Планета Меон полностью подчинена системе абсолютного Контроля. Разумеется, ради безопасности обитателей планеты. Но никакая система не работает без сбоев. И далеко не все можно запланировать. Например, то, что ради свободы человек готов отказаться от бессмертия и даже - безопасности. Юный меонец по имени Кейн не испугался таинственных сил, управляющих его судьбой. Побратавшись с древним кинжалом, он бросил вызов самому Бхалу, Владыке Высокой Страны. А такая дерзость не прощается...
1.0 - создание файла (Инквизитор).
В кабинете господина Сахоя Ланро, управляющего Отделом внутренних связей филиала Академии Контроля и Управления города Маэра, медленно нарастало напряжение. Беспокойство распространялось упругой волной за пределы кабинета. Казалось, воздух дрожал, как перед грозой. Подчиненные Ланро ощущали это, хоть и не видели начальство, и нервно ежились. В любой момент могли последовать крайне неприятные объявления — от призыва собраться по тревоге в большом зале до подтверждения поголовного увольнения без права дальнейшей работы в стенах Академии. Но, увидев господина Ланро лицом к лицу, любой неэмпат удивился бы: внешне тот выглядел спокойным. Благородное лицо непроницаемо, губы улыбаются с оттенком легкой иронии, а голова откинута на спинку кресла. Поза чиновника свидетельствовала о глубокой внутренней уравновешенности. Правда, он чего-то ждал, потому что поглядывал на хронометр.
Сахой Ланро был красив, но не подчеркивал свою красоту. Средний рост, гармоничное легкое телосложение. Лицо обрамляли волнистые светлые волосы, зачесанные назад и аккуратно уложенные. В них не наблюдалось ни ниточки седины, но зрелые черты лица свидетельствовали, что Управляющий приближался к границе между первой и второй половинами жизни[0]. Внешность Сахоя Ланро могла сказать о нем только то, что он сам хотел о себе сказать. Одевался он изысканно и со вкусом: на нем превосходно сидел камзол ручной работы, шитый темными нитями золота. Впрочем, так и полагалось одеваться людям его ранга. Поза Управляющего и Контролирующего выражала спокойную концентрацию. Вопреки этому, фигуру начальника окутывала тяжелая аура беспокойства, граничащего с нервным срывом. Любой, кто обучался хотя бы азам Контроля и Самоконтроля, мог почувствовать это на расстоянии до сотни метров.
Ланро наслаждался, заставляя подчиненных нервничать. Тем самым он утверждался в собственной силе, ведь всплески эмоций считались среди служащих Академии проявлением слабости. Он же собирался продемонстрировать сотрудникам полное спокойствие и самообладание. В свое время.
До визита управляющего Отделом статистики и социоматики оставалось две с половиной минуты. Тот, как и положено, придет точно в означенное время. А пары минут вполне достаточно для подготовки к серьезной беседе.
«Пока он не пришел, можно расслабиться, — сказал себе Ланро, слегка скривив губы. — Разговор будет серьезным».
Чиновник привычно сконцентрировал взгляд слева от входной двери, на маленькой, почти незаметной точке. Расслабиться не получилось. Сухие, тонкие руки Мастера Спокойствия, сложенные за головой, сами собой сцепились в замок. Его не сразу удалось бы разъединить даже двум борцам школы Сорай, встань они по обе стороны от Ланро. Ноги под сиденьем кресла были скрещены, оставляя закрытым энергетический контур. Дипломированный Мастер Спокойствия усмехнулся: каждый собеседник — немного враг. Иногда — немного, а иногда — и в значительной степени. Общение с равным частенько изменяет сложившуюся картину мира. А Онер Хассер, управляющий Отделом статистики и социоматики, к сожалению, не был равным Ланро. Хорошо зная людей, Контролирующий всегда говорил себе правду. Социоматик Онер Хассер — гений. И пусть он скрывается за маской легкомысленного баловня удачи, представляется всем детским именем Они, кокетничает как с женщинами, так и с мужчинами... Это еще раз доказывает: Хассер знает о своей гениальности и старается скрыть, что знает это.
Кабинет Сахоя Ланро выглядел как маленький зал для медитаций. Легкий запах благовоний дополнял впечатление. Стол, кресло, а также аккуратная стопочка синтетической бумаги и стило рядом с ней воспринимались, скорее, как объекты для созерцания, чем предметы, необходимые для работы. Такая обстановка была тщательно продуманной ловушкой. Ланро обязан был провоцировать своих подчиненных на неадекватность в любых ситуациях и уведомлять о результате проверок вышестоящих. Вызвав кого—либо в свой кабинет для отчета, он начинал скользить взглядом по расставленным в углах безделушкам, изображая на лице блаженную полуулыбку. Если подчиненный терял нить разговора — Ланро заносил его в черный список.
Ровно в назначенное время раздался вежливый стук в дверь. Чиновник не отозвался — он знал, что Хассер войдет сам, пренебрегая условностями. Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул белокурый молодой человек с виноватой улыбкой студента, не вовремя зашедшего к преподавателю. К моменту его появления Ланро уже сменил позу: он подался вперед, всем своим видом выражая радушие и внимание.
— Здравствуйте, Хассер, — приветливо произнес он.
— Здравствуйте, Ланро. — Уголки губ того поползли вверх, обнажая безукоризненно ровные зубы.
Хассер боком примостился на стул напротив стола и тряхнул густой белобрысой гривой. В его светло—зеленых глазах прыгали озорные искорки, левое плечо было жеманно приподнято. Маленькие серьги из зеленоватого тирса, подобранные точно в цвет глаз, не гармонировали с большим темно—красным Святым Камнем, которым был заколот светлый камзол простого покроя. Этот человек, претендовавший ни больше, ни меньше, как на звание Совершенного Мастера, находился в возрасте ранней зрелости. Лет пятьдесят—шестьдесят. Тем не менее Хассер предпочитал вести себя как слегка неуравновешенный юноша. Он всерьез полагал, что с ним благодаря этому легче общаться.
Ланро скользнул взглядом по лицу гения, ради удовольствия, строящего из себя наивного дурачка, задумчиво посмотрел на кипу пластиковой бумаги, которую тот положил на стол.
— С чем вы к нам на этот раз, Хассер? — спросил он, глядя в глаза собеседнику.
— С вопросом о Тайнгской силовой аномалии, — отозвался социоматик, сразу же сделавшись серьезным.
Ланро слегка подался назад, откидываясь на спинку кресла. Да, с этим Хассером никогда ничего не поймешь. Не понять Онера Хассера. Именно Отдел внешних связей должен решать вопрос с силовой аномалией? Не геопсихологи, не колдуны? Что ж, ежели Хассер вдруг решил, что камзол следует носить шиворот—навыворот, дважды два равно пяти, а мы должны изучать аномалию... Он, как всегда, окажется прав. И Дух Опустошения с ним. Ненормальный гений есть ненормальный гений.
— Что происходит в зоне аномалии? — сухо поинтересовался Ланро. — Имеются очевидцы?
— Очевидцев нет, уважаемый господин. — Хассер внезапно перешел на официально—вежливый тон. — Имеются только данные о колебаниях энергетических и магнитных полей, которые раньше там не фиксировались.
— И что мы можем сделать, — в тон ему ответил чиновник, — если данные очевидцев отсутствуют, а для изучения колебаний полей, как вы знаете, в нашем Отделе нет соответствующих специалистов?
— Господин Ланро, если не разобраться в происходящем сейчас, то в недалеком будущем мы имеем немалые шансы столкнуться с необъяснимой загадкой, — глядя прямо в глаза собеседнику, произнес глава Отдела статистики. — Если вы сейчас не примете мер, то в будущем вам и вашему отделу придется вести гораздо более серьезную работу, которая сорвет остальные ваши проекты. Понимаете, — Хассер виновато опустил глаза, — если упустить хотя бы неделю, то вам понадобится слишком много людей, чтобы разобраться с проблемой.
— Не понимаю, — с тупым видом произнес Мастер Спокойствия, глядя на специальную мандалу.
— Господин Ланро, — заговорил Хассер, подчеркивая каждое слово,— я говорил, что свидетелей действия аномалии нет. Но это только потому, что свидетели не пожелали выйти на связь. Либо куда-то пропали. Вы сами знаете, что необученные всегда прибегают к обученным...
— Так. Дальше, — прервал его тот.
— Обученных в зоне аномалии на момент активизации не было, она началась приблизительно три недели назад, — сообщил социоматик.
— Приблизительно? — иронично прищурился Ланро. — Но вы должны понимать, что в делах подобного рода на счету каждый день.
— Не стоит прежде времени совать голову в пекло, — бесцеремонно прервал его Хассер. — А время я высчитал.
На некоторое время воцарилось молчание. Затем Хассер, слегка изменив позу, продолжил почти доверительно:
— Господин Ланро, мои основные прогнозы были готовы уже через сутки после того, как начали поступать первые радиосигналы от наблюдающих аномалию инженеров. Но, как вы понимаете, мои расчеты были весьма приблизительны. Они не несли в себе полной картины влияния аномалии на окружающий социум. — Хассер позволил себе улыбнуться. Некоторым, в том числе и хозяину кабинета, было известно, что «окружающий социум», поведение которого можно предсказать, для Онера Хассера — попросту стадо.
Ланро молча кивнул.
— Так вот, — социоматик подался вперед, — для получения точных прогнозов я решил ввести в игру некую переменную.
В глазах Ланро запрыгали искорки интереса. Он улыбнулся. Дело, кажется, пахнет интригой.
— И какую же переменную вы посчитали необходимым ввести? — с нетерпением спросил бывший разведчик.
— Я ввел обученного, Ланро, и неплохо обученного, — едва заметно усмехнулся Хассер. — Говоря проще, я сам съездил туда на неделю.
— Ну и как?— выдохнул бывший разведчик, всем телом подавшись вперед.
— Никак, Ланро, — тяжело произнес социоматик.— Меня аномалия не приняла.
— Никак? Не приняла, господин Хассер? — Тон Управляющего и Контролирующего внезапно стал ледяным. — Вы полагаете, что аномалия способна вести себя так, словно она — живое существо? Словно она... гм... женщина?
— Я говорю, — устало сказал социоматик, — что поставил эксперимент. Его результаты ошеломляют, — добавил он почему-то бесцветным голосом.
— Я не понял вас, Хассер, — потер подбородок Ланро. — Только что вы мне сообщили, что дело ничем не кончилось. А результат ошеломил вас. Одно явно противоречит другому. — Лицо Ланро на мгновение выразило смятение, вслед за этим — мечтательность, а взгляд расфокусировался и поплыл по кабинету, изучая мандалы для медитаций. Усилился запах благовоний.
— Оставьте эти штуки, — сказал Хассер устало.— Сразу по прибытии в Академию я прошел полный курс проверки на адекватность.
— Я ничуть не сомневался в вашей адекватности, — поспешил заверить его собеседник.
— Вы всегда сомневаетесь, господин Ланро, если цело вдруг начинает касаться чего-нибудь странного. Несмотря на это, вы нам нужны, — жестко произнес социоматик.
— Нам? Кому это — нам? — Брови того медленно поползли вверх.
— Службе Контроля Социальной Стабильности, Службе Психоэнергетического Контроля. Службе Общей Евгеники. И, больше всего, Службе Контроля Идеологии. Не местным представителям этих организаций, а в масштабах планеты.
Ланро, словно позабыв о присутствии Хассера, вытянулся в кресле прямо, как жердь, и принял неестественную позу. Глаза закатились под веки так, что оставался, виден только белок. Руки сплелись в мудру. Так продолжалось около минуты, и за это время имплантированные в тело акупунктурные иглы сделали свое дело.
Когда в глазах Мастера Спокойствия прояснилось, социоматик смотрел на него безмятежно и ровно. Всегда нужно знать, кто, на чем помешался. И воткнуть туда шило, чтоб получить результат. Этот — на честолюбии. Что ж...
— Итак, Ланро, — наконец сказал он. — Я подробно расскажу вам о ходе эксперимента, за которым, конечно же, наблюдали спецслужбы Контроля. А потом объясню, почему нам нужны вы.
— Слушаю вас. — Тот выпрямился и взглянул в глаза собеседника.
— Проведя предварительные расчеты, я прибыл в зону аномалии пассажирским паровым поездом, — буднично начал рассказывать Хассер. — По прибытии я еще километров двадцать шел пешком по лесу, пользуясь компасом. Включать приборы в пути я не счел нужным.
— Почему? — слегка удивился Ланро.
— Я не хотел тревожить место, — пояснил исследователь. — Итак, я добрался до Тайнгской силовой аномалии пешком, один, не включая аппаратуры. Я нес на плечах стандартный заплечный мешок, который весил около тридцати килограммов.
Мастер Спокойствия едва слышно хмыкнул.
— Представьте, прогулка меня освежила. — Хассер склонил голову и улыбнулся. — Так что советую, если что... — Он опять стал серьезен. — Придя на место, я опознал аномалию по характерному выходу некоторых геологических пород на поверхность. Лег там на землю и проспал ночь.
— И как?
— Никак. — Хассер нахмурился. — Наутро я включил аппаратуру и три дня изучал показания. Записи, разумеется, сданы мною в архив по возвращении, но это интересно исключительно геопсихологам. К нашей проблеме, господин Ланро, колебания полей в аномалии относятся разве что косвенно. После трех дней работы с приборами я понял, что мои изыскания бесполезны. И тогда я решил поступить, как разведчик. Простите уж мой дилетантизм, господин Ланро.
Бывший разведчик промолчал, он ждал продолжения рассказа.
— В двух километрах от аномалии, как известно, находится деревушка под названием Тайнг, — продолжил рассказ социоматик, — В ней сто пятьдесят — двести жителей, численность населения колеблется в зависимости от проведения ярмарок, праздников и притока сезонных рабочих. И, естественно, колдуны. В самом Тайнге проживают пять ведьм и три ведьмака, причем, только шестеро из них что-то реально могут. Еще есть отшельники, их количество никому не и известно, в том числе и самим жителям. Я пришел в деревню и выдал себя за рядового геопсихолога, ищущего контакта с природой. Вы, конечно, понимаете, что слово «пси» для необученных почти ругательство, но выбора у меня не осталось. На мне ведь написано, что я «пси»...
Ланро кивнул.
Я провел в деревне четыре дня. Этого времени оказалось достаточно. Я находился в состоянии полной, а не частичной эмпатии. Я считывал их подсознание, уровень за уровнем. Я даже не входил в состояние бойца «пси—альфа—ноль». Это было бессмысленно. Понимаете, кое-кто из жителей селения уже не люди.
— А кто?.. — с трудом выдавил из себя Мастер Спокойствия.
— Я и сам хотел бы это знать, — тихо ответил социоматик.
«Дух Опустошения, возьми этого Хассера, его эксперименты, его нелюдей... И меня вместе с ними...» — пронеслось в голове у Ланро.
— Дух Опустошения может забрать и меня, и вас, уважаемый, — прокомментировал его мысли глава Отдела статистики. — Но он не возьмет нелюдей. Их энергетические контуры на удивление стабильны, реакции гармоничны. Они потрясающе уравновешены. — Хассер тихо вздохнул. — Я завидую им. И не стесняюсь вам в этом признаться.
От Сахоя Ланро пошла волна страха, когда он осознал, о чем ему сообщили. Чуждые существа с более гармоничным энергетическим контуром, чем люди? Откуда они взялись?! И сколько их?! Они же вытеснят людей...
— Я понимаю это так, — неуверенно произнес он. — Мы столкнулись с непостижимой для нас силой, в будущем можем не справиться с ней.
— Вы ничуть не ошиблись, — наклонил голову Хассер, с трудом проговаривая слова. В эту минуту образ беззаботного юноши исчез, и Мастер Спокойствия увидел перед собой усталого человека — ведущего социоматика планеты. — Это страшная сила, которая уже через два с половиной года необратимо изменит планетный эгрегор. И мы не знаем как! С момента отбытия до вчерашнего дня я занимался расчетами и составил предельно точный прогноз. Вся планета через указанное мной время будет охвачена пандемией. Нелюди составят всего один процент населения, но, поверьте, этого будет достаточно.
Ланро с трудом взял себя в руки.
— Значит, меры нужно принимать срочно, — сухо сказал он социоматику, глядя в сторону. — На ошибку мы не имеем права. Какое воздействие оказывают нелюди на обычных людей?
— Понятия не имею! — вздохнул тот. — Могу только предполагать, что итогом станет полное уничтожение стереотипных реакций на Меоне.
— Среди обычных людей? — голос Ланро дрогнул.
— Да.
— Это же невозможно! Да что вы несете?!
Бывший разведчик ощутил, как из лодыжек вверх медленно поднимается дрожь. Перед его взором вставали картины, одна страшнее другой: остановившиеся поезда, пустые жилища, мертвые сумасшедшие люди на пыльных дорогах... Неужели все это нас ждет?! Невозможно поверить, что Службы Контроля справятся со стихийным бедствием.
Лицо Ланро покрылось мертвенной бледностью.
— Обойдетесь без йоги и акупунктуры! — бросил Хассер так, словно дал пощечину. — Я еще не сказал, зачем вы нужны.
— Зачем?.. — На Ланро было жалко смотреть.
— Вы сейчас управляете средним звеном дипломант. Ваши агенты тоже, в общем-то, выполняют рутинную работу. Ваши «пси» имеют не очень высокий ранг и занимаются в основном необученными...
— И вам нужен лидер середины, — с трудом смог выдавить из себя Контролирующий и Управляющий.
— Вы идеально подходите для этой роли, Ланро, — новым тоном сказал Хассер. — Среди ваших подчиненных много людей со средними показателями. Они метко найдут человека, нужного мне и спецслужбам.
Необученного среднего служащего со способностями потенциального колдуна. Разумеется, тоже средними. Он должен быть полностью управляем. В этом отношении вы должны понимать меня как никто.
Мастер Спокойствия сидел с серым лицом. Прямо, как жердь.
— Мы отправим его в аномалию, — завершил Хассер.
— Что мы ему скажем? — очень тихо спросил Ланро.
— Мы сообщим ему, что открылся еще один портал на планету Бедгог. Незаметно поставим «жучки», внушим ему необходимость вернуться. А когда он придет к нам ни с чем, мы отправим его в лабораторию и будем проверять. Меня аномалия не приняла. Потому что я умный. Я слишком уж хорошо знаю, каким должен быть мир. И поэтому нам с вами нужен дурак.
— Неплохая мысль, — отозвался Ланро.
Когда Онер Хассер закрыл за собой дверь, Сахой Ланро откинул камень—крышку массивного кольца, надетого на его правый указательный палец, и принял таблетку. Заниматься йогой уже не было сил. Обученный Контролю и Самоконтролю Мастер Спокойствия чувствовал, как в тишине кабинета к нему подкрадывается Дух Опустошения.
В ясных ночных небесах плыла Ночная Спутница, крохотная луна Меона, озаряя лес призрачным светом. У ног Виля простиралась страшная яма — та самая Яма. Никто в здравом рассудке не полез бы сюда, а если бы случайно забрел, то бежал прочь со всех ног. Но кто сказал, что заплаканный двенадцатилетний мальчишка желал оставаться в здравом рассудке? Ведь так называемые «нормальные» настолько пусты внутри, настолько неинтересны, что чем быть похожим на них — так лучше и на свет не рождаться. Лучше уж отправиться к демону! И сейчас у Виля была такая возможность, оставалось сделать лишь шаг.
За спиной оставалась постылая жизнь: вечно пьяный отец, мать, погрязшая в бесконечных заботах о доме, младший брат, ведущий себя, как животное. И вечное одиночество — даже поговорить не с кем. Виля в деревне считали бездарью и дурачком, судачили о том, что он никогда не найдет себе дела. А сверстники его били и обижали.
Вспомнив случившееся сегодня, Виль с трудом сдержал слезы. Утром, еще до рассвета, отец проснулся похмельным, и усталая мать, не разобрав времени суток, дала Вилю большой кувшин и послала его к пивовару. Тот спал, и мальчишке пришлось дожидаться, пока взойдет солнце. Взяв у сонного пивовара полный кувшин и отдав ему корзинку яиц, покрытую большим ломтем хлеба, мальчик нехотя потащился домой. Все бы ничего, но на обратном пути на него налетела толпа деревенских мальчишек. Кувшин разбился вдребезги, Виль сильно ушибся, а отец пришел в дикую ярость и избил мать, поскольку остался без пива. Младшенького, любимого, посылать за пивом пока было нельзя — мал, не дотащит кувшин.
Оставшийся день прошел в тягостном молчании. И взрослые двигались медленно, словно их стукнули обухом по голове. Отец злился, как демон, а у матери все налилось из рук. Вилю казалось, что к деревушке подходит гроза — в воздухе ощущалась какая-то невидимая тяжесть. Так продолжалось вплоть до вечера, а вечером стало совсем плохо.
На заднем дворе, как всегда после заката, болтался младший брат Виля. Мальчику в награду за хорошо сделанную работу разрешалось играть. Но Халь играть не умел, он просто не понимал, что делать в свободное время. Поэтому младшенький по вечерам без толку бродил по двору, за пределы которого ему выходить запрещалось. С каким бы удовольствием Виль куда-нибудь дел младшего братца! Страшно даже подумать, куда! Вот если бы вдруг сюда пришел демон ночи, открыл здоровенную пасть... Вилю-то что, он его не боится. А Халь...
Мальчик вздохнул, сгорбился и поплелся кормить тинов[1]
Тут и произошло самое страшное. Халь сдуру решил поиграть. Он вдруг попятился, изображая тина, потом запрыгал, строя дурацкие рожи. Виль дернулся, видя, что младший брат находится в опасной близости от новенькой маслобойки, которую смастерил отец, провозившийся с ней несколько дней. Штуковина выглядела странно: с какими-то лопастями и ручками. Виль раньше не видел, чтобы подобное использовали в хозяйстве: ни у них самих, ни у соседей таких штук никогда не водилось. Неизвестно вообще, маслобойка ли это. Но если она сейчас грохнется...
Видя быстрое движение нескладного Виля, Халь вошел в раж, захихикал и прыгнул, копируя брата. Маслобойка с грохотом полетела на землю. Взметнулось облако пыли. Когда пыль рассеялась, братья увидели, что машина погибла. Сломалась ось вместе с лопастями. Оба застыли, беспомощно открыв рты. А из дома, как разъяренный бык, вылетел отец. В его бороде застряли ломтики овощей и зелень, на переднике виднелись пятна похлебки. Но он был не смешон, а страшен. Глаза налились кровью и лезли вон из орбит.
Мальчишки попятились.
Отец увидел сломанную маслобойку. Его челюсть отвисла, оттуда вырвался нечленораздельный рев. Виль не успел даже рта раскрыть, как Халь ткнул пальцем в сторону старшего брата и завопил, трясясь мелкой дрожью:
— Это он! Он!
Ремесленник сграбастал обоих мальчишек за шиворот, но Халя почему-то сразу же отпустил, лишь больно наподдал ботинком под тощий зад. Виля же молча, поднял одной рукой, так что тот почувствовал несвежее дыхание его рта, и очень нехорошо посмотрел. Так глядят на запаршивевшую скотину, которую пора резать.
Порка оказалась жестокой. Кожаный ремень впивался в мальчишечье тело, оставляя красные полосы. У старшего Некора была на редкость тяжелая рука, и он никогда не сдерживался. Иногда, крякая, он брал ремень за обратный конец, и на теле мальчика оставались следы от кованой пряжки. Такое было совсем против правил наказаний, установленных старостой, но ремесленника это не останавливало. Пусть бесполезный щенок получает свое! Пусть его заберет Отец Мертвых! Зря только хлеб ест.
Когда Певену Некору надоело избивать сына, он брезгливо отбросил в сторону ремень и отошел, крикнув жене, чтобы не лезла не в свое дело. Виль сполз с лавки, не издав ни звука — привык к физической боли давно. Но к душевной... Сердце рвала на части уже не обида, а нечто большее. Он и сам не понимал, что чувствовал. Виля переполняло желание куда-то уйти. Все равно куда, но подальше от дома. Мальчик, шатаясь, выполз из закутка, где его пороли. Подошел к забору и оперся на него всем телом, глядя на лес за деревней.
«Там звери, — билось в голове, — но если они убивают друг друга, то просто едят. Ни тяжелой работы, ни издевательств — там ничего этого нет. Если я вдруг умру, — прыгали мысли в голове у мальчишки, — если бы я вдруг захотел умереть, это было бы...»
Потом мысли вдруг сами собой оборвались. Рука повернула щеколду калитки, и ноги сделали шаг на дорогу. Виль жаждал поскорее уйти подальше от деревни и не чувствовал, как неведомая сила подталкивает его в спину. Она-то и привела его к этой яме. О ней рассказывали не иначе, как в полночь, и исключительно шепотом. Говорили, что яма забирает непослушных детей. А о том, что с ними случалось дальше, молчали. А он — непослушный. Не станет он слушаться этих! Значит, выхода нет. Пусть яма его заберет.
И сейчас Виль стоял на краю этой ямы. Под ногами клубилась тьма, тело бил озноб. Мальчик всматривался вглубь, пытаясь увидеть дно, но не мог рассмотреть его. Ему стало скучно — ничего не происходило. Неужели все это пустые байки? Он разозлился. Не прыгнуть ли вниз?
Однако этого не понадобилось. Виль внезапно ощутил, как его сминает и перекручивает какая-то холодная, беспощадная сила. И перекручивает на свой манер. К Темной Матери... К демону...
Невзирая на ужас, грудная клетка мальчишки вдруг зажила своей жизнью. Ребра дернулись сами собой, в легкие хлынул поток свежего воздуха. И ужас прошел.
Глаза Виля широко распахнулись. Его разбирало обычное детское любопытство. Что же это за яма? На дне пропасти, а конкретно — метрах в пяти, вдруг запрыгали очень красивые огоньки. Ожившие радуги, неземные зверюшки. Выходит, зря его ямой пугали!
Нечего ее бояться!
Ночная Спутница вышла из-за легкого облака и уставилась вниз. Дети не смотрят на себя со стороны, им это попросту неинтересно. Поэтому, если бы мальчика поставили перед зеркалом, он бы не понял, что изменился. Его плечи расправились, от сутулости и следа не осталось, ушастая голова с изумрудами глаз мокко сидела на тоненькой шее. Коленки и локти уже не торчали, словно кто-то поставил их на место.
А в яме красиво. Там прыгают яркие радуги. Там словно солнышко всходит и сразу заходит...
Целый мир там. Залезть? Не стоит. Наверху — тоже мир. Родной, его собственный. Почему же он раньше боялся? Чего он боялся?!
Виль отыскал дорогу домой по светящимся отпечаткам собственных ног. Он дышал легко, полной грудью. Нечего в мире бояться! И некого! И совершенно не нужно!
«Я что, раньше не знал, что не могу утонуть, потому что меня поймает Речная Девушка? А если заставят полоть огород, то ничего не испорчу. Ведь Дайpа — Родительница Трав знает что делает, верно? Мальчишки не станут меня обижать. Я вызову Ветер, и он их разгонит».
А мама и папа? Виль внезапно застыл и задумался. Мысль, пришедшая ему в голову, была красивая и большая. От нее стало совсем хорошо. Есть Отец Света—на—небе и Мать Всех Живущих. Они сами решат.
Поэтому мама и папа свободны. Свободны, как я!»
Демер Олен, обыватель из города Маэра, поспешно кидал одежду в холщовую сумку. Делал он это небрежно и зло. Как бы ни шли у него дела, вне дома это незаметно. Он знал: если захочет, сможет произвести на людей достойное впечатление. Знал, что людей встречают не по одежке — в обществе очень важно держать форму. Своей внешностью он гордился по праву. Средний рост, гармоничное телосложение. Тем более что уже не юноша, а мужчина средних лет. Главное, сила в нем видна. А точеными чертами лица пусть гордятся заумные «пси». Его вполне устраивали твердые, немного жесткие очертания губ и густая копна вьющихся светлых волос.
Несмотря на неплохие внешние данные, Олену хотелось себя чем-то украсить. Еще он не знал, что может пригодиться в далекой дороге, — сказывался пробел в знаниях, вызванный однообразной городской жизнью. Он понятия не имел, что нужно для путешествия на край света. А «край света» — это любая нехоженая тропа. Все, что находится за пределами Маэра.
Странное чувство возникло, когда в дверях его квартиры возник курьер из филиала Академии Контроля и Управления. Академия — и он, Демер Олен? Да, он всегда знал, что наверху сидят люди чокнутые. Иначе, зачем им мог понадобиться продавец из магазина готового платья, к тому же уволенный? Но ослепительная улыбка курьера буквально сбила Олена с ног. Тот, вручив бывшему продавцу лист пластика, заговорщицки улыбнулся и передал адресату привет от очень высокого начальства, которого тот ни разу не видел. Директор магазина — ну, это еще понятно. Мужик жесткий, но не из «пси». Не из этих. А вот тот, кто над ним... Он уже был из, так сказать, высших сфер, потому что являлся эмиссаром Отдела внешних связей самой Академии. Шпионил за всеми. Именно от него и передал привет курьер, явно показав своим видом, что это то самое предложение, от которого нельзя отказаться. Олена холодный пот прошиб, когда он прочитал текст телеграммы. Не иначе, ниточка тянется па такие высоты, от которых точно закружится голова. Распоряжение немедленно посетить портал на планету Бедгог могло исходить только от самого Сахоя Ланро. Ну не дурак же он, Демер Олен? Контроль контролем, а работы-то нет. И отказываться от предложения вправду не стоит.
Вчера его, согласно инструкции, целый день гоняли в местном Центре Контроля. Говорили, что ставят пси—блокады. Дескать, затем, чтобы он не провалился на этот Бедгог. А то, как же, скажите на милость, ему выдадут деньги за выполненную работу, если он не вернется назад, успокаивали его «пси». Но, Дух Опустошения их побери, они гоняли Олена слишком лениво. Неужели он, серьезный и ответственный человек, не поймет, что люди работают спустя рукава? Это-то Олена и настораживало. Может, они просто водили его за нос? А то он сунется в этот портал — и прямо к Духу Опустошения в пасть! Про планету Бедгог никому ничего не известно. Даже название непонятно откуда взялось. А там наверняка живут здоровенные хищные ящеры. Они сожрут Олена с таким удовольствием и скоростью, с какими он сам бы сейчас съел кусок мяса.
И животе у Олена сильно бурчало. Дома уже вторую декаду питались лапшой и дешевой сушеной рыбой. Как бы то ни было, теперь с безработицей наконец-то покончено.
Бывший продавец отбросил ногой дорожную сумку, собрав свой нехитрый скарб, и с отвращением оглядел собственное жилище. Стены пустые и голые, к ним прислонилась нехитрая мебель. Основным предметом обстановки являлась металлическая кровать, которая помнила еще его отца. Он, как последняя сволочь, бросил мать. Олен тоскливо скривился, глядя на ложе, на котором его наверняка и зачали.
«И взять с собой нечего, — зло думал Олен. — И надеть нечего. Эта мымра, жена, своровала единственную дорогую вещь — застежку для шнурка—галстука и толкнула каким-то бродягам. Куда только Контроль смотрит? Кажется, с галстуком она сделала то же самое...»
Умение, достойное «пси». Сказать нечего. Вот угораздило же его жить с «пси»! Чем она его, Опустошение задери, привязала? Впрочем, ничего в ней уже нет. И скоро Олен с ней расстанется, честное слово. Временами ему казалось, что что-то черное сидит у нее в голове. Словно гнездо пауков или дохлая крыса. Это вызывало у бывшего продавца отвращение, поэтому ему инстинктивно хотелось бежать. И вот такая возможность наконец-то представилась.
«Ничего, — Олен скрипнул зубами, — лучше влезть в авантюру с планетой Бедгог, чем сидеть тут, в грязи».
Он вытер руки, и ноги сами понесли его на кухню. У жестяного рукомойника, погнутого во многих местах, стояла женщина, еще молодая, и тяжко опиралась животом на металлический край. Ее темные волосы вились крупными кольцами. Расческа явно давно не притрагивалась к ним, и на затылке они свалялись в колтун. Женщина, механически качаясь из стороны в сторону, мыла посуду. Ее движения напоминали движения сломанной детской игрушки.
— Ийя... — слетело с губ Олена имя жены. Он застыл в странной растерянности, не зная, что ей еще сказать.
Женщина медленно обернулась. Ее лицо было еще красиво, но глаза сильно запали. Горькие складки у губ дрогнули. Она улыбнулась тепло и печально.
— Пусть хранит тебя Дух Жизни в пути, Демер, — тихо сказала она.
Тот собрался было обнять ее на прощание, пообещать, что скоро приедет... Но легкое, едва заметное движение, которое сделала Ийя кистью руки, остановило его. Женщина откинула голову, оглядывая своего мужа. В этот момент она была странно величественна и спокойна. Остатки былой силы стали видны и ней.
Демер Олен внезапно потупился и засуетился.
«Эти «пси» даже проститься не могут по-человечески, — вспыхнуло в нем раздражение. — Хватит этой бессмыслицы! Мне нужно ехать!»
Когда Демер Олен, нацепив дорожную сумку, выскочил прочь из квартиры, он не видел, что жена, откинувшись всем телом назад, смотрит вслед. Ее поза выражала торжественность. Словно ожила древняя Статуя Матери Всех Живущих. Губы женщины были сомкнуты и слегка бледны. Но если бы ее мысли мог сейчас слышать кто—либо из «пси», он бы слышал одно:
«Да хранит тебя Дух Жизни в твоем пути. Да хранит...»
Олен, хлопнув дверью подъезда, поправил заброшенную на плечо неудобную сумку и побежал бодрой рысью. Взгляд его бледно—голубых глаз стал целеустремленным и сосредоточенным — работали ноги. Сильные мышцы давали хороший замах; голени легко выбрасывались вперед, стопы привычно и мягко принимали, вес тела. Утоптанный множеством ног камень мостовой словно сам ложился под ноги. Бежать пришлось достаточно быстро — расстояние от небогатого рабочего района до городского вокзала составляло около шести километров. Он знал, что, пробежав эту дистанцию, вполне может и запыхаться. Давно на работу не бегал, форма уже не та. Впрочем, Олен чувствовал, что легко сохраняет привычный ритм. Бывший продавец прибавил скорость, и за его спиной остался бегущий трусцой полуседой мужчина с потертым портфелем в руках. Олен кинул на него быстрый взгляд и остался доволен собой.
Работая коленями и локтями, он легко рассекал редкую толпу бегущих. Время приближалось к полудню, поэтому бежать было легко. Вот в утренние часы, когда весь город спешил на службу, приходилось передвигаться в толпе в ногу со всеми. А на работу с утра спешили именно служащие — от недавно закончивших обучение юнцов до седых старцев.
Простые люди в городе Маэр передвигались своим ходом. Они, конечно, предпочитали селиться поближе к работе, насколько получалось — это вопрос денег и связей. Транспорт был очень дорог. К тому же любому обычному горожанину, который хотел избежать ежедневной пробежки, приходилось его покупать — он мог быть только личным. Общественного не существовало. Во всяком случае, общественного наземного транспорта. А вот подземка имелась.
Маэр располагался не слишком далеко от столицы планеты. Три дня паровым поездом — это, можно сказать, почти рядом. Кроме того, с Таймой, столицей, город связывала река. На реке, как водится, имелся порт, да только перевозить из Маэра в Тайму было почти нечего. Поэтому от местной пристани отчаливали в основном пассажирские пароходы, полные командированных «пси». Вольные торговцы и прочие не внушающие доверия личности ходили на парусниках.
Еще Маэру, как достаточно крупному городу, полагалось иметь метрополитен, и его отстроили очень панно. Под толщей грунта, в скальных породах под городом прорыли разветвленную сеть тоннелей, и в них бегали симпатичные маленькие паровозики, устроенные с немалым комфортом. Многие простые служащие раскошеливались, чтобы хоть однажды прокатиться в метро — оно того стоило.
Наземные павильоны станций выглядели шедеврами ажурной архитектуры и скорее напоминали большие беседки, чем здания. Ведь климат в Маэре был достаточно теплым. Поэтому витые ажурные сооружения из прочного белого камня встречались кое-где и в городе, хоть это и противоречило принятому в эпоху контроля архитектурному стилю — простому и строгому. Вид их оживлял город, как затейливое украшение — строгий наряд. Из павильонов под землю обычно спускались два ряда широких и невысоких ступеней. Они выглядели торжественно, словно в здании для официальных приемов. Вверх—вниз двигались люди, медленно и величаво, соблюдая свой ранг и достоинство. Впрочем, ступени специально сделали такими, чтобы по ним трудно было бежать. Ведь метро — это святая святых. Тетушки—балаболки поговаривали, что в подземке и от Духа Опустошения спрятаться можно.
Подземные станции напоминали покои дворцов или залы таинственных храмов. Маленькие и искусные, они производили неизгладимое впечатление на любого, кто видел их. Всякий, кто находился на станции, чувствовал себя внутри древней шкатулки с секретом.
Раз в полчаса к платформе подкатывал паровозик—игрушка, и его встречали, как правило, несколько пассажиров. Из кабины паровоза им радостно улыбался машинист. Пассажиры торжественно распахивали двойные дверцы на петлях и входили в великолепные недра вагонов, которых всегда было два. Люди с достоинством рассаживались на сиденья и погружались в спокойное созерцание. Паровозик неспешно трогался, набирая ход. На каждом перегоне по вагонам шла милая девушка, и пассажиры отдавали ей плату звонкой старинной монетой — чеков из пластика здесь не принимали. Словом, метро являлось игрушкой элиты.
Улицы города оставались в распоряжении простых служащих. На широких проспектах, пересекающих город из одного конца в другой, имелась проезжая часть. Время от времени по ней, пыхтя, проползали громоздкие паромобили. Их владельцами были директора магазинов, заводов и банков. Простые люди, пробегая по тротуару, разглядывали эти нелепые, аляповато разукрашенные колымаги и диву давались: охота же людям по доброй воле терять форму! Действительно, когда дверца какой—либо из этих махин распахивалась, оттуда, как правило, показывался немолодой человек, обремененный толикой лишнего веса. Впрочем, подобное было в порядке вещей, и на это смотрели сквозь пальцы.
Еще среди служащих практиковался такой вид спорта, как езда на двухколесной конструкции, оснащенной рулем, шестеренками с цепью, педалями и динамо—машиной. Особый шик иметь подобную колесницу заключался в том, что ее частью являлась динамо—машина. Что это такое и для чего, оставалось ведомо только Службе Контроля Технологий. Поэтому люди, имеющие у себя такую машину, гордились, что при езде на раме колесницы горит странный глаз, и чувствовали себя причастными к тайне.
Бывший продавец добежал до вокзала, распахнул двери, стрелой пронесся через пустой зал и вылетел на перрон. Олен знал, что должен ехать особым рейсом, поездом, предназначенным для элиты, в элитном купе. Но не представлял, каким будет этот поезд.
В начале перрона, покашливая и прогреваясь, стоял небольшой паровоз. По виду, наверное, ему было лет сто, его явно не раз реставрировали. Корпус какой-то искусник изукрасил коваными растительными орнаментами. По бокам старинного паровоза словно росли черные металлические цветы. На кабине цвел дикий тангис, а трубу увивали соцветия меаля. Полевые цветы, всем известные с детства. Паровозик выглядел трогательно, он как будто сошел со старинной гравюры. Вагоны подобрали ему под стать: небольшие, старинные, из хорошего крепкого дерева, украшены планками с позолотой. В маленьких прямоугольных окнах виднелись бархатные занавески. Двери в каждое купе открывались отдельно.
Демер Олен стоял на платформе, и ошалело моргал. Он не знал, что и думать.
«Пришел вовремя. Вот, стоит поезд. Мне туда, что ли? А может, нет?» — прыгали мысли в голове бывшего продавца. Он чувствовал себя не на месте.
Сомнения разрешились сами собой, когда к Олену подошел немолодой человек чопорного вида, одетый под старину, и, согнувшись в полупоклоне, сказал:
— Я — провожающий этот поезд. Как ваше имя, уважаемый господин?
— Демер Олен, — ответил тот и автоматически полез в сумку за удостоверением личности.
— О, не надо, уважаемый господин, — сделал предупреждающий жест проводник. — Я поставлен в известность о том, что вы едете с нами. Вот ваше купе.
Бывший продавец распахнул двери. Все внутри выглядело, на взгляд Олена, не очень прилично, если бы не было так красиво. Стены купе оказались обиты узорной тканью, ширина и роскошь постели подобали скорее супружескому ложу, нежели походной лежанке. На старинном столике стояла ваза с живыми цветами — меалем и тангисом. Теми же, что изображены на корпусе паровоза.
Олен сел на кровать. Покачался. Потом предвкушающе улыбнулся.
«Вот, еду, как господин! И ехать целую ночь, — сказал он себе. — И вести себя буду, как господин!»
С этими словами бывший продавец снял старые туфли и с удовольствием влез на кровать, раскинув усталые ноги.
Олен слегка удивился, когда с наступлением темноты в его купе деликатно постучали. Он приоткрыл дверь. На пороге стояла красивая девушка с длинными светлыми волосами. По возрасту, она годилась ему в дочери. У бывшего продавца вытянулось лицо.
Девушка улыбнулась и промурлыкала:
— Я ваша на этот вечер, мой господин. Все входит в услуги.
Олен почувствовал одновременно растерянность и возбуждение. У него такого давно уже не было. Полтора года как. Ни с женой же своей, мымрой, спать?
Олен горящими глазами ощупал фигуру девушки, посмотрел на ее губы... Но внезапно потупился и опустил глаза в пол.
— Давай, что ли, свет выключим. И занавески задернем, — пробормотал он.
Они так и сделали.
Когда девушка выскользнула, тихо прикрыв дверь, Олен уже похрапывал. Он всем телом и всей душой ощущал то, что так редко чувствуют люди — удовлетворение.
Пробуждение бывшего продавца оказалось отнюдь не безоблачным. Едва из-под плотно задернутых занавесок в купе начал просачиваться серый рассвет, как он проснулся оттого, что кто-то бесцеремонно потряс его за плечо. Олен недовольно открыл глаза и увидел нависшую над ним фигуру хмурого мужчины с нечесаными волосами и бородой. Одет незнакомец был просто, его вид демонстрировал откровенную скуку.
— Какого Духа... — начал было невыспавшийся пассажир, но бородатый угрюмо прервал его:
— Подъезжаем. Вставайте.
И все. Никаких «уважаемых господ» и поклонов. Спуская голые ноги с кровати, Олен хмуро осведомился:
— А кто, собственно, вы?
— Ваш проводник. Не в поезде, как вы понимаете, по местности. — Бородатый позволил себе улыбку. — Вставайте, одевайтесь. Сейчас поесть принесу.
Проводник скрылся за дверью, ведущей в коридор. Олен глянул в окно, потянулся, и кисло скривился. Он думал проспать до полудня, а его так грубо будят и очередной раз указывают место в жизни.
Дверь открылась, и опять вошел бородатый, держа в руках здоровенную миску каши с мясом. Он грохнул её на стол, не позаботившись о том, что на скатерти наверняка останутся пятна. Сам сел рядом, с любопытством поглядывая на Олена.
— Вода потом будет, — проворчал он. — Здоровая такая бутыль. Собственно, вы ее в лес и потащите.
Олен, глядя на собеседника, чуть не подавился кашей.
— В лес? — тупо переспросил он.
— А вы как думали? — хмыкнул бородач. — До Тайнгской аномалии пять часов ходу по лесу. Дальше вы будете сидеть там, ждать ночи. А потом... хм... исследовать.
— А обратно я как дойду? Вы меня там ждать будете? — со страхом выдохнул Олен.
— Обратно? Да я вам компас дам, — безразлично отозвался проводник. — Собственно, там и компас не нужен — прямая дорога, почти без развилок.
— Легко вам... — вырвалось у незадачливого исследователя.
Бородатый кивком подтвердил.
По лесу они шли в молчании. Олен передвигал ногами и чувствовал, что от него ничего не зависит. Даже время скрадывалось однообразием — лес да лес, ничего больше. Проводник не обманул — дорога вправду шла прямо, только под конец обнаружилась развилка: от проселочной дороги отходила едва заметная тропка.
Бородатый остановился и посмотрел на Олена.
— Ну, вам туда, — сказал он. — А мне — обратно на станцию. Спички я дал, костер жечь. Воду дал, еду дал. Так что счастливого пути.
Они немного постояли, а затем проводник развернулся и отправился назад. Бывший продавец тоскливо нацепил заплечный мешок и нехотя двинулся по тропинке. Там, должно быть, какое-то странное место. На нем надо сидеть и ждать. А потом, когда выйдет луна, шастать туда—сюда. Это и называлось — исследовать.
Костер, разумеется, не разжигался. Олен съел из походной миски холодную кашу, черпая пальцами. Запил водой. «Странное место» не впечатлило бывшего продавца. Ну, какие-то полосатые камни на спуске в долину, поросшие сорной травой. Скучно это.
«Отсижу ночь, — думал он, — а утром — на станцию, потом — в город. Получу свои денежки, забуду про эту научную чушь!»
Когда вышла луна, Олену захотелось встать, поразмяться. Небо было прозрачным, верхушки деревьев слипались с ночной тьмой. Тело переполняла какая-то необычная бодрость. Бывший продавец вскочил на ноги с такой прытью, словно снова стал юношей. Ему вдруг захотелось играть, как ребенку.
«Вот по этим камням, — стучало в голове, — можно прыгать. И не холодно, и ночь веселее пройдет».
Его лицо стало полностью безмятежным. Он прыгнул. Затем увидел еще камень и перескочил на него. Олен прыгал и прыгал. Ему это настолько понравилось, что он не почувствовал — это не он сам прыгает, а какая-то сила подталкивает в спину. Вот уже светящиеся линии стали протягиваться с камня на камень, вот они полностью захватили фигуру человека, а он все скакал по камням. Ему было не остановиться. Хорошо! Весело! Но когда тело вдруг сжала слепая холодная сила, лишая возможности передвижения, мир в глазах поплыл, а диск луны дрогнул и вытянулся в пинию, — пришел ужас.
«Это я... что? Допрыгался, что ли?..» — мелькнула последняя мысль в голове несчастного.
Лес стоял, протянув верхушки деревьев к небу. Ночная Спутница уже пошла на ущерб и напоминала прищуренный птичий глаз. И ничего больше. Ни облепленных светящимися линиями прыгающих людей, ни столбов света. Тишина и покой. Только на небольшой полянке сиротливо лежал старый заплечный мешок.
Тяжелый зной середины лета повис над деревней Тайнг. Люди ползали, как сонные мухи. И почти никто не работал. Знахари пользовали сами себя, ремесленники, улегшись на лавках, выдумывали новые виды изделий, а бабы не очень-то смотрели за чадами — те вяло играли в тени и не лезли на солнце. А пахари? В поле тоже сейчас делать нечего. Солнце взрастит, дождь польет. Почти каждую ночь громыхали грозы.
Сыновья семьи Некоров, Виль и Халь, никогда не работали в поле. У старшего Некора своего надела не имелось. Невозможно заниматься одновременно пахотой и ремеслом. А крестьяне, которые не могли усидеть дома в такую жару, за это расплачивались. Одного молодого парня, как говорили соседки, с поля в деревню бесчувственным принесли. И сразу к знахарке. Та сокрушалась, отпаивала его двое суток настоями и только потом отпустила домой.
Для семьи Некоров тоже наступили нелегкие времена. Мать не отпускала Халя от себя целыми днями — принеси—подай, вылей помои. А к ремеслу его не допускали — не дурак отец был. Если мальчишка к женской работе льнет, а от пилы нос воротит? Отдать его к пивовару в ученики, да и дело с концом.
Старший, Виль, почти каждый день убегал в лес. О нем говорили, мол, совсем отвязным стал и от рук отбился. Бывало, приносил матери ягод, да только на всю семью их не хватало. А чаще не приносил ничего. Вставал вместе со взрослыми, пока Халь еще спал, и, сунув в рот кусок черствого хлеба, сбегал. Возвращался на закате, ночных побегов уже не устраивал. Молча, ел холодную кашу, кормил тинов и шел спать. Родители не мешали. Плохого сказать нечего. Но и хорошего — тоже. Молчит, словно воды в рот набрал. И к делу ремесленному его, как видел отец, не приставить. Не хочет. Вот и махнули на него рукой — пусть сам о себе заботится.
Мальчик действительно ничего не хотел знать о столярном и плотницком деле, оно его не привлекало. Ну, взрослым нравится этим себя занимать, они этим гордятся, считают чем-то значительным. Но какое это отношение имеет к нему, Вилю? Ему хотелось чего-то другого. Особенного.
Мальчику нравилось смотреть, как дрожат капли дожди на листьях, как круглятся бока спелых ягод. Он любил наблюдать, как медленно—медленно тянутся из земли сухие метелки красной травы. Вокруг, на полях — жуткий зной, раскаленный воздух вздымается от земли, а Виль и не чувствует. Мальчик не замечал, с каким вниманием посматривает на него знахарка. Женщина замечала, как любовно скользит, минуя людей, взгляд ребенка по всему, что растет. Это и останавливало ее: мальчик вряд ли захочет готовить снадобья. У него просто рука не подымется собирать травы. А так, будь Виль обычным, понятным мальчишкой, целительница давно бы пошла к старшему Некору, просить парнишку в ученики. Да не просто, а с поклоном: слишком Виль ей небезразличен оказался. Талант ведь у мальчика. Впрочем, с год еще подождать можно, время есть, мал еще.
И знахарку, и других взрослых, обращавших внимание на мальчика, удивляла одна его странность. Временами Виль переводил взгляд туда, где ничего интересного не было, и начинал наблюдать. Он мог так провести минут пять: стоял, опустив руки, и внимательно разглядывал пыль на дороге, или ствол дерева, или летящее облако. Если его в этот момент спрашивали: «Что там?» — отвечал: «Мысли». И непонятно становилось: то ли там, куда смотрит Виль, мысли, которые никто, кроме мальчишки, не видит, то ли они только в лохматой мальчишечьей голове. Вот и заговорили в деревне, что Виль Некор стал думать незнамо о чем. Правда, он и сам не знал, откуда берутся эти штуковины. Просто вспыхивал клубок света, и в голове мальчика проступала какая-то мысль. А зачем? Непонятно. К жизни Виля это не относилось никак. Просто какие-то сказки. Что в отрогах Ойнара какие-то люди собрались в отряд и пошли... или о том, как едва теплые маленькие шары вращаются вокруг одного очень большого и очень горячего. Дальше, как правило, начиналась белиберда, которую думать оказывалось совсем тяжело. Тогда клубок света таял, а мальчик чувствовал себя так, словно его ни с того ни с сего обругали.
Вот поэтому Виль не любил эти мысли. Они как будто оставляли его с носом. А на самом-то деле мальчику нравилось, как ложится под ноги лесная тропинка, как шумят большие деревья, как встает солнце. Вот и сегодня, стоило тьме за окном поредеть, он неслышно выскользнул из дому, чтобы не будить домочадцев, и окунулся в молочный туман. Вчера за полночь опять была гроза. Виль слышал, ворочаясь на узенькой неудобной лежанке, как совсем близко грохочет гром, и падают на крышу дома отвесные струи воды. А сейчас, ранним утром, в тумане было тепло, как в парном молоке. У мальчика даже перехватило дыхание.
Выбежав за калитку, Виль пошарил в тумане ногой и нащупал тропинку. Та легла под босые ступни, и мальчишка поежился.
«На этот раз дорожка, похоже, собралась вести меня далеко, — закралась в голову мысль. — Она будто прохладная. Странная».
Мальчик, ощутив это, глянул под ноги, а потом припустил во всю прыть. Он чувствовал, что сейчас самое главное — не отвлекаясь, добежать до того места. Какого? Вот этого Виль не знал. Но дорожка сама приведет. Нужно только успеть вовремя, иначе все пропало...
Кусты и рытвины мальчик проскакивал, не замечая. Видимо, тропка решила сократить ему путь, поэтому и пошла по ухабам. Виль бежал, раздирая коленки о колючий шипастый кустарник. Он скакал по пригоркам, птицей проносился через поляны, да так, что духи тумана с удивлением смотрели ему вслед. Глаза мальчика едва успевали выхватить проступающие сквозь мглу стволы и корявые ветки деревьев, как ноги сами неслись дальше.
Виль уже хватал ртом воздух, но ноги продолжали нести его вперед, не желая останавливаться. Тропа пошла в гору, и мальчику стало еще тяжелее. Когда он начал задыхаться, ему показалось, что на мгновение в воздухе что-то блеснуло. «Мысль», что ли?
В голове Виля внезапно раздался тихий спокойный голос:
— Ну, хватит, набегался. Дальше можно пешком.
Мальчик огляделся. Вокруг никого не видать. Да и непонятно, кому мог принадлежать голос: ни мужской, ни женский, ни старый, ни молодой.
«Ну, дела!» — только и сказал себе Виль.
Он захлопнул рот и с бега перешел на шаг. А тропинка продолжала стелиться под ноги: ровная, усыпанная красным песком. Туман внезапно рассеялся. Да и местность разительно изменилась: вокруг появились красно—желтые скалы, кое-где поросшие корявыми хвойниками.
«Да у нас в округе нигде нет ни таких скал, ни деревьев... — удивленно думал Виль, продолжая идти. — А, ладно, все бывает...»
Дорожка вилась между камнями, исчезая в расщелине. Виль сразу же понял, что ему надо туда. Он подошел к расщелине, осторожно коснулся скалы — так, словно стучал в дверь. На мгновение стало немного не по себе — мальчику казалось, что ему предстоит разговор с кем-то из взрослых.
Виль проскользнул между скал. Дальше они расступались, образовывая хорошо защищенное от ветра пространство. Мальчик стоял, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, и разглядывал то, о чем ему никогда не рассказывали. Со скалы падал ручей. Тек, потом падал, потом снова тек.
Заглядевшись на невидаль, Виль даже не заметил, как в нескольких шагах от него оказалась женщина. Он просто почувствовал взгляд и повернул голову. Как она подошла? И шагов не слыхать, словно она соткалась прямо из воздуха.
Женщина смотрела на мальчика доброжелательно, но в ее взгляде чувствовалось что-то еще. Так взрослые иногда смотрят на ребенка, думая, не затеял ли он какую шкоду. Невысокого роста, строгая, худенькая, немолодая. Темные волосы слегка вились, глаза смотрели спокойно, внимательно. Одета в черно—голубое платье с турнюром — такого, должно быть, не носили уже лет двести. Светящихся линий вокруг нее Виль тоже не видел, только легкое серебристое марево. Любой лесной дух выглядит на порядок эффектнее. И все же Виль ощущал, что именно к ней он шел сюда. Она будто могла быть его мамой... Нет. Она будто могла ею стать.
Женщина, слегка наклонив голову, нарушила молчание первой:
— Ты, надеюсь, не думаешь, что я — Мать Всех Живущих?
— Нет, — ляпнул Виль. — Видно же... Ну, а кто вы?
— Меня звали Эмин Дано, — отозвалась женщина с легкой печалью. Голос был тем же самым, который мальчик слышал в лесу.
— Звали?
— Да. Уже не зовут. Но речь сейчас пойдет не обо мне и не о тебе. А о нас.
— Нас? — Виль с недоумением взглянул на странную гостью.
— Да. У вас там, — женщина тряхнула головой в сторону деревни с едва заметной улыбкой, — существует традиция ученичества. Мастер передает знания, ученик принимает. Так?
— Да, — ответил Виль, ничего толком не понимая.
— Сказать, что я беру тебя в ученики, было бы несколько грубо. Неправильно, — тихо произнесла женщина. — Я останусь в своем мире, а ты — в своем, Виль. Но здесь, на земле, ты будешь делать почти то же, что и я — там.
— Это где — там? — вытаращил глаза Виль.
— Это находится почти здесь, — женщина как будто напоминала мальчику давно знакомые, но слегка позабытые истины. — Почти здесь, в мире Меон, только чуть—чуть выше. Скоро ты сможешь, время от времени видеть наш мир. Так видны звезды, когда облаков нет.
Виль продолжал, молча таращить глаза. Он не понимал ничего. Гостья смотрела на него по-матерински тепло, словно думала: «Мал еще». Но в следующий миг ее глаза уже отражали спокойную сосредоточенность.
— Сейчас тебе следует просто запомнить, — молвила женщина. — Мы — это Шайм Бхал. Как переводится это название, Виль?
Слова звучали странно и непривычно. Но, казалось, мальчик где-то слышал это название. Виль сморщил лоб и обвел все вокруг глазами — не висит ли рядом какая-нибудь интересная «мысль»? Но, как назло, было пусто.
— Думай сам, — велела мальчику гостья.
Тот еще с полминуты молчал, хлопая глазами, а потом внезапно и совершенно уверенно выдал ответ:
— Шайм Бхал означает «небесный родник».
— Правильно! — удовлетворенно кивнула женщина. Ее уста на мгновение осветила улыбка. — Теперь ты действительно можешь считать, что ты мой ученик. Молодец, справился!
— С чем? — спросил Виль.
— С самопознанием.
Гостья заулыбалась, а Виль недоуменно почесал в голове. Самопознание. Совсем непонятно...
— Поймешь! — ответила на невысказанный вопрос женщина, тряхнув волосами. — Я тебе покажу. Шайм Бхал означает не только «небесный родник», но и «небесный ключ». Это название более верно, потому что ты сам — ключ. Или будущий ключ. Я только что задала тебе сложный вопрос, а все «мысли» вокруг убрала. Ты сам догадался, что значит «Шайм Бхал». Сам открыл. Это значит — ты ключ.
— Я — ключ? — У Виля в голове внезапно всплыл образ ключа от сарая, вставляемого куда-то в небо.
— Не так, — молвила гостья, протягивая обе руки ладонями вверх. — Приготовься, Виль. Сейчас будет «мысль».
На правой руке женщины замерцал серебристый шарик. Виль прочитал — «я». Надо же, мысли бывают простыми, из одного слова!
Гостья смотрела на мальчика не отрываясь. А он продолжал вглядываться в ее ладони. Вот сейчас еще что-то будет... Действительно, на левой руке женщины тоже стала формироваться фигура. Она походила на кубик и была золотистого цвета. Виль прочитал — мир». Тоже просто. Но мальчик, вглядываясь в мерцание фигур, был уже не уверен, что кубик действительно золотистый, а шарик — серебристый.
— Когда как, — прозвучала мысль женщины.
Она начала медленно, осторожно сводить руки. Шарик на правой и кубик на левой сцепились и переплелись. Они стали едины. То ли кубик внутри шарика, то ли наоборот, и оба, словно вывернутые наизнанку.
— Читай, — прозвучал голос в голове Виля.
Он читал. И, читая, слегка путался. Мысль была сложной. «Я — Вселенная — Я» или «Мир — Человек — Мир»... В этом и Демон Ночи ногу сломит...
— Обе трактовки правильны, Виль. Молодец. А теперь смотри дальше, — произнесла женщина.
Виль вгляделся. На сомкнутых худеньких женских ладонях мерцала бесконечная череда шариков и кубиков друг внутри друга. Как коридор. А внутри — точка. Нет... Мальчик решил присмотреться внимательней. Это не точка, а будто звезда. Дверь.
— Читай, Виль!
Я — целый мир.
Это так.
Женщина убрала ладони и озорно сверкнула глазами. В этот момент она напоминала скорее девчонку, нежели взрослую даму. Девочку из небесного мира, одетую в платье, какие носили больше двух столетий назад.
— Шайм Бхал — это везде, Виль. — Женщина вновь стала серьезной. — Везде. Поэтому слово на языках многих миров звучит одинаково, а перевод всегда разный. Кому, какой нужен. А в небесах — только звезды. Впрочем, там мы тоже есть. Мы появляемся там, где нужны. Не где хотим, а где нужно.
— Зачем? — вырвалось у мальчишки.
— Много будешь знать — скоро состаришься.
Виль чуть не обиделся. А небесная гостья слегка потянулась к мальчишке. В ее глазах промелькнуло желание утешить, погладить. Как сына. Да только не вышло. Виль почувствовал, как между ними встал незримый упругий барьер, мешающий прикосновению.
«Ну да. Она там, я здесь». — В глазах мальчика проскользнула печаль.
— Ничего, все обойдется, — махнула рукой женщина, отвечая на мысль. — Вот наш символ. — Она посмотрела на падающий со скалы ручей. — А теперь нам пора поговорить о тебе, Виль. Ты теперь мой ученик.
— А что это значит?
— Говоря твоим языком, ты будешь чем-то вроде лекаря, колдуна и деревенского старосты.
— Всеми сразу? — Виля слегка передернуло.
— Да, — ответила небесная гостья. — Еще и так, чтобы об этом никто не знал. Это будет секрет.
Мальчик серьезно кивнул. Он хорошо понимал, что такое секрет. Взрослым, как, впрочем, и сверстникам, никогда ничего нельзя говорить. Засмеют.
— Я знаю, тебе не очень-то нравятся люди, — продолжила женщина. — В них как будто нет жизни, а из некоторых — вообще стержень вынули.
Виль нахмурился. Как так она все понимает? Он даже себе это словами не говорил, а она сразу — вот...
И голове мальчика возник образ старой соломенной куклы на ниточках, болтающейся на сильном ветру.
Небесная гостья кивнула.
— Так все и выглядит, — печально сказала она.— Их нужно лечить. Поступки у них тоже кривые. Это тоже надо вправлять, как знахарки вправляют суставы. Когда человек вывихнул себя в самом начале, он потом всю жизнь ходит, как облитый помоями.
Виль понурился.
— Я еще маленький. Глупый. Что я с этим могу сделать? — выдавил он из себя.
— Можешь, — ободрила собеседница. — Посмотри сам. Ты внутри цельный, поэтому можешь чинить все поломанное. Каждый человек — тоже вселенная, только у некоторых центр сместился. Это как вывих, его нужно вправить.
— А что надо делать? — спросил мальчик. Ему нравилось мастерить. Даже если живых людей — все равно интересно.
— Смотри.
И тут глаза Виля словно прохладной ладошкой накрыло. Он увидел во сне задний двор своего дома.
Кажется, это действительно сон, — рассуждал про себя Миль. — Только слишком уж ясная голова. Так во сне не бывает».
Он вгляделся в картинку. По двору бродил, пошатываясь, перебравший пива отец. С черного хода, таща большое ведро с помоями, боком выбирался Халь. Во сне все оказалось таким же, как в жизни.
— Это и происходит сейчас у тебя дома, — мысленно пояснила небесная гостья. — Скажи мне, почему Отец пьет, а Халь глупый?
— Не знаю, — вздохнул мальчик. — А почему?
— Твой отец в юности должен был поехать в город и стать, служащим. У него такое призвание, ему нужны дисциплина и строгий начальник. Но он не смог уехать, мечта пошла прахом. А вместе с ней — и призвание. Он с тех пор пьет, а почему — и сам не знает. Плохо человеку не на своем месте. А твой младший брат... ваша мама вторым ребенком хотела не мальчика, а девочку — себе в помощь. Так что Халь с рождения кругом виноват в том, что он мальчик. Ему придется потратить немало сил, чтобы стать настоящим мужчиной.
Краткий сон кончился. Виль открыл глаза и увидел, что женщина смотрит на него с ожиданием. Он поскреб голову и нахмурился. Постоял, переминаясь с ноги на ногу, снова нахмурился. Мальчик не сомневался — небесная гостья права. Только что с этим делать?
Женщина не торопилась.
— Ну, — сказал он, наконец-то решившись, — допустим, я вылечу папу от пьянства. В город он все равно не уедет. У него тут жена, дети, хозяйство, — Виль внезапно стал рассуждать, как взрослый. — Через некоторое время он снова запьет, потому что папа видал у Отца Мертвых и нас всех, и свою собственную жизнь. Ну а Халя я точно девчонкой не сделаю, — мальчик скривился. — И не хочу.
— Теперь, Виль, — сказала небесная гостья, — мы и подошли с тобой к самому главному. Ты будешь не изменять людей, а исцелять. Делать цельными, такими, как сам. Им придется давать как бы новую жизнь... Взамен той, что у них не получилась. Той, что ты забираешь.
— Как это? — Виль застыл, недоумевая.
— Каждый из них, — объяснила мальчику женщина, — тоже вселенная. И у каждого внутри — звездочка. Ключ. Они часто не виноваты, что душа у них получилась кривая. — Тут небесная гостья едва заметно вздохнула. — А вокруг такой души — перекошенное восприятие мира. Помнишь, каким ты раньше был сам? Тебя выровняла та самая «яма», а как — ты не заметил. Тогда центр у тебя встал на место.
— А у них? — спросил мальчик, в глубине души уже понимая, каким будет ответ.
— У них центр смещен. Вот представь себе вещь, которая всегда падает, как ее ни поставь...
Виль представил. Поежился. Это кем же придется стать, чтобы править горшки, которые криво слепили, а потом обожгли? Духом Жизни? А почему Он Сам их не правит?
«Легче такие разбить, а потом новых наделать. Красивых», — подумал мальчишка.
— Разумеется, легче, — голос женщины стал ледяным. — А чем станешь ты, если так относиться к другим? Будешь жить посреди черепков, сам разбитый. Ты был не лучше, чем отец и младший брат. Тебя спасла «яма». Тот, кто ломает других, становится ломаным сам.
Виль втянул голову в плечи, потупился. На мгновение лицо мальчика плаксиво скривилось.
— Я не буду ломать. Никогда. Только править, — выдавил он, не глядя в глаза женщине.
— Это доказывают не словом, а делом, — тихо молвила гостья.
— Что мне делать? — с решимостью поднял голову Виль.
— Берешь центр и осторожно вставляешь на место.
— Это все?
— Почти все.
Виль тряхнул головой. От него во все стороны полетел порох светящихся мыслей.
«Нет, здесь, кажется, что-то не так, — думал мальчик. — Люди, деревья и тины растут постепенно. Если у кривого дерева центр поставить на место, сам центр-то, может быть, и останется. Только все оболочки рассыплются, и дерево просто умрет. Так и с людьми. Ничего у меня не получится, все это зря».
Мальчик едва заметно вздохнул и стал ковырять пальцем ноги красноватый песок, уже не глядя на женщину.
— Я сказала, почти все, но не все, Виль, — глядя на мальчика, произнесла небесная гостья. — Ты думаешь, мы не знаем законы природы? Я тебе говорила, — голос женщины опустился до шепота, — мы находимся не на небесах. Мы — везде. Ваши колдуны только говорят о единстве, а сами делят на мир людей и мир духов. А ты сам? Я ведь вижу, что нет.
Мальчик чувствовал себя так, словно доски таскал. Голову сдавливало, тело казалось ватным.
«Вот сбежишь в лес, но и там тебя найдут взрослые, которые непременно будут указывать, как нужно жить. Это, должно быть, и есть один из законов природы».
Женщина сделала движение рукой, и Вилю опять полегчало. Тело как родниковой водой изнутри вымыли.
— Видишь, я тебя «вправила», Виль, — улыбнулась небесная гостья. — Ты думал неправильно — тяжело и настырно, как взрослый мужчина. Поэтому и устал. Надо не так. Надо думать как часть целого. Ну... как планета Меон и окрестные звездные пути, что к ней прилегают. Тогда не устанешь, и мысли твои будут верными.
Мальчик смотрел на нее. Он, кажется, начинал понимать. Женщина распахнула глаза, и он увидел в них трепетное сияние. «Не огонь, не вода...»
«…не земля и не ветер. Единое», — закончила его мысль гостья.
Вслух она продолжала:
— Родник не пробивается из земли там, где хочет. Мы не появляемся там, где хотим. Я тебе говорила. Мы — там, где надо, где должны быть. И ты делай, как надо. Тогда избежишь ошибки. Дерево не сломается, человек не умрет. Да и сам никогда не устанешь. Не умничай, Виль. В голове правды нет. Не пытайся помочь кому—либо из жалости. Не суетись. Это значит — быть чистым. Как этот родник.
Женщина сделала шаг назад и едва заметно взмахнула руками.
«Словно взлететь пытается», — подумал Виль.
Она устремила спокойный взгляд на падающий ручей, не говоря ни слова. Виль сделал то же самое.
Ручей пробивается через наносы песка, иногда он уносит с собой палые прошлогодние листья. Но при этом чист, как слеза. Течь по грязи и не испачкаться. Как такое возможно?»
Его взгляд скользнул выше, туда, где ручей начинал свое течение. Казалось, родник бьет где-то под облаками, спускается со скалы и только у самой земли разнимается на отдельные капли.
Когда Виль насмотрелся и повернул голову, женщины уже не было. Словно она растворилась. Но мальчик чувствовал, что они еще встретятся.
Высоко в небе стояло солнце, немилосердно пекло. Время близилось к полудню. Очертания скал и деревьев в слепящем дневном свете стали невыносимо яркими, а тени — короткими. И Виль, растерянно глядя, но сторонам, вдруг почувствовал, что что-то ушло. Невозвратно ушло. Душа мальчика корчилась, казалось, что часть ее умерла навсегда.
«Почему, — простонал он, — больше не отзываются лесные озера? Почему молчат камни? И где духи леса?»
Виль распахнул глаза и оглядел все вокруг. Нигде не было ни единого духа.
«Меня покинули Отец Света—на—небе и Мать Всех Живущих? И я теперь один, без них, буду?» — Мальчик сглотнул, подавив крик.
«Ты сегодня утратил способности колдуна, Виль. Ничего страшного. Взамен этого ты стал кем-то иным. А Отец Света—на—небе и Мать Всех Живущих никуда не делись. Они всегда будут рядом с тобой, потому что ты в них по-прежнему веришь, — мысленно откликнулась небесная гостья. Мальчика словно родниковой водой обдало. — Надо верить...» — звучала ее мысль, затихая.
Виль распрямил плечи, сощурился и огляделся вокруг. Скалы давно накалились под солнцем. Мальчик протиснулся между камнями и зашагал по тропинке. До деревни рукой подать, надо успеть домой к полудню. Надо сегодня же вылечить папу от пьянства, Халя — от глупости и до заката успеть починить валяющуюся с начала лета в сарае сломанную маслобойку.
Над островом Лаок, входившим в состав Калайского архипелага, повисло безветрие. Гнетущее, тяжкое. Ни одна травинка не шевелилась, ни один лист не трепетал. В небе медленно проплывали тяжелые свинцовые тучи. Казалось, воздух похож на вязкий, дурно пахнущий клей. Грызуны, живущие на острове, еще с утра забились в глубокие норы, почувствовав приближение бури. Капитаны парусных кораблей сменили курс, едва взглянув на барометры. Всякий знал, что окрестности Лаока — нехорошее место. Как, впрочем, и любой из островков, лежащих к востоку от основной группы островов Калайского архипелага. Перед сезоном дождей там часто случались шторма, погода была непредсказуемой. Не стоит парусникам заплывать в эти воды. А пароходам — и подавно. Моряки говорили, что остров Лаок отведен Службой Контроля Евгеники под резервацию. На нем жили ущербные люди.
Лаокская резервация существовала уже два с половиной века. У изгоев сложились свой быт, свой уклад. Все добрые граждане мира Меон знали — отверженные живут так, как умеют. А нормальным в этих местах делать нечего. Здесь только голые скалы и рифы. Поэтому под резервацию и выделили Лаок, а заодно и другие острова этой группы. Все они были маленькими, скалистыми, не приспособленными для жизни. Пришвартоваться нельзя — дно на десятки метров вокруг изрезано рифами. Поэтому Служба Контроля платила двойную цену капитанам, соглашавшимся доставлять на остров необходимые грузы — продовольствие, строительные материалы, а иногда и воров, приговоренных к изгнанию. Вор, как поговаривали моряки, не убийца и не свихнувшийся пси. Он — человек вполне мирный, сопротивляться, как правило, не умеет. Так что ему только и осталось, что красть у уродов чугунные гвозди и стройматериалы. А воровать продовольствие — себе дороже. Лучше и не пытаться. Провиант передавали старостам, местному самоуправлению, а те были людьми очень жесткими.
Воровству в резервации никто не мешал. Иди на склад среди бела дня, бери что хочешь — никто даже слова не скажет. Потому что вор либо строить научится и тогда его примут в общину, либо бросит бессмысленное занятие. И тогда его тоже примут. Бездельничать для обреченного не зазорно.
Бежать с острова не пытались. До континента — тысячи километров пути. Даже если какой-то умелец смог бы выстроить плот и решился отчалить — скатертью дорожка. Отец Мертвых всех принимает, никого прочь не гонит. Остров, затерянный в океане, — тюрьма надежная. Охраны не требует, да и глаз не мозолит.
Парусники, нанимаемые службой Контроля, бросали якорь приблизительно в сотне метров от берега. Моряки спускали на воду лодки и, лавируя между скалами, доставляли грузы на место. Там их забирали угрюмые старосты.
Груз доставляли, как правило, плоскодонки из пластика. Но иногда моряки подходили к берегу на деревянных четырехвесельных лодках. Старожилы острова еще помнили тот день, когда одну из таких лодок оставили на берегу — в днище зияла пробоина. Старосты острова тогда решили использовать хорошее дерево для починки строений. Да не вышло. Старый безрукий Ван словно взбесился. Орудуя правой рукой, он отволок лодку в кусты. Украл по всем правилам. Только на кой это ему? Старосты молчали и пожимали плечами. А Ван целый день бегал по резервации, тряс седой головой и яростно жестикулировал. Косноязычие сильно мешало ему, но без слов было ясно — старик пытался набрать команду для лодки. Еще трех человек. Молодых, сильных, дерзких...
Не вышло.
Юноши, к которым обращался старик, краснели и отходили в сторону. Молодые мужчины отмахивались. А Сай, невзрачный человек средних лет, пригрозил избить Вана, если тот будет и дальше маяться дурью. Помочь починить лодку он категорически отказался.
Весь следующий месяц жители Лаокской резервации с тревогой в глазах наблюдали, как Ван чинит лодку, работая с помощью правой руки и культи. Старик, к удивлению всей общины, больше не проронил ни одного слова. Он вставал на рассвете, механически ел, брел к лодке и возился с ней до заката. В лице и движениях Вана проскальзывало нечто такое, что заговаривать с ним не хотелось. Многие отвернулись от старика, молодежь даже посмеивалась. Только друзья Вана, которые знали его почти с самого детства, смотрели печально.
В тот день, когда работа над лодкой была закончена, жители поселения собрались на берегу. Все до единого, включая привезенных детей. Они молчали, смотрели на Вана, и время от времени отводили глаза. Старик, покряхтывая, спускал лодку на воду. На дне перекатывалась из стороны в сторону небольшая фляга с водой и завтрак, который Ван не стал есть. Старосты, зная, что происходит, решили поберечь продукты. Мертвому они ни к чему, а живым пригодятся. Ведь каждому ясно, что остров далеко в океане, до материка — то ли две, то ли три тысячи километров.
Ван спустил лодку на воду и устроился на передней скамье. Культю левой руки он намертво привязал ремнями и шпагатом крест—накрест к рукояти одного весла, было видно, что рука перетянута почти так же, как при наложении жгута на рану. Здоровой правой он взялся за конец другого весла, и все увидели что фигуру старика от этой позы перекосило.
Собравшиеся на берегу продолжали молчать. Даже старый друг Вана не успел открыть рта, чтобы произнести напутствие, как Ван откинулся, тяжело вздымая весло. Он поднял голову, широко распахнул глаза и сказал:
— Люди, прощайте.
Поздно вечером разразился сильный шторм. Буря бушевала всю ночь, и ветер выл страшным воем, словно старый отец на похоронах юного сына. Жители острова ворочались на своих неудобных лежанках, и не один не мог сомкнуть глаз. Каждому хотелось выйти на воздух из убогого душного помещения и зажечь хоть какой-то огонь. Слишком много вокруг было мрака. Но костер не мог разгореться на пронизывающем ветру. Каждый отверженный думал, что он один сейчас хочет выйти на берег и зажечь поминальный огонь. Только он хочет плакать по старому Вану, а остальные хотят спать. Все на острове эту ночь пролежали без сна, и каждый чувствовал себя одиноким. Никто не подозревал, что другие чувствуют то же, что и он сам.
Ван погиб, но осталась легенда. Ее долгие месяцы, а потом и годы, передавали из уст в уста вновь прибывшим на остров. Взрослые, вспоминая историю старого Вана, заставляли себя собираться с духом и делать дело, когда хотелось выть от тоски. Детишки же просто нашли себе новую тему для игр. «Старый Ван» и «дух бури» значило для них почти одно и то же. Поэтому, когда поднимались ветер и шторм, а небо заволакивало тяжелыми тучами, дети то ли с опаской, то ли с восторгом поглядывали на море и шептались между собой: «Старый Ван пришел».
С тех пор, когда жил старый Ван, минул уже не один десяток лет, но его историю продолжали передавать из уст в уста, из поколения в поколение. Хотя какие поколения могут быть на острове—тюрьме, население которого состояло из одних мужчин? Служба Контроля Евгеники распорядилась, чтобы ущербные не могли продолжать род, и сделать это оказалось легче легкого. Уродов изгнали из общества и полностью изолировали от мира. Они даже не знали, как выглядят взрослые женщины. Стоило среди стариков упомянуть противоположный пол, и каждый из них представлял девочку, еще не отданную родителями на обучение, с которой старик играл в далеком детстве. Многие даже не знали, что представлять, потому что были вырваны Службой Евгеники у родителей, едва научились ходить.
— Гены ваших детей ненормальны. Выродки не имеют право на продолжение рода и на проживание среди людей, — объясняли эмиссары Службы Контроля.
Стоило специалистам Службы на обязательной ежегодной проверке заметить у ребенка отклонение от биологической или энергетической нормы, как его тут же безжалостно отсылали на Острова, откуда нет возврата, — так называли резервацию в народе. Подрастая, мальчишки играли друг с другом в запрещенные старостами игры — рисовали на песке девочек. Многие из обреченных прожить свою жизнь на островах знали только из этих игр, что у девочек — длинные волосы, а у взрослых женщин — холмы на груди, которые те всегда прячут. Поэтому облик противоположного пола для изгоев почти ничего не значил, как не значили ничего для них блага, доступные жителям Большого Мира.
Продолжения рода среди жителей острова быть не могло, но поколения существовали. Мальчишки одного возраста играли друг с другом и, вырастая, воспитывали детей, привезенных на остров. Учили их соблюдать правила, держать в руках инструменты, готовить еду. Еще взрослые рассказывали детям сказки, среди которых была и история старого Вана. Остров Лаок мог гордиться. У него имелась собственная легенда и свой герой.
Сколько лет прошло со времен Вана, не помнил никто. Но в один из ясных весенних дней богатого штормами года, а годам в резервации счет давно потеряли, недалеко от острова бросил якорь корабль. Выглядел он необычно. Небольшой, новенький. Явно еще не хлебнул непогоды, не поскучал в доках, переживая ремонт. Доски сияли теплым светом в лучах солнца, по борту шла яркая красная ватерлиния. Да и паруса у двухмачтовика были совсем странные — белые. То ли их шторм не трепал, то ли это одно из нововведений пугающего Большого Мира. Понятие «быть богатым» среди изгоев являлось чем-то метафизическим, вроде сказок про демонов. Поэтому никто не мог объяснить, почему на борту парусника есть надпись, горящая, словно солнечные лучи. К тому же сам корабль не походил на обычные грузовые суда. Старейшины взялись за бороды, и пошли на обычное место, да там и застряли надолго. Никто не спешил спускать на воду лодки и переправлять грузы.
На палубе парусника суетились матросы. Никто из команды прогулочной яхты, принадлежащей госпоже Ларен, покойной сожительнице министра Контроля Культуры, проживавшей в Тайме, не знал фарватера. Тем более что команда состояла из случайных людей. Их собрал через подставных лиц некий «пси» из Службы Внутреннего Управления. Он был зохром. При одном упоминании его имени трепетали. Властолюбец, убийца, тиран бессердечный.
Пассажиры, привезенные на Лаок, — двое подростков заперлись в каюте и задвинули дверь мебелью. Они восстали против команды, а заодно — против власти Контроля и против всего мира. Силой их было не выволочь.
Парни молчали. Оба, рыженький уроженец континента Май и сурового вида юноша — представитель парода зохр, с континента Зохр, все успели обговорить. Разговор вышел коротким и неприятным. Оставалось сопротивляться. Молчать и сидеть взаперти. Да, двое против целого мира — это, конечно, слишком. Но подписей на бумагах парни, ни за что не поставят.
А снаружи в каюту царапался лоцман. Верещал слащавым голосом. Упрашивал мальчиков выйти. Объяснял: все, приплыли. Уже ничего не изменишь. Паршивого дипломата отрядил капитан. Впрочем, без воды долго не выдержать. А воды не дадут. Возьмут на измор.
— Вы нам — подписи. Мы вам сразу — водичку... — пищал лоцман под дверью.
— А пошел ты! — ответили хором два голоса.
Рыжего Аля отправили в плавание, пообещав перемены. Все началось с визита тетушки, Айли Ларен. Она возникла в дверях отцовского дома — печальная, бледная. Теперь, после смерти мамы, она зачастила к отцу.
«Пусть она станет мачехой, — размышлял мальчик, стоя в своей комнате перед мольбертом, — Сестра мамы все—таки».
В дверь комнаты постучали.
— Да?
Вошла тетя Айли, тревожная и заплаканная.
— Аль!
Юный художник вздохнул, сунул кисточку в воду. Ничего все равно не выходит.
— Аль, я хочу помочь! — голос тетушки зазвучал, словно птичья трель. — Тебе нужно развеяться. Возьми мою яхту с командой, плыви в Гойн. В тамошней Академии математики нет. Поступи и рисуй сколько хочешь. А к нам — на каникулы. Да что я говорю! Мы и сами приедем!
Рисовать вправду хотелось. А учить математику — нет. Это и стало решающим доводом. Аль подумал и хмуро кивнул.
Мальчик тяжело переживал смерть матери. И по сторонам не смотрел, иначе врожденная наблюдательность подсказала бы ему: уходя, тетка обменялась с отцом многозначительным взглядом.
Плыли долго. В три раза дольше обычного. Подросток не выходил из каюты: его скрутила морская болезнь. И лишь когда над горизонтом стала ночами вставать Тейа — луна южного полушария, он заподозрил неладное.
С Тедом Виргом все вышло совсем иначе. Без лжи, без обмана. Но от этого было не легче. Зохры не лгут. Они предают и убивают открыто.
Господин Тедин Вирг четырнадцати лет от роду, сын и наследник тирана, стоял и сжимал кулаки. Мать — мертвую, холодную, словно лед, уже унесли. Вечером — погребальный костер.
«Надейся», — шепнул внутренний голос.
Тед скрипнул зубами. Костяшки рук побелели. Если не спать двое суток, то начинается бред.
«Будь верным. И жди».
Бред издевается? В другое время подросток бы зло хохотнул. Но мать теперь никогда не сделает ему замечания. Она умерла.
— Сын?
Вейдар Вирг вырос на пороге маленькой залы неслышно, как тень. Он всегда знал, где мальчишка. И знал, что «глаза» и «уши», лишенные собственной ноли, отправлены прочь.
— Ты убийца. — Тед глянул отцу прямо в зрачки, словно желая их выжечь.
— Ночью ты отплываешь, — промолвил тиран.
Подросток смолчал.
— На остров Лаок, — сообщил властитель, которого сын не удостоил вопросом. — Сейчас тебя закуют и посадят в подвал.
Глаза мальчика полыхнули, словно кинжальные лезвия.
— Убийца! Пусть твоя совесть пребудет с тобой!
Тиран дернулся, будто под дых получил. Проклято сына смертельно. Впрочем, Тед ему вовсе не сын. Пли сын? Надоело гадать, от кого прижила ребенка покойная Айна. Так нечего сорному семени жить во дворце!
Тед стоял, будто охваченный пламенем. Он видел весь мир. На миг показалось, что горизонт закачался. Солнце вдруг зазвенело, как гонг. Тревога! А огонь уже ластился к стенам дворца, жадно слизывал утварь. Фигура отца поплыла, как свеча в огромном костре. И растаяла. Никого больше нет.
Подросток не чувствовал, как на него надели наручники. Как увели.
«Сын! Будь верным себе. И прощай!»
Нет, это не бред. Это мама.
Едва зайдя в каюту яхты, Тед беглым взглядом скользнул по нечесаной шевелюре и бледному лицу Аля, валявшегося на койке. С ним будет разговор, но позже. Юный зохр быстро наклонился и неуловимым движением нажал кнопку внизу. Раздался щелчок, и замок вошел в паз. Черноволосый подросток оглянулся, пристально глядя на рыжего. Тот широко распахнул глаза, растерянно глядя на него. Ему не сообщали, что вместе с ним будет плыть еще кто-то!
«Не отвел взгляд от глаз зохра, — мелькнуло в голове Теда. — Уже неплохо».
Молчание длилось еще полсекунды. Тед подался вперед и сказал с непонятным нажимом:
— Меня зовут Тедин.
— А я Алин, — откликнулся рыжий, застенчиво улыбнувшись. — Зови меня Аль. Так короче. А я тебя буду звать Тед. Хорошо?
— Зови, — решительно отозвался зохр, оглядывая собеседника.
«Парень хлипкий, но глаза не похожи на глаза труса», — подумал он.
— Аль, я буду с тобой говорить, — произнес Тед.
Рыжий не знал, что у зохров есть такая ритуальная фраза, но ощутил серьезность происходящего. Он сел на койке и приготовился слушать.
— Когда ты поймешь, куда нас везут, тебе станет не до морской болезни. Ты сам скоро отправишь ее далеко, откуда ни солнца, ни лун не видать.
— Что-то случилось? — взгляд рыжего стал обеспокоенным.
— Да, парень. Мы с тобой влипли. Мы очень серьезно влипли.
Аль побледнел, но продолжал слушать. А черноволосый стал говорить — так, как это принято у народа зохр. Не сломается рыжий — что ж, значит, станет союзником. А возможно, и другом.
Слова Теда падали, как тяжелые камни. Аль временами вставлял недоуменные реплики. Вскоре его восклицания сменились кивками и краткими вопросами. Тед отвечал — четко, холодно, беспощадно. Шел ритуальный разговор народа зохр — обнажение сути вещей.
Черноволосый подросток произносил фразы, полные сочетаний тяжелых согласных. Рыжий откликался созвучиями гласных. Оба мальчика не задумывались о том, что говорят на разных языках. Это были языки народов, которые с древности враждовали, пока эпоха Контроля не положила предел их вражде. Но подростки хорошо понимали друг друга.
Тем временем над океаном собиралась гроза. Задул северный ветер. В непроглядной тьме ночи тучи нависли над водной гладью. Встал мертвый штиль, барометр падал. Откуда в теплые воды залива Зохр—Ойд может прийти буря? С далекого севера? Вахтенный не стал думать об этом — он разбудил капитана. Тот вышел из каюты, угрюмо глянул на показания приборов и велел поднимать команду. Корабль стоял на якоре, и это было стократ хуже, чем встретить бурю посреди океана, — яхту наверняка выкинет на берег и разобьет, словно щепку. Сниматься с якоря поздно — скрывшаяся в тучах Тейа стояла высоко, уже начался прилив.
В каюте владелицы яхты бледный худой подросток выслушал все до конца. Уставившись горящим взором в мерцающие глаза собеседника, он коснулся его плеча и произнес:
— Я с тобой, Тед.
— Нет, не так, Аль, — черноволосый ответил взглядом на взгляд, повторив жест. — Мы с тобой вместе.
В небе вспыхнула молния, вслед за ней загремел гром.
Женщине, которая в далекие времена носила известное на весь Меон имя Эмин Дано, сейчас было трудно, как никогда. Она рвала собой ткань пространства и времени. И не потому, что так надо, а по собственной воле. Она чувствовала — сейчас может случиться то, что изменит весь мир. Но прорваться казалось почти нереальным. Ведь Шайм Бхал открывали пути и дарили свободу другим, тем, кто сможет ею воспользоваться. Но Эмин Дано чувствовала себя матерью. А сейчас детям плохо! Их надо спасти!
За всю долгую, полную событиями человеческую жизнь она не знала мужчины и тщетно мечтала о детях. После Вознесения — тоже. Но она понимала, что этого делать нельзя. Не ее время сейчас. Нужно позволить событиям протекать сквозь себя. Быть ключевой фигурой, самой ничего не решая. Эмин вздохнула бы... если бы могла. Все складывалось так же, как и на протяжении ее земной жизни. Стоило сделать несвоевременный шаг, проявить личную волю, как события, уже готовые к воплощению, рушились, падали к ее ногам клубками спутанных нитей. То, что должно было произойти, уже никогда не происходило. Она поняла это еще в ранней юности, в человеческой жизни. Поэтому у нее достало сил познакомить единственного, любимого на всю жизнь человека со своей младшей сестрой, а затем присутствовать на их свадьбе. Достало сил отказаться от материнства — так надо. А потом прожить жизнь. Никто не освобождал ее от этой обязанности. Когда после «смерти», явно устроенной какими-то силами, ее забрали владыки Шайм Бхал, женщина не удивилась. Людям — жизнь и смерть, ну а ей — как всегда. Что-то среднее.
В Шайм Бхал ее роль оказалась такой же, как на земле. Те, что были равны ей по силам, пролагали новые событийные линии, ошибались и падали. Никто после этого их больше не видел. А она, Эмин Дано, продолжала пассивно влиять на события, позабыв о себе. На что пенять? Можно стать богом и перейти в другой мир. Но разве от этого ты перестанешь быть самим собой? Вот это и есть настоящий предел.
Но именно потому, что Эмин Дано была собой, она продолжала бороться. Таила желания и ждала. Даже вечность когда-нибудь кончится, и тогда у нее будет ребенок. Эмин даже сейчас чувствовала себя матерью. Как это возможно? Она и сама не знала. Ведь она давно уже не человек. Но она — мать. Того, чего еще нет. Мать нового мира.
Эмин снова рванулась, загнав внутрь глухую тоску. Сеть мировых линий, переплетающихся вокруг нее, была прочной. Словно двойными морскими узлами завязана. Чем сильнее бьешься, тем туже затягиваются эти узлы. И ведь каждый из них — событие, сплетение человеческих жизней... Пространство—время стыло вокруг нее, словно густой клей. Женщина чувствовала себя мухой, попавшей в паутину. Но вдруг она все—таки вырвется? Сможет стать духом—хранителем? Привидением? Эти мальчики там, в океане... Они могут ошибиться. А они — не игрушки слепых сил!
Они — люди!
— Стой, сестра, — раздался глухой голос. Он напоминал рокот прибоя. Этот голос Эмин узнала бы всегда и везде. Ее названый старший брат.
— Юйг, — она промолвила его имя и внутренне сжалась.
— Ничего, младшая, — ответил ей тот, сочувствуя. Эмин ощутила, что ее словно с ног до головы захлестнуло соленой волной океана. Стало заметно легче.
Перед женщиной соткался из воздуха немолодой зохр в одежде матроса. Обнял за плечи, погладил по голове, как девчонку. В душе Эмин боролись бессилие, стыд и гнев.
— Только стыд, сестра, из всего этого правильно, — сказал зохр, ощутив ее чувства. — Но и он пройдет, ты сама знаешь. Жди, и все это когда-нибудь закончится.
Эмин поежилась. Юйг не сказал, что пройдет и как кончится. Впрочем, она сама поступила бы так же, разговаривая с кем-то из младших. По-другому — нельзя.
— Теперь о твоем стыде, Эмин, — обратился к ней старший брат. — Вернее, о его причине. Только что ты кричала, что силы — слепые. А сама ты чему учишь? Тому, что настоящая сила ведет, так? А о том, что она может вести только к свободе, ты умалчиваешь и правильно делаешь. Пусть думают сами. Развязывают узлы предопределенности, ограничений. Пусть сами рождаются в мир. Пока бабочка не сформировалась, ее место внутри куколки. Я прав, сестра?
Эмин смолчала.
— И развязывай дальше сама свои узлы, — подытожил Юйг. — Теперь поговорим о детях, к которым ты так рвалась.
— Завязка узла кармы, — печально произнесла женщина.
— Тебе всё узлы. Ты о чем-то другом думать можешь?
— Как ты сам это видишь? — поинтересовалась она.
— Создание новой тактической пары.
— Они смогут перевернуть мир? — Эмин спросила сдавленным голосом.
— Они молоды. Они, в отличие от тебя, могут действовать. Справятся ли мальчишки — зависит от них. И перестань вешать на них свою старую дурь! Тебе нечего дать им. Так что оставь их в покое.
Эмин не выдержала и разрыдалась, прижавшись к плечу брата. А Юйг уже думал, объемно и четко, передавая образы младшей сестре. Она видела — в небесах ключ, который был еще чем-то. И его открывал другой ключ.
«Матерями могут быть лишь молодые женщины. Подожди, еще не наступила твоя настоящая юность, сестра...»
В это же время на земле, у берегов залива Зохр—Ойд, люди видели странные вещи. На восточном склоне неба трепетало сияние. То разгоралось, то гасло. Его окружал грозовой фронт. Не затмевал, а шел с двух сторон. Обнимал тучами, словно руками. А признаки наступающей бури вдруг почему-то ушли, и даже в разрывах туч стали видны ясные звезды.
Четыре дня, которые корабль провел в плавании к Калайскому архипелагу, стали испытанием для членов команды. Два подконтрольных капитану подростка днем и ночью сидели, запершись в каюте, и только корабельный кок время от времени навещал их. А иногда и того не пускали. Из-за двери матросы слышали тихий, но яростный спор.
— Мы должны драться! — настаивал Тед. — Никто из этих морских сопляков не владеет даже основами борьбы зохр. А я даже глазами их всех положу! Они — суеверные идиоты. Стоит им увидать глаза зохра...
— Сразу лезут под мебель? — иронично спросил Аль.
— Еще как!
— Ну и много полезли уже?
— Да один. Еще дома. Там, в кабинете отца, один купчик...
— От глаз отца небось? Не от твоих?
— Да...
— Отец твой у нас кто? Полноправный властитель. А твои глаза, Тед... Извини, они тогда находились значительно ниже глаз купчика. Он смотрел на тебя сверху вниз. Еще раз извини. — Аль опустил взгляд. — А теперь насчет борьбы зохр. Сколько времени ее изучают?
— Тридцать лет.
Рыжий окинул фигуру товарища взглядом художника. Мышцы хороши, но это — явно природа, а не тренировки. И недостаточно гибок.
— Ты учился лет пять, — подытожил Аль. — Попробуешь обучить меня, когда мы прибудем на остров? Мне надоело быть хлюпиком. Это паршиво.
— Я учился шесть лет. — Тед сжал губы. — Это уже слишком много для них. У нас есть какие-то шансы...
— У нас нет никаких шансов, — печально сказал рыжий. — Если ты даже положишь их всех, то кто поведет яхту? Еще нужно будет поднять много тяжелых людей, потерявших сознание, и выкинуть их в море. Живых людей! Ты это сможешь? Я — нет.
Черноволосый парнишка обхватил голову руками и сел. Как-то внезапно он стал выглядеть младше.
— У меня умерла мама, — сказал Тед. — Я никогда не смогу убивать.
— У меня — тоже. Я — тоже...
Через несколько часов после того, как яхта бросила якорь возле острова Лаок, дверь в каюту подростков открылась. На пороге стоял Тед.
— Забирайте, — бросил он, глядя мимо лоцмана.
Глаза Сахоя Ланро выглядели как драгоценные камни. Чистые, яркие, абсолютно пустые. Его взгляд казался безоблачным, словно ясное небо. Но это являлось лишь маской, хорошо сделанной и удобной в ношении. Все последнее время Управляющему и Контролирующему приходилось частенько бывать на людях, поэтому маска срослась с лицом. Почти срослась. Но чиновник чувствовал себя так, словно земля уходит у него из-под ног. Неприятности длились уже более трех декад, и Сахой Ланро никак не мог с ними справиться. Слишком многое зависело не от него. Он лишь анализировал происходящее и делал выводы. Но дела складывались так, что чиновник почти физически ощущал, как судьба подносит к его носу мудру из трех пальцев, символизирующую тщетность любых усилий.
Наступало время поездки в столицу. В последнюю декаду лета в Большой Академии города Таймы собирался Совет Спецслужб Контроля. Ланро обязан представить Совету отчет. А все шло не по плану. И об этом он должен представить доклад. Ложь в стенах Академии была невозможной, если речь шла о деле. Ему придется сказать, что он потерпел полный крах. Хочет он этого или нет. Чиновник особенно переживал по поводу результатов эксперимента в зоне Тайнгской силовой аномалии. Вернее, полном отсутствии оных. Эксперимент провалился.
Имя подопытного вертелось на языке у Ланро. Демер Олен. Его кандидатура подбиралась агентами долго и тщательно. Мастер Спокойствия долго думал, прежде чем остановился на Олене. По опыту бывший разведчик знал, что субъектов, годных для экспериментов, следует искать на дне жизни. Они уцепятся за любую возможность, чтобы вырваться с этого дна. Поэтому не заметят обмана. А Олен именно из таких. Неудачник, готовый на все.
Другие качества подопытного тоже соответствовали требованиям. Да толку не вышло. А в мире творились разброд и шатание.
Прогнозы, составленные Отделом статистики и социоматики, не совпадали с донесениями о событиях, полученных из Центров Контроля и от агентов. Да и метод дедукции приводил бывшего разведчика к абсурду. Приемы не—логики, доступные только тем, кто стоит на высоких ступенях иерархии Контроля, тоже не объясняли происходящего. Он уже не первую ночь раскидывал над Маэром эмпатическую сеть—ловушку. И что? Люди думали и чувствовали, но их мысли и чувства не объясняли их действий. Включение неизвестного фактора, о котором следует поговорить с Хассером. Ведь простые функционеры Контроля, тоже прощупанные Ланро эмпатически, не видели вокруг ничего необычного. Словно им что-то глаза застило. Они не шли дальше того, чему их обучили. У них не возникало необходимости проявлять инициативу. Поэтому он, Контролирующий и Управляющий высокого ранга, как будто остался без рук и без ног. Информации катастрофически не хватало.
Бывший разведчик чувствовал, как гобелен из управляющих нитей, который он ткал десятилетиями, расползается за считанные декады. Было обидно до слез. Особенно сильно ударила по чиновнику неудача с экспериментом в аномалии. Как трудно было подобрать нужного человека! Ведь готовность на все делает человека непредсказуемым. Неизвестно, чего ожидать от такого. Обученные на это уже не способны. Они думают, что познали все. А на самом-то деле... Ланро незаметно вздохнул. Он первый раз в жизни пожалел, что сам является «пси» и знает предел своих возможностей.
Ланро усилием воли направил мысли в нужное русло. Необходимо понять, куда делся Олен. Ведь его не нашли. Его не поймали эмпаты—разведчики. Но выводы делать рано.
Этот субъект, как ранее выяснил Ланро, имел потенциальные способности к колдовству. Значит, не мог быть обучен Контролю. Но, даже родись он не в юроде, а в деревне, это ничего бы не изменило. Любой колдун полностью самодостаточен, а Олен — внушаем. Он готов идти за первым встречным, как пес. И ловить все подачи. Еще на характере Олена сказалось сожительство с «пси». При мысли об этом Ланро едва заметно поморщился. Дух Опустошения сводит с ума. Но какие подачи шли от сумасшедшей? В районном Центре Контроля известно, что она по большей части молчала, поэтому ее и оставили в живых. Ни один «пси» не лез в ее мысли. Гигиена, понятное дело. Но своими поступками она расшатывала психику Олена. И, как следствие, всю его жизнь. Увольнение с работы. Безденежье, голод. Колдовские способности начали пробуждаться из-за того, что она поставила несчастного на грань жизни и смерти. С кем еще Олен общался? Ни с кем. Но в день перед отъездом его направили в районный Центр Контроля. А вот это уже интересно.
— Та—а—к... — Ланро прекратил расхаживать по кабинету. — Это предположение надо срочно проверить! — Он кивнул и нажал кнопку вызова.
Через два часа в его кабинете уже топтался курьер из районного Центра Контроля с толстой стопкой пластиковой бумаги в руках. Чиновник забрал документы и небрежным жестом отослал служащего. Ланро но сомневался, что получил именно то, что нужно, — все его распоряжения выполнялись беспрекословно. А он хотел получить протокол вербального воздействия, оказанного районными «пси» на подопытного. Жаль, конечно, что производил внушение не он сам. Но для Олена прибытие в Академию и встреча с ним, Ланро, лицом к лицу стали бы слишком сильным воздействием
Управляющий и Контролирующий откинул со лба волосы и погрузился в чтение.
«Та—а—к... Кретины, сидящие в Центре Контроля, четыре раза сказали подопытному, что он не должен попасть на планету Бедгог, — подвел итог бывший разведчик, ознакомившись с записью. Он вновь мерил кабинет шагами. На душе было скверно. — У нас в Маэре совсем перестали учить? Или я настолько туп, что позволил таким, как эти идиоты, обрабатывать Олена? Они внушали ему, что он не попадет на Бедгог. И забыли, что «не» мы говорим для приманки. Чтобы люди сделали наоборот».
«Значит, та—а—к... — Ланро сел в кресло и подпер подбородок руками. — С докладом об этом я должен поехать в столицу, предстать перед спецслужбами. Больше мне сказать нечего. Олен, скорее всего, оказался на Бедгоге. А вторая гипотеза о странных отшельниках из селения Тайнг... это попросту миф. Кто может клюнуть на этого Олена? Я клюнул... а зря. Надо было найти обаятельного человека».
В дверь кабинета постучали.
— Войдите, — произнес Ланро деловым тоном. Лицо его в то же мгновение стало бесстрастным, осанка — спокойной и горделивой. Разведчик мгновенно скрылся, и его место занял Управляющий и Контролирующий, Мастер Спокойствия.
— Я на секунду, Ланро. Я вам бумажку принес. — И дверь молодой танцующей походкой вошел Онер Хассер. В его глазах едва заметно светилась ирония.
Тот не нашелся, что ответить социоматику. Только молча, кивнул. Опять шуточки — пришел вместо курьера...
Пришедший положил на стол лист бумаги. Глянул довольным взглядом в лицо Ланро и, не говоря больше ни слова, захлопнул за собой дверь. Чиновник механически взял документ и начал читать. Если бы не годы в системе Контроля, его глаза полезли бы на лоб. Бумага была телеграммой из столицы. В ней значилось черным по белому:
«Сахою Ланро, управляющему Отделом внутренних связей в городе Маэре.
Уважаемый господин!
В связи с назначением вас Советом Спецслужб на должность главы Спецслужбы внутренних связей планеты, в Большой Академии города Таймы, предлагаю вам явиться в столицу в оговоренный ранее срок. Доклад на Совете не обязателен.
С уважением,
господин Лаэн Маро, глава Спецслужбы внутренних связей в отставке».
Ланро откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза.
«Маро не может быть в отставке, — сказал себе бывший разведчик. — Он может быть только живым или мертвым. Меня, впрочем, он и не пытается обмануть. Он ждет, что я стану марионеткой. И я ею стану. Это гораздо лучше, чем сойти здесь с ума».
Хассер же, выйдя из кабинета Ланро, пожал плечами. Казалось, будто он сбросил с себя груз. Что ж, еще одна птичка отправится из серебряной клетки в золотую. Скоро в Маэре станет совсем пусто.
«Жаль, Ланро был еще интересен, — думал социоматик. — На него чуть надавишь — он выполнит требуемое, но так возмутится при этом, что сделает все, чтобы нарушить прогноз. Но он все—таки трепыхался, даже зная о том, что бездарь. А теперь господин Маро живьем съест Сахоя Ланро. Жаль, что из Маэра вымывает всех сколько-нибудь интересных людей. Остается пустая порода. Всех тянет в Тайму, словно Тайма — небесный город из сказки. Те, кто может бежать в столицу, — бегут. А столица ломает. Они даже не успевают понять, как теряют себя».
Онер Хассер прошелся по коридорам, с удовольствием глядя на голые стены. Все чисто и просто. А вот в его кабинете давным—давно пора прибирать. Но не хочется. Если полагается проверять окружающих на реакцию, то развести у себя беспорядок — не худший из способов проверки.
Социоматик вошел в свой кабинет и с удовольствием плюхнулся в мягкое кресло. Старое, драное — оно словно впитало в себя запах времени. Это было То Самое Кресло. В этом кресле когда-то сидел очень достойный ученый. Пару десятилетий назад, после смерти профессора, молодой ученый сам перебрался сюда. И не разрешил ничего здесь менять.
Под стенами, оклеенными старомодными обоями, громоздились огромные кучи бумаги. Это были прогнозы полувековой давности о сегодняшних временах. Мифы. Предсказания об изобретении металлических птиц, покрывающих расстояние между континентами за каких-то полдня. Сказки о неизбежном «Восстании Тейи», уничтожении системы Контроля и торжестве Техно. Всему этому сбыться не суждено — сроки давно миновали. Но Онер Хассер хранил у себя эти архивы, а иногда — и читал их. Да, он ученый. Хороший ученый. И только. А старый учитель был настоящим человеком.
Легкий стук в дверь прервал размышления социоматика.
— Войдите, — сказал он.
В дверь проскользнул стажер — студент старших курсов.
— К вам сумасшедшая, уважаемый господин, — учтиво доложил он.
— Пустите ее, — отозвался Хассер.
— Сейчас приведу. Она там, — бодро ответил студент, прикрыв за собой дверь.
Хассер рассеянно улыбнулся. Там, значит, она. Стоит, словно пугало, посреди коридора. И несет от нее Духом Опустошения, а сотрудники Академии, почувствовав это, уже сползаются посмотреть, как он, ведущий ученый, при всех нарушает закон. Ведь сумасшедшую должны были устранить сразу после потери рассудка или хотя бы не пускать в Академию. Молодец этот стажер...
Дверь широко распахнулась. Появился студент, осторожно ведущий за руку женщину. Та тяжело переваливалась с ноги на ногу, ее лицо выражало крайнюю степень отчаяния. Одежда на ней выглядела не лучше, чем грязная тряпка, темные волосы спутаны.
— Благодарю вас, — кивнул Хассер студенту.
Тот скрылся.
— Ну, садитесь, — сказал ученый посетительнице, разглядывая ее.
Женщина нашарила грязную табуретку и тяжело села. А социоматик внимательно изучал сумасшедшую. Тяжелые черты лица, которое не так давно еще было красиво. Густая, плотная аура горя. И глаза. Вот в них-то и вправду горело безумие. Тяжело, когда умирает надежда...
— Милая, как вас зовут? — прищурившись, спросил Хассер.
— Ийя, — механически ответила ему женщина.
Имя казалось знакомым.
— Фамилия?
— Олен.
Социоматик наклонил голову. Вот теперь все понятно.
— Это не ваша фамилия. Это фамилия мужа, — строго сказал он.
— Разумеется, господин. Ни в каком Центре не зарегистрировали бы мой брак. Но сейчас главное, что я здесь. А теперь вы скажете мне, где мой муж, Демер Олен?
Хассер слегка наклонил голову. Где бы здоровые взяли такую силу воли и духа, какую имеет эта женщина, признанная сумасшедшей?
— А теперь, милая, вы расцепите ноги и руки. Вдох—выдох, как вас учили. Вы «пси»?
— «Пси».
— Ну и ведите себя соответственно. Вдох. Пауза. Выдох... Тогда я скажу, где ваш муж. Но только когда увижу перед собой «пси», и не раньше.
Ийя дышала. Ее энергия ходила вокруг, как клубы дыма. В глазах билась надежда. Через минуту взгляд женщины стал спокойным. А социоматик, глядя в ее глаза, очень серьезно задумался. Он размышлял о том, что составленные им прогнозы сбываются. Только как-то не так. Словно пазл не подходит к мозаике. Или мозаика к пазлу. Если все и дальше пойдет точно так же, то он останется не у дел, как Ланро. Но начнет думать, что он еще в центре событий. Начнет ошибаться. И способности тут ни при чем. Нужно просто попасть, как стрела в цель. Только где она, цель?
Ученый усилием воли прервал поток мыслей. Он еще не знает, где цель. Зато совершенно точно знает, где ее уже нет. Ее нет в городе Маэре.
— Где Демер Олен? — спокойным деловым тоном осведомилась Ийя.
— Нигде, — рассеянно бросил социоматик.
— Что—о?!
Вот, опять все сначала...
— Дыши, — приказал он. — Я скажу.
Когда шаткое равновесие в душе женщины снова восстановилось, Хассер, глядя ей в лицо, произнес:
— Его можно найти только в деревне Тайнг. А можно и не найти. Честно говоря, я и сам толком не знаю.
Ийя вдохнула и выдохнула.
— Я так и предполагала, уважаемый, — выдавила она. — Что мне теперь делать?
Глаза социоматика задорно сверкнули.
«А ведь она похорошела за десять минут, — пронеслось у него в голове. — Молодец».
— «Делать» мы будем вместе, уважаемая госпожа Олен, — глядя в глаза женщине, произнес Хассер. — Нам будет сначала трудно, потом интересно. И вообще, у нас очень красивое имя. Можно, я буду звать вас Ийя?
Она молча кивнула.
— А меня зовут Они. — Социоматик похлопал глазами. — И на «ты». Привыкай.
— Почему, господин? — удивилась женщина.
— Потому что мы с тобой завтра с утра сматываемом из этого города в Тайнг. А сейчас едем ко мне. На метро. Найдем мы твоего мужа или нет — Дух Опустошения знает. А сейчас ты под моим Контролем. Поэтому сделаешь, как скажу я.
Ийя снова вдохнула и выдохнула.
— Как скажешь, Они. Я сделаю.
— Вот и хорошо.
По коридорам и лестницам Академии, подпрыгивая, несся вихрь. Из него слышались шумные вдохи и выдохи. Гениальный инженер человеческих душ Они Хассер был в полном восторге. Он отхватил себе вот такую девчонку! И только он знает, где ее сила. Теперь они с удовольствием будут играть в свои игры, и никто им не будет мешать. А все то, что она потеряла, восстановить очень просто.
Когда Ийя и Онер сошли на железнодорожной станции близ Тайнга, было уже позднее утро. Спустившись по старым ступеням, они сразу оказались в лесу. Никого вокруг не было, только дорога ложилась под ноги. Пошевелив плечами, чтобы заплечный мешок лег удобнее, Онер заботливо взял Ийю за руку. Как его подопечная сможет пройти расстояние до деревни? Далеко. Молодой ученый физически ощущал ее состояние — так, как словно он — это она. И при этом чувствовал сострадание, нежность и робость, как мальчишка. Онер с легкой улыбкой вспоминал прошлые годы. Ему казалось, что он был для других как светильник. Давал свет людям, но при этом у него внутри накапливался черный нагар, а снаружи отпечатывались грязные пальцы. И только за последние полтора дня копоть и жир смыло. Он даже не успел заметить, как это произошло. Теперь можно было уже не смущаться своей чистоты и гореть ярко. Вымороченных и пустых душ здесь нет. Никто, кроме Ийи, его не увидит.
В день их встречи Онер привел Ийю в свой дом и, ничего ей не говоря, накормил и уложил спать. Женщина просияла в ответ благодарностью— ей только по и было нужно. Всю предыдущую декаду Ийю мучили бессонница и кошмары. В них она видела, как Демер Олен, опутанный светящейся паутиной, проваливался сквозь землю. Целыми днями она, молча бродила по улицам, ловя тяжелые взгляды прохожих, и не решалась зайти в Центр Контроля. Вдруг убьют сумасшедшую? Наконец, устав от безнадежности и отчаяния, Ийя посмела войти в Академию, в стенах которой некогда обучалась сама, и потребовала отвести ее к тому, кто убил ее мужа. Женщиной к тому времени руководила уже не надежда, а только желание избавиться от кошмаров. Любым способом. Хорошо, что попался тот самый стажер...
Прочитав память Ийи, Онер внутренне содрогнулся. Женщина десятилетиями терпела невыносимую душевную боль. Любой «пси» на ее месте давно бы покончил с собой. Утешало одно: присутствие Онера успокаивало Ийю, и ради ощущения покоя она готова была выполнить все, что он скажет. Поэтому он постоянно держал ее за руку и не отпускал ее душу. Засыпали они тоже рука об руку. Что может быть ночью между мужчиной и женщиной? Все что угодно. В том числе и безмолвное созерцание душ.
Ийя спала сутки. Онер почти не отходил от нее. Вдруг откроет глаза, а его нет рядом? Да и не хотелось ему уходить. О судьбах мира он обязательно подумает митра. Сейчас же хотелось быть рядом с ней. И потому, что все сложилось именно так, Ийя проснулась бодрой и свежей. Открыв глаза, она доверчиво улыбнулись Онеру. И слова вновь были не нужны.
Сейчас они, взявшись за руки, шагали по лесной пороге, усеянной пылью. В лучах солнца пылинки плясали, как золотая пыльца. Ученый приноравливал шаг к походке спутницы — нужно идти медленно, плавно. А Ийя сама не замечала, что движения даются ей легче. Женщину завораживал лес. В зеленой листве уже просвечивало золото и серебро осени. Воздух был горьковатым и терпким, словно настой из целебных трав. Пели птицы. Для Ийи, всю жизнь слушавшей бессмысленную болтовню горожан и их скудные мысли, пение птиц казалось лучшей музыкой в мире. Почувствовав ее состояние, Онер озорно улыбнулся.
«А почему мы должны идти прямо? — спросил он себя. — К деревне ведет множество троп. Ийя идет очень легко. Пусть она видит лес. Пусть надышится».
Они подошли к деревне перед закатом. Боль, наконец, отпустила Ийю. Вместо муки в душу струилась лесная прохлада. Вместо чужих людей рядом был Они. Он держал ее за руку, и это казалось для женщины единственной связью с миром. А Онер Хассер опять думал и хмурился. Сейчас местные жители узнают геопсихолога, который летом гостил у них, и поинтересуются, зачем он опять к ним приехал. А он им ответит, что будет тут жить. Да еще с этой женщиной. Кто-нибудь из местных, дождавшись рассвета, обязательно пойдет на железнодорожную станцию, невдалеке от которой стоит база геопсихологов. Тут-то все деревенские и узнают, что геопсихолога и женщину к ним не присылали. Всем известно недоверие простых людей к «пси». Они обращаются к представителям Службы Контроля только в силу необходимости. Впрочем, как и Контроль к ним. Ведь в разговоре с Ланро об аномалии и о странностях жителей Тайнга Хассер все сильно преувеличил. Необычные люди здесь были. Но, на взгляд ученого, они были людьми, хоть и отличались от прочих. А остальные, увы, обычная деревенщина.
Неотесанная, тупая и грубая. Местные сделают все, чтобы избавиться от незваного «пси». Душу Онера Хассера грызли сомнения. Правильное ли он принял решение? Одно дело — то, что он хочет от мира, а другое — возможно ли это. Впрочем, пути назад уже нет. В Маэр? Да чтоб его Дух Опустошения побрал!
Онер так задумался, что не заметил, как оказался на чьем-то дворе. Двор был не огорожен и казался заброшенным — никаких следов хозяйства не наблюдалось. Посреди него находился большой покосившийся дом с распахнутой настежь дверью. Чувствовалось, что в нем не живут, но бывают часто. Рядом с домом стояли два крепко сбитых мужика. Они яростно спорили между собой, размахивая руками. Онер чуть не расхохотался.
«Не иначе, как местные власти! Ноги у Контролирующего сами собой в Центр Контроля ведут, даже если его и нет».
Деревенские мужики, стоящие на дворе, восприняли улыбку Хассера совсем по-другому. Они отнесли ее на свой счет и улыбнулись в ответ.
— А, давешний геопсихолог явился, — сказал один из них, крепко сбитый мужчина среднего возраста, протягивая Онеру руку. — Тебя, кажется, Они зовут?
— Да, мастер Вейн. Надо же, помнишь...
— Ну и зачем тебя к нам опять принесло?— прищурился Вейн.
— Жить у вас буду, — выдохнул Хассер.
— Жить, значит, будешь... И женщину, значит, привел,наклонил голову Вейн. — Только селить вас с ней некуда. Вдова, у которой ты тогда жил, к Отцу Мертвых отправилась. В ее доме нельзя. Да и работы у нас для вас нету.
— Я сам поработаю, — сказал Хассер.
— Он сам... Надо же, бледная городская немочь! — Мужик стал распекать ученого: — Контроль, зарасти оно все сорняками! Ты бы посмотрел на себя. В чем только ум держится?
— В теле, — широко улыбнулся Онер.
Вейн хмуро махнул рукой.
— Ну, ядрен корень с вами. Живите, работайте, — строго сказал он. — Только жить будете на околице. Ты по ночам станешь в лес шастать, уж я тебя знаю. У нас с этим строго...
Онер молча кивнул.
— Где вам селиться — это к нему, — указал Вейн на большого мужчину со спутанными волосами. — Бабу свою потом сводишь к знахарке. Ну, бывай, корень ты бледный... — Он развернулся и двинулся прочь.
Второй мужик, на которого указал Вейн, неуверенной походкой направился в сторону Хассера. Социоматик тут же узнал его и удивился. Певен Некор, деревенский плотник и столяр, был на себя не похож. В его взгляде читались рассудительность и смущение. Последнее удивительным не казалось: еще недавно Певен, которого в деревне все звали не иначе, как «тупой Пев», часто бывал пьян и редко покидал задний двор собственного дома. Онер запомнил столяра потому, что тот был отцом странного мальчика, Виля. Никаких иных достоинств в нем не наблюдалось. Социоматик вспомнил, как Пев однажды осыпал его грязными ругательствами, увидев возле ограды своего дома.
— Звиняй меня, молодой, — пробурчал Пев, стараясь не смотреть в глаза Онеру. — Сейчас мы найдем, где тебе жить. И ей тоже. — Он бросил быстрый взгляд на Ийю.
— Что ты тут делаешь, дядя Пев? — с удивлением спросил социоматик.
Столяр смутился окончательно и уставился в пыль под ногами.
— С тех пор, как я бросил пить, меня взяли помощником старосты. Не знаю, как оно получилось...
Опер вгляделся в Пева. Сразу стало очевидно, что ему изменили энергетический контур. И сделать это мог только один человек. Его сын, Виль. Социоматик отметил, что Ийя тоже внимательно смотрит на мужика и слегка улыбается. Онер ощутил живой интерес. Только прибыл, а здесь уже пахнет исследованием.
— Дядя Пев, а можно, мы будем жить у тебя? — спросил ученый.— Твой дом стоит на околице, все, как положено. И платить буду щедро.
На мгновение в глазах мужика вспыхнула жадность, тут же сменившаяся тоскливой озабоченностью.
— Места у нас мало.
— На одного есть?
— Да.
— Тогда веди, а я уж сам обо всем позабочусь.
Мужик пожал плечами и пошел к своему дому. Онер и Ийя, взявшись за руки, последовали за ним. Ученый, на мгновение, скользнув в сознание столяра, увидел маленькую каморку с неудобной лежанкой. Рядом с ней вполне можно поставить еще одну. Как хорошо, что он, Хассер, не нуждался в том, чтобы приучать себя к аскетизму. Он просто умел жить в тяжелых условиях. Ведь некогда шестнадцатилетний Оми, студент Академии в Тайме, сбежал в Маэр, заново поступил в Академию и жил в каморке на чердаке выдавая себя за сына каких-то важных персон, пожелавших остаться в тени. А его настоящие родители были простыми людьми.
Онер, улыбаясь, прикоснулся к душе своей спутницы почувствовав волну тепла. Ийя вообще никаких неудобств не заметит. Ей важно только одно. Она — с ним.
Следуя за столяром, ученый и его спутница подошли к дому. Онер, взглянув на свое будущее жилище, остановился перед калиткой и чуть не всплеснул руками. Его зрачки сжались в точки. Словно свет в глаза бил. Он помнил этот дом совершенно другим. Раньше строение казалось грязным — не столько из-за настоящей грязи, сколько из-за психической. Сейчас перед ученым стоял образцовый деревенский домик. Настолько чистый и правильный, что о таких пишут только в сказках для маленьких. Изнутри дом лучился, как солнце. Да так, что не только глаза резало. Резало мозг.
Онер, прищурив глаза, не отступил перед невидалью. Неизвестное, как с детства учили всех «пси», нужно познать сразу, пока оно не захватило контроль над тобой. Он так и стоял бы, желая понять то, что видит, но мягкая женская рука коснулась его плеча.
— Они, пойдем, — сказала Ийя, отворяя калитку.
Наваждение сгинуло. Социоматик, шагнув вслед за женщиной на двор, увидел за домом фигурку мальчишки. Он что-то мастерил. Это был сын Некоров, Виль. Онер заметил, что мальчик ведет себя как обученный «пси». Он демонстрировал ученому классический прием владения пластикой тела: «улыбка спиной». Улыбался по-доброму, но слегка иронично.
Онер широким шагом прошел к мальчику и тронул его за плечо. Тот поднял голову и озарил социоматика сиянием солнца в зеленых глазах.
— Вот, весы только что сделал, — сказал Виль вместо приветствия.
Ученый опустил голову и увидел абсурд. Деревянные весы, на которых ничего нельзя взвесить. Трение, влага и хрупкость деталей делали это невозможным. Такие весы изготавливались из чугуна.
«Я подумаю об этом потом...» — сказал себе Онер и пошел в дом.
Когда мужчина и женщина ушли в дом вслед за отцом, Виль сел на землю и вспомнил о видении, пришедшем к нему два дня назад. Мысли мальчишки дробились, как тонкие лучики, вызывая смущение и непонимание. Получается, он увидел именно этих двоих в тот самый момент, когда они начали путь к его дому.
Очень трудно принять, когда кто-то насильно вторгается в твою жизнь. Виль помнил, как около двух дней назад, ночью, что-то подняло его с лежанки и чуть ли не силой поволокло во двор. Все происходило, будто но сне. Дом был изнутри озарен каким-то сиянием, и мальчик шел сквозь него, как сквозь туман. Снаружи стало легче. Но когда Виль поднял глаза к небу, чтобы посмотреть на звезды, у него закружилась голова. Потому что в небе, друг подле друга, висели две луны. Одна из них была хорошо знакомой ему Ночной Спутницей, только находилась не на своем месте. А вторая луна была больше первой в несколько раз. Волны ее оранжевого сияния проникали в душу до самого дна. Мир перед глазами поплыл, и мальчику на мгновение показалось, что Ночная Спутница светится белым, а вторая луна — черным. И что белая луна думает, а черная — чувствует. Словно Ночная Спутница превратилась в мужчину, а та, вторая луна — в женщину.
Обе луны чуть покачивались, как чаши весов. И от них с неба на землю начала спускаться дорога — одна на двоих.
«Белый путь по грани...»— мелькнуло в голове Виля.
Потом луны исчезли. Виль повернул голову и увидел в небе Ночную Спутницу. Она находилась на обычном месте. Это была уже просто луна, а не видение. Но мальчик знал, что те двое никуда не делись. Они движутся к нему так же неизбежно, как приближается смена времен года. И еще голос. В последнее время Виль перестал видеть сгустки света, которые про себя называл «мыслями», и стал слышать внутренний голос, который объяснял ему, что и как надо делать. Делая так, мальчик убеждался в том, что способен менять мир. Но часто ему сообщали то, что он не мог до конца, ни понять, ни проверить. Так же произошло сразу после видения. Голос сказал: «Свет континента Май и тьма континента Зохр нашли общий путь на земле».
Виль тряхнул головой и задумался. Надо срочно куда-то все это деть. Он, в конце концов, просто мальчишка, а не Дух Жизни, и не его дело лечить континенты. Он не понимает этого, и понимать не желает.
Мальчик почувствовал злость. Он резко вскочил, пнул камень, взбив кучу пыли, и тут же запрыгал на одной ноге. Ночной демон им всем друг! Прыгая попеременно то на одной ноге, то на другой, он забормотал песенку:
Лунные лучи серебрили фигурку мальчишки. Вилю казалось, что какой-то взрослый одобрительно слушает его песенку, улыбается и кивает.
В эту ночь Виль так и не смог заснуть. Его разум крутился, как блоки и шестеренки у хитрой машины. В голове мальчика сами собой вспыхивали чертежи и схемы. Он понял, что ему все равно придется сделать весы. Бесполезную деревянную штуку. И поставить на самое видное место. Иначе эти две странные пуны так и будут болтаться вокруг него и никогда не отвяжутся.
Первые дни жизни в Тайнге выдались для Онера напряженными. Он не прогнозировал будущее других, а создавал свое. Это было не в пример тяжелее. Пришлось несколько раз сходить на железнодорожную станцию, объяснить ситуацию погрязшим в рутине геопсихологам. А ситуация была такова: он, Хассер, ведущий социоматик планеты, и его секретарша, Ийя Олен, в девичестве Иер, становятся организаторами и единственными сотрудниками Тайнгского филиала Академии Контроля и Управления. Филиал, как указал Хассер в разосланных телеграммах, будет основан в связи с непредсказуемым поведением Тайнгской силовой аномалии. В качестве основного аргумента социоматик приводил случай с подопытным Демером Оленом, который, согласно полученным данным, попал на планету Бедгог.
Неизвестно, сколько времени продолжалась бы волокита с открытием филиала, если б ученый окончательно не достал своими визитами неразговорчивых пси со станции. Один из них, поминая Дух Опустошения, достал секретное переговорное устройство, называемое телефоном, и сказал Хассеру, что он имеет право на разговор с Академией в Тайме. После этого ученый, вне зависимости от результата, уберется к Духу Опустошения, уже не раз упомянутому.
Ученый кивнул, полистал справочник и набрал личный номер Лаэна Маро, главы Спецслужбы внутренних связей в отставке. Разговор получился коротким.
— Делайте что хотите, Хассер! — отрезал в конце концов Маро. — Только так от вас может быть толк.
В конце декады, когда небо уже затянули осенние тучи, посыльный доставил в Тайнг все необходимые документы. Филиал объявили открытым. Еще через пару дней к воротам дома Некоров подъехала груженная продовольствием телега, и хмурый возничий выдал Хассеру заработную плату, урезанную в несколько раз. Ученый улыбнулся и положил мелкие деньги в сумку на поясе. Можно уже сегодня порадовать Ийю — подарить ей кольцо или ожерелье. Только ей это не нужно.
Первую декаду по приезде, когда социоматик занимался делами, Ийя сильно скучала. Видя это, Певен Некор чувствовал беспокойство — как—никак она его жилица, и он за нее отвечает. К тому же здоровье женщины оставляло желать лучшего. Поэтому помощник старосты отправил жену отвести Ийю к знахарке. Ею оказалась бойкая моложавая женщина с густыми светлыми волосами. Никто не знал, сколько ей на самом деле лет. Когда Ийя взошла на порог маленького чистого домика и увидела целительницу, то сразу расслабилась. Глаза у той были теплого карего цвета — совсем не то, что светлые ледышки у прочих людей.
— Садись, милая, — сказала знахарка, пододвигая стул. Ийя тяжело села.
— Как тебя зовут? — спросила она.
— Лейта, — улыбнулась целительница. — Лейта значит «трава». Вот я и стала травницей. А тебя, как я слышала, зовут Ийя.
Та кивнула.
— С тобой все серьезнее, чем ты думаешь, — нахмурилась Лейта. — Тебя чему-то учили в большом юроде. Какому-то жестокому колдовству. Только не по тебе их наука, лучше бы ты выкинула все это из головы.
«Продолжай», — с усилием подумала Ийя, глядя на травницу.
Лейта махнула рукой. Так, будто грязь отряхивала.
— Ты думаешь тяжело, — произнесла она. — Как рожаешь. Несмотря на то, что ты бесплодна, красавица. Это они там, в городе, тебя такой сделали.
Ийя чуть слышно вздохнула. Она вспомнила, каким противоестественным практикам ее обучали в интернате при Академии. Нужно было силой фантазии вызвать сексуальное желание. Когда оно возникало, подходила Контролирующая и методом иглоукалывания снимала его. Потом учениц заставляли вызывать и уничтожать влечение силой воли. Говорили, что девочкам тринадцати—четырнадцати лет это не причиняет вреда. Никто не смотрел, что организм Ийи развился раньше, чем у других, — это был интернат, а не элитная школа.
— Очнись! — голос Лейты привел женщину в чувство. Ийя открыла глаза.
— Ну и ладно, что ты молчишь, — кивнула Лейта. — Я сама тебе все скажу. Ийя значит «жизнь». Такое вот у тебя имя. А жизни нельзя приказывать.
— Если нет жизни, есть смерть, — внезапно сказала Ийя.
— Да, — глухо отозвалась травница. — Ладно, мы с тобой сейчас думать не будем. Тебе это вредно. Я запарю траву, которая дает силы жить. А пойдешь на поправку, еще наговоримся.
Когда Ийя выпила полкружки густого отвара, она ощутила волну любопытства, исходящую от Лейты, и спросила ее так, как будто они уже были подругами: Что ты так на меня смотришь?
— У тебя в глазах отражение огромной луны. Мне даже страшно. Не луна, а ее отражение. Что это такое?
— Это Тейа, — рассеянно ответила женщина. — Она видна со второй половины земли. Мой отец родом оттуда, а мать — местная. Я полукровка.
— Приехал, уехал, тебя с матерью бросил, — вздохнула знахарка.
Ийя кивнула.
— Обычное дело...
Дальше все сложилось так, что первое время по прибытии в деревню Ийю чаще видели в обществе знахарки, чем в обществе Онера. И неудивительно: мужчина, будь он хоть деревенским, хоть городским, должен зарабатывать деньги, содержать дом и жену. Все замечали, что приезжий не держится особняком от деревенского быта, а организовывает свою жизнь. Тянет лямку, как полагается. Это вызывало у сельчан уважение, и к Онеру постепенно привыкли, начиная считать его своим. А на новоявленных подруг: деревенскую ведьму и городскую чудачку, люди смотрели с симпатией. И безмужняя знахарка перестала чураться общения, и приезжая заметно повеселела, потянулась к подруге. Женщины почти каждый день бегали вместе в лес, собирали целебные травы и ягоды. Постоянно перешептывались и что-то скрывали. Мужние жены думали — очередной бабий сговор, а детишкам казалось, что это такая игра. Мужики же смотрели на это вполне одобрительно. Неприкаянная баба в деревне — страшнее чумы.
Первое время пребывания гостей в доме Некоров стали для Виля очень тяжелыми. Этот деятельный незнакомец по-городскому мутил деревенскую жизнь.
Мальчик не удивился бы, если б вдруг этот чужак заявил, что дожди идут совершенно неправильно, и развел бурную деятельность по переубеждению дождя в том, что тот должен идти не с неба на землю, а наоборот. Этот тип явно горел желанием переиначить законы природы. Особенно напрягал мальчика интерес чужака к нему, Вилю. Ребенок чувствовал, как этот неправильно скроенный взрослый постоянно лезет к нему в голову. Демон с ним, если б только в мозги! Он лез всюду, навязчиво, как осенние мухи! Виль чувствовал себя домом, в который забрался вор. Если вор не знает, что ему красть, дому от этого ничуть не легче, поскольку в нем роется кто-то чужой. Мальчику были неприятны щупальца, шевелящиеся в его душе. Щупальца самодовольного наглеца.
Мальчишку приводило в отчаяние то, что невозможно поговорить с чужаком. Люди смотрят. А этот белесый поганый гриб убежит по своим делам, прибежит и опять пялится в душу. Иногда Виль, окончательно разозлившись, проделывал с чужаком то же самое. Тот позволял, раскрывался. Мальчик даже чувствовал его одобрение и терялся. Этот тип поощряет, если его бьют? Виль же просто дает сдачи!
Размышляя об этом, мальчик сидел на заднем дворе и смотрел в землю. Все валилось из рук. Ничего не хотелось изобретать, было тошно. Тяжелые крупные капли дождя падали в пыль. На широких чашах деревянных весов, стоящих поодаль, расплывались большие мокрые крапинки. Демон с этой игрушкой! Пусть мокнет. Сейчас дождь зарядит, и придется идти в дом. Будет скучно. Очень жалко, что все книжки Виль уже давным—давно прочитал и помнит от корки до корки.
Вдруг дождь прекратился. Мальчик тоскливо взглянул в небо. Там, небось, опять гадость. Две луны, полтора солнца. Или что-то еще, что взрослые обычно не показывают детям.
Однако в небе были обычные тучи. Виль хотел пойти в дом, но тут отворилась калитка, и в нее бодрым шагом вошел Хассер, сжимая в руке документы. Его лицо лучилось от радости.
— Привет, малыш, — на ходу бросил он Вилю.
— Я тебе не малыш! — парировал тот, от злости переходя на «ты».
Чужак, казалось, именно этого и ожидал. Он прошел на двор, сел на бревно напротив мальчика и очень серьезно сказал:
— Ты не малыш, Виль. Ты странное существо, и я очень хотел бы тебя понять.
— А ядрена корня не хочешь?
— Хочу, — неожиданно согласился ученый. — Только не знаю, где этот корень зарыт. Может быть, ты и подскажешь.
— Подскажу я тебе, как не совать нос. Как идти лесом, речкой, туда, где солнце не всходит.
Виль почувствовал, что осторожные пальцы вновь коснулись его души. Прощупали и мгновенно отпрянули.
— Выговорился? — осведомился Хассер спокойно.
Мальчик понял, что злости в его душе не осталось.
Он молча кивнул.
— Я попрошу тебя, Виль, сказать все, что ты обо мне думаешь. Вслух.
Виль внезапно почувствовал скуку.
— Ты умник, — буркнул он, почесав голову. — Ты умеешь приклеивать листья к деревьям, потому что считаешь, что сами они не растут. Ты умеешь лезть в душу, а если она не открывается, то ковыряешься кухонным ножиком. Еще ты учишь всех жить, хотя каждый умеет это с рождения.
— А ты не то же самое делаешь? — жадно спросил Онер.
— Нет. Ты умеешь, а я просто делаю.
— Как?
— Не скажу.
Повисло молчание.
— Ты приехал сюда, чтобы изучать нас, — сказал Виль с обидой в голосе.
—Я попробовал. Это бессмысленно, — грустно ответил Онер. — Я хочу жить рядом с вами. Учиться у вас. У тебя, Виль.
— Я не умею учить, — погрустнел мальчик.
— И не надо, — ответил ученый. — Ты прости меня, что я с ножиком в душу...
— У вас все такие.
— Такие. Мы ходим сквозь души друг друга спокойно и не вешаем на себя амбарный замок. У нас просто красть нечего.
Виль серьезно задумался. Нечего красть... А ведь у женщины, которая совсем недавно явилась ему, тоже нечего красть. И она отдала ему ключ, которым он, Виль, открывает сердца. А теперь этот ученый, прибывший из города, сравнивает душу мальчишки с наглухо закрытым амбарным замком. Вот тебе и урок!
Стало тесно в груди. Виль понурился. Защипало глаза, и он провел немытой ладошкой по лицу, смахивая непрошеные слезы. Что она говорила? Человек и мир — это целое. Это единство.
«Ты похож на нее?» — мысленно спросил Виль, глядя в глаза Онеру.
«А ты про нее расскажешь?» — подумал Хассер, тепло улыбаясь.
Мальчик посмотрел на его улыбку, сглотнул слезы и молча кивнул. Первый раз ему было не больно открыть свои мысли. Но одно дело — она, и совсем другое — они, остальные.
«Он расскажет не сразу», — промелькнуло в голове Онера.
Виль не ответил.
Ийя шла по лесу, и в груди у нее разгорался огонек. Травы касались ног женщины, отдавая последнее тепло лета, трепетали под легким прохладным ветром. Ветви кустарника раздвигались, открывая взору плоды: крутобокие желтые ягоды. Женщина осторожно ступала по мягкому мху, стараясь не повредить ни травинки. «Ты пойдешь в лес за травами без меня, — говорила ей Лейта, — поэтому ты должна быть, вдвойне осторожна». Ийя, только войдя под кроны деревьев, поняла законы, по которым живет одинокая травница. Надо идти тихо и мягко. Так шуршит в листве ветер, так передвигаются в лесу звери. Они — часть природы. Значит, она тоже должна стать такой. Быть незаметной, как дерево в чаще. Брать только то, что ей нужно, и не ошибаться. И при этом сделаться совсем легкой. Бездумной, как ветер.
Женщина чуть слышно вздохнула. Она уже некоторое время назад поняла, почему колдуньи и травницы одиноки. Слишком уж осторожно они проходят среди людей. Привыкают быть легкими и незаметными. И не могут присвоить ни чужого мужа, ни чужого добра, ни чужой доли. Когда Ийя сказала об этом Лейте, та задорно и молодо улыбнулась: «Ты, подруга, нас не равняй. Мне — трава, тебе — жизнь».
Ийю тревожило, что Они не проявляет к ней интереса как к женщине. Обнимет, посмотрит в глаза — и бежать. Обидно до слез. Когда он чувствовал ее состояние, то пытался утешить. Окидывал внимательным утренним взглядом. Да только слегка отстранялся. Так местные мужики смотрят на дочек—недоростков, прикидывая, не пора ли выдать их замуж. А женщину от прикосновений Они била горячая крупная дрожь. В ее теле распускались жгучие красивые лепестки. Когда он уходил, Ийя чувствовала тоску и бессилие. Она никак не могла поверить, что не нужна.
Лейта, выслушав Ийю, сказала: «Это все ерунда. Ему без тебя жизнь не в радость, и все у вас будет. Но он в чем-то он прав. Ты мысленно постоянно кричишь «дай». Он видит в тебе не только женщину, но и ребенка. Надо, подруга, тебе подрасти».
О чем еще в эту ночь шептались две женщины, знали лишь ветер и дождь. Только поутру, когда солнце вышло из облаков, даря жителям Тайнга последние теплые дни, Ийя ушла в лес.
— Ты должна сделать это сама, — напутствовала ее Лейта.
Сейчас, подставляя лицо и руки лучам солнца, Ийя шла по поляне. Она знала, что нужные травы покажутся ей. Только надо быть очень внимательной. Вся живность в лесу прячется, если чувствует, что идет человек. И трава, обладающая особыми свойствами, тоже. Нужно стать частью леса. Тогда звери не будут бояться, и зеленое царство раскроет свои тайники. Только так, и никак иначе.
Когда вечером в дом травницы тихо пришла женщина, никто этого не заметил. Казалось, что это не человек, а тень. Или порыв ночного осеннего ветра. Лейта молча глянула в глаза Ийи. В них разгоралось сияние рыжей нездешней луны. Знахарка удовлетворенно кивнула, глядя на травы, собранные подругой. Все, что нужно, та собрала.
— Теперь давай, ведьма. Сама, — тихо произнесла Лейта, накидывая на плечи потертый плащ. Ийя ответила спокойным уверенным взглядом. Колдунья неслышно выскользнула за дверь, и ночные лесные дороги приняли травницу. Когда молодая ведьма работает, старая ждет. Таков непреложный закон.
Когда Онер наконец-то поговорил с Вилем, он почувствовал, что с души камень свалился. Очень плохо, если заводишь случайных врагов. Особенно если врагами становятся те, кто тебе симпатичен. Слава Духу Жизни, что мальчик простил. Ведь Онер уже привязался к нему. И никакие исследования не могли дать ответов на вопросы ученого. Только сама жизнь. К тому же исследовать психику Виля обычными способами было бессмысленно. Он так и остался загадкой.
Только сейчас Онер понял, что давно хотел сына. Там, в городе, Хассеру было не до себя. Сплошные проблемы, интриги и игры ума. Среди заумной витиеватой рутины терялся смысл жизни. А нужно было создать что-нибудь. Например, породить сына, который в будущем превзошел бы отца. О новых открытиях, о всеобщем прогрессе ученый давно перестал мечтать. Все новые научные методы и технологии Совет Спецслужб в Тайме клал под сукно уже не первое десятилетие. Ученый предполагал, что прогресс искусственно сдерживают сто, а то и все двести лет. Но явных доказательств тому не имелось. Должно быть, архивы чистились тщательно и регулярно.
Впрочем, теперь это неважно. Все прошлое — прошлому. Он вовремя принял решение. Дальше он пойдет сам.
Хассер устало откинулся на подушки, устраиваясь на неудобной лежанке. За окошком уже стемнело. Маленькую чистую комнатку, обставленную с аскетической простотой, освещал свет масляной лампы. Капли дождя постукивали по крыше, в чугунной печке потрескивали поленья. Но Онер чувствовал смутное беспокойство. Где Ийя? Что-то сегодня она припозднилась. Ученый уже подумывал о том, чтобы выйти под дождь и пойти в дом знахарки. Но какая-то сила удерживала. Он чувствовал, что сейчас этого делать не стоит. Все в порядке. И Ийя в порядке. Только надо чуть—чуть подождать. А если ему на душе неспокойно... Это что-то не так в нем самом. Либо что-то меняется в мире.
Дверь отворилась, и в комнату вошла Ийя. Она тяжело дышала. С волос стекали потоки воды, глаза горели странным огнем. Плащ с плеча Лейты был ей мал и сбился на спину.
— Что с тобой, милая? — обеспокоенно спросил Онер, гладя ее по плечам.
Ийя расправила плечи и улыбнулась.
«Никогда я не видел у нее такой улыбки...» — растерялся Хассер.
— Раздевайся скорее, — сказал он, развязывая на ней мокрую шнуровку плаща.
— Разденусь. — Ийя скосила глаза. — Только сперва выпей это.
Ученый с недоумением уставился на термос в ее руках. Как он мог не заметить, что она принесла с собой термос? А Ийя уже отворачивала крышку.
— Что это такое? — удивленно спросил Онер.
— Приворотное зелье!
Хассер глянул в глаза Ийи. В них змеились языки пламени. Влажные чувственные губы слегка приоткрылись. В женщине бушевала могучая древняя сила. Ийя налила отвар в чашу и протянула ему.
— Как ты думаешь, дорогой, сколько можно терпеть?
Онер давился, глотая горячий напиток. Сок красного корня, заваренного вместе с семенем сорной травы Торги — владычицы места. Ягоды кровяники, черный гриб Йор, лист Голубой Змеи, растущей в болотных низинах. Так надо! Отдавай и бери. Все — до дна.
Когда чаша в руках Онера опустела, в нем самом уже бушевал огонь. Он подошел к Ийе, коснулся ее обнаженных плеч. Она тем временем лихорадочно развязывала шнуровку на платье. Онер мгновенным движением распустил узел, и из разошедшегося выреза показались тяжелые груди с большими коричневыми сосками. Ничего желаннее на свете не было. Только эти широкие бедра. Чтобы огонь слился с огнем. И родил жизнь.
Когда-то давно, то ли триста, то ли пятьсот, а может, и тысячу лет назад, людям стало известно, что Меон — не единственный мир во вселенной. Из уст в уста начали передавать слово «Бедгог». Говорили, что это тоже планета и на ней живут люди. Но каждому, кто слышал это название, становилось немного не по себе. Казалось, Бедгог — это не имя планеты, а название какой-то неизлечимой болезни. Или хитрого приема, который используется в борьбе без правил. Слишком уж злое название. А людей не обманешь.
Достоверных сведений о Бедгоге не имелось. Либо их вычистили из архивов. Поэтому все, что говорилось об этой планете среди простого народа, скорее всего, являлось сказками. Говорили: мол, началось все еще в незапамятные времена. Тогда люди считали, что земля плоская, а небо накрывает ее сверху, как крышка — большое блюдо. И плавала эта посудина по поверхности мировых вод. Легенды гласили: однажды случилось так, что великие боги Меона поссорились. От их гнева мировые воды чуть не вскипели, а небеса стали ходить ходуном. Тогда на Земле начался великий потоп, и огромные океанские волны обрушивались на оба континента, на Май и на Зохр, сметая все на своем пути. Земля под океаном Ран, что между двумя материками, тогда вспучилась, и на свет появилась гора—вулкан. Эта гора извергалась почти тысячу лет подряд, а затем вокруг нее вырос остров. И из жерла вулкана выходили в подлунный мир злые демоны. Тысячу лет над островом реяли тучи пепла, днем и ночью горели огни, а ветер, дующий из тех мест, приносил с собой смрад. Потом Земля перестала трястись, а вулкан — извергаться, и люди решили, что гнев великих богов поутих. Остров тогда называли Бад Гер, что означало «злой перст». Говаривали, что эта история случилась еще в те времена, когда люди владели только копьем, луком и камнем. И вулкан могли видеть только колдуны племени Зохр в видениях, когда обращались к богам.
Прошли сотни лет. Люди построили корабли и поплыли на остров. Они нашли там металлы и научились искусно их выплавлять, поэтому многие посчитали, что остров — дар богов. Но потом зло вернулось. На сей раз — в другом облике. У подножия вулкана появился сияющий демон. Он имел человеческий облик. Но люди поняли, что это не человек, а дух стихии, потому что ростом он был выше, чем полагалось людям. В его глазах горел злой огонь. А язык, на котором он говорил, изобиловал громоподобными звуками. Словно вулкан извергался. Он повторял слово «бедгог». Это, наверное, было проклятие. Неизвестно, куда потом подевался демон, но через два дня вулкан снова проснулся и начал извергаться. Металлургам пришлось срочно снаряжать корабли и убираться с острова.
Такие легенды ходили среди простого народа, пока не наступила эпоха Контроля. А наступила она двести пятьдесят лет назад. Тогда колдуны всех княжеств, графств и прочих владений Меона объединились в единую сеть и решили стать как боги, с которыми непрестанно общались. Но люди полагали, что они извратили божественный замысел. Вряд ли мудрецам следовало называть себя Контролирующими. Раньше так назывались лишь боги. Тогда же мудрецы и смогли взять власть в свои руки, объединив всю планету.
Придя к власти, Контролирующие сразу во всем разобрались. Они выяснили, что Меон — шар. Что великие боги — это законы природы. И власть духа — единственная возможная власть. Управлять может лишь тот, кто знает, что на уме у необученной черни.
Контролирующие разузнали о Бедгоге все, что было в их силах. Их теория основывалась не на легенде, а на проверенных фактах. Но самих фактов оказалось очень мало. Зато имелось множество научных исследований, гипотез и попросту домыслов. В архивах указывалось, что около двухсот лет назад на острове Бадгер появился человек странной наружности. Это был черноволосый мужчина высокого роста. С виду он не принадлежал ни к одному известному на Меоне народу и говорил на непонятном языке. Контролирующие читали его мысли вдоль и поперек, но так ничего и не поняли. Картины, возникающие у них в мозгу, были слишком странными. Тогда телепаты, наделенные властью, просканировали память пришельца. И тоже остались в недоумении. Складывалось впечатление, что его воспоминания ложные. Поскольку все, что он видел и знал, не существовало на планете Меон. Видимо, эти картины кто-то вложил в его мозг под гипнозом. Но кто? И зачем? Чтобы выяснить это, незнакомца вывезли с острова и поместили в лабораторию. Там сильные «пси» попытались взломать его настоящую память. Но ее попросту не было. Телепаты и гипнотизеры промыли несчастному пришельцу мозги от макушки до основания черепа. Но все видели одни и те же картины. Песчаные дюны, суровые лица мужчин и огромные незнакомые звезды на небе без лун. В головах «пси», чуть не сошедших с ума в ходе эксперимента, звучало слово «бедгог». Лингвисты выяснили, что это не что иное, как название планеты.
Чужака мучили опытами еще несколько месяцев, пока он не сошел с ума и не умер. После этого «пси» послали экспедицию на остров Бадгер. В нее входило множество геопсихологов, которые вскоре выяснили, по весь остров — сильная аномальная зона. Причем очень древняя. Ученые предавались групповым медитациям, сидя в различных частях острова. Потом ходили с изогнутыми металлическими жезлами, исследуя силовые потоки. Но не нашли ничего, кроме залежей железа и меди, которые не успели использовать металлурги времен после потопа. Слишком много железа и меди.
В итоге собрание ученых мужей постановило, что остров Бадгер — нехорошее место. Что там отвратительный энергетический фон. Что вулкан Бадгер — не «злой перст», а гнойный прыщ, уродующий лик Меона еще немного — и он опять начнет извергаться. Пора сворачивать экспедицию и убираться отсюда. И они незамедлительно это сделали, пока Дух Опустошения не повредил их рассудок.
В последствии многие Контролирующие решили, что остров Бадгер лучше не изображать на карте планеты. Но, к сожалению, это не представлялось возможным. Судоходство на Меоне было уже хорошо развито. И остров упоминался во многих легендах. Поэтому остался только один способ. Пустить о Бадгере дурной слух, чтобы отвадить от него искателей приключений, желающих в обход Службы Контроля разжиться металлом. Впрочем, дурные слухи ходили и без того. В народе гуляли россказни о том, что демоны время от времени появляются на острове. Не по одному и не по двое, а большими группами. Поэтому Совет Спецслужб Контроля объявил остров Бадгер зоной смертельной опасности. Зоной портала. А простому народу следовало научно доказать, что из жерла вулкана являются в мир разнообразные духи и демоны. Что они кишат там, на острове, словно черви в червивом плоде. Так и сделали. Исследования, проведенные на Бадгере, обнародовали. С тех пор любой, услышав о «флуктуациях поля», знал, что все это — демоны. Мореплаватели стали обходить остров стороной, а простые люди, услышав названия Бадгер или Бедгог, кривились, словно при них произнесли непристойность.
История с порталом на планету Бедгог всплыла вновь спустя много лет. Контролирующие поставили эксперимент над Демером Оленом. Это был очень неосторожный поступок. Впрочем, лучший социоматик планеты, Онер Хассер, и не стремился действовать осторожно. Теперь кашу, которую он заварил, расхлебывали Спецслужбы Контроля. Впрочем, не только они. Ее расхлебывал и сам Демер Олен.
Человек, лежащий на прибрежном песке, пошевелил левой ступней. «Кажется, муха села», — подумал он. Это его странным образом развеселило. Но щекотка не прекратилась, вверх по ноге побежали мурашки. Мужчина недовольно согнул ногу в колене.
«Какой-то плохой сон, — пронеслось у него в голове. — Да еще и спать мешают».
Сон действительно был нехорошим. Потому что в глазах плыли красные пятна. А Демер Олен очень не любил красный цвет. Он начал злиться. Одновременно его стало тошнить. Желудок сводили судороги, и ком подступал к горлу.
«Это, должно быть, не просто сон, а кошмар», — решил он, открыл глаза и сел. С недоумением на лице огляделся по сторонам.
Высоко над горизонтом стояло большое кроваво—красное солнце. Оно немилосердно пекло. Олен возмущенно взглянул на светило и встал на ноги. Где ж это видано, чтобы такой человек, как он, Демер Олен, видел во сне подобную гадость? Мало, что ли, реальности? Жена—мымра, безработица и голодуха. Окончательно разозлившись, он подобрал валяющийся на песке камень и запустил, пытаясь попасть в солнце. Камень упал в воду, которая простиралась до горизонта. Такого бывший продавец не видел нигде. И неудивительно. В детстве родители привезли Демера из маленького городка в Маэр. Больше он города не покидал. Так, во всяком случае, он полагал. Воспоминания последних дней начисто стерлись из памяти.
Олен стоял на берегу, открыв рот. Это, наверное, и называется «море». Он видел его на картинках. Только море здесь какое-то бледное. А чего еще ждать, если видишь кошмар? Волн почти не было. Только мелкая рябь. Олен вошел в воду по икры. Она была отвратительно теплой. Бывший продавец со злобой пнул что-то невидимое, вышел и поплелся вдоль берега.
В густом воздухе не ощущалось ни ветерка. А на песке валялись какие-то кости. Они плохо пахли. Олен брезгливо скривился. Хотел было пнуть, но прошел мимо. Очень уж нехорошие кости. Скорее всего, рыбьи. Потому что голова с жабрами может быть только у рыбы. Это Олен знал точно. Ведь жена ее часто варила. Но эти рыбы были в несколько раз больше. Чудовищно! Олен пожал плечами и, чтобы отвлечься от неприятного зрелища, повернул голову в другую сторону.
Там, где кончался длинный песчаный пляж, росли чахлые мелкие кустики. За ними были разбросаны низкие деревянные дома с маленькими мутными окнами. На земле валялись рваные рыболовные сети, остроги и гарпуны. Несло тухлой рыбой. Да и какой-то другой дрянью. Демеру Олену все это очень не понравилось. Он не хотел дальше смотреть этот сон. Но проснуться не мог.
Вдруг послышался грохот. Вслед за ним раздался звук шагов и возня. В одном из домов хлопнула дверь, и на пороге показался широкоплечий мужчина огромного роста. Он, повернувшись спиной к Олену, двинулся к центру поселка. Это сон, разумеется. Но бывшему продавцу при виде гиганта стало совсем неуютно. Он затрясся и отскочил в сторону.
Мужчина, заметив движение, мгновенно отреагировал. Он развернулся и быстрой походкой направился к Олену. Тот сжался и сделал пару шагов назад. Прямо в море. Но оказалось — поздно. Гигант шел на него. Так же быстро, как хищная птица падает на прижавшуюся к земле крысу. Бывший продавец смотрел на страшного человека, не отводя глаз. У того была неестественно смуглая кожа, прямые черные волосы и горбатый нос. Точно клюв. В темно—карих глазах отражалось огромное красное солнце. И вот уже гигант стоял перед Демером Оленом, словно придавливая сто взглядом к земле.
— Алэ им таг? — спросил он густым баритоном.
Бывший продавец замычал. В его глазах на мгновение все помутилось.
— Кто ты, я спрашиваю?!
— Демер Олен, — в ужасе прошептал тот.
— Дер голгн? — презрительно выдохнул незнакомец. — Значит, Песчаный Паук. Славное имечко, оно подходит тебе! Но я спросил, кто ты такой. Воин, судья или раб?
— Служащий, — пролепетал Олен.
— Слуга. Значит, раб, — жестко сказал гигант. Как отрезал. Он достал из кармана холщовой рубахи веревку.
Накрепко связав руки бывшему продавцу, он пояснил:
— Я — воин Тарг. А для тебя — крепко помни это, раб, — я господин Тарг. Если ты поименуешь меня как—либо иначе, это будет стоить тебе жизни.
Тарг повел обессилевшего от страха Олена в один из домов. Самый большой и приземистый. Когда оба протиснулись в низкую дверь, бывший продавец увидел, что это кухня. Почти все здание занимала печь из грубого обожженного кирпича. На полу стоял огромный казан. Возле него, согнувшись в три погибели, сидели две древние старухи и один низкорослый горбатый урод. У всех троих был затравленный вид. Они чистили мелкие овощи. Увидев Тарга, они лихорадочно заскребли своими тупыми ножами.
— Работать, раб!
Тарг вышел прочь. Было слышно, как он снаружи повернул дверную щеколду.
— Вот, — сказал горбун писклявым голосом, подавая Олену тупой нож.
— Что это такое?!
— Нож. Чистить овощи, — терпеливо и медленно стал объяснять горбун.— Скоро господа придут с рыбной ловли. Если овощи не почистить, то сразу прибьют.
— Как же так? Он рыбак? — бывший продавец открыл рот. — Мне он сказал, что он воин.
Рабы в ужасе переглянулись. Горбун глухо сказал:
— Он — господин Тарг. А ты — раб по кличке Паук. Помни это. Каждую минуту, если жизнь дорога. На Бедгоге любой, кто не удостоился звания судьи, — воин. Даже если он ходит на рыбную ловлю.
— А рабы?
— Рабов мало, — равнодушно ответил горбун. — Рабынь тоже мало. А теперь бери нож и работай, Паук.
Олен тупо уткнулся в работу.
«Очень, очень плохой сон...» — думал он.
В глубине души начинали бродить смутные подозрения о том, что этот сон может и не кончиться.
Вечером рыбаки пришли с ловли, и Олен вынужден был чистить и варить рыбу. Потом появились торговцы. Их-то уж уроженец Меона определил безошибочно. Сам был продавцом. Только это не спасло его от тяжелой работы. И до, и после заката, когда на небе уже появились огромные незнакомые звезды, он грузил в телеги торговцев пойманную вечером рыбу. А когда все закончилось, Олен молча, упал на циновку рядом с другими рабами и мгновенно уснул. Потом пришло утро. Но усталость осталась. И надо было варить овощи с рыбой, потому что господа собирались на утренний лов. А потом телеги торговцев. И вечер. И снова телеги. Так прошло много дней, превратившись в сплошной замкнутый круг. И Демер Олен почти привык к тому, что теперь его называют Паук. Что он раб. И что сон не кончается. Этот кошмар теперь называется жизнью.
Олен очень легко принимал перемены. Он почти втянулся в такую жизнь. Но не совсем. В глубине души он все же надеялся, что ему улыбнется удача. И однажды это случилось.
В один из дней, ближе к вечеру, когда рыбаки вскоре должны были вернуться с лова, Демер Олен, как обычно, сидел на кухне и чистил овощи. К тому времени он уже занимался этим один. Лишь иногда горбун помогал ему. Хозяева решили, что новый раб лучше других справляется с приготовлением пищи. Одному, конечно, было тяжело — приходилось работать намного быстрее. Но во всем этом имелись и свои плюсы. Уроженцу Меона больше не приходилось мыть грязные миски после трапезы рыбаков. Этим теперь занимались горбун и старухи. А Олен, работая на кухне один, наслаждался их отсутствием. Жизнь казалась почти прекрасной. Иногда он утешал себя тем, что наконец-то смог найти неплохую работу и есть вволю. Но становилось обидно, когда хозяева, уходя, поворачивали снаружи щеколду, и он оказывался запертым на кухне. Да еще необходимость грузить рыбу на телеги торговцев. Ведь из четверых рабов он был самым сильным, вот и отдувался за всех.
«Как ни крути, а я все—таки раб. Это плохо...» — тосковал бывший продавец.
Ему не хватало чего-то еще. Например, женщины. О том, чтобы бежать от рыбаков, Олен даже не помышлял. Не в его характере это. Быть поваром, в сущности, неплохая работа. С любой, даже самой низкой, должности всегда есть шансы пробиться наверх. А недостатки везде есть. Будь то телеги с рыбой или управляющий магазина, который штрафует работников за любую оплошность.
Однажды, занимаясь готовкой, Олен услышал за стенами кухни странный звук. Это был рев, и он медленно приближался. Такого уроженец Меона в своей жизни еще не слыхал. А рев приближался. Олена начало разбирать любопытство, и он навострил уши. К тому же он видел в окно, что чем более громким становится звук, тем больше суетится господин Тарг, который опять остался дежурить в деревне в часы лова. Старухи и горбун, понукаемые им, спешно прибирали кухонный двор.
Рев прекратился вскоре после того, как перед окнами кухни встала очень странная колесница. Олен молча дивился. Чем-то эта повозка напоминала паромобили, изредка встречающиеся на улицах Маэра. Но была значительно грубее и массивней. Никаких украшений на ней не имелось. К тому же повозка ужасно воняла.
Олен полагал, что многое видел и знает. А уж о способах передвижения знает все. Даром что на Меоне их было немного. Но Бедгог удивлял бывшего продавца все больше и больше. Особенно по части наземного транспорта. Ну, взять хотя бы телеги. Здесь в них запрягали не волов, как на Меоне, а невиданных животных. Они назывались лошади. А теперь эта повозка. Она стояла во дворе кухни, чихала и кашляла. Как больная. Из трубы, расположенной приблизительно там, где у животных растет хвост, шел зловонный дым.
«Неприлично строить такие машины, — подумал Олен. — Паромобили выглядят куда совершеннее. И труба у них сверху».
Дверь повозки открылась с резким щелчком. Оттуда выпрыгнул человек. Как и все люди Бедгога, он был высоким, черноволосым и смуглым. Его одежду составляли штаны до колен песочного цвета и того же цвета рубашка.
«Одет в форму, значит, начальство, — дошло до бывшего продавца. — Возможно, с инспекцией».
Услышав, каким тоном разговаривает с ним Тарг, Олен понял, что не ошибся. Но вскоре голоса за стеной кухни затихли. Дежурный повел приезжего в противоположную часть поселка.
Когда рыбаки пришли с лова и сели ужинать, инспектор присоединился к общей трапезе. Уроженец Меона внезапно почувствовал себя как хозяин, принимающий важного гостя. Сейчас его стряпню будут есть. И оценят. Но странное дело, человек в форме был на удивление молод. Моложе большинства рыбаков.
«Лет сорок на вид. Правда, старухи сказали бы, что ему лет двадцать пять. Но у баб ума нет, их слушать нечего. А этот занял такую должность, — с уважением подумал меонец. — Пробился».
Молодой человек с удовольствием уплетал стряпню Олена. Только похваливал. А уроженец Меона, сидя в дальнем углу кухни, разглядывал приезжего краем глаза. Нравится ли ему еда? Похоже, да. Ест с удовольствием.
Еще Олен подметил непринужденность манер молодого инспектора. Очень раскован. Такое поведение на Меоне не принято. Начальство должно смотреть строго и говорить скупо. А у этого парня в глазах горел странный азарт. В нем кипела энергия. Но бывший продавец чуял — с этим человеком, как и с остальными жителями Бедгога, нужно держать ухо востро. Чуть что не по нему, так кипучая активность обратится во вспышку гнева. И сразу каюк! Особенно рабу.
Осознав это, уроженец Меона потупился и забился в угол. Но взгляд молодого инспектора остановился на нем.
— Кто это? — спросил он Тарга, разглядывая Олена, точно диковинку.
— Раб, твоя меткость, — четко доложил тот.
Инспектор тряхнул головой. Звание, позволяющее командовать двадцатью одним воином, он получил на днях и еще не привык.
— Сам вижу, что раб, — нетерпеливо бросил он. — Но он при кухне. Да и выглядит необычно. Откуда ты его взял?
Рыбак чуть заметно понурился. Он не хотел поднимать эту тему. Светловолосый раб оказался находкой. Силен, послушен. Да и готовит прекрасно. А сейчас его могут забрать. Но если старший по званию приказывает — изволь отвечать.
— Мы нашли его на берегу, твоя меткость.
Лицо военного выразило недоумение.
— А ну, сам расскажи о себе, — обратился он к Олену.
За всю свою жизнь бывший продавец так и не научился врать — выдумки не хватало. Он промычал что-то невразумительное. Но потом заставил себя открыть рот и сказать:
— Не знаю, господин.
Инспектор был отнюдь не дурак. Иначе бы его не назначили в младший командный состав. Любое повышение в звании на Бедгоге можно было только заслужить личной воинской доблестью. Смекалка тоже являлась достоинством, и немалым.
«Раб, скорее всего, ничего не помнит, — решил инспектор. — Должно быть, контузия. Кто-нибудь из рыбаков поразвлекся. Не из этого поселка — так из соседнего. А теперь врут. Или, правда, не знают. Впрочем, важно не это. Кажется, именно он приготовил обед».
— Ты готовил? — спросил он, ткнув ложкой в котел для пущей наглядности.
— Да, господин.
— Как звать?
Олен чуть не поперхнулся.
— Паук, — выдавил он.
— Так вот, Паук, — молодой военный отложил ложку и приготовился встать. — Сейчас ты поедешь со мной. Мне нужен хороший повар.
Разговор был исчерпан. Инспектор встал, повелительным жестом приказал Пауку сделать то же, и оба вышли на двор. Военный направился к странной вонючей повозке и стал с ней что-то делать. Через минуту мотор завелся. Инспектор приказал Олену сесть, сам забрался на место водителя, и колесница тронулась с места. Вскоре они уже бодро катили по пустыне, подпрыгивая на ухабах. Олен смотрел в окно, раскрыв рот. Он никогда не подозревал, что так может быть. Сплошь песок, поросший убогим кустарником. И линия горизонта. Видимо, здесь так везде. Лишь на Меоне — дома да сады. Бывший продавец едва слышно вздохнул.
Выйдя на проселок, машина понеслась с бешеной скоростью. Олена прошиб пот.
«Тридцать километров в час. А то и все пятьдесят », — с ужасом понял он.
Вскоре бывший продавец не смог думать, потому, что от тряской езды и мерзкого запаха его затошнило. Мчали почти два с половиной часа, которые бедному уроженцу Меона показались вечностью.
Автомобиль въехал на территорию воинской части через тяжелые металлические ворота. По периметру её забрали колючей проволокой вместо забора.
И всюду машины, машины, машины. Разных форм и размеров. Все какие-то очень недобрые. Олен взглянул на них краем глаза, с трудом вылезая из кабины. Он выглядел бледно—зеленым. Тут же бывшего продавца вырвало.
Молодой инспектор покинул кабину и снисходительно хлопнул согнувшегося пополам раба по спине. Удар был неслабым. Он взял Олена за шкирку, приподнял и сказал, глядя прямо в лицо:
— Мое имя — господин Гар. А посмеешь назвать «твоя меткость» — убью.
Мысли высокопоставленных «пси», работающих в различных отделах Спецслужб Большой Академии города Таймы, гудели, словно секретные спецприборы. Они размышляли о Тайнгской силовой аномалии. Онер Хассер знал, что у «пси» в головах. Полный провал эксперимента, проведенного над обывателем Демером Оленом, не давал ученым покоя. Они слали в Тайнг телеграммы. Со спецзаданиями, просьбами и с вопросами. Официально, от Академии. И просто так, от себя. Курьеры уже сбились с ног, доставляя Хассеру стопки листов. А потом поток телеграмм прекратился. Потому что социоматик всем давал один и тот же ответ: «Наблюдения ведутся».
Наблюдения и вправду велись. Но совсем не так, как желали Спецслужбы Контроля. Хассер ничего не вычислял. Все прогнозы он сделал. И ни один не сбывался. Поэтому социоматик отложил лист бумаги и стило в сторону. Началась новая жизнь. Теперь оставалось только ждать дальнейшего развития событий.
«Лучшее, что сейчас можно сделать, — сказал он себе, — открыть глаза и смотреть».
Онер медленно шел по осеннему лесу. В этой глуши удивительно тихо. Листья высоких деревьев, позолоченные художницей—осенью, словно отяжелели. Скоро им лежать на земле, устилать ее пышным ковром. Некоторые деревья оделись не в золото, а в серебро. Так им стоять до весны. Серебристые сейги росли только под Тайнгом. Может, их семена принесло из другого мира? Кто знает...
Небо словно приподнялось над землей. Стало выше, чем летом. А вокруг — тишина. Ни шороха листьев под ветром, ни птичьего крика. И внутренний слух Онера как будто раскрылся. Такой тишины не могло быть нигде. Ни в Тайме, ни в Маэре. В городах — слишком много людей, и они все время о чем-то думают.
Ученый раздраженно тряхнул волосами. Так, словно отгонял муху. И пошел быстрым шагом. То, что в голову не лезут мысли городских обывателей — это прекрасно. Но в нее все равно лезут те, кому это надо. Жаль, что он известен. Его слишком хорошо знают в Тайме и в Маэре. О нем думают. С него требуют. От него ждут. И не спрячешься даже в лесу.
Молодой ученый на днях осознал, что может слышать чужие мысли на сотни километров вокруг. Почему это с ним происходит? А Дух Жизни знает! Но и подавно в сознании Онера зазвучал голос Лаэна Маро. Главы Спецслужбы связей в отставке. Это случилось внезапно. Молодой ученый сидел у себя в комнате и размышлял. Вдруг ход его мыслей нарушился. И он в мгновение ока ощутил себя больным стариком, которого била жестокая лихорадка.
«Я умираю... — Ученый чувствовал чужое бессилие. — Не вовремя. Ох, как не вовремя! — Мысли старца тряслись, как его истощенное тело.— И сменить меня некому. Ланро, эта бездарь... Хассера бы сюда, на мое место. Хассера бы...»
Онер с трудом вырвался из чужого кошмара. А через день ему принесли телеграмму. В ней говорилось о том, что господин Лаэн Маро срочно требует социоматика Онера Хассера в столицу. С целью возглавить Спецслужбу. Молодой ученый тогда отправил курьера назад. Без ответа. Он знал, что читать ответ уже некому. Маро умирал в самой лучшей больнице. Он был окружен вниманием и заботой целителей. Но никто не прислушивался к словам старика. Всем удобнее было считать, что его рассудок помутился перед кончиной.
После этого случая молодой ученый весь день не находил себе места. И думал. В столице разброд и шатание. Спецслужбы Контроля получают от разведки тревожные данные. Мышление простых обывателей все труднее поддается Контролю. Главы Спецслужб в панике. Они не понимают причину происходящего. И не знают, что с этим делать. Впрочем, кризис давно назревал, но Контролирующие только сейчас поняли это. Им срочно нужен социоматик, который не только составит прогноз, но и поможет воплотить его в жизнь. Не кабинетный ученый, а практик. И подходит для этой роли только один человек. Онер Хассер.
Действительно, можно было бы съездить в столицу. Вправить мозги главам Спецслужб, сходящим с ума в тишине кабинетов. Собрать тайный Совет. Нарисовать прогноз, чтобы успокоить верхушку. Пусть они в него верят. И кризис, возможно, отодвинется на несколько лет. Может, даже больше. Но нужно ли это?
Онер вгляделся в свою душу. И понял, что нет. Никуда он не поедет и ничего не возглавит. Что-то внутри говорило: он должен оставаться здесь, в Тайнге. И вовсе не потому, что Спецслужбы Меона играют в пустые игры, пытаясь избежать перемен, которые все равно придут. Он просто должен быть в Тайнге. Онер чувствовал — здесь его путь. Здесь душа наполняется жизнью. Еще у него появился друг. Мальчик Виль.
Несмотря на разницу в возрасте, они стали друзьями. Жена, Ийя, беременна. Ее подруга, травница Лейта, заботится о ней. Поит травами. И внутри самого Онера тоже что-то постепенно меняется. Он чувствует, что так лучше. Так надо.
Тренированный ум Онера давно уже перебрал все объяснения. И уперся в тупик. Могучий разум расписался в своем бессилии и отступил. Так отходят от края обрыва. Но беспокойный дух продолжал искать выход.
«Да, рассудок бессилен, — говорил себе социоматик. — Но не только же из него состоит человек? Есть еще шесть чувств. Пять — от природы. А шестое — от Духа Жизни. И оно даст мне ответ».
Каждое утро, когда солнце всплывало из-за горизонта, а люди вставали и начинали заниматься делами, Онер быстрым шагом уходил прочь из деревни. Осенний лес успокаивал. Кто знает, что может встретиться в этих заповедных местах? Рядом ведь аномалия. К тому же Виль говорил, что этот лес полон духов.
Он называл их имена. Даже он, Онер Хассер, с детства обученный Контролю и Самоконтролю, кое-что видел. А ведь это почти невозможно. Но теперь видел и слышал. Иногда между деревьями, в тумане, мелькали странные тени. За спиной слышался шорох. А звук его шагов подхватывало насмешливое эхо, шептавшее: «Хассер, Хассер...» И ученый, Контролирующий, который решил стать колдуном, улыбался. Эксперимент идет полным ходом! И Дух Жизни знает, что теперь случится. Еще немного — и он наконец встретит Ее. Ту самую женщину, о которой рассказывал Виль.
Эмин Дано. И она ему все объяснит, ведь Хассер так не любит неразрешимых загадок. Может, встреча произойдет даже сегодня.
Промелькнула декада, и началась следующая. Осень уже полностью вступила в свои права. А Онер Хассер каждый день ходил в лес, продолжая охоту за тайной. Он знал, что Виль занимается тем же. Мальчик за последний месяц вытянулся и похудел. Его тело утрачивало нескладность, Виль постепенно превращался в подростка. Теперь он мог целыми часами сидеть под навесом на заднем дворе, почти не меняя позу. Думать — это, конечно, такая игра. Но от нее устаешь. А с утра начинаешь опять. Мальчик перестал мастерить. Все валилось из рук. Его глаза смотрели встревожено и печально. Где теперь Эмин Дано? Она показала Вилю, как исцелять тела и души людей. Но она не сказала, зачем. Отец бросил пить, образумился и остепенился. Но он никогда не станет умным, как Онер. Знахарка Лейта больше не плачет ночами. Но она все равно не найдет себе мужа. Пусть даже очень захочет. Так зачем же все это вообще?
Как-то утром, когда ученый опять уходил в лес, мальчик посмотрел ему в глаза. И они поговорили без слов. Все сразу стало понятно. Надо искать ответ на вопрос самому. И найти Эмин Дано.
С тех пор Виль начал вставать в одно время с Хассером. Ийя сладко спала, раскинувшись на постели, Певен Некор возился в своей мастерской. А двое объединенных одной целью, мужчина и мальчик, вставали и наскоро ели, не обмениваясь ни словом. Нечего тратить силы на обсуждение того, что и так ясно. И шли в лес. В противоположные стороны. Так было гораздо больше шансов ее найти. Правда, Виля терзали сомнения. Тогда, летом, Эмин Дано явилась ему сама. И она всегда «там, где надо». По крайней мере так она говорила. Это, по представлениям мальчика, ныло такое особое место, где все пересекалось со всем.
Единство. Так она это называла. А Виль сейчас явно был там, где не надо. Какого-то демона он решил действовать сам. А почему? Ведь никто не просил его искать ответов на эти вопросы. Он сам полез. Ведь Шайм Бхал там, наверху, молчали. Небесный родник перестал бить в душе мальчика. А небесный ключ больше не подходил ни к одному из замков.
«Эмин Дано сама виновата, — решил Виль. — Взрослые не принимают всерьез интересы детей. У них своя жизнь. А потом удивляются, что эти дети отбились от рук».
Шла уже третья декада поисков мифической гостьи. Онер, не глядя под ноги, быстро шагал по лесу, засунув руки в карманы. Смеркалось. Конечно, день снова прошел неудачно. Чего, собственно, ждать? В том, что эта женщина существует, Контролирующий уже давно сомневался. Может, Виль видел сон. Очень яркий. И сам в него верит. А невероятные способности мальчика — просто редчайший талант. Так бывает. По способностям Виль не Контролирующий и не колдун. «Что-то иное». Он так сам о себе говорил. Так и есть. Мальчик сам решил объяснить себе, кто он такой. И придумал Шайм Бхал. Но ничего там, наверчу, нет. Есть мечта. Но она, к сожалению, будет разрушена, потому что реальность сильнее.
Мысли Онера неслись вприпрыжку. Так же быстро, как его ноги.
«Я-то сам сейчас кто? — билось в голове. — Контролирующий. Мастерства не утратил. Но и колдун тоже. Немного. А так не бывает. Значит, эксперимент удался. Хотя бы отчасти. Правда, с Шайм Бхал вышла осечка. Поэтому надо как-то помочь Вилю. Теперь в деревне есть Хассер, великий колдун», — ученый криво улыбнулся своим мыслям. Если что-то не вышло, то остается, лишь посмеяться над собой.
Онер надвинул на лоб шляпу, пытаясь спастись от дождя, и ускорил шаг. Уже давно пора выбираться из леса. Темнеет. А дороги не видно. Придется так идти, наугад, благо привык уже. В этом лесу вообще нельзя заблудиться. Пусть городские умники хором утверждают обратное — они просто не понимают, о чем говорят.
«Колдуна, пусть даже очень слабого, лес выведет сам», — мысленно усмехнулся Хассер и двинулся в чащу.
Поперек пути встали заросли мокрых кустов. Ученый начал пробираться сквозь них, подобрав плащ. Вскоре кусты поредели, деревья расступились и впереди показались красно—желтые скалы. Лес отступил. Вокруг расстилался пустырь странного вида. Между глыбами песчаника кое-где торчали корявые хвойники, распространяя терпкий запах смолы.
Онера слегка передернуло. Странное дело! Этого пустыря раньше тут не было, да и не могло быть! Откуда здесь выходы песчаных пород и хвойники неизвестного вида? Эта местность находится где угодно, но только не к северо—востоку от деревни. Там лиственный лес редеет и переходит в болото. А на желто—красных скалистых прогалинах, неожиданно открывшихся Хассеру, духов и демонов не наблюдалось. Ученый давным—давно научился различать эти энергетические образования с дурным характером и втайне посмеивался над ними. Слишком просты их уловки! Напугать человека, а потом с ним, испуганным, что-нибудь сделать. Но с Онером Хассером это не выйдет. В городе тоже полно дураков. Не обращать же на всех внимание? А то, что у обывателей есть тела, а у лесных духов нет, ничего не меняет.
Ко всему прочему, Онер не ощущал даже ветра. Воздух словно застыл, и капли дождя падали на землю отвесно. Странное место. Ученый тряхнул головой, словно отгонял наваждение.
«Опять аномалия, — предположил он. — Только дело не в этом. А в чем?»
Кажется, Виль что-то говорил о подобных местах. Онер сделал еще несколько шагов, пребывая в глубокой задумчивости. Под ноги легла едва заметная тропка, и он двинулся по ней, изучая все вокруг настороженным взглядом.
Вскоре сквозь густые вечерние сумерки ученый увидел нечто вроде нерукотворного дольмена. Скалы смыкались в кольцо, образуя замкнутое пространство. Именно туда вела тропка. Онер, крякнув, протиснулся в узкую щель между камнями и оказался внутри маменькой крепости. Вокруг — плотное кольцо скал, сверху — темное, затянутое тучами небо. Тихо, тепло и ни ветерка. Тут ум ученого прорезала яркая мысль. Именно здесь Виль и видел ее! В этих скалах, по словам мальчика, ему явилась Эмин Дано, дала Ключ, показала дорогу. Онер внимательно огляделся вокруг. Да, место подходит под описание. А здесь должен быть маленький водопад, взгляд ученого скользнул по руслу. Камень источен потоком воды; внизу, на земле, — выбоина. Ручей пересох. А ведь сейчас осень, дожди. Любое русло сейчас переполнено. А здесь — сушь. И объяснений этому нет.
Ученый поежился. Внутри дольмена он почему-то почувствовал себя неуютно. Пусто, словно в покинутом доме. Здесь действительно кто-то был, но уже не вернется. Это только усиливало ощущение заброшенности. В скалах царили печаль и ощущение, что ничего нельзя изменить и исправить. Онер тряхнул головой. Наваждение за наваждением! Правой рукой он сделал колдовской жест, отводящий беду. Если пришел Дух Опустошения, то не по его душу!
«Нечего здесь делать, пора убираться!» — подумал социоматик, протискиваясь в узкую щель между камнями.
Он внезапно ощутил неуместность своего присутствия в этих местах и ринулся прочь. Шайм Бхал не существует. Зачем только он погнался за глупой мечтой?! К Духу Опустошения это! Надо скорее домой. Ийя уже не дождалась его к ужину, и если он не поторопится, то и заснет без него. Еще дома Виль. Не менее злой и разочарованный, чем он сам. Виль — мальчишка, и потеря мечты разорит его душу. Надо с этим хоть что-нибудь сделать...
Онер шел через лес не оглядываясь. Мокрый плащ бился под ветром, шляпу он потерял. Вскоре он перешел на бег и понесся, не разбирая дороги. Этих мест нет на карте! Никто их не знает. Так какая, к Духу Опустошения, разница?
Ночная Спутница на мгновение выглянула в разрыв туч и осталась в недоумении. Неужели лесные демоны и впрямь существуют? Это вовсе не выдумка глупых людей? Только кто же еще это может быть, если он выскочил из-под непроницаемой завесы тумана, за которую никому, рожденному человеком, нет доступа? Кто несется с бешеной скоростью через лес, перепрыгивая через коряги и буераки? Уж наверняка это демон. Плащ за спиной бьется, как крылья, глаза горят в темноте, словно злые огни. Да и тень у него какая-то рваная...
Луна мигнула и скрылась за тучами. А ученый продолжал нестись вскачь по бездорожью. Полог ночи пал на лес, стало темно, хоть глаз выколи, а он продирался сквозь чащу, безошибочно пригибаясь, если путь загораживали ветви деревьев, перепрыгивал с кочки на кочку по неглубоким болотам. Лесные духи шарахались прочь. Колдун возвращается с дела! С этим шутки не шутят.
Места вроде уже знакомые. Ну да, он попал прямо в деревню! Вон дом травницы Лейты, стоящий на отшибе. Окошко не светится. Ученый вздохнул. Сейчас ему очень хотелось поговорить с кем-нибудь. А ни с кем, кроме Лейты, нельзя. Ийя только в себя пришла, да и не понять ей пока. Все мысли — только о долгожданном ребенке. С Вилем еще предстоит разговор. Онер надеялся поговорить с ним завтра, на ясную голову. Да, Виль невероятно способный, умный, решительный мальчик. Но ученый чувствовал ответственность за неокрепшую душу. А Лейта? Она уже спит, но увидеть травницу нужно сейчас.
Онер двинулся прочь по проселку. Ученый устал и продрог. На душе скопилась какая-то мерзость. Сейчас он придет домой, стянет с себя мокрую одежду, а вместе с ней — и тоскливые мысли. Залезет в кровать, к жене под теплый бок, и заснет до утра. А обо всем остальном подумает завтра. Подходя к дому, Онер увидел в окне каморки мерцание свечи. Наверняка это Виль. Мальчик в последние дни часто засиживался допоздна, размышляя о чем-то своем. Молодой ученый знал, о чем именно. Поэтому он желал незаметно проскользнуть в дом и избежать разговора, по крайней мере — сегодня. Тот обещал быть тяжелым и долгим.
Огонек свечи в окне мигнул в последний раз и погас. Виль, сидевший под редким дождем на заднем дворе, поелозил худым задом по мокрому бревну и вздохнул. Вот так всегда. Если есть надежда, то, в конце концов, она обязательно гаснет, как тонкая свечка. Но сначала язычок пламени разгорается, тянется вверх, обретает силу и красоту. Сжигает неосторожных ночных мотыльков, потянувшихся к свету. А потом, когда свеча истаивает, огонь начинает мигать и, в конце концов, обязательно гаснет. Так и у него. Стоило только поверить, что отец не напьется вдребезги, не будет бить мать и его с Халем, что окрестные сорванцы, пообещавшие больше не задирать, сдержат слово, — как все начиналось сначала. Взрослые пили вонючее пиво, ругаясь дурными словами, мальчишки опять издевались, а огонь надежды в душе Виля горел почем зря, словно маленькая, никому не нужная свечка. Что толку, что он, простой деревенский мальчишка, успел кем-то стать? Поверив словам Эмин Дано, как чуду, смог исцелить отца, и тот встал на правильный путь. Выправил душу Халя, и тот покинул родной дом, ушел в лес, на стоянку охотников. Много чего успел сделать мальчик. Виль, к примеру, устроил так, что люди, похожие на домашних животных, не только исцелились, но и перестали мозолить глаза.
После встречи с Эмин Дано мир каждый день менялся, играя различными красками, и повиновался воле мальчика. Но при этом менялся и сам Виль, не замечая перемен. А они копились, превращая душу мальчишки из серого голыша—окатыша в драгоценный камень. В конце концов, Вилю пришлось осознать и принять перемены. Когда в деревню приехали Онер с женой, он понял, что способен дружить только со взрослыми. Сверстники никогда его не поймут. Старосты и колдуны — тоже. Он мял их души в руках, словно послушную глину. Все. Теперь ничего не попишешь. Виль чувствовал, что между ним и людьми пролегла неодолимая пропасть. Только ниточка, связывающая его с Онером, не рвалась. И никогда не порвется. Мальчик ощущал это, но не понимал, что за сила их связывает. И не нужно выискивать умное слово. Такая связь называется дружба. А остальное... Да все не, то и не так! Виль в сердцах пнул босой пяткой землю. Было бы так, то душа бы не ныла!
Мальчик, задумавшись, согнулся на скользком бревне и уронил подбородок в ладони. Прикрыл глаза и задумался.
Виль глянул вверх, и тяжелые тучи в небе внезапно порвались, как ветхая ткань. В прореху робко выглянула огромная белая звезда и мигнула. Вот тебе, Виль Некор, огонь. Ничуть не хуже свечи. С ним думать легче. Эта звезда, как поговаривали в народе, называлась «глаз сердца». Странники—колдуны баяли, что стоило кому-то на нее засмотреться, так человек начинал думать не головой, а сердцем. Сердце ошибиться не может.
Мальчик прислушался к тишине позднего вечера. Невдалеке раздавались шаги. Наверное, Онер домой возвращается. Кому же еще? «Глаз сердца» в небе еще раз мигнул и уставился вниз. Виль повертелся на мокром бревне и почему-то остался.
«Домой ведь уже пора, — вздохнул он. — Спать хочется, в глаза, словно песка насыпали. Нет, останусь. Дождусь...»
Скрипнула калитка, и во двор быстрым шагом вошел встрепанный мокрый Хассер. Взглянул на понурого Виля, скукожившегося на бревне, тряхнул головой и спросил:
— Маленький болван не идет в дом. Почему?
— А почему большой болван мокрый? — пробурчал в ответ мальчик.
— Охота сегодня не очень...
— Небесная тетка опять не пришла, — утвердительно сказал Виль, сунув пятку в холодную лужу.
Онер перекатил сырой чурбак и уселся прямо напротив мальчика. Поднял глаза:
— Все гораздо серьезнее, Виль. Я нашел сети. А птички в них нет.
Мальчишка вздернул подбородок и выжидающе посмотрел на ученого. Онер сцепил пальцы рук и наклонился вперед.
— Я сегодня был там, — он вдруг замолчал и сглотнул. — Видел место, где вы с ней встречались.
Виль угрюмо кивнул.
— Ничего?
Хассер склонил голову. С минуту оба молчали. Вдруг мальчик выпрямился, светло улыбнулся и попросил:
— Расскажи—ка мне про Академию, Онер.
— Зачем?
— Рассказывай. Надо.
Хассер тряхнул головой. Он давно не удивлялся неожиданным поворотам подобных бесед. Виль очень уж заковыристо мыслит. И заранее неизвестно, к чему он придет.
— Академия была основана двести пятьдесят лет назад, — начал рассказывать Онер. — Тогда колдуны, алхимики и парафизики устали прятаться в темных подвалах и кельях, скрывая знания друг от друга и от окружающих. Они поняли, что поодиночке им ничего не добиться. Тогда и устроили Большой Сход возле горы Сорк на юго—восточном побережье Мая. В бухту, расположенную неподалеку от подножия горы, начали стягиваться разномастные суда, по дорогам со всех концов Меона спешили поклонники различных богов и ученики разных школ, стремящиеся к силе и знанию. Говорили, что для всех, желающих найти путь, по ночам горел огромный костер на сорк—камне — большом скальном выступе. Он служил маяком. Маги, бросая дома и семьи, шли в путь, препоручив судьбу Духу Жизни. Каждый знал, что после решения, принятого на Большом Сходе, его жизнь изменится навсегда. Ведь ни один маг не добился той цели, что философы поставили человечеству долгие годы назад. А звучала она так: сделать душу бессмертной. Еще древние колдуны знали, что после смерти душа человека распадается на элементы, как и его тело. Сотни лет магии не приблизили бессмертие ни на шаг.
Хассер ненадолго смолк, собираясь с мыслями. Виль смотрел выжидающе.
— С конца весны до середины осени длился Большой Сход, — продолжил ученый. — И в конце маги, колдуны и религиозные практики приняли решение — одно на всех. Они отреклись от богов и традиций, сняли с себя регалии власти и принадлежности и сожгли на сорк—камне. Это был подвиг. Люди жаждали истины и бессмертия, поэтому сумели отречься от предрассудков. Взамен утерянных верований Контролирующие — а теперь они называли себя так — занялись созданием Единой Науки. Из голов всех, кто обладал хоть какими-то знаниями, они вытряхивались, зачастую насильно, и становились доступны для всех. Будь то рецепт микстуры от кашля или учения кайна—йоги — все пошло в дело. Но предпочтение отдавалось наукам о психике. Ведь душа-то должна быть бессмертной! Значит, нужно ее защищать, укреплять.
Произнося эти слова, Онер чуть улыбнулся уголком рта, продолжая смотреть на Виля. Нужен ему исторический экскурс? Но лицо мальчика отражало внимание и интерес. Он явно заслушался. Только в глазах время от времени мелькало странное недоумение.
— Что-то не так, Виль? — резко спросил Хассер.
— Душа бессмертна... Они что, не знали?
Ученый внезапно подался вперед, отвесив челюсть, и уставился на мальчишку, словно в первый раз видел. С минуту разглядывал. Вот оно как...
— У тебя... кажется, да. — Онер с трудом овладел собой. — Но никто тебе точно об этом не скажет. Им сравнивать не с чем. И мне, Виль... Мне тоже!
Хассер сцепил бледные руки в замок и слегка покачнулся. Вот Человек! Именно так пелось в гимнах. А он еще думал, что в мальчике странного... На мгновение душу ученого пронзила надежда. Может, он, Онер Хассер, когда-нибудь встанет рядом с Вилем. И станет бессмертным...
Освещенное бледным огнем лицо мальчика придвинулось близко. Ученый бессмысленно хлопнул глазами.
— Онер! Что с тобой, Онер?!
— Бессмертным я стать захотел, — сжав кулаки, шепнул Хассер.
Лицо мальчика на мгновение стало смертельно серьезным. Он зачем-то сунул руку в карман куртки, порылся. Вынул горстку семян, посмотрел. Потом скривился и выбросил.
— Не годится, — сказал он, не глядя на Онера.
Еще мгновение Виль думал. Потом странным жестом выбросил вперед левую руку, дернув Хассера за одежду.
— Смотри.
Ученый медленно повернул голову. Ладошка мальчика, сложенная «лодочкой», указывала на звезду, прозванную в народе «глаз сердца». И казалось, что из сердца—звезды вытекает свет. Прямо Вилю в ладонь. Как молоко. Казалось, сейчас ладошка наполнится до краев, и можно будет глотнуть. Одному. Или даже обоим. Но мальчик вдруг развел пальцы, легким движением стряхнул капли, и звездное молоко растеклось по небу стремительно тающей лужицей света.
— Съел, брат? — странным голосом спросил Виль.
— Съел, — ровно сказал Онер, сглатывая пустоту.
— Ну что? Хочешь еще стать бессмертным?
— Нет, брат. Уже не хочу, — ответил ученый совсем буднично, слегка согнув плечи.
«Глаз сердца», мигая, спрятался в тучи. Дождь опять зачастил, и Онер почувствовал, как он устал и продрог.
— Пошли спать, — сказал Виль взрослым тоном.
Хассер молча кивнул.
«Про Академию мы поговорим завтра», — подумали оба и переглянулись. Мальчик скользнул в дом неслышно, как тень. А Онер еще постоял перед дверями своей комнатушки, вдыхая сырой ночной воздух. Очень хотелось взглянуть на осеннее небо, на мокрую землю, на жухлые травы. Они ведь останутся, когда его, Хассера, суть распадется на первоосновы. Можно стать бессмертным. Уйти к звездам. Посмотреть в лицо древним светилам, как братьям и сестрам. Но бессмертие обретает не тот, кто этого хочет. И даже не тот, кто достоин. Оно просто дается. А почему — неизвестно. Правда, его можно и заслужить. Но чем — ты никогда не узнаешь.
«Глаз сердца», на мгновение, скользнув в разрыве густых туч, увидел первую седую прядь в волосах Онера Хассера. Впрочем, люди этого все равно не заметят. Волосы у него и так почти белые...
По изломанным черным склонам горы Ойд, что находится к юго—востоку от залива Зохр—Ойд, ветер гнал облака. Тонкие, острые, жалящие, словно боевые спицы «дак» — полузабытое оружие древности. Казалось, они состояли не из воды, а из металлических игл. Пролетая с северо—восточным ветром на бешеной скорости, лезвия облаков царапали могучее тело горы, словно деля его надвое: вершина была скрыта. Впрочем, никто этого не видел. Слишком тревожная выдалась ночь. Почти всех жителей побережья норд-вест разогнал по домам. Те, что остались, в спешке спасали от урагана имущество, разбросанное на берегу, и поминали сквозь зубы злых морских духов.
Ни один рыбак не бросил случайного взгляда в сторону мрачного Ойда, пользовавшегося в народе дурной славой. И неудивительно: многие зохры считали, что эта гора испокон веков притягивает на побережье несчастья и беды. Шторма, бури и грозы, по слухам, привлекали в залив демоны, живущие в страшной горе. Суеверные люди делали знак, отвращающий злых духов, случайно взглянув в сторону Ойда. И неудивительно. Какое еще может быть отношение к горе, которую до сих пор не осмелился покорить ни один скалолаз?
Люди Меона давно побывали на многих вершинах. Некоторым хотелось стать ближе к небу, а остальным — посмотреть на мир сверху вниз. Вот и лезли. Но горы, покоренные людьми, являлись относительно низкими и безопасными. А почти отвесные склоны Ойда пугали. Его вершина, казалось, пронзала небо насквозь. Просвещенные люди считали, что воздуха там почти нет, и голые черные камни вершины всегда холодны, потому что соприкасаются с тьмой и холодом Внешних Пространств. Что это такое, никто толком не знал. Лишь старухи—колдуньи, вплотную подходя к черте между жизнью и смертью, иногда проговаривались: мол, вершина Ойда — действительно страшное место. Туда спускаются боги Тьмы Внешней. Их нельзя видеть, их невозможно понять, ибо суть их темна... Так и стоял Ойд столетиями, окруженный догадками и опасениями. Мудрые старики рассказывали внукам, что мгла, клубящаяся на его базальтовых склонах, — человеческий страх.
Сейчас, в последнюю ночь осени, горное эхо, живущее в расселинах Ойда, стонало, подхватывая яростный вой северо—восточного ветра. На редкость сильным и злым был ветер, пришедший с материка Май, — такого не было уже долгие годы. Этот ветер принес с собой бурю — такую, что никто из жителей побережья Зохр—Ойд не мог заснуть в эту ночь. В водах залива вздымались валы. Капитаны парусников, шедших через океан Ран, хрипло выкрикивали приказы, стоя под ударами ледяных штормовых волн, а матросы едва слышали их. Морякам, бледным от ужаса, чудилось, что этот ветер живой. Его вой казался рыданиями. Будто плакал мальчишка. Многие слышали голоса своих сыновей. В голове у матросов мутилось, и они едва удерживались, хватаясь за снасти. «Спасайся! — чудилось им среди грохота волн. — Спасайся, отец!» И мужчины, сжав зубы, держались за жизнь.
Не меньше досталось и побережью. Рыбаки, ушедшие на ночной лов, обмирали от страха. Шторм разыгрался внезапно. Волны переворачивали лодчонки, срывали расставленные днем сети, и люди бились в них, подобно пойманной рыбе. Лодки вдребезги разбивались друг об друга, прежде чем врезаться носом в песок, и друзья детства, рыбачившие бок о бок многие десятилетия, барахтались рядом. Видя товарищей, готовых вот—вот пойти ко дну, рыбаки выпутывали их из сетей и вытаскивали друг друга. Многие действительно добирались до берега. А ветер, полный отчаяния, бил им в спину и словно кричал. Так, что уши закладывало. Мужчины, только что выбравшиеся на берег, слышали вопль «Спасай!» и думали о том, что сейчас, может быть, жадные волны забирают чью— то жизнь. Поворачивались спиной к берегу, шли и спасали.
Рыбацкие жены застыли на берегу, как изваяния. У каждой в руке был зажженный фонарь — маленький маяк, рассеивающий ночную мглу. «Спаси!» — шептал ветер женщинам. И они повторяли: «Спаси!», как молитву или заклинание. Боги вряд ли услышат. Но, может быть, все же услышат?
Проклятия моряков, нашедших смерть в океанской пучине, подхватывал ураган. На берегу залива они мешались с хриплым дыханием рыбаков и утробным воем женщин. Вопль боли и горя шел вместе с ветром к горе Ойд, чтобы разбиться о ее голые склоны. Казалось, что этой ночи не будет конца, но рассвет наступил. А на рассвете проснулся тот, кто не мог быть равнодушным.
Робкий луч солнца, прорвав пелену туч, прянул в лицо зохру средних лет, одетому в потрепанный матросский костюм. Мужчина, уютно свернувшийся калачиком на черных холодных камнях, почесал щеку, заросшую четырехдневной щетиной, и улыбнулся во сне. Но рассвет был настойчив. Из-за туч краешком показался солнечный диск и осветил вершину горы Ойд. Лучи солнца казались в разреженном воздухе слишком колючими, острыми. Впрочем, некоторым на вершине неплохо спалось. Ведь никто не мешал.
Вскоре совсем рассвело. Юйг Аден, один из Высоких, или, как их еще называли, Шайм Бхал, крякнул и сел, свесив ноги в бездонную пропасть. Сказывалась многолетняя привычка вставать на рассвете. Ни утрата человеческой природы, ни пятьсот с лишним лет, проведенные среди Высоких, не изменили ее. Впрочем, Юйг не пытался казаться обычным Высоким. Нывший моряк был себе на уме. Да и сам Владыка Шайм Бхал считал его чем-то вроде бельма на глазу. ( ноеволен, упрям. Не слушая старших, пытается сунуть башку за Предел и понять, что там происходит. А на вопросы не отвечает. Говорит, что «так надо». Хотя давным—давно ясно, что сам принимает решения. Моряк-зохр — он и есть моряк-зохр. И вознесение не помогло. Каким был, таким и остался. После нескольких случаев Владыка Шайм Бхал предпочитал делать вид, что Юйга Адена вообще нет на свете. Стоило на Меоне наступить эпохе Контроля, как бывший моряк явился на общий совет Вознесенных в человеческом теле, что было совсем уж нелепо. Высокие с недоумением смотрели на гладко выбритую физиономию зохра. Дочиста выстиранный матросский костюм сидел, как влитой. Как будто простой человек явился с отчетом к начальству. Да еще видно, что это ему непривычно. Владыка Шайм Бхал оглядел Юйга с ног до головы, стараясь не показать изумления. Бросил, не глядя в лицо:
— Что на западе?
— Контроль, — равнодушно откликнулся Юйг.
— Мы ведем души людей, — сварливо сказал Владыка, сверху вниз глядя на зохра. — Какова твоя тактика?
— Нет ее у меня, — сказал Юйг садясь. — Там Контроль.
Спустя мгновение Высокие с удивлением наблюдали, как бывший моряк набил и разжег трубку — орудие колдовства древних зохров. Некогда, в допотопные времена, сильные колдуны Истинного народа — а именно так называли себя тогда зохры — «курили богам», чтобы разговаривать с ними. А те им отвечали. В полночь, после двух трубок йера[2], если Тейа светила ярко, шаманам племени зохр являлась Мать Всех Живущих. Предсказывала судьбу, исцеляла больных. Северо—восточный ветер, дующий с материка Май, показывал старикам жизнь «второго народа» — древних майнцев. Чуждых и странных. Они жили умом, а не сердцем. Некоторые старые зохры, выкурив трубку, вели беседы с самим Отцом Мертвых и отговаривали его приходить. Было ли странно, что некоторые отшельники жили так долго, что предпочитали забыть свою дату рождения? Отнюдь нет. А мореплаватели народа зохр? Выходя в море на утлых плотах, в одиночку, они иногда возвращались через долгие годы и рассказывали удивленным собратьям: в мире есть земли, где люди бессмертны, но очень глупы, потому что боги не наделили их разумом. Пешие путешественники говорили: мол, если идти на север сто двадцать дней и еще два дня, то станут видны склоны стеклянной горы Кайо. Та гора подпирает небесный свод, а вокруг нее живут звери, говорящие человеческим голосом. В тех местах и в небе есть на что посмотреть. Далеко в землях севера рисунок созвездий меняется. Тейа не освещает небесный свод, да и Ночная Спутница туда не заглядывает. Долгие годы передавалось из уст в уста, что ночь в тех местах длится ровно четыре обычных дня, а в темно—синих ночных небесах гоняются друг за другом три разноцветные луны, смешные и маленькие, словно детеныши тарна. А когда наступал день, солнце — белое, жаркое, карабкалось на небо неспешно, и рассвет длился несколько часов.
Много странного рассказывали путники, заплутавшие на дальних дорогах. Их словам верили мало, потому что всего того, о чем они говорили, не могло быть на Меоне. Но колдуны зохров выслушивали истории странников, курили свой йер и уносились на крыльях волшебного зрения. А потом соглашались. Мол, да, все так и есть, потому что путешественники прошли «вратами богов» и не заметили этого.
«Видели ли вы две скалы по обе стороны от дороги? Шли руслом давно пересохшей реки?» — спрашивали колдуны.
И странники подтверждали. Ведь шаманы, курившие йер, смотрели глазами богов и не ошибались. А путешественники, поскучав в землях Зохра, вновь собирались в путь. Их звал голос стеклянной горы Кайо. Да и говорящие звери теперь были для них ближе людей. Уйдя во второй раз, странники больше не возвращались. Зачем? А старые зохры кивали и улыбались. «Все правильно», — говорили они. А когда любопытная молодежь прибегала в дома колдунов, чтобы сыпать вопросами, те отвечали:
— Если Врата Богов вдруг закроются, Меон задохнется. Он станет скучен и однообразен, как жизнь очень глупого человека. А если никто не проходит Вратами, то гаснет их сила.
Молодежь пожимала плечами. Совсем непонятно.
Но после потопа даже опытные путешественники не могли пройти в те места, а колдуны стали терять силу. Даже йер не помогал. «Боги покинули Мир...» — отвечали на все вопросы старые зохры. Вскоре долгожители вымерли. И никто больше не рассказывал дивных былей. А тем, кто остался, казалось, что небо Меона стало каким-то тяжелым и плоским. Вот уж точно — «небесная твердь». Как крышка над блюдом. Захочешь — не вылезешь.
Миновали времена легенд. Теперь в мире творилась бессмыслица. Всюду Контроль, куда ни плюнь, где пепел из трубки ни выбей. И Владыка Шайм Бхал хмурится. Сколько лет старику, а чего от кого ждать — до сих пор понятия не имеет.
Сизый дым тек по бокам древней трубки. Юйг Аден сидел на сплетении силовых линий и отрешенно курил, глядя мимо Владыки. Это выглядело абсурдом. Ведь Вознесенные, как известно, не люди. Лишь в исключительных случаях они принимают человеческий облик. А этот, с позволения сказать, Высокий, явился в сердце Шайм Бхал в неподобающем виде и теперь курит шаманскую трубку. Иллюзия человечности, созданная бывшим моряком, казалась настолько реальной, что Владыка, происходящий с континента Май, подавился густым дымом и чуть не чихнул. От нелепости происходящего он перестал мыслить связно.
«Где он смог достать йер?» — пронеслось в голове у старца.
— Что ты хочешь сказать своей выходкой, Юйг? — спросил один из Высоких. Он выглядел молодым и напористым.
Бывший моряк неспешно выпустил густой клуб сизого дыма. Потом произнес:
— Древние боги ушли. Врата через Пределы закрылись. Меон давным—давно деградирует, Майн. Теперь человечество докатилось до глупости, которую называют Контроль. Тебе это нравится?
В сторону Владыки зохр даже взгляда не бросил.
Майн потупился, вспомнив меч, который верой и правдой служил ему в течение всей человеческой жизни. Вдруг захотелось почувствовать в руке его рукоять. Его вес. Захотелось стремительной ярости битвы.
— Технократия лучше Контроля, — ответил бывший воин, беря себя в руки.
— Вот—вот, — пробурчал Юйг, нервно дернув щекой. — Там хоть что-то происходит. А у нас — болото.
На мгновение в сердце Шайм Бхал воцарилось молчание. Ни одной мысли. Словно затишье перед бурей. В горних высях, выходит, тоже так бывает. Но буря не разразилась. Энергетические тела Высоких слабо мерцали, а Владыка по-прежнему сиял средоточием силы. Слишком разными были Шайм Бхал, происходившие с различных континентов и из отдаленных времен.
В полной тишине бывший моряк докурил трубку и стал выбивать пепел. Подняв подбородок, он дерзко взглянул в очи Владыке и горько сказал:
— Древние боги ушли, о Верховный. Меон кто-то закрыл, как клетку с пойманной птицей. Птица разжирела на дармовом зерне. Разучилась летать. Она стала домашней. А птичка-то — мы и есть... Шайм Бхал возник сразу после того, как врата через Пределы захлопнулись. Мы заняли место ушедших богов, Владыка. Но мы не боги. Мы — только домашние птицы. Прирученные, — слова давались Юйгу с трудом. — Мы — Контроль.
Майн на мгновение обрел человеческий облик. В его глазах полыхнул гнев.
— Какой, к Темной Матери, Контроль?! Контроль — там, внизу! — вскричал он. — Выбирай слова, зохр! — И добавил, уже тише, скрестив руки на узкой груди: — Мы — исток.
— Мы делаем «как надо», Майн, — печально произнес бывший моряк. — И давным—давно разучились делать иначе. Как сами хотим. А почему так случилось — загадка. Но домашнюю птичку кто-то сильно напугал, и теперь она созерцает прутья своей клетки, считая их благом. Называет их умными словами «узлы кармы» и «линии мира». Дисциплинированно развязывает, расправляет. И очень боится свободы.
Юйг протянул руку и натолкнулся на невидимую преграду. Владыка Шайм Бхал отгородил его сетью силовых линий от остальных, дабы уменьшить влияние. Зохр сделал сеть видимой и встал во весь рост выпрямившись. Лицо его приобрело строгое скорбное выражение. Светящиеся линии охватывали фигуру бывшего моряка полукругом.
— Клетка, — жестко сказал он. Потом сжал и разжал кулаки.
— Я — Контроль, — выдавил он из себя через некоторое время. — Вы — Контроль. Мы давно разучились летать. Неудивительно, что люди Меона стали похожи на нас. Мы так долго делали им благо... И сделали, демон возьми! Так вот я в отличие от многих из вас не хотел быть таким! Я даже после Вознесения держал в руках шкот. Я цеплялся за жизнь! Но теперь мы — Контроль. И они, внизу — тоже Контроль. Круг замкнулся. Теперь остается лишь ждать, когда это закончится!
— Кончится — что? — оторопело спросил кто-то из неофитов.
— Мы! — резко выдохнул Юйг.
Призрачные фигуры Высоких застыли — кто в немом ужасе, а кто — с молчаливым укором. Владыка Шайм Бхал прикрыл мудрые, многое видевшие глаза. Боль утраты Единства резала, словно ножом. А бывший моряк с силой бросил колдовскую трубку оземь, и она разлетелась в мельчайшую пыль. Рвать по живому — так рвать по живому. Не задерживаясь ни на мгновение, Юйг покинул пределы Шайм Бхал, и многотерпеливая земля Меона приняла его почти человеческое тело.
Память о словах и поступках Юйга до сих пор оставалась для всех в Шайм Бхал тяжелой, болезненной темой. А для самого бывшего моряка — еще одной вехой на долгом нелегком пути. Но об этом не стоило думать. Зохр всегда находил себе дело. Вот и сейчас, в первое утро зимы двести пятьдесят первого года эпохи Контроля, Высокий, с комфортом сидя на черных холодных камнях, слушал бурю, бушующую внизу. И вой ураганного ветра был голосом мальчика. Юйг нахмурил лоб и задумался. Всю прошедшую ночь по лесам средней полосы Мая гулял осенний ветер. Он вел себя смирно, как и подобает осенним ветрам. Нес тучи с дождем, который пролился где-то возле местной силовой аномалии. Этот ветер не рвал с корнем деревья, не рушил дома. Не было предпосылок к тому, что обычный циклон выйдет на океанский простор, обретет силу урагана и, достигнув Зохра, начнет крушить все на своем пути. И еще там, в глухих лесах Мая, в деревне, в прошлую ночь плакал мальчик. Тоже на первый взгляд дело обычное. Двенадцатилетние мальчишки иногда плачут. Только причины для слез у них разные...
Бывший моряк склонил голову в глубокой задумчивости, теребя подбородок. Он видел перед собой этого мальчика. Худое, сердечком, лицо. Слипшиеся мокрые волосы неопределенного цвета. Глаза в пол—лица, полные недоумения и боли. Юйг вслушался в сочетание звуков его имени. Виль. Интересное дело...
«Виль» для жителей деревень значило «день» и одновременно «дела, сделанные за день». Кажется, все очень просто. Но слишком уж просто. Ремесленники и крестьяне Мая говорят друг другу «рата виль», если желают удачи и доброго дня. Получается, того мальчика, хотят или не хотят, поминают и заклинают всегда. Причем по-доброму. Люди слишком мало внимания обращают на значение имен. А зря... «Рата виль» означает самое лучшее, что люди делают своими руками изо дня в день. Если мальчика из лесной глухомани зовут таким именем, то древние боги, покинувшие Меон, могут сплясать, взявшись за руки. Правда, древние боги могут не только сплясать. Потому что по Зохру идет ураган... Два совсем незначительных факта. Циклон над Маем и слезы мальчика Виля. Но два ничтожно малых укола пришлись в одну и ту же акупунктурную точку, как выразился бы глупый человеческий Контроль. И породили воздействие на порядок сильнее...
Юйг резким движением вытряхнул несуществующий пепел из несуществующей трубки, которая незаметно образовалась в его руках. Древние боги могут пойти отдохнуть. На Меоне наконец-то стали происходить необычные вещи. Будто мозаика складывалась. И мальчик Виль являлся ее частью.
Зохр откинулся на холодные черные камни, как на спинку удобного кресла. Перед его внимательным взором запрыгали отблески серебристых деревьев лесов Мая. Он сфокусировал зрение. Ураган, ворочающий тяжелые камни в предгорьях Ойда, нес мальчишечьи чаяния Виля. А он, Юйг Аден, обязан знать, что «делал по-доброму» в этот день континент Май. Да так, что весь Зохр затрясло.
Перед глазами бывшего моряка понеслись серебристые сейги лесов Мая, качающиеся под порывами ветра. Мимо, дальше. Еще на восток и на север. Вот аномалия Тайнга, зияющая в ночи, словно черный провал. Вот сиротливо жмущиеся друг к другу домишки селения Тайнг. И над одним из них бьется холодное пламя. Как пламя свечи, которая уже догорела, но тепло и свет запомнились навсегда. На заднем дворе, под холодным дождем, скорчился худенький мальчик. Кажется, здесь. Состыковка... Да, именно он.
Виль лежал на груде промокших досок, ткнув лицо в озябшие ладошки, и, кажется, плакал. Впрочем, дождь лил так сильно, что мальчик не понимал — то ли это его слезы, то ли просто вода. Очень хотелось куда-нибудь спрятаться, подобно зверенышу. От всех, от всего. Только в доме не спрячешься. Там ведь люди. И они очень скоро умрут, потому что у их души нет бессмертия. Нет никакого бессмертия!
Виль скорчился, надрывно всхлипнул и спрятал лицо еще глубже в ладони. Сил реветь не осталось.
«Все зря. Незачем, — твердил он себе. — Я им лечил души, а это вообще незачем. Потому что они все умрут. Эмин Дано меня обманула».
Вдалеке за селением сверкнула молния, загремел гром. Время гроз уже пару месяцев как миновало. Над Тайнгом шел один из первых зимних дождей — пронизывающий и холодный. Странно, но звук грома вызвал злость в душе мальчика. И откуда на злость только силы взялись? Впрочем, это Виля совсем не заботило. Его не волновало сейчас ничего, кроме решения, которое свалилось, как гром среди ясного неба. Они все не бессмертные, да? И небесная тетка тебя обманула? А ты возьми да переломи все это об колено. Как палку. Нет ничего более важного, чем собственная дурацкая прихоть!
Мальчик слез с груды досок, встал посреди двора, босиком, прямо в лужу, и топнул ногой. По двору разлетелись холодные брызги. Вот так! Не бессмертные? Сдохнуть хотят? Да?! А ядрена корня им в грызло не надо?! Вот возьму и сделаю так, чтоб не дохли! И не хотели!
Виль почесал головенку и принялся лихорадочно мерить двор шагами. Злость внезапно пропала. Мальчик то останавливался как вкопанный, то срывался с места и продолжал возбужденно ходить. «Мысль» была огромная. Величиной с дом как минимум. И, кажется, он сам ее выдумал. Потому что небесные тетки и прочие болтуны давно почему-то заткнулись. И демон с ними, толку от них — ни на медный кент. Но самое паршивое то, что люди — и Онер, и Ийя, и деревенские старосты — все хотят сдохнуть. Сами хотят, хоть и не понимают! У них жизнь заканчивается как бы естественным образом. Словно масло в лампадке кончается. И душа так же стареет и умирает, как тело. А все почему? Потому что отказывается от борьбы. Вот, допустим, образовался у кого-то из них интерес. Социоматика какая-нибудь. Построить, как они выражаются, социум. Построили. Сделали дело. Израсходовали свою суть и сгорели, как свечка. И все, нет больше интереса! И жить больше незачем.
Виль застыл посреди двора, словно маленький призрак.
«Нужно срочно додумывать «мысль», — решил он, переминаясь с ноги на ногу. — А то холод подкрадывается. Какой-то совсем нездоровый».
Мальчик запрыгал по двору, мелко дрожа. И вдруг внезапно остановился.
— Эти кретины все время выдумывают себе оправдание, чтобы жить, — сказал он вслух. — Внушают себе, что нужны лишь для дела. Будто не люди, а волы вьючные. А когда дело сделано, умирают. — Виль с трудом перевел дыхание. — Но им необходимо перестать трястись за свою жизнь. И не ждать смерти. Если кто-то найдет для себя что-то более важное, чем мысли о жизни и смерти, то будет вот так: тело умрет, а душа этого вообще не заметит. Просто уйдет в небо, к своей любимой звезде.
Произнеся это, мальчик поперхнулся. В животе тянуло, как будто он поднял что-то очень тяжелое. С полминуты он тщательно запоминал свою речь. «Надо сказать Онеру», — подумал он и быстро направился в дом.
— Дураки, — пробормотал Виль, растягиваясь на лежанке и успокаиваясь. — Злого духа в седалище... Вот вырасту, я им устрою!..
Внимательно выслушав сбивчивые рассуждения Виля, Юйг улыбнулся. Легко, молодо. По-человечески. У бывшего моряка с сердца камень упал.
«Дорогого это стоит! — подумал он удовлетворенно. — Если простой мальчишка разгадал загадку бессмертия, да еще и пустил свои слова по ветру, то скоро в Мире станет жарко».
Юйг с удовольствием вспоминал каждое высказывание необычного ребенка, перекатывая их, как леденцы во рту. Особенно обрадовала последняя фраза Виля. Про дураков, злого духа и седалище. Тут у бывшего моряка имелась своя давно наболевшая тема. За минувшие столетия некоторые Высокие поглупели, занимаясь вопросами кармы. Дураков на Меоне полно, и далеко не все из них — люди. Но планету уже накрывает волна перемен. Он, Юйг, наблюдал. И, несмотря на свою принадлежность к Высоким, предполагает, что за этим стоит. Скоро всем дуракам будет демон в седалище! А материально седалище или не очень — неважно. Многие из Шайм Бхал уже чувствуют, что теряют силу, и паникуют, не зная, в чем дело. Некоторых скоро придется спасать, как неразумных детей. Например, Эмин Дано. Запуталась, бедная...
Но зохр, несмотря ни на что, наслаждался. Пазлы огромной мозаики вставали на места. Легкий щелчок, вспышка света — и непонятное становилось понятным. Простым, недвусмысленным. Не обманешься, даже если захочешь. Солнце светило на черные камни высокого Ойда, а внизу, стоило лишь бросить взгляд, простиралось бескрайнее лоскутное одеяло Меона. Села, пашни, сады. Города. Мир жил, не чувствуя, что предстоят перемены.
«Человечеству будет несладко, — сказал себе Юйг. — Виль копнул очень серьезную тему. Мальчик, видимо, чувствовал — это назрело. Люди думали о душе, пытаясь вывести ее за Предел. Но, устав биться в закрытые двери, душа умирала. А бессмертный дух уходил наверх, к звездам, пройдя Верхние Двери. Он сбрасывал тело и душу, словно изношенные одежды. Теперь станет иначе. Некоторым из людей будет дано принудительное, непрошеное бессмертие. Многие проклянут свою душу и жизнь. Но не смогут убить себя и будут вынуждены принять жизнь такой, какова она есть. А Высокие в страхе и зависти будут смотреть на пути этих душ».
О многом еще думал бывший моряк, глядя вниз, на просторы Меона. А о чем — того не стоит знать ни Высоким, ни людям. Потом, откинув голову, Юйг глубоко вздохнул, глядя на солнце. Пылающий шар в небесах сиял ослепительно. Зохр почувствовал себя маленькой частью огромной вселенной. И вздрогнул. Страшно Высокому чувствовать, как человек. И надеяться, как человек.
Около суток назад, когда ураган, родившийся из рассуждений Виля о сути бессмертия, достиг берегов Зохра, на Мае светало. Дождь закончился только к утру, и домишки в селении Тайнг выглядели промокшими. Тучи давно разошлись, и бледное зимнее солнце карабкалось по небу. Один из его лучей, проникнув в окно, пощекотал щеку Онера Хассера. Щека выглядела запавшей и бледной. Социоматик пока не хотел просыпаться. Состояние оставляло желать лучшего.
Под веками Хассера вяло скользили цветные картины. Перед внутренним взором вставали немыслимые события. Вот он, подросток тринадцати лет. Они Фантазер, отчаянный и бесшабашный. На улицах Таймы, где он родился, гудела толпа. Улицы запружены жителями окрестных сел и городов, мостовые завалены кучами хлама, создающими преграды для передвижения. «Баррикады», — всплыло в сознании незнакомое слово.
— Контроль низложен! — свирепо орали повстанцы.
Онер знал, что сейчас регулярные части, принадлежавшие Службе Контроля Безопасности, врываются в стены Большой Академии Таймы и расстреливают беззащитных ученых. Главы Спецслужб отсиживаются в глубоких подвалах — дирижабли готовить уже поздно.
Толпа на улицах Таймы рычит. Лица обывателей перекошены злобой. В руках — остро заточенные ножи. Скоро у каждого будет ружье. И телефон. И динамо—машина. Что это — они не понимали. Но знали, что лишь в Технологии — сила. И Он ведет их к победе. Светловолосый, прекрасный, огромного роста.
— Свобода и Разум!
— Конец психократам!
— За прогресс! — подхватил ломающимся голосом тринадцатилетний Они Фантазер, вставая на баррикаде в рост с флагом серо—стального цвета. Мгновение спустя живот пронзило что-то очень горячее. Подросток, недоумевая, упал. Стало больно. И только потом навалилась кромешная тьма.
Онер Хассер дернулся, как от удара. Кошмар оборвался. Ученый мгновенно проснулся.
«Хорошо, что всего этого не было, — подумал он, не открывая глаз. — А могло и случиться».
Он спустил ноги с лежанки. Потом встал и оделся. Тело было опустошенным и легким, а разум — кристально—ясным. Потерев кулаками глаза, ученый вышел во двор и умылся студеной водой.
Во дворе, на своем любимом бревне, сидел Виль и, как ни в чем не бывало, остругивал колышек. Двенадцать сантиметров длиной и четыре в диаметре. С очень острым концом. Онер живо представил, зачем может быть нужен предмет такой формы.
— Вот именно, — буркнул Виль, прочитав мысли.
Ученый не стал выяснять, для кого «ядрен корень».
Вид у мальчика был самоуглубленным и хмурым. Виль кинул поделку в кусты, отложил нож и сказал:
— Я принял решение, Онер.
Какое решение? Вчера многое случилось, и все слиплось, как зернышки в каше. Вспоминая минувший день, ученый впал в легкую прострацию. Голова шла кругом.
— Насчет Академии. — Лицо мальчика стало упрямым. — Расскажи, как ты поступал в Академию. Я поступлю.
— Неожиданно... — Онер захлопал глазами. Проявлять чувства в присутствии Виля он давно не стеснялся. В голове ученого стремительно замелькали картины собственной жизни. Обучение в элитной школе при Академии с шести лет. Дрессировки по Самоконтролю. Рыдания в подушку. Опять дрессировки. Целый год беспощадных психологических тестов — с четырнадцати до пятнадцати лет. Поступление. И побег. Из блистательной Таймы — в спокойный Маэр... Но главное для поступления — гены родителей и результаты тестов.
Социоматик взглянул на мальчика. И проглотил слова, уже готовые сорваться с губ.
— Надо, — сказал Виль. — Ты мне это устроишь.
Легко сказать... Онер сидел минут пять, подперев лоб рукой.
— План есть. Но весьма шаткий.
— Говори.
— Напишу письмо одному человеку. Он глава одной из Спецслужб в Большой Академии Таймы. И многим мне обязан. По моему слову его могут выкинуть с должности. Но доверять ему можно.
— Сахой Ланро? — безразлично спросил мальчик.
— Он самый. Тебя зачислят на первый курс Академии, Виль. Сокурсники будут на два—три года старше. О поступлении в элитную школу и речи нет. Ланро над ними не властен. Зачислят весной, с наступлением нового года. У тебя есть три месяца на подготовку.
— Как надо готовиться?
— Перестать выглядеть, как деревенщина. Этому я научу. Еще нужно написать выпускную работу. Исследование. Ее пишут в конце школы в течение года. Проверка способностей Контролирующего на человеческом материале.
— На людях?
Ученый кивнул.
— А тему работы возьмем... «Воздействие Контролирующего на колдовство и его результаты посредством Жеста и Слова».
— Это чушь. Ты плохой колдун, Онер, — сказал мальчик, немного подумав. — Контроль не влияет на колдунов.
Социоматик потер подбородок.
— Я знаю! — просиял Виль через пару минут. — «Воздействие Контролирующего на частоту и характер ругательных оборотов в речи деревенских старост при условии сохранения эмоционального и энергетического комфорта последних»!
— Откуда умных слов набрался? — растерянно спросил Онер.
— Из твоей головы.
— Тему принял, — сказал ученый, немного подумав. — Теперь я буду руководить твоей научной работой. В Академии это съедят. Но не «деревенских старост», а «служащих города Пегра». Только Ланро будет знать, что ты из Тайнга. Для него тут как медом намазано. А для всех остальных ты родился в провинции Пегр, в глуши. Сочиним документы, родителей. Будешь, как следует врать! Юный гений провинции Пегр! Самородок! То, что ты не такой, как все, станет твоей сильной стороной. Кому надо — оценят.
— У меня нет прямо тут служащих города Пегра, — развел руками мальчик.
— И не надо. Изучать будем старост. Пегр — почти деревня. «Ядрен корень» там очень в чести, — насмешливо склонил голову Онер. Хлопнул себя по коленям и произнес: — Начнем прямо сейчас. Времени мало. Тесты я помню. Приемы изучишь по ходу. Сиди у меня в голове и запоминай каждую мысль!
Виль кивнул и с готовностью встал.
— Бумаги в моей каморке полно, — продолжил ученый. — Стило есть. Писать быстро умеешь?
— Естественно, нет.
— Придется учиться писать так же быстро, как думаешь. Ученики школ пишут быстро. Даже в Пегре. Пошли!
Оба бодро выскользнули за калитку, забыв позавтракать и одеться теплее. А солнце таращилось на них с бледных небес. Авантюристы идут! Это плохо. Должно быть, к суровой зиме.
Долгожданная весна пришла на Калайский архипелаг. Это произошло через несколько дней после нового года — он наступал в первый день первого весеннего месяца. Тучи, всю зиму окутывавшие небо плотным покровом, разогнало порывами ветра, и робкие лучи солнца осветили остров Лаок. Воздух огласился победными криками морских птиц — они чувствовали перемену погоды. Океан успокоился — шторма перестали следовать один за другим. Можно ждать появления кораблей. Они привезут вдоволь топлива и продовольствия.
Жители резервации по утрам выходили из общего ночлежного дома, где им приходилось зимовать вместе. Распахивали тяжелые плащи, в которых, как правило, спали, и подставляли тела лучам солнца. Старейшины уже посматривали на море — не видно ли парусника? Люди среднего возраста выносили на руках самых старых, неспособных самостоятельно передвигаться, и, расстелив на деревянных мостках плотные теплые одеяла, бережно укладывали на них стариков. Дети бродили по пляжам и разыскивали красивые раковины, которые зимние шторма выбросили на берег. Зимой из-за дождей им часто приходилось сидеть под крышей ночлежного дома, вороша угли в маленькой печке, и пересказывать друг другу истории. Зима на Лаоке была временем, когда люди лишались возможности что—либо делать и совместно боролись со скукой. Поэтому приход весны вызвал в душе каждого чувство глубокого облегчения.
Тед и Аль, подростки, прибывшие на остров летом, не очень-то радовались приходу тепла. Этому были свои причины. Слишком многое свалилось на них за полгода, которые они провели на острове. Они повзрослели. И внешне, и внутренне. Дел у мальчиков было по горло. Сегодня, в двенадцатый день нового года, они встали с рассветом, размялись и, расстелив плащ, сели и стали обсуждать что-то свое. Их лица были серьезными и сосредоточенными, движения — скупыми и четкими. Такое поведение совсем не характерно для их возраста. Старший, Тед, выглядел уже лет на шестнадцать, Аль — на пятнадцать. Оба не позволяли себе бездумной растраты сил, свойственной подросткам. Они были подобны туго сжатым пружинам или росткам, готовым рвануться вверх с наступлением тепла. Сказывались результаты занятий борьбой зохр. Мальчики не знали, что их взаимное обучение не дало бы никаких результатов где-нибудь на континенте, в спокойных условиях. Их дала сама жизнь — самостоятельная, суровая.
Летом, когда подростки только попали на остров, они выглядели обиженными злыми детьми, хоть и не считали себя таковыми. Парни бродили по скалам, стараясь избегать контакта как со взрослыми, так и со сверстниками. Их никто ни к чему не принуждал — мужчины все понимали, а подростки побаивались их. Лед внезапно дал трещину, когда один из мужчин на руках вынес из ночлежного дома беловолосого мальчика лет тринадцати—четырнадцати с глазами цвета священного красного камня. Он выглядел словно полупрозрачным. Слабые мышцы, облачно—белая кожа с проступающими сквозь нее синеватыми жилками. И бессильные длинные ноги. Ясно, что ступни этих ног никогда не касались земли. Но лицо мальчика было прекрасно. Строгие, словно изваянные из белого камня, черты. Огромный лоб. И улыбка. Чистая, как рассвет над океаном. На острове его так и назвали — Иерен. Луч солнца. Родители мальчика отказались дать ему имя, годовалым малышом отдав в Центр Контроля. А жители резервации не только назвали, но и окликали по полному имени. Имя было красивым, и не хотелось его сокращать.
— Я вижу, — нетерпеливо заявил Иерен, повернув голову в сторону Теда и Аля.
Мальчики высунулись из-за скалы, переглянулись.
«Это бред, — подумал Аль, кинув взгляд на Йерена. — Он не может видеть. Он альбинос».
— Что видишь, Йерен? — спросил мужчина, державший мальчика на руках.
— Двух птенцов, дядя Сиг, — ответил юный альбинос. — Черного и золотого. Оба очень боятся.
— Я? Боюсь? — вспылил Тед, выскочив из-за скалы. Аль вышел следом и удивленно уставился на инвалида.
— Именно ты, — серьезно ответил Иерен, глядя прямо в глаза Теду. Перед внутренним взором альбиноса возникла мгновенная вспышка черного пламени. Гак выглядел для него птенец морской канги, когда злился. — Ты боишься больше, а твой золотистый приятель — меньше, — продолжал ясновидящий.
— Почему это? — оторопев, спросил Тед.
— Ему надоело бояться.
— Парни, вы посидите тут с Йереном, — вступил в разговор Сиг. — Я пойду дело делать. Йерен, ты хочешь побыть с ними?
— Хочу, — сказал тот.
Сиг бережно опустил мальчика на землю, снял с себя плащ, подстелил, положил на него Йерена и удалился. Тед и Аль с опаской смотрели, как альбинос устраивается на плаще, пользуясь только руками. Ноги были неподвижны.
— Ты и, правда, нас видишь? — нарушил молчание Аль.
— Вижу, парни. Не хлопайте крыльями.
Тед и Аль застыли, смущенно разглядывая инвалида.
«Был бы он здоровым, я бы подрался с ним», — мысленно возмущался Тед, внезапно ощутив в Йерене противника. Тот смотрел на него в упор. Но ярости в больном от рождения мальчике не наблюдалось. А виделось что-то другое. Это злило юного зохра еще больше. Он чувствовал, что обязан победить альбиноса. Доказать, что сильный! Только как? Тед не знал.
Аль, подойдя к Йерену, разглядывал его лицо цепким взглядом художника.
— Я бы нарисовал тебя, если бы было на чем, — вздохнул он.
— Ты художник?
— Ага.
— А ты кто? — обратился альбинос к Теду.
— Занимаюсь борьбой школы зохр, — бросил тот.
— Ты борец, — чуть подумав, сказал Йерен. — Кстати, как вас зовут?
Мальчики представились.
— Я, как вы уже знаете, Иерен.
— В чем ты силен? — с нажимом спросил его Тед.
— Я не силен, как видишь, — улыбнулся альбинос. — Я умен. Потому что меня учил Умник Кар.
— Это кто?
— Контролирующий Карген Нордо, — вздохнул Йерен. — Он был мне как отец. Он учил меня думать.
— Контролирующий? Здесь? — спросил Аль.
— Он погиб год назад, — печально сказал альбинос. — К нам пришел рейсовый парусник. Кар попытался сломить своей волей волю команды, чтобы сбежать. С ним пошло еще несколько человек, но один из них оказался психопатом. Он кинулся на капитана, и Кар не успел. Он погиб. Сжег свою суть.
— Кем он был? — взволнованно спросил Аль.
— Мастером Слова. Писал книги. Из-за них его и сослали сюда. За подстрекательство к бунту.
— Должны были убить, — тяжело сказал Тед.
— Не убили. У нас же Контроль, ты забыл? Каждый властвует над собой, поэтому никаких бунтов не может быть.— Губы Иерена сжались. — И эмпаты—разведчики должны знать, что он жив, если что...
— Все действительно было так? — язвительно произнес Тед. — Политика — сложная тема. Особенно — для твоих лет.
Альбинос грустно улыбнулся.
— Ну и сколько, по-твоему, мне?
— Лет тринадцать.
— Мне почти восемнадцать, ребята.
Тед и Аль недоуменно переглянулись.
«Я думал: в чем он меня превосходит? — пронеслось в голове Теда. — А он просто старше...»
— А вам, сколько лет? — спросил Йерен.
— Тринадцать... И три месяца, — сказал Аль.
— Четырнадцать, — твердо произнес Тед. — Ты научишь меня тому, чему научил тебя Кар?
— Я перескажу все, что он говорил, — пообещал альбинос. — У меня очень хорошая память. Но зачем тебе...
— А затем, что мы с Алем хотим как можно быстрее отсюда сбежать!
— Быстро не выйдет, — взгляд Йерена пронизывал ребят насквозь. — Но я сделаю все, что смогу. Расскажите сперва о себе. Я хочу знать, кто вы такие.
Аль на секунду задумался, между его бровей пролегла складка.
Я первый, — решил он.
Пока Тед и Аль рассказывали Йерену о своей жизни, лицо юноши оставалось спокойным. Со стороны казалось, будто он слушает плеск волн, а не горькие откровения. Мальчики были совсем разными, но рассказывали, по сути, одно. Смерть матери, предательство отца. И попытки неоперившихся птенцов встать против всего мира. Мальчики не желали плыть по течению. Но судьба — как река. У нее свое русло. Некоторые судьбы текут бурно. И берега у них слишком крутые. Не выбраться.
Иногда Иерен по ходу рассказа задавал мальчикам вопросы, вытаскивая на свет, кучу подробностей их жизни. Тед и Аль излагали. Спокойно, по-взрослому. Возмущение и боль, вызванные предательством родственников, отошли в прошлое. Они уже жили будущим. Они должны стать свободными! И для этого надо начать что-то делать прямо сейчас.
Мальчиков не удивляло спокойствие на лице Йерена. Они не хотели сочувствия. Им нужен был ум юноши. И знания, которые передал ему Умник Кар. Когда Тед с Алем завершили рассказ, Иерен задумался. Так, во всяком случае, показалось ребятам. Через несколько минут юноша прервал молчание.
— Я вижу, — сказал он.
Ребята недоуменно уставились на альбиноса.
— Парни, я понял, что вы — птенцы очень важных птиц. Но это почти ничего не меняет. Я могу видеть будущее.
— И что? — спросил Аль испуганно.
— Путь к свободе открыт. Только нужно пройти по нему. Сможете ли вы — зависит от вас. Но это не только ваше дело. Мое — тоже.
— Почему твое дело? — удивился Тед.
— Кар не должен был уходить, — вздохнул Иерен. — Ему было предопределено дождаться вашего прибытия на остров. Я вас видел. И я сказал ему, что он совершает ошибку. Но он не пожелал меня слушать и погиб.
— Почему? — вырвалось у Аля.
— Он бы все равно погиб, — сжал губы юноша. — Так или иначе. Но он помог бы сбежать вам. Кар бы вывел вас. А в пути погиб сам.
— А теперь?
— Предопределенности больше нет. Путь к свободе открыт. И помочь вам пройти по нему — мое дело. А сейчас я вам поведаю нашу легенду. Историю старого Вана. Я сам не знаю, сколько лет назад это было. Но было. Я вижу, когда люди говорят правду, а когда — лгут. Старый Ван смог победить судьбу. Он сбежал с острова. Хотя ему было определено еще жить и жить, он предпочел умереть. Но он умер свободным. Теперь я расскажу вам об этом...
Когда Йерен закончил рассказ, он внимательно посмотрел на ребят и сказал:
— Старый Ван смог уйти с острова и погиб. А мой названый отец не ушел. И он тоже погиб. Как вы думаете, в чем разница между ними?
Тед и Аль задумались, но ничего не ответили юноше.
Иерен приподнял голову, и его черты озарило вдохновение. Он сказал:
— Затея Вана была безнадежной. И он знал это. Он не понимал, что своим поступком рвет узы судьбы. Но прорвался. Пусть итогом стала смерть. Только важно не это. Ван не подчинял себе волю других людей. Он не пытался порвать нить их судьбы. И не хотел для себя ничего, кроме свободы.
— Ты хотел сказать, что у Вана не было эгоизма?
— Да. Но это, к сожалению, только умные фразы, — горько сказал юноша. — А теперь попытайтесь понять, что совершил Умник Кар.
— Он брал силой. А сил не хватило, — произнес Тед.
— У него было много сил, — возразил Йерен. — Но любая сила бессильна, когда человек совершает ошибку. Он слишком хотел выжить сам. Не подумав о вас. Отец посчитал себя вправе решать за других. И поэтому в его расчеты закралась ошибка. Я говорил, что он взял с собой психопата.
— И что? — спросил Аль.
— Если бы Кар сам не лишился рассудка, то не взял бы его. Ломая психической силой волю, команды парусника, он потерял свою душу.
Юноша тихо заплакал.
— Отца больше не будет. Никак. Никогда.
Из-за спины юноши показался мужчина. Это был Сиг, который принес Йерена и оставил поговорить с мальчиками. Ощутив его присутствие, юноша взял себя в руки.
— Ребята, я должен помочь вам уйти, — сказал он. — Если я этого не сделаю, то совершу ошибку. Как Кар.
— Ну что, пойдем в дом, Йерен? — спросил Сиг.
— Да, дядя, — отозвался он. — Неси в дом.
Сиг поднял юношу, и тот без сил повис у него на руках.
Когда мальчики остались одни, они почувствовали усталость. Обоим было не по себе. Не говоря друг другу ни слова, оба легли на живот и стали смотреть на океанские волны.
Через некоторое время Аль нарушил молчание:
— Ты понял хоть что-нибудь?
— Понял, но мало, — отозвался Тед. — Я понял, что не верю ни в предопределение, ни в судьбу. Чушь все это.
— А во что тогда ты веришь?
— В вольный ветер, который дует с залива Зохр—Ойд. Он облетает весь мир и возвращается на свою землю.
— На Зохр
— Да. Но он есть везде. И он наполняет паруса всех кораблей, куда бы те ни шли.
— Это сказка?
— Да. Мне ее мама рассказывала. Но я в это верю.
С этого дня жизнь мальчиков разительно изменилась. Она приобрела смысл. С раннего утра до вечера Тед и Аль были заняты. Каждую минуту они использовали для достижения поставленной цели. Если требовалось натаскать воду из родника — они брали ведра и шли. Ведь нести тяжесть в обеих руках — тренировка. Нужно было строить — вставали рядом со взрослыми. Сначала мужчины косились на них с недоверием. Ну что, скажите, могут построить мальчишки? Несмотря на разницу в возрасте и комплекции, у обоих — руки еще неумелые. У Теда был хороший замах и кулаки, созданные природой для ближнего боя. У Аля — тонкие, длинные пальцы художника. Но этого мало. Если они действительно хотят убежать, нужно сперва научиться работать. Они своими руками должны построить то, на чем пересекут океан. Что это будет — плот или лодка, — ребята еще не решили. Но помогать им не будет никто. Таковы правила жизни на острове.
Мальчики, договорившись между собой, решили заслужить доверие у лучших строителей острова и стали работать у них на подхвате. Вскоре Тед научился виртуозно вбивать в дерево гвозди из пластика, пользуясь не молотком, а камнем — комплект строительных инструментов завозили на остров раз в двадцать лет. Аль, используя глазомер, стал по-новому состыковывать доски. Строители оценили преимущества этого способа и стали использовать его. Этим худой рыжий мальчик заслужил уважение жителей острова.
После обеда, когда каждый был предоставлен сам себе, большинство людей спали. Тед и Аль спать не ложились. Они шли на берег океана и занимались борьбой зохр. Тед, тренируя Аля, увидел свои недостатки: нехватку гибкости и ловкости. Аль же от природы был одарен этими качествами. А в море они пригодятся не меньше, чем сила. В конце каждой тренировки мальчишки брались за руки и кружились, пока не падали на прибрежную гальку. Аль настоял на этом упражнении, помня о приступах морской болезни, которые у него случались на яхте.
После занятий борьбой мальчики отыскивали Иерена, и начиналась учеба. Знания Умника Кара, которые передавал им юноша, казались неисчерпаемы. Аль вгрызался в ненавистную ему математику. Он художник! Он должен знать, как сочетаются и взаимодействуют формы. Никто на острове не умел строить суда. Даже лодки. Умник Кар не умел тоже. А Аль обязан научиться! Преодолеть океан может только соразмерное судно. Такое, которое хотелось бы запечатлеть на холсте.
Тед изучал навигацию. Вернее, изобретал ее заново. Он осваивал умение днем ориентироваться по солнцу, а ночью — по звездам. Математика ему не давалась, но было врожденное чувство движения и направления. Не раз подросток проверял себя, говоря Алю и Йерену: «Сейчас я, завязав платком глаза, двинусь в путь до скалы. Когда дойду, верхний край солнца скроется за горизонтом». Тед ни разу не ошибся. Он легко находил дорогу вслепую и успевал точно вовремя. Мальчик придумывал и выполнял другие упражнения. По мере тренировок их результаты становились все лучше.
В ясные ночи Йерен показывал мальчикам звезды. Тед, будучи сильным, выносил хрупкого юношу на берег океана, и все трое ложились на гальку, созерцая огромное звездное небо. Слепой от рождения обучал зрячих правильно видеть. Их разговор был уникален, но они не подозревали об этом.
— Видишь три золотых шарика? — спросил Иерен, показывая.
— Там три звезды, — ответил Тед.
— Это — ручка созвездия Серпа. Она указывает направление на север. Белый шар — Острие Серпа. Оно смотрит на юг. А голубой шар на изгибе Серпа — на восток.
— Почему там шары? — удивился Тед.
— Ну а что же еще? — недоуменно сказал ясновидящий.
— Звезды — капельки света Тейи. Это все знают.
— Да. Еще земля плоская, небо плоское, а мы с тобой после смерти станем богами, — иронично добавил Йерен.
— Меон — шар, — изрекая очевидную истину, Тед почувствовал себя глупым.
— Звезды — тоже шары. Просто поверь на слово, — спокойно сказал юноша.
Тед кивнул. Шары так шары.
— Тот оранжевый шар указывает путь на континент Май. Это — звезда Майна...
Иногда Тед так сосредотачивался, что действительно начинал видеть в небе шары. При этом ему становилось плохо. Мальчик как будто становился невесом, казалось, его может сдуть любой сильный порыв ветра.
— Я не хочу становиться ясновидящим, — говорил он старшему товарищу. — Мое дело — вести наше судно!
Иерен всегда соглашался.
Кончилось лето, и осень вступила в свои права. С севера задули холодные ветры, начались шторма. Небо от горизонта до горизонта заволокло пеленой серых туч, и краски мира поблекли. Воздух стал горьковатым от запаха гниющих морских водорослей. Холодные темные валы с шумом разбивались о берег; над ними, пронзительно крича, кружили черные канги. Изучение звездного неба мальчикам пришлось прекратить до весны. Йерен сказал об этом Теду еще до наступления дождей, и тот стащил со стройки лист пластика, на котором выцарапал карту звездного неба. Вернее, подобие карты. Она была неправильной и упрощенной. Аль старательно помогал другу определить расстояние между звездами и перенести небесную полусферу на плоскость, но мало что получалось. Ясновидящего о расстоянии между звездами спрашивать оказалось бессмысленно. Он называл невероятные цифры с точностью до километра, но каждый раз — разные.
Зарядили холодные дожди, и люди все реже выходили из ночлежного дома, кутаясь в старые шерстяные плащи. Лица их были угрюмы. Создавалось впечатление, что население острова впадает в зимнюю спячку. Для ребят с наступлением дождей начался новый этап подготовки к побегу. Аль, выходя прямо под дождь, пытался чертить на песке чертежи. Их смывало приливом, но он начинал снова. Сначала он пытался спроектировать лодку, но это оказалось слишком сложным. Потом стал чертить плот. Это, на удивление мальчика, оказалась не легче. Ничего не получалось. Аль впал бы в уныние, если бы не Тед.
— Брось рисовать, — посоветовал юный зохр. — Это не холст, а песок. С наступлением весны мы начнем строить плот. В материале дело пойдет лучше.
Аль утер слезы и согласился с мнением друга. В их тандеме Тед принимал решения, а Аль предлагал новые варианты. Но сейчас спорить было пока не о чем.
— Нам нужны канаты и веревки для паруса, — заметил зохр. — Будем плести.
— Из чего? — спросил Аль.
Вместо Теда ответил Иерен:
— Из морских водорослей. Но веревки необходимо пропитывать маслом.
Первую половину осени мальчики собирали выкинутые прибоем водоросли, подсушивали и несли на пустой склад. Жители острова часто видели их по колено или по пояс в холодной воде и зябко ежились.
«Заболеют дети, лечить нечем...» — ворчал старейшина острова. Но Тед и Аль все предусмотрели. Они собирали водоросли после занятий борьбой. Разгоряченные, они лезли в воду, и работа превращалась в купание. Часто, донеся еще одну порцию водорослей до склада, мальчики с шумом и гиканьем плюхались в воду и плыли наперегонки. Особенно хорошо было встать ранним утром, когда серое небо сливается с морем, а берег подернут молочным туманом. Потренироваться и ухнуть в холодную воду! Главное, что никто не мешает.
Жители острова видели, как подростки растут, крепнут и постепенно превращаются в юношей. Их движения, прежде неловкие и неуклюжие, становились свободными. В них чувствовалась сила и грация, которая возникает у людей при постоянном контакте с природой. Оба заметно подросли и раздались в плечах. Даже худощавый Аль перестал выглядеть, как ребенок. Вскоре ни один мужчина на острове не относился к подросткам, как к подопечным. Лишь Йерен составлял исключение. Он видел, как два птенца, черный и золотой, крепнут и набираются сил. Когда оба встанут на крыло, им придет время улетать.
Когда наступила зима, стало совсем холодно и темно. Над островом днем и ночью нависали свинцовые тучи, которые проливались холодным дождем. Иногда шел мокрый снег, который тут же таял. Для обоих ребят такая зима была внове. В Тайме, столице планеты, где прежде жил Аль, зима много теплее. А главное, было светло. Солнце показывалось из туч. Пусть оно появлялось нечасто и грело слабо, но оно разгоняло тоску, скуку, раскрашивая мир яркими красками. На теплом Зохре, где родился Тед, зима вообще продолжалась всего две—три декады. Она была временем сбора плодов и подведения итогов. Сухое, прохладное, солнечное время года. Оба мальчика не представляли, что зима может быть беспросветной.
— Это север, — объяснял Йерен. — Созвездие Серпа здесь стоит высоко. Оранжевая Майна на юго—востоке, красная Зохра — на юго—западе.
Мальчики пожимали плечами. Они не видели звезд сквозь тучи.
Серая промозглая сырость, окутавшая остров до появления весны, казалось, проникала в души людей и подчиняла их себе. Те не сопротивлялись. Зима — значит, скука. Они мирились с ее приходом, как с неизбежным злом вроде старости и болезней, стараясь спать как можно дольше, чтобы убить время. Йерен тоже плыл по течению. У него не было ни необходимости, ни желания бороться. Юноша—альбинос погрузился во внутренний мир. Только двое отчаянных подростков, Тед и Аль, спешили поутру прочь из ночлежного дома, чтобы тренироваться на берегу океана. Йерен удивился бы, не знай он Умника Кара.
Возвращаясь с тренировок, мальчики плели веревки, а потом и канаты. Их научил Йерен. Часто им приходилось делать это вслепую. Юноша следил, чтобы у ребят от этого не прорезался дар ясновидения.
— Видящие не совершают поступков, — предостерегал он. — Они только видят.
Парни перепугались, но работали с прежним усердием. И вот уже их загрубевшие от мозолей руки в полной темноте ночлежного дома сплетали веревки. Жители острова спали. На лежанке рядом дремал Йерен. А снаружи сплошной стеной шли холодные ливни.
В начале предпоследней декады зимы старейшина острова, высокий худой старик, обнаружил пропажу бочонка масла для лампы. Это была кража, но не простая. Она подобна краже продуктов, ибо пропало необходимое. Из-за этой пропажи все население острова осталось без освещения вплоть до прибытия весенних парусников. А может, и дольше.
Старик взъярился, кровь ударила ему в голову. Он понял, кто это мог сделать. Только те двое мальчишек. Больше некому. Да, попытка побега, конечно, святое. Но из-за них старики, выходя ночью в отхожее место, будут вынуждены брести в темноте. Значит, возможны ушибы и переломы. Даже если этого не случится, то люди все равно устали от мрака и стужи. Они станут роптать. Зимой молодые мужчины всегда неспокойны. Их раздражение проходит только с приходом весны, когда появляется возможность заняться делами. Неизвестно, во что выльется их злоба. Может быть драка. А драка одна не бывает. Стоит сорваться одному, как другие тоже дадут волю гневу. Но прежде, чем объявлять о случившемся и указывать виноватых, надо проверить, действительно ли мальчишки виновны.
Старейшина быстрым шагом прошел на склад, где эти двое держали веревки. Так и есть. На складе стоял запах масла, веревки оказались щедро пропитаны им. Сейчас он пойдет обратно в ночлежный дом и объявит о краже. Кто-нибудь из мужчин пару раз стукнет щенков. Это лучше, чем несколько драк. Сопляков не станут бить слишком сильно. Но их нужно поставить на место.
Когда старик широко отворил дверь, выпуская скудное тепло наружу, люди заворочались на лежанках. Многие сели, услышав его решительные шаги и поняв, что сейчас что-то случится. Старик открыл дверцу печурки, чтобы хоть как-нибудь осветить помещение, и двинулся к лежанкам подростков.
— Стойте! — раздался голос Йерена. — Я им сказал, что они должны взять масло. Они его взяли. Я виноват!
Старик остановился как вкопанный. Гневно взмахнул рукой, словно желая ударить. Его лицо скривила брезгливая мина. Он сказал, словно выплюнул:
— Урод теперь всеми командует! Вам другого начальства не надо!
— Старейшина Вар! Я прошу о прощении! — твердо сказал Йерен.
— Слово сказано, — сиплым голосом подтвердил Вар, подтверждая, что юноша принимает вину на себя.
Стоило человеку, укравшему в первый раз, попросить о прощении, как оно ему тут же давалось. Но если он крал повторно — его били, и били жестоко. Вне зависимости от того, кем он являлся. Таков был закон. Но подростки не знали об этом — слишком мало они пробыли на острове.
— Зачем ты?.. — шепотом спросил Тед.
— Надо, — спокойно ответил Йерен.
Старейшина вышел вон, поминая нечистого духа.
Аль поймал руку юноши, сжался в комок под одеялом и тихо заплакал.
«Будет путь через океан. Долгий—долгий. Будет солнце. И звезды. А Йерен останется здесь»,— возникла в сознании горькая мысль.
В этот миг он позабыл о предстоящих трудностях и лишениях. Он в последний раз всхлипнул, натянул на голову одеяло и заснул.
— Вы должны выйти в путь в последнюю декаду весны, — говорил юноша Теду и Алю. — В это время года нет штормов и еще бывают дожди. Вы какое-то время сможете пополнять запасы пресной воды. Можно выйти и раньше, но тогда вам придется построить судно меньше чем за два месяца. Вы этого точно не сможете.
Йерен никогда не говорил: «Вы построите плот». Он говорил — «судно». Еще время от времени он напоминал ребятам, что никаких отсрочек до следующего года быть не может. Страхи, случайности и доводы разума не имеют значения. Необходимо бежать этой весной.
С каждым днем становилось теплее, и покров туч пропускал все больше света. Небо над островом словно приподнималось. Приближалась весна. Скоро прекратятся дожди, и покажется солнце.
— В первый день весны вы должны начать строить судно, — настойчиво произнес Йерен.
Слова юноши вызвали в душе подростков противоречивые чувства. Огонь борьбы, который с прошлого лета горел в ребятах, угас. В душе начали рождаться сомнения. У обоих мальчиков не возникало и тени мысли о том, чтобы остаться на острове. Не было и страха. Но вместе с тем появилось странное чувство: что-то идет не так! Что? Они не знали ответа на этот вопрос. Подростки даже не говорили об этом друг с другом. Хоть и понимали, что их ощущения схожи. Они продолжали усиленно заниматься борьбой и окунаться в холодную воду. Их тренировки стали сложнее и напряженнее. Оба не осознавали, что стремятся к физическим нагрузкам, чтобы не оставалось сил на тщетные размышления. Но, несмотря на предельные нагрузки, мальчиков переполняли дурные предчувствия. Тучи над островом таяли, иногда сквозь них проглядывало солнце. А вот тяжесть на сердце с каждым днем становилась все нестерпимее.
К тому же Йерен прихварывал. Казалось, он стал еще меньше и выглядел лет на двенадцать. Движения юноши замедлились, глаза на осунувшемся лице блестели, а кожа казалась совсем прозрачной.
— Мое тело не хочет расти, — отвечал он на встревоженные вопросы ребят. — Но это проблемы тела
— А как же ты
— А я — это я. Скоро весна, пора строить судно.
Больше ни слова из Йерена выжать не удалось.
С каждым днем юноша становился все молчаливее, а его голос — все тише. Вскоре сил ясновидящего хватало только на шепот.
За день до нового года, который традиционно отсчитывался с начала весны, тучи над островом разошлись. Это произошло ночью. Почти в ту же минуту, как из прорехи в тучах блеснула ручка созвездия Серпа, Аль подскочил на лежанке. Его словно подбросила вверх какая-то сила. Он сел и, ничего не понимая, широко распахнутыми глазами уставился в темноту.
— Буди Теда, — прошептал рядом Йерен. Его слова звучали приказом.
— Зачем? — недоуменно спросил Аль.
— Пора.
— Что пора?!
— Идти строить судно.
Аль внезапно почувствовал страх. Словно безжалостная холодная сила сворачивалась внутри него, как пружина. В детстве, на стрельбищах, он видел, как человек бьет из ружья по мишеням. Точно такой же леденящий ужас мальчик испытал в тот момент, когда курок щелкнул, а пуля вылетела из ствола. Сейчас Аль чувствовал себя так, словно услышал звук выстрела.
— Тучи разошлись, — продолжал Йерен бесстрастно. — Дождя пока не будет. Буди Теда.
— Что потом?
— Потом мы на складе возьмем инструменты и повалим деревья на поляне Совета. Меня вы возьмете с собой. Я хочу видеть восход солнца.
Аль заставил себя успокоиться. Ничего страшного во всем этом, кажется, нет. И деревья все равно валить надо. К тому же Йерен хочет увидеть рассвет, а это внушало надежду на выздоровление. Да и дело пойдет лучше, если он будет рядом. Подскажет что-нибудь. Да и вообще с ним как-то спокойнее.
Для постройки плота годились только деревья, растущие на поляне Совета. Они так и назывались — корабельные тайхи. Остров Лаок был скалистым. Лишь в центральной его части смогли вырасти несколько тайх. Единственные деревья на острове. Гладкоствольные, ровные, очень высокие, они невольно притягивали взгляд. Чтобы увидеть их крону, не только мальчишке, но и взрослому пришлось бы запрокинуть голову. А по весне тайхи цвели гроздьями белых соцветий, распространяя густой аромат. Поэтому старосты и собирались под ними.
Аль вздохнул: не хотелось уничтожать такую красоту. Но придется.
«Ничего, если мы украдем их, — подумал подросток. — Все знают, что мы собираемся бежать. Люди должны понять, если мы заберем себе тайхи».
Тед заворочался на соседней лежанке. Аль ощутил, что он тоже проснулся.
— Тед! — шепнул рыжий.
— Что?
— Берем Йерена и идем на поляну Совета.
— Зачем?
— Пора валить тайхи и начинать строить плот.
Тед спустил ноги с лежанки.
— Я и сам чувствую, что пора, — сказал он, ощутив непонятную злость.
Черноволосый подросток взял юношу на руки, и все трое тихо выскользнули в предутренний сумрак, зябко ежась. Идти до поляны Совета было около двух километров. Ребят била крупная дрожь, даже ходьба почему-то не согревала. Тучи над их головами разошлись, как ветхая ткань, и из прорехи выглянула ручка Серпа. Но на звезды смотреть не хотелось.
В полном молчании ребята дошли до склада, и Аль взял необходимые инструменты. До поляны Совета они уже почти бежали — Йерен за зиму стал легок, как щепка. Либо Тед возмужал. Так или иначе, но нести юношу оказалось легко.
Вот уже впереди показались очертания холма, на котором виднелись силуэты высоких деревьев. Это и была поляна Совета. Черноволосый подросток глянул на небо. До рассвета оставалось еще около двух часов. Он бережно опустил юношу на плащ, расстеленный Алем, и, запрокинув голову, глянул на голые кроны. Надо валить. Люди проснутся от звука падающих на землю тайх, придут и увидят, что их деревья украдены.
Тед взял топор и еще раз взглянул на дерево. Ему показалось, что тайха слегка светится. Видимо, дерево уже чувствовало весну и просыпалось. Парня слегка передернуло. Он посмотрел на товарища. Аль обеими руками сжимал топор, в его глазах читалась решимость.
— Рубите! — приказал Йерен.
С грохотом рухнуло на землю первое поваленное подростками дерево. Самая высокая тайха. Оба мальчика вздрогнули.
«Одного дерева более чем достаточно, чтобы построить плот для двоих», — подумал Аль.
Но Йерен приказал валить следующую тайху, и ребята не посмели ослушаться. В предутренней тишине вновь раздался стук топора. Когда на востоке стало заметно светлеть, ствол второй тайхи был уже перерублен наполовину.
«Этому дереву больше не жить, — печально сказал себе Тед. — Даже если сейчас мы оставим его».
Черноволосый подросток занес топор и вложил в удар всю свою боль.
— Они уже идут, — предупредил Йерен, глядя в сторону ночлежного дома. Подростки бросили беглый взгляд на дорогу, но ничего не увидели — не рассвело. Но Тед и Аль знали, что юноша прав. Дар ясновидения его ни разу не подводил.
Они появились, когда на землю упала вторая тайха. Толпу возглавлял старейшина Вар. Вид мужчин мог внушить страх даже тем, кто трусом отнюдь не являлся. Люди двигались, молча и тяжело, как лавина. Всего в толпе наблюдалось человек пятьдесят. Вслед за Варом шли сильные мужчины, их плечи угрожающе наклонились вперед. Молодежь и подростки шли сзади. Жители острова, с которыми Тед и Аль провели бок о бок долгие месяцы, сейчас потеряли человеческий облик и походили на диких зверей. У них сейчас отнимали то, что делало их людьми — красоту.
Подростки переглянулись. Оба до этой минуты верили — их поймут. Не осудят. Но сейчас оставалось одно — защищаться. И защищать Йерена.
Аль бросил топор и выпрямился; Тед, напротив, еще плотнее сжал рукоять. Они встали по обе стороны от юноши. Ясновидящий был абсолютно спокоен и смотрел прямо в глаза Вару, который в эту минуту напоминал старого волка. Старейшина остановился. За его спиной встали другие. Это были уже не соплеменники, с которыми подростки делили пищу и кров. Это была стая.
Вар ощерился.
— Воры! — прохрипел он.
Ряды стоящих за ним мужчин угрожающе качнулись вперед. Некоторые сжали кулаки, исподлобья глядя на подростков, но остались на месте. Стая ждала, чтобы вожак указал на виновного. Только тогда можно будет начать расправу. Суд будет законным.
— Старейшина Вар! — прозвенел голос Йерена. — Я украл во второй раз. Я понесу наказание.
— Нет!!! — крикнули Тед и Аль, рванувшись вперед. Их тут же схватили несколько мужчин, резко заломив руки за спину. Тед выронил топор. Он не смог поднять оружие на человека. Оба мальчика рвались, полные ужаса и бессильной ярости. Но их пока не били. Люди ждали приказа старейшины.
— Эти двое действовали по твоему слову, Йерен? — негромко спросил староста, стоящий за спиной Вара.
— Да, — сказал тот.
— Почему?
— Я не объяснил им законы жизни на острове. Они не могут нести наказание!
— Зачем, Иерен? — прозвучал голос кого-то из задних рядов.
— Я за них отвечаю!
Плечи Вара мгновенно обмякли, на лице появилось выражение растерянности. Словно его обманули. Он жаждал расправы. Но не над беззащитным уродом. К нему он испытывал жалость. А над наглыми сосунками, которые посмели поставить себя выше других. Выше него, Вара. Но сказать оказалось нечего. Признавший свою вину должен быть наказан.
В этот миг посветлело. На востоке разлилось розово—золотое сияние, и краешек солнца выплыл над горизонтом. Небо было по-весеннему ясным и чистым. Робкий свет коснулся угрюмых людей, прочертив за каждым из них длинные тени. Йерен тепло улыбнулся. Рассвет! Он его ждал!
Толпа шевелилась. Люди вновь становились людьми. Никто из них не желал зла Йерену. Ведь долгими зимними вечерами он рассказывал жителям острова сказки. Его истории о других мирах и временах согревали сердца, заставляли рассеяться ночной мрак. А еще юноша помогал людям жить. Давал советы: как строить дома, как из старой крупы приготовить хорошее вкусное блюдо. И обучал детей грамоте. Они летом ходили за ним целыми стайками, а потом записывали истории Йерена на пластиковой бумаге. Неважно, что свои знания юноша черпал из неиссякаемых запасов мудрости Умника Кара. Ведь Кар был надменен. Он и погиб из-за этого. Зато Йерен был светочем. Он отдавал людям все, что имел. Никто из жителей острова не мог поднять на него руку. Это такое же преступление, как срубить тайхи.
— Вар, он признал, что виновен, — нарушил молчание один из мужчин. — Закон есть закон.
Старейшина опустил руки.
— Бей, Вар! — раздался еще один голос.
Старик повернул голову так, чтобы никто не видел его лица. Необходимо наступить на себя, чтобы исполнить долг. Испокон веков не случалось такого, чтобы не соблюдали закон. И сейчас он, Вар, по закону обязан ударить беззащитного. Может, даже убить. Йерен настолько слаб, что может скончаться от одного удара. А бить придется по-настоящему, не щадя. Люди смотрят.
Йерен, казалось, не видел того, что происходило вокруг. Он, запрокинув подбородок, подставил лицо лучам солнца и жадно впитывал их. На его губах блуждала улыбка, а глаза искали в небе что-то, чего не могли видеть другие. Совсем будничная картина. Ясновидящий думал о чем-то своем. Глядя на безмятежное лицо юноши, можно было предположить, что нет никакого суда. И не будет удара.
Юноша лежал на спине и, будучи парализованным, не мог даже сесть. Старик Вар, чтобы ударить его, был вынужден встать на колени. Не ногами же бить? Он размахнулся и что есть силы нанес удар Йерену в челюсть. Голова юноши дернулась вправо. Он, казалось, вообще не заметил удара. По толпе прокатился чуть слышный тяжелый вздох. А старейшина Вар склонился над Йереном, часто моргая слезящимися глазами. Ничего серьезного случиться не должно. Он, Вар, бить умеет. Перелом, если что, потом вправят...
По телу Йерена пробежала легкая судорога. На лице промелькнуло недоумение. И, уже непослушными губами, юноша произнес:
— Оставляю наследство...
Он из последних сил протянул руку в сторону срубленных тайх.
Стоящая полукругом толпа мгновенно распалась. Люди склонились над Йереном. И промолчали. Поздно. Тед и Аль, которых уже никто не держал, вырвались и понеслись к юноше. Рыжеволосый подросток склонился к груди Йерена. Сердце того не билось. Юный зохр ничего не понимал в медицине. Но он видел и так. Это сломанное хрупкое тело, в котором жила душа его друга, спасти невозможно. Жизнь уходит по капле. Где теперь Йерен? Ведь в мире, огромном, живом, в том мире, где на небесах — звезды, а на земле — люди, должно найтись место его душе. Ведь не может быть так, что совсем...
Тед и Аль склонились над телом юноши. Мир качнулся перед их глазами. И на мгновение обоим мальчикам показалось, что из сердца Йерена выскользнул золотой луч и ушел прямо к солнцу.
Увидев это, юный зохр одним движением вскочил на ноги. На глаза ему пала кровавая пелена. Он увидел врага. Того, кто скрутил ему руки. Не дал вырваться и защитить друга. Весь мир словно сжался в точку. В душе полыхнула слепая ярость. Тед сжал кулаки и пошел на мужчину огромного роста. Убить эту тварь! Мальчик перемещался вокруг врага, ища слабое место. Фигура противника плыла. Враг менял позу. Его голова нависала над мальчиком, как огромный созревший плод. Ее хотелось разбить одним ударом на мелкие части. Тед прыгнул, целясь в челюсть. Удар пришелся в плечо. Противник легко ускользнул. Подросток двинул ему кулаком под ребра, желая сломать нижние. Не получилось. Удар ушел вдоль тела. Тед замахнулся опять. Но его руку перехватили стальной хваткой. Мужчина взял юного зохра в захват. Не помогли никакие приемы борьбы. Этот гад не желал его бить!
— Будет вам! — хрипло бросил старейшина, глядя на драку. Гигант тут же отпустил подростка. А Тед, не раздумывая, дал ему в челюсть, сбивая костяшки. И отшатнулся, не получив ответного удара. Противник, сделав два шага назад, в упор посмотрел на него. На лице молодого гиганта читалась брезгливость.
— Сопляк, — процедил мужчина сквозь зубы и отошел в сторону.
Тед опешил. Ярость бесследно исчезла. Осталась боль: Йерена нет в этом мире! Краем глаза подросток увидел рыжую шевелюру Аля. Тот стоял в нескольких шагах от него. Голова опущена, лицо бледное, губы сжаты.
— Парни!
Оба повернулись на голос. К ним размашистой походкой шел Сиг. Тот самый человек, что носил Иерена на руках, как больного племянника.
— Надо жить, парни, — сказал он печально. — Йерен был уже совсем плох. Он не дотянул бы и до конца лета. А теперь вы должны распорядиться наследством, которое он вам оставил.
— Какое наследство? — глухим голосом спросил Тед.
— Тайхи. Они теперь ваши. Можете срубить все. Вам никто больше слова не скажет.
Йерена хоронили всем миром. Без положенных слов и обрядов. Жители острова их не знали. Просто вырыли могилу на самом высоком холме и опустили в нее тело юноши. Над его головой теперь всегда будет шуметь тайха. Единственная. Самая молодая. Ее не срубит никто, никогда. А расти дереву более пятисот лет. И еще двести лет жить. Вот такой памятник будет стоять над могилой юноши, отдавшего жизнь за свободу других. Памятник живой. Почти вечный. Цветущий весной. А если в дерево ударит молния... Что ж, не расти больше тайхам на острове. Ветер не принесет новых семян, потому что до Большого Мира тысячи километров. Если упадет тайха — то все. Значит, Дух Жизни отступился от жителей резервации. Нужно блюсти закон. И оставаться людьми. Другого шанса не будет. Одно цветущее дерево на весь остров. На всех людей. Одна жизнь на всех.
Похоронив Йерена, жители острова собрались на поминальный костер. Тогда один из молодых мужчин, обращаясь ко всем сразу, сказал:
— Я пойду с ребятами. Тут, на острове, нечего делать.
Те хмуро переглянулись. Чужого? С собой?
Светловолосый парнишка лет четырнадцати сверкнул озорными глазами:
— А можно, я тоже?
Тед и Аль ничего не успели ответить. С места вскочил черноволосый мальчишка двенадцати лет.
— Я! Тоже!
Главные зачинщики побега недоуменно захлопнули рты. Кажется, их уже никто не спрашивает.
— Вы не сумеете построить корабль, — вступил в разговор Сиг.
— Я кое-что знаю об этом, — задумчиво проронил молодой флегматичный мужчина.
— Откуда? — вскинулся Аль.
— А демон его знает. Если бы мне в руки дали какой-нибудь инструмент, оно бы по ходу и всплыло...
Старейшина Вар хмыкнул. Если Рад Скала начнет что-нибудь строить, то выстроит прочно. Даром что этот умелец не делает почти ничего. Неинтересно ему, увальню, строить сараи. Изобретать норовит.
Старик встал и провозгласил:
— Объявляю совет старост острова.
Пожилые мужчины поднялись со своих мест, и ушли на поляну Совета, к поваленным тайхам. Через некоторое время они вернулись, и старейшина объявил Теду и Алю:
— Если люди хотят уйти с острова, то никто не вправе им мешать. Но мы, старосты, не желаем встревать в это дело. Вы хотите бежать. Вы решили, что вы лучше других. Ну, так будьте! — в голосе старосты прозвучала издевка. — Тайхи — ваше наследство. Все, кроме одной. Можете их валить. И Дух Жизни с вами!
Произнеся эту речь, Вар развернулся спиной к собранию и двинулся прочь. Остальные старосты ушли следом.
Мальчики стояли перед собранием и глядели на остальных жителей острова. Оба пребывали в смятении. Аль обернулся к Теду. Художник, едва хлебнувший невзгод, он был откровенно напуган. Умный начитанный мальчик... Он был еще не готов к настоящим трудностям. В эту минуту Аль чувствовал: Тед старше, сильнее.
Юный зохр положил руку ему на плечо. А сам смотрел в никуда. Он видел, как у старейшины Вара тряслись руки. Потому что он только что убил человека. Йерена больше нет.
Люди вставали со своих мест. Некоторые шли прочь. Но двенадцатилетний черноволосый мальчишка, сорвавшись с места, подбежал к Теду, схватил его за руку и крикнул:
— Я с тобой!
Тед взглянул на него и потрепал по плечу. Вслед за ним поднялись и подошли остальные. Юноши. Подростки. Мальчишки. Они ждали решения. И каким будет это решение — ясно. Теду вдруг до боли захотелось сжать кулаки. Уйти прочь. Но его левая рука лежала на плече Аля, а в правую мертвой хваткой вцепился мальчишка. Отступать некуда. Это — команда. А он — капитан.
— Идем все, — выдохнул он. — Общий сбор на рассвете, под тайхами. Предстоит много работы.
Невдалеке от подростков совещались мужчины. Один из них поднял голову и сказал:
— Эй, парни!
Тед и Аль оглянулись. К ним шли Рад Скала и двое лучших строителей острова.
— Мы поможем, — сказали они.
Умытое дождями небо над Таймой прорезали изящные черные шпили. Стояла весна. Солнце, клонясь к западу, красило облака пронзительно-ярким багрянцем. Наблюдателю, зависшему на дирижабле над городом, могло показаться, что столица, воспетая поэтами древности, — мечта, сказка, картинка из сна. Город из белого камня в излучине реки отражал краски заката, словно огромное зеркало. Стройные здания Новой Таймы вздымали к небу высокие фигурные башни, и душу при виде них охватывал восторг. Чистота и величие. Сила и простота. Никогда не пасть этим башням под натиском обезумевших человеческих орд. Белоснежные стены не будут запятнаны кровью и грязью, как в минувшие тысячелетия. Ведь Контроль крепко держит власть. Контроль — это сила. Все мерзкое, все животное в человеке подавлено. Остается лишь путь к совершенству и возможность созерцать красоту. Необходимость ее созерцать.
И если бы вдруг наблюдатель, находящийся в гондоле дирижабля над городом, решил вдруг спуститься с высот и побродить по улицам Таймы, он бы не растерял ощущения восторга. С чего бы? Высокие башни столицы, отстроенной заново уже в эпоху Контроля, великолепно смотрелись вблизи. Выстроенные на перекрестках широких проспектов, они служили маяками Пути к Совершенству. Говоря проще, с них было легко наблюдать за горожанами. И рядовые из спецотрядов Контроля, вооруженные навыком чтения мыслей и видения ауры, несли вахту на этих башнях, приглядывая за движением толп по проспектам.
Паромобили и велосипеды считались такой же нелепой роскошью, как и в Маэре. Но на их владельцев смотрели здесь косо. Ведь глубоко под землей пролегали тоннели метро, и станции метрополитена, огражденные лишь символической колоннадой, встречались в столице почти на каждом углу. В Тайме метро отнюдь не являлось роскошью. Оно являлось средством передвижения — дешевым и быстрым. Да и выглядело не так архаично, как в Маэре. Легкие поезда из современного металлопластика появлялись на станции раз в десять минут. Сидячих мест в поездах не имелось. Многие инженеры из Службы контроля технологий, не имеющие высокого звания, с издевкой поглядывали на дым из трубы головного вагона. Это — не паровоз. Тогда что это? Поезда, без сомнения, влечет какая-то неизвестная сила...
У Контролирующих высокого ранга, живущих в столице, имелись и другие игрушки. Например, сама Старая Тайма. От прекрасного города, заложенного за четыреста лет до эпохи Контроля, осталась всего пара кварталов. Остальное снесли. Зачем, собственно, новому городу память о прошлом? А то, что осталось, забрали себе господа. Маленькие двух-трехэтажные домики стали жилищами членов Большого Совета и еще нескольких важных персон. Особняки охранялись. Охранник — Контролирующий низкого ранга — вполне способен был вызвать группу ментального подавления, если какому-нибудь сумасшедшему придет в голову посягнуть на имущество членов Совета. Труп слюнявого идиота, в которого превращался безумец, несложно убрать.
Все в Тайме было на своем месте. Как в теле красивого человека. Ни ноты провинциальной запущенности и бытовой заскорузлости, как в каком-нибудь Петре. Ни сентиментальности, как в маленьком Маэре. Но некоторым казалось, что в столице чего-то не хватает. Чего-то неуловимого, что есть в остальных городах. Почему отсюда бегут? Дух Опустошения знает.
Неудачники говорят, что душу свою искать. Мол, в столице души нет. Ну и пусть себе думают так. Дуракам здесь не место. Пусть бегут. На их место приедут другие, желающих хватает.
Небо светилось оранжевым пламенем, словно огромный костер. Редкие перистые облака неистово пылали. Они походили на реки металла. Лишь западный край неба горел ровным багрянцем. Не зря Мастера Слова во все времена слагали строки о небе над Таймой.
Господин Сахой Ланро цокнул языком, восхищенно задрав голову. Трость с металлическим наконечником звякнула о булыжники мостовой. Впрочем, созерцание лишь помогало унять беспокойство, одолевавшее Ланро все последнее время. Бывший разведчик нутром чуял, что его новая должность — ловушка. Невысокого полета он птица. Вот и угодил в золоченую клетку.
Яркий свет закатного неба резал глаза. Ланро сощурился, опустил голову и медленно пошел по мощенной булыжниками улочке Старой Таймы, постукивая тяжелой резной тростью в такт шагам. Это несколько успокаивало. Тайма — большой город. Слишком большой для Сахоя Ланро, маленького человека.
Управляющий и Контролирующий подумал об интригах Большого Совета, и горло мучительно сжалось. Ланро привычно сглотнул ком. Еще в Маэре ему стало ясно, зачем его вызвали в столицу, сделав членом Большого Совета. «Черному старцу», Лаэну Маро, потребовалась новая марионетка. Выбора у бывшего разведчика не оставалось. Или ехать в Тайму, или снимут с должности. Подавив липкий страх, Ланро прибыл в столицу и предстал перед «черным старцем». Тот, согласно традиции, ожидал его на перроне, у выхода из вагона. Доверительная улыбка. Резная тяжелая трость, инкрустированная драгоценностями. Богатый наряд. Все это отвлекало внимание от глаз властного старика. А они не обманывали. В каждом человеке Лаэн Маро видел вещь, которую нужно использовать по назначению. Потом начался фарс под названием «вхождение в должность». Маро, доверительно улыбаясь, показывал новоявленному члену Большого Совета, как нужно дергать марионеток за нити. И как он собирается дергать за нити Сахоя Ланро. И как нужно подчиняться, чтоб всем было удобнее.
В эти черные дни бывший разведчик осознал, что такое ненависть. Умозрительное понятие, чувство, казавшееся бессмыслицей Мастеру Совершенного Спокойствия, стало реальным кошмаром. Ненависть и к Маро, и к себе самому. Представления о Совершенном Спокойствии, вбитые со времен обучения в Академии, развеялись, как дым, оказались иллюзией. Ланро ненавидел. Он желал смерти Маро. А тот только посмеивался и продолжал обучать.
«Птичка все понимает, да только из клетки не вырвется, — считал «черный старец». — Не с его средним умом. Не с его полной бездарностью».
Маро умел ставить блоки от чтения мыслей, но все это можно было прочесть по глазам. Именно тогда Ланро возненавидел себя за ограниченность. Может, именно из-за ненависти, иррационального чувства, неуместного в стенах Академии, случилось то, чего не предполагал даже Маро.
В тот день новоявленный член Большого Совета сидел на неудобном стуле в аляповато—пышном кабинете «черного старца». Напротив него в высоком удобном кресле устроился сам Маро. Вокруг них, словно жерди, торчали четыре секретаря с абсолютно бесстрастными лицами. Воздух был сперт и гудел от нервного напряжения. Продолжалось «вхождение в должность». А по сути, старик ломал волю преемника. И все это понимали. Зрачки Ланро, напоминавшие два пустых коридора, смотрели в стену мимо начальника. Он устал притворяться. Но «черный старец» требовал отчет о работе.
— Среди студентов Большой Академии выявлено несколько лиц, неспособных к Контролю, — бесцветным голосом произнес Ланро.
— Это как? — спросил Маро, не перестав доверительно улыбаться.
— Они не способны давить.
«Черный старец» иронично приподнял одну бровь.
— Кто докладывал? — поинтересовался он.
— «Группа влияния» из числа преподавателей Академии.
— Подробности?
Ланро ни с того ни с сего глупо хмыкнул, глядя в стену мертвыми глазами. Слова не лезли из горла. Он ощутил, что его ненависть живет своей собственной жизнью. Он больше не может ее контролировать. Что— то черное, вязкое, страшное заполняло собой тело и душу. Тошнота подкатывала к горлу. Очень хотелось освободиться от этого. А больше всего — от Маро.
Бывший разведчик хрипло выдохнул. И ненависть вдруг ушла. А «черный старец» в тот же момент побледнел и схватился за сердце. В глазах застыли недоумение и ужас.
«Не сломал... это ничтожество. Я умираю...»
Маро внезапно осел в кресле, завалившись на бок, и прикрыл глаза, хватая ртом воздух. Ланро недоуменно уставился на скорчившуюся фигуру, хотел что-то спросить, но мир в его глазах тоже померк.
Неизвестно, сколько прошло времени. Бывшему разведчику так и не сообщили об этом. Он пришел в себя на богатой постели, в чужом доме. Первое, что увидел, — мужская рука. Рука держала наполненный чем-то стакан.
— Воды, господин? — осведомился голос откуда-то сверху.
Ланро не ответил. Внутри было пусто. Он испытывал безразличие даже к собственной жажде. Но слуга не ушел, пока бывший разведчик не сделал несколько глотков. В воду что-то подмешали, потому что Ланро почувствовал себя лучше и сел на постели.
Дверь отворилась. В нее проскользнул невысокий, гармонично сложенный юноша с детским лицом. Бывший разведчик глянул на юношу и похолодел. Все знали, кто это такой. Сын Лаэна Маро давным-давно мог бы иметь взрослых детей, если бы предпочитал отношения с женщинами. Но о его предпочтениях не говорилось. При упоминании его имени люди бледнели. А сам Даэр Маро, сложив губки бантиком, деловито сновал в высших кругах Академии. Посещал он и членов Большого Совета, спрашивая, не нужна ли им помощь. А те не отказывались. Подавить чью-то волю — одно, а обагрить руки кровью — другое. Лучшая из марионеток собственного отца, Даэр Маро был незаменим, потому что являлся убийцей. А сейчас он танцующим шагом шел к постели Сахоя Ланро. Взяв разукрашенный стул, он сел рядом с больным и взглянул на него. Предвкушающе, словно дитя на вкусную конфету.
— Я вас искренне уважаю, Ланро, — небрежно проговорил он. — Вы «сделали» папу.
— Не понимаю.
— Но это, собственно, ничего не меняет, — продолжил садист, не обратив внимания на реплику. — Меня зовут Даэр. Прошу просто по имени. Мне будет очень приятно.
Ланро безразлично кивнул.
— Могу вас обрадовать, — продолжил Даэр игриво. — Вам досталось имущество папы. Этот дом, слуги, еще один дом. В том числе и моя... гм... приемная мама. Кайра Тойдо. Поверьте, Ланро, она очень красива.
Больной снова кивнул.
— Должность папы осталась при вас. Вы — глава Спецслужбы внутренних связей и член Большого Совета, — в голосе Даэра прозвучала издевка. — Собственно, папа еще не помер, но это случится на днях. Инфаркт... — последнее слово он протянул с удовольствием.
Бывший разведчик продолжал, молча слушать.
— Все уже решено. И не дергайтесь, — продолжил садист. — Иначе вступите в отношения со мной. Очень тесные, но, к сожалению, недолгие. Если хотите избежать такого... гм... исхода, прислушивайтесь к решениям других членов Совета. И исполняйте буквально. Особенно... — Даэр склонился к Ланро так, что того передернуло, — ловите каждое слово главы Спецслужбы идеологии. Я стал его правой рукой после папиной смерти.
Сахой Ланро тупо смотрел, как садист непринужденно поигрывал правой рукой, как будто демонстрируя, чем он является. Пальцы были унизаны кроваво—красными перстнями. Это подействовало гипнотически, и больной вновь потерял сознание.
Когда Ланро очнулся, возле постели сидела красивая женщина.
— Здравствуй, я Кайра, — представилась она мелодичным голосом. — Меня не нужно бояться. Я тоже игрушка...
Когда, поев и напившись успокоительного, Ланро забылся беспокойным сном, Кайра Тойдо вышла из спальни и подошла к большому овальному зеркалу.
«Я еще хороша, — подумала женщина, внимательно оглядев себя с ног до головы. — Но нужно ли, чтобы Сахой стал сообщником? Впрочем, слово «сообщник» не очень здесь подходит. А «друг» звучит слишком интимно».
Красавица сжала губы и силой воли загнала эмоции внутрь.
«Все должно быть предельно конкретным, — решила она. — И выглядеть нужно всегда безупречно».
Из зеркала на Кайру смотрела изысканная платиновая блондинка неопределенного возраста. Густые волосы струились вниз до середины спины. Вместе с большими светло—зелеными глазами с миндалевидным разрезом они являлись основным козырем внешности Мастера Танца. Кайра отнюдь не являлась «шикарной блондинкой». Слишком маленькая для этого имиджа грудь, хоть и красивой формы. И слишком высокий рост.
«Выше Сахоя, — красавица чуть слышно вздохнула. — Как бы это не вызвало комплексов. А каблуки носить надо».
Оглядев свое отражение еще раз, Кайра широким, почти мужским шагом вышла из комнаты. А перед кем сейчас лицемерить? И есть время для того, чтобы отточить Мастерство.
Спустившись на первый этаж и переодевшись, женщина вошла в большую пустую комнату с однотонными стенами. Помещение для тренировок она получила с тех пор, как стала фавориткой Лаэна Маро. И его шпионкой, разумеется. Для чего еще женщина импотенту, свихнувшемуся на власти? Впрочем, шпионила не сама Кайра — для этого она была слишком заметной. Это делали ее ученицы. Обученные девушки в статусе Контролирующих приходили к клиентам для совместного танца, особыми способами выправляя их энергетический контур. Часто дело кончалось постелью. А там чего только не выболтают... Танцовщицы к тому же владели навыком чтения мыслей. А если время от времени девушки посещали дом или дачу Лаэна Маро, то, что в этом странного? Дело понятное.
У Кайры имелась целая сеть превосходных агентов. Но она уже давно пожалела о том, что ее создала. Однако менять что-либо по-настоящему — поздно. Нужно жить в этом мире и не показывать своих чувств. Даже себе не показывать. Сахой теперь знает, что существует обученный Контролю профессиональный садист. Скоро он поймет, что есть обученные проститутки, обученные курьеры, роющиеся в головах тех, к кому посланы, и многое другое. С ней, Кайрой, или без нее, но поймет.
«Быть вместе, — сказала женщина на языке танца, выписывая сложнейшее па. — Ты слаб. Я слаба. — Ее руки раскрылись в объятии. — К тому же ты мне просто нравишься».
Кайра добилась расположения Ланро, и это случилось довольно скоро — через два дня после их встречи. Дальше тянуть было просто нельзя — состояние бывшего разведчика беспокоило. Серый, осунувшийся, он проснулся, чуть ли не через сутки и уставился в стену пустым взглядом. Женщина, увидев его таким, выгнала вон слуг и сама накормила. Попыталась разговорить, как-то растормошить. Надавила на чувство достоинства: предложила взять себя в руки и вместе пойти в город.
— Нет, — сказал Ланро равнодушно.
И Кайра с ужасом поняла: у него сейчас нет никакого достоинства. Нет желаний, нет целей. Нет страха перед ней, Кайрой. И симпатии нет. Только на дне души засел тихий ужас перед Советом и необходимостью жить дальше. Он глядел равнодушно и тускло; женщину, хлопочущую над ним, он воспринимал как деталь обстановки. И тут Кайра разозлилась. Все мужчины видят в ней только красивую вещь. Останавливало одно: она осознавала, что это депрессия. Энергетический контур Сахоя тускнел на глазах. Он сорвался. А может, сломался? Но Кайра была реалисткой. Тело у него крепкое, сильное. Значит, и все остальное приложится. А про Дух Опустошения пусть думают те, кто не доверяет природе.
Когда Ланро снова заснул, женщина знала, что следует сделать, когда он проснется. Ведь она являлась не только Мастером Танца, но и Мастером Тантры. Полным слиянием можно убить. А можно дать жизнь. И она знала, как.
Следующее пробуждение застало Сахоя на границе ночи и утра. Он механически взял стакан, стоящий у изголовья, и отпил. Вкус воды показался неестественно свежим. Больной понял, что его опять опоили, и горько вздохнул. Хотелось заснуть, чтобы больше не просыпаться. Не думать вообще. Ни о чем, никогда. Но внутри нарастало какое-то странное
беспокойство. Ланро попытался избавиться от него, но не смог. Сердце забилось быстрее. Он разлепил веки и начал разглядывать комнату. Синие сумерки за окном показались таинственными и привлекательными, словно что-то еще могло ждать впереди. Что ж, совсем неплохая иллюзия. Сахою почудилось, что он слышит звуки, которые даже нельзя назвать музыкой. Неритмичные, легкие, как порывы ветра. Может, это смерть пришла? Или он сходит с ума?
В соседней комнате Кайра, установив маленькую звонницу из серебряных и золотых колокольчиков, скинула платье, затем все остальное, оставшись в набедренной повязке из белого хлопка. Кинув в стакан щепоть порошка, она выпила снадобье и встала в полный рост перед зеркалом. Хороша! Полная жизни, высокая, статная, она являла собой воплощение женственной силы. Щеки ее разрумянились, глаза и губы блестели — порошок начал действовать. Отведя взгляд от зеркала, Мастер Тантры прислушалась к своим ощущениям. Он проснулся и выпил! Теперь не понимает, что с ним происходит. Пора!
Женщина выскользнула за дверь и вошла в синий сумрак спальни Сахоя Ланро. Он резко сел на постели и уставился на нее взором, полным жгучей тоски и желания чего-то необъяснимого.
«Ты подсыпала эйфории. Но зачем?» — обвинил он без слов.
«Не эйфории. Сейчас поймешь что. И себе я подсыпала тоже».
«Ну, зачем это все?!» — возопил он, глядя на Кайру и понимая, что именно сейчас должно произойти.
Мастер Тантры с бесцеремонностью богини забралась к нему на постель и села верхом на напряженное тело Сахоя. Плечи ее откинулись назад, соски маленьких, совершенной формы грудей заострились. Взгляд был ждущим, улыбка — торжественной. Не совращение, а самораскрытие.
Голова Кайры склонилась, руки начали медленно стягивать одеяло. «Ну, дай женщине то, чего она хочет. Ну, дай...» — мягко настаивала она.
«Я не умащен благовониями. Я не мылся два дня. Я вообще ничего не могу!» — лихорадочно сопротивлялся мужчина.
Кайра не собиралась удостаивать эту глупость ответом. Потому что уже поняла — может и хочет.
Через полчаса, когда все закончилось, Ланро тихо заплакал. Как дитя — не сопротивляясь слезам. Последний раз он плакал в детстве. Кайра, обняв, выти рала его мокрое лицо ладонями.
— Спи, — сказала она, плотно прижавшись. И добавила в ответ на его безмолвный вопрос: — Не уйду.
С тех пор между Сахоем и Кайрой установилась незримая, но неразрывная связь. На людях они умели вести себя равнодушно. Да и друг с другом частенько вели себя сдержанно — сказывалась привычка к Самоконтролю. Но внешняя холодность не значила ничего. Вообще ничего. Потому что каждый из них знал — если одному тяжело, то другой встанет рядом. Для обоих это стало такой же реальностью, как ежедневный восход солнца. Оба отчитывались друг перед другом о необходимости за кем-то шпионить и о текущих делах. А состояние души видно и так. Они держались друг за друга, чтобы не потонуть в пучине окружающей скверны. Союз двух слабых стал монолитом, который не могли разрушить сильные мира сего. А цель у них была одна — переступить через собственное бессилие.
— Я бездарь, — признавался он ей.
— Ты выстоял в схватке с Маро, а остальные пошли ко дну, — усмехалась она. — Милый, это талант.
Случалось и по-другому.
— Я шлюха, — срывалась она. — Еще в юности...
Он прикасался к ее плечу, и она замолкала.
— Я знавал шлюх, — отвечал он сурово. — Они хотят самое себя, а не мужчину. Занимаются Самоконтролем. Мужчина для них — инструмент.
Мастер Тантры вздыхала и понимающе улыбалась.
И по ночам, когда они сплетались в порыве — лицо к лицу, тело к телу, до боли, до судорог, — в то же время их души стояли спиной к спине, как солдаты, где-то в недосягаемой выси. Осознавали ли они это? Вряд ли. Иногда обоих одолевало недоумение: почему они вместе? Но иначе уже быть не могло.
Кайра, как ни билась, но не смогла восстановить душевное равновесие Ланро. Он слишком резко лишился иллюзий и больше не видел вокруг себя ничего, на что можно было бы опереться. За исключением самой Кайры. К ней он тянулся почти инстинктивно. Тогда женщина, тщательно все, продумав и взвесив, помогла партнеру воздвигнуть вокруг себя стену защиты. Создать маску, за которой не видно лица.
Бывший разведчик, доверившись ей, принял правила новой игры. И теперь каждый день из парадного входа особняка выходил солидный спокойный мужчина. Плечи Ланро, ранее очень подвижные, стали казаться массивнее и тяжелее. Он немного прибавил в весе. Чуть наметившееся брюшко обтягивал богатый парчовый камзол, заколотый у ворота брошью с бордовым Святым Камнем. Панталоны в тон камзолу. Отделанные металлическими пряжками высокие сапоги. Много мелких деталей одежды, в которых взгляд собеседника мог надолго увязнуть. И, разумеется, трость. Резная, тяжелая, из драгоценной породы дерева. Она добавляла солидности, подчеркивала высокий статус владельца. Черты лица Управляющего и Контролирующего едва заметно расплылись и отяжелели. Даже взгляд, казалось, подернулся пленкой сытого самодовольства. Но все это являлось уловкой. Кайра научила Сахоя нужным образом напрягать мышцы вокруг глаз, чтобы другие видели то, что желали увидеть.
Шли дни — одинаковые, словно звенья цепи. Дни складывались в декады и месяцы. Казалось, ничто уже не может разомкнуть этот заколдованный круг. Но Кайра мягко просила: терпи. И бывший разведчик терпел. Вскоре у Ланро появился еще один повод мириться с происходящим: в начале зимы пришло письмо от Онера Хассера.
«Весьма странная просьба, — отметил про себя бывший разведчик. — Впрочем, чего еще ждать от сумасшедшего гения?»
В письме говорилось:
«Ланро, зачислите в Академию Виллена Некора двенадцати лет. Родом из Тайнга. Мальчик прибудет за несколько дней до отборочных тестов, и вы сами увидите, что за подарочек я собираюсь сделать системе Контроля. Рассчитывайте на любую поддержку. С благодарностью, ваш Онер Хассер».
«Из Тайнга», — мысленно повторил бывший разведчик, мечтательно щурясь.
Название загадочной деревушки перекатывалось на языке, как конфета. Впрочем, рот раскрывать нельзя. Следует, напротив, захлопнуть его покрепче. Сделав глаза подобием тусклых стеклянных бусин, Ланро направился на встречу с главой Спецслужбы идеологии.
— Совет получил ходатайство Хассера, — проронил господин Тиссен, сухощавый высокий старик. — Мы выставим мальчику высшие баллы заранее, какую бы чушь он ни нес. Тестирование будет закрытым. Вашей заслуги здесь нет, Ланро. Вы неважно работаете, но об этом поговорим в другой раз. Мы зачислим мальчика потому, что Совету нужны прогнозы толкового социоматика.
Бывший разведчик кивнул, развернулся и вышел. В глазах горел азарт. Мальчишка из Тайнга! Хассер предупреждал его еще в Маэре, что жители этой деревни — не люди. Если не врал, разумеется. Ланро с наслаждением ощущал, как под ногами разверзается пропасть. В этом его не поймет даже Кайра. Впрочем, он сам себя не очень-то понимал. И понимать не желал. Оставалось лишь дождаться весны — в жизни появилась какая-то цель.
За полдекады до наступления весны солнце уже жгло, покрывая лицо воспаленным румянцем и заставляя слезиться глаза. Разогнав зимние тучи, оно вскарабкалось на небо повыше и за день высушило мостовые столицы. Обнажились глубокие трещины в белых камнях. У Контролирущих немного упала эффективность работы. С наступлением тепла почти все обученные испытывали нечто, подобное легкому шоку. Весна, к сожалению, не поддавалась Контролю.
Исключением из правила не являлся и Сахой Ланро. Кое-как напялив камзол и панталоны на располневшее за зиму тело, он не надел дежурное выражение лица. Внутри что-то дергалось, переворачивалось. Неудивительно. Нужно ехать на главный вокзал, встречать Виля Некора с поезда. Потом вести это маленькое чудовище к себе в дом, знакомить с Кайрой. Намечалась семейная сцена, первая за совместную жизнь. Впрочем, не до того. Намечалось нечто куда большее. Это было гораздо страшнее.
Не прошло и часа, как бывший разведчик стоял на перроне, облокотившись о парапет. Он приехал заранее. Сердце стучало, и мысли отчаянно путались.
Еще на подъезде к столице Виля ударило что-то невидимое.
Дух Опустошения! — скороговоркой выдохнул он. Онер научил его правильно ругаться.
Под ложечкой нехорошо дергало, накатывали слабость и тошнота. Воздух стал вязким, словно густая болотная жижа.
«Тайма будет высасывать силы, и обезличивать, — мальчик вспомнил слова друга. — Я не нашел иного способа, кроме побега. Но его найдешь ты».
Виль преодолел слабость в коленках и высунулся в окно. Ничего особенного за окном не было. Лишь столбы, между которыми натянули веревки. Длинные. Только зачем? Белье здесь сушить некому. Впрочем, Онер предупреждал — возле города есть эти штуки, что это такое — отвечать отказался. Государственная тайна. Сказал, сам разберешься, если захочешь.
Паровоз сбросил скорость. За окном потянулись небольшие приземистые здания — заводы. Мальчик вспомнил, что говорить о заводах нельзя. Это табу.
— Лучше уж поминай, ядрен корень, — втолковывал Онер. — Или уж говори о детородных органах без обиняков. Это пристойно, поскольку у каждого есть. Но про заводы — ни-ни... Из Академии выпрут и отправят на тот самый завод.
Виль скосил глаза к переносице, прищурился и проморгался. Со стороны это смотрелось несколько дико, но мальчику было не до того. Он испытывал одновременно тошноту и любопытство. Еще на вокзале Маэра, на пересадке, Виль освоил нехитрый прием: если худо до рези в желудке и темноты в глазах, то коси глазами. Перекошенный мир видно, когда сам перекосишься.
Мальчик уперся лбом в оконное стекло. Кончик носа слегка расплющился. Интересно же! Вокруг заводов болтались большие тяжелые «мысли». Как паутина с множеством пойманных мух.
«Нити тянутся за холмы. А паука не видно. Наверное, он где-то там», — подумал Виль и развернулся по ходу поезда, в сторону Таймы.
Дальше стало вообще ничего не видно. Коси не коси — тьма-тьмущая. Поезд въехал в тоннель. Через несколько минут он вынырнул на перрон, и глаза мальчика буквально ожгло светом.
— Тайма! Прибыли! — кто-то бесцветного вида открыл и тут же закрыл дверь в купе Виля.
Мальчик накинул холщовую сумку и двинулся к выходу. В лицо ударили странные звуки и запахи. Виль задышал глубоко и медленно, как учил Онер, и тошнота отступила. По всей платформе маячили разодетые люди. Среди них нужно найти одного — Сахоя Ланро.
«Не этот, — бурчал себе под нос Виль, наталкиваясь на людей, — не этот, не этот...» Вдруг взгляд мальчика привлек мужчина, стоящий у парапета и растерянно смотрящий по сторонам. Он напоминал встрепанную городскую птицу, попавшую в слишком людное место.
«Явно чужой здесь», — пронеслось в голове Виля.
В то же мгновение взгляд незнакомца упал на него, и глаза мужчины широко распахнулись. Незнакомец отлепил тело от парапета и неуверенным шагом направился к мальчику.
— Виль Некор? — резко спросил он.
Мальчик смущенно кивнул. По всем правилам далее нужно было спросить его: «Господин Сахой Ланро?» — но не получалось. На языке почему-то вертелось: «Дядя Сах Неудачник». Он прикусил язык и промолчал. Ланро, нарушая приличия во имя целесообразности, взял его за руку, и оба двинулись к выходу из вокзала.
Они, молча, шли по улицам, потом ехали на каком-то ужасном подземном поезде.
«Страшно много людей. И почти все червивые», — ежился Виль.
Было худо, коленки дрожали. Потом они опять шли по улицам. Все вокруг жутко давило. Но вопрос, как следует называть неудачливого члена Большого Совета, отпал сам собой.
— Дядя Сах! — раздраженно выдохнул мальчик. — Сколько можно лезть ко мне в душу?! И так худо. Может... это... потом
— Не потом, — рассудительно сказал Ланро. — Четыpe дня тебе готовиться к тестам, что еще тяжелее. А потом будет комиссия...
— Ядрен корень, — пробормотал Виль, сделав дыхательное упражнение.
— Вот—вот, — удовлетворенно ответил Ланро. — Им, молодой человек, написали не вступительную работу, а целую диссертацию. Впрочем, насколько вы человек, я еще разберусь. А пока держите себя в руках, господин Контролирующий!
Зачисление в Академию прошло на удивление тускло. Виль, наряженный в новый камзольчик, стоял перед двумя стариками и одной увядающей дамой, растопырив ментальные щупальца. Интересно! Сейчас начнут задавать вопросы, всячески «брать на излом и провоцировать. Не дожидаясь вопросов, мальчик «полез в душу» к экзаменаторам. Те вяло закрылись. Виль погрустнел и спросил:
— Господа, вы читали мою диссертацию, точнее, вступительную работу?
Высокий желчный старик пожевал губами, обводя бесцветным взглядом большой зал.
— Виллен Некор из города Пегра, — произнес он. — Вы зачислены на первый курс Большой Академии, на факультет социоматики. Тесты пройдены вами успешно. Так сообщил нам уважаемый глава Спецслужбы внутренних связей, — старик сухо кивнул в сторону Ланро. — Вы свободны, молодой человек.
Виль чуть не открыл рот от изумления, но сдержался.
«Поклонись им и выйди из зала», — направленно подумал Ланро, стоящий за спиной мальчика.
В коридоре Виль дернул бывшего разведчика за рукав.
— Дядя Сах, вы дрессировали меня все четыре дня!
— Нещадно, — подтвердил тот. — Но ты все равно не готов. Экзаменаторы это тоже видят и вскоре отчислят тебя. Через месяц, я думаю. Все законно, и Хассер подавится этой пилюлей.
— Онер не сможет помочь? — В глазах мальчика застыли слезы.
— Ничего он не сможет. И я не смогу, — глухо сказал Ланро. — А теперь отправимся в мой особняк. Мы не завершили сканирование.
— В душу лезть?
— Да.
Отчаяние накрыло Виля внезапно. Захотелось завыть. Ланро бесцеремонно ухватил мальчика за локоть и повел к выходу.
«Один шанс к десяти, что ты выплывешь...» — с глубоким сомнением подумал бывший разведчик.
— Он будет жить с нами, Сахой, — заявила она с порога. — Никаких общежитий. Стол уже накрыт, идите.
Ланро пожал плечами и согласился.
— Не хочу есть, — сказал Виль, садясь на скамью у стены.
Бывший разведчик тем временем скрылся в гардеробной. А когда вышел, увидел, что мальчик уже жует что-то вкусное, а Кайра хлопочет над ним.
— Он человек. Но только какой-то другой, — сказала она между делом. — Я разберусь. Не спеши хоронить парня.
— Что ты предлагаешь? — спросил бывший разведчик.
— Потом, — кратко сказала она.
«Он — не совсем человек, но мальчишка, — посмотрела на Виля Мастер Тантры. — А женщина — не только возлюбленная, но и мать. Я справлюсь за месяц. Я знаю, что делать».
Ланро, услышав ее рассуждения, молча потер переносицу. А Виль, утерев рот салфеткой, сказал:
— Тетя Кайра, на меня не действуют... контролирующие штуки. Но я почему-то чувствую, что у вас все получится. Почему — сам не знаю...
Мастер Тантры в ответ просияла.
Воин Гар с тревогой смотрел в календарь. Наступила осень, а вместе с ней — День Торжественных Посещений. Проверка воинской части, если короче. Только жара чуть спадет — посетители и приедут. А каста судей на Бедгоге — элита. Будь судья даже самого низкого ранга — он абсолютно бесцеремонен, так как являет собой высший закон. Судейское сословие — не интересуется ни военной дисциплиной, ни драками в подразделениях, ни состоянием техники.
Это все — дело воинов. Прибывшие не будут проверять ни чистоту в казармах, ни качество и количество провизии на складах. Если воины не сумели найти себе хороших рабов, значит, это паршивые воины. Но такое тоже в порядке вещей, ибо воинов много. Единственно, не дай Сила Копья накормить судью какой-нибудь дрянью. Если он вдруг отравится, то население военной базы через несколько дней перестреляют и перережут. Ибо жизнь судей неприкосновенна.
Лишь представители высшей касты имеют право судить, что есть что и что для чего предназначено. Поэтому юных воинов, рожденных рабынями, после проверок иногда забирают. Все знают, зачем, но молчат — жизнь дорога. Поселения судей окружены стенами из драгоценного материала — дерева. И опутаны колючей проволокой высотой в три человеческих роста. Все знают это страшное слово — город. И пусть судей в городе не больше, чем три раза по двадцать и три, — оттуда не возвращаются. Лишь самые сильные воины могут там жить. А остальным, если они имеют несчастье быть женственными, уготована страшная участь. О любом погибшем принято говорить: «Он отправился красным путем». Но красный путь — это еще и то, что суждено некоторым из живых. Им идут живые из города в город, из крепости в крепость. Ибо судьи между собой тоже решают, что, для чего и кому предназначено. Красный путь, по поверьям, кончается у горы Ногрд, во владениях эмира. Там живут очень умные судьи. Они могут не только управлять территорией, завоеванной войсками эмира. Они переделывают молодых мужчин в некие подобия женщин. Они вообще могут творить все, что хочется.
Воин Гар почесал коротко стриженную немытую голову. Слава Копью, женщину он ничем не напоминает. Уши топориком. Лицо красное, потное. А самое главное — плечи широкие. Никто из судей не позарится, да и есть к чему приклад винтовки прикладывать. Только Гар все равно нервничал. Давешний раб с белыми волосами — вот что его беспокоило. То, что раба приписали к кухне и он неплохо готовит, — еще полбеды. Есть много тех, кто готовит искуснее. Но необычная внешность...
«Жерло вулкана! — выругался воин. — У раба белые полосы. Заберут. И не спрячешь — ведь судьи хитры. Как есть заберут! И его, Гара, спросят, где взял. Мол, еще надо. Тут он и попляшет... Убить, что ли, раба? Не выйдет. Солдаты сочтут слабостью. Жрать, сволочи, вкусно привыкли. А до судейской проверки — осталось несколько дней».
Демер Олен сидел в кухне на подоконнике, тихо понурившись. Обед сегодня не удался, и меонец ощущал себя оскорбленным в лучших чувствах. Он так старался! Но крупа слиплась в кашу, овощи недопеклись, а рыбу привезли мелкую, невкусную. Кости и требуха, а не рыба, как следует не приготовить. Впрочем, главный повар, привилегированный раб Зерк, считал по-другому. Склонившись над миской, он тщательно вылизывал стенки, вывалив язык чуть не до корня. У Зерка вообще был длинный язык — он постоянно трепался. Добавляя в кушанья пряности, он нес околесицу, и живот его ходил ходуном от дурацкого хохота. А если вдруг Паук подавал ему дельный совет по приготовлению пищи, он воспринимал его как очередную хохму и ржал, как лошадь, роняя на пол столовые приборы. Впрочем, Зерк был не дурак. Ему просто нравилось корчить придурка. Да и полезно. Какой, ха-ха-ха, судья, потащит к себе повара, разъевшегося, как бык на убой, да еще с идиотской улыбкой от уха до уха? Повар держался за свое место, пусть даже и место раба.
— А что воины имеют с того, что они воины? — иногда вслух спрашивал сам себя Зерк.
И сам себе отвечал:
— Ни-че-го!
Вслед за этим раб снова трясся от хохота, роняя на пол кастрюли. В воинской части не обращали внимания на выходки Зерка — к нему давно привыкли. Хорошо готовит — и ладно.
Главный повар закончил вылизывать миску и покосился на Олена. В его глазах горел неестественный масляный блеск.
«Не первый раз он так смотрит, — нервно поежился меонец. — Будто мало сожрал. И меня сожрать хочет, на сладкое».
— Хороший обед, Паучок, — быстро проговорил Зерк. — У тебя редко так получается.
Олен в ответ промолчал. Он сидел, легкомысленно болтая ногами. В последнее время он мало разговаривал. Даже с рабами.
— Да и ты, Паучок, симпатичный. Вот так бы и съел бы...— промурлыкал повар, потянувшись толстыми пятернями к меонцу. Руки заметно дрожали.
Челюсть Олена хлопнулась прямо на грудь.
— Ты это о чем?!
— Паучочек, ты хороший мальчик. Правильный. Совсем правильный. И мне очень нравишься. Поэтому пойдем-ка в кладовку и там совершим то, что пристойно мужчинам.
Меонец задумался. С ним в последнее время случались подобные инциденты. Он припомнил, что на родине генетически неполноценные индивиды имели склонность влюбляться в людей своего пола. Такая связь называлась бранным словом, указывающим на ущербность обоих. Олен, по-рыбьи растопырив глаза, произнес это слово, а потом объяснил чужаку, что оно означает.
— Да, да, да! — возопил Зерк в восторге. Меонец сполз с подоконника, и его вырвало на пол.
Такого омерзения он еще в жизни не испытывал.
— Ну не хочешь — не надо. Схожу к уборщику, — сказал повар, сразу сделавшись равнодушным. — Только за собой убери. Я-то думал...
— Ты! Думал! Дух Опустошения тебя побери! Я что, похож... на такого?
— Все похожи. А как же еще? — сказал Зерк, становясь к плите, как ни в чем не бывало. — Я вообще не понимаю, откуда ты взялся. Башка белая...
— Почему все похожи? — оторопело спросил Олен.
— Тебя так сильно стукнуло? Память отшибло? — посочувствовал повар. — Такие отношения пристойны, достойны... и вообще, спать больше не с кем.
— А женщины? Зерк захихикал.
— Тебе женщину? Ну ты хватил! Нет, ты точно контуженый. Женщин тут, на Бедгоге, рождается примерно одна из десятка. Остальные — мужчины. Бабы лишены благословения Силы Копья. И потому они все — рабыни, принадлежащие судьям или военачальникам. И рожают, рожают, рожают... — Повар махнул рукой и сплюнул на пол.
Меонец так и не встал на ноги. Было тошно — как на душе, так и в желудке.
— Пойди помолись Силе Копья, — снисходительно посоветовал Зерк. — Вдруг поможет. На полу я сам уберу. А Копье — это звезды на небе. Как стемнеет — я покажу.
Ближе к ночи Зерк сдержал обещание. Вытащив бледно—зеленого, похудевшего Олена вон из кухни, повар ткнул толстым пальцем в небесный свод.
— Вон Копье, — сказал он.
Меонец тоскливо уставился туда, куда показывал повар. И обомлел. Надо же... Столько времени он провел в этом месте, а на небо ни разу не посмотрел. Черные небеса были усеяны крупными одиночными звездами. И только одно созвездие горело на небе Бедгога. Ярко горело. Оно действительно формой напоминало копье. Огромные светочи складывались в некое подобие древка, а на конце этого древка горела кроваво—красная злая звезда.
— Это Гагр, — пояснил Зерк шепотом. — Наконечник Копья.
Олен прищурил один глаз, потом другой. Ему вдруг показалось, что наконечник обломан. Острие ясно видно, правое крыло — тоже. А вот левого нет. Обломали. Сказав Зерку, что видит, он спросил, почему.
— У тебя очень хорошее зрение, — медленно проговорил повар. — Видимо, потому, что глаза светлые. Я не вижу того, о чем ты говоришь. Может, я просто не помню. Мне только в детстве зачитывали священные тексты...
Меонец рассеянным взглядом смотрел в небо и слушал легенду. Ее кто-то рассказывал Олену на ухо. Наверное, Зерк. Кто же еще?
— Некогда жили на землях пустыни могучие люди, — шептал голос. — Их сила была в несколько раз больше обычной, а рост — выше. Звались они дагдами. Небо знало, земля знала, что это не просто богатыри, а те, на ком мир держится. Но никто из них не ведал, кем на самом деле является. Понимал лишь, что обладает большой силой. И как-то раз затеяли кочевые племена состязаться в стрельбе из лука. Сорок дней и сорок ночей длилось состязание. Но никто не мог победить, а лишь распалялся. Люди впали в безумие. Не видя на земле достойной себя цели, они желали поразить небо калеными стрелами. Тогда пришел в их становище некто из дагдов. Ростом он был на две головы выше, чем самый могучий воин, станом — стройный, плечи были широкими. Всем богатырям богатырь. Взяв свой лук, он спросил: есть ли стрела для меня? Но не нашлось подходящей стрелы для огромного лука. Тогда он взял копье с длинным древком, положил на лук, натянул тетиву и выстрелил в небо. Другие лучники ждали, когда копье упадет наземь. Ждали так, что время до наступления темноты показалось им вечностью. Но когда тьма пала на землю, люди увидели: копье все-таки поразило цель. Оно воткнулось в небесную твердь и засияло ярче всех звезд. Лишь наконечник копья был отломлен с одной стороны.
— Расскажи еще что-нибудь, — попросил Олен Зерка, вконец разомлев. — Ты так здорово рассказываешь...
— Старуху тебе на лежанку! — от неожиданности выругался повар. — Я ничего не рассказывал. Ты совсем чокнутый. Спишь на ходу... Я тебя, полудурка, в чулане запру, от греха.
Лежа на куче тряпья, меонец размышлял о случившемся. От этих мыслей ему становилось нехорошо, неудобно: как будто внутри головы кто-то скреб чем-то острым. Но перестать думать не получалось. Никак. Либо все, что он видит и слышит здесь, на Бедгоге — явь. Либо — сон.
Судьи приехали раньше, чем предполагалось: жара начинала спадать. Проверка нагрянула неожиданно — приготовления к ней еще шли. Если проверяющие заметят какой—либо непорядок на базе, они доложат об этом, и продовольственное снабжение заметно урежут. А бардака хватало, как и в любом человеческом логове. Люди здесь жили десятилетиями и накапливали хлам — обыкновенный и душевный. Чего только стоило увлечение воина Дага, пользовавшегося всеобщей любовью: он вытаскивал шарики из проржавевших подшипников и связывал их между собой — по два вместе. Эти штуки служили многим чем-то вроде охранного амулета: тот, кто носил такую, ощущал уверенность, что неприятности обойдут его стороной. Военачальники базы носились повсюду, как кони в мыле: нужно было изъять все эти игрушки. Судьи строго следят за соблюдением закона. А малограмотные воины понятия не имели о том, что писалось в священных текстах. «Сила Копья ревнива, она не терпит замены себе. Отступник должен быть строго наказан».
Дым стоял коромыслом, когда на территорию базы въехал автомобиль с символом власти эмира на дверце — изображением хищной птицы с распахнутыми синими крыльями. Дверца была погнута и поцарапана — судьи, занимающиеся проверками, стояли на низших ступенях «лестницы восхождения». Машина остановилась, и из нее выбрались двое молодых мужчин в синей, цвета эмирского символа, форме. Несмотря на возраст, они хорошо знали свои обязанности. Не утруждая себя приветствиями, проверяющие резво взялись за дело.
Пока судьи осматривали казармы и бесцеремонно выворачивали карманы всех попавшихся на пути воинов, Демер Олен трясся в чулане под кучей тряпья, запертый твердой рукой Зерка. Повар объяснил ему ситуацию: подробно и очень доступно. И меонец молил Духа Жизни, чтобы пронесло. Но в душу закрадывались сомнения: пронесет вряд ли. Здесь везде очень жесткие правила. К тому же Дух Жизни наверняка остался там, на далеком Меоне. Как и вся прежняя жизнь Демера Олена.
В дверь вежливо постучали. Олен беззвучно охнул и вжался в тряпье. Но доски вдруг затрещали под ударами ног, в проем вломились судьи и вытряхнули трясущегося меонца из-под ветоши. Возле чулана с жалким, виноватым видом стоял Зерк, глядя в землю…
— Это имущество заинтересует судейский совет, — деловито сказал старший из судей.
— Может, даже эмира, — подтвердил младший. Старший сразу же подобрался и молча кивнул.
В машину Олена погрузили весьма аккуратно. Даже поинтересовались, не жмут ли наручники. Когда судейский автомобиль выехал за территорию базы, младший судья, по виду еще юноша, начал мягко и осторожно расспрашивать меонца. О житье-бытье, о том, как к нему относились на базе. О детстве, о юности. Не помнит? Как жаль...
Олен самоотверженно врал, вкладывая в это занятие все свои силы. На него вдруг нашло странное, неуместное вдохновение, похожее на лихорадочный бред. Два последних дня после разговора с Зерком меонец не мог взять в рот ни крошки и с трудом справлялся с обязанностями на кухне. Он не понимал, что с ним творится, но мучительно жаждал вернуться домой. Память о прошлом переплеталась с видениями, и душа была полна ярких мучительных грез. Тем не менее Олен осознавал: он находится на Бедгоге. Его забрали с собой судьи, куда-то везут. И допрашивают, Дух Опустошения их побери...
— Мама, значит, стирала белье? — холодно бросил старший судья, не переставая смотреть на дорогу. — А ты, значит, упал и ушибся о камень?
— Да, господин, — испуганно пробормотал меонец.
— Какого цвета волосы были у матери? Белые?
— Да...
— А у отца? Тоже белые?
— Гм... нет. Черные.
— Он врет, Рогд, — сказал юноша, внимательно глядя на Олена. — Он не сумасшедший и не контуженый. Как ты понимаешь, я видел контуженых. Они молчат, потому что не помнят.
Рогд коротко хохотнул.
— Ты сам очень неплохо делаешь их контужеными.
Так каковы будут планы?
— К врачу. Эту инстанцию не обойти. У него белые волосы...
Судьи закончили разговор. Машина подпрыгнула на ухабе, и меонца вырвало желчью. На боковые окна автомобиля осела желтая пыль пустыни. Для Олена, которого мучила бензиновая вонь и судороги в желудке, весь мир окрасился в один цвет — желто-бурый. Машину еще раз тряхнуло, и Рогд зло помянул старуху на ложе, но скорость не сбавил. Автомобиль направлялся все дальше в пустыню, но меонец этого уже не видел. Он потерял сознание.
На северной оконечности материка Зохр жил один любопытный колдун. Ничего особенного в нем на первый взгляд не было — только неуемное любопытство. Слишком уж ему хотелось удивить окружающих историями о великом прошлом Меона. И это ему почти удалось.
В одно из новолуний, удобно устроившись в зарослях кустарника, колдун ввел себя в транс, чтобы прикоснуться к древним тайнам, увидеть то, что давно забыто. И он увидел...
...Несколько сотен лет назад недалеко от одной деревни проживала жрица, служащая Матери Всех Живущих, из-за чего ее побаивались и не захаживали без крайней нужды. Да и женщина не желала сходиться с людьми — тишина ночи была ей во сто крат милее людских голосов. Особенно — поздней весной, когда Тома в зените и цветет дикий чарг[3]. Темной порой, из мочи в ночь, она ожидала явления древних богов — ее сердце не желало смириться с их потерей.
И однажды она дождалась. Некто очень высокого роста, смуглый лицом, имеющий стройный стан и широкие плечи, спустился с небес и предстал перед ней. Она нахмурилась и произнесла:
— Ты не бог.
— Ты права, — согласился он.
— И не человек. Тогда кто? — Брови колдуньи сошлись на переносице.
Пришелец сжал губы. Он не был готов к подобным расспросам. Да и нельзя объяснять человеку, что на Меоне уже начало формироваться то, что впоследствии назовут Шайм Бхал, Высокой Страной.
Женщина молча ждала.
— Нe скажу, — произнес он.
Колдунья жгла пришельца внимательным, взглядом, по он был спокоен. Она сунула в рот пустую трубку и сделала вдох. Жаль, что йер кончился.
— Зачем ты пришел?
— Я хочу близости с тобой, — улыбнулся он.
— Докажи, что достоин.
— Не стану.
Колдунья склонила голову, удовлетворившись ответом. Те, кто подобен богу, — не доказывают. Она молча сбросила белые покрывала и предстала перед мужчиной нагой. В ее улыбке горел вызов. Ни один из обычных мужчин не смог бы сейчас подойти к ведьме и овладеть ею, как простой женщиной, — покорности в ней не чувствовалось ни капли. Жрица ушедших богов продолжала служить им. Но небесный мужчина не являлся обычным селянином. Подойдя к обнаженной колдунье, он осторожно коснулся ее тела, будто пытался приручить гордую женщину. И через некоторое время ему это удалось.
Прошел положенный срок, и у колдуньи родился ребенок. Девочка. Дитя выглядело необычно. Еще при самих родах колдунья видела, что из её чресел словно выходит яркое белое пламя. У младенца действительно оказалась на удивление белая кожа. Девочка не выглядела красной и сморщенной, как другие новорожденные. И вся была крепкая, чистая, ладная — как хорошо пропеченная булочка. Вместо первого крика она удивленно спросила: «А-а-а?» — и улыбнулась. В глазах ребенка будто горели искорки звездного пламени. Как у ее отца. Увидев это, колдунья задумалась. У детей богов обычно бывали какие-то странные миссии в мире людей. Но отец ребенка — не бог. Боги ушли, и больше не у кого спросить, какова судьба ее девочки. Осталось только дать имя...
Женщина подняла голову. Полная Тейа стояла в зените, озаряя все вокруг ярким оранжевым светом.
«Назову дочку именем нашей луны. Ведь Царицей Тьмы вырастет. Глаза черные. Волосы будут черные, как у отца. И вся будто светится».
Подумав так, женщина забылась тяжелым сном. А во сне ей явился небесный мужчина.
— Не называй дочь именем Тейи, — сказал он. — Тейа одна, и она — в небе. А путь нашей дочери — на земле.
Жрица вздохнула и подчинилась.
— Какое имя ей дать? — спросила она.
— Назови ее Тайя. Она увидит небо и будет крылатой. Когда девочка встанет на ноги, я вернусь и заберу ее, Рейга...
Рейга очнулась в слезах. Ничего нет у нее своего, человеческого. И не будет. Потому что именем «тайя» в этих краях называли черную горную птицу, летающую у самой границы Высокого Неба. Эти птицы покидали Зохр поздней осенью и возвращались ранней весной. И в неволе не жили.
«Меон сейчас увядает, ведь боги ушли. Это — поздняя осень. И Тайя, едва встав на крыло, улетит. А возвратится весной, когда боги тоже вернутся. Кто знает, каков срок ее жизни?»
Жрица молча кусала бледные губы. Да, надежда есть. Но не для нее, Рейги. Когда придет Весна Мира и боги вернутся, сильное тело колдуньи уже станет прахом. И других детей она не родит. Потому что...
Рейга встала и осторожным взглядом всмотрелась в лицо спящей дочери. Плоть от ее плоти. Бессмертная...
Тайя вытянулась за год, словно весенний росток. Ее тело сделалось смуглым. Волосы цвета воронова крыла отросли густой шапочкой. Угольно-черные глазищи сияли. Вся в отца получилась. Красавицей будет. И умницей. Мать не могла на нее наглядеться. Еще один день видеть дочь — это бесценный подарок.
Однажды, поздним вечером, Тайя вынырнула из-за рощицы и бросилась в объятия Рейги.
— Папа пришел. Мне пора, — прошептала она.
— Иди к папе, — спокойно сказала женщина, потрепав дочку по волосам, и та убежала.
После этого Рейга без сил опустилась на землю. В этот миг ее не видел никто. И больше никто не увидит. Женщина не удивилась, почему небесный возлюбленный не пришел попрощаться. Живые к мертвым не ходят. Она выполнила все, для чего была рождена. Слава Матери Всех Живущих! Так, одной, и уйти будет легче.
Наутро Рейга действительно умерла. Просто сердце остановилось. А Риг, отец девочки, взяв ее на руки, взмыл в высокое небо. Дочь прижалась к нему. Страшно, когда огромные злые звезды проносятся мимо и царапают нежную детскую кожу своими лучами. А потом он пронес ее за Предел. Не в другой мир, а за грани миров. И была там не Тьма Внешняя, о которой талдычили колдуны, посвященные темным богам. И не Свет Внутренний. А что — не назвать человеческим словом. Тайя в момент перехода не видела ничего — девчушке исполнился всего год. Но Риг ощущал, как его сущность свивается в прозрачный жгут перед расширяющимся, как взрыв, Пределом. Внешний облик таял необратимо. Все наносное, человеческое исчезало. Лишь малая часть сущности Рига, способная существовать вне миров, переступила Предел. Бессмертным это не больно. Почти.
Пройдя Вратами, Риг обрел истинный облик. Он превратился в широкое разноцветное пламя, которое взметнулось и распахнуло бесчисленные языки. Вокруг, словно искры, вспыхивали ответы на вопросы, которые никто никогда не задаст, падали какие-то тяжелые формы, мелькали подобия лиц.
— Что это? — удивленно спросил маленький золотой огонек.
— Ты могла бы быть ВСЕМ, дочь моя, — взметнулось пламя в ответ. — В пустоте заключена полнота. Но я выбрал путь для тебя. Он уже предрешен.
— Стану, отец. Я пройду.
Пламя смятенно заколыхалось, выбрасывая зеленые языки. Риг задумался. Дочь ответила двойственно... А слово, сказанное вне миров, не может быть лживым или ошибочным. Находясь здесь, дух лишается оболочки. Ничто мелкое, ограниченное, происходящее от слабости тела, не может проникнуть сюда. Тайя сейчас утратила всю свою детскость. Здесь была только суть девочки — золотистое пламя.
— ...Стану, отец. Я пройду...— колыхнулось пространство, повторив слова Тайи.
Станет — чем? Риг чувствовал, но смотреть в далекое будущее не хотелось. При погружении в плоть миров все изменится тысячи раз. Она может не стать тем, чем хочет. А может стать чем-то другим. Случается даже, что дух вообще не находит дороги домой. Другое дело, что дочь обещала пройти предопределенный ей путь. И она сейчас видит этот путь. Она понимает, что ей уготовано. И девочку не смущает то, что она является орудием воли отца.
— Я слышал Слова Истины. Идем, Тайя.
Огромный сноп разноцветного пламени соединился с золотым огоньком — Риг подхватил дочь на руки. Оба рванулись вниз, через Предел, обрастая подобием плоти, вступая в положенные ограничения...
Когда отец и дочь вернулись, на Меоне прошло более двухсот лет. Зохр уже стонал под властью системы Контроля. Май обезличивался. Медленно, но верно. Час, когда босые ножки Тайи коснутся земли, должен наступить очень скоро. Десять—двадцать лет.
Точнее Риг не мог рассчитать — он не очень-то хорошо ориентировался в делах человеческих. Впрочем, Тайя, когда придет время ее появления в мире людей, должна быть молодой. Юной, горячей, неопытной. А иначе — не сможет свершиться то, что предначертано. О своей истинной сущности Тайя будет лишь смутно догадываться, считая себя одной из Высоких. Отдав дочь на воспитание Владыке страны Шайм Бхал, скиталец ушел за пределы Меона. Там ждали дела. Там, в иных мирах, ему легче дышалось...
...Когда любопытный колдун очнулся, над северной оконечностью Зохра забрезжил рассвет. И увидел требовательно смотрящих на него нескольких односельчан, явно пытающихся понять, а что тут делает их деревенский колдун, для которого такое поведение было несвойственно.
— Уважаемый, что происходит? — спросила одна из женщин.
— Я видел!!! — Глаза колдуна стали круглыми.— Я видел!!!
— И что?
И он, находясь в волнении, из-за чего постоянно сбивался, пересказал односельчанам легенду. Правда, кое о чем умолчал. С какой стати после божественных откровений перед его внутренним взором вдруг предстал паровоз? Да еще старый и ржавый? Он тащился по бескрайней равнине и выглядел абсолютно нелепо, словно длинная тощая гусеница...
Полуостров Вок был местом достаточно странным. У обывателей, живущих поближе к столице, это название вызывало сдавленный хохот. Хихикали, как дураки, которым показали палец. А почему? Отсмеявшись, благопристойные граждане указывали куда-то на восток и иронично роняли: «Край света». Действительно, стоило взглянуть на карту Меона, как полуостров Вок сразу бросался в глаза. Географическое недоразумение какое-то. Дальний юго-восток континента Май в глазах жителя Маэра или Таймы — весьма несерьезное место. Там, вдали от столицы, живут разгильдяи, это общеизвестная истина. Да и выглядел сей полуостров, как вытянутый с севера на юг неестественно длинный плод, соединенный с континентом небольшой перемычкой. Что тут можно сказать? Глухомань. Глушь дремучая. Поезда, наверное, ходят раз в год. Или, в лучшем случае, раз в месяц. Тут обыватель из Таймы, дав волю воображению, представил бы паровозы, отряженные столичным Контролем в это захолустье. Путь на Вок таким поездом очень небыстрый. Суток двадцать, не меньше.
Почти так и обстояли дела. Если учесть рейсовые пароходы, выходившие на Вок из портового города Лат, то картина сходилась. В те края трудно добраться. Но почему? Членам Большого Совета было известно: на полуострове Вок проживает одна двадцатая жителей Мая. Городки, села, мануфактуры. Черная плодородная почва. Прямо ешь — не хочу. Но Контролирующие не хотели. Потому что на полуострове Вок царили весьма самобытные нравы.
«Неконтролируемые проявления социальной активности», — докладывали агенты представителям Спецслужб в Тайме о праздниках Вока. Праздник урожая, первый день весны. Сколько ни засылай агентов, чтобы те, методом Жеста и Слова, направили «социальную активность» людей на этих сборищах в нужное русло, — ничего не получалось. Люди праздновали, как и прежде. Уклад жизни на этой земле вставлял палки в колеса системе Контроля. И не только в праздники. Люди, довольные жизнью, не желают господ. Жителей Вока интересовали семья, работа и творчество. В свободные дни они часто ходили в гости к друзьям и мечтали — чисто и самозабвенно, как мечтают лишь люди, живущие в провинции.
У полуострова была еще одна особенность. Чисто географическая. Он располагался близко от западной оконечности Зохра. С ранней весны до последних дней осени небо дарило жителям пограничных земель свет двух лун — Ночной Спутницы и Тейи. Это сказывалось на нраве коренных жителей. Живые, горячие, вспыльчивые. Да и кровь у многих из них была смешанной. Карие глаза, светлые волосы. А иногда — и наоборот. «Ни то ни се, — говорили о них и майнцы, и зохры. — Ни Ночная Спутница им покоя не дарит, ни Тейа их сердца не жжет».
Что можно сказать о полукровках, живущих на Воке? Об их Академиях, которые там, естественно, были? Вот представьте себе, городок с населением в несколько тысяч. И в нем — филиал Академии. Старенькое деревянное здание в три этажа. Там — около сотни студентов и несколько преподавателей. Теорию Контроля, разумеется, изучают. Да только студенты по большей части увлечены рисованием, биологией, математикой. А некоторые — и вовсе сельским хозяйством, что в здешних местах как-то правильнее. Особенно если взглянуть на плодородные пашни Вока, на сады, на леса. Золотая земля, щедрая.
Пер, а точнее — Перрор Гарн, шестнадцатилетний студент Академии портового городка Барк на Воке, сегодня решил уйти с занятий пораньше. Собрался на рынок за яблоками. Хотелось не столько что-нибудь съесть, сколько нарисовать. Во второй половине дня — математика. Ее учить скучно и незачем. А рисование — да... Чтобы верно увидеть предмет, нужно не отвлекаться. В частности — на математику.
Юноша вышел на проселок, и его ботинки из грубой кожи тут же покрылись слоем пыли. Пер не стал смотреть под ноги. Не на что, собственно. Но порыв весеннего ветра внезапно сорвал с головы юноши шляпу, встрепал густые русые волосы, бросил в лицо горсть белой пыли. И пока студент тер кулаками глаза, шляпу уже унесло.
«Ну и пусть», — решил Пер и опять зашагал вперед.
У юноши возникло странное ощущение: потеряв шляпу, он освободился от чего-то ненужного. И правда — без шляпы он смотрелся значительно лучше.
Автопортрет юноше писать было неинтересно. Нечего на такое карандаши изводить. Каждый день люди видят какого-нибудь парня крепкого деревенского телосложения, с небольшими светло-карими глазами и русыми волосами. Да еще все лицо в веснушках. Черты слишком крупные, душа только в глазах и видна. Ростом тоже немного не вышел. На что смотреть-то? Нет, лучше книжки читать, яблоки рисовать. Или на реку пойти, на пленэр. Вместо занятий...
За дисциплиной тогда не следили. Сдал экзамены кое-как — и Дух Жизни с тобой. Времена еще были вольные. Шла весна сто семьдесят пятого года эпохи Контроля. «Черный старец» Лаэн Маро тогда только начал торить путь к власти, Сахой Ланро ходил в школу, а отец гениального Онера Хассера даже не задумывался о том, чтобы обзавестись сыном. На полуострове Вок вообще царила вольная вольница. Директивы, присланные из столицы, выполнялись по усмотрению градоначальников.
Вскоре Пер увидел ряды рынка, крытые конусообразными ребристыми крышами. Дорожка петляла в траве, ветвясь на тропинки. У входа на рынок, понятное дело, гуляла толпа. Разодетая. Будний день или праздник, раннее утро или сумерки — толпа всегда здесь.
Пер цепким взглядом выхватил из толпы несколько фигур. Все знакомые. Ну, слева неинтересно. Там дети с мамашей, галдеж. А вот ножки в туфлях. Алых, как цветы зейки. Совсем незнакомые ножки...
Юноша поднял глаза вверх. Взгляд утонул в чем-то туманно-зеленом, почти черном. И он с удивлением понял — это глаза девушки. Незнакомой девушки!
Сердце художника екнуло.
— Привет, — сказала она, улыбнувшись ему, как знакомому.
— Привет. Я тебя раньше не видел! — выдохнул Пер.
— Я приехала с континента. Позавчера.
Юноша на мгновение забылся, с восхищением глядя на незнакомку. Ее густые русые волосы были заплетены во множество мелких косичек. Удивительной формы лицо — изящное, тонкое, с острым подбородком. Высокий чистый лоб. И необычного цвета глаза. Вернее, глаза-то зеленые, а вот взгляд — черный. Очень мягкая красота. И неброская. Но почему как ножом режет?
— Как тебя зовут? — первой нашлась девушка.
— Пер.
— А я Тайя.
Дочь Рига и Рейги, рожденная в далекие времена, очень смутно помнила свою настоящую внешность. Неудивительно: Шайм Бхал, Высокая страна, где она провела детство — место, где на облик не обращают внимания. Но однажды Владыка, призвав Тайю к себе, сказал:
— Тебе шестнадцать лет, девочка. Ты повзрослела. На Землю пора.
Вот тогда-то Тайя и вспомнила, что она именно девочка, а не черная птица, не отзвук горного эха и не капля росы. Мысль об этом вызвала смесь удивления и разочарования. Так себя ограничивать? Ей придется носить человеческий облик. До конца дней своих. Если он, этот конец, существует.
— Владыка, я еще не готова пройти этот путь. Через год, — пообещала она.
Тот нехотя согласился. Ведь время почти наступило — по всем признакам видно. А носительница миссии не созрела. Цветочек — не плод. В ней нет четкости, определенности. Веса. Не сможет она жить в мире людей. Не свершит, что положено.
Подслушав мысли владыки, девушка озорно улыбнулась. Этот старый функционер, похоже, помешан на форме. На рамках. Не понимает, что любой план можно осуществить так, так... и эдак. А облик? Да, человеческий облик действительно нужен.
Подумав об этом, дочь Рига всплеснула руками. Так у нее руки есть? Да. Тонкие, с длинными сильными пальцами, смуглые. Наверное, это такая игра. Теперь нужно зеркало. Ведь женщины там, на Земле, смотрятся в зеркало? И ничего в этом серьезного нет.
Наверное, тоже играют.
По матери Тайя была человеком. Опекун твердил ей: «Твое тело должно повзрослеть. Тогда, и только тогда, душа будет готова». А она удивлялась: «Какое тело? Какую душу он имеет в виду? Тело — лишь плод воображения, а душа не может созреть или не созреть. Она есть с рождения». Еще когда девочка открыла глаза в колыбели, она полностью осознавала себя. Для чего ей иллюзии? В них предпочитали жить мать и отец. Даже Риг не желал понимать — она с самого рождения взрослая. Только знаний и навыков мало.
Попав в Высокую Страну, Тайя убедилась, что ее новый опекун, Владыка Шайм Бхал, тоже живет иллюзиями. Он взращивает в себе нечто, напоминающее человеческое чувство долга. Как можно всерьез относиться к подобной условности? Главное то, что внутри. Оно — живет, дышит, чувствует. А все остальное — не более чем оболочка.
Осознав это, Тайя перестала всерьез относиться к Высоким. Они все — словно круги на воде. Камень, оставивший их, упал глубоко. И невидим. В том числе — и ей самой. Но не стоит об этом задумываться. Впереди ждала миссия— неизбежный этап. Нужно вплести ниточку собственной жизни в материю мира. А потом она будет свободна... Но ткань мира — простая, она может не выдержать. А нить жизни Тайи тяжелая. Будто из чистого золота. Вплетать придется осторожно. Умеючи. Знания нужны...
На Меоне шли годы. А девочка, став невидимой птицей, носилась над водами. Из тех вод, по поверьям, и вытекал тот «небесный исток», который Высокие называли Шайм Бхал. Восхищенная полетом, Тайя делала то «бочку», то «штопор», то вообще нечто невообразимое. Знания вливались в нее широким потоком, и чистый восторг переполнял юную душу. К сожалению, так не могло длиться вечно. Она сама это знала. И вот пришло время перемен.
— Шестнадцать лет, — Тайя покатала слова на языке и попыталась думать по-человечески. — Много, выходит. Почти опоздала. — Девушка закусила губу. — И что теперь делать?!
— Зеркало! — рявкнул Владыка, вырастая из-за спины.
Тайя сделала зеркало. И обомлела. Она неожиданно поняла, что хороша.
Девушка стояла перед огромным зеркалом обнаженной. Высокая статная фигура звенела, как натянутая струна. Неистовая упругая сила. Ни капли слабости и беззащитности. Солнце, сжигавшее Зохр в течение шестнадцати лет, словно впечаталось в кожу. От смуглого юного тела исходила волна упругого жара. Тайя вся была — ночь, солнце и мед. Из-под густых, змеями разметавшихся по плечам длинных иссиня-черных волос смотрели миндалевидные глаза цвета ночного неба. В них таяли искорки звезд. Прямой нос, высокие скулы. И озорная улыбка на ярко-алых губах.
— Нормальная зохра, — прокомментировал опекун, рассматривая изгиб ее позвоночника.
— Владыка, вспомни свою юность. Скажи, как на меня будут смотреть на Земле, — взмолилась девушка.
Высокий задумался. Да, это действительно важно.
— Здоровенная страшная зохра! — через минуту выпалил Владыка, отступив на шаг назад.
Губы Тайи слегка приоткрылись, глаза распахнулись.
— Они испугаются твоей красоты, — жестко бросил Высокий. — Куда бы ты ни явилась. Все — и мужчины, и женщины.
— Что же мне делать?!
— Быть скромнее, естественно. И говори об этом, пожалуйста, с женщинами!..
Чуть меньше года ушло на то, чтобы научиться быть человеком. Вернее, казаться им. Или, может, все-таки быть? Тайя запуталась.
— Не три лоб! Это некрасиво! — вывел девушку из задумчивости голос Ваны. Бывшей монахине за последнее время всерьез пришлось восполнить пробел в знаниях о красоте, правилах приличия и воспитании.
— И ничего, что тебе почти семнадцать, — менторским тоном добавила Вана. — Главное, глазами хлопай почаще.
— Не буду, — пробормотала Тайя в пустое пространство. Вана ушла, посчитав дело выполненным.
Из зеркала на девушку смотрела скромного вида шатенка.
«Ну и какая разница?» — подумала Тайя, глянув по сторонам.
Вокруг было пусто. Тогда девушка, послюнив пальцы, стала быстро плести маленькие косички. Так не делают, зато сама выдумала! И симпатично получится. Доплести косы, и прямо на место. В мир людей!
На базарной площади Барка звучали шум, гам, крики. Но юноша с девушкой их не слышали, стоя напротив друг друга.
— Тайя — зохрское имя? — Пер не знал, что сказать.
— Ну да, — ответила девушка.
— И приехала с Мая? Тайя кивнула.
— Пошли гулять, что ли? — предложила она.
Пер мельком подумал, не взять ли девушку за руку, но постеснялся. Они пошли рядом. Юноша постарался подстроить свой широкий шаг к ее плавной походке. Очень хотелось еще раз взглянуть Тайе в лицо. Наверняка удивительный профиль. Но было попросту страшно повернуть голову. Девушка возвышалась над ним на целых два сантиметра.
— Ты что, старше меня? — вдруг, покраснев, как рак, спросил Пер.
— На восемь месяцев и четырнадцать дней, — отозвалась Тайя. Юноша не удивился такому раскладу. В Барке все знали все обо всех.
Дорожка лентой стелилась под ноги. Пер уже был готов костьми лечь, только б не отпустить это нежданное чудо с косичками. А девушка шла рядом с ним так, словно привыкла к этому.
— Пошли в парк. Или в лес. Я хочу посмотреть на деревья, — сказала она.
«Родственная душа, что ли?» — подумалось юноше.
Когда они вошли в лес, девушка тут же сняла туфельки и пошла босиком. И Пер с облегчением заметил: она не выше, а ниже ростом. На эти самые два сантиметра.
Брови Тайи поднялись, она озорно улыбнулась.
— Давай бегать! Я хочу бегать! — Девушка, не чинясь, дернула Пера за руку и побежала между деревьями.
Она неслась быстро, как лань. Но и он был не промах. Юноша и сам не заметил, как во всю прыть помчался за Тайей.
— Вот!
Здоровенная пятерня парня с размаху впечаталась девушке в спину. Оба свалились на траву и расхохотались. Лицо Тайи разрумянилось, косы слегка растрепались.
Пер наконец-то взглянул на нее.
— Можно, я тебя нарисую? Девушка озорно тряхнула косичками. — Разумеется, можно.
Тайя умела позировать. Пока Пер, наморщив лоб, срисовывал девушку — анфас, в профиль, вполоборота, — ни один мускул не дрогнул на ее точеном лице. Тайя щедро дарила художнику свою красоту. Казалось — еще пара штрихов, и неповторимое лицо оживет под карандашом, на прямоугольнике грубой бумаги. Глаза широко распахнутся, тонкая линия губ засияет улыбкой, а милые растрепанные косички станут такими же пушистыми, как у живой Тайи. Только каждый раз почему-то не получалось.
Пер сделал несколько проб, изводя дорогую бумагу для рисования. Забывшись, пыхтел от усердия. Даже сломал карандаш. Ничего не выходило. Совсем ничего. Хоть лбом об стол треснись! Штрихи на бумаге не складывались в живое лицо. А если вдруг что-то и получалось, то на художника смотрела не Тайя, а посторонняя девушка, похожая на всех соседок и соучениц одновременно. Пер взял последний лист из стопки бумаги, уставился на девушку молящим отчаянным взором и сосредоточился.
Последняя попытка! Невидимые привидения толклись в воздухе, пытаясь пихнуть художника под локоть, и как будто хихикали. Пер молча и вдумчиво проклял призраков, вглядываясь в лицо Тайи. Та была свежа и спокойна. И для юноши перестал существовать окружающий мир.
— Вот... — растерянно сказал он минут через двадцать, неловким движением подвигая рисунок девушке. Та взяла лист бумаги и задумалась. Словно читала какой-нибудь текст. А Пер, опустошенный, измотанный, знал, что она видит: пустой, мертвый набросок. Даже глаза Тайи — зеленые и черные одновременно, юноша передал схематично.
В глазах девушки внезапно запрыгали искорки озорства.
— Что-то ты уловил, — улыбнулась она.
— Нет. Тайя, нет... — глухо сказал Пер, сжав кулаки,— Я не буду художником. У меня нет таланта. Я стану... ученым. Социологом и идеологом.
Юноша застыл. Его удивили собственные слова.
— Вождем? — проронила Тайя, скрыв взгляд.
— Каким вождем?! Социологом.
— ...Знающим, — осторожно продолжила девушка, взяв Пера за руку, чтобы прервать разговор. — Проводи меня. Время позднее.
Дни полетели за днями, и все они Перрору Гарну, взявшемуся за социологию, казались одинаковыми, словно круглые овощи датта на грядке соседей. Время суток Пер замечал исключительно потому, что в какой-то момент из-за горизонта выкатывалось круглое красное солнце, возвещая о том, что пора в Академию. Юноша иногда глаз по ночам не смыкал, часами сидя над старыми толстыми книгами, взятыми в библиотеке. Пачками жег дешевые сальные свечи, тер кулаками глаза. И ничего не понимал в этих книгах. На уроках социологии преподавали другое. Такое, что и младенцу понятно. Скучное до зевоты. Когда Пер показал профессору социологии библиотечные книги, тот полистал, задумчиво взглянул на юношу и спросил:
— Вы хоть понимаете, о чем пишет автор?
— Немного, — признался студент.
— Ничего вы не понимаете, — пробурчал преподаватель, захлопнув толстый, битый плесенью том. — Вы поймёте это лет через десять, не раньше. Если, конечно, не бросите изучение предмета. Может, вы думаете, что к нам, в Барк, привезли нужные книги, а не те, которые залежались в столице? Ходите лучше на лекции, молодой человек...
Пер, конечно, последовал совету профессора. Теперь жилистая фигура старика маячила перед юношей каждый день. Но изучения книг Пер не бросил. Вдруг знания возьмут да и сойдутся в одной точке? Правда, в какой, непонятно.
С Тайей юноша виделся каждый день. Она встречала его за рощицей перед Академией. Шли к нему, наскоро перекусывали. Потом садились жечь сальные свечи и перелистывать старые книги. Когда-нибудь, страшно подумать — когда, простой студент станет великим ученым. Вот тогда они с Тайей поженятся. И уедут куда-нибудь. Далеко-далеко...
Девушка молча кивала, когда он излагал ей свои планы. Иногда Перу чудилось, что он видит в глазах Тайи свою судьбу. Длинный путь. Часто — в гору, и никогда — под уклон. Горячая маленькая ладошка тонет в его руке, придавая великие силы. Для чего эти силы? Должно быть, для подвига. Дальше юноше представлялось нечто такое, что он не мог облечь в слова. Воображение отказывало. Но Пер был уверен — будущее стократ прекраснее настоящего. И упорно шел к своей цели.
Весна кончилась — она была коротка. Ветер в тот день осыпал юную пару белыми лепестками первых летних цветов. Юноша держал Тайю за руку и особенно остро чувствовал, как сильно их тянет друг к другу. Девушка смотрела ему в глаза и словно пыталась взлететь. Легкое, как пушинка, горячее тело. Огоньки звезд в глазах. Словно любимая вправду умеет летать. Только он, Пер, не умеет. Ему придется идти. Тяжело идти, долго. Но упругая жаркая сила влекла юношу к Тайе. Голова шла кругом. Он знал, что это такое. Желание. Вместе с огнем души горел огонь тела.
Она поняла это. Она все всегда знала. На лице девушки мелькнула полуулыбка, она встали на цыпочки и прикоснулась губами к лицу Пера. Не к его губам — Тайя была деликатной. Но и не очень-то в щеку...
А он не решался ее поцеловать. До сих пор. Уже не только стеснительность, но и рассудок твердили ему — нельзя. Ведь лихой дух знает, что будет потом. Пер ведь может забросить занятия, а потом вовсе уйти из Академии и жениться на Тайе, потому что она будет беременна. Придется работать. И тогда он не станет ученым, станет ничтожеством. И прощай, мечта...
По спине побежали мурашки. «Нет», — сказал он себе.
Перехватив и сжав руку девушки, он слегка отстранился и выпалил:
— Нам с тобой будет трудно, любимая. Это.нельзя.
Брови девушки встали домиком, губы чуть приоткрылись.
«Трудно?! — пронеслось у нее в голове. — Но что он имеет в виду?»
Тайя глянула вниз, носок красной туфельки поскреб землю.
«Что обычно бывает трудно для человека? Придется спросить у Владыки... Он должен помнить. А Пер никогда не узнает, что я — иноприродное существо».
С этой мыслью девушка прикусила губу.
— Эти чувства... — сказал Пер, заикаясь.
— Эти чувства прекрасны, — ответила Тайя. — Зачем...
Взглянув в глаза Пера, она осеклась. И поняла.
— Тебе страшно, — констатировала она.
— Да, — подтвердил юноша, ненавидя себя.
— Рассказывай. Все по порядку.
И он начал. Голос звучал медленно, сухо, тоскливо. Будто не слова звучали, а колеса скрипучей телеги в грязи проворачивались. Он не может, не должен говорить ей такое. Но говорил. Как нечистоты сливал.
Когда он закончил, Тайя ответила поговоркой:
— Жизни бояться — на свет не рождаться.
— Ты все-таки хочешь...
— Не хочу, — оборвала его девушка. — Ты станешь ученым. Это я обещаю. Я буду с тобой дружить. А в остальном... Пер, будь любезен сам во всем разобраться!
Тайя развернулась на каблуках и убежала. Как будто и вправду взлетела. А Пер стоял, словно впечатанный в грязь. Жизнь, любовь. Неужели они пошли прахом?
«А сколько еще пойдет прахом? — спросил внутренний голос. — Ты молод, наивен...»
Юноша взвыл сквозь зубы, как смертельно раненный корх[4], запрокинув лицо к небу. Только голос вышел каким-то писклявым. Щенячьим. И еще Перу казалось, что с пустых небес кто-то смотрит на него, как на букашку, и улыбается безразличной улыбкой.
Владыка Шайм Бхал хмурил седые брови, глядя на Землю. Почти всю территорию Мая укрыла огромными крыльями ночь. Лишь над полуостровом Вок синел ясный вечер, горели огни в городах и поселках. Но Владыка смотрел глубже, чем способен проникнуть взор человека. В суть вещей. В души тех, кто живет там, внизу. И был, как всегда, недоволен увиденным.
«Мысли людей — как мельтешение блох, — проворчал он в усы. — Если выловишь нужную мысль из напластования людских нечистот, все равно она не крупней, чем блоха».
Высокий вздохнул и продолжил тягостное созерцание. Эманации человеческого житья-бытья поднимались вверх, как теплый, дурно пахнущий воздух.
«Застой, дисгармония, глупость. Разброд и шатание, — разорялся Владыка. — Жаль, что раньше я был человеком. А теперь нужно вложить хотя бы толику мыслей в эти тупые головы, хоть искру чувств — в эти пустые сердца. Когда-нибудь я начну открывать им глаза. Но не сейчас. Никто не выдержит Истины. Просто умрет. К сожалению, нельзя».
Высокий трагическим жестом сжал бледные губы, седая борода приподнялась вверх и встопорщилась. Он предпочитал выглядеть стариком и давным-давно не менял облик. «Незачем мне молодеть», — скорбно сообщал он соплеменникам. Интонации его голоса действовали словно ушат холодной воды. И сразу становилась видна Истина. Молодежь из Шайм Бхал, не достигшая трехсот лет, разбегалась от этой Истины в страхе. А она звучала так: нет ничего нового на Меоне. Все, что кажется таковым, уже случалось когда-то. Людей изменить невозможно. Природа. Биологический вид.
Владыка вздохнул и посмотрел вниз, на поверхность планеты. Пора перестать думать. Его мысли уже не первую сотню лет тоже ходят по кругу. Пора заняться делами. Где-то среди лесов и степей полуострова Вок находится носительница миссии — своенравная девочка Тайя. А молодежь нельзя оставлять без присмотра. Нужно ее найти. Выдернуть вверх, на свой уровень. Пусть даст отчет, миссия-то у нее непростая.
Владыка прищурился, погрузив взгляд во тьму, сгустившуюся над полуостровом. Густые леса, рощи, поля... плесень. Все плесень. Так где же девчонка? Да вот! Огонек сущности едва теплится. И дрыхнет без задних ног, как простой человек.
— Тайя, вставай! — загремел в ушах спящей девушки голос Владыки.
— Не хочу, — пробурчала она, не просыпаясь, перевернулась на другой бок и натянула одеяло на голову.
— А никто и не спрашивает, — хмыкнул Высокий. — Придется.
Босые девичьи ступни торчали из-под одеяла. И правильно, мерзни, нечего прятать от старших лицо! На поверхности голых пяток и голеней ярко светились линии энергетического контура. Владыка, улыбнувшись в усы, в предвкушении растер стариковские руки. Безответственную молодежь нужно учить! Дотянувшись, старик цапнул девушку за ноги и поволок вверх.
— Отпусти! — взвилась Тайя, проснувшись.
— Отпущу — упадешь, — строго сказал Высокий. — Отчитаешься наверху, дома.
Девушка дернулась изо всех сил.
— Нельзя!!! — закричала она.
— Что — нельзя? — недоуменно спросил Владыка. — Мы сейчас в атмосфере. Отпущу — полетишь вниз.
— Нельзя рвать связь с Пером!
— И правда, — опешил Высокий. — Садись ко мне на руку, поговорим.
Тайя зло выдернула из стариковского кулака одну ногу, потом другую. Перевернулась, повисла в воздухе, задрав подбородок.
— Я постою, — заявила она. Владыка нахмурился.
— Огонь сути в тебе едва теплится, — печально сказал он. — Видимо, ты натворила такое, что потеряла почти все способности. Я уж думал, ты даже летать разучилась.
— Я не летаю. Я просто стою...
«Дело плохо», — обеспокоился Высокий.
— Мне правда нужно поговорить. — Девушка закусила губу. — Пер в опасности. У него пошла черная полоса.
— Неприятности?
— Да.
— Продолжай.
— Я отвергла его. Оттолкнула. Владыка, не говори ничего. Я сама знаю, чем это грозит. Линии предопределенности порваны. Я почти потеряла способности. А Пер... Он пока держится.
— Восстановить предопределенное невозможно. Твоя миссия прервана, — тяжело уронил старик. — Мальчик скоро умрет.
— Не умрет! — По щекам Тайи катились слезы. — Владыка, ведь я — человек! Да, наполовину, по маме. Но все равно человек! А люди могут... Да что я говорю, вспомни сам!
«Нечего мне вспоминать, — хмуро подумал Высокий. — Неудачная миссия, старая песня. Никакой силы больше у девочки нет».
— Зачем ты это сделала, дочь человеческая? — глухо спросил он.
— Пер — не кукла! — воскликнула девушка. — Он должен преодолеть... свои трудности. Думаешь, я хочу его боли?
— Ты его любишь, дитя, — отозвался Владыка.
— Да! — Тайя сорвалась на крик. — Вы все хотели игрушку. Хотели, чтобы я его вела... под уздцы... как вола! А я не хочу! И не буду! Вы можете получить то, что хотите, только если я откажусь выполнять ваши приказы!
— Отказ от миссии, — слова старика были подобны порыву зимнего ветра.
— Нет. Пер сам хочет стать тем, кем вы его видите.
— Не сможет. «Неприятности», о которых ты говоришь, будут бить его, пока не убьют. Твоя миссия прервана, девочка. Я сожалею.
— Как посланницы Высоких — да, прервана. Но не как человека!
«Она не только способности, но и ум потеряла», — печально подумал старик.
— У людей нет никаких миссий, — сказал он, отвернувшись.
— Вспомни, Владыка! Да вспомни же!
Тайя скорчилась в равнодушных объятиях старика, но хватка оказалась железной.
— Вниз, на Землю, — он говорил с девушкой, как со слабоумной. — Под одеяло и спать. Это все, что ты теперь можешь. Твоя миссия прервана. Ты лишаешься нашей поддержки...
К счастью, путь оказался недолгим.
Тайя пришла в себя на кровати. Вытерла слезы. И, собравшись с силами, воспарила над ложем, тут же рухнув обратно.
«Могу».
После этого девушку поглотило беспамятство.
Тяжело ступая, Пер шел от здания Академии прочь. Куда? Решительно все равно, но ноги сами собой направлялись домой. Все вокруг казалось каким-то ненастоящим, непрочным. Сойди с тропинки — и реальность исчезнет, как сон. Случайно толкни — и она рассыплется прахом. Еще декаду назад юноша думал, что мир прекрасен и добр, что его окружают чудесные люди, а жизнь — это нечто само собой разумеющееся, надежное, как земля под ногами. Но тот разговор с Таией разрушил все планы. Уничтожил надежду на будущее. И словно вывернул мир наизнанку.
После страшного объяснения с любимой Пер почувствовал себя пустым местом, трусливым ничтожеством. Одно это еще можно было как-нибудь пережить, если сосредоточиться на пути к своей цели. Но нет... На следующий день выяснилось, что тяжело заболела дочка квартирной хозяйки. Некрасивая девчонка—подросток, единственный ребенок немолодой бедной женщины. Та сдавала комнатку за пять тхангов в месяц — почти даром. Какие в Барке приезжие, кроме горстки нищих студентов?
Дочь госпожи Ляйды внезапно свалилась в бреду. Денег на визит врача не хватало, в дом зачастили знакомые. Виновато прятали глаза, разводили руками. Никто из них медной монеты не дал — лишь пустые советы. Пер весь день просидел в комнате тетки Ляйды и девочки. Приносил воду, глядел на больного ребёнка пустыми глазами. К ночи знакомые разбрелись, У девочки усилился жар. Тогда юноша встал, пошел в спою комнату и забрал почти все деньги, оставшиеся от прошлой стипендии.
— Госпожа Ляйда, этого на врача хватит? — спросил Пep, протягивая женщине горсть медных монет.
— Пеp, сынок... Врач не нужен. Нам с дочерью нечего есть.
Госпожа...
— Мама Ляйда. Для всех — тетка Ляйда, а для тебя — мама.
В душе юноши что-то перевернулось. Мать Пера умерла, когда он был совсем маленьким. Он помнил ее — любящую, заботливую, добрую. Она умерла от болезни, как дочь госпожи... мамы Ляйды. Тайя ушла. Любви нет. Но теперь есть приемная мать.
— Ложись спать, мама Ляйда. Ты очень устала. Я посижу с Ратой, не бойся.
«С сестренкой», — подумалось юноше.
— Твоя правда, сынок. Сил нет. Посиди, — отозвалась Ляйда, тяжело ложась на кровать не раздеваясь.
Через несколько минут женщина уже спала. А Пер всю ночь хлопотал возле больной девочки, покрывшейся сыпью. К утру она забылась тяжелым сном. Но тогда встала Ляйда.
— Иди спать, сын, — строго сказала она.
Пер передернул плечами. Идти в свою комнату было страшно. Будто она полна призраками.
— Я посплю тут, — буркнул юноша, пристраиваясь на узорчатом половике возле окна. — Разбуди через три часа, мама.
Женщина покачала головой, укрыла Пера своим одеялом и на цыпочках вышла на кухню — готовить.
Проснувшись, юноша не пошел в Академию. Он побежал в лавку. Крупа там немного дороже, зато лавка ближе, чем рынок. Потом он тоже что-то делал, а что — помнил с трудом. Все, что всплывало из памяти, — это тяжелое дыхание Раты и нехороший запах болезни.
Вечером заглянула Тайя. Косички заплетены наспех, круги под глазами. «Работаю много», — призналась она. Девушка держалась с Пером по-дружески, запросто. Даже чмокнула в щеку. А он ничего не почувствовал. Словно какая-то нить оборвалась. Потом Тайя выволокла юношу в коридор чуть ли не силой.
— Ты ел сегодня? — спросила она.
— Не помню.
— Вот, — девушка достала из сумки помятые бутерброды. — Съешь тут, при мне.
— Но...
— Я сказала — съешь!!!
Пер подчинился. Он съел все до крошки, давясь и краснея. Стыдно-то как...
— Вот, — удовлетворенно кивнула Тайя, когда он покончил с едой. — Завтра приду.
— Но...
— До завтра.
Простучали каблучки, входная дверь хлопнула. Юноша стоял в темном коридоре и таращил красные от недосыпа глаза.
— Теперь спать, сын. Иди в свою комнату. — Ляйда приобняла Пера, немного подталкивая. — А завтра с утра — в Академию.
— Не пойду.
Женщина всплеснула руками.
— Никуда не пойду, пока Рата не выздоровеет.
Так прошло несколько суток. Сколько — юноша не считал. Дни и ночи слились для Пера в единую полосу. Уход за Ратой, работа по дому. Тайя прилетала внезапно, словно ночной метеор. И улетала, оставив в душе пустоту.
— Шесть дней прошло, — сказала вымотанная, похудевшая Ляйда.
Только-только девочка начала поправляться, как юноша заболел сам. Видимо, заразился от Раты. Крепкий от природы, Пер не болел с раннего детства. Поэтому болезнь напугала юношу до смерти. Когда внутри происходит что-то такое, что от тебя не зависит... но от него, Пера Гарна, и так ничего не зависит и ничего никогда не зависело. Он просто поверил дурацкой мечте.
— Врешь, — прозвучал откуда-то сверху девичий голос. И юноша понял, что говорил вслух.
— Тайя?
— А кто же еще?
Горло юноши сжалось, и он ощутил пустоту.
— Прежнего не вернуть, — прошептал он.
— Не вернуть, — эхом откликнулась девушка.
— Так что делать? Тайя, зачем вообще ты пришла? — в голосе юноши слышалось негодование.
— Ты уже поправляешься, — спокойно сказала она. — Шесть дней проработал, два — проболел. А нервы уже сдали. Пер, возьми себя в руки!
— Реальность рушится. Ты не понимаешь...
— Я это вижу. Реальность действительно рушится, — голос Тайи был абсолютно спокоен. — Ну и плюнь. Нам с тобой не нужна такая реальность. Мы сделаем новую.
— Нам с тобой?
— Да.
— Сделаем новую? Как?
— Для начала ты перестанешь распускать детские сопли. Их у тебя никогда раньше не было. В детстве не было. Так? А сейчас есть. Почему, как ты думаешь?
Пер не обиделся. Он всерьез задумался.
— Ни демона не понимаю, — через пару минут сказал он. — Наверное, слишком влюбился.
— Нормально влюбился. Мне нравится. — Девушка погладила его по щеке. — Но ты мечешься, потому что тебя грызет глубинный страх. Ты боишься того, что реальность рушится. А она действительно рушится. Теперь ясно?
— Нет. — Чистый лоб Пера избороздили морщины. — Тайя, а кто ты такая?
Девушка прикусила губу.
— Гм—м...
— Кто ты на самом деле? Я тебя не боюсь, ты не думай. И совершенно не верю в бабкины сказки про демонов. Но в этих сказках все время мир валится в пропасть. К тому же ты совершила ошибку. Сейчас мой ум ясен, и я говорю тебе прямо. Ты меняла свой рост. И не только. Я потом это вспомнил. Когда все вокруг стало рушиться...
Резкий вздох сорвался с губ Тайи. «Неужели он скоро поймет? Когда мир рушится — обнажается суть».
— Кто ты, любимая?
— Я —человек!!!
— Это в лучшем случае половина правды, — жестко сказал Пер, схватив девушку за руку. — Не бойся, я не отрекусь. Но мне нужна правда. Вся, целиком.
— Не могу. Пер, нельзя.
Юноша сжал губы, нахмурился и отстранился. Тогда Тайя решилась.
— Мать была человеком.
— Была?
— Я давно родилась. Отец — Изначальный, то есть один из них. А я — демиург. Но во всем остальном я обычная девушка! Клянусь, я старше тебя только на восемь месяцев и четырнадцать дней! И потому я совершаю ошибки!
Пер вгляделся в глаза любимой. Не лжет. Бледная от ужаса, заплаканная девчонка. Не старуха в облике девушки, а действительно девушка. Он стер с ее лица слезы, погладил, утешил.
— Прежнее ушло навсегда. Я это чувствую. Но ты не бойся, родная. Я тоже мог умереть вместе с прежней реальностью. Но сейчас не умру, потому что знаю еще одну твою тайну. Ты бессмертна физически.
— Не очень, наверное. Я сейчас вообще ни в чем не уверена — ни в прошлом, ни в будущем. Мы с тобой идем по лезвию ножа, Пер, любимый. Поэтому ни о чем больше не спрашивай.
Пер лежал на подушках исхудавший, совсем бледный. Щеки ввалились, лицо будто истаяло. Глаза казались глубокими, их взгляд обжигал, как вода горных озер. Резко очерченные, плотно сжатые губы. И волевой подбородок. Юноша выглядел так, словно собрался дать сдачи жестокому миру. А если реальность посмеет придвинуться ближе — кусаться. Но нет...
Он бережно взял лицо Тайи в ладони и поцеловал девушку. Крепко, чуть ли не до крови. Поцелуй длился долго.
— Ох...
— Ты пойдешь за меня замуж, — сказал Пер уверенно.
— Конечно, пойду.
Взгляд юноши был смятенным и одновременно настойчивым. Глаза блестели отчаянно. Он вновь потянулся к Тайе, но она перехватила его руки.
— Милый, не прямо сейчас. Ты еще не поправился, а я не спала двое суток. Завтра я куплю мясо. Много мяса. И никуда не уйду. Я вообще очень неплохо готовлю. А сейчас давай просто спать.
Говорливая и добросердечная тетушка Ляйда поздно вернулась от соседки. Дочь спит, уже поправляется. Поэтому можно и в гости. Увидев, что дверь в комнату Пера приоткрыта, она не удержалась и заглянула одним глазком. Любопытство являлось одной из ее слабых сторон. Как сынок? А как его девочка? Может, она не ушла? Нет, надо взглянуть повнимательней. Лицо тетки Ляйды просунулось в комнату и осветилось удовлетворенной улыбкой. Дети спали на узкой кровати в обнимку. Правда, в одежде. Неудивительно — оба устали. Сюда нужно еще кровать. И защелку на дверь. Надо бы поспрашивать. Соседка, баба Матта, наверное, даст.
Через день Пер пришел в Академию бодрым пружинистым шагом. Похудевшее лицо излучало вдохновение и уверенность. Да и внешность юноши слегка изменилась. Неуловимо, почти незаметно. Может, попросту вырос? С шестнадцатилетними это бывает.
«Иногда — за одну ночь», — хихикали про себя взрослые девушки.
Юноша действительно выглядел взрослее. Но истинные перемены лежали значительно глубже. Впрочем, такое бывает. Словом, все воспринимали изменения во внешности Пера как должное.
— Явились не запылились, молодой человек, — строго сказал преподаватель социологии. — Я уж думал вас отчислять, но не отчислил. Даже стипендии не лишил. Вы усердно мозолили мне глаза, сидя на лекциях. Так что будете заниматься этим и впредь. Но я вас накажу, и серьезно. Социология Контроля — наука практическая. Из столицы позавчера пришла директива, она и спасла вас от отчисления. Будете отдуваться за весь курс. Через месяц вы представите мне практическое исследование. А ну, назовите три опоры Контроля!
— Контроль тела, Контроль души, Контроль духа, — ответил Пер механически.
— У вас дома лежит старая библиотечная книга. Это — диссертация Мастера Социопостроения. Не самое легкое чтиво, не так ли?
Юноша молча кивнул.
— У нас нет других учебников, кроме конспектов и списанных в архив диссертаций. А между одним и другим, как вы понимаете, пропасть. Даже я не смог толком понять эту книгу. Но тема диссертации — проявления трех опор Контроля в социальном поведении индивидов. Надеюсь, вы понимаете, что люди контролируют себя инстинктивно?
— Да.
«Чем короче реплика — тем понятнее ее смысл», — подумал Пер про себя.
Глаза социолога блеснули, уголки губ дернулись вверх.
— Верно мыслите. Вас ведь зовут Перрор? Юноша вежливо склонил голову.
— Через месяц вы представите мне практическое исследование, Перрор. Оно должно быть кратким, как ваша реплика. И настолько же четким. Тема: «Контроль как естественное поведение человека». За основу возьмете конспекты и диссертацию. Какую социальную группу наблюдать — не суть важно. Но не меньше семи человек, — с этими словами профессор оглядел собственный курс. — Когда возникнут вопросы — мы с вами встретимся после занятий. Если не сдадите исследование — я вас отчислю. Сдадите на десять баллов или на девять — буду ходатайствовать о повышении стипендии. Понятно?
— Понятно.
— И что вам понятно? — иронично склонил голову социолог.
— Вы контролируете меня, а вас контролируют из столицы, что совершенно естественно.
— Продолжайте мыслить теми же категориями, — удовлетворенно ответил профессор. — Они в контексте исследования. Теперь садитесь, начнем лекцию.
Юноша открыл конспект. На первых листах записи, сделанные месяц-полтора назад, были сбивчивы и схематичны. С полей тетрадки таращились рожи: портреты сокурсников, социолог с открытым ртом и выпученными глазами, тонкие профили Тайи. Дальше лист бумаги пересекала черта, сделанная по линейке. За ней конспект велся подробно и аккуратно. Ни портретов, ни пропусков лекций. Правильно до тошноты. Только стило кое-где скользило и буквы заваливались назад. Будто в страхе. Глядя на это, Пер хмыкнул. Похоже, придется провести еще одну черту. Только невидимую. Да хоть каждый день проводить!
Надо бы законспектировать лекцию. Очень разумное действие. Только разве он, Перрор Гарн, живет разумом? Его любимая — не человек. Разве это разумно? И вообще допустимо? Но ему с ней легче, чем с обычными девушками. Чем с людьми вообще! Есть о чем говорить. И реальность пляшет, как чокнутая. Мир сходит с ума! А ему — все равно. Если обнять Тайю — то мир исчезает.
— А что это тут у вас? — Улыбаясь, социолог быстрым движением подхватил тетрадь со стола юноши. — Та-а-к... — Он развернул тетрадь так, чтобы сокурсники ничего не увидели.
Пер покраснел до корней волос и потупился. Сейчас его просто раздавят. Неважно, что этот рисунок и вправду хорош — порыв души преодолел границу способностей. Там они с Тайей, объятые языками огня. Без одежды. И неважно, что он ступил на другую стезю, решив стать социологом. Сейчас эта стезя попросту кончится.
— Смотреть на меня, Перрор Гарн! — строго сказал профессор.
Юноша поднял глаза. Взгляд социолога был понимающим, чуть ироничным.
— У вас очень горячее сердце. К нему бы еще и холодную голову...
Костяшки на сжатых руках Пера побелели.
— Волнение полезно. Оно встряхивает и принуждает к усиленному Самоконтролю, — продолжил профессор. — Вам это и нужно, поскольку придется заняться исследованием. После моей лекции — лекция Мастера Слова. Литература вам не нужна, молодой человек. Или я ошибаюсь?
— Не ошибаетесь, — выдавил юноша.
— Вы освобождаетесь от занятий у Мастера Слова. Сегодня начнете исследование. Будете проводить его в школе при Академии. Необходимо изучить методы преподавания школьного учителя Рессода. И изложить их. Подробно, доступно. Ваших скромных научных познаний вполне хватит. Завтра, после лекции, поговорим. Я помогу систематизировать данные. Идите!
Сокурсники завозились на стульях. Дурак Зент сунул нос в конспект Пера и захихикал, увидев рисунок.
— У Гарна горячее сердце! — провозгласил он кривляясь. — Он горячку спорол!
Но юноша, не обращая внимания на Зента, запихнул тетрадь в сумку и быстро направился к выходу.
Пер медленно шел, преодолевая себя. Обстоятельства менялись, но неясно, к чему приведет новое направление жизни. Вот и школа при Академии — покосившееся одноэтажное здание. Других школ в этой деревне не имелось — уж лучше идти обучаться к ремесленникам. Пер громко постучал в дверь, но никто не ответил. Юноша прошел через узкие темные сени, открыл еще одну дверь и попал прямо в класс.
Учитель Рессод не обратил внимания на посетителя. Он был занят. Поперек лавки лежал десятилетний малец со спущенными ниже колен штанами. Ребенок подвывал. А Рессод, широко размахиваясь, бил мальчика по голой заднице розгой. Иногда ребенок срывался на крик. Тогда мужчина, ненадолго прервав наказание, орал во весь голос:
— Контроль!
И избивал мальчика дальше. Тот сдерживал крик и мычал.
За мерзкой сценой наблюдало пятеро детей, сгрудившихся на грязном полу. Горячее сердце Пера, смотревшего на всю эту мерзость, выпрыгивало из груди. Очень хотелось врезать учителю Рессоду. Кулаки чесались. Да только жаль, что тот здоровый, как бык.
«Социологу нужна холодная голова. Демон его побери... профессора. — Разъяренный юноша сжал кулаки. — Послал сюда шестнадцатилетнего третьекурсника, который не сможет набить Рессоду морду! Неужели разум — удел слабых? И духом, и телом?»
Когда ярость достигла точки кипения, пелена внезапно спала с глаз юноши. Сердце забилось сильнее и вдруг притихло, прислушиваясь к чему-то, что много выше холодного разума. Реальность вокруг закачалась. Пошла рябью. И разорвалась, как ветхая ткань по нитке-основе. В лицо юноше словно прянул порыв свежего ветра. Момент истины — это так просто? Ведь Тайя явилась сейчас, и предопределение рухнуло. Сейчас, а не когда-нибудь, когда он отрастит себе кулаки. Значит, не в кулаках дело. И не в разуме. И то и другое он наверстает потом. А сейчас — наблюдать. Уклоняться от неизбежных ударов. И идти вперед. А таких, как этот Рессод, он будет бить потом. Когда войдет в силу. Нещадно будет бить.
Когда избитый мальчик, поддернув портки, отполз на охапку соломы в углу, Пер, состроив официальную мину, обратился к учителю:
— Расскажите о своих методах обучения, господин Рессод.
Тот наконец-то заметил юношу, развернулся всем корпусом и нагло спросил, уперев руки в бока:
— Чего приперся?
— Меня прислал социолог, господин Тарен. Исследование провожу.
— Знаю Тарена, — с неожиданным добродушием откликнулся Рессод. — Был плюгавым стажером, отправленным с материка в нашу глушь. Да и потом его не очень-то уважали. Поэтому поступал я не у него, а у госпожи Лайры Фантор. Она преподает еще?
Юноша немного опешил.
— Вы что, окончили Академию?
— А то как же?! — повел плечами громила. — Сорок пять лет назад. Так давай, говори, зачем тебя прислал Тарен? Я отвечу ему что-нибудь, да и дело с концом.
— Расскажите о методах обучения, которые вы применяете. — Пер мотнул головой в сторону избитого мальчика.
— Легко. В три слова хочешь?
Юноша спокойно кивнул.
— Это вот — Контроль тела. Розги моченые, рубцов после них не бывает. Они ходят сюда только потому, что я их кормлю. Полагается небольшая субсидия... Там, в столице, школьников тоже изводят. Но у нас нет ни акупунктурных игл, ни учебников, ни препаратов, чтобы делать все это по правилам. Поэтому я их луплю. Пусть учатся молчать. Контроль души у меня вот такой: задам задачу по арифметике или заставлю писать. За ошибки — луплю. Контроль души, парень, это попросту страх. Если ты не понял этого раньше, то ты — полный дурак... А в Контроле духа я сам так ничего и не понял. Мыслей не слышу, светящихся линий не вижу. Да и им, — Рессод махнул лапищей в сторону детей, — это в жизни не пригодится. Читать могут, два и два сложат. А лупить... После меня их всю жизнь другие лупить будут.
Пер возвращался домой уже впотьмах. Голодный, обессиленный собственной яростью. Сжимал кулаки. А вдруг кто полезет? Район улицы Касс — нехорошее место. Вот нападет на него кто-нибудь. Один, двое, трое. А он — в морду! И сразу — ногой! Эти дети не могут себя защитить. И не смогут. И Рессоду морду никто не набьет. Несправедливо. Обидно. До слез, демон возьми...
— Остынь.
— Их бьют, милая, — устало сказал Пер, не вдаваясь в подробности.
Крови девушки сошлись к переносице.
— Да вижу, вижу. Там эта школа как пугало. Чтобы другим неповадно было детей учить. А я ничего не могу сделать. Я не Абсолют, ты уж извини.
Юноша расхохотался, подхватил Тайю на руки, закружился по комнате. Опустил на кровать.
— Что не Абсолют— это здорово. Но проверять это нужно...
— И почаще! — Девушка блеснула глазами. Через пятнадцать минут они, обессиленные и счастливые, уже лежали бок о бок.
— Ты еще кое-что понял сегодня. Там, в школе... Юноша тряхнул головой. Он хотел ей сказать о любви. Еще раз.
— Очень люблю, — отозвалась девушка на невысказанные слова. — Сам знаешь. Но весь день я думала не о любви. Даже после той ночи...
Пер сгреб Тайю в объятия.
— Да что случилось?!
— Реальность меняется, — произнесла она снова. — Ты сам это чувствуешь.
— Я знаю, — подтвердил он.
— Привык уже. — Глаза девушки чуть погрустнели. — Я и не думала, что ты такой...
— Какой?
— Сильный. Я знаю все, что произошло с тобой за день. Реальность больше не рушится. Она изменяется. Слишком резко, непредсказуемо.
— Но почему?! — Лицо юноши вдруг стало, как у обиженного ребенка.
— А потому. Мы с тобой наконец-то решились быть вместе. Но это — не главное. Я тебе рассказала, кто я. А это уже ни в какие ворота не лезет.
— Так что? После ночи с бессмертной...
Пальцы Тайи коснулись его губ. Осторожно, но твердо.
— Нет. — Девушка обняла его, словно искала защиты. — После ночи с любимой. И вообще, Пер, мы не ужинали. Нужно поесть. Изменение реальности требует силы.
Лекции по социологии начинались с утра. Профессор Тарен принадлежал к породе ранних пташек, а поскольку студентов, ходивших на его курс, оказалось мало, то он диктовал им свои законы. Впрочем, Перу Гарну это не было в тягость. Он любил вставать на рассвете. Размяв тело, затекшее за ночь на узкой кровати, он позавтракал и поспешил на занятия. Хотелось увидеться с социологом. Самому интересно, что выйдет.
Тарен несколько демонстративно оглядел юношу с головы до ног, осмотрел костяшки пальцев. И одобрительно улыбнулся.
— Начнем лекцию, — сказал он. — Тема занятия — социальные группы.
Студенты раскрыли конспекты.
— Они разные, — сообщил прописную истину социолог. — Даже здесь, в этой аудитории, есть представители разных слоев. Поэтому друг на друга вы и смотрите, как на невидаль, уважаемые, хоть три года учитесь вместе. И так будет всегда. Представители разных слоев друг для друга — чужие. Они могут лишь заключить соглашение. Как я с сапожником. Или как некоторые из вас — с продавцами вина. Но у разных групп разный язык. Люди, естественно, понимают слова, сказанные на улице. Иногда даже осознают смысл, вложенный в них. Ведь у каждого есть удовольствие и недовольство, симпатия и антипатия. Жажда и голод. Мо каждая социальная группа их выражает по-своему. Я сейчас докажу. Кто из вас бывал в порту?
Десять представителей разных слоев молча кивнули.
— Рассмотрим сперва моряков. Что чаще всего вы от них слышите? А, молодой человек? — обратился Тарен к зазевавшемуся гуманитарию.
— Упоминание злого духа, морского демона и Темной Матери.
— Злого духа частенько поминаем и мы. Обычное выражение неудовольствия. Морской демон же — это некая сила, которая приносит неприятности исключительно морякам. Мы-то с вами об этом не думаем. Мы для моряков сухопутные зюйги[5]. Господа, почувствуйте разницу. Те, кто ходит в море, отлично знают, какие неприятности несет морской демон. Но не знают, что значит не сдать экзамен и вылететь из Академии. Опять же, почувствуйте разницу. Совершенно различные ценности, разные социальные группы.
Социолог с минуту наблюдал за студентами. Представители разных слоев водили стилом по бумаге.
— А кто такая Темная Мать? — задал Тарен провокационный вопрос.
Студенты молчали.
— Мифологию знать надо, — продолжал социолог, расхаживая по кафедре. — Это — одна из ипостасей Матери Всех Живущих. Возносит человека до небес либо уничтожает.
Пер прикусил губу так, чтобы было не видно, и нарисовал в конспекте несколько крестиков. Нет, Тайя сказала — она демиург...
— Спустимся ниже по иерархической лестнице, господа Контролирующие. И ощутим дурной запах. Всё знают, как ругаются портовые грузчики. Постоянное упоминание детородных органов и их непосредственных функций. При всем том, что их потенция — не выше обычной. О чем это говорит? О переносе внимания. Об отсутствии Контроля над телом.
Гуманитарий поднял руку.
— Я слушаю, молодой человек.
— Господин Тарен, ругательства — сброс негативной энергии, Я понял так, что представители разных слоев общества упоминают в ругательствах то, над чем не имеют Контроля. А в столице поминают Дух Опустошения, который, как всем известно, сводит с ума. Означает ли это слабость Контроля над разумом?
Социолог повернулся к студенту. Его взгляд выражал живое внимание.
— Вы Майтон Сантер?
— Да, господин Тарен. — Гуманитарий смутился.
— Скажу вам одно, Майтон. Я, как и вы, никогда не бывал в столице. И предпочитаю поминать злого духа, как все здесь присутствующие. У вас хорошая голова, молодой человек. А Контроль не запрещает самостоятельно мыслить. Так что думайте сами.
С минуту профессор мерял шагами кафедру, потирая нижнюю челюсть. Отсутствие Контроля за бородой. Приходится бриться. И иногда — пораниться. Да, человек несовершенен, сколько ни контролируй. И сейчас это несовершенство он разложит студентам по полочкам. Дабы в будущем не питали иллюзий.
— Итак, господа. Вопрос о ругательствах мы обсудили. Прислушайтесь на досуге к речи представителей разных социальных слоев. Кроме ругательств, есть еще такое явление, как вознесение молитв. Они произносятся исключительно всуе и являются пожеланием блага. К кому мы с вами все обращаемся?
— К Духу Жизни, — заметил один из студентов.
— Да. Попытка компенсировать отсутствие Контроля над продолжительностью жизни. Это, к сожалению, естественно. Некоторые обращаются к Матери Всех Живущих, имея в виду ту же цель. А вот Моряки просят защиты у Темной Матери. Они поминают ее как в ругательствах, так и в молитвах. Эта богиня, как я говорил, владычествует над жизнью и смертью. А плавания связаны с риском. Какой вывод из всего этого можно сделать? — социолог задрал поцарапанный бритвой подбородок.
Студенты молчали.
— Выбросы эмоций наблюдаются там, где отсутствует Контроль над ситуацией. Или над собой, что отнюдь не одно и то же. Запомните это.
Профессор вещал еще долго. В его распоряжении оставалось много времени. Он говорил о том, что представители разных слоев имеют различные чаяния. И страхи у них тоже разные.
— Обо всем этом, — подчеркивал социолог, — можно судить по языку человека. Он сам вам расскажет, кто он. Только слушайте и делайте выводы.
«А кто я теперь? — размышлял Пер, уставившись в стену. — Раньше-то было понятно. А сейчас? Изменения реальности, демиурги, бессмертная. И все это не вызывает сомнений, как гвозди и сапоги — у сапожника. Я не смогу быть прежним. Я чувствовал. Видел. И дело не в том, кто моя любимая. Во мне самом уже дело».
— Хорошо бы нам с вами побывать в столице, — завершил выступление Тарен. — Там полным-полно разных социальных групп и объединений по интересам. И у всех — свои ценности, выражения, привычки. Есть на что посмотреть. Но, если бы мы с вами, господа, переехали в Тайму, то уже через несколько дней отыскали бы друг друга и сбились в стаю. Потому что для жителей столицы мы — одна социальная группа. Жители города Барка.
На мгновение показалось, что глаза социолога сфокусировались где-то не здесь. Казалось, он видит сквозь стену что-то очень далекое.
— Конец лекции, — сказал Тарен. — Следующее занятие — завтра.
В тишине повисла печальная нота. Потом студенты засобирались, шумно возясь. Их болтовня не имела ничего общего с лекцией социолога. Да и иметь не могла. Лишь Майтон Сантер обеими руками шумно поскреб белобрысую голову. Мысль, которую он высказал на лекции, оказалась слишком большой, чтобы и нее поместиться. Но, наконец, стал собираться и он.
Пер сидел на своем месте и ждал, пока сокурсники покинут аудиторию.
«Исследование началось паршиво, — думал он.— И продолжится тоже паршиво. Но надо сделать все, что потребуют, чтобы не вылететь из Академии. И сверх того сделать. Если дадут. Если будет такая возможность».
Тарен стоял на кафедре, склонив голову набок. Его взгляд рассеянно скользил по сидящему студенту. Когда остальные ушли, профессор приблизился к юноше. Его глаза излучали насмешку и уважение одновременно.
— Молодец, — сказал он, улыбаясь.
Такое отношение преподавателя к студенту не входило в рамки общепринятых норм. Но Тарен, казалось, сознательно рушил границу приличий. И не унижал этим юношу, а пытался возвысить. Пер сцепил руки. Он ощутил, что социолог относится к нему как к сообщнику.
Профессор, не чинясь, еще раз скользнул взглядом по рукам юноши. Костяшки не битые. Ни синяка, ни царапины. Он сел за соседний стол, повернувшись к студенту лицом.
— Перрор, я знаю о ваших эмоциях, — медленно произнес социолог.— Очень хорошо, что вы сумели сдержать гнев. Если бы я хотел окоротить Рессода, я послал бы к нему трех—четырех старших студентов. Не меньше. Я, разумеется, знал, что вы увидите в школе. Обязан сказать: Рессод — не садист, а воинствующий невежда. Вернулся в лоно невежества после девяти лет обучения. А почему, как вы думаете?
Юноша промолчал, выжидая.
— У него слишком сильное тело, — продолжил рассказ Тарен. — Оно возобладало надо всем остальным. Госпожа Лайра Фантор усердно валила его на вступительном экзамене. Понимала, что выйдет из Рессода в будущем. Но, как видите, не получилось. — Социолог печально улыбнулся.
— Что вам от меня нужно?! — Пер вспылил, слушая комментарии.
— Исследование. Но не простое. Скажите: как часто наши края посещает инспектор?
— Не знаю.
— Вот—вот... — Тарен печально улыбнулся. — Вы и не можете знать. Вам шестнадцать лет, если не ошибаюсь. А инспектор здесь был двадцать лет назад. И кого посылают к нам из столицы? А? Как вы думаете?
Юноша не ответил. Он подпер кулаком подбородок.
— Дураков, — суровым тоном сообщил социолог. — В столице даже не требуют отчетов от Академий всего полуострова Вок. Живите сами, как можете. Вот мы и живем.
— Мы плохо живем, — выдохнул Пер. — Эта школа...
— Рессода я хочу раздавить уже не первое десятилетие, — откровенно сказал Тарен. — Но что толку? Академии не имеют здесь власти. Из выпускников никто не захотел стать учителем. Все по большей части идут в агрономы. Другой школы, исходя из нынешних раскладов, не предполагается. Я хочу, чтобы к нам прислали учителя с материка. Я вообще хочу, чтобы власти обратили внимание на Барк. Перрор, вы понимаете?
— Я тут при чем?!
— Сейчас объясню. — Социолог сцепил руки и наклонился к юноше. — Тайма проснулась. Там захотели узнать о нас кое-что, А конкретно — уровень подготовки студентов. Требуется пятьсот студенческих исследований. На весь полуостров. Разумеется, их прочитают простые чиновники. Не очень-то умные люди. Нам нужен шок, Перрор. Дураков надо шокировать, чтобы они побежали к начальству. А у нас есть чем шокировать! Рессод уже сыграл свою роль. Но только в случае, если вы все это покажете...
У Тарена от волнения сбилось дыхание.
— Вы — мой лучший студент. Я и сам бы мог написать великолепный отчет, выполнив его как исследование. Но Контроль за пределами полуострова не так туп, как у нас. Они быстро поймут, что работа принадлежит перу взрослого человека. И грянет проверка. После этого Барк изменится. Но меня снимут с должности проректора и, скорее всего, вышлют в родную деревню. А перемен в Барке больше проводить некому. Моя судьба теперь в ваших руках, Перрор. И не только моя. Судьба нашего города.
— Хорошо, — согласие само слетело с губ Пера.
— Я помогу, — склонил голову социолог. — Вам больше незачем идти в школу к Рессоду. Помните, что он вам рассказывал о своих методах?
Юноша, сжав губы, угрюмо кивнул.
— Такое сложно забыть, — сказал Тарен, на мгновение задумавшись. — Процитируйте все это в исследовании! Без стеснения. Это — слова испытуемого. Вот результаты тестирования детей. Я вчера кое-что сделал, чтобы их получить. Данные настоящие, лгать нам незачем.
Пер глянул на цифры. Совсем простенький тест. И от данных вставали волосы на голове. Юноша верил им. И верил словам социолога. Почему? Тарен не лгал, Пер умел различать ложь и правду в устах окружающих. Но от этого было не легче.
— Вам понятно?
Оба с минуту молчали.
— О да, вам понятно, что дело — полнейшая дрянь.
Приехали новые абитуриенты. Их оказалось тринадцать. Все мальчишки. Отнюдь не паиньки — дети из трудных семей.
— Первая часть вашего исследования, Перрор, уже отправлена в столицу. Идет почтой, дойдет через месяц, — хмуро сообщил социолог. — Собирайте абитуриентов, приехавших в этом году. Вот вам адреса. Изучайте их. И подготавливайте, как сможете. В следующем году поступят не все. Мне не нужен отсев. И обратите внимание на уровень их Контроля. То, что привито им в сельских школах, учтем для отчета. А то, что есть от природы, учтете вы сами. И отделяйте одно от другого. Пишите о юных талантах, которым не дали начального образования. Если эти таланты есть, — жестко закончил преподаватель. — А если нет — то не поступит никто. Дураков и так слишком много.
Юноша насупился, потер рукой лоб. Когда люди становятся взрослыми, кончается беззаботная жизнь. Только слишком уж рано...
— Это — практика. — Тарен поднял глаза. Его взгляд был ясен, как свет осеннего дня, и так же невесел. — Продолжайте писать, Перрор.— Он выглядел суровым. — Считайте, что это — уже курсовая. А я найду способ отправить и следующую часть вашей работы в столицу. Мы заставим зашевелиться чиновников! Я в это верю. И, может быть, вас переведут из Барка куда-нибудь, где более яркая жизнь. Например, в Тайму.
Сухим кивком профессор дал понять, что беседа окончена.
Тайя встретила любимого на пороге квартиры. Посмотрела светло и легко.
Через полчаса после того, как Пер уснул, Тайя встала, В окружающей тьме предметы теряли свои очертания.
В душе девушки словно прорвало плотину. Это поток мыслей? Чувств? Или вообще что-то иное, чему нет названия? И то, и другое, и третье. Любимый становится самостоятельным. Взрослым, сильным. И сам не замечает этого — ему попросту некогда. Да неужели все происходящее может быть опасным, страшным? Да, может. Теперь никто не знает, что произойдет. Впрочем, и раньше никто не знал. Но когда предопределенность разрушилась, девушка ощущала — возникла игра, которую она обязательно выиграет. Бунт против старших. И она вправду выиграла. Но оказалось, что это — совсем не игра. В ней нет раундов. Нет выигравших. И нет проигравших. Реальность все время меняется. Хорошо одно — сила вернулась. Не вся, но вернулась. И чуть-чуть поделиться ею с любимым — не преступление. Не нарушение права на выбор. Но теперь она, Тайя, должна уйти в тень. Оставить Перу ведущую роль. Лишь подсказывать. Совсем чуть-чуть, иногда. Владыка был прав, ее миссия прервана. Но они с Пером все сделали сами. Дальше будет жизнь.
Просто жизнь.
Тайя прикусила губу и крепко задумалась. Она хотела свободы. Да, очень хотела. И получила свободу, но неужели таков ее вкус? Потерять часть своей силы. Лишиться цели, поставленной старшими, чтобы обрести свою собственную. А обрела ли она ее? Нет. Пока — нет. Но теперь нужно уйти в тень. Не мешать Перу. Это сейчас — лучшая помощь. Есть уместное для демиурга занятие — творение вкусной еды. Впрочем, если подумать — не только оно...
Так она и сидела, подперев рукой щеку. Обнаженная, не замечая прохлады. На улицу не пойдешь. Приличные девушки здесь по ночам не гуляют. А спать совершенно не хочется.
И демиурги взрослеют, оказывается...
Владыка Шайм Бхал сидел, опустив руки, и созерцал Великую Пустоту. Кроме нее, смотреть вокруг было не на что. Она простиралась, словно белый снежный покров, во все места и времена: с севера на юг, с запада на восток, из прошлого в будущее. Ни цепочки следов, отмечающей путь зверя или человека, ни убогого мха-лишайника на сухом дереве. Хоть кто-нибудь бы торил путь в этих белых ничейных пространствах! Старик, человек зрелых лет, юноша или ребенок. Но нет. Ничего, никого. Лишь бессмысленное колыхание белого ветра.
«Где они все?» — спрашивал Владыка у Пустоты.
Но тишина висела над ним плотным покровом, и сухие стариковские губы сжались в скорбную линию. Не горит внизу ни любви, ни ненависти. Ни жизни, ни смерти. Очень хотелось ворчать, что все на Земле суета. Но суета, тщета — и те не желали являть себя его взору. Лишь глухие снега. Или черта облаков, разделяющих небо и землю.
Владыка крякнул, моргнул, сел поудобнее. Да, зима — совсем нехорошее время. Зимой нечего делать. Особенно детям. Других Шайм Бхал, младших по возрасту, он считал детьми. Да, детям совсем уже нечего делать. А, помнится, бывали времена, когда Меон не скучал... По дорогам шли люди с котомками — искать знания. Каждый из них брал свою цель приступом, словно крепость. И цель у маленьких смертных была одна — обрести бессмертную душу. Достойная цель. Потому и пускались в путь странники. Бросали родной очаг и семью. Себя и свою судьбу в мир вышвыривали. Судьбы странников пересекались, они давали друг другу советы. После таких бесед их пути изменялись. Возникали петли, пересечения, перекрестки. Да, люди — народ очень путаный. Маленькая ложь множилась, а правда обрастала подробностями и превращалась в сущую небыль. Мало кто тогда мог прийти к цели без помощи. Поэтому у детей, молодых Шайм Бхал, случалось много работы. Явиться к искателям в силе и славе. Подарить силу и знания. Вывести из глухих топей на путь. Сделать бессмертными, в конце концов...
Старец погладил седую бороду и упер руки в колени. Как будто встать собирался, да так и не встал. Воспоминания хороши. Да только они как пирог, съеденный много столетий назад. На языке вкусно, а в животе пусто... Всем теперь пусто будет. Вон, в белом покрове, скрывающем Землю, ни прорехи, ни тропочки, ни проталины. Луч бросить некуда. И если мгла не разойдется так же, как пала, то дети станут метаться. Искать путь там, где его нет. Помогать тем, кто не нуждается в помощи. Там, на Земле, Контроль. Люди сами все знают. Вернее, им кажется...
В сознании Владыки вдруг всплыл облик девушки. Как зовут? Демон знает, забыл. Хотя чуть ли не месяц назад виделись. Да нет, вроде не месяц... У них там, сейчас уже, кажется, осень. Не виделись несколько месяцев. Не помню, как звать. Зато помню все остальное! Своенравная, очень строптивая, дерзкая... умная. Но совершенно чужая. Отец у нее неизвестно откуда. Чужую девчонку для миссии взяли. Своих, что ли, нет?! А ошибаться нельзя! Любая ошибка смертельна!
Он, забывшись, тряхнул головой. Волосы на мгновение пошли золотистыми волнами, дряблые черты лица заострились. Именно так он выглядел в юности.
Золотые волосы, ладно скроенное сильное тело. Черты лица — как у бога, глаза — зелень и золото. Кузнец-искусник, великий механик — Марин Дан-Даро с теплых берегов океана Дий, простирающегося до южного полюса. Слишком жарко пылал его дар. Он хотел знать все о вращении небесных светил. Жажда знания вела его тайными тропами. И привела... вот сюда. Здесь он узнал все, что желал. И не смог возжелать большего. Потом даже забыл свое имя — оно оказалось не нужно. Владыка. И этим все сказано. А девочка... да, странная девочка. Ее зовут Тайя. Наверное, хорошо, что она не вернется.
Владыка с отчаянием взглянул вниз. Землю застилала пелена.
Тем временем жизнь на Земле шла своим чередом. Пер вел занятия с группой абитуриентов-подростков. А играть роль учителя, когда тебе не исполнилось даже семнадцати, когда самому хочется сесть за парту и часами глядеть социологу в рот... Тяжело. Казалось бы, не по плечу парню задача. Слишком юн, других учить пока нечему. Но Пер справлялся.
Абитуриенты ходили за юношей хвостиком, почитая его за наставника. Получалась совсем неплохая игра: ученики и Настоящий Учитель. А что учитель старше их всего на три-четыре года — так это еще лучше. Слишком строго не спросит — еще не умеет. И сам небось не забыл, что такое игра.
Пер, ввязавшись в эту игру, валился с ног от усталости. Он проводил занятия каждый день, отпуская ребят по домам лишь с наступлением темноты. Группа состояла из тринадцати сорванцов. Юноша просто стонал от нагрузки. Ведь нужно было стать для ребят не только старшим товарищем, а учителем, авторитетом. И повести за собой. Вот только куда? В этом-то и заключалась проблема. Пер знал, что неопытен, поэтому шел наугад. Что делать с ребятами? Как и чему их учить? Выпускники сельских школ имели о Контроле весьма смутные представления — дело понятное. Но ведь он сам мало в чем их превосходит! А разобраться в способностях подопечных можно только одним способом— заинтересовать их, замкнуть на себя, став лидером маленькой группы. Именно это они с Тареном и решили осуществить. Профессор смог выделить юноше полуподвальное помещение возле кладовки.
— Поиграйте с детьми в конспирацию, а меня им представьте страшным тираном и деспотом, который только о том и думает, как бы срезать их на экзамене, — предложил Перу Тарен. — Остальное придумайте сами.
Вот юноша и придумывал, делясь сомнениями и догадками с Тайей. Споры их были горячими, заходя далеко за полночь. Да только все складывалось отнюдь не по плану.
Учеников, как выяснилось, не интересовали приемы Контроля. Их волновало лишь то, как вести себя на экзамене. Зачислят или, не дай Дух Жизни, завалят? Ответ на этот вопрос они хотели узнать первым делом. Самым крупным специалистом в этой области мог быть только студент-третьекурсник, к которому их приписали. Поэтому первая встреча сама оказалась экзаменом — не для ребят, а для Пера. Как он ответит на все их вопросы? И кем для них станет в итоге? Будущее терялось в тумане. А в полуподвале, где должны были проходить занятия, стоял полумрак, рассеиваемый только огнем керосиновой лампы на узеньком столике. Тепло и не дует. Да только Перрора Гарна, преподавателя подготовительных курсов, мандраж пробирал.
— Здравствуйте, Пер! — хором грянули тринадцать сорванцов, изображая примерных детишек. Вышло не очень-то достоверно: встрепанные патлы да длинные голенастые ноги могли принадлежать только пацанам, с младых ногтей сигавшим через чужие заборы. И выражения лиц соответствовали.
Взглянув на аудиторию, юноша вдруг оробел. Приготовленная вчера вечером речь разом вылетела из головы. Хороша заготовка, да вот беда — неуместна. Им сейчас умные речи — что ему, Перу, молочная детская кашка. Наелись. Подросткам не нужен учитель—зануда. Они позарез хотят поиграть во что-нибудь новое и заодно получить разъяснения, как обстоят дела с поступлением. Надо выяснить, что представляют собой эти ребята.
— Здравствуйте. И расслабьтесь, — сказал Пер неожиданно для себя.
Пацанята нахохлились и подобрались.
— Расскажите—ка мне о себе.
— И что рассказать? — подал голос самый смелый.
— Для начала — кого как зовут. А потом — кем хотите стать, когда выучитесь.
— Кем мечтаю стать? Или кем заставляют родители? — спросил непокорного вида подросток с явной примесью зохровой крови.
Пер успел подобрать нижнюю челюсть, иначе она хлопнулась бы прямо на грудь. Дело приняло неожиданный оборот. Не ученик обращался к учителю, а подросток к юноше, отбросив прочь социальные роли. Ситуация не вышла из-под контроля — она под ним и не находилась.
«Говорить о Контроле собрался, — молча выругал сам себя Пер. — Ну и дурак».
— И то и другое, — ответил он, подавив приступ смущения.
— Меня зовут Эйдар, — представился мальчик. — Хочу быть математиком. А предки хотят, чтобы учился на агронома...
Юноша не успел собраться с мыслями, чтобы ответить. С заднего ряда, из темноты, раздался чей-то обиженный хмык. Эйдар тут же прервался и глянул назад:
— Ну, чего? — бросил он.
— А нечестно!
Пер поднял чадящую керосинку, ее свет выхватил из темноты лицо мальчика лет двенадцати с очень большими глазами.
— Уважаемый Пер, так нечестно. Вы тут всех нас расспрашиваете. А о себе вы расскажете? Ну хоть немножко? И Академия, говорят, здесь не сахар...
— А кто хочет сахар — тому в бакалейную лавку! — озлился Эйдар.
— А кто называет свое полное имя — выпендривается! — ответил мальчишка. — Вот Пер не выпендривается, хоть и учитель... Меня зовут Тон.
— И кем ты хочешь стать? — спросил будущий социолог, лихорадочно думая, как выпутаться из ситуации.
— А пока не скажу, это секрет! — сказал Тон, вдруг покраснев до корней волос. — А родители... Я от них убежал. Хотели меня к скобарю в подмастерья отдать!
— А живешь где? — уставился Пер на мальчишку.
— На дворе у приятеля. Там сарай. Не простой, а из бревен...
Пер запустил пятерню в волосы и задумался. Казалось, все это — учеба, исследование. Кто сможет — поступит, а кто не поступит — того по домам. Ведь Тарен сказал, что в этом году будет жесткий отбор. А тут вот такое, мальчишке жить негде...
— Пойдешь жить к госпоже Матте? — строго спросил юноша. — Это моя соседка. Если денег предложишь — обидится. Просто так жить возьмет и кормить еще будет.
— А еще она будет воспитывать, — добавил Тон. — То делай, а это — не делай... Потому не пойду. И в сарае неплохо. Мне заезжий географ рассказывал: в наших широтах зимы, считай, и нет. Вода не мерзнет.
— А если замерзнет?
— Ну, костер под котелком разведу...
— Ладно, Тон. Поговорим обо всем этом потом, — ответил Пер, совсем уже выходя из роли учителя. — Пусть другие представятся. А о себе я потом расскажу.
— И об Академии. И об экзаменах.
— Да, разумеется.
Мальчишки рассказывали о себе и о своих чаяниях, время от времени устраивая между собой перепалки. Будущий социолог внимательно слушал, пока керосин в лампе не кончился. И когда большие осенние звезды, помаргивая, заглянули в окошко подвала, Пер сказал:
— Пора по домам. Только на лестнице осторожно: ступеньки крутые.
Ребята поерзали в темноте, собираясь. Потом осторожно поднялись гуськом по скрипучим ступенькам. А на улице уже наступила ночь. Воздух осени отдавал горькими дикими травами. Мальчики, будто по молчаливому уговору, не потревожив осенней тишины, выбрались из подвала на задний двор Академии и построились полукругом в ожидании Пера. Юноша шел последним. Он выбрался, навесил на дверь амбарный замок и повернулся к ребятам.
Ученики молча ждали.
А потом произошло то, чего будущий социолог не ожидал. Тон сделал шаг вперед, протянул руку. Юноша, подавив очередной приступ смущения, ответил мальчику рукопожатием.
— Пер, спасибо. Вы очень хороший учитель, — сказал мальчик, доверчиво улыбаясь.
Студент приоткрыл рот. Через некоторое время закрыл и выдавил:
— Я же вас ничему не учил!
— Меня за всю жизнь ни разу не спрашивали, чего я хочу, — объяснил Тон серьезно. — Только вы спросили. Я, значит, потом и скажу. Тогда можно будет учить, и я буду учиться.
Остальные подростки одобрили Тона, вдруг перестав пререкаться между собой. Кто-то кивнул, кто-то застенчиво улыбнулся. У Эйдара, мечтающего стать математиком, загорелись глаза.
— Вы же хотите учиться совсем разным профессиям, — проронил Пер растерянно.
— Конечно, — ответил невзрачного вида парнишка. — А еще мы хотим поучиться у вас.
— И чему?
— Да Контролю, наверное. Нам об этом никто ничего не рассказывал. Просто не знают. Вот представляете, что мне сказал мой учитель?
— А что он сказал?
— Что Контроль — это не ковырять пальцем в носу! В ответ на реплику не раздалось ни смешка. Кто-то кивнул, кто-то просто смолчал.
— Про Контроль расскажу обязательно, — пообещал Пер.
Ученики попрощались и разбежались по разным тропинкам, растворившись в ночи. Да, эти даже в глухом лесу ночью дорогу найдут. Ведь некоторые из мальчишек сами добрались сюда на попутных телегах, проделав путь в сотню, а то и две, километров. А Тон — тот вообще шел по лесу из ближайшей, но очень глухой деревушки.
Юноша широким размашистым шагом двигался по направлению к дому и напряженно размышлял. Дети шастают ночью по лесу. Учителям и родителям нос утирают! Нужен им этот Контроль, как киту — собственный парусник...
Пер, закусив губу, перебирал в уме свои жалкие знания. Как теория воплощается в жизнь? Рассмотрим сначала Контроль тела. Что это такое? Упражнения, когда ум заставляет тело работать особенным образом. Йога, короче. Столичные снобы всегда этим заняты, чтобы держать себя в форме. Тарен рассказывал. У них там субкультура такая. А здесь? Ну, подумает пару раз мальчик, как через забор перелезть. А потом у него это само получается. Кузнец научился ковать. Я — писать. Но не просто так. Цель в этом имеется! Только это, скорее, к Контролю души. Тело должно подчиниться душе, чтобы научиться чему-то как следует. А душа... духу, наверное. Ну не уму же?.. Про ум ничего даже в учебниках нет. Только вот чем умнее профессор, тем лучше владеет наукой Контроля. Выходит, ошибка? В учебниках. Либо в жизни. Но точно ошибка...
Тайя встретила Пера на пороге квартиры, растрепанная и взбудораженная. Босые девичьи ноги на щелястом полу выглядели беззащитно, как у цыпленка. Поверх ночной рубашки девушка накинула цветастый домашний халатик. Она обняла юношу и обхватила ладонями его тяжелую голову. Казалось, что там, под шапкой густых волос, все гудит.
— Ну что, милый? Как тебе эти ребята?
— Слишком уж хороши, — сказал Пер откровенно. — В жизни лучше не видел.
Тайя внимательно слушала.
— Я понятия не имею, что с ними делать, — тяжело вздохнул юноша.
Девушка—демиург присела на край кровати, задрала подбородок и вся обратилась в слух.
— Я не знаю, что им говорить, — продолжал Пер, расхаживая по комнате. — Учитель из меня никакой.
В глазах Тайи запрыгали озорные искорки. Казалось, девушка сейчас расхохочется. Юноша криво улыбнулся в ответ, явно смеясь над собой. Эти двое давным—давно понимали друг друга без слов.
— Они сказали — я очень хороший учитель.
— Почему? — осторожно вставила Тайя.
— Потому что я их ничему не учил. Я это вообще не умею.
— Гмм... — задумчиво протянула девушка.
Пер резким движением уселся на стул, обхватил голову и впал в состояние полной растерянности.
— В Академии тоже не учат.
— Чему?
— Да Контролю. ..И в Тайме не учат. Сама посуди... Юноша встал и начал мерить шагами комнату. Личико Тайи вдруг стало серьезным. Она встала с кровати, прошла на кухню и налила Перу миску похлебки, плеснув и себе. Юноша стал механически есть, не выходя из задумчивости.
— У них куча учебников. Горы методик, — продолжал он. — Только никто из них не сказал ничего нового. Вот как ты...
На лице девушки мелькнуло неподдельное удивление. Пер не обратил на это внимания — продолжал развивать мысль:
— Разливают суп из одной той же кастрюли по разным мискам и думают, что создают что-то новое.
А суп тот же самый. Эти умники просто горазды переливать из пустого в порожнее!
— И что? — словно невзначай спросила Тайя.
— Им всем сказать нечего! — раздраженно сообщил юноша, брякнув деревянной ложкой о дно миски. Будто точку поставил. — Кстати, спасибо за суп.
— Угу, — кивнула девушка.
— У вас там, на небесах, небось тоже Контроль? — спросил Пер неожиданно.
— Что-то вроде того.
— Понятно теперь, почему ты оттуда сбежала.
— Я жить захотела.
— Вот-вот... И я тоже. Все этим и сказано. Только вот не пойму, что делать с ребятами. Их же нужно учить...
— Они-то учиться хотят? — спросила Тайя.
— Они хотят, чтобы я им рассказывал.
— Ну и рассказывай. Я тут проблемы не вижу.
— Я, скорее всего, так и сделаю... Ох...
Девушка тем временем осторожно раздела любимого. Но его лицо все еще оставалось задумчивым. Один из крючков неловко сорвался и слегка оцарапал юноше кожу.
Он взял Тайю за плечи, внимательно посмотрел в лицо и произнес:
— Я побаиваюсь тебя, демиург.
Она понимала — любимый сказал ей чистейшую правду. И ответила не менее честно:
— Я тебя тоже.
Пер продолжал заниматься с ребятами, больше не стремясь выглядеть взрослым. И правильно делал. Показную взрослость сочли бы позерством. Юноша стал для мальчишек любимым учителем. Ведь здорово, когда учитель не кичится своими знаниями, а является старшим товарищем. Ни ученики, ни сам юноша даже не думали, что это — самое естественное положение дел. Учитель не должен смотреть свысока. Сколько б ему ни было лет. А показная академичность, которой до самой макушки полны столичные снобы, может идти к демону. Толку в ней — ни на медный кент.
Пер рассказывал ученикам обо всем, о чем мог рассказать. Об истории полуострова Вок. О географии. О мифологии. Бывало, юноша травил бабкины байки про демонов — подкоряжных, болотных и прочих. А бывало — подтягивал ребят по арифметике и языку. Поступить-то они должны, а экзамены в этом году будут сложные. Ученики тщательно выполняли задания— понимали, что это необходимо. Случались и разговоры про то, что такое Контроль. Не лекции, не занятия, а разговоры. Юноша рассказывал о Контроле слегка отстраненно. Так обычно передают содержание случайно прочитанной книги. Интересно, захватывает. Да только к жизни никак не относится. Двенадцатилетний Тон, ставший к тому времени душой компании, выдал юноше собственные соображения по поводу трех опор Контроля:
— Значит, они специально учат ноги ходить, сердце — чувствовать, голову — думать, и... Чего там еще?
— По ночам ходят разглядывать демонов! — закончил парнишка, который раньше хотел разузнать о Контроле побольше.
Весь класс грохнул. Расхохотался и Пер.
— Хорошая формулировка, — добавил он, отсмеявшись. — Вам об этом расскажут потом, по-другому. Но контролировать необязательно. Вот писать—читать — надо. Считать — надо...
— А контролировать — просто такая игра.
— Вроде того, — закончил юный учитель с улыбкой.
Уже через декаду уроки стали праздниками — и для юноши, и для подростков. Никаких заданных рамок — совместное обсуждение темы. Внезапные повороты мысли, живой интерес. Пер не подозревал, что воскресил способ обучения, забытый около трехсот лет назад — метод свободного диалога. В те времена философы, не обремененные программами лекций, вместе с учениками шли в неизвестное. Кроме заплечной сумы и дороги, у них была только жажда познания. Кем бы ни являлся учитель: звездочетом-алхимиком, мастером боевых искусств или попросту воином, он желал одного — отточить мастерство. Свое и учеников. И одно напрямую зависело от другого. Аргументы философов-спорщиков скрещивались, словно шпаги, и высекали заветную искру познания. Старики не стеснялись учиться у молодых, мужчины — у женщин. Так жил Меон, пока Контролирующие не присвоили право на знание и не засели на кафедрах. Тогда и свободы не стало. А где принуждение — там нет интереса.
Очень скоро занятия Пера с ребятами дали свои результаты. Мальчики начали раскрываться. Порой они выдавали неожиданные суждения, а иногда — совершали поступки, ранее совершенно немыслимые. Донести какой-нибудь бабушке сумку — еще куда ни шло, а вот начать расспрашивать ее про лекарственные коренья—растения, а на следующий день с утра прийти к ней и рыться в ее сокровенных запасах вместо того, чтобы лазить по свалкам в поисках чего-то интересного, — это, можно сказать, очень серьезный поступок. Но такое случалось все чаще. У мальчиков исподволь менялись потребности и интересы. Да только ни ребята, ни их учитель пока этого не осознавали.
Явные перемены начались с поступка Тона. Это случилось во вторую декаду последнего месяца зимы, после внезапного похолодания. Все небо застлали тяжелые серые тучи. Целыми сутками моросил мелкий дождь. Температура едва поднялась выше точки замерзания воды — дело редкое. Горожане ходили какие-то сонные, квелые, если вообще выбирались из дома. Ученикам Пера тоже было несладко. Зима надоела. Что прикажете делать, если из одежды есть только штаны до колена, курточка да шерстяной плащик в заплатах? Мерзнуть. И ждать, пока все это закончится. Поэтому все волновались за Тона, который так и продолжал жить в сарае. Он, правда, сообщил, что «принял свои меры». А какие — объяснять отказался. Только все эти «меры» никого в заблуждение не вводили — парень выглядел неухоженным, тер кулаками глаза и пребывал в глубокой задумчивости, словно спал на ходу. А любопытных, которые лезли с расспросами, посылал к демону.
В один из самых холодных и сумрачных дней Тон пришел на занятия бледным, осунувшимся и совершенно растрепанным. Глаза мальчика были красными и слезились. На прямой вопрос Пера «Что случилось?» Тон вдруг покраснел, потупился и коротко буркнул:
— Не выспался.
Пер сурово взглянул на ученика. В его памяти живо встали картины болезни маленькой Раты.
— Тон, встань, пожалуйста.
Тот выразил недовольство всем своим видом, но выполнил требуемое. И юный учитель увидел, что курточка на худом теле мальчишки подозрительно топорщится. Карманы штанов явно чем-то полны. Нехорошая ситуация. Тем более что на днях кладовщик походя пожаловался Перу, что у него кто-то стащил стопку бумаги и карандаш.
Пер прикусил губу. От одного неосторожного слова дружба ученика и учителя может разрушиться. Только что теперь делать?
Положение неожиданно спас Тон. Он решительно вытащил из карманов мятые листы бумаги, испещренные крупными буквами.
— Вот, значит, — сказал мальчик, взглянув исподлобья, как будто желал испытать молодого учителя. — Я это стащил, потому что хотел кое-что написать. Нате, Пер!
Юноша взял кипу бумаги, испещренную крупными буквами, и обомлел. Стихотворение. Краткое, емкое. Страшное. Такое никак не мог написать ребенок. Такое вообще не могли написать. Стих назывался «Кровавая весна». И время года, традиционно означавшее юность и пробуждение жизни, здесь значило смерть. Как? Откуда? Но черным по белому было написано: «Алые аиры, кровавый рассвет. Небо кричало: вернись…»
Листы выпали у Пера из рук и рассыпались по полу. Сердце болезненно сжалось. Но юноша преодолел волну страха, всколыхнувшегося в нем, нагнулся, собрал разлетевшуюся бумагу и перечитал еще раз. Эти противоестественные слова написал двенадцатилетний мальчишка, его ученик. Едва научившийся грамоте мальчик написал гениальное стихотворение. И не сам по себе, а словно под чью-то диктовку. Только каков Тон из себя? Отзывчивый честный парень. Зря цветка не сорвет — пожалеет. А стихотворение будто написано кровью.
— Пер, я хотел вам сказать, кем я стану, — произнес Тон, глядя в пол.
— Поэтом? — спросил юноша не своим голосом.
— Не—а! — ответил мальчишка. — Пророком. Мне бабка рассказывала: пророки — такие угрюмые дядьки, которые предсказывают напасти. Чтоб, в общем, они не случились. Да только все это все равно происходит…
— Так тебя угораздило стать пророком?! Прошлой ночью?
— А я не хотел. Просто знал, что так выйдет, и все. Пророком-то никто не хочет быть, да вот только становится. А потом этим пророком, как демоном, мамаши детишек пугают... Я просто хотел подтянуть грамматику, сел пописать. И тут началось. Как в холодную воду упал. Мне самому худо от того, что я тут написал. Да деваться некуда. Я вам дал эту гадость, чтобы предупредить.
— О чем? — Черты лица юноши вдруг заострились.
— Сам не знаю. Но надо... Повисла неловкая пауза.
— Вообще-то я передумал, — продолжил мальчик спокойно. — Выучусь на счетовода. Дело простое. Сиди себе, складывай цифры.
— А пророком?— полюбопытствовал ученик, который сначала хотел стать Контролирующим, а потом активно высмеивал это учение.
— Придется остаться, — сказал Тон серьезно. — От этого не убежишь.
— Вот—вот, — грустно кивнул собеседник. —А я все равно возьму да подамся в Контроль. Дурацкая наука, я сам убедился. Но мне все равно по сердцу.
— А я — математиком стану. Мне геометрия нравится, — ляпнул Эйдар, старательно вычерчивая треугольник. Видимо, весь остальной разговор он пропустил мимо ушей.
— Ну хоть кому-то везет, — буркнул Тон, садясь.
— А я стану врачом...
— Я — Мастером Слова.
— Я — учителем.
Ребят будто прорвало. Они говорили один за другим. Казалось, что все они стали пророками. Ненадолго, но стали. И каждый из них сейчас предрекал себе жизненный путь, ощутив внутри тайную жилку. Ведь призвание — это то, что тебя призывает.
Юный учитель даже не понял, что это триумф. Попросту не заметил. Мальчишки чему-то радовались, что-то их занимало. А на него, Пера, как каменная плита навалилась. Пророчество вышло из уст мальчишки. На столе валяется кипа мятой бумаги. А вот и сам пророк — принял свой дар как ни в чем не бывало и уже зубоскалит над кем-то. Как будто решил поиграть со своим учителем в заковыристую игру для умников и сейчас ожидает ответного хода. Смешно. Но от этого не менее страшно. Нет, ответного хода ожидает не Тон, а судьба.
Пер сжал кулаки.
Не верит он ни в какие пророчества. Они с Тайей реальность меняли. Лепили, как глину. Пер и один это может. И Тайя сказала, что он может. Человек, демиург... а посмотришь — разницы нет. Если Тайя умеет подкрасить ресницы без краски и без молотка ставит набойки на любимые красные туфельки — то, что в этом судьбе? Ничего. Он может все то же самое, что и она. Ну, почти...
Ничего он любимой не скажет. Он справится сам.
Но почему эта мысль вдруг пришла ему в голову?
Кулаки юноши словно налились свинцом. Нет, он справится! Справится сам! Нечего попусту беспокоить любимую. И так уже бледная ходит от мыслей. Дурные пророчества— человеческая забота. А значит, ему разбираться!
— Пер! Что с вами, Пер?!
Мальчишки столпились вокруг, не давая упасть. Юноша схватился за спинку стула, навалился всем телом.
— Бред мне какой-то мерещится, — пробормотал он, неловко садясь.
— Это из-за пророчества, — сказал Тон испуганно.
— Ты хоть что-то еще знаешь? — спросил Пер с надеждой.
— Ничего я не знаю. — Мальчик выглядел очень расстроенным. — Всем известно: пророки только орут, как стервятники. Ничего толкового больше от них не добьешься. Вернее, от нас... Что должны сказать — то и сказали. Простите меня...
— Ничего, все в порядке. — Юноша взял себя в руки. — Прошло уже.
Ученики глядели с сомнением и беспокойством. Вдруг учитель возьмет, да и хлопнется в обморок? Может, до дома его проводить, всей гурьбой?
Пер и впрямь выглядел бледным. Только губы сжаты стальной скобкой да глаза жесткие — так и хочется взгляд отвести. И сам — будто тяжким металлом налит. Не подступишься.
— Пора по домам, — сказал он, как отрезал. — Завтра будет контрольная по арифметике. И еще одна — по чистописанию.
Ребята кивнули. Какие уж тут разговоры... Молча пожали учителю руку и разошлись по домам.
А юноша думал. Мысли вились беспорядочно, словно клубок змей. Аиры должны зацвести через полтора месяца. Плюс-минус несколько дней. И Тайе ни слова. Он сам это сделает. Сам все поймет...
Но прежде, чем зацветут эти проклятые аиры, наступит время сдачи экзаменов. Ученики станут студентами.
Путь от Академии до дома казался Перу раз в пять длиннее, чем обычно, а время, казалось, вовсе остановилось. Юноша бился над разрешением загадки. Что ему предсказал юный пророк? Непонятно. Пророчество в виде стиха. И метафор полно. А вот что в них заложено? Чью кровь прольют? Не ясно ни демона. Может, кто-то наконец разобьет морду учителю Рессоду? Среди айр, на рассвете. Но на это надеяться не приходится. Пророки не говорят о пустом.
Все это Пер ощущал, не облекая словами. Лишь понимал: он должен свершить нечто выше своих сил. А весна уже на пороге. И юноша стал действовать наугад. Узнал, что двоюродная бабушка Тона — пророчица, и собрался по грязной весенней распутице в родную деревню ученика.
Вышел он поздним утром, как следует выспавшись. Пятьдесят километров по грязи — не шутка. Тон сказал, что если бабушка и бывает в хорошем расположении духа, то ранним утром, да и то не каждый день. Поэтому юноша и рассчитал, что переход займет около суток. А ночью, когда не будет видно ни зги, он залезет на дерево, чтобы немного поспать.
Все так и вышло. Серебристое предрассветное зарево красило бледное небо, когда юноша, продрогший и мокрый, слез с дерева и продолжил свой путь. Он пришел в деревню поздним утром. Угрюмые мужики уже вышли из хижин, на их лицах читался вопрос: не пора ли землю пахать? Бабы возились с домашней скотиной. А на вопрос Пера: «Где дом пророчицы?» — никто не пожелал отвечать. Лишь кривились, ругались да сплевывали. Юноша так и бродил по деревне, пока не наткнулся на маленькую косую избушку. Единственное окно было забито фанерой и досками. Как эта старая хата стоит? Не иначе, как на пророческом слове: стоять до скончания дней.
Пер, зная норов пророчицы, сам постучать не решился. Стоял возле двери, переминался с ноги на ногу, проявляя упорство. Раз пришел — надо ждать. Через некоторое время внутри хаты что-то грохнуло, скрипнуло. Из дверей показалась высокая старая дама печального вида. Солнечный свет ее явно не радовал. И визит Пера — тоже.
— Ну? Зачем ты пришел? — сурово спросила она.
— Истолкуйте пророчество!
Гримаса скорби передернула лицо женщины. Будто смяли кусок пергамента.
— Ты глупец. — Слова ее ухнули, как камень на дно омута.
— Почему? — Сердце Пера мучительно сжалось.
— Ты зря тратишь время. А оно — единственное, что у тебя сейчас есть. Ты пришел сюда зря.
— Но почему?!
— Пророчество может истолковать только тот, кто его получил.
— Мне не хватает ума, — тяжело уронил юноша.
— Разумеется, — холодно ответила женщина. — И никто его тебе не прибавит. И я не прибавлю. У меня в кладовке осталось полстопки микстуры познания. Но тебе не налью. Не поможет.
— Почему? — спросил Пер в третий раз.
— Если бы я налила, ты бы узнал целую кучу вещей, которые совершенно тебе не нужны. Например, то, что меня зовут Хейна, что я учительница... Проходя по лесу, ты бы понял, какая трава от какой болезни врачует. Понятно тебе?
— Да, — пробормотал юноша.
— Нет. Тебе ничего не понятно. Лицо Пера выразило недоумение.
— Тебе лучше не умничать, а забывать, — продолжила старуха. — Как тебя звать, кто твоя мама... Все, что знаешь, — забудь. Выкинь прочь. Потому что ты своим знанием истине путь загораживаешь. Вот если б я втащила к себе в дом кучу мебели — что получилось бы?
Юноша глянул на тесный домишко и промолчал.
— Не пройти было бы. Вот и все,— пророчица сглотнула и сделала паузу, — Ты видишь только поверхность вещей. Как если б смотрел на озеро, стоя на берегу, в безопасности. А ты нырни!
Старуха нехорошо усмехнулась.
— Ты нырни! А теперь — вон отсюда!
Пер ошарашенно наблюдал, как лицо пророчицы мгновенно переменилось. Только что перед ним была мудрая женщина, а сейчас на него смотрела ведьма-стервятница. Губы недобро поджаты, нос — как тупой клюв, глаза навыкате, будто у птицы.
— Прочь! — закричала она, выпростав руку из-под плаща.
Юноша шарахнулся в лес и побрел через бурелом, не разбирая дороги. Усталость освобождала душу от бремени тела, и разум плавал где-то в недосягаемых высях. А тело влачилось за ним, не ощущая почти ничего. Волей случая Пер оказался на проселочной дороге, и какой-то сердобольный крестьянин, ехавший в Барк, подобрал его.
В полудреме юноше виделись лики судьбы. Два лика виделись: мудрый и страшный. И сама Судьба — будто женщина на развилке дорог. Одному — строгая мать, а другому — жестокая мачеха. Провидение или рок. Понимание или безумие.
Ранним вечером телега въехала в Барк и остановилась неподалеку от рыночной площади. Крестьянин растолкал Пера, и юноша побежал домой. С Тайей поговорить все-таки надо. Он не может оставить ее в неведении, ведь они — неделимое целое.
Юноша стрелой понесся через дворы. Вот и дверь его дома. А на пороге квартиры стоит Тайя — ждет. Торжественная, серьезная, бледная. И от этого кажется только моложе. Из комнаты льется сияние десятков свечей. Пер поцеловал любимую так, будто они расстались не сутки, а месяц назад, и прищурился, глядя на свечи. Слишком уж ярко горят.
— Пер, милый...— Тайя светло улыбнулась. Проследив, что из-за ее плеча юноша удивленно разглядывает свечи, она заразительно расхохоталась.
Праздник, что ли? Юноша поделился с любимой всем тем, что сейчас думал и чувствовал. Тайя сверкнула глазами.
— Наверное, праздник, — сказала она. — Потому что я просто не знаю, как это назвать.
— Что назвать? — Пер давно привык к ее маленьким странностям.
— Ты на небо сегодня смотрел?
— Да...
— Пасмурно. Не горит ни единой звезды, — продолжила девушка.
— И что? — спросил юноша.
— Все они сейчас — здесь.
Пер осторожно прошелся по комнате. Не уронить бы...
— Вот Серп, — сказала Тайя, протянув к группе свечей тонкие пальчики. — Узнаешь? Вот это — Чаша. А это —Цветок...
— А Путь Странников где? — вдруг спросил юноша. Девушка расхохоталась.
— Наша комната слишком мала. И Путь Странников здесь очень маленький. От двери до окошка.
Пер задумчиво почесал подбородок. Да, Путь Странников — это целая группа созвездий. Они связаны между собой, словно люди, идущие в горы. А тут — мало места, Тайя вздернула подбородок и погладила юношу по предплечью, выводя его из задумчивости.
— Не унывай, — вдруг сказала она. — Я читала пророчество.
— Там кого-то и где-то убьют, — проронил юноша.
— Может быть, убьют, — совершенно спокойно ответила девушка. — А может, и нет. Там не сказано, что убьют. А что нас — и подавно.
Пер хотел возразить. Но не вышло. Мысли роились, но складываться в слова не желали. В уме завертелись различные доводы и доказательства. Юноша даже рот приоткрыл...
— Об этом не надо говорить. — Глаза девушки—демиурга загорелись, как две яркие звезды.
— Почему?
— Потому что все уже сказано.
Пер вздохнул и внимательно посмотрел на нее. Тайя тряхнула растрепанными косичками и продолжила:
— Нам с тобой нужно просто продолжать свой путь.
Взрыв горя и ярости как будто подкинул юношу с места. Кулаки его сжались.
— Но этот путь может прерваться в любой момент! — закричал он.
— Милый, ты хочешь меня убедить, что нам нужно бояться. Если все предопределено, то бояться бессмысленно. А если нет — и подавно!
И порыв Пера внезапно иссяк. Юноша не нашел слов, чтобы ответить возлюбленной. Да и что можно сказать? Все действительно сказано. Оставалось только махнуть рукой, обнять непостижимое существо, разделившее с ним его жизнь, и заснуть среди медленно гаснущих звезд.
«...Продолжать свой путь...» — прозвучало откуда-то с северо-запада.
Щуплый человек, на вид средних лет, одетый в набедренную повязку, отнял ладонь от уха и привычно нахмурился. Звезды слишком уж много болтают в последнее время. А он, Туйн, их сдуру слушает. Это все потому, что другого занятия нет.
«Был бы я истинным колдуном, смог бы выучить себе настоящего преемника, — устало подумал он. — Выучил бы и продолжил свой путь. Только думать об этом, увы, бесполезно».
Туйн искоса глянул на звезды, поморщился, сплюнул сквозь зубы. Да, ветвь Аддов уже давно вырождается из-за смешанной крови. Никто, кроме Аддов, не знает, что сердце Шайм Бхал некогда находилось здесь, на Земле. Но больше нет проку от этого знания. Ведь сердце Шайм Бхал раньше было черно. Как Тьма Внешняя. Как глаза и волосы детей Истинного народа. И оно находилось здесь, в скалах, под которыми залегают жилы небесного золота. По ним до сих пор течет тайная сила, живительная, как кровь земли-матери. Но нам больше не пить из Источника, как бы ни мучила жажда.
Туйн, последний из Аддов, опустил взгляд и глубоко вдохнул ночной воздух. Продолжать путь... А куда?
«Бестолковые мысли, — еще раз упрекнул себя он. — Бессильные мысли...»
И впрямь, за последние десятилетия дела колдуна складывались так, что впору опустить руки. Источники силы слабели. И он сам слабел. Сто десять лет для Адда — пора наступления зрелости. А он уже ощущает упадок сил. Десятилетия идут, только мудрости что-то не прибавляется. Да и вряд ли прибавится. С людьми давным—давно не о чем говорить. А земля засыпает. Скоро камни в Ущелье Источников станут простыми камнями. Вся сила уходит на небо, как дым. А ему, человеку, там делать нечего! Он же не птица! Звезды... Тьфу!
«Ученика надо обучать, — подумал колдун, обращаясь к скале. — Двадцать лет уже парню...»
Кейн спал неподалеку, укрывшись убогим полотнищем. Туйн взглянул на юношу и отвернулся.
«Его душа — не душа Адда, — вздохнул колдун. — Нет в ней земного тепла».
Еще век назад десятилетнему Туйну сказали, что племя Аддов не выживет. Мачеха, старательно подбирая слова, объяснила ему причину смерти отца.
— Он отравился плохой силой, — сказала она. — Эта земля перестает быть священной.
Чувствуя, что вдова отца скрыла большую часть правды, мальчик в ужасе заметался между взрослыми. Он сыпал вопросами. И ему отвечали. Ведь кто хочет правды — тот отыщет ее. Как ни оберегай, как ни храни. И вскоре маленький Туйн знал причины падения Аддов. Старые помнили начало печальных событий, а зрелые — их продолжение.
Падение началось около восьмисот лет назад. Племя Аддов — тогда еще чистокровные зохры — были малой частью Истинного народа, в незапамятные времена занесенной волею судеб со своего континента на юго—западную оконечность Мая. Здесь, среди скал Сайярского плоскогорья, билось сердце Источника. И зохры, вкусившие Силы и завороженные красотой этого места, остались. Но земля плоскогорья казалась настолько сухой и бесплодной, что не могла быть использована под пашню. Здесь не росло ничего, кроме сухой красной травы и корявых деревьев, похожих на дикие яблони. Поэтому земледелием Адды не занимались. Они жили охотой. Да корявые яблони по два раза в год давали мелкие сладкие яблоки. Зохрам хватало. Много ли нужно, когда сила Источника рядом?
Впрочем, Адды копили не силу, а мудрость. Такова особенность силы земли: ощущать свое тело не как темницу бессмертного духа, а как его часть. Зохры знали все о человеческих болезнях. И гнали их прочь, точно демонов. Прошло несколько поколений, и Адды стали жить долго. Не полтора жалких века, как все остальные, а в два-три раза дольше. Но приходилось платить. Рост Аддов уменьшился. И колдовство стало их неотъемлемым свойством. Оно передавалось от отца к сыну, от матери к дочери. Впрочем, требовалось и обучение. В ученики всегда брали родственников. Мужчина — мальчика, женщина — девочку. Без Источника Адды уже не могли обходиться. Чахли, быстро старели и умирали. Поэтому, когда около восьмисот лет назад с востока пришли высокие люди со смешанной кровью, зохры не смогли ни покинуть свои земли, ни противостоять чужакам. А те пожелали себе мудрости и долгожительства Аддов.
Дети, рождавшиеся от брака Аддов и чужаков, часто гибли. Но некоторые выживали. С каждым столетием — чаще и чаще. Колдовские способности стали слабеть. Пришли болезни, несчастья и ранняя старость. Адды переставали быть Аддами.
А потом произошло то, что положило конец силам земного Источника. Одна из старух рассказала маленькому Туйну эту историю, случившуюся, когда она, праматерь Дайга, была еще юной девушкой, гораздой насмехаться над кандидатами в женихи. Потому ее и прозвали Колючкой. Но и колючку сломать можно. Сунуть длинные пальцы под корешок, подломить — и все.
«Давно дело было, — жевала губами старуха. — Пришел тогда в наши края странный чужак очень высокого роста. Волосы цвета солнца, глаза цвета солнца. У меня аж под ложечкой екнуло. Это зло, думаю. А он глядь на меня сверху вниз... И спросил, вкрадчиво так: «Колючка, ты станешь учить меня мудрости? Может, примет меня племя Аддов?..» Говорит так, а глаза горят, будто светильники, — продолжала праматерь. — Ну, мне его жалко и стало. Безродный, бездомный. И я всюду ходила с ним, показывала Источники силы, учила. Марин его звали. Я всю весну с ним, лето с ним. Он говорил со мной ласково, по плечам гладил. Только замуж не звал. Потому и забрал мое сердце... А потом осень настала. И я вдруг поняла, что ему не нужна. Он остался на маленьком горном плато. Сказал, что нашел свое место. Приказал мне больше к нему не ходить. И тогда я заплакала... Не от своей девичьей боли, а потому что он бил по земле! Киркой по живой земле бил! Тут все Адды с ним разговаривать и перестали. Лишь по ночам видели, как он костры жжет. И по ночам в тигле небесное золото[6] плавит. Оказывается, он искал золото! Тут мы все его прокляли. Потому что он раны земле наносил, ее кровь цедил, на огне жег. Глаза у него были кровавого цвета. И волосы тоже.
Не простой чужак — смерть земли нашей.
Зарево разгоралось над скалами, которые облюбовал для себя Марин. По ночам земля тряслась мелкой дрожью. От страха, наверное. Шли отравленные дожди. Адды мерли от этой воды. А чужакам — ничего...
Источники были отравлены. Сила шла очень плохая, жестокая. Двое мальчишек, сгорая от любопытства, ночью ушли к чужаку — посмотреть, чем он там занимается. И не вернулись. Пошел их отец. И вернулся весь черный от горя. Сказал, на небесах они. И сам вскоре зачах. Нет худшей доли для человека, чем потерять свою землю и сыновей.
Адды тогда преодолели свой страх и пошли к Марину. Попросили уйти, взяв отступное. Но он отказался. И скоро в те скалы стало уже не пройти. Будто невидимая завеса пала над ними. Глаза видят, а ноги не идут. Недоброе колдовство. Нечеловеческое. Да и сам чужак изменился. Он стал еще выше ростом и выглядел уже не человеком, а призраком. Являлся глазам Аддов все реже и вскоре пропал. А с ним жизнь из нашей земли утекла, словно сердце из нее вынули».
Рассказав это, старая Дайга вздохнула и смолкла. А остальное Туйну было уже известно. После ухода Марина власть в племени стали брать чужаки. Потом племя разбилось надвое. Те, кто ушел, желали хранить традиции Аддов. Только смысла в них уже не осталось. Ущелье Источников медленно умирало. И он, маленький Туйн, знал, что не может считать себя Аддом. Не бывает у зохра светло-карих глаз. И волосы не выгорают на солнце. Он — полукровка...
Тогда мальчик понял, что никогда не возьмет жены, не оставит потомства. Он станет отшельником.
Так он и сделал.
Прошел век. Туйн обучился древнему колдовству и взял ученика — юного Кейна. Не выбрал, а взял. Кейн оказался единственным, кто пожелал обучаться.
В мальчике текла едва ли шестая часть крови Истинного народа. Он вряд ли мог перенять и использовать древнюю магию Аддов. Да только в глазах Кейна горела мольба, когда он просил отшельника об ученичестве.
«Будь что будет, — махнул рукой Туйн. — Ни мне, ни ему не осталось другого пути. Может, дитя Мая найдет в нашем учении что-то свое».
Так оно и случилось. Мальчик был терпелив и учился прилежно. Но на вопросы Кейна учитель ответов почти не находил, хоть и думал над ними часами. Ученика интересовало не «как», а «почему». Туйн с горечью понимал: мальчик — другой. И его ум иначе устроен. Не каменный уж ползать учится. Птица — летать.
Сейчас колдун молча сидел на камнях, ожидая рассвета.
Наконец небо стало светлеть, и тьма ночи рассеялась. Юноша, спящий недалеко от учителя, проснулся, протер кулаками глаза и поднялся с убогого ложа.
— Доброе утро, учитель!
Туйн кивнул, соглашаясь. Утро и впрямь выдалось неплохим.
Глаза Кейна, с радостью открывшиеся навстречу новому дню, сияли, будто весеннее небо. Огромные, синие. Ростом юноша был на голову выше учителя, густая копна темных волос разметалась по плечам. Он еще не вошел в полную силу.
«Растет. К небесам тянется, звездное семя», — с усмешкой подумал колдун.
— Учитель!
— Да, Кейн?
— Мы с тобой вчера пили отвар синего мха. Ты говорил мне, что он укрепляет тело и дух. А потом мы ходили к Источнику...
«Не говорил я ему про Источник, — с тревогой подумал отшельник. — Откуда он знает?» Вслух он произнес:
— Не к Источнику мы ходили, а к малым источникам.
— Ну да! — Юноша запустил в волосы пятерню; лицо его стало растерянным. — Я после вчерашнего все перепутал!
— Как на тебя действовал мох? — Туйн нахмурился.
— Я испытал прилив странного возбуждения. — Кейн покраснел. — В теле и в голове. А когда мы спустились в долину, я видел, как по камням ползут линии. Фиолетовые, оранжевые. А кое-где — золотые. Все внутри словно гудело от силы, а голову изнутри распирало. Я без тебя бы домой не добрался. До сих пор голова еще кружится. А тело пустое и легкое.
Отшельник опустил глаза и серьезно задумался. Углы его рта поползли вниз.
«Настоящего Адда отвар мха укреплял, — размышлял он. — Придавал бодрости телу и духу, но не внушал посторонних видений. На меня, полукровку, он действует так же. Почти. Но ближе к утру я иногда вижу нелепые сны. Для меня и для настоящего Адда — нелепые... А Кейн? У детей Мая все наизнанку повернуто. Что нас, зохров, лечит, то их делает слабыми. И наоборот».
И тут колдуна вдруг осенила догадка.
— Ученик! Что ты видел во сне? — быстро спросил он.
— Во сне я ходил... — Глаза юноши вдруг округлились. — Будто и не спал вовсе. Поэтому мне показалось, что мы вчера вместе ходили к Источнику. Оказывается, я один ходил. Без учителя. Плохо...
— Тебе было плохо? — Туйн смотрел в глаза юноши.
— Мне было странно, учитель.
— Рассказывай.
— Меня позвала сила Неба. Она указала, куда нужно идти. Я шел по ущелью. А из земли лилось золото, словно вода или кровь. И меня била дрожь, но я все равно шел. Потому что я должен был что-то понять. Только я не успел. На моем пути встал золотой человек. Он сказал, что не пустит меня. Он мне не понравился, честное слово. Но я с ним спорить не стал. Сказал, что приду в другой раз. Он исчез. И тут я проснулся...
Кейн смолк в ожидании. Но учитель не торопился с ответом.
Наконец Туйн поднял глаза и спросил:
— Ты дорогу в ущелье запомнил?
— Запомнил.
— Пойдешь без меня.
— Без тебя? — На лице юноши читалась обида. — Но почему?
— Для любого из Аддов Источник смертелен. Я бы умер не сразу. Но умер бы, не сомневайся. А ты — дитя Неба с малой примесью Истинной крови. Ты выживешь.
— Но во мне тоже кровь Аддов, учитель!
— И что с того? — в голосе Туйна звучала печаль. — Тебя позвали. Ты должен идти. Скажешь, что у тебя есть еще один путь? Или, может быть, десять путей?
Кейн смолчал.
— Мал ты еще, — тяжело молвил отшельник.
— Учитель, но почему ты решил, что я должен идти? — спросил юноша в недоумении.
— Потому что все это — не сон. — Туйн криво улыбнулся своим мыслям. — Золотой человек ждет тебя.
— А кто он такой?
— Твой противник. Ты сам обещал ему, что придешь. Я тебя за язык не тянул. А если слово Адда расходится с делом, то Адд умирает.
— Но я — не Адд! Ты говорил мне это бессчетное количество раз!
— Умереть от своей лжи может любой, кто имеет в себе хоть каплю Истинной крови. У тебя больше нет выбора, мальчик.
Кейн побледнел. Если Адд умирает, солгав, это — страшная смерть...
— Золотой человек ожидает тебя, — повторил колдун, глядя мимо ученика. — Но я не знаю, на какой тропе вы с ним встретитесь. Может быть, это случится сегодня или через день, когда ты решишься проведать Источник. А может — через тысячу лет. Но он придет. На твоем месте я бы не надеялся избежать этой встречи.
Какое-то время юноша сидел молча, глядя на быстро бегущие по небу облака. Лицо его было спокойно. Потом он сказал:
— Идти лучше сегодня, учитель.
— Конечно, — откликнулся Туйн.
— Поздно вечером? — в голосе юноши прозвучало сомнение.
— Чистокровный Адд шел бы ночью... и умер к утру. Я бы вышел за час до заката...
— В полдень я не пойду. — Кейн тряхнул головой.
— Разумеется. В полдень вышел бы чистокровный Сын Неба. Твое время — три-четыре часа пополудни. А к ночи уже полегчает, — отрезал отшельник, предотвратив разговоры о смерти. — Отвар мха не пей, Детям Неба это не по нутру.
— Учитель?
— Да, сын?
— А что будет, когда я вернусь?
— Ты решишь это сам.
Юноша сжал губы и посмотрел на отшельника. Казалось, будто черта пролегла между ними.
— Да, ты понял все правильно, — молвил колдун. — Учеником ты мне быть перестанешь. А сыном — останешься.
Кейн подумал и молча кивнул. Говорить было не о чем, оставалось лишь ждать.
Время выхода в путь юноша ощутил безошибочно. Солнце едва начало клониться к западу, как Кейн почувствовал, что его словно подбросило кверху упругой волной.
«Нужно выстругать палку. Она называется посох», — возникла внезапная мысль.
Туйн с удивлением наблюдал за действиями ученика.
— Защищаться от собственной тени! — ответил юноша, не услышав вопроса.
— Вам, Сынам Неба, виднее.
Ствол яблони и широкий тупой нож. Через час Кейн счел работу законченной и стукнул посохом о базальт под ногами.
«По руке, как оружие», — подумал он отстраненно.
Разбежавшись, юноша перепрыгнул через ручей, не попрощавшись с учителем. Уже время, пора. Впереди, на юго-западе, простиралось плато черного камня, изрытое трещинами. Лишь кое-где росли чахлые яблони, еще не покрывшиеся листвой, и пустынный ковыль. Кейн огляделся вокруг и вдруг решил двинуться напрямик. Пора поспешить, тропы Аддов слишком узки и извилисты. Выступы острых камней жалили босые стопы, но юноша боли не чувствовал. Солнце светило в глаза. Сердце било набатом. Но Кейн двигался очень легко. Ему казалось, что в черных камнях ущелий отражается небо. Огромные каменные зеркала. Коридоры зеркал. И в них — синь высокого неба. Чудилось, будто он не идет, а летит и его ноги едва-едва касаются гладкой поверхности камня.
Странное дело! Воздух, напоенный солнечным светом, гудел. На изломах зеркальные камни блестели — глазам больно. Но лицо юноши лишь на мгновение выразило детское удивление, а потом он сощурился, и черты обрели жесткость, подобную жесткости камня. Кровь Аддов дала о себе знать. На незнакомой тропе нужно быть осторожным. Заставить смолкнуть пытливый ум, утихомирить горячее сердце и самому стать бесстрастным, как камень, чтобы не привлечь случайно чужого внимания.
Не задумываясь, Кейн перекинул посох в левую руку, прищурился и огляделся. В левой — оно почему-то сподручнее. И никакие паршивые призраки, если они посмеют выйти наружу из зеркальных камней, не страшны борцу левой руки. «Длань сердца» способна бить всякую нечисть наверняка — это юноша уяснил с раннего детства. Путь вел вдоль по ущелью, похожему на след, оставленный огромной змеей. На дне расщелины кое-где росли друзы сине-зеркальных кристаллов, ярко сверкая на солнце. Кейн пошел медленней и осторожней — выбирал место для каждого шага. Слишком много сияния — бьет по глазам. Опасное место. И словно кто наблюдает... На мгновение почудилось — вспышка яркого белого пламени отделилась от гладко-зеркального камня, ударила прямо в глаза. Нападение! Кейн замер, присел и наискось рубанул воздух палкой. Вспышка тут же шарахнулась вправо. Не человек. И не призрак. Должно быть, какая-то странная тварь, которая убралась вовремя. И хорошо. «Нападений больше не будет, — отметил юноша механически. — Неподходящее место для драки».
Кейн остановился, протер глаза и глянул на солнце. Оно стояло по-прежнему высоко, хотя он шел уже долго. Час? Два часа? Три? Казалось, время остановилось вообще. Но он придет все равно. Учитель рассказывал — время в землях Источника идет так, как хочет. И если солнце стремительно падает за горизонт, это значит одно — твоя жизнь оборвется внезапно.
А сейчас светило висит неподвижно, как одинокое яблоко на верхушке плодового дерева. Это что значит? Жить вечно?
Нет. Это значит — учитель не все знал. А о чем не сказал, то потом видно будет.
Юноша вышел из ущелья, внимательно глядя по сторонам. Равнина сияла, будто полуденные небеса. Будто ты уже не на земле, и стоит лишь выбрать другую тропу, как холодные звезды окажутся у тебя под ногами и будут жалить босые ступни.
«Источник совсем близко», — понял Кейн, и волна холода прокатилась по мокрой спине.
Сердце на миг замерло. Но отступить было уже невозможно. Средоточие силы притягивало. И Кейн сам не заметил, как побежал. Тело юноши двигалось само, оно как будто жило своей собственной жизнью, и он в ужасе понимал, что не в силах остановиться. Мгновенные белые вспышки мелькали среди извилистых трещин. Камни в долине казались прозрачными. Пахло грозой. Холодный бело—фиолетовый свет проникал всюду и бил по глазам. Но Кейн даже не щурился. Он сейчас видел свое тело насквозь. Но пугало не это. Небо стало живым. Оно словно ложилось на плечи всей тяжестью. Сбросить бы! Нехорошо, когда кто-то садится на шею.
Юноша дернул плечами и выпрямился. Перед ним находилась ложбина, полная света.
«Вот Источник», — понял он и шагнул вперед.
Босые ноги безошибочно встали в центральную точку. Внезапно Кейн почувствовал чье-то пристальное внимание и услышал вкрадчивый шепот, который можно было легко принять за свои мысли.
«У тебя есть еще один путь? Или, может быть, десять путей?» — невидимый собеседник повторил слова Туйна. И юноша ощутил себя на краю пропасти.
У него больше нет выбора? Так получается, что ли?
Кейн тряхнул головой, отогнав наваждение. А вокруг размыкались привычные связи пространства и времени. Духа и тела.
«Ты — это все, — шептал голос. — Ты — звезда на далекой окраине и песок под ногой. Ты — ночь и день. Ты — да и нет».
И юноше вдруг показалось — все в мире, нет, в мирах — лишь бесконечное чередование сфер и кубов.
«Ты — это мир. А весь мир — это ты. Не ветер, не камень, не воды, не пламень, — нашептывал голос. — Единство».
Голова пошла кругом. Мир вокруг расплывался, терял очертания. И юному Кейну казалось: стоит сделать лишь шаг — и земная реальность осыплется прахом. Можно даже не думать. Всего один шаг. И он наконец-то увидит, как движутся по небу звезды и судьбы. Он будет знать! Удовлетворит свою давнюю страсть! Ведь это — не россказни колдуна. А настоящее знание, настоящая сила...
А голос шептал:
«Ты станешь не властелином земным».
«Кем?»
«Властителем Неба».
И тут Кейн почуял — ловушка.
Реальность встала на место с болезненным хрустом, как сустав под руками опытного колдуна-костоправа. Юношу передернуло: отрезвление наступило внезапно. Яркий свет, бьющий в глаза, внезапно погас — как пелена спала. И окружающий мир стал обретать свои очертания. Кейн в мгновение ока перебросил посох в левую руку, выставив правую ногу вперед: тело само приняло боевую стойку. И только потом юноша стал осторожно оглядываться по сторонам.
Вечерело. В темнеющем воздухе разливался покой. Алое солнце блистало на западе, погружаясь за край горизонта. Зеркала стали черными: это только базальт. Край глубокой ложбины, в которой стоял Кейн, возвышался над головой юноши на высоту детской ладони. Эдакая специальная яма, полная обманчивого покоя. Ловушка, поставленная на человека какими-то непонятными силами. Сделал шаг— и потерялся. В бескрайних небесных просторах, в иных мирах ли — ищи-свищи, ветер, не сыщешь.
Кейн, пряча дрожь и недоумение, оглядывался. На дне ямы рос синий мох, едва видимый в наступающей тьме; отблески закатного солнца играли на отвесных базальтовых стенах. И только остатки силовых потоков, еще минуту назад поднимавших юношу над землей, завивались вокруг его ног нитями беловатой кудели. Словно веревки оборванные.
Взгляд сам собой упал вправо и вниз. И юноша дернулся, как от укуса змеи. На камнях что-то тускло поблескивало, властно притягивая и одновременно отталкивая. Но Кейна уже разбирало детское любопытство. Что там такое?
Юноша встал на колени. И потянулся, боясь прикоснуться.
На черных камнях вырисовывался силуэт небольшого кинжала. Он как будто скрывался в ночи. Лишь на тоненьком острие тускло мерцала звезда. Кинжал был треугольной формы, лезвие расширялось к гарде, испещренной неведомыми письменами. Ручка была простой и удобной. Невероятно простой и удобной! И словно сама просилась в ладонь.
Взгляд Кейна остановился. Он страшился находки.
От оружия веяло немыслимой древностью. Казалось, что маленькое рукотворное жало, отливающее стальной синевой, старше родного Меона. Старше неба и старше земли. За минувшие эпохи кинжал вкусил немало крови. Оружие — это оружие. Но в нем не чувствовалось ни капли зла. Лишь жизнь и смерть, скованные воедино. Настоящая жизнь — пот, ярость и кровь. Настоящая смерть — уход в Вечность. Слишком уж много даров. Не по руке этот кинжал человеку Меона.
Неудивительно, что его не забрал Тот-Кто-На-Небе.
«Но я заберу!» — решился юноша.
Кейн и сам не заметил, как рукоятка скользнула в ладонь. Оружие очень легко соглашается с выбором человека.
И вот уже юноша встал в полный рост. Синяя сталь, неведомый на Меоне металл, блеснула в руке. Кейн легким движением прикоснулся к острию. Заточку попробовать. И капля крови стекла на холодное лезвие.
Кинжал вкусил крови меонца и стал его спутником.
Небеса охнули, как от удара. Невидимые опоры тверди качнулись, пошли мелкими трещинами. Владыка Высокой Страны Шайм Бхал подавил стон и схватился за голову. Мальчишка не только сорвался с крючка! Он взял запретное! И власть теперь передать некому. Но что толку в пустых сожалениях? Никто не поймет, что совокупность миров Та-Анн, в которую входит Меон, — как перезрелая гроздь винограда. Виноградарь забыл о ней, не пришел вовремя. А лоза уже сохнет. И вскоре миры-ягоды, забродив изнутри, начнут трескаться. Выплескивать драгоценное содержимое за пределы своей оболочки. Люди погибнут. И Та-Анн не дождется, когда придет виноградарь. Не станет вином.
Так-то так... но в тот миг, когда капля крови меонца стекла по клинку, на земле улыбнулась бессмертная девочка Тайя. А ее отец, Изначальный, бродя среди звезд, почему-то прислушался к музыке Сфер. Голос Меона звучал по-другому.
«Наведаюсь как-нибудь», — решил он и пошел дальше.
На полуострове Вок весна вступила в свои права, не обращая внимания на человеческую суету. Из года в год происходит одно и то же: задует теплый южный ветер, раскидает тяжелые зимние тучи, и смешные двуногие существа, называемые людьми, выползают из нор, чтобы на ясное небо попялиться. Задирают головы, улыбаются глупо. А сами — как ватные. У женщин колени дрожат. А их мужья, или не совсем мужья, щурясь от яркого солнца, рыщут по окраинам городков и селений. Смотрят, где цветы расцвели, чтобы нарвать их побольше и подарить своим женщинам. А потом с нетерпением ждать наступления ночи. Весенние соки в них бродят. И в мужчинах, и в женщинах. Ясно дело, ядрен корень... А тут глядь — посевная уже началась. И встают после бурной ночи, трут загрубевшими кулаками глаза и тащатся в поле — работать.
Город Барк не составлял исключения из правила. Дороги просохли, и из окрестных селений в городок потянулись возы, груженные избытками продовольствия. Ведь земля полуострова плодородна, родит хорошо. А сейчас за овощи можно взять в полтора раза больше. Рынок бурлил. Молодые торговки принарядились как следует. Скоро в гавань потянутся парусники, и с них сойдут моряки. Вот мужчины в соку! Тут сказать нечего. А хорошо ли безмужней красавице оставаться бездетной, особенно если первая молодость миновала? Такое недопустимо! А так— и приданым задарят, и за плохое винишко заплатят втридорога — лишь бы добиться ее благосклонности.
Яркие платья торговок, их воркующие голоса и говор пришлых мужчин с необычным акцентом создавали атмосферу весеннего праздника. Поэтому среди рыночной суеты никто не замечал странного вида старуху. А если кто замечал, его лицо вытягивалось в недоумении. Она была неуместна, словно хмурая туча средь ясного неба. Что вообще она тут делает? Разложила на маленьком узком прилавке какие-то драные корни, собранные как минимум во времена ее бабушки. И зыркает на покупателей недобро, как хищная птица. У прохожих сползают с лиц улыбки. Все стараются обойти эту старую ведьму. Она словно воплощенная мировая скорбь. Ворона кладбищенская. Ну что она может продать, скажите на милость?
А старуха смотрела на лица прохожих внимательным взглядом. Словно кого-то ждала.
Из толпы, воровато оглядываясь, выскочил босой мальчишка лет двенадцати. Волосы растрепаны, шея не мыта. Похоже, сорванец, каких мало. Да только взгляд у мальчишки внимательный. Глаза светятся. Как будто кто зачерпнул горстью небесной голубизны и в лицо плеснул.
Увидев старуху, мальчик с прискоком ударил пяткой в весеннюю лужу, обрызгав прохожих, смачно куснул яблоко, явно ворованное, и крикнул на весь базар:
— Бабушка!
У зевак глаза на лоб вылезли.
— Здравствуй, Тон, внучек, — проскрипела в ответ старуха. — Как жизнь?
— Хорошо, бабушка! Я поступил в Академию!
— Хорошо, да... Сказать нечего,— протянула старуха, хлестнув внука взглядом, как розгой.
— Я... — прошептал Тон, покраснел и потупился.
— Ты, — проронила бабка, не глядя на мальчика. — Твоя слава пророка гуляет уже за пределами Барка. Вот я и пришла.
Мальчик с виноватым видом уставился себе под ноги.
— Ежу ясно, что ты здесь воруешь продукты. Тут и предсказывать нечего, — продолжала пророчица. — Ты меня ждал?
— Нет, — буркнул Тон.
— Попался, — старуха печально улыбнулась. — Молодо—зелено, глупый еще.
— Скоро стану умным, — ответил мальчик, не посмев поднять головы.
— Скоро, — эхом откликнулась старая Хейна. — Года через три. А пока ты дурак — выполняй указания старших! Никому не предсказывай, если тебя за грудки не возьмут. А возьмут — так оно на их совести. Не на твоей. О своем даре — молчи. Кому надо — те сами придут.
Казалось, эти слова выжали пророчицу досуха. Она передохнула и вскоре продолжила:
— В остальных случаях будешь молчать, точно мертвый. Иначе и вправду помрешь. Судьба скупа на слова. Ведь ее слово бывает последним. И учись становиться щедрей на дела.
— Почему? — выдавил Тон.
— Что решает судьбу? Поступи этот мальчик иначе...
— Какой это мальчик?
— Твой учитель! — голос старухи внезапно сорвался. Она хрипло закашлялась, бесцеремонно забрала табурет у молодого торговца и села. Продавец вытаращился. О чем говорят эти странные люди?
— И чему же тебя выучат? — сменила тему пророчица.
— Счетоводом буду. — Юный студент поднял голову.
— Хорошо. — Хейна будто поставила точку. — Будешь с цифрами возиться. А потом математиком станешь. У тебя эта ...матика... славно получится.
— Социоматика?
Пророчица пропустила реплику мимо ушей.
— Старик Меон плохо ходит, — сообщила она с видом юродивой. — На судьбу, как на клюку, опирается. Ваша матика — это подпорка. Показывает, где ровное место, куда можно ногу поставить. Изучай матику. Это судьба! Только знай — за пределы Вока тебе ходу нет и не будет. В глуши твое место!
Тон сглотнул.
— Ба...
— Деньги отдашь казначею в своей Академии,— строго сказала старуха, грохнув на прилавок здоровенный кошель с медяками. — Он человек честный. Жить пойдешь к старику на окраине города. Он глухой. Когда помрет — продашь его дом и уедешь в Дейт. Там вашу матику учат. Мы больше с тобой не увидимся… потому что к зиме я тоже помру. И учти... этот мальчик... учитель... он больше тебе не указ!
— Бабушка!
Хейна молча кидала коренья в дорожную сумку. Движения ее были яростны.
— Бабушка! Что же теперь делать?!
А в ответ — ледяной взгляд в глаза внуку. Сжатый в линию рот, выставленный вперед подбородок. Пророк пророку — не предсказатель. Раз сказать можно. А дальше — один на великом распутье.
— Да бабушка же!!!
Пророчица боком выбралась из-за прилавка, болезненно скривив лицо. Сейчас она казалась совсем дряхлой и выцветшей. Чудилось — налети порыв ветра — и старой Хейны не станет. Лишь пепел погребального костра, которому вскорости быть, запорошит глаза. Смерть лютая, да судьба неминучая. Но нет. Она, Хейна, пока еще здесь. Встала в рост, подняла гордую голову. Подошла к внуку, возложив холодные длани ему на плечи. И незримая молния ударила изо лба в лоб.
Молча. Вместо прощания.
В сарае было промозгло и холодно, несмотря на весну. Даже если залезть под два одеяла в одежде и зажечь чадную сальную свечку. Даже если свернуться калачиком.
Тон сначала хотел пореветь, но не вышло. Льда в груди накопилось столько, что он не желал таять, изливаясь потоками слез. Тело мальчика била крупная дрожь. Но из убежища вылезать не хотелось. А холодно или тепло — совершенно неважно, когда сердце сжалось в комок, а мозг, не считаясь с этим, работает. В голове — будто мельница. Молотит, поступки и судьбы в муку перемалывает. А остановишь мелькание лопастей — и того хуже. Видишь, как отражается синяя звездочка в остановившихся брызгах воды. Чувствуешь, как собирается в тучах зловещая молния. Знаешь, о чем думала в эту ночь бабушка Хейна, страдая бессонницей. Почему Пер, который уже не учитель, сегодня споткнулся о камень.
Тон подтянул колени к подбородку и попытался унять дрожь. Внутри вырастало большое тяжелое знание. Но мальчик чувствовал — следует подчиниться происходящему. Это творится с ним в первый раз, но далеко не в последний. Понятно теперь, почему все пророки такие угрюмые...
Перед внутренним взглядом вдруг встало лицо Пера. А в ушах зазвучал голос бабушки: «Что в итоге решает судьбу? Поступи этот мальчик иначе...» А как?
И картины недавнего прошлого вдруг поглотили сознание пророка. Вот Пер сидит за столом в своей комнате. Он выглядит младше. Уши топориком, от волнения красный как рак. А перед ним сидит девушка. Та самая, с которой они сейчас вместе живут. Она тоже младше. И Пер делает с девушки карандашный набросок. Старается. От усердия чуть ли язык не высовывает. Закончил. Показывает. Она смотрит и что-то ему говорит. Что — не слышно. Но это, похоже, неважно.
«Нет, Тайя, нет. Я не стану художником. У меня нет таланта. Я стану ученым. Социологом и идеологом», — прозвучал ответ юноши.
Тут Тона как огнем обожгло. Да, нет таланта, рисунок убогий. Зато самомнения навалом! «Я стану ученым!» Читай — величайшим ученым! Чтобы покрасоваться перед девушкой. А девушке это совсем ни к чему. Она просто готова принять его выбор. Любой выбор, каким бы он ни был! И все бы ничего. Да только кому-то оказалось необходимо, чтобы безусый юнец пожелал стать социологом. И непременно великим. Кто-то сделал ставку на глупого Пера, как в запретной азартной игре.
Обманул дурака.
«Проводи меня. Время позднее», — прервала разговор Тайя, на миг отвернувшись. И заря полыхнула на юном лице. «Алые аиры, кровавый рассвет». Неизбежность. Она поняла! Но лишь улыбнулась и снова взяла Пера за руку.
«Он стал бы учителем в Барке, — пришло на ум Тону. — Школьным учителем вместо гадины Рессода. Но, увидев ее, захотел стать чем-то большим. Но зачем социологом? Почему непременно великим? Ведь величие вовсе не в том, чтобы быть на виду, а в том, чтобы отдавать себя без остатка. А Пер этого не понял. И потому — сговор с Тареном, пересылка документов в столицу, все эти исследования. Он мог стать очень хорошим учителем, не пожелай сравняться с собственной девушкой в силе и мудрости. А она помогала ему! Она тоже хотела, чтобы он стал чем-то большим».
Всю ночь странные образы тревожили юного пророка. Они словно перемалывали мальчика изнутри. Да только слов не нашлось, чтобы дать им объяснения. Ведь пророки не знают, что где-то есть высшие силы, способные принуждать человека. И что мятежные демиурги, носители миссий, всегда и везде загоняли тиранов в тупик. Даже если этим демиургам восемнадцати лет не исполнилось.
Тон корчился под одеялом. Пера жалко. До одури жалко. А Тайю? Для таких, как она, смерти нет. Ей сделать последний шаг по земле так же легко, как улыбнуться рассвету.
Ближе к утру мальчик наконец-то расплакался. Через декаду он встретит старика, станет жить у него и засядет за математику. Через год — перевод в Академию города Дейта после экзаменов, сданных на «девять». Все ясно, как на ладони. Он же пророк.
Светало. Солнечные лучи робко гладили травы, касались цветущих плодовых деревьев. Венчики алых айр, колыхаясь под ветром, уже налились огненным соком. Этой весной солнце дарило себя земле слишком щедро, и каждый цветок обещал зацвести раньше на несколько дней.
Аиры готовились раскрыть лепестки.
Сон вытолкнул Тайю внезапно. Словно огромная птица, летящая в поднебесье, вдруг разжала когти и унеслась в вышину, чувствуя легкость от потери своей ноши. Падай на землю, красавица! Еще миг назад девушке чудилось — быстрокрылая птица несет ее в сказочную страну, где нет боли и горя. Где живет —здравствует мама, переселившаяся туда в давние времена. Мама за прошедшие столетия сильно похорошела и обзавелась еще десятком-другим детей, так и не забыв свою старшую дочь, рожденную на земле. И они где-то там — мать и братишки—сестренки. Радуются, руки протягивают. Жаль только, что палевый мягкий туман скрывает их лица. Еще чутьгчуть, пара взмахов огромных крыльев, а потом два шага в молочном тумане — и можно будет соединиться с родными. Позабыть горечь, тревогу, разлуку.
Не вышло. Подруга-птица вдруг разомкнула когти на самом подлете, и девушка камнем рухнула вниз. Сознание Тайи еще цеплялось за ускользающий сон, ища путь во мгле, но тело уже ежилось от предрассветного холода. Одеяло сползло на ноги, рядом посапывает Пер. Что ж, здравствуй, реальность!
Девушка распахнула глаза и осторожно, чтобы не потревожить любимого, спустила ноги с кровати.
Огляделась вокруг удивленно. Надо же, опять на земле! Она бесшумно встала, поискала ногой тапочки, не нашла, усмехнулась тихонько. Доски пола приятно холодили маленькие босые стопы. Тайя расправила плечи. И вдруг ощутила: крылья той птицы, которая несла ее во сне сквозь облака, теперь у нее за плечами. Вдруг она опять сможет летать?
Продолжая улыбаться мечтам, девушка повела сперва правым крылом, потом левым.
Вдруг сердце сжалось. Сгусток боли засел где-то под левой лопаткой. Левую грудь изнутри жгло огнем. Тайя вслушалась в окружающий мир. Вокруг как будто били часы — бездушные механизмы, которые девушка недолюбливала всю свою жизнь. Да, раньше времени было без счета, пока люди не выдумали прибор, чтобы его измерять. А сейчас больше времени нет! Потому что если она здесь задержится, первое, что увидит Пер, пробудившись, — это труп любимой.
Враг, который пришел забрать ее жизнь, бьет без промаха. Но он милостив. Если его попросить, то он подождет целых двадцать минут.
Тайя, подавив резкий вздох, взглянула в окно. Небеса были прозрачно-серебряными. Солнце еще не взошло. Она на цыпочках подошла к стулу, где после ночи любви валялось ее платье, и быстро оделась. Повела головой — и волосы сами собой заплелись в семь косичек.
Боль в груди нарастала — словно ей под лопатку с трудом вонзали тупой нож. Дыхание перехватывало. Быстрее отсюда!
Пер вдруг дернулся, как от удара, проснулся и сел на кровати. В его глазах застыл страх.
— Подожди. Я вернусь, — быстро сказала она и выскочила за дверь.
Тайя знала — он будет ждать чуть ли не час, потому что верит ей. Лишь потом почувствует — что-то не так. Пер, как правило, все чувствует с опозданием. Лишь потом он отправится на поиски. Может, даже поднимет весь город.
Выйдя на улицу, она чуть не споткнулась от боли. Невидимый нож вошел глубже, подступая к самому сердцу. Думать больше не нужно. Нужно дышать! И бежать. Девушке даже хватило сил улыбнуться — она выскочила на улицу босиком. Любимые красные туфельки остались дома. Так даже лучше. Пусть ноги почувствуют землю. В последний раз.
Тайя пошла быстрым шагом. Сил на бег не хватало. Предрассветное небо сияло литым серебром. Мир в этом сиянии виделся беззащитным и хрупким, как звереныш-сосунок с мягкой чувствительной шкуркой. Мир словно ластился. Деревянные дома на знакомой улице отдавали тепло, деревья качали ветвями. Крутобокие разноцветные овощи на телегах торговцев радовали взгляд. Какое все вокруг славное! На мгновение девушка даже забыла, что идет умирать. Но на перекрестке очередной приступ боли чуть не скрутил Тайю. Она собрала силы и бегом ринулась прочь. Нет, здесь — не хочу...
Улица стала проселком, проселок— тропинкой. И бескрайнее поле алых цветов легло девушке под ноги. Аиры уже приоткрыли округлые венчики навстречу рассвету. И девушка кинулась в алые волны цветов. Так весной вбегают в холодную воду— купаться. А края горизонта — восточный и западный — как берега полноводной реки. С одной стороны — бледная синева с искрами тающих звезд, с другой — яростные лучи зари. Пляшут светлым огнем, бьют в глаза. Или это уже лепестки айр? Щекочут щеки, касаются век. Боли — нет. Смерти — нет.
— Сожалею... — шепнула она.
Брови убийцы на миг стали домиком, в глазах читались беспокойство и затаенная скорбь.
— Я тоже, — ответил он? вынимая из раны под левой лопаткой стилет, покрытый пятнами ржавчины.
«Если бы возможно было иначе, то было бы иное». — Он смотрел в землю тоскливо и загнанно, душу как будто жгло кислотой.
Кто же стоял над умирающей девушкой? Старик с выцветшими глазами? Или, может быть, высокий золотоволосый красавец, взирающий на совершенное с нескрываемым ужасом? Так ли, иначе — через миг он исчез. Потому что убийцы всегда стремятся поскорее покинуть место преступления. Кем бы они ни были, что бы ни испытывали. Такова их природа.
А над полем цветов словно птица взлетела в высокое небо. Невидимая, неощутимая для человеческих глаз, но реальная. Птица сделала круг над землей. Тайя прощалась. Будь у нее сейчас человеческие руки — она бы смахнула слезу. Ведь она обещала Перу, что скоро вернется. И что теперь делать?
Рыдая, бесплотная птица рванулась сквозь небо. Оно притягивало так же сильно, как раньше — земля. И пусть. Во Вселенной есть только одно существо, которому можно довериться. Только где оно? Пусть Вселенная велика, надо верить, и сердце найдет.
«Мама..— кричала Тайя, пробивая Предел за Пределом. — Я иду, мама!!!»
Вскоре небо равнодушно взирало на то, как люди собрались за городом. Человек семь-восемь, не больше. Крестьяне, торговцы и врач. Они выглядели угрюмыми и немногословными. Их вел юноша с бледным лицом. Из него хлестала энергия, глаза лихорадочно блестели. Он не мог оставаться на месте, бегал, размахивал руками. Но все это выглядело каким-то бессильным метанием. Так человек бежит вслед уходящему поезду, еще не веря, что опоздал на него. Молодые мужчины по дороге пытались отвлечь юношу разговором, когда врач со старейшиной цеха торговцев вышли на поле, поросшее айрами. Они хотели как-то помочь парню, но ничего не вышло. Пер не улавливал нить разговора, отвечал односложно и вскоре побрел наугад, позабыв о своих собеседниках. Он впал в прострацию, глядя на колыхание алых цветов. Рассвет не заканчивался. И юноше мнилось, что он никогда не закончится.
Врач и старейшина вскоре остановились и молча потупились. Доктор даже не наклонился, только склонил голову набок. Это значило только одно: спасать некого, здесь нет ни раненых, ни больных. Остальные бродили по полю рассеянно и совершенно бесцельно. Казалось, они забыли, зачем пришли. Но врач окликнул одного из молодых парней по имени, тот отозвался, подошел и уставился вниз. Его поза на миг стала растерянной. Доктор сказал ему что-то вполголоса, и тот направился в сторону Пера, стоявшего неподалеку.
Пер отозвался не сразу. Затем все же направился к доктору и старейшине. И, когда подошел, он увидел, что врач над чем-то склонился.
— Это она? — спросил доктор, не касаясь лежащей фигуры.
— Нет...— медленно произнес Пер. Зрачки его были расширены.
За спиной юноши выразительно хмыкнул один из парней. В его тоне слышалось многое: злая насмешка, сомнение в адекватности Пера и желание поскорее покончить с этим делом.
И тут юноша закричал.
Двое взрослых мужчин вцепились в него мертвой хваткой, чуть не выкрутив руки.
— Тайя! Нет!
Пер вырвался из захвата и пал на колени.
Она лежала ничком. Словно просто уснула. Смешные косички разметаны по сторонам, платье из красной материи ладно смотрелось на тонкой фигурке. Будто в тон подбирала, потому что кровь, вытекшая из треугольной раны под левой лопаткой, была не видна.
— Переверните ее, — сказал врач.
— Переверни сам, — добавил старейшина цеха торговцев.
Пер осторожно взял тело Тайи за плечи и потянул на себя. Он еще не желал верить, что это — правда, что Тайя мертва. Может, любимую все—таки можно спасти?
Молодые люди, стоящие сзади, помогли юноше, взяв тело за ноги. Но он этого не заметил. На бледном точеном лице девушки застыла печальная полуулыбка. Черты выражали покой. А вокруг разлилось что-то тихое? как дыхание младенца, и величественное, как сама Вечность.
Увидев это, Пер потерял сознание. Какое-то время они лежали рядом — девушка—демиург и парень с лицом мертвеца. Потом их подняли и отнесли в город.
Со дня гибели Тайи прошло семьдесят пять с половиной лет. Лик Меона разительно изменился — как и лица тех, кто пережил эти годы. Власть Контроля крепчала, структуры, им созданные, становились массивнее и тяжелее. Психократия мчалась вперед, словно курьерский поезд. Да только куда? Цель сообщали одну — достижение бессмертия. А по вехам пути оставалось догадываться об истинном направлении. Впрочем, тех, кто действительно думал об этом, были единицы. На поверку выходило, что все перемены — снаружи. А суть прежняя.
По лесам и степям континента Май по-прежнему бегали паровозы. Но старина теперь считалась роскошью. Чем древнее поезд — тем дороже билет на него. Приверженные традициям зохры предпочитали телеги с волами. Убеждали себя и других, что они этот прогресс на погребальном костре видали. Майнцы не смогли их подчинить. Упрямый, несговорчивый, странный народ. Им теперь вместо обрядов Ушедшим Богам захотелось реформ. Власть Контроля — долой. Все люди — братья. И еще рассекретить все запрещенные изобретения. А нет — на волах ездить будут. Блага своего не понимают, золотой середины не видят...
Только и осталось Большому Совету в Тайме, что отделать метро новеньким пластиком да пустить там электрички. Но об изобретении электричества люди не знали. На что, спрашивается, Контроль технологий? Скрывать технологию. Иначе исчезнет ментальный Контроль. Телепатов перестреляют. И некому будет заняться духовностью... Да, власть тяжела. Но ее нужно удерживать! Впрочем, это оказывалось не очень-то сложно. Люди, как водится, тяготели к привычному. И стоило кому-нибудь из простых горожан увидеть на улице разукрашенный паромобиль или услышать от соседа речи, не соответствующие догматам Контроля, то человек восклицал:
— Дух Опустошения!
И не чувствовал, как серый призрак встает за его спиной. Какова эпоха — таковы ее боги...
Весна цвела над столицей. Что ей, вечной, вся суета преходящего? Зато жители Таймы радовались и торопились жить — ведь весной жить приятнее. Суетился столичный Контроль, хоть, как водится, и не показывал беспокойства. Большая Академия гудела, как растревоженный улей. Неудивительно. Студенты всего месяц назад сдали вступительные экзамены. А через несколько дней — новая сессия. Вылетят те, кто не выдерживает нагрузки или не нравится преподавателям. На факультете социоматики имелся один такой. Явно кандидат на отчисление. Мелкий, как демон. Ростом сокурсникам едва ли по плечо. И неудивительно. Сокурсники старше его то ли на два года, то ли на все три. Откуда только этот пацан выискался? Говорили, что из какой-то глубинки. Из города Пегра. А некоторые из студентов, скривившись, упоминали, что он кое-откуда подальше. Мол, туда надо идти триста тридцать три дня, не сворачивая...
Впрочем, эти студенты профессоров не интересовали. Интересовал мальчик. Виль Некор его звали, кажется? Судя по имени, действительно родился в глуши. Никакого Контроля у мальчика не обнаружилось в принципе. Слишком свободен. Неестественная, не подвластная никакому Контролю раскованность! Сахой Ланро, его покровитель, сбился с ног, объясняя ребенку, что такое социальные нормы и правила поведения. Но в устах мальчика вежливые обращения к старшим звучали совсем по-другому. Словно из них исчезала суть социального подчинения. Никто Вилю Некору не начальник, никто не научный руководитель. И член Большого Совета ему — дядя Сах, кое-кто в коридоре слыхал. Раньше Ланро от такого бы в ужас пришел. Так себя скомпрометировать! А сейчас? Он хихикал. Компромат на левую пятку главы Спецслужбы идеологии? Хорошо, пусть так будет и дальше. А он сам, если что, в Пегр поедет. Детишек учить. Там хорошо. Там шпионить не надо. Жаль только, Виля отчислят. Ничего не поймут, просто выгонят. Может, так даже лучше. Хоть жив парень останется. Но надо все же попробовать. Может, не выгонят. Надо поговорить кое с кем...
Разговор с «кое-кем» произошел раньше, чем Ланро запланировал. И без участия последнего. Академия тесна, как Меон. И так же, как он, живет своей жизнью. Поэтому время от времени в ее стенах что-нибудь да происходит.
Виль шарахался и уворачивался от старшекурсников. Они шли на него, словно башни. И совершенно не обращали внимания. Мало ли что болтается там, под ногами? Если лекция кончилась — надо запомнить ее содержание. Втиснуть в память. Конспекты уже полвека как отменили. Приходилось зубрить находу.
Наконец поток «длинных» схлынул, и мальчик опомнился. Коридоры Большой Академии казались ему слишком широкими. А потолки — слишком высокими. Спрятаться негде. А хочется... Виль нашел темную нишу за дверью и юркнул. И там напоролся на странного дядьку.
«Преподаватель? Нет, скорее дядька, — мальчик провел анализ. — Хотя бы потому, что от него не хочется убраться подальше».
Немолодой, невысокого роста, просто одетый мужчина погладил лысину и улыбнулся Вилю, приспустив старинные роговые очки.
— Вам фигово тут, молодой человек? Да...
— Приходите ко мне на факультатив. Потом сами во всем разберетесь.
— Г-м-м... А-а-а...
— Меня зовут Перрор. Не «дядя», не «Пер», — преподаватель ответил на мысли. — Мое имя не сокращают. За глаза — Перрор Горячее Сердце. А вы?
— Виль, — улыбнулся мальчишка.
— Виль, вас надо срочно спасать от отчисления. Я это сделаю. Во всяком случае, постараюсь, — сказал Перрор, доставая визитку из кармана потертых штанов. — Вот номер аудитории. Сегодня после занятий.
Мальчик чуть не сел на пол. Фигово ему! Да ни фига же себе! Горячее Сердце! А у него, Виля, тоже совсем не холодное! И этим акулам Контроля такое не нравится, демона им в дышло!
А Перрор тем временем удалялся по коридору. Походка у него была тяжеловатая. Но сильная, собранная. В нем чувствовалась большая энергия, невзирая на возраст. «Силен, точно вол», — догадался Виль. И еще мальчику показалось, что этот мужчина — незыблемая опора готовой сорваться в пропасть реальности. Огонь в его сердце — опора. А больше там ничего нет.
Весь день Виль только и делал, что ждал окончания лекций. Разговор задел мальчика за живое. Преподавателей он не слушал, лишь время от времени повторял: «Ни фига себе!» Наконец-то занятия закончились.
Виль скользнул в дверь указанной на визитке аудитории. Громовой раскат чьего-то голоса чуть не сбил мальчика с ног:
— ...Избавиться от претензий к миру за то, что вы — это вы, а не кто-то другой, — гремел Перрор.
«Он может не только доверительно разговаривать, но и вот так грохотать», — отметил Виль, прикрыв за собой дверь.
Преподаватель расхаживал по кафедре, размахивая руками. Но, когда мальчик вошел, он развернулся и охватил взглядом маленькую фигурку.
— Здравствуйте, Виль. Присоединяйтесь. — Он сделал неопределенный широкий жест в сторону собравшихся.
Мальчик поспешил сесть. Не очень комфортно стоять, когда на тебя пялятся студенты всех возрастов и три взрослых стажера. Впрочем, смотрели-то больше не на него, а на лектора. Не интересуются новеньким? Странное дело...
— Виль Некор с первого курса, — обратился Перрор к студентам. — Прошу жаловать.
Собравшиеся повернулись к мальчику, по-деловому кивнули и снова уставились на преподавателя. А тот продолжал:
— Виль, расслабьтесь. Я выяснил. Вас не отчислят.
— А как... — вырвалось у мальчика.
— Как я договорился с Большим Советом? — спросил сам себя Перрор с легким смешком. — Да очень просто. Пошел и попросил.
Студенты прыснули, попрятав рты в кулаки. Стажеры весело улыбнулись. Да и в глазах странного профессора прыгали искорки смеха.
— Большой Совет меня любит и бережет, — с удовольствием прокомментировал он. — Потому что знает: нигде ему не найти такую лояльную, почти преданную легальную оппозицию.
Аудитория грохнула заразительным хохотом. Тогда Виль понял: он попал не на лекцию. А вот куда? На собрание заговорщиков, что ли?
— Сиди и слушай! — Виля ткнул в спину кто-то из второкурсников.
«Такой мелкий, а уже мысли читает», — подумал мальчик.
«Ну и читаю!» — с вызовом бросил подросток. «Молодежь, хватит трепаться!» — загремел голос Перрора в головах у обоих.
— Итак, — продолжил он вслух, — за последнюю декаду у нас пятеро новичков. Поэтому придется начать все с начала. Поясню еще раз. Мы не расшатываем Опоры Контроля. Опор попросту нет. Их придумали.
Повисла неловкая пауза. Перрор оглядел каждого из присутствующих. Чернявый подросток за спиной Виля набычился и глядел исподлобья.
— Моим словам нужны доказательства, — жестко сказал преподаватель. — И я готов их предоставить. Хотя считаю все это нечестным приемом. Ведь никакая словесная белиберда вас не проймет. Так, Данэйр? — Перрор в упор посмотрел на чернявого.
Тот кивнул.
— У вас в голове полным-полно слов и концепций. Опровергать их вы будете сами. А я начну с практической части, чтобы избавить вас от ненужных вопросов. Данэйр!
Подросток подскочил на месте, но тут же сел обратно. Преподаватель не обратил на такую эмоциональную реакцию никакого внимания.
— Вы прекрасно отслеживаете любые воздействия. Контролем Духа владеете. — Перрор констатировал факт. — Вот и следите. За мной, за стажерами. А теперь... В течение часа каждый занимается делом!!! Кроме вас, Виль. — Профессор глянул на мальчика. В глазах была просьба.
И тут началось невообразимое. Студенты повскакивали с мест, завозились. По аудитории веером разлетелись листы пластиковой бумаги. Студенты что-то писали, рисовали, чертили. Решали задачи. Некоторые уставились в потолок в состоянии глубокой задумчивости. Один выполнял странные приемы руками — как будто работал с оружием. Через некоторое время и Данэйр хлопнул себя по лбу, лихорадочно схватив стило и бумагу. А Виль застыл маленькой статуей. Ему очень хотелось таскать камни. Ваять, созидать, мастерить. Но не камни, а... души. Бессмертные души людей. Неужели они так поначалу и выглядят, вроде булыжников?
Тут мальчик почувствовал увесистый хлопок по плечу. Взгляд Перрора пригвоздил его к месту.
«Не ошибись!» — прошептал он без слов.
Виль кивнул и сцепил руки. Чтобы наверняка ничего такого не сделать. А вокруг бушевало гремучее пламя! Неужели никто этого больше не видит? Красиво. И страшно. Потому что душа...
Мальчик искоса глянул на Перрора. Он был как костер. В нем словно пылали дрова... Или угли... Какие-то черные штуки. Он как будто сгорал изнутри.
«У него душа тоже бессмертная. Как и у меня...» — осознал Виль.
Человек-костер улыбнулся в ответ. И мальчику показалось: в его улыбке — печаль. Виль задумался, сам не зная о чем.
— Все! — через какое-то время грянул профессор. Студенты сидели уставшие и обалдевшие, с трудом разбирая написанное. А у Перрора был недовольный вид. Как у преподавателя биологии, только что потрошившего на глазах у студентов лягушку. И эту мысль, этот образ он ни от кого не скрывал.
— Данэйр!
— А? — Подросток с трудом оторвался от изучения того, что только что начертил.
— Контроль с моей стороны наблюдали?
— А? Нет...
Профессор с отсутствующим видом прошелся между рядами, взял со стола у Данэйра листок и уставился, сдвинув брови к переносице.
— Стереометрия, — через некоторое время сказал он.
— Что? — с глупым видом спросил чернявый.
— У вас тут решение задачи по стереометрии. Проходили уже?
— Еще нет...
— Вы ее изобрели. Только что, — с нажимом сказал Перрор. — Стереометрия очень легко выводится из геометрии. И это — ваш настоящий талант.
— И что делать?— Данэйр выглядел совершенно растерянным.
— Записаться на лекции по геометрии! — Профессор положил лист бумаги на место и вышел на кафедру. — У кого еще есть вопросы?
Данэйр вдруг опомнился и с силой ткнул Виля кулаком под лопатку. Мальчик в ответ зло дернул плечом и спросил Перрора:
— Я видел вокруг пламя. Почему... это выглядит так? И еще: Данэйр интересуется, почему у вас такой недовольный вид?
— Данэйр подумал не «недовольный вид», а «кислая рожа». Прошу выражаться буквально. Все равно я вижу всех как на ладони. Отвечу сразу на оба вопроса. Я выжигал вашу, извините за выражение, дурь. То, что впечатывали в вас с детства: контроль над собой, подавление себя. Из вас пытались сделать эдаких бесталанных болванов, тратящих силы на борьбу со своим естеством. И у них почти получилось. Но ваша задача идти в противоположную сторону! Среди вас есть один великий архитектор. Один музыкант. Впрочем, каждый в достаточной степени знает себя. Кроме новеньких, разумеется. Я подбирал всех вас очень внимательно. И утверждаю: здесь бездарей нет.
«А бессмертную душу?» — завибрировала в пространстве невысказанная мысль.
— У нас здесь есть философы. — Перрор был терпелив и говорил, как гвозди вбивал: — Философам известны две категории: форма и содержание. Они противоположны по сути, но не могут существовать друг без друга. Контроль — это создание формы. Из вас год за годом лепили сосуды. И что? Кто наполнил их?
— Вы, — раздался голос с задних рядов.
— Нет, — громыхнул профессор. — Я их разрушил. Точнее сказать, разрушаю. Контроль порождает стандартные формы. Вы считывали собственных преподавателей? Членов Большого Совета?
«Да!» — хором ответила аудитория.
— Ну, и что там внутри?
— Будто жуки копошатся, — ответил один из новеньких.
— Паутина. Они управляют друг другом.
— Там вообще ничего... Дух Опустошения, наверное.
— У них — мнение о себе, — сказал Виль, потерев лоб.
— Вот! — сказал Перрор с нажимом. — Мнение о том, чего, собственно, нет. Лучше б они были, а мнение не обязательно.
С минуту профессор молчал. Он давал время подумать над сказанным.
— Я пробуждаю в вас содержание. Талант— это еще не душа. Но взрыв вдохновения может ее породить. Шлифуя и развивая талант, вы создаете характер. А он— форма. Настоящая форма. Потому что характер — ваш собственный, а не Контроль, к которому вас принуждали. Он — вместилище для бессмертной души. Но характер должны создавать вы. Потому что лишь вы это можете.
В какой-то момент Виль перестал слушать Перрора. Что он скажет дальше — известно. А этот вот парень…
За предпоследним столом плакал юноша лет девятнадцати. Сунул бледное лицо в тонкие руки и рыдал, как девчонка. Казалось, даже завитки его темных волос выражают печаль.
— Келайр?! Что происходит?!
Профессор не успел сделать и двух шагов с кафедры, как Виль нутром ощутил: медлить нельзя. Тело мальчика вдруг напряглось и само сорвалось с места, словно спущенная пружина. Он прыжками понесся к Келайру. Никто ничего еще так и не понял, как мальчишка оторвал руки юноши от лица и с размаху дал ему в глаз. Тот рефлекторно вскочил, поднял Виля за курточку, сильно тряхнул.
— Какого...
— Поставь на место, — спокойно ответил мальчишка.
Келайр отпустил Виля, выругался, отряхнул зачем-то одежду, рухнул на стул и уставился перед собой недоумевающим взглядом.
— Я просил Виля не вмешиваться. Но вариантов уже не было. — Перрор подошел к месту происшествия.
— Угу, — буркнул мальчик.
Профессор внимательно оглядел Келайра. Его взгляд напоминал взгляд врача.
— Келайр, как самочувствие?
— Я бы врезал, не будь он мальчишкой...
— Не сомневаюсь. Сопротивление миру — один из способов обретения бессмертной души. Но у вас теперь другая забота. Выдержать и не свихнуться!
Данэйр ловко рассек группу плечом и спросил:
— Этот мелкий успел наградить братца бессмертием?
— Можно подумать, ты сам— очень крупный! — буркнул Виль недовольно.
— Данэйр, вы прекрасно читаете мысли!— слова Перрора прозвучали ругательством. — А теперь потрудитесь объяснить, почему наступил этот кризис?
— Он как влюбится — пишет стихи. А как не влюбится — формулы. Два таланта, вот они его и разрывают на части...
— Талант один, но имеет две разные грани, — хмуро возразил профессор. — Келайр, как-нибудь просчитайте сочетание звуков и строк в своих стихах. А потом наоборот, попробуйте сделать из формул стихи.
— Там, наверное, будет про девушек, — вставил Данэйр.
— Вряд ли, — бросил Перрор сурово. — Талант Келайра слишком уж многогранен. Сложный случай, как вы понимаете. Люди с подобным даром либо сходят с ума, либо действительно обретают бессмертную душу. Впрочем, с вами, Келайр, уже все решено. Вы с ума не сойдете.
Виль чуть слышно вздохнул.
Келайр же сидел, не обращая внимания ни на кого. Страх наконец отпускал. Неужели? Он не верил. Он слушал себя. Перрор вышел на кафедру.
— Встреча окончена, — сказал он. — Следующая — через четыре дня. Всем пора хорошенько подумать. Но если что-то вдруг случится — найдите меня.
Аудитория быстро опустела. Лишь Келайр, ушедший в себя, медленно собирал вещи. Да еще Данэйр, поджидая брата, не дал Вилю уйти. Подросток прижал мальчишку к стенке. Виль, извернувшись, дал парню коленом в живот.
— Ты у меня получишь за брата, скотина!
— А в глаз? — спросил мальчик серьезно. Оба расхохотались.
«Никому. Хорошо?»
«За кого ты меня принимаешь?»
Мальчишки с удовольствием пнули друг друга, заржали, как чокнутые, и выскочили из аудитории.
— Пер Горячка просил вас? — Жидкие брови главы Спецслужбы идеологии встали домиком.
— Не меня, а моего секретаря, — хмыкнул глава Спецслужбы безопасности, невысокий бодрый крепыш.
— Ректор Большой Академии — я! И все вопросы об отчислениях студентов должны проходить через меня, а отнюдь не через вашего секретаря! — голос ректора приобрел угрожающий тон.
— Разумеется, — глухо сказал безопасник. — Но я в этот день оказался в стенах Академии. Вы сами возложили на меня обязанность прослушивать их занятия и составлять протокол. А если что — действовать по обстоятельствам. Не так ли?
Глава Спецслужбы идеологии сухо кивнул.
— А для военного подготовиться к телепатической связи...
— Не продолжайте.
— Поэтому секретарь не пустил Перрора на порог моего кабинета. И сам дал ответ. Вы помните, в каком звании мой секретарь, господин Тиссен?
Тот едва заметно поморщился. Вымышленное имя резало слух. Но такова, к сожалению, плата за тайну. Всем родичам Лаэна Маро, кроме Даэра, приходилось жить под другими фамилиями. «Черный старец» поставил детей и родственников на все стратегические посты, чтобы всеми вертеть. А сам ославился. Да еще эта публичная смерть от инфаркта. Черная тень покойного дяди до сих пор закрывает чуть ли не полстолицы. Нужно держать ухо востро. К тому же Тиссен понимал, куда сейчас клонит военный.
— Секретарь так же, как и я, имеет право действовать по обстоятельствам, — закончил глава Спецслужбы безопасности.
— Он объявил военное положение? — иронично склонил голову ректор.
— Нет. Он прикрыл мою спину. И вашу тоже, господин Тиссен. Вы знаете, что Перрор подготовил для нас не менее двадцати военачальников. Трое из них — прирожденные полководцы. Пять сотен гвардейцев под их командованием могли бы взять столицу без единого лишнего выстрела. А скольких инженеров и оружейников дал нам этот опасный безумец? Все они верны ему, к сожалению. Слово Перрора для них выше, чем слово Совета. Да и по вашему ведомству...
Тиссен потер подбородок, вспоминая работу своих методистов. Конечно, их приходилось держать в узде, постоянно следить. Но в ответ на лояльность Совета они не проявляли своего вольнодумства публично.
— Вы правы, полковник. — Он склонил голову, обратившись по званию. — Нам придется терпеть это зло. Но...
— Слежка за мальчиком уже ведется. — Губа безопасника дернулась. — Разрешите откланяться, господин Тиссен?
Тот спокойно кивнул.
Глава Спецслужбы безопасности развернулся на каблуках и бодро двинулся по коридору.
«Эти штатские умеют только одно — пробиваться к власти, — раздраженно размышлял полковник. — При этом они рискуют не собой, а другими. Этот подмял под себя Спецслужбу связей, разведку. Ослабил Совет. Что ж, посмотрим, сколько он продержится у власти».
Тиссен вкрадчивым шагом шел по коридору в обратную сторону. Все, о чем думал глава Спецслужбы безопасности, он видел как на ладони и издевательски улыбался.
«Понятие «военная хитрость» относится только к трем людям в столице,— холодно рассуждал он.— К выкормышам Пера Горячки. Но они — исключение. Хитрость — оружие штатских».
Перрор Горячее Сердце сидел в тишине кабинета, спрятав лицо в ладони. Для кого угодно другого подобная поза означала бы либо приступ отчаяния, либо верх концентрации. Но профессор социологии даже не размышлял, он созерцал. Вереница лиц шла через душу. И он помнил всех. Внешность. Таланты. Манеру говорить, думать, смеяться. Любить. Как он мог их забыть? И не десятки воспитанников— сотни. Семьсот сорок два человека. А у взрослых — давно уже свои птенцы. Не один десяток у каждого. И проверять своих старших ребят вовсе не нужно. Сами придут. Сами спросят совета. Ученик не предаст учителя. Никогда. Если тот — настоящий учитель.
Свеча на столе бросала рваные тени на стены крохотного кабинета, выбеленного, словно келья отшельника. Пламя вздымалось и опадало. Что ж, такова судьба пламени. Когда-нибудь — Перрор знал это — оно разгорится. Не при его жизни — потом. И Меон станет ярким, как звезда среди ночи. Может, это случится не скоро. Может, через тысячу лет. Не ему знать об этом. Но ученики и последователи не предадут. Не его, а себя. Это физически невозможно.
И сейчас, когда рядом не было никого, стала видна еще одна сторона личности немолодого учителя — уязвимость. Ранимость. Это — как поддувало в печи. Не уязвимость — чувствительность к ветру. Обостренное восприятие мира.
В глубине души хрупкий, словно осенний лист, этот человек знал о людях все и не боялся своего знания. В природе личности нет ничего, что тяготело бы к слабости. Только сила. Огонь. Каждого, кто стал трусом, предателем, просто сломали. Эти люди, отпавшие от своего корня, оказались не там, где следовало оказаться. Не на своем месте. Им недодали чего-то. Потом подчинили. Страхом, болью — не совестью. А наслаждение чужими страданиями? Перегорело бы. Переплавилось бы уже в детстве. Если бы было кого любить и кому подражать.
Перрор вздохнул, вспоминая сегодняшний день. Мальчик с бессмертной душой. Вот и встретился с равным себе... Этот-то не нуждается в том, чтобы подражать. Сам себе опора. Кремешок. Голыш-камень. А обточить — выйдет ключ-камень. Но не нужно обтачивать равного. Нужно лишь защитить. Младший. Но лишь по годам, а не духом.
Немолодой человек вспомнил день, когда сам обрел душу. Тогда Тайя, любимая, открыла ему свою суть. Не побоялась. А ведь рисковала собой. Тогда все жалкие страхи и выдуманные обиды покинули душу юноши. И в ней загорелся огонь.
Перрор до боли сжал слезящиеся веки, и в красном тумане проступило заплаканное лицо любимой. Будто вчера видел. И она жива. Вечно жива. Он чувствовал.
Несмотря ни на что. Боль и смерть — это ложь. Она сейчас там, живая...
Вдруг мучительно захотелось узнать: как она выглядит по-настоящему? Обещала. Да вот не успела.
Руки сами собой потянулись к заветному ящику стола, отыскали рисунок. Лист пожелтевшей бумаги, простое стило. Он и она. А вокруг пламя, зажженное ею.
«Какова ты на самом деле, любимая? Где ты сейчас?»
«Да...» — пришло из пространства. И больше ни образа, ни намека, ни слова.
Он растер лицо ладонями. Осторожно сложил и спрятал в стол заветный рисунок.
Возвращаться домой не хотелось. Сиротливо там. Ни жены, ни детей, ни приемышей. Лишь пляска огненных языков на стенах. Только как еще может быть, если жизнь отдана делу? Вся, без остатка? Если путь ясен и прям, как лезвие меча? А когда порыв ветра подхватит его, понесет, словно хрупкий осенний лист... Что ж, огня станет больше. Ведь листья сжигают отнюдь не затем, чтобы удобрить почву золой. А чтобы хранить пламя в душах. Тогда, когда солнце не греет...
Не только наивные провинциалы, но и столичные жители твердят: «Тайма — не город, а чудо». Такая у некоторых странная вера. Но что, спрашивается, чудесного можно увидеть, когда выходишь из собственного дома изо дня в день на работу? Но вера — она на то и вера, что не нуждается ни в каких доказательствах. И ей почему-то подвержены именно коренные жители Таймы. Там, где провинциал просто откроет рот от удивления, ушлый столичный житель прищурится и подумает: матушка Тайма опять шутки шутит. Бывает так, например: сойдутся двое старинных приятелей, примут чего-нибудь веселящего душу и хлопнутся через перила в канал. Мост вообще незнакомый, канал — тоже. И падать не больно, потому как душа веселится. Глядь — на мелководье поблескивает монета — новенький галлер. Посмотришь на дату, и челюсть отвалится от удивления — выпущен около полувека назад. Вместо галлеров уже давно на Меоне в ходу пластиковые прямоугольники. А этот полвека в канале валяется и блестит почему-то, как новенький. Возьмут дружки эту денежку и пойдут кое-куда, не сговариваясь. Думаете, все этим и кончится? Нет. Некоторые истории живут своей жизнью и не кончаются в злачном месте или в какой-нибудь сточной канаве.
Поэтому и говорят: Тайма — шкатулка с секретом. Да только у каждого секрет свой. Потому что шкатулка с секретом на самом деле не город, а голова. Вот, взять, допустим, голову студента Большой Академии. Что в ней, если убрать насекомых, посаженных умными преподавателями? Надежда на будущее. А на какое? Студент совершенно об этом не думает. Он просто чувствует. Мозаика многоликого мира складывается для него в завораживающий узор. Интересно! Куда ни глянь, куда пальцем ни ткни. И старая матушка Тайма для него — тоже тайна. В ней каждая улица пересекается с каждой. А на перекрестке — кабак или клуб. Обязательно. Вина там, естественно, нет. Не положено. Но как еще называется место, где можно просидеть за столом часа два, накручивая на указательный палец извилины? Кабак, разумеется. Тем более что там подают особенные коктейли. Они способствуют просветлению разума. Весьма сильно, скажем, способствуют.
Однажды теплым весенним вечером, когда так и тянет из дома на улицу, а с улицы — в клуб... Короче говоря, в элитном клубе «Зеркало» стоял гвалт. Неудивительно — помещение арендовали подростки. Не все из присутствующих здесь наследников богатых родителей учились в Большой Академии. Некоторые отпрыски состоятельных семей предполагали в будущем заняться чем-то не столь возвышенным, как чтение мыслей. А собирались, к примеру, продолжить дело родителей. И учились они в соответствующих заведениях.
Многим в Меоне почему-то казалось, что Академия — не средоточие духовной и политической жизни столицы, а просто одна из контор. Заведение, где занимаются делами сомнительными и опасными. Лезут в чужие мозги, выворачивая свои наизнанку. Кому нужны чужие мысли? Ведь свои есть. Во всяком случае у подростков, собравшихся в «Зеркале», они точно имелись. Нормальные подростковые мысли. Ребята в возрасте от двенадцати до пятнадцати лет, вырядившись в какую-то форму, вовсю их высказывали. Короче говоря, вопили во все горло. Попадались и посетители постарше. Юноши или молодые мужчины. От шестнадцати до шестидесяти лет.
Коренной уроженец Таймы, студент-пятикурсник Большой Академии семнадцати лет от роду, сидел за столом и держал спину прямо. Но с каждым глотком это становилось труднее и труднее. «Просветлитель духа» — не очень-то слабое зелье. Парня звали, кажется, Лайро Карн. Впрочем, он сам не испытывал никакой уверенности, что это его настоящее имя. Студенты и даже преподаватели прозвали его Лар. Это значило «прокол сути», или попросту «прореха». Как-то раз, то ли год назад, то ли все два, будучи под действием «просветлителя», он выдал теорию полной дискретности. Мол, ничто ни с чем не связано и ни от чего не зависит. Эту заумь не понял никто. Но парень прославился и заслужил себе прозвище.
В клубе «Зеркало» Лар считался завсегдатаем, и его уважали многие, считая загадочной личностью. Студентам его факультета полагалась особая практика — управление людьми. Поэтому юноша чувствовал себя кем-то вроде разведчика на задании. Незаметная внешность была ему в этом на руку. Средний рост, гармоничное телосложение, светлые волосы, зеленые глаза. Симпатичный, но не красавец. Любопытному глазу и зацепиться-то не за что. Парень и сейчас ощущал себя на задании: управлял поведением подростков. Работал исподволь. Достаточно взглянуть, кивнуть, переменить позу, как восприимчивые ребята решат, что получили оценку со стороны. И говорить не надо. А что тело чувствует себя легким, как мыльный пузырь, — ничего. Одиннадцать лет тренировок ни для кого зря не проходят. И голова ясная. Яснее некуда. «Просветлитель» лишь обостряет восприятие и выводит людские мыслишки со дна на поверхность.
Если бы юноша не владел мимикой, он бы самодовольно улыбнулся, подумав об этом. Работа хорошая. И к ней все в комплекте: талант и призвание. Окружающая реальность слегка колыхалась, мягко обволакивая. Все нравится. И он себе нравится...
Тут случилось то, что напрочь испортило практику. Среди посетителей клуба неясно откуда нарисовался парень в военной форме. Ну, дела! Прошел мимо «пси» — компании подростков, а «пси» демонстративно не замечают военных, относят к плебеям. Вот и сейчас малолетки скосили глаза и отворотили носы, как будто запахло тухлятиной. В заведение приперся гвардеец Большого Совета? Эти гвардейцы — спесивые дураки, обряженные в красивую форму. Из другой воинской части? Из какой бы ни был — военные не нужны. Потому что мозг — вот главное оружие.
Военнослужащий выглядел молодо. На вид — лет девятнадцати. Он спокойно пошел между столиками, ни на кого не обращая внимания. Движения юноши были скупыми и четкими. Но парень привлек к себе взгляды посетителей. Во-первых, форма. Военные, как известно, не шастают по элитным заведениям, а собираются где-то там, у себя. Во-вторых, стать. И рост. Крупный парень. Высокий. И движется ловко, как молодое животное. Появившись в клубе, он словно вытеснил собой изрядный кусок пространства. Как воду из маленькой ванны. Субтильные «пси» недоуменно смотрели на темно-синюю форму, под которой скрывались хорошие мышцы. Только Лар не смотрел. Он настолько ушел в медитацию, что мир для него превратился в мелькание точек. Ткни пальцем в пространство — получится дырка.
Но молодой военный, пройдя между столиками, сел напротив студента, не глядя на своего визави. Лар быстренько выскочил из медитации, хлопнув глазами. Кого принесло? На пришлом — форма корпуса Внутренней Безопасности. С какой стати он здесь?
Юному Контролирующему очень не нравилось, когда вот такие неучтенные факторы нагло вламывались в его жизнь и работу. Они всегда рушат планы. Это — вызов для настоящего «пси», владыки реального мира. С таким вторжением всегда нужно что-то делать. И чем быстрее, тем лучше.
— Привет, — сказал Лар, чуть подавшись вперед.
— Ну, привет... — отозвался военный.
Студент вгляделся в лицо собеседника, и недоумение накрыло его, как волна. Казалось, он знает людей. Видит все их нутро. Но этот? Откуда он взялся? Лар был ошарашен. На него смотрело его собственное лицо. Он мог стать таким же. Ну, или очень похожим, если учитывать разницу в росте. Через год, через два. В другое время и при других обстоятельствах. Да только не станет. Черты очень схожи, но выражение лица совершенно иное. Все, что у юного Контролирующего было подвижным и выразительным, у незнакомца — спокойным, суровым. Этот факт вызывал у юноши дискомфорт. Будто зуб побаливает или не вовремя чешется пятка.
— Ты кто? — наобум спросил Лар.
— Наор.
Вот так просто представился. По имени, а должен был — по званию. И подразделение не назвал. Не по правилам...
— Что ты тут делаешь? — попытался атаковать студент, чувствуя себя не в своей колее.
— Да вот...
Допрос явно не получался. Подошедший официант привлек внимание Наора, и тот заказал себе что-то нейтральное. А Лар, двумя большими глотками осушив свой бокал «просветлителя», решил повторить.
— Парень, ты чего? — спросил военный с легким недоумением.
— А чего?— Студент выставил вперед лоб, будто щит.
— Это какой бокал за вечер?
— Ну, третий...
— И как? Ничего?
Этот вопрос добил Лара окончательно. Какой-то наглец ему смеет указывать?
— Да ты хоть знаешь, кто я и откуда? — Студент подался вперед.
— Разумеется. Это заметно.
— Вряд ли. — Лар нацепил непроницаемую мину.
— Отчего же? — Наор наклонил голову. И продолжил, уже шепотом: —Академия. Специализация: Полный Контроль. Совершенно секретно... Какой курс, кстати?
— Тебе не все ли равно? — хмуро буркнул студент.
— Мне — нет, — тихо ответил военный. — И тебе не все равно. Ваши, я слышал, не очень-то долго живут...
Лар внутренне сжался, вслушиваясь в себя. В душе заворочался липкий страх. Юноша привычным усилием воли скрутил его, взял себя в руки. Нет, лучше об этом не думать. Лишь девочки-первокурсницы с его факультета перешептываются о той страшной судьбе, которая ожидает «отчисленных». А трое сокурсников выжили, потому и молчат. И он, Лар, молчит. О чем говорить? Пять лет назад их было семеро — первокурсников-желторотиков, полных детского любопытства. А сейчас — четверо взрослых парней. Замкнутых, недоверчивых, скрытных. И каждый вертит людьми, как хочет. Палец в рот не клади.
А до окончания Академии ему, Лару, четыре года. Нет, уже три с половиной...
— Боишься, — шепнул Наор, склонив голову.
К столику бесшумно скользнул официант, подал заказ. Юный «пси» хлебнул «просветлителя», его глаза загорелись.
— А тебе что? Да я...
Собеседник кивнул, посмотрел выжидающе. Мол, давай продолжай.
— Меня не отчислят.
— Верю. А остальных почему отчисляют?
— Они исчерпывают себя, — прошептал Лар.
В глазах Наора читалось внимание. И тут «просветлитель духа» ударил студенту в голову.
— Да ты вообразил себе, что понимаешь хоть что-то, что происходит у нас?
Военный повел головой. Жест можно было трактовать как угодно. Студент наклонился к нему и продолжил:
— Чтобы подчинять других, нужно сперва подчинить себя. Свои мысли и чувства. И то и другое — читают. Нас начинают всерьез обучать только с тринадцати лет, при пробуждении энергий особого рода.
— Пока собственных мыслей еще мало, а чувства не развиты, — предположил Наор.
— А ты как думал? — Лар хлебнул «просветлителя», его лицо раскраснелось. — Управляя другими, мы прежде всего управляем собой. И думаем о том, о чем решили думать. И думаем так, как себе приказали.
— И чувствуете, — пробормотал собеседник.
— Разумеется. Мы можем любить по заказу. Интересоваться, испытывать неприязнь...
«Убивать», — промолчал Наор вежливо. Студент тряхнул головой, отгоняя мысль собеседника.
— Не хочу, — сказал он.
Повисла неловкая пауза. А потом Лар, сцепив руки в замок, подался вперед и продолжил:
— Но ошибка исключена. Мы всегда контролируем чувства. Нас...
«Выскребают», — подумал Наор. Юный «пси» поперхнулся и сухо кивнул. Это слово гораздо точнее. Не обучают, а именно выскребают.
— У слабых сначала выходят из строя эмоции, — объяснил Лар. — У них будто дребезг внутри, понимаешь... Таких уже списывают, но еще продолжают использовать. Потом ломается разум. Их тоже используют иногда... как приманку. А когда уходит и воля...
— То все, — уронил военный.
— Ну да. А потом говорят: «Дух Опустошения побрал». Это не фигура речи. Все буквально. Но мне не грозит! — Лар вскинул голову, покачнулся, совсем уже пьяно, и продолжил: — Я себя проверял! Прямо щас!
Я могу...
— И что ты можешь? — поинтересовался Наор.
— А вон там девица! — «Пси» кивнул в сторону голубоглазой красотки. — Щас бы прямо пошел бы и смог!
— А обстановочка? — хмыкнул военный.
— Ничего ты не понимаешь! Обстановочка прилагается к девушке. Она за этим сюда и пришла. Только я не пойду. Мне сегодня еще заниматься...
— Гмм... Лар взвился:
— Я способен хотеть! Значит, желания в норме! И вообще... что хочу, то и делаю! Как хочу, так собой и управляю! У меня в крестец имплантированы три акупунктурные иглы!
— И не колет?
— Не колет! Как хочу, так и это! Кого захочу! У меня тут еще средство... — Юный «пси» показал кольцо—шкатулку на правой руке.
— Для этого самого?
— Да.
«Опустошение начинается с импотенции либо фригидности. — Наор кивнул своим мыслям, вспоминая строки из старых учебников. — Ясно теперь, почему он выпендривается».
— Чего тебе еще непонятно?! — напористо продолжал Лар.
«Непонятно, зачем нужно хлестать психотропное пойло», — устало подумал военный. Он снял с подноса официанта бокал с чем-то голубеньким, сунул в руку студенту, скомандовал:
— Пей.
Лар выпил залпом.
— Я... Могу... — выдохнул он, пытаясь ударить кулаком по столу. Но промахнулся. Мир вокруг изогнулся кривым зеркалом, распался на точки. «Странно...» — подумал студент. Вслед за этим он ткнулся носом в поверхность стола и отключился.
— Гмм... — сказал Наор сам себе, глядя на это. Худенький «пси», распростершийся на столе в сомнительном заведении, походил на ребенка. На заучку-отличника, заснувшего на тетрадке с домашним заданием.
«Разумеется, нужно о нем позаботиться, — решил военный. — И это несложно».
Но странное дело... Одновременно с чувством долга Наор испытывал интерес к личности юного «пси». Как будто все, что произошло, — не случайная болтовня, а тактическая задача повышенной сложности.
Яркий свет резал глаза. Пространство гудело. Удары сердца звучали набатом. И тут Лар осознал, что проснулся. Выяснилось, что он лежит на собственной кровати поверх одеяла в одних трусах, а одежда валяется рядом. Значит, тело осматривали, видели шрамы от трех операций. Сердце екнуло, предчувствуя что-то недоброе. Нехорошо, что его так разглядывали, словно какую-то куклу. Ведь должен разглядывать он...
Голова была легкой, как мыльный пузырь. И никакого похмелья. «Просветлитель» — проверенное и даже полезное снадобье. Но не по себе как-то. Хотя совершенно здоров. Голова ясная. Энергетический контур хорош — залюбуешься. Но все почему-то не так. Только что?
Ощущение беды заворочалось где-то внутри, точно зверь в норе. Юношу охватила внезапная паника. Что происходит?
Лар метнулся к входной двери. Ключ в замке, изнутри. И дверь не закрыта. Пока он спал, сюда мог войти кто угодно. И его вчера принесли. Перебравшего, совершенно бессильного. А он сам, его жизнь, его дом — все под грифом «секретно»! Так, во всяком случае, говорили. А вчера выяснилось, что о факультете Контроля знает чуть ли не каждый военный. Вот поэтому Лар и напился, и выговорился. Вряд ли этот парень узнал что-нибудь новое. Только что со всем этим делать?
Юноша быстро оделся и заметался по комнате, собирая вещи. Чутье подсказывало, какие. Полотняная сумка через плечо. Стило и бумага. Таблетки. А денег не надо. Пешком. Но куда? Лар присел на кровать и задумался. Куда угодно, только не на занятия! Хотя, по логике, надо туда. Но все, связанное с Академией, как будто подернулось серым туманом. Там опасность. Ловушка. Что—что, а интуиция у юного «пси» работала великолепно.
Выскочив из неприметного с вида подъезда, Лар понесся по улице, не представляя, куда. Есть такое искусство — не думать... Особенно если три иглы, воткнутые в крестец, одновременно сработали как инструмент, именуемый «шило». Белые дома улиц и переулков столицы летели навстречу и убегали назад. Вот какое-то плоское двухэтажное здание, напоминающее формой подкову. А где здесь вход? Да вот он — обшарпанная деревянная дверь. Высокая неудобная лестница. Коридоры и двери. Военные. Ходят, не обращают внимания. Странно. И форма у них, как у вчерашнего парня. Как там его звали? Не помню. Да вот и он сам.
Лар чуть не налетел на Наора, но успел остановиться.
— Ты чего? — вытаращился «пси», переводя дыхание.
Военный выглядел озадаченно.
— Нет, это ты — чего? Как...
Лар не слушал. Он продолжал наступать;
— Откуда ты, Дух Опустошения возьми, узнал, где я живу? Это секретно! И какого... посмел притащиться в мой дом?
Наор ответил не сразу. Вгляделся в лицо юноши, внимательно и обеспокоенно.
— Я не притаскивался к тебе домой. Узнал, где ты живешь, по своим каналам, тебя отнесли. А теперь ты мне скажи... Сейчас восемь утра. Какого... гм... и как ты нашел здание корпуса Внутренней Безопасности?!
Из Лара как воздух выпустили.
— Не знаю, — пробормотал он.
— Не знаешь, — повторил военный вдумчиво. — И как нашел меня посреди казармы — тоже не знаешь. Изучить бы тебя, парень. К подполковнику. Или сразу к полковнику...
— А ты сам кто? — глухо спросил студент. — Я даже не помню, как тебя звать.
— Лейтенант Наор Барк, безопасность, — ответил тот без церемоний, по-будничному. — Но лучше зови меня Нор. Свои все так зовут. И раз ты пришел — пойдем, покажу, как у нас все устроено. И напою горным арром. Хорошая травка.
— А подполковник? — насторожился Лар.
— Он мудрый мужик. А я кого хочу водить в гости, того и вожу. Так что можешь расслабиться.
Юный «пси» попытался расслабиться. Вышло не очень. Казарма, военные... Имя «Нор» означает «опора». Но здесь все устроено по другим правилам. Не его, Лара, среда обитания. Однако от стен Академии почему-то исходит опасность.
Проходя вместе с Нором по коридору, юноша посмотрел в окно. Над Таймой неслись низкие рваные тучи, казалось, они падали на дома. Откуда они наползли, если еще десять минут назад было солнечно? А вот так. Ничто ни от чего не зависит, и все нелогично.
И неуютно. Настолько, что так и тянет поскользнуться на ровном шершавом полу.
Простые люди из воинской касты Бедгога, достигшие почтенных лет, поговаривали: если ты шел по пустыне и вляпался в птичий помет, то еще и спасибо скажи. Там даже дерьмо — подарок. Так как пустыня — место, лишенное жизни. Эти речи отнюдь не казались странными. Если знать жизнь воинов океанского побережья, которые молятся Копью в небе, а на земле им дано держаться лишь за древко остроги или лопаты, то смысл поговорки становится ясным: терпи. Повезет — так увидишь цветущее дерево в дальних краях. Повезет еще больше — лихой ветер принесет плоды степного перекати-поля прямо к дверям твоей хижины. А они ох как сладки... На всю жизнь запомнишь, детишкам, как сказку, расскажешь. За глоток чистой воды — благодари. За хороший улов. Ну а птичий помет... есть над чем старикам позубоскалить — и то слава Копью. Если вдруг молодые увидят, что ты не хохочешь, а только кряхтишь за работой — то опечалятся. А потом поведут к оврагу, кормить землю-мать. Лишь после смерти, в небесном краю, можно стать истинным воином, дагдом-богатырем. А пока жив — терпи...
Демер Олен, рожденный на благодатном Меоне, не знал этой присказки, да и терпеть не умел. Он находился в бреду. Судьи, отдавшие служение красному пути, видали еще не таких слабаков и уродов. Но этот, беловолосый, был ценен. Он мог стать красивой игрушкой. А станет ли, это решит эмир. Дело служителей — провести раба по красному пути, не лишив его жизни. Говоря проще, доставить эмиру в целости и сохранности. Это стоило судьям немалых усилий, ведь раб заболел. Его неестественно белое тело казалось горячим на ощупь. Глаза покраснели, белесые волосы слиплись. Ко всему прочему, раб ничего не ел и худел на глазах. Врачи лишь головами качали — какая-то неизвестная хворь. Может, выживет.
Судьи, ведущие автомобиль, менялись на каждом становище, что на картах, вычерченных от руки, значились как «города». Все, что огорожено стенами, считалось городом, то есть местом, куда завозят провиант, оружие и воду. Население таких становищ малочисленно: несколько истинных воинов, удостоенных права ношения оружия; судей, согласно обычаю, больше, чем воинов, а рабов вполовину меньше, чем хозяев. И все рабы — молодые, худые, измотанные. Потому что пища предназначалась высшим сословиям, а уж никак не рабам. Им бросали объедки. Ведь сушеная рыба намного ценнее пуль. Причем не по весу, а по количеству штук. А вода так и вовсе бесценна. Но сетовать на лишения имеют право только рабы. Они настолько низки, что даже воины брезгуют лишний раз отдавать им приказы. У подневольных только одно удовольствие — их болтовня.
В любом городе всегда находился судья, который хорошо знал врачевание. Пока воины возились с заправкой автомобиля, врач деловито осмотрел меонца и сообщил: жить пока будет. Но сколько протянет диковинный раб — не уточнял. Пустыня, жара, тряска. И пища плохая. Ничего нельзя предсказать даже на день вперед. Хорошо, что больной жует хлебный мякиш время от времени да и пьет вволю. А на все остальное — лишь воля Копья.
Сознание Олена плыло над дюнами, как над волнами. Время от времени ему чудилось, что желтые валы иногда расступаются, являя взору какие-то городища, события, лица... Хотелось не думать. Но мысли ходили внутри головы, как больная тяжелая кровь. Слова, брошенные спутниками, превращались в странные буквы. А буквы — в легенды. Казалось, что желтые волны пустыни неумолимо несут его вдаль. А там — первоисточник легенд. Большая, тяжелая, страшная книга. Она хочет сожрать его. Поглотить. И от него, Олена, ничего не останется. Был меонец— и нет. И Меона нет, он пригрезился. Есть только жадная, очень голодная книга...
Весть о том, что к эмиру везут диковинного раба, неслась впереди судейской машины, от становища к становищу. И даже судьи склоняли головы: бледный раб оказался достоин. Красный путь — не для всех.
Солнце замерло на небосводе в немом ожидании. Дело шло к вечеру, и до заката оставалось около трех-четырех часов, но казалось, будто светило забыло свои прямые обязанности и повисло на небе, словно большой глаз, обладающий собственной волей. Оно уставилось вниз с каким-то недобрым вниманием, так, что жители здешних бесплодных земель передергивали плечами и останавливались. Как кони, почуявшие невдалеке стаю степных волков. Да и ветер, казалось, притих. Это тоже тревожило. Почему бы ему не дуть, когда вокруг — только степь да пустыня? А кто его знает? Только чудилось, что на полдня пути — ни дыхания, ни дуновения. Все как застыло. Лишь на дорогах клубилась тяжелая желтая пыль, да солнце смотрело недобро, освещая дворец эмира — владыки единственного материка на планете Бедгог.
Сооружение, именуемое «дворцом», скорее напоминало собой городище — комплекс строений из драгоценного дерева. Преобладали дома в один-два этажа. Но от обычного города городище отличалось так же, как от крепкой старухи отличается молодая красавица рабыня. От одной получаешь лишь сделанную работу, а от другой — и работу, и удовольствие, и красоту.
Чудо, а не городок! Никаких тебе стен в два человеческих роста, обмотанных рядами колючей проволоки. Ни танков нет, ни военных баз — красота! Может, сила эмира могуча, как Сила Копья? Вряд ли. Владыка и сам защищается. Ведь те, кто идет во дворец, сильно задерживаются в пути. Потому что на каждой дороге — кордоны. А там есть и колючая проволока, и танки, и прочая техника. Воины на заставах суровы. Потому что единственный документ на Бедгоге — лицо человека. И два способа проверки сего документа — допрос или честное слово. Поэтому у вояк на заставах глаза пустые, холодные, как оружейные дула. Хочешь не хочешь, а правду расскажешь. Иначе язык отрежут — и в рабство.
Впрочем, кордоны для путников — не зло, а скорее спасение. Где укрыться в песчаную бурю, у кого пополнить запасы воды, как не у вояк на заставах? Поэтому на задержки в пути и не роптали, а, напротив, прикидывали, сколько еще добираться до очередного поста. Особенно в межсезонье, когда ветер не знает, с какой стороны дуть, когда того и гляди буря начнется.
Вот и сейчас потрепанная машина с двумя судьями и рабом двигалась в сторону эмирского дворца, а ветер дул нехорошо, швыряя песком в лобовое стекло.
«Добраться бы поскорей...» — беспокоились конвоиры, представляя себе, как растянутся на лежанках в покоях владыки и вкусят заслуженный сон.
Да и во дворце их с нетерпением ждали. Кто мог знать, что могущественный владыка вдруг преисполнится нетерпения, оседлает коня и пожелает выехать им навстречу? Впрочем, властитель пока еще думал об этом.
Эмир был красив и опасен. Его облик, вызывающий в душе образ грозовой тучи, притягивал к себе взгляд. Глаз не отвести: крепок, строен; в черных глазах словно горят Звезды Войны, восходящие над Бедгогом раз в половину столетия. Над ними — густая щетина черных бровей, сросшихся на переносице. Поведет эмир бровью, глянет — и воины бросятся исполнять повеление. Даже губ можно не размыкать — много чести. Воины, служащие эмиру, вышколены с босоногого детства, да им же самим биты. Кулак властителя тверд и крепок, как камень. Эмир лишь раз удостаивает ударом в лицо, налагая печать. А дальше — повиновение, годы и годы. Поэтому крепкие злые мужчины стелются перед владыкой, как степная трава. Он — сильнее любого другого. Он — дагд-богатырь. Во всяком случае, так говорят. А те, кто думал по-иному, закончили жизнь на дыбе. Камни двора, предназначенного для пыток, давно потемнели от крови. Эту кровь проливал еще эмир Даг, легендарный владыка, правивший сто пятьдесят лет назад. Льет ее и нынешний эмир по имени Раг. И предшественник Рага, и предшественник его предшественника. Потому что чем больше льешь крови, тем легче удерживать власть.
Раг держался в седле, как влитой. Вороной жеребец, чуть гарцуя под всадником, стукнул копытами о булыжную кладку двора. Владыка нахмурился и чуть заметно оскалился.
«Жеребца надо на кухню отдать. Плохо выучили», — скользнула по краю сознания ленивая мысль.
Еще часа два — и из красиво изогнутой шеи коня хлынет густая кровь. Жизнь — дешевый товар на Бедгоге. Один взмах руки — и конец. А зачем ценить жизнь? Она слишком быстро проходит. Сегодня — красивая молодая рабыня, а завтра — старуха. Сейчас — военачальник, а к вечеру — труп. Так бывало, и так, к сожалению, будет. Да и сколько лет отмерила людям Воля Копья? Сто. От силы — сто десять. К шестидесяти уже подступала бессильная старость, а старики заживаются редко. Но он, Раг, еще молод. Всего тридцать пять. Да и власть держит крепко.
Эмир гневно тряхнул головой. Он не любил думать о том, что известно всем и каждому. И не любил ожидания. Дернув поводья, он остановился возле доверенного дворцового воина, взял протянутую ему чашу с водой и с наслаждением выпил.
— Они едут? — коротко спросил владыка.
Воин, соблюдая почтительное молчание, протянул ему подзорную трубу. С полминуты эмир смотрел на дорогу. Когда он опустил инструмент, лицо его приобрело хищное и жесткое выражение. Глаза засверкали. Легонько хлопнув скакуна по бокам ногами, не вдетыми в стремена, он натянул поводья. Конь взвился, затем снова стукнул передними копытами о брусчатку и загарцевал. Значит, едут! Придворные видели — нетерпение хлещет из Рага, как нефть из скважины. Нужно переждать, когда иссякнет этот фонтан. Разойтись в стороны или замереть — так безопаснее будет. К сожалению, при дворе развлечений немного — рабыни, всевозможные поединки да казни. А душа эмира жаждала большего. Чего, он и сам не понимал. Попросту никогда не видел. Поэтому все знали — не стоит провоцировать господина. Любой может превратиться в игрушку, и живой ум эмира найдет себе применение, затеяв очередную игру не по правилам.
Вскоре со стороны дороги, ведущей к дворцу владыки, раздался рев перегревшегося мотора. В широко распахнутые ворота влетел потрепанный автомобиль и встал посреди двора, нездорово покашливая. Эмир выпрямился в седле, поглядывая на дверцу машины. В глазах его горело любопытство. Внутри машины что-то пару раз скрипнуло, стукнуло, и передняя дверца распахнулась. Оттуда деловито выбрались двое уставших судей, сухо кивнули эмиру, не говоря ни слова. Излишняя почтительность при выполнении задания — нарушение устава. Судьи повозились с замком, запирающим заднюю дверь, и вытащили наружу странного маленького человечка, бледного, как скелет или призрак. Он был без сознания.
Тут лицо Рага приобрело выражение, свойственное не людям, а птицам. Он наклонил голову, как падалыцик, нацелившийся на добычу. Словно не нос у эмира, а клюв. И глаза выкатились из орбит, стали совсем круглыми. Неудивительно. Бледный раб выглядел, как паршивая падаль. Судей, державших бесчувственного Олена, передернуло от этого взгляда. Их должна ожидать благодарность. Они выполнили обязанности с честью! Поэтому их не казнят. Но господин перестал выглядеть как человек. А для зверей нет закона.
Оставалось только надеяться — приступ пройдет. Раг в очередной раз поведет себя как властитель. Он никогда не позволял эмоциям брать верх над собой. Во всяком случае, надолго. Иначе как бы он удержался у власти?
Эмир соскочил с жеребца. Тряхнул головой, отгоняя минутное наваждение.
— Несите к старухам!
Двое дюжих воинов, стоящих поодаль, отложили оружие, подхватили бесчувственного раба и понесли к бытовым постройкам. A Раг легкой походкой направился в противоположную сторону. Ничего не поделаешь, пусть бледная немочь приходит в себя.
Молодые судьи, привезшие Олена, переглянулись. Оба видели господина впервые. И поняли: он — не дагд-богатырь. Просто сильный и крепкий мужчина высокого роста.
В этом году на маленький остров Лаок весна пришла чуть ли не за день. Ворвалась. По-другому не скажешь. Воздух стал совершенно другим — терпким, волнующим, вкусным. Впрочем, внюхиваться в весенние ветры, идущие с востока, — дело опасное. Они несут с собой то ли надежду, то ли безумие. Сердце бьется неровно, а в голову лезут невнятные мысли. Хочется странного. А вот чего — непонятно.
В связи с событиями последних дней — гибелью Иерена, бунтом Теда и Аля и разрешением старост на строительство судна, жители острова почти не закрывали ртов и всерьез наглотались весеннего воздуха. Потому и ходили, как чем-то тяжелым шарахнутые. Строить корабль? Да где же это видано? А нигде и не видано, потому что Лаок — резервация для отщепенцев. Кораблей тут не строят. И что делать теперь со всем этим — неясно.
Утро первого дня весны выдалось тихим. Земля на могиле Иерена еще не успела обсохнуть — он погиб сутки назад. Срубленные вчера вечером тайхи перегораживали поляну Совета, указуя вершинами в сторону юго-запада. Перед отходом ко сну Тед сурово кивнул, бросив на землю топор. Ему показалось, что деревья упали на юго-запад не случайно.
— Поплывем в сторону Зохра, — бросил подросток в темноту, ни к кому конкретно не обращаясь.
Молодые мужчины, пожелавшие стать членами команды корабля, ничего не ответили. Не потому, что были всецело согласны с желанием Теда, а просто понятия не имели, зачем возражать. Им что Зохр, что Май, что затерянная в водах далекого севера земля Тесса — все едино. Если ничего не знаешь, то спорить нет ни малейшего смысла.
Хорошо еще, что двенадцатилетнего мальчика, вцепившегося в Теда мертвой хваткой, пораньше отправили спать. А иначе зашибло бы тайхой. Слишком уж бойкий пацан, не сидится ему на месте. Вот кто точно поддержал бы идею Теда! Мальчишка — зохр. Даже родину помнит. Даром, что этого сорванца в возрасте пяти лет похитили с пирса какие-то вольные наемники. А потом поняли — раб из него не получится. Зохры — строптивое племя. И власти, недолго думая, определили его на Лаок. А так — есть где-то у мальчика мама и папа. И сестренка есть, если не врет. Зовут парня Эйрад, Эйр. Не очень-то редкое имя. Оно означает «вернувшийся». Зохры так называют своих сыновей, потому что те часто становятся моряками, а моряки должны возвращаться из плавания.
Аль тряхнул спутанной рыжей гривой, отгоняя картины вчерашнего дня. Но они никуда не ушли. Слишком многое произошло. И не думать об этом нельзя. Мальчик зажмурился, чтобы остановить подступившие слезы. Пусть никто их не видит! Через несколько секунд Аль открыл глаза.
«Пронесло. Не заплакал...» — отрешенно подумал он о себе, как о другом человеке.
Вчера произошло то, чего рыжий никак не предвидел. У них с Тедом полностью разошлись желания. «На Зохр!» — сказал будущий капитан. А Алю до слез хотелось снова увидеть густые леса Мая, его прекрасные города. Но он промолчал. Понял, что сейчас спорить с другом — лишь выбивать почву у него из-под ног. А нельзя! Капитан должен быть уверен в себе. «Мое дело — построить корабль!»— сурово сказал себе первый помощник.
Солнечный свет заливал поляну Совета. Воздух полнился утренней свежестью, хотя солнце стояло уже высоко. Силы земли и небес, которые редко смотрят на обитателей подлунного мира, с удивлением видели: рыженький голенастый подросток, забыв обо всем, гладит чистый, лишенный коры ствол тайхи, как живое существо, нуждающееся в утешении и защите. Так оно, в сущности, и было. Этому дереву не цвести по весне — корни его перерублены. Но ему предстоит стать надеждой, опорой для нескольких человек, пронести их через океанские волны.
«То, что лишилось корней, обретает иную задачу...» — послышалось Алю.
Он вздрогнул, тряхнул головой, отгоняя непрошеное.
«Так никуда не годится, — сказал себе мальчик. — Иначе до слез станет жалко и тайху, и нас всех, застрявших на острове, и даже старого Вана».
Корабельная тайха являла собой совершенство. Очень плотное, легкое, гладкое дерево. На стволе — ни сучка, ни задоринки. Но мальчика, пожелавшего строить корабль, сейчас волновало не это. На поверхности дерева выступал тонкий, почти невидимый глазу узор. Как поры на коже. Да, живое — оно совсем разное. У него, Аля, рыжие волосы. У Теда — иссиня-черные. У Йерена — белые.
Вспомнив о гибели Йерена, мальчик не выдержал и наконец-то расплакался. Смахнув слезы, он посмотрел на вершину поваленной тайхи. На высоких ветках трепетали зеленые листья с бархатной серебристой изнанкой. Аль приложил ладони к поверхности дерева. Она была теплой. Ствол гудел изнутри, как струна, и полнился силой. Весенние соки бродили в нем.
«Ты такая красивая, — обратился мальчишка-художник к поваленной тайхе. — Тебя расчесывал ветер, поили дожди. Земля скрывала твои корни, словно сокровище. Каждой весной ты цвела. А теперь мы срубили тебя. Смерть пришла к Йерену. Но пришла не одна. Она захватила подружек, и тайхи порублены».
Аль сжал сухие губы. Голова закружилась. И мальчику вдруг показалось: на листьях запрыгали яркие сполохи, по стволу дерева потекли змеистые радуги. Казалось, сама древесина вдруг стала блестящей, как зеркало, и теперь отражает все вокруг: землю, небо, его, Аля, рыжую шевелюру... В листьях тайхи как будто запутались частые звезды. Мир вокруг точно ожил. Заиграл яркими красками. Восточный бриз, налетев, растрепал кудри мальчишки. Впереди — долгий путь! Разногласия пусть отправляются к демону! Йерен сказал нам...
Аль поднял глаза. Солнце почти не слепило. И горе внезапно ушло.
«Мы обещаем тебе, что пойдем до конца», — шепнул он.
Ветки единственной несрубленной тайхи слегка колыхнулись. Аль обвел взглядом поляну Совета и прикусил губу. День в разгаре, а рядом никого нет. Где Тед? Он обязан прийти! Не мог же он бросить дело.
Со вчерашнего дня Тед разительно изменился. Вокруг него встала незримая стена отчуждения. Все — сам, всюду — сам. И взгляд — властный, жесткий. Как будто приказывает. Не подойдешь. При мысли об этом Аля слегка передернуло. Он вспомнил, что будущий капитан сегодня встал до рассвета. Сказал, что направляется к северным скалам. Пятеро молодых мужчин, не ответив ни слова, поднялись с места и пошли за ним. Увязался и Эйр. И мальчика не отправили спать, все словно забыли, что ему всего двенадцать. Со вчерашнего дня он приклеился к Теду. Неудивительно — парни похожи. Оба — зохровой крови. Молчаливые, очень упрямые. А внутри — как сжатые пружины. Только сила в них разная. Что у Теда внутри — до поры и неведомо. Глянешь в глаза — и мурашки по телу идут. Сразу становится ясно, что момента, когда развернется пружина, лучше не видеть. Целее будешь. А Эйр — тот калибром помельче. Постоянно срывается. Словом, движением, взглядом. Неудивительно. Тед — крепкий пятнадцатилетний подросток, к тому же закаленный невзгодами. А Эйру — двенадцать. Тростинка, растущая веточка. Хоть и умен не по годам. Скажет что-нибудь — взрослые рты открывают.
Перебрав в уме эти мысли, как прибрежные камушки, Аль тихонько вздохнул. Во всем наблюдалась какая-то дисгармония.
«Капитан у нас есть. Юнга есть. А корабль не строят, — подумал он с легким упреком. — Все отправились к северным скалам».
Рыжий парень слегка потянулся, расправил мышцы, затекшие после вчерашнего, и собрался идти за своим капитаном. Если Теда где-то демоны носят, то его, Аля, прямая обязанность выяснить, где. Но идти не понадобилось.
За ближайшим холмом раздался лязг железа о камни. Даже по звуку чувствовалось, что железяка, которую кто-то волок, старая и неудобная. Аль встрепенулся, вскочил на ноги. И тут его взгляду предстала картина, достойная кисти художника: вверх по склону холма бежал Тед. Он несся большими прыжками, волоча за собой здоровенную ржавую железку. За всю свою жизнь Аль не видел настолько нелепой конструкции. К тому же еще и с педалями. Цепляясь за валуны и булыжники, педальная штука производила немелодичные звуки.
— Уф! — выдохнул Тед, положив железяку на землю и садясь рядом.
— Что это ты приволок? — спросил Аль оживленно. Юный зохр молча переводил дыхание.
— Пилу, — наконец произнес он. — Она делает ровные доски. Два часа по чуланам искал...
Аль скептически хмыкнул, присев рядом с этим чудом механики. Взялся рукой за педаль, провернул ржавую цепь.
— Осторожно, — предупредил Тед. — Не смазана.
— Вижу, — разочарованно сообщил рыжий. — Пойдем поищем что-нибудь другое. А то эта штука нам все перепортит.
— Есть четыре тупые ножовки! — оживленно сказал Эйр, вырастая из-за кустов. — Но Рад Скала категорически запретил их использовать.
— Если так, то тогда где же он сам? — Аль вздернул подбородок.
— Смотался, — хмуро бросил Тед. — Сказал, что сейчас его помощь не надобна, мы и сами со всем этим справимся.
Рыжий, услышав это, перестал обращать внимания на товарищей. Взяв из рук Эйра масленку и старую тряпку, он начал стирать пятна ржавчины с допотопной пилы и промазывать цепь с шестеренками.
— Масленку на место поставь, — брякнул Эйр. — Масла мало.
Аль закусил нижнюю губу, быстро глянул на мелкого зохра, потом перевел взгляд на Теда.
— Где вас демон все утро носил? — спросил он, поставив масленку на землю.
— Я тренирую команду, — тяжело уронил юный зохр.
— И как? — бросил рыжий.
— Паршиво...
— А точнее?
— Я сказал бы, чего у них нет, — зло произнес Тед. — При качке повалятся за борт.
— Понятно. А что у них есть?
— Сила есть. Правда, мало. И подчиняться умеют, — ответил будущий капитан. По его виду чувствовалось, что он не желает сейчас обсуждать эту тему.
Рыжий, посмотрев на зохра, потупился и приуныл. Губы мальчика сжались.
«Если уж капитану противно смотреть на команду, то дела плохи. Но Тед не отступится. Раньше идея побега была только нашей. Теперь это — общее дело, но от этого лишь тяжелее...» — рассуждал Аль, продолжая заниматься делом.
— Мы их посадим на весла! — вдруг выпалил Эйр. — Аль, а у нас весла будут?
— Не знаю пока, — протянул тот, нехорошо посмотрев на пилу. — Нам сырые деревья пилить этой штукой…
— Нормальная штука, — уверенно сообщил Эйр. — Это велосипед.
— Пила с велоприводом, — терпеливо сказал Тед, поднимая конструкцию. — Рад Скала говорил: это просто. Садишься и едешь.
Аль набычился, закусил губу и смолчал. Он принялся вдумчиво и осторожно пристраивать режущий диск велопилы к торцу спиленной тайхи.
— Этот велик не едет, — вдумчиво произнес Эйр. — У него нет колес. Значит, поедут деревья.
Рыжий кивнул. Он уже разобрался в конструкции. Спереди входит ствол, сзади выходят две половинки. Понятно и просто.
Аль уже собирался влезть на сиденье, как Тед взял его за плечо и сказал:
— Начну я. А ты ствол подержи.
Кораблестроитель Лаока, похожий на тонкое юное деревце, согласился и спрыгнул на землю. Тед решил, что он, капитан, самый сильный. Ну и пусть. У него, Аля, сил ненамного больше, чем у кузнечика. Надолго, опять же, не хватит. Зато голова на плечах имеется!
— Эйр! Держи ствол! — крикнул рыжий, отскочив от причудливой пилы—«велосипедки».
— Есть, первый помощник! — весело отозвался мальчишка и взялся за дело.
Пила издала истерический визг, перешедший в рычание. Колесо провернулось, и диск впился в дерево.
А Аль, сделав пару огромных прыжков, находился уже за холмом. Затем он, подпрыгнув на месте от нетерпения, рысью направился к северным скалам. Если «команда», то есть вчерашние сильные парни, находится там, то, считай, дело сделано. Теду найдется замена.
Когда первый помощник, царапая голые пятки об острые скалы, добрался до места, все оказалось немного не так, как он думал. Вернее, совсем не так. На северном побережье, где они с Тедом тренировались всю осень и зиму, сидел дядя Сиг. Он присматривал за пятерыми мужчинами. Лицо Сига выражало терпение, он выговаривал цифры. Посмотрев на площадку для тренировок, Аль застыл в недоумении. Понятно теперь, почему Сиг считает так медленно. Четверо взрослых парней застыли в неловких позах, отдаленно напоминавших борцовские стойки. Пятый просто сидел, тупо глядя на землю. Не хватило партнера для спарринга. Разумеется, в случае, если это и вправду была тренировка. Похоже, мужчины, мнущиеся на прибрежном песке, сомневались, что это именно так.
— Раз, два, три, четыре, — произносил Сиг механически.
— Привет, дядя Сиг! — звонко сказал рыжий.
— А! Здравствуй, птенец! — повернул голову тот.
— Первый помощник, — поправил Аль аккуратно.
— Здравствуй, первый помощник, — добродушно кивнул Сиг. — С чем пришел, говори.
— Мы пилим тайхи, чтобы строить корабль.
— А, ну молодцы, — кивнул мужчина. — Давайте пилите.
Рыжий открыл рот и захлопнул. Он не знал, что на это сказать. Что Тед устал? Что он скоро из сил выбьется? Нет. Принято думать, что капитаны — железные. А о возрасте не говорят. Если Тед назвал себя старшим, значит, он старший.
— Сядь, — сказал Сиг.
Аль сел на валун. Сосредоточенный вид собеседника удивлял. Все на острове думали — Сигнар прост. Проще пареной куйги[7]. И настолько же мягок. Но нет! Случалось, что выходило иначе. Если общее дело бывало в опасности, если кто-то болел — этот невзрачный мужчина преображался внезапно и резко. Он становился защитником. И не было защитника яростней. Кто вставал против смерти, продлевая последние дни старика? Кто нянчил мальчишек, меньше декады назад отнятых от материнской груди и случайным парусником привезенных на остров? Кто выхаживал Иерена? Сиг. Он умел давать жизнь всему, с чем сталкивался. И никто больше такого не мог.
— Я сейчас занят, — проговорил он с улыбкой. — Я их тренирую. А если уж я за что взялся, то взялся. Пусть даже и ничего не умею — неважно. Я, как видишь, нашел себе дело.
Произнеся эти слова, Сиг посмотрел на свои руки. Большие, мозолистые, они покоились у него на коленях. И вдруг показалось, что в нем, Сигнаре Мейде, бывшем рабочем с завода готового платья, нет и не может быть ничего более важного. Эти руки трудились. И трудятся. А остров Лаок — это лучшее место во всей обозримой Вселенной. Здесь можно трудиться по сердцу.
— Ну, первый помощник, ты понял?
Аль кивнул, пригорюнившись. Бросил взгляд на фигуры мужчин, освещенные послеполуденным солнцем. Им нравилось заниматься борьбой! Тела, покрытые потом, блестели. Щеки румянились. А лица, потеряв выражение серой обыденности, излучали восторг. Неважно, что юноши ничего не умели. Они понимали, зачем это делают! Будущий капитан объяснил. Если на море качка, нужно уметь сохранять равновесие. Быть сильными. Наверняка они сядут за весла. А морская болезнь — это хуже поноса. Нельзя ей давать ни единого шанса! Ведь если ты хочешь свободы...
Многое говорил Тед им с утра. Вдохновенно и властно. Взрослые парни, на голову выше ростом юного капитана слушали, приоткрыв рты. Они видели — глаза Теда горят, как звезды, сокрытые пологом неба. Но полог отдернется, и звезды станут указывать путь. Никто и не вспомнил, что Теду — неполных пятнадцать. А если ранняя седина легким случайным движением отметила черные волосы парня — об этом не стоит говорить.
Подумав об этом, рыжий беспокойно заерзал на гладком камне. Перед глазами мальчика, яснее, чем окружающий мир, возник кораблик, построенный неумелой рукой, море, качка и черные канги. Птицы срезают пенные верхушки гребней; Тед стоит у штурвала. А Эйр, маленький, беспокойный и ловкий, влезает на мачту. Высматривает, не видна ли земля. Тед что-то кричит ему. Эйр соглашается. Но продолжает карабкаться вверх. Неудивительно: мачта диковинной лодки с единственным парусом способна выдержать только вес двенадцатилетнего юнги. А зохры упрямы. И старший, и младший.
Только где же он, Аль? У паруса. Где же ему еще быть? Руки содраны, ноги расставлены. Губы сжаты. А на парусе детским стилом нарисовано солнце. В память о Иерене. А гребцы валяются в прострации. Трое — на палубе, один — в трюме. Да, морская болезнь — это очень паршиво...
Эйрад слезает с мачты. Хватается за перекладину, чтоб не упасть. Блеск в глазах юнги угас. Земля далеко...
Аль встряхнулся и встал. Да, мечта звездная. Только нужно ее воплотить. Но никто не поможет. Вон Сиг уже отвернулся и с улыбкой глядит на действия будущих членов команды. Надо срочно бежать, пока Тед не свалился с паршивого ржавого велика. Нужно пилить. Своими невеликими силами — сделать.
Парень бежал — только пятки сверкали.
Когда запыхавшийся Аль добежал до поляны Совета, то увидел, что Тед уже из последних сил выбивается. Колесо с цепью, вертящее режущий диск, проворачивалось с трудом. Как и педали. К тому же Тед ерзал в седле. Если только штуку, приделанную поверх этой гадости, можно назвать седлом. Три дощечки, скрепленные воедино шурупами, милосердно утопленными внутри деревяшки. И на том вам спасибо, строители. Толстая тряпка, которую пытался сунуть под задницу Теду умненький Эйр, была с возмущением отброшена. Мол, затрудняет движение. Будущий капитан разразился такой тирадой по этому поводу, что юнга, не выдержав напора, отвернулся. Сейчас мальчик, как и сказал ему Аль, подсовывал ствол под пилу. Юнге это давалось с трудом, его лицо выражало сложную гамму чувств. Аль не слишком вдавался в подробности. Мелкий зохр пока держится. А вот большой...
— Капитан!
Тед глянул на друга угрюмо.
— Пора сдавать вахту.
— Капитан, сдавай вахту! — заявил Эйр, положив ствол на землю. Будто этого только и ждал.
— У? — переспросил Тед, сделав вид, что не слышит.
— Сказали: слезай, капитан! — сообщил юнга.
На умном лице Эйра читалась озабоченность. В глазах светилось и беспокойство за общее дело, и обеспокоенность усталостью Теда. В них, казалось, мелькнуло и что-то, свойственное врачам. Одним таким взглядом врач способен уложить в постель кого угодно, и тот подчинится.
Капитан еще больше нахмурился, крякнул и слез.
Аль окинул глазами поле бескровного боя. Около половины тайх оказалась распиленной на доски. Только доски какие-то толстые...
Первый помощник, прежде чем влезть на седло, еще раз внимательно осмотрел механизм.
— Эйр, ничего тут не надо, — сказал он юнге, тут же вставшему на четвереньки. — Я понял. Эта штука сама тянет ствол. Видишь два приводных колеса?
Мальчишка всмотрелся и деловито кивнул.
Аль подобрал толстую тряпку, с негодованием выброшенную другом, пристроил ее на седло и взлетел вверх, точно молния, опершись на педаль.
— Я поехал, — сказал он, подавшись назад и согнув ноги в коленях.
— А я побежал, — откликнулся юнга.
Рыжий знал — на всем острове Эйр не сыщет им помощи. Взрослые предпочитали болтать в тени за сараями. Подросток привстал, надавил своим весом. Колесо врезалось. И он понял, что значит «поехать» на этой машине.
Солнце медленно шло к горизонту, И если не думать об этом, не думать вообще ни о чем, то он к темноте напилит в лучшем случае треть того, сколько смог напилить его друг, его капитан. Тед потащился к матросам, борьбой заниматься. Ему сейчас нужно растягивать мышцы. Хорошо, что Сиг перебазировал «увальней» ближе к ночлежному дому. Капитану далеко идти не пришлось.
Аль, привстав, перенес вес на другую педаль. Демон! Нет, тысячи демонов! Эта велопила — золотая штуковина. Пусть даже старая. Зря он ругался! Она делает доски для нашего судна! Чистые, длинные. Толстоватые, правда... Но все равно здорово!
С поляны Совета не видно моря. Видно скалы, кусты, небеса. Заходящего солнца тоже не видно. Но рыжему парню казалось — перед ним лег путь заходящего солнца, таинственный отблеск, который оживляет вселенную перед наступлением ночи. И путь через океан. Прямо сейчас, здесь. Встань на педаль, пережми — и давай... Тысяча километров. Нет, тысяча тысяч...
О боли и неудобстве — забыть.
— Демон возьми! Эта штука скрежещет! — рявкнул Тед, вырастая из темноты.
Эйр с масленкой появился в ближайших кустах.
Аль очнулся и вытаращился на обоих зохров, словно видел их в первый раз. Те в недоумении озирались вокруг. Почти все уже было распилено.
— Ты сделал больше!— в восхищении выдохнул юнга.
Рыжий смолчал. Он находился не здесь. Тед привычным движением сжал кулаки.
— Я сейчас буду так, как ты, пилить! — заявил Алю Эйр. — Здесь немного осталось. Я всем весом! Я очень тяжелый! Слезай, я пилу смажу.
Смазать никто ничего не успел. Рыжий, пытаясь слезть, вдруг крутанул педали назад и свалился на землю. В режущей части пилы раздался лязг, потом оглушительный треск. Что-то вылетело в траву. Тед пошарил в траве, нашел это что-то, внимательно разглядел в свете проступающих на небе звезд.
— У пилы был один диск. Я уже спрашивал, — уронил будущий капитан в тишине.
Юнгу как будто на воздух подкинуло.
— Дядя Ра-а-д! — истошный мальчишеский вопль сотряс чуть ли не весь остров.
— А чего меня звать? — раздался басок из-за дерева. — Я за парнем давно наблюдал. Да у нас, понимаешь... — Рад не стал продолжать эту тему. — Три ножовочки я наточил. Сделаем быстро. И темнота — не помеха.
— Что ж вы раньше... — пробормотал Аль, открывая глаза.
Рад Скала, сделав несколько шагов, вышел в центр поляны Совета. В неверном свете звезд заблестели три новые пилы. В глазах рыжего, чуть не упавшего в обморок, плыли круги. В этот миг все казалось ему неестественно ярким. Но, глядя на Рада, Аль увидел такое, чего не видал ни у кого, никогда. Глаза подростка широко распахнулись, взгляд впился в фигуру, вдруг показавшейся фигурой гиганта. Рыжий художник всегда отличался приметливостью. Считай — с колыбели. Но сейчас у парня возникло видение: ножовки, казалось, росли из руки этого человека. Будто и не инструмент вовсе. Он что, прямо с ними родился? Две пилы он отложит, одну перехватит удобней. И начнет... Если б не было тайх — напилил бы досок из воздуха.
Аль тряхнул головой, отогнал наваждение и приподнялся на локтях.
— Раньше, — медленно проговорил Рад, отвечая подростку, — ты сам работал. А я не мешал. Так положено. Если кто взялся — ему не мешают.
Рыжий стал осторожно вставать, но голова немилосердно кружилась.
— Первый помощник, лежи! — строго сказал Эйр. Рыжий нехотя подчинился.
Оба зохра — и старший, и младший, — наблюдали за Радом Скалой. На их лицах читалось глубокое удивление. Было на что посмотреть! Гигант отдал две пилы лучшим строителям острова, выступившим из окружающей тьмы, встал на колени и сделал продольный запил. В этот миг для него все перестало существовать: остались лишь руки, пила и бревно.
Парни замерли, приоткрыв рты. Дух Жизни! Как работал этот могучий отщепенец! Вдохновенно и сильно. Не всякий музыкант так играет! В оркестре для трех пил Рад Скала вел партию первой скрипки.
Опилки сыпались под ноги, пылая, как искры большого костра. Звезды им тихо подмигивали. Мол, горим! А миг или вечность — неважно! Потом Рад завел тихую песню без слов. А другие строители рядом работали молча. Нарушить мотив им казалось кощунством.
Тед выглядел очень серьезным. Эйр — слегка ошарашенным. Аль, приподнявшись на локтях, тоже внимательно наблюдал. И тут до всех троих внезапно дошло, что возле поляны Совета собралось чуть ли не все население острова. Вот они — выступили из темноты и лупают глазами вокруг, точно ночные птицы. То ли зрелище, то ли работа. То ли странное пиршество духа. Похоже, некоторые из них тут находились и раньше. Когда Аль сел пилить, а Эйр убежал. Должно быть, смотрели, слоняясь без дела. Нельзя же приставать, если другие работают! Впрочем, не все вели себя так.
«Когда я крутил педали, кто-то стоял сзади и убирал распиленное!» — внезапно вспомнил рыжий.
Через час с небольшим Рад Скала довел песню до конца, положил ножовку на землю. Вытер со лба пот. И застыл, запрокинув лицо. Другие строители тоже, закончив работу, отложили инструмент и поднялись. Никто и не заметил, как на небо выкатилась Ночная Спутница и осветила поляну. В ее свете ребята увидели, что доски распила, сделанного вручную, были прямыми и ровными. Просто чудо — не доски! А похвалить Рада Скалу или просто сказать «спасибо» — никак. Будто самого Духа Жизни решил похвалить. Захочешь — и рот не откроется.
— Есть на складе рубанки? — Эйр подпрыгнул на месте.
— Полно, — выдохнул Рад. — Не сомневайся. Но вам строгать не доверю, вы все перепортите. Мы завтра втроем поработаем. Так что можете не приходить.
— Поняли? — обратился к ребятам один из строителей. — Завтра не суйтесь! А послезавтра — пожалуйста.
Те угрюмо кивнули. Да, ничего не попишешь — правило. Когда одни работают, другие не лезут.
— Идите спать! — каркнул невидимый за кустами старейшина Вар.
Островитяне уважили старика, развернулись и молча ушли.
Аль тащился с трудом, стараясь не отставать от товарищей. Ему все казалось, что звезды играют друг с другом в пятнашки. А доски вполне бы сгодились дороги мостить. От одной звездочки до другой. И бегом! Да только какое бегом? Голова кругом, нога за ногу заплеталась. Чего только с усталости не померещится? Небось завтра с утра и встать не сможет, стыда не оберешься. А еще первый помощник!
Все население острова дрыхло. Храпел Рад Скала, маленький Эйр беспокойно ворочался. Лицо Теда казалось суровым. Кто знает, что ему снилось? Даже старейшина Вар смог забыться и теперь дремал, чуть покряхтывая. Лишь Ночная Спутница, заглянув в окно одного из домишек, видела, как заботливый Сиг делал Алю массаж.
Следующий день прошел для мальчишек спокойно. Рыжий вчера проявил себя настоящим мужчиной, но сегодня почти не мог ходить. Он хотел было встать, но Сиг с Эйром запретили. Хором сказали: мол, походить вокруг домика, выйти на западный холм и похлопать глазами на птичек — это еще куда ни шло, а что—либо больше — ни-ни. Ведь потом еще хуже будет!
— Мышцы станут болеть, — говорил парню Сиг. — Будешь двигаться, как деревянный.
При этом лицо мужчины складывалось в весьма специфическую мину. Ничего! Еще в детстве, когда была жива мама, Алю не раз приходилось видеть такие «врачебные гримасы». Брови насуплены, глаза строгие. Им, верно, за то и платили. Потому как с рождения мальчика преследовали болезни. Одна за другой. Порисовать из-за них не удавалось! И в задачу всех этих врачей входило побыстрей уложить заболевшего Аля в постель. Для этого они гримасы и строили. Да только в лице дяди Сига виделось кое-что, чего не было и не могло быть у врачей. Уважение и восхищение. Подросток с неокрепшими мышцами сделал столько, что не каждому взрослому мужчине под силу.
— Парень, сколько тебе?
— Скоро будет четырнадцать.
— Сегодня — ходи. Только мало и медленно. Завтра...
— Я не парень! Я первый помощник капитана! — возмутился Аль.
— Одно не мешает другому, — резонно заявил Сиг. — Лежи!
Хлопнув себя по бедрам, он покачал головой и ушел.
— А демона в дышло?..— уныло спросил рыжий в направлении уже закрытой двери.
Спустя некоторое время Аль медленно вышел из домика, уселся на склоне западного холма и принялся думать о корабле. Потом не выдержал и побрел в сторону северных скал. Не мог он без дела сидеть. А где Теду с Эйром еще быть?
Тем временем зохры, старший и младший, тренировали матросов. Вернее, этим занимался Тед. Он учил мужчин силовой борьбе, заставлял их накачивать мышцы. А для Эйра, понятное дело, партнера по спаррингу не нашлось. И юнга, войдя в раж, лазил по скалам, рискуя свернуть себе шею. Будущий капитан на его выкрутасы даже внимания не обращал. Мальчишка знает, что делает. Семь лет на острове — это не шутка. Он давно все облазил. К тому же Тед до начала занятий поставил ему равновесие. И мальчишка сейчас отрабатывает приемы. Ему интересно. Схватывает все на лету. Пришел Аль. Его походка была медленной и деревянной.
— Тренироваться! — бросил Тед, едва взглянув на него. — Сперва осторожно.
Эйр глянул вниз со скалы, получил кивок одобрения. Нашелся партнер! Правда, Аль большой и тяжелый. Но, может, это и лучше.
Спарринга толком не вышло. Мальчишки боролись в траве, потом занимались гимнастикой.
— Разогрелся? — спросил капитан помощника через час.
Тот довольно кивнул. В глазах прыгали огоньки.
— Вставай со мной! А вам, — Тед взглянул на матросов, — силовая гимнастика!
Те кивнули. Эйр, тихо вздохнув, опять полез на скалу.
Весь день на поляне Совета творилась мистерия. Трое — Рад и двое строителей — обстругивали доски. Стружка вилась из-под рубанков золотыми колечками, ее разносил взбалмошный ветер. И пусть! Поймать такое колечко — как привет получить. Ведь мужчины еще и думали, что делать дальше. Протирали мозги до мозолей. Да все без толку.
«Вдруг кому-то другому шальная мысль возьмет да закатится в голову? Дураков у нас много. Кого-нибудь, да осенит. А мы слишком умные. Знание — наша обуза...»
Такое нет-нет, да и вертелось в головах у строителей.
Наконец закончили. Рубанки забрал самый главный строитель. Он выглядел очень усталым и строгим. Второй, похожий на первого, точно брат, растерянно посмотрел на доски. Казалось, оба пребывали в недоумении. Зачем они делали это? Океан этот — больше, чем жизнь. В бурю там ходят огромные волны, глубины кишат чудовищами. Стихии встают против каждого, кто покидает землю и видит морской окоем. Страшно это. Поджилки трясутся. А эти мальчики — гордый борец, рыже—веснушчатый умник и двенадцатилетний ребенок — уйдут. Им свобода дороже, чем жизнь. Так-то... Темны замыслы Высоких. Темны, как вода во облацех...
Один из строителей остановился и зябко поежился. Задрал голову. Никакой «темной воды» в небесах не видать. Небо ясное — весна. Скоро вызвездит.
Рад Скала, в отличие от остальных, не испытывал лишних эмоций. И не на небо смотрел, а проверял, хорошо ли оструганы доски. Удовлетворился работой, кивнул и отправился спать.
А затем началось самое странное.
Когда Ночная Спутница вышла на небосвод, озарив скалы и пустыри своим сиянием, на поляну Совета приковылял старик. С каждым движением он охал и дергался. Неудивительно. Его хромота ужасала. Казалось, он весь перекошен. Разлапистая палка—подпорка под правую руку едва давала ему возможность ходить. Колено правой ноги неестественно вывернуто. Руки искорежил артрит или что-то похуже.
Старик остановился и тупо потряс головой. Внимательно посмотрел на доски. Да, что-то подобное он уже видел. Но где и когда? Непонятно. Хорошо бы вспомнить хоть капельку. Но этот туман в голове никогда не расходится...
Хромого Харта жалели. Да толком помочь не могли. Чем тут можно помочь? Весь больной, и на голову сильно ушибленный. Жители острова справедливо считали, что у него «не все дома». А если дома кто-то бывал, то задерживался ненадолго. Поэтому речь Харта по большей части состояла из односложных восклицаний. И люди не знали, кем Харт был в «большом мире». Рассказывали, что некогда один из рейсовых парусников привез на остров калеку могучего телосложения. Он здесь и состарился. Но в темнице ущербного тела томилась душа. Эта душа что-то помнила и чего-то желала. Но чего? Мысли являлись, но ни одну не удавалось удержать.
Сейчас старик смотрел на доски, озаренные светом луны. Всем корпусом он подался вперед, глаза чуть не вылезли из орбит и блестели. Пальцы мелко тряслись. Харт дышал через рот, возбужденно и тяжело.
На мгновение показалось — старик сейчас что-то вспомнит. Взгляд станет осмысленным. Чудилось — он сейчас приосанится, подойдет к доскам, отпустит в их адрес едкое замечание... Но нет. Харт лишь подобрал челюсть. Не вышло! Не удержал мысль! А такая была красивая, гадина!
Но что-то внутри изменилось. Харт это почувствовал.
— Гы! — сказал он себе, сделав всем телом неопределенный жест. Это могло означать что угодно.
Следующий день выдался странным, непохожим на остальные. Казалось, что даже солнце сегодня взошло пораньше: ему было на что посмотреть. Чтобы кто-нибудь здесь орал и руками размахивал? Дело невиданное. Резервация, как известно, не очень хорошее место. Поэтому люди тут могут спать чуть ли не целыми днями. Ведь делать-то нечего! А сегодня случилось такое, что жить оказалось совсем не скучно! Рад Скала разошелся. Он поднял всех чуть ли не затемно. Это как-то само собой получилось. Просто слишком уж громкий голос у Рада Скалы. Заговорит — так по всему острову слышно. Умник Кар, будь помянут по-доброму, называл это «акустикой».
Ранним утром народ как услышал «акустику», так и повскакивал. Звук раздавался с поляны Совета. Мужчины, протирая заспанные глаза, увидели странную сцену. На «главной площади» острова шла перебранка. Совсем необычная, потому как один из ее участников произносил невнятные междометия, а второй пытался ему отвечать.
— Дык! — сказал Хромой Харт, вытаращив блеклые буркала.
Он повторил это слово раз пять, поэтому страшно устал. «Дык» каждый раз звучало по-разному. Будто бы и слова были разные. Впрочем, старик устал скорее по другой причине: всю ночь он провел возле досок, на голой земле. Здесь и обнаружил его Рад, пришедший с утра пораньше. Харт, увидев его, ткнул клюкой в сторону досок и разразился обрывками слов. Он выглядел необычайно взволнованным.
Неизвестно, чем этот бред привлек внимание Рада Скалы. Он и сам-то не отличался особой логичностью. Он отличался чутьем. Может, по этой причине и не прогнал старика прочь, а решил поговорить с ним по душам.
— Дык, е-мое! — сообщил Харт с абсолютной уверенностью.
— Е? Твое? — спросил его Рад выжидающе.
— Мое!
Старик вдруг улыбнулся. Его глаза выражали глубокое удовлетворение. Словно он вернулся домой.
— Как? — стал выспрашивать Рад с интересом. Углы рта безумца поехали вниз. Он не понял вопроса.
— Как? Скажи, ну?
Харт чуть не подпрыгнул на месте.
— Ну! — закричал он. — Доски гну!
Он схватил клюку, попытался подняться на ноги, но тут же оставил затею. На животе подполз к доскам, одну вытащил, попытался согнуть. Ничего не вышло. Да и боль в искореженных пальцах дала себя знать.
— Ы!
Слезы застлали глаза старика, но, чтобы их вытереть, он и пальцем не двинул. У людей в толпе, видевших это, тоже слезы на глаза навернулись. А молодые лишь потупились.
Да, разговор идиотский. А что здесь, на острове, правильное? Но человека обидели.
Тед, Аль и Эйр, уже успев изваляться в стружке, стояли у досок. Их лица выражали недоумение. Похоже, ребят, как и всех остальных, разбудила «акустика». Бас Рада Скалы и визгливый надтреснутый голос безумного Харта. У чувствительного Аля даже уши слегка заложило. Если бы в эту толпу затесался эмпат-Контролирующий — его бы стошнило. По эмоциям сцена била нещадно. Если внутри камертон — это хорошо. Но только пока не столкнешься с безумием. С потерей памяти. С крахом последней надежды. Тут эмпат абсолютно бессилен. Рядовые эмпаты, увы, совершенно не держат удар.
Рад Скала не являлся эмпатом.
— А мы потолкуем! — сказал он, опустившись на землю. Обнял старика за плечи, утер ему слезы какой-то холстиной. — Ты молодец, дядя. Не реви. И не бойся...
Харт хлюпал носом, но успокаивался.
— Мы потолкуем вдвоем, — продолжил Рад, теперь совсем уже тихо. Он обернулся к ребятам. — Вас я позову.
— Идите! — возвысил голос старейшина Вар, неизвестно откуда возникший. То ли один старик решил заступиться за другого, то ли что-то еще... Непонятно. Но толпа все же разошлась.
Весь оставшийся день парни просто купались. А когда стало вечереть, на пляж вразвалочку пришел Рад Скала, сложил руки у рта и издал звук, напоминающий пароходный гудок. Заслышав зычный бас, парни мигом выскочили на берег и растопырили уши.
— Пойдем на поляну Совета, — сказал он по-деловому. — Там сами все поймете.
Трое старших пошли быстрым шагом, а Эйр побежал.
Вокруг холма, возле досок, где происходил утрешний разговор, слонялись какие-то личности. На вершине сидел Харт. Старик выглядел много лучше, чем утром. Рядом с Хартом пристроились оба строителя. Они как будто спали с лица и глядели задумчиво. Картина достаточно странная. Особенно если знать, кто есть кто на Лаоке и чем занимается.
Ребята, увидев происходящее, рты пораскрывали. Сумасшедший старик говорил со строителями! Односложно, с трудом, но осмысленно. А они его слушали! Да, чудеса происходят...
Завидев внизу ребят в обществе Рада, строители молча подвинулись, освобождая место. Никак разговор будет? С Хартом?
Все взошли на вершину холма. Ребята не сели, Рад тоже остался стоять, выжидающе глядя на старика.
Взгляд Харта поплавал по лицам ребят. Потом обрел четкость.
— В баню! — вдруг сказал он.
— Зачем? — Аль опешил.
— В баню! Строить корабль! Недоумение троицы превзошло ожидания.
— Ну! — сказал Рад, присев.
— Доски! Толстые! Гну! В бане строить корабль! Старик отвернулся, забормотав что-то свое.
— Харт прав, — заговорил один из строителей. — Эти доски можно согнуть, только распарив как следует. Так что, если хотите... Старейшина Вар приходил. Махнул рукой, плюнул, сказал пару слов. И убрался. А баня — единственный выход.
Да, баня на острове вправду имелась. Большая, на все население. И неудобная. Поэтому банные дни объявлялись нечасто. Ведь мыться лень! Захочешь — в море полезешь. А телесные запахи у стариков — дело житейское. Так что баня — широкое низкое здание — популярностью не пользовалась. Видимо, поэтому старейшина и отдал ее без боя.
— А вот что касается Харта... — Рад потер подбородок. — Не ожидал, прямо скажем. Похоже, он в юности занимался ремонтом судов. Или чем-то подобным.
Лицо Аля вдруг стало решительным. Он выставил лоб вперед.
— Дядя Харт!
— Ы! — откликнулся тот. Рыжий тут же понурился.
— Он безумен, — Рад махнул рукой. — Пока что безумен, ребята. Но если нам что-то удастся... Короче, с рассветом мы собираемся здесь. И везем доски в баню. Строители обещали помочь.
— Помочь везти доски? — спросил Аль бесстрастно.
— Нет. Строить, конечно, — опешил строитель.
— А мы не успеем, — отчетливо произнес рыжий. — Около двух километров, телега, холмистая местность. Один сильный и трое... гм... не очень. Работы на завтра не будет.
Тед сжал губы, но все же смолчал. Аль, к сожалению, прав. И сказал это в интересах дела.
— Возьмете подручных, — решил строитель. — А то будут ко мне целый день приставать, что им нечем заняться. Скажу, чтобы пришли на рассвете.
— Сколько их? — спросил Тед.
— Человек десять, — пожал плечами строитель. — Скажу — придут.
Рыжий сдержал улыбку, потупил глаза. — Сегодня все отдыхаем. До завтра, — буркнул Рад, повернулся спиной и ушел.
С утра и до заката следующего дня народ надрывался. Нагрузили телегу, покатили вручную. Здоровенная колымага, которой давным-давно пора было менять оси, прыгала на холмах. Доски, наскоро связанные кусками холстины, пытались свалиться на землю. Телега тяжелая, доски большие и длинные. Поэтому рядом с работниками вертелись разнообразные демоны, Темная Мать и вообще какая-то несусветная нечисть. Не замедлили явиться. А не надо было их призывать так настойчиво! Но сегодня весь остров ругался. Даже Хромой Харт вспомнил целую кучу ругательств и, не желая отставать от коллектива, шел рядом с телегой, бубня их себе под нос.
«Баню» затеяли к ночи. Рад Скала хотел было начать дело с утра, на свежую голову. Выяснилось, что он «ранняя пташка». Но строители, укоризненно покачав головами, велели подручным растапливать печь.
Ведь интересно же! Корабль строить — это не земляным гайгам[8] хвосты накручивать! Это можно и ночью.
— Ы! — заявил Харт, указав на доски, сваленные грудой у бани.
— Он говорит— доски надо парить по очереди, — пояснил главный строитель. — А остальные пусть лежат.
На том и порешили.
В баню набились почти все. Ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни протолкнуться. Аль насупился. В такой обстановке вся математика вылетала из головы, как будто ее там и не было. Парень бы точно почувствовал себя не у дел. Но Рад подбадривал его. А Харт выжидающе пялился.
Тед тем временем рассаживал праздных зевак по местам, скрыв недовольство. Эйр чуть не прыгал от радости. Да и запрыгал бы, если бы не Тед. Капитан не поймет таких выходок перед началом серьезного дела.
Когда густой пар, отделившись от раскаленных камней, окутал сырой духотой помещение бани, многие просто ушли. К великой радости неразлучной троицы и к удовольствию Рада. Есть место для дела!
Бедный Харт чуть не грохнулся оземь. Старика было искренне жаль.
— Уведите беднягу. Пусть Сиг его пользует... — сочувственно выдохнул Рад.
Харта увели. Толпа демонов, видимо, увязалась за ним, потому что мужчины почувствовали себя много свободнее.
Рад, уже не чинясь, начал плескать воду на раскаленные камни. Остальные тем временем деловито разоблачались.
Обычно на острове все ходили в штанах и фуфайках. А летом — так просто в штанах. Если дождь — то по сараям сидели. Или мокли. А в бане, понятное дело, все парились голыми. Да только сейчас намечалась не баня, а очень большая работа. А создавать что-нибудь, обнажив срамные части тела — считай, срам сотворить. С чего мужики это взяли? А ни с чего. Они попросту чуяли. Да, здесь резервация. Они — отщепенцы. Но представление о том, что пристойно и что непристойно — в крови. Если ты человек.
Все остались в набедренных повязках. Это не обсуждалось.
Рад с главным строителем острова переглянулись, скрывая в глазах неуверенность. Вышли на улицу, выбрали две самых длинных доски. Те были метров по двенадцать. Взяли крепления, шурупы...
— Лодка выйдет большая, — в словах строителя звучало сомнение.
— Ы! — Харт втащил грузное тело в предбанник. Глаза светились, как у ночной птицы, в левой руке блестела ножовка. Все молча расступились, освободив ему место.
Старик тяжело встал на колени. Неловко сделал отметины, где отпилить. Провел по воздуху параллельные линии. И сразу сложилась другая картина. Да, лодка. Большая.
«Похоже, старик не уйдет, пока на сегодня мы все не закончим. Мы, правда, еще и не начали, — внутренне дернулся Аль. — А нельзя человека губить...»
Он подозвал Эйра, и на пару с ним загородил вход деревянной скамейкой.
А мужчины тем временем поправляли разметку, сделанную Хромым Хартом. Рад держал доски, строитель умелой рукой отпилил. Просверлили, сложили, вогнали крепления.
— Аль! Сюда — семь ровных веток! Чтоб толстые! Это — распорки! — скомандовал Рад.
«Математика! — рыжий захлопал глазами. — Высчитать соотношение длины и ширины судна. Причем — срочно!»
— Мужики! Парить доски!
— Ать! — хором сказали мужчины, выливая воду на раскаленные камни.
Доски парили долго, как следует. И, конечно, упарились сами. Но жару задали! Днем с огнем не видывали на двух континентах, чтобы дым из трубы столбом, пар глаза застит, не продохнуть, а люди в мокрых набедренных повязках, липнущих к телу крупными складками, пытаются строить корабль! По двору шарахаются демоны с идиотскими рожами. Но в баню им хода нет! Потому как там народ делом занят. Днем с огнем на двух континентах такое не сыщешь. А вот в резервации ночью — пожалуйста!
Аль считал. А потом пересчитывал. Что глаза на лоб лезут — неважно! А важно, что с математикой чушь какая-то выходит! Рыжий прикидывал так и эдак, упорно ломал голову. Цифры-то сходятся, да толку от них никакого. Чутье художника говорит — нет и не может быть золотого сечения в этом кораблике. Он совершенно неправильный. Выкинешь цифры — и сразу выходит картинка. И понимаешь, что как приспособлено. А начнешь пересчитывать — бред. Не выходит кораблика.
Аль собрал свою троицу, пошушукались. Сказали все Раду Скале.
— Демон с твоей математикой, — в сердцах бросил тот. — Лепи, как Дух Жизни на душу положит.
А у рыжего уже голова кругом шла. Он услышал:
«Лепи, как Дух Жизни».
А как это? Да чтобы хорошо получилось! Иначе и сам подохнешь, и близких погубишь. Но думать-то некогда! Придется ваять, как рисуешь, — на глаз.
Он сунул стило за ухо, взял распорки, наделал отметок и сам распилил.
— Ух! — выдохнул Рад, с ходу прикинув длину и все, что в итоге получится.
Первый помощник задумался, понимая, что настал момент истины. Мужчины распарили доски, закрепленные на концах, начали их раздвигать и растягивать. Ох, и тяжело же было! Раскрасневшиеся тела бугрились огромными мышцами. Пот лил градом. А лица как плавились. Когда человек на пределе усилий — лучше ему в лицо не смотреть.
— Вставляйте! — рявкнул наконец Рад.
Парни поняли сразу. Тед и Аль, взяв распорку, со скрипом воткнули ее посередине. Рыжий глянул: да, правильно. Пришел черед следующих распорок. Они тоже вроде на месте.
Рад перевел дыхание, шумно вздохнул и утерся. Взглянул на работу.
— Нормально, — сказал он. — Парень, ты молодец.
Пока главный строитель, едва переведя дух, отворял баню настежь, Аль, потупившись, вылетел вон. И увидел, что Хромой Харт, поудобнее вывернув правую ногу, сидит на земле и улыбается. За спиной старика маячит обеспокоенный Сиг.
Увидев, что баня открыта, Харт тяжело поднялся, заковылял внутрь. Лицо его стало серьезным и озабоченным.
— Ну? — спросил он, тряся головой. Работники стояли полукругом; на полу лежало то,
что должно было стать краем палубы корабля.
— Кораблик будет неправильным, — вымолвил Аль, глядя на Харта.
— Ну! — подтвердил тот.
При этом лицо инвалида сияло. А над островом брезжил рассвет.
С тех пор они так, по ночам, и работали. Рад Скала ни с того, ни с сего осознал, что он вовсе не «ранняя пташка», а здоровенный ночной хыг[9]. Таращит глаза по ночам, говорит «ух!». И характер угрюмый. Ну, как он теперь называется, если ночами не спит? Разумеется, хыг. Во всяком случае, Раду нравилось в это играть. Почему бы существу, которое только выглядит как огромный мужчина, а в душе он ребенок, не поиграть в удобное для него время суток? Особенно если есть с кем? Этот рыжий играет всерьез. А еще по ночам нет вредных дядек, вроде старейшины Вара. Они дрыхнут в сараях и не суют свой длинный нос в серьезное дело.
Имелась еще пара причин, по которым работали ночью. Восемь дюжих работников, помогавших Раду в первую ночь, увлеклись. Видимо, тоже играли. Потому изменили режим и спаялись в команду. В нее вошли и строители острова. Тоже, видимо, были не очень-то взрослыми.
Не спал по ночам и Харт. Сидел во дворе возле бани и лупал глазами. У старика они были точь-в-точь, как у хыга. Круглые, желтые, чуть ли не светятся. «Ух!» вполне органично вписалось в его лексикон и значило одобрение. Правда, Харт похудел от постоянного возбуждения. Поэтому Сиг, понятное дело, тоже не спал по ночам. Попытался тоже ночным хыгом заделаться. Но не очень-то вышло. Сумеречный чик[10] получился какой-то. Эти бдения давались дядюшке Сигу с трудом. В сон постоянно клонило. Да и темноты он побаивался. Зато исправно следил за здоровьем и состоянием Харта. А еще вставал днем, шел на кухню, припасал там еду, а потом таскал ее ночью в предбанник.
К рассвету на двор выносили овальные звенья будущей лодки, распахивая все шесть створок дверей бани. Аль смотрел на них и пытался понять, лодка у них получается или все же кораблик. Но так и не понял.
— Гы! Ух! — комментировал происходящее Харт.
Впрочем, он постепенно вспоминал человеческие слова. И уже выдал строителям пару бесценных советов.
Был еще один повод работать в темное время суток.
— Гнуть дерево лучше ночью, — объяснял Рад. — Чтобы сушить по утрам. И предрассветная роса не ложится — мы ж в это время работаем. А утром солнце не жарит, а гладит. И досочки сохнут. Так — до полудня. А когда солнышко жарить начнет — то, считай, доски уже попривыкли. Трещин не будет. И ничего не рассохнется.
Строители острова кивали, слушая объяснения Рада. Ясное дело, что на солнцепеке можно сушить только дрова. Но Тед, Аль и Эйр втихомолку губы кусали. А вдруг не получится? Глаза и разум говорят — звенья кораблика входят друг в друга. А на сердце — тревога...
Дней, вернее, ночей, не считали. Время еще было.
Тяжелее всего приходилось Теду. Когда на рассвете заканчивали работать, будущий капитан отправлял младших спать, а сам шел тренировать гребцов. Пятый из их группы решил остаться на острове. И все из-за того, что партнера по спаррингу не нашлось. Зачем только он решил обучать их борьбе? Взрослый борьбе никогда не научится. Положено учиться с детства. Или хотя бы, как Аль, с подросткового возраста. И из-за этой вот глупости потеряли человека! Гребцов теперь четверо, и Аль решил сделать всего четыре весла. И если вдруг уйдет кто-то еще... Остальные тоже уйдут. И некому будет грести.
Аль строит корабль. И достойно справляется с этой, задачей. То, что первый помощник смог привлечь на свою сторону силу и знание — очень большая заслуга, считал Тед. А он, капитан, должен создать команду! О своем возрасте Тед запрещал себе думать.
Зеркал на Лаоке не водилось со дня сотворения мира. И мальчишкам они не нужны. Но если бы Тед сейчас вдруг увидел свое отражение, он бы только отмахнулся. Ну, вырос. Окреп. Выглядим лет на шестнадцать. Все так и должно быть, поскольку он уже почти год живет сурово и без излишеств. Но суть-то не в этом! Ведь важно только дело! Важен всегда результат!
Рядом с матросами их капитан — пацан пацаном. И они это видят! Каждый день видят! И в них нет ни страсти к морским путешествиям, ни жажды свободы... Так что же их держит? Почему они ходят на тренировки? И почему собираются уйти в плавание?
Если бы капитан, наделенный талантом вождя, но еще не имеющий опыта, был бы постарше годами, то знал бы ответ. Есть прирожденные лидеры. Им подчиняются. А есть те, кто хочет подчиняться. Ведь склонность к подчинению сродни любой человеческой склонности. Есть те, кто умеет готовить и любит готовить. Есть те, кто строит. Кто учит. А есть те, кто учится. До седых волос, до погребального костра. И идут за любым, кто их берет с собой. Есть люди—головы. Это ученые и мудрецы. Есть люди—сердца. Они становятся либо поэтами, либо героями. А встречаются и люди-хвосты...
Сейчас, после очередной рабочей ночи, капитан окунулся в холодную воду и бодро направился к северным скалам. Неважно, что бодрость напускная, что под глазами темные круги, а между бровей залегла вертикальная складка. А в плаванье как будет? Еще тяжелее. Так что надо идти. Тренировать здоровенных оболтусов.
К сожалению, Тед являл собой пример неопытного вождя. Иначе знал бы, на что следует обратить внимание. Вот, почему, например, Эйр всегда крутится рядом? И лезет в каждую мелочь? Не в общее дело, хотя в него тоже, а именно в Тедовы мелочи? Поит капитана каким-то настоем. Иногда спать укладывает. Иногда, наоборот, поднимает. Знает, кто где свободен, что где происходит. Намекает, что следует сделать. Можно все объяснить так: Эйр — любопытный мальчишка. Всюду сует нос. Оно-то так, конечно. Но можно все объяснить и по-другому. У юнги талант. О котором он тоже, понятное дело, не знает. Но он почему-то всегда в курсе событий. И добывает полезные сведения, преподнося их своему капитану не просто так, а в определенном ключе. А потом стоит, склонив голову набок. Ожидает решения Теда. Хитрый парень. И умный.
Впрочем, это и нужно! Ведь на забытом богами Лаоке сошлись те, кто от века необходим друг другу. Вождь и советник.
Впрочем, как бы ни сложилось, а строительство продвигалось к концу. В полнолуние, открыв баню настежь, составляли между собой звенья кораблика. Проклеили стыки между досками дурно пахнущим клеем, завернули крепления. Да, лодка — не лодка, корабль — не корабль, а Дух Жизни знает что. Не делают лодок с эдакой штукой внизу. Харт посмотрел на строителей, поскреб голову, ткнул в штуковину пальцем и выдал:
— Киль! Это!
По бане прокатился вздох облегчения. Сделали то, что бывает на свете! А то корабли сюда ходят, а под волнами не видно, что у них там, внизу.
— Корабль надо смолить, — устало сказал Аль, усевшись на пол. — Иначе промокнет и тут же пойдет ко дну.
— Угу, — подтвердил Хромой Харт.
Все стали думать, где взять смолу. И придумали. Вспомнили, что чуть ли не по всему острову растут какие-то несуразные хвойники. Низенькие, кривые, по камням стелются. Сунешь такое кривое поленце в печь — оно как затрещит! Смолы в этих хвойниках много. А другой на острове не водилось.
Без лишних слов собрались и двинулись заготавливать хвойники. Весь день их рубили. Терли красные от недосыпа глаза. Придется, верно, опять по ночам спать, а работать днем. Солнце ясное видеть. Когда в хыгов играли — легче было. По ночам люди спят и на хыгов не пялятся. А тут начали! Старейшина Вар посматривал нехорошо, бубнил что-то себе под нос и руками махал. А потом донесли, что именно бубнил: мол, дрова изводят, поганцы. Под корень изводят!
Смолу добыли, изрядно помучившись. Смолили суденышко тщательно, несколько раз просушивали. Потом Харт, напрягшись, довел до строителей, что нужно по корпусу сделать обвод, на месте стыка. Доски строгать, потом гнуть и крепить. И смолить, разумеется.
Это тоже сделали.
Строители озаботились выстругиванием весел и прилаживанием уключин. Аль с Радом — оснасткой и мачтой. Рыжий опять делал все «на глазок». Рад молчал и кивал. Эти двое уже понимали друг друга без слов. Оба не знали, как строятся корабли, но оба были талантливы. Поэтому забывали обо всем и ваяли, как ваяет Дух Жизни.
Особенно хорошо они мачту приладили.
— Парус будет один. В форме трапеции, — произнес Аль задумчиво.
Рад кивнул.
— Это!— вдруг вскинулся Харт. — Чтоб парус вручную вертеть!
Аль и Рад обернулись с открытыми ртами.
Старик начал двигать рукой в воздухе, изображая оси, причем металлические, систему креплений, веревки. Все это отображалось и на лице Харта. А как — непонятно. Сложно представить себе, что человеческое лицо может выразить суть механизма. Но рыжего с Радом интересовало отнюдь не лицо.
— Штука очень простая, — задумчиво вымолвил Аль. — Но непрочная.
Старик резко кивнул.
— А нет— к Темной Матери! — сообщил он серьезно.
Рыжий сдвинул брови. Он представил себя в море. А на море — легкая качка. Нет, морскую болезнь он уже перерос. Но, чтобы управлять парусом, нужен хотя бы какой-нибудь навык. Даже очень простым парусом. А море — не суша.
— Харт, у меня не получится?
— Ну...
Старик скорчил гримасу.
— Дело еще не закончено. — Рад поднялся. — Нужен руль.
— Румпель.
— Что?
Старик выдал несколько телодвижений. Они, как ни странно, оказались понятны. Но возможности Харта на этом иссякли, и Сиг увел старика.
Рад, сильно задумавшись, ушел делать румпель. Ужимки Харта оказались нагружены тайным мистическим смыслом. Штука, которая вертит! Поди ж ты...
А вот пойди. И сделай.
Аль тем временем выкроил парус из грубой холстины. Другую материю в резервацию не привозили. Только холстину, чтобы делать штаны. Нашел Эйра, сказал, чтобы сшил посередине и подшил по краям. У парня хорошие руки и внимательный глаз.
Подумав об этом, рыжий свалился на камни на солнцепеке и не заметил, как заснул.
И приснился Алю какой-то неправильный зохр. Зохры вообще странноватые. Хоть Теда и Эйра возьми. Но те — свои.
А этот — неправильный. Но вот в чем он неправильный? Привлечение логики ничего не дало. С виду — нормальный мужчина. Здоровенный, могучий. Но это у зохров случается. Тед, видимо, тоже таким вырастет... Ну да ладно.
Мужчина сидел на скале. В потрепанной матросской одежде. Трубку курил. Дым из трубки — колечками.
И улыбался.
«Аль, это ты слишком уж правильный мальчик...» — мысленно произнес он, но Аль его услышал.
«Я? Правильный? После жизни на острове? Я отсюда сбегу! Я корабль построил!» — так же мысленно
Зохр широко улыбнулся.
«Ты — правильный мальчик, — на этот раз его мысль имела другую, поощрительную интонацию. — Беги. И попутного ветра».
Зохр глубоко затянулся. Выдохнул дым, запрокинув голову. И струя дыма — почему-то огромная, сизая — ушла в полупрозрачное небо.
«Раньше курили богам...» — подумал рыжий, проваливаясь в беспамятство.
Он не почувствовал, как чьи-то сильные руки подхватили его легкое тело и унесли в безопасное место. Но главное, что они это сделали. Потому что нечего мальчишкам спать на солнцепеке. Невесть что привидится.
Первый помощник поднялся с рассветом. Спал он остаток дня, весь вечер и всю ночь. А уж как проснулся — так совестно стало. В окне новый день занимается. Человек способен так долго проспать? Он и представить себе этого не мог. А что сам так проспит — и подавно.
Наступающий день казался каким-то особенным, А когда парень протер глаза и вышел на улицу — почудилось, что и воздух какой-то особенный. Очень прозрачный и свежий. Яркий, если можно так сказать. Да, такой воздух рисовать следует яркими красками... Если вообще следует. Потому что можно ли передать волнение, счастье и страх, которыми благоухал этот воздух?
«Сегодня плывем, что ли? — спросил себя рыжий и помотал головой. В нее лезли нелепые мысли. — Вчера не договаривались. А решать без меня бы не стали».
Размышляя, Аль неспешно пошел в сторону бани. И застал весьма странную картину. Капитан, нацепив суровое выражение лица, стоял возле здания. Рядом с ним с ноги на ногу переминалась команда — четыре гребца. Что они тут делают? Почему не на скалах? Чувствовалось, что гребцам откровенно не по себе. Эйр ошивался тут же и имел самый серьезный вид.
Аль посмотрел вокруг, оценил ситуацию. В груди что-то екнуло: совещаются без него? Возле бани возился Рад, он отрывал доску от стены.
— Что там делаешь? — крикнул ему Аль.
— Вот что! — ответил тот, взявшись за следующую доску. — Разбираю баню. Не видишь?! — Потом, оглянувшись, добавил: — Стой, где стоишь!
Тед кивком подтвердил. Мол, делай, как он говорит.
Это добило парня. Выразив гримасой возмущение, он хлопнул себя по бедрам и сел. Впрочем, никто и не возражал. Было не до того.
Вскоре то, что находилось внутри бани, появилось на свет.
Корабль! Он был готов. Должно быть, доделали вечером. Потому что и румпель с каким-то приспособлением, выходящим на нос корабля, успели приделать, и вертлявую штуку на мачте. Парус тоже повесили.
Юнга перехватил взгляд первого помощника. Напускная серьезность мгновенно слетела. Блеснула белозубая мальчишеская улыбка, сверкнули глаза. Он тоже вложил себя в общее дело! Там, где нужны внимание и усердие. Парус сшил. Да на нем и отметился! С паруса сияло еще одно солнышко. Но не настоящее — кружочек с лучами.
— Ы!
Все посмотрели на Харта.
— Парус сверните! — перевел Рад, не глядя.
Не совсем понимая зачем, парус свернули, и вскоре скатка, в которую тот превратился, легла на борта кораблика.
Аль заметил, что на левом борту Тед вывел название: «Вольный ветер». Тот, что идет с Зохра. И на Зохр возвращается.
Первый помощник понурился. Значит, все без него и решили.
— Не реви, — осторожно шепнул Сиг.
От этих слов Аль чуть не взвился, но все же сдержался. Обвиняющий взгляд рыжего упал на Теда, на старшего друга. Да, между ними давно уже словно черта пролегла. А теперь вот такое... Но предательством это не назовешь.
Капитан выглядел строгим, но глаз не отвел.
— Мы отплываем сегодня, первый помощник. Ночью! Срок, указанный Йереном, истекает сегодня. Пойми...
Аль закусил губу. Понял. Ночью — так ночью...
И стал разглядывать приспособление, которое возвели, чтобы транспортировать корабль до берега. Что-то вроде лесов на ржавых колесиках. Оригинально. Дотащат. Кораблик-то маленький...
«Вольный ветер», временно оснащенный колесами, медленно выехал из развороченной бани. Мужчины — уже не восемь, а десять, рвали себе жилы, впрягшись в веревочные петли. Остальные толкали сзади, держа корабль за борта. Друг на друга покрикивали. По небольшим ухабам — проедет. А больших до самого берега нет.
Выехав на полянку, корабль остановился. Мужчины со вздохом уселись на землю.
Аль подошел к своему детищу. Он нутром ощущал — они отплывают неправильно. Впрочем, корабль неправильный. Зато наш. Сможет ли он управлять парусом? Надо бы проверить.
— Гы! — сообщил Харт, ткнув искореженным пальцем.
Аль проследил, куда указывал старик. И увидел на носу старый барометр. Жители острова знали — он наполовину исправен. И временами действительно может предсказывать бурю.
— Харт, скажи, а корабль поплывет? — рыжий спросил тихо, чтобы больше никто не услышал.
— Лойхом он поплывет, — ответил Харт вразумительно. — Носом будет рыскать. Ну, рулить станете.
Рыжий задумался. Он помнил, что стилем «лойх» плавают только в волну. В небольшую. А кто может — и в шторм.
— Воды! Нагрузите! Побольше! — добавил старик.
— Потащится медленно...
— Медленно.
Аль вздохнул. Понимает ли Харт, что говорит? Или просто несет околесицу и повторяет слова?
— Юнга! Спать!
— Не хочу!
Тед вырос из-за плеча. И первый помощник увидел, насколько тот измотан. Капитан тихо вздохнул, глянул на Эйра, но ничего не сказал. Зохр на зохра давить не станет. Себе же дороже.
— Аль, будем в две вахты стоять, — мотнул головой капитан.
— В две с половиной. Он тоже захочет, — ответил тот, покосившись на мелкого. — Сами научимся. Потом научим его. А то начудит...
— Да у него силы нет...
— У него есть мозги, — сказал Аль сурово. — Он понимает, что слаб. Поэтому я и сказал — в две с половиной. Если что — нас разбудит.
— Ну, там видно будет...
— Шел бы ты спать, капитан. Я тебя подниму. Глядишь — и Эйр согласится поспать. Он же из-за тебя хорохорится...
Тед внезапно ссутулился, молча кивнул и поплелся к постройкам.
— Юнга!
Эйр повернул голову, растирая глаза кулаками.
— Видишь? Капитан ложится в дрейф, — сказал Аль заговорщицким голосом.
— Ну, так я тоже пошел, — отозвался мальчишка. Вскоре он скрылся в одном из сараев.
«Неизвестно, о чем только думают зохры...» — укоризненно покачал головой первый помощник.
Судно везли к берегу до заката. Потом грузили до позднего вечера. Вся кухня переругалась по поводу того, что брать в плавание, а чего не брать.
— Мясо завтра протухнет.
— А сахара сколько?
И так часа три. Поварам хотелось позаботиться о том, чтобы мальчики полноценно питались. Растут же! Когда повара устали ругаться, Аль сообщил, что жрать всем придется сушеную магу и тонкие полоски вяленого мяса. Вполне калорийно. Для сахара места вообще не останется. Потому как воды нужно побольше. А поужинать? Вот сейчас съем и окорок с кашей, и сахар...
Так Аль отделался от поваров. Провиант загрузили. И воду в огромных бутылях из пластика.
Зохры — старший и младший — молча поужинали.
— Отчаливать! — приказал Рад.
— Гы! Гы—ы—ы!!! — Харт упал на прибрежный песок.
Созвездия в небе манили. И казалось, что звезды приблизились. Хоть в горсть загребай. Давай, «Вольный ветер»! Отчаливай! Но кораблик еще стоял на берегу, на колесах.
— Рифы, — напомнил Тед хмуро.
Аля вдруг перемкнуло. Давешний сон. Неправильный зохр с трубкой. Тед в эту минуту слишком напоминал его! Только трубку в рот засунуть да лет прибавить. А впрочем, многие зохры похожи. Но от этого сходства екало в животе. Нехорошо это. Неправильно.
— Мужики! Навались!
Нос кораблика неуверенно рассек океанские полны.
— Там рифы! И как вы?
— Да вплавь! Мы протащим!
Ребята и гребцы, не чинясь, разделись догола и закинули вещи на палубу.
— Толкай! Осторожно!
Штуку на ржавых колесах вынули и оттащили на берег. Кораблик закачался в волнах — дно было уже далеко.
— Нос садится вниз. Воду перегрузите на корму, — лаконично прокомментировал Рад.
— Эй! Кто плавать умеет?
В воду бросилось человек пятьдесят.
Аль и Тед сели на весла и осторожно начали грести. А гребцы плыли и щупали дно ногами. Ныряли. И Эйр увязался — поплавать.
— С этим мелким — беда, — буркнул Аль.
— А без мелкого и вовсе никак, — ответил Тед неожиданно.
Первый помощник смолчал. Он не знал, что сказать своему капитану.
А Теда терзало странное чувство.
«Мы победили, — размышлял он. — Но почему-то победа не радует. Она кажется горько—соленой, как морская вода. И отчалили позже. На целых полдня. А ночь, считай, уже завтрашний день. И куда занесет нас судьба?»
Он запрокинул лицо в небеса. Но звезды не дали ответа.
Наконец гребцы сели на весла. Рифов здесь уже не было. Все, кто плыл рядом, вернулись на берег. Оттуда слышались крики. Там горели костры. Эйр стоял у мачты и кутался в Тедову куртку — он заметно продрог.
Победа.
И что с ней теперь делать?..
Тед поднялся, встал к рулю на корме. Рад понятия не имел, что такое «румпель», поэтому смастерил его, исходя из неясных указаний Харта. А он, Тед, не умеет рулить. Но это — совсем ненадолго.
Аль застыл у паруса.
— Курс — на эту звезду. — Тед указал на рыжую, ярко горящую Зохру. — Полный вперед! И... юнга, оденься теплее!
Команда подчинилась беспрекословно.
На берегу Лаока воцарился переполох. Люди жгли костры, люди не знали, чем им заняться. И как дальше жить.
— Мужики! — бас Рада Скалы отразился от каждого камня на острове. — Ну, корабль построили. А чем займемся теперь?
— Ну! — подтвердил Харт, бросив в воду булыжник.
Люди метались. Никто не находил себе места. По всему выходило — спокойная жизнь на Лаоке закончилась.
Ох, как манят иные миры! Особенно ее ли ты вдруг понимаешь: дорога туда может открыться. А раньше ты о таком и не мечтал. Сам не мечтал и тех, кто рассказывал о подобном, не слушал. Дедов, охочих до россказней, гнал. А то и казнил! Смертушка все равно у стариков на пороге. Вот потому об иных мирах и болтают, вводят юношей в пустые мечтания. А юношам жить и служить. Вот по этой причине седых фантазеров лучше укоротить на голову, да побыстрее. А голову на копье насадить, как предупреждение другим. Дух Копья — судия! Если что-нибудь после смерти от их паршивой душонки останется — пусть и лезет в иные миры. Ведь мертвые сраму не имут. Они для живых — не помеха.
Так думал великий, ныне правящий эмир планеты Бедгог. Владыка воинов, судья над судьями. Всю жизнь думал так. Пока вдруг не открылось иное...
Страшно стало эмиру. И вспомнил он детские сказки.
Владыкой владела бессонница. Он не спал четвертые сутки подряд.
— Дер Голгн, — бормотал он, расхаживая по двору. — Бледный раб. Бледный...
Никто не внимал беспорядочным речам, воины и даже судьи были посажены под замок. Эмир хотел остаться один. Не потому, что челядь могла увидеть его беспокойство. Это видели многие, и не раз. Он хотел обдумать случившееся. Встреча с таким откровением — не шутка. И реальность Меона — богатого, плодородного, исчерченного широкими реками мира — тоже не шутка.
Он, Раг, умеет пытать. Ему говорят только правду. И иногда остаются живыми...
Сейчас владыка— всклокоченный, с красными, будто закатное солнце, глазами, вышагивал по двору. Деревянным шагом, словно какой-то дух земли, мерзкий для глаз человека. И эмиру казалось, что звезды дрожат. Как и его руки. Сильные, мозолистые руки мужчины зрелого возраста.
«Я не дагд. Я простой человек. Что мне делать?!»
Он встал столбом, задрал голову в небо. Вызов и мольба боролись между собой в его сердце.
— Сын, попей молока...
Благообразная, ухоженная старуха засеменила к нему по двору, держа в руках деревянную чашу с кумысом.
— Матушка, отойди от меня! — бросил эмир, не оглядываясь.
Та попятилась с огорченным лицом.
Мать он не запер. Жизнь матери — это святое. Но рабыня, собственность отца, мир его праху, не властна над ним! Не властна она и над судьбой Бедгога. Над решением, которое должно принять!
Раг облизал пересохшие красные губы, вспомнив события, происшедшие за последние дни. Бледный раб, привезенный судьями, с первого взгляда показался ему не человеком. Ублюдком, рожденным от злого духа и человеческой женщины. Или, может быть, небожителя и человеческой женщины. Разницы нет. Потому что даже младенцам известно, что все это — сказки рабов, болтовня. Есть Дух Копья в небесах. Есть человек на земле. И смертному никогда не постигнуть бессмертное.
Бледный раб, несомненно, ублюдок. Но чей? Ведь ему, полновластному эмиру планеты, известны все племена и народы. Они еще издавна вступили под руку первого эмира, величайшего дагда. И потому они сейчас схожи, как дети одной матери, Черноглазы и черноволосы. А этот...
Оставалось лишь выяснить, кто он такой и откуда пришел.
Эмир ждал, пока пленник выздоравливал. Ведь тот, кто умеет пытать, вкрадчив. Он стелется между камнями, как горный гур[11]. Он расспрашивает. Но пыточных дел мастер опасен, как тот же гур. Он нападает. Вонзает клыки... А сначала — играет.
Все это эмир обычно проделывал собственноручно, с холодной расчетливостью. Не позволяя себе насладиться пыткой. Расслабишься — упустишь самое важное.
Вначале раб бредил. И бредил он о прекрасной зеленой планете. Потом, придя в себя, раб все рассказал, ведь эмир был с ним ласков. Гуры, как известно, ластятся, перед тем как напасть. И бледный чужак проявил откровенность, допустимую лишь между кровными братьями. Это выглядело смешно. Но Раг не смеялся. Потому что чужак с трудом понимал, где находится. Путал сон с явью, несмотря на то, что шел на поправку.
Говорил о планете Меон. О том, как провалился в какую-то яму и попал сюда, на Бедгог. И где оказался, поведал. Найти тот рыбацкий поселок несложно, хоть такие поселения и не имеют названий.
Еще чужак говорил, что хочет вернуться домой...
Когда эмир начал пытать раба, тот признался, что говорил чистую правду. А потом потерял сознание. Не выдержал пыток. Племя бледных ублюдков слишком чувствительно к боли. И они этой боли получат сполна!
Когда опытные врачи осмотрели раба, они долго совещались. И головами качали. У чужака обнаружилось множество скрытых отличий от человека Бедгога. От человека пустыни. Это все и решило.
Да. Зеленый Меон — реальность.
Эмир уставился в небо, усыпанное огромными звездами, и застыл. Его лицо обрело выражение холодной решимости.
Да, Меон стоит Сагира — Большого Исхода. Он стоит войны.
Не зря жили великие предки.
Ведь небо знает, земля знает, что Бедгогу остались считаные столетия. Мало женщин рождается. А там, на Меоне — рабыни. Пойди и возьми... Ветер ведает, ведают воды, что Бедгог — это пустыня и степь. Негде сеять и нечего жать. Не хватает воды. Реки скоро иссякнут...
У нас есть танки. На военных базах подготовлена техника, наводящая страх. Надо спешить, ведь когда его, Рага, внуки вырастут, эта техника станет смешной. Потому что запасы нефти уже скудны.
Он, Раг, станет великим эмиром. Он должен.
Он развяжет войну. Ибо выбора нет.
Властитель запрокинул голову, посмотрел в небеса. Огромные звезды были по-прежнему недосягаемы. Лишь на юго-востоке наливалась багровым светом звезда Гагр — Наконечник Копья.
Меонцы живут около полутора столетий.
Тины — домашние птицы наподобие кур, но немного поменьше.
Йер — смесь для курения из редких компонентов.
Чарг — кустарник с белыми, душистыми цветами, растущий на материке Зохр.
Корх — животное, несколько напоминающее небольшого леопарда. Водится на юге и западной оконечности материка Май.
3юйги — меонские крысы, водятся повсюду.
Небесное золото — легкий металл.
Куйга — овощ, похожий на дикую репу. Растет на севере Мая и на островах.
Земляные гайги — мелкие грызуны, меонское подобие мышей.
Хыг — ночная птица с большим клювом, немного меньше филина по размеру.
Чик — небольшая птица, наиболее активная в сумерках.
Горный гур — животное из семейства кошачьих, водящееся на Бедгоге.