отдых и потому беспокоиться совершенно не о чем.

— Любо, любо! — закричали остальные воины.

Егор, заняв место во главе стола, еще раздумывал, с чего начать ужин, когда двое молодых слуг, откинув полог, торжественно вынесли из кухни на блюде целиком запеченного поросенка, прошли вдоль столов и поставили перед Вожниковым.

— С приездом, храбрый князь! — во всю глотку крикнул один.

— Подарок от хозяина, — куда спокойнее пояснил другой.

— Поросенок! — восторженно закричал Никита. — Тимофей, ты где?! Помнишь, чего ты всем у Стекольны обещал? Мы с тобой за то на два бочонка пива поспорили! Скажи, атаман?

— Это верно, обещал, — с сожалением признал Егор, поняв, что от этого аппетитного блюда ему ничего не достанется, и протянул свой кубок ближнему ватажнику: — Линь, вина мне налей. И печени гусиной передай, никогда не пробовал.

— Давайте его сюда! — не стал отнекиваться Тимофей и широко перекрестился: — Спасибо тебе, Господи! Сбылась мечта дурака.

— Не, не, там тебя не видно! — крикнул Линь. — Сюда ступай.

Ради такого случая Егор посторонился, сажая ватажника во главе стола, выпил вина, подтянул к себе миску, полную деревянных вертелов с заячьими почками. Тимофей же, потерев ладони, расправил плечи, выдернул из-за пояса нож и вонзил в столешницу. Щелкнул пальцами. Кто-то из друзей протянул ему полный меда ковш. Ватажник выпил, стукнул опустевшим корцом себя по лбу, отбросил ковш, взялся за нож и, быстро отрезая ломтик за ломтиком, стал кидать их себе в рот.

— Да-вай, да-вай, да-вай! — стали скандировать остальные, не забывая выпивать и закусывать.

Тимофей старался изо всех сил, сражаясь с поросенком добрых полтора часа. Егор, болея за него, уже считал, что победа в кармане, — но вдруг, когда от тушки оставались всего лишь задние окорочка, ушкуйник неожиданно широко зевнул, откинулся на стену и вяло помахал рукой:

— Хозяин! Два бочонка… Угощаю я… Ик-к… И отнесите меня баиньки…

Воины закричали — кто разочарованно, а кто с восторгом. Многие, ругаясь, полезли в поясные сумки за проигранным серебром.

— И половинка бочонка атаману! — ехидно припомнил Купи Веник. — Ну что, княже, слабо тебе выпить половинку бочонка за вечер, али сразу от заклада откажешься?

— Я-а?! Откажусь?

Будь Егор трезвым, он бы, наверное, обратил все в шутку. Но после трех кубков крепкого вина и пары ковшей хмельного меда Вожникову показалось, что примерно восемь литров пива — это не так уж много, если растянуть процесс возлияния часов на пять или на шесть…

Вернувшихся ватажников в княжестве встретили честь по чести: накормили, баньку истопили, спать положили и отвели еще целый день на отдых, прежде чем княгиня Елена пригласила Осипа и Федьку к себе.

В отсутствие Егора его кресло в непритязательной тронной зале, украшенной лишь коврами и расписным потолком, оставалось пустым. Елена проявила скромность, восседая в малом кресле, стоящем одесную от княжеского. Свита ее тоже была умеренной и женской: няньки, девки, стряпуха. Подозрительно женской — ведь стража, пусть и малая, в городке все-таки оставалась, тиуны следили за порядком, мытари собирали для казны серебро. И все, конечно же, отчитывались перед хозяйкой удела. Вот и выходило, что демонстративно бабье окружение оставшейся дома жены — не более чем пустая показуха.

— Здравствуй, матушка-княгиня, — низко поклонился Елене Федька. — Муж твой, наш атаман, велел от себя письмо тебе передать и гостинцев всяческих.

Он выпрямился, взял с пола котомку, развязал, достал сложенный вчетверо лист пергамента, большой сверток, отряхнул и то, и другое, сдул пыль, а затем, низко кланяясь, подошел к хозяйке, преклонил одно колено и протянул посылку.

В общем, с придворными манерами у паренька было не ах. Даже Осип — и тот не сдержал улыбки. Сам он кивал княгине скромно, не сгибался в поклоне и предпочитал помалкивать.

— Как муж мой, князь Заозерский, себя чувствует, чем занят? Как его успехи ратные? — ласково поинтересовалась Елена, кивнув одной из девок. Та вышла к пареньку и приняла у него передачу.

— Отлично с атаманом все, лучше не бывает! — вскочив, горячо выпалил Федька. — Воюет, самому Святогору завистно! Почитай, един крепость свейскую захватил! Стекольну дочиста разграбили, осмь кораблей с добычей в Териберку привели…

— Постой-постой! — перебила его княгиня. — Какая Териберка, откуда взялись свеи? Почему Стекольна? Осип!!!

— А чего «Осип»? — пожал плечами ватажник. — Верно все Федька сказывает. Крепость взяли, Стекольну разграбили. Добычи полные трюмы привезли. Ты подарки-то погляди, что атаман тебе с мальцом переслал.

Елена подманила девку, торопливо развернула тряпицу.

— Ах, красота-то какая! — ахнула девица от блеска рубинов и изумрудов на широком женском оплечье.

— Пошли все вон! — зашипела княгиня. Дворня послушалась. Федька тоже рванул было к дверям, но на него Елена цыкнула, и паренек остановился. — Почему свеи, откуда? Вы же порубежье московское разорять уходили!

— Атаман повел, — попятился Федька. — Сказывал, нечего нам делать на украинах московских.

— Чего со смердов взять, княгиня? — громко сказал Осип. — Токмо рожа да кожа, да курица с яйцом. Беготня напрасная — деревни да заимки лесные жечь. Иное дело свеи. Там разжились так разжились — на десять лет вперед хватит.

Княгиня, отложив оплечье на трон мужа, потерла виски, подняла глаза на ватажника:

— Вам же велено было московские уделы разорять, а не по морям дальним плавать!

— Видать, атаман наш за слугу твоего себя не считает, — криво усмехнулся Осип и поправил пояс с мечом и топориком. — Как нужным счел, так и поступил.

— Знаю я, что за нужда вас по морям и рекам таскает. — Поднявшись, княгиня обошла Федьку, приблизилась к нему. — Баб белых да холеных потискать захотелось. Клуши деревенские вам не нравятся? Крашеных да ряженых подавай?

— Напраслину ты на мужа своего возводишь, Елена, — покачал головой воин. — Да и не было у нас в этом походе никаких баб.

— Ну да, так я и поверила! — хмыкнула княгиня. — Вы все такие целомудренные, что город разорили, ни одной девки в нем не тронув!

— Не, горожанку холеную завалить — это мы всегда с удовольствием, отказываться не стану, — растянул губы в улыбке ватажник. — Да токмо золотишко нам нравится еще больше. Когда город всего на половину ночи в разорение отдан, на глупости такие никто отвлекаться не станет. Без того хлопот преизрядно. Атаман же наш так и вовсе токмо о тебе и мыслит. Как возможность появилась, так первым делом письмо тебе настрочил.

Елена, спохватившись, развернула сложенное незнакомым образом послание, стала разбирать странно начертанные слова. Немного успокоилась, опустила пергамент, прошла от стены к стене:

— Выходит, вы там всю весну и зиму в море Варяжском развлекались, а Москва в благости и покое пребывала? Никто не потревожил, побеспокоиться не заставил, подумать о сохранении покоя не вынудил? Проклятие! И пошто я тогда план подробный составляла, как Василия к примирению с нами принудить? Грамоты готовила, заступников искала, соглядатаев отсылала?

— Ты не беспокойся, княгиня. Атаман у нас не дурак, за ним не пропадешь. Что-нибудь придумает.

— И где же он тогда?! — отдернула назад подол платья Елена. — Почему сам не прискакал?

— В Новгороде он, княгиня. Недосуг ему попусту кататься, новый набег готовит.

— К жене приехать недосуг? — Елена сжала письмо в кулаке. — Какой еще набег?

— Свеев желает вконец разорить. Не нравятся они атаману чем-то.

— Свеев?! — В бессильной ярости княгиня ударила кулаком по стене, но тут же взяла себя в руки, отступила на шаг, величаво склонила голову: — Благодарю вас за службу преданную, храбрые витязи. Ступайте, отдыхайте спокойно. Когда возникнет нужда в ваших мечах и знании, я вас приглашу.

Посланцы, поклонившись, вышли. Едва за ними закрылась дверь, Елена дала свободу ярости: зарычала в голос, смяла и отшвырнула в дальний угол письмо, с размаху рухнула на свой трон, злобно смахнула оплечье с княжеского сиденья.

— Проклятие! Ему же было сказано воевать с Москвой! Разорять Василия! Какого черта его понесло к скандинавам?! Тупой душегуб! Только о бабах и золоте думать и способен!

— Звала, матушка-княгиня? — заглянула в комнату Милана, поправляя на голове платок.

Елена ответила угрюмым взглядом.

— Ой, господи, подарок княжий свалился! — испуганно всплеснула руками девка, забежала в залу, подняла драгоценное оплечье, протерла рукавом, осторожно опустила на трон, протяжно вздохнула: — Красота-то какая! Счастливая ты, княгиня. Как тебя муж-то любит, прям души не чает. Одаривает вон при каждой возможности. А смотрит как — прямо сердечко от зависти сжимает… Ой, — спохватилась девушка. — Я хотела сказать, от радости!

— Я вытащила его из рабства, — вонзила ногти в подлокотник Елена. — Я нашла ему ватагу и заступников, я сделала его князем, я посадила его на стол. И что?! Он не способен послушаться меня даже в сущей малости!

— Но ведь он старался, княгиня. Вона, и подарки присылает, и победы одерживает.

— Ага, победы! Его посылают на юг, а он уходит на север. Туда, где побольше баб и поменьше мороки…

— Князь тебя любит, матушка. Напрасно ты в нем сумлеваешься.

— Любит, не любит… Мужики к бабам под юбки не за любовью лезут, а совсем по другой надобности.

Елена, поколебавшись, поднялась, пересекла залу, развернула мятое письмо и остановилась у окна, старательно разбирая на свету Егоровы каракули. Чем дольше она читала, тем мягче становились черты ее лица. Наконец княгиня подняла голову, посмотрела на терпеливо ожидающую служанку:

— Ступай к мальчишке. Осторожно расспроси его обо всех мелочах. Куда ходили, почему… — Елена помялась и добавила: — Узнай, как развлекались. Отрок юн и неопытен, он обо всем проболтается. Это Осип будет говорить токмо то, что надобно, как его ни обхаживай. Волчара старый и ушлый. А Федька от нажима хорошего сомлеет. Все тайны хозяйские на блюдечке поднесет.

— Не знаю я, матушка, — замялась Милана. — Я же не кат какой, пытать не умею. Чем же мне его таким напугать, чтобы признался?

— Нечего дурехой прикидываться, не на исповеди. — Елена расстегнула ворот платья и спрятала письмо на груди. — Нечто ты не знаешь, чем бабы мужиков ломают да на колени ставят? Мальчишка, я так чую, пока еще даже не целованный. От первой же ласки поплывет.

— Так… — замялась девка. — Срамно…

— Срамно в тереме сидеть да выданья в покорности ждать, ровно телка случки, — отрезала Елена. — Коли баба жизни хорошей хочет, сама ее должна себе из мужиков выстилать, а не под них ложиться. Ступай немедля, и чтобы к рассвету Федька каждого твоего слова, ровно конь узды, слушался!

Милана, поклонившись, попятилась за дверь.

Княгиня, постояв возле трона, осторожно подняла подаренное украшение, продела в него голову и опустила на плечи. Пригладила ладонями, но искать отражения не стала, а отправилась к себе.

Служанка же, покрутившись, пошла вниз, в людскую. Выглядела паренька, штопающего у печи меховые штаны с помощью шила и конского волоса, подкралась к нему сзади, положила руки на плечи. Федька задрал голову, улыбнулся:

— Привет! Обозналась?

— Нет, юный витязь! — покачала головой девушка. — Я пришла к тебе. Ты ведь ныне воин, а не дворня. Тебе нужно жить в отдельной светелке. Пойдем, я покажу тебе хорошую комнату.

— Э-э-э… — ненадолго растерялся паренек, потом торопливо скатал штаны, оставив шило внутри. — Хорошо, пойдем. А там печка есть?

— Ты замерз, мой герой? — Милана взяла его за руку. — Пойдем. Ты расскажешь, что так выстудило твою кровь?

— Мы прошли пешком по самым холодным землям Руси! — оживился Федор. — Туда и обратно! Ты даже не представляешь, что это за край. Ночь длится там весь день и только весной становится короче, там небо светится разноцветными радугами, а деревья не вырастают выше травы. Там так холодно, что, если плюнуть под ноги, на землю падает уже льдинка, а ветер застывает на камнях, покрывая их ледяным панцирем.

— Не может быть, — округлила глаза девушка, неуклонно утягивая его за собой. — Как интересно!

— Мы проплыли по этому мерзлому краю тысячу верст! В лодке, на ветру. Я думал, что не смогу согреться больше никогда в жизни.

— Как это ужасно! — Она провела паренька по лестнице наверх, потом, под самой кровлей, к средней светелке. — Печи тут нет, но труба всегда теплая, если в морозы весь день топят. А когда не так морозно, то и просто не холодно…

Милана распахнула дверь, вошла первой, подобрала откуда-то снизу огарок свечи, запалила от лампады перед иконой, перекрестилась на образа и задернула крохотную сатиновую занавеску.

— Вот в точно такой же комнатке на коче нас помещалось полста человек, — оглядел Федька конурку, в которой имелись только сундук, табурет и постель из кинутого поверх топчана травяного матраца. Правда — застеленного простыней и накрытого лоскутным одеялом. — И окна тоже не было.

— Какой ужас! — воскликнула девушка. — А окно тут есть. Просто на зиму ставнями закрыто. От ветра и снега. Не так холодно получается.

— Так ведь весна уже, э-э-э… — замялся Федор.

— Меня зовут Милана, — выручила паренька девушка. — Неужели ты был в настоящих сражениях? Ты ведь такой молодой! Неужели ты уже захватывал города?

— Да, захватывал! — с гордостью ответил Федька.

— И в последнем походе?

— Мы завоевали Стекольну!

— Правда? И у вас было много добычи?

— Да!

— У вас было много пленниц, храбрый витязь? — Милана положила ладони ему на грудь. — И что вы с ними делали, мой победитель?

— Ну, мы… — попятился парень и вовремя вспомнил: — Не было совсем пленниц в Стекольне. Мало времени у нас тама вышло, торопились очень.

— У тебя не было, юный витязь. А что делали с пленницами другие воины?

— Да ни у кого не было! — взмолился Федька от такой настойчивости.

— Нигде, никого… — разочарованно отступила девушка. — Неужели вы никогда не захватывали пленниц? Кто же в это поверит? Наверное, ты просто никогда не бывал в походах.

— Я бывал! — возмутился Федька. — И с басурманами рубился, и со свеями, и в города вражьи входил.

— И? — ехидно ухмыльнулась девушка, забрасывая ладони за голову.

Паренек недовольно набычился, а потом внезапно вцепился обеими руками в ее груди.

— А-а-а!!! — завизжала Милана и влепила ему звонкую пощечину. — Ты чего, с ума сошел?! Больно же! Нежнее это нужно делать, осторожнее. Ты же не секиру хватаешь, ты женщину ласкаешь. Иди сюда! Поцелуй мою шею. Вот так. Еще… Нет, не слюнявь, я тебе не ложка от варенья. Только губами. Шею, подбородок, губы… Теперь глаза, брови. Уши тихонечко губами потереби… — Девушка задышала тяжелее. — Хватит тискать мою грудь, ты не корову доишь. Ее нужно гладить, ласкать, нежить… И продолжай целовать шею… Тише, тише, сейчас я помогу…

Она торопливо расстегнула кофту, распустила завязки на шее, спустила с плеч края сарафана, наклонила его голову ниже:

— Господи, какой ты неуклюжий! Да, да, продолжай… — Девушка лихорадочно стала дергать поясные веревки юбок, внезапно тихо хохотнула: — Как же вы с ними управляетесь, с пленницами?

— Разрезаем, — внезапно ответил Федька.

Юбки наконец-то упали, и Милана поежилась, обхватив себя руками за плечи:

— Ой, как тут зябко! Но ведь ты согреешь меня, витязь? Ты не дашь мне замерзнуть?

— Нет, не дам… — Паренек, опускаясь на колени, целовал ее грудь, шею, бедра.

— Да раздевайся же ты наконец! — взмолилась служанка. — Хороший мой, мне холодно. Сделай то же самое, но под одеялом!

Только к рассвету Милана наконец стала понимать, что именно делают с пленницами лихие ватажники. И Федька вроде бы тоже.

Молодые люди были бы не прочь уточнить еще больше подробностей — однако дворовой девке нужно было спешить к княгине.

Заворочавшись в постели, Егор застонал, присел, пошарил рукой по сундуку, нащупал крынку с квасом, поднес к губам. Жадно отпил примерно треть и с облегчением откинулся назад:

— Что за странная чертовщина? Пили вроде одно только пиво. Вода водой. А во рту — сушняк, словно седьмицу одною воблой питался!

— Не токмо пиво, — ехидно припомнили ему. — Еще вино пили немецкое и испанское, аква виту голландскую по деньге за глоток, стоячий мед и сидр яблочный из Путивля стольного зимой завезенный.

— Михайло? Ты здесь? — прищурился на новгородского купца Егор.

— А где же мне еще быть, княже? — пожал плечами Острожец. — Вроде как я ватагу твою в набег новый снаряжаю. Посему дела все мои токмо с тобой и связаны.

— Я сейчас встану… — простонал Егор и попытался сесть. — О, Господи, это сколько же мы вчера выпили?

— Ну, не столько выпили, сколько людей добрых напоили, — безмятежно откинулся к стене сидящий на окованном железными полосами сундуке Михайло Острожец. — Кормчих русских напоили, что о пошлине сговариваться приплыли, соль вареную из Русы мимо Новгорода возить. Купцов басурманских напоили — поначалу силком, а опосля, когда ты Хайяма им по памяти читать начал и на пророка магометянского ссылаться, то вроде как и смирились. Потом же, опоив до бесчувствия, вы их всех в истинную веру окрестили и о том на торге оповестить не поленились. Отца Георгия, кстати, тоже вы напоили, ибо поначалу он басурман бесчувственных причащать отказывался. Опосля же он по наущению твоему анафему всем монголам объявил, и тем, кто сии проклятия опосля с паперти во весь голос кричал, тому вы по ковшу рейнского вина наливали. Кто, кстати, монголы сии есть, столь тебе ненавистные? Не первый раз ты про них слова нехорошие сказываешь.

— Наивная школьная мечта: разгромить их всех и извести под корень, — ответил Вожников. — Жалко только, что ни в Орде, ни на Руси никто про них ни слухом ни духом ничего не ведает. Даже в сказках не слыхивали. Надеюсь, больше мы ничего не учудили?

— Да в общем-то, нет, — пожал плечами купец. — Ну, юродивых поросятами жареными потчевали, на подворье московского митрополита на воротах крест православный дегтем нарисовали, на торгу у бабы какой-то выпустили курей, на продажу привезенных, и опосля по окрестным дворам ловили. Поймать не поймали, но поленницу у Путяты-кожевенника развалили, у соседа его как-то тес с ворот исхитрились снести и бочки со щукой соленой из амбара в Волхов укатили. Бабе, правда, опосля за птиц честь по чести заплатили, а бочки, тиной облепленные, я сегодня для похода купил. Путяте вы тоже рвались поленницу обратно собрать, но он отказался. Да так вежливо, что поленья по всей улице разбросал, пока в вас метился. А опосля ты в било на вечевой площади ударил и Новгород на войну великую супротив свеев призвал. Сказывал, крестьян они своих злобно тиранят, в рабстве беспросветном держат, а потому заступиться за несчастных надобно и свободу им принести. Короля свейского диктатором окрестил и сказывал, что он с султаном каким-то магометянским снюхался, Алкаидом по имени. Дескать, страшный это чародей и всех смертию извести желает. Из каких краев он, кстати, будет, княже? Первый раз о таком слышу….

— Ой, ё-о-о… — схватился за голову Егор. — Вот ведь позорище!

В его похмельной голове урывками стали всплывать воспоминания о том, какую горячую речь он толкнул с высокого помоста, крича, что, если в Швеции нет нефти, то это не значит, что в ней не должно быть демократии, заявлял, будто они нарушают правила свободной торговли и законы толерантности, а также припомнил ювенальную юстицию и то, что у них полиция детей у родителей отнимает и на рынке на органы продает. Крест Вожников, помнится, намалевал, чтобы не прослыть язычником, а бочки из амбара велел выкатить, потому как за них пегая курица спряталась, с белыми крыльями. Единственным светлым пятном в голове осталось только то, что пари у Никиты он все-таки выиграл. Половину бочонка за ночь и утро осушил досуха, да еще и водкой голландской запил.

— Блин, чтобы я еще хоть раз в жизни хоть один стопарик… — поморщился Вожников. — В общем, профукал я свой шанс, понимаю. Эта чертова пьянка ни к чему хорошему никогда не приводит.

— Как ты молвил? «Профукал»? — улыбнулся купец. — Хорошее слово, нравится. А погулял ты хорошо, молодец. Дело сделал зело полезное.

— Да? — изумленно навострил уши Егор.

— А как же! Теперича весь Новгород и окрест до Пскова, Корелы и Олонца убедился, что злата у вас в мошнах несчитано и слухи об успехах твоих не побасенка, а так оно и есть. Животы шелками заматываете, всласть едите, драгоценными винами отпиваетесь, золотом разбрасываетесь, не считая. Жизнь у вас сложилась ныне, самому Садко на зависть.

— А как же речь моя? Про нефть и шведов?

— Так самое главное, княже, ты на площади вечевой все-таки сказал. Всем ватажникам своим баб пообещал, сколько захотят, и серебра от пуза. А коли так, то пойдут охотники за тобой без колебания. Хоть за смердов грязных, хоть против Алкаида магометянского, хоть за толерастию, хоть против Карла Двенадцатого, как ты отчего-то короля свейского Эрика Померанского нынешнего нарек. Sapiente sat[12], княже. Больше ничего никому знать и не надобно. Можешь у меня на подворье убедиться: сотен семь охотников за тобой уже подписалось. И ватажки ушкуйные с атаманами своими, и поодиночке люди на двор сюда забредают. Да еще трое людей торговых ко мне заходили, желают казной своей тебя поддержать. И даже не за долю, ибо я им на жадность сразу пеняю, а просто в рост за сам-три отдать.

— Стало быть, дело вырисовывается? — повеселел Егор.

— Мыслю я, это еще варяги из-за моря Русского[13], не подтянулись, скобари про зов твой пока еще не прослышали, из Ладоги тоже охотники наверняка придут. Сотен сорок или пятьдесят наберем наверняка, не сомневайся.

— А варяги — это кто? — услышал подозрительно знакомое слово Вожников.

— Так русские, — пожал плечами купец. — Они там у себя в Русе тем большинство живут, что соль из родников горьких варят. Потому в иных землях их варягами и кличут. Как вельчан — смолокурами, псковских — скобарями али вязьмичей — прянишниками. Они вроде как и не обижаются. А еще мне так кажется, и из Холмогор, и с Двины, и из Олонца люди подойдут. Вы ведь и там хорошо гульнули. Другим так пожить тоже хочется. К июню дружина будет княжеская, не беспокойся.

Ушкуй привалил к причалу уже под вечер. Привычные к корабельной работе мужчины запрыгнули с низких банок на мостки, накинули на быки причальные канаты, быстро подтянули лодку к дубовым опорам.

— Ну вот и добрались. — Осип Собачий Хвост широко перекрестился, потом опустил руку за борт, коснулся ею воды, поднес к губам, одаряя воду поцелуем. Быстро выбрался на причал, закрутил головой: — Сходни где? Сходни сюда!

Местные амбалы, играющие в кости на тяжелой скамье, срубленной из половинок бревна, удивленно подняли головы: они никак не ожидали, что для высадки из низкой гребной лодки, пусть и поболее обычной плоскодонки, требуется этакая роскошь.

Впрочем, моряки сами увидели широкую доску с набитыми на нее поперечинами, подхватили, сбросили одним концом вниз:

— Добро пожаловать в Господин Великий Новгород, княгиня! — Осип, спустившись до половины сходней, протянул руку поднявшейся со средней гребной банки женщине.

Услышав столь уважительное обращение, амбалы навострили уши, попытались разглядеть, кто там поднялся на причал. После того как Елена твердой ногой стала на доски, Осип отпустил ее руки и вежливо отступил даме за спину. Долгая и богатая впечатлениями жизнь научила его, как вести себя со знатными женщинами.

На причале засуетился паренек, пытаясь так же красиво вывести наверх Милану, — но девушка, взяв его за руку лишь кончиками пальцев, поднялась сама. Тем не менее Федька заслужил свой благодарный поцелуй и радостно побежал за служанкой.

— А мы?! — возмутились оставшиеся в лодке толстощекая стряпуха Привала и куда более молодая и стройная Василиса.

— Вам помочь? — Один из гребцов широкими ладонями ухватил их за ягодицы, и обе, взвизгнув, моментально вспорхнули по сходням.

— Кто это такая? — подойдя к увязывающему причальный канат ушкуйнику, спросил один из амбалов.

— Елена, княгиня Заозерская, — ответил мужчина.

— Да ты что?! — воскликнул портовый грузчик. — А атаману нашему достославному, Егору Заозерскому, она никем не приходится?

— Атаман Заозерский? — оглянулся на него ушкуйник. — Это где у вас такой обитает?

— Там, на постоялом дворе Фильки Зябкина, — махнул рукой амбал. — За Антониевым монастырем.

— Осип!!! — крикнул мужик, поворотившись к причалу. — Я узнал, где ныне Егор остановился. Здесь недалеко!

— Что?! — крутанулась женщина. — Осип, проследи, чтобы вещи разгрузили бережно. Я пойду к мужу. Хочу заглянуть наконец в его бесстыжие глаза! Ятаган, покажи дорогу.

Осип проводил взглядом странную парочку — лохматого мужика с клочковатой бородой, одетого в домотканую рубаху, катанные из овечьей шерсти шаровары, с кривым сарацинским мечом на поясе и богато одетую в меха и самоцветы, величаво ступающую даму. Когда оба поднялись по дороге достаточно высоко, щелкнул пальцами:

— Федька, карабкайся по тропе прямо наверх, беги со всех ног к князю, предупреди, что жена приехала. Как бы не застукала атамана за чем нехорошим…

Паренек, не вынуждая просить себя дважды, сорвался с места.

Спустя четверть часа он влетел на постоялый двор, закрутился, не зная, куда бежать, метнулся в харчевню, шарахнулся от стола к столу, увидел знакомое лицо, вцепился в ворот:

— Где атаман? Где его светелка?

— Там, на втором этаже, — указал ватажник, несколько ошарашенный таким напором.

Федька ринулся в указанном направлении, взметнулся по ступеням, заскакал от двери к двери, пока не нашел нужную:

— Атаман! Егорий! Жена твоя приехала! С нами на ушкуе приплыла! Злая, как осенняя оса! Страсть, как недовольна, что ты ее ослушался и порубежье московское не разорил.

— Елена? Где?! — Егор поднялся, отодвинул Федьку, быстро сбежал вниз, выскочил во двор и увидел входящую в ворота княгиню. — Лена! Ты здесь!

Супруги кинулись навстречу друг другу, крепко обнялись. Егор, оторвав гостью от земли, стал торопливо целовать ее лицо. Елена, улыбаясь, роняла слезы.

Спохватившись, князь подхватил жену на руки и понес ее в дом.

— Надо же, — недоуменно почесал в затылке Федя, когда супруги скрылись наверху. — А ругалась так — мыслил, глаза при встрече выцарапает.

— Может, чего и выцарапает, — весело ответили мужики из харчевни. — Да только тебе, коли раньше рассвета к ним сунешься. А коли сильно истосковались, то и вечера.

Егор и Елена соскучились друг по другу достаточно, чтобы не спать всю ночь, и только наутро забыться в полудреме. Возможно, они бы даже встали — кабы не заботливость Миланы, что поскреблась около полудня в дверь и принесла поднос с пирожками, крынку простокваши и медный кувшин горячего сбитня.

Супруги подкрепились прямо в постели и снова вытянулись рядом. Елена положила голову мужу на грудь, погладила ладонью бугристые мышцы, спросила:

— Господи, милый, ну, почему ты не пошел тревожить Московское княжество? Какая нелегкая понесла тебя к скандинавам?

— Я же говорил тебе, Лена, нет в том никакого смысла. Взять у простых крестьян нечего. Заниматься смертоубийством тем более не хочу. Хоть ныне убивать и приходится, да только не испытываю я от этого никакого удовольствия. Не виноваты смерды порубежные, что ссора у нас с Василием. С какой стати им из-за этого страдать?

— Да при чем тут смерды, Егор? — тяжко вздохнула она. — Признание нам надобно от великого князя. Право на княжество наше надобно отстоять.

— Странные вы, женщины. Как думаете, непонятно. С какой стати Василий захочет нас признать, коли я его, ровно шавка дворовая, за пятки кусать начну? Вот то ли дело Стекольну мы встряхнули — это да! Серебро лопатами грузили.

— Забудь ты про это серебро! — пристукнула Елена кулаком по его груди. — Деньги — тлен, пришли, ушли, — и ничего не осталось. Вот земля — это другое. Коли княжество за нами остальные рода признают, то оно после нас детям перейдет, от них внукам, правнукам и далее потомкам, колено за коленом. Серебро горстью черпнул — и меж пальцами утекло. А княжество — оно навечно. В нем наши потомки ужо до Страшного суда править станут.

Егор оценивал перспективы феодального землевладения несколько иначе, но расстраивать любимую не захотел.

— Доверься мне, — шепнул он, приподнялся, сдвинул ее голову и крепко поцеловал. — Я сделаю все, как надо.

— Ты не понимаешь. Совсем не понимаешь, — горько вздохнула княгиня. — Хорошо, я открою тебе тайну. О ней не знает никто, и ты, смотри, никому не проболтайся. — Молодая княгиня понизила голос: — Василий ныне не тот. Не воин совсем. Схваток чурается, войн сторонится, в походы не ходит. Супротив Витовта четыре года тому войну начал, союзников созвал, на поле ратное привел. Стояли войска супротив друг друга долго, да начать сечу Василий так и не посмел. Замириться решил. Через два года на Угру пришел и опять биться не решился. На Тамерлана звали — не пошел. Псков помощи от Литвы просил, тоже меча не обнажил. От Едигея Москву защищать не стал, убег. Биться не захотел, тремя тысячами рублей откупился. Надломилось что-то в душе великого князя. Не желает воевать. Прячется. Ранее воевода московский Афанасий Конь полки, бывало, вместо него водил, ныне же и он занедужил, из постели не встает. Вот сейчас, именно сейчас Москву трепать надобно. Василий воевать не станет, миром сговариваться начнет. Нам же ничего иного и не надо. Одной грамоты, где тебя князем назовет, токмо и достаточно. Да даже просто к тебе пусть обратится с укорами или гневом — и то уже со знатью равен станешь. Каяться можно будет сразу и на верность присягать. После того со стола нас по обычаю уже не спихнуть. Токмо беззаконием.

— Ну, не знаю, — криво усмехнулся Егор. Он не стал говорить о том, что все «великие тайны московского двора», столь оберегаемые его супругой, он заполучил четыре месяца назад всего за триста граммов самогона.

— Ты чего, глухой? — даже отстранилась княгиня. — Сказываю тебе, не в себе ныне Василий! Коли он вдруг преставится и новый князь в Москве сядет, али воевода иной доверенный у него сыщется, то все, не получится у нас ничего с планом нашим. Сейчас, вот прямо сейчас это делать надобно! Уже завтра, просто завтра — и то уже поздно оказаться может!

— Я тебя очень люблю, единственная моя, — ответил Егор. — Ты получишь все, что пожелаешь.

Елена, повеселев, придвинулась, стала целовать его глаза. Внезапно спохватилась:

— И вот еще что… Негоже князю на постоялом дворе обитать, ровно бродяжке бездомному. Коли при Новгороде дела вести хочешь, подворье надобно купить. Ты ведь, сказывал, хорошо у свеев златом разжился? Вот и надобно показать, кто здесь истинно родовитый князь. Трилистник на плече напоказ ведь не поносишь.

Город Або, с недавних пор ставший резиденцией шведских епископов, оказался даже более многолюден и богат, нежели обещал Михайло Острожец. Размерами он был если не в половину Новгорода, то уж треть оного — совершенно точно. По площади — раз в пять больше Стекольны. Правда, и укреплен куда сильнее и хитрее, нежели островная цитадель.

Егор не брезговал выглядеть убогим и нищим, а потому смог достаточно хорошо рассмотреть твердыню изнутри, с понурым видом и в рубище таская за Острожцем мешок со всякого рода скобяным товаром. Цену за петли, скобы и засовы Михайло запрашивал изрядную, а потому сторговаться нигде не мог, идя от башни к башне и от караулки к караулке.

Самым неприятным в обороне Або был, разумеется, «заман». Длинный, больше ста метров, и сильно сужающийся в конце участок дороги между первыми воротами и вторыми, и со стоящими по сторонам глухими стенами. Даже взорвав фугасом подъемный мост, нападающим придется еще довольно долго идти между стенами от башен с мостом до башни с решеткой, в то время как сверху будут валиться приготовленные для незваных гостей валуны и бревна, литься кипяток, сыпаться стрелы, сквозь решетку их будут разить копьями и… И кто еще знает, на что сподобится фантазия здешних обитателей?

Даже если пройти по заману от первых ворот до вторых и удастся — потери будут ужасающими. К тому же — массивную решетку еще фиг взорвешь, ударная волна уйдет между прутьями.

Был, однако, в защите крепости и положительный момент. Построив свой город на каменистых уступах, жители Або так до сих пор и не смогли продолбить в скальной породе защитный ров — мост от расположенных на почти четырехметровой высоте ворот опускался на пологую насыпь, поднятую над землей на полтора человеческих роста. Поэтому подступиться с северо-востока если не к воротам, то к самим стенам не представляло особого труда.

К стоящим на скалах стенам двадцатиметровой высоты. С семиэтажный дом. Лестницы к ним не приставишь — кто же по такой полезет? Подкоп тоже не прорыть — сплошной гранит.

И в воротах — заман.

— Что скажешь, княже? — поинтересовался купец, когда они закончили обход.

— Глаза боятся, руки делают, — ответил Егор. — План уже запущен, ребята в городе, кочи у причалов. Менять что-либо поздно. Теперь остается только выполнять. Завтра Або будет наш.

Вожников все-таки нашел слабое место этого мира. И было оно отнюдь не в кривых огнестрелах, неразвитой медицине или отсутствии автомобилей. Слабое место здешних обитателей оказалось в их неспешности и неорганизованности. В том, что все планы верстались с точностью плюс-минус неделя, что дела шли в зависимости от погоды и настроения, что встречи назначались с указанием разве что желаемого месяца, да и то не всегда. Да что говорить, если на нынешних часах даже минутная стрелка отсутствовала за ненадобностью!

Вымеренные, просчитанные и согласованные действия сотен людей, раскиданных в разные места, казались здесь так же невозможны, как прыгающие улитки или музицирующий на горе рак. Ничего подобного здесь никто не ожидал и готов к этому не был.

Между тем банальная склянка — песочные часы, и согласованная точка отсчета — рассвет или закат, плюс безусловное, даже слепое послушание ватажников, поставленных во главе ударных сотен, позволяли Егору творить настоящие чудеса…

Именитый новгородский купец Данила Ковригин сидел в жердяной сторожке возле причалов и, весело мурлыча что-то себе под нос, сносил в общий список, на отдельный лист рыхлой коричневой бумаги, цифры из толстых прошнурованных книг, зажатых между массивными резными деревянными обложками. Не красоты ради, а чтобы не трепались при перевозке с места на место и чтобы страницы не коробились.

Минувший год выдался донельзя удачным. Просто на загляденье. Самым добрым и приятным своей нежданностью событием стал набег хана Едигея на Низовскую землю. Татары зело обильно потравили хлебные поля и огороды, разорили ловы и амбары, угнали стада, разметали людишек с привычных мест, от обжитых промыслов. Посему с урожаем, с мясом и птицей на Руси было о прошлом годе тяжко. Прямо скажем — голодно. Ан струги ковригинские тут как тут: рыбка соленая, рыбка вяленая, рыбка копченая, рыбка мороженая. Давай деньгу — будешь сыт.

Голод — не тетка: растрясли низовские по зиме свои кубышечки, потекло серебро в мошну купеческую полноводными ручьями.

Ханы ныне меж собой в Орде грызутся, старшинством и саблями меряются. Им от сего никакого проку, ан купцу Даниле опять же лишнее серебро. Прииски соляные, что на Горьком море крымском[17], что в Баскунчаке Астраханском, в запустение пришли. Трудно тамошним приискам без рачительного хозяина. Работники мрут быстро, новые рабы постоянно надобны, воины для охраны, приказчики преданные. Но татарам ныне не до приисков, заняты они. Власть делят.

А как людишкам без соли?

И опять побежали струги вниз по Волге и Дону — в места, куда раньше и не хаживали, ибо своего товара с избытком хватало, в иных же местах цена вверх поползла. Ненамного, по три деньги на пуд — ан курочка по зернышку клюет и сыта бывает.

Кабы не варяги русские, что тоже соль ушкуями во все края рассылают, цена бы еще выше прыгнула. Постоянно норовят сладкий кусок из-под носа увести!

«Вот бы было хорошо, коли бы великий князь Василий очередной поход супротив Новгорода затеял, — мечтательно зажмурился купец. — Порубежье бы южное разорять начал. Руса город богатый и аккурат на его пути находится. Побил бы Василий варягов, разогнал по лесам окрестным от доходных родников — как бы это было славно! Тут уж не деньгу с пуда, тут полновесный рубль накинуть можно будет. В Орде ныне замятня, прииск соляной на Баскунчаке восстанавливать некому. Хорошо-о-о…»

Услышав шаги, он приоткрыл глаза, увидел хорошо одетую женщину и невольно приосанился, хотя и не вставая с кресла. Настроение у него было благостное, радужное. Данила даже не рассердился, что его потревожили в потаенном месте, куда он удалялся, чтобы спокойно вести трудные счетные дела: подальше от домашней суеты, от кричащих детей, вечно что-то выпрашивающей жены, от приказчиков, стряпух, юродивых, постоянно шлявшихся Христа ради вокруг его недавно сложенных каменных палат, норовя пробраться в обеденную залу. А еще лучше — к нему самому и выпросить серебряную монетку. А лучше — две. А еще лучше — горсть. А еще лучше — злата…

Ненасытное отродье! Ему на солеварнях постоянно людей не хватает, хоть плачь, а эти дармоеды жалуются, что есть нечего.

А работать не пробовали?!

— Вроде как богатейший купец, в совет городской входишь, торг по всему свету ведешь… — Гостья ковырнула ногтем стену, сдирая кору с одной из жердей. — А дела свои в сарае справляешь.

— Лето… — Лицо купца расползлось в широкой улыбке. — Ветерок продувает, птички поют, листья шелестят, вода журчит. Хорошо… В палатах же каменных ровно как в склепе. Не люблю.

— Птички — это хорошо, — согласилась гостья. — Ты меня знаешь, купец?

— Конечно, знаю, — кивнул он. — Ты жена изгнанного ватажника. За мужа пришла просить?

— Нечто ты полагаешь, мой муж, князь Заозерский, нуждается в заступничестве? В чьей-то милости? — вскинула брови женщина. — Ты хоть знаешь, где находится наше княжество, купец?

— А где? — вальяжно поинтересовался Данила.

Тут вдруг в его голове оглушительно щелкнуло: «Славянский волок!!!» Тот самый торговый путь, по которому его струги уходят с солью и рыбой в Низовскую землю! Девять из десяти его стругов протаскивают каждое лето аккурат мимо Кубенского озера.

— Да ты присаживайся, матушка-княгиня, в ногах правды нет, — забеспокоился купец. С опозданием сообразил, что в сторожке стоят только грубые лавки, вскочил с кресла и проволок его вокруг стола, повернув к женщине. Однако гостья не села, глядя на него с легкой снисходительностью.

— Княжество моего мужа там, куда ступила его нога, — заявила она. — Вот приплыл он в Жукотин, и стал Жукотин его городом. Приплыл в Стекольну, и стала Стекольна его городом. Приплыл в Холмогоры, так теперь на него там каждая собака чуть не молится. Стараниями мужа моего, князя Егора, в Холмогорах ныне самый последний золотарь — и тот в графском плаще щеголяет, а нурманы со свеями и носа в море Белое не кажут. За то в двинских и поморских землях князю Заозерскому почет и уважение, любовь огромная от люда простого. Да и ратники тамошние его страсть как жалуют. Вона, несколько сотен охотников лихих намедни пришло в его ватагу записываться. Аккурат оттуда, с моря Белого. Кстати, я слышала, у тебя там дела имеются? — Елена сделала длинную паузу и ласково спросила: — Ты уже похвастался тем, как вы моего мужа с громким шельмованием изгоняли из Господина Великого Новгорода?

У Данилы Ковригина резко и остро засосало в животе. Его воображение так ярко и подробно нарисовало полыхающие в Поморье его солеварни и ловы, разоренные амбары, порубленные струги, словно он увидел все это собственными глазами.

— Так то же не я, то вече новгородское, — не без труда выдавил из себя купец. — Я же к князю Егору Заозерскому со всей любовью и преданностью отношусь. У меня ведь там, в Поморье, свеи проклятущие три солеварни несколько лет тому разорили. Князь же Егор Заозерский сквитался, за что ему поклон от меня низкий… И от людишек моих. Коли вдруг нужда какая возникнет, так я к нему со всею душою… Ну, там, а коли вдруг… Амбарами моими, причалами пусть пользуется, только рад услужить. Отдохнуть пожелает — любое мое подворье тамошнее завсегда в его распоряжении. Невозбранно… Иная же нужда возникнет… В совете там заступиться, со снаряжением подсобить — так завсегда… Друг ваш преданный!

— Да я и не сомневалась, что на дружбу и преданность твою мы с Егором завсегда положиться можем. — На лице княгини не дрогнул ни единый мускул. — Я всего лишь за советом к тебе заглянуть решила. Сад я у себя возле дома делаю, желаю рыбок ярких в прудики пустить. Есть такие забавные: цвета золота и с хвостами длинными и мягкими, ровно вуаль. Не знаешь, где бы таких можно раздобыть?

— Поймаем! — не моргнув глазом, поклялся купец. — Поймаем и доставим. Не сумлевайся.

— А, хорошо. Тогда я буду ждать.

— Мужу от меня поклон низкий передай. Поклон и благодарность огромную. Завсегда его сторонник преданный!

— Не беспокойся, Данила, — кивнула Елена. — Все в точности передам.

Яркое солнечное утро застало князя Заозерского в кустарнике на краю засеянного капустой поля. Вид у него был самый затрапезный: лапти, шерстяные колготки, отчего-то любимые на запад от Руси, простенькая, грязная и порядком драная рубаха, подпоясанная обычной веревкой. Нищий, немытый, с голодным взглядом, более всего он напоминал беглого раба, равно как и трое его сотоварищей: Линь Окунев, Рюрик Рубаха и Угрюм — мужик плечистый и низкорослый.

— Пора, — поднялся князь, хорошенько прихлебнул из бурдючка разведенного вина, после чего протянул бурдюк ватажникам.

Те тоже выпили. Не пьянства ради, а здоровья для: алкоголь убивает любую бактериальную заразу. Учитывая богатство патогенной микрофлоры, обитающей в лужах и ручьях окрест человеческого жилья, Егор предпочитал выбросить флягу, способную вызвать подозрение, но из открытых водоемов сырую воду не пить. Этот мир вообще был устроен так, что выжить в нем способен только отпетый алкоголик. За трезвенниками азартно охотились дизентерия, холера, чума и прочие вибрионы с бактериями.

Отвязав от кустов полтора десятка овец, ушкуйники деловито погнали их прутьями в сторону совсем уже близкого города.

Обитая в местах каменистых и неровных, в которых всякая пядь земли на счету, шведы использовали свое сокровище крайне экономно. В каждой низинке, ложбинке, трещине между скал, на каждом ровном промежутке был разбит большой или малый огородик, широкие наделы распахивались под хлеб — но таких было раз, два и обчелся. На скалах и уступах местные строили дома, сараи и амбары. Или точнее — складывали. Почти все окрест было сделано из камней.

— Чего-чего, а валунов здесь просто завались, — пробормотал себе под нос Егор.

В остальном пригороды были такими же, как и везде: к городу с равнины подступали ремесленные и крестьянские слободы, ничем не защищенные — но и построенные небрежно. Чтобы не жалеть, если в случае осады вороги пожгут и развалят.

На бредущих по дороге ватажников никто внимания не обращал. Нищие и тощие, грязные голодные рабы гонят в город на продажу отару грязных и тощих, голодных овец. На что тут смотреть? Был бы хозяин — можно хоть словом перекинуться. А рабы никому не интересны.

Егор очень надеялся, что точно так же не интересны будут и воняющие рыбой грузчики с кочей, выгружающие свой свежий, но все равно пахучий товар и возящие его на тачках в город, в подпол на ледник местного перекупщика. Русских купцов, как обычно, на торг не пустили — однако жадный бюргер не только забрал по дешевке весь товар, но и не удержался от дармовщины, позволил чужакам разгрузить все самим, поручившись за них караульным. Ведь свеи, проявляя явно излишнюю осторожность, старались незнакомцев не впускать в город вообще.

Ткани, в отличие от людей, подозрения не вызывали. Поэтому еще позавчера на арендованный у городского рынка склад немецкие торговцы выгрузили тринадцать тюков индийского сукна. Хозяин должен был приехать и распорядиться товаром примерно через неделю, а зашитые в сукне добровольцы — вылезти еще вчера. Вылезти, привести себя в порядок, подготовиться к выходу — чтобы именно сейчас, будучи одетыми на немецкий манер, прогуливаться в сторону первых ворот, не вызывая подозрений.

Лазутчиков было мало — зато они знали туземный язык, манеры и бывали в ганзейских портах по купеческим делам. Большего числа подходящих под требования конспирации воинов средь ватаги просто не нашлось.

Перед подъемным мостом случился затор. В город хотели попасть слишком много крестьян с загруженными капустой возками. Егор с беспокойством посмотрел назад. Если в самом Або все должно было начаться по команде, то с основными силами, высаженными в нескольких верстах на восток и крадущимися через лес, у него не имелось никакой связи. Тамошние ушкуйники следили за «склянкой». Если по глупой случайности начнут нападение до того, как диверсанты проникнут в город, — поднимется тревога, стражи набежит слишком много. И все пойдет прахом. Между тем оговоренный час как раз приближался.

В воротах громко споривший со стражей крестьянин, в отчаянии махнув рукой, повернул назад. Все зашевелились, стали расступаться, раскатывать возки, с руганью пропуская встречную телегу. Но зато потом все двинулось быстро. Караульные смотрели на крестьянина, на его груз, после чего махали рукой и оценивали на глазок следующего.

Рабы с отарой интереса не вызвали. Овцы как овцы — что мохнатые, что двуногие. Мужчины почти голые — сразу видно, что оружия нет. В этаком тряпье даже ножа не спрятать. Пошлину же за вход на внутренних воротах собирают, не их забота.

Пройдя заман до самого конца, Егор даже заулыбался. Теперь пусть даже сам сатана придет шведам на помощь, их уже ничто не спасет. Его глаз оценивал башни внутренних ворот, размеры поднятой решетки.

На свою безопасность святые отцы и богатые горожане не пожалели ничего: решетка была склепана целиком из толстых, с руку, железных прутьев. Такую ни прорубить, ни сломать, ни выбить не получится. А чтобы нападающие не подняли — наверху должен иметься стопор. И наверняка — такой же монументальный.

Внизу у одной из башен была открыта дверь. Перед ней маячил один — всего один!!! — стражник. Еще трое опирались на копья возле клоунского вида субъекта: в сиреневых чулках, уходящих в похожие на шарики полосатые пуфы[19], коротеньком бархатном плаще, не достающем даже до ягодиц, и в коричневом колете с разрезными рукавами. В разрезы проглядывала синяя шелковая подкладка. У ног щеголя стояло ведро с прорезью — как в копилке. Входящие смиренно бросали туда мелкие монетки. То есть молодец с тонкими усиками находился здесь на работе.

Как охранялась вторая башня, Егор не видел. Скорее всего — так же безобразно. Но это уже была забота рыбарей.

Щеголь что-то требовательно сказал на своем тарабарском языке — Егор указал пальцем назад, проходя мимо него. Вот и все: стража оказалась на расстоянии вытянутой руки.

Позади послышались крики, караульные повернули головы туда…

Прямой в челюсть! Хук!

Два удара — два нокаута.

Третий караульный успел только повернуть к нему лицо — и еще один удар отправил его отдыхать до лучших… а вернее — худших времен.

— А-а-а! — Стражник от башни, как полный кретин, опустил копье и ринулся на помощь товарищам.

Егор притворился, что ничего не видит, полунаклонился над одним из нокаутированных караульных, выдергивая меч из его ножен. А когда воин оказался совсем рядом, резко выпрямился, перехватил копье, рванул к себе, вынуждая бедолагу качнуться вперед, и тут же встретил прямым в челюсть.

— Чистая победа, — похвалил себя Егор, перешагивая бесчувственное тело, и, забежав в распахнутую дверь башни, помчался наверх по идущей вдоль стены винтовой лестнице.

— Ба-анза-ай!!! — закричали ватажники позади, подавая условный сигнал. Не то чтобы Егор сильно любил самураев и хотел быть на них похожим — просто он был уверен, что ничего подобного даже по случайности не брякнет никто посторонний.

Быстро поднимаясь, князь заглянул на второй ярус, встретился глазами с каким-то человеком, тут же ткнул клинком ему под подбородок, ринулся дальше, увидел чьи-то ноги площадкой выше — уколол вдоль них, посторонился, пропуская падающее тело, пробежал еще половину витка.

Требовательный голос, лицо над поручнями. Егор, подпрыгивая, попытался достать его кончиком меча — но этот швед оказался шустрее, отпрянул и, когда князь поднялся до очередного яруса, встретил его топориком. Молодой человек насилу успел отступить, одновременно прикрываясь клинком. Сталь звякнула по стали, из-за резкой отдачи сразу заныло запястье. Швед пошел на сближение, замахнулся снова. Дождавшись, когда тяжелое лезвие уже начнет падать на голову, Егор со всей силы оттолкнулся левой ногой от стены, поднырнул и, с разворотом, полоснул врага поперек спины. Закрутился, ожидая новых нападений.

Но здесь остались только шестерни, рычаги и вороты, туго обмотанные пеньковым канатом. И больше никого живого.

— Оп-па! Кажется, я попал как раз туда, куда нужно! — Егор споткнулся об открытый бочонок с салом, чертыхнулся. Прихрамывая, подбежал к лоснящемуся от жира внутреннему окну. Решетка была здесь — лежала краем на толстом железном ломике, просунутом между камнями. Похоже, это и был стопор, который должен запирать препятствие в опущенном положении. Он же удерживал решетку и в поднятом. Все, что требовалось от ватажников, — это не позволить его выдернуть.

Князь перерубил идущий от ворота канат — теперь стопор придавила тяжесть решетки, — для гарантии несколько раз резанул огромную деревянную бобину поперек волокон, превращая пеньковый трос в груду обрывков, воткнул меч в пол, наклонился над мертвецом, раскрыл его поясную сумку. Нашел огниво — в этом мире его носил практически каждый — и побежал вниз.

— Атаман! Они рубят дверь! — закричали с первого этажа его сотоварищи.

— Ч-черт! — Егор затормозил, где оказался, прицелился к одному из опорных столбов, удерживающих верхний ярус, стал быстро работать клинком, расщепляя и разлохмачивая его края. Огляделся, увидел пустой бочонок, выбил донышко, расщепил клинком на тонкие дощечки. Опустился на колено, высек искру в трут, раздул, сунул бересту, раздул сильнее.

— Она трещит, атаман!

— Держите их!!! — рявкнул Егор, пристраивая растопку меж растопыренных щепок, торчащих внизу столба, быстро обложил ее досками и побежал вниз.

Дверь — даром что сбита из теса толщиной в ладонь, — вся пошла трещинами, лезвия топоров, крошащих древесину, уже просовывались внутрь. Никаких шансов у защитников не оставалось — крепостные башни не предназначены для обороны от внутреннего врага. А для открытой схватки ватажников было слишком мало.

— Копья у караульных взяли? Отступаем!

Они забежали выше ярусом, затаились над лестницей.

Вскоре громкий треск сообщил, что дверь сдалась. Послышался топот — но едва первые шлемы показались над полом, ватажники что есть силы ударили вниз копьями. Кто-то закричал, кто-то покатился вниз, остальные свеи отпрянули.

— Они, видать, думали, что тут никого нет, — весело фыркнул Рубаха. — Вот и схлопотали!

— Эх, гранату бы туда кинуть, — тоскливо выдохнул Егор.

Но гранат у них не было, а свеи поднимались снова, на этот раз прикрываясь щитами. Ватажники нанесли несколько ударов — естественно, бесполезных, отступили выше.

Здесь огонь, снизу доверху опоясав опорный столб, уже вовсю лизал потолок, выхлестывая вверх по лестнице длинными алыми языками. Сухое как порох дерево занималось с такой стремительностью, словно на него плеснули бензином.

— За мной! — крикнул Егор, побежал выше, прямо сквозь пламя. Вскрикнул от боли, но прорвался к механизмам… И совершенно напрасно. Здесь было горячо, как на сковороде, дым ел глаза, а огонь сквозь щели в полу подкрадывался к воротам, бегая тут и там высокими желтыми чертенятами. — А-а-а!

Заметавшись от боли, он кинулся к какому-то просвету, сунулся в него — и вывалился на крепостную стену, что шла как раз над заманом. Застонал от благословенной прохлады.

— Господи Иисусе, благодарю тебя за спасение! — искренне перекрестился Вожников.

— А-а-а!!! — Из бойницы над головой вывалился Линь, запрыгал на месте, охлопывая себя ладонями. У него дымились штаны, рубаха тлела по подолу и рукавам, на вороте несколько мгновений поплясал, но все же погас, обратившись в черную струйку, маленький огонек. — Боженька родимый, неужели я жив?

— Остальные где? — спросил Егор.

— Не ведаю, атаман, — ватажник перевел дух. — Кто-то один мимо меня выше побежал, а кто-то огня побоялся, внизу остался. Разве в пожаре-то разглядишь?

Князь наконец-то смог осмотреться, оценивая ситуацию. К городу со всех ног бежали ушкуйники. По наказу атамана они таились сколько получилось, подкрадываясь незаметными как можно ближе. И вот теперь мчались, спеша воспользоваться успехом своих товарищей. Бежать им оставалось около версты. Четверть часа, не более. Под ногами Вожникова — в замане, на мосту, перед мостом — бушевала паника, в давке телеги и люди уже начали падать с насыпи. Вестимо, селяне слишком поздно заметили врагов, а когда поняли, что оказались в гуще войны, — ринулись под защиту стен. А здесь — сеча за башни, перекрывшая им путь. Есть отчего впасть в истерику.

Заманная башня за спиной Егора лихо разгоралась, вторая, что напротив, тоже дымила вовсю. Значит, рыбари свое поручение выполнили не хуже атамана.

Над подъемным мостом пламя вырывалось из бойниц внутренней башни, по сторонам от нее на стене хорошо одетые горожане зло рубились с солдатами в кольчугах и шлемах. Наверное, пожар выгнал ряженых «немцев» на стену — точно так же, как и князя с Линем.

Однако вторая башня стояла целой и невредимой. Неужели свеи ее отбили?

— Окунев, рысью за мной… — выдохнул Егор и побежал по стене, виляя между валунами и бревнами, сложенными здесь на случай обороны.

Разумеется, выход из башни на стену запирался толстой прочной дверью. Егор приложил к ней ухо:

— Там тихо… Значит, и вправду отбились. Ну-ка, Линь, помогай!

Они подхватили тяжелое сучковатое бревно, разбежались, врезали по створке. Та крякнула, чуть покосилась, но устояла.

— Еще раз!

Они разбежались и ударили в дверь снова.

— Может, не надо, атаман? — вдруг сказал Линь. — У нас и мечей-то нет!

Когда Вожников потерял свой меч, он даже и не помнил. Наверное, пока метался в пожаре.

— А у нас их с самого начала и не было! — выкрикнул Егор. — Давай!

После третьего удара дверь выпала, а бревно застряло в проеме. Под каменной аркой обнаружился седой воин в кожаном доспехе с нашитыми на груди пластинками. Он помотал головой, сделал шаг вперед, вскинул меч и… Никого не достал. Бревно, мешая ватажникам войти, одновременно не позволяло защитнику их заколоть. Скандинав просто не дотягивался.

— Ну, и что ты будешь делать? — развел руками повеселевший князь.

Свей оказался азартным, полез через сучковатую деревяху, не сводя с Егора глаз.

— Атаман, берегись!!!

Вожников отпрянул в сторону, и Линь, разогнавшись, метнул от груди вперед тяжеленный валун. Воин, увидев опасность, отклонил голову от удара — и камень упал ему на сжимающую меч руку. Несчастный закричал от боли — но Егор подхватил с пола выпавший клинок и быстрым взмахом отсек седую голову от страдающего тела.

— Дай сюда! — Линь выдернул из ножен врага кинжал, покрутил в руках, с досадой выдохнул: — Короткий!

Егор, перевалившись через бревно и тело свея, пробрался наконец в башню, перебежал через боевую площадку, выглянул:

— Проклятие! Они поднимают мост!

В замане по-прежнему была давка, на мосту вопили люди — но подъемная секция медленно ползла вверх. Князь понимал свеев: ушкуйники были уже совсем близко, их отделяла от ворот всего пара сотен метров. Посему лучше было пожертвовать костями нескольких крестьян, нежели сдавать врагу весь город.

Мост поднимался, и при этом было видно, что левая цепь провисает все сильнее. Его тянул только один ворот. И именно из той башни, в которой находились двое ватажников.

— Их не может быть много. — Егор покрутил головой, увидел на полу щит, подобрал. — Мирное время, обычная стража. Всего несколько человек. Айда к ним?

Здесь лестница шла вверх точно так же, как и в заманной башне — спиралью вдоль стены. Вожников забросил щит за спину, побежал по ступеням. Предчувствие его не обмануло — затаившийся стражник, едва голова Егора показалась над полом, ударил вниз копьем. Щит даже хрустнул, но не раскололся. Ватажник рванулся вперед и выскочил на ярус с механизмами, разворачиваясь к врагу. Краем глаза он увидел ворот, рычаги которого, пыхтя и обливаясь потом, крутили три человека. Своему товарищу они на помощь не пришли — поднять мост было важнее.

Свей, одетый в обычный кафтан и шапку пирожком, однако с длинным мечом, издал грозный рык, ринулся вперед, с широкого горизонтального замаха попытался снести атаману голову — Егор же просто присел и что есть силы ударил щитом вперед, окантовкой в голень.

Громкий хруст, крик боли — и храбрец покатился по полу, держась руками за сломанную ногу. Атаман, метнувшись к блоку у окна, сгоряча попытался с ходу перерубить уходящую от подъемного механизма наружу веревку, но та только звякнула в ответ. Вожников совсем забыл, что это цепь. Защитники города перекинулись несколькими словами, отпустили, наконец, рычаги ворота. Один поднял с пола топор, двое обнажили тонкие короткие мечи. Похоже, это были даже не воины. Ремесленники, зачем-то вызванные к сложной по нынешним временам технике. Гарантийное обслуживание?

— Линь, ты где? — окликнул товарища Егор. — Нам достаточно убить хотя бы одного. Ворот, похоже, слишком тяжел. Двое уже не справляются.

— Всех троих придется резать, атаман, — заявил ватажник. — Иначе они не дадут опустить мост на место. Обожди чуток, я за пикой к стене сбегаю.

Один из свеев рявкнул, все трое ринулись вперед, на Егора. Он вскинул щит, закрываясь сразу от меча и топора, второй клинок отмахнул своим — однако от сильного толчка не устоял на месте, опрокинулся на спину. Над лицом блеснул наконечник — копье вошло в тело свея чуть выше шеи, кровь густой струей хлынула Вожникову на лицо, ослепляя и заливая рот. Опасаясь неожиданного удара, атаман торопливо откатился в сторону, вскочил, отер рукавом глаза. Едва поднял веки — увидел летящий в лицо топор, резко присел. Топор улетел за спину и, судя по звуку, воткнулся в пол, свей же навалился сверху. Атаман вогнал меч ему в живот, отпихнул в сторону, встал.

Последний из горожан наседал на Линя, лихорадочно рубя вместо того, чтобы один раз уколоть. Ватажник успешно закрывался выставленным горизонтально копьем. Егор поспешил на помощь. Свей, почувствовав за спиной врага, развернулся, отступил, прижимаясь к стене… И тут под оглушительный грохот башню тряхнуло так, что она закачалась, а весь ярус наполнился каменной пылью. Ватажники кинулись к бойницам.

В конце замана, на месте внешней башни, теперь висело густое белое облако, с небес сыпались камни, горящие палки, обрывки тел и какая-то труха. Внешняя стена крепости медленно, словно лениво, зубец за зубцом вываливалась наружу.

— Ты пушки в башне видел? — отерев лицо, спросил Егор.

— Нет, атаман.

— Странно. Но порох они, похоже, хранили все-таки там. Вниз огонь спускался медленно, но когда дотянулся… Вот и шарахнуло.

— Ага.

— Повезло. Просто повезло, — с обидой сказал Егор. — Теперь, получается, не на меч мы город взяли, а так, на дурняка.

— Такого дурняка не бывает, атаман, — не согласился Линь. — Эвон, сколько народу ради него полегло. Все-таки на меч.

Схватка за ворот от подъемного моста потеряла всякий смысл: в стене Або зияла брешь почти в триста шагов длиной. Ушкуйники уже лезли через нее в город, шагая прямо по оглушенным крестьянам и караульным. Линь с атаманом подобрали мечи, топор и мимо плачущего свея отправились по лестнице обратно вниз.

Вечевой колокол ударил неурочно — ближе к вечеру, когда торг уже почти опустел, купцы позакрывали свои лавки, честные ремесленники, вернувшись по домам, садились ужинать, а в церквях еще даже не начинали готовиться к вечерне. Тем не менее призыв, означающий, что случилось нечто важное, требующее общего внимания и решения, вынудил горожан — бояр, купцов, простых тружеников и священнослужителей — оторваться от насущных дел и подтянуться к берегу великого Волхова, где на утоптанной до каменного звона площади за торговыми рядами, в окружении древних православных храмов век за веком выносил свой приговор Господин Великий Новгород.

— Бояре нас предали! — закричал с помоста рыжебородый мужик в летах, одетый в вышитую косоворотку и добротные суконные шаровары. Сдернув с головы синий картуз с роговым козырьком, он жахнул им себе под ноги: — Обманули, ироды проклятущие! Ватажники наши заместо них сами со свеями воюют! Они же мыслят, как добро людское украсть! Изме-ена-а!!!

— Ты еще кто такой? — грубо спросил запыхавшийся Кирилл Андреянович, только что примчавшийся на зов колокола, пихнул его в грудь, замахал руками: — Не верь ему, люд новгородский! То лазутчик немецкий измену чинит! В августе на свеев пойдем! Рати все аккурат к тому часу подтянутся!

— Атаман Заозерский Або намедни взял, ныне возвращается! — перебивая его, крикнул мужик. — Бояре его за ту победу зарезать умыслили!!! За свеев отомстить!!! Изме-ена!

Собравшиеся люди зашевелились, переговариваясь, из уст в уста побежала весть о приближении ватаги недавно изгнанного известного ушкуйника. О возвращении с победой, славой и полными трюмами. В то, что Егора Заозерского могут за ту победу убить, поверилось сразу и легко. Коли нашлись ненавистники, что столь славного воина изгнали, — стало быть, найдутся и ненавистники-душегубы.

— Боярину Кириллу верим! — попытался крикнуть кто-то из толпы, но парня тут же запихали в бока, мешая подавать голос, опрокинули и слегка потоптали ногами. Без злобы, для урока. Так же поступили еще с несколькими сторонниками воеводы: серьезные крепкие ребята действовали быстро и решительно.

— Вражина Кирилл! — вопили в противовес другие горожане. — Изменщик ганзейский! Трус воевода! Долой!!! Не нужен такой! Трус! Изменщик! Ганзейский пес! Во-он, Кирилл! Прочь! Не нужен! Не лю-у-у-уб!!!

Воевода несколько раз пытался выступить, объяснить о планах наступления на врага, собирании сил и кораблей, о посланном королю Эрику Померанскому требования уступок опричь прежних договоров, однако его перебивали и перекрикивали, а рыжебородый мужик рвал рубаху. Прогнать безвестного смерда не удавалось — боярских холопов оттаскивали от паникера какие-то не менее крепкие слуги.

Увидев подошедшего наконец-то архиепископа Симеона, Кирилл Андреянович с облегчением кинулся к нему — уж пастыря-то вечу выслушать придется, заглушать его воплями христиане православные не посмеют. А кто попытается — не дадут.

— Здоровья тебе, отче, — поцеловал руку священника боярин. — Скажи им, что большой поход начнется уже на днях! Похоже, ватажник тот приблудный замятню затеять удумал, умы горожан смутить и из изгнания вернуться.

— От Орешка вестники добрались, — тихо ответил пастырь, осеняя боярина Кирилла крестным знамением. — Ватажник тот приблудный из набега возвертается с добычей несчитаной. Лодками перегружать пришлось, иначе ладьям через залив пройти не получалось, больно глубоко в волнах сидели. И так выходит, сын мой, что те воины, что с ним ушли, ныне серебро ведрами носят, а те, кто с тобой остался, нищие и голые сидят.

— Вот проклятие! — скривился, как от зубной боли, посадник.

Когда возникает вопрос о золоте и мошне, обращаться к уму и совести людской бесполезно — прав всегда тот, кто больше платит. Смерды, оставшиеся с пустыми руками, при виде удачливых сотоварищей не способны испытывать ничего, кроме ненависти. Тут спорить бессмысленно и опасно — могут и побить. Хорошо, если не до смерти.

— А не люб, так и уйду! — не дожидаясь разгара страстей, громко выкрикнул боярин Кирилл, сдернул шапку и тоже шарахнул ею о помост. — Не воевода я более! Выбирайте того, кто по сердцу!

Он быстро сбежал по ступеням и, провожаемый залихватским разбойничьим посвистом, отправился к мосту. Следом, прикрывая спину господина, столпились холопы, оглядываясь и грозя вечу кулаками. Только один, отделившись, заскочил на помост, подобрал бобровую шапку и, получив свою долю освистывания, побежал прочь.

Вече притихло. Оно только что сняло с должности назначенного советом воеводу, отстояло свою волю, показало силу. Но что делать дальше — люди не знали.

— Атамана Заозерского в воеводы? — неуверенно предложил кто-то.

Архиепископ, пользуясь удачным моментом, вышел вперед, вскинул руку, призывая к тишине. И она тут же настала: люд православный внимал слову пастыря.

— Желание ваше я понимаю, дети мои. Меч новгородский желаете вы вручить тому, кто лучше всех прочих владеть им сумеет. Однако же помнить вам надобно, что по древнему обычаю князя со стороны для ратей своих Новгород токмо из рода Ярославичей призывает.

— Князья Заозерские Ярославичи!!! — заорал кто-то из толпы, и вече радостно подхватило: — Я-ро-сла-вич! Я-ро-сла-вич!

Отец Симеон снисходительно улыбнулся: толпа проглотила подброшенную ей косточку, даже не поперхнувшись. И крикуны нанятые не понадобились. Он снова вскинул руку и в наступившей тишине добавил:

— А еще надобно у самого князя Егора Заозерского согласия испросить, челом ему бить и уговаривать. Он ведь и обиду затаить может. Али не вы сами меньше месяца тому назад его из Новгорода с позором выгнали?

Вече виновато заскулило, раскаиваясь в проступке.

— Но коли таково желание твое, люд новгородский, готов я в смирении христианском самолично к князю Заозерскому направиться и словом божиим его увещевать, дабы зла на сердце не держал и на площадь эту выйти согласился. Здесь его и призовете!

— Любо отцу Симеону!!! — выплеснул свой восторг кто-то из стоящих у помоста ремесленников. Клич моментально подхватили сразу в нескольких местах, и он, подобно волне, закачался над площадью из стороны в сторону.

«И никаких платных крикунов, — снова самодовольно отметил архиепископ, благодарно кивая и благословляя ликующий народ крестным знамением. — А Егорке Заозерскому за корень Ярославов придется заплатить. Хорошенько заплатить. Уж не знаю чем, но стать Ярославичем дорогого стоит…»

Всего в пяти верстах от города на просторный свежескошенный луг, через перелесок от Московского тракта, около полудня пятого августа закатился длинный крестьянский обоз. Ехавший первым седовласый рыжебородый мужик в картузе и косоворотке, опоясанный ремнем с дорогим, с серебряной отделкой, поясным набором[23] и в атласных шароварах, заправленных в красные юфтевые сапоги, спрыгнул на траву и начал громко распоряжаться, какому из возков куда ехать, где вставать, куда разгружаться. Лагерь получался весьма просторный — пара сотен человек заняла столько места, что хватило бы и для десяти тысяч. Мало того, разгрузившись, каждый из приехавших развел не один, а целых пять костров, развесил котлы, наполнил водой. Над иными разместили бараньи и козьи туши, где-то приготовили для запекания рыбу.

Ближе к вечеру вода в котлах забурлила. Прибывшие засыпали туда крупу, добавили для аромата жира и сала, заправили солью. Разгребя угли, прикопали обмазанную глиной рыбу, снова засыпали жаром. Под готовой кашей огонь пришлось, наоборот, заливать. Над пустынными полями, перелесками и озерами поползли сводящие голодный желудок ароматы. Непонятным оставалось только одно: зачем? Зачем переводить продукты на запах? Ведь пара сотен человек, даже если не побоится лопнуть, даже если будет работать ложками не переставая, столько еды не съест, наверное, даже за месяц.

Однако уже во тьме на запах вдруг свернула огромная толпа, заполонила луг, сбираясь возле поднятых вымпелов, стреноженным лошадям навесила торбы, взялась за ложки, стремительно опустошая котлы, быстро покромсала ломтями мясные туши, выкопала рыбу, запила угощение слабой бражкой и разлеглась на попоны, подложив под головы седла, чтобы на рассвете, наскоро хлебнув кулеша, снова подняться в стремя, вернуться на дорогу и унестись дальше.

Поднявшееся над горизонтом солнце осветило все такой же, почти пустой луг, только теперь вытоптанный и изрытый копытами, покрытый черными углями кострищ и пахнущий конским навозом. Обозники, прибывшие сюда прошлым полуднем, с прежней неспешностью собрали котлы, вертелы, погрузили их на телеги, запрягли чахлых крестьянских кобылок и тоже покатили по своим медлительным хозяйственным делам…

Прокормить армию — задача весьма непростая, требующая хорошей организации, знаний и средств. Нужно не только знать, сколько понадобится провизии и какой, сколько фуража, куда и к какому сроку? Нужно все это добыть, доставить, передать каждому бойцу. Не меньше, чем нужно — чтобы он не голодал, но и не больше — чтобы лишняя еда не осталась и не портилась понапрасну. Задача, связанная не только с делением и умножением, но и с получением своевременной информации о численности войск, маршрутах их движения, состоянии дорог…

В общем — проблема довольно сложная, которая на протяжении многих веков решалась самым простым и эффективным способом: никак. По сложившемуся к пятнадцатому веку обычаю каждый призванный на службу воин должен был иметь запас продуктов с собой и самостоятельно их добывать или готовить по мере необходимости. Чаще всего, конечно же, ратники готовили не каждый на себя, а объединялись в компании по дружбе, родству или землячеству, скидывали свои продукты в общий запас и ели из одного котла. Однако это мало что меняло. Каждый день, добравшись до места привала, бойцы должны были найти дрова, развести костер и приготовить еду. Причем не в диких местах — а там, где дрова и место нужны еще многим сотням людей. И только после этого расслабиться и отдыхать.

Не было ничего удивительного, что за день такая армия проходила не больше десяти верст, потратив на дорогу от силы половину дня, а остальное время осваиваясь на временной стоянке. Нетрудно догадаться, что, если людей привести к готовому лагерю — пройти за день они смогут этак вдвое больше, чем обычно. Даже более — ведь им не понадобится тащить припасы на себе.

Впрочем, что — люди? Они хотя бы наедаются всего за четверть часа! А вот лошади жрут не меньше восьми часов в сутки. Восемь часов спят, восемь едят, и только восемь способны идти под седлом. Достаточно скакунов не кормить, хорошенько при том понукая, — и они пройдут за день все шестьдесят верст вместо двадцати. И на второй пройдут. Правда, на третий — начнут падать.

Но если всадники найдут на месте привала свежих лошадей вместо загнанных до изнеможения…

Закупая провиант и фураж, заказывая табуны лошадей еще за полтора месяца до похода, Егор, конечно же, очень сильно рисковал. Но ушедшие вперед под видом богомольцев, переселенцев, купцов приказчики Михайлы Острожца наметили места стоянок, приготовили дрова и припасы, наняли людей, которые наварят каши и зажарят мясо, подогнали табуны… И когда в намеченный день новгородская армия двинулась в поход — после непривычно длинных переходов она останавливалась только для краткого ночлега. Шесть часов, не более.

Полтора пуда золота Егор потратил вовсе не на еду, брагу и лошадей, как думал наивный Острожец. Князь Заозерский купил на это золото величайшую ценность, которую еще не научились замечать в этом мире: он купил время!

Обычная армия, даже поспешая, идет от Новгорода до Москвы ровно месяц. И еще на дальних подступах ее встречают неспешно исполченные княжеские рати бок о бок с союзниками. Вожников с девятью тысячами всадников просвистел этот путь всего за шесть дней. И оцепил столицу великого князя плотной осадой еще до того, как до Василия Дмитриевича добралось известие о том, что собравшееся на берегу Волхова вече решило объявить ему войну.

Медленно переставляя ноги, князь Василий вышел в львиные палаты, остановился перед обитым красным бархатом креслом, поставленным напротив распахнутого окна, отвел назад руки, оперся ими о подлокотники и осторожно опустился на сиденье. Подскочивший слуга торопливо накрыл его колени мягким войлочным одеялом, подбив его с боков, и тут же скрылся за спиной правителя, замерев и даже почти не дыша.

Напротив княжеских окон стояло уникальное сооружение — «часник чудный и самозвонный», изготовленный шесть лет назад московскими ремесленниками под руководством греческого монаха Иосифа. Башня высотой в половину церкви имела наверху окно, и там, за стрелкой, крутился диск с нанесенными на нем цифрами. Диск сдвинулся на очередной вершок, и над площадью прокатился тонкий серебряный звон. Почти тут же дверь в расписанную львами, деревьями и котами комнату распахнулась, и внутрь ворвался постельничий боярин Возрин:

— Новгородцы, княже!!! Новгородцы у города! Полки многие, тысячи и тысячи!

— Какие еще новгородцы, откуда? — Забывшись, князь вскочил, вскрикнул от боли и упал обратно. Болезненно поморщился, но мысли его все равно устремились к возникшей опасности: — Ты ничего не перепутал?

— Они охватили весь город, поставили сотни на дорогах, повязали идущих сюда крестьян и купцов, ныне же строят лагерь и туры осадные. Пытались стрелы метать в караульных, но ни в кого не попали. Стража затворила ворота и подняла мосты, ныне все бояре брони надевают и вооружаются.

— Проклятие! Неужели они проведали о смерти моего верного Афанасия? Откуда? — Князь оперся руками о подлокотники, с усилием встал, поморщился. Боли в ногах к середине дня становились просто нестерпимыми. Сейчас бы полежать, отдохнуть. Если дать ногам хоть небольшой отдых, всегда становится легче. По утрам они вообще кажутся здоровыми. Или после бани… Князь Василий скрипнул зубами и покачал головой: — Как же так? Полумесяца не прошло, как воевода преставился, а рати чужие уже под стенами! Как они успели прознать, откуда?

— Позволь помочь, княже! — кинулся к нему слуга, попытался поддержать под локоть, но великий князь решительно его отпихнул:

— Я еще с ног не падаю! Ступай, вели кольчугу мою доставить, шелом и саблю персидскую.

Отрок кинулся исполнять поручение, а Василий тут же ухватился за спинку кресла. Увы, но с ног он все-таки падал. Руки оставались крепки, но хворь жрала его бедра и колени. Правитель крепился, не желая показывать слабость — но получалось это далеко не всегда.

Князь Василий глубоко вдохнул, стиснул зубы и твердым шагом вышел из палаты, громко приказав ожидающим снаружи боярам

— Коня! Я еду к Боровицким воротам!

Слуги вынесли поддоспешник, кольчугу и наборный пластинчатый пояс, покрытый тончайшим рисунком из эмали по серебру. Ножны сабли были украшены так же, а в оголовье клинка сиял кровавым глазом крупный индийский рубин. Бывалый воин, великий князь просто вскинул руки — слуги накинули войлочную куртку, застегнули на боку, так же, через голову, набросили кольчугу. Шлем поверх тафьи он надел сам, застегнул под подбородком ремешок и, внутренне холодея, стал спускаться к подведенному к ступеням скакуну.

Однако холопы успели перестроиться, закрывая его от боярской свиты, плечистый Прохор подскочил сзади, помог князю поднять ногу до стремени, чуть присел, подводя плечо под ягодицу, резко выпрямился, вскидывая господина в седло.

Здесь Василию уже никто не мог противостоять. Он уверенно подобрал поводья, огрел скакуна по крупу хлыстом и помчался вперед. Следом, буквально по пятам, скакали ближние холопы и постельничий. Даже самых близких и верных бояр они не подпускали к правителю Московского княжества ближе, чем на полусотню шагов. Благодаря их стараниям от чужих глаз удалось скрыть и то, как правителя сняли с седла. Однако на башню по ступеням великому князю пришлось подниматься самому. Подниматься твердо и уверенно, ничем не выдавая страданий. Ибо на него смотрели многие десятки глаз. Воины, что будут защищать город, должны видеть перед собой сильного и уверенного в себе правителя, а не слабака, не способного даже ходить без посторонней помощи.

— Где они? — Выйдя на верхнюю боевую площадку, князь пересек ее и поскорее оперся на стену между каменными зубцами.

— Вон, — тонкоусый и безбородый царевич Яндыз указал плетью на плотницкую слободу, среди улиц и дворов которой происходила необычная суета. — Мыслю я, они разберут срубы и соорудят округ себя крепость, а лагерь окажется на освободившемся месте. Ведомо мне, там бьют ключи. Много воды. Ратному лагерю надобно много воды.

Статный, русоволосый, белолицый и кареглазый царевич Яндыз, сын Тохтамыша, был настоящим Чингисидом. Ему повезло оказаться на охоте, когда хан Булат, придя к власти после бегства дяди, резал братьев, ровно овец, дабы избавиться от иных претендентов на титул правителя Золотой Орды. И о дальних родственниках — тоже не забывал.

Яндыза об опасности предупредил вестник, вовремя посланный преданной нянькой, и царевич без колебаний помчался с охотничьей свитой прямо через степь, куда глядят глаза. Боги небес были милостивы к нему и вывели к каравану, с которым он и добрался до Дона, а по нему и вверх, спрятавшись от убийц во владениях московского князя. Вскоре вслед за ним приехал подарок от брата: отрезанная голова няньки. Это был достаточно ясный намек на то, что новый хозяин Орды умеет карать тех, кто идет против его воли, и обязательно вычистит свои владения от всех несогласных.

Яндыз намек понял и в родные степи более уже никогда не показывался, навсегда оставшись одним из бояр в свите Василия Дмитриевича. Он был хорошим воином: храбрым и умелым. Но — Чингисидом, и потому считал себя родом выше московского князя. Посему великий князь опасался выдвигать его в воеводы и давать под руку много людей. Кто его знает — а вдруг захочет править, а не подчиняться?

— Дозоры они поставили вон там, под липами, в тени, — продолжал царевич. — Несколько обозов перехватили, более по трактам никто не пойдет. Посему и людей для стражи много не надобно. Со двора Златоустовского монастыря тянут сюда бревна, начали копать. Полагаю, туры дальние ставят, ночью ближе попытаются придвинуть.

— Уже и копают? — изумился князь. — Когда же они успели? Токмо пришли, а туры уже почти стоят?

— Табор здесь ден десять стоял. Медники из Смоленска товар привезли, но на торг попасть не пытались, — ответил голубоглазый боярин Висляков, пригладив мягкие и пушистые, как кошачья шерстка, усы. — Вроде как мыта заплатить пожалели. Ан ныне все с новгородцами заодно работают. И инструмент заготовлен, и лес, и места нужные колышками помечены.

— А ты куда смотрел, рохля?!

— Дык… Не делали ведь ничего. На лугу стояли — так уплатили за постой-то. А что гуляли в предполье, так на то запрета нет.

Великий князь только укоризненно покачал головой, уже в который раз жалея, что так не ко времени покинул его верный и мудрый воевода Афанасий Конь. Уж он-то безобразия бы такого не допустил. Быстро бы гуляк любопытных с колышками на дыбе над жаровней подвесил.

— Не может быть, княже! — вдруг вытянул вперед руку Яндыз. — Таран!

Все дружно повернулись в указанном направлении и увидели, как два десятка новгородцев катят к турам толстенное бревно. Неподалеку за ними покачивалась в запряженной волами повозке большая железная калабаха. Все отлично знали, что все это означает: на бревно будет насажен этот железный наконечник, таран подвесят на ребра, подтянут к воротам или стене и будут выбивать створки ворот или камни из стены. Смотря что выберет целью новгородский воевода.

— Но когда они успели все это привезти?! — только и развел руками Василий.

— Вестимо, заранее. С каким-то из купеческих обозов, — чуть ли не радостно пояснил боярин Висляков. Отчего веселился, непонятно. Право слово, татарину Яндызу Василий доверял больше. Однако поручение все же предпочел дать своему, москвичу.

— Видишь, боярин, охраны у тур нет совсем? — показал на работающих врагов князь. — Бери людей, сколько есть у башни, выходи, поруби этих смердов, а наконечник таранный увези или в ров хотя бы скати. Новый, мыслю, они скоро подвезти не смогут.

— Сделаю, княже, — молодой удалец помчался вниз.

— Полонян бы хорошо хоть пару захватить, для допроса, — негромко произнес царевич.

— Да уж догадается, я так мыслю, — сказал Василий.

Внизу послышался скрип — от ворот вниз медленно поползла широкая секция подъемного моста.

Длинные сани с двумя похожими на совиные уши упорами, удерживающими ушкуй, сползли по сверкающим от жира дубовым полозьям в воду. Вернувшись в родную стихию, корабль резво подпрыгнул, закачался, по инерции проплыл почти до самого противоположного берега — но гребцы, налегая на весла, смогли-таки вовремя погасить инерцию и повернуть судно вдоль откоса, подгребли к причалу, накинули на быки причальную петлю. Задержка вышла недолгой. Кормчий, расплатившись с амбалами за волок, через борт запрыгнул на палубу. Встряхнув толстый канат, моряк сбросил его с быка, и вода понесла свою новую игрушку вниз по течению.

Все, команда отмучилась, теперь пару дней можно было спокойно отдыхать.

По Вытегре, вверх по течению, все сорок верст — полных шесть дней пути — им пришлось гнать ушкуй на веслах. На бечеве, с бурлаками, получилось бы быстрее вдвое — но, как назло, свободных ватаг на берегу Онежского озера не нашлось. Незнамо почему, но перед волоком случился очень серьезный затор, и чтобы протянуть все корабли, собравшиеся у переправы, хозяевам пришлось даже лихорадочно нанимать за тройную плату дополнительных работников и лошадей, организовывать ночную работу, благо заблудиться тут было невозможно даже чужаку: иди себе вдоль толстых и прямых полозьев да скотину подгоняй, дабы сани шустрее тянула.

Однако река Ковжа никакой подмоги ни от кого уже не требовала. Текла себе и текла, не замечая, что несет на себе многие тысячи пудов товара, загруженного в трюмы огромных морских и речных кораблей.

Здесь впервые за все время путешествия через Ладогу, Свирь и Онежское озеро княгиня Елена Михайловна Заозерская перестала смотреть назад, за корму, и перешла на нос, прислушиваясь к шелесту набегающей воды. Только поэтому Милана наконец-то и решилась задать много дней мучивший ее вопрос:

— Зачем ты это сделала, княгиня? Почему?

— Ты о чем, милая? — повернула к ней точеное лицо госпожа.

— О муже твоем, княгиня. Он же любит тебя, души не чает. Все сие видят. Как же ты его бросила? Как прокляла и покинула? Нечто можно так? Нечто сердечко не дрогнуло даже?

— Коли любит — почему изменил? — перевела взгляд на бегущую воду Елена.

— Так то же дело ратное… Поход, штурм, пленницы… Ну, побаловал маненько, как же без этого? Кто в поверженном городе не гуляет?

— Коли любит, изменять не должен. На другую глянул — значит, все, не нужна.

— Не знаю, что и сказать, матушка. Если так судить, то ни одной бабе с мужем своим ужиться не получится, — не встретив гневной отповеди, осмелела приближенная служанка. — Известно, любой мужик нет-нет да на сторону глянет. Даже самый сладкий мед пасечнику порою нет-нет, ан наскучит. Даже любимые глаза мужу нет-нет, а с другими сравнить захочется.

— То дело известное, однообразие кого угодно в скуку загонит, — вздохнула Елена. — Да разве я супротив тоски той бороться не старалась? То царевной строгой для него была, то девкой распутной. То татарочкой веселой наряжалась, то купчихой сурьезной да неповоротливой. Каждый раз иной хотела показаться, нежданной. Дабы не на стороне нового приключения искал, дабы дома сие впечатление его ждало. И что? На костяшку лупоглазую раз глянул — да тут же все старания мои прахом и пошли…

Княгиня Заозерская поджала губы и носом втянула воздух.

— Ну, черпнул мужик разок из чужого колодца, — пожала плечами Милана. — Однако же к тебе от свейки костлявой примчался, даже полонянкой ее с собой не потащил. А что до Москвы — так рази не ты ему на своевольство великой княгини Софьи жаловалась и наказать просила?

— Раз зачерпнул, потом снова захочется. Коли жажду из чужого ковша утолил, так свой вроде более и не надобен. Любит, не любит… Что из того, коли бабы иные есть? Белые и смуглые, чернобровые и волоокие, юные и опытные. Зачем ему один колодец, коли других округ не счесть? Мы ведь не в Орде, Милана, где жен и наложниц любой бей несчитано собрать может, а покинутую супругу над ними старшей поставить. У нас жене постылой путь завсегда один: в монастырь постричься, жизнь загубленную оплакивать… — Елена облизнула губы, крепче взялась за идущий по борту поручень. — Уж лучше самой. Самой все разом оборвать, вдовой назваться, на столе Заозерском утвердиться и по своей воле жить. Бывали в моей жизни дни и похуже. Не пропаду.

— А если князь Егор токмо ради тебя на Москву кинулся, госпожа? Что тогда? И баловства его со свейкой Федя не видел. Токмо и знает, что голая баба была и за столом прислуживала. Раздели же ее, вестимо, еще ранее. А вдруг и не изменял он тебе? Что, коли правду сказывает?

— Да ты никак, смердка, поучать меня вздумала? — расширились от гнева ноздри княгини Заозерской. — Пошла вон! Постель мне лучше постели, устала я. Отдохнуть желаю.

— Воля твоя, госпожа, — покорно склонилась девка, — бегу. Вот токмо обиды женские я понять еще способна, но когда баба руками своими собственными колодец свой засыпает, того моему уму-разуму постичь не по силам.

— Выпорю!!! — злобно зашипела Елена, схватившись за висящий на поясе нож, переливающийся серебром и разноцветной эмалью.

Милана прыснула в каюту на корме. Она хорошо знала, что перегибать палку со столь гневливой хозяйкой не стоит. Можно не просто поротой оказаться, но и за бортом с камнем на шее. Княгиня Елена Заозерская характером была зело горяча, опалить насмерть слугу зарвавшегося могла запросто.

Сорок верст до волока вверх по Вытегре ушкуй тащился четыре дня. Шестьдесят верст вниз по Ковже он пролетел за день, а вырвавшись на бескрайний водный простор — поднял все паруса, ловя свежий ветер пополам с моросящим дождем, изрядно накренился и помчался вперед в облаке вылетающей из-под носа водяной пыли. Всего два часа — и тридцать верст разрезанного килем от берега до берега Белого озера остались позади. Справа и слева воду поджали густые сосновые леса, все чаще стали попадаться лодки и рыбацкие ставни, и кормчий велел позвать наверх отдыхающую пассажирку.

— Шексна, — кратко сообщил он, когда Елена подошла к прави́лу. — Отсель в Кубенское озеро токмо через волок попасть можно. Станешь за него платить, княгиня, али посуху отсель домой поедешь? Коли посуху, то у Гориц надобно причаливать. Деревня там богатая и дороги накатанные. Лошадей найти нетрудно.

— Дороги окрест своего княжества я получше тебя знаю, — холодно ответила Елена Михайловна. — Ты прямо правь и парусов не опускай. Я тороплюсь.

— Воля твоя, княгиня, — пожал плечами кормчий. — Да токмо знать мне все же надобно, куда плывем? Иначе на излучине какой не туда, куда надобно поворотить могу.

— Вниз по течению до Нижнего Новгорода. Потом по Оке до Коломны, а от нее на север…

— Москва-река у Коломны в Оку впадает, — тут же сориентировался кормчий. — В Москву, что ли, идем?

Елена крепко вцепилась острыми ноготками ему в плечо и прошептала на ухо:

— Плачу втрое. Парусов не опускай, на ночь не останавливайся. Никому ничего не говори. Коли разобьешь ушкуй, я куплю тебе новый. Гони!

— Воля твоя, княгиня, — невозмутимо согласился кормчий.

Он был богат годами, повидал всякое и уже давно ничему не удивлялся. Москва — так Москва. Втрое — так втрое. Не останавливаться — так не останавливаться. Он любил свой старый верный ушкуй, но коли пассажирка желает купить ему новый, то почему бы и нет?

Прихрамывая, ратник подошел к распластанному воину в дорогих доспехах, опустился рядом с ним на колено, поднял руку павшего и стал скручивать с пальцев золотой перстень с самоцветом. Внезапно воин сжал кулак и застонал.

— Да не мешайся ты! — недовольно буркнул ратный, выдернул нож, прижал к горлу раненого и резко дернул в сторону. Вверх ударила струя крови, тут же опала, и сжатые пальцы ослабли. Снять перстни более ничего не мешало.

— Ну и как, много насобирал?

Ратник поднял голову, увидел перед собой троих новгородских воинов, испуганно вскочил, крепко сжимая окровавленный нож. Сзади послышался шорох — он оглянулся. Из окон сруба с разобранной крышей прыгнули еще двое. Мужчина закрутился, вскинул свое жалкое оружие и в отчаянии с громким криком кинулся на того чужака, что оказался ближе. Нож бессильно вонзился в подставленный щит, а руку убийцы перехватил за кисть соседний воин. Тут же крепкая хватка зажала второй локоть, не давая душегубу пошевелиться.

— Нет-нет-нет… — взмолился ратник, но воин перед ним вытянул саблю, поднял кольчужный подол его брони и снизу вверх вогнал клинок на всю длину.

В слободе, в заготовленных схронах под сараями, на чердаках и в подполах оставалось совсем немного ватажников. Сотни полторы, не более. Однако их вполне хватило, чтобы к приходу основных сил, отсиживающихся в дровяных лесах за Кучковым полем, зачистить плотницкую слободу от нескольких десятков мародеров и отставших от дружины московских ратников.

Створки Боровицких ворот оставались сомкнуты, мост поднят — Москва, проявляя осторожность, закрылась сразу, едва только дружина вышла в поле. Но какое это теперь могло иметь значение?

Таиться более не было никакого смысла — и новгородская рать честь по чести выстроилась в поле на удалении одного перестрела от стены, готовая к последнему, завершающему рывку. Переданные под руку князя Заозерского боярские сотни гарцевали верхом, сверкая доспехами и красуясь щитами, купеческие судовые рати, непривычные к седлу, стояли пешими, равно как и ушкуйские ватаги. Единственной странностью со стороны нападающих было то, что в общем ратном строю с воинами стояли трое саней, и плечистые амбалы с набитыми землей мешками и жердями, на которых висели большие железные шары. Рядом с каждым имелся щитоносец — и это было единственное оружие не имеющих брони грузчиков.

Словно проявляя любопытство, небеса разогнали далеко в стороны все облака, испуганно притих ветер, и над знойным предпольем повисла звеняще-зловещая тишина.

Наконец, растолкав ряды судовой рати, вперед выбралось полтора десятка ватажников со смолистыми горящими факелами.

— Вот теперь пора, — произнес Егор, поправляя лежащую на плече жердину. — Тимофей, свисти!

Ушкуйник заложил пальцы в рот, над притихшей землей прокатился протяжный залихватский свист. Подхваченный сразу со всех краев построенными полками, он закачался над вытоптанным предпольем — и ватажники побежали вперед.

Полкилометра. Триста метров. Двести.

Со стен навстречу полетели стрелы — но их было совсем немного. Десятки, а не сотни. Ведь все опытные бойцы Московского княжества ныне были очень далеко.

Последняя сотня шагов. На башнях наконец-то загрохотали пушки. Егор увидел, как залп выкосил полтора десятка бойцов, сумевших его обогнать, а потом щитоносец справа отлетел прямо на него, опрокинув на землю и перекатившись прямо через голову, сбив набок шлем. Амбал привстал, тут же упал снова, воя от боли и удерживая сломанную руку, но помогать ему было некому. Вожников вскочил, перехватил за жердину откатившийся фугас, потащил дальше в одиночку. Шарик перепрыгивал с мешка на мешок, но привязан был крепко, не срывался.

— Факел!!! — закричал атаман, прижав пороз к основанию поднятого моста. — Мешки!

Сразу трое ватажников с огнем метнулись на призыв. Одним из факелов Егор запалил шнур, потом помог уцелевшим грузчикам обложить шарик мешками, махнул рукой:

«Уходим!» — и, показывая пример, вдоль самой стены побежал за угол башни. Поднырнул под щиты, которые удерживали над головами ватажников, над остальными железными шарами и факелами плечистые портовые грузчики. Делать это было непросто: сверху сыпались стрелы, камни, горящие угли. Задев Егору ногу, вниз грохнулось даже складное кресло с вычурно изогнутыми боковинами и полотняной спинкой. Защитники сбрасывали на атакующих все, что только попадалось под руки.

«Б-бабах!!!» — от оглушительного грохота заложило уши, содрогнулась башня, пополз в стороны белый дым.

— Факел! — Егор сорвался с места, вцепился во второй фугас, поволок к воротам. За пределами порохового облака было видно, как ватажники Антипа разворачивают сани, направляя сложенные на них стволы в сторону ворот.

«Успели бы распрячь! — с тревогой подумал атаман. — После взрыва могут понести!»

Но ушкуйники не парились — просто обрубили постромки, выпуская рысаков на свободу.

Под воротами взрыв разметал часть мешков, но зато и проломил внизу изрядную дыру, расщепив деревянные брусья и загнув внутрь толстые железные полосы, назначения которых Егор не знал.

— Факел!!!

— Вот, атаман!

Запалив шнур, Вожников что есть силы надавил на шар, вталкивая его в проем, отпрянул назад:

— Бежим!

Второй взрыв заставил башню не просто вздрогнуть, а подпрыгнуть на месте, роняя тес с остроконечной кровли. Перед глазами изумленных ушкуйников в воздухе величаво пролетела, кувыркаясь, огромная створка ворот и рухнула в реку, расплескав воду.

— Факел! — Егор понимал, что путь открыт, ворота выбиты — но решил подстраховаться и закинул в затянутые непроглядным дымом ворота третий пороз, откатился, побежал за угол башни, нырнул под уже не нужные щиты. То ли испугавшись, то ли кинувшись вниз, на защиту пролома, горожане сверху на атакующих более уже ничего не бросали.

Жахнул последний взрыв, что должен был дать сигнал к общей атаке. Новгородские полки стронулись, устремились вперед.

— Факел! — Теперь атаман кинулся к саням, пошел вдоль стволов, опуская живой трепещущий огонь на запальные отверстия. Стволы по очереди подпрыгивали, грохоча и выплевывая горсти рубленого железа в клубящийся дым, в невидимый до сих пор проем ворот, снося храбрецов, которые, может быть, вышли на улицы, чтобы остановить атаку.

Возле уха Егора прошелестела стрела, потом еще одна. Кто-то из умелых лучников пытался остановить его старания. Знать, не все с князем Василием по тракту ушли. Видимо, старик какой на стене остался. Для похода слаб, но навыки не пропали. Лук поднять способен…

— А-а-а, тысяча чертей! — Пронзившая икру стрела вынудила Егора упасть на колено, но атаман тут же взял себя в руки, поднялся и сделал последние три залпа. Только после этого он сел на сани, прямо на один из горячих стволов, сломал стрелу возле оперения и вытащил наконечник из раны.

Мимо проносилась боярская конница, растворяясь в дыму ворот с опущенными копьями и выставленными щитами; совсем уже добежала до реки Неглинной судовая рать и вот-вот тоже ворвется в город. Атаман войска новгородского дело свое сделал. Теперь можно заняться и собой.

Способ лечения раны был понятен: немного самогона внутрь, немного самогона на дырку, после чего наложить с обеих сторон пучки высушенного болотного мха и плотно замотать чистым полотном. Просто и эффективно. Хотя, по мысли Егора, укол пенициллина, конечно же, ему бы не помешал. А по мысли знахаря, наложившего повязку, — не помешало бы в полночь спалить на перекрестье дорог окровавленную штанину в качестве жертвы богине Срече, возлить вина для умиротворения Мары и заказать отчитку в ближайшей церкви.

Вожников этим заморачиваться не стал. Хотя и запрещать — тоже. Явно излишние знания о стрептококках, столбняках и газовой гангрене тревожили его разум. Почему бы и не подстраховаться, если антибиотиков все равно еще не существует?

Когда князь Заозерский наконец-то вошел в город с последними повозками новгородского ратного обоза, здесь все было уже закончено. Башни с немногочисленными защитниками победители захватили, сопротивление дворцовой стражи подавили, редких храбрецов, схватившихся за мечи, — разогнали и теперь наслаждались вседозволенностью и покорностью сдавшегося населения.

Как обычно, нашлась работа и для тех, кому совесть не позволяла грабить и насиловать: два десятка воинов с древними короткими мечами на поясах и в пухлых, простеганных конским волосом ватниках уже волокли откуда-то валуны, чтобы накрепко заложить каменной кладкой подорванные ворота. Свою задачу они знали, на атамана не обратили внимания — и Егор тоже не стал их отвлекать.

Идти по захваченной твердыне было странно и непривычно. Стокгольм или Або — это города чужие, неведомые. Какими их Вожников увидел, такими они в его памяти и отложились. Здесь же все было иначе. Ибо — своя земля. В голове Егора с трудом укладывалось, что Кремль — это практически и есть вся нынешняя Москва, вся столица. Китай-город — это ныне скорее выселки, рабочая окраина, откуда при необходимости все население могло убежать в каменную цитадель.

Было неожиданно вместо просторных площадей, вымощенных брусчаткой, увидеть тесные улочки, застеленные тесом, а местами и просто слегами, плотно прижатые друг к другу трех-четырехэтажные избы, деревянные крыши, бревенчатые стены…

Камень, конечно, тоже был: несколько храмов с золочеными куполами. Причем Егор из-за непривычного окружения не узнал ни одного.

Единственная достаточно просторная площадь лежала перед великокняжеским дворцом — тоже, кстати, полностью деревянным. На краю поприща стояли часы весьма карикатурного вида: похожие на обычные настенные с маятником, но высотой с двухэтажный дом, бревенчатые и неровно оштукатуренные. Забавляло то, что часы довольно громко тикали. Непривычный звук в мире, где Земля все еще считается плоской… Наверное…

— Любо атаману! Любо! Слава князю Заозерскому! — узнали его ватажники, уже шурующие во дворце и увидевшие командира через распахнутые окна.

— Слава атаману! — подхватил Федька, с гордостью сопровождающий Егора по пятам. Вожников так привык к пареньку, что порой переставал его замечать.

— Любо! Любо! — подхватили остальные новгородцы, оказавшиеся неподалеку.

— И вам слава, победители! — сказал им Егор и, скрываясь с глаз, вошел во дворец, поднялся на верхний третий этаж. Или второй, если не считать подклети.

Стены и потолки были ровные, расписанные в одних комнатах райскими птицами, в других — неведомыми растениями и зверьми, в третьих — пугали ликами святых. Похоже, на бревенчатой Руси неровные стены успели всем поднадоесть, и строители не жалели штукатурки, спрямляя и разукрашивая все, что можно.

Чтобы не мешать работе ватажников, Егор выбрал пустую горницу, выходящую окнами на площадь. Из мебели здесь имелось только кресло, в которое он и сел, любуясь открывшимся видом. Слева от дворца стояла пятишатровая церковь с каменными стенами, ограненными мелкими выступами, похожие на черепаховый панцирь. Она закрывала от атамана темные деревянные кварталы. Справа и вниз тянулась стена. А впереди — текла широкая Москва-река. От берегов, словно тощие холерные пальцы, тянулись многочисленные причалы. У некоторых уже покачивались струги и ушкуи с легко узнаваемыми новгородскими вымпелами: трезубец с широкими лезвиями на алом фоне. На самом деле это был сокол, падающий отвесно вниз, полусложив крылья и вытянув хвост — но кто из простых купцов или ушкуйников станет, высунув язык, старательно вырисовывать голову и перышки на флажке для своего корабля или копья? И потому Рарог, трезубец Рюрика, в их исполнении скорее походил на рыбацкий трезубец Нептуна.

Дальше, за рекой, в этом мире все еще колыхались густые кроны девственного, нетронутого топорами леса, над которым беззаботно кружили ласточки и стрижи…

— Глянь, княже, кого мы поймали! — Несколько ватажников заволокли в горницу полуголую женщину лет сорока в порядком драной одежде, от которой остался только кусок бархатного подола, свисающий с гашника[29], и рубаха, порванная сверху донизу, чудом держащаяся на обрывке ткани на левом плече и потому слегка прикрывающая левую грудь. Рубашка шелковая, дорогая. Поди, на вес золота будет. Волосы растрепаны, взгляд злой, руки за спиной связаны.

— Чего связали? — поинтересовался Егор. Обычно ушкуйники управлялись с бабами и без этих сложностей.

— Царапалась, змеюга. И кусалась еще!

— Бывает, — кивнул Вожников. — Мне-то зачем приволокли?

— Так это… — Один из ватажников, рябой и рыжебородый, с размаху отвесил женщине «леща».

— Руки убери, смерд! — повернувшись, тут же окрысилась пленница и попыталась пнуть его ногой. — Великая княгиня перед тобой!

Ушкуйники радостно захохотали, а рыжебородый озвучил общую мысль:

— Мы так решили, атаман, не по званию нам такая добыча. К тебе привели для развлечения. Самого Василия Московского жена будет.

— Ух ты, — рывком поднялся с кресла Егор. — Вот это подарок, мужики! Вот это спасибо!

— Давай, княже, веселись! — встрепенулись от похвалы воины и услужливо содрали с пленницы остатки одежды.

Женщина закрутилась, не в силах прикрыться, попятилась к стене, вжалась в штукатурку под лапами вставшего на дыбы льва. И тем не менее сквозь зубы потребовала:

— На колени, смерд! — чем вызвала еще больший всеобщий восторг.

Для своих лет великая княгиня выглядела очень даже неплохо: стройная, черноволосая, гладкокожая, без единой морщинки. Упругие на вид груди отмерены размером аккурат под одну мужскую ладонь, большие миндалевидные глаза, русые брови, волевой подбородок… Ну, просто Анжелина Джоли во плоти!

— День добрый, Софья Витовтовна, — вежливо поздоровался Егор. — Я тут по случаю заехал привет передать. От жены своей, Елены Заозерской. Помнишь такую? Помнишь, что ты ей писала, чем попрекала, что требовала? Ну что, великая княгиня? Сама-то советам своим будешь следовать али как?

— Мразь безродная! — задергала плечами княгиня. — Не смей имени моего устами своими погаными сквернить!

— Значит, я даже имени твоего произносить не достоин? — подошел к ней ближе Вожников. — А детей от смерда безродного тебе родить не хочется?

Не устояв перед соблазном, Егор наложил ладонь на аккуратную, совсем молодую, остроконечную грудь пленницы…

— Тако, стало быть, ты верность свою супружескую блюдешь? — услышал он за спиной до боли знакомый голос. Драгоценный, любимый голосок, которым не наслушаться.

— Вот блин, — тихо пробормотал Вожников. — Ну, почему нужно было появиться именно в эту минуту? Не раньше и не позже?

Убирать руку стало уже бессмысленно. Оборачиваться Егор не торопился, сохраняя в душе слабую надежду, что обознался.

— Пошли-ка мы отсюда, мужики, — осторожно предложил рыжебородый. Ватажники послушались, быстро просочились за дверь и прикрыли за собой створки.

— Это не то, что ты думаешь… — произнес Вожников неизменную в таких случаях фразу, медленно убрал руку и отступил к окну, одновременно оборачиваясь.

— Ах ты, кобель проклятый… — Елена, одетая в строгое платье с длинным, волочащимся по полу подолом, выдернула обеденный поясной нож и двинулась к мужу. — Я к нему за тридевять земель мчалась! Я все глаза от тоски выплакала, я все губы искусала, я всю душу истерзала… А ты, гнусь болотная, блудом тут без меня занимаешься?! Баб чужих тискаешь?!

Егор покосился вниз, но прыгать на площадь было высоковато. Отправлять в нокаут свою супругу ему тоже очень не хотелось. Рука не поднималась.

— Да не трогал я ее! — в отчаянии рявкнул он.

— А чем же ты занимался? — остановившись, склонила голову набок Елена.

— Это же Софья та самая! Которая письма обидные писала!

— Значит, ты ее поэтому в наложницы себе определить решил?! Поэтому жене своей с нею изменять собрался?

— Да не собирался я ничего с ней делать, Лена! — как можно убедительнее ответил Вожников. — Начхать мне на нее с высокой колокольни! Старая и страшная — на фиг такая не нужна! Плюнуть и растереть!

— Не нравится? Не нужна? Не хочешь? — оскалившись, прищурилась на него жена. — Старая и страшная? Плюнуть и растереть? Ну, так докажи! — И она с размаху всадила свой драгоценный нож глубоко в подоконник. — Кого оставить на земле хочешь — ее или меня? Выбирай!

Егор взялся за нож, раскачал и выдернул, перехватил лезвием вперед.

Выбор между его прекрасной Еленой и попавшейся в руки новгородцев великой княгиней был очевиден. Вот только повидавшей в своей жизни всякого жене мало было просто ответа. Она хотела получить доказательство.

Софья Витовтовна замерла, ее губы задрожали, на глаза выкатились слезы. Но она все равно молчала, о пощаде не молила. Гордая.

Егор подошел к пленнице, поднес нож к белоснежному тонкому горлу, на котором пульсировали сразу две синие жилки, сделал глубокий вдох… И резко отвернулся:

— Да ты с ума сошла, Леночка! Даже она, мегера, смерти твоей не хотела. В монастырь посылала постричься. А ты ее зарезать хочешь!

— А и то верно! — выдохнула княгиня Заозерская. — Монашкой она меня сделать собиралась, душу мою после пережитого спасти. Это дело важное. У нас ведь тут аккурат Вознесенский монастырь[30] всего в двух шагах. Мыслю, пограбить его пограбили, но братию не побили. Послушницу новую принять могут.

Елена подступила к Софье Витовтовне, запустила той пальцы в волосы и с нескрываемой ненавистью спросила:

— Ты, старушка, сказывала, княгине после полона от позора постриг полагается принимать? Так давай, исполним твою волю. Пошли!

Когда двери горницы распахнулись, ватажники в соседней палате торопливо шарахнулись в стороны. Похоже, подслушивали за дверью. Хотели атаману на помощь прийти, коли жена жизни лишить удумает. Но теперь многие с облегчением перекрестились.

— За мной, — кивнул Федьке Вожников, однако послушались сразу многие, увязавшись следом.

Красоту московского Вознесенского монастыря Егор оценить не смог — тот стоял в лесах, каменные стены были подняты всего лишь до середины окон. А поскольку храм еще только строился, то службы проводились в тесной бревенчатой часовенке не особо презентабельного вида, тесной, полутемной и пахнущей гарью. Ватажники быстро нашли батюшку, приволокли к алтарю, сунули в руки кадило:

— Вот, послушницу новую для вашей обители нашли! Давай, старче, принимай. Да шевелись, нам некогда!

— Тьфу, срамота, — едва глянув на Софью Витовтовну, отвернулся батюшка. — Вы ее хоть оденьте во что-нибудь. Нельзя же так.

— Сейчас, найдем, — снова устремились в бревенчатое нутро монастыря ушкуйники. Вернулись они с тремя перепуганными пожилыми монашками и каким-то тряпьем:

— Во, ее одеть надобно, — указали на великую княгиню.

Сестры перечить не стали, быстро развернули и через голову надели на женщину черный подрясник.

— Начинай же, отче! — потребовала Елена, широко перекрестившись.

— Сестра Иулиания, ножницы и Библию, — негромко сказал священник и тоже осенил себя крестным знамением, быстро забормотал: — Боже милосердный, яко отец чадолюбивый, глубокое зря смирение и истинное покаяние, яко блудную сестру, прими ее кающуюся, к стопам твоим вторицею припадающую… — Он поднял голову и спросил: — Почто пришла еси, сестра, ко святому жертвеннику?

Софья Витовтовна промолчала. Егор наклонился к ней и спросил:

— Тебе что больше нравится, княгиня, смерть или изнасилование? Или все вместе? Я человек мирный, но ссориться с женой из-за тебя не стану.

— Жития ищу совершенного, постнического, святый владыко, — ответила пленница.

— Вольным ли своим разумом приступавши ко Господу?

— Ей, святый владыко.

— Не от некия ли беды или нужды?

— Ни, святый владыко.

— Отрицаеши ли ся вторицею мира и всех якоже в мире, по заповеди Господней?

— Ей, святый владыко.

— Обещавши ли вторицею сохранити себя в девстве и целомудрии, и благоговении даже до смерти?

— Ей Богу споспешествующу, святый владыко.

— Аминь, — с облегчением перекрестился священник.

Сестры поднесли великой княгине тяжелое Евангелие в кожаном переплете с лежащими на нем ножницами.

— Возьми их и подаждь ми.

Княгиня взяла ножницы, подняла над головой. Батюшка принял священный инструмент, выбрал на лбу Софьи Витовтовны изрядную прядь, отстриг ее одним движением и положил на алтарь:

— Миром Господу помолимся о сестре нашей новообретенной Евстафии, Господи помилуй, — священник положил руку новоявленной монашке на плечо: — Встань, сестра возлюбленная наша. Приветствую святым мира и любви с принятием великого чина иноческого…

С этого мига великая княгиня Софья Витовтовна перестала существовать. Так же точно, как если бы Егор перерезал ей горло. Но это убийство обошлось хотя бы без крови.

В посольской палате настроение держалось не самое лучшее, да и дума была не в пример жиже, нежели ранее. Недавний разор великокняжеской столицы поселил в умы многих бояр и князей сомнения в силе Василия Дмитриевича, в его способности защитить пришедших к нему под руку людей. Посему иные воины, целовавшие крест на верность, от службы стали откровенно уклоняться, отъехав в свои уделы. Другие, беглые, тихо ушли искать покровительства у иных князей или ханов. Опустошенная казна лишила Москву возможности платить за службу, а вместе с тем — и многих бояр, которые, не имея земли, продавали свой меч и кровь за серебро.

Подати упали — товар купеческий за бесплатно отплыл на север, торговать оказалось нечем. Разоренные горожане не могли покупать на рынке даже самое насущное — и в Москву не приплывали гости из других городов. Собственные смерды, разбалованные ворогом, который не разорял, а еще и приплачивал за взятый хлеб и скот, — откровенно нахваливали новгородцев и не желали везти оброк жестокому и неудачливому московскому хозяину. А у того не имелось сил, чтобы осадить наглецов твердой рукой. Радовало только то, что не нужно было везти «выход» в Орду — там опять началась замятня, на стол сел то ли Зелени-Салтан, то ли хан Керимбердей, а может, уже и кто-то третий. А нет хана — некому и дань давать.

Денег в казне не было даже на то, чтобы восстановить Боровицкие ворота — и каменная кладка вместо подвесного моста лишний раз напоминала городу о перенесенном унижении.

В таком положении ничего хорошего Боярская дума не ждала и от послания, привезенного раненым боярином Зориным, взятым в полон после первой сечи — а ныне отпущенным домой с поручением. Все понимали: Новгород хочет выкупа за полон. И как ни крути — его придется собирать, отнимая последнее от княжеской казны, отвозя победителю все серебро, что соберут мытари и тиуны в иных, не испытавших разорения городах и весях.

— Ну, сказывай, — разрешил князь Василий полонянину, стоящему перед ним в неожиданно добротном кафтане и с лубком на левом плече.

— Князь Заозерский молвил, что читать его письма ты ленишься, великий князь, а потому на словах велел передать… — Боярин Зорин развернул приготовленную грамоту и стал читать вслух: — «Просил я тебя, Василий Дмитриевич, отдать мне поганого Нифонтика, князем себя беззаконно кликающего? Труса подлого, что собственную племянницу в полон на поругание басурманское продал? Ты, князь, мне в том отказал, Нифонта на суд справедливый не выдал, от меня потребовал головой пред ним повиниться. Теперь видишь, что из этого получилось?»

Тонколицый князь Нифонт, почуяв неладное, отступил к стене и стал осторожно пробираться к выходу.

— «Но я, князь Василий, зла на тебя не держу, — продолжил чтение боярин. — Ноне, когда за подлость Нифонтову мы сквитались, забыть предлагаю все распри прежние и жить далее в мире и единомыслии. Ведаю я, разор в землях твоих из-за Нифонта изрядный приключился. По дружбе предлагаю тебе убытки те уменьшить по мере возможности, а то и вовсе возвернуть. Сделать сие несложно. Ныне я намерен на Орду походом ратным пойти. Коли ты дружину свою к войску моему присовокупишь, то и мне победа легче достанется, и тебе доля серебра, у басурман взятого, прежний достаток вернет…

— На Орду! На Орду, — зашевелились беглые царевичи, почуяв возможность сквитаться с ворогами за прежние обиды и вернуться в родные улусы, к отнятым кочевьем.

— «За сим уважение свое глубокое выражаю…» Князь Заозерский выражает, — поправился боярин Зорин и скрутил грамоту. — Еще он просил всячески в чувствах дружеских тебя заверить, великий князь. Сказывал, Нифонта он ненавидит за подлости содеянные и за ним охотится. К тебе же вражды нет…

— Ах он, подлый прыщ! — гневно хлопнул руками по подлокотникам Василий. Вставать, увы, опасался. — Сперва разорил, теперь же в чувствах дружеских заверяет!

— Не вели казнить, вели слово молвить! — отделился от толпы татарских царевичей Яндыз. — Наше дело — ратное, для походов мы рождены, в сечах живем, о битвах мечтаем. Но воина честного, с коим меч скрестить приходится, мы уважаем, даже когда убить пытаемся. Судьба переменчива, с недавним врагом опосля кумыс за одним дастарханом пить доводится. Князь Заозерский город твой на меч взял, в честном походе ратном. В том обиды нет. Отравить подло тебя не пытался, лазутчиков не подсылал, колдовством не пользовался. С мечом пришел, открыто…

— А что с женой князя учинил?! — вмешался князь Юрьев. — В монахини насильно постриг!

— Это верно, постриг, — согласился Чингисид. — Не глумился, не позорил, не насмехался. Постричь — постриг, но на честь ее не покусился. Разве это не уважение? Княгиню не обесчестил, стало быть, и мужу ее бесчестия не сделал. А в монахини постричься — в том позора нет. То дело богоугодное.

— Басурмане начали говорить о христианской богоугодности? — съязвил князь.

— Замолчи, Георгий! — осадил его Василий Дмитриевич и обратился к татарину: — Мне не нужно дружбы князя Заозерского, царевич Яндыз. Я хочу получить его голову!!! Хоть на подносе, хоть в миске, хоть поднятой за волосы, хоть на ремне, продетом в уши! — К концу своей речи великий князь окончательно сорвался на крик.

— Воля твоя, княже, — поклонился Чингисид. — Но опасно нападать на врага, когда он силен, а ты слаб. Воевать нужно, когда слаб враг, а сила за тобой. Сегодня сила в Новгороде, княже. Сегодня надобно проявить терпение. Сила княжеская — в серебре и злате. И то, и другое есть в Орде. Князь Заозерский воевода хитрый и храбрый, он способен победить Зелени-Салтана. Куда разумнее принять участие в дележе добычи, а не смотреть за этим со стороны.

— Я вижу тебя насквозь, Яндыз! — откинулся на спинку кресла Василий Дмитриевич. — Тебе нет дела ни до Москвы, ни до моего позора. Ты просто хочешь отомстить за свое изгнание!

— Да, я хочу отомстить, — не стал отрицать очевидного татарин. — Я и все мы, верные тебе ханы, знаем степь и ее дороги, знаем тайны и хитрости обороны Золотой Орды, у нас есть родичи и сторонники в тамошних кочевьях. Чтобы сесть в Орде, нам не хватает только мечей. Дай мне свою дружину, княже. Пусть твой враг подл, но вместе с ним мы справимся с любым поволжским ханом. Я утолю свою душевную жажду, а тебе отошлю полные телеги золота. Когда Москва станет прежней, ты сможешь вспомнить прежние обиды. Ныне же позволь твоей дружине встать рядом с новгородскими разбойниками. Сила общая будет таковой, какую никто ранее и не видывал. Зелени-Салтан против такой не устоит. Я — стану ханом Золотой Орды. Ты — станешь великим князем всего русского улуса. А расхрабрившийся тать… Тать получит то место, которое он заслуживает.

Великий князь Василий Дмитриевич надолго задумался, кусая губу.

Как ни жаждал он крови подлого и коварного ушкуйника, разорившего Москву, но не он един представлял опасность его власти. Чингисид уже прочно обосновался в должности воеводы, дружина слушалась его беспрекословно, царевичи были готовы поддержать в любой момент. А ведь всего пару недель назад он нашел способ обезопасить Яндыза… Послать его в Орду, на татарские пики. Коли ныне он рвется туда сам — отчего бы и нет? Для мести самозваному владетелю Заозерского удела великий князь все равно пока еще слишком слаб. Так почему бы для начала не избавиться хотя бы от Чингисида?

— Иисус, Господь наш всемогущий, принял смерть мученическую, избавляя нас от грехов смертных, — медленно произнес великий князь. — Сам прощал и нам велел прощать врагам нашим их прегрешения. Коли тать новгородский раскаивается в грехе своем и покровительства моего ищет, грех не ответить ему прощением. Будь по-твоему, хан Яндыз. Доверю тебе рати свои храбрые. Напиши этому хитрому атаману, что поведешь вместе с ним на Орду московское войско.

Сам Василий ничего писать не собирался, равно как и называть ватажника князем — тоже. Зачем? Это помешает повесить татя на перепутье, когда негодяй рано или поздно попадется к нему в руки. Равно как позволит легко откреститься от участия в войне, коли новый ордынский хан разгромит врагов. Наоборот, если чаша весов склонится в пользу Орды — он с удовольствием поможет добить «бунтарей», заслужив доверие нового татарского повелителя. Отрежет головы и пришлет в подарок. А ушкуйника Заозерского посадит на кол у Боровицких ворот. Славное, однако, из него выйдет украшение! Назидательное…

И великий князь мечтательно улыбнулся в ответ на приветственные крики татарских изгнанников.

Забросив руки за голову и тихо хихикая, княгиня Заозерская требовала:

— Теперь целуй выше… Левее… Да-да, там… И еще… Теперь ниже… Правильно, пупок…

Егор послушно ласкал свою супругу, только радуясь тому, что может доставить любимой удовольствие, но в конце концов все-таки не выдержал:

— Да что же там у тебя такое? Ради чего я стараюсь?

— А вот ради чего! — Елена вытянула из-под подушки грамоту с великокняжеской печатью и отдала мужу.

Егор, присев, развернул свиток, стал разбирать содержимое.

— Самое интересное там я для тебя подчеркнула, — ткнула пальцем женщина.

— Да ты что?! — ошарашенно охнул Вожников. — Он согласился! Великий князь Василий вправду согласился на дружбу и готов прислать свою дружину! Невероятно! Вот это да!

Отбросив письмо, он набросился на жену, целуя ее в губы, в глаза, подбородок, шею…

Елена поймала его за щеки, немного потрясла, подтянула вверх, тихо сказала глаза в глаза:

— Всегда и во всем слушайся свою маленькую княгиню, мой любимый. Будь послушным, и я сделаю тебя властелином мира!