Я наблюдал в окно за движением на Невском проспекте. Озабоченные купцы и приказчики спешили по своим делам, мещане подгоняли подводы, груженные скарбом. Их лица, фигуры выдавали нервное напряжение. Вероятно, напуганные Наполеоном, они покидали Санкт-Петербург, чтобы укрыться где-нибудь подальше.

Но часть публики выглядела праздной. Барышни совершали дневной моцион, вокруг них вились кавалеры. Наверное, меня в Лондоне военные сводки волновали больше, чем их. Они полагали, что война где-то далеко и никогда их не коснется.

Такие разные люди могли позабавить досужего наблюдателя. Беглецы старались не смотреть в лица праздным гулякам — в их косых взглядах читалось осуждение легкомыслия. А блистательные франты и барышни отвечали им презрительными усмешками и, хотя вынуждаемы были уступать дорогу подводам со скарбом, делали это с чувством превосходства и снисхождения к паникерам.

Порой проходили юноши в щегольском обмундировании: с золотыми эполетами, в шляпах с султанами^[1]. Со дня на день им предстояло отправиться в действующую армию и золотые эполеты вызывали любовь и уважение толпы, которые так хотели снискать эти молодые люди, снискать заблаговременно, еще до совершения подвигов, потому что позднее многим будет не суждено насладиться славой.

— Сударь, какой платок-с вы изволите-с выбрать? — отвлек меня камердинер.

— А знаешь, Жан, чего я боюсь? — спросил я, пропустив его вопрос о платке.

— Чего?

И в этом его «чего?», а точнее в голосе, звучала филиппика: «А разве вы вообще чего-либо боитесь?»

— А боюсь я, Жан, того, что царь-батюшка выслушает мое сообщение и мне же поручит разбираться с этим делом, — промолвил я, размышляя, как бы и впрямь не получить от его величества этого задания.

— А что это, сударь, за дело-с? — поинтересовался мосье Каню.

— А что за тело, не твое дело, — отшутился я.

— Как же-с, сударь, я дам вам совет, когда вы толком-с не говорите ничего, — посетовал Жан.

— Don't be curious don't make me furious!^[2] — ответил я.

— Hy-c, как знаете-с, — буркнул французишка и поставил короб с платками на диван.

— Жан, ты ничего не напутал? Сколько мне еще ждать этого надворного советника?! — возмутился я.

— Барин, сударь вы мой, — французишка от обиды вытянул губы трубочкой так, словно хотел щипнуть себя за правый ус. — Ничего я не напутал-с! Надворный советник-с Косынкин сказал, что заедет-с за вами…

— Ну и где его носит, этого Косынкина?!

Французишка не ответил, только бровями повел.

Я еще некоторое время наблюдал в окно за санкт- петербургскими франтами, а затем повернулся к зеркалу.

— Жан, ты уверен, что я не похож на иностранца? Я просил тебя внимательнее приглядеться, как нынче одеваются в России.

— Что я вам-с, модистка, что ли? — огрызнулся он.

Я не успел ответить, как зазвонил колокольчик, и камердинер пошел встречать гостя.

— Ваше сиятельство! — выпалил надворный советник Косынкин, переступив порог кабинета. — Дали необходимые распоряжения. В Кронштадт отправится команда.

— Что ж, великолепно, — ответил я.

— А вас ждет канцлер, ждет с нетерпением! — напомнил надворный советник.

— Собственно, дело было только за вами. Я давно готов. Почти готов, — сказал я, схватил за рукав мосье Каню и толкнул его к коробу с платками.

Я прибыл в Санкт-Петербург для личной аудиенции у его императорского величества. Но заодно выполнял и частное поручение государственного канцлера графа Николая Петровича Румянцева. Впрочем, частным такое поручение можно было назвать per abusum^[3].

А для меня лично самым главным делом был перевод в действующую армию. Я рассчитывал поскорее передать государю секретные донесения и хлопотать о своем назначении. Находиться на дипломатической службе, когда корсиканский недомерок, заразив полоумием всю Европу, вторгся со своей La Grande Armee^[4] в Россию, я не мог.

— Уверен, государь не откажет мне, — промолвил я, выбирая платок. — Сейчас я хочу одного — бить французов.

Жан, державший передо мною короб, шмыгнул носом, а надворный советник Вячеслав Сергеевич Косынкин с жаром откликнулся:

— Эх, Андрей Васильевич, как я вас понимаю! И я хочу! Хочу бить французов!

Глаза его загорелись. А мосье Каню снова вытянул губы трубочкой, еще раз шмыгнул носом и покосился на гостя с опаской.

— Так что же не бьете? — спросил я надворного советника.

— Хех, — выдохнул Вячеслав Сергеевич. — Да я…

Он запнулся и скользнул глазами по ковру, словно в персидских узорах искал подсказку. Я следил за ним через отражение в зеркале. Вдруг он решительно поднял голову и продолжил:

— Я служил в Смоленске, просился в действующую армию, но… так сложились обстоятельства. Пришлось податься в Петербург. Да и его сиятельство Николай Петрович настоял: дескать, и в тылу дельные люди нужны. Прямо-таки вырвал у меня согласие. Теперь сам сомневаюсь: не смалодушничал ли я, что поддался на уговоры.

Я выбрал синий платок, приложил его к шее, глянул в зеркало и остался собою доволен.

— Ступай себе, Жан, — отпустил я камердинера.

И французишка удалился, умудрившись спиной выразить нам немой укор.

Надворный советник вздохнул и добавил несколько странную фразу:

— Ну ничего, когда французов погоним за границу, всенепременно поступлю в армию.

Я ничего не ответил. Вячеслав Сергеевич смотрел, как я повязываю платок, и вдруг выдал:

— Вы, Андрей Васильевич, прямо как денди лондонский.

— Я провел годы в Англии и решительно больше похож на англичанина, чем на русского. Но смею вас заверить, душою остался русским, — сказал я, смахивая пылинку с рукава и добавил: — Я готов.

— Канцлер ждет нас. — Надворный советник Косынкин приподнялся с дивана.

В то же мгновение в кабинет вернулся мосье Каню:

— Барин, сударь, тут человек-с к вам пришел. Сказал-с, что от генерала Вилсона.

— От Вилсона? — удивился я. — Давай-ка сюда его…

Грохот и звон бьющейся посуды, раздавшиеся за дверью, прервали мои слова. Удивленный камердинер пошел выяснять, что случилось. Мы с надворным советником двинулись следом. Жан Каню топтался за столом и разглядывал на полу что-то, столешницей скрытое от нашего взора. Неожиданного гостя видно не было. Вероятно, опрокинув какую-то вещь, он смутился и убежал. Что бы ни разбил незнакомец, а только сведения от генерала Вилсона были намного важнее. И, огорченный исчезновением гостя, я буркнул:

— Куда же он делся?

— Так вот же он-с, — откликнулся французишка.

И мы, пройдя еще пару шагов, увидели распростершееся на полу тело. Человек лежал, уткнувшись лицом в скатерть, — ее он стянул со стола, когда падал. Осколки сервиза разлетелись по гостиной.

— Вот те на! — воскликнул надворный советник Косынкин.

Я склонился к незнакомцу и приподнял его голову. Он был мертв, сюртук на спине под левой лопаткой пропитался кровью.

Я бросился к выходу, скатился вниз по лестнице, выбежал на Невский. Купцы и приказчики все так же шли по своим делам. Кавалеры флиртовали с дамами. Напротив парадного остановилась подвода, ее хозяин поправлял грозившие свалиться тюки.

— Сударь, сударь! — я подскочил к нему. — Вы не видели, кто только что выходил из этого дома?

Он вытаращил на меня глаза, удивляясь, как это я мог подумать, что он приметит случайных прохожих, когда занят своими пожитками.

— Простите, ваше благородие, но мы никого не видели.

На подводе сидели мальчик и девочка. Толстая баба,

жена этого мещанина, развернувшись вполоборота на козлах, придерживала детей. Они поверх материнской руки смотрели на меня волчатами. Баба на мой вопрос только покачала головой и скороговоркой прибавила:

— Простите, барин, да мы не глядели по сторонам.

На улице появились Косынкин и мосье Каню. Я развел руками, показав им, что упустил убийцу.

— Вот что, Жан, позови дворника и квартального. А мы поедем к графу Румянцеву. Канцлер ждать не будет.

— Дом у вас большой, нужно бы и прислуги побольше, — посоветовал по пути Косынкин. — А то ж вот убийца зашел и ушел, никто и не видел.

— Я не рассчитываю надолго задерживаться в Петербурге, — ответил я.

Спустя полчаса мы были на Английской набережной. У парадного подъезда нас встретили свирепыми взглядами каменные львы, швейцар отворил высокие двери. Мы вошли в дом канцлера.

Известие о том, что графа Румянцева хватил удар, застало меня в Лондоне перед самым отбытием в Россию. Выглядел он неважно: впалые щеки посерели, фигура сделалась угловатой, запах от него исходил нездоровый. Я улыбнулся канцлеру, но не стал скрывать озабоченности, вызванной нынешним его состоянием. Подойдя к креслу, наклонился, обнял Николая Петровича, и мы трижды расцеловались.

— Смотри-ка, — сказал Румянцев присутствовавшему в кабинете Александру Дмитриевичу Балашову. — Андрей Васильевич русских обычаев не забыл!

Недуг сказался и на его речи: говорил он с трудом, растягивая гласные и спотыкаясь на согласных.

Я поклонился Балашову. Министр полиции ответил кивком. Державшийся в стороне надворный советник Косынкин, не ожидавший столь радушного приема, теперь улыбался искренне.

— Не бережете вы себя, ваше сиятельство, — покачал я головой, обратившись к графу Румянцеву.

Николай Петрович махнул плохо слушавшейся рукой и с болью в голосе ответил:

— Мир не сберегли! Что уж себя беречь!

— Мир восстановим, — сказал я, — а вы нужны здоровым сейчас.

— Ну, если стану совсем немощным, уж бокал, смею надеяться, ко рту поднесут, — буркнул канцлер. — Лучше поведайте, милостивый государь, что в Лондоне?

— Я доставил в Кронштадт ружья, закупленные за ваш счет. Вячеслав Сергеевич, — кивнул я в сторону надворного советника, — любезно взял на себя хлопоты о приемке оружия и передаче в армию.

— Хорошо, хорошо, это мой маленький личный вклад в победу, — промолвил Николай Петрович.

— А с нами произошло нечто совершенно невероятное перед поездкой к вам. — Сказал я, повернувшись к Балашову. — Очень хорошо, что вы здесь, ваше высокопревосходительство. Только что в моей квартире убили человека.

— Как это — убили человека? — благодушие на круглом лице министра полиции сменилось удивлением.

— Пришел неизвестный, попросил доложить о себе как о посыльном английского генерала Вилсона. Пока мой камердинер докладывал, кто-то еще вошел в квартиру, ударил посланника Вилсона ножом в спину и скрылся.

— Вот те на… — протянул граф Румянцев.

— Вы прибыли только вчера, — заметил Балашов. — Значит, человек от Вилсона поджидал вас. Что ему нужно от вас?

— К сожалению, он уже не ответит, — сказал я.

— Но у вас есть какие-либо предположения? — с небольшим нажимом в голосе спросил Балашов.

— Предположений сколько угодно, но ничего конкретного. — Я развел руками.

Александр Дмитриевич не отводил от меня пытливого взгляда, рассчитывая на какое-то откровение с моей стороны. Но я рассудил, что не стоит рассказывать государственному канцлеру и министру полиции о том, что российский посол не доверил бумаге. Мои донесения предназначались для личного доклада его величеству, но аудиенцию Александр Павлович еще не назначил. Некоторые сообщения требовали немедленных действий, но, став достоянием ненадежных сановников, могли принести больше вреда, чем пользы. Безусловно, потом канцлер и министр не простят мне утайки. Особенно после этого убийства. Ведь одно из сообщений касалось перехваченного донесения генерала Вилсона.

И Балашов, и граф Румянцев ждали, что я пролью хоть какой-то свет на случившееся или хотя бы дам зацепку для следствия, но я молчал.

— А что же заставило вас покинуть Лондон? — насупившись, спросил Николай Петрович. — Вы же знаете, со дня на день произойдет назначение. Новому послу понадобится ваша помощь, особенно на первых порах. А вы бросили все! Кого испугались — Христофора или Христофоровны?^[5]

— Уверен, его светлость Христофор Андреевич прекрасно справится. А у меня дело-то простое. — Я улыбнулся со всей непосредственностью, на какую был способен. — Я намерен просить его величество о переводе с дипломатической службы в действующую армию.

Государственный канцлер и министр полиции смотрели на меня с разочарованием.

— И вы туда же, — поморщился Николай Петрович. — Вы же не юнец, а зрелый муж.

— Тем более! Раз уж мы, зрелые мужи, допустили такое бедствие, наша святая обязанность встать на защиту Отечества! А юнцов нужно поберечь! Юнцы — это будущее нашей родины!

Я умолк, испугавшись, что переборщил с патриотическим пылом. Николай Петрович кивнул на господина Косынкина:

— Вот и наш Вячеслав Сергеевич тоже в армию просится…

Надворный советник просиял, осчастливленный тем, что канцлер подтвердил его готовность отправиться воевать.

— Между тем, милостивый государь, — продолжил граф Румянцев, — сложить буйную голову дело не хитрое. Юнцов, конечно, жалко, не спорю. — Он патетически повысил голос. — Но вы можете применить свои незаурядные способности с большей пользой для Отечества…

Румянцев и Балашов испытующе смотрели на меня.

— Осмелюсь спросить, ваше сиятельство, в чем заключается ваше предложение? — произнес я.

— Как вы посмотрите на то, чтобы перейти на службу к Вязмитинову? Санкт-Петербург кишмя кишит всякой сволочью, завербованной Бонапартом. Да вам ли это объяснять после случившегося! И чтобы вычистить авгиевы конюшни, нужны надежные люди. И не просто надежные, а с живым умом. Ваши способности здесь принесут большую пользу.

Надворный советник Косынкин стоял сбоку и чуть сзади, вне поля зрения. Но я нутром почувствовал, с какою жадностью ждал Вячеслав Сергеевич моего ответа.

Теперь смысл присутствия Балашова сделался ясным. Александр Дмитриевич в начале войны получил новое назначение и состоял при его императорском величестве для особых поручений, оставаясь министром полиции и генерал-губернатором Санкт-Петербурга. Управление министерством полиции он передал Сергею Кузьмичу Вязмитинову.

Но я-то зачем ему понадобился? Неужели Александр Дмитриевич так во мне заинтересован? Или граф Румянцев и Балашов неведомым образом узнали о секретном донесении, предназначенном государю императору?

— Перейти на службу в полицию? — переспросил я с удивлением. — Но только что вы меня попрекали, что я покинул Лондон накануне прибытия нового посла!

Глаза Николая Петровича обеспокоенно засверкали из-под кустистых бровей. Похоже, он испугался, что я надумаю вернуться в Англию. Так вот оно что! Граф Румянцев при всей его любви к французам на поверку был византийцем. Затею с моим назначением в министерство полиции они придумали, чтобы обеспечить новому послу в Великобритании вакансии для его выдвиженцев.

В другое время я бы обиделся. Но сейчас желание князя Христофора Андреевича Ливена совпадало с моими устремлениями. Ему требовались вакансии в Лондоне для своих людей, а я рвался в Россию, в действующую армию.

Николай Петрович хотел было что-то сказать, но Балашов опередил его и с благодушным смешком промолвил:

— Если уж я, будучи полицейским, выполнял дипломатическую работу, то отчего же вам, дипломату, не испытать себя на полицейском поприще?

— И каковы ваши успехи? — спросил я.

— История, признаться, была бы комической, если б не война, — разоткровенничался министр полиции. — Да вы верно слышали. Я находился при императоре в Вильно. Его величество изволили уполномочить меня на переговоры с Наполеоном. Я отбыл вместе с полковником Михаилом Федоровичем Орловым. Он совсем еще молод, двадцати четырех лет от роду. До аванпостов добрались только на следующий день. Там завязали нам глаза и эдак вот вслепую привели к маршалу Давусту.

— Даву, — невольно поправил я собеседника.

— Даву, так Даву, — согласился он и продолжил: — Я потребовал препроводить меня к французскому императору. Даву же ответил, что не знает, где искать императора. Однако же вроде как отправили посыльного к Наполеону. Четыре дня держали меня в неизвестности, я было подумал, что французы взяли меня в плен, выразил негодование…

— Французы никогда бы не нарушили дипломатической неприкосновенности, — вставил граф Румянцев.

— Действительно, — кивнул Александр Дмитриевич, — Давуст… Даву объяснил, что Наполеон целыми днями разъезжает по позициям, и они решительно не знают, куда направить меня, чтобы я застал его. Наконец меня сажают в карету, везут под конвоем в Вильно, и — каково же было мое изумление! — Наполеон принимает меня ровно в том кабинете, из которого неделю назад на встречу с французским императором отправил меня наш государь.

Министр полиции умолк и вперил в меня жадный взгляд, ожидая, что я выражу изумление или еще какое-ни- будь чувство. Но на меня его история не произвела особого впечатления. Тем более что в Лондоне об этом происшествии стало известно еще до того, как Александр Дмитриевич покинул приемную корсиканского недомерка.

— Случай и впрямь курьезный, — промолвил я ровным голосом.

— Александр Дмитриевич скромничает, — вмешался граф Румянцев. — Знаете, что он ответил, когда Наполеон спросил, как добраться до Москвы?

И об этом давно было известно в Лондоне, но я хотел доставить удовольствие Николаю Петровичу и изобразил неведение.

— Так вот, — продолжил граф Румянцев. — Александр Дмитриевич ответил, что есть одна дорога — через Полтаву.

Николай Петрович разразился болезненным смехом, а польщенный Балашов потупил взор.

— Право, я восхищен! Ваш ответ непременно войдет в историю! — воскликнул я.

Министр нахмурился и сказал:

— Шутки шутками, а мои потуги, к сожалению, оказались неудачными. Ну да бог с ним. Так что скажете, милостивый государь?

— Уверен, ваше высокопревосходительство, что мои успехи на полицейском поприще окажутся намного хуже ваших на поприще дипломатическом.

— Эк вы завернули! — крякнул министр полиции. — Настоящий дипломат! Не скромничайте, граф. Факты говорят об обратном. Помнится, десять лет назад в деле о строительстве акведука вы в одиночку проделали работу за все министерство внутренних дел вместе взятое. А за год до того оказались напрасными все мои усилия по укреплению обороны Прибалтики. Вашими стараниями английская эскадра так и не достигла наших берегов.

— Да уж какие там мои заслуги, ваше высокопревосходительство! Все это было дело случая! — возразил я.

— Не скромничайте, Андрей Васильевич, не скромничайте! — поддержал министра граф Румянцев. — Случай предоставляется каждому, а умеет воспользоваться оным только достойный.

«Не нахожу для себя достойной службу в полиции», — хотел сказать я, но конечно же не сказал.

— Уж не обессудьте, Николай Петрович, — промолвил я. — А только решение мое твердое: я намерен просить перевода в действующую армию.

— У вас появится возможность лично заняться поимкой убийцы, проникшего в ваш дом, — сказал Балашов.

— Я бы предпочел, чтобы его изловило ваше ведомство, — ответил я.

Николай Петрович поднял руку, как бы предостерегая меня от поспешного решения, и промолвил:

— Андрей Васильевич, Андрей Васильевич, не торопитесь с ответом. Я понимаю ваши чувства. Русская армия отступает, в такое время кажется, что сидишь сложа руки, а нужно быть на переднем фланге. Но со дня на день произойдут перемены. Только что состоялся совет, мы участвовали в нем, и я, и Александр Дмитриевич. — Граф Румянцев взглянул на Балашова. — Решено сменить главнокомандующего. Тактика Барклая никуда не годится, отступать далее некуда.

— И кто же?.. — я не закончил вопрос.

— На смену ему назначен Михаил Илларионович Кутузов. Весь русский народ за Кутузова, и государь согласился. В ближайшие дни мы погоним врага поганой метлой.

Я разделял мысли Николая Петровича и не сомневался в том, что вот-вот наступит перелом в ходе войны. И все же в душе оставалась тревога. Как вытекало из перехваченного нами сообщения, о котором я намеревался доложить лично его величеству, Наполеон был уверен в победе. Французский император полагал, что уже в сентябре займет Москву. А он, по моему убеждению, был хоть и безумцем, но не глупцом.

— Подумайте, — повторил граф Румянцев. — Время у вас есть. Мы отправляемся в Або. И вы будете участвовать в переговорах со шведским кронпринцем Бернадотом…

— Но… — попытался возразить я.

Канцлер жестом остановил меня и продолжил:

— Пока не завершится встреча в Або, и речи не может быть о вашем переводе. В переговорах участвуют англичане. Мы должны подписать наконец русско-шведский союзный договор! Бьемся над ним с начала года. Ваша помощь как представителя лондонской миссии незаменима. А по возвращении из Або будем решать. Государь сейчас крайне занят. Вряд ли он сможет принять вас до отъезда, — скорее всего, он удостоит вас аудиенции на пути в Великое княжество Финляндское. И к тому же, — собеседник с сожалением вздохнул, — с недавних пор удостоиться аудиенции у его величества стало возможным только после аудиенции у графа Аракчеева.

Я испытывал досаду, но в душе понимал, что граф Румянцев прав. Лондон принимает самое действенное участие в переговорах со Швецией. Британский кабинет выделил миллион фунтов стерлингов на то, чтобы наследный принц Жан Батист Бернадот стал сговорчивее, подписал договор с Россией и предпринял дополнительные шаги, которые развязали бы руки российскому императору на северо-западном направлении. Я хотел поскорее попасть в армию, но в такой ситуации спорить с государственным канцлером было бы ребячеством. Перевод на военную службу откладывался до окончания переговоров со шведским кронпринцем.

Но одна мысль огорчала меня. Мои донесения требовали немедленных действий. Если император удостоит меня аудиенции только на пути в столицу Великого княжества Финляндского, значит, меры будут предприняты лишь по возвращении. А вопрос был из числа таковых, когда промедление смерти подобно.

Что было делать? Доверить сведения кому-то из высших сановников? Но кому? Что, если по случайности я откроюсь именно тому, кто недостоин доверия? Я хотел доложить лично его величеству, а уже он, государь император, пусть решает, кому препоручить следствие.

А тут еще Аракчеев! Я знал, что он сделает все, чтобы я не попал на прием к государю императору!

Уверенный, что граф Аракчеев ни за что не допустит меня до его величества, я уже подумывал о том, чтобы навестить княжну Нарышкину и через нее добиться высочайшей аудиенции.

Однако в предположениях своих государственный канцлер ошибся: государь принял меня на следующий же день. Война ничуть не изменила его манеры держаться. На губах блуждала несколько застенчивая, даже смущенная улыбка, но при этом он выглядел величественно, как и должно повелителю великой империи.

Наш разговор проходил с глазу на глаз. Государь пригласил меня в кабинет и приказал адъютанту принести нам кофия.

— Рассказывайте, Андрей Васильевич, рассказывайте по порядку. — Александр Павлович улыбнулся. — Во-первых, что у вас случилось вчера?

— Посыльный, ваше величество, явился от генерала Вилсона, и пока камердинер докладывал, неизвестный проник в дом и убил посланника. Думаю, несчастный мог что-то добавить к некоторым имеющимся у меня сведениям.

— А что же полиция? — спросил Александр Павлович.

— Расследование ведется. Но пока, насколько мне известно, результатов нет. Ни имени убитого господина, ни где он проживал, — пока ничего неизвестно.

— Что ж, жаль человека, но расследование — дело времени. Думаю, в ведомстве Вязмитинова догадаются послать запрос Вилсону, и тот прольет свет на случившееся. А теперь, граф, слушаю вас внимательнейшим образом. — Государь чуть-чуть наклонился в мою сторону.

— Ваше величество, я имею устные донесения, — начал я. — Одно из них касательно французского шпиона. Сведения представляются мне крайне важными. Уверен, вчерашнее убийство как-то связано с ними. Все остальное — сведения о шведском кронпринце… — Здесь я позволил себе усмехнуться и продолжил: — Жане Батисте Бернадоте.

— Бернадот, — с улыбкой произнес государь. — У меня голова занята предстоящими переговорами с ним. Давайте с него и начнем.

Я кивнул.

— Англичане крайне заинтересованы в том, чтобы русско-шведский союзный договор был подписан, — сказал я. — Швеция не сможет сохранять нейтралитет. Бернадот должен занять чью-то сторону — России или Наполеона. Он до сих пор избегал подписания договора, что отражает его колебания. Но сейчас наступил момент, когда он не может более откладывать решение. У нас есть достоверные сведения, что Бернадот принял нашу сторону. Лондон выплатил семьсот тысяч фунтов…

— Да, я знаю, — прервал меня государь.

— В действительности, — продолжил я, — британский кабинет выделил миллион, а семьсот тысяч — это та сумма, что дошла до кронпринца.

Александр Павлович повел бровями, побуждая меня к дальнейшей откровенности.

— Триста тысяч фунтов поделили между собою камергер его высочества Веттерштедт и гофмаршал Адлеркрейц. Они прибудут в Або в свите кронпринца и будут сообщать графу Румянцеву о малейших нюансах в настроении Бернадота. Они подскажут, если что-то пойдет не так…

— Что-то пойдет не так… — задумчиво повторил государь.

— Маловероятно, но вдруг в последний момент кронпринц изменит решение, — пояснил я. — Как я знаю, ваше величество, вы пригласили участвовать в переговорах лорда Кэткарта. Блестящий ход! Лорд Кэткарт одним своим присутствием напомнит Адлеркрейцу и Веттерштедту, что триста тысяч фунтов стерлингов, утаенные от Бернадота, должны придать ему, Бернадоту, твердости.

— Если эти проходимцы обманывают своего государя, то что стоит им обмануть англичан? — саркастически заметил Александр Павлович.

— С этической точки зрения — ничего, — подтвердил я сомнения императора. — Но есть и финансовая сторона дела. Англичане держат векселя, выписанные Веттерштедтом и Адлеркрейцом. И они будут предъявлены незамедлительно, если вдруг кронпринц решит, что союз с Наполеоном для него выгоднее, чем с Россией. В случае же подписания русско-шведского договора англичане обещали уничтожить векселя.

— Это хорошо, — улыбнулся государь.

— Впрочем, ваше величество, — продолжил я, — полагаю, что в этой части наши рассуждения носят гипотетический характер. Я уверен в том, что Бернадот принял окончательное решение встать на сторону России. Осмелюсь утверждать, ваше величество, намерение шведского кронпринца настолько твердое, что не изменится ни при каких обстоятельствах. Таким образом, теперь речь идет не о том, подпишет или не подпишет Бернадот союзный договор — он непременно подпишет, — а о том, как добиться от него еще больших уступок и не дать ничего взамен.

— Не слишком ли излишня ваша уверенность? — спросил император.

— Осмелюсь повторить, ваше величество, я уверен: Бернадот не изменит решения, — стоял я на своем.

— Но почему? — строго спросил государь.

— Ваше величество, я много думал о характере и складе личности Жана Батиста Бернадота, Сопоставлял сведения о нем, которые приходили по дипломатической и секретной линиям и пришел к выводу: наступил момент, когда он решился окончательно порвать с Наполеоном, а при необходимости выступить против французского императора.

Государь вышел из-за стола — я поднялся и вытянулся в струнку. Он сделал несколько шагов по кабинету и недовольным голосом произнес:

— Так вы полагаете, что император должен руководствоваться тем, что вы себе измыслили о характере шведского кронпринца?

Я не успел ответить, как Александр Павлович продолжил с сомнением в голосе:

— Впрочем, изложите свою точку зрения. Будет любопытно послушать.

Он вернулся за стол и жестом разрешил мне сесть. Откинувшись на спинку кресла, император вытянул вперед руку и принялся выбивать беззвучную дробь по столешнице.

Душевный трепет охватил меня. Что, если и впрямь мои соображения о характере шведского кронпринца — всего лишь плоды воображения, не имеющие ничего общего с настоящим Бернадотом? Я смутился, но вдруг словно со стороны услышал собственный голос:

— Ваше величество, Бернадот — единственный из маршалов Наполеона, который не обязан тому своим возвышением. Он получил полковничьи эполеты в августе 1793 года. Через год получил высший чин французской революционной армии — чин дивизионного генерала. Он из тех военачальников, которые считали Наполеона «паркетным» генералом. Бернадот необыкновенно энергичен, владеет непревзойденной силой убеждения и при этом тщеславен сверх всякой меры. Он прославился как бесстрашный и мудрый полководец. Полководец, который сперва думал о жизни своих солдат, а потом уже о победе! И солдаты боготворили его. Брось он клич, и его армия безоговорочно пошла бы за ним. Оглядываясь назад, он не вспоминает о тех, кто оказался в опале или — хуже того — был казнен. Он думает о том, что, будь у него в нужный момент чуточку больше дерзости, он бы занял в истории то место, которое занял Наполеон. В течение длительного времени его терзает жгучая обида на судьбу, а за этой обидой скрывается обида на себя самого, он не может простить себе того, что упустил свой шанс взойти на французский престол. Он вынужден признать, что из-за собственной промашки на всю жизнь остался на вторых ролях. Драма военной карьеры усугубляется перипетиями в личной жизни. По иронии судьбы Бернадот женится на Дезире Клари, красавице, первым мужчиной которой был Наполеон.

Александр Павлович усмехнулся и наклонился ко мне. На мгновение я прервался, но государь не проронил ни слова, и я продолжил:

— И вдруг случилось невероятное! Судьба предоставила ему еще один шанс: сын юриста и фермерши стал наследным принцем шведского короля! Но и тут новая обида. Когда во Франции стало известно об избрании Бернадота преемником бездетного Карла XIII, Наполеон объявил решение шведского риксдага своей победой. Мало того, он заявил, что Бернадот, став кронпринцем Швеции, поспособствует распространению его, Наполеона, славы.

Александр Павлович покачал головой и промолвил с укоризной:

— Андрей Васильевич, ближе к делу. Ближе к делу, прошу вас.

— Я перехожу к сути, ваше величество. Больше всего Бернадот желает выйти из тени Наполеона. Он понимает, что должен действовать наверняка. Когда Наполеон начал войну против России, Бернадот не решался выступить против французского императора, а напротив — склонялся к союзу с Францией, поскольку тень Наполеона — все же меньшее зло, чем вторжение его армии. Бернадот не сомневается, что Россия одержит победу в этой войне. Но он опасается, что Наполеон успеет дойти до Балтики и вторгнуться в шведские пределы, если Швеция не поддержит его. Когда Наполеона изгонят за пределы России, он останется в Швеции.

— Что-то я вас не пойму, Андрей Васильевич! — Император наморщил лоб. — Минуту назад вы уверяли, что Бернадот заключит с нами союз, а теперь из ваших слов выходит, что он побоится разозлить Наполеона.

— Только что Бернадот сделал окончательный выбор в пользу союза с Россией, — сказал я.

— Только что? — переспросил государь.

— После битвы под Клястицами, — уточнил я. — В то время как вся русская армия во главе с Барклаем-де-Толли отступает, граф Витгенштейн дал французам сражение, победил и не пускает их дальше Двины. Уверившись, что французы до Балтики не дойдут, шведский кронпринц решился на союз с Россией, чтобы окончательно избавиться от влияния Наполеона и стать первым. Первым! Пусть не во Франции, так хотя бы в Швеции!

— Да, он прав, — промолвил государь. — Без сомнения. Знаете ли вы, Андрей Васильевич, что я запретил любые переговоры с Наполеоном и с его представителями до тех пор, пока последний иностранный солдат не окажется за российскими пределами? Балашов — вот последний парламентер, которого видел Наполеон! Более того, мы не остановимся до тех пор, пока не отстраним Бонапарта от власти. В этом мире нам сделалось невыносимо тесно. Либо я, либо он.

Вероятно, по моему лицу пробежала тень. Александр Павлович на мгновение умолк и спросил:

— Что-то не так, Андрей Васильевич? Вы как-то странно смотрите. Словно вы не согласны со мной.

— Могу ли я осмелиться дать вам совет, ваше величество? — попросил я.

— Извольте. На то вы и нужны, чтобы советовать.

В голосе его величества не было сарказма, он смотрел на меня с дружеской теплотой. Осмелев, я произнес:

— Ваше величество, я бы советовал вам в переговорах с Бернадотом занять совершенно противоположную позицию.

— Что значит — противоположную?

— Ваше величество, он хотя и твердо решил подписать союзный договор с Россией, но до конца будет делать вид, что не согласен на подписание, и постарается поставить свою подпись, только добившись серьезных уступок с вашей стороны.

— А каких уступок он хочет? — спросил государь.

Теперь в его голосе звучала уверенность в том, что мне

известны все потаенные мысли шведского кронпринца.

— Во-первых, Бернадот опоздает на встречу с вами в расчете показать, что не придает договору важного значения. А во-вторых, взамен на подписание договора он попросит вернуть Швеции Великое княжество Финляндское.

— Вот уж дудки! — неожиданно по-простецки воскликнул император.

— Так вот, ваше величество, — продолжил я, — вам и следует в разговоре с Бернадотом сделать вид, что вы крайне удручены успехами наполеоновской армии и намерены вступить с Наполеоном в переговоры, чтобы его армия остановилась на достигнутом…

— Да вы соображаете, что говорите?! — вскипел государь.

Он вновь вскочил из-за стола и принялся расхаживать по кабинету. Я поднялся и следил за государем, поворачиваясь вслед за его перемещениями. Но отступать было нельзя.

— Осмелюсь продолжить, ваше величество.

— Продолжайте! — Император махнул рукой с таким видом, словно говорить мне осталось ровно до той секунды, как за мною явится конвой.

— Ваше величество, вы сможете предложить шведскому кронпринцу такие уступки, от которых он и сам откажется. Таким манером вы добьетесь от него подписания союзного договора, не дав ничего взамен. Если вы внушите ему, что намерены вступить в переговоры с Наполеоном, он и сам откажется от Финляндии, лишь бы убедить вас сражаться с Наполеоном до победного конца…

— Почему вы так в этом уверены? А что если он развернется и отправится заключать союз с французами? — в голосе государя зазвучало раздражение.

— Нет-нет, ваше величество! После победы графа Витгенштейна Бернадот уже свыкся с мыслью, что навсегда избавится от влияния Наполеона. И расстаться с этой идеей ни за что не захочет! Уверяю вас, он откажется от притязаний на Финляндию взамен на ваше обещание бить Наполеона до победного конца. Кроме того, ваше величество, в Великом княжестве Финляндском стоят наши войска в количестве тридцати пяти тысяч человек.

— И что? — Государь нахмурился и посмотрел на меня с подозрением.

— Осмелюсь опять посоветовать, ваше величество. Предложите эти войска Бернадоту в помощь для войны с Данией!

— Война с Данией?! Да вы с ума сошли! Я не успеваю подивиться одному вашему совету, как вы выдаете следующий — похлеще предыдущего!

— Ваше величество, Бернадот наверняка откажется от военной помощи. Мало того, он возьмет на себя обязательство не покушаться на Финляндию, а взамен предложит вам перебросить русские войска из Финляндского княжества к Витгенштейну. Таким образом, он получит дополнительную гарантию, что Наполеон не доберется до Швеции.

Я замолчал. Несколько мгновений мы провели в тишине. Государь, вернувшись к столу, продолжал беззвучно барабанить пальцами по столешнице. Наконец он произнес:

— Это все?

— Все, ваше величество. Хотя, положа руку на сердце, могу сказать, что есть еще одна идея на случай, если Бернадот затребует каких-нибудь неприемлемых уступок.

— Так не тяните же, Андрей Васильевич! — воскликнул государь.

— Должен предупредить, ваше величество, что эта идея покажется вам совершенно невообразимой.

— Господи! Вы уже посоветовали признать победу Наполеона и затеять войну с Данией! Куда уж невообразимее! Так говорите же, что еще вы удумали!

— Вы можете пообещать Бернадоту, что когда с Наполеоном будет покончено, он станет новым королем Франции.

На этот раз государь молчал очень долго, внимательно разглядывая меня, и даже пальцы его остановились. Наконец Александр Павлович спросил:

— Вы это серьезно? — И после небольшой паузы: — Вы всерьез думаете, что Бернадот в это поверит?!

— Ваше величество, мог ли сын адвоката и фермерши предположить, что судьба предоставит ему шанс стать императором Франции? Конечно же нет. Но оказалось, что такой шанс был. Только воспользовался им другой человек — Наполеон. Мог ли Бернадот помыслить, что судьба даст ему еще один шанс? Конечно же нет. Но шанс появился! И он не упустил его — стал наследным принцем Швеции. Уверяю, ваше величество, он поверит!

— Что ж, Андрей Васильевич, вы меня позабавили. Я обдумаю ваши идеи, — промолвил государь. — Ну а вы? Какие имеете пожелания? Какие надежды питаете?

— Что до моей скромной особы, ваше величество, так я желаю одного и смею просить вас о переводе в действующую армию.

Александр Павлович улыбнулся с грустью, его пальцы вновь начали отбивать дробь.

— Давайте так, — произнес он. — Вы поедете с нами в Або. Будете под рукой, пока мы на практике проверим ваши умозаключения. А по окончании получите назначение.

И это назначение будет зависеть от того, насколько верными окажутся мои сведения, мысленно дополнил я, но вслух лишь сказал:

— Слушаюсь, ваше величество. Я прошу вас перевести меня из министерства иностранных дел предпочтительно под начало генерала Милорадовича.

— Вы что-то говорили о французском шпионе, — напомнил государь со скукой в голосе. — Их сейчас развелось так много.

— Полагаю, что это шпион особенный, очень ценный для французского императора, — сказал я. — Уверен, из-за него и произошло вчерашнее убийство.

— Вы рассказали о нем Балашову? — спросил император.

Судя по тону, он задал этот вопрос просто так, на всякий случай, будучи уверен, что я рассказал бывшему министру полиции все, что знал о вражеском агенте.

Несколько помедлив, я ответил:

— Нет, ваше величество, ни Балашову, ни государственному канцлеру — никому не сказал.

— Но почему? Балашов дал бы распоряжение Вязмитинову, и тот немедленно начал бы розыск!

— Наполеон приказал агенту прекратить все контакты с другими агентами и дожидаться в Москве прихода французов. Отсюда я сделал два вывода. Во-первых, агент близок к кому-то из верховной власти, а может, даже и сам занимает высокий пост. Во-вторых, собранные им сведения будут иметь крайне важное значение для Бонапарта, но лишь тогда, когда он войдет в Москву. До тех пор пока он не занял древнюю столицу, эти сведения для него бесполезны. Однако же в Москве они будут иметь столь высокую ценность, что Наполеон приказал принять все меры для того, чтобы этот агент паче чаяния не раскрылся. Как я уже доложил, по моему убеждению, французский шпион накоротке с кем-то из высших сановников, а то и сам состоит на службе. Вследствие этого я и не доверил никому сведения, в том числе и…

— Вы допускаете мысль, что Балашов — агент Бонапарта? — рассмеялся государь.

— Сам министр полиции вне подозрений, но его окружение! Ваше величество, я долгое время находился в Лондоне и решил, что вы сами решите, кому можно поручить следствие по этому делу. Кроме того, — продолжил я с воодушевлением, — полагаю, в данном случае время на нашей стороне, ведь Бонапарт исходит из ложного предположения, что займет Москву.

Я произнес эти слова с гордостью, поскольку за ними стояло чувство единения с государем, с Отечеством, уверенность в том, что мы разобьем Наполеона и каждый на своем месте сделает все возможное для победы. Нужно будет — и жизнь отдаст. Но в следующее мгновение я умолк, пораженный переменой в облике его величества. Глаза Александра Павловича сделались жалостливыми, он смотрел на меня с тоскливой улыбкой, будто завидовал тому, что я не знаю чего-то, что знает он.

— Что-то не так, ваше величество? — встревожился я.

— Нет-нет, — поспешно ответил он. — Я слушаю вас, Андрей Васильевич. Расскажите же, откуда у вас сведения об этом шпионе?

— Мы перехватили письмо генерала Роберта Томаса Вилсона, — ответил я.

— Вилсон, вот сукин сын! — добродушно, как о старом приятеле, отозвался государь.

Он улыбнулся, но в глазах оставалась озабоченность. Взглянув на меня испытующе, император заговорил жестко и сухо, но именно сейчас я почувствовал особенную доверительность беседы.

— Андрей Васильевич, сейчас я скажу вам то, о чем знают только три человека. Вы станете четвертым. Думаю, излишне упоминать о приватности нашего разговора.

— Безусловно, ваше величество, вы можете положиться на меня, — с поспешностью произнес я, испуганный, что в последнюю секунду государь передумает и не доверится мне.

Император продолжил, и его слова оказались страшными:

— Видите ли, Андрей Васильевич, мы обязаны в стратегических планах учитывать и такой вариант, когда Наполеон Бонапарт будет в Москве.

— Но как такое возможно? — сорвалось с моих уст.

— Вопрос сохранения нашей армии, — сказал государь. — Армия Наполеона рано или поздно истощится. А мы обязаны сохранить свою армию. Иначе погнать-то отсюда Наполеона погонят, но уже не мы, не армия, а новый Минин. И тогда начнется смута.

Я застыл. Вот отчего император смотрел на меня с тоскливой улыбкой! Лучше бы он отправил меня в армию и я погиб, так и не узнав того, что знал он, государь.

Он следил за моей реакцией. В холодном блеске его глаз не было ни отчаяния, ни паники, но — скрупулезный расчет и точное знание сил: своих и противника. Голова моя налилась неожиданной тяжестью, закружилась, я пошатнулся, едва устояв на ногах. Но какое-то неведомое чувство вдруг подсказало мне, что Наполеон в Москве — это не просто вариант, а наиболее вероятный из вариантов.

Император молчал, наши глаза встретились, и мне показалось, что отныне мы объединены одним знанием, пусть и не высказанным наверняка. Отмахнуться от этого знания я не мог, спрятаться — даже за героической смертью в бою — не смел.

И меня прошиб холодный пот из-за личной оплошности. Все, что я наговорил его величеству о предстоящих переговорах с наследным принцем Швеции, требовало серьезных поправок.

— Я вижу, Андрей Васильевич, как вы потрясены, — произнес Александр Павлович. — И это еще одно свидетельство того, что сейчас нельзя говорить об этом вслух. Конечно, Барклай… а теперь Кутузов сделают все возможное, чтобы не пустить Наполеона. Но мы должны быть готовы к худшему.

Я смотрел на императора, не в силах сказать ни слова.

— Андрей, — вдруг обратился он ко мне по имени, — я вижу твою растерянность и не хочу, чтобы ты ушел в смятении. Знаю, о чем ты думаешь. Как же можно отдать Москву, нашу древнюю столицу?!

Александр Павлович замолчал и на несколько мгновений погрузился в свои думы. Продольные складки рассекли его широкий лоб. Я решился прервать паузу:

— Но почему Барклай-де-Толли не даст сражения?

Государь приподнял ладонь, жестом показав, чтобы я

не торопил его: он сам дойдет и до этого вопроса.

— У Наполеона большая, хорошо организованная, превосходно вооруженная армия, — начал Александр Павлович, — но он сделал губительную ошибку, решившись идти войной на Россию. Я говорил и скажу еще раз: он может занять Москву, выиграть в Санкт-Петербурге, но в Нижнем Новгороде, в Казани я непобедим. Понимаешь, в Нижнем Новгороде Наполеон не победит меня! Но что делать с собственным народом! Нельзя допустить, чтобы народ утратил веру в своего царя.

Я пытался уловить ход рассуждений Александра Павловича. Он заметил недоумение в моих глазах и вновь показал жестом, чтобы я набрался терпения.

— Если бы мы дали генеральное сражение, мы бы проиграли, — продолжил государь. — После него отступление превратилось бы в беспорядочное бегство. А воодушевленная победой La Grande Armee гнала бы остатки наших войск до самого Петербурга. Если Наполеон займет Москву, оскорбленный русский народ возмутится и с новой силой пойдет бить французов. Если же вслед за Москвой падет Санкт-Петербург, народ разуверится в царе, случится перелом в настроении, французов начнут встречать с хлебом- солью. Этого допустить нельзя!

— Воля ваша, ваше величество, но я не в силах вообразить, чтобы русский человек так встречал французских завоевателей.

Александр Павлович рассмеялся. Его смех — совершенно искренний — прозвучал неожиданно, и я растерялся, не понимая, почему мои слова развеселили его.

— Понимаешь ли, Бонапарт именно так и представлял себе войну с Россией. Он думал, что воюет только с армией, а в захваченных городах его будут встречать бургомистры с ключами от города. И пожалуй, после решения идти на Россию войной это его вторая роковая ошибка. Россия — не Европа, здесь война не с армией, а с народом. Он прислал мне письмо из Смоленска — отчаянная мольба: зачем вы сожгли город, почему бежали жители, куда делась местная власть?

— А вы? Что ответили вы? — спросил я.

— Ничего, — государь вернулся на серьезный лад. — Я же запретил вступать в какие-либо переговоры с Наполеоном, и сам буду игнорировать его обращения до тех пор, пока он не окажется за нашими пределами со всем своим сбродом, который собрал по всей Европе. Барклай сделал так, что Наполеон вынужден на каждом шагу налаживать тыл, управление в населенных пунктах. Ему придется растянуть свои силы по всему пройденному маршруту. Мы должны учитывать вариант, что Наполеон дойдет до Москвы. Но в одном мы уверены: если такое случится, то в Москве он и выдохнется. Такова наша стратегия. Ее разработал Барклай-де-Толли еще два года назад. Еще тогда он рассчитал, что в случае войны с Наполеоном придется действовать таким образом. Отступать, избегая генерального сражения, сжигая все на своем пути, вынуждая армию Бонапарта рассредоточиться по нашим бескрайним просторам. Барклай мудрейший полководец, лучший военный стратег. Одного не предусмотрел ни он, ни я. Солдаты и офицеры, народ и министры — все восстали против него. К сожалению, более оставлять его на посту главнокомандующего я не мог. Иначе армия перешла бы к открытому неповиновению. Моя родная сестра Екатерина — и та… — Император запнулся на мгновение. — Только что состоялся совет. Ты знаешь, пришлось подписать указ о назначении этого прохвоста Кутузова главнокомандующим. Слава победителя достанется ему. Это несправедливо. Несправедливо. Будущую победу выковал не он, а Барклай.

Государь замолчал и некоторое время смотрел на меня. Он немного подался вперед, чуть-чуть ссутулившись, и без привычной царской осанки превратился в обычного человека из плоти и крови. И я почувствовал смятение, поскольку он, в сущности такой же человек, как и я, взваливал на свои плечи невообразимый груз. А слушал его, переживая за свою оплошность.

— Ваше величество, — промолвил я, — позвольте вернуться к первому вопросу. К вопросу о переговорах с кронпринцем Швеции.

— Что-то еще? Еще одна фантастическая идея? — государь улыбнулся.

— Ваше величество, я сказал, что мы перехватили письмо генерала Вилсона о французском агенте, но не передал всего содержания. Я опустил детали, казавшиеся мне несущественными.

— Так может быть, они и впрямь несущественны? — Глаза его светились добродушием.

— Теперь я так не считаю, — ответил я. — По сообщению генерала Вилсона, Наполеон утверждал, что когда деятельность агента увенчается успехом, Бернадот окончательно встанет на сторону Франции. Мы не знаем, кто этот агент и какими важными сведениями он обладает, но если Наполеон прав, то когда он войдет в Москву и воспользуется плодами деятельности своего шпиона, Бернадот может предать нас. И мы получим еще один театр военных действий — на северо-западе в Финляндии. А учитывая переброску наших войск из Великого княжества Финляндского…

Государь поднял руку, жестом прервав меня, и перешел на официальный тон:

— Значит, Андрей Васильевич, этого шпиона нужно найти. Найти непременно! И дать понять Бернадоту, что Наполеон попал в ловушку. Вот этим, Андрей Васильевич, вы и займетесь.

— Вы. А в Або… в Або мы поедем без вас. Обещайте же, что изловите этого шпиона!

— приложу все силы, ваше величество, — ответил я, понимая, что просить о другом назначении сейчас бесполезно.

— Нет-нет, Андрей Васильевич! — порывисто произнес государь. — «Приложу все силы» — этого недостаточно. Обещайте, что поймаете шпиона!

— Слушаюсь, ваше величество! — Я поклонился. — Я поймаю этого шпиона!

Александр Павлович вздохнул с удовлетворением, хотя и без облегчения. А меня посетила новая страшная догадка.

— Позвольте спросить, ваше величество?

Государь молча поднял на меня глаза.

— Вы так ярко описали сожженный Смоленск… А Москва?

— Вы обладаете завидной проницательностью, — мрачно произнес государь и после небольшой паузы продолжил:

— В случае оставления она также будет сожжена.

— Но тут нужны огромные приготовления, — промолвил я, с ужасом понимая, что мы говорим не о какой-нибудь деревушке, а о Москве, древней столице, сердце России.

— Приготовления ведутся, — сухо промолвил государь.

— В Москве работает Франц Леппих, немецкий инженер, у него целая команда. Он готовит зажигательные снаряды. Но даже в секретной переписке об этом не говорится ни слова. Мы разработали версию, по которой Леппих строит воздушный шар, чтобы бомбить армию противника с воздуха. Если французским агентам и удастся что-то выведать о Леппихе, так только эту абсурдную идею.

— Позвольте еще один вопрос, ваше величество. Вы сказали, что три человека — четыре вместе со мною — знают о том, что существует вариант оставить Москву. Правильно ли я понимаю, что граф Ростопчин входит в это число?

— Нет, — резко прервал меня государь. — Граф Ростопчин как московский генерал-губернатор имеет план действий на случай оставления Москвы. Сожжение города и Франц Леппих являются частью этого плана. Но граф Ростопчин не знает того, что решение об оставлении Москвы обсуждается всерьез. Об этом знаем я, Барклай и Кутузов. И вы, Андрей Васильевич.

Я растерялся, не представляя себе причину, по которой судьбоносные планы строятся без участия московского главнокомандующего. Император заметил мое смятение и с готовностью ждал новых вопросов.

— Ваше величество, осмелюсь спросить, — решился я. — Но как же граф Ростопчин? Московский генерал-губернатор вправе знать. Иначе… как же он будет действовать?!

— Вы правы, — ответил государь, — московский главнокомандующий вправе и даже обязан быть поставлен в известность. Но только если бы это был кто-то другой, а не Ростопчин. Он… — Император сделал паузу, подбирая слова. — Он слишком неистов. Он ни за что не оставит Москвы без боя. Но бой у стен древней столицы может погубить армию, а для москвичей превратиться в бойню. Единственный способ этого не допустить — сохранять тайну до последней минуты. И потому этот план известен только четверым. Иначе — тайны не сберечь.

— Благодарю за доверие, ваше величество. Моя жизнь в вашем распоряжении.

— И вот что, Андрей Васильевич, подробности о Бернадоте также держите в тайне. Я не хочу, чтобы сведения о шпионе, способном повлиять на решение кронпринца, дошли до Швеции. Пусть ничто не смущает Бернадота, а то он уж больно чувствителен. Далее. После того как агент будет пойман, вы получите новое назначение. Какое пожелаете, — пообещал государь. — И кстати, это хорошо, что вы отказались перейти на службу к Вязмитинову. Министерство полиции не приспособлено для ловли шпионов. Здесь нужна хитрость, тонкая работа. Для этого мы учредили особую службу — Высшую воинскую полицию, причем свою в каждой из трех армий. Но к сожалению, хорошо работает только военная полиция Первой Западной армии. Но именно она нам теперь и нужна, штаб ее расположен в Москве. Директором назначен Яков Иванович де Санглен, он подотчетен лично мне, еще конечно же Барклаю-де-Толли… а теперь Кутузову. Андрей Васильевич, отправляйтесь в Москву. Я хочу, чтобы на время этого задания вы поступили под начало де Санглена. Он хорошо знаком с ситуацией в Москве, и там полно его агентов — они будут полезны вам. Я дам Якову Ивановичу необходимые распоряжения и напишу о вас Кутузову. Аракчеев подготовит необходимые письма.

Государь поднялся из-за стола и кивком дал понять, что аудиенция окончена. Он позвонил в колокольчик, и вошел адъютант.

В дверях я оглянулся: Александр Павлович провожал меня грустным взглядом все с тою же тоскливой улыбкой.

— Подождите! — неожиданно велел он и жестом приказал адъютанту покинуть кабинет первым.

Я прикрыл дверь и повернулся к его величеству.

— Андрей Васильевич, в вашем распоряжении три недели. Вы должны успеть!

На следующий день, десятого августа, государь император отправился в Або. Несмотря на только что перенесенную болезнь, в миссии принял участие государственный канцлер граф Николай Петрович Румянцев. Вместе с ними в столицу Финляндии отбыл и английский посол лорд Кэткарт.

Я приказал мосье Каню готовиться к путешествию в Москву. У меня было намерение до полудня покинуть Санкт-Петербург, однако отъезд пришлось отложить: прибыл фельдъегерь с приглашением на обед к императрице- матери Марии Федоровне.

Коротая время перед визитом к ее величеству, я задумался о предстоящем деле. В столь короткий срок без агентуры не справиться, помощь тайных осведомителей де Санглена без сомнения понадобится. Кроме того, в Москве я смогу открыться генерал-губернатору графу Федору Васильевичу Ростопчину. Уж кого-кого, а его решительно невозможно подозревать в симпатиях к французам или в продажности.

Раздался стук, и в дверном проеме появилась крайне взволнованная физиономия мосье Каню.

— Барин, сударь, тут-с человек к вам пришел-с.

— Какой еще человек?! Я никого не жду.

— Человек-с просил по секрету-с сказать, что он от генерала Вилсона, — понизив голос, сообщил камердинер.

— Что?! — изумился я. — И он еще жив?!

Схватив пистолет, — оружие теперь постоянно было наготове, — я бросился из кабинета в гостиную.

— Дверь после его прихода я предусмотрительно-с запер-с, — успел сообщить французишка, отпрянув с моего пути.

Я увидел худощавого господина средних лет. Гость был одет в партикулярное платье, однако имел военную выправку.

— Добрый день, ваше сиятельство, — поздоровался он, с изумлением глядя на пистолет.

— Не обращайте внимания, я как раз собирался подстрелить муху. Залетела в кабинет, чересчур надоедливая, собака, — объяснил я и спросил: — С кем имею честь?

— Коллежский советник Борис Борисович Демьяненко, прикомандирован к английскому генералу лорду Роберту Томасу Вилсону, — отрекомендовался гость.

— Никакой он не лорд, — хмыкнул я, а про себя подумал: «Прикомандирован! Правильнее сказать — приставлен».

Я в упор смотрел на Демьяненко, побуждая его к дальнейшим объяснениям.

— А мы думали — лорд. — Гость вульгарно пожал плечами и продолжил: — Сэр Роберт Вилсон приглашает вас к себе для приватного разговора.

Теперь он смотрел на меня с некоторым вызовом, ожидая ответа. Я медлил. Выражение лица гостя неожиданно смягчилось, он бросил ироничный взгляд на пистолет и добавил:

— Ваше сиятельство, вам ничего не грозит, поверьте.

— Верю-верю! — Я рассмеялся. — И в какое время господин Вилсон желал бы встретиться?

— Немедленно, — ответил Борис Борисович. — Я провожу вас.

— Исключено, — возразил я. — В данный момент не обладаю свободным временем. Я должен сделать важные визиты.

— Было бы лучше свидеться с генералом Вилсоном прежде, — многозначительным тоном промолвил гость.

— Извините. — Я покачал головой. — Сэру Роберту Вилсону придется подождать до вечера. Уж не знаю, чем вызвано такое нетерпение с его стороны…

— Он англичанин и будет рад увидеть человека, только что прибывшего из Англии, — с нарочитой настойчивостью сказал господин Демьяненко.

— Надеюсь, до вечера он не умрет от ностальгии, — заметил я. — Обещаю надеть дорожное платье — стряхну лондонскую пыль генералу на руки. Более ничего обещать не могу.

— Что ж, — с разочарованием произнес гость, — если иначе не получается…

— Боюсь, что так, — добавил я.

Он кивнул, а я развел руками, показав, что разговор окончен. Демьяненко направился к выходу и уже на пороге промолвил:

— С вашего позволения, я зайду за вами вечером в девятом часу?

— Окажите любезность, — согласился я.

Мосье Каню выпроводил коллежского советника и едва ли не галопом вернулся в гостиную.

— Барин, сударь, отчего же-с вы не захотели-с навестить сэра Роберта-с? — воскликнул он.

— Жан, сэр Роберт сейчас в Бухаресте! — сказал я.

— В Бухаресте-с? — переспросил французишка.

— Очень подозрительно! Кто-то приглашает меня, прикрываясь именем Вилсона. Тот, кто это делает, знает, что я клюну на эту приманку. Быстро! Подай одежду!

— Куда вы, сударь?

— Нужно проследить за этим Демьяненко! — пояснил я.

На улице я столкнулся с надворным советником Косынкиным.

— Вы уходите? А я к вам, — сообщил он.

Коляска с Демьяненко удалялась по Невскому проспекту.

— Некогда мне, сударь, — бросил я Вячеславу Сергеевичу.

Я вскинул руку, чтобы позвать извозчика, не обратив внимания на черный закрытый экипаж, подъехавший к дому. Из него вышли два полицейских офицера.

— Вы действительный статский советник граф Воленский? — осведомился тучный полковник.

— Простите великодушно, господа, я очень спешу.

— Придется, ваше сиятельство, дела отложить, — непреклонно заявил офицер, — уж не обессудьте, но нам приказано доставить вас к генерал-губернатору.

— А не мог бы он обождать? — рассердился я.

— Никак невозможно! — оскорбленно заявил полицейский, преграждая мне путь.

Растерянный Косынкин наблюдал за нами со стороны.

— Ладно, хорошо, сейчас поедем, — сказал я. — Дайте минуту.

Я взял под локоть надворного советника и скороговоркой сказал:

— Вот что, Вячеслав Сергеевич, видите вон ту коляску? — Я указал на удалявшийся экипаж. — Возьмите извозчика и проследите за ним. Этот субъект только что был у меня и назвался посланником генерала Вилсона. Постарайтесь не упустить. Только сделайте все незаметно, а потом приходите.

Косынкин с готовностью кивнул, побежал вперед и на ходу запрыгнул к проезжавшему извозчику.

Я повернулся к полицейским:

— Я к вашим услугам, господа.

Сергей Кузьмич Вязмитинов совмещал должность военного губернатора Санкт-Петербурга с обязанностями управляющего министерством полиции. Он поднялся из-за стола багровый от гнева, глаза его сузились в щелки. Не поприветствовав меня, он зло выкрикнул:

— Что это значит, милостивый государь?! Как вы могли так поступить?! Вы совершили ошибку! О-очень большую ошибку! И видит Бог, вы об этом пожалеете!

— Воля ваша, ваше высокопревосходительство, — ответил я. — Только уж не обессудьте, я в толк не возьму, чем вызвал ваш гнев?

— Не притворяйтесь! — еще больше разозлился Сергей Кузьмич. — Вы не так просты, как хотите казаться!

— Да в чем же я провинился, ваше высокопревосходительство? — переспросил я.

— Александр Дмитриевич предлагал вам службу, — процедил он сквозь зубы. — Вы получили бы должность, почет, уважение! Но вы предпочли другое! Вы предпочли каналью Санглена! Вы предпочли тех, кто мелкими интрижками, лестью и потаканием слабостям заняли теплые местечки и наивно полагают, что надолго задержатся там! Хотите, я вам расскажу, чем вы будете заниматься с Сангленом?!

Я молчал, с трудом сдерживая гнев и уже сожалея, что дал согласие его величеству. Впрочем, государь император не оставил мне выбора. А чиновничьи распри и интриги, в которые я оказался вовлечен поневоле, только подстегивали к тому, чтобы побыстрее изловить шпиона и избавиться от необходимости выслушивать подобные речи.

— Молчите?! — прогремел генерал-губернатор. — Так я вам скажу. Вы займетесь тем, что будете искать непотребных девок. Сперва — чтобы подсунуть их в постель императору, а потом — чтобы головы им отвернуть!

— А что ж в Санкт-Петербурге девок более не осталось? — спросил я. — Нужно из Москвы поставлять?

Генерал-губернатор сообразил, что обвинение в сводничестве и впрямь звучит абсурдно. Но мои слова не умалили его гнева.

— Зубоскалить изволите! — возмутился он. — Вот увидите, будете с Сангленом за девками бегать!

Не желая более выслушивать его грязные домыслы, я сказал:

— Простите, ваше высокопревосходительство, не знаю, откуда у вас столь превратное представление о роде моих занятий. Только государь император поручил мне совершенно иное задание, о котором знает только он и я. И даже Санглена государь приказал не посвящать в суть. А отчего он откомандировал меня к Якову Ивановичу, мне неведомо, только сделано это для отвода глаз и на очень короткий срок.

— Санглен только тем и завоевал доверие его величества, что потворствовал его забавам! — зло бросил генерал- губернатор.

— Государь император приказал мне держать в тайне мое поручение, — повторил я. — Однако же, ваше высокопревосходительство, я уверен, что имею право рассказать о нем вам. Особенно в свете случившегося недоразумения. Я уверен, что государь император не имел в виду распространять и на вас свой запрет.

Генерал-губернатор смотрел на меня с оттенком презрения, подразумевая, что государь не мог поручить мне ничего важного, достойного его внимания. Однако же это была маска, за которой плохо скрывалось любопытство и нетерпение.

— Его величество поручил мне убить Наполеона, — заявил я.

— Убить Наполеона? — изумился генерал-губернатор.

— Да, убить французского императора, — подтвердил я.

Сергей Кузьмич оцепенел и некоторое время молча смотрел на меня.

— Мне приказано собрать в Одинцово небольшой отряд отчаянных голов. Разумеется, — продолжил я, — маловероятно, чтобы Наполеон подошел так близко к Москве, но все-таки его величество учитывает и такой поворот. И если случится невообразимое — Наполеон окажется у стен Москвы, — мы должны будем совершить диверсию и убить его.

— В Одинцово? — переспросил генерал-губернатор. — Почему — в Одинцово?

— Не знаю, ваше высокопревосходительство. Там для нас будет постой и снабжение продовольствием.

— Глупость! Но если предположить, что Одинцово может оказаться в тылу его армии… — размышлял вслух Вязмитинов.

— Да, — согласился я. — Вот мы и представимся, будто пожелали остаться под господством французов.

— Убить Бонапарта… — задумчиво промолвил Сергей Кузьмич.

— Его величество поручил мне действовать на свой страх и риск, — сказал я. — Если французы захватят меня в плен, не должно быть никаких подтверждений, что я исполнял приказ. Возможно, государь для того и откомандировал меня к Санглену, чтобы в случае провала тень упала на его малозначимое ведомство.

— В таком случае не было нужды вас вообще куда-либо прикомандировывать, — возразил генерал-губернатор.

— Но мне же нужен официальный статус, чтобы завербовать агентов, — ответил я. — Одно дело — частное лицо. Другое дело — чиновник Высшей воинской полиции, пусть даже и действующий в частном порядке. Яков Иванович будет думать, что я ловлю шпионов. На самом деле я займусь поиском агентов для своей группы. А если посчастливится, то и поймаю кого-нибудь для Санглена.

Генерал-губернатор прошелся по кабинету, положив правую ладонь на шею. Мои откровения застали его врасплох. Неожиданно он усмехнулся:

— У Санглена уже есть несколько групп, назначенных убить Наполеона. Так что смотрите, не подеритесь между собой.

Поручение убить корсиканского недомерка я только что выдумал сам для отвода глаз.

— Мы будем действовать независимо друг от друга. Надеюсь, кому-нибудь повезет довести дело до конца.

— Вот что я вам скажу, — произнес генерал-губернатор. — Возьмите себе в помощь сотрудника из министерства полиции. Я откомандирую надежного человека. Поверьте, на людей Санглена нельзя полагаться! Знаете ли вы, каким образом этот каналья стал директором военной полиции?

Я конечно же знал. Именно ему, Якову Ивановичу де Санглену, тогда еще начальнику канцелярии Министерства полиции, семнадцатого марта сего года государь приказал доставить во дворец графа Сперанского. Император объявил государственному секретарю об отставке. Опала графа Сперанского означала окончательный отказ России от либеральных реформ. Победу одержали ретрограды вроде Аракчеева, Балашова, Вязмитинова и того же де Санглена. И что с того, что они готовы и друг другу перегрызть глотки в борьбе за власть!

Разумеется, Сергей Кузьмич имел собственную версию возвышения де Санглена.

— Он служил в министерстве полиции. Вернее, не служил, а числился. В действительности, он подбирал девок для… — Здесь Вязмитинов сделал паузу и только глазами указал вверх на портрет его величества. — Потакая слабостям государя, этот низкий человек сумел втереться в доверие и убедить императора, что способен на большее. Французская разведка через Санглена поставляла в постель к… — Вязмитинов вновь воздел очи к портрету: —…целые легионы агенток. И теперь Санглен озабочен одним вопросом: переловить этих девок и открутить им головы. Представляете, какой будет скандал, если какая-нибудь из них попадется нам и признается, что служит французам. Возьмите с собою полковника Парасейчука Олега Николаевича. Я ручаюсь за этого офицера. А Санглену вовсе не обязательно об этом знать.

— Ваше высокопревосходительство, но мое поручение связано с огромным риском. Вероятность погибнуть намного больше, чем остаться в живых, — возразил я.

— Милостивый государь, идет война, — с пафосом в голосе ответил Вязмитинов. — И потом, я же не сказал, что Парасейчук должен участвовать в покушении на Наполеона.

— Что ж, если вы уверены в этом человеке, — согласился я.

— Когда вы едете в Москву? — спросил Вязмитинов.

— Я бы уже был в пути, но получил приглашение к ее величеству Марии Федоровне. Отправлюсь в путь немедленно после обеда в Павловске.

— На том и порешим, милостивый государь, — важно объявил Сергей Кузьмич. — И смею надеяться, что вам не придет в голову дурачить нас.

— А я надеюсь, ваше высокопревосходительство, что ваши люди не будут хватать меня среди бела дня. Их рвение может пагубно отразиться на выполнении поручения его величества.

Вязмитинов взглянул на меня с неудовольствием и сухим тоном произнес:

— Бог в помощь, Андрей Васильевич.

Дома я застал надворного советника Косынкина за прекраснодушной беседой с господином Демьяненко. Прислуживавший им мосье Каню только скорчил недоуменную гримасу, тем и выразив свое отношение к такому обороту дела.

— А, ваше сиятельство, — обрадовался моему возвращению Вячеслав Сергеевич. — Позвольте представить вам моего давнего друга Бориса Борисовича. Мы с ним утром встречали генерала Вилсона…

— Значит Вилсон, действительно в Санкт-Петербурге?! — воскликнул я.

— Сегодня утром прибыл, — подтвердил Демьяненко.

— Ох, как он мне нужен! — произнес я. — Но, к сожалению, сейчас я должен отправиться на обед к вдовствующей императрице. Однако как только освобожусь, немедленно полечу к генералу. Если он устал с дороги и ляжет спать, я его подниму, так и передайте!

Приглашение к вдовствующей императрице пришлось совершенно некстати. Предстояло потратить три часа на дорогу до Павловска и столько же на обратный путь. Досада одолевала меня при мысли о том, сколько верст я бы успел преодолеть на пути в Москву. Но потраченное время окупилось неожиданным образом. Я прошел в Розовый павильон, и первое, что бросилось в глаза, так это ярко-красный мундир — английский генерал сэр Роберт Томас Вилсон оказался в числе приглашенных.

— Боб, — шепнул я ему, — ты проныра: везде поспеваешь.

Англичанин едва заметно улыбнулся:

— У меня для тебя имеется сюрприз.

— Поговорим, как только окончится прием, — промолвил я.

— Андрей Васильевич, как вы добрались до Санкт- Петербурга? — обратилась ко мне Мария Федоровна.

— Совершенно благополучно, — ответил я. — Полагаю, сэру Вилсону было намного сложнее.

Ее величество улыбнулась английскому генералу. Роберт оживился, глаза его загорелись, и он заговорил взахлеб:

— Граф Воленский прав. Представьте себе, только что я участвовал в деле! Я находился при Барклае-де-Толли. Близ Валутиной горы Наполеон едва не отрезал нас от Багратиона.

— Ватутина гора? Это под Смоленском? — спросила императрица.

— Под Смоленском Лубино, — уточнил Роберт и с жаром продолжил: — Барклай командует. Вдруг мы видим: егеря бегут! Бегут от вражеской пехоты! Я бросился навстречу им, кричу «Куда! Стойте! Назад!» И сам побежал в атаку! Что тут было! Все генералы — в их числе и сам Барклай! — ринулись за мной! Егеря тут развернулись и пошли в атаку! У французов только пятки сверкали!

Я слушал Роберта, а сердце мое зашлось от зависти. Я прозябал в Лондоне, а он, англичанин, сражался с французами за мою родину. Судя по лицам, прочие гости испытывали те же чувства.

«В армию, в армию, немедленно в армию», — сказал я себе.

Оказавшись одни в курительной комнате, мы с Робертом Вилсоном заключили друг друга в объятия и долго хлопали друг друга по спине.

— Значит, побили французов, — промолвил я с завистью.

Генерал вскинул руки, изобразив этим жестом разочарование.

— Побили бы, если бы не Fabius Maximus Cunctator^[6], — с досадой произнес он.

— Кто? — переспросил я.

— Фабий-медлитель, — повторил Роберт.

Я промолчал, догадавшись, что речь идет о военном министре Михаиле Богдановиче Барклае-де-Толли.

— Боюсь, раньше, чем истощится Наполеон, не выдержат нервы Багратиона, — сказал Роберт.

— Ничего-ничего. Просто Барклай обещал не начинать без меня, — отшутился я.

— Эх, надо же! Я опоздал! Опоздал на несколько дней, — переживал он.

— Ты хотел застать императора? — спросил я.

Вилсон хлопнул себя по ноге.

— Само собой! И это назначение! Ваш император, слава богу, решился наконец-то сменить Барклая! Но на кого! На кого! — Вилсон вновь всплеснул руками. — Я опоздал на несколько дней! Я бы убедил Александра!

— Убедил в чем? — спросил я.

Я почувствовал ревность. Когда-то военная карьера Вилсона не складывалась, и он обратился в наше посольство в Лондоне к графу Семену Романовичу Воронцову и ко мне с просьбой походатайствовать о приеме его на российскую службу. Тогда-то мы и сошлись накоротке. Роберту казалось, что его обошли с присвоением звания, да и денежное довольствие не устраивало. Английским офицерам, не занятым в боевых действиях, платили только половину жалования.

Семен Романович отговорил амбициозного англичанина, убедив того, что военная карьера на русской службе вряд ли продвинется лучше, да и полное жалованье русского офицера меньше половины жалованья английского.

С той поры многое изменилось. Боб мало того что дослужился до генерала, он теперь без тени сомнения говорил о том, что император всероссийский должен прислушиваться и выполнять его, Вилсона, советы.

— Главнокомандующим нужно было назначать не Кутузова, нет, — ответил Роберт. — Кутузов ничем не лучше Барклая-де-Толли.

— А кого же? — Я криво ухмыльнулся, вспоминая, с какой неохотой государь согласился с назначением Михаила Илларионовича на пост главнокомандующего.

— Беннигсена! — горячо ответил англичанин.

Я поморщился. Беннигсену, принимавшему непосредственное участие в убийстве императора Павла, в последнее время и так было оказано много чести. Но спорить с англичанином я не стал, а перевел разговор на более насущную тему:

— Боб, у меня накопилось к тебе много вопросов.

— Ну, конечно, в Лондоне ты перехватил мое письмо к Silly Billy^[7]…

Эти слова он произнес ровным голосом, не выказав ни возмущения, ни восхищения. Я никоим образом не выразил своих чувств, смотрел невозмутимо на Роберта и ждал продолжения. Генерал Вилсон говорил о том, что мы получили копию его письма к герцогу Глостерскому, сэру Уильяму Фредерику, по прозвищу «Придурковатый Билли». Загадка заключалась не в том, что он узнал об этом, а в том, что узнал подозрительно быстро. Как эти сведения обогнали меня на пути из Лондона в Санкт- Петербург? Напрашивался ответ, что генерал Вилсон нарочно сделал так, чтобы копия его письма попала в российское посольство.

— В сообщении говорилось о том, — продолжал генерал, — что французский император послал приказ одному из московских агентов прекратить все контакты с другими агентами, продолжить работу в одиночку и дожидаться вступления французской армии в Москву.

Английский генерал умолк, взглядом спрашивая у меня подтверждения. Я улыбнулся уголком рта.

— Не знаю, успел ли ты сообщить об этом министру полиции? — произнес Роберт, покачав головой, словно взвешивал различные ответы на этот вопрос. — Полагаю, что нет.

— Я рассказал его величеству, и государь поручил мне изловить этого шпиона. Так что пора бы и тебе открыть свой сюрприз, а не пытаться удивить меня шпионскими штучками, — ответил я.

— Сюрприз в том, что со мною в Санкт-Петербург приехал французский агент, от которого я и получил информацию.

— Ты помог французскому шпиону проехать через всю Россию и попасть в столицу? Хороший сюрприз! — возмутился я.

— Что ж тут удивительного? С незапамятных лет разведки разных стран сотрудничают друг с другом. Французскому агенту я помог добраться до Санкт-Петербурга. А вашей контрразведке помогу установить наблюдение за ним.

— Боб, ты подстроил так, чтобы к нам попало твое письмо, и отправил гонца встретить меня в Петербурге, будучи уверенным, что я примчусь сюда. Но почему ты рассказал об этом агенте мне? — удивился я.

— По той же причине, по которой ты утаил мое донесение от министра полиции, — сказал Роберт.

— Помилуй, да с чего же ты взял, что я склонен обманывать нашу полицию?! — возмутился я.

Мне не понравилось, что своими утверждениями английский резидент вовлекает меня в общую с ним тайну. Несмотря на дружеские отношения.

— Я не сказал «обманывать», — уточнил он. — «Обманывать» и «не договаривать» — это разные вещи. Я намерен доложить о французском агенте непосредственно его величеству.

— Кто же этот шпион? — спросил я.

— Польский шляхтич, — сказал Роберт. — Многие поляки выдают себя за верноподданных вашего государя, но в действительности ненавидят вас и уповают на французов.

— Да уж, — промолвил я, — когда-то несколько слов, сказанных французской дофиной, покончили с Польшей^[8]. А теперь поляки тешатся надеждой, что французы вернут им государственность.

— Шутка истории, — поддакнул Вилсон.

— Итак, ты намерен дождаться аудиенции у Александра Павловича, — констатировал я.

— Но мне придется скучать, пока ваш император вернется из Або, — сказал генерал.

— А между тем предоставленный самому себе французский шпион не то что за пару дней, а и за пару часов нанесет много вреда.

— Но сведения о нем, попав в ненадежные руки, причинят еще больше ущерба, — возразил Роберт.

Внутренне я вздрогнул: англичанин почти слово в слово повторил мои мысли.

— Пока он безопасен, — сказал Вилсон. — Сидит в забубённой гостинице на Невском и боится нос на улицу высунуть.

— Это правильно, — кивнул я. — Потому что твоего первого посланника убили.

— Как убили? — Вилсон напрягся.

— Убийца вошел следом в мою квартиру и ударом ножа прикончил несчастного. Мы даже не поняли, кто это был. Надеемся, ты назовешь его. И что он должен был передать мне?

— Это был господин Хоречко. Я просил его быть осторожнее, — с досадой промолвил Вилсон. — Мой шляхтич упомянул любопытную вещь. Он сказал, что в разговоре о шпионе шеф французской разведки Михал Сокольницкий обронил такую фразу: «Жена Цезаря вне подозрений, а зря». И я попросил Хоречко, отправлявшегося в Санкт-Петербург, передать эти слова тебе…

— «Жена Цезаря вне подозрений, а зря», — повторил я. — Выходит, шпион — дама, супруга какого-то высокопоставленного лица!

— Думаю, да, — кивнул Роберт. — Нужно навестить моего шляхтича, как только закончится прием.

— Самое лучшее отправить туда немедленно квартального надзирателя с людьми, — промолвил я, — но, с другой стороны, они всё испортят. Будем надеяться, что с ним ничего не случится.

Вилсон окинул меня оценивающим взглядом и, думая польстить мне, сказал:

— Ты выглядишь как англичанин. Твой английский стал безупречным. Мы могли бы выдать тебя за англичанина.

— Польский агент уже продался тебе, — возразил я. — Вряд ли он пустится в откровения с каким-то англичанином.

— Ладно! Мы выдадим тебя за француза, — продолжал рассуждать Вилсон. — Роялист, бежавший в Лондон от революции. Но сердце твое принадлежит Франции, и ты недоволен нынешним сближением России и Англии. На такой позиции ты легко сойдешься с Гржиновским!

— С Гржиновским?

— Это мой шляхтич, — уточнил Роберт. — Отправимся немедленно, как только закончится прием.

— Да, пожалуй, изображу-ка я француза, — согласился я.

— Для убедительности возьмем с собой моего камердинера. Он настоящий француз.

— Француз?! — возмутился Вилсон. — Но почему ты до сих пор не сослал его куда-нибудь в Сибирь?! Он наверняка шпион!

— Your turn now holy cow!^[9] — с сарказмом воскликнул я.

— Ну какой из него шпион?! Я его знаю двадцать лет. Разве что за бабами он шпионить горазд!

Роберт с сомнением покачал головой и буркнул:

— Любой француз в России на стороне Наполеона. Впрочем, как знаешь.

с нетерпением дождался окончания приема. Мы уже покидали дворец, как вдруг появился граф Уваров.

— Ах вот вы где! — обратился он ко мне. — Ее величество приглашает вас для приватной беседы.

— Надеюсь, я скоро, — шепнул я Вилсону.

— Прогуляюсь на свежем воздухе, — ответил англичанин.

Я отправился столь быстрым шагом, что молодому графу Уварову пришлось едва ли не бежать следом. В большой зале перед самыми дверями в кабинет вдовствующей императрицы он все-таки обогнал меня. Мы прошли через небольшую комнату, и Сергей Семенович отворил двери в кабинет.

— Месье Уваров, это вы? — послышался голос Марии Федоровны.

— Ваше величество, граф Воленский, — сообщил он.

— Проходите сюда, мой друг, — позвала императрица- мать. — Месье Уваров, оставьте нас.

Я обошел ширму и приложился к протянутой руке ее величества. Мария Федоровна сидела вполоборота от письменного стола. Она указала мне на соседнее кресло справа от себя.

Едва слышно закрылась дверь за графом Уваровым. Императрица взяла меня за руку и тихонько всхлипнула, ее глаза наполнились слезами, две глубокие складки разбежались от уголков ее рта. Эта сцена повторялась как ритуал при каждой нашей встрече после смерти Павла Петровича. Тогда, в 1801 году, когда я вернулся из Лондона, только что овдовевшая императрица со слезами сказала:

— Ах, Андрей Васильевич, Андрей Васильевич, если бы вы были здесь в Петербурге. Вы или Аракчеев или хотя бы Ростопчин — Павел остался бы жив.

Несколько минут мы провели в скорбном молчании, отдавая дань памяти покойному Павлу Петровичу и сожалея о том, что не оказалось в роковые минуты рядом с императором никого, кто встал бы на его защиту.

Затем ее величество глубоким вздохом прервала паузу, отпустила мою руку, осушила слезы и приступила к делу:

— Андрей Васильевич, у меня есть к тебе небольшая просьба, но совершенно деликатного свойства.

Мария Федоровна говорила скороговоркой, и я скорее угадывал, чем разбирал слова.

— Ваше величество, я сделаю все возможное и невозможное, — пообещал я.

— Речь идет о принце Ольденбургском, — сказала Мария Федоровна.

— Георге? — непроизвольно уточнил я.

— Да, супруге Катеньки, — подтвердила императрица. — До меня дошли неприятные слухи…

Она замялась, словно речь шла о досадных пустяках — и недостойных внимания, и одновременно вынуждающих ее принимать меры.

— В последнее время он проводит много времени с какою-то девицей, — брезгливым тоном продолжала Мария Федоровна.

Я вскинул брови, выражая осуждение, хотя и ничуть не удивился. В бытность свою великой княжной сама Мария Федоровна проявляла столь заметный интерес к графу Румянцеву, что государыня Екатерина Алексеевна от греха подальше спровадила того посланником во Франкфурт-на-Майне. Так, казалось бы, с бесперспективной должности началась карьера государственного канцлера.

— Если бы он проводил с нею тайные, непродолжительные свидания, это было бы… — Императрица замешкалась, подбирая слова. — …не так возмутительно.

Но она разъезжает с ним в карете по губерниям, это видят… Рано или поздно донесут Катеньке. Она так ранима, это убьет ее.

«Убить, конечно, не убьет, — подумал я, — у великой княжны Екатерины Павловны сильный характер, но скандал в августейшем семействе случится большой». Я кивал в такт словам императрицы, пока не понимая, в чем заключается ее просьба.

— Саша рассказал мне, — промолвила Мария Федоровна, — что ты теперь прикомандирован к полиции. Ты бы мог задержать эту фройляйн и выслать куда-нибудь вглубь России. В Нижний Новгород или куда-то подальше. Сейчас многих неблагонадежных персон высылают. Это пойдет на пользу. Потом она благополучно вернется, но к этому времени страсти утихнут, принц образумится. К этому времени я и сама успею с ним переговорить.

— Ваше величество, я сделаю все, что в моих силах, — промолвил я, довольный тем, что мне не поручили пырнуть пассию принца ножом. — Но я направляюсь по неотложному делу в Москву, а их высочества, насколько мне известно, теперь пребывают в Ярославле.

Вероятно, Мария Федоровна заметила перемену в моем лице и поспешила объясниться:

— Андрей Васильевич, милый мой друг, я понимаю, просьба моя выглядит недостойной, и я бы не обратилась за помощью по такому случаю, если бы не одно обстоятельство. Катенька на сносях. Со дня на день должна разродиться. И если в такое время до нее дойдут слухи, бог весть, как она переживет^[10].

— Я прекрасно понимаю, ваше величество, и сделаю все, что в моих силах, — в третий раз обещал я.

— Ты поедешь через Тверь. Возможно, ты застанешь их там: Георг часто наведывается в Тверь с инспекциями. И потом, ты можешь отправить надежных людей, — подсказала императрица.

— Не волнуйтесь, ваше величество, мы всё уладим, всё уладим…

— Ты поедешь в Москву, — Мария Федоровна неожиданно перевела разговор на другую тему, — увидишь графа Ростопчина. Он молодец, такой молодец! Но совершенно потерял голову! Ему всюду мерещатся заговоры, шпионы! Он вцепился мертвой хваткой в какого-то купеческого сынишку по имени Верещагин, требует самого сурового наказания! Андрей Васильевич, ты уж там разберись с ним. В Петербурге все уверены, что дело пустяковое! Молодой человек просто попался Ростопчину под горячую руку.

— Непременно, ваше величество, непременно.

Генерал Вилсон прогуливался в парке, заложив руки за спину.

— Моцион пошел на пользу. Я вполне готов к новому обеду: как раз получил приглашение от ее величества Елизаветы Алексеевны, — с гордостью сообщил он.

— В путь! В путь! — с нетерпением воскликнул я.

Из Павловска мы заехали за моим камердинером. По дороге я вкратце объяснил Жану, что нам предстоит изобразить двоих роялистов, сбежавших от революции в Англию, а теперь приветствующих возрождение монархии во Франции, пусть и в лице Наполеона.

— Смотри, не вздумай назвать меня барином! — напутствовал я мосье Каню. — Обращайся ко мне запросто — Ан- дре и все. Для поляка я буду мосье Андре де Волане.

Гостиница представляла собой две большие избы. Мы вошли в сени, соединявшие эти избы, Вилсон повернул на правую половину, и мы оказались в общей зале. Трактирщик с сальными волосами поднял на нас полусонные глаза с надеждой, что мы сей момент растворимся в воздухе и ему не придется прерывать сон.

— Не тревожьтесь. Мы идем к господину Гржиновскому, — успокоил его Вилсон.

Мы направились к лестнице. Трактирщик ленивым взмахом руки послал за нами подростка, а сам вновь погрузился в дремоту. На втором этаже я забрал у полового фонарь:

— Ступай себе. Мы сами знаем номер.

Роберт сунул ему монетку.

Мальчишка поднял на нас глаза, имея намерение отблагодарить нас, но тут дремотная скука накатила и на него, и с потухшим взглядом он потащился вниз.

На небольшом пятачке оказалось четыре двери. Вилсон постучал в крайнюю по левой стороне. Прошло несколько секунд, но никто не ответил.

— Спит, — произнес Роберт и постучал сильнее.

Мы напрасно прождали целую минуту. Нехорошее предчувствие охватило меня. Вилсон поднял руку, чтобы постучать в третий раз. Но я опередил его, попросту толкнув дверь. Она отворилась.

— Жан, постой здесь.

Я поднял фонарь, и мы с Робертом вошли внутрь.

В скромной комнатенке слева находился платяной шкап и железный рукомойник. Справа — узкая кровать. Прямо напротив входа блестел сумеречной синевой прямоугольник окна, выходившего на Невский. Перед окном стоял стол. За ним, уткнувшись лбом в столешницу, сидел постоялец. Из-под его левой лопатки торчала рукоятка ножа.

— Приятный сюрприз! Ничего не скажешь, — промолвил я.

— Скорее! Уходим отсюда! — Вилсон схватил меня за руку.

— Не спеши, — остановил я его. — Пан Гржиновский уже не опасен.

— Я не хочу, чтобы меня застали здесь, — сказал Роберт.

Я осветил пол и увидел засохшую кровь.

— Бежать за убийцей поздно, — заключил я. — Он уже далеко отсюда. Похоже, тот же злодей, что проник в мой дом.

Я приоткрыл дверь, выдал мосье Каню деньги и приказал:

— Жан, ступай вниз и потребуй самого лучшего вина. Оставь хозяину на чай половину стоимости бутылки. Не вздумай прикарманить эти деньги, я проверю!

— Андре! За кого ты меня принимаешь?! — возмутился французишка.

Я хотел было огорчить его тем, что игра в друзей отменяется, но вовремя остановился. Пусть покочевряжится, изображая роялиста. В свете задуманного мною это пойдет на пользу.

— Жан, только смотри, чтобы половой не поднимался сюда! Трактирщик непременно пошлет мальчишку в услужение! Ты должен отделаться от него. Дашь ему денег на лестнице, чтобы только отстал. Понял?

— Понял, — ответил Жан и обиженным шепотом спросил: — Сударь, а может, все-таки возьмем гарсона? Пусть он прислуживает за столом. А то как-то странно получается.

— Какой гарсон?! — возмутился я. — Делай, как я велел. Ты принесешь вино, а я разолью его по бокалам. С удовольствием поухаживаю и за Робертом, и за тобой.

Французишка отправился вниз, а я вернулся в номер. Вилсон с нетерпением ждал меня.

— Думаю, твои предосторожности излишни, — промолвил он.

— Какие предосторожности?

— Ты послал слугу на разведку, — сказал Роберт.

— Я послал его за вином! — ответил я.

— За вином? Что за идея? — удивился англичанин.

— Потом объясню! — прекратил я расспросы. — Извини, но я вынужден попросить тебя нести караул. Приоткрой дверь и следи за коридором, а я обыщу пана Гржиновского. И кстати, это точно он, пан Гржиновский?

— Конечно, он. Кто же еще?

— Тебе лучше знать! Это же ты проехал с ним через всю Россию, — бросил я.

— Нужно поскорее уйти. Что за странная идея — послать слугу за вином. Теперь трактирщик запомнит нас, — проворчал Вилсон.

— Тебя трудно не запомнить, — сказал я.

Роберт окинул взглядом свой ярко-красный мундир, с неудовольствием пожевал губы и промолвил:

— Я намерен доложить обо всем его величеству Александру, но совершенно не горю желанием объясняться с вашей полицией.

— Вот я и стараюсь сделать так, чтобы запомнили не нас, а мосье Каню, — ободрил я Вилсона.

— Его найдут, а он укажет на нас.

— Не найдут — это моя забота.

Во время нашего разговора генерал через приоткрытую дверь следил за коридором. А я, откинув покойного на спинку стула, исследовал его карманы. Сюртук пана Гржиновского топорщился так, что не оставалось сомнений: его обыскали до нас. Серебряные часы на цепочке свисали между колен. Вероятно, по незнанию убийца упустил из виду потайной карман. В нем я обнаружил сложенный вчетверо лист и незаметно для англичанина переложил бумагу к себе.

— Ничего нет, — буркнул я. — Все карманы вывернуты, его обчистили.

— Не думаю, что это был простой грабитель, — промолвил англичанин.

— Конечно, нет. Грабитель забрал бы часы.

Я потянул за цепочку и переместил луковицу часов на колени убитого.

— Сюда идет твой слуга, — сообщил генерал.

Вилсон посторонился, и я выглянул в щелку. Жан Каню был один. Когда он приблизился, я приоткрыл дверь и протянул руку за бутылкой:

— Давай вино! Молодчина, Жан. Стой тут. Если кто появится, постучи в дверь, — приказал я.

— Сударь, вы обещали налить мне вина! — прошептал мосье Каню.

— Blimey!^[11] Жан! I did not know you are such a rat!^[12] Десять минут побыл роялистом, а уже стал невыносимым! Неудивительно, что французы казнили вас связками!

Я закрыл дверь перед его носом.

Роберт с брезгливым выражением рассматривал мертвеца.

— Что-нибудь обнаружил? — спросил я.

— Я пытаюсь разглядеть, сколько показывают его часы, — сказал Вилсон. — Хочу узнать время смерти.

— А что, изобрели механизм, который прекращает ход со смертью владельца? — хмыкнул я.

— Часы могли разбиться, если Гржиновский сопротивлялся, — промолвил Роберт.

— Он не сопротивлялся. Его убил кто-то, хорошо ему известный. Возможно, это был связник, который получил нужные сведения и оборвал связь. Так что ты помог и французскому шпиону, и нашей контрразведке. Теперь за паном Гржиновским можно следить сколько угодно: он никуда не убежит.

— Не злорадствуй, — вздохнул Вилсон. — Я с ним пол России проехал. А теперь вот над трупом стою. Эх, хотелось как лучше.

Не спрашивая моего мнения, он покинул номер и направился к лестнице. Я вышел следом, вытолкнул попутно любопытного мосье Каню, сунул ему пару целковых:

— Жан! Бегом к трактирщику! Скажи, что это лучшая гостиница, еще чего-нибудь наплети, пока мы не выйдем!

— Э-э, сударь…

— Поторопись, говорю! Иди впереди сэра Роберта! А мы тебя на улице подождем!

Я подтолкнул мосье Каню, и он поспешил вперед, обогнал Вилсона и ринулся вниз по лестнице. Когда мы спустились, трактирщик бил поклоны французишке, а тот высокомерно трепал хозяина по плечу.

Мы вышли из гостиницы и остановились у кареты. Роберт забрался внутрь и, высунув голову, с беспокойством оглядывался по сторонам. Я хотел было сказать, чтоб он ехал, не дожидаясь мосье Каню. Но тут Жан вышел на улицу, кивнул на вторую избу и с глумливой улыбочкой воскликнул:

— Друзья, а тут, оказывается, квартируется прелестная особа, мадемуазель Мими. Хозяин очень рекомендует-с…

— Непременно навестим ее в следующий раз, — сказал я, вталкивая французишку в карету.

Сам Вилсон остановился в Демутовом трактире. Выйдя из экипажа вместе с ним, я сказал:

— Боб, ты упомянул, что просил Хоречко быть поосторожнее.

— Да, — кивнул он. — Нескольких агентов убили у нас под носом, они даже отъехать далеко не успевали, а всех их я отправлял в Москву передать де Санглену эту фразу — про жену Цезаря. Вот я и сделал так, чтобы донесение попало в твои руки.

— Решил, что до Лондона убийцы не доберутся, — кивнул я. — Что ж, при первой возможности обо всем доложим государю императору. See you later, alligator…

— …or a wild crocodile^[13], — закончил Роберт.

Едва мы отъехали от трактира, я достал бумагу, обнаруженную у убитого пана Гржиновского. Это оказались «Санкт-Петербургские ведомости» за 15 июня сего года. Обычная газета, ничего примечательного в ней я не обнаружил: ни пометок, ни записей. Разве что привлекло внимание объявление о том, что некий господин Христиан Венстер приглашает почтенную публику посмотреть опыт с его гидростатической машиной, которая держит человека в воде, не давая ему утонуть.

«Но для чего-то же таскал шляхтич эту газету, да еще и в потайном кармане? И как она попала к нему? Газета ведь старая, июньская! Сейчас август, а он вчера только прибыл. А может, она служит опознавательным знаком?»

Я еще раз пробежал текст глазами и вновь не обнаружил ничего подозрительного. Ну, конечно же объявление об опытах с гидростатическими машинами не в каждом выпуске печатают.

— Что еще за Венстер? — буркнул я.

Голос мой прозвучал добродушно, и мосье Каню решил воспользоваться моментом в своих интересах.

— Сударь, вы не могли бы-с отпустить меня нынче-с вечером-с? — попросил он.

— Хочешь вернуться в гостиницу, проведать мадемуазель Мими? — догадался я.

— Трактирщик-с сказал, что другой такой ни в Петербурге-с, ни в Москве-с не сыщешь, — с чувством промолвил французишка.

— Жан, тебе скоро пятьдесят лет, а ты бегаешь за каждой юбкой!

— Так вы отпустите меня-с? — взмолился каналья.

— Думаю, ты сам не захочешь, — буркнул я.

Дома я спрятал газету и велел мосье Каню приготовить мыльную пену и бритву.

— Вы будете-с бриться? — удивился он. — Лучше-с пойти к цирюльнику-с…

— Я буду не бриться, а брить, — ответил я. — Я обещал налить тебе вина, но не сдержал слова. Вот и решил побрить тебя. В качестве компенсации.

Жан, скривив недоверчивую физиономию, приготовил мыльную пену, полотенце и бритву. Я усадил его перед зеркалом и обмотал простыней. Он настороженно вертел головой с бакенбардами и пышными усами:

— Сударь, что вы задумали-с?

— Ты же собрался нанести визит мадемуазель Мими, — сказал я, работая помазком. — Значит должен выглядеть как приличный человек, а не сатир.

Я взял бритву и твердым движением удалил бакенбарды с его правой щеки.

— Что вы делаете, сударь, барин вы мой?! — взвыл каналья.

— Черт подери, Жан! Не дергайся, а то без ушей оставлю!

Мосье Каню сдался и с кислой физиономией наблюдал, как я разделался с его бакенбардами и усами. Я не слишком старался и, оставив бритву, велел ему самому подчистить оставшиеся кустики.

— И что на вас нашло, сударь? Что за прихоть такая-с?!

— Ты должен непременно сменить платье, — сказал я. — Вот куда твое «р» грассирующее деть, ума не приложу. Самое лучшее, чтобы ты в ближайшее время держал язык за зубами.

— Да что-с стряслось, сударь? — едва ли не плакал Жан.

Он привстал со стула и, вытянувшись к зеркалу, подчищал бритвою подбородок.

— Этот пан Гржиновский, — промолвил я, — он сидит там, в гостинице, с ножом под лопаткой.

— Как? — безразличным тоном переспросил французишка.

— С ножом под лопаткой, — повторил я.

Смысл сказанного наконец дошел до Жана. Он плюхнулся на стул и воскликнул:

— Как?! Вы убили-с его?!

— Тише! Тише! — возмутился я. — Кто его убил, еще не придумали. Но тебя там очень хорошо запомнили.

— А-а… э-э… — тянул мосье Каню.

— Сам виноват, нечего было чаевыми разбрасываться! И это твое картавое «р»! — объяснил я.

— Эх, сударь, я столько лет вам служу-с! А вы?! Вечно вы надо мною шутить изволите-с! — завел старую шарманку Жан.

Я развел руками, похлопал его по плечу и сказал:

— Но я тебя не держу: можешь ехать к мадемуазель Мими.

— Благодарствуйте, сударь. Что-то-с не хочется, — пробурчал Жан.

— Нет уж, братец, поедешь, — настоял я.

На следующее утро я нанял крытую коляску и велел мосье Каню править лошадьми вместо кучера. Он по обыкновению вытянул губы трубочкой к правому усу, а поскольку теперь остался без усов, то вследствие своей ужимки сделался похожим на криворылого селезня. Я рассмеялся, а Жан отправился исполнять приказ.

— Поезжай к вчерашнему трактиру, — велел я. — Остановишься, чуть-чуть не доезжая до парадного.

— Барин, сударь вы мой, — взмолился французишка. — Что, если нас опознает-с кто-нибудь?

— Не нас, а тебя, — ухмыльнулся я. — и отправят в околоток.

Коляска остановилась, и я принялся наблюдать за входом в гостиницу. Французишка ерзал на козлах: наверное, в каждом встречном ему мнился разоблачитель. Время от времени кто-то входил и выходил, но ничего примечательного в этих людях не было, и я не знал, увенчается ли моя затея успехом, да и плана продуманного не имел. Всматриваясь в очередное лицо, я гадал, кто он, обладатель физиономии — постоялец гостиницы или гость мадемуазель Мими?

Мимо проезжали открытые коляски, доносился девичий смех, блестели озорные глаза. Барышни в легких, летних одеждах вдохновенно флиртовали со столичными повесами. Я любовался ими и думал: а если сказать кому-нибудь из них, что именно в эти минуты в двух шагах от них разыгрывается драма и эта драма непременно отзовется на их судьбах? Вот и вчера кто-то проходил мимо, смеялся, барышням любезности говорил в тот самый момент, когда убийца всаживал нож под лопатку Гржиновскому. Генерал Вилсон задумал установить наблюдение за французским агентом, но, видимо, просчитался. Связник шпиона оказался хитрее и жестче, получил нужные сведения и оборвал нить.

К гостинице подъехала карета. Дородный господин спустился на землю и прошел в сени. Через минуту появился заспанный отрок, тот самый, что накануне обслуживал нас. Он распахнул дверь, ногою ткнул под нее кирпич и взялся перетаскивать багаж из кареты. Управившись с чемоданами, мальчишка отправился по улице по какой-то своей надобности.

— Извозчик, ну-ка догони его, — велел я Жану. — Заберем мальчишку и сделаем круг!

Мосье Каню тронул вожжи — коляска покатила. Когда мы поравнялись с отроком, я приоткрыл дверцу и за ухо втащил подростка в коляску.

— А-а! — взвыл он.

— Тихо сиди! — шикнул я, пихнув пленника на сиденье напротив себя.

— Вы?! Вы?! Это вы?! — воскликнул он, потирая ухо, и вдруг заверещал: — Тятенька! Отпустите меня!

— Тихо! — повысил я голос и придавил мальчишку шпагой в ножнах.

Он округлившимися глазами посмотрел на меня, затем на ножны и притих.

— Так-то лучше, — произнес я. — Ну и что ты раскричался: вы, вы?!

— Это же вы! Вы были у поляка-то, — страшным шепотом выдавил мальчишка и перекрестился.

— Что ты несешь?! — с угрозой в голосе спросил я. — Мы были у мадемуазель Мими…

— У мадемуазель? — переспросил подросток, глядя на меня с недоверием. — Так она же на другой половине квартируется! И у нее был господин Захарьин…

— Замолкни! — велел я. — Отвечай на вопросы. Если расскажешь все без утайки, я тебя отпущу! Будешь врать — отправлю на дыбу! В Преображенский приказ! Понял?

Мальчишка закивал с рабской поспешностью, и я опустил шпагу.

— Что за поляк? Что ты знаешь о нем? — спросил я.

— Шляхтич, пан Гржиновский, — сказал отрок. — Убили его!

— Кто приходил к нему? Запомнил? — я повысил голос.

— Никто, — парнишка задрожал. — Вот только…

Он умолк, вытаращив на меня испуганные глаза.

— Мы? — закончил я.

Он кивнул и всхлипнул.

— А до нас?

Мальчишка отрицательно помотал головой.

— Вот только господин, что был с вами, — промямлил отрок.

— Какой господин? — спросил я.

— В красном сюртуке. Англичанин, — пояснил мальчишка. — Он был вместе с паном Гржиновским, когда пан толь- ко-только прибыл…

Вилсон! Тоже мне конспиратор! А как переживал, как переживал: «Нужно уходить! немедленно! иначе нас запомнят и опознают!» А сам присутствовал еще при заселении шляхтича в гостиницу.

И тут меня осенило! Французского агента убили по приказу генерала Вилсона. Англичанин получил все необходимые ему сведения, взамен помог наполеоновскому шпиону выполнить свою миссию, попутно создал впечатление, что искренним образом намеревался передать наблюдение за лазутчиком российским властям, а сам расправился с ненужным агентом и меня использовал для обеспечения собственного алиби. Хитер! Ничего не скажешь!

Коляска сделала круг, и я выпустил мальчишку на том же месте, где и подхватил. Оказавшись на воле, он обиженно зыркнул на меня, шмыгнул носом и поплелся дальше по своим делам.

А я подумал, что с Вилсоном мог и ошибиться. Когда мы застали шляхтича с ножом в спине, уж больно неподдельной была паника англичанина.

Я выглянул в окно. Фигурка гостиничного служки маячила в конце квартала.

— Извозчик, ну-ка догони его еще раз! Сделаем второй круг! — приказал я.

И вновь, едва коляска поравнялась с мальчишкой, я втащил его внутрь.

— А-а! — истошно завопил он.

Пришлось не только придавить его шпагой, а еще и по губам дать — чтоб замолчал.

— На дыбу тебя, на дыбу, — пообещал я.

— Ваше высокопревосходительство… ваше сия-а- ательство, — запричитал он. — Я же все… все… как на духу…

— На духу — не на дыбе!

— Все! Все расскажу, — уверял меня мальчишка.

— Что же поляк твой, так и просидел безвылазно в номере, пока его не зарезали? — спросил я.

— Как же-с?! Выходил, обедать выходил, в общей зале кушать изволил…

— С кем он обедал? Говорил о чем? — напирал я с вопросами.

— Один был, один. Ни с кем не говорил… За обед заплатил…

Последние слова мальчишка произнес с некоторым неудовольствием, словно за покойным должок остался.

— А что, за что-то не заплатил? — удивился я. — Вы же, шельмы, за постой вперед берете!

— За постой, — кивнул он. — А за вино не заплатил!

— Какое вино?

— То вино, что заказывали, когда вы изволили мадемуазель Мими навестить, — парнишка неожиданно осмелел, в голосе появилась заносчивость. — Француз, что с вами был, самую дорогую бутылку взял. Платим, сказал, в двойном размере, только, говорит, на номер запишите…

— Вот как, — удивился я.

— Только номер-то француз указал не мадемуазель, а шляхтича, — обиженным голосом закончил мальчишка.

— Да с чего ты решил, что он француз? — воскликнул я.

— Француз, француз, — стоял на своем отрок.

— Ладно! — Я повысил голос, и мальчишка вдавил голову в плечи. — Француз, так француз. Он прохвост, но безобидный. Давай-ка к шляхтичу вернемся. Так что же он, молчал весь обед?

— Так только парой фраз обмолвился, да хозяин наш Пантелей Федорович намекнул ему, чтоб помалкивал, — рассказал мальчишка.

— Чем же он хозяину не угодил? — спросил я.

— Так он изъяснялся в том смысле, что с Наполеоном договор нужен…

— Какой договор? — сорвалось с моих уст.

— Договор, чтоб не идти более войной друг на дружку, — продолжил мальчишка.

— Так ты ж только что сказал, что шляхтич один обедал! С кем же он разговаривал? — повысил я голос.

— Истинный крест! — мальчишка перекрестился. — Один он был, один. И ни с кем не разговаривал.

Я вдохнул и неспеша выдохнул, едва сдержавшись, чтобы не двинуть отроку по зубам.

— Даты, явижу, ивпрямьнадыбухочешь, — процедиля. — Что ж ты мне, шельмец, голову морочишь?! Так говорил он или не говорил?! А если говорил, так с кем?

— Ваше высоко… Ваше сиятельство… — перепугался мальчишка. — Ни с кем он не говорил! Он один сидел, и так, знаете, люди вокруг говорят, так и он нет-нет да что-нибудь скажет…

— Ты хочешь сказать, что люди попросту языками чесали, так и он языком молол? — удивился я.

— Вот-вот, — отрок несколько раз кивнул. — Вот хозяин и сказал ему, чтоб помалкивал, а то ж, неровен час, мордобитие случится.

— Ну хорошо, — протянул я, про себя подумав, что Вилсон уж очень странного шпиона в Санкт-Петербург приволок.

— Ваше сиятельство, отпусти-и-ите меня, — запричитал отрок.

— А поручений шляхтич никаких не давал? — спросил я.

— Как же-с! Бумагу я по его поручению в кирху носил, — выдал отрок.

— Какую бумагу?! — едва не взревел я. — Что ж это из тебя клещами все вытягивать нужно?!

— Шляхтич просил бумагу в кирху…

— В какую кирху?! Дорогу помнишь?

Я с трудом усидел на месте. Сердце рвалось из груди, в то же время и досадовал я на себя, что сразу не догадался правильный вопрос мальчишке задать. А отрок оказался сообразительным малым, хотя и имел заспанный вид.

— Так на Невском которая, от Екатерининского канала^[14]близехонько…

— Собор Святой Екатерины! — догадался я и крикнул Жану: — Слыхал? Давай! Дуй туда!

— Бумагу велено было господину Билло передать, — сообщил мальчишка. — К самому-то Билло не пустили меня, так я бумагу секретарю его отдал.

Через несколько минут коляска повернула на площадку перед собором. Мы поднялись по лестнице и оказались в храме. Он был не таким большим, каким казался снаружи, имел лишь один, центральный, неф, а по сторонам — лишь небольшие углубления, придававшие помещению форму креста.

— Вон он, вон! — Мальчишка потянул меня за рукав.

— Кто?

— Секретарь.

Он указал на сухопарого паписта в черной сутане с белым воротничком и Библией в руках. Я огляделся и заметил в углублении слева конфессионал, исповедальню по- русски.

— Сядь туда, в деревянную кабинку, занавеску задерни и сиди тихо, — приказал я мальчишке.

Сам же подошел к секретарю и взял его под локоть:

— Ну-ка, Игнатий Лойола^[15], пройдемте на исповедь! — И повел его к исповедальне.

— Обождите, так нельзя, — промямлил он.

Но я уже затолкнул его на свободную половинку, двинул ему кулаком в нос и схватил правой рукой за горло, чтоб не кричал. Сам я втиснулся внутрь и левой рукой завесил проем.

Священник ловил воздух, юшка стекала из носа в его разинутый рот.

— Слушай меня! — прошипел я. — Сей момент сверну твою цыплячью шею, если не ответишь. Называй имена. Какие есть корреспонденты у господина Билло в Москве? С кем он состоит в переписке?

Я ослабил хватку и священник просипел:

— Сюрюг, Сюрюг, мосье Адриан Сюрюг… Больше никого…

— Что за Сюрюг? Кто он такой?

— Настоятель храма Святого Людовика, — пояснил папист.

— Все?! — прошипел я с угрозой в голосе и на мгновение усилил хватку.

— Никому больше в Москву мы не пишем, — прошелестел секретарь. — А что происходит? Кто вы?

— Ладно, живой труп^[16], никто не должен знать о нашем разговоре. Тебя немного помучает мигрень. Как напоминание о тайне исповеди.

Я заставил его наклониться и ударил по голове так, чтобы он на несколько минут лишился чувств. Он обмяк, я подхватил его под мышки, опустил на скамейку, а сам выскользнул наружу и поплотнее задернул штору.

Подняв голову, я встретился взглядом с мраморным ангелом. Он сидел на полукруглом выступе, свесив вниз изящную ножку, и левой рукой указывал на конфессионал, а правой куда-то в небо, отчего казалось, что он как бы разводит руками в недоумении.

— Исповедоваться нужно перед аналоем, а не шушукаться по закуткам, — буркнул я и скомандовал мальчишке: — Идем отсюда!

На улице я выдал отроку целковый.

— Ступай себе, — сказал я. — Никому ни слова! Иначе и вправду окажешься на дыбе, глазом моргнуть не успеешь.

Мальчишка зажал в кулаке монету и пустился наутек. Я приказал французишке возвращаться, а дома я отвесил ему подзатыльник.

— Сударь! Что же это вы делаете-с?! — вскрикнул он.

— Полно тебе, Жан. Это сдача тебе. Из гостиницы передали. Уж больно ты чаевые щедрые оставил! Так что в двойном размере! — И еще раз треснул его по затылку.

Он состроил жалостливую физиономию, но я показал ему кулак:

— Молчи, а то еще получишь! Неси письменный прибор. Я должен срочное письмо отправить Ростопчину.

Мосье Каню шмыгнул носом и отправился за бумагой, пером и чернилами.

— И собирайся! — приказал я. — Отправишься в Москву немедленно. Вещи, что мы из Лондона везем для Жаклин и детишек, с собою возьмешь.

Я написал письмо московскому генерал-губернатору графу Федору Васильевичу Ростопчину. В письме указал, что, по моим сведениям, в Первопрестольной некто аббат Сюрюг занимается шпионской деятельностью и является крайне важным для Наполеона агентом. Я запечатал послание и вручил Жану.

— Передашь лично в руки фельдмаршалу Федору Васильевичу Ростопчину, — наказал я.

— Кто же меня пустит-с к нему, сударь? — усомнился мосье Каню.

— Попросишь доложить, что прибыл по моему поручению, и граф Ростопчин непременно примет тебя. Не забывай, когда-то он возглавлял Коллегию иностранных дел, и я служил под его началом.

— Барин, а до утра-с нельзя ли обождать? — заскулил французишка.

— Можно, — ухмыльнулся я. — Как раз квартальный и явится за тобой.

— Вы думаете-с…

— Хочешь проверить? — перебил я. — Давай, Жан, не глупи. Отправляйся немедленно. Жаклин и дети обрадуются тебе. Поклон им передашь. И я со дня на день приеду.

Он уехал, и я пожалел, что не попросил перед отъездом сварить мне кофия. У самого у меня получился безобразный напиток. Каким бы мосье Каню ни был канальей, а ради кофия приходилось и такого терпеть. Эх, Жан, what a dog!^[17]

выплеснул мутное пойло в поганое ведро и отправился в кофейню. На улице встретил дворника и попросил, чтобы он послал ко мне свою жену — прибрать в квартире, раз уж я остался без камердинера.

Когда я вернулся домой, мне открыла дворничиха. Стены квартиры содрогались от богатырского храпа, на полках звенела посуда. Баба выпучила глаза, как бы извиняясь за причиненные неудобства.

— Что за новости?! Кто это? — возмутился я. — Еще один посланник генерала Вилсона? И явно живее двух предыдущих!

Я принял подсвечник с двумя рожками из рук дворничихи и прошел в гостиную. Храп разносился из кресла, стоявшего у окна. Дородный господин лет пятидесяти спал, запрокинув голову на спинку. Пышные усы трепетали при каждом выдохе из открытого рта. Когда свет упал на его физиономию, он перестал храпеть, пошлепал губами, веки его дрогнули, глаза приоткрылись — сперва щелочками, затем шире, и гость разразился криком:

— А-а! Что-о?! Что за напасть?!

Он попытался вскочить, но, только забавно подпрыгнув, вновь плюхнулся в кресло и перекрестился.

— Простите, сударь, с кем имею честь? — спросил я.

— Полковник Парасейчук, — представился он. — А вы верно действительный статский советник граф Воленский?

— Честь имею. — Я кивнул.

— Что же вы, ваше сиятельство, так в темноте-те меня напугали? — промолвил он.

Я отступил в сторону, и Парасейчук поднялся из кресла. В окне я заметил отражение своего лица между двумя свечами — испуг полковника был вполне простителен.

— Я откомандирован к вам для поездки в Москву, — произнес полковник.

— В Москву отправляемся завтра, — сказал я. — А пока вам будет сподручнее переместиться на диван. Засим, сударь, оставляю вас до утра.

Я удостоил полковника легким поклоном и направился было в спальню, но вдруг в дверь постучали.

Надворный советник Косынкин крайне изумился тому, что отворила ему дворничиха.

— А где же ваш камердинер? — Косынкин огляделся по сторонам, словно предположил, что не заметил французишку в каком-нибудь углу.

— Я отправил его в Москву, — сказал я.

— В Москву?! Одного?! — вскинул брови Вячеслав Сергеевич.

— Что же тут странного?! Он же не ребенок.

— Да это ж небезопасно! Вы не представляете себе, что творится сейчас на дорогах! Народ творит самосуд, иностранцев убивают, а он француз! В умах людей нынче француз синоним шпиону!

— Надеюсь, доберется невредимым, — буркнул я, уже пожалев, что отправил Жана одного. — А вы?..

— А я собственно никакого дела не имею. Просто пришел проведать, узнать, не нужно ли чего.

— Очень даже нужно! Нужно! — обрадовался я. — Вот что, Вячеслав Сергеевич, а не достанете ли вы для меня верховую лошадь? А лучше двух.

— Верховую лошадь? — удивился он.

— Я, признаться, сильно задержался в Санкт-Петербурге. Верхом до Москвы доберусь быстрее и хоть как-то наверстаю упущенное время.

— Но это же…

— Знаю, далеко. Думаю, дня за три доберусь.

— Что там Парасейчук? — хмыкнул я, пробудившись утром.

Когда я вышел в гостиную, полковник поднялся из-за стола. Всю его грудь покрывали награды. На меня он смотрел со столь преувеличенным воодушевлением, словно верил, что сейчас я отдам распоряжение, и ему, после того как он потрудится встать, останется лишь повернуться, чтобы получить новый орден за как-то сам собою совершившийся подвиг.

— Отдыхайте пока, сударь, — сказал я. — У меня остались еще кое-какие дела в Петербурге.

— А в Москву? Когда же мы поедем в Москву? — с разочарованием спросил он.

— Сегодня же и поедем, — ответил я. — А вы вот что, сударь, узнайте-ка пока, где этот господин сейчас проживает и чем занимается.

Я выдал полковнику «Санкт-Петербургские ведомости» и показал на объявление Христиана Венстера.

Я думал, что граф Аракчеев заставит меня долго ждать в приемной, но он принял меня незамедлительно и встретил с доброй улыбкой, чего уж я никак не ожидал.

Тогда верил, а ныне, когда государь устраивает бал в доме убийцы императора Павла и назначает этого убийцу начальником главного штаба армии^[18], я думаю, что и самые неприглядные факты не помешали бы Аракчееву подняться на вершину власти. Этой мыслью я и оправдываюсь перед собой за то, что десять лет назад уступил. Прямого столкновения с графом Аракчеевым не произошло. Но он безусловно знал: когда его приспешники затеяли заговор, чтобы привести Длинного^[19] во власть, на пути встал я, граф Воленский.

Теперь всемогущий вельможа улыбался, кажется, вполне искренне: обиды он не держал и считал естественным объединиться перед лицом войны с Наполеоном.

Он протянул мне бумаги:

— Здесь необходимые документы и письмо де Санглену. В Москве на Малой Дмитровке дом капитана Уварова занимает Германский легион. При нем же расположен и штаб Высшей воинской полиции Первой Западной армии. Там и найдете Якова Ивановича.

— Благодарю вас, ваше сиятельство. Я намерен сегодня же выехать, — промолвил я.

— Бог в помощь, милостивый государь, — ответил Аракчеев.

Его слова напомнили мне аудиенцию у генерал-губернатора Вязмитинова. Аракчеев словно из воздуха уловил мою мысль и сказал:

— Я слышал, Вязмитинов был крайне раздосадован, что вы не приняли предложения служить в министерстве полиции.

— Право, было незначительное недоразумение. Уверен, оно уладилось. Признаться, я не имею намерения и в Высшей воинской полиции задержаться надолго. Выполню поручение его величества и сразу же в действующую армию!

— Между министерством полиции и воинской полицией возникает естественная состязательность, — пустился в рассуждения Аракчеев. — И то, и другое ведомство ловит шпионов. Де Санглен действует более скрупулезно. Прежде чем доложить о поимке очередного злоумышленника, он добывает неоспоримые доказательства того, что тот и впрямь наполеоновский агент, а не плод воображения ка- кого-нибудь полицейского подпоручика.

— Вполне разумно, — произнес я.

— Да, но на поиск подтверждений уходит много времени. Люди Вязмитинова в таких случаях не церемонятся и потому о своих успехах докладывают чаще, — продолжил Аракчеев.

— Да, но в ходе дознания всплывет подтасовка, — сказал я.

Граф Аракчеев потускнел и с видом уставшего божества сказал:

— Ну, это если будет с кем вести расследование.

Несколько секунд Аракчеев молчал, ожидая, чтобы я осмыслил его слова, затем добавил:

— Вот потому-то его величество и поручил розыск вам. Государь хочет знать наверняка, что нашли и арестовали нужного наполеоновского агента, а не выдали за шпиона очередной труп.

Возле дома стучали копытами и злобно фыркали два жеребца: светло-серый с кофейного цвета пежинами и гнедой. Надворный советник Косынкин дожидался в квартире. Я прервал разгоревшийся между ним и полковником Парасейчуком спор. Судя по раскрасневшимся физиономиям, вопрос оказался животрепещущим.

— Вот, ваше сиятельство, а вы как считаете? — кинулся ко мне Косынкин в расчете обрести союзника.

— Я, простите великодушно, не знаю предмета вашей дискуссии.

— Только что поступили новости! — с воодушевлением начал Вячеслав Сергеевич. — Новая победа графа Витгенштейна…

— Какая же это победа? — пробурчал Парасейчук.

— А что же, по-вашему, победой может считаться только успех в наступательном деле?! — выпалил Косынкин и повернулся ко мне. — Баварская дивизия атаковала корпус Витгенштейна. Но мы не уступили! Баварцам дали отпор! Трех офицеров и сто пятьдесят солдат взяли в плен!

— Видите ли, Витгенштейн долго у Белого не продержится, — заявил полковник Парасейчук. — Когда вся армия отступает, невозможно малой ее части держать оборону!

Сводки из корпуса генерал-лейтенанта графа Витгенштейна разительно отличались от удручающих сообщений о действиях всей остальной армии. Барклай-де-Толли отступал, Багратион проклинал Барклая, но подчинялся отступательной тактике. И в это время граф Витгенштейн с завидным постоянством громил противостоявший ему корпус маршала Удино.

Витгенштейн стал народным героем, и любой мало-мальски нелестный отзыв о нем оскорблял патриотов. Косынкин побагровел и, казалось, вот-вот с кулаками кинется на полковника. Парасейчук хотя и сидел красный как вареный рак, но не предпринимал никаких попыток упредить возможное нападение, показывая тем самым, что оппонент его лишь хорохорится и весь его пыл уйдет в пар. Полковник заговорил, и в голосе его зазвучали примирительные нотки:

— Ну, поймите же, милостивый государь, я ничуть не умаляю заслуги графа. Но, видите ли, невозможно оставаться на месте, если вся армия отступает! Корпус Витгенштейна попросту окажется в окружении…

— В окружении?! — закричал Косынкин. — А Кутузов? Про Кутузова забыли? Князь со дня на день прибудет в войска! И мы начнем наступать!

— Ну, дай то Бог, дай Бог, — промолвил Парасейчук.

И было видно — он не верил, что с назначением Кутузова что-то изменится. Однако Косынкин слова полковника расценил как свою победу, успокоился и вдруг выдал нечто совершенно неожиданное:

— А генеральное сражение двадцать шестого августа произойдет.

— Откуда вы это взяли? — вскинул брови полковник.

Я был удивлен и ждал объяснений.

— Число Зверя, — сказал Косынкин. — День двадцать шестой месяца восьмого. От двадцати шести отнять восемь будет восемнадцать. А восемнадцать состоит из трех шестерок. Шестьсот шестьдесят шесть — число Зверя.

— Ну это уж совершенно пустые рассуждения! — Парасейчук взглянул на Косынкина с подозрением.

— Ничуть не пустые, — с легкой обидой откликнулся надворный советник.

— Видите ли, тут как посчитать. С натяжкой можно любой день назвать роковым. И десятое августа. А что? Десять плюс восемь — тоже восемнадцать, в котором, как вы сказали, три шестерки. Или попросту восемнадцатое августа…

— Да, вы совершенно правы, — неожиданно согласился Косынкин. — А я и не говорю, что двадцать шестое августа единственный день Зверя в году. Между прочим, этот год целиком год Зверя…

— Конечно, конечно, — согласился полковник. — Одна тысяча восемьсот двенадцать. Восемнадцать — двенадцать. Один плюс два будет три. Именно столько шестерок в числе восемнадцать.

— Так что и десятое августа, и восемнадцатое могли бы стать роковыми. Но десятое августа уже позади. Восемнадцатое? Дай Бог, к этому времени Кутузов доберется до армии. Тоже не подходит. Но от него ждут немедленных действий. Так что двадцать шестое августа — самый подходящий день. Вот увидите, в этот день и случится генеральное сражение.

— А что же не второго сентября? — с сарказмом спросил полковник Парасейчук. — Дважды девять — опять-таки восемнадцать.

— А второго сентября еще что-нибудь случится, — сказал надворный советник.

Я и не заметил, как заслушался их болтовней, словно думал найти в подтасовках с числами здравый смысл. Но кое-какая польза все-таки была — этот вздор примирил полковника и надворного советника.

— Ладно, господа, довольно! — сказал я. — Чьи это кони внизу?

— Ваши, вы же просили верховых лошадей, — с чувством исполненного долга ответил Вячеслав Сергеевич.

— Хорошие скакуны? — спросил я.

— Ростопчинские! — с гордостью сказал Косынкин.

— Что ж, надеюсь, ростопчинские жеребцы найдут дорогу к графу Ростопчину, — промолвил я и повернулся к полковнику Парасейчуку. — Вы готовы, сударь?

— Я?.. Готов!

Парасейчук поднялся из-за стола, физиономия его приобрела растерянное выражение.

— Что-то не так? — спросил я.

— Позвольте… по поводу жеребцов… — промямлил полковник.

— Мы потеряли много времени в Петербурге, — сказал я. — Верхом хоть как-то наверстаем упущенное.

— Верхом? До Москвы? — полковник выпучил глаза. — Это же семьсот верст! Мы сотрем себе задницы до костей!.. Простите, ваше сиятельство! С уст сорвалось!

— Ага, милостивый государь! — злорадно воскликнул Косынкин. — А как же французы?! От самого Парижа только что до Москвы не доскакали! И задницы, как вы изволили выразиться, не стерли!

Вячеслав Сергеевич смотрел на Парасейчука с превосходством, еще раз почувствовав себя победителем в споре.

— При чем здесь французы?! — буркнул полковник. — Видите ли, я совершенно не готов проделывать верхом столь дальние поездки. Я рассчитывал, что мы поедем в коляске.

— Ваше сиятельство, возьмите меня с собою! Непременно буду полезен вам, — едва не взмолился Косынкин.

— Да как же вы будете полезны, если вы даже не знаете о цели моего путешествия? — удивился я.

— Знаю! Знаю! — воскликнул Вячеслав Сергеевич, уверенный, что обрадует меня своей осведомленностью. — Вы едете арестовывать французского шпиона! Парасейчук мне рассказал!

Я взглянул с возмущением на полковника, и тот совершенно стушевался под моим взглядом.

— Вот что, — принял решение я, — если поездка верхом вам не по силам, отправляйтесь в Москву на перекладных^[20].

— Но это неправильно, — промолвил полковник и бросил недовольный взгляд на Косынкина.

— Вячеслав Сергеевич, — попросил я надворного советника, — ступайте, готовьте лошадей.

Косынкин попрощался с полковником и ушел.

— Мы договаривались действовать сообща, — обиженным тоном произнес полковник Парасейчук.

«Мы не договаривались, что Вязмитинов пришлет офицера, не обученного верховой езде», — подумал я, а вслух сказал:

— Но так будет лучше. Нас не должны видеть вместе, генерал-губернатор говорил о тайном сотрудничестве. Вы остановитесь… допустим, в Спасском подворье. И пошлете весточку мне на Петровку. В дом отставного секунд-ротмистра Сергея Михайловича Мартемьянова, это мой тесть.

— Но… — Полковник хотел возразить, но не нашелся, что сказать.

— Лучше расскажите, удалось ли что-то выяснить о Христиане Венстере?

— В Петербурге его давно уже нет, — ответил полковник Парасейчук. — Он отправился в Москву еще в конце июня. Наверное, показывает свои фокусы там.

В Москву мы двинулись вдвоем с надворным советником Косынкиным. Настроение у Вячеслава Сергеевича было приподнятое. Относительно спокойная служба в Санкт-Петербурге ему наскучила. Пожалуй, он не кривил душой и с радостью отправился бы в действующую армию. И я надеялся, что вскорости такая возможность представится нам обоим.

В начале пути ростопчинские скакуны показывали злой нрав, но вскоре примирились с седоками и послушно несли нас вперед. Косынкин великолепно держался в седле, мы быстро перешли «на ты», разговорились, и время летело незаметно.

Выяснилось, что помимо патриотического желания бить французов у Вячеслава имелась и сугубо личная причина для поездки: он рассчитывал застать в Москве некую Анастасию Кирилловну Мохову.

— Она просто чудо! Чудо! — повторял он вдохновенно. — Сам увидишь! Непременно увидишь! Она приехала из Смоленска со своим старшим братом…

Тут отчего-то он замолчал, словно воспоминание о ее брате несколько омрачало настроение.

— Ты с таким восторгом о ней говоришь, — сказал я, поймав себя на том, что завидую Косынкину.

Я питал самые нежные чувства к своей Жаклин, но в них уже не было той свежести, которая заставляла трепетать от одной только мысли о предстоящем свидании.

— Обвенчаться нужно до того, как я отправлюсь в армию, — рассуждал Косынкин. — Мы все время откладывали, — то одно, то другое, — а время идет, ей уже тридцать шесть лет.

И я вспомнил показавшуюся мне странной фразу, сказанную им при нашем знакомстве. Вячеслав тогда говорил, что непременно отправится в армию, когда французы отступят за пределы Российской империи. Теперь странности этой нашлось объяснение: Косынкин хотел жениться, прежде чем браться тянуть военную лямку.

— Обвенчаетесь, а к тому времени Наполеона как раз и выгоним, — сказал я.

— Вот-вот, а тогда-то и пройдемся по загранице, трофеев соберем, — ответил надворный советник.

— Трофеев? — удивился я.

— А как же? Как кому, а мне, может, судьба и не выкинет другого случая хозяйство поправить, — с обескураживающей непосредственностью пояснил Косынкин.

Я ничего не сказал, мысленно пожурив себя, что чересчур скоро позволил надворному советнику быть со мною накоротке. Разговор сам собою иссяк.

День быстро сходил на нет, верховая езда утомила нещадно, ноги болели, и я поневоле задумался о том, что погорячился: нужно было ехать в коляске.

— Еще не жалеешь, что напросился со мною? — спросил я.

— Ничего-ничего… — Косынкин через силу придал голосу бодрости. — Время пройдет, и о мозолях не вспомнишь! А вот шпиона поймаем, так еще и дети гордиться будут!

Поздней ночью мы добрались до Чудова и решили передохнуть. Нашли почтовую избу, препоручили заботу о лошадях почтовому комиссару и, условившись положить на сон четыре часа, свалились на скамьи. Я думал, что мгновенно усну, но ноги разнылись, и, кажется, половину отведенного на отдых времени я мучился бессонницей. Но едва рассвело, мы поднялись. Я чувствовал себя на удивление бодрым. Мы немедленно отправились в путь, чтобы в нежаркие утренние часы преодолеть как можно большее расстояние.

После давешнего пекла мы бы порадовались легкому дождику. Но солнце поднялось над лесом, и воздух загудел от жары. Ошалевшие жуки и мухи звенели и норовили залететь в глаза.

Мы проехали через Вышний Волочок и на выезде из города догнали коляску. Два офицера верхом сопровождали ее. Следом два солдата катились в телеге. В экипаже расположился генерал. Он приветливо улыбнулся нам и окликнул:

— Куда направляетесь, господа?

— В Москву, — ответил я.

— До Москвы далеко еще, — сказал он. — Вижу, вы проделали долгий путь. Сдается мне, от самого Петербурга верхом.

— Спешим, — откликнулся я.

— Я генерал-провиантмейстер Осип Николаевич Лоза, — представился он. — Господа, позвольте пригласить вас. Доедем до Твери в моей коляске, там переночуете во дворце, его высочество будет счастлив оказать гостеприимство.

— Его высочество? — переспросил я.

— Принц Георг Ольденбургский сейчас в Твери, — подтвердил генерал.

— Почтем за честь воспользоваться вашей добротой, — сказал я. — Тем более что я имею приватное поручение к его высочеству от вдовствующей императрицы. Я действительный статский советник граф Андрей Васильевич Воленский, со мною надворный советник Вячеслав Сергеевич Косынкин.

Мы спешились и пересели в коляску гостеприимного генерала.

— Рад знакомству, рад. Вместе веселее. Доберемся быстро. Вот только заедем в одно местечко, это ненадолго, — он произнес эти слова таким тоном, словно извинялся.

«Одним местечком» оказался Торжок. Привели купца с куцей бороденкой и маленькими глазками, одетого в засаленный кафтан с заплатками. Он с бессвязными причитаниями кинулся в ноги Осипу Николаевичу.

— А ну встань, неопрятище! — рыкнул на него генерал- провиантмейстер.

Едва купчишка поднялся на ноги, Лоза двинул ему кулаком в зубы. Тот кубарем улетел в запруженную канаву. Гуси, хлопая крыльями и гогоча, разбежались в стороны. Крестьяне, стоявшие поодаль, судя по ухмылкам, одобряли случившееся.

— Помилуйте, ваше превосходительство-о-о! — завыл купчишка.

Он выбрался из канавы, вода стекала с его кафтана, в бороденке застряла ряска.

Что — помилуйте?! — прогремел Лоза. — До конца войны, пес, на одной тюре[21] сидеть будешь! Или что — тюря! Повесим тебя, вот и все дела! Другим в назидание!

Купец захлюпал. Генерал подал знак, солдаты схватили его, бросили на телегу. Мы поехали дальше.

— Эх, мало я ему дал! — посетовал генерал-провиантмейстер, разминая правый кулак.

Мы с Вячеславом в недоумении переглянулись.

— Вор он! — пояснил Лоза. — Получил подряд магазин подготовить, заплатили ему за труды… мелкая душонка! Тьфу!

Осип Николаевич с чувством плюнул, показав, что во время войны за подобную работу на государство грех плату брать.

— Запасы, продовольствие там, фураж — все получил, — продолжал генерал-провиантмейстер. — И на! На вторую ночь сгорел магазин! И этот вор говорит, что крестьяне его сожгли! Испугались-де, что Наполеон сюда дойдет и все французам достанется!

— Дойдет он сюда! — фыркнул Косынкин. — Подавится!

— Это ж понятное дело, мерзавец украл все, распродал, гнида! Сам и сжег магазин! Какие-то обертки для виду разбросал на пепелище!

Я бросил взгляд на телегу, на грязную фигурку купчишки. Он вызывал презрение и жалость одновременно. В военное время вешать нужно таких не мешкая. А с другой стороны, тоже ведь человек, жить как-то хочет.

До Твери мы добрались под вечер, когда тени по левую руку сделались длинными. Навстречу нам неспешной вереницей двигались подводы с домашним скарбом. Коровы, козы, жеребята, привязанные к телегам, мычали и блеяли, но обреченно волочились дальше. Клубилась пыль, песок прилипал к лицу и скапливался во рту.

— Бегут из Твери, — сказал Лоза.

— Из Твери? Что за абсурд?! — откликнулся я.

Вячеслав вытянул шею и крикнул мужичонке, попавшемуся навстречу:

— Эй, любезный! Откуда путь держишь?

— Тверской я! Откуда ж еще?! — без тени смущения ответил тот.

— А что случилось? — спросил я. — Почему вы все бежите?

— Так Наполеон же идет! — объяснил мужичонка.

— Не понимаю, — вымолвил я. — Где Тверь и где Наполеон!

История с купчишкой, разговор со случайным встречным и идущие навстречу одна за другой груженые подводы произвели на меня удручающее впечатление. Бегство мирных жителей было уже не отвлеченной сводкой о продвижении Великой армии, а зримым подтверждением успехов Наполеона.

Шоссе бежало вдоль берега Волги. Мы въехали в Тверь. Город обезлюдел: по правую руку тянулись жилые дома, огороды за ними спускались к реке, от заколоченных досками окон и дверей веяло страхом.

Мы проехали чуть дальше переправы и остановились возле храма Воскресения Христова, или как его еще называли — Трех Исповедников^[22].

— Ну-с, зайдем, перед исповедниками грехи замолить, — промолвил Осип Николаевич.

Он взглянул на храм с тоскливой озабоченностью, словно сомневался, что ему позволительно войти внутрь. Однако же решился, и мы с Вячеславом последовали за ним.

— А генерал-то наш шалун, раз уж грехи перед покровителями домашнего очага замаливает, — вполголоса сказал я.

Осип Николаевич молился со старанием, свидетельствовавшим о том, что с соблюдением святости семейных уз у него случилась серьезная неурядица. Косынкин ничего не ответил, кажется, озаботившись прощением каких-то собственных прегрешений. Я покинул церковь первым, и добрую четверть часа любовался барочным «восьмериком на четверике»^[23], как вдруг случилась совершенно неожиданная встреча.

— Bonjour, Comte^[24], — услышал я знакомый голос.

Я обернулся и увидел карету, в окно которой выглядывала графиня де ла Тровайола.

— Сандра! — удивился я, про себя воскликнув: «Heus- Deus^[25], ты решил мне припомнить, что и я не без греха!»

— Невероятная встреча, — сказала графиня де ла Тровайола. — Куда направляешься?

— В Москву, — ответил я и поспешил уточнить: — в армию.

— Ну а я подальше от театра военных действий. Что ж, прости, я очень спешу. Буду молиться за тебя. Надеюсь, когда все кончится и мы будем пребывать в добром здравии, еще увидимся.

Графиня похлопала рукою по дверце, возничий щелкнул кнутом, и карета покатила вперед. Вскоре она затерялась среди других экипажей, телег и подвод. А я все всматривался вдаль, словно надеялся на какой-то знак, — может, мелькнет ее рука с платочком? Бог весть, зачем мне было это нужно! И слава богу, что я путешествовал без Жаклин — эта встреча надолго испортила бы ей настроение.

— Что там? — Голос Вячеслава пробудил меня.

— Ничего, — ответил я.

— Ты так смотрел… — обронил он, вглядываясь вдаль.

Мы вернулись к наплавному мосту. Десяток барок, стоявших на якорях, перекрывали всю ширину Волги. Мы переправились на другую сторону и через минуту были в путевом дворце.

Его высочество принц Георг Ольденбургский принял меня в кабинете.

— Я имею разрешение… вернее сказать, поручение от государя, — поведал я, — сформировать небольшую группу отчаянных смельчаков, чтобы убить Бонапарта. Мы подготовим базу в Теплом Стане, это небольшое село к юго-за- паду от Москвы.

— Ваша миссия сопряжена с крайней опасностью для жизни, — невесело промолвил принц Ольденбургский.

— Что делать, ваше высочество, — ответил я. — Почту за честь, если сумею совершить ее. В наши дни о собственной жизни не приходится думать…

— Мне сказали, что у вас есть какое-то приватное поручение ко мне от императрицы-матери, — напомнил принц Георг.

— Да, ваше высочество. — Я сделал небольшую паузу, чтобы подчеркнуть деликатность вопроса. — Ее величество обеспокоена некоторыми слухами…

— Слухами? — переспросил принц.

— Только слухи, — подтвердил я. — Злые языки распускают их. Но в свете положения ее высочества Екатерины Павловны…

— Катеньки? — переспросил он.

— Да. Словом, глупая история. Кто-то якобы видел вас в карете с неизвестной дамой…

— Ах вот оно что! — воскликнул принц. — И что? Что сказала императрица?

— Она снисходительна по этому поводу, — ответил я. — Но ее беспокоит, что злые языки донесут до ее высочества Екатерины Павловны…

— Не волнуйтесь, граф, — улыбнулся принц. — Катенька сейчас в Ярославле. И я намерен завтра же утром отправиться к ней. Касательно ж дамы…

Он замешкался, а затем махнул рукой. Я почувствовал некоторое беспокойство, мелькнула мысль, что эта дама может оказаться агентом Наполеона. Но, с другой стороны, принц Георг поставлен генерал-губернатором над Тверской, Ярославской и Новгородской губерниями, а шпион, которого ищу я, явно действует в Москве. Имя этого шпиона уже известно — аббат Адриан Сюрюг. И все, что от меня требуется, это доехать до Москвы и арестовать этого паписта. К тому времени как Парасейчук доберется до Белокаменной, дело будет сделано, полковнику останется только найти на груди место для очередной награды.

Я вспомнил, что именно в Твери, в стенах путевого дворца принималось решение о назначении графа Федора Васильевича Ростопчина московским генерал-губернатором. Ростопчин гостил у великой княгини Екатерины Павловны и принца Георга Ольденбургского, а затем их высочеств посетил император Александр Павлович. Государь не жаловал графа Ростопчина. Но Екатерина Павловна убедила августейшего брата, что энергичный, деятельный, ненавидящий французов Федор Васильевич именно тот человек, который нужен во главе Москвы во время войны с Наполеоном.

— Прошу простить, ваше высочество, — промолвил я. — Ваше слово возымело решающее значение при назначении графа Ростопчина генерал-губернатором…

— He преувеличивайте моих заслуг! — Принц поднял руки. — Решающее слово осталось за Катей.

— Я подумал, что вы знаете Москву, общество. Не встречалось ли вам такое имя — Адриан Сюрюг?

— Адриан Сюрюг? — переспросил принц и рассмеялся. — Кто же не знает аббата Сюрюга? Он иезуит, настоятель храма Святого Людовика, глава общины московских католиков, а ко всему прочему духовник Екатерины Петровны, супруги графа Федора Васильевича.

Я едва не подпрыгнул от радости. Все улики указывали на то, что аббат Сюрюг и есть тот самый шпион, изловить которого поручил мне государь император. Убитый агент Гржиновский передал записку аббату Билло, а тот состоял в переписке с Сюрюгом. Зарезанный ранее Хоречко должен был передать фразу о жене Цезаря. Все сходилось! Аббат Сюрюг пользовался доверием супруги московского генерал-губернатора и, очевидно, через нее добывал важные для Наполеона сведения. «Жена Цезаря вне подозрений, а зря», — наверняка это сказано было про нее.

Я хранил невозмутимость, чтобы не смущать принца внезапной радостью. Правда, и некоторое разочарование испытывал я: чересчур просто все разрешилось. Впрочем, я и хотел поскорее покончить с этим делом и отправиться в действующую армию!

— Вы прибыли вдвоем, — не то спросил, не то констатировал принц.

— Да, — кивнул я. — Со мною надворный советник Косынкин. Хотя должен был поехать полковник Парасейчук. Его через Вязмитинова приставил наблюдать за мной Аракчеев.

— Почему вы так решили? — без особого интереса спросил принц Георг.

— Некоторые детали моей миссии известны были лишь мне и его величеству, — поведал я, под «некоторыми деталями» подразумевая поручение найти шпиона, а не убить корсиканского недомерка. — Но тут выяснилось, что чересчур много знает и Парасейчук. Полагаю, его величество если и посвятил кого-то в тонкости дела, так управляющего своей канцелярии Аракчеева, а не Вязмитинова.

— А что же Парасейчук? Где он? — насторожился принц.

— Телепает где-то позади в коляске, — ответил я.

— Оставайтесь ночевать здесь, а поутру отправитесь дальше, — предложил принц Георг.

— Премного благодарен, ваше высочество, почту зачесть и останусь с превеликим удовольствием.

— Андрей Васильевич, и вот еще… По поводу слухов о даме… — Принц неожиданно вернулся к деликатному вопросу. — Это замечательная женщина, но она есть предмет сердечной тайны…

Я чертыхнулся про себя. После такого признания будет непросто оправдаться перед вдовствующей императрицей за то, что не арестовал эту mistress^[26].

— Но это не моя тайна, — продолжил принц, — вот почему я не считаю себя вправе пускаться в откровения. Слухи, которые дошли до ее величества, простое недоразумение. Как только увижу Катеньку, расскажу ей все сам, посмеемся вместе, тем более что Катя знает и эту даму, и того человека, чьей сердечной тайной она является.

Я почувствовал облегчение. Получалось, что и в хитрости не стоит пускаться, чтобы отвертеться от щекотливого поручения императрицы Марии Федоровны.

— Я сегодня же напишу письмо ее величеству. И попрошу вас, Андрей Васильевич, со своей стороны успокоить императрицу-мать, — закончил принц.

— Сей же момент напишу, — заверил я его высочество.

— Не стоит торопиться, Андрей Васильевич, — многозначительным тоном произнес принц Георг. — Вам следует отдохнуть, а Марии Федоровне напишете из Москвы.

— Как вашему высочеству будет угодно, — ответил я, догадавшись, что мне уготован еще какой-то сюрприз, связанный с «чужой сердечной тайной». Сюрприз, призванный убедить меня в невинности отношений неизвестной дамы с принцем Ольденбургским.

Поневоле завладели мною мысли о незнакомке. Кто же она такая? Чья «сердечная тайна»? Видимо, близкого принцу человека, коли он принимает участие в ее судьбе. Воображение нарисовало красавицу, черты которой хотя проступили и не вполне ясно, зато были овеяны романтическим флером. И почему его высочество вынужден опекать ее? Не нужно ли освободить его от этой обузы? И почему принц настоял отложить письмо вдовствующей императрице? Что за сюрприз он мне уготовил? Может быть, доведется быть представленным таинственной незнакомке?

Утром оказалось, что его высочество Георг Ольденбургский покинул Тверь, пока мы спали. Он отправился в Ярославль.

Во время завтрака ко мне обратился лакей:

— Его высокородие генерал-провиантмейстер Лоза желает переговорить с вами.

— Так позови же его, — кивнул я.

В обеденный зал вошел генерал.

— Позвольте, Осип Николаевич, что за церемонии? — Я поднялся навстречу.

Генерал бросил короткий взгляд на Косынкина и смущенно улыбнулся. Вячеслав заметил его уловку, проглотил кофий и поднялся из-за стола.

— Господа, пойду проверить лошадей, — он оставил нас с генералом тет-а-тет.

Лоза смотрел на меня с каким-то странным выражением: в нем сочетались непонятная мне восторженность со смущением, словно собеседнику предстояло обременить важного человека какими-то пустяками.

— Что-то случилось, Осип Николаевич? — спросил я.

Генерал опустился на стул и вздохнул:

— Право, Андрей Васильевич, дело мое совершенно не заслуживает внимания. Я и не предполагал, что моя сугубо частная слабость даст пищу для слухов и бросит тень на его высочество.

— Простите, Осип Николаевич, не представляю, о чем идет речь. Но вдруг я сообразил, что генерал и есть герой романа, в котором вдовствующая императрица заподозрила зятя.

— Речь идет о женщине, — подтвердил мою догадку Лоза. — Я полюбил ее, страсть оказалась выше моих сил… Впрочем, я хотел положить конец, но было поздно… — Генерал бросил на меня виноватый взгляд. — Она ждет ребенка…

Он умолк и принялся ногтем царапать скатерть, собираясь с мыслями.

— Позвольте, Осип Николаевич! — Я поспешил к нему на помощь: — Вы говорите так, словно кто-то смеет вас осудить. А ребенок! Что может быть прекраснее?!

— Тут такие сложности, — пробормотал генерал. — У нее есть муж… Странная эта история — с ее мужем… Но я говорю не о том. Ради меня она бросила Москву, хотя в Москве, конечно, ей было лучше. Я снял для нас усадьбу, здесь недалеко. Поселил ее там… Я оставил с нею своего денщика… для ее же безопасности… она совершенно не говорит по-русски… Сами знаете, каково сейчас, если примут за иностранца…

Я насторожился. Но тут же отогнал подозрения. Шпиономания заразила меня. Дойдет до того, что увижу бонапартистку в мухе, жужжащей с французским прононсом. В России полно девиц, воспитанных так, что родного языка не знают.

Генерал продолжал оправдываться, и я слушал его для приличия.

— Случился пожар, дом сгорел, бедняжка осталась без крова, а я все время в разъездах… Они не знали, где искать меня… Она приехала в Тверь и здесь застала его высочество. А принц… он знал, я делился с ним… И конечно же его высочество, учитывая ее положение, предложил ей место в карете…

— Не волнуйтесь, не волнуйтесь, Осип Николаевич, — попросил я. — Я немедленно напишу ее величеству Марии Федоровне, чтобы она укоротила языки злым сплетникам. Вы лучше расскажите, Осип Николаевич, что за история с сыном купца Верещагина случилась в Москве? Императрица-мать крайне обеспокоена, чтобы невинный юноша не пострадал. Вы ничего не слышали?

— Как не прослышать? — На лице генерал-провиантмейстера появилось мучительное выражение. — История, признаться, и впрямь неприглядная. Он конечно же олух, в голове у него каша совершеннейшая. Я имею в виду этого Михайлу, сына купца Верещагина. Видать, из озорства, сугубо из желания похвалиться, что имеет доступ к секретным, к запрещенным материалам, показал в кофейне речь Наполеона, произнесенную в Дрездене…

— А откуда у него доступ к секретным документам? — поинтересовался я.

Лоза скорчил пренебрежительную ухмылку и махнул рукой:

— Да что там секретного? Граф Ростопчин запретил иностранные газеты. А этот Верещагин переписал речь Наполеона из гамбургской газетенки. Вот в этом-то все дело и кроется! — Осип Николаевич с торжествующим видом поднял указательный палец и улыбнулся. — Все понимают, что сам по себе Верещагин не имеет никакого значения для Ростопчина. Московский генерал-губернатор раздул вокруг купеческого недоросля скандал с одной лишь целью — опорочить почт-директора Ключарева. А тут уже попросту личная неприязнь. Ключарев — масон, а Ростопчин страсть масонов ненавидит!

— Масонов граф Ростопчин и правда не жалует, — кивнул я. — Однако же это не помешало ему выступить за назначение Кутузова главнокомандующим. А ведь Михаил Илларионович тоже масон.

Мы въехали в Москву через Тверскую заставу. Я ожидал, что и здесь увижу множество подвод бегущих из города жителей. Но к немалому удивлению, таковых были единицы. Вслед им летели комья грязи и оскорбления от праздных храбрецов, нарочно карауливших у заставы, чтобы покуражиться над беженцами. Противоречивые мысли охватили меня. Гордость за жителей Москвы смешалась с сожалением о грядущей их участи.

Мы отправились на Петровку прямиком в дом моего тестя. Переступил порог — и поднялась суматоха!

— Барин! Барин приехали! Андрей Васильевич! — закричал на всю Петровку Федька.

Мгновение — и в объятиях моих оказалась Жаклин.

— Умыться, умыться б с дороги, — вымолвил я.

Она не слушала, захватила лицо ладошками, осыпала поцелуями, я целовал ее горячие губы, пылавшие щеки, а дочери, Аннетт и Катрин, уже висели на шее.

— Дайте ему хоть отдышаться с дороги, — прогремел голос тестя.

Сергей Михайлович уже готовился почивать и вышел в ночном колпаке. Он без церемоний отогнал Жаклин и девочек, сам заключил меня в объятия, а дочки, уразумев, что дед провел их, кинулись к нам и устроили кучу малу.

— Эх, Мартемьяныч, — так по-свойски прозывал я тестя. — Сколько ж времени не виделись!

— Дак ты ж в аглицкий свой парадиз еще и дочку, и внучек увез! — с чувством воскликнул тесть и в шутку замахнулся на меня кулаком.

Подоспели Натали Георгиевна и горничная Дуняша.

— Андрей, Андрей, Андрюша, а я вот только-только гранд-пасьянс разложила! — быстро проговорила теща. — Король выпал. Я так и подумала, что нынче же ты приедешь!

— Натали, так ты с магазинами мухлевала, пока король не вышел, — упрекнул ее Мартемьяныч.

— Знакомьтесь, надворный советник Вячеслав Сергеевич Косынкин, — представил я спутника.

Тот следил за происходящим, как завороженный. Состоялось знакомство. Радостное возбуждение охватило и Косынкина. Пока Вячеслав расшаркивался перед моей семьей, я подошел к шкафу-витрине, сделанному когда-то по моему заказу брюссельским мастером. За стеклом стояли кофейные пары. Я залюбовался своей коллекцией.

— Все сберегли. Ни одной не разбили. — Сергей Михайлович подошел неслышно и остановился за моей спиной. — И для новых чашечек нашлось место. Вон они. Жаклин привезла, все в целости.

Он указал на две новенькие чашечки от компании «Веджвуд».

Но гордостью моей коллекции были пары из бисквитного фарфора русского мастера Сергея Конькова. Пользоваться ими по назначению не представлялось возможным. Внутри каждой чашечки существовал целый мир — цветы, бабочки, стрекозы и кузнечики, — и все тончайшей работы, все из фарфора.

— Великолепно! — Я еще раз обнял тестя.

— А где Жан? Где твой слуга? — поинтересовался он.

— Как — где? — спросил я.

— Чему удивляться? — сказал Вячеслав. — Он поехал на перекладных, а то и на долгих^[27], а мы верхом. Конечно же мы его обогнали.

— Да, оно, конечно, по-другому и быть не могло, — промолвил я. — Значит, пока мы верхом тряслись, он где-то спал. What a dog!

— Фу, что за выражения! — возмутилась Жаклин.

Получалось, что граф Ростопчин пока не знает о моих подозрениях относительно аббата Сюрюга. Возможно, это и к лучшему. Прежде чем предпринимать какие-либо действия, стоило посоветоваться с кем-то, кто хорошо знаком с обстановкой в Москве. Пожалуй, в первую очередь нужно было разыскать де Санглена.

— Что ж, умыться так и не дали, — промолвил я. — Готовьте ужин, а я покамест по служебной надобности навещу кое-кого.

— Но ты только порог переступил?! — возмутилась Жаклин.

— Служба, солнышко, служба. Я ненадолго, а в качестве заложника оставляю с вами господина Косынкина.

— Да, к Анастасии Кирилловне, пожалуй, сегодня уже будет поздно, — сухо произнес Вячеслав.

Надворный советник, готовый, судя по вытянувшейся в струнку фигуре, ехать, куда прикажу, поник. А Жаклин бросила на меня укоризненный взгляд.

Я отправился пешком на Малую Дмитровку. Дом капитана Уварова оказался угловым на пересечении с Успенским переулком. Я осведомился, на месте ли де Санглен. И получив утвердительный ответ, велел доложить обо мне.

С первой же минуты я почувствовал расположение к директору Высшей воинской полиции, во многом, наверное, благодаря тому, что мы оказались одного возраста. И даже мысли об участии де Санглена в деле Сперанского как-то померкли. Что поделаешь? У всех разные мнения о том, что лучше для России.

Я передал Якову Ивановичу документы от Аракчеева. Он быстро пробежал их цепким взглядом и поднял на меня глаза:

— Итак, прибыли ловить шпиона.

— Полагаю, что имя его мне известно, — ответил я.

— Так зачем же приехали ко мне? — улыбнулся шеф Высшей воинской полиции. — Сразу же и арестовали бы его.

— Государь предупредил, что ваше ведомство привыкло работать тонко, — ответил я. — Я подумал, что наблюдение за агентом может принести больше пользы, чем немедленный арест.

— Ну хорошо. — Де Санглен подался вперед и сцепил руки. — Рассказывайте, кто он, ваш шпион, и откуда уверенность, что это именно он.

Я поведал обо всем, что было мне известно, упомянул и об убитых агентах генерала Вилсона. Директор Высшей воинской полиции слушал внимательно, а когда я закончил, еще некоторое время молчал. Я решил, что он ждет моих соображений о необходимых действиях.

— Ваше прево…

Но де Санглен перебил меня:

— Бросьте, граф, обойдемся без титулов. Думаю, вы ошибаетесь. Аббат является духовником графини Ростопчиной, они встречаются раз в неделю. Генерал-губернатор при всей своей несуразности вряд ли допустил бы шпиона в своем доме. Уверен, он успел изучить аббата со всех сторон. Однако, если угодно, вы можете проверить эту версию.

— Проверить? — переспросил я. — А может, стоит арестовать аббата и допросить?

— Да что уж допрашивать?! — воскликнул с сарказмом де Санглен. — Сразу убить! Полицеймейстеры сплошь и рядом так и поступают.

— Я не призываю творить беззаконие, — промолвил я.

— Я шучу, шучу! — Де Санглен поморщился и перешел на серьезный тон: — Мы не хватаем людей только по подозрению. Мы должны найти доказательства, документы…

— Но агенты могут действовать без документов, передавать сообщения устно, — заметил я.

— Разумеется, позвольте договорить, — ответил де Санглен. — Да, конечно, документы не самое важное. Намного важнее выявить связи агента, а то и заставить его работать на нас. Если же начать дело с ареста, его связники разбегутся. В наших руках окажется один шпион, но мы упустим сеть, а в этой сети пойманному агенту быстро найдется замена.

Тут я позволил себе саркастическую улыбку:

— И графиня Ростопчина немедленно выберет нового духовника непременно из числа французских агентов.

— Согласен, здесь случай особый. Аббат Сюрюг человек видный, и ему, главе католической общины, патент от Бонапарта ни к чему. Но и спешить не стоит. Давайте поступим так. — Де Санглен с видом стратега опустил обе ладони на стол, приготовившись изложить план действий. — Граф Ростопчин и вся его семья квартируется в Сокольниках.

— В Сокольниках? А имение в Вороново? — спросил я.

— Вороново уж совсем далеко. — Де Санглен поморщился. — Сокольники, конечно, тоже не ближний свет. Там находится казенная дача губернатора. Каждый день к восьми часам утра он приезжает в Москву во дворец на Лубянке. Задний двор дворца как раз выходит к собору Святого Людовика, настоятелем которого и служит ваш аббат. Раз в неделю, — а завтра именно этот день, — графиня Ростопчина приезжает к обеду, который дает генерал-губернатор в своем дворце. На обед приглашается и ваш аббат. Учитывая ваше давнее знакомство с графом Ростопчиным еще по службе в Коллегии иностранных дел, вы сможете без труда получить приглашение на обед. Присмотритесь к аббату, постарайтесь задержать его, увлеките беседой. А мы тем временем обыщем его дом. Впрочем, не думаю, что Сюрюг хранит бумаги. Уж точно патента мы там не найдем.

— Патент Бонапарта? — уточнил я.

— Да. Большинство агентов получают патенты от императора французов. Они рассчитывают, что Бонапарт займет Москву, на этот случай им и требуется документ, подтверждающий заслуги перед французами. А для нас такой патент — доказательство.

— Да, француз-иезуит, пожалуй, и впрямь не нуждается в подобном свидетельстве, — согласился я.

— У нас нет сведений, что сам Сюрюг занимается шпионской деятельностью. Но скажу так: не вся его паства — шпионы, но все шпионы — его паства. Так что давайте, завтра проверим его во время обеда, хотя на удачу я не рассчитываю. Я думаю, шпион, которого государь поручил вам поймать, наш давний знакомый. Точнее, знакомая. Скажу больше, я уверен, что это она.

— Но кто — она? — воскликнул я.

— Польская графиня, — сказал де Санглен. — Алина Коссаковская. Все приметы сходятся, — продолжил Яков Иванович. — Это она, наша графинюшка.

— Воля ваша, но я такой уверенности не разделяю.

— Вы в нашем деле новичок, — заметил де Санглен. — А я уже несколько месяцев гоняюсь за Коссаковской.

— В любом случае графиню нужно поймать. Буду рад, если окажется, что я ошибался. И если она и тот агент, которого ищу я, — одно лицо, нас ждет двойная удача.

— Вы хотя и новичок, но совершенно правильно мыслите, — с удовлетворением произнес де Санглен и вдруг поинтересовался: — Давно приехали?

— Только что, — ответил я. — Остановился в своем доме на Петровке…

— Устали с дороги, — сказал он. — Отдохните сегодня, а завтра возьмемся за дело.

— Благодарю. — Я кивнул. — Признаюсь, и вправду устал: ехали верхом почти всю дорогу.

— Ступайте домой. Только вот что. Пошлю-ка я своего человека проводить вас до дома. А то народ теперь самосуд творит по ночам. А вы… — Он окинул меня таким взглядом, словно видит насквозь, и продолжил: —…уж больно на иностранца похожи. На англичанина. Но простой народ разбирать не будет.

Я смутился. А де Санглен приоткрыл дверь и позвал:

— Ривофиннолли!

Вошел молодой человек с черными как смоль волосами.

— Знакомьтесь, — бросил де Санглен.

— Винцент Ривофиннолли, — поклонился вошедший.

— Отставной ротмистр австрийской армии, сам итальянец, — дополнил Яков Иванович. — Теперь служит у нас.

— Граф Воленский, — представился я и заметил де Санглену: — Стало быть, и в вашем ведомстве имеется паства аббата Сюрюга.

— У меня проверенные люди. Можете полностью им доверять, — серьезным тоном ответил Яков Иванович и приказал итальянцу: — Граф Воленский привез новые сведения о нашей старой знакомой…

— Графине Коссаковской, — со знанием дела подхватил Ривофиннолли.

— Граф прикомандирован к Высшей воинской полиции, — сообщил де Санглен. — Только с дороги. Проводите графа домой. Завтра будет непростой день.

Мы отправились на Петровку. Сделали несколько шагов, и я рассмеялся. Итальянец хмыкнул, но не решился спросить о предмете моего веселья. Я не стал томить его и сказал:

— Забавная история. Француз де Санглен поручил итальянцу проводить до дому русского, который так похож на англичанина, что местные патриоты могут его убить, приняв за француза.

Ривофиннолли рассмеялся.

— А что ж эта графиня Коссаковская, сильно досадила? — спросил я.

Мое первое благоприятное впечатление о де Санглене померкло оттого, что он своими замечаниями умышленно направлял работу на поимку польской графини, хотя из моих сведений вовсе не следовало, что она и есть тот агент, розыск которого поручил мне государь император.

— Еще как досадила! — с готовностью ответил Ривофиннолли. — Она повинна в гибели нашего сотрудника.

— Вот как, — промолвил я с грустью, но и одновременно с долей небрежности в голосе. — К сожалению, смерть — печальное, но обыденное явление во время войны.

Итальянец немного помолчал и пустился в неожиданные откровения:

— Она появилась еще в Вильно. Мы доподлинно знаем, что она имела задание убить русского царя. Совершенно непонятно, почему она этого не сделала при первой же возможности.

— А у нее была такая возможность? — поинтересовался я.

— Вот именно, — подтвердил Ривофиннолли и продолжил шепотом: — Де Санглен принял ее за mandato^[28] и устроил царю Александру тайное свидание с нею. Она столько времени провела наедине с царем, но ничего не предприняла! Вероятно, на первое свидание она из осторожности пришла без оружия. Графиня была уверена, что последуют новые приглашения. Но де Санглен оказался на высоте — он раскусил ее…

Оказался на высоте! Я хотел спросить итальянца: вы это всерьез? Но сдержался. Вспомнились слова Вязмитинова о том, что де Санглен озабочен тем, как открутить головы девкам, которых поставлял в будуары августейших особ.

Некоторое время мы молчали. И моя сдержанность оказалась вознагражденной: Ривофиннолли пустился в откровения. Его дальнейший рассказ о графине Коссаковской поражал всякое воображение. Оглядевшись по сторонам, он негромко начал:

— Вообще-то графиня давно мертва…

— Мертва? — удивился я. — Вы точно это знаете?

— Совершенно достоверные сведения. Мы же сами и убили ее, — сказал он и с некоторым смущением добавил: — Не я лично, а полковник Розен и полковник Ланг.

— Holy Moley^[29] скачет в поле, — обронил я.

Я взглянул на ротмистра Ривофиннолли, пытаясь понять, что скрывается за его смущением: то ли он не одобряет убийство женщины и оправдывается тем, что не участвовал в нем лично; то ли он огорчен тем, что не ему, а другим довелось расправиться с опасным противником.

— Розену и Лангу можно доверять, — продолжал итальянец. — Я уверен, что они покончили с нею.

— Так, может, стоит доложить об этом де Санглену? — спросил я в расчете на новые откровения.

Положение дел оказалось крайне странным. Директор Высшей воинской полиции гоняется за какой-то шлюхой, его подчиненные знают, что она давно мертва, сей факт скрывается от шефа, но без особой нужды сведениями о ее смерти выкладываются мне, человеку новому и по большому счету случайному.

— Де Санглен знает, — ответил Ривофиннолли. — Ее убили по его личному распоряжению.

— Тогда, простите, я ничего не понимаю, — признался я.

— Графиня Коссаковская пережила несколько покушений, — сказал итальянец. — Несколько раз ее считали мертвой, и вдруг она объявлялась вновь целая и невредимая. Сам де Санглен не видел ее трупа, и по прошествии времени у него появилась навязчивая мысль, что девица обхитрила Розена и Ланга и сумела от них улизнуть.

За разговором мы дошли до Петровки и остановились возле богатого дома моего тестя.

— А может, у де Санглена есть веские причины сомневаться… — начал я.

Но Ривофиннолли прервал меня:

— Нет-нет, я совершенно точно уверен, что Розен и Ланг добросовестно выполнили поручение.

Мы расстались. Я переступил порог дома с омерзительным чувством. Вместо того чтобы идти в армию и сражаться с противником лицом к лицу, я присоединился к тем, кто об убийстве женщины говорит как о добросовестно выполненном поручении.

«Немудрено, что призрак графини преследует вас», — подумал я о директоре Высшей воинской полиции.

Жаклин читала французский роман при свечах. Я забрался к ней в согретую постель под уютный горячий бок, обхватил ее за талию, — книга упала на пол.

— Ты любишь французские романы и в вашей семье принято называть друг друга на французский манер — Натали, Серж, Жаклин, — с некоторой укоризной сказал я.

— И что? — супруга рассмеялась. — Тебе хотелось бы называть меня на русский манер — Акулиной?

Я хмыкнул:

— Я мог бы называть тебя Линой…

— И называл бы! — она рассмеялась еще громче. — Но разве в семье бывает такое?! Нет, это идет от души, само собой! Невозможно договориться! — она продолжила театральным голосом. — Ах, дорогуша, с завтрашнего дня буду звать тебя Линой… Заюшкой… Душечкой, хрюшечкой! А чем тебе не нравится Жаклин?!

— Ну, ведь идет война с французами.

— Глупости! — без колебаний ответила она. — Французами овладело какое-то воинственное настроение, мода такая: они вообразили себя законодателями мира. Но это пройдет, пройдет. А французский язык останется, останутся французские романы…

— Пройти-то пройдет, как ты сказала, мода. Но мы? Мы разве простим их? Они вторглись в пределы России!

— Милый, вот увидишь, они заплатят за это высокую цену, — тихо, но с непоколебимой уверенностью промолвила Жаклин.

— Да, ты говоришь о них, — возразил я, — я говорю о нас. Мы их выгоним, конечно, победим. Но простим ли мы их?

— Мы пожалеем их, — ответила Жаклин.

— Послушай, а почему бы тебе не уехать с детьми? И Мартемьяныч с Натали Георгиевной уехали бы — вот хоть к сестре его Амали Поцелуевой-Горевой. А ты с детьми могла бы вернуться в Лондон.

— Вот еще! — вспыхнула Жаклин. — Мы только что из Англии!

— Так было бы безопаснее, — сказал я.

— Да чем же в Москве-то хуже? На улице никто меня Жаклин не называет, обращаются исключительно по имени-отчеству — барыня Акулина Сергеевна. Так какая же еще опасность может нам угрожать в Москве…

— Ну, мало ли что.

Я был не вправе раскрыть Жаклин тайну, но решил, что еще успею настоять на отъезде. А она сказала:

— Я не склонна преувеличивать опасность и не поддамся панике, можешь не волноваться за меня.

Blimey! Она думала успокоить меня этими словами!

— Жаклин! — произнес я важным тоном. — Ты убьешь меня…

— Не раньше, чем выдадим замуж дочерей и устроим их будущее! — откликнулась она.

— Я должен уехать.

— Сейчас? — удивилась она.

— Дела, — с сожалением сказал я. — Время такое.

Жаклин покачала головой, с досадой вздохнула и сказала:

— Пожалуй, ты прав, французов мы не простим. Намою жалость уж точно пусть не рассчитывают.

Я разбудил Кузьмича и велел заложить коляску.

— Знаешь губернаторскую дачу в Сокольниках? — спросил я.

— Кто же не знает?! — ответил старик.

— Вези туда, — велел я.

Путь оказался неблизким, я даже успел пару снов увидеть.

— Подъезжаем. Вон она — Рыбинка, — оповестил меня Кузьмич.

Я выглянул в окно. Вдоль дороги тянулись деревья, за ними в темноте угадывалась речка.

Вдруг мне почудилось какое-то движение. Я встряхнул головой, отгоняя остатки сна, пригляделся — так и есть, меж деревьями маячила человеческая фигура.

— Кузьмич, останови! Что там?

— Рыбинка, а на той стороне как раз губернаторская дача, — сообщил он.

— Обожди-ка здесь.

Я спустился на землю и, неслышно ступая, двинулся к берегу. Незнакомец был так захвачен своим делом, что не заметил моего приближения. Отсюда открывался вид на противоположный берег. Несмотря на ночную пору, при свете луны и фонарей превосходно просматривался большой дом. Он стоял под углом к реке, двор спускался к берегу, вдоль которого вилась дорожка от черного входа. Парадный подъезд разглядеть было нельзя, виднелся только подъездной круг, а за ним серебрился пруд.

В доме не спали, из окон струился яркий свет, — свечей хозяева не жалели.

Незнакомец на этом берегу наблюдал через подзорную трубу за домом генерал-губернатора.

Я обнажил шпагу и коснулся острием его шеи. Лазутчиком он оказался доморощенным, даже не сообразил, что это оружие, и отмахнулся как от еловой ветки.

— А ну-ка, любезный, повернись, только медленно, а то голову снесу! — приказал я.

— Братцы! Убивают! — истошно завопил незнакомец.

Послышался топот, хруст веток, кто-то с разбегу налетел на меня, сшиб с ног, мы покатились кубарем, мелькнули бородатые рожи, тяжелый кулак опустился на мою голову.

— What the hell?![30] — закричал я.

Крепкие руки схватили меня за плечи и рывком поставили на ноги. Я оказался в окружении пятерых бородачей, вырядившихся купцами.

— Глянь, немец! — выкрикнул один из них.

— На англичанина похож, — промолвил другой.

— What the crap is happening here?^[31] — сорвалось у меня с языка.

— Англичанин, точно вам говорю, — буркнул мужик.

— Чуть было голову мне не снес! — воскликнул мужик с русой копной волос и бородою. — И главно, по-нашему лопотал так чисто!

— А какого рожна ты следишь за домом генерал-губернатора?! — рявкнул я.

— Во-во! Я ж говорю, вон как по-русски языком чешет!

— Так англичане ж вроде за нас будут, против французов, — промолвил кто-то.

На его реплику никто внимания не обратил.

— Повесим шпиона! — бросил клич тот, что принял меня за англичанина.

— Я тебе, мать твою, повешу сейчас! — взревел я.

— А может, и наш, — неуверенно произнес русый мужик.

Сверху послышался шум: кто-то, не разбирая дороги, спускался к нам.

— Барин! Барин! Где вы? — донесся голос Кузьмича.

Он скатился вниз, едва не плюхнувшись в воду. Окружавшие меня мужики рассмеялись. Я протянул Кузьмичу руку и помог встать.

— Что?! Что тут такое?! — испуганно вращал он глазами.

— Ничего-ничего, Кузьмич, успокойся! Мы тут друг друга за шпионов приняли!

— Какой же это шпион?! — завопил Кузьмич. — Барин это наш, Андрей Васильевич!

— Вот повесим и тебя заодно с твоим барином, — прозвучало в ответ.

— Да что же вы, люди добрые… — взмолился Кузьмич.

— До войны были добрыми, — огрызнулись в ответ. — А теперь с нашей добротой француз вона уже чуть не в Москву припер! Повесим шпиона!

— Сударь, — воскликнул я, обращаясь к русому, — да это же я вас за шпиона принял!

Он не ответил, а его товарищ сказал:

— А губернатор сказывал, всех шпионов к нему вести!

— Поведем! Поведем к губернатору! — одобрили идею остальные.

Они схватили меня под руки с двух сторон и повели вверх по косогору и далее по дороге, ведущей к усадьбе. Я не сопротивлялся. Кузьмича не тронули, он забрался на козлы, и коляска на некотором удалении двинулась следом. На подходе к усадьбе путь нам преградили двое будочников.

— Вот, шпиона к губернатору привели, — сказал русый.

Будочники сперва взглянули на меня скептически, но

увидели во мне что-то такое, что убедило их в правоте задержавших меня купцов.

— Сейчас доложим, — сказал один и отправился вглубь усадьбы.

— Любезный, не сочтите за труд, скажите губернатору, что задержали графа Воленского! — крикнул я вслед.

Второй будочник с презрительной ухмылкой разглядывал меня все время, пока не вернулся его товарищ.

— Сказал, что я граф Воленский? — спросил я.

— Что шпион, сказал, — буркнул тот. — А какой ты граф, мне неведомо. Идите за мной!

Он двинулся вперед, меня повели следом. Будочник проводил нас в сад, где, несмотря на поздний час, граф Ростопчин и двое господ пили кофий. Я узнал князя Юсупова и Николая Михайловича Карамзина.

— Что за история?! — вскрикнул граф Ростопчин, увидев меня.

Он вскочил из-за стола и двинулся ко мне с распростертыми объятиями.

— Вот не ожидал! Не ожидал! Откуда ты?! — Федор Васильевич обнял меня, прижал к груди, оттолкнул, окинул взглядом и воскликнул: — Судя по виду, прямо из Англии.

— Такая история! — ответил я. — Вообразите, как ни стараюсь прослыть за русского, а все принимают меня за англичанина!

— Вот так, — граф Ростопчин развел руками, — как послал я тебя десять лет назад в Англию с миссией^[32], так тебя лондонские туманы и проглотили!

Задержавшие меня бородачи с угрюмым смущением топтались на месте. Я заметил свою шпагу у одного из них и протянул руку:

— Вы позволите, сударь?

Он пожал плечами и передал шпагу мне. Я убрал ее в ножны.

— Мы думали, шпион, — виноватым голосом пробурчал он.

— Ступайте с богом, братцы, — сказал граф Ростопчин. — Это мой старый друг!

Они побрели прочь.

— И ты ступай, — отпустил Федор Васильевич будочника.

— Здравствуйте, ваше сиятельство, Николай Борисович, — поздоровался я с князем Юсуповым. — Вы, верно, помните меня. Моя тетушка графиня Неверова лет десять тому назад снимала флигель у вас. Нашими соседями были Пушкины. У них еще мальчонка такой смуглый был, я, признаться, за вашего арапчонка было принял его.

— Как же мне вас не помнить, Андрей Васильевич? — ответил старый вельможа. — Вы тогда еще стрельбу под моими окнами устроили!^[33]

— Здравствуйте, Николай Михайлович, — повернулся я к Карамзину. — Ваша муза Клио задала всем жару.

— Историю, любезный друг, творит Федор Васильевич, — ответил историограф, — а я едва успеваю за ним записывать.

— Николаю Михайловичу теперь не до музы, — сказал граф Ростопчин. — Он помогает мне писать указы и сочинять афишки. Вот небольшой отдых устроили, нам еще десяток распоряжений накатать нужно. У нас ведь пока с самого верха распоряжения не будет, никто не пошевелится. А столько нужно! Свободные помещения, места в госпиталях, — скоро много раненых будет! Кутузов лопат требует, хлеба, само собой. Все до последнего отправляем светлейшему в армию. А сколько здесь запасов хлеба нужно! О-о! Если армия до Москвы отступит, так здесь нужно будет ее кормить, здесь раненых принимать! — И без всякой связи граф спросил меня: — Ну а ты какими судьбами?

— По личному поручению его величества, — сказал я многозначительным тоном.

Но Федор Васильевич, не дослушав моих слов, обнял меня за плечи и развернул так, что мы оба, как актеры перед публикой, застыли перед Карамзиным и князем Юсуповым.

— Знаете что, друзья?! — с театральным пафосом произнес Федор Васильевич. — Вот помню, как мы с графом так же стояли перед императором Павлом Петровичем…

— Ну, положим, не в обнимку, — промолвил я.

Но моих слов никто не расслышал — граф Ростопчин всецело владел вниманием собеседников.

— Император тогда спросил, уверен ли я, что граф справится, — продолжил Федор Васильевич. — И я сказал: ваше величество, отправьте меня взять штурмом ворота ада, и я не дрогну, если рядом будет граф Воленский. Император согласился, а я… — он сделал мелодраматическую паузу. — Я отправил графа Воленского одного в самое адское пекло!

Князь Юсупов и Карамзин поднялись и набросились на меня с чувственными рукопожатиями. Они бы и деревянной чурке рукоплескали, если бы граф Ростопчин спел в ее адрес панегирик с таким же пылом.

Князь восторженно завладел моими руками и что-то хвалебное говорил, потрясая их. Карамзин норовил обнять за плечи, но вновь вмешался граф Ростопчин.

— Ну, довольно-довольно! Еще дел полно, — пробурчал он и, тронув меня за руку, промолвил: — Сейчас пройдем в кабинет.

В груди моей словно перевернулось сердце. Граф Ростопчин полагал, что творит историю, а на самом деле был слепым орудием замысла его величества. Я был посвящен в этот замысел, а он, генерал-губернатор, нет. Что-то вспыхнуло во мне, и я решил, что, оставшись с графом наедине, расскажу ему о действительных планах его величества и главнокомандующего Кутузова.

— А я, пожалуй, поеду, — промолвил князь Юсупов. — Пора и честь знать.

Он коротко попрощался и зашагал по дорожке. Из темноты, невидимый доселе, вынырнул его слуга, и они направились к главному подъезду, где поджидала карета.

Карамзин присел за стол, но тут же поднялся и предложил:

— Федор Васильевич, друг мой, а давайте я пройду в кабинет, займусь распоряжениями, а вам с графом сподручнее будет на свежем воздухе.

— И то дело, — согласился генерал-губернатор. — Подготовьте предписание Татищеву начать подготовку к эвакуации. Самое важное, пусть немедленно займутся упаковкой вещей. Только тогда кригс-комиссар сможет определить численность требующихся лошадей. Так! И госпиталь! Госпиталя нужно здесь разворачивать! Подготовьте предписание генерал-майору Толстому со всех окрестностей собрать докторов, лекарей. Всех сюда, в московские госпитали.

— А может, на всякий случай раненых эвакуировать? — сорвалось с моих уст.

— Нельзя, милостивый государь, — поучительным тоном сказал он. — Ты же слышал, какое распоряжение я даю Толстому: всех лекарей, докторов в Москву согнать. Решительно, вероятность того, что здесь появится Наполеон, ничтожна. — Федор Васильевич выдал короткий смешок. — Но я генерал-губернатор, а не досужий обыватель. Я обязан подготовить вверенный мне город к худшему. Если придется биться с Наполеоном у стен Москвы, то врачи и лекари нужны будут здесь. Так куда же ты предлагаешь раненых отправлять?! Кто будет ухаживать за ними, если лекари здесь останутся?

Я знал, что скрываю важные сведения. Но, с другой стороны, что я мог сообщить московскому главнокомандующему? Разве государь император сказал, что Москва будет непременно сдана? Нет, его величество говорил о том, что мы должны предусмотреть и такой вариант. Вот и граф Ростопчин только что сказал, что обязан подготовить город к худшему.

Появился лакей, быстро собрал со стола грязную посуду и, получив указание принести свежего кофия, направился к дому. Федор Васильевич взглянул на меня испытующе, но пока слуга не отошел достаточно далеко, я не стал говорить о главном. Кивнув в сторону реки, я промолвил:

— Вообразите, Федор Васильевич, надо мною чуть было самосуд не устроили! Счастье, Кузьмич вмешался, а то висел бы сейчас на березе! Эти господа, купцы что ли, с того берега Рыбинки наблюдают за вашим домом. Я остановился выяснить, кто такие, по какому праву следят за губернаторским домом…

Граф Ростопчин махнул рукой:

— Купцы и есть. А следят они за домом, чтобы знать, когда из Москвы бежать. Как увидят, что генерал-губернаторша с детьми пятками засверкали, так и купцы деру дадут, — объяснил Федор Васильевич. — Уж сколько раз говорил я: не беспокойтесь, я и моя семья Москву не оставим! Что за народ! Всё не верят, всё дозоры добровольные устраивают.

Я пожалел о сказанном, сделалось совсем неловко перед графом. Связанный данным императору словом, я был не вправе открываться Федору Васильевичу, но уже теперь знал, что позднее он ни за что не простит меня. Но, впрочем, что я могу сказать ему сейчас? Что прочел что-то такое в глазах его величества, из-за чего думаю, что Москва скорее всего будет сдана? Так Федор Васильевич ответит, что у меня попросту разыгралось воображение.

Лакей исчез в доме, и я стал рассказывать о шпионе, о происшествиях в Санкт-Петербурге и о встрече с де Сангленом. Конечно же о подозрениях в отношении супруги генерал-губернатора я ни словом не упомянул, но он заговорил об этом сам:

— Аббата Сюрюга я конечно же прекрасно знаю. К нему очень расположена Екатерина Петровна, и он бывает в моем доме. Кстати, будет и завтра. Приходи к нам на обед — глядишь, и ты составишь о нем собственное мнение. Я не думаю, что аббат шпионит, хотя — тут Санглен прав, — наверняка среди его паствы много шпионов. — Немного помолчав, граф Ростопчин промолвил: — Странные, конечно, эти слова о жене Цезаря. Словно нарочно сказаны, чтобы бросить тень на мою супругу.

Вернулся лакей и поставил на столик горячий кофий. Граф Ростопчин отпустил слугу и, выждав, пока тот удалился, продолжил:

— Всем мерещатся заговоры. А ловить шпионов никто не умеет. Государь распорядился создать в каждой армии Высшую воинскую полицию. Но из этого ничего не вышло. Работает лишь Высшая воинская полиция Первой Западной армии во главе с де Сангленом. Но что это за работа, если штаб полиции находится здесь, а не при Главной квартире? Лучше всех устроился Барклай. — Федор Васильевич невесело усмехнулся. — Он попросту всех подозреваемых отсылает ко мне. Они приезжают с секретными донесениями в качестве курьеров, а в письмах от Барклая содержатся просьбы задержать их в Москве и по возможности проверить.

Я застыл с чашечкой кофия. Выходит, в окружении генерал-губернатора полным-полно шпионов.

— И много у вас таких… подозреваемых?

— Полковник Влодек Михаил Федорович, майор барон фон Леверштерн, Браницкий с Потоцким, Любомирский, — перечислил граф Ростопчин.

— Вы не могли бы уточнить, в каких числах прибыл каждый из них? — попросил я.

— Первым был князь Любомирский. Его я переправил в Петербург. А подозрение на него пало после сражения при Молевом болоте двадцать седьмого июля…

— Двадцать седьмого июля, — повторил я. — Отпадает! Значит, к моему делу они отношения не имеют.

— Отчего же ты так решил? — спросил генерал-губернатор.

— Донесение Роберта Вилсона появилось намного раньше. И касалось оно шпиона, уже тогда собиравшего сведения в Москве, — объяснил я.

— Я вот думаю, а не скрывается ли этот твой шпион в московском почтамте?

— Вы имеете в виду дело Верещагина? — спросил я. — О нем наслышаны даже в Петербурге.

Федор Васильевич уловил скептические нотки в моем голосе и серьезным тоном ответил:

— Да, я имею в виду дело Михайлы Верещагина.

Голос графа прозвучал с некоторым вызовом. Я вспомнил де Санглена, одержимого страстью изловить какую-то блудливую графиню, а теперь еще и генерал-губернатор с навязчивой идеей о шпионе в лице несчастного купеческого недоросля.

— Федор Васильевич, я не имею представления об этом деле. Знаю лишь, что в Петербурге к нему относятся с большим сомнением… — промолвил я осторожно

— А я думаю, напрасно! — Голос его прозвучал резко.

— Говорят, попался какой-то молодой глупец, вся вина которого лишь в том, что он из ребячества переписал запрещенную газетенку и хвастался этим в кофейне.

— И все? — с возмущением спросил генерал-губернатор.

Я только руками развел в ответ. Федор Васильевич вздохнул, опустошил единым глотком кофейную чашечку и, смягчившись, сказал:

— Вижу, ты многого не знаешь. Тогда послушай меня. Михайла Верещагин конечно же недоросль, переписал запрещенную газетенку, похвастался товарищам, делов-то. Не был бы купеческим сыном — кнута ему! А раз купеческий сын — отдать родителям, отцу наказать, чтобы ремня ему всыпал! Уж отец-то его Николай Гаврилович постарался бы, тут будь уверен.

— Выходит, дело не в нем? — спросил я.

— Дело не в нем — дело в почт-директоре Ключареве, — ответил граф Ростопчин. — Его поведение представляется крайне подозрительным. Вот послушай. Я отправил на почтамт полицеймейстера Егора Александровича Дурасова вместе с этим Верещагиным. Сперва его, полицеймейстера, не впускает какой-то надворный советник Дружинин, экзекутор почтамта. Затем Дурасов добился того, чтобы навстречу к нему вышел сам почт-директор Ключарев. Тот забрал Верещагина у полицеймейстера и несколько минут беседовал с арестованным с глазу на глаз! Вопрос: о чем они говорили? Чего так испугался почт-директор?!

Я молчал, ожидая, что Федор Васильевич выскажет собственные предположения.

— Знаю, что говорят в Петербурге, — продолжил он. — Дескать, граф Ростопчин ненавидит Федора Петровича за то, что тот масон. Да, он масон и, между прочим, не простой масон, а мастер ложи «Святого Моисея», член ложи «К мертвой голове», один из членов директории восьмой провинции! И такого человека держат на посту почт- директора!

Я вздохнул, развел руками и произнес:

— Но ведь и князь Кутузов — масон…

— Однако я настаивал на том, что именно он должен встать во главе русской армии! — подхватил граф Ростопчин.

— А Ключарев…

— А вот теперь послушай, — перебил меня граф. — Ты знаешь, что делают французы, когда занимают города? — Не дожидаясь ответа, он продолжил: — В покоренный город входит авангард Иоахима Мюрата. И первое, что делает кавалерия Мюрата… — граф Ростопчин выдержал театральную паузу. — …она захватывает почту. Почту! А затем французская разведка — сплошь поляки, знающие французский и русский — изучает письма!

Я шумно выдохнул. Федор Васильевич, довольный произведенным эффектом, немного помолчав, сказал:

— А теперь я тебя еще раз спрашиваю: чего так испугался почт-директор? А? Может, у них там в порядке вещей — переписывать корреспонденцию. А мы удивляемся, отчего так долго письма идут. А они держат, пока с нужных писем копии не снимут. И вдруг нашелся студент-недоучка — еще и гамбургскую газетенку по ошибке переписал. Ну, получил по шапке от своего начальства за то, что время впустую потратил, а ему потраченного труда жалко стало, вот он и пошел по кофейням хвастаться.

И тут меня осенило. А что, если слова о «жене Цезаря» и впрямь нарочно сказаны были, чтобы бросить тень на самого московского генерал-губернатора и отвлечь внимание и силы от противника, к которому он подступил слишком близко!

Но, с другой стороны, агенты Роберта Вилсона даже отъехать далеко не смогли — их убили. А тех, кто добрался до Санкт-Петербурга, убийцы достали и там. Вряд ли для того, чтобы распространить слухи о супруге Ростопчина.

— Федор Васильевич, но вы же произвели обыск в почтамте, — сказал я.

— Нет, к сожалению, нет. Из Санкт-Петербурга разрешения так и не поступило, — с досадой ответил он.

— А мне государь император ничего не сказал о границах моих полномочий, и я бы завтра же утром нагрянул в московский почтамт.

Граф Ростопчин взглянул на меня с одобрением.

— Но одному справиться будет нелегко, — промолвил я.

— Я дам тебе помощников. Завтра утром приходи ко мне на Лубянку.

— Во сколько вы начинаете?

— В восемь?! — Я вытащил луковицу часов: был второй час ночи. — Но когда же вы спите?

— По пути отсюда и отосплюсь, — улыбнулся граф Ростопчин.

К восьми утра я прибыл на Лубянку. Генерал-губернатор уже проводил совещание с полицейскими чинами.

— Познакомьтесь с графом Воленским, — сказал Федор Васильевич и представил мне присутствующих. — Первый полицеймейстер генерал Воейков, полицейские чиновники Волков и Вороненко Петр Иванович…

— Похоже, в московскую полицию на службу брали из списков только на букву «В», — сказал я вполголоса генерал- губернатору.

Федор Васильевич взглянул на четвертого господина, улыбнулся мне и ответил:

— Не только. Вот познакомься — второй полицеймейстер полковник Дурасов Егор Александрович, третий полицеймейстер полковник Брокер Адам Фомич и полицеймейстер генерал-майор Ивашкин Петр Алексеевич.

— Честь имею, — кивнул я.

Дурасову на вид было лет тридцать, это его упоминал накануне граф Ростопчин, когда рассказывал, как полицеймейстера не пустили на почтамт. Федор Васильевич обратил мое внимание на другого господина.

— Адам Фомич раньше работал на почтамте. Его помощь при обыске будет незаменима. Если они там снимают копии и готовят их для передачи французам, Адам Фомич быстро это обнаружит.

— Превосходно! — Я ответил ему благодарным взглядом.

— И еще, — продолжил граф Ростопчин, — я подписал приказ об аресте Федора Петровича Ключарева^[34].

От удивления я вскинул брови.

— Я подумал, что генерал-губернатору не пристало прятаться за твою спину, — вполголоса пояснил мне Федор Васильевич и добавил: — Этим займутся Петр Алексеевич и Волков. Арестуете Ключарева и отправите со всей семьей в Воронеж.

Три экипажа проехали до Мясницких ворот. Каменное ограждение почтамта напоминало крепостную фортификацию. Кажется, светлейший князь Александр Данилович Меншиков начинал строительство здесь одновременно с Кронштадской крепостью и не мог отделаться от мысли, что придется обороняться от шведов.

Ворота выходили на Чистые пруды. Все три экипажа беспрепятственно въехали во двор. Внутри обнаружилась дюжина почтовых кибиток. Одни разгружались, к другим, наоборот, рабочие вереницей подносили свертки, а почтари принимали и укладывали их.

Полковник Брокер повел нас к центральному зданию. Вход преградил какой-то чиновник с пышными бакенбардами и крайне надменной физиономией. Нисколько не смутившись присутствием полицеймейстеров, он поучительным тоном объявил:

— Вы не имеете права переступать порог почтамта без разрешения директора. А почт-директора назначает его императорское величество, а не генерал-губернатор.

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

, обвел окружавших его офицеров обреченным взглядом, уставился на меня и произнес:

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

— , — с чувством ответил Парасейчук. — Видите ли, мне повезло: имел честь пользоваться большим его расположением…

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—.

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

, на нем лежал небрежно сдвинутый вбок, скомканный антиминс, придавленный Евангелием. На свободной части столешницы — краюха хлеба, кусок мяса и яйца. Воздух дрожал над стаканом с горячим чаем. На самом краю скопилась счищенная с вареного яйца скорлупа. Само же яйцо застряло во рту удивленного батюшки, сидевшего подле престола как за обеденным столом.

—, — промолвил я.

и принялся колотить по спине давившегося от кашля батюшку.

—

—

—

—, сын мой, — страшным шепотом провозгласил я и, подняв крест над головой священника, произнес: — Покайся, страждущий от духа нечистого…

—

—

—

— с огненной головой леопарда только что канул… — успел прошептать я.

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

поднялась навстречу. Я прикоснулся губами к ее руке. Не будь эта очаровательная женщина супругой уважаемого историографа, а также будь я и сам в иных обстоятельствах, так непременно приволокнулся бы за нею.

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

— , и с Александрой Николаевной, — промолвил я.

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

— , — поспешно ответил субъект в зеленом кафтане.

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

— не держим. Ладно, посторонись-ка. — Я повернулся к подручному Яковлева и сказал: — А теперь вон отсюда! Забирай весь этот сброд, найдите другое пристанище.

—

—

—

—

—. Тот самый розьер, на котором мы путешествовали с тобой, — рассмеялась она.

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

— Давайте отпустим его. Пусть бежит к своим, пусть расскажет, что он видел! Пусть скажет, как мы поступили с единственным предателем!

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

, и конь рванул к открытым воротам, одновременно закладываясь в поворот. Мне показалось, что они налетят на столб, но Алессандрина наклонилась и, свесившись вправо, прижалась к огненной шее. Они выскочили со двора, лишь послышался удалявшийся цокот копыт.

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

— , —

—

—

— о свободном выходе арьергарда из города, — сказал Михаил Андреевич командующему польской конницей, — а ваши войска заслонили нам дорогу.

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

Согласно «Манифесту о составлении временного внутреннего ополчения» ополченцы получали полугодовое жалование на обмундирование. Отсюда и золотые эполеты, и шляпы с султанами.

Не будешь любопытным, не разозлишь меня

с натяжкой

Великая армия

Вскоре после описываемых событий князь Христофор Андреевич Ливен был назначен послом в Великобританию. Его жена — княгиня Дарья (Доротея) Христофоровна Ливен, урожденная графиня Бенкендорф.

Фабий Максим Кунктатор (Cunctator — лат. Медлитель) (275–203 гг. до н. э.) римский полководец. В 217 г. до н. э. во время 2-й Пунической войны применял тактику истощения армии Ганнибала, уклоняясь от решительного сражения.

Придурковатый Билли

Длительное время французская дофина Мария-Антуанетта (эрцгерцогиня австрийская) игнорировала фаворитку Людовика XV мадам Дюбар- ри и согласилась сказать ей несколько слов только под сильным давлением матери австрийской императрицы Марии-Терезии. В знак благодарности Людовик XV не стал вмешиваться в третий раздел Польши, произведенный Австрией, Пруссией и Россией.

А теперь твой выход, святая корова! возглас изумления.

14 августа по старому стилю великая княгиня Екатерина Павловна родила сына, принца Петра Георгиевича Ольденбургского.

Здесь: «тьфу, черт!» или «черт побери!»

Я не знал, что ты такая крыса! Выражение, которое английский джентльмен непременно с невозмутимым видом мог сказать слуге, уличенному во лжи. Граф Воленский, как мы видим, за годы, проведенные в Лондоне, набрался английских выражений, но не манер.

Увидимся позднее, аллигатор или дикий крокодил Соответствует нашему выражению «чао-какао! какао-чао!»

В настоящее время канал Грибоедова.

Игнатий Лойола — основатель Иезуитского ордена.

В своем труде «Духовные упражнения» Игнатий Лойола призывал членов Иезуитского ордена превратиться в «живой труп», готовый на все ради достижения целей ордена.

Вот собака! По смыслу более соответствует восклицанию «Каналья!» Употребляется в разговоре или при размышлении об отсутствующем человеке.

Речь идет о бале в Вильно в доме Л. Л. Бенигсена.

Одно из прозвищ графа А. А. Аракчеева.

Поездка, при которой лошади заменяются на почтовых станциях.

Тюря — хлеб или сухари, крошеные в соленую воду.

Храм Воскресения Христова имел два престола: Воскресения Христова и покровителей семейного очага святых мучеников Гурия, Самона и Авива.

Восьмерик на четверике — архитектурная композиция. Храм Воскресения Христова в Твери — двухъярусная церковь, построенная в стиле барокко; первый этаж имеет четыре угла, второй — восемь.

Здравствуйте, граф

Эй, Бог!

Любовница женатого мужчины

Поездка на одних и тех же лошадях.

Проститутка

Святая Моли! Возглас удивления

Что за черт?!

Что за дерьмо тут происходит?

Подробности этой истории можно узнать, прочитав роман «Копенгагенский разгром».

Подробности этой истории можно узнать, прочитав роман «Акведук на миллион».

Здесь автор допускает сознательную неточность. В действительности почт-директор Ф. П. Ключарев был арестован и выслан в Воронеж 10 августа, то есть за неделю до описываемых событий. С другой стороны, некоторые источники указывают, что Ф. П. Ключарев был выслан из Москвы после убийства М. Верещагина, произошедшего 2 сентября. Эта версия маловероятна.

Колокольня церкви архангела Гавриила в Кривоколенном переулке.

Буксгевден Федор Федорович (1750–1811) — граф, генерал от инфантерии. В 1797–1798 гг. петербургский генерал-губернатор; главнокомандующий во время Русско-шведской войны 1808–1809 гг.

Наталья Александровна — имеется в виду Наталья Александровна Алексеева, предполагаемая внебрачная дочь А. Ф. Орлова и Екатерины II. В 1777 г. вышла замуж за Ф. Ф. Буксгевдена.

Паршивый пес

очаровательная

Перемежающаяся лихорадка

Песик

Ближе к делу

С ней покончено

стол в середине алтаря.

прямоугольный плат из шелка или льна с изображением положения во гроб Иисуса Христа.

первая часть литургии, на которой совершается приготовление хлеба (просфор) и вина для совершения таинства Евхаристии.

Вид черной шапочки.

Экзорцизм в Православии.

Демон, появляющийся в облике льва или леопарда с хвостом змеи.

Екатерина Андреевна Карамзина (в девичестве Колыванова) — вторая жена Н.М. Карамзина, внебрачная дочь А. И. Вяземского.

Григорий Семенович Волконский — генерал от кавалерии, муж Александры Николаевны Волконской, в девичестве Репниной.

Ей не угодишь

Дворец, построенный при царе Алексее Михайловиче Романове на пути из Москвы в Троице-Сергиев монастырь.

Наполеондор Napoleon d'Or, буквально «золотой Наполеон») — французская золотая монета чеканилась во Франции с 1803 по 1814 гг.

Тип аэростата, изобретенный Пилатром де Розье.

Папа! Что мы здесь делаем?! Давай вернемся в Лондон!

Игра в прятки (англ.).

В худшем случае

Мутонmouton) — баран.

Обращенная к лошади часть ноги наездника от колена до щиколотки, служащая для управления лошадью.

Добрый день, дорогой Милорадович

Сейчас не те прекрасные дни в Бухаресте

Иоахим Мюрат.

Сцевола, Гай Муций — легендарный римский герой, в знак презрения к пыткам держал в огне правую руку, пока она не обуглилась.