– Сколько можно ждать! Куда вы запропастились? – вскричал аббат, когда я привел к нему его секретаря.

По пути к комнатам аббата я успел более внимательно рассмотреть этого молодого человека. Между его голубыми глазами, защищенными очками с необыкновенно толстыми мутными стеклами, над которыми возвышались светлые, как лен, брови, торчал большой горбатый нос. Куст всклокоченных волос на его голове безуспешно пытался отвлечь внимание от длинной тощей шеи, на которой вызывающе выступало большое адамово яблоко.

– Я… Я уезжал засвидетельствовать почтение кардиналу Казанте, – начал оправдываться он, – и немного опоздал.

– Догадываюсь, – то ли заинтересованно, то ли сердито буркнул Атто. – Вас довольно долго держали в приемной, затем три тысячи раз переспросили, кто вы такой и от кого прибыли. Затем в конце концов еще через полчаса ожидания вам сообщили, что кардинал Казанте скончался.

– Нуда, действительно… – пробормотал он.

– Сколько раз я говорил вам, чтобы вы всегда предупреждали, если куда-то идете и если будете отсутствовать! Кардинал Казанте умер шесть месяцев назад, я знал об этом и мог бы помочь вам избежать позора. Мальчик, – обратился аббат ко мне, – это Бюва. Жан Бюва. Он работает писцом в Парижской королевской библиотеке. Жан – достойный и честный молодой человек. Правда, он немного рассеян и питает пристрастие к вину. Однако иногда он удостаивается чести путешествовать в составе моей свиты, как в этот раз.

И действительно, я вспомнил, что Бюва был одним из тех, кто выполнял работу для Атто, как аббат сообщил мне во время нашей первой встречи. Он также сказал, что Бюва обладает настоящим талантом копировщика.

Мы попрощались в некотором смущении. Скомканная рубаха, выбившаяся из штанов и образовавшая вокруг талии нечто вроде спасательного круга, также свидетельствовала о рассеянной натуре молодого человека.

– Вы очень хорошо говорите на нашем языке, – сказал я ему любезным тоном, пытаясь подбодрить и как-то загладить грубость аббата.

– О да, но владение языками – далеко не единственное, к чему у Жана талант, – заметил Атто. – И свое мастерство он проявляет с пером в руке. Но не так, как ты: ты творишь. Он – копирует. И в этом ему нет равных. Но поговорим об этом в следующий раз. Пойдите переоденьтесь Бюва, в таком виде вам нельзя показываться на людях.

Бюва, не сказав ни слова, удалился в соседнюю комнату, где была установлена кровать для него и стояли дорожные сундуки.

Раз уж я попал к Атто, то решил воспользоваться этим и рассказал ему о своем разговоре со Сфасчиамонти.

– Ты говоришь, черретаны. Тайные братства. Ну, если судить по словам сбира, то этот разбойник заглянул сюда случайно, причем с ножом в руке, чтобы опробовать остроту его клинка на моей руке. Очень интересно.

– У вас есть другое предположение? – спросил я в ответ на его скептическое замечание.

– О нет, ни в коем случае. Я просто размышляю вслух, – ответил он коротко, думая о чем-то своем. – Кроме того, во Франции среди нищих тоже есть нечто подобное. Хотя все только слышали об этом, но никто ничего не знает наверняка.

Окна комнаты, в которой аббат принимал меня сейчас, выходили в сад и были открыты. Аббат, в домашнем платье, сидел в замечательном кресле, обитом красным бархатом. На небольшом столике перед ним стояли остатки изысканного обеда: на блюде лежали кости большой горбуши, еще сохранившие запах дикого фенхеля. Я вспомнил, что ничего не ел с самого утра, и почувствовал, как сжимается мой желудок.

– Я слышал о некоторых старых обычаях, – продолжал Атто, массируя раненую руку, – но это вещи, которые сегодня уже немного забылись. Когда-то в Париже жил Великий Цезарь, или Король Туле, повелитель всех нищих и бродяг. Он разъезжал по городу на убогой тележке, запряженной собаками, как будто в насмешку над настоящим монархом. Говорили, что у него есть что-то вроде своего двора, пажи и вассалы во всех провинциях, он даже проводил корпоративные собрания.

– Вы имеете в виду народные собрания?

– Вот именно. Конечно, вместо аристократов, священников и высокородных дам он собирал вокруг себя тысячи калек, воров, попрошаек, мошенников, проституток и карликов… да, в общем, Я хотел сказать, там было всех понемногу, – поспешно поправился он. – Да сними же наконец этот фартук садовника со всеми инструментами, он ведь наверняка тяжелый, как я могу себе представить, – сказал он, пытаясь как-то исправить свой промах.

Я не обиделся на аббата Мелани за его неловкое замечание: я слишком хорошо знал, как много моих товарищей по несчастью – людей моего роста – населяют мрачные пещеры преступного мира. И я также знал, что мне повезло, поскольку моя судьба сложилась иначе.

Пока я с удовольствием выполнял просьбу аббата и стягивал с себя тяжелый, как свинец, рабочий фартук садовника, один из слуг попросил разрешения войти: у него было письмо для аббата.

После того как слуга удалился, аббат продолжил:

– Даже в Германии, как я думаю, всегда было нечто подобное. Эти люди называли себя братством фальшивых нищих или как-то похоже. Но существование подобных обществ держится в строжайшем секрете, и очень нелегко узнать о них больше.

– Я не понимаю, зачем делать из этого тайну? Только благородным правителям и государственным мужам надлежит вершить дела под покровом тайны.

– Ты заблуждаешься, – возразил Атто с мягкой улыбкой, рассеянно ломая печать письма и еще поглощенный нашим разговором. – Все любят тайны. Половина человечества хочет сохранить их с пользой для себя. Другая половина стремится их раскрыть, естественно, чтобы тоже извлечь из этого выгоду.

– А попрошайки?

– Как ты, наверное, уже понял, речь часто идет о ненастоящих нищих. О мошенниках. А это – уже секрет.

– Неужели действительно нужно основать тайное общество, чтобы совершать обычные мошенничества? И даже заключить союз с дьяволом, как утверждает Сфасчиамонти? Я вижу, как много в Риме нищих, особенно сейчас, в святой год. И если внимательно присмотреться к ним, то многие из них и вправду больше напоминают вероломных убийц, чем простых попрошаек. Но чтобы создавать братство, к тому же еще и запрещенное…

– А туфли? – внезапно прервал меня Атто, глядя поверх моей головы. – Вы что, хотите в этой обуви сопровождать меня?

Бюва вошел в комнату, вымытый, причесанный и в чистой одежде, однако темно-зеленая кожа его башмаков была заметно потертой, а в нескольких местах даже порванной, один каблук треснул, а застежки почти отвалились от кожи и болтались.

– Я забыл свои новые туфли во дворце Роспильози, – набрался храбрости ответить писарь. – Но я клянусь, что заберу их еще до вечера.

– Смотрите, как бы вы не забыли там собственную голову, – вздохнул аббат, и в его расстроенном голосе прозвучало презрение. – И не тратьте время на пустяки, как обычно.

– Как себя чувствует ваша рука? – поинтересовался я.

– Великолепно. Я люблю, когда меня режут на куски острым ножом, – ответил он, наконец-то решившись прочесть письмо, которое ему принесли.

Аббат быстро пробежал послание глазами, на его лице отражались противоположные чувства: сначала он наморщил лоб, затем широко улыбнулся, так что даже задрожала ямочка на подбородке. Затем он поднял глаза и через окно невидящим взглядом уставился в небо. Его лицо побледнело.

– Плохие новости? – осторожно спросил я, вопросительно взглянув на секретаря.

По отсутствующему виду аббата мы поняли, что он меня вообще не услышал.

Мне показалось, что, читая письмо, он прошептал: «Мария…», затем сложил его и сунул в карман домашнего платья.

Хотя он и сидел в кресле, но опирался на трость, словно эта новость тяжким грузом легла на его плечи. И за какое-то мгновение он снова стал старым измученным Атто Мелани.

– А теперь иди. И вы тоже, Бюва. Оставьте меня одного.

– Но… вы уверены, что вам ничего не нужно? – нерешительно проговорил я.

– Сейчас нет. Приходите сегодня вечером, когда начнет смеркаться.

Мы покинули аббата и по винтовой лестнице, предназначенной для слуг, спустились вниз и вышли на улицу. За какую-то минуту мы с Бюва снова оказались под палящим летним солнцем. Я был озадачен. Почему Атто так расстроился, прочитав письмо? Кто эта таинственная Мария, имя которой он прошептал с такой нежностью? Может, это была женщина из крови и плоти? Или же речь шла о Деве Марии?

«Как бы то ни было, – размышлял я, пытаясь поспеть за Бюва, – такое поведение для меня необъяснимо. Атто никогда не был фанатично верующим, насколько я помню, он не просил Бога о помощи даже в минуты наивысшей опасности. Еще более странным было бы, если бы эта Мария являлась обычной земной женщиной. Нежность, с какой аббат произнес ее имя, бледность и выражение его лица говорили о невыразимых чувствах, о давней неутоленной страсти, о сердечных муках. Иначе говоря – о любви.

Любовь к женщине – единственное испытание, на которое кастрат Атто Мелани никогда не мог решиться.

– Вам предстоит хорошая скачка под палящим солнцем, если ВЫ хотите забрать свои туфли в палаццо Роспильози, – сказал Я Жану Бюва, поглядывая в сторону конюшни в поисках конюха.

– О, горе мне, – проворчал писарь с недовольной гримасой. – А я еще даже не обедал.

Я ухватился за его слова:

– Я могу попытаться быстро приготовить вам легкий обед на кухне. Конечно, если вас это устроит…

Секретаря Атто Мелани не надо было долго упрашивать. Мы повернули назад и, ускорив шаг, через заднюю дверь быстро добрались до кухонь виллы Спада, где царила суматоха.

В кухне суетились поварята, которые мыли посуду, приносили и уносили блюда, помогали готовить суп, и помощники поваров, занятые подготовкой к вечерней трапезе. Воспользовавшись этим, я потихоньку взял трех вымоченных макрелещук, из которых уже были вынуты все кости, с гарниром из долек лимона и тонких ломтиков сливочного масла, два кренделя из пресного теста и небольшое красивое бело-голубое блюдо в китайском стиле, до краев наполненное маслинами и луковицами. Еще я раздобыл восьмушку мускатного вина. Для себя, поскольку я умирал с голоду, я отрезал пару крупных кусков от большого круга сыра, приправленного травами и медом, и завернул их в листья салата латук, уцелевшие среди остатков гарнира. Конечно, этого было мало, чтобы насытить меня после целого дня работы, но, по крайней мере, позволяло дожить до часа вечерней трапезы.

В кухне все бурлило, так что трудно было найти тихий уголок, где можно было бы сесть и насладиться запоздалым обедом. Кроме того, мне хотелось в спокойной обстановке поближе познакомиться с этим странным долговязым молчаливым существом – секретарем Атто Мелани. Возможно, мне удалось бы тогда кое-что узнать об этой Марии, о странном поведении аббата и, наконец, о его планах относительно своего и, в особенности, моего будущего.

Поэтому я предложил Бюва пойти в парк и пообедать там на лужайке, в тени мушмулы или персикового дерева, где, кроме прочего, у нас будет возможность на десерт срывать плоды прямо с дерева. Не откладывая дела в долгий ящик мы захватили корзину и большой кусок джутовой ткани и по раскаленному в жару «собачьих дней»[12] песку направились к часовне виллы.

Позади часовни была тенистая роща – идеальное место для нашего импровизированного обеда. Когда мы вошли в душистую тень деревьев, ногам сразу же стало легче на свежей мягкой почве. Мы хотели было устроиться на опушке рядом с часовней, однако услышали негромкий, но непрекращающийся храп, возвестивший о присутствии в непосредственной близости от нас капеллана, дона Тибальдутио Лючиди. Очевидно, он решил позволить себе короткий отдых от праведных трудов своей духовной должности и вздремнул, свернувшись калачиком. Удалившись от него на некоторое расстояние, мы устроились под кроной прекрасного сливового дерева, усыпанного спелыми плодами и окруженного многочисленными кустиками земляники.

– Так вы писарь в Парижской королевской библиотеке, – начал я, чтобы завязать разговор, когда мы расстилали на траве большое джутовое полотно.

– Писарь для его величества короля и писатель для самого себя, – ответил Жан, полусерьезно, полушутливо, нетерпеливо роясь в корзине со съестными припасами. – То, что сегодня сказал обо мне аббат Мелани, не совсем верно. Я не просто копирую рукописи, я также творю.

Высказывание Атто обидело Бюва, однако в его голосе ощущалась самоирония, свойственная умным людям, которым уготовано занимать низкие должности, так что они даже самих себя не могут воспринимать всерьез.

– А о чем ваши работы?

– В основном, это работы по филологии, хотя я пишу под дру-гими именами. По случаю паломничества к собору Богоматери в Марка Анконитана я опубликовал старые тексты на латыни, которые нашел много лет назад.

– Вы сказали, в Марка Анконитана?

– Да, к сожалению, – с горечью добавил Жан, опускаясь на землю и запуская пальцы в чашечку с маслинами, – как говорит евангелист, nemopropheta inpatria – нет пророка в своем отечестве. В Париже я не напечатал ни одной работы: мне даже не всегда регулярно платили. К счастью, аббат Мелани время от времени заказывает мне кое-какие небольшие работы… Но лучше расскажи мне о себе: по словам аббата, ты тоже занимаешься писательством.

– Гм… Не совсем. Я еще ничего не публиковал; я был бы счастлив это сделать, но до сих пор мне не представлялась такая возможность, – смущенно ответил я, отвернувшись и сделав вид, что занят украшением рыбы сливочным маслом.

Я умолчал о том, что мое единственное произведение было похищено Атто.

– Понимаю. Но, если не ошибаюсь, сейчас аббат заказал тебе отчет о предстоящих днях, – ответил он, взяв крендель и жадно вынимая из него пальцами середину, чтобы освободить место для начинки.

– Да, это так, хотя мне не совсем понятно, что я, собственно…

– Он уже намекал мне об этом плане, сказав, что ты неплохо пишешь. Тебе повезло, Мелани платит очень прилично, – продолжал он, укладывая в крендель кусочки рыбы.

– О да, – поддакнул я, довольный, что разговор наконец зашел об Атто. – Кстати, а какую работу поручает вам аббат Мелани?

Однако Бюва будто не слышал моего вопроса. Он помолчал минуту, размышляя и сосредоточенно выдавливая сок лимона на крендель с кусочками рыбы, а затем спросил меня:

– Почему бы тебе не показать мне, что ты написал, возможно, я помог бы найти издателя…

– Нет, не стоит, синьор Бюва, речь идет всего лишь о дневнике, да еще и написанном по-итальянски… – ответил я, уткнувшись носом в свои куски сыра с травами и понимая незначительность подобной отговорки.

– Ну и что? – возмутился Бюва, размахивая своим кренделем. – Мы ведь живем не в шестнадцатом веке! И разве ты не родился свободным человеком? Ты волен поступать по собственному усмотрению: точно так же, как ты не обязан ни перед кем отчитываться, если бы писал на немецком или древнееврейском языке, тебе нечего оправдываться в том, что твой дневник написан на итальянском.

Он замолчал, чтобы отведать свое лакомство, и сделал мне жест подать ему вина.

– Разве величия итальянского народного языка недостаточно, чтобы поведать даже об изысканных вещах? – изрек он с набитым ртом. – Его преподобие монсиньор Панигарола писал простым языком о высших таинствах теологии, так же как и оба уникальных дарования – монсиньор Корнелио Музо и Фиамма. Великий Александр Пикколомини нашел ему место почти для всей философии; Маттиоло счел его весьма удобным для создания замечательных трактатов по медицине. И ты не можешь напечатать на нем немного болтовни из твоего дневника? Туда, где может царствовать королева Теология, со всей приятностью может входить девица-горничная, коей является Философия, и с не меньшей легкостью – домохозяйка, то есть Медицина, не говоря уже о маленькой служанке – дневнике. Представь себе, что дневник или мемуары – скромные слуги.

– Но мой итальянский – это не тосканское наречие, а язык Рима, – сказал я, тоже пережевывая пищу.

– «О, горе тебе, ты писал не на тосканском!» – воскликнул бы учитель Аристарх. А я могу лишь добавить, что ты писал не на тосканском, точно так же, как и не на немецком, ибо ты – римлянин, а тот, кто любит тосканский, пусть читает Боккаччо и Бембо, к своему удовольствию, – решительно ответил мой собеседник, завершив свои слова комичным жестом и добрым глотком муската.

«Какой прекрасный острый ум у этого Бюва», – подумал я, откусив хороший кусок от латука. Несмотря на освежающий вкус салата, я испытывал жжение в желудке от зависти: если бы я обладал таким присутствием духа! К тому же, будучи французом, Бюва даже говорил не на родном языке! Какой счастливец!

– Однако должен заметить, – решил уточнить он, доедая последние луковицы, – что у вас, итальянцев, есть плохая привычка, свойственная только вам: вы – народ профессиональных завистников. Что может быть более бесчеловечным, чем испытывать зависть к славе других людей? Стоит среди вас появиться талантливому человеку и начать приобретать имя, как тут же находятся хулители, которые поливают его грязью и всячески ругают, так что очень часто успех этого человека оборачивается нищетой.

«Он, конечно, прав», – подумал я покладисто, поскольку успел удовлетворить свой голод. Однако я вовсе не был уверен в том, что сей порок присущ одним итальянцам: разве Бюва только что не жаловался на унижения, которые ему приходилось выносить? И разве он не признался мне в том, что в Париже никто не хотел печатать ни единой его строчки, тогда как в Италии он нашел свою литературную родину? Однако я решил не напоминать ему об этом, потому что национальная гордость – это слабость, присущая всем народам, кроме итальянцев. И не в моих интересах затрагивать чувства Жана Бюва, совсем наоборот.

Итак, подытожил я, эту Марию среди прочих гостей ждут на свадьбе. Она опаздывает; этим объясняется огорчение, написанное на лице аббата Мелани, когда он читал ее письмо.

Я подумал, что сия благородная дама, без сомнения, уже в возрасте, поскольку аббат обращался к ней как к старому другу. Кроме того, в обоих письмах ни единым словом не упоминалось о ее семье: создавалось впечатление, что она путешествует одна.

«Должно быть, она действительно очень важная особа, – подумал я, – и имеет высокий статус, раз ее решились пригласить одну на эту свадьбу: зрелые дамы, будь они вдовами или нет, в основном уединялись в молитвах, а то и вообще уходили в монастырь. Они удалялись от общества, и их беспокоили только для благотворительных дел. Ко всему прочему эта дама, видимо, исключительная особа, если приняла такое приглашение».

Во мне росло любопытство, хотелось познакомиться с ней или хотя бы узнать, кто она. Я пробежал глазами остальные письма из пачки: их написала она. В этих письмах речь также шла о событиях в Испании. Вероятно, она была испанкой. А может, итальянкой (если так легко писала на моем родном языке), живущей В Испании или, по крайней мере, имевшей там владения. К сожалению, личность этой дамы в письмах тщательно скрывалась. Мне оставалось только дожидаться, и кто знает, как долго, ее приезда на виллу. Или доверительно спросить, кто она, у писаря.

Я отложил чтение остальных писем на следующий день: я и так уже достаточно воспользовался отсутствием аббата и его секретаря и не мог рисковать быть обнаруженным.

Как я и намеревался сделать, до того как проникнуть в апартаменты аббата, я спустился на нижний этаж, чтобы подкрепиться и предоставить свои услуги в распоряжение дворецкого. Повесив па место ключи от покоев аббата, я собирался зайти в кухонные помещения, но увидел, как оттуда выходит красный и запыхавшийся кучер, который работал у кардинала Фабрицио во дворце Папы. Я спросил у венецианки-молочницы, которая привозила свои продукты на виллу, не случилось ли чего.

– Да нет, ничего. Просто в последние дни кардинал Спада всегда торопится, кажется, у него много дел во дворце Папы. Наверняка это что-то очень важное: его преосвященство все время не в настроении, а кучер только и знает, что возить хозяина от дома какого-то посла к дому какого-то кардинала и наоборот. И все из-за какой-то истории с папской грамотой, или как это там называется. Мне тоже приходится страдать от его гнева.

На меня это произвело огромное впечатление. Вот она, сила женщины: этой скромной молочнице было достаточно провести на кухне несколько минут, чтобы узнать то, чего мне не выведать и за день, даже если очень повезет. Впрочем, меня это не удивило: с тех пор как моя Клоридия стала одной из наиболее уважаемых среди благородных римлянок (и их служанок) акушерок, она каждый день приносила домой столько новостей, что я мог бы регулярно заполнять ими целую газету.

– Да, и передайте вашей жене поклон от меня и обнимите малышек, – добавила молочница, будто читая мои мысли. – Вы знаете, беременность моей сестры протекает просто замечательно, с тех пор как ваша Клоридия вразумила этого тупицу, моего шурина. Ваша жена – чудесная женщина, правда!

Конечно, я знал, что для женщин Клоридия уже не только простая акушерка, но еще и настоящий друг, советчица, к которой они могли обратиться за помощью в самых интимных и деликатных вопросах. Она знала и как вести себя мужу во время беременности жены, и как отнять ребенка от материнской груди, для всех у моей жены находились улыбка и нужное слово. Клоридия была настолько умелой, что знаменитый medicus и хирург Байокко посылал за ней, чтобы она ассистировала ему при родах в госпитале Фатебенефрателлина на острове Сан-Бартоломео. Приветливая, веселая и отважная, всегда готовая к шуткам, Клоридия успокаивала роженицу, обещая, что роды пройдут без особой боли, – дескать, об этом ей говорят известные только ей признаки, которые, как она уверяла, уже наблюдались у других. Такая практика ободрения больных, не исключающая даже лжи, рекомендовалась самим Платоном в работе «Государство».

Короче говоря, после пятнадцати лет работы акушеркой Клоридия стала считаться среди женщин чем-то вроде семейного судьи.

Распрощавшись с молочницей, я освободил себе немного места на краю большого стола, за которым слуги жадно уплетали ужин. Молча расправляясь со своей едой, я раздумывал над словами Атто: для того чтобы познать мир, нужно держать свои глаза, уши и разум настороже. Не этим ли советом пользовалась И моя Клоридия? Мне же, как видно, такое не удавалось, и я хорошо понимал: в этом пункте я не продвинулся ни на шаг вперед, С тех пор как, еще будучи невинным юношей, работал слугой на постоялом дворе «Оруженосец».

Тогда меня сковывал недостаток опыта, зато теперь мешал его избыток, заставляющий испытывать отвращение к убогой повседневной суете.

Видимо, моя жена была права, упрекая меня в том, что я – второй Simplicius, святая простота. И на самом деле, склонившись над мотыгой или по воскресеньям над своими книгами, я ничего не видел, не слышал и никогда ни о чем не спрашивал. Я остерегался m водить дружбу с соседями, так что мы едва знали друг друга. Поэтому, когда я узнавал какую-либо новость и вечером рассказывал ее Клоридии, она всегда отвечала мне: «Тебя это удивляет? Это старая сплетня! Об этом уже давно всем известно!»

Да, мир вызывал во мне чувство презрения, но также, признаюсь, и страх перед ним – тем злом, которое я познал в мире.

Однако сейчас кое-что изменилось. Внезапное появление аббата Мелани глубоко потрясло мою жизнь. Я уже сейчас знал, что Клоридия будет смеяться надо мной, когда я скажу, что снова поддался на уговоры Атто, однако разве это могло что-нибудь изменить? Я очень любил ее, даже когда она строила из себя всезнайку и со смехом отчитывала меня, как школьника. Сейчас же, когда она своими глазами увидит тысячу двести скудо, которые нам принесли мои мемуары, ей не будет смешно…

Да, кое-что изменилось: даже если я все еще чувствовал себя карликом – как телом, так и душой – и таким мне суждено было и остаться, вероятно, пришла пора извлечь на свет Божий и использовать те немногие таланты, которыми одарила меня судьба. Ведь с Атто всегда знаешь, где начнешь, но не знаешь, чем это окончится. Но, с другой стороны, обнаруженный мною фрагмент покрывала Богоматери доказывал, что с возрастом у аббата Мелани значительно усилился страх перед Богом.

Чем я на самом деле был обязан Атто? Я обязан ему не только разочарованием, породившим недоверие к нему, но и тем хорошим, что появилось в моей бедной жизни, а именно Клоридией. По правде говоря, если бы семнадцать лет назад аббат не появился, чтобы внести смуту в мою жизнь и в жизнь гостей постоялого двора «Оруженосец», я бы не встретил свою обожаемую супругу и она так и осталась бы навсегда пленницей постыдного ремесла, которым занималась, когда мы познакомились.

Кроме того, я никогда не познал бы науку о человеческой мысли и не узнал бы законов этого мира, через призму которых с тех пор я взираю на этот самый мир. Горькая наука, которая тем не менее выковала мужчину из того заикающегося от страха мальчика на побегушках, каким я был.

Пока я размачивал в добром красном вине крендель, который попросил принести себе в качестве завтрака, Бюва наконец-то решился удовлетворить мое любопытство и начал делать для меня краткий обзор жизни мадам коннетабль.

– В последнее десятилетие перед смертью, в последние годы своего правления во Франции, кардинал Мазарини привез из Рима в Париж многочисленных родственников: двух сестер и семерых юных племянниц. Всех племянниц надо было выдать замуж. Дочерей старшей сестры кардинала, Анну Марию и Лауру Мартиноцци, выдали замуж за князя Конти и герцога Модену. О лучшей партии нельзя было и мечтать. Однако у кардинала остались еще пять племянниц, выдать замуж которых было труднее. Это были дочери другой сестры, пять девушек из семьи Манчини: Ортензия, Марианна, Лаура, Олимпия и Мария. Девушки были капризными и хитрыми, злыми и очаровательными одновременно, и их прибытие вызвало при дворе противоречивые чувства: ненависть у женщин и любовь у мужчин. Некоторые презрительно называли девушек «мазаринками». Но мазаринки умели смешивать в кубке совращения нектары невинности и лукавства, чистоты и наглости, молодости и опытности, осторожности и храбрости. Теми, кто испил из этого кубка, они управляли по всем правилам точной и беспощадной науки страстей.

Тем не менее (а может быть, благодаря их честолюбивым целям) со временем его преосвященству удалось-таки найти им подходящих мужей. Лаура довольно скоро встретила герцога Меркюра. Марианна стала невестой герцога Бульонского. Ортензия заполучила герцога Меллерайе, а Олимпия вышла замуж за графа Суассона. Был искусно организован целый ряд свадеб, на которые никто не мог и надеяться, поскольку до того, как попасть в Париж, эти девушки были никем. Сейчас же они стали графинями и герцогинями, были замужем за князьями, за потомками Ришелье и Генриха IV и, кроме того, сказочно богатыми. Их матери, сестры Мазарини, хотя и принадлежали к римской аристократии, но к самой низшей.

– Правда, семья Манчини из очень древнего дворянского рода, – пояснял секретарь. – Их генеалогическое древо уходит корнями в тысячелетнюю историю. Но у них никогда не было того благосостояния, которое имели только высшие ветви дворянских родов. Сами их фамилии говорят за себя: Мартиноцци, Манчини, – передразнил он, ставя ударение на оцци и ини. – Да любой невежда поймет, что это не самые благозвучные фамилии. Несмотря на вздорный нрав девушек, все свадьбы мазаринок прошли без особых проблем. Лишь одна племянница создавала Мазарини огромные сложности: Мария. В четырнадцать лет она приехала в Париж, когда молодой Людовик был всего на год старше ее. Она жила во дворце дяди и была опьянена блеском и роскошью, которые потом, во время Фронды, вызвали гнев народа против Мазарини. Поначалу мать короля, Анна Австрийская, относилась к ней очень благосклонно, как и к другим племянницам Мазарини, – словно это были ее родные дети.

– Однажды мать девочек Манчини тяжело заболела, его величество навещал больную и каждый раз встречал Марию. Поначалу все, естественно, выглядело вполне прилично: «Плохое состояние здоровья чрезвычайно тревожит меня» – и так далее, и так далее. «О Ваше Величество, невзирая на печальный повод, ваши слова – великая честь для меня…» – изображал Бюва сначала королевское величие, а потом – женскую благовоспитанность.

В конце концов мать Марии умерла, и на похоронах от некоторых не укрылось, что молодая женщина ведет беседу с королем намного более доверительно и свободно, чем когда ее мать еще находилась в добром здравии.

В тот день, когда была похоронена мать Марии, при дворе вечером давали балет с многозначительным названием «L'Amour malade».[20] Как он привык делать это в молодости, Людовик принял участие в танцах. В присутствии всего двора он открыл королевским пируэтом в большом зале Лувра первый из десяти выходов, каждый из которых изображал лекарство для выздоровления больного от любви Амура.

И было немало придворных, заметивших, что ноги Людовика были гибче, двигались ловчее, чем обычно, что он был более вынослив, прыгал выше, а взгляд был тверже, в нем даже горел огонь, словно его несла невидимая сила и нашептывала ему на ухо тайный рецепт, как может излечиться больной Амур и в конце концов одержать триумфальную победу.

Ни один из молодых дворян, бывавших при дворе, до сих пор не пытался подружиться с королем. Людовик был слишком важным – слишком серьезным, когда смеялся, и слишком несерьезным – когда отдавал приказы. А молодые женщины, разговаривая с ним, пытались скрыть смущение и робость за формальностями и придворными реверансами.

Лишь Мария не испытывала страха перед Людовиком. В то время как другие женщины от стеснения (и от горячего желания стать его избранницами) дрожали перед королем, молодая итальянка вела любовную игру с такой же продуманной ловкостью, С какой она действовала бы, будь вместо Людовика любой другой красивый мужчина.

На людях он держался со всеми холодно и отстраненно; лишь с ней одной, сам иногда того не замечая, король терял маску равнодушия и всем своим видом выражал вожделение. Он просто умирал от желания полностью довериться ей, что, естественно, запрещалось этикетом, король даже стал заикаться, краснеть и смешно робеть перед ней.

– Есть люди, – клялся Бюва, – которые видели, как его величество перед сном кусал свою подушку, мучимый воспоминаниями о том моменте, когда полное намеков острое словцо Марии сначала вызвало у него сильный смех, а потом – позорное заикание. Он потерял королевское величие и упустил подходящий момент, для того чтобы сказать ей: я люблю вас.

Я уже больше не медлил. Сейчас, когда я все рассказал и доверился своей Клоридии, все мои страхи улетучились, а вместе с ними свалился тот тяжкий груз, который мешал мне в полной силе выразить свои чувства.

Наконец-то мы лежали вдвоем и любили друг друга. Как второй Титир под сенью ветвистого бука, я нежно настроил свою флейту для моей лесной музы.

Наступил вечерний час. Я освободился из объятий дремлющей Клоридии, поправил ей одежду и медленно побрел в поместье на встречу с аббатом Мелани.

И моя душа, размягченная любовными утехами, впервые прониклась радостной красотой этой виллы.

С тяжелым сердцем я отправился дальше. Я тоже не заметил, что аттракцион со змеей служил лишь для привлечения пары наивных простаков, которых сообщник паулиста потом лишил их кошельков. Два настоящих мастера своего дела: как только запахло жареным, они тут же растаяли, словно снег на солнце. А если это были два черретана? Сфасчиамонти говорил, что каждый черретан – попрошайка, а попрошайничество – самое доходное на свете ремесло. Неужели это означало, что любой нищий с большой долей вероятности являлся и черретаном? «Если это правда, то, значит, я на протяжении многих лет, ничего не подозревая, подавал милостыню целой армии преступников, заполонивших город», – с ужасом подумал я.

Я отвлекся от размышлений, которые мне самому показались слишком фантастическими, и мысленно вернулся к своему падению, когда я смотрел в глаза смерти. Что спасло мне жизнь? Молитва проходящих мимо паломников или телега с навозом? Без сомнения, прямой причиной моего спасения был навоз. Следовательно, я обязан жизнью случаю? Однако я открыл глаза, как раз когда шла процессия набожных странников, и чудесным образом пришел в себя от их пения. Я мог бы умереть во время падения от разрыва сердца, но этого не произошло. Следовательно, на меня пролилась милость Божья, ибо те паломники в своей праведности дали обет любви и милосердия?

Но настолько ли действенны такие обеты? «С точки зрения паломников, они были настоящими сердечными обещаниями, – подумал я. – Но, – нашептывал я себе, проходя мимо бедной на вид, но очень дорогой гостиницы для паломников, которая, как я знал, принадлежала одному кардиналу, – существовало и кое-что иное, что стояло за этими молитвами и, очевидно, не было столь невинным и простым: организация святого года».

Я точно знал, поскольку это было общеизвестно, что Папа Бонифаций VIII объявил 1300 год от Рождества Христова святым с самыми лучшими намерениями. Следуя достойным традициям предыдущих Пап, которые один раз в сто лет даровали верующим полное отпущение всех грехов, если те посетят храмы Святого Петра и Святого Павла на Ватиканском холме, Папа Бонифаций VIII официально учредил святой год, причем к прежним деяниям во имя искупления грехов присовокупил паломничество только верующих в базилику Святого Павла и установил для посещений определенные дни.

Новость со скоростью ветра распространилась по всему христианскому миру, найдя отклик в сердцах верующих, словно об этом провозгласили райские ангелы с трубами. Успех был ошеломляющим. Толпы паломников в том далеком 1300 году устремлялись в Рим со всех концов: верующие спускались с пастбищ Аппенин, преодолевали долины и ущелья, крутые склоны и расщелины скал, горные вершины и плоскогорья, проходили города и села, переправлялись через реки и моря, высаживались на далеких побережьях, – и все они несли с собой (как для дорожных расходов, так и для пребывания в Риме) туго набитые кошельки, обстоятельство, крайне важное не только для Пап, но и для всех римлян, чрезвычайно приветствуемое ими.

Перед началом большого паломничества отправляющиеся в Рим вынуждены были жертвовать самым дорогим: крестьяне оставляли свои поля, торговцы забрасывали дела, пастухи продавали свои стада, а рыбаки – лодки. Но не для того, чтобы заплатить за проезд(с начала идо конца они шли пешком, как каждый истинный паломник), а больше для того, чтобы найти для себя временное пристанище в Вечном городе, – именно оно стоило безбожно дорого. Ночевка под открытым небом совершенно исключалась: если человек сразу же не становился жертвой карманных воров и грабителей или убийц, то уж папские стражники позаботились бы о том, чтобы у несчастного навсегда отпала охота к паломничеству. О да, зачем спать на улице, когда Папа собственной персоной предоставляет огромное количество прекрасных квартир для размещения пилигримов? Братства и хосписы делали все, что могли, тем не менее мест не хватало. Говорят, что в святом 1650 году даже могущественная свояченица Папы, пресловутая донна Олимпия, скупала пансионы и постоялые дворы, чтобы устремлявшиеся в Рим паломники приносили ей хороший доход. На самом деле все римляне имели прибыль от столь святого дела. Многие из них не долго думая превращали свои квартиры в пансионы, прекрасно понимая, что настоящие гостиницы в любом случае не смогут вместить всех паломников. Итак, бедных людей, когда они, еле держась на ногах после трудного путешествия, добирались до ворот Святого города, с ангельской улыбкой на устах встречали местные жители, предупредительные и бесконечно сострадающие. Но как только хозяева заходили в комнату, ангелы превращались в злобных волков: в комнату, где едва помещалось четверо, они набивали по десять человек, простыни были грязными, подушки – вонючими, манеры хозяев – грубыми, а еда (очень дорогая) – просто помоями. Все подозревали, что внезапный скачок цен на продукты был вызван искусным обманом и тем, что их доставку специально ограничивали. В плохом качестве еды тоже видели мошенничество: несвежее мясо и старый сыр, как утверждали (опять же, это было только подозрение), ловко подмешивали к свежим продуктам.

Вообще-то паломники были убеждены, что спать под открытым небом на голой земле – богоугодное дело, которое может быть зачтено при отпущении грехов, и поэтому они безропотно сворачивались калачиком. Однако посреди ночи их бесцеремонно будили сбиры. Для начала они основательно избивали людей, говоря, что те якобы портят вид города и нарушают общественный порядок, а потом говорили: «Вы паломники? Чего же вам пришло в голову спать, как нищим? Для таких, как вы, тут есть гостиница сразу за углом». Таким образом, несчастные были вынуждены за невообразимую цену снимать комнаты в пансионах, хозяева которых были родственниками Папы или иерархов Церкви.

Были и другие, еще более позорные эпизоды. Некоторых паломников, еле живыми добравшихся до ворот Рима, похищали банды работорговцев, которые сначала основательно избивали беззащитных людей, а потом заставляли работать на полях, чтобы через много месяцев, униженных и отупевших от работы, отпустить на свободу.

Но вера, которую не могли поколебать подобные неприятные мелочи, на протяжении столетий привлекала в Святой город славные толпы верующих, а с ними – и поток денег: самыми давними известными мне примерами был 1350 год, когда на протяжении поста и Пасхи в Риме побывал один миллион двести тысяч паломников, а на Троицу – еще восемьсот тысяч. В 1450 году апостольская казна получила сто тысяч флорентийских гульденов (что было отпраздновано обращением в истинную веру более сорока евреев и среди них одного раввина). А в 1650 году, за пятьдесят лет до юбилейного года, который мы сейчас праздновали, сюда прибыло шестьсот тысяч паломников. Для всех это означало великий праздник и хорошую прибыль: для сапожников, ставивших римским пилигримам новые подметки, для хозяев трактиров, кормивших их, для продавцов воды, утолявших их жажду, а также для всех торговцев, которые могли хоть что-то предложить – четки, изображения святых, скамеечки, лечебные травы, вино, молитвенники, хлеб, одежду, настоящие реликвии, бумагу и перья для письма, газеты, путеводители по Риму и всяческие подобные товары.

Бонифаций VIII предполагал отмечать юбилейные святые годы Церкви раз в сто лет. Этот интервал был задуман как знак всем грешникам, что невозможно злоупотреблять милостью и терпением Всевышнего.

Однако успех сего предприятия и сопровождавший его весьма приятный экономический эффект побудили Папу Климента VI сократить интервал между юбилеями до пятидесяти лет. Он назначил следующий святой год на год 1350-й, однако не смог лично принять участие в праздновании, поскольку в это время находился в Авиньоне, тогдашней резиденции Папы, в то время как в Риме свирепствовала чума и город сотрясали бунты под предводительством гнусного плебея Кола ди Риенцо.

Его преемник, Бонифаций IX, уменьшил интервал еще больше и объявил святым годом уже 1390-й, за которым десять лет спустя последовал святой 1400 год. Папа Мартин V праздновал святой год в 1423-м, а Николай V даже два года подряд – в 1450-ми в 1451-м.

Следующие Папы оперировали более длинными интервалами юбилейных лет – двадцать пять лет: Сикст IV праздновал святой год в 1475 году, Александр VI – в 1500-м, Климент VII – в 1525 году. Однако сразу же после этого наметилось значительное ускорение: как Павел III, так и Юлий III отметили три юбилея за четыре года.

– О, то, что выговорите, несправедливо по отношению к предыдущему Папе, – ответил Атто с легкой улыбкой. – Если бы князь Одескальки находился сегодня вечером среди нас, не знаю, как бы он прокомментировал ваши слова. – Он – племянник Папы Иннокентия XI, который правил до этого Папы, но никогда не избирался кардиналом, потому что его дядя не хотел слышать упреков в том, что он покровительствует своим родственникам.

– Ну и что? – спросил Негрони.

– Как бы это вам сказать, ваше преосвященство… Разное говорят. Все это, разумеется, злые языки. Как поговаривают, князь Одескальки дает императору, который легко проигрывает огромные суммы, деньги взаймы и предложил полякам восемь миллионов гульденов, чтобы его избрали королем, словно этот титул можно продавать. И еще утверждают, будто бы он заплатил двадцать четыре тысячи, чтобы перехватить ленные владения Орсини… Он, племянник Папы, боровшегося с непотизмом…[42]

– Я говорю еще раз: ну и что?

– Ну, это доказывает – по крайней мере, так воспринимается общественностью, – что именно тогда, когда был устранен непотизм, настали действительно золотые времена для племянников пап.

Неодобрительный ропот стал громче: Атто посмел говорить плохо о князе Одескальки, который из-за плохого самочувствия остался дома (поговаривали, что он ипохондрик). Разумеется, ему обязательно передадут эти слова, а также то, что Атто ведет себя неуважительно по отношению к пока еще живому Папе, который запретил непотизм официально. Это было действительно неудобно, поскольку каждый надеялся однажды нажиться на несправедливости этого мира, но все быстро изобразили полное согласие.

– Я не намерен оскорбить его светлость, Боже меня упаси, – продолжал Атто, – я просто так болтаю, чтобы развлечь высокие умы, среди которых я сегодня вечером так незаслуженно оказался. Итак, кардинал Альдобрандини, племянник Климента VIII, или кардинал Франческо Барберини, племянник Урбана VIII – и я могу привести еще много других примеров, – не раздумывая ни минуты отказались от всех удобств и радостей Рима, чтобы защищать интересы Церкви, даже если нужно было сражаться в далеких странах вместе с войсками. Поэтому я спрашиваю себя: можем ли мы действительно также…

– Ну хватит, аббат Мелани, это уже слишком!

Сказал это кардинал Албани. Сидевшие за столом удивились не только решительному тону, с каким он прервал Атто. Как я узнал из занимательных заметок аббата, именно Албани собственноручно составлял только что упомянутую Негрони буллу против непотизма и вместе с хозяином дома кардиналом Спадой был одним из кардиналов, кто поддерживал контакты между Святым престолом и Францией. Кроме того, он числился среди самых влиятельных членов кардинальской коллегии. Албани был среди лучших студентов иезуитов в Римской коллегии. Преподававший там знаменитый эллинист Пьетро Пуссин рано распознал в нем способности к латыни и греческому языку. Еще безусым студентом он поражал всех своей зрелостью, обратив на себя внимание переводом на латынь толкования святого Софрония, патриарха Иерусалима. Кроме того, он обнаружил в одном монастыре рукопись второй части византийско-греческой «Четьи Минеи» Базилиуса Порфирогенитуса, которая давно считалась пропавшей. Сразу же после этого Албани перевел «Хвалу» диакона Прокопия об евангелисте Марке, которая была включена отцами-болландистами в Acta Sanctorum. Короче говоря, Албани уже в юные годы проявил острый ум и большую ученость – предвестники его будущих блестящих успехов.

После защиты докторской диссертации по юриспруденции он сделал молниеносную карьеру, став сначала губернатором Риети и Витербо, а потом, при двух последних Папах, секретарем Бревена – принципиальная должность, которую приберегали только для самых умных голов. Одной из порученных ему задач было поддержание отношений с Францией, из-за чего его очень скоро стали упрекать в симпатиях к этой стране. Возможно, и не без причины: в 1699 году, то есть всего лишь год назад, многие требовали от Папы издать буллу, проклинающую французского аббата Фенелона, подозреваемого в ереси. Албани ответил на требование, выпустив папскую грамоту «Cum Alias», в которой хотя и были преданы проклятию тридцать две фразы из книги Фенелона, но нигде не упоминался термин «ересь». Более того, он поспешил написать письмо Фенелону, чтобы проинструктировать его о формах подобающего смирения, которое последовало так быстро, что даже получило письменное одобрение Папы.

Кардинал Албани был слишком молод, чтобы быть избранным Папой (ко времени событий, о которых я рассказываю, ему исполнился пятьдесят один год), тем не менее он являлся одним из самых доверенных советников трех последних Пап, посредником в делах с Францией и фактическим инициатором важнейших теологических и политических начинаний. Была лишь одна-единственная деталь: Албани был кардиналом, но не был священником. Дело в том, что он не прошел высшего рукоположения, однако этот недостаток не являлся редкостью среди кардиналов, и часто они помогали ему перед конклавом, чтобы не упустить возможности (никогда не знаешь, что будет!) быть избранным на папский престол. Таким образом, Атто вызвал неудовольствие очень важного человека, который к тому же поддерживал самые тесные связи с кардиналом Спадой.

– Ваше преосвященство, я преклоняюсь перед всем, что вы говорите, – ответил Мелани с соблюдением всех форм вежливости.

– Ради бога, – проговорил Албани с сердитой гримасой, – только не кланяйтесь. Однако я спрашиваю: вы, собственно, знаете, о чем говорите?

– Ваше преосвященство, я уже ничего не говорю.

– Вы упомянули фамилии и факты. Я спрашиваю вас: вы не подумали, что являетесь гостем кардинала – государственного секретаря?

– Я действительно чувствую себя весьма польщенным.

– Хорошо. А вы думали когда-нибудь о том, что у понтификов до Иннокентия XI вместо государственного секретаря были кардиналы-непоты, которые занимали эту должность лишь потому, что являлись родственниками пап?

– Честно говоря, это происходило и позже, по крайней мере при Александре VIII.

– Да-а, согласен, – Албани поздно понял свою ошибку и, скрипя зубами, исправился: – Я просто хотел сказать, что блаженной памяти Папа Иннокентий XI, оказавший мне, тогда еще совсем молодому человеку, честь, назначив референдарием обеих сигнатур, начал эту справедливую реформу, благодаря которой мы сегодня можем сказать, что при нынешнем Папе не только нет больше кардиналов-непотов, но и таких непотов, которые стали кардиналами.

Мориджиа, Дураццо, Негрони и другие засмеялись, чтобы поддержать Албани и загнать Атто в угол. Действительно, Иннокентий XII, нынешний Папа, никого из своих племянников не назначил кардиналом.

– Это, наверное, судьба или предопределение, – упрямо произнес Атто и засунул себе в рот кусочек кислого, посыпанного сахаром фруктового пирога.

На какое-то время воцарилась тишина. Затем у Албани вырвалось:

– Вы знаете, чего я не переношу, аббат Мелани? Того, что люди вроде вас, с вашей приверженностью к французам, портят сегодня всем присутствующим здесь кардиналам, князьям и дворянам настроение и радость от застолья. Обвинять святую церковь в том, что она ничего не видит и не слышит, так же абсурдно, как утверждать, будто король Франции все видит и все может!

«И этого Албани считают сторонником Франции», – удрученно сказал я себе, ибо то, каким образом кардинал заткнул рот Атто, основательно опровергало это подозрение.

Атто слушал совершенно спокойно и терпеливо разделывал вилкой фруктовый пирог, не теряя самообладания. Я же, наоборот, изо всех сил старался не закатывать глаза и сохранять неподвижное положение, как и полагается держателю факела. Шеф-повар был ошеломлен: он не мог и подумать, чтобы их преосвященства затеяли ссору, вместо того чтобы, при виде всех этих лакомств, которые он выставил на столы, душой и телом предаваться чревоугодию. Дон Паскатио, прятавшийся за одной из колонн, на которых держались полотнища навеса, пришел просто в отчаяние. Впервые в жизни ему выпала такая честь – собрать за столом столько кардиналов, и вот теперь эта радость была омрачена неожиданной выходкой Албани: такая вспышка ярости была столь необычна для носителя пурпурной мантии, что возникала опасность, как бы он не опрокинул свой стул, проклял виллу вместе с ее гостями и покинул праздник.

– Спокойствие, ваше преосвященство… – попытался утихомирить его граф Видсачи.

– Действительно, эти французы… – услышал я ворчание князя Боргезе.

– Ода, они и вправду уже привыкли назначать Пап, сидя в Париже, – поддержал его барон Скарлатти.

Выступление Атто было весьма смелым. Употребив слово «предопределение», он намекнул на опубликованную четыре года назад книгу «Nodus praedestinationis», автором которой был покойный кардинал Сфондрати, автором же предисловия – Албани. Однако Албани, хотя и был чрезвычайно сведущ во многих вопросах, тем не менее не заметил, что эта книга, рассматривая некоторые довольно щекотливые теологические вопросы, отходит часто от ортодоксального трактования. Августинские и янсенистские круги потребовали немедленного осуждения этой книги святой инквизицией.

Дело удалось замять, но эта история поставила как Иннокентия XII, так и Албани в весьма неловкое положение. Это было одно, но весьма заметное пятно на его, в общем-то, безупречной репутации.

Злые шутки Атто, его странное поведение в этот вечер весьма удивили меня, ведь накануне за ужином он почти все время молчал. Почему же сейчас аббат поддался искушению не только сболтнуть лишнее, но и говорить колкости присутствующим? Как он мог позволить себе таким наглым образом провоцировать друга и близкого соратника хозяина дома? И разве Атто до этого не провозгласил неприлично откровенно свою профранцузскую позицию?

«Все знают, что он агент на службе у христианнейшего короля Франции, но демонстративно показывать свою принадлежность к этому лагерю, – сказал я себе, – крайне неосторожно. Если он будет продолжать в том же духе, то никто не рискнет больше появляться в его обществе, ибо это будет опасным сигналом приверженности этого человека королю Франции».

Албани наконец успокоился. Атто же, недовольный произведенным эффектом, снова взял слово:

– У вашего преосвященства слишком острый ум, чтобы не простить мне ошибку, если она случится, и слишком высокое благородство, чтобы не быть снисходительным, если я кратко напомню вам, что у Папы Александра VIII было два племянника, которые являлись государственными секретарями: кардинал Рубини – он был таковым по форме, и кардинал Оттобони – тот был им по существу. И тем не менее Папа сказал знаменитые слова: «Внимание, пробило двадцать три часа!» Сие должно было означать, что так не может больше продолжаться. А он был предшественником нашего нынешнего Папы! Итак, вы видите, что…

– Должен сказать вам, аббат Мелани, что вы, очевидно, намерены всерьез разозлить их светлостей, – перебил его дон Джованни Баттиста Памфили, семья которого не раз пользовалась непотизмом, а сам он благодаря веселому и милому характеру мог легко придать разговору другой тон и другой оборот.

– Да. Поистине мы живем в святом году и нужно сознаваться в грехах: правильно, но в своих, а не в чужих!

Смех соседей по столу заставил расслабиться некоторых «ревностных кардиналов», сидевших с натянутыми лицами, и смягчил неприличные провокации Атто.

– Князь Монако, новый посол христианнейшего короля Франции, пару дней назад совершил очень достойный въезд на Квиринал, чтобы приветствовать святого отца, прибыл в роскошном экипаже, сопровождаемый бесчисленными прелатами и дворянами, – включился в разговор монсиньор д'Асте, сделав попытку поддержать отвлекающий маневр Памфили.

Под столом, однако, кто-то, видимо толкнув его ногой, дал добрый совет ни при каких обстоятельствах не упоминать слова «Франция», поскольку лицо д'Асте скривилось от боли и он моментально замолчал, не ожидая ответа от соседей по столу.

– Монсиньор Тряпочка никогда не поймет слов «что» и «когда», – прошептал князь Боргезе барону Скарлатти.

Взволнованный сверх всякой меры, обливающийся потом шеф-повар дал приказ немедленно принести больше вина, чтобы внести какое-то оживление и отвлечь застолье.

– Во вторник высокочтимый приор доминиканцев с целой процессией нанес визит новому генералу ордена францисканцев, – начал Дураццо.

– Да, я слышал об этом, – заметил Негрони, – он прошел весь путь по лестнице до Ара Коэли, неся крест на спине. Не хотелось бы мне знать, какое это было мучение! А поскольку мы как раз говорили о новостях, то я знаю, что тайный казначей его светлости сейчас в отъезде, он везет досточтимому Нуале кардинальскую шапочку в…

– Да, это так, а тем временем ищут того, кто должен ее передать новым кардиналам, Ламбергу и Борджиа, – заявил Дураццо, которому едва удалось помешать Негрони произнести слово «Париж», где новоназначенный кардинал Нуале ожидал шапочку.

Свадебный банкет подходил к концу, и все повернулись к столу молодоженов, потому что кардинал Фабрицио Спада поднялся с бокалом в руке, приветствуя неожиданное появление княгини Форано, которую доставили в портшезе, и это положило конец неприятным дебатам.

Хотя новоиспеченная мать и ослабела после родов, она не хотела упустить возможности обнять невесту, которая была ее хорошей подругой, как сообщила мне Клоридия. Княгиня осталась сидеть в портшезе, малыша с ней не было. Разумеется, она уже отдала его кормилице, и отец малыша должен был сейчас принести его. Кардинал Фабрицио приветствовал княгиню речью:

– Ошибался Аристотель, говоря, что женщина слаба, – бодрым тоном произнес он. – Самки хищных зверей – леопардов, медведей, львов и им подобных – сильнее и выносливее самцов, и такова женская природа, хочу я добавить, но, с другой стороны, женщины полны неги и обворожительны, и каждого из этих качеств достаточно, чтобы свести с ума Геркулеса или Атланта.

Все засмеялись при этом остроумном и довольно пикантном наблюдении государственного секретаря.

– И я не согласен с Аристотелем, – продолжал Спада, – когда он называет женщину «чудовищем» и «случайным животным». Здесь великий муж ошибся, возможно, потому, что его собственная жена выводила его из себя.

Новый взрыв смеха окончательно раскрепостил души. Напряженность, которую незадолго до того вызвал аббат Мелани, теперь полностью исчезла.

– Однако, – перешел на вкрадчивый тон хозяин дома, – такую женщину, как присутствующая здесь княгиня, несомненно, можно назвать сильной и отнюдь не слабой. Она достойна стать рядом с такими женщинами, как Ластения из Мантинеи и Аксиотея Филиалия, которые были ученицами Платона. И если истории о Пантасилии и Камилле считаются легендами, то примеры Зенобии и Фульвии, жены Антония, о которых рассказывается в «Деяниях Августа», абсолютно правдивы и исторически доказаны. И совершенно неоспорима история о добродетельных амазонках, которые, тем не менее, рожали сыновей. А кто не знает о славе легендарных женщин-сивилл, тот не знает ничего. Я вполне могу поставить этих женщин в один ряд с нашей роженицей, потому что все они, после Святой Богородицы, могут служить примером добродетели и мудрости для нашей присутствующей здесь невесты.

И наконец раздались аплодисменты и прозвучал тост с добрыми пожеланиями для Марии Пульхерии Роччи: как еще только невесте, ей придавалось меньшее значение, чем роженице, и, кроме того, зеленое, как водоросли, рыбье лицо бедняжки, разумеется, не слишком располагало к подобным эпиталамам.

– А жена Перикла Аспазия? – продолжал свою речь кардинал. – Или весьма образованная Арета, о которой вспоминает Боккаччо? Разве она не была матерью и философом одновременно? Она так хорошо умела растить своих чад, что даже написала весьма полезную книгу о воспитании детей и вторую, для самих детей, о тщеславии молодежи. И она же преподавала натурфилософию, ее учениками были сто философов, кроме того, она автор очень ценных трудов: книг об Афинских войнах, о власти тиранов, о республике Сократа, трактата о пчелах и еще одного – о предусмотрительности муравьев.

Между тем было подано пятое блюдо, состоявшее из одних фруктов. Хотя я уже поел, но трюфели, поданные на поджаренных ломтиках хлеба с половинками лимонов, не оставили меня равнодушным, как и выставленные напоказ блюда из равиоли, приготовленные с топленым маслом, артишоками, пармезанским сыром, трюфелями, лимонным соком и корицей. К таким величайшим яствам не остались равнодушными и другие носители факелов, однако, подобно Танталу, они вынуждены были терпеть муки, слушая чавканье высоких господ. Затем наступила очередь олив из Асколи во фритюре, свежих головок буйволового сыра и испанских олив.

– Разве сейчас не очередь фруктов? – тихо спросил барон Скарлатти князя Боргезе.

– Фрукты тоже есть, – ответил тот, – это трюфели на ломтиках хлеба и цукаты из лимонов, а также оливы во фритюре с цветками лимона, которыми гарнированы свежие оливы.

– Ага, я понял, – сухо ответил Скарлатти, на самом деле мало расположенный рассматривать подземные трюфели в качестве фруктов.

Для взбодрения желудков все же подали блюда с очищенными фисташками и фисташками в скорлупе, торты с фисташками, пироги с сиенскими персиками, засахаренные головки салата и, кроме того, в честь кардинала Дураццо, имевшего генуэзские корни, блюда с засахаренными грушами из Генуи, сливами из Генуи, райскими яблоками из Генуи и цукатами из Генуи.

В этот момент появился запеленатый младенец княгини Форано на руках у отца.

– Minor mundus! – приветствовал его кардинал Спада таким именем «миниатюрный мир», которым в античности называли людей, имевших совершенный облик. Затем Спада благословил малыша и высказал свое пожелание:

– Да будешь ты примером для нашей дорогой молодой пары, – сказал он в заключение.

И снова был тост, затем слово брали многочисленные члены семей молодоженов, чтобы по очереди восхвалять, поздравлять и предупреждать жениха и невесту, а также давать им добрые советы, как это принято на банкетах подобного рода.

Покров ночи уже два часа назад милосердно опустился на нас, когда появился Сфасчиамонти с тремя оседланными лошадьми. Гости давно устремились к своим постелям, вкусив всевозможных яств.

Мы с Атто ждали, как было договорено, в укромном месте недалеко от виллы Спада. Бюва, который на свадьбе выпил не один лишний стакан, тоже упал в объятия Морфея и уже храпел у себя в комнатке.

– Куда мы направляемся? – спросил я, когда сбир помог забраться в седло сначала мне, а потом Атто.

– В место, расположенное недалеко от Пантеона, – ответил он.

Как Сфасчиамонти уже объяснил нам сегодня утром, ему доставили информацию, с помощью которой он мог подобраться к двум черретанам. Мелкая рыбешка, но пара настоящих имен чего-то стоили. Конечно, это были клички – Рыжий и Тухлый. Однако именно под этими цветистыми кличками два наших объекта были известны в уголовном мире Рима.

Мы быстро преодолели дорогу к Тибру и рысью, в полном молчании, направились к центру города. Как и накануне, мы пересекли реку возле острова Сан-Бартоломео.

Недалеко от Пьяцца дела Ротонда мы слезли с коней. Нас ожидал человек маленького роста, который держал лошадей под уздцы, пока мы слезали на землю. Это был друг Сфасчиамонти, он должен был присмотреть пока за лошадьми.

Мы подошли к темному углу на площади перед Пантеоном, где стояло несколько повозок, связанных между собой железной цепью и закрытых на замок. Скорее всего, они принадлежали мелким рыночным торговцам.

Это был глухой угол, где стояла кромешная тьма, воняло крысами и плесенью. Мы с Атто озабоченно переглянулись: площадь как нельзя лучше подходила для того, чтобы стать жертвой нападения. Однако Сфасчиамонти огорошил нас, сразу же приступив к делу. Он протянул мне лампу, которую мы взяли с собой и которая едва освещала место событий. Сначала он заглянул под повозки и разочарованно покачал головой. Затем остановился перед одной из них и взялся за нее руками. Отведя ногу назад, словно для разбега, Сфасчиамонти сильно пнул в темное пространство под повозкой. Послышался испуганный крик.

– Ага, вот он и попался, – заметил сбир с рассеянной небрежностью, как если бы он нашел перо в ящике стола.

– Именем губернатора Рима, монсиньора Рануцио Паллави чини, выходи, презренный пес! – приказал он.

Поскольку не последовало никаких движений, он протянул вперед свою огромную руку и что-то сильно потянул. Раздались хриплые протестующие крики, которые стихли, когда Сфасчиамонти без особых церемоний извлек из-под телеги какого-то человека. Это был худой, одетый в лохмотья старик с длинной желтой бородой и редкими, словно пучок шпината, соломенными волосами. Других подробностей я не разглядел в темноте, которая, однако, не могла скрыть одну деталь: бедный старик распространял невероятное зловоние.

– Я ничего не сделал, совсем ничего! – протестовал он, стараясь не выпустить из рук старое одеяло, которое он тащил за собой и на котором, наверное, спал до нашего прихода.

– Ну и вонь, – заметил Сфасчиамонти, ставя трясущегося от страха несчастного старика на ноги, словно соломенное чучело.

Сбир схватил бродягу за правую руку, несколько раз провел по ладони кончиками пальцев, будто ощупывал кожу. После такого своеобразного обследования он произнес:

– В порядке, ты чист.

Затем уже не так грубо, не дав сказать ни слова, он посадил старика на повозку, по-прежнему крепко удерживая за руку.

– Ты видишь этих господ? – спросил он, указывая на нас. Это люди, которым некогда терять время. Иногда здесь ночуют два черретана. Здесь, поблизости. Я уверен, ты кое-что знаешь о них.

Старик молчал.

– Господа хотели бы поговорить с кем-нибудь из черретанов. Старик опустил глаза и молчал.

– Я – стражник. Если захочу, сломаю тебе руку, посажу в камеру и выброшу ключ, – пригрозил Сфасчиамонти.

Старик все еще молчал. Затем поскреб в голове, будто принимая решение.

– Рыжий и Тухлый? – наконец выдавил он.

– А кто же еще?

– Они приходят сюда лишь изредка, когда нужно сделать какие-то дела, но я не имею понятия, чем они занимаются! Я ничего об этом не знаю.

– Ты должен только сказать мне, где они сегодня ночью, – настаивал Сфасчиамонти, усиливая давление на его руку.

– Я не знаю. Они каждый раз в новом месте.

– Я поломаю тебе руку.

– Попробуйте поискать у Термин.

Наконец Сфасчиамонти отпустил руку несчастного, который торопливо снова засунул отвратительное одеяло под повозку и пополз на свое жалкое ложе.

Пока мы шли к нашей следующей цели, сбир раскрыл нам некоторые подробности.

– Там, где мы только что были, летом спит всякий сброд. Если у людей мозолистые руки, то это торговцы: человек работал, а потом впал в нищету. Если у них нет мозолей, то это черретаны: люди, которые никогда не зарабатывали себе на хлеб трудом.

– Значит, поэтому вы ощупывали руку у старика, – сделал вывод я.

– Конечно. Черретаны хотят жить, не работая, воровством и обманом. Сейчас пойдем к Терминам и посмотрим, повезет ли там больше. Эти два имени я слышал уже давно, и у меня руки чешутся наконец-то схватить их.

При этих словах он закатал рукава, словно готовился драться с преступниками. Но кажется, он еще сильнее боролся со своим собственным страхом перед черретанами, который с каждым днем все возрастал.

Чтобы найти Тухлого и Рыжего, требовалось немало везения. Указание торговца было крайне неопределенным: Термины, огромная площадь рядом с руинами терм[43] императора Диоклетиана, куда свозили сельскохозяйственные продукты Агро Романо, была пустынной в ночное время. Мы покинули Пьяцца дела Ротонда и пошли в направлении Пьяцца Колонна, откуда свернули к Фонтана ди Тревии, к Монте Кавалло, затем добрались до Кваттро Фонтане и пересекли виа Феличе, которая привела нас к виа ди Порта Пиа, – и так мы добрались до Термин.

Мы дошли почти без помех. Лишь вблизи от апостольского дворца на Монте Кавалло нас пару раз остановил ночной дозор, которому Сфасчиамонти показал свою верительную грамоту, после чего нас беспрепятственно пропустили дальше.

Молчание было прервано лишь один раз, вблизи церкви Сан-Карлино, когда Атто спросил меня:

– «Трелютрегнер», так сказал тебе черретан?

– Да, синьор Атто, а что?

– О, ничего, ничего.

Мы наконец достигли цели, однако панорама вокруг Термин, как и ожидалось, не давала оснований для оптимизма.

Не успели мы свернуть с виа ди Порта Пиа, как впереди возникла громадная тень зернохранилища Апостольской палаты, огромного многоэтажного здания, где хранилось зерно для выпечки хлеба. Зернохранилище, от которого зависело выживание обитателей Рима, имело форму громадной буквы S, которая примерно наполовину примыкала к гигантским остаткам терм. Руины стен античных терм, разрушенных как стихиями, так и человеческой алчностью, занимали всю оставшуюся часть большой площади Терминов. Внутри древних терм были прекрасные помещения, где когда-то находились плавательные бассейны. Сейчас вместо них была построена церковь Санта-Мария дейли Анжели, грубоватый неровный фасад которой был необычным образом возведен прямо из стен терм. С правой стороны в темноте можно было различить стену, окружавшую виллу Перетти Монтальто – невообразимо большое владение с виноградниками, многочисленными насаждениями и садовыми домиками, которое с большим размахом было построено по распоряжению блаженной памяти Папы Сикста V и несколько лет назад, когда его род угас, по завещанию перешло к князю Савелли. Если стоять перед зернохранилищем, то ограждающая стена виллы оказывалась сзади, а за ней находился сад монахов ордена Святого Бернара.

Ни одно человеческое либо иное другое существо не попалось нам навстречу. Кроме немых громад терм и зернохранилища, нас приветствовали лишь стрекочущие цикады – эти безнаказанные нарушители ночного покоя. К вечернему летнему воздуху, оживляя его, примешивался резкий сладкий запах зерна.

– А теперь? – спросил я, удивляясь представшему перед нами творению человеческих рук.

Атто молчал, казалось, что его занимают другие мысли.

– Я помню тут одно местечко, – сказал Сфасчиамонти, – и, по-моему, там нас ждет удача.

Мы приблизились к зернохранилищу. С левой стороны находилась большая масса руин, и теперь мы снова стояли перед неровно выложенной каменной стеной, в которой виднелся неохраняемый вход.

– Когда нет дождя, сюда приходит много народу, – тихо заметил Сфасчиамонти.

Наконец мы отправились в руины.

– Будьте осторожны, – предупредил Сфасчиамонти, – нужно знать, как вести себя с этими людьми. Если кто-то сейчас явится, буду говорить только я.

Хотя стояла непроницаемая тьма и это жуткое место обманывало мои чувства, я был почти уверен, что в свете убывающей луны увидел, как на лице аббата Мелани мелькнула ироническая улыбка.

Затем мы подошли к большому входу в виде огромной арки, ведущей внутрь руин. Пока мы шли, я живо представлял себе, какое пестрое общество собиралось здесь, в этих общественных банях, многие столетия назад: толпы римских патрициев и простой народ. И все принимали паровые ванны, делали ингаляции в этом уютном купольном здании, под крышей…

Крыша. Она исчезла. Едва мы, войдя через большой портал, углубились в руины, как мой взор, привлеченный лунным светом, невольно устремился вверх, и я удивился стоическому холодному мерцанию звезд.

Мы оказались под открытым небом на некоем подобии большой арены, которую со всех четырех сторон окружали циклопические стены античных терм. Время и человеческое небрежение навсегда убрали крышу, которую с огромным старанием возвели архитекторы и каменщики шестнадцать веков тому назад.

В сиянии ночного светила в этом незнакомом месте можно было передвигаться, не боясь в любую минуту упасть. То тут, то там угадь/вались большие тяжелые каменные блоки, отливающие перламутром в белом свете звезд, печально лежащие на земле колонны, усеянные фасетами капители.

Среди этих фрагментов руин мы увидели фигуры людей, спящих на куче тряпья и стеганых одеял.

– Черретаны и нищие. Они валяются повсюду, – прошептал Сфасчиамонти.

– А как мы найдем здесь этих двоих? – ответил я таким же тихим шепотом. – Как же их зовут… Рыжего и Тухлого?

Вместо ответа сбир отошел от нас с Атто и поднялся на возвышение, за которым угадывалось нечто вроде архитрава, который столь мягко просел в землю, что это выглядело так, будто он задремал, тщетно ожидая в течение долгих лет возвращения его императорского величества.

Сфасчиамонти немного осмотрелся вокруг, затем нашел свою следующую жертву: жалкого бродягу, который спал почти у его ног. Однако своим обостренным чутьем, натренированным постоянным ожиданием опасности, бедняга почувствовал несущее угрозу присутствие сбира. Он перевернулся во сне пару раз с боку на бок, затем испуганно проснулся. Не успел бедняга двинуться с места, как Сфасчиамонти уже сидел на нем верхом. Мы осторожно подошли ближе, боясь мести его товарищей. Однако Сфасчиамонти напал на парня так быстро, что, кажется, никто из тех, кто спал под открытым небом, ничего не заметил.

Сбир прижал руки своей жертвы коленями, уселся мощной задней частью на живот бедняги, и закрыл ему руками глаза и рот, чтобы тот не мог издать ни звука и узнать в лицо того, кто схватил его. Ловкость, с какой действовал сбир, наводила на мысль о том, что эти приемы, очевидно, уже приносили ему пользу в других ситуациях.

– Рыжий и Тухлый. Два черретана: скажи мне, где они, – быстро прошептал он бродяге на ухо и чуть ослабил свою руку, чтобы тот мог хоть что-то пробормотать.

– Спроси того, сзади, под полосатым одеялом, – ответил он, показывая на человека, спящего рядом.

Сфасчиамонти быстро перешел к другому и применил ту же технику допроса.

– Уже несколько дней не видел их, – прошептал тот, и я на короткий миг успел увидеть молодое лицо. – Не знаю, спят ли они сегодня здесь. Посмотри на той стороне, за рвом.

Он показал на что-то похожее на канаву, от которой исходил едкий запах мочи, – очевидно, бродяги справляли там нужду. Сфасчиамонти отпустил парня, не забыв наградить напоследок обжигающим взглядом. Он сделал два-три шага в сторону канавы И вдруг мы услышали крик:

– Roter, die Bschideriche! Du ein Har![44]

Это был молодой парень, которого только что допытывал Сфасчиамонти. Он с криком бросился бежать туда, откуда мы пришли, – к Терминам.

– Хватай его! – приказал мне Сфасчиамонти, потому что я был ближе всех к беглецу.

Вокруг меня между тем просыпались одетые в лохмотья и рваные плащи личности, возвращаясь к жизни. Я почувствовал, как кровь пульсирует в жилах и как у меня перехватило горло. Эта голая, еле освещенная луной площадь кишела не только бедными нищими, но нубийцами. Охотники и добыча в любой момент могли поменяться ролями. Скорее из желания убежать, чем кого-то поймать, я бросился следом за нашим парнем.

Сфасчиамонти тоже кинулся в погоню за беглецом, и даже Атто пришел в движение, когда из темноты выскочила еще одна фигура и, прыгая по кочкам и ухабам, побежала к выходу.

Оба субъекта довольно далеко оторвались от нас. Я хотел побежать на площадь, где мы оставили коней, но услышал крик Сфасчиамонти:

– Не верхом, пешком!

Он был прав. Парень сразу же помчался налево, в сторону ограждения, за которым простиралось бесконечное поместье Перетти Монтальто.

Буквально через миг он очутился между стеной виллы, площадью и улицей, ведущей к виа Фелисите, и вскарабкался на стену. Пару минут спустя, после того как он спрыгнул во двор виллы, мы со Сфасчиамонти тоже добрались до этого места.

– Сюда, сюда, здесь есть уступы, они их проделали! – задыхаясь, вскричал Сфасчиамонти и показал на множество пробитых в стене углублений, по которым можно было, словно по ступеням, ловко вскарабкаться на стену.

Мы так и сделали: не долго думая, взобрались на стену и уселись на нее. Затем посмотрели вниз: если мы хотели соскочить со стены, то нас ожидал прыжок с высоты около четырех рут, то есть в два раза превышающей рост Сфасчиамонти. Вдали был слышен топот ног черретана, поспешно удаляющегося по песку садовой дорожки, находившейся под нами.

Сидя на стене и болтая ногами, как два рыбака, которые преспокойно ждут, когда клюнет рыба, мы беспомощно смотрели друг на друга. Мы проиграли.

– Проклятье, – прошипел Сфасчиамонти, тщетно ощупывая стену в поисках каких-нибудь новых уступов, – черретан точно знает, где есть ступеньки, по которым можно сойти вниз на этой стороне стены. Ему не надо было прыгать.

Вернувшись назад, мы бросили взгляд на большую площадь под открытым небом, где совершили ночное нападение на спящих попрошаек. Полная тишина: на площади не было ни души.

– Здесь несколько месяцев не будет никого, – заявил Сфасчиамонти.

– А где аббат Мелани? – спросил я.

– Должно быть, он преследует второго. Но если даже нам не повезло, то ему и подавно…

– Тредабинтреихь, – вдруг услышали мы насмешливый довольный голос.

Это был Атто, причем верхом на коне. В одной руке он держал пистолет, а в другой – концы веревки, обмотанной вокруг шеи того человека, который, как я видел, бросился бежать при крике первого черретана. Сфасчиамонти открыл рот от удивления. Он вернулся с пустыми руками, а Атто – победителем.

– Рыжий! – воскликнул сбир и недоверчиво указал на пленника.

– Уважаемые господа, разрешите представить вам Помпео из Треви, именуемого также Рыжим. Он работает черретаном и с этого момента находится в нашем распоряжении.

– Клянусь всеми защитами для шеи на винтах, это действительно так, – согласился Сфасчиамонти. – Сейчас идем в тюрьму у Понте Систо, там мы его заставим говорить. Только еще один вопрос что, черт возьми, вы сказали, когда увидели нас?

– То странное слово? Это долгая история. Возьмите этого несчастного, давайте свяжем его покрепче, и вперед.

Как он и привык, Атто действовал вопреки правилам и разуму. Вместо того чтобы бежать за черретаном, как того хотел Сфасчиамонти, он сам, без посторонней помощи, хотя и с трудом, взобрался на коня. Но прежде убедился, в каком направлении побежал беглец: левее от первого, значит, на север, к поместью возле Кастро Преторио. Пришпорив своего скромного коня, Атто поспешил по следам черретана. В конце концов он увидел его, как раз когда тот, устав от бега, карабкался на стену, за которой росли цитрусовые деревья и простирались ряды виноградников, так что парень мог легко исчезнуть.

– Еще мгновение – и я потерял бы его. Я находился слишком далеко, чтобы угрожать ему пистолетом. И тогда я ему кое-что крикнул.

– Что?

– То, чего он не ожидал. Кое-что на его языке.

– На его языке? Вы хотите сказать, на ротвельше? – одновременно воскликнули мы со Сфасчиамонти.

– Ротвельш, язык воров… все это чепуха. Больше того: треальтрелес треунзинн, – ответил он, смеясь, тогда как мы озадаченно переглядывались.

По дороге, когда мы преодолевали участок пути от виллы Спада к Пьяцца дела Ротонда и дальше к Терминам, Атто снова и снова думал о таинственных словах, которые сказал мне черретан, когда я падал во двор на Камподи Фиоре. Внезапно его посетило озарение: вместо того, чтобы искать то, что имело смысл, надо было постараться найти то, что смысла не имело.

– Идиомы, которые при случае употребляют эти босяки, глупые и простые, как их мозги. Принцип один: между слогами вставляется посторонний элемент, как иногда делают при шифровке писем, чтобы ввести в заблуждение читателей.

Во время рассказа Атто наш странный конный караван следовал через Пьяцца деи Поллаоли в направлении Понте Систо: впереди Сфасчиамонти, на лошади которого сидел еще и черретан – руки его были связаны за спиной, а ноги спутаны веревкой так, чтобы он не мог делать большие шаги; за ним двигался Атто, а замыкал процессию я.

– Что вы имеете в виду? – спросил я.

– Это так просто, что мне даже стыдно объяснять. Они вставляют слог «тре» между другими.

– Трелютрегнер… Значит, черретан сказал мне «люгнер»![45]

– Что ты ему крикнул тогда?

– Великие небеса, я уже почти не помню… А, вот: я сказал ему, что Немец его убьет.

– И действительно, это была ложь, ты просто хотел выиграть время. Именно так я и сделал, только немного иначе. Приветствуя вас, я сказал…

– Tre-da-tre-bin-tre-ich. Это означало… Da bin ich.[46]

– Правильно. Итак, я кое-что крикнул Рыжему на третском языке – именно так я буду называть этот глупый язык со всеми его «тре».

Это было последнее, чего ожидал Рыжий. Едва он услышал голос Атто, как у него задрожали руки, он потерял равновесие и рухнул на землю.

– Разрешите вопрос: так что же вы сказали черретану?

– Я сделал то же, что и ты, и крикнул первое что пришло в голову.

– И что это было?

– «Trepatretertrenostreter». Иначе говоря, Pater noster.[47]

– Но это же ничего не означает!

– Я знаю, но он на какой-то момент подумал, что я – один из них, и замер от изумления. Он свалился на землю, как мешок с картошкой. Очевидно, он слегка поранился, по крайней мере сначала не хотел вставать, и у меня было время связать его. На счастье, конюхи, седлавшие коней, знают свое ремесло, веревка была достаточно длинной. Я его хорошенько зашнуровал и привязал конец веревки к седлу, а чтобы в голову парню не приходили разные глупости, направил на него мое оружие.

Затем Мелани рассказал, что произошло возле терм Диоклетиана. Бродяга, которого Сфасчиамонти допрашивал, усевшись ему на живот, выдал нас.

– Этот сукин сын, – просветил нас аббат, удостоив сбира иронической улыбкой, – послал тебя к некоему парню, однако не сказал о том, что это как раз и есть Тухлый – один из тех двоих, кого мы разыскиваем. И ты попался на эту удочку.

Сфасчиамонти промолчал.

– Значит, это Тухлый проорал Рыжему те странные слова? – спросил я.

– Вот именно. Он предупредил его, что тут «Bschiderlche». А это, по-моему, означает «сбиры».

– А потом еще добавил: «Du ein Har», должно быть, это значило «беги» или, может быть, «хватай оружие», – предположил я.

– По развитию событий я склоняюсь к слову «беги». Это не «третский», а какой-то другой тайный язык, который пока трудно расшифровать, тут нужен опыт. Но все можно сделать.

За исключением немногих моих вопросов, рассказ довольного Атто о том, как он схватил черретана, не прерывался ничем, кроме топота копыт по мостовой.

Сфасчиамонти молчал, но, кажется, я мог бы описать его чувства. Он, который так гордился своей практикой сбира, вдруг вынужден был отдать бразды правления в другие руки. То, чего он не добился силой и угрозами, Атто достиг благодаря уму, хитрости и отчасти везению. Конечно, блюстителю закона, коллеги которого не принимали всерьез его разговоров о черретанах, было нелегко позволить другому первому поймать этих неуловимых черретан. И тем не менее это было так: благодаря молитве «Отче наш», прочитанной в неподобающем месте, у нас в руках очутился член таинственной секты.

Именно в этом была причина и моего молчания. «Действительно странно, – говорил я себе, – что нам за такое короткое время удалось арестовать черретана, тогда как сбиры всего Рима, даже губернатор, монсиньор Паллавичини, отрицали их существование». Я решил спросить об этом Сфасчиамонти, но произошли события, которые воспрепятствовали моему намерению, поскольку именно в этот момент было принято решение, что я должен отправиться на виллу Спада, чтобы разбудить Бюва (в надежде, что он проспался) и доставить его в нужное место. Мои спутники были убеждены, что секретарь аббата Мелани может оказаться нам полезен (пусть даже в несколько необычном качестве, о чем я сейчас расскажу). Мы должны были встретиться прямо перед нашей следующей целью: тюрьмой возле Понте Систо, которая находилась в окрестностях Джианиколо, неподалеку от виллы Спада, на Тибре. Здесь мы собирались допросить черретана.

Камера пыток была страшно убогой, стены покрыты пятнами – настоящий подвал, грязный и без окон. Единственное отверстие сверху на левой стене, закрытое решеткой, пропускало немного воздуха, а днем – еще и немного света.

Черретан был все еще связан и страдал от боли. Его лицо было мертвенно бледным от страха перед тем, что придется закончить жизнь под топором палача. Он не знал, что его содержание в этой вонючей дыре было абсолютно незаконным. С помощью одного из многочисленных друзей Сфасчиамонти нам удалось тайно проникнуть в здание тюрьмы через боковой вход. Задержание Рыжего проходило вопреки всем законам: ведь черретан не совершил никакого преступления и у нас не было никаких улик против него. Тем не менее наступило время грязных игр, а к ним сбиры давно уже привыкли, однако я расскажу вам об этом позже.

Сфасчиамонти снабдил Бюва широкой мантией и париком – он должен был изображать судебного нотариуса и составлять протокол допроса. Сам допрос будет проводить сбир. Нам с Атто отводилась второстепенная роль помощников сбира или кем там еще мы могли быть в этой ситуации. Благодаря тайному характеру нашей операции и полной неосведомленности задержанного в юридических вопросах, мы могли чувствовать себя достаточно уверенно.

В комнате для допросов находился всего лишь один старый стол, освещенный толстой свечой. За него Бюва и сел, сразу же с важным видом положив перед собой бумагу, перо и поставив чернильницу. Чтобы придать обстановке больше правдоподобия Сфасчиамонти позаботился о некоторых мелочах. Рядом со свечой он разложил огромные судебные книги, такие как Commentaria tertiae partis in secundum librum Decretalium аббата Панормитания, Praxis rerum criminalium Дамодера и, наконец, внушающая панический страх De malificiis Альберта де Гандино. И хотя черретан не мог понять ни одного из этих слов, мы выложили все тома корешками в его сторону, чтобы эти мрачные названия, если, конечно, он вообще умел читать, усилили его убежденность в том, что он имеет дело с грозными карающими силами.

Разговор, который я передал здесь только в общих чертах, на самом деле длился намного дольше. Однако не всегда у меня была возможность записать если не проверенные сведения, то хотя бы мнения двух спорщиков, – мнение, которое, как я узнал позже, разделяют многие римляне. Несмотря на то что Рим вот уже сотни лет служит пристанищем для всех бедных, в последнее время они вызывают к себе все больше неприязни и недоверия.

Еще несколько десятилетий назад среди бедных можно было встретить тысячи набожных. Не случайно Роберто Беллармино, ссылаясь на труды многих философов и выдающихся церковников, но главным образом, конечно, на широко известное произведение Грегора фон Нацианца «De amore pauperum», говорил, что в каждом городе есть город бедных и город богатых, связанные нитью милосердия и благородства. Всемогущий Господь, ведь Ты мог всех людей сделать сильными и умными! Только Ты не сотворил их такими: в своем чудесном провидении Ты захотел сделать одного богатым, а другого бедным, одного – умным, другого – глупым, этого – сильным, того – слабым, одних – здоровыми других – больными. Однако к бедным и слабым всегда нужно проявлять милосердие (ибо тот, кто подает, не теряет, а приобретает, как говорил отец Даниэлло Бартоли). Одни считали, что достаточно просто отдавать бедным свой излишек. Но, по мнению других, называющих себя ригористами, нужно обязательно жертвовать бедным, ибо далеко не все верующие, даже короли, готовы признаться в том, что у них есть излишек средств.

Однако со временем проблема стала сложной: теперь думают не столько о том, какую сумму дать бедным, сколько имеют ли те вообще право на существование. Как пишет отец Гуеварре, по улицам Святого города бродит много бессовестных людей, они ходят в рваной одежде, нарочно уродуют тело, прикидываются одержимыми, парализованными, эпилептиками, клянчат у простодушных людей милостыню, а затем обеспечивают себе удобные места в ночлежках для бездомных. Поэтому общественной и частной денежной помощью, основанными Папой приютами (вроде приюта, открытого Папой Иннокентием XII при церкви Святого Михаила) и пожертвованиями дворян (кардинал Фарнезе жертвовал бедным почти пятую часть своего дохода) пользовались вовсе не те, кто действительно нуждался. Все деньги оседали в кошельках лентяев, бесчестных людей, преступников, которым нравилось жить на мостовой и не нравилось работать. Такое существование было им гораздо больше по душе. В конце концов, нищие тоже дышат воздухом Рима и такие же горожане: по их мнению, все неважно – ценно лишь безделье.

Со всех сторон в Рим устремились потоки мнимых бедных: из сельской местности, Папской области, из других итальянских городов-государств – изо всей Европы. В город хлынули толпы крестьян, юных невежд, готовых на все, только бы избежать тяжелой работы в поле. Со временем их стало так много, что они исчислялись тысячами, сделали нищенство своим ремеслом, более того – превратили его в искусство. Если они не просят милостыню, то зарабатывают себе на жизнь карманными кражами, мошенничеством и грабежом. По точному описанию архиепископа Пьяццы, под предлогом того что они просят подаяние, «нищие» устраивают заторы у входа в церковь и в давке обворовывают женщин и стариков. Иждивенцев огромного Святого города, обузу для всех граждан ненавидели всем миром, включая приехавших в Рим иностранцев. Их опасались торговцы, они были нежеланными гостями в церкви, они сделали еще более невыносимой жизнь настоящих, действительно нуждающихся бедняков. Не зря кардинал Карпегна еще восемь лет назад потребовал заключить в тюрьму всех таких нищих, чтобы лучше контролировать их.

– Я думаю, ты прав. Цезаря Августа здесь нет или же просто очень тяжело найти тут, – сказал Атто глухим голосом.

– Когда ему не хочется, чтобы его отыскали, он прилетает в подобные места. К сожалению, это место – самое идеальное для него, – добавил я.

– И все же довольно странно, что он прилетел именно сюда, – заметил Мелани. – Три кардинала, тетракион, твой попугай». Это место постепенно наполняется персонажами.

– Что касается Цезаря Августа, я думаю, он здесь все же случайно. Он любит высокие деревья с густой листвой, а в этом саду растут самые красивые деревья на всем Джианиколо.

– Ну хорошо, давай тогда разузнаем, нет ли здесь случайно кого-то еще.

– Кого-то? – переспросил я, все еще думая о таинственном видении.

– Начнем с тетракиона, – поспешил объяснить Mелани, направляясь ко входу в дом.

Однако тут он снова остановился. Несравненная сладкая мелодия, посылаемая скрипкой в небесные просторы, мягко разливалась по всему парку. Было трудно сказать, откуда она доносилась и кому в радость исполнялась.

– Снова эта музыка… Folia, – неожиданно произнес Атто.

– Вы хотите еще раз обойти здание, чтобы понять, откуда к нам доносится эта музыка?

– Нет, давай останемся здесь. Мы прошли уже достаточно много. Я не отказался бы от небольшого отдыха.

Он опустился на маленькую мраморную скамеечку. Я думал, что он скажет что-то вроде «Мы все становимся старше» или «Я уже не так юн», но он промолчал.

– Фолия. Словно сумасшествие,[52] сумасшествие Капитор, – вырвалось у меня.

– Она тоже натолкнула тебя на такие мысли?

– Вы же сами рассказывали мне: Капитор, сумасшедшая из Испании, даже имя ее происходит от lapltora, что на испанском означает «сумасшедшая».

– Tout se tient. Здесь же мы с тобой слышим фолию, которая кажется бесконечной. И каждый раз в ней возникают новые вариации. А вот сумасшествие Капитор, напротив, в один момент закончилось.

– Вы хотите сказать, что она быстро покинула Францию?

– Да, в один прекрасный день она и Бастард уехали. Но уже ничто не стало опять таким, как раньше.

– Что же произошло?

– Целый ряд печальных обстоятельств. Они и привели к той сцене, свидетелями которой мы только что стали, – прошептал Атто, наконец-то решившись поговорить о загадочном явлении Марии и Фуке.

И Мелани рассказал мне, что случилось потом. После представления Капитор поведение кардинала резко изменилось. Темное пророчество сумасшедшей («Дева, которая выйдет замуж за корону, принесет смерть») засело у него в голове – трубы страха звучали в его ушах резко и громко. Связь Людовика и Марии следовало разорвать любыми средствами. Им нужно помешать. «На кону моя голова», – решил кардинал, скрывая свой новый страх, в котором он никому не мог признаться. Он был полон ужаса, хотя это не было заметно.

Так в последующие месяцы весны 1659 года на пути влюбленных стало появляться все больше препятствий. В июне Мазарини заявил официально, что Мария должна покинуть королевский двор. Кардинал, планировавший поездку на Пиренеи, где собирался обсудить некоторые подробности мирного договора с Испанией, намеревался взять племянницу с собой, в пути расстаться с ней и отослать ее в Ля Рошель, к младшим сестрам Ортензии и Марианне. Отъезд намечался на двадцать второе июня.

Королева, опасаясь реакции Людовика, поостереглась сообщать ему эту новость. Поэтому Мазарини приказал Марии самой сказать королю о предстоящем отъезде. Людовик пришел в ярость. Он грозил Мазарини немилостью, а печаль Марии еще больше усиливала гнев короля. Три дня он не разговаривал со своей матерью. В полном отчаянии Людовик бросился в ноги Мазарини и королеве, рыдая, он молил их о том, чтобы они дали ему разрешение жениться на Марии. Суровым тоном, вооружившись искусной риторикой, Мазарини напомнил королю, что он, кардинал, назначен советником и помощником его родителями, что до настоящего дня он служил королю верой и правдой и никогда не сделает ничего, что могло бы навредить славе Франции и короне, и, являясь опекуном своей племянницы Марии, он скорее заколет ее кинжалом, чем предаст.

Людовику пришлось уступить. Мазарини сказал королеве, когда они остались одни:

– Что же нам еще остается? На его месте я сделал бы то же самое.

Даже после этого дня Людовик не переставал уверять Марию что никогда не женится на испанской инфанте. Он хорошо все рассчитал и сможет сломить сопротивление кардинала и матери ибо только она, Мария, должна однажды подняться на трон Франции. В подтверждение своих намерений король послал ей тогда очень дорогое колье, которое купил у королевы Англии и сохранял до дня помолвки.

Однако приказ Мазарини оставался неизменным: Мария должна покинуть Париж. Юная Мария уверяла своего возлюбленного что после этого кардиналу будет легко отправить ее в какое-нибудь еще более отдаленное место. Людовик попытался успокоить ее и поклялся, что будет думать только о ней и обязательно найдет выход. Но эти обещания не могли утешить ни ее, которая слушала их, ни его, который их давал.

В последовавшие дни Мария то плакала, то сердито молчала. Людовик не переставал повторять ей, что его боль от предстоящей разлуки не может сравниться ни с какой другой, которую когда-либо испытывал человек. Однако слов уже было недостаточно. – Немногие видели то, что тогда видел я, мой мальчик. И, будь уверен, никто никогда не станет болтать об этом, – заявил Атто.

Мы направились к грядкам возле часовни. Был чудесный день: свежий ветерок раннего утра, щебетание птиц и дорожки облачков самых разных форм, мирно взирающих с высоты на вечную земную суету. Наши шаги отдавались приглушенным эхом на мелком щебне садовых дорожек, а еще невысоко поднявшееся над горизонтом солнце лило на нас свой первый мягкий свет.

Вероятно, очарование природы совершенно не тронуло Транквилло – как всегда, садовника волновало лишь его искусство и он начал отдавать мне распоряжения.

– Дон Паскатио опять приказал мне посадить жасмин, – пожаловался он, – хотя я ему вполне понятно объяснил, что в благородном саду жасмина быть не может. Разумеется, как и местных желтых и белых обычных лилий. И даже если возникла бы необходимость высаживать их, то только после кустовых турецких лилий цвета красной киновари или оранжевых. В наше время уже никто не знает, что следует сажать в приличном саду. Просто настоящий скандал.

– Да, вы правы, это очень серьезный вопрос. Значит, вы говорите, что жасмин недостаточно благороден для хорошего сада? – спросил я, притворяясь крайне заинтересованным.

– Скажем так, предпочтительнее серебристые тацетты, белые нарциссы, как их называют в народе, – вновь начал он, повышая голос еще на одну октаву, – или дикие нарциссы из Константинополя, у которых может распуститься от десяти до двенадцати цветков на кусте, нарциссы «ангельские слезы», поэтические нарциссы, нарциссы узколистные или махровые нарциссы бульбокодиум, похожие на розу или на капусту, жонкили, с их пьянящим сладким ароматом, который похож на аромат жасмина, но, смешанный с запахом померанца, он становится более спокойным.

– Понимаю, – сказал я, с трудом подавив зевок. Я попытался придумать, как спросить о тетракионе, не вызвав подозрений.

Тем временем Касино осталось позади и мы почти дошли до грядок у капеллы. Ящик с инструментами был очень тяжелый и я уже покачивался от усталости, втайне проклиная Атто, нагрузившего меня.

– Я знаю, все, что я тебе сейчас говорю, может показаться банальным и само собой разумеющимся, – продолжил садовник входя в раж, – но я никогда не устану повторять, что это большая ошибка – отказываться от выращивания нарциссов ложных, которые из-за их формы в виде высокой узкой чашки называют также трубчатыми. Точно так же стоит обратить больше внимания и на индийские нарциссы, особенно на сорт тюльпанов «донна белла», который впервые в Италии был высажен в саду князя Казерта. Не стоит забывать и о круглых, похожих на лилии, нарциссах, которые не хотят цвести во Франции, но благодаря своей неприхотливости очень хорошо прижились в Риме, и здесь, в саду моего дедушки, эти благородные цветы дарят нам свою сладостную улыбку. Затем следует выбирать шафран, безвременник осенний, рябчик царский, ирис, цикламены, анемоны, лютики, асфодели, пионы, рябчик шахматный из лилейных, ландыши майские, гвоздики и тюльпаны.

– Тюльпаны из Голландии? – спросил я, только чтобы как-то перевести монолог в диалог.

– Ну конечно! Вряд ли можно встретить в природе еще одно растение с таким огромным разнообразием цветовых оттенков, как голландские тюльпаны. Несколько лет назад один человек подсчитал, что у этого красивого цветка есть двести различных оттенков. Но будь внимателен, – предостерег он, остановившись и заглянув мне прямо в глаза.

– Что? – переспросил я и тоже резко остановился, отчего у меня зазвенели все инструменты. Я испугался, не сказал ли я или не сделал ли что-нибудь некстати.

– Мальчик мой, – проговорил Транквилло, совсем уже не обращая на меня внимания и снова увлекаясь своей речью, – будь внимателен и, помня о тех растениях, которые я тебе уже назвал, не забудь о пассифлоре, которая была завезена на наш материк из Перу и выращивается в корзинах. Кроме того, заслуживают внимания индийская юкка, жасмин из Каталонии и Аравии и, наконец, американский звездчатый вьюнок, который некоторые называют квамоклитом лопастым.

– Квамоклит, да, я помню, – соврал я, облегченно вздохнув после ложной тревоги, а садовник, который поднял голос еще на одну ступень и поэтому вообще не услышал моих слов, спокойно продолжил:

– Из роз следует брать только белые, собачьи розы, дамасские розы, старинные розы сорта «розовая Агата», пестрые розы(заметь, они все без исключения являются махровыми), нежно-красные итальянские розы, которые чаще цветут и поэтому называются розами для каждого месяца, а также голландские столепестковые розы (к сожалению, они не пахнут), бархатистые розы цвета корицы и темно-красные.

Пока Транквилло говорил, мы дошли до места назначения и положили инструменты на землю – мой невероятно тяжелый ящик и его, совсем легкий.

– Выбирая кусты и деревья, следует отдать предпочтение персикам и вишням с махровыми цветами, – произнес он громким голосом, каким обычно декламируют героические баллады, – дроку с белыми цветами, мирту с махровыми цветами, гранату, розовой бузине, а также индийскому лавровому листу, который впервые поязился в саду Фарнезе, чужеземной джиде, или дикой маслине – из-за нежного аромата ее иногда называют также райским деревом, – экзотическому сумаху уксусному с амарантовыми колосьями (в Риме он расцвел первый раз около шестидесяти лет назад), индийской акации, а также растению под названием «мягкое дерево», завезенному в наши края из Перу. Из экзотических диковинных растений, которые очень ценятся, не стоит также забывать о тамаринде, индийской мальве и Arbuscula coralll.

Он замолчал и посмотрел мне прямо в глаза, словно ожидал ответа.

О да, точно… – кивнул я устало.

И в завершение скажу, что в фонтанах и бассейнах с рыбками что, правда, и так ясно, высаживают белые и желтые кувшинки болотные калужницы с желтыми махровыми цветками, а также клевер с белыми цветками.

Выслушав это последнее замечание, я наконец понял, что Транквилло Ромаули, даже когда непосредственно смотрит на собеседника, внутренне сконцентрирован только на той единственной теме, которая вообще интересует его в этой жизни, – на любовном уходе за цветами и растениями.

– А теперь за работу, – сказал он, пододвинул мне свой ящик и стал разминать руками комья земли на грядке. – Подавай мне те инструменты, которые я попрошу. Вначале мерную палочку.

Я порылся в ящике и быстро нашел длинную палку, которая служила для выравнивания сторон больших и маленьких садовых грядок, чтобы они шли параллельно, и передал ее Транквилло.

– А теперь подай мне горшочек с семенами.

– Пожалуйста.

– Лейку.

– Вот.

– Серпик.

– Пожалуйста.

– Культиватор.

– Здесь.

– Гребок.

– Вот.

– Ямкокопатель.

– Вот, возьмите.

Он повертел инструмент в руках и вдруг резко подскочил.

– Я не могу поверить в это! Это просто невозможно, – сказал он сам себе и укусил себя за палец правой руки.

– Я ошибся.

– Господи, как же так?

Он развел руками и елейным тоном священника, порицающего грешника, произнес:

– Сколько раз мне объяснять тебе, что это совок для пересадки растений, а не ямкокопатель, который почти в четыре раза больше!

Я не осмелился что-либо возразить, потому что вполне осознавал вето серьезность своей ошибки. У ямкокопателя (я постоянно путал его с другими инструментами) не было маленькой лопатки U-образной формы, предназначенной для выкапывания и пересадки растений. Лопатку-то я и подал садовнику. Но это был гораздо больший по размеру инструмент, в принципе, он служил для тех же целей, но делали его путем сворачивания в трубу большого гибкого листа металла с запорными застежками. Транквилло Ромаули всегда клал его на дно ящика с инструментами.

– Пожалуйста, простите меня, я подумал… – попытался я оправдаться перед ним, быстро вытащил металлическую пластинку из ящика и свернул ее в трубу, защелкнув застежки, чтобы пластинка не могла больше развернуться.

Демонстрируя усердие, я так же быстро смазал трубу жиром, который садовник всегда носил с собой, чтобы инструменты легче входили в землю вокруг выкапываемого растения.

– Не извиняйся. Продолжим работу. Я вижу, ты принес с собой несколько горшочков, – сказал он, несколько успокоившись, и приготовился выкапывать растение, которое нужно было заменить.

Пока Транквилло Ромаули выкапывал одни растения и сажал на их место другие, с большой бережностью раскапывал землю, осторожно поливал, после чего любовно вдавливал в землю новые луковицы, я отчаянно пытался найти повод отвлечь его от темы цветов и повернуть разговор в нужное мне русло.

– Аббат Мелани рассказал мне, что сегодня утром у него состоялся с вами очень интересный разговор.

– Какой аббат? Ах да… Ты имеешь в виду того то ли венецианского, то ли французского дворянина, честно говоря, даже не знаю, откуда он взялся. Ему чрезвычайно понравилась композиция цветов на моих клумбах, – вспомнил он, очищая щеткой каменные плиты от комьев земли.

– Точно, именно он.

– Ну, такая лестная похвала из его уст меня совсем не удивляет. Сажая цветы, нужно всегда соблюдать симметрию, как сделал я и как это делал герцог Каэтани в садах Кистерна в старые добрые времена: в каждой грядке должно быть два иди три отличающихся по окраске сорта цветов, они располагаются в разных местах, чтобы те же или похожие растения соответствовали друг другу, находясь прямо или наискосок один от другого.

– Все верно, аббат Мелани тоже заметил, что…

– Но осторожно! – предостерег он с самым серьезным видом хватаясь за медный кувшин для полива. – Ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах нельзя высаживать вместе лютики, испанские жонкили и тюльпаны, так как получится некрасивая композиция. Это говорил еще мой дед, Транквилло Ромаули, упокой Господь его душу, у него были самые прекрасные сады в Риме. Да, в наше время не найти ни одного такого сада, оформленного по всем правилам садоводческого искусства, – закончил он свою тираду с преувеличенно печальным вздохом.

– Да, действительно, вы правы, – только и нашелся ответить я, подавляя новый зевок и сдерживая нарастающий гнев, ибо мне уже казалось абсолютно безнадежным пробиться сквозь нескончаемый поток его речи.

Позади нас прошло двое слуг с корзинами, полными только что забитой и общипанной птицы. Они толкали друг друга в бок и тайком посылали мне понимающие язвительные улыбки, так как утомительная болтливость садовника была хорошо известна всем на вилле Спада.

Итак, мне не оставалось ничего другого, как рискнуть заговорить с ним напрямую.

– Ну, аббат Мелани сказал мне также, что ему настолько понравилось беседовать с вами, что он хотел бы встретиться еще раз, – сказал я так быстро, как только мог.

– Ах, неужели?

Наконец-то он отреагировал. Хороший знак.

– Да. Вы должны знать, что аббат очень обеспокоен. В Мадриде над Эскориалем витает смерть…

Он задумчиво посмотрел, ничего не говоря. Возможно, он понял мой намек: смертельно больной король Испании, наследник трона, тетракион…

– Ты хорошо информирован, – произнес он неожиданно серьезным тоном. – Эскориаль иссыхает, сын мой, в то время как Версаль… а теперь… Шёнбрунн… – продолжил он, выражаясь только намеками.

Я понял, это сигнал. Он был в курсе дел, ведь недаром он упоминал о самых прекрасных садах Франции и Австрии, достоянии двух противников, борющихся за Испанское наследство.

– Нам приходится нести тяжелую ношу, – таинственно обронил он.

Транквилло сказал «нам»: вероятно, он ссылался также на других, то есть на тайный пароль, как и предполагал аббат. А теперь он хочет освободиться от тайны, которая гнетет его.

– Я согласен с вами, – ответил я.

Ромаули кивнул с улыбкой безмолвного, тайного понимания.

– Если судьба Эскориаля настолько близка сердцу твоего покровителя, аббата, то нам двоим действительно будет о чем поговорить.

– Это было бы, правда, очень желательно, – сказал я с некоторым ударением на последнем слове.

– Только при условии, что он правильно информирован, – подчеркнул Ромаули. – В противном случае это лишь напрасная трата времени.

– Не сомневайтесь, – успокоил я садовника, однако совершенно не понял смысла его намека.

Сразу за входом нас встретило еще одно большое темное вонючее помещение. Похоже, крысы и бродяги уже давно облюбовали себе эту жалкую дыру для справления естественных надобностей. В слабом свете фонаря можно было лишь с большим трудом увидеть и обойти огромную паутину, которая оплела весь дом, и валявшийся на полу отвратительный хлам.

Неожиданно я зацепился носком туфли за массивный предмет, прочно прикрученный к полу. Я потер ушибленный палец. Здесь была ступенька.

– Синьор Атто, лестница, – сообщил я о своей находке.

Я осветил фонарем нужное место. Лестница в правой стене вела наверх, к небольшой двери.

Графиня Суассонская, как объяснил мне аббат Мелани, была самой старшей сестрой Марии. Ее звали Олимпия Манчини, и некоторые поговаривали, что она была одной из тех женщин, кто научил молодого короля любви.

Весной 1654 года они часто танцевали на дворцовых праздниках. Ей было семнадцать лет, а Людовику – пятнадцать. И у нее возникли определенного рода надежды…

Однако Мазарини, ее дядя, уже очень скоро пообещал племянницу графу Суассонскому – одному из родственников королевской семьи, жившему в Савойе. В 1657 году ее выдали замуж. – У Олимпии был ужасно завистливый характер, – прошептал Атто, и по всему было видно, что это вызвало у него неприятные воспоминания. – Лицо длинное и заостренное, никакой красоты, кроме Ямочек на щеках и двух живых, но слишком маленьких глаз. Весь двор спрашивал: неужели она была возлюбленной короля?

– И? Она была его возлюбленной? – насел я на него, надеясь, что Мелани выдаст мне какую-нибудь мелочь, которая поможет в моем расследовании.

– Вопрос поставлен неправильно. Какая возлюбленная может быть у пятнадцатилетнего мальчишки? В лучшем случае можно спросить, предавались ли они плотским утехам? И ответ будет звучать так: даже если да, то что здесь такого?

Если верить Атто, можно с уверенностью говорить о том, что времяпровождение с Олимпией – платоническим оно было или нет – не имело никаких последствий, которые тронули бы сердце короля. А когда застучали сердца Марии и Людовика, Олимпия уже ожидала рождения своего первого сына.

– Но, конечно же, беременность не помогла ей освободиться от чудовищной зависти к своей сестре, так как той самым естественным образом удалось то, чего не смогла сделать Олимпия, – завоевать сердце короля.

Зависть к сестре привела к тому, что между первой и второй беременностью Олимпия снова начала кокетничать с королем. Но и в этот раз у нее ничего не вышло. Однако она тайно пользовалась поддержкой матери короля, которая, как известно, опасалась, как бы между Людовиком и Марией не возникло любовное чувство. И Олимпия была занята тем, что плела интриги, признаваясь в письмах к сестре, что мать Людовика против отношений Марии и короля.

– Итак, она была одной из тех, кто оклеветал Марию перед королем, когда тот после испанской свадьбы снова вернулся в Париж! – ошеломленный догадкой, воскликнул я.

Ребенок-подкидыш, выросший без братьев и сестер, я всегда мечтал иметь целую уйму родственников. Всегда представлял себе родных братьев и сестер самыми первыми и надежными друзьями.

– Что тебя удивляет? Это продолжается еще со времен Каина и Авеля, – сказал мне Мелани с надменным выражением лица и продекламировал следующие строчки;

– Как видишь, Себастьян Брант, которого так любит этот Альбикастро, не просто так посвятил братской ненависти один из стихов «Корабля дураков». Но, к счастью, такое поведение не является правилом, бывают и исключения, – добавил аббат. – Ведь другая сестра, Ортензия, наоборот, была очень привязана к Марии.

«Действительно, – подумал я, – разве сам Атто не был живым примером братской любви? Вся его жизнь являлась образцом родственных связей». Я знал об этом, потому что еще много лет назад слышал от одного из гостей «Оруженосца», что братья Мелани действуют «всегда стаей, как волки».

– Как я уже рассказывал, Олимпия подло нашептала королю о Марии о том, что та во время его пребывания в Пиренеях готова была выйти замуж за юного Карла Лотарингского.

– А что ей, бедной, оставалось делать? – заметил я. – Король ведь женился.

– Вот именно. Мария искала для себя партию во Франции. Она не хотела возвращаться в Италию, где женщин ее положения мужья заставляли все время сидеть дома, как будто они предмет мебели.

Со злорадным удовлетворением Олимпия наблюдала за последствиями своей губительной клеветы. В тот день, когда Мария Терезия была представлена как невеста короля, Мария после долгого перерыва должна была снова увидеться с Людовиком. Их разделяли разлука, свирепость Мазарини, слезы короля в замке Бруаже. Любовь и ревность не исчезли, а были закованы в цепи.

А когда Мария наконец появилась перед ним/Людовик, снедаемый ревностью, бросил на нее взгляд, исполненный такого ода и презрения, что она едва смогла сделать три поклона, положенных по дворцовому этикету. Злоба Олимпии победила.

На смертном одре Мазарини щедро наградил усердие Олимпии, направленное на разрыв Людовика с Марией: он назначил ее старшей камеристкой королевы, к огромному недовольству Марии Терезии, которую отнюдь не радовало видеть, как не утратившая надежа Олимпия вертится вокруг ее супруга.

– Бедная Мария Терезия, Олимпия использовала свое положение при королеве для подлого развлечения: быть первой, кто расскажет ей о супружеской неверности короля.

Так, во всяком случае, произошло с первой официальной фавориткой Людовика XIV – Луизой де Лавальер. Олимпия, которая постоянно во все вмешивалась, предложила использовать Луизу в качестве «прикрытия» для его ночных прогулок с двоюродной сестрой Генриеттой. И теперь втайне наслаждалась тем, что тот, кого она не могла заполучить, изменяет своей супруге.

Но стена, которая отделяет правителя от тех, кто желает его, слишком тонка, и Луиза скоро на самом деле стала любовницей короля. Но Олимпия из лютой ненависти пыталась свергнуть ее, уложив в постель к страстному королю Анну Люси де ла Мот д'Аржанкур, при этом послав наивной Луизе анонимное письмо. Когда и после этого ей не удалось разлучить влюбленных, Олимпия зашла настолько далеко, что попросила аудиенции у королевы Марии Терезы и все рассказала ей. Начиная с невинного флирта короля и заканчивая его прочными отношениями с мадам де Лавальер. Затем она с наслаждением наблюдала за событиями: лились реки слез, между королем и его матерью произошла крупная ссора и, наконец, началось смятение среди придворных дам.

Король сам положил всему конец. Хотя он и был вне себя от злости, Людовик воспользовался первой же возможностью, чтобы избавиться от ига матери, представив мадам де Лавальер как официальную фаворитку своей жене, родительнице и всему двору.

– Не ведая того, Олимпия сама выкопала себе могилу, – прошептал аббат. – Это стало началом ее падения, которое должно было произойти уже очень давно, особенно если учесть все, что она натворила.

– Посмотрите! – крикнул я, прерывая его рассказ.

Мы уже оставили позади ворота Сан-Панкрацио и почти дошли до «Корабля». Перед входом на виллу стояли три роскошны кареты.

– Одна из них принадлежит кардиналу Спаде, – заметил я.

Внезапно эти три кареты тронулись с места и поехали направо. Пока они удалялись, мы смогли рассмотреть, что внутри карет никого не было. Их пассажиры (Спада, Спинола и Албани) остались на «Корабле», откуда их, скорее всего, должны будут забрать позже.

– Смелей, мой мальчик, в этот раз нам точно повезет: «на борту» все трое, – произнес Мелани.

Получалось, что три кардинала снова съехались, чтобы встретиться на вилле Бенедетти. В прошлый раз мы напрасно пытались их выследить. И наконец случайно их разоблачили: наверное теперь нам больше повезет.

Когда мы уже почти добрались до цели, Атто решил быстро завершить рассказ.

– Олимпия потеряла рассудок от своей безумной ревности. В итоге она безуспешна попыталась наложить проклятие на любовницу его христианнейшего величества короля, подсыпав ей яд, и приготовила любовный напиток для Людовика. Когда стало известно обо всех ее интригах и планирующемся отравлении, разразился скандал, был выписан ордер на ее арест и она спешно бежала в Брюссель. И по сей день она скитается по всей Европе, обуянная жгучей ненавистью к Франции. Кстати, ее подозревают в том, что она отравила мужа, а также мадам Генриетту и ее дочку.

– Мадам Генриетту и ее дочку? – повторил я последние слова.

– Боже ты мой, тебе все нужно говорить дважды. Генриетта – я недавно о ней рассказывал – была двоюродной сестрой короля. Кроме того, мы видели ее портрет на первом этаже. Она была матерью Марии Луизы Орлеанской – первой жены короля Испании Карла II. Но это уже совсем другая история, внезапно оборвал себя аббат.

Как ни странно, но он больше всего торопился именно тогда, когда наш разговор затрагивал испанские события.

Теперь я наконец узнал о таинственной графине С: итак, графиня Суассонская была сестрой Марии Манчини. В письме мадам коннетабль были намеки на отравление: подозрение пало на графиню после смерти королевы Испании Марии Луизы Орлеанской. Но сдержанность, с какой об этом было написано, объяснялась отнюдь не последствиями тогдашних событий, связанных с Олимпией, а только тем фактом, что она была сестрой Марии. Именно поэтому Мария была столь лояльна к ней, несмотря на ее злодеяния. Одним словом, я выстрелил в очень худого барашка (уже второго за сегодняшний день после промаха с садовником): таинственная графиня С. больше не была таинственной и имела еще меньшее отношение к той угрозе, которая нависла над головой аббата Мелани.

Пока Атто заканчивал рассказ, мое настроение снова стало мрачным, хотя я этого и не показывал. Уже несколько дней я тайком читал переписку Атто и мадам о наследовании престола в Испании и так и не пришел ни к какому выводу. Кроме того, Мелани все еще и словом не обмолвился об Испании и даже не проявлял ни малейшего намерения об этом говорить. Казалось, что все его внимание приковано к предстоящему совету кардиналов, конклаву, и ко встрече трех кардиналов. Она происходила на «Корабле», по крайней мере мы так предполагали, что скорее всего было ошибкой, ведь несмотря на частые посещения этой подозрительной виллы, к которой мы в очередной раз приближались, так и не было найдено никаких подтверждений нашим догадкам. Совсем наоборот, «Корабль», с его необъяснимыми явлениями призрачных существ, вызвал у аббата воспоминания о давно прошедших событиях: о Марии Манчини, о его христианнейшем величестве французском короле, тогда совсем юном, министре финансов Фуке, даже о Капитор, сумасшедшей в свите бастарда Хуана (снова неизбежно приходится возвращаться к Испании), от которой Мазарини сорок лет назад получил три подарка, и среди них чашу, названную Капитор тетракионом.

Тетракион. Сколько бы я ни блуждал в лабиринте своих мыслей я постоянно возвращался к нему. Это загадочное слово неожиданно упомянула горничная испанского посольства в разговоре с Клоридией: я послал ее выведать сведения, которые могли бы помочь мне и пролить свет на странную связь между ранением Мелани смертью переплетчика Гавера и подробнейшей перепиской Атто с Марией Манчини об Испанском наследстве. В письмах, кроме всего прочего, упоминался государственный секретарь кардинал Фабрицио Спада, мой хозяин, сообщалось, что он отправился к испанскому послу по просьбе Иннокентия XII, дабы помочь королю Испании, и сам лично взял на себя связанные с этим обязательства ввиду тяжелого состояния здоровья Папы.

Все опять вернулось на круги своя: наследование испанского престола, на который законно претендует даже этот тетракион непонятное существо без лица и тела.

Когда мы с аббатом двинулись вперед, я снова и снова возвращался к этим умозаключениям, но ни к какому выводу так и не пришел. Казалось, что все связано, но каким образом? Наверное, решение лежало где-то рядом, но я его просто не видел. Эта путаница из намеков и догадок была похожа на фолию – повторяющийся мотив, вездесущий, непостижимый, навязчивая мелодия, напоминающая морскую змею, которая, обвиваясь вокруг слушателя, в конце концов погружает его в странное, противоречивое состояние, парализует его.

Фолия. Мы прошли через ворота виллы, и до нас донеслись звуки скрипки – мы попали в теплые, пьянящие объятия этой музыки.

* * *

Мы увидели Альбикастро. Он сидел на корточках на коньковом брусе и извлекал из волшебного корпуса своей скрипки искристые звуки фолии.

– Неужели он теперь все время будет попадаться нам на пути? – пробормотал Атто. – Он совсем не брится стать посмешищем в наших глазах.

Альбикастро прекратил играть и посмотрел на нас. Я испугался поскольку подумал, что музыкант услышал не совсем лестное замечание аббата Мелани, хотя тот говорил очень тихо.

– Все человеческое, как силены Алкивиада, имеет две стороны одна из которых – полная противоположность другой. Господин аббат, вы об этом догадывались? – загадочно произнес голландец. – Точно так же, как те смешные, гротескные статуи олицетворяют собой богов, так и то, что внешне похоже на смерть, при детальном рассмотрении оказывается жизнью. И наоборот, то, что выглядит как жизнь, на самом деле является смертью.

Да, музыкант, к сожалению, действительно услышал слова Атто.

– Что касается человека, – продолжил он, – часто выходит так: красивый на поверку деле оказывается уродливым, богатый – бедным, преступник – достойным человеком, ученый может походить на невежду, сильный человек – на слабого, щедрый – на скупого, радостный – на грустного; благосостояние может обернуться превратностью судьбы, дружба превратиться в ненависть, полезное стать бесполезным.

– Вы хотите сказать: то, что мне кажется смешным, может быть божественным? – поддразнил его Мелани.

– Вы меня удивляете, господин аббат. Если вы француз, то должны постараться понять мои слова. Да к тому же у вас перед глазами есть пример. Кто из вас, французов, не скажет, что ваш король богат и всем правит? Но если его одолевает столько пороков и он окружен таким множеством отвратительных людей, то чем он отличается от самого жалкого из своих слуг? Или, к примеру, если он лишается такого сокровища, как душа, и умрет, так и не удовлетворив своих жгучих желаний, не будут ли его называть бедным? Безусловно, вы знаете, что сказал мудрый Солон Крезу, царю Лидии: тот, кто имеет большое богатство, не более счастлив, чем тот, кто каждый день ест один хлеб, и если последнему повезет, то он закончит свою жизнь в роскоши.

Услышав эти слова, Мелани, так и не поздоровавшись со своим собеседником, презрительно улыбнулся и с поклоном удалился.

Я задумчиво последовал за ним. Крез, последний царь Лидии. Имя этого знаменитого монарха Древней Греции напомнило мне о чем-то. Бледность, которую я заметил на лице съежившегося Атто, тайком наблюдая за ним со стороны, вызвала у меня подо зрение, что голландский скрипач задел в его душе какую-то чувствительную струну.

Я попробовал задеть в себе другую струну – одно из далеких воспоминаний: где же я раньше слышал историю о мудром Солоне и лидийце Крезе? Безуспешно. Когда память тебя подводит нужно продолжать размышления: Альбикастро сравнил Креза с его христианнейшим величеством королем…

Несколько секунд спустя я вспомнил имя: Лидио, «лидиец», именно он упоминался в письмах Атто и мадам коннетабль – добавилась еще одна загадка. Крез был царем Лидии, а следовательно «лидийцем». Эта таинственная персона отправила Марии послание через Атто, и та ответила ему через того же посредника. Что писала ему мадам коннетабль? «Я же, однако, отвечаю Вам, что в любом деле следует смотреть на его завершение. Кое-кому божество уже показало, что такое счастье, но лишь для того, чтобы впоследствии полностью. уничтожить его». А затем: «…то, о чем ты просишь, я не могу сделать, прежде чем не узнаю, что твоя жизнь закончилась счастливо». А если принять, что эти предложения – цитаты из произведения античного автора? И не были ли они похожи на то, что сказал Солон Крезу? Я решил покопаться в библиотеке виллы Спада как можно скорее, чтобы найти этот эпизод с Крезом и Солоном: он может стать подтверждением моих догадок.

Я догнал Атто, и мы осмотрелись. Кардиналов нигде не было видно.

– Нет, они не здесь. Иначе мы услышали бы шум и увидели секретаря.

Было такое ощущение, будто три церковника растворились в воздухе.

– Что-то здесь не так, – сказал Атто и задумчиво ущипнул себя за подбородок. – Ладно, пошли. Если будем стоять тут, как истуканы, никакого толку не будет. У нас много дел.

Нашей целью была чаша. Судя по картине с тремя подарками Капитор, которую мы нашли два дня назад на «Корабле», и по тому, что вспомнил Атто, речь шла о массивном предмете. Он был мастерски изготовлен из золота и выглядел роскошно. Бенедетти наверняка с гордостью выставил бы его на всеобщее обозрение хорошо освещенном месте одного из залов. Но если учесть, что «Корабль» находился в запущенном состоянии, не исключено, что кто-то приложил некие усилия, чтобы защитить чашу от воров.

– Мы нашли картину на третьем этаже, – напомнил мне Атто. – Именно оттуда и начнем поиски.

Это был этаж с четырьмя отделениями, в каждом имелись отдельная комната, умывальная и небольшой общий салон. Мы тщательно исследовали кровати, шкафы, серванты и комнатушки, но совершенно безрезультатно.

Поскольку мы уже рылись во всех возможных местах, нам нужно было пересмотреть каждую из маленьких библиотек, в четырех отделениях. Я встал на стул и начал шарить за рядами книг, хорошо наглотавшись пыли, лежавшей здесь уже бог знает сколько времени. Но и в этой части поисков удача нам не улыбнулась, за одним исключением.

Когда я осматривал книги в последней библиотеке, мой взгляд упал на третью полку сверху. Там стоял длинный ряд книг, состоящий из абсолютно одинаковых томов, на которых золотыми буквами было начертано:

ГЕРОДОТ КНИГИ ПО ИСТОРИИ

На первом томе под названием было написано:

Первая книга ЛИДИЯ И ПЕРСИЯ

Разумеется, я знал имя известного греческого историка и название его работы. Но мне бросилось в глаза заглавие: «Лидия». Страна Креза.

– Я пойду вниз, на второй этаж, тут наверху ничего нет крикнул мне Атто с лестницы.

– Мне немного осталось, я сейчас спущусь, – ответил я.

Да, мне было чем заняться. Я спрыгнул со стула, на который с таким трудом взгромоздился, и опустился в кресло. Затем о крыл книгу, чтобы найти главу, в которой речь шла об истопи Креза.

Листая страницы, я прочитал благодарственную молитву стенам, в которых находился. «Корабль» снова странным и необъяснимым образом удовлетворил мою просьбу – дал разъяснение. Только в этот раз ответ пришел не в форме поучительных надписей. Для ответа на мой вопрос мне сунули прямо под нос книгу.

Мои поиски имели гораздо больший эффект, чем поиски нашей чаши. Раздел, который все объяснял, начинался с двадцать седьмой главы.

Однажды к чрезмерно богатому Крезу, царю Лидии, пришел Солон, мудрый афинянин. Крез спросил у него:

– Мой афинский друг! Мне очень много раз рассказывали о тебе и твоей мудрости, о твоих путешествиях по многим странам. Ты горишь жаждой знаний и новых открытий. Поэтому мне очень хочется спросить тебя: видел ли ты человека, который счастливее всех?

Крез, обладавший несметными богатствами, пользующийся уважением и огромной властью, конечно же, подумал: Солон ответит ему, что великий царь Лидии и является самым счастливым человеком.

Но Солон назвал самым счастливым некоего Телла из Афин. Жизнь этого человека была ужасна, ему приходилось заботиться о своих многочисленных детях и внуках. Но он геройски погиб, сражаясь против врагов, напавших на его город. Второе место Солон отдал аргивским братьям Клеобу и Битону, двум атлетам, которые вместе со своей матерью на телеге преодолели более сорока пяти стадий,[61] чтобы добраться до храма, где проходил праздник, устроенный в честь богини Геры. Когда их мать вошла в храм, она попросила богиню даровать мужчинам то, что будет для них самым желанным. После завершения праздничной церемонии и пира Клеоб и Битон заснули в храме и больше никогда не проснулись. Это был конец их жизни. Люди сделали их статуи и чтили братьев как выдающихся мужчин.

Тогда Крез закричал в гневе:

– О гость из Афин, по-твоему, наше счастье совсем незаметно, раз ты относишься ко всем людям как к равным?

Солон в ответ произнес очень мудрые слова:

– Конечно же, я знаю, что ты владеешь несметными богатствами а являешься царем множества людей. А на то, о чем ты меня спрашиваешь, я тебе ответить не могу, поскольку не уверен, что твоя жизнь хорошо окончится. Ибо тот, кто обладает большим богатством, на самом деле не более счастлив, чем тот, кто каждый день ест один хлеб, и если ему повезет, то он закончит свою жизнь в роскоши.

…

Только тот человек получит титул самого счастливого, чья жизнь окончилась хорошо, это и есть тот, которого ты ищешь. Но пока человек не умрет, не следует испытывать судьбу и называть его счастливым, можно лишь говорить о том, что у него дела идут хорошо.

…

Я считаю, о царь, что тот, кто столь продолжительное время имеет все необходимое и кто умирает в хорошем настроении, за небольшую цену купит себе титул самого счастливого. В любом случае, необходимо просчитывать все, до самого конца. Ведь некоторым Бог посылает удачу только для того, чтобы затем уничтожить.

– Мальчик, ты идешь или нет? Наша работа только начинается! Голос Атто вернул меня к действительности, а томик Геродота чуть не выпал, из моей руки.

Я подумал, что и так уже прочитал достаточно. Теперь-то я начал все понемногу понимать.

Если мои умозаключения были верными, то под именем Лидио скрывался не кто иной, как сам «король-солнце», ведь в загадке Альбикастро именно он сравнивается с Крезом. Разве не сам Атто говорил мне, что Геродот был одним из любимых писателей Людовика и Марии?

Была еще одна тайна, которую я долго и тщетно пытался разгадать: мадам коннетабль и его христианнейшее величество король тайно переписывались, и Атто играл роль посредника!

Разумеется, они больше не были Марией и Людовиком, молодой девушкой с кожей цвета слоновой кости и застенчивым юношей – исследователем морей, Их переписка больше не была любовным лепетом. Но король Франции по-прежнему настолько высоко ценил советы Манчини, что даже рискнул вести с ней тайную переписку, не желая терять такое дарование и интеллект. Я точно помнил, что Атто в одном из писем сообщил:

«Вы знаете, насколько важны для него Ваше суждение и Ваше согласие».

В том же самом письме Атто написал, что должен кое-что передать мадам коннетабль. Нечто, как он заверил, что изменит ее мнение о Лидио. Что же это такое?

Но как только прошло воодушевление от находки, у меня родились сомнения: связь с Геродотом была очевидной. А вот факт, что под псевдонимом Лидио действительно подразумевается его величество король, был гораздо менее однозначным. Конечно же, это не было простым совпадением, ведь Людовик и его возлюбленная предпочитали произведения Геродота. С одной стороны, Альбикастро уж слишком явно сравнивал французского короля с Крезом. Я не мог полностью исключить того, что за образом царя Лидии в письмах Атто и Марии Манчини не скрывается другой человек. И я слишком мало знал о жизни Манчини, после того как она уехала из Парижа, чтобы наверняка сказать, кто был этой таинственной персоной.

Подведем итоги: я всего лишь нашел еще одну подсказку. И даже знал какую: Сильвио.

Когда Мария Манчини писала Атто, она иногда называла его Сильвио и с помощью таких пассажей придумывала для него поучения, загадки, значение которых для меня было скрыто завесой тайны.

Но что, если на самом ли деле это тоже были литературные цитаты, как цитаты из Геродота в случае с Лидио? Я даже представил себе, что Сильвио также являлся героем какой-то книги, возможно вестником любви, и, скорее всего был заимствован из мифологии.

Я подумал о том, что если бы мне удалось выяснить, откуда взялось имя Сильвио, то, наверное, смог бы быстрее узнать, кто такой Лидио, или, как я надеялся, получить главную подсказку: продолжали ли король Франции и мадам коннетабль любовную переписку.

Но вскоре у меня совсем пропало настроение: кроме имени Сильвио, я ничего не знал. Это было все равно что искать иголку в стоге сена. С чего я мог начать свои поиски?

Внезапно на мое плечо легла чья-то рука, и я отвлекся от своих размышлений.

– Может, ты прекратишь медитировать с этой книгой в руке, словно святой Игнат? Помоги мне.

Потный, весь в пыли, аббат появился, чтобы подвигнуть меня на новые деяния.

– Я пока еще ничего не обнаружил. Хочу еще раз тщательно обыскать второй этаж. Пошли, поможешь мне.

– Я иду, синьор Атто, иду, – сказал я и снова вскарабкался на стул, чтобы поставить книгу Геродота на место.

Мне пришлось отложить свои размышления на позже.

* * *

Мы спустились вниз, на второй этаж, где находилась зеркальная галерея (в ней создавалась иллюзия перспективы), по обе стороны от нее располагались гостиная и две комнатушки, в которых все напоминало о папстве и Франции.

Я сразу же уперся взглядом в висевший на стене прекрасный гобелен – на нем была изображена очаровательная нимфа, одетая в волчью шкуру, она была ранена в бедро стрелой молодого охотника. Прелестный лик нимфы, кожа цвета слоновой кости и мягкие черные как смоль локоны составляли яркий контраст с лившейся из раны кровью и с выражением отчаянного смущения, которое было написано на лице юноши. Рама, украшенная цветами, папирусами и рельефными медальонами, придавала гобелену изысканную элегантность.

Тут я снова вспомнил, как аббат Мелани остановился в восхищении перед этими двумя фламандскими коврами во время нашего последнего посещения «Корабля». Атто объяснил мне, что он лично посоветовал Эльпидио Бенедетти купить эти гобелены когда тот тридцать лет назад был во Франции.

Я пытался вспомнить, что еще аббат рассказывал мне о них, пока мысли в моей голове не начали скакать как сумасшедшие и, словно вакханки во время оргии, устремились к неизвестной волнующей цели. Первоначально было четыре настенных ковра – так сказал мне аббат, – однако два из них Бенедетти по просьбе того же Мелани подарил Марии Манчини, так как изображенные там сцены были взяты из «Верного пастуха» – любовной драмы, которая очень нравилась ей и юному королю (эту подробность мне пришлось буквально вытаскивать из него клещами). Любовная драма…

Пытаясь изобразить сильный приступ кашля, я с невинной улыбкой попросил у аббата Мелани разрешения выйти: дескать от всей этой пыли стало нечем дышать.

Не дожидаясь согласия, я взлетел по лестнице на третий этаж, подобно Меркурию в сапожках с крылышками, и через несколько секунд снова был в той библиотеке, где нашел произведение Геродота «Книги по истории».

Едва взобравшись на стул, я пробежал глазами названия и в дополнение провел пальцами по корешкам книг, словно глазам нужно было подтверждение того, что они читали.

И тут я нашел ее, очень маленькую, почти тетрадку, вполовину меньше остальных, толщиной всего в палец. Обложка книги была сделана из черной кожи с золотыми уголками, а задник украшен флорентийскими лилиями. Я открыл ее.

Полностью доверившись закладке из тончайшего, уже немного поблекшего шелка гранатового цвета, я прочитал наугад несколько строчек на той странице, где она лежала:

Доринда, посмотри на это небо, Оно поведает, что предначертано тебе.

Я вздрогнул. Доринда – так зовут раненую нимфу, которую я только что видел на гобелене, это же сказал мне аббат Мелани, когда мы рассматривали его в первый раз. И Доринда было то имя, которым подписалась мадам коннетабль в последнем послании, обращенном к Атто, при этом называя его Сильвио.

Я нашел то, что искал. Теперь мне оставалось лишь найти имя Сильвио. Если он, как я и предполагал, был одним из действующих лиц «Верного пастуха», то победа одержана. Поэтому я, дрожа от волнения, пробежал глазами страницы книжки: не упоминается ли где-нибудь имя Сильвио, который, возможно, был посланником Доринды и ее возлюбленного, как Мелани – мадам коннетабль и его величества короля Франции.

И очень скоро я нашел его:

Известен ль Сильвио тебе, мой друг, Жреца Дианы сын надменный? Он, жертву принеся богам, Богатством овладел безмерным.

Значит, Сильвио был не посредником, как я предполагал, а богатым и красивым юношей. За исключением богатства, он не казался мне похожим на аббата…

А то, что я прочитал затем, оправдало мои самые смелые ожидания:

На что ты тратишь молодость свою? Зачем напрасно расточаешь розы? Пурпурное сиянье их Могло быть на губах твоих!

Это был диалог между Сильвио и его старым слугой Линко, который упрекает юношу в том, что тот жестокосердный. Я листал дальше:

ЛИНКО:

О юный разум, Грезишь ты обманом. Ты ищешь в дальних странах дичь, Которую наверняка найдешь и дома.

СИЛЬВИО:

И где ж она тогда живет? Где мне ее найти?

ЛИНКО:

Но ты и есть дремучий темный лес. Дичь, что пасется в нем, – твоя жестокость. Однажды отвернувшись от небес, Не прекословь, прими ее как данность. … Да ты и вправду зверь, и сталь, и лед, и камень.

Нет, за именем Сильвио не может скрываться Атто. Тем более что образ этого богатого пренебрежительно относящегося ко всем юноши слишком напоминал кого-то другого.

Мне нужно было подумать над рассуждениями аббата Мелани: не были ли все эти упреки адресованы его величеству христианнейшему королю Франции? Разве сердце регента после расставания с Марией Манчини не превратилось в ледышку?

Я начал листать назад, к началу. Сначала хотел прочитать argumentum, то есть краткое содержание, чтобы понять, какую роль играла Доринда – нимфа, под именем которой скрывалась мадам коннетабль. Итак, я узнал, что Сильвио был обещан Амарилле как супруг, но он ее не любил. Он никого не любил: ему хотелось лишь охотиться в лесу. Но затем по ошибке он подстрелил влюбленную в него нимфу, ту самую Доринду, перепутав ее с диким зверем, ведь она была одета в волчью шкуру. И Сильвио влюбляется в нее, разбивает свой лук и стрелы, залечивает рану – и счастливый конец, свадьба.

Разве содержание этой драмы не напоминает историю юного французского короля, который был обещан инфанте Испании, но любил Марию Манчини? Только конец их любви был совсем другим, как я узнал из рассказов Атто, вовсе не такой счастливый, как в «Верном пастухе».

Но я не стал долго рассиживаться. В любой момент мог зайти Атто, разыскивая меня. Я подошел к винтовой лестнице. И тут услышал необычный грохот. Осторожно спустился на пару ступенек вниз и немного наклонился вперед, пытаясь увидеть аббата Мелани: уставший Атто сел в маленькое кресло и заснул, поджидая меня.

Присев на ступеньку, я продолжал размышлять: наверное, христианнейшее величество скрывался не только под именем Лидио, но и под именем Сильвио. Потому что мадам коннетабль была для короля не только тем, кем Солон был для Креза, – она все еще была для него Дориндой, возлюбленной Сильвио».

Теперь наконец мне стали ясны многие вещи в письмах Атто и Марии.

В письмах обсуждались не шпионаж, не темные политические махинации и даже не мрачные стороны международной дипломатии, как я думал все это время, следя за Атто и Марией и несправедливо подозревая их. Нет, эти письма скрывали гораздо большую, невообразимую тайну: Людовик и Мария через сорок лет после своего последнего прощания все еще переписываются что бы поговорить друг с другом о любви.

Наконец я понял; почему аббат так просто, как о само собой разумеющемся, рассказывал мне о чувствах французского короля к мадам и о том, насколько сильно ожесточилось сердце короля после потери любимой. И я понял, почему он сообщал обо всем так, словно эти события произошли совсем недавно, еще живы и пронизаны чувствами: да потому, что Атто из первоисточника постоянно получал все подтверждения неохладевающей тайной связи двух влюбленных!

Значит, это и была причина, почему Атто приехал в Рим: чтобы встретить Марию Манчини через тридцать лет и передать ей любовное послание от его величества! Чего бы только я не отдал, чтобы узнать, что именно король поручил передать ей через аббата Мелани! Что это такое, что даже требует встречи с глазу на глаз! Собственноручно написанное письмо короля? Гарантия его любви?

Я понял также, почему аббат Мелани с такой неохотой отвечал на мои вопросы, когда мы впервые стояли здесь перед гобеленами. «Верный пастух» – это не только любимая книга обоих влюбленных; эта трагикомическая пастораль ко всему прочему была еще и шифром. И Атто сегодня, как и много лет назад, играл роль посредника.

И что же это за любовь между двумя людьми преклонного возраста, к тому же не видевших друг друга сорок лет? В ответ мне на ум пришла фраза, которую я прочитал в одном из писем Атто, адресованных Марии:

«Сильвио был высокомерен, да, но он уважает богов, а Вашим Купидоном он был однажды побежден, С тех пор он преклоняется перед Вами и называет Вас своей.

Хотя Вы никогда не принадлежали ему».

Любовь к воспоминаниям и упущенным возможностям, любовь короля к Манчини.

А я-то думал, что Атто ссылается здесь на свое несчастное положение кастрата! Нет, Атто намекал на сохраненную непорочность той любви. А также на то, насколько она до сих пор свежа в душе старого короля.

Затем я подумал о тех оборотах в письмах Марии, где она напрямую обращалась к Сильвио, и только сейчас понял весь смысл напоминаний и упреков: она просто заимствовала их из «Верного пастуха»:

«Эх, Сильвио, Сильвио! Как же тебя возвысило Небо, так рано улыбнулось счастье?

Но берегись! Тот, кто раньше времени хочет быть слишком умным, не получит в награду ничего, кроме полного неведения».

Эти слова показались мне тогда абсолютно несправедливыми, но в То время я считал их адресованными аббату Мелани, теперь же мне постепенно открывался их смысл. Его величество короля в очень юном возрасте «возвысило Небо», то есть он взошел на трон. Кто получает власть слишком рано, тот «не получит в награду ничего, кроме полного неведения», то есть будет всю свою жизнь пребывать в глупом зазнайстве. А значит, и в том, что касалось Испанского наследства Мария призывала Людовика XIV вести себя разумно. И получается, что Манчини обвиняла короля в самонадеянности, в том, что он ответствен за такой образ жизни и правление, за цепочку несчастий, которые произошли с друзьями Франции в Испании?

«Сильвио, Сильвио, ты, ничего не ведающий мальчик, думаешь, этот случай произошел с тобой сегодня просто так? О, ты не прав. Такие удивительные и неслыханные вещи происходят с человеком не без воли Божьей: разве ты не видишь, что само Небо испытывает отвращение к твоему высокомерному и невыносимому презрению к мирской любви и ко всем душевным волнениям и страстям? Высокие боги не желают, чтобы на земле были равные им, им не нравится когда человек не хочет правильно употребить дарованный ему талант – любить и испытывать страсти».

Очень скоро сложилась ясная картина. С известным нам мастерством мадам коннетабль писала об Атто, когда говорила о Лидио, через аббата она отправляла послания и ответы. Кроме того, она называла Атто именем Сильвио, на самом деле обращаясь к королю. Она использовала двух адресатов, чтобы запутать нежелательных читателей и таким образом защитить себя от возможного шпионажа. Со мной этот искусный прием вполне удался. Я никогда не обнаружил бы правды, не укажи мне сначала Альбикастро, а затем и сам «Корабль» дороги, ведущей к Лидио. «Летучий голландец со своим кораблем призраков», кажется, так их назвал Мелани.

«Как верно подмечено», – подумал я, задумчиво рассматривая книгу «Верный пастух». Все эти озарения подарил мне именно «Корабль». Вначале Альбикастро, эксцентричный гость виллы, в своей неподражаемой прозорливости сравнил Креза с королем Франции. Именно поэтому Атто вздрогнул и круто повернулся на каблуках, но ничего не стал отвечать голландскому музыканту – на аббата тоже произвело впечатление это загадочное предсказание. Вдобавок ко всему труд Геродота, а затем и книга кавальера Баттисты Гварини помогли мне уяснить: таинственная вилла Бенедетти в который раз выдержала испытание на проверку ее волшебных свойств.

Однако я должен был посмеяться над собой: ведь намного вероятнее, что ее владелец, покойный ныне Эльпидио Бенедетти, будучи римским агентом, просто-напросто собирал на вилле книги, картины, предметы искусства и тому подобное, стремясь придерживаться французской моды.

Одно неоспоримо: целью будущей встречи Атто и Марии были не конклав и Испанское наследство, а любовь. Хотя политические интриги и играли при этом некоторую роль, но они не были главными в их переписке. Они служили лишь прикрытием и могли вызвать интерес только у тех, кто привык к ним, – не более того.

Поэтому Атто не случайно основной темой наших разговор во время прогулок на «Корабле» сделал разбитую королевскую любовь, рассказывая мне о старых историях. Для него они все еще были живы, и можно было даже подумать, будто блуждавшие на «Корабле» призраки – не что иное, как душевное излучение давно возникшей страсти между мадам коннетабль и теперь уже пожилым королем. Несмотря на расстояние, чувство все еще горело сильным пламенем.

Это, вероятно, и было настоящей причиной присутствия аббата Мелани на вилле Спада в праздничные дни: он и мадам, получив приглашение на свадьбу, воспользовались им, чтобы встретиться. И совсем не из-за конклава или Испанского наследства!

Однако прибытие Марии откладывалось. Она пропустила также день венчальной церемонии. Что же ее задерживает? Может, действительно продолжительный жар, как она утверждала в своих письмах. «Или же, – решил я пофантазировать, – естественная чопорность в делах любви, которая побуждала ее заставлять «ждать с нетерпением», как будто Атто сам был ее старым любовником, а не просто посланником».

Я услышал шаги Мелани. Он проснулся и подошел к лестнице, чтобы посмотреть, куда же я запропастился.

Я снова посмотрел на книгу «Верный пастух». Она действительно очень маленькая. Так что взять ее с собой, положив в карман незаметно от аббата, не составляло труда. А потом я верну ее. Сейчас она была нужна мне: ведь я хотел еще раз прочитать теперь письма Марии.

* * *

– Наконец-то! Позволь узнать, что ты там делаешь? – закричал он, увидев меня сидящим наверху лестницы.

– Вы заснули, и я решил дать вам немного отдохнуть.

– Не надо было, ведь без твоей помощи мне почти ничего не удалось сделать, – ответил Атто, пытаясь скрыть смущение.

Это была, так сказать, изящная форма признания в том, что он задремал, как только я оставил его одного.

– Давай закончим с этими беспорядочными поисками, – снова начал аббат. – Я хочу исследовать «Корабль» по порядку, от чердака до подвала, чаша должна быть где-то здесь. Третий этаж мы прочесали очень тщательно. Давай начнем с первого этажа, а затем поднимемся на второй, а потом и на четвертый – этаж прислуги. Пока он спускался впереди меня по винтовой лестнице на первый этаж, я глядел на его сутулую спину, для которой все эти годы не прошли бесследно, хотя аббат все так же горел желанием действий. Я был тронут его видом и подумал о том, какая трудная миссия ему предстоит. В этот раз Мелани удивил меня, обнаружив более благородные чувства и намерения, чем я ему приписывал. В прошлом, наоборот, его цели часто оказывались более низменными, чем я предполагал.

Переполненный эмоциями, я следовал за Атто по другим комнатам виллы в поисках подарков Капитор, но в первую очередь, конечно, чаши.

Мы осмотрели большой зал на первом этаже, полки, серванты, все выдвижные ящики. Все предметы (столовые приборы, бокалы, мебель) были на тех же местах, что и во время нашего первого посещения. И ни одного намека на чашу. Это был зал, где, как я знал, висело несколько портретов красивых, очаровательных благородных дам Франции (среди них портрет Марии, которым я восхищался еще во время предыдущего визита).

Вдруг, проверяя, нет ли чего под одним из диванов и невольно подняв облако пыли, я оказался прямо перед картиной, на которую раньше не обратил внимания.

– Мадам де Монтеспан, – сообщил Атто и подошел ближе к портрету женщины необычной, волнующей красоты. – В прошлом фаворитка короля Франции. Женщина, связь с которой продлилась десять лет и от которой родилось семеро детей, – почти вторая королева.

Я едва успел разглядеть роскошную грудь, зелено-голубые глаза, в которых искрилась страсть, пробуждающая желание, губы, словно созданные для поцелуев, и округлые руки, как Атто уже перешел к следующей картине.

– Луиза де Лавальер, – объявил он, не удержавшись от объяснений, – как я уже рассказывал тебе, первая официальная измена его величества.

На этом портрете я увидел лицо неповторимой чистоты, его окружали роскошные светлые волосы с серебристым отливом. Это была гармония нежности, элегантности и очарования, словно Бог в облике этой женщины хотел создать для человечества идеал благословенной триады: грации, скромности и добросердечности. Но каким-то волшебным образом эти глаза цвета морской волны захватывали дух и лишали того, кто созерцал их, сердца и разума.

– Они такие разные! – пораженный, воскликнул я. – Эта такая чистая, а та такая… как бы это назвать…

– Двуликая и грешная? Ты можешь спокойно сказать это, то, что Монтеспан не была ангелом, видно и слепому, – захихикал аббат. – Тем не менее в своих превосходствах они все же далеки от искренней и пылкой натуры Марии. Они французские женщины, пусть даже являющиеся полной противоположностью друг другу. Мария же были итальянкой.

Атто особенно подчеркнул последние слова, и его глаза зажглись огнем от одного только упоминания о Манчини.

И тут я наконец понял, насколько же мне повезло: узнать о драме, потрясшей душу французского короля, от приближенного к его величеству человека. Меня просто разрывало от желания услышать продолжение этой старой роковой истории, особенно теперь, когда я знал, что чувства этих двоих до сих пор живы. И к тому же отныне я был абсолютно уверен, что Атто встречается с Марией, чтобы передать ей крайне важное любовное послание короля. Я твердо решил выяснить, что это такое.

– Насколько я помню, после отъезда Марии Манчини у короля Франции было много любовных связей, – заметил я, пока аббат водил меня по маленькому залу с портретами королей и князей.

– У него было много фавориток, – поправил меня Атто. – И никогда не меньше двух сразу.

– Двух? Это что, у французских монархов такие обычаи?

– Конечно, нет, – улыбнулся аббат и открыл большой сервант, полный венецианского хрусталя и фарфора из Савоны, чтобы немного покопаться там. – Совсем наоборот. Никогда раньше во Франции не видели ничего подобного: королева и две maîtresses en titre,[62] – все втроем вынуждены жить бок о бок. Я уже мол чу о том, что мадам де Монтеспан была замужем. У Генриха IV, дедушки Людовика, была одна любовница, но он никогда не осмеливался сообщить о ней своей супруге-королеве.

– По вашему мнению, это было еще одним роковым последствием его разлуки с Марией? – подбросил я ему наживку, так как едва сдерживал нетерпение узнать побольше о настоящих отношениях между королем и мадам коннетабль.

– Король превратил море боли, в котором утонуло его юное сердце, во всемирный потоп, который поглотил целые народы на многие годы, – начал аббат. – Людовику не разрешили сделать Марию королевой? Тогда другие королевы должны будут поплатиться за это! Ему не позволили, чтобы Мария была рядом с ним как любимая женщина? Значит, у него будет множество женщин, причем все одновременно.

С тех пор у короля всегда было по меньшей мере две любовницы, которых он обманывал и бросал ради других женщин, и так – непрекращающейся вереницей, и ни одна никогда не могла быть уверена в чувствах короля и его планах относительно нее. Три королевы: так была названа эта вечная триада.

– Тот, кому доставили страдание, должен причинять его другим, извечно так, – резюмировал Мелани. – Людовик решил: раз он не мог принадлежать Марии, то будет разделен между многими, то есть не принадлежать ни одной. С холодным расчетом и ледяным гневом он разделил свою жизнь среди множества женщин: супруги, постоянных фавориток, тысячи любовниц на один месяц или на одну ночь, – сердца всех он заставил разрываться от страданий. Помоги мне, пожалуйста, поднять этот ковер.

Король держал всех в головокружительном напряжении, и даже двор не мог быть уверенным в том, действительно ли дамы, с которыми король так охотно появлялся на людях, его настоящие фаворитки или их звезда уже начала свой закати они служат лишь прикрытием для его новой, тайной любви. Над ними всегда нависал безжалостный кнут их господина. И ни одна из них не осмелилась поднять голову.

– Резкое изменение поведения короля стало очевидным с первого же дня свадьбы, – заявил аббат. – Людовик отослал всю испанскую свиту королевы Марии Терезии назад в Мадрид.

С тех пор королева, живущая воспоминаниями о своей родине, не оказала ни малейшего сопротивления, но в качестве компенсации попросила у супруга об одной милости: разрешения всегда оставаться при нем. Всегда. И король выполнил эту просьбу. Он приказал обергофмейстеру королевских покоев никогда больше не разделять их. Он не нарушал своего обещания до самой смерти: в Лувре, в Фонтенбло, в Сен-Жермене и, наконец, в Версале король всегда спал рядом с супругой. Среди ночи он покидал ложе любовницы, чтобы вернуться в комнату своей верной жены и оставаться там до наступления дня. И все это он неукоснительно выполнял без объяснения и какого-либо волнения. Даже когда в покои Марии Терезии врывались запыхавшиеся взволнованные повитухи, держа в руках маленький сверток, дабы показать королю очередного бастарда, которого возлюбленная короля только что родила в соседних покоях. Так что именно эту уступку, которую бедная королева посчитала милостью (быть всегда рядом с королем), Людовик превратил в злой, безжалостный акт возмездия.

– Что-что? Возлюбленные короля разрешались от бремени прямо в комнатах, соседних с королевскими покоями?

– А сейчас самое интересное, – ответил Мелани с печальной иронией. – Любимым «охотничьим угодьем» его величества были как раз придворные дамы из свиты королевы. И наоборот, если Людовик пресыщался какой-нибудь любовницей и бросал ее, то в качестве возмещения обычно даровал ей место в свите королевы. И не зря Мария Терезия так часто вздыхала, заявляя, что ее рок – быть обслуживаемой любовницами своего супруга.

Тут аббат с любопытством покосился на огромное суповое блюдо серовато-желтого цвета, которое было украшено плодами граната из блестящего зеленого и темно-красного фарфора.

– В течение двадцати лет у короля появлялось по одному ребенку – это я говорю лишь об официально признанных детях и только шестеро из них – дети от королевы. Семерых родил мадам де Монтеспан. Остальные от других любовниц, – заявил Атто, подняв брови.

– Кольбер, премьер-министр, всю свою жизнь был преданным слугой короля. Он служил ему как сводник, снабжал его фавориток повивальными бабками, всем необходимым для новорожденных, а также сговорчивыми хирургами, которые помогали любовницам короля разрешиться от бремени. Кольбер даже находил среди своих старых слуг приемных родителей, которые могли воспитать тайных бастардов – детей случайных любовниц, – добавил аббат, переходя тем временем к осмотру обивки маленьких кресел.

Но король не ограничился тем, что устроил королеве мучительную жизнь рядом с его любовницами и их детьми. Отправляясь в путь, он усаживал всех в одну карету и заставлял даже есть вместе. Хуже всего, что, официально признавая нового бастарда, он делал его бурбонским принцем. Он устраивал для них королевские свадьбы и создал тем самым невообразимую путаницу среди Бурбонов, родившихся в законном браке. Да, он зашел так далеко, что выдал замуж одну из своих незаконнорожденных дочек за «внука Франции»: заставил сына своего брата Филиппа взять в жены младшую дочь от своей связи с мадам де Монтеспан. Двор возроптал. Родители юноши устраивали королю отчаянные сцены с криками и плачем. Он торжествовал.

– И куда это приведет? – сердито засопел Атто.

– Значит, вы считаете, что существует опасность для будущего короны?

Атто ответил не сразу: он снимал со стены большую картину, рама которой нам казалась слишком массивной и могла иметь что-то внутри.

– Мое опасение заключается в том, что однажды король может объявить наследником престола одного из своих бастардов. И тогда наступит конец. Ведь это будет означать, что не рожденный королевой, а любой, действительно любой желающий, может стать королем. Если так пойдет и дальше, то какой-нибудь простой человек может задаться вопросом: а почему не я?

* * *

– Давай посидим немного, – предложил Атто, с усталым вздохом тяжело опустившись в шезлонг. – Отдохнем минутку, а затем опять поищем.

Я тоже нашел себе кресло, в которое и опустился, не удержавшись от зевка.

– Имея столько любовниц, – заметил я, подхватывая прерванную нить воспоминаний Атто, – после отъезда Марии король, наверное, довольно скоро утешился.

Я надеялся спровоцировать его продолжить разговор в нужном мне русле: отношения короля и мадам коннетабль в наше время. Но Атто Мелани подскочил словно ужаленный:

– Что ты такое говоришь! Видимо, ты вообще не слушаешь, что я тебе рассказываю! Связь с первой фавориткой, Луизой де Лавальер, была нужна королю, чтобы отомстить королеве-матери, разлучившей его с Марией: она должна была поверить, что король быстро забыл Марию. Это был бесполезный реванш Людовика, вызванный запоздалой смелостью, триумф задним числом, яростное принесение жертвы на могилу своего сердца, – продекламировал он с особенным пафосом.

Какое удовлетворение получал король, так безжалостно заставляя супругу-королеву и королеву-мать обедать за одним столом со своими любовницами? Или тайно засылая их в покои матери, принуждая сидеть рядом с собой, братом и кузиной за игровым столом разыграть настоящий спектакль перед старой королевой, словно избалованный ребенок? Но как сильно Людовик XIV хотел подтвердить свою ужасную репутацию, заставив Луизу рожать с маской на лице в присутствии хирурга, которого привели к ней с завязанными глазами!

Бедная Луиза, женщина застенчивая и скромная, была послушным инструментом в руках короля, у которого не осталось сердца. Пока его мать была жива, она пыталась заставить Людовика признать Луизу. Это был поединок, который Людовик продолжал из мести, точно так же, как из ненависти он преследовал Фуке. Его жестокость на самом деле была предназначена тому кого рядом уже не было, – Мазарини.

Когда не с кем стало бороться, он оставил Луизу, она ему надоела, хотя и родила ему троих детей.

– Луизе были чужды светские развлечения, игры и сплетни, интриги и махинации тщеславных людей при дворе, – вздохнул Мелани, качаясь в своем шезлонге. – Она была совсем не глупа, охотно читала, но не была веселой, ей he удавались остроумные замечания или проницательные ответы. Она не была Марией, – закончил он с хитрой улыбкой.

Мы поднялись и продолжили поиски чаши Капитор. Начали с комнаты, в которой стоял стол для бильярда. На стенах висели различные гравюры, выглядевшие как картины; на одних были изображены античные барельефы, другие выполнены в стиле Ганнибала Караккиса и представляли собой портреты знаменитых мужчин. Мы снимали их со стен, чтобы проверить, нет ли за ними тайного вместилища, но были разочарованы. Запылившееся покрытие игрового стола за все эти годы полиняло, его изумрудно-зеленый цвет превратился в тусклый серо-зеленый. Единственный белый шар из слоновой кости лежал, забытый посреди стола, словно образ сердца де Лавальер – заложницы в пустыне равнодушия Людовика. Атто печально толкнул шар – тот отскочил рикошетом от противоположной стенки, и снова зазвучал рассказ:

– Итак, король продолжал ходить к Лавальер только для того, чтобы наслаждаться кокетством и волнующими, соблазнительными формами ее соперницы – мадам де Монтеспан, называемой Атенаис. Когда король отправился на войну в Нидерланды, он оставил Луизу, которая была на четвертом месяце беременности, одну в Версале, а из свиты королевы взял с собой Монтеспан.

– Придворные дамы на войне? И даже королева?

– Господи, что же ты в последние годы читал и изучал такого, что даже этого не знаешь? – набросился он на меня, когда мы из бильярдной возвращались в большую столовую, откуда затем перешли в комнату, которая вела в заднюю часть сада.

Мы вышли. Здесь начиналась аллея, которая, как оказалось позже, вела к небольшому гроту.

– Повторяю: я читал книги, а не пустые, лживые газеты, – нетерпеливо ответил я, сделав вид, что смущен его замечанием.

– Ну хорошо. Королю, подобно турецким султанам, нравилось брать с собой в военные походы все, что доставляло ему удовольствие при дворе: красивую мебель, фарфоровые сервизы, столовые приборы из золота, все оснащение, которое могло понадобиться, чтобы устраивать балеты и фейерверки в каждом городе, через который он проезжал, и, конечно, женщин.

Я подумал, что для жителей деревень и крестьян увидеть такое было истинным весельем: безумный симбиоз военного похода и праздничного кортежа, с рыцарями в шлемах с плюмажем во главе колонны и рядами позолоченных карет в конце – в этих волшебных ящиках скрывались самые красивые благородные дамы империи!

– И только по грязи, которой были запачканы вензеля и гербы на каретах, по загорелому на солнце и исхудалому лицу короля и, не в последнюю очередь, по изнуренному виду дам, измученных нечеловеческой тряской, можно было понять, что это не парад в Версале времен Мольера. Особенно помнится мне одна поездка. Когда мы проходили через Оксер, где, как известно, исключительно красивые женщины, на улицы города высыпали все жители – им хотелось поглядеть на королевскую семью и на дам, которые сидели в карете с королевой. Дамы также высунули головы из карет, чтобы посмотреть на город и их жителей. Как тут народ Оксера начал язвительно смеяться: «Ah, qu'elles sont laides!» – что значит: «Как они ужасны!» Король смеялся громче всех, от всей души, а потом мог говорить об этом целыми днями, – с улыбкой вспомнил аббат.

Христианнейший король заставил весь свой двор следовать за ним на Деволюционную войну, которую Людовик начал после смерти своего деверя Филиппа IV, короля Испании, чтобы отвоевать часть Испанских Нидерландов, так как они принадлежали Марии Терезии по деволюционному (наследственному) праву.

– Значит, кроме Луизы и королевы, он взял еще и фавориток?

– Мария Терезия была первой, кто должен был ехать вместе с ним, в конце концов, – по крайней мере, формально, – эта война велась ради нее. И как только город был взят французами, ей нужно было отправляться туда, чтобы официально вступить в его владение.

Однако Луиза, это простое и пылкое сердце, неожиданно решила, несмотря на беременность и гнев короля, отправиться вслед за двором в Нидерланды. Она прибыла совсем обессиленной. Королю, который был скорее весел, чем расстроен, описали сцену, когда бедная беременная, в слезах, упала на стулья в передней у Марии Терезии, и от позора и злости Луизу рвало.

Тем временем мы дошли до маленького грота. Здесь мы точно не могли найти чашу Капитор, но оба почувствовали потребность вдохнуть свежего воздуха после всей той пыли, которой успели наглотаться. Чистота мягкого бриза, которым я наслаждался в саду, напомнила мне образ Луизы де Лавальер – невинной, беззаветно преданной Луизы. Застенчивый зефир. Ее так грубо прогнали!

– А король не рассердился, что возлюбленная ослушалась его? – спросил я, когда мы покинули грот и двинулись дальше по небольшой тропинке.

– Очевидно, нет. Наоборот, когда королева попросила его сесть в карету, он отказался и продолжал скакать рядом с Луизой. И когда на следующее утро они отправлялись на мессу, бедной Марии Терезии ко всему прочему пришлось смириться с тем, что Луиза влезла в их карету. Они с дамами еле помещались в ней; но вынуждены были потесниться, чтобы дать место. В тот же вечер королева ужинала в присутствии Луизы. Однако уже через день король не заботился ни о своей супруге, ни о своей возлюбленной, а провел почти весь день, закрывшись в своей комнате. А Монтеспан в своей. И посмотрите, какое совпадение: у этих двух комнат была общая дверь!

Королева еще не знала, что со взлетом Атенаис ей придется мириться с почти узаконенным многоженством: поездки в карете с обеими фаворитками своего супруга станут правилом, да и во многих других ситуациях ее принудят к официальной жизни втроем.

Однако возлюбленным короля приходилось не лучше, чем королеве. Людовик держал их под замком, он был очень строг, и даже если одна из фавориток иногда занимала главенствующее положение, он тщательно следил за тем, чтобы у обеих от беспокойства сжималось сердце. А достигал он этого благодаря огромной толпе безымянных любовниц, которые входили и выходили из его покоев. Официальные фаворитки сходили с ума от этой неопределенности, а Мария Терезия могла быть спокойна: ежедневные склоки, полные злобы, резкое обращение короля заставляли ее соперниц упрямо молчать, подолгу занимаясь вышивкой, поэтому все это успокаивало ревность королевы.

Тем временем тропинка вывела нас к небольшому амфитеатру. Намного меньшему, чем тот, который был сооружен на вилле Спада для праздничных представлений. Хотя этот был исключительно милый и, можно сказать, даже таинственный. Он был окружен узкими античными барельефами и множеством колонн, украшенных цветочными горшками. В центре находился небольшой фонтан, от которого до колоннады доносилось эхо тихого журчания, множившееся подарками.

– Король воздвиг вокруг своего сердца стену изо льда, – продолжил Атто, настолько погруженный в свой рассказ, что не удостоил эту красоту ни единым взглядом. – И только сильная боль могла еще хоть немного расшевелить его. Например, когда умирал ребенок, которых у него было много. Из шести детей, рожденных в законном браке, в живых остался лишь один дофин. Когда у Людовика тридцать лет назад умер самый младший сын, маленький герцог Анжуйский, он испугался, что это может быть знаком Божьего гнева. Но такое состояние не продолжалось долго. Даже когда Луиза де Лавальер решила уйти в монастырь, единственной реакцией короля был гнев.

– В монастырь? – переспросил я, с наслаждением сделав несколько больших глотков вкусной воды из родника.

– Да, бедная женщина, у нее была искренняя душа, она ничего больше не хотела, кроме как просто любить короля и быть любимой. Единственная фаворитка, которая полюбила Людовика ради него самого, и это очень льстило ему, но не более. Однако она воспринимала свое чувство всерьез, да еще как! Когда она решила стать кармелиткой, то при всех попросила у королевы прощения: «Мои грехи были всем известны: поэтому за них я должна публично попросить прощения и покаяться». И она склонилась к ногам растроганной Марии – Терезии, которая тотчас же приказала ей подняться и поцеловала ее. Это был миг, достойный умиления. Жаль, только короля там не было.

* * *

Мы вернулись в дом. Обыск первого этажа не занял у нас много времени, и уже очень скоро мы были свободны. Отчаявшись, аббат рассматривал наши отображения в зеркале на стене. В одежде, припорошенной пылью, и с паутиной в волосах мы выглядели словно два старьевщика.

– Что будем делать теперь, синьор Атто? Пойдем на второй этаж?

– Да, и не только для поиска чаши.

На втором этаже Атто отвел меня в умывальную комнату рядом с маленькой часовней.

– Nie corpus! – громко прочитал он надпись над входной дверью, которую мы заметили еще три дня назад. – Давай воспользуемся этим чудом гидравлической техники, если оно, конечно, еще функционирует.

Он открыл кран с надписью calida, но теплой воды мы не получили. Он попробовал кран с надписью frigida, и здесь нам повезло больше: в умывальник побежал поток холодной воды.

– Откройте сундуки, возможно, там есть еще полотенца.

Предположения Атто были верны. Хоть полотенца были старые и жестковатые от сухости, от пыли они все же были спасены. Я нашел даже пару затвердевших кусков мыла. Так что мы смогли, сначала он, а затем и я, помыться и основательно почиститься.

Затем мы снова отправились на поиски подарков Капитор, особенно нас интересовала чаша.

На втором этаже рядом с большой галереей с оптическим эффектом было четыре салона. Здесь действительно находилось много чего, что нужно было осмотреть. Мы выдвинули ящики больших комодов из черного дерева с инкрустацией слоновой костью и латунью, другие были сделаны из корневища дуба с узорами из розовой сердцевины дуба, в них хранилось несметное количество фарфоровых чашечек. Мы захлопнули ящики и с большим трудом стали сдвигать с места большие темные шкафы, украшенные резными листочками, оленьими головами и впечатляющими фигурками сатиров – этих мрачных стражей потайных ящиков.

Мы подвинули даже большое зеркало над камином, на подставке которого стояли статуэтки из тончайшего фарфора, среди них – светловолосая пастушка с корзинкой, молодой трубочист в кепке, с лестницей и даже китайский мандарин с предостерегающе поднятым указательным пальцем (на котором можно было увидеть заклеенную трещину).

Открыв сундуки под окнами, мы рылись в почерневших от времени серебряных чайниках, в ворохах тесьмы и оборок для гардин и занавесок, нашли даже колоду карт из Парижа. Кроме того, аббат Мелани сунул нос в печь и вылез оттуда весь в саже.

Кашляя от облака густой пыли, мы скатывали узорчатые французские ковры, приподнимали большие гобелены с мифологическими и пасторальными сюжетами, надеясь найти неизвестный ход, скрытую дверь, которая привела бы нас в какую-нибудь невидимую потайную комнатку (ведь спрятать глобус не так уж и легко!), остервенело искали какой-нибудь признак, способный приблизить нас к подаркам Капитор.

– После Луизы де Лавальер, – решил продолжить свой рассказ аббат Мелани, – началось правление мадам де Монтеспан. Это была остроумная женщина необычайной красоты, она всегда шла в ногу с модой, обладала искристой чувственностью и душой изо льда. Монтеспан хотела завоевать короля любой ценой. Он сразу это понял – и не поддавался искушению. Да, он даже язвил на ее счет: «Мадам де Монтеспан с удовольствием была бы моей но я не хочу этого».

Но затем чувства и разум короля поддались ее напору. Начало связи с Монтеспан – это смерть любовного чувства или даже видимого проявления такового. Людовик не только сам потеряет способность любить; начиная с Монтеспан, его больше никогда никто не полюбит.

– Однако христианнейший король поймет намного позже, что никто не любил его по-настоящему, – загадочно заявил Атто. Вместе с Атенаис начался десятилетний период блеска Людовика XIV, эпоха наибольшего расцвета и пышности его правления, которая закончится делом об отравлении, когда король наконец поймет, что сам стал жертвой своей любовницы, а не наоборот. В эти годы он проявил себя с наихудшей стороны: через его постель прошли целые толпы дед, готовых на все, и каждая была не похожа на свою предшественницу. Не все из них заслуживали осуждения: ведь некоторые поддались обманчивой иллюзии, что смогут таким путем освободить молодого супруга или жениха от военной службы или попытаться вернуть отцу наследство, конфискованное вероломным Кольбером. Однако Людовик никогда не упускал случая собственноручно и с большим удовольствием разрушить эти надежды.

– Юноша, – обратился ко мне аббат, заметив на моем лице выражение ужаса, – его величество король бесконечно страдал в далеком прошлом, так безмерно, что он не смог этого выдержать, – он, переживший кошмар Фронды.

Словно избалованный ребенок, который из простого любопытства доставляет птичке невыразимые страдания, король наблюдал за горем несчастных девушек, лишенных своих иллюзий, ибо хотел понять, страдали ли они так, как страдал он, как вообще можно было страдать. Короче говоря, он хотел вырвать из их сердец тайну страдания – единственное, что смогло победить великолепного «короля-солнце».

– Но все это происходило в королевских покоях под покровом тайны, – уточнил Атто, пока мы проходили через галерею и эхо наших шагов отражалось под высоким сводом.

При дворе же, наоборот, царила бесспорная власть Атенаис ее называли «правящей возлюбленной» – намек на титул «правящая королева», который отличал супругу короля от королевы-матери. И придворные были не так уж и не правы: в лице мадам де Монтеспан Людовик подарил двору «запасную» королеву.

– Она излучала блеск и благородство, как Аврора у Пьетро да Кортоны, – сказал аббат и указал на великолепную фреску на потолке галереи.

Фреска находилась в центре галереи, между символами утренней зари и ночи, она неожиданно привлекла внимание Атто изображением полдня. Это было падение на Землю Фаэтона, пораженного молнией Зевса за желание управлять солнечной колесницей.

– Когда мы были здесь в первый раз, я не заметил ее: чтобы изобразить середину дня, Бенедетти выбрал миф, в котором наказываются высокомерие и безрассудство. На соседних стенах он велел написать изречения, восхваляющие короля Франции. Очень странно.

– Однако, – заметил я удивленно, – это, кажется, очень похоже на Овидия.

– «Тебе выпала смертная участь; однако твои старания не смертны», – наизусть прочитал Атто и согласился со мной. – Овидий, «Метаморфозы».

Затем Атто продолжил рассказ. Атенаис выполняла роль правящей королевы, не являясь таковой: она принимала, беседовала и очаровывала всех послов. Король выставлял ее напоказ с большим удовольствием – ведь таким образом она служила монархии.

– Она точно знала, что король не любит ее, – горько заметил Атто, – но она также знала, что нужна ему, чтобы «быть любимым самой красивой женщиной империи», как она сама охотно и неоднократно повторяла. Украшение, как и многое другое, не более.

В это время мы подошли к стеклянному фасаду. Вновь оказавшись во власти оптического обмана, который вызывали зеркала, я с удивлением наблюдал, как галерея увеличивалась, а отображающееся проецировалось почти до бесконечности, вплоть до холма Святого Петра. Я подумал, что эта восхитительная и утонченная иллюзия была похожа на судьбу мадам де Монтеспан – иллюзорной королевы Франции.

– Что объединяло Атенаис и Марию, так это мужество давать отпор королю, – добавил Атто. – Она не боялась высказывать свое мнение и обладала при этом устоявшимся вкусом, как настоящая королева.

За десятилетие ее «господства» Версаль стал таким, каким мы знаем его. Папье-маше эфемерных строений, которые во времена Луизы сохранялись на время праздника, превратились в камень и туф, в бронзу и мрамор, которые были упорядочены в скрытой закономерности случая, то есть ради озадачивающего эффекта, а вокруг замка выросли рощи, фонтаны и цветочные клумбы. Большой канал заполнился миниатюрным флотом гондол и фелюг, бригантин и галер. И парк, стонущий под тяжестью летней жары, теперь украсился китайскими павильонами с белоснежными и небесно-голубыми крышами.

Однако Атенаис предпочитала заниматься своей собственной резиденцией неподалеку от Версаля, которая во всех мелочах повторяла его. Для создания этого великолепия был вызван великий Ленотр (гений архитектуры, тот самый, что оформлял Версаль как резиденцию, а перед этим – Вок-ле-Виконт – печально известный замок генерального контролера Фуке), и он превзошел самого себя, создав парк с ночными гиацинтами, нарциссами, левкоями и анемонами, бассейны с теплой водой, пахнущей пряными травами…

– …и всем, о чем не может и мечтать тот, кто такого не видел. Ах, к сожалению.

– Почему вы так говорите? – спросил я его, услышав, как он печально вздыхает.

– Да потому что судьба всей той красоты была такой же, что и судьба замка Фуке. Как только его владелица впала в немилость, все это погибло, как однажды пал и Вок-ле-Виконт, когда хозяин замка был арестован. И это лишнее подтверждение того, о чем я тебе говорил.

– Но почему? Что произошло?

– Яд. мой мальчик, отравление. Самый большой процесс столетия. Почти всем пришлось за это заплатить. И Атенаис была замешана в том деле не меньше, чем Олимпия Манчини. Свидетели сообщали, что видели, как те на черных мессах приносили в жертву младенцев, дабы сохранить любовь короля. Дело замяли, но для Атенаис это все равно означало конец. И охотник понял, что он сам стал дичью.

Когда король узнал, на какие подлости способны его возлюбленные, когда он услышал о сатанинских ритуалах и колдовстве, организованных только для того, чтобы обеспечить себе место в его постели, он понял, что во всех его любовных связях и романах было слишком мало любви. Он и до сих пор под впечатлением этого открытия. Со времен Марии Манчини, когда близкие принесли его на алтарь власти, он был убежден, что изменил свой статус. Но на самом деле все повторялось: он опять был лишь фигурой на шахматной доске для тех, кто клялся ему в верности. И на сей раз король был один: ему больше не суждено было получить в утешение возможность разделить свою печальную участь с женщиной своей жизни. Так открылась дверь в его старость.

* * *

Мы завершили тщательное обследование второго этажа и поднимались по главной лестнице. Дошли до самого конца лестницы и попали на четвертый этаж, где когда-то жили слуги. По сравнению с остальными помещениями виллы здесь был другой мир: никакой мебели, стены и потолок даже без штукатурки и каких-либо украшений. Было несколько мезонинов для слуг, помещение для шорной мастерской и служебные комнатушки. Пауки, мухи и мыши безраздельно хозяйничали на этом холодном мрачном этаже, который показался мне отражением последних безрадостных лет жизни его христианнейшего величества короля.

В поисках тайников мы продолжали неутомимо простукивать стены костяшками пальцев, проверяя, не скрывается ли под планками какой-нибудь люк или под нишей окна – сейф.

Затем мы наткнулись на комод, который не хотел открываться в отличие от всей остальной мебели на «Корабле», он был закрыт.

– Ага, возможно, мы наконец у цели! – воскликнул аббат воспрянув духом. – Сбегай вниз, на второй этаж, и возьми нож в любом ящике со столовыми приборами. Мне кажется, я видел его в том большом шкафу, который стоит на вычурной ножке великого генерала, – захихикал он, намекая на деревянную резную фигуру импозантного, строго глядящего сатира.

На втором этаже я ничего не нашел, потом спустился на первый этаж и таки нашел там нож. Прежде чем подняться, я еще раз бросил взгляд на один из портретов благородных дам, висевших на стене, – раньше я не замечал его.

На картине была изображена дама средних лет, с немного округлыми формами, черты лица не то чтобы отталкивающие, но какие-то заурядные и невыразительные, что никак не соответствовало общей пышности портрета. Однако по одежде дамы можно было сразу понять, что перед нами не простой человек. Под рамой я прочитал надпись: «Мадам де Ментенон».

Это имя я встречал уже в третий раз. Разве она не была той дамой, на которой тайно женился его величество король, как рассказывал мне аббат Мелани? Должно быть, это она. Я еще раз посмотрел на портрет: абсолютно невыразительное лицо, почти как у женщины из простонародья, оно составляло резкий контраст с полными аристократизма лицами других фавориток короля, чьи портреты висели по обе стороны от нее.

– Мадам де Ментенон… – бормотал я на пути на четвертый этаж. – Как только король Франции мог жениться на ней? Я имею в виду, после этих очаровательных женщин…

– Ты видел внизу ее портрет? Невероятно, не правда ли? – заметил Атто и схватил нож, который я ему подал. – Король женился на ней тайно в одну октябрьскую ночь семнадцать лет назад, всего через два месяца после смерти королевы Марии Терезии.

– Тайно… – вспомнил я. – Вы уже рассказывали мне об этом несколько дней назад, когда мы были на «Корабле» в первый раз. И все же боюсь, что неправильно понял вас: она является супругой, которая не может считаться королевой. Мне кажется, я уже слышал о таком браке королевских особ, когда супруга короля не правит рядом с ним и не наследует трон…

– Нет, это морганатический брак, ты заблуждаешься. А Ментенон досталась еще более скромная роль: она – «не провозглашенная», то есть не официальная жена. При дворе все знают о браке, и он совершенно законен для короля. Он не хочет только, чтобы о нем упоминали. Tamquam non esset – как будто этого брака не существует.

– Но кем эта женщина была до того? – настаивал я, вспомнив, что аббат назвал ее «абсолютно непрезентабельной для общества».

– Гувернанткой, которая, как я уже тебе рассказывал, ребенком даже нищенствовала и просила милостыню, – сказал он, улыбаясь, и посмотрел на меня, высоко подняв брови.

Я решил подождать, пока Атто управится, а он, ковыряя ножом в замке ящика, продолжал рассказывать дальше.

Франсуаза Д'Обинье, которую король позже наделил титулом мадам де Ментенон, в то. время уже десять лет работала гувернанткой детей, которых Монтеспан подарила его величеству королю. Ментенон была на три года старше своего господина, и в ее венах не было ни капли голубой крови. Она была сиротой, самого низкого происхождения, родилась в швейцарской, где ее мать приютили из жалости, ведь, как жена гугенота, она кочевала из одной тюрьмы в другую. В детстве она и обе ее сестры, одетые в лохмотья, просили милостыню на тарелку супа У дверей монастырей. Судьбе было угодно, чтобы в разгар Фронды она встретила старого калеку Скаррона – одного из тех бесстыдных поэтов-сатириков, которые были в моде во времена баррикад и восстаний. Скаррон сидел в инвалидном кресле, нуждался в уходе и имел весьма жалкий вид. Не долго думая он предложил шестнадцатилетней Франсуазе стать его помощницей, если она выйдет за него замуж. Она не стала размышлять и согласилась.

Однако после того, как страсти Фронды улеглись, дела Скаррона пошли плохо. Он писал теперь лишь панегирики для различных заказчиков, а свою молодую цветущую женушку использовал в качестве приманки: она заманивала людей, будила надежды хотя не давала к себе и прикоснуться. За это Скаррон кормил её и оплачивал образование.

Когда он умер, ей исполнилось двадцать пять лет. От мужа она унаследовала лишь кучу долгов. После того как была продана с молотка вся их немногочисленная мебель, молодая вдова оказалась на улице. Однако что-то она все-таки приобрела: искусство кокетства и необходимое образование, чтобы найти богатого покровителя и выбраться из нищеты.

– Доказательством этого стала ее дружба с Нинон де Ленкло могущественной сводницей, – хихикнул аббат, – от которой ей досталась пара пылких любовников. Благодаря Нинон ей удалось также познакомиться с Атенаис де Монтеспан.

А Монтеспан в тот момент как раз родила королю первого ребенка – девочку. Поскольку эту девочку нужно было воспитывать в строжайшей тайне, то она предложила Франсуазе Д'Обинье место гувернантки. Постепенно детей становилось все больше, и глядь, уже через несколько лет пришла удача: бастарда объявили законным наследником. В соответствии с волей короля Монтеспан с детьми перебралась в королевский дворец. Естественно, вместе с гувернанткой.

– Уже тогда она была достаточно хитрой, чтобы выдавать себя за крайне набожную, чуть ли не фанатично религиозную, – заявил Атто язвительно. – Просто наглость, если учесть, что всего несколько лет назад Монтеспан подослала ее к Луизе де Лавальер. Франсуаза должна была отговорить Лавальер от намерения стать кармелиткой, пугая ее тем, что жизнь в монастыре будет полна лишений.

– Но она же не думала, что в образе святой понравится королю.

– Она была очень предусмотрительной. Уже давно духовенство и придворные святоши выступали против Монтеспан и возмущались выходками короля. И она действовала с ними заодно, хотя и тайно. Столько лет она прожила бок о бок с Атенаис классическая змея, пригретая у той на груди! И в решающий момент процесса об отравлении наступил ее час: Монтеспан проиграла, а для короля это стало безрадостным отрезвлением.

– Вы хотите сказать, что король вернулся к более скромному образу жизни?

– Это не совсем так, – немного помедлил с ответом Атто. – В принципе, христианнейший король еще никогда не вел себя так распущенно, как в конце этого процесса об отравлении, желая таким образом прогнать свои страхи. Он менял одну случайную любовницу на другую, каждой ночью у него была новая, и все совсем юные, как перешептывались во дворе. И в это время его настиг новый удар судьбы: самая юная фаворитка, прекрасная Анжелика де Фонтанж, родила королю мертвого ребенка и вскоре умерла сама от кровотечения. Ей было всего двадцать лет – она годилась ему в дочери.

Здоровье короля оказалось подорванным после этих испытаний. К тому же при падении с лошади король повредил ногу, постоянно гноившуюся рану ему прижигали раскаленным железом, и он был вынужден отныне разъезжать по аллеям Версаля в кресле на деревянных колесиках. На короля свалились сначала предательство, затем смерть Анжелики и, наконец, собственная болезнь. Король был ужасно одинок.

– Да и кому он мог доверять еще среди этих отравительниц и мегер? В отчаянии он жаждал, чтобы рядом с ним находился простой человек. С прекрасными фаворитками было покончено. Зрелому королю они стали казаться слишком опасными игрушками.

Наконец Мелани удалось открыть ящик комода. Однако нам пришлось констатировать, что в нем ничего не было. Мы пошире открыли окно, чтобы впустить свежий воздух и приглушенные звуки римского полудня, и присели передохнуть на подоконник окна, выходящего на запад. Перед нашими глазами мягко покачивались верхушки высоких деревьев. Я снова посмотрел на комнаты прислуги. Теперь, после рассказа аббата Мелани, они уже не казались мне такими унылыми. Как и лицо мадам де Ментенон, они были очень простыми, и именно поэтому время не оставило здесь своих грубых следов. Тут не было роскоши и блеска, зато можно было отдохнуть в тишине от бесконечного восхищения и насладиться покоем, который излучали эти стены.

Франсуаза де Ментенон, продолжал свои воспоминания Атто, тем временем стала для королевских бастардов настоящей матерью и это дало королю ощущение несравнимой ни с чем надежности В тесном кругу двора она была единственным человеком такого низкого происхождения, поэтому не смела надеяться на роль официальной фаворитки, поскольку те всегда были из достойных семей. Тем не менее она знала, как понравиться в разговоре, даже если никогда не была особенно остроумной. Короче говоря, король не чувствовал никакого давления с ее стороны, никакой угрозы, что очень нравилось ему. Так он начал все чаще проводить пару часов в непринужденной болтовне с ней: охотно беседовал о своих детях или на другие простые темы, – с этой гувернанткой он расслаблялся. Как женщина она не привлекала его, но и не отталкивала.

– Франсуаза дала мир его душе и спокойствие, – подвел итог Мелани, – не требуя при этом какого-то места для себя. Его чувства слишком устали, а разум стал недоверчивым. К тому же, когда он овдовел, ему становилось плохо от одной мысли о том, что сейчас на него накинутся со всех сторон и он будет вынужден опять жениться и дать Франции новую королеву. Однажды он уже позволил женить себя. На этот раз король решил, что наступил час мести: он даст империи, отобравшей у него Марию и заставившей жениться на Марии Терезии, бывшую нищую и проститутку. Как же он наслаждался скандалом, разразившимся при дворе: сам министр Лувуа бросался ему в ноги и умолял не жениться на гувернантке!

Мы встали с подоконника и продолжили свои поиски.

– Однако и на сей раз его христианнейшее величество короля ждало жестокое разочарование. Его невеста дала ему гораздо меньше мира, чем он надеялся…

– Как это?

– Несколько лет назад король обнаружил, что де Ментенон уже давно передавала всю конфиденциальную информацию, которую узнавала от него лично, узкому кругу друзей, куда входили епископы и другие церковные служители, некоторые из них даже считались еретиками. Цель – «конверсия» короля. Проще говоря, установление контроля духовенства над действиями короля.

У меня даже рот открылся от удивления. Да уж, действительно, королю положительно не везло с женщинами: сначала эта Монтеспан с ее черными мессами, а теперь мадам де Ментенон, которой он оказал милость, женившись на ней, неблагодарно передавала государственные секреты церковникам, чтобы они могли тайно управлять империей.

Сейчас наше окружение вновь показалось мне безрадостным и враждебным, захотелось снова вернуться в роскошные залы нижних этажей. Возможно, и король Франции с сожалением вспоминал прекрасный облик Монтеспан, когда обнаружил, что его бесцветная жена на самом деле оказалась не менее ядовитой, чем отравительница Монтеспан.

– Представь себе его реакцию, – вновь начал Атто. – После смерти кардинала Мазарини король прекратил общение с духовенством. Он даже переменился в лице от гнева: как посмела эта вульгарная женщина, которую он из мести навязал двору как свою жену, устраивать заговор за его спиной и передавать этой банде святош-лицемеров секретную информацию! Она, которой не позволено есть за одним столом с королем! Она, которая занимает в Версале покои его возлюбленной! Она, которую, хоть и называли иногда «величеством», должна была довольствоваться в обществе самым последним местом!

– Но ведь он не прогнал ее, как сделал это с Монтеспан?

– Конечно, король мог бы устроить процесс. Тогда Ментенон ни много ни мало обвинили бы в политическом заговоре. Но в этом случае король невольно становился посмешищем в глазах тех, кто отоваривал его от этой женитьбы, взывая к благоразумию.

Что же сделал король, пока весь двор, затаив дыхание, ждал его реакции? Он удивил всех и повел себя так, словно ничего не произошло: вместо того чтобы сослать предательницу, устроил свое ежедневное совещание с министрами… в ее комнате!

Король и министры заняли места друг напротив друга. За спиной Людовика сидела мадам де Ментенон, притаившись в своей «нише» – кабине, обитой деревом, которую она, страдая болезненной мнительностью, велела соорудить, чтобы… защититься от наводнения. Время от времени король даже советовался с ней. Но это была одна видимость – ведь она могла давать лишь ответы общего характера. Но, увы, когда Ментенон решила высказаться без разрешения короля, в то же мгновение на нее обрушился гнев супруга.

– Его величество был не готов признаться перед двором, что позволил этой мнимой святоше обмануть себя, и поэтому решил еще чаще, чем раньше, показываться в свете с какой-нибудь дамой. Но между ними все было кончено.

* * *

За старой печью мы обнаружили небольшую постель из соломы, рядом с которой лежали пакетик со свежим инжиром, льняной мешочек с несколькими кусками хлеба и еще один, гораздо больший, – полный сыра. Рядом стояли полупустая бутылка красного вина и красивый бокал, разрисованный голубыми узорами. Убежище освещалось большой свечой, наполовину сгоревшей. – Значит, здесь и спит наш летучий голландец, – презрительно заметил Атто. – Поэтому он постоянно появляется у нас на пути. Ты посмотри только, как много сыра он ест: слишком много, как все голландцы. Теперь я понимаю, отчего он так болтлив.

Однако постепенно нас начал одолевать голод. Аббат нехотя взял кусочек сыра качкавал, положил его на хлеб, сверху – половинку инжира (нет ничего вкуснее сладкого фрукта на соленом сыре!) и с удовольствием откусил. Я тоже, почувствовав сильны голод, сделал себе такой же бутерброд, а потом мы раздели с Атто вино. Я съел свою скромную еду за несколько минут, а Атто долго жевал ее, затем отложил сыр и довольствовался одним хлебом с инжиром:

– Я не могу видеть этот сыр. Во Франции его тоже начали добавлять ко всем блюдам. И я все больше ненавижу его.

Пока я заканчивал свою незамысловатую трапезу, Атто покопался в соломенной постели и нашел в ней расческу, пару деревянных башмаков и горшочек с солеными сардинами.

– Уверен, что он купил всю эту гадость у уличных торговцев, – сказал Атто не без презрения, удивляясь скромным привычкам Альбикастро.

Наконец мы встали. В северной части этажа мы обнаружили большой стол из ореха с огромным выдвижным ящиком, который, как и только что открытый комод, выглядел весьма подозрительно.

– Довольно большой, – заметил Атто. – В нем вполне можно было бы что-нибудь спрятать.

Аббат попробовал открыть ящик ножом.

– Он не закрыт, лишь дверцу заклинило, – сказал он.

Тогда мы попытались подвинуть его руками, что стоило немало времени и сил.

– Даже если принять во внимание эту историю с отравлением, все заговоры и предательства, – решил я поразмышлять вслух, – галерея жен и возлюбленных его христианнейшего величества короля действительно не такая уж и впечатляющая.

– Тем не менее при дворе до сих пор с презрением и язвительностью говорят о моей Марии, – с жаром заявил Атто и громко засопел, пытаясь справиться с ящиком. – Придворные считают, что неудавшаяся жизнь обнаружила в ней холодную, честолюбивую и расчетливую особу. Более снисходительные замечают, что она не блистала умом, хотя и могла вести остроумную беседу. «Она была остра на язык, но не обладала здравомыслием, – смеются они. – Она была пылкая, импульсивная, ее приступы гнева могли производить впечатление, но потом они становились отталкивающими». Все это произносили злые языки. Неприязнь к Марии так никогда и не прошла. Даже сейчас, через пятьдесят лет, после множества любовниц короля.

– И как вы это объясняете?

– Мария была иностранкой, вдобавок из Италии, как Мазарини. Французы были сыты по горло итальянцами, которых Мазарини толпами привозил во Францию. А затем еще пришло видеть, как одна из его племянниц вскружила королю голову!

– Но ведь у короля после нее было очень много любовниц. Неужели это возможно, чтобы двор все еще помнил мадам коннетабль? – упорствовал я в надежде выудить у Атто какие-нибудь намеки на тайные контакты короля и Марии Манчини в настоящее время.

– Да как они могут ее забыть? Вот, например: однажды королева Мария Терезия и де Монтеспан объединили усилия. Это было тридцать лет назад, и их заговор был направлен против Марии Манчини. Мария сбежала от мужа и попросила убежища в Париже. Однако короля в то время не было при дворе: он выступил в поход против Голландии и по традиции передал управление государством королеве, Марии Терезии. Поэтому прошение Марии попало в руки королевы, и та ответила отказом. Конечно, это были происки Атенаис, которая уговорила королеву так поступить, поскольку сразу же сообразила, что Мария была не только первой любовью короля, но и последней. А пламя могло разгореться вновь.

Тем временем мы закончили инспекцию стола из орехового дерева (честно признаться, довольно варварскую). Когда мы смогли наконец заглянуть внутрь, то чуть не упали в обморок от бессильной злобы и разочарования: как и в предыдущем комоде, там абсолютно ничего не было.

– Когда король узнал о просьбе Марии, – продолжил Атто свой рассказ, затирая царапины носовым платком, – было уже слишком поздно, чтобы отменить вето Марии Терезии.

Однако Людовик не мог решиться отослать Марию назад к супругу, хотя тот требовал ее выдачи. Он попросил Кольбера определить ее в какой-нибудь монастырь далеко от Парижа и выделил ей денежное содержание. Мария, которая ничего не знала о происках Марии Терезии и Атенаис, воскликнула: «Я слышала, что женщинам платят деньги, чтобы увидеть их, а не для того, что избавиться от них!»

– Но вы сказали, что это произошло тридцать лет назад? – переспросил я его, выуживая подробности.

– Тогда послушай следующее, – ответил Атто, рассерженный моим скептическим отношением к его рассказам. – Я знаю точно, что Ментенон уже давно пытается уговорить короля пригласить Марию в Париж официально. И как ты думаешь, почему она это делает, хотя должна была бы ревновать его к Марии?

– Даже не знаю, – ответил я с притворной неуверенностью.

– Она делает это, так как король все чаще вздыхает о Марии, сейчас; в возрасте шестидесяти двух лет. Он устал от разочарований и подводит итог своей жизни. Марии столько же лет, и Ментенон надеется, что, если король увидит ее сейчас, возможно, будет разочарован, ведь он вспоминает о ней как об ангеле. Но она ничего не знает о вечном очаровании Марии, – с особенным ударением заявил Атто, хотя он мог так же мало знать о том, как выглядит Мария, поскольку не видел ее уже тридцать лет.

– Неужели мадам де Ментенон никогда не встречалась с ней?

– Напротив. Они знали друг друга и были подругами. Мария даже взяла ее с собой, чтобы наблюдать с балкона, как король и Мария Терезия со всем великолепием проезжали по Парижу сразу после их свадьбы. Но нужно было жить вместе с Марией, чтобы понять, что тысячи лет разлуки и тысячи миль расстояния недостаточно, чтобы воспоминание о ней поблекло, – сказал Атто на одном дыхании.

– Ирония судьбы: первая и последняя женщины его величества на одном балконе, – заметил я. – Но, синьор Атто, позвольте мне задать вам еще один вопрос: возможно ли, что чувства короля остались неизменными после тридцати лет? Ведь он больше никогда не видел ее, – забросил я наживку, все еще надеясь, что Атто еще что-нибудь расскажет.

Он немного помолчал.

– И я не видел ее тридцать лет, – наконецуклончиво ответил он.

«И тем не менее, король продолжает любить ее», – закончил я за него про себя.

– Но она скоро приедет, – подбодрил я его.

– Да, кажется, так.

* * *

Последующие минуты мы провели в полной тишине. Атто погрузился в свои мысли.

– Я хочу выйти отсюда на свежий воздух, – неожиданно заявил он. – Я больше не в состоянии выносить эту пыль. Делай все, что хочешь. Увидимся внизу через двадцать минут.

Я с недоумением посмотрел на него.

– Ах да. У тебя же нет часов, – вспомнил он. – Тогда пойдем, спустимся вниз вместе.

Мы остановились на третьем этаже, где Мелани начал рыться в ящиках узкого комода.

– Я видел где-то здесь маленькие часы с маятником, для походов. Вот они.

Он выложил их на письменный стол секретаря и завел. Затем выставил время и сунул мне часы в руку.

– Вот, теперь ты не ошибешься. До встречи.

Атто был взволнован. В течение нескольких часов мы рылись во всех вещах, тщетно пытаясь найти чашу. Однако причиной его отступления было не это: душу аббата переполняли воспоминания, и теперь ему хотелось побыть одному, чтобы улеглось смятение чувств.

Таким образом я остался один, окруженный полной тишиной, с часами в руке, словно с фонарем.

Тогда я опустился на старый сундук, обтянутый кожей, и начал размышлять наддолгим рассказом аббата Мелани. Он рассказал мне о трех женщинах «короля-солнце», и мы исследовали три этажа «Корабля». Возможно, это было слишком смелым скачком фантазии, но три этажа действительно были похожи, как мне неоднократно казалось сегодня, на этих трех женщин: сады на первом этаже, грот и тайный сад были изящными и воздушными, как Луиза Лавальер. На втором этаже иллюзорная грациозность и утонченность великолепной зеркальной галереи, захватывающее изображение утренней зари Авроры Пьетро да Кортоны были похожи на де Монтеспан – «самую красивую женщину империи», «правящую возлюбленную», в то время как фреска полудня рядом с Авророй, изображающая падение на Землю Фаэтона с солнечной колесницы, показалась мне предостережением Людовику XIV, чтобы тот не был столь высокомерен, ведь эпоха де Монтеспан характеризовалась именно этим. И наконец, четвертый этаж был ничем не примечателен и обычен, как лицо Ментенон, мрачен, подобно жизни короля рядом с ней, и пустынен, как последние годы жизни правителя.

Одним словом, сейчас я знал все о прошлых событиях частной жизни его христианнейшего величества короля – почти все. Но я не знал того, что интересовало меня больше всего: как выглядели отношения с мадам коннетабль сегодня и какова была цель любовного послания, которое король (как я догадывался) доверил Атто. И в этот момент я обнаружил, что больше не один.

Ах, дать бы юношам сегодня Учителей поблагородней, Как Феникс[63] – тот, кого Пелей Из сонмища учителей Избрал для сына, Ахиллеса, Дабы не вырастить балбеса! Обрыскал Грецию Филипп[64] — И к Аристотелю прилип, Чьим был учителем Платон, Кто сам Сократом был учен. Да, Аристотель, знанья солнце, Учил героя Македонца! Но современные отцы, Отцы-скупцы, глупцы, слепцы, Таких учителей находят, Что время только зря изводят. Готовя из учеников Невежд, повес и дураков. И то добро, коль неуч тот Не полный – только полу… скот!

Я круто повернулся к нему: это был голос Альбикастро, он стоял на пороге, держа в руке скрипку.

– Теперь вы и меня называете глупцом? – спросил я пораженным таким обращением. – Неужели я вас чем-то обидел?

– Ни в коей мере, мой сын, ни в коей мере. Я лишь пошутил. Я хотел сделать тебе комплимент. Разве Иисус Христос не благодарит Своего Отца, за то что тот сокрыл тайну счастья от мудрецов, показав ее детям, то есть глупым? Ведь не зря греческое слово nepìois означает как «глупцы», так и «дети», и наоборот sofòis – это только мудрецы.

– Хоть по сложению я и похож на юношу, синьор, но знайте я с вами почти одного возраста, – сказал я немного смущенно. – В любом случае хочу сказать, что вы нисколько меня не обидели…

– Я благодарю тебя, мой сын, – настойчиво повторил Альбикастро, непринужденно опустившись на консоль из порфира,[65] – но я взывал к твоему разуму, который кажется мне даже более чистым, чем разум ребенка. Или глупца, если ты предпочитаешь такое выражение, – добавил он с улыбкой.

– В таком случае я нахожусь в великолепной компании. Разве не называли святого Франциска «дураком Господа»? – ответил я, почувствовав, что окончательно отвлекся от своих мыслей.

– Тем лучше, ибо как сказал апостол: «То, что мир считает глупым, избрано Богом» и «Бог решил спасти всех, кто верит, через безумие возвещения».

– Что же нужно сделать, чтобы стать сумасшедшим?

– Нет, сумасшедшим становиться не нужно, а лишь притвориться.

– Я не понимаю вас.

– Все соглашаются с известной пословицей: «Там, где мир разбивается о реальность, мир хочет быть обманутым». Совершенно справедливо детей заблаговременно учат такой истине: «Притвориться глупым в нужный момент считается наивысшей мудростью».

– Притворство не кажется мне особенно большой добродетелью.

– Тем не менее она таковой является и помогает защититься от зла. Выдавать себя за глупца – признак наивысшего благоразумия, это знал еще юный Телемах – сын Одиссея. Он добыл победу для отца, и знаешь почему? Потому что в нужный момент притворился безумным.

Я не понял, к чему он вел, но в этот момент меня заинтересовало нечто другое.

– Синьор Альбикастро, – обратился я к нему, – позвольте мне задать один вопрос: почему вы постоянно говорите о безумии?

Вместо ответа голландский музыкант взял свою скрипку и начал играть фолию.

– Святой Павел в своем первом письме к коринфянам писал, – медленно начал рассказывать он, а его смычок тем временем выводил первые протяжные звуки. – «Никто не обольщай самого себя. Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтобы быть мудрым». И знаешь почему? Потому что Бог предупредил нас, вложив в уста пророка Исайи: «И сказал Господь:…то вот, Я еще необычайнее поступлю с этим народом, чудно и дивно, так что мудрость мудрецов его погибнет, и разума у разумных его не станет».

Любопытство и чары охватили меня при таком странном доверительном исполнении фолии; голландцу, очевидно, доставляло удовольствие завлекать меня – он тихо продолжал играть. Возможно, Атто был прав: слишком много голландец ел сыра.

– Значит, по-вашему, настоящая мудрость скрывается за маской безумия? Но почему, ради всего святого? – спросил я, поднимаясь и направляясь к нему.

– Как убедительно доказал Квинтус Серториус» невозможно вырвать хвост у лошади одним рывком, но это можно легко сделать, вырывая волоски из хвоста по одному, – с невинным видом ответил Альбикастро, при этом трижды ударив смычком по струнам скрипки, изобразив звук рвущихся волосков.

Я не смог удержаться и рассмеялся в ответ на его веселую фразу.

– Если кто-то во время театрального представления сорвет с актера маску, чтобы показать зрителям его истинное лицо, разве не испортит он таким образом все представление? – продолжал объяснять скрипач дальше. – И разве не заслужил он того чтобы его изгнали из театра камнями? Раскрытие такого обмана означает провал спектакля. Все в этом мире – маскарад, но Бог определил, что представление должно происходить именно таким образом.

– Но почему? – нетерпеливо и настойчиво спросил я, побуждаемый внезапно всколыхнувшейся жаждой познаний.

– Представь себе, что мудрец, который упал с неба, неожиданно начнет кричать о том, что один из тех, кто почитается всем миром как властитель, на самом деле не является такоеым, что он даже не человек, а всего-навсего кусок человеческого мяса, управляемый низменными страстями, словно животное; или нет, – что он не лучше самого последнего раба, ибо добровольно служит другим нечестивым господам и правителям, которых даже здесь, внизу, на земле, трудно себе и представить, – скажи мне, чего он тем самым достигнет? Разве что его возненавидят все народы и никто больше не будет слушаться! Нет ничего более губительного как для самого себя, так и для других, как неуместная мудрость.

После этих слов Альбикастро поднялся с порфирной консоли и пошел к винтовой лестнице, продолжая играть фолию.

Изрек Теренций ведь когда-то: «За правду – ненависть нам плата».

Продекламировав эти строчки, которые, как я подозревал, были взяты из того же любимого им «Корабля дураков» Себастьяна Бранта, он обратился ко мне в последний раз:

– Мир – это огромная пьянка, мальчик мой. А закон всех пьянок таков: пей с нами или убирайся вон!

* * *

Я услышал, как Альбикастро скрылся внизу. Какое-то время я стоял неподвижно: его слова крутились в моей голове.

– Мы должны смириться с тем, что очевидно.

Я поднял глаза. Атто Мелани вернулся.

– Подарков Капитор здесь нет, – резюмировал он, отчетливо выговаривая каждое слово.

– Возможно, мы не очень тщательно все обыскали, нам нужно попытаться…

– Нет, это бесполезно. Речь вовсе не в тщательности поисков. Эта идея с самого начала была неправильной.

– Что вы имеете в виду?

– Ты сказал мне, что Виргилио Спада, дядя кардинала, твоего господина, был первым хозяином попугая.

– Да, и что?

– Добрый Виргилио обладал, как ты уже знаешь, коллекцией всяких интересных, уникальных вещиц.

– Да, правда, на вилле Спада все об этом знают. Виргилио Спада был очень религиозным, но также ученым, мудрецом и владел коллекцией Mirabilia, собранием странных и редких предметов, которые были довольно знаменитыми, и…

– В самом деле. Я думаю, даже ты должен был уже понять, что когда Бенедетти решил избавиться от трех подарков и отдать их кому-то, то Виргилио Спада был идеальной кандидатурой для этого.

– Минутку: почему Бенедетти должен был отдавать подарки? Разве Мазарини не поручил ему хранить их здесь, на «Корабле»?

– Хранить их, да… Но тут есть еще кое-что.

Так произошло, что Атто пришлось открыть мне то, о чем умолчал четыре дня назад, когда мы впервые пришли на «Корабль», Он рассказал об Эльпидио Бенедетти, архитекторе и владельце «Корабля» и своих отношениях с ним.

– Ну что ж, мой мальчик, каждому человеку, имеющему власть и влияние, приходится ежедневно сталкиваться с самыми разными непредвиденными трудностями, – начал аббат свой рассказ с прелюдии, – поэтому он нуждается в верных и надежных людях, которые помогали бы ему разрешить их.

– Да, синьор Атто, я понял, и что дальше? – перебил я его, даже не пытаясь скрыть раздражения по поводу столь многословного введения, которое, по-моему, служило лишь для того, чтобы завуалировать прежнюю решимость Атто.

– Ну хорошо, кроме официальных секретарей и помощников у кардинала Мазарини была целая толпа… поклявшихся ему в верности поверенных, назовем их так, к которым я тоже имел честь относиться.

Эти поверенные, как элегантно выразился Атто, были шпионами, подставными лицами и интриганами, которые помогали кардиналу решать самые секретные и деликатные дела. А деньги были одним из самых важных дел.

– Если я скажу тебе, что кардинал был богатым, ах, я просто совру. Он был, как бы точнее выразиться… – проговорил Атто и задумчиво закатил глаза, – олицетворением богатства.

Благодаря многолетнему фактическому правлению Францией он смог обогатиться просто сумасшедшим, головокружительным образом. И, конечно, об этом никто не знал. Из всех возможных финансовых источников кардинал всегда часть присваивал себе: от налогов, публичных торгов, концессий, экспорта. Собственную недвижимость Мазарини смешал с недвижимостью короны, и когда встал разговор об их разделении, то из королевской казны к его рукам прилипло много денег.

Подобное богатство (после смерти Мазарини говорили о нескольких миллионах ливр, но никто точно не знал, сколько именно их было на самом деле), естественно, должно было приум жаться в большой секретности.

– Мой бедный друг Фуке был оклеветан и арестован за лр своение имущества, лишен семьи и в конце концов заключен в тюрьму на всю жизнь. Но кардинал, настоящий виновник этого пре ления, никогда не платил за вольности, назовем это так, которые допускал сам, хотя они были несоизмеримо большими, – заметил Атто горько. – Однако доказать это было совершенно невозможно – он знал, как избегать опасности.

Мазарини ловко размещал свое неофициальное, нелегально приобретенное состояние. Тайный капитал был доверен целой сети надежных банкиров, подставные лица жили в основном за границей, чтобы никто, кем бы он ни был, не смог завлечь в ловушку его высокопреосвященство. Деньги были депонированы не только в банках. Мазарини поручил своим посредникам инвестировать деньги в картины, драгоценности и недвижимость, и единственной проблемой были муки выбора. Его высокопреосвященство мог позволить себе все – войско его поверенных работало по всей Европе.

– Здесь, в Риме, например, шестьдесят лет назад Мазарини приобрел у семьи Ланте великолепный дворец Бентивоглио на Монте Кавалло, который стал дворцом Мазарини. Двадцать лет этот дворец арендовала семья Роспильози, и моя хорошая подруга Мария Камилла Паллавичини Роспильози была такдобра, что время от времени давала мне приют.

– Так значит, дворец Роспильози на самом деле дворец Мазарини! – воскликнул я сдавленным голосом и подумал о роскошном здании на Монте Кавалло, к которому я проводил Бюва, чтобы тот мог забрать там свои туфли.

– Точно. Он заплатил за него семьдесят пять тысяч скудо.

– Симпатичная сумма!

– Это тебе в качестве небольшой дегустационной пробы возможностей кардинала. А ты знаешь, кто посоветовал ему купить этот дворец?

– Эльпидио Бенедетти?

– Браво. По поручению Мазарини Бенедетти приобретал книги, картины, драгоценности. Среди прочего я помню прекрасные рисунки Бернини, за которые, однако, он заплатил слишком высокую цену из денег Мазарини. А дворец Манчини на Корсо, где выросла Мария? Бенедетти велел отреставрировать его и выделил громадную сумму на его расширение – и все за счет Мазарини конечно. Когда его высокопреосвященство послал в Рим монсиньора де Шантелу, чтобы тот приобрел несколько драгоценностей именно Эльпидио Бенедетти указал ему на Альгарди, Саччи и Пуссена… Я не знаю, говорят ли тебе что-то эти имена.

– Мне кажется, это знаменитые художники.

– Точно. Кроме того, он приобрел от имени кардинала музыкантов, которых послали в Париж, как и эту жеманную Леонору Барони.

Здесь Атто не стал спрашивать, известно ли мне это имя, но я вспомнил, как он сам рассказывал мне много лет назад, что эта женщина была очень талантливой певицей и его злейшей соперницей.

– Эльпидио Бенедетти был подставным лицом у Мазарини. После смерти кардинала у него должны были остаться деньги записанные на имя Бенедетти, об истинном же их владельце никто не знал. «Корабль» слишком большой и слишком прекрасный, чтобы Бенедетти смог оплатить его строительство из собственного кармана. Не случайно он начал строить виллу сразу же после смерти кардинала.

– Значит, «Корабль»…

– …построен на деньги Мазарини. Как и все, чем обладал Эльпидио Бенедетти, включая его домик внизу, в городе. И как ты думаешь, почему Бенедетти завещал этот «Корабль», как я тебе уже рассказывал, герцогу Неверскому, племяннику Мазарини и брату Марии?

– Таким образом он вернул незаконно приобретенное добро.

– Ну да, не будет преувеличением сказать: он вор, который обокрал вора? – хихикнул Мелани.

Когда кардинал поручил Бенедетти хранить подарки Капитор, он продиктовал ему дополнительное условие: этим трем предметам, приносящим несчастье, нельзя было оставаться на территории его владений. Мазарини постоянно преследовали призраки собственных злодеяний, лишая сна, кардинал не мог освободиться от тягостного чувства, что не только он сам, но и все его владения и имущество должны быть отделены от этих проклятых вещей.

Эльпидио выполнил приказ с такой же тщательностью, как и другие, ведь он тоже был очень суеверным. Значит, оставалось найти место, где можно было бы хранить все три подарка, и при этом не в городском доме, так как тот принадлежал Мазарини. «Корабля» тогда еще не существовало (он будет готов только через шесть лет после смерти его высокопреосвященства), и у Бенедетти не оставалось другого выбора, как доверить эти подарки кому-нибудь другому: Виргилио Спаде.

– Ты помнишь надпись, которую мы видели с тобой на этой вилле? «Для трех друзей я это все построил, / Хоть никогда я больше не увидел их»: мы правильно предположили тогда, что под тремя друзьями подразумеваются три подарка Капитор, но продолжение этой фразы – «никогда я больше не увидел их», – наверное, указывало на то, что здесь есть только их изображение, в то время как сами подарки исчезли бесследно.

– Поскольку они попали к Виргилио Спаде, – закончил я его рассуждения.

– Естественно, никакой продажи не было, а только передача на хранение, – уточнил Мелани, – поскольку, как я уже говорил, кардинал хотел всегда иметь эти три предмета в своем распоряжении, на всякий случай. Поэтому вполне возможно, что подарки Капитор все еще находятся среди сокровищ Виргилио Спады.

– И где?

– Вилла Спада – маленькая. Будь такой большой предмет, как глобус Капитор, там, то ты, бесспорно, уже увидел бы его.

– Точно, – согласился я с ним. – Но подождите: я точно знаю, что у Виргилио Спады тоже был глобус, и даже, насколько я правильно помню, фламандского производства.

– Как и глобус Капитор.

– Именно. Он находится сейчас во дворце Спады. Я никогда его не видел, но слышал, как о нем говорили. Для того чтобы посмотреть на раритеты в том дворце, люди съезжаются со всего мира. Кардинал Фабрицио очень гордится этим. Если глобус находится в кунсткамере его дяди, значит, мы найдем там и чашу Капитор. Но ведь вы должны это знать, – добавил я, – когда мы с вами познакомились в «Оруженосце», вы писали путеводитель по Риму… – Да, к сожалению, – раздосадованно прервал меня Атто. – Разве ты не помнишь, когда я бросил эту работу? С того времени я не приступал к ней. И хотя я посетил почти все дворцы Рима, дворец Спады один из немногих, которые я не успел осмотреть Я знаю о его архитектурных чудесах из книг и других путеводителей по Риму – и только. Теперь нам нужно отправляться, в путь назад, на виллу Спада.

– Вы могли бы воспользоваться экскурсией по дворцу, которую кардинал Фабрицио устраивает для всех гостей в будущий четверг – последний день праздника.

– Чтобы продолжить работу над путеводителем, обязательно Но не для поисков чаши Капитор. До четверга есть еще три дня. Я не могу так долго ждать. И кроме того: прекрасная идея! Во дворце Спады полно гостей, я в это время буду порхать из комнаты в комнату, пороюсь в ящиках и посмотрю шкафчики, – сказал аббат, размахивая руками и изображая любопытную бабочку.

– Так вы говорите дворец Спады? Что за проблема? – раздался звонкий голос позади нас, который был мне хорошо знаком.

Аббат Мелани вздрогнул от неожиданности.

– Наконец-то мы нашли их, синьор Бюва! Я же говорила вам, что они оба наверняка застряли здесь: и мой любимый муженек, и ваш господин.

Клоридия пришла вместе с Бюва, разыскивая меня, и таки нашла.

У нее были новости для нас. Итак, она подробно расспросила у двух наших цыплят (в отсутствие мамы они всегда все хорошенько запоминали, чтобы потом передать ей в мельчайших подробностях то, что услышали) о нашем с Атто деле, прихватила с собой секретаря Мелани, тоже искавшего нас, и отправилась на «Корабль».

Вот при таких довольно необычных обстоятельствах Клоридия и Атто наконец снова встретились, после того как столько раз избегали этого. Мелани едва удалось скрыть недовольное выражение лица, когда он услышал ее голос.

– Добрый день, дева Клоридия, – вежливо приветствовал ее Атто в полной тишине, неожиданно элегантно поклонившись ей. На постоялом дворе «Оруженосец» старый кастрат оставил дерзкую девятнадцатилетнюю куртизанку, а теперь перед ним стояла жена и мать, светло сияя очарованием. Моя жена была прекрасна. Намного прекраснее, чем в то время, когда мы с ней познакомились, однако только сейчас, благодаря удивленному взгляду аббата, который снял с моих глаз пелену супружеской привычки, я увидел ее действительно во всем блеске. Обрамлявшие ее милое лицо локоны, которые она больше не осветляла и не завивала горячим железом, были природного, каштанового цвета, что делало ее та кой естественной. Ненакрашенные глаза и бледно-розовые губы придавали облику Клоридии такую свежесть, которой Атто не видел, когда она была юной девицей.

– Пожалуйста, простите за неожиданное вторжение, – вновь начала разговор моя супруга, отвечая кивком на приветствие Атто. – У меня есть новости. Послезавтра где-то здесь состоится еще одна встреча тех трех кардиналов, которые вас интересуют, – сообщила она без обиняков.

– Когда именно? – спросил Атто.

– В полдень. Только будьте осторожны, прошу вас, – сказала Клоридия с оттенком некоторого беспокойства в голосе.

Я молча улыбнулся. Известие было слишком важным, чтобы моя жена не могла сообщить его нам. И все же мое предположение подтвердилось: первоначальное воодушевление Клоридии, с которым она помогала нам собирать информацию, остыло. Теперь она очень боялась за меня.

– Не беспокойся, я позабочусь о вашем муже, – отважно заявил Мелани притворно сладким голосом.

– Я благодарна вам, – ответила моя супруга, слегка склонив голову.

Затем она с явным удивлением огляделась вокруг и тут же добавила:

– Я сегодня впервые зашла на владения «Корабля». Какое великолепие!

Красота виллы, к счастью, отвлекла ее от опасений за мою судьбу.

– Наш Бюва не может это повторить, хотя в прошлый раз он, вероятно, увидел не много, – засмеялся аббат, вспомнив тот момент, когда Бюва, убежав от княгини Форано, у которой начались роды, весь в крови, неожиданно предстал перед нами.

Секретарь Атто не слышал нас: он был погружен в чтение многочисленных надписей, которыми были испещрены стен зала.

– Она находится в исключительно хорошем состоянии, эта вилла, особенно если учесть, что уже несколько лет стоит заброшенной. Можно подумать, что ее родиной были Счастливые острова называемые также островами глупости, поскольку там родилась богиня Стултития. Там все растет само собой, не надо сеять и ухаживать за растениями, там нет мух и всяких мошек, нет болезней и старости. По крайней мере, так рассказывает ученый Эразм, мой земляк, – добавила Клоридия невинно.

Мы с Атто вздрогнули. Смелое замечание Клоридии очень удивило меня. Ведь у меня еще не было возможности рассказать ей о наших встречах с чудаковатым голландским музыкантом и о коротеньком мотиве фолии, который он исполнял как одержимый, сыпля кругом странными изречениями о глупости. Но она, как казалось, и сама обо всем догадалась, связав вместе «Корабль» и фолию. И не только это: будучи родом из Амстердама, как и Альбикастро, она часто слышала разговоры о панегириках, которые оба ее соотечественника сочинили, вознося хвалу глупости. Я подумал, что здесь сыграла свою роль осведомленность моей жены в искусстве гадания. Атто, кажется, пришел к такому же мнению:

– Вы когда-то были искусны в хиромантии, насколько я помню, – сказал он, с трудом скрывая свое беспокойство. – Позвольте спросить у вас: в чем, по вашему мнению, причина вечной молодости этой необитаемой виллы?

– Ответ очень прост: это то, что греки справедливо называют «хорошим предрасположением души» и что мы, как у нас это любят, можем назвать также безумием.

– Таким образом, вы владеете тайным искусством, с помощью которого можете определить, обладает ли душой место, в котором мы сейчас находимся? – снова спросил Атто, на этот раз не скрывая скепсиса.

– А какая женщина, заслуживающая ею называться, не будет владеть этим искусством? – ответила Клоридия с веселой улыбкой. – Но лучше скажите мне сначала, чего вы хотите. Я слышала, вы намереваетесь попасть во дворец Спады?

Я вкратце изложил ей нашу сложную ситуацию и рассказал о фламандском глобусе и чаше, которые мы хотели поискать в кунсткамере, оставленной покойным Виргилио Спадой.

– Перед вами как раз тот человек, который вам нужен: через пару дней будет разрешаться от бремени жена младшего управляющего по провианту. Вот уже несколько месяцев я посещаю ее. Это будет сложная процедура, она займет много времени, а женщина очень толстая и, конечно, мне потребуется помощь ее мужа. В это время дворец останется без охраны.

– Но ведь там будут бегать другие домашние слуги, – заметил я.

– Ты забыл, что на этой неделе их всех отправили на виллу Спада в помощь тамошним слугам? – ответила Клоридия с лукавой искрой в глазах. – К тому же я хочу поведать вам еще кое о чем: младший управляющий и его жена временно живут в комнатке на первом этаже – так им удобнее все охранять сейчас, когда дворец пуст. Собственно, они тоже должны были отправиться на виллу Спада, но из-за беременности жены им пришлось остаться. Так что это очень благоприятный случай для нас, – задорно закончила она.

«Она стала самоуверенной, моя Клоридия», – подумал я. О моем теле и моей жизни она беспокоилась, только когда меня не было рядом. Если же она могла сопровождать меня или находиться поблизости, как в данном случае, то становилась просто безрассудно смелой, как будто считала себя могущественной богиней, одного присутствия которой достаточно, чтобы сделать меня непобедимым.

– А во дворце точно больше никого не будет? – засомневался Атто.

– Естественно, там будут еще охранники. Но они патрулируют только вокруг здания, – объяснила Клоридия.

– Однако нам нужно попасть во дворец Спады как можно скорее, – возразил Атто. – Мы не сможем ждать, пока наступит назначенный свыше день для вашей беременной.

– Не проблема. Сегодня я иду к ней на осмотр: отвар из крепких, стимулирующих трав… и дело сделано.

– Неужели ты хочешь сказать, что благодаря тебе она может родить раньше? – удивился я, так как до сих пор моя жена никогда не выдавала мне, что повитухи обладают подобными знаниями. – Как это возможно?

– Очень просто. Я заставлю ее матку чихать.

Мы с Атто промолчали – нам стало страшно, что это может иметь какие-то последствия. Клоридия взяла нас под руки.

– Неужели вы хотите заявить, будто женская матка может чихать? – недоверчиво спросил аббат.

– Ну конечно. Это точно так же, как с носом. Нужно взять квент[66] майорана, по половине квента чернушки, пряных гвоздик и очень мелко истолченного белого перца, смешать, добавив другие ингредиенты, по половине скрупула[67] каждый: мускатный орех, белую чемерицу и манжетку. Все это тщательно перемешивают и из смеси делают мельчайший порошок. С помощью пера этот порошок несколько раз вдувают в матку женщины, чем вызывают чудесное чихание. Если этого будет недостаточно, то порошок смешивают с жиром и бросают на сковороду на углях, и тогда пары от нагретого порошка заставят матку чихать. Естественно, матка должна быть широко открытой, чтобы пары могли проникнуть в нее, а этого можно достигнуть, если прочно обмотать женщине пупок покрывалом.

– Простите, – обеспокоенно прервал ее Мелани. – А это не опасно?

– Конечно, нет. И напротив, существуют такие лекарственные средства, действие которых даже очень благоприятно для матки женщины, например аромат мускуса и амбры: они заставляют ее опуститься вниз, так как ей очень нравятся такие запахи. Я уверена, что младший управляющий дворца Спады тут же пошлет за мной после таких маленьких искусных приемов, ведь ребенку очень захочется появиться на этот свет.

– А если это не удастся?

– Удастся. В противном случае мне останется лишь применить средства, которые действуют очень быстро благодаря некоторым тайным свойствам. Например, можно использовать камень орла, привязав его к бедру, кожу оленя или семя портулака, которые лают выпить роженице подмешанными в белое вино, или же послед собаки, истертый в порошок, – им натирают отверстие полового органа, а еще – кожу, которую змея сбрасывает в марте – ее вводят в матку. Но, правда, последняя процедура не так уж безопасна.

Аббат Мелани побледнел, когда услышал, как Клоридия непринужденно перечисляла все эти искусные приемы.

– А когда ты думаешь, что… – спросил я ее, намекая на срок родов.

– Ну, грубо говоря, если учесть, что она достаточно толстая, схватки начнутся не раньше завтрашнего вечера. Это слишком поздно?

– Нет, вполне нормально. Но как мы войдем туда, а потом выйдем? – поинтересовался аббат.

– Когда я буду сегодня во дворце Спады, то между делом хорошенько разведаю всю обстановку. Завтра в первой половине дня я смогу все рассказать вам. Но в одном деле придется обойтись без меня: я говорю о ключах к комнатам.

– Это самое легкое дело, – ответил Атто с довольной улыбкой.

И я знал, о ком он подумал.

Ряды удобных зрительских кресел, обитых сатином, были заняты почтенной публикой. До начала представления я сидел на земле, сбоку от зрителей. Место было очень неудобным, зато оттуда я смог подслушать несколько комментариев зрителей, сидевших в первых рядах. Трое кавалеров. Они обменялись парой остроумных замечаний, когда актеры уже начинали представление.

– Последнее представление, которое помню, я смотрел в марте, во дворце, где находится секретариат. Это была оратория Скарлатти «Святая весть», – сказал кто-то из трех.

– Та самая, для которой текст написал кардинал Оттобони?

– Да, именно.

– Это были стихи кардинала? Ведь он же член научной академии Аркадии. Они были как… соответствующе идиллическими?

– Ну, скорее соответствующе простыми, – ответил другой.

На это все трое громко рассмеялись, но сразу же вместе со всеми начали аплодировать, приветствуя актеров.

– Если это действительно простенькие пьески, что уж тогда говорить о комедии Жана Доменико Бонматтея Пиоли.

– Той, что опубликовали в январе прошлого года?

– Да, настоящий бред. Оттобони продвигал ее, но комедии Пиоли с таким простым сюжетом, что их следовало бы даже называть плохими.

– У Его Святейшества, кажется, снова плохо со здоровьем, – сказал третий кавалер, чтобы сменить тему. – Сегодня девятая годовщина его понтификата. На Квиринале была месса с папским хором Сикстинской капеллы, а он не смог присутствовать.

– Нет, я объясню вам, в чем дело. Его сломили удары испанских послов и их немецких товарищей.

– Неужели? – удивился один из них. – Вы хотите сказать, что им все-таки удалось его переубедить?

Старый больной человек, он не может долго сопротивляться таким хитрым лисам.

– Бедный человек. Наверное, дело затянулось до обеда, – вставил третий собеседник. – Его Святейшество увидели снова только во второй половине дня, когда он под громкие аплодисменты появился в городе.

– Он заслуживает того, чтобы его признали святым мучеником.

– Надеемся, что Господь Бог скоро призовет понтифика к себе чтобы прекратить его страдания. Он-то и считать уже не может.

– Замолчи, lupus in fabula,[68] – сказал другой, указывая на вход в сад, где только что появился кардинал Спада в сопровождении пары новобрачных, что вызвало еще один взрыв аплодисментов.

Резким коротким жестом хозяин дома подал сигнал к началу представления. Это была шутливая пьеса, написанная римлянином Епифанио Джицци, которая называлась «Любовь как вознаграждение за постоянство». Название и тема – благородные чувства должны быть умеренными и соответствовать добродетели правды и непоколебимости, чего требуют священные узы брака.

Сцена открылась без конферансье, зато с эффектами, которые доставили большое удовольствие зрителям. Архитектор приготовил к представлению несколько маленьких фигурок из плотного разрисованного картона, которые должны были проходить под сценой. Они передвигались на деревянной балке с помощью устройства под названием «ласточкин хвост». Оно приводилось в действие самим архитектором, который прятался за сценой. Сопровождением служили приглушенная музыка и пение. Одновременно с этим на небе появлялись также вырезанные из картона луна, звезды и другие планеты – они держались на тонкой железной проволоке, которая не была видна зрителям.

Шутливая пьеса была написана легко и прекрасно развлекла публику. Действие происходило на острове Кипр, главные персонажи – два рыцаря, Розауро и Армильо, последний в сопровождении своего неотесанного слуги Барафона. Рыцари соперничают за расположение двух девушек – Флоринды и Челидальбы. После многочисленных недоразумений и козней судьбы (дуэль, крушение корабля, голод, неузнавание, сцены признаний и попытки самоубийства), выясняется, что Армильо на самом деле зовут Альчести и он является братом Челидальбы, настоящее имя которой – Линдори. Флоринда все это время не принимает знаков внимания Розауро» но в конце сдается и выходит за него замуж, таким образом доказав, что любовь является наградой за постоянство.

Рыцари были одеты в роскошные костюмы из дорогих шелковых тканей, и даже камзол слуги изнутри был отделан мягким мехом диких животных. Рыболовная сеть рыбаков (статистов, заполнявших берег) была сделана из чистого золота, одежда нимф и пастухов не давала ни малейшего повода говорить о скупости синьора Спады.

Пока актеры вызывали у достопочтенной публики аплодисменты и овации, я работал за кулисами вместе с другими слугами, создавая разнообразнейшие эффекты. Мы изобразили поразительное кораблекрушение. Гром мы создавали, катая большой камень по деревянному полу, молнию – опуская на сцену позолоченный трезубец, сверкавший, как настоящая молния. Зарницу я сделал под сценой с помощью спички и порошка олифы. Мы изобразили гром, молнию и зарницу одновременно и достигли великолепного эффекта. Выжившие после кораблекрушения герои согревались на сцене теплом огня, который мы «разожгли» благодаря свече и самой крепкой, выдержанной водке, – на удивление, она горела довольно долго.

Пока я манипулировал за кулисами, мои мысли были заняты совершенно другим. Что имели в виду почтенные господа, чью болтовню я подслушал, когда говорили, что испанский посол граф Узеда наконец-то убедил Папу? Услышав такое, можно было предположить, что он и другие оказали давление на умирающего Папу чтобы заставить его сделать что-то такое, в чем он не был уверен. О графе Узеде я знал только то, что прочитал в переписке Атто и мадам коннетабль: посол Испании передал Его Святейшеству прошение от Карла II о помощи.

В чем он должен был его переубедить? И кем были другие «хитрые лисы», которые вместе с Узедой должны были заставить Папу согласиться без опасений? Эти три господина, которых я подслушал, искренне сопереживали Папе, который страдал и больше не имел никакой власти. Не напоминали ли мне эти слова размышления мадам? Она написала, что Папа часто поговаривал: «Кто отнимает у нас сан, дарованный представителю Христа тот не имеет уважения». Кто осмелился поступить так с наследником Петра?

«Lupus in fabula», – под конец прошептал один из трех господ, когда появился кардинал Фабрицио Спада и разговор резко оборвался. Что это означало? Что мой хороший и добродетельный господин, возможно, был одним из «хитрых лисов»?

* * *

– Я рад, что могу констатировать: то, о чем говорил ученый отец Жан Мабильон о библиотеках Рима, правда, – они и по сей день находятся в таком же идеальном состоянии, как и в то время, когда я посещал их много лет назад, во время первого визита в Италию, – восторженно сказал Бюва.

После завершения представления на сцене аббат Мелани вернулся вместе со мной в свои покои и потребовал от секретаря отчитаться, какие зацепки он обнаружил при своем расследовании. Наконец-то я узнал, за кем гонялся верный слуга Атто во время походов по городу.

– Бюва, оставь этого падре Мабильона в покое и скажи мне, чего ты добился, – потребовал Атто.

Секретарь покопался в ворохе бумажек, которые он в спешке исписал мелким аккуратным почерком.

– Прежде всего я посоветовался с Бенедетто Миллино, бывшим библиотекарем шведской королевы Кристины, который.

– Меня не интересует, что он вам там насоветовал, говорит только то, что вам удалось выяснить.

Бюва как раз и хотел об этом рассказать. Он побывал в библиотеке науки в Ангелике, в Барберини у Четырех фонтанов, в библиотеке колледжа Апостольского покаяния, в колледже младших отцов-францисканцев и базилике Латерана, затем в базилике покаяния Святой Марии Маггиоре, в Валличеллиане при Новой церкви, в библиотеке колледжа Клементино, был в Колоннезе и даже в Сирлете, в библиотеках церкви Святого Андреа на дела Балле отцов-театинцев, в Святой Троицы дай Монти у отцов-минималистов от Святого Франческо ди Паоло, а также в библиотеке достоуважаемого кардинала Казанате, которая сейчас принадлежит отцам-доминиканцам, потом…

– Уже хорошо, уже хорошо. Самое важное, что вы не посетили библиотеки иезуитов и Ватиканской библиотеки. Там полным-полно шпионов, все контролируется и записывается.

– Я вел себя так, как вы мне и поручили, аббат.

– Очень на это надеюсь. Я трижды отказывался от того, чтобы обыскать частные библиотеки кардиналов, такие как Чигиана и Памфилиана.

– Очень хорошо, господин аббат. Это бы очень бросилось в глаза, о чем вы меня и предупреждали.

На самом деле этот троекратный отказ дался аббату нелегко, потому что в Апостольской библиотеке Ватикана, у иезуитов или во дворце семей кардиналов Бюва нашел бы требуемые книги и манускрипты, потратив гораздо меньше времени.

К счастью, как только он показывал свое удостоверение служителя королевской библиотеки Парижа, в других местах ему благосклонно предоставляли доступ.

Он потрогал греческий кодекс, которому было более восьмисот лет, и даже полистал его, – в нем содержался известный Комментарий о мечтах Небукаднезара, выпущенный святым Ипполитом, епископом Порто; затем он в первый раз смог порыться в знаменитой восемнадцатитомной Античной энциклопедии, потом просмотрел собрание святых и светских учений господина Джаковаччи, латинский кодекс с актами Шалкедонского собора, в текст которого были внесены исправления в соответствии с латинскими оригиналами.

Дрожащими пальцами он пролистал личную коллекцию Сан-Филиппо Нери в библиотеке Валличелианы и нашел там книгу «Жизнь святого Эразма, святого мученика» – труд Джованни Содьяконо, бывшего монаха в Монте Касино, ставшего потом Папой Геласиусом II, затем обнаружил исключительно важную рукопись досточтимого Беды о вращении Луны вокруг Земли и о шести эрах, потом просмотрел коллекции Ахилла Щтация Португальского, Джакомо Волпони из Адрии и Винченцо Бандалокки, а также известные коллекции адвоката Эрколе Ронкони.

Но самым волнующим было посещение библиотеки Колледжа пропаганды Фиде. Она известна на весь мир своей типографией где мужественно и дальновидно печатали книги на почти двадцати двух языках. Особой заслугой этой библиотеки, как подчеркнул секретарь Атто, были удивительно точные списки хранящихся там книг, включая печатные издания других стран, упорядоченных по языку и классифицированных в зависимости от обычаев, религиозных и этнических особенностей. Там были также книги, написанные разными значками, шифрами, иероглифами и красками, исчерченные таинственными линиями на слоновьей коже, на высушенной кожице и перепонках рыб, на змеиной коже…

– Хватит, Бюва, хватит, черт побери! – закричал Атто, ударив себя кулаком по колену. – Книги, напечатанные на высушенной кожице рыб, меня вообще не интересуют. Почему происходит так, что, как только вы начинаете говорить о книгах или о рукописях, вы теряете над собой контроль?

Бюва обиженно замолчал. В нашем маленьком коллективе воцарилось молчание. Меня впечатлило количество библиотек, которые посетил француз. За короткое время он прочесал большую часть архивных коллекций города, которые часто располагались далеко друг от друга, их объем был известен каждому, так как десятки пап и кардиналов за столетия накопили огромное множество напечатанных книги рукописей. Только страсть к литературе и к текстам могла воодушевить человека на такой изматывающий труд. Мне было очень жаль: секретарь Атто так старался, чтобы перейти от подробнейшего анализа к синтезу.

– Бюва, я отправил вас на поиски определенных книг, поскольку в этом городе все говорят об одной вещи, но никто не имеет четкого представления о ней. Рассказывайте мне, что вы разузнали из того, что я вам поручил: черретаны, – попросил его аббат. – Итак, что вы можете сообщить об их таинственном языке?

– Он очень сложный, – ответил Бюва, в этот раз уже не так горячо. Сбиры на самом деле могут выучить основы этого языка. Однако только если ежедневно заниматься им, можно понять, о чем шепчутся черретаны. Этому языку не одна сотня лет, но время от времени, когда черретаны замечают, что он стал не таким уже непостижимым, они изменяют правила ровно настолько, чтобы он снова стал совершенно непонятным. Традиции черретанов требуют, чтобы только их король, который называется главным майористом, и только он устанавливал новые правила. Он сам излагает их в письменном виде (поэтому он не мог быть неграмотным), и потом на всеобщем собрании эта писанина зачитывается представителями каждой секты. После этого они следят за тем, чтобы новых правил придерживались все черретаны. Таким образом, они являются единственными, кто разговаривает на этом языке, и никто не может ничего понять. Даже если им становятся известны военные тайны государства и они передают их врагам.

– Шпионаж, – пробурчал Атто. – Видите, я же знал! Проклятый Ламберг!

– А как у них получается выведывать такие тайны? – удивился я.

– Главное – они всегда остаются незамеченными. Никто не обращает внимания на сидящего на улице старого полупьяного попрошайку, – сказал Бюва, – но он спит только вполглаза и наблюдает, когда ты приходишь и уходишь, в каком обществе вращаешься, подслушивает под окном разговоры. А если появится такая возможность, он стащит что-нибудь прямо у тебя подносом. Кроме того, их очень много, очень-очень много, и они знают обо всем, что происходит. Кто-то что-то заметил? Об этом тут же узнают десятеро, потом сразу сто человек. Никто не может отличить одного черретана от другого, все они одинаково грязные, и никто не понимает, о чем они разговаривают. Их братства…

– Постойте: вы проверили ту книгу, которую я вам называл?

– Да, господин аббат. Как вы помните, «Корабль дураков» Себастьяна Бранта содержит главу о немецких черретанах. У них тоже есть свой тайный язык, и они тесно общаются с итальянскими Коллегами. Об этом свидетельствует тот факт, что среди итальянских бродяг есть группы, которые называются ланци, ланкрезине и ланкиезине, а эти названия происходят от немецкого слова landreisig, то есть: бездомный, бродяга. Кроме того у каждой группы есть…

– Ага, они тесно взаимодействуют? Хорошо, очень хорошо продолжай.

– На чем я остановился? А, нуда. «Корабльдураков» – очень интересный исторический источник для изучения черретанов и их обычаев, единственный в своем роде, так как он был опубликован в 1494 году, в канун базельской Масленицы, и в него входит так называемый Liber vagatorum, первый и самый старый из сохранившихся документов о бродягах. Хотя он использовался с конца пятнадцатого века, опубликован был только в 1510 году…

– Ближе к делу.

Бюва торопливо достал из кармана бумагу и прочитал:

Но вникнуть в их дела попробуй, — У них и свой язык особый! Что совесть? Жизнь сытней была бы! У каждого из них есть баба: На улице – ах, Боже мой! — Как немощна! А что домой Приносит своему! А тот Нажрется и винцом запьет; Потом приходит в кабачок, Там попадется простачок — Сыграет в кости с ним мошенник, И дурачок ушел без денег! Но так как плут везде плутует, То часто, как цыган, кочует — Спасается, возмездья труся. Там стянет курицу, там гуся — И в путь. А с ним три неразлучных Пройдохи тертых – три грантнера…

– А ты можешь перевести этот тайный язык? Давай! – попросил Мела ни.

– Например, Terich – это страна, Stabiler – попрошайка, Hornlüten – сутенерша, foppen, färben und ditzen – значит врать, обманывать, притворяться больным, Predger – это попрошайка, wo der Johann grimme sei – означает: там, где хорошее вино, Schöchelboß – это гостиницы, трактиры, Rüblingjunen – значит играть в кости, beseveln – расстрелять, veralchend – бродяжничать, über den Breithart – переводится как «далеко». Rughart и Breitfuß – это куры и гуси, flößen – значит напиваться, Lüßling – это ухо, голова или шея, Grantner – тоже попрошайка но больной, Kianvetzer – те бродяги, которые попрошайничают на Рождество.

Бюва произнес все это на одном дыхании и так быстро, что ни я, ни аббат ничего не поняли.

– Хорошо, отлично, – торопливо заметил Атто. – Действительно очень хорошо, мои комплименты. По крайней мере, теперь жаргон для нас больше не тайна.

– Но, честно говоря, господин аббат, – запинаясь, проговорил секретарь, – я перевел вам не жаргон, которым пользуется Брант. Издание, которое я читал, было уже с пометками.

– Что? Ты хочешь сказать, что другие понятия в жаргоне не имеют перевода… – продолжил за него Мелани.

– Нет ни одного словаря, учебника или списка слов. Ничего в этом роде, господин аббат Мелани, – сообщил Бюва шепотом. – Поэтому язык черретанов расшифровать не получится. Уверяю вас, нет даже никакого алфавита.

– Это означает, что ты за мой счет целыми днями шатался по библиотекам, – прошипел Атто, – копался в макулатуре, разбирал каракули и тратил драгоценное время на греческие рукописи, церковные акты и подобное слабоумие и теперь сообщаешь мне такой результат?

– Но на самом деле… – пролепетал секретарь.

– И, кроме того, я поговорил о тебе с твоим начальником библиотеки, этим скрягой, чтобы он повысил тебе жалованье!

– Да он все равно не согласится, – отважился возразить Бюва писклявым голосом. – Но чтобы вернуться за словарем, который вам нужен, господин аббат, вы должны понимать, что…

– У нас нет времени. Нужно действовать прямо сейчас.

* * *

Угонио сдержал слово. Как мы и договаривались, через молодого паренька, который работал у него посыльным, он известил Сфасчиамонти о том, где его можно найти.

Сначала дорога верхом не была ни опасной, ни неудобной. Назначенное место встречи находилось за городской стеной, по ту сторону от ворот Пололо, рядом с кладбищем, где хоронили проституток.

Пока мы ехали верхом, у меня появилась возможность задать Атто вопросы не в присутствии Сфасчиамонти, державшегося на таком расстоянии впереди нас, что слышать он просто не мог. Бюва устало трусил позади.

– Вчера вы сказали, что Бюва будет собирать доказательства которые помогут нам взять Ламберга за жабры. Признаюсь, мне ваши слова показались не совсем понятными.

– Разумеется. Если не чувствуешь жгучего желания докопаться до правды, то никогда не достигнешь своей цели, – ответил он с вызывающим смехом. – Но на самом деле все просто. Послушай.

Черретаны заманили переплетчика в ловушку, и он умер, по роковой случайности или нет, не важно. Чего они хотели от бедного Гавера? Получить мой трактат о тайнах конклава. В нем также шла речь об одной заказной краже, когда свора этих черретанов не знала, что делать с украденным. В случае с Гавером они все пустили на самотек, а это было ненадежно. Но когда заказчик начал просматривать добычу, он обнаружил, что моего трактата там нет.

– Потому что вы в тот момент уже забрали его у мастера, который делает четки.

– Именно.

– А вы уверены, что за всем этим стоит Ламберг?

– Ну конечно. Можно сделать вывод, что у заказчика достаточно средств: он имеет людей, деньги и защищен с тыла, а также заинтересован в дипломатии на высоком уровне. Он точно знает, что и у аббата Мелани есть значительная поддержка, ему известны факты и люди, способные сыграть большую роль на предстоящем конклаве. Картина, которая наводит на графа Ламберга.

Когда цоканье копыт снова послышалось недалеко от нас, я начал в тишине размышлять о словах Атто. Я подумал о темном образе императорского посла, о его взгляде сфинкса, о его странном запахе. Он вмешивался в дела Испании, планировал предательства, загадочные смерти, отравления…

– Проникновение в дом Гавера – дело рук черретанов, – продолжил Атто, – и вот смотри, какое совпадение: в немецкоязычных странах тоже есть сообщества черретанов, которые каким-то образом побратались со здешними. Ламберг поэтому мог быть осведомлен об этом сброде, готовом выполнить любую работу. Подумай о том, что наш любимый грабитель святынь Угонио, он же Тойч, является сообщником черретанов и сам родом из Вены. Отсюда мы переходим к следующему пункту. Поскольку налет на переплетчика окончился неудачей, Угонио было поручено поискать на вилле Спада мой трактат о совете кардиналов. И в этот раз они его нашли.

– А рана на вашей руке? – спросил я. Мне казалось, что я уже знаю ответ.

– Все очень просто. Ламберг хотел меня запугать. И основательно. Он надеялся, что я испугаюсь и уберусь отсюда.

– Значит, он не хотел вас убивать. Но я не пойму одного: почему Ламберг, среди всех дипломатов и агентов его величества короля Франции, находящихся сейчас в Риме, взял именно вас на мушку?

– Но это же ясно как божий день, мой мальчик! Он знает, что мои слова и письма адресованы очень могущественному человеку и что я могу повлиять на некоторых высокопоставленных членов коллегии кардиналов, которые как раз собрались… ну, которые будут готовить выборы нового Папы, и исход этого дела очень важен для Ламберга.

Мне показалось не случайным то обстоятельство, что Атто заколебался, объясняя мне, почему граф Ламберг должен был попытаться выкрасть трактат. Мои подозрения имели очень серьезные основания: тайно прочитав письма Атто и Марии, я знал что в окружении Папы решался вопрос не только о составе конклава как хотел убедить меня в том Атто, но и ни много ни мало о судьбе испанского трона.

Но и этот аспект оставался для меня не совсем ясным. Почему Атто в своем воспоминании умолчал о том, что с ним произошло (кража, ранение в руку) и о связи этих событий с интригами вокруг испанского престола? Наверное, Ламберга, посла Габсбургов очень заинтересовал этот вопрос, если предположить, что австрийская; династия правителей стремилась к тому, чтобы посадить члена своего семейства на трон в Мадриде!

Я сделал вид, что удовлетворен объяснениями Мелани, и мы провели остаток пути в молчании.

Назначенное место встречи было жутким, омерзительным, и появление здесь пугающего силуэта Угонио выглядело вполне естественным. Угонио, в своем плаще с капюшоном, ждал нас среда могил. Несколько хищных ночных птиц огласили темноту своими гортанными криками. Теплый ночной воздух, словно пригнанный сюда из котла с бренными останками, в этом мертвом углу был еще тяжелее, темнее и плотнее. Угонио сделал правильный выбор. Трудно найти более подходящее место для тайной встречи, чем кладбище проституток.

Грабитель нес на спине большой джутовый мешок, согнувшись под его тяжестью.

– Что там у тебя? – спросил Атто.

– Одна мелочь совсем ниоткуда. Так, с года отпущения грехов.

Атто обошел вокруг него и осторожно пощупал мешок. Послышался такой скрежет, как будто вещи затолкали туда в страшном беспорядке, так что дерево, металл и кости перемалывали друг друга.

– Ага, в год отпущения грехов у тебя большие дела пошли, так ведь? – спросил Атто.

Угонио кивнул ему с агрессивной решительностью и что-то сказал.

– Тут есть маленькое зеркальце для дамы, – установил аббат Мелани, ощупывая угол мешка кончиками пальцев, – которое у нее украли, пока она молилась в церкви. А вот эта кучка монет, должно быть, милостыня, которую ты вытягиваешь из нормальных людей своими уловками. Но, возможно, это также позорное вознаграждение, которое ты получил, когда привел в грязную гостиницу нескольких уставших римских паломников. А вот это точно дароносица со святыми дарами, которую украли у зазевавшегося священника. А здесь, как мне кажется, лежит распятие, наверное, братства, украденное при посещении одной из четырех базилик, я прав?

Лицо грабителя святынь расползлось в зверской гримасе, что означало: Угонио испытывает стыд, оттого что его уличили в злодеяниях, совершенных в святой год.

Затем он достал из-под своей накидки маленькую книжечку и протянул ее Мелани. Это был плохо переплетенный томик, который насчитывал не более восьмидесяти страниц.

Атто глянул на форзац. Даже я вытянул шею и посмотрел на фронтиспис:

О новых правилах понимания жаргона, или языка мошенников. Внутри находится алфавитный словарь. Очень полезная, а также интересная работа. Напечатано в городе Феррара, набрано Джованмарией ди Мишелли и Антонио Марией ди Сивери компаньонами. Год MDXLV

– Ага! – ухмыльнулся аббат и помахал книгой перед носом Бюва.

– Что это? – спросил я.

– То, что должен был раздобыть мой замечательный секретарь. Это словарь языка мошенников, или жаргона, смотря как его называть. Он поможет нам понять, что говорят черретаны. К счастью, я поручил еще и Угонио найти его, – ответил Атто, давая этому мошеннику пару золотых талеров.

– Я украл его у одного моего очень хорошего друга – смущенно ухмыльнулся Угонио.

– Судя по тому, что я вижу, речь идет о каком-то старом издании, которое не внушает мне доверия, – вставил секретарь Атто, нервно рассматривая книгу.

Мы начали листать страницы.

В таком порядке шли буквы алфавита, каждая с двойным спи ком слов повседневной речи и с соответствующим переводом на язык черретанов и обратно.

– Это очень и очень необычный словарь, – продолжал упорствовать скептически настроенный Бюва. – Тут перемешаны слова и предложения. И, кроме того, все очень запутано. «Письмо» – это бсаффот, «писатель» – кроиштель брифеля, а «переписываться» – означает играть в карты.

– Все равно это лучше, чем ничего, – оборвал его Атто. – Я как раз собирался сказать, что мы сейчас проверим. Что там прокричал тот вонючий черретан, когда мы нашли его с Рыжим?

– Бшидерих… и «Ты глупец», – напомнил я.

Мы полистали книгу и быстро нашли то, что нам требовалось.

– Вот видишь? – радостно воскликнул Атто, обращаясь к своему секретарю. – Именно так я и думал. «Бшидерих» – это сбиры, а «Ты глупец» означает, что нужно незаметно скрыться. Этот вонючий предупредил Рыжего, когда мы к нему приблизились. Выходит, что эта книжечка не такая уж и бесполезная. Но ты должен мне еще кое-что, я знаю, у тебя этого добра целая куча, – сказал Атто нашему грабителю, делая движение рукой, как если бы поворачивал ключ в замке.

Угонио сразу же догадался. Он кивнул с деловым видом, заговорщицки ухмыльнулся, залез себе под накидку и протянул аббату большое железное кольцо, на котором зазвенела дюжина ключей разного размера и формы. Это был тот самый арсенал, с помощью которого грабители открывали любые помещения в Риме, чтобы поискать в тайниках святые реликвии, которыми они приторговывали. Но гораздо чаще эти предметы использовались, чтобы грабить частные квартиры.

– Хорошо, очень хорошо, – заметил Атто, внимательно рассматривая тяжелые ключи. – Во дворце Спады они нам, несомненно, пригодятся.

Краем глаза я заметил, что Сфасчиамонти, как и любой другой хороший сбир, просто сгорал от желания выведать какую-нибудь полезную для себя информацию. Но он был явно смущен видом Угонио, с его звериными чертами гробокопателя, который в то же время был кем-то средним между шпионом и взломщиком, поэтому заметно отличался от известных ему преступников. Но сбир взял себя в руки и грубо спросил его:

– Значит так, что ты выяснил?

– Я поговорил с двумя майористами, – ответил грабитель.

В четверг трактат передадут большому легату, который будет представлять Албанию.

Атто побледнел. Новость была плохой с двух сторон. Черретаны не только передадут трактат Атто какому-то таинственному большому легату, но и тот в свою очередь вручит его некоему Албанцу. И кто это мог быть, как не кардинал Албани, великий секретарь папской грамоты Его Святейшества, человек, который уже два раза едко высказывался против аббата на вилле Спада?

– Где они будут прятать мой трактат до четверга?

– В святом шару.

– В святом шару?

У Сфасчиамонти был такой же удивленный и растерянный вид, как и у Атто Мелани.

– Они так выразились, – пожал плечами Угонио. – Потом великий легат Албанум будет выступать с обвинением против этого трактата и требовать расследования.

– А кто этот великий легат?

– Этого я не знаю. Я пытался вынюхать, но они не хотели со мной общаться.

Несколько монет (довольно значительная сумма) быстро перешли из рук Атто в руки Угонио. Тот со звоном опустил их в засаленный мешочек и надвинул капюшон на лоб. Затем он собрался уходить, чтобы исчезнуть в темноте.

– Ваш трактат подтверждает рискованную и опасную мудрость, – сказал он Атто, перед тем как уйти.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Если вы будете писать об этом, то наверняка очень встревожите майористов… они сильно занервничают. Будьте благоразумны, ваше сиятельство. И не просите меня больше докладывать о новостях и происшествиях. Я не хочу, чтобы меня лишили головы из-за этого или перерезали мне шею.

* * *

По дороге назад я даже не пытался заговорить с Атто. Это был неподходящий момент. После всего того, о чем нам доложил Угонио, стало ясно, что написанное в трактате Атто очень не понравилось черретанам. Это выглядело так, как будто они захотят появиться с настоящим обвинительным актом против Атто.

Кто же еще мог быть великий легат, как не граф Ламберг? Человек столь высокого ранга не мог быть назван иначе. Именно так и сделали черретаны.

Как поступит Албани, получив эту рукопись? Назовет Атто французским шпионом? После споров между ними на вилле Спада хитрому церковнику было бы очень легко смешать своего политического противника аббата Мелани с грязью и уничтожить или же обвинить его в шпионаже и политическом заговоре и арестовать.

Возникло много других вопросов, над которыми следовало подумать: где, черт побери, был святой шар и что это такое, где до этого судьбоносного четверга будет храниться трактат Атто, о котором сказал Угонио? Сфасчиамонти молчал. Казалось, что даже он не в силах разгадать эту загадку.

– Я совсем забыл: Ламберг хотел меня принять, – вдруг сообщил Мелани.

– Как вы узнали об этом?

– Ты видел, что я передал ему записку, когда раздавали шоколад?

– Да, я припоминаю, он еще ответил вам: «Ну хорошо, договорились». В этой записке вы попросили у него аудиенции?

– Именно. Позднее я спросил у его секретаря, и тот уточнил время. День, на который у меня назначена встреча с Ламбертом, – четверг.

На последнем слове голос Атто дрогнул. В этот день должна будет решиться его судьба. В этот день он узнает правду о нападении на него с ножом. Я наблюдал, как он сидел на своей кляче, и знал, что его душа отягощена еще одним переживанием. Я также видел одновременно двух гигантов: графа Ламберга, императорского посла, и кардинала Албани, секретаря папской грамоты.

Атто Мелани приехал в Рим, для того чтобы управлять судьбой конклава и внести свою лепту в будущее папства, – по крайней мере, так он мне сказал. Но рулевой попал в кораблекрушение, и судьба, которую он себе уготовил, разбила шлюпку его души, подобно тому как страшная Сцилла разбила корабль Одиссея.

С этого момента дела Испании пошли еще хуже. Унижения в Нидерландах, разгром при Балагье, Эльвасе и Эстремо, неудача Ленса и позорное отступление из Кастела Родриго, поражение Португалии после двадцати четырех лет войны и восстание Неаполя (сразу же провозгласившего себя республикой). Но почему все удивляются постоянным военным поражениям, если испанская армия, для того чтобы компенсировать недостаток оружия (как во время кампании против Фуентаррабии), частично оснащалась старым оружием со складов герцога Альбукеркского, после чего в последнюю секунду король сам начал умолять о пощаде? Чему тут удивляться, если отец Карла, Филипп IV, в качестве самой близкой советницы выбрал себе удалившуюся от мира монашку?

Когда Мария перешла от военной тематики к дипломатии, она обрисовала положение в еще более темных тонах: Вестфальский мир унизил Испанию, а мир с Пиренеями рассмешил всю Европу. В это же время члены королевской семьи начали дохнуть как мухи: первая жена Филиппа IV, Изабелла, умерла всего в возрасте сорока одного года, через два года за ней последовал ее первый ребенок Бальтазар Карл; маленький принц Фелипе Проспероумер, не дожив до пяти лет, первая жена Карла II скончалась, когда ей не исполнилось и тридцати, – скорее всего, ее отравили.

Поскольку я не знал политической обстановки в Испании, все выводы мадам коннетабль остались для меня довольно непонятными. Я сразу перешел к чтению отчета и узнал о том, откуда на самом деле берется такая печаль и что ее вызывает.

Я прервал чтение: мне показалось, что в коридоре послышались звуки приближающихся шагов. Я быстро положил все на свои места и подскочил к двери, чтобы незаметно выскочить из нее. Но было. Уже слишком поздно: Атто Мелани вернулся. Хорошо, по крайней мере, что он был один.

Вознеся короткую молитву Господу, чтобы секретарь не явился слишком рано, я перебежал в комнату Бюва и оттуда наблюдал за Мелани через приоткрытую дверь. Сначала аббат снял с себя тяжелый серовато-желтый парик, отчего небольшая прохлада, в которой он сможет провести эти часы, вызвала у него довольную улыбку. Он надел парик на специальную болванку, которую поставил на ночной столик рядом с кроватью. Затем, постанывая усталости, быстро разделся. Сегодня выдался очень напряженный день, он вытянул из аббата все силы. Атто вернулся в свои покои, не дожидаясь окончания ужина, и теперь даже не позвал камердинера, чтобы тот стянул с него сапоги.

Прячась в маленькой комнатушке секретаря, я невольно наблюдал за Атто. Когда он разделся, к моему искреннему удивлению, обнажилось тело, которое, хоть и было довольно-таки старым, находилось в прекрасной форме.

Его кожа была дряблой и во многих местах покрыта паутиной морщин, но плечи были красивыми, ноги тонкими и стройными, и выглядело его тело лет на двадцать моложе. Ни в одном месте ниже пояса не было беловатых пятен, которые неизбежно появляются с возрастом. Я подумал о том, что, будь иначе, аббат Мелани ни за что не выдержал бы напряжения такого насыщенного событиями дня.

«Аббат опасается того, что умрет в забытьи. Но если он будет продолжать в том же духе, то проживет довольно долго. И у него еще есть время, для того чтобы войти в историю», – подумал я и тайком посмеялся.

Атто потушил свет и лег в кровать, освещаемый только лунным светом. Он даже не стер с лица свинцовых белил, фальшивых мушек и малиновых румян. Совсем скоро я услышал его громкий храп.

Транквилло Ромаули приступал к своим занятиям с такой же неизменной пунктуальностью, с какой солнце и луна всходили на небо и ничто не могло помешать ему поливать лилии святого Антония которые были высажены им недавно и поэтому особенно нуждались в квалифицированном уходе. Сейчас он очень осторожно поливал нежные чашечки цветков, соединенные в грациозные гроздья. Мы подошли ближе и поприветствовали его с вежливостью, на какую только были способны в этой спешке и при таком волнении.

– Вы видите? Лилии нужно поливать достаточно обильно, но ни в коем случае нельзя допускать, чтобы вода полностью впитывалась в землю, – начал он сразу, даже толком не поздоровавшись с нами. – В принципе, в это время года они должны отдыхать, но мне удалось вывести новый сорт, который…

– Господин садовник, мы очень просим вас разрешить задать один вопрос, – дружеским тоном прервал я его. – Это касается тетракиона.

– Тетракиона? Моего тетракиона? – переспросил он, и от одной только мысли о собственном творении его лицо приняло мечтательное выражение.

– Да, господин садовник, тетракиона. Откуда вы взяли это название?

– О, это очень печальная история, – начал он, отставив в сторону лейку.

По лицу Ромаули стало видно, что он ушел в воспоминания о давно прошедших событиях.

К счастью, объяснение было не очень долгим и сложным. Когда-то Ромаули занимался не только цветами – он еще был женат. Как я знал, его жена, упокой Господь ее душу, была великолепной повитухой – она научила Клоридию своему искусству и помогла появиться на свет двум нашим цыпляткам. Из рассказа садовника мы узнали, что безвременная кончина дорогой жены и стала причиной того, что он решил посвятить свою душу и тело исключительно садоводству. Однако это была тщетная попытка избавиться от вечной печали. Вскоре после столь горестного события родственники бедной женщины попросили Транквилло передать им в память о покойной некоторые ее личные вещи.

– Я подарил им кое-какие украшения, две маленькие картины, икону, а кроме того, ее рабочие книги..

– Книги по акушерству, как я понимаю… – подбодрил его Атто.

– В них содержалась информация о трудных родах, о различных типах маток и тому подобном, – ответил Ромаули.

– И из какой же книги вы взяли слово тетракион?

– Мм, я уже не припомню. Ведь я отдал вещи несколько лет назад. Я не помню мелких подробностей, но я посвятил это название памяти моей бедной жены.

Теперь мы узнали достаточно.

– Спасибо, большое спасибо за ваше терпение и, пожалуйста, простите, если мы побеспокоили вас, – сказал я, так как Атто, не прощаясь, поднялся и отправился к воротам виллы.

Ромаули с большим удивлением посмотрел на нас.

Путь от виллы Спада до собора Святого Петра вниз по северному склону холма Джианиколо мы преодолели быстро и без проблем. Пройдя в узкие ворота переулочков перед площадью, мы проскользнули мимо большой колоннады двух зеркальных полукругов. Колоннада, с ее ста пятьюдесятью статуями святых на огромной площади Святого Петра, была символом милостивых рук святой матери Церкви, которая всегда даст своим любимым детям защиту и утешение. Площадь контролировалась охранниками и, несомненно, рано или поздно мы наткнемся на них, но лучше, конечно, чтобы это произошло как можно позже.

Итак, мы обошли угол с правой стороны фасада, вошли в огромное здание базилики, оставив по левую руку портик вход и прилегающие porta delta morte.[78] Так мы попали в маленький Двор, из которого открывался узкий проход без крыши. Он вел в следующий маленький двор, прилегавший к северной стороне этого священного сооружения. Граничил он также с ватиканским садом.

Перешагнув порог портала, мы попали в небольшой темный вестибюль, ступили под своды самой базилики. Справа поднималась широкая лестница, но у ее основания нас заметили стражники. К счастью, Сфасчиамонти удалось помочь нам. Своими объяснениями он совершенно сбил с толку людей, пытавшихся нас проверить. Наш сбир использовал банальнейший трюк сказав, что мы ищем одного из санпьетрини. Впрочем, это фактически соответствовало действительности, ведь нас сюда привело имя Забаглия. Мы спокойно миновали стражей и пошли по лестнице.

Мы поднимались по этой огромной спирали. Под кругловатым куполом шахта лестницы слабо освещалась факелами. Время от времени нам попадались огромные окна с железными решетками. Мы очень осторожно шли вверх, держась за тонкие поручни. На внешней стене было много маленьких дверец с непонятными надписями, например «первый коридор», «второй коридор», «учения святого Василия и святого Иеронима». Вероятно, эти дверцы вели в подземные проходы, которыми пользовались санпьетрини, чтобы проникнуть в самые потаенные уголки этого огромного здания.

Через несколько минут нас встретил еще один страж – он тоже поинтересовался тем, что мы делаем здесь в это время. На этот раз Сфасчиамонти воспользовался своей должностью сбира, так что сразу стало ясно: он не считает себя обязанным давать какие бы то ни было объяснения. Остановивший нас кивнул и пропустил дальше. Мы с облегчением перевели дух.

После довольно долгого пути по лестнице мы, задыхаясь от усталости и возбуждения, дошли наконец-то до самого верхнего коридора. Там мы обнаружили короткую приставную лестницу и поднялись по ней.

Нас ожидал сюрприз. Лестница привела на террасу, единственную настоящую террасу собора Святого Петра. Это было большое ровное пространство за статуями Спасителя и двенадцати апостолов, украшавшими фасад.

Я оглянулся. На террасу мы вышли из купола, покоившегося на восьмиугольной основе. Этот купол казался маленьким по сравнению с его старшим братом. Очертания базилики напоминали крест. Терраса простиралась от верхушки длинной «перекладины» креста до того места, где она пересекается с «короткой» перекладиной. На террасе находились купола верхнего света – через них в боковые часовни проникал свет. В центре стояло продолговатое сооружение с узкой крышей, делившее террасу на две половины.

Ночь расправила над нами черные крылья тьмы. Свет от узенького серпа луны освещал лишь колоссальные очертания базилики, вызывая у нас священный трепет. Наш визит сюда был не напрасным.

Пока я думал об этом, события начали принимать опасный оборот.

– Ага, вот вы где, – сказал голос из темноты.

Я сразу же понял: второй стражник, которого мы повстречали, нам не поверил и прислал кого-то, чтобы задержать нас. Мне удалось разглядеть группу людей – их было по меньшей мере двое, но не больше четырех, и они приближались к нам с той стороны террасы, которая выходила на площадь Святого Петра. Именно там на восходе солнца статуя Господа нашего Иисуса Христа обращает свой священный лик к верующим.

– Что же нам делать? – спросил Бюва.

– Я мог бы попытаться уговорить их, дав им пару серебряных монет, – предложил Сфасчиамонти. – Хотя на самом деле я не думаю, что…

Вот только у меня не было времени слушать его. У меня кончилось терпение.

Я должен был это сделать. Если я буду действовать достаточно быстро, то у меня хорошие шансы успеть.

Эй, приятель, да ты что… – послышался за моей спиной голос Сфасчиамонти, но я уже взял ноги в руки и бросился на лестницу прямо перед нами. Лестница вела вверх на внешнюю сторону купола и заканчивалась небольшим проходом.

Говорить больше времени не было. За мной последовали Бюва и Сфасчиамонти, да и изумленные стражники, приведенные в ярость, тоже не отставали.

– Клоридия, любимая, – шепнул я сдавленным голосом, – надеюсь, ты мне простишь, когда я тебе расскажу обо всем.

Мы отправились домой в полном молчании. Все тайны, с которыми мы столкнулись, все тайны, приводившие в дрожь аббата Мелани или меня (или нас обоих), наконец-то раскрылись. «Летучий голландец» на самом деле передвигался по карнизу, скрытому от наших взоров; цветы в мифическом саду Адониса были обычными растениями, такими как чеснок или панацея, излечивающая куриную слепоту; галерея на «Корабле», которая, как нам показалось, тянулась до ватиканского холма, представляла собой лишь оптическую иллюзию, созданную умелым расположением зеркал; адское пламя и лица призраков в подземелье Угонио у терм Агриппины были всего-навсего плодом нашего взбудораженного воображения; Устрашающий гигант во дворце Спады, который был готов растоптать меня, оказался щенком, выглядевшим огромным в результате оптического обмана; и наконец, чудовище тетракион было просто-напросто нашим отражением в кривом зеркале. Только одно мы пока не могли объяснить – как Мария, Людовик и Фуке появились в парке «Корабля». Аббат выдвинул теорию испарения веществ, которые вызывали у нас галлюцинации, но вот только кое-что он упустил из виду: в отличие от всех других происшествий, именно здесь мы не могли найти никаких конкретных решений.

Пока я раздумывал над этим, аббат Мелани продолжал молчать. Кто знает, может быть, его заботят те же самые вопросы подумал я и украдкой бросил на него взгляд.

Мысли по-прежнему вихрем кружились в голове Атто, а Ламберг молчал, пристально глядя ему в глаза. Мелани тоже не отводил от него глаз, не зная, собирается ли посол продолжать разговор или сразу переходить к делу.

В этот момент Атто понял, в чем его спасение. Очень много людей видели, как он входил во дворец Медичи, римское владение эрцгерцога Тосканы, его сюзерена. Атто был знаменит.

Ламберг продолжал молчать. Атто не решался даже шевельнуться. Ему вспомнилась одна старая история: то ли быль, то ли легенда. Один министр императора, который умер якобы о сердечного приступа, на самом деле был убит уколом в особую точку за ухом. К тому же существовала масса ядов, после отравления которыми смерть выглядела как естественная. Этими токсичными веществами пропитывали одежду, заражали воздух, втирали их в волосы, капали в ухо, разводили в ванной или в миске для мытья ног… Атто в этом хорошо разбирался.

Он почувствовал, как змея страха ползет по его позвоночнику.

– Три тысячи чертей… – снова прошипел Ламберг, и дрожь в его голосе выдавала ярость, граничащую с безумием.

Как бы ни был напутан Атто, он не мог позволить так оскорблять себя. Собрав все свое мужество, он ответил, следуя долгу чести:

– Простите?

Зрачки Ламберга снова пронзили его взглядом, в котором светилось невыразимое упрямство. Посол встал, и Атто мгновенно вскочил на ноги, ожидая наихудшего. Перехватив поудобнее трость он приготовился защищаться, но Ламберг подошел к полуоткрытому окну и распахнул его настежь.

– Вам нравится в Риме, аббат Мелани? – внезапно сменил он тему.

Старая тактика, подумал Атто: непрерывно менять тему, чтобы сбить с толку собеседника. Нужно быть начеку.

Тем временем Ламберг перегнулся через подоконник, повернувшись к Атто спиной. Это была странная ситуация, к тому же крайне оскорбительная. Атто колебался, не зная, что делать, но так как посол по-прежнему стоял к нему спиной – что противоречило всем дипломатическим нормам, – Атто посчитал себя вправе сменить свою диспозицию. Сделав шаг, он заметил, что тело австрийца ритмично подергивается, как будто тот пытается справиться с болезненной судорогой. Атто не верил своим глазам но никаких сомнений не было: Ламберг плакал.

– Три тысячи чертей! – третий раз повторил он. – Он не оставил мне ни единого клочка бумаги. Но император заставит его заплатить за это, ода! Он заплатит за все, – сказал он, поворачиваясь и угрожающе направляя палец на Мелани. – Проклятый пес, этот Мартиниц!

Его лицо исказилось гневом.

Граф Мартиниц, объяснил мне Атто, был предшественником Ламберга. Несколько месяцев назад его поспешно удалили из посольства, заменив другим послом, поскольку в Риме он нажил себе массу врагов.

В городе о нем ходило много слухов, но никто не знал о мести Мартиница, о которой рассказал Ламберг. Приехав в Рим, бедный Ламберг не обнаружил в архиве ни единого документа: его предшественник забрал с собой всю официальную дипломатическую переписку.

Таким образом, новый посол, который не знал ни города, ни тонкостей папского двора, лишился всей информации, столь необходимой в работе. У него не было ни связей, на которые он мог рассчитывать, ни списка оплачиваемых информаторов, ни данных о кардиналах, с которыми у Австрии были хорошие взаимоотношения, и о тех, кого следовало опасаться. Он не знал ни характера Папы, ни его предпочтений, ни деталей папского церемониала. Конечно, при своем назначении он получил указания от императора, но вот информацию о том, какова конкретно ситуация с посольством в Риме, он мог узнать только от Мартиница, который сыграл с ним злую шутку.

– Да, ваше превосходительство, это действительно ужасно, – сочувственно шепнул Мелани.

Атто стала понятна суть проблемы: немцы настолько медлительны и тупоумны, что не способны ни к фантазии, ни к вдохновению. Без написанной шпаргалки Ламберг был просто не в состоянии создать в Риме собственную сеть связей и информаторов. Грань была перейдена, и посол предался излиянию чувств. Он рассказал, что как только приехал в Рим, то сразу понял (хотя никто из его людей ничего ему об этом не говорил), что лоббирующая интересы императора группа в Риме была очень слабой, в то время как основной тон задавали французы. Именно они могли всегда получить от Папы то, чего хотели.

– А что, это правда? – изумился я.

– Он даже мне сказал, что ему не удается получить у Папы аудиенцию, а вот Узеда и другие послы каждый день спокойно ходят по Ватикану туда-сюда.

Долгожданная встреча Атто с подозреваемым заказчиком нападения, кражи переплетенной книги и даже убийства переплетчика Гавера закончилась таким слезливым излиянием! Наконец Ламберг подошел ближе к Атто и шепотом поведал ему о злых силах, творящих в городе жуткие бесчинства. Он посоветовал аббату остерегаться коллегии кардиналов – источника всех мыслимых грехов и злодеяний.

– Я думал, что найду здесь справедливое правительство, но понял, что ошибался, – мрачно изрек он. – В Риме играет роль лишь государственная выгода. При дворе Папы решаются мирские вопросы без какой бы то ни было оглядки на разум, право или закон. Религия не имеет ни малейшего значения!

– Мне казалось, что я слышу музыку его соотечественника, как же его звали… да, точно, Муффат. Печальная мелодия, медленная, строгая, унылая, – сказал Атто.

На его лице до сих пор читалось выражение изумления.

При виде такого излияния чувств Атто вскоре взял себя в руки.

– А на что вы надеялись, господин посол? Это город обмана, подлости, вечных отсрочек, невыполненных обещаний. Министры Папы – мастера иллюзий. Они умеют избегать ответственности, интриговать и прятать руку, только что швырнувшую камень.

Аббат перечислил все пороки римского двора, а Ламберг слушал его и кивал с унылым видом. В конце концов посол, которому нужно было принимать следующего посетителя, сердечно попрощался с Атто и почтил его честью дружеского рукопожатия.

Но вот дружеского ли? Уже выйдя с Бюва на улицу, Атто пожалел, что поддался очарованию Ламберга и позволил выпроводить себя. Он осознавал, что поведение Ламберга граничило с безумием. А вдруг это хитрый тактический ход? А вдруг посол был кукловодом и дергал за нитки своих марионеток, которые совершили нападение на аббата и украли его трактат, ведь до этого мы были в этом уверены? А вдруг все это лишь злая шутка? Или посол просто играет роль простачка? И все же чувства Ламберга были настолько искренними и сильными и проявились, так неожиданно, что подобное поведение могло переубедить любого.

– Значит, мы не выяснили ничего нового, – заметил я.

– К сожалению, да. Либо этот Ламберг – божий человек и место ему в каком-нибудь австрийском монастыре, либо он искусный актер.

– Если я правильно понял, он заставил вас подробно рассказать о римском дворе, а сам не сказал ничего важного.

– Да что ты себе думаешь?! Конечно же, я поделился с ним лишь известными всем сплетнями. В конце концов, я ведь не новичок в этом деле, – мгновенно ощетинился Мелани.

– Я нисколько в этом не сомневаюсь, синьор Атто. Но если Ламберг действительно разыграл перед вами комедию, а вы были с ним искренни…

– …то что тогда? – нервно спросил он.

– Теперь ему известна ваша душа, а вы о его душе ничего не знаете.

– Да, но я не думаю, что… Бюва, что случилось?

Секретарь Атто, запыхавшись, подбежал к нам. Очевидно, произошло что-то из ряда вон выходящее.

– Сфасчиамонти поймал второго черретана, приятеля Рыжего.

– Это тот отвратительный тип, который застал нас возле терм Диоклетиана?

– Да, это он. Сфасчиамонти повезло, этот тип допустил промашку: он стал просить милостыню в церкви Святого Петра. Он был уверен в защите, которую черретаны получают от служителей собора, но Сфасчиамонти оказался рядом и арестовал его. Он допросил его, использовав старый метод: тюрьма была настоящей, но дознаватели поддельные. Ему помогли двое его коллег.

– Эти люди никогда ничего не делают просто так, – заметил Атто. – Насколько я понимаю, мне придется заплатить им приличную сумму. И что же сказал этот черретан?

– Сфасчиамонти хочет нам все рассказать сам.

– Ну что же, давай поспешим.

Мне пришлось смириться с мыслью, что сегодня не удастся насладиться обществом дорогой Клоридии.

Стражник сидел за сараем с садовыми инструментами. Он явно нервничал, и тому были причины. Второй раз за несколько дней он поймал черретана. А если организация этих мошенников действительно была настолько могущественной, то Сфасчиамонти грозила опасность. Когда он заговорил с нами, голос его прерывался, словно после долгого бега.

– Это произойдет сегодня ночью. Они будут полностью вооружены.

– Что?

– Новый глава. Предводитель этой шайки оборванцев. Предыдущий умер, и сегодня все собираются, чтобы избрать преемника. Придут даже те, кто живет не здесь.

– А где?

– В Албано.

– Что-что-что-что-что?!

– В Албано.

Аббат Мелани закрыл глаза, словно услышал какую-то чудовищную новость. Наверное, он выглядел бы так же, если бы ему сообщили о том, что его величество король Людовик XIV приказывает ему никогда больше не возвращаться во Францию.

– Но это невозможно… Албано находится в двух шагах от Рима… – услышал я его севший голос. – И как я сразу об этом не подумал?

Албано. А вовсе не Албани. Когда мы узнали от Угонио, что черретаны хотели отвезти бумаги Атто ad Albanum, мы решили, что они собираются вручить трактат кардиналу Албани. Но на самом деле он хотел сказать, что трактат отвезут в Албано, крошечный городок у озера с таким же названием, который еще со времен Цицерона славился своей прохладой летом.

Лицо Атто прояснилось. Значит, кардинал Албани не планировал покрыть его имя позором, чего он так боялся.

Нам еще оставалась неизвестна личность великого легата, которым, возможно, был Ламберг. Но почему, черт побери, черретаны хотели ехать в Албано, если они собирались передать Ламбергу трактат о тайнах конклава?

Но что они собираются делать в Албано с моим манускриптом?

Этот типчик ничего не знает.

– А что он еще сказал?

Кроме выборов предводителя черретаны должны изменить свой тайный язык. Но тут возникает проблема. Очевидно, шифр нового тайного языка был кем-то украден.

– Кем?

– Этот оборванец ничего не знает. Если хотите, я могу дать вам почитать протокол допроса. Как и в случае с Рыжим, я изменил пару дат и имен, чтобы не рисковать, ну а все остальное там записано в точности так, как он сказал.

– Не сейчас. Мы прочтем это во время пути.

– Во время пути? – сказал я, внезапно поняв смысл его слов.

* * *

Джеронимо. Именно так звали того типчика, которого поймал Сфасчиамонти. В мерцающем свете фонаря я читал его признания, написанные мелким убористым почерком, который, как не трудно догадаться, принадлежал человеку, привычному ко лжи. Это был почерк сбира, который умел подделывать, изменять, смягчать протоколы.

Сфасчиамонти уже сказал нам о том, что по соображениям безопасности дату изменили, как и в протоколе допроса Рыжего. Документ датировали прошлым столетием, чтобы подложить его в архив губернатора, ведь тогда он никому не попадется на глаза. Итак, дата на этом протоколе была неправильной – 18 марта 1595 года. Протокол якобы был составлен в тюрьме Конте-Систо.

Прочитать написанное было нелегко. Несмотря на летнее время, дорога на Албано была очень плохой и карету все время подбрасывало. Хотя сама карета была достаточно хорошей – нам удалось нанять ее в последний момент за огромную сумму, – она подскакивала на всех выбоинах, качаясь из стороны в сторону, поскрипывая и поворачиваясь, но продолжала ехать. Атто уже прочитал протокол и теперь задумчиво любовался ландшафтом, делая вид, что рассматривает огни хуторов. Однако взор его был обращен внутрь, к собственным страхам. Наш верный Бюва, сидя прямо, словно сушеная рыба, сопротивлялся одолевавшей его сонливости. До того как он сел с нами в карету, мы заметили, что секретарь что-то обсуждает с доном Паскатио. Из разговора мы уловили только несколько советов дворецкого, когда Бюва уже садился к нам: «Обратите внимание: никакой влаги, никакой тряски и все время по направлению вперед!» Я понятия не имел, о чем он говорит, но Атто не задал Бюва ни единого вопроса, так что и я попридержал свое любопытство.

Скрючившись, насколько было возможно, напротив меня сидел Сфасчиамонти. С трудом впихнув свою огромную тушу в тесное пространство кареты, он тоже погрузился в молчание. Незадолго до отъезда сбир некоторое время шептался с Атто, скорее всего договариваясь о цене за свои услуги. Ехать ночью в Албано было нешуточным заданием, да и цель поездки была довольно опасной, так что, должно быть, сумма оказалась высокой. Возле стражника сидел пассажир, который больше всех остальных удивлял кучера.

Едва мы наняли карету, Атто приказал кучеру везти нас в термы Агриппины. По дороге он хотел взять с нами Угонио – проникнуть без проводника на собрание черретанов было немыслимо. Подъехав к тому месту, где он прятался, мы очень просто выманили его наружу: принялись выкрикивать его имя во все горло, чтобы не вызвать никаких подозрений у соседей (а для Угонио это имело решающее значение, ведь ему нужно было тайное, никому не известное укрытие). Черретан быстро вышел к нам и согласился на переговоры. Сначала Атто говорил с ним достаточно натянуто, что было вполне объяснимо: когда Угонио сказал нам, что трактат о тайнах конклава везут ad Albanum, он знал, что речь идет о городке, куда мы сейчас ехали. Это казалось ему настолько само собой разумеющимся, что он даже не потрудился ничего объяснить. Ведь Угонио не мог знать о том, что делами Атто интересуется некий кардинал Албани и эти слова на латыни настолько собьют нас с толку. Это упущение, в котором он, конечно же не был виноват, стоило нам драгоценного времени. Словно стараясь еще больше вывести Атто из себя, Угонио стал сопротивляться, узнав, чего мы от него хотим. Только после чудовищного давления – страшных угроз и внушительных материальных предложений, Угонио согласился отвести нас на собрание черретанов и все-таки сел к нам в карету, взяв с собой все необходимые, с его точки зрения, вещи. Прежде чем черретан влез к нам в карету, Атто все же посоветовался с нашим новым пассажиром. Они шептались довольно долго, и в конце концов огромное количество золотых монет перекочевало в мешочек Угонио. Во всяком случае, так мне показалось в темноте. И наконец, Атто передал ему книгу. Я попытался задать аббату пару вопросов, но он не захотел объяснять мне цель и причины столь странного поведения.

Я снова задумался о странной встрече Атто и Ламберга. До этого мы полагали, что посол императора причастен к краже и нападению на Атто, но теперь мы не были в этом уверены. Либо Ламберг был искусным актером, либо упрямо придерживался католической морали, и по его идеологическим убеждениям ударили грубым кнутом отрезвления". Если истинным было второе, то поездка в Албано таила еще большую опасность, ведь там нас ожидал враг, о котором мы ничего не знали, враг, у которого не было лица.

Однако я немного отвлекся. Повспоминав о последних событиях, я снова начал читать. Протокол допроса черретана, который я впоследствии полностью смог записать, начинался с обычных клише судебного допроса, за ними следовали показания черретана:

«18.03

Допрос был произведен в тюрьме Конте-Систо № 6 в присутствии начальника стражи и священника. Протокол №… Мной, нижеподписавшимся, записаны показания, данные Джеронимо, сыном Антонио Форнаро, 22 лет, и т. п. В ответ на вопрос об имени, происхождении, возрасте и причине его задержания, допрашиваемый отвечает:

«Я сын Антонио Форнаро, родом из Рима, родился в квартале Колонно у Фонтана-ди-Треви. Мое имя Джеронимо, мне 22 года, безработный, если не считать того, что я по четыре месяца в году работаю на солеварне, а затем возвращаюсь назад в Рим и прошу милостыню. Как видите, я очень бедный и больной и вот уже десять лет живу без отца и матери, сиротинушка я, всеми покинутый сиротинушка, но я же стараюсь жить как можно лучше… В последнюю пятницу марта меня арестовали в соборе Святого Петра лишь за то, что я искал приюта в церкви».

После этого Джеронимо спросили, что он знает о тайных организациях нищих. Допрашиваемый сознался в существовании восемнадцати братств, о которых говорил предыдущий допрашиваемый, и назвал еще несколько, о которых мы раньше не знали. Он рассказал нам о стабулерах, вильтнерах, шлепперах, кленкнерах, швайгерах, блохартах, плаччирерах, генсшерерах, брюссерах, зефферах, роттунах, йонерах, кальмирерах и феранерах.

«Стабулеры таятся ночью, в том смысле, что они ночью спят, а днем просят милостыню. Вильтнеры продают поддельные кольца и святыни святого Павла. Как правило, они обманывают сельских жителей. Шлепперы – это группа шарлатанов, включающая так называемых подрезчиков, или карманников, возрастом помоложе. Они все вместе идут на рынок, и, пока один отвлекает продавца или покупателя беседой, остальные крутятся неподалеку и вытаскивают у жертвы деньги или подрезают кошельки, а вечером делят добычу. И с ними всегда есть шлюхи, но только мужского пола, потому что все они содомиты. Кденкнеры лишились всех четырех конечностей, у них нет ни рук, ни ног, и они просят подаяние. Швайгеры – это немые и парализованные, которых возят на тележках или носят на руках, чтобы они просили милостыню. Есть еще блохарты – те тоже побираются. Плаччиреры останавливаются в каком-нибудь квартале, рассказывают жития святых и продают тексты молитв, а еще поют хором, выпрашивая за это деньги. Генсшереры – нищие в хорошей одежде и с хорошими манерами, они утверждают, что когда-то были дворянами и ремесленниками.

Брюссеры вызывают жалость своими язвами, а то и просто царапинами. Они тоже клянчат милостыню. Зефферы делают себе разрез на руке или ноге, чтобы казаться больными, хотя, в сущности, вполне здоровы. Иногда они мажут себя куском печени, создавая видимость раны на руке или на ноге. Роттуны делают вид, что они немые или у них вырезан язык. Некоторые такие немые отправляются просить милостыню у наивных жителей гор. Йонеры играют в тавернах и трактирах фальшивыми картами. Они очень хитрые. Кальмиреры просят милостыню по ту сторону Альп, нарядившись пилигримами. Феранеры утверждают, что они евреи, но перешли в христианство, и выпрашивают деньги на содержание семьи. Как правило, им подают очень много. Что касается попрошаек и старух, то нужно сказать, что эти женщины просят милостыню по-разному: молодые попрошайки добиваются всего приветливостью и красотой, а старухи делают вид, что они опустившиеся домохозяйки».

Я стал опускать ненужную информацию, пока не дошел до слов об Албано.

«Я слышал, что сейчас, в мае, много нищих соберутся в подземельях Албано. Они хотят выбрать главного и договориться о новом жаргоне. Поскольку образец нового жаргона был украден, они хотят добиться порядка, угрожая друг другу, чтобы никто не решился стать предателем. Атому, кто все же предаст организацию, придется поцеловаться со сталью, то есть ему перережут горло. Я знаю, что пара каких-то ублюдков поймала Помпео. Они его избили, и, если бы Помпео не удалось бежать в церковь к священникам, его убили бы, настолько все на него злы».

Так значит, черретаны действительно соберутся в Албано, как и сказал Сфасчиамонти (из предосторожности в протоколе указали март вместо июня). Черретаны считали, что кто-то украл их тайную речь, и хотели навести порядок, то есть решить эту проблему. Каким образом они собирались это сделать, Джеронимо нам не сказал. Кроме того, они хотели учинить самосуд над Помпео, когда узнали о том, что он на них стукнул. Но вот от кого они это узнали?

Дознаватель спросил, почему нищий, который во всем признался и прекрасно осознает все недостатки этой организации, не откажется от столь плохого общества и всяких неподобающих действий? Почему он не найдет себе заработка, как это делают многие в Риме?

«Любезнейший, я отвечу вам откровенно: такая жизнь, жизнь на полной свободе, то там, то тут, все это попрошайничество, без каких-либо усилий, без работы… такая жизнь нам очень уж нравится. Скажу вам прямо: кто пожил этой жизнью, тот уже не может от нее отказаться, и это касается как мужчин, так и женщин. Я, конечно же, с Божьей помощью надеюсь изменить свою жизнь, когда выйду из тюрьмы. Мне хотелось бы служить при монастыре на острове Сан-Бартоломео и присматривать у них за живностью».

– Для этого придется сначала его выпустить, – хихикнул Сфасчиамонти: как и в случае с Рыжим, которого он незаконно арестовал и допросил, сбир не мог держать этого черретана в тюрьме. – Может быть, он и будет присматривать за живностью, но только в том случае, если подельники не поймают его до этого и не заставят поцеловаться со сталью, как они говорят.

– Но как они узнают о том, что его допрашивали? – спросил я, обеспокоенный возможностью дальнейшей утечки информации.

Сфасчиамонти помрачнел.

– Точно так же, как и при допросе Рыжего.

– То есть?

– Я этого не знаю.

– Что вы хотите этим сказать?

– Эти черретаны – настоящие демоны. Кто-то из них что-то скажет, и все обо всем уже знают.

– Да, это правда, черт бы их побрал, – подтвердил Атто, прервав свое долгое молчание. – Они и вправду дьявольски хитры.

– На этот раз Бюва там не было. Кто же играл роль дознавателя? – поинтересовался я.

– Настоящий дознаватель, – ответил стражник.

– В смысле?

– Нет лучше подделки, чем подделка настоящая, – вмешался Атто.

– Я не понимаю.

– Это добрый знак. Значит, старые законы по-прежнему действуют, даже через три столетия, – ответил мне аббат.

– Да, теперь я вспоминаю. Вы намекали мне на это, когда мы только познакомились. Вероятно, вы имеете в виду фальшивые документы, в которых записана правдивая информация?

– Нет, на этот раз все наоборот. Я говорю не просто о документах, а о чем-то большем. Приведу тебе простой пример. Кто отвечает за чеканку монет в государстве? – спросил Мелани.

– Глава государства.

– Да, это правда. Тогда, монеты, которые чеканятся на его монетном дворе, должны быть подлинными?

– Да.

– Но это не так. Или, по крайней мере, не всегда так. К примеру, глава государства, если захочет, может чеканить фальшивые монеты в большом количестве, чтобы, скажем, финансировать войну. Для этого достаточно издать приказ изготовлять монеты с более низким содержанием золота, чем того требует их номинальная стоимость. Короче говоря, такие монеты содержат меньше золота, чем надо. Эти монеты подлинные или фальшивые?

– Фальшивые! – ответил я, противореча самому себе.

– Но их приказал чеканить король, значит, они подлинные и фальшивые одновременно. Чтобы быть точным, они имеют законное хождение, но не соответствуют законным стандартам. Такие трюки стары как мир. Еще четыреста лет назад французский король Филипп Красивый, чтобы профинансировать войну с Фламандией, вдвое обесценил монету «турнуа», которая изначально содержала одиннадцать с половиной унций золота. То же он сделал и с чистым золотом, уменьшив его содержание в сплавах с двадцати четырех карат до девятнадцати, так что каждый день в личную казну короля стекалось до шести тысяч фунтов парижских «черных денег». Правда, этим он погрузил страну в нищету.

– А что, это происходит и сегодня?

– Чаще, чем когда-либо. Вильгельм Оранский много раз проделывал подобное, выпуская фальшивые венецианские цехины в облегченном варианте.

– Ну и хаос! Фальшивки, являющиеся истинными, и подлинники, несущие обман! – вздохнул я.

– Это хаос человеческого общества, мальчик мой. Альбикастро, этот мученик, сколь бы он нас ни раздражал, сказал по крайней мере одну правильную вещь: «Все человеческое, как силены Алкивиада, имеет две стороны, одна из которых – полная противоположность другой». Это вечный закон, управляющий миром. Если разбить силены, то ты увидишь, как все переходит в свою противоположность. – К моему удивлению, Атто цитировал столь презираемого им голландца.

Аббат напомнил мне о силенах, о которых говорил нам скрипач, то есть о тех гротескных статуях, внутри которых были образы богов.

– Ладно, вернемся к делу, – продолжил Мелани. – Наш друг Сфасчиамонти пригласил настоящего дознавателя для Джеронимо. Этот дознаватель написал протокол по всем правилам, учел мельчайшие детали. Такой протокол нашему Бюва никогда не составить. Это не фальшивка. Вот только протокол содержит некоторые… ну, скажем так… неточности. Если не считать этого, то протокол совершенно легален, так как его писал настоящий дознаватель в присутствии настоящего сбира. Это неточный документ, но он подлинный, подлинный в высшей степени. Я прав? – обратился Атто к своему спутнику.

Сфасчиамонти промолчал. Ему не нравилось, что мы говорим о его фальсификации, но отрицать ничего не мог. Он промолчал, и его молчание выражало согласие.

– Не забудь, мальчик мой, – сказал Атто, – крупные фальсификации требуют крупных средств, а такие средства есть только у государства.

* * *

Следуя указаниям Угонио, мы приказали кучеру отвезти нас в село, в какое-нибудь спокойное местечко. Кучеру были привычны задания такого рода – все эти ночные побеги, супружеские измены тайные сходки. Мы вышли из кареты в темном переулке, прячась за большим сараем с сеном. Поселение было погружено в полную тьму, и лишь в некоторых окнах виднелся слабый свет, а единственными живыми существами; опасливо шнырявшими в переулке были кошки и их вечные жертвы.

Кучер пожелал нам удачи, но не стал расспрашивать, что мы делаем в столь поздний час в этом забытом богом месте.

Мы шли совершенно безлюдными улицами. Стояла приятная теплая летняя ночь, ночь на радость людям, страдающим бессонницей, на радость влюбленным и детям, ищущим приключений. Однако судя по окружавшей нас могильной тишине, мы, кажется находились в снежной башне, которую так хорошо описал Олаус Магнус. Черретан нес на спине большой рюкзак. Мы пошли по тропинке, которая сначала провела нас по полям, затем разветвилась, и наконец вообще исчезла в густом малиннике. Наш путь был долог и извилист. Мы пересекали сады и луга. Лишь пение сверчков и писк комаров слышались в ответ на звук наших шагов. Приходилось идти очень осторожно, чтобы не упасть в какую-нибудь яму с мусором.

– Еще далеко? – немного нетерпеливо спросил Атто.

– Это тайная, скрытая от чужих глаз местность, – оправдывался черретан. – Она должна оставаться никому не известной.

Внезапно Угонио остановился и вытащил из сумки три грязных, вонючих платья.

– Только три? – удивился я.

Черретан объяснил, что Сфасчиамонти не может пойти с нами.

– Эта одежда ему не подойдет, – объяснил он, указывая на лохмотья. – Очень уж он большой. Лучше пусть подождет нас здесь, чтобы не вызывать подозрений, понимаете?

Стражник что-то проворчал, но сопротивляться не стал. Такова участь Сфасчиамонти, подумал я. Он так долго расследовал дело черретанов, преодолевая сопротивление коллег и начальства, с головой ушел в него, а теперь, после долгой изнурительной поездки в Албано, вынужден отказаться идти с нами. Я надел самое маленькое платье. Бесполезно даже пытаться описать, какое отвращение вызвали у меня эти вонючие лохмотья. Много лет их носили черретаны, не признававшие никакого нижнего белья. От них несло застарелым запахом мочи, гнилью и кисловатым потом. Я слышал, как Атто что-то бурчит о спутниках Угонио и их нечистоплотности. Верный секретарь Бюва переоделся без каких-либо комментариев.

Однако эта одежда имела и ряд неоспоримых преимуществ, большой капюшон, закрывавший почти все лицо, длинные рукава и подол, скрывавшие руки и ноги. Сдерживая позывы рвоты, я просунул руки в рукава, превратившись в кокон из вонючей паутины, неуклюжий и неузнаваемый. Благодаря высокому росту, аббат Мелани и Бюва испытывали меньше неудобств.

– Что-о-о? Без факела? – запротестовал Атто, узнав от Угонио, что нам придется идти в темноте.

Но черретан был неумолим, ведь иначе мы подвергались опасности – нас могли обнаружить и раскрыть его собратья. Я вспомнил, что такие, как Угонио, всегда ходили без факелов, даже в непроглядной тьме римских катакомб.

Словно три безликих призрака, мы с Бюва и Атто выстроились за Угонио, который повел нас по известному ему одному пути, а Сфасчиамонти пожелал нам на прощание удачи.

По дороге я не мог наслаждаться ароматом аллей и лугов – его заглушала вонь моих лохмотьев. Перекрестившись, я стал мысленно молиться Всевышнему, чтобы он оградил нас от всех проступков, которые мы могли совершить, и не судил за них слишком строго. Лишь будущее приданое моих дочурок, подумал я, собирая волю в кулак, могло оправдать то безумие, на которое я шел.

Пройдя долгий прямой путь, мы свернули на извилистую тропку, постепенно становившуюся все более и более грязной. Луна освещала нам дорогу, время от времени выходя из-за туч.

Внезапно, как чудовищное порождение тьмы, возле нас возникли еще три человека. Какого-то хромого старика вели двое спутников. Они двигались в том же направлении, что и мы. Из ночных теней за их спинами стали медленно выходить и другие внешне похожие на них.

Перед нами возвышались высокие каменные стены, которые, казалось, окружали здание невероятных размеров. Пройдя через узкий тоннель, мы вошли в кольцо стен. На стенах были факелы, дававшие нашим глазам хоть немного отдыха. Непонятным образом камень, мох и сырая земля сливались вместе, создавая непроходимые стены. Тоннель уже закончился. Повернувшись, Угонио злобно оскалился, обнажив черные, полусгнившие зубы. Ему явно нравилось наше смущение.

Мы с Бюва обеспокоенно переглянулись. Неужели нас заманили в ловушку? Черретан подал нам знак, чтобы мы опустили капюшоны пониже, пряча лицо, а потом прислонился к левой стене. Его поглотила скала! Угонио вошел в стену, как вода в губку.

Словно выныривая из другого измерения, он сделал шаг назад и приказал нам следовать за ним.

Естественно, Угонио не прошел сквозь скалу. Я услышал скрип открывшейся в скале деревянной двери – тайный ход, который не мог бы обнаружить никто из непрошеных гостей. Кто знает, насколько часто этим ходом пользовался Угонио.

Через несколько секунд после того, как мы проникли внутрь, наши глаза приспособились к новому окружению. Мы осмотрелись. Монументальный, величественный, покинутый много столетий назад, а теперь захваченный черретанами, перед нами простирался римский амфитеатр Албано.

– Так значит, мы вошли через тайный ход, – шепнул я на ухо нашему проводнику.

– Это доброе дело, а не злое, – пожал плечами он. – Все нормальные входы закрыты. Сегодня ночью сюда не должен проникнуть никто из чужаков.

– Но нас никто не задержал.

– А это и не нужно. Тут много охранников, и кто проникает сюда из чужаков, того сразу же находят и устраняют.

Значит, амфитеатр был оцеплен охранниками, которые выслеживали чужаков и обезвреживали их! Благодаря одежде, которую дал нам Угонио, никто ни в чем нас не заподозрил.

Во внутреннем кругу амфитеатра длинный ряд факелов освещал сцену. В этом огромном помещении, открытом сверху, но ограниченном по сторонам, я чувствовал себя в ловушке. Над головой простиралось черное небо, оно словно манило взлететь, хотя летать мы не могли. Шум, доносившийся из центра амфитеатра, раздирал нам душу. Воздух был сладковатым, влажным. Он был пропитан грехом.

– Ну конечно же, амфитеатр, – тихо сказал Атто. – Это могло быть только здесь.

– А вы что, знаете это место? – спросил я.

– Да конечно же, – ответил он, – еще во времена Цицерона…

Резким жестом Угонио заставил его замолчать. В нескольких шагах за нами следовал хромой старик с теми двумя друзьями, которых мы видели снаружи. Я ощущал настороженность проводника – она была осязаемой, вещественной, как вся атмосфера этого тайного собрания мошенников. Словно толпа жадных лемуров, стремящихся разграбить все вокруг, черретаны собирались за нашими спинами.

* * *

От центра сцены исходил свет факелов, освещавший, судя по всему, огромную толпу. До нас доносился шум голосов. Мы подошли ближе, опасливо держась за спиной Угонио. Пройдя мимо горы хвороста, мы наконец-то сумели взглянуть на сцену.

В нескольких шагах впереди находилась огромная, в человеческий рост, жаровня – в ней бушевало пламя, извергая искры. Вокруг небольшими группами расположились черретаны. Одни жадно ели свою скудную еду, другие пили прямо из бутылок дешевое вино. Кто-то играл в карты, а кто-то приветствовал прибывших, радостно поднимая руки. Все это общество было единой толпой грязных, ободранных, смердящих личностей.

– Мы пришли как раз вовремя, – шепнул Угонио, жестом приказывая нам оставаться здесь.

С другой стороны амфитеатра начала двигаться какая-то процессия, при виде которой сидящие неподалеку от жаровни поспешно вскочили.

– Выборы только что прошли. Это предводители вместе с великим легатом, – сказал Угонио, указывая на процессию. – Впереди идет глава братства генсшереров, а за ним все остальные.

– Так значит, здесь руководители всех братств черретанов? – спросил Атто.

Глаза у него расширились. Угонио подтолкнул нас, чтобы мы присоединились к процессии.

Я наблюдал за этой чудовищной бандой. Вспомнив слова Рыжего, я узнал предводителя лосснеров. У него действительно была тяжелая железная цепь на шее, и он все время бормотал «бран-бран-бран». Насколько я помню, его люди занимались мошенничеством: они утверждали, что находились в плену у турок, и поэтому разговаривали по-турецки. Конечно, этим вечером тут не было простофиль, которых можно было одурачить, но, как и все другие черретаны, лосснеры пришли, так сказать, в рабочей форме.

– А где же сам великий легат? – спросил Атто, оглядываясь по сторонам в поисках Ламберга, – сколь бы безумной ни была эта идея.

Вместо ответа Угонио направился к самому началу колонны. Он подошел к предводителю генсшереров – мужчине с окладистой седой бородой и длинными волосами, выбивавшимися из-под большой, украшенной перьями шляпы. В соответствии с традициями своего братства, предводитель был в одежде дворянина, впрочем, очень грязной и рваной.

Угонио склонился перед мужчиной в шляпе, замедлив движение. Мы поспешно надвинули капюшоны ниже, испугавшись, что сейчас нас раскроют. К счастью, мерцающий свет факелов, почти не освещавший зрительный зал, помогал нам. Я оглянулся… Повсюду толпились хромые, прокаженные, немые и слепые. Их полуголые тела со шрамами от пыток, цепей или самобичевания временами сводило судорогой. Все это представляло интереснейший образец искусства обмана: эти шрамы и раны, судороги и гнойники, хромота и немота. Все это было не настоящим увечьем, а свидетельством высокого мастерства, следы которого оставались на их телах даже сейчас, когда они не занимались своим ремеслом – ложью и обманом. Присмотревшись получше, я понял, что они были совершенно спокойны, прогуливались туда-сюда, пили дешевое вино, смеялись и шутили. Это были абсолютно здоровые люди, и ничто не могло омрачить их радость. Меня разрывали ужас, страх и изумление, но времени обсудить это с Атто не было. После короткого разговора, из которого мы не услышали ни слова, Угонио вернулся к нам и процессия сдвинулась с места.

– Посмотрите на генсшерера за спиной главы организации, – шепнул наш проводник.

Мы увидели лысого, немного сутулого старика, одетого в совершенно разорванный костюм ремесленника и полустоптанные туфли. Значит, он тоже следовал предписаниям своего братства и просил милостыню, делая вид, что когда-то был достойным человеком, но впал в нищету. На спине он нес старый вещевой мешок, из которого торчали какие-то листы.

– Это великий легат, – объяснил нам Угонио.

– Что-о-о?! – прошипел Атто, у которого глаза на лоб полезли от изумления.

– Это брат из Голландии. Его зовут Дреманиус. Он немного сумасшедший, читать не умеет совершенно, но переплетчик отменный. Именно поэтому он состоит в братстве генсшереров. Трактат у него, – прибавил Угонио, едва заметным движением головы указав на содержимое рюкзака.

Атто заскрежетал зубами. Итак, все дело не в Ламберге и не в заговоре императора. Теперь все понятно: великий легат не был legatus, то есть послом. Он был legator – обычным переплетчиком. Вся путаница возникла из-за странной латыни, которую использовали черретаны. Так значит, трактат о тайнах конклава, который играл ключевую роль в судьбе Атто, находился в руках этого вшивого, мало чем примечательного голландца.

– А на кой черт этому голландскому переплетчику Дреманиусу, или как там его зовут, мой трактат?! – спросил Атто, распаляясь от злости.

– Он хочет отклеить переплет, это мне сказал глава организации.

– Отклеить переплет?! – не переставал изумляться Мелани. – Три тысячи, чертей, что это значит?!

Угонио пришлось промолчать: к нам приблизился черретан невероятного роста, с огромными грязными лапищами и черной повязкой на правом глазу. Он позвал Угонио с собой, и тот пошел за ним.

Таким образом мы остались без проводника в этой безумной смердящей массе людей, стоя в процессии, ни цели, ни направления которой мы не знали. Неподалеку от нас какие-то оборванные старики ссорились из-за бутылки вина. Один из них, очевидно уже чрезвычайно пьяный, уставился на Атто и громко рыгнул. Мелани с отвращением отвернулся и невольно сунул руку в карман за носовым платком, но вовремя опомнился: ни в коем случае нельзя было привлекать к себе внимания подобной чистоплотностью.

Внезапно марширующие черретаны, уже явно находившиеся в приподнятом настроении, завели странноватую песенку:

Нет на свете лучше дела, Чем мошенничать умело, Мух гонять, в теньке валяться И утехам предаваться, А потом с любовью пылкой Впиться в горлышко бутылки И, забыв завет отцов, В постный день вкушать мясцо.

Какой-то человек с ранами на теле и кровоподтеками на голой груди перекинул через плечо замасленный дорожный мешок и начал во всю глотку орать слова, не думая о том, что перекрикивает весь хор:

С клятвой ложной и обманом Мы живем, не зная бед. С клятвой ложной и обманом Нам хватает на обед.

Я узнал эту песню. Этот мужчина с отвратительными длинными черными ногтями на ногах пел песню черретанов, с которой меня познакомил дон Тибальдутио.

Внезапно я почувствовал, как что-то холодное касается моей шеи, пытаясь заползти под накидку. Испугавшись до смерти, я обернулся и чуть не потерял сознание: моей беззащитной кожи коснулась огромная змея, которую держал в руках омерзительный нищий с грубым мясистым лицом. Черретан расхохотался и сильно хлопнул меня по плечу, так что я чуть не упал. Должно быть, это была шутка. Затем он спрятал змею в висевшую на плече корзину и начал с тремя-четырьмя товарищами петь хором:

Наша голь на ложь хитра, Из собора мы Петра. Нам бы всякая дала, Вот такие вот дела! От рожденья тот умней, У кого елдень длинней!

Так значит, это был целитель и заклинатель змей, как тот человек, которого мы видели пару дней назад. Исполняя песню, он положил руку на причинное место и во время последних двух строчек стал делать неприличные телодвижения, ритмично покачивая бедрами. Если он и его спутники и не были пьяны от вина, то их точно опьяняло всеобщее веселье. Тем временем другой оборванец среднего возраста вытащил флейту и принялся извлекать из нее какие-то отвратительные звуки.

Однако у нас не оставалось времени осмотреть все повнимательнее. В амфитеатр прибывали все новые и новые участники сборища. Толпы черретанов заполняли сцену и места для хора. Вокруг нас танцевали, кричали и отпускали пошлые шутки. Когда мы пришли сюда, это было обычное сборище, но сейчас вокруг царил ад. Процессия заметно увеличилась, и теперь она насчитывала сотни оборванцев. Почти у каждого из них был факел. Шествие начало разворачиваться, двигаясь по кругу, словно крот, чья нора стала слишком узкой. На нас начали обращать внимание. Хотя одежда фледдеров хорошо маскировала, мы не умел и двигаться так, как это делали они. К тому же мы слишком явно не принимали участия во всеобщем безумии. Однако не успели мы испугаться, как наше внимание привлекло нечто новое. Вокруг руководителей братств собиралась толпа нищих, она становилась все больше, так что та сторона амфитеатра, где мы находились, наполнилась невероятным множеством людей. Вокруг нас были локти, спины, ноги, мы сражались за свободное пространство, как гладиаторы, и мне приходилось следить за тем, чтобы не потеряться, не упустить из виду Атто или Бюва.

Неразбериха стала настолько чудовищной, что никто уже не обращал внимания на своих соседей, даже на нас. Где-то позади звуки скрипки смешивались с резкими переливами свирелей и жалобным резонансом волынок.

– Эй, посмотри-ка туда, – дернул меня за рукав Атто, указывая на молодого высокого парня с бородой и глубоко посаженными глазами.

Поднявшись на цыпочки, я сумел взглянуть этому человеку в лицо.

– Он не кажется тебе каким-то знакомым?

– Да, действительно… В том смысле, что я уже где-то видел его, но вот где – вспомнить не могу. Может быть, мы видели как он просит милостыню.

Рядом с этим молодым парнем почти в центре толпы на помост поднялись трое предводителей шаек. Этот помост спешно устроили несколько грязных полуголых мальчишек. В центре стоял глава генсшереров. Все трое, взявшись за руки, подняли их вверх. Толпа закричала. Нам не нужен был переводчик, чтобы понять: это новый глава черретанов.

Рядом с ними появился великий легат. В руках он держал книгу, столь знакомую нам с Атто: это был его трактат о тайнах конклава.

– Гляди-ка, он тоже голландец. Такое вот совпадение.

– Что вы хотите этим сказать?

– Голландцы уничтожают голландцев, – ответил он, хитро улыбнувшись.

Пока я пытался понять, что же имел в виду аббат, на пьедестал поднялся пятый человек: Угонио.

– Смотри, чтобы тебя не оттеснили. Мы должны держаться недалеко от сцены, – предупредил меня Атто.

Все мгновенно замолчали.

– Канальи, сволочи, прощелыги и мошенники! Позавытынивайтесь и воздушинчику понабирывайте! – громко начал предводитель генсшереров.

Очевидно, это была его первая речь в роли главы всей организации. Речь на тайном языке черретанов, из которой мы, скорее всего, не поймем ни слова.

Бюва присел на корточки, почти полностью спрятавшись под своей грязной накидкой, и начал поспешно листать словарь арго. Мы с Атто попытались закрыть его от любопытных взглядов.

Великий легат протянул главе книгу аббата.

– Этот книгтат – свящепово фраерка, – продолжил глава, помахивая книгой в воздухе. – Удиличник и его прихвостень с соплями в клюве уколопендрить хотели – победить с нигом и говоряльню попритырить!

Над толпой пронесся возмущенный гул.

– По-моему, он сказал, что та книга, которую он держит в руке, принадлежит иностранному священнику, вознамерившемуся украсть ее, чтобы завладеть их языком, – шепнул Бюва Атто, продолжая лихорадочно рыться в словаре.

– Завладеть языком? – повторил Атто, – Три тысячи чертей, я понял! Теперь мне все ясно! Эти проклятые придурочные идиоты! Да низвергнет их Господь прямо в ад!

Я с ужасом заметил, что какой-то молодой босой черретан, лысый и с жуткими шрамами на лице, изумленно смотрит на Бюва и его книжку. Тело этого высокого черретана было голым, лишь на бедрах прикрыто старым покрывалом. Атто тоже увидел его и замолчал.

– Пришемочим фраерка, пришемочим фраерка! – закричал какой-то тошнотворный старик с гнойниками по всему лицу.

– В натуда! В нату-да! В нату-да! – заревела толпа.

Черретаны разразились аплодисментами, а над толпой в знак согласия взлетели пустые бутылки.

– «Пришемочить фраерка» означает… ну, в общем, они говорят, что этого иностранного священника нужно убить, – прошептал Бюва обеспокоенным голосом, копаясь в словаре. «В нату-да» означает «да».

– Гениально, – с иронией протянул Атто, поправляя грязный капюшон на лбу, так чтобы прикасаться к нему только кончиками пальцев.

Полуголый черретан обратил внимание своего приятеля на нас Почистой случайности движение толпы оттеснило их, но они в любое время могли вернуться.

Предводитель генсшереров подождал, пока толпа успокоится. Какой-то древний инстинкт заставлял меня постоянно прикидывать расстояние до хода, через который, как я надеялся, мы сможем уйти отсюда. Он был совсем рядом.

– А теперь, дорогие мои сволочи, – сказал оратор, – та как Нас, Его Святое Величество, выбрали славным светлейшим кайзером, императором, королем, главой, князем, начальником и предводителей! мошенников, Мы хотим сказать, что знаем какое большое значение имеет не только Наше Мошенническое Величество, но и любой мошенник нашего славного мира негодяев. И вот, моя мошенническая природа говорит мне о необходимости рассказать вам в этой речи об избранности и возвышенности идеологии мошенников и каждого, кто ей следует.

Амфитеатр взорвался овациями.

К счастью, помощь Бюва с его словарем нам уже не требовалась, так как дальше генсшерер стал говорить на нормальном языке, ведь никто из чужаков (кроме нас, конечно) его подслушать не мог. Слова на языке черретанов должны были настроить слушателей соответствующим образом.

Кто-то протянул предводителю бутылку, и тот отпил, присосавшись к горлышку, а затем бросил ее об пол.

– В самом начале я должен отметить, – продолжил он, – что мир мошенников намного старше мира, о котором говорит Боккаччо, старше, чем башня Нимрод и Вавилонская башня. Так как идеология эта столь стара, она с необходимостью является избранной и совершенной, а значит, любой мошенник считается избранным и совершенным, а его господин будет самым избранным и самым совершенным – практически бессмертным!

Бурные аплодисменты подтвердили слова, с хихиканьем произнесенные новым предводителем, – слова, посвященные ему самому и его подданным. Мы с Атто обменялись обеспокоенным взглядом: мы очутились в центре толпы безумцев!

– Давайте же поговорим о происхождении этой великой идеи, – продолжил свою речь новый руководитель. – Когда люди жили в золотом веке и Сатурн царствовал над людьми, все были такими, как мы: жили в мире, относились к своему господину как к доброму отцу, а он к ним как к любимым детям. Люди жили в безопасности, с довольством и радостью. Они были свободными, ели, пили и одевались, как мы, и не знали, что такое богатство или собственность. Именно поэтому то время называется золотым веком. Были лишь добрые по природе своей сорванцы, беззлобно подшучивавшие над остальными. В те времена все принадлежало всем, не было разделения земли, вещей и домов, и у виноградников не было границ. Никто ни с кем не вел торговли, не ссорился, не крал у соседей кур и не завидовал урожаю. Любой мог обрабатывать ту землю, которая ему нравилась, ухаживать за посевами и укреплять виноградники так, как ему хотелось. Любая женщина становилась женой каждому, а любой мужчина был супругом всем женщинам, и от всего хорошего усердные делали запас. Скольких бабенок мог бы оплодотворить в это золотое времечко наш дорогой брат Бьелло! Предводитель указал на стоящего возле сцены черретана, и толпа отозвалась одобрительными аплодисментами.

– А потом появился этот пиздоеб Юпитер, который забыл, что и он был одним из нас, ведь его воспитывали звери и вырос он на молоке козы. Но ему было невтерпеж исправить все, и, не выказывая должного почтения святой идеологии мошенников, Юпитер изгнал своего отца Сатурна из Золотого царства. Жизнь людей изменилась. Они утратили свободу, и возникли вражда, злость, недовольство, ненависть, жестокость, грабежи и поджоги. Люди начали делить собственность и землю, разделять свои дома, сады и виноградники, запирать калитки, ворота и двери. Мужчины стали ревновать своих женщин, вести торговлю и воевать друг с другом до крови. В мире возникло столько зла, что и описать невозможно.

Страдавший вздутием живота черретан неподалеку от нас громко пукнул, и все, стоявшие рядом, расхохотались.

– Да уж, набедокурил у нас Юпитер, – прошипел Атто с отвращением на лице.

– Несмотря на это, тиран Юпитер не имел достаточно сил, чтобы полностью уничтожить нашу праведную идею, ведь эта идея как нечто божественное, нечто бессмертное, даже в те времена крушения всех отношений жила повсюду, и учила, что любой человек, будь он хоть монархом, должен поступать в соответствии с ней. Не только Юпитер, но и все его родственнички (которых была тьма тьмущая) жили лишь потому в мире и довольстве, что жрали и пили то, что спиздили у других…

– В натуре! Да! В нату-да! – хором закричали несколько десятков черретанов.

Атто подал мне знак идти за ним. Мы стали немного левее, чтобы на нас не обращал внимания полуголый черретан, но все было напрасно: он продолжал за нами следить.

– Все, в чем боги находили удовольствие, – продолжал оратор, – они получали благодаря сноровке и уму мошенников: они выдавали себя не за тех, кем были, обманывали и надували весь мир. В первую очередь это был сам Юпитер. Когда ему хотелось порезвиться с Европой, которая стерегла коров царя Агенора, Юпитер переоделся главным пастухом. Ему никогда не удалось бы совратить Европу, не пойди он на такое мошенничество! А когда он хотел взгромоздиться на Леду, то обернулся петухом, вот она и залетела от него двумя яйцами, ха-ха!

В ответ на шуточки главы толпа его адептов оглушительно расхохоталась. Этот многоголосый хохот был мне отвратителен.

– Когда он вознамерился трахнуть Антиопу, то переоделся пастухом, а чтобы порезвиться с Алкменой, вырядился колесничим, притворившись ее супругом, который занимался этим постыдным делом. А когда Юпитер помочился на Данаю, снизойдя на нее золотым дождем? Он был в одежде каменщика и пробил ломом дыру в крыше ее подземного дома. А потом, проникнув в дом, отжарил ее, как настоящий мошенник. А чтобы кончить-таки с Эгерией, он переоделся трубочистом. И наконец, чтобы потрахаться с Каллисто, нарядился прачкой, а ему ведь это было несложно – тогда у него и бороды еще не было, как у гомосека или как у нашего дорогого дружка Вьяджо, который сидит передо мной.

Вьяджо оказался толстяком с мучнистым лицом и лысой головой. Он ответил на слова руководителя хриплым смехом. Толпа оценила шутку оглушительным хохотом.

– Хотя все родственнички Юпитера, все его братья и племянники, были в особой чести, они все равно шли на мошенничество, чтобы развлекаться и развратничать направо-налево. Но почему? Разве они не были богами, спросите вы. Но все равно же все знают, что Вулкан был кузнецом похуже, чем Браватти Перравеччио.

Браватти, к которому были обращены эти слова, был обязан своим именем знаменитому герою тосканского театра. Он оказался беззубым стариком, который стоял в паре шагов от нас. Я услышал, как он захихикал от гордости, когда его представили толпе.

Речь предводителя великолепно подходила для подобных собраний. Оратор говорил о мифических примерах, объединяя их с нецензурной лексикой, хорошо понятной и привычной черретанам. Все это подняло настроение толпе. Я еще раз оглянулся. Полуголого черретана не было видно.

– Я потерял его из виду, – шепнул я Атто.

– Плохой знак. Будем надеяться, что он нас не выдаст.

– А вот еще Аполлон. Козел был еще тот и совал свой нос повсюду. Похуже нашего дорогого Олгиато, эрцмошенника, – сказал оратор, подмигнув еще какому-то своему приятелю в толпе. – Марс в молодости был приличной сволочью, да и крови пролил достаточно. Меркурий был послом, смотрителем, палачом, он бегал, чего-то добивался… в общем, этот парень передавал чужие послания, и его делом был шантаж. Плутон был пекарем, а за плитой хлопотала его Прозерпина. Нептун продавал рыбу, Вакх торговал вином, а Купидон вообще был мерзким мелким сутенером. А их жены? Кто-то крал кур, как Юнона, кто-то работал прачкой, как Диана. Что касается Венеры, то любой знает, что она была за штучка, похуже шлюхи из Пуллики во Флоренции. В общем, пашни ее пахали-перепахали, сеяли-пересеяли.

Все черретаны расхохотались. Непристойные речи нового руководителя возбуждали их воображение.

– Платон, папаша всех писак, был мошенником и умер как мошенник. Аристотель – сын беглого шарлатана и всю жизнь не хотел отказываться от мошенничества. Пифагор был из семейки опустившегося торговца, а Диоген, как наш человек, вообще спал в бочке без сена. Но оставим все эти греческие и языческие времена и поговорим о римлянах. Разве Ромул, знаменитый основатель Рима, не был жалким сыном ободранного солдата, который воровал деньги у богатых? Его мать, а это все знают, была изгнанной из монастыря монашкой, а сам он стал каменщиком, который помогал строить стены Рима. Пока он жил как мошенник, то был великим человеком, уважаемым человеком, но как только повернулся к мошенникам спиной, удача отвернулась от него. И наконец еще долго после Ромула римский народ и его войско управляли всем миром. Но кем являлись эти люди? Мошенниками, чернью и деревенщиной! А кем были предводители римского войска?

– Мошенники! – хором грянуло все собрание.

– Так кто же воевал, кто разрушил и подчинил себе весь мир?

– Мошенники!

Триумфальный шум ликования и аплодисментов последовал за этой фразой, и только через какое-то время снова установилась тишина. Предводитель дождался нужного момента и продолжил:

– Вергилий, этот подражатель Гомеру, родился в Монтове, в хижине, ведь он был сыном простого мошенника. Поскольку он желал до конца дней оставаться мошенником, то, едва приехав в Рим, устроился в императорские конюшни. И только император Август вытащил его оттуда, ведь он был с Вергилием одних убеждений, они оба были простофилями. Цицерон жил как мошенник и любил мошенников. Он ненавидел притворство и жеманность. Сцевола был пекарем, и он вовсе не обжег руку, когда стал героем, спасая Рим, хотя именно так нам и рассказывают. Нет, ему отрубили руку судьи, потому что, поставляя в город хлеб, он подмешивал в него бобы, чтобы хлеб был тяжелее. Марк Марцелл был вшивым скотобойщиком, а Сципион, отнявший у него жизнь и власть, разводил кур.

– Какая интеллектуальная речь, – проиронизировал Атто. – Достойна опустившегося, но истинного дворянина. Неудивительно, что он генсшерер.

И действительно, судя по речи нового главы этого сборища, он знал лучшие времена. Однако он продолжал:

– А знаменитые древнеримские семьи? Фабии продавали фазанов, Корнелии – корнеплоды, Валерии – валерьянку, а Клавдии клали кладку, и именно поэтому получили свое имя. Цезаря тоже боялись и уважали только до тех пор, пока он жил как мошенник, подобно своим коллегам. Но едва он отказался от этой идеи и стал тираном, чтобы неволить других, его убили как собаку. Август, сын пекаря, исповедовал идею святого мошенничества и, как предсказал ему пророк Вергилий, поднимался тем выше, чем скромнее и проще жил. Его пасынком был Тиберий, он следовал примеру отчима и ему все удавалось, ибо, кто придерживается мошенничества, тому все силы помогают, а кто отказывается от него, тот становится неблагодарным захватчиком, чудаковатым ненавистником всего мира, а после смерти попадает в ад.

Снова послышались аплодисменты, свисти громкая отрыжка. Кто-то пускал газы. Атто вытянул шею, стараясь хоть немного приподняться над толпой одержимых дьяволом черретанов.

– Скоро все закончится, – сказал он Бюва среди грома аплодисментов. – Следи за тем, чтобы тебя никто не увидел, иначе все пропало.

Секретарь оставил нас и пошел к центру амфитеатра, забросанного старыми ветками и всяким мусором. Никто не обращал на него внимания – все черретаны внимали речи своего нового предводителя. Мне показалось, что накидка Бюва в одном месте оттопыривается, и я вспомнил, что заметил это еще в карете.

– Калигула был скорее дураком, чем мошенником, – спокойно продолжал далее глава всех черретанов. – Поэтому он и скатился к чертям собачьим. Нерон, конечно, мошенник, которого знали все, но так как он прежде всего был обжорой, нас это мало интересует. Вряд ли нужно перечислять и дальше: все эти цезари, титы, веспасианы, отгоны и троянцы – все они, вплоть до нашего времени, рождались как мошенники и жили как мошенники, и чем усерднее они мошенничали, тем более благородными императорами становились, А кто не мошенник, тот никто, он был никем и будет никем. Он не был и никогда не станет богатым, возвышенным или сильным. Ни в одной науке нельзя добиться мастерства и славы, кроме как путем мошенничества. Идея мошенничества свята, ибо в ней есть вера, надежда и любовь. Она божественна, потому что делает людей бессмертными. Она благословенна, поскольку дает людям власть и богатство. От нее все радости, все утешения. Наш досуг тоже возможен благодаря ей, начиная от карт Таро и кончая игрой в кости. Всегда думайте об этом. Настоящего мошенника все любят, уважают, привечают и вожделеют, даже если никто не хочет этого показывать. Пускай же каждый посвятит себя мошенничеству, пусть доверится этой святой идее и обогатится на ней. Упражняйтесь и совершенствуйтесь в мошенничестве, как мой дорогой мошенник Лукаччо, тот что сидит рядом со мной. Он обманывает, ворует и побирается с таким же мастерством, с каким господин Бернини создавал свои статуи. Благодаря мошенничеству мы можем стать кем угодно – поэтами, ораторами, философами, князьями, дворянами, королями и императорами. Да здравствует идея мошенничества! Вы сами увидите, что судьба пошлет вам знак своей благосклонности!

– Да уж, не беспокойся, будет тебе сейчас знак, – прошипел Атто, в то время как вокруг нас ликовала толпа – конец речи был встречен одобрительными криками, аплодисментами и свистом.

– А что с Бюва? – шепнул я.

– Телемах.

Я слишком поздно понял, что аббат имел в виду, но так было даже лучше.

Все произошло в считанные секунды. Сначала раздался громкий треск, напоминающий грохот землетрясения.

Я взглянул в глаза Угонио, сидевшего наверху на сцене. Мы переглянулись над толпой черретанов, столь растревоженной этой речью. Сейчас толпа замерла. Снова послышался грохот, на этот раз еще более страшный.

Серая смердящая масса черретанов мгновенно пришла в движение: одни вскочили от ужаса, другие бросились на землю, третьи кинулись врассыпную.

Третий взрыв не дал этой жалкой массе очнуться, но на сей раз он сопровождался появлением роскошного пурпурного цветка, распустившегося над нашими головами. Малиновые лепестки окрасили толпу в цвет темной киновари, хотя она и не была достойна столь сиятельной красоты. Красные шары, взлетевшие над амфитеатром, также распустились искрящимися цветами, чьи лепестки опустились на землю и постепенно погасли.

Название первых ракет говорило само за себя: «огни землетрясения». Перед нашим отъездом Атто послал секретаря к дону Паскатио, чтобы выяснить, не осталось ли в подвалах виллы Спада чего-нибудь от запасов свадебного фейерверка. Его предположение оказалось правильным, и Бюва заставил дворецкого объяснить ему в мельчайших подробностях, как устраивать фейерверк (к счастью, на собрании черретанов огня было предостаточно) и как хранить ракеты: никакой влаги, никакой тряски, держать все время направленными вперед. Как правило, «огни землетрясения» использовались для триумфального завершения пиротехнического представления, когда уши уже привыкнут к грохоту взрывов, но Бюва использовал их без предупреждения. К тому же кратерообразное расположение амфитеатра усиливало звук, что делало воздействие на толпу еще эффективнее. Использовав две ракеты «огня землетрясения», Бюва зажег разноцветную ракету фейерверка.

Аббат Мелани воспользовался тактикой Телемаха, сына Одиссея, который – как недавно напоминал нам Альбикастро – притворился перед собранием женихов, что сошел с ума, а потом, когда они не ждали от него этого, отомстил за своего отца.

Расчет Атто оправдался. Черретаны вели себя точно так же, как и женихи Пенелопы у Гомера: несмотря на всеобщую сумятицу, со сцены никто не сошел – ни глава черретанов, ни двое его коллег, ни Дреманиус, голландский переплетчик. Увидев фейерверк, они не могли понять, розыгрыш ли это, развлекательное зрелище или нападение. Угонио стоял рядом с ними. Он сделал все очень быстро и точно. Когда первая красная ракета поднялась в небо и взоры всех в амфитеатре устремились к ней, фледдерер запустил свои пальчики в вещевой мешок голландского переплетчика. Вытащив трактат, он вложил туда книгу, которую Мелани дал ему в карете. Обе книги были внешне совершенно одинаковыми. Должно быть, Атто или Бюва было нетрудно найти книгу такого же размера в пергаментном переплете и без надписи, с такой же обложкой, какую аббат заказал бедняге Гаверу для своего трактата. «Голландцы Уничтожают голландцев», – шепнул мне Мелани несколько минут назад.

Только сейчас я понял: благодаря намеку Альбикастро нам удалось украсть трактат о тайнах конклава из сумки Дреманиуса.

* * *

В этой праздничной, хотя и немного сбитой с толку толпе черретанов сейчас каждый спрашивал соседа, кому пришла в голову великолепная идея устроить фейерверк.

– Пойдемте, синьор Атто.

– Мы не можем, мы должны подождать, пока… Бюва! А вот и вы, три тысячи чертей! Все, нам пора отсюда выбираться.

– А Угонио? – спросил я.

Я взглянул на сцену. Фледдерер стоял сейчас с другой стороны, повернувшись к нам спиной. Более красноречивого знака и представить себе было нельзя: мы должны были уходить из амфитеатра сами, а он выйдет другим путем.

Мы поторопились к тайному ходу.

– Нет, не так, – шепнул Атто. – Делайте, как я.

Вместо того чтобы повернуться и двигаться против направления толпы, туда, где находился проход, аббат Мелани сделал несколько шагов спиной вперед и лицом к сцене, так что его поведение не очень бросалось в глаза.

Но было уже слишком поздно: полуголый черретан, давно заподозривший нас в чем-то, снова заметил меня и Бюва и попытался показать двум громилам, где мы находимся. Они бросились в толпу, пытаясь нас найти. В конце концов они нас заметили и начали охоту.

– Синьор Атто, они послали двух парней, чтобы нас задержать, – сообщил я.

Тем временем мы продолжали выполнять свою нелегкую задачу – продвигаться к двери через толпу, да еще и так, чтобы не вызвать подозрений.

Расстояние между нами и нашими преследователями быстро сокращалось. Сорок шагов. Пятнадцать. Дверь, которая вела к тайному ходу, уже была видна. Десять шагов до мордоворотов. Восемь.

Внезапно мое внимание привлекло движение неподалеку от нас. За спинами преследователей появился силуэт Угонио. Вот он бежит вперед, его останавливают, он оборачивается, пытаясь высвободиться, чья-то рука вырывает у него книгу Атто, Угонио защищается и вырывает книгу назад, побег продолжается, ненова руки, тянущиеся к трактату, переплет рвется…

– Бюва! – приказал Атто, словно напомнив о предыдущей договоренности.

Я не понял, что он имел в виду. Громилы уже находились от нас всего в шести шагах, и я присмотрелся к ним внимательнее. Они были грязными, как все черретаны, но очень мускулистыми и с остановившимся взглядом. Я инстинктивно догадался, что эти люди очень хорошо знают, как причинить боль.

– Но где же… ах да! – воскликнул Бюва и бросился прямо на черретана, державшего в руке факел.

Пламя раскрасилось в разнообразные цвета – красный, белый и желтый с голубоватыми переливами. Огненное колесо загорелось и начало бросать свои спирали на Угонио и его преследователей. Бюва правильно определил направление, подпалив бикфордов шнур в нужном месте и бросив ракету с удивительной точностью. Толпа тут же расступилась, как Красное море перед народом Моисеевым.

Тем временем после всех церемоний и речи нового главы наступил момент, посвященный Вакху: на трибуну оратора собирались поставить огромную бочку, чтобы присутствующие могли удовлетворить свои низменные инстинкты. Емкость, которую несли уже пьяные черретаны, казалась тяжелой, как стадо буйволов. Она преградила путь нашим преследователям.

Все остальные уже скрылись в тайном проходе, и я успел увидеть, что первому из громил размозжило ногу и он корчился от боли, а второй кричал на испуганных нашей ракетой носильщиков и пытался вытащить своего приятеля из-под бочки, которую они от страха на него уронили. От дыма фейерверка у всех слезились глаза, наступил хаос, только увеличивший панику среди черретанов.

Больше я ничего не видел. Из щели закрывшейся за мной двери последний раз повеяло едким, гнилостным запахом черретанов, словно это было дыхание спящего дракона.

Далее меня поразила освежающая чистота ночного бриза, подувшего нам в лицо, когда мы выбрались на свободу. Мы пошли через поля по траве – нужно было избегать тропинок, чтобы не столкнуться с кем-то нежданным. Всю дорогу мы прислушивались и присматривались, пытаясь обнаружить Угонио. Впрочем надежда на то, что он добрался до выхода, была очень слабой, ведь его раскрыли, хотя мы ничего не слышали и не видели.

Атто выругался. Его трактат о тайнах конклава, ставший причиной смерти Гавера, остался у нашего Угонио, а тот попал в руки к черретанам. Фледдерер предал своих за деньги Атто, и эти деньги они наверняка найдут. И разорвут его за это на части.

Уставшие до смерти и опечаленные поражением, мы добрались до того места, где оставили Сфасчиамонти. Наши нервы были натянуты до предела. В последние минуты Атто немного отстал чтобы вытащить что-то, что он нес в кармане, и нам с Бюва пришлось его подгонять.

Сфасчиамонти пошел нам навстречу.

– Поторопитесь, скоро начнет светать, – поторопил он нас.

– Смотри! За тобой! – крикнул ему Атто.

Стражник быстро повернулся, испугавшись нападения.

Атто подошел ближе, выхватив что-то из кармана. В ночи выстрел его небольшого пистолета прозвучал сухо и резко. Вскрикнув от боли, Сфасчиамонти упал лицом на землю.

– Пойдемте, – только и сказал аббат Мелани.

У меня не хватило мужества оглянуться на огромную фигуру сбира, упавшую на траву в лужу крови.

* * *

Мы отправились туда впятером, а вернулись втроем. Угонио сейчас, наверное, линчевала толпа в амфитеатре, а Сфасчиамонти полз по полю в безумной надежде выжить.

Сев в карету, которая по-прежнему ждала нас за сараем, мы поехали обратно.

На немой вопрос в глазах кучера, заметившего, что Сфасчиамонти (который, собственно, и нанял его) и Угонио не было с нами, Атто коротко ответил:

– Они решили остаться на ночь.

Для убедительности Мелани сунул кучеру в ладонь золотые монеты. Это отбило у последнего желание задавать какие-либо вопросы.

И снова, как тогда, семнадцать лет назад, я украдкой глядел на лицо аббата Атто Мелани, столь знаменитого когда-то кастрата, доверенное лицо Медичи во Флоренции, друга Мазарини и многих князей в Европе, кардиналов, пап и королей, тайного агента его величества короля Франции. Я глядел и задавался вопросом: не вижу ли я на самом деле подлого преступника или еще хуже – хладнокровного убийцу.

С безжалостным спокойствием он выстрелил в бедного Сфасчиамонти. Такой решительности никто не сумел бы противостоять. Если бы я запротестовал, то меня, скорее всего, постигла бы та же участь, что и сбира.

Я сидел напротив аббата в карете. Ноги и руки у меня были холодными, одеревеневшими, на ощупь как мрамор. Бюва, которого захлестнули противоречивые чувства, вскоре не справился с такой нагрузкой и забылся глубоким сном, словно ребенок.

Атто постарался избавить меня от не очень приятной необходимости задавать вопросы. Казалось, он почувствовал сумятицу моих мыслей и попытался их успокоить.

– А ведь именно ты навел меня на эту мысль, – внезапно сказал он. – Во-первых, следует обратить внимание на легкость, с какой вор проник в мою комнату. Ты заметил мне это, когда мы осматривали комнату сразу после пропажи книги. Ты сказал тогда, что вилла Спада очень хорошо охраняется. И я решил кое-что проверить.

– Как? – спросил я, ничего не понимая.

– Спросил у вора, естественно. У Угонио. Он сообщил мне, что, по словам черретанов, их работа была не столь уж сложной, поскольку им помогал кто-то на вилле Спада.

– Так Сфасчиамонти нас предал… – пробормотал я.

Мне трудно было смириться с этой мыслью. Неужели Угонио и его приспешники могли подготовить кражу исключительно с помощью Сфасчиамонти?

– Угонио мог показать на Сфасчиамонти, только для того чтобы оклеветать нашего сбира, – возразил я. – В конце концов сбиры и фледдереры – известные враги.

– Да, это действительно так. Но сперва я сказал ему, что подозреваю дона Паскатио, которого фледдереры вообще терпеть не могут. Вот так я поймал его в ловушку.

– И?

– Во-вторых, ты снова-таки навел меня на интересную мысль упомянув о реформе корпуса стражников, о которой говорили на празднике. Если бы эту реформу провели, многие потеряли бы работу. В том числе и Сфасчиамонти. Итак, наш сбир боится за свое будущее, ему нужны деньги. А потом происходит эта невероятная история с шаром.

– Вы имеете в виду то, что произошло в соборе Святого Петра?

– Было очевидно, что именно он тогда помешал тебе забрать мой трактат, – странное, но достойное внимания совпадение, должен признать. Это было связано с Забаглией из собора Святого Петра, друга черретанов, а может быть, с кем-то из них самих, кто выполнял для Забаглии грязную работу. Я сделал вид, что поверил сбиру, когда он рассказывал, как нес тебя до виллы Спада, потеряв при этом – надо же! – мой трактат.

– А что же, как выдумаете, произошло на самом деле?

– Сфасчиамонти пытался добраться до шара раньше тебя, ведь он не хотел дать другому захватить трактат. И он вовсе не споткнулся и не упал, как тебе показалось, нет, он специально бросился на тебя всем своим телом, сбил с ног и ударил по голове, чтобы ты потерял сознание. Потом с помощью охранников, дружков Забаглии, он вытащил тебя оттуда.

Теперь я снова вспомнил, что, когда Сфасчиамонти принес меня после нашей неудачной вылазки в собор Святого Петра, Атто произнес какие-то таинственные фразы, сидя у моей кровати. Теперь я понял их смысл.

– Если я правильно помню, вы сказали: «Никому не удается спастись от смерти, если только ему не оказывает помощь кто-то, кто привык это делать». Вы имели в виду, что Сфасчиамонти спас меня от смерти и от ареста?

– Да, точно.

– Кроме того, вы говорили: «За каждой странной и необъяснимой смертью кроется государственный заговор, заговор тайных сил».

– Да, действительно. И это касается не только убийств, но всех краж, несправедливости, распутства, скандалов, от которых страдает народ, но никто ничего не в состоянии сделать. А вот государство может все, если у него есть такое желание. И не важно кто правит страной: король, папа или император. То, что черретанам так привольно живется в Риме, – наглядный пример тому. Это становится возможным потому, что отдельные сбиры или их начальники, тюремщики и губернаторы коррумпированы, а может быть, коррумпировано само государство, и черретаны, когда это необходимо, используют его в собственных целях. Всегда помни об этом, мальчик мой: счастлив тот преступник, который по приказу государства сеет страх и панику, ему наверняка удастся избежать тюрьмы. Но так будет только до того дня, когда переполнится чаша его тайного знания – тогда и преступникам придет страшный конец.

– Да, действительно, пару дней назад мне говорили, что слепые и калеки из братства святой Елизаветы подкупают стражников, чтобы спокойно просить милостыню.

– Да, я об этом знаю. Почему же тебя удивляет, что черретаны подкупили Сфасчиамонти?

И вправду, это подозрение мучило меня с того самого момента, как я услышал о братстве святой Елизаветы. Мучило не переставая, хотя я и не мог его сформулировать!

Но зачем же он помогал нам разоблачить Забаглию? А ведь именно поэтому мы могли понять, что ваш трактат находится в соборе Святого Петра.

– Я попросил его выяснить, кто тот человек, о котором говорил дон Тибальдутио. Конечно же, я не сказал ему, для чего нам эта информация, но ему самому хотелось выяснить, что мы будем с ней делать.

Я молчал, зализывая душевные раны.

– Сфасчиамонти не дурак, – продолжал аббат. – Он один из многих сбиров, имеющих финансовые проблемы и поэтому балансирующих на опасной грани между законом и преступлением. Они всегда ищут золотую жилу, которую могли бы разрабатывать: беглые убийцы; шлюхи, противозаконно использующие собственные квартиры для своего ремесла; сборщики налогов обворовывающие государство, и т. д. Их всех можно шантажировать. Найдя жертву, стражник дает знать о себе преступнику: он делает вид, что хочет арестовать его или конфисковать имущество. Так он выслуживается перед начальством, но на самом деле всегда останавливается за шаг до цели: при аресте он опаздывает на две минуты, на допросе забывает задать решающий вопрос при конфискации не заглядывает в ту комнату, где лежит наворованное имущество. За это жертва расплачивается с ним деньгами. Черретаны всегда откладывают деньги на подобные нужды.

– Но черретанов слишком много, чтобы они боялись…

– …боялись такого дурака, как Сфасчиамонти? Для тех, кто занимается противозаконной деятельностью, любой городской сбир подобен комару: если не можешь его прихлопнуть, попытайся выгнать в окно. С помощью денег это сделать очень легко, а вот если не давать взяток, то приходится идти на ненужный риск. А еще лучше – подружиться со сбиром, ведь пока он берет у тебя взятки, он заинтересован в том, чтобы все оставалось как есть. Ты же знаешь: если копаться в дерьме, то вонь распространится повсюду.

Я молчал как громом пораженный. Грубоватый, но честный стражник, которого, как мне казалось, я знал, оказался подлым коррумпированным ублюдком.

– Кто знает, давно ли Сфасчиамонти уже сидит на шее у черретанов, – сказал Атто. – Если он слишком близко подходит к цели и угрожает устроить серьезный переполох, они идут на некоторые уступки и он снова становится шелковым. Он очень хорошо все обставил при допросе Рыжего и Джеронимо: сфальсифицировал дату протокола, чтобы его нельзя было использовать, впрочем, как и найти. Какому судье может понадобиться протокол допроса прошлого века? Но вот информация в протоколе достаточно компрометирующая, поскольку речь там ид о сегодняшних событиях. Черретанам протокол как бельмо в глазу, ведь они хотят сохранить свою организацию в тайне и готовы хорошо заплатить, чтобы ничего не вышло наружу. Все идет своим чередом: он шантажирует их, а они платят. Работа в городской страже отвратительно оплачивается, да недавно ты сам рассказывал мне, что прелаты на вилле обсуждали, отчего городская стража в Риме такая коррумпированная.

– Но почему Сфасчиамонти не боится, что черретанам это рано или поздно надоест и они его убьют?

– Убьют его? Об этом не может быть и речи. Мертвый сбир – огромная проблема. Но вот если его подкупить, то все решается очень быстро и просто. Если его устранить, то еще неизвестно, кого поставят вместо него. А вдруг это будет какой-нибудь принципиальный человек, который не станет брать у черретанов деньги?

– А когда вы убедились во всем окончательно?

– После вашей попытки проникнуть в сферу в соборе Святого Петра мои подозрения возросли, но сегодня вечером я получил окончательное подтверждение своей догадки. Откуда, как ты думаешь, черретаны узнали, что Рыжий их сдал, как сказал Джеронимо?

– Сфасчиамонти, – проговорил я надтреснутым голосом.

Так значит, стражник помогал нам в расследовании, оказывая небольшие услуги, только для того, чтобы контролировать ход событий и сбить нас с толку, с горечью подумал я.

– Самое интересное, что мне пришлось ему заплатить за помощь. Получается, деньги шли к нему с двух сторон: и от меня, и от черретанов, – сказал Атто, язвительно улыбаясь.

А это вы придумали насчет фейерверка?

Я решил устроить его только в крайнем случае, чтобы вызвать переполох и воспользоваться всеобщей паникой. Идея твоего господина Спады завершить празднество пиротехническим представлением спасла нам жизнь. Ты только в последний момент узнал о том, что произойдет в амфитеатре. Понимаешь, я не имел права рисковать. Ведь ты мог проговориться Сфасчиамонти.

Я почувствовал, что краснею. Несмотря на свою благосклонность ко мне и дружбу, Атто в решающие моменты воспринимал меня, как простофилю, которому ни в коем случае нельзя доверять важные секреты. Тут уже ничего не поделаешь, подумал я. Шпион всегда остается шпионом. Он одинок и относится с недоверием даже к своим друзьям.

– Но почему вы взяли его сегодня ночью с собой?

– Чтобы проконтролировать. Он думал проследить за нами но все вышло наоборот. Угонио по моему указанию запретил Сфасчиамонти идти с нами в амфитеатр. Так он не сумел помешать нашим планам. Естественно, сбир ничего не мог возразить, в противном случае он вызвал бы массу подозрений, ведь, в конце концов, я плачу ему за то, чтобы он выполнял мои распоряжения. Возможно сбир и попытался бы тайно проникнуть в амфитеатр, чтобы выдать нас, но вот только он не знает, где тайный ход.

Я смотрел в пустоту перед собой. Этого просто не могло быть! Неужели я настолько не разбираюсь в людях? Неужели Сфасчиамонти и правда такой подлый и злой? Я вспомнил, как впервые повстречался с этим грубоватым, но смелым стражником, вспомнил, как он жалел, что не может убедить губернатора возбудить дело против тайной организации черретанов. Вспоминал этого сбира, которого могло отвлечь от работы только одно: визиты к матери…

– Кстати, – сказал Атто, словно прочитав мои мысли, – я поручил Бюва в перерыве между работой в библиотеке посетить священника в том квартале, где живет Сфасчиамонти, и порасспросить его немного. Знаешь, он обнаружил кое-что действительно интересное.

– Что?

– Мать Сфасчиамонти умерла шестнадцать лет назад.

Я молчал, опечаленный своей наивностью. А ведь Атто понял, что Сфасчиамонти нас предал, по собственным наблюдениям и информации, которая большей частью поступала от меня. Но вот я эту информацию логически сопоставить не сумел.

– Одного не понимаю, – вскинулся я. – Почему вы раньше его не разоблачили?

– Это один из самых глупых вопросов, которые ты мне когда-либо задавал. Подумай о Телемахе.

– Снова он? – раздраженно воскликнул я. – Я уже понял, что история Телемаха навела вас на идею отвлечь черретанов фейерверком. Но я, честно говоря, не понимаю…

– Гомер описывает Телемаха как умного, образованного и сильного человека, – перебил меня Атто. – Он хвалит его в каждом стихе. Но что говорит о нем Эвмей, свинопас, который так его любил? Он утверждает, что один из богов помутил ему рассудок. А его собственная мать, столь верная мужу Пенелопа? Она кричит о том, что Телемах лишился и разума, и духа. И это говорят те, которые любят его больше всего, делая такой вывод из его поступков. Они не разглядели тончайшей мудрости и осторожности его, казалось бы, неразумных действий. А знаешь почему?

– Он делает вид, что он сошел с ума, чтобы женихи, оккупировавшие дворец Одиссея, ничего не заподозрили, – ответил я. – Но еще раз повторяю, я не понимаю, что…

– Подожди и послушай меня. Телемах скрывал свою хитрость под маской безумия, чтобы заманить женихов в смертельную ловушку с луком Одиссея. Он сам говорил о том, что Зевс лишил его рассудка, а он радуется и смеется, глупый мальчишка. Чтобы спровоцировать своих жертв, Телемах попытался сам завладеть луком, с которым мог управиться только его отец. И продолжал свой спектакль до того момента, как Одиссей взял лук и победил всех женихов.

– Я понимаю, – наконец-то сказал я. – Выдавали Сфасчиамонти понять, что доверяете ему, до того момента, пока у нас не появилось преимущество.

– Именно так. Если бы я разоблачил его раньше, мы никогда ничего не узнали бы от Рыжего, не добрались бы до Угонио, и так далее.

Вы очень умело все провернули: вам удалось пригреть змею на груди так, чтобы она вас не укусила, – с изумлением протянул я, не думая в тот момент, что аббат беспечно послал меня с предателем на задание.

– Кроме того, – иронически подметил Атто, – было очень трудно избавиться от Сфасчиамонти раньше. В конце концов, не мог же я во время празднества на вилле Спада всадить ем добрую порцию дроби в задницу!

* * *

Мы ехали в первых лучах утренней зари. Усталость давила на веки, но слишком много вопросов терзали мой разум.

– Синьор Атто, – спросил я, – почему вы ругались, когда глава черретанов сказал, что книга принадлежит иностранному священнику, который хотел найти их тайный язык?

– Ну наконец-то ты задал мне правильный вопрос. В этом-то вся проблема.

– Но почему?

Это была проблема неправильной постановки цели. Если ставятся неправильные цели, объяснил Атто, то ничего хорошего не получится.

Первой неправильной целью был кардинал Албани. Теперь мы знали, что он никак не связан с кражей манускрипта Атто.

Второй неправильной целью был Ламберг. Мы думали, что посол императора стоял за этой кражей, потому что нуждался в достоверном анализе и данных, приведенных Атто в этой книге, написанной для «короля-солнце». Еще одна ошибка.

– Ламберг – очень набожный, верующий человек. Вместо того чтобы быть послом, ему надо было бы жить придворной жизнью в Вене, наслаждаться олениной и штруделями, как все его соотечественники, и заботиться о мирных австрийских землях своего лена. Он тоже не связан с кражей моего трактата.

– Но почему вы так в этом уверены?

– Я так уверен потому, что никто не заказывал черретанам моей книги. Она нужна была им самим.

– Самим? Зачем?

– Помнишь, что сказал Угонио, когда мы были возле терм Агриппины? Он буркнул, что черретаны нервничают, поскольку кто-то украл у них новый тайный язык. Это подтвердил и Джеронимо, тот черретан, которого сегодня допрашивал Сфасчиамонти. Тогда слова Угонио показались мне бессмысленными, но все равно не шли из головы. Новый язык. Мы знаем, что у черретанов есть тайный язык, арго, или как он там называется. Мы знаем, что это намного более серьезная штука, чем та просто-таки смешная феня, которую ты слышал, падая с террасы на Камподи Фиоре.

– Вы имеете в виду… Трелютрегнер?

– Да, именно. Их тайный язык использовал идиоматические выражения, которые мы понимали благодаря словарику, составленному Угонио. Постепенно он становился все понятнее для посторонних, и черретаны решили обновить его. Помнишь, что говорил нам Бюва? Арго – это язык, которому много столетий, но он постоянно меняется. Как только непосвященные начинают понимать, о чем идет речь, черретаны немного изменяют его, как раз настолько, чтобы язык снова стал непонятен. Но на этот раз кто-то украл ключ к новому языку, правила, по которым он должен функционировать, или что-то вроде того. Именно это Джеронимо пытался сказать нашему дорогому Сфасчиамонти и его товарищам. Возможно, украли просто лист бумаги, на котором были написаны правила построения фраз и понимания обновленного арго.

– Да, я слежу за ходом ваших рассуждений, – сказал я, чувствуя, как во мне растет понимание.

– Итак, став жертвами такой кражи, черретаны решили сделать все возможное, чтобы вернуть себе этот столь важный для них листок. Ты со мной согласен?

– Да, конечно.

– Вот видишь. А что они всеми силами пытались отобрать у меня?

– Ваш трактат! Вы что, хотите сказать, что тайный язык черретанов – в вашем…

– О нет, это не то, что я написал. Я ничего не знаю о языке черретанов. Но вот сам этот лист, если быть точным, находится в книге.

– Это как?

– Ты знаешь, как делают переплет из пергамента? Такой, как сделал бедняга Гавер?

– Его делают из… клей на использованной бумаге! Теперь я понимаю! Указания по использованию тайного языка были вклеены в переплет! Угонио тоже говорил, что этот странноватый черретан, голландский переплетчик, должен был отклеить переплет.

– Вот именно. Он должен был вытащить из переплета моей книги лист с описаниями правил нового тайного языка. Действительно, бумага для переплетов обычно приклеивается исписанной стороной.

– Так они специально пригласили специалиста из Голландии чтобы он вытащил оттуда этот лист? Я вот только одного не понимаю: как этот лист попал туда?

– Ну что за глупости! Переплетчик туда его вклеил. Гавер. Он сделал это случайно, понятное дело.

– Поэтому черретаны ворвались к Гаверу и все там перерыли. Они искали вашу книгу!

– А бедняга при этом умер от ужаса, – печально добавил Атто. – Но только ты, наверное, помнишь, что, когда они явились к Гаверу, он уже отдал книгу, и они ушли ни с чем. Они поняли это, когда просмотрели все, что удалось утащить у Гавера. Это были лишь горы использованной бумаги.

– И поэтому они поручили Угонио украсть у вас трактат.

– Именно. Фледдерер шел на дело наверняка. У меня не было других книг в новом переплете. Впрочем, ему не так уж и легко было найти нужную книгу: ни он, ни черретаны не знали ее содержания.

– Да, я понимаю. Но как этот лист попал в мастерскую к Гаверу? И как черретаны вышли на его след?

– Напряги память. Может быть, ты помнишь, что сегодня вечером неподалеку от сцены стоял парень, показавшийся нам знакомым. Мы думали, что уже видели его где-то.

– Да, но я никак не мог понять, где же мы с ним встречались. Может быть, мы видели его, когда он просил милостыню. А может быть, он был с другими попрошайками в тот вечер, когда мы преследовали Рыжего и Джеронимо.

– Нет, это не так. И все же ничего удивительного здесь нет. Мы видели его всего несколько секунд. Между прочим, я разглядел его получше, чем ты, ведь это мне он всадил нож в руку.

– Черретан, которого Сфасчиамонти преследовал перед виллой Спада!

– Да, именно он. И то, что сегодня вечером он стоял рядом с руководителями всей этой братии, с Угонио и этим маленьким уродцем, как же его там звали… да, точно, Дреманиусом, совсем несовпадение. Этот парень – ну, тот, кожа да кости, который ударил меня ножом, – должен был в тот день куда-то отнести лист с шифром тайного языка. Он столкнулся с нами, лист упал и затерялся среди других бумаг. Так он попал в мой переплет. После указаний Сфасчиамонти черретанам ничего не стоило обнаружить мастерскую Гавера.

– Но почему тот черретан вообще стал бить вас ножом возле виллы Спада?

– Он на меня не нападал. Это был несчастный случай. Сфасчиамонти увидел его неподалеку и понял, что он что-то затевает. Сбир попытался задержать его, а потом побежал за ним. У Сфасчиамонти оказалась отличная интуиция: черретан нес с собой новый ключ для расшифровки арго. Возможно, он был посланником: приближалось собрание черретанов, как мы теперь знаем, и подготовка к нему шла полным ходом. Во время бегства парень держал нож в руке, чтобы защищаться, если его догонят. Потом он столкнулся со мной и поранил меня так, что рука до сих пор болит. Нож он потерял. Неудивительно, что Сфасчиамонти тогда отобрал у меня нож. Наверняка он сделал это, чтобы никто не забрал у него расследования дела.

– Но почему черретаны не могли сразу же заказать себе новый список правил, вместо того чтобы красть трактат?

– А другого списка не существует, насколько я понимаю.

– Откуда вы знаете?

– Тут нужно только сложить два и два. Бюва рассказал нам, что по традиции лишь глава черретанов может устанавливать новые правила. Он пишет их собственноручно и зачитывает во время всеобщего собрания перед представителями всех подразделений организации. Представители заботятся о том, чтобы новый канон распространился. В свою очередь, Угонио сообщил нам, что предстоят выборы нового руководителя, так как прежний умер. Умер единственный, кто знал содержание этого листа: его создатель.

– Собрание уже было объявлено, может быть, много месяцев назад, – продолжил я ход его мысли. – Множество черретанов стекалось со всей Италии, и для того чтобы сочинить новые правила, времени не оставалось.

– Да, это очевидно. Представь, если им срочно требовалось создать новый уникальный язык вместо того, который придумал умерший руководитель, что могли придумать эти оборванцы всего за неделю?

– Просто невероятно, – протянул я, немного помолчав. – Никогда не подумал бы, что Сфасчиамонти так яростно преследует именно того, с кем ведет дела.

– Вот это как раз ясно как божий день. Коррумпированные сбиры – первые, кто является на место преступления или туда, где такое преступление подозревают. Они издалека чуют деньги, которые можно добыть шантажом.

Помедлив, он вытер пот со лба изящным носовым платком.

– Как вы думаете, он выживет?

– Не беспокойся. Перед тем как стрелять, я позаботился о том, чтобы он повернулся ко мне спиной. По двум причинам. Во-первых, он предатель, а предателям всегда стреляют в спину. Во-вторых, я целился ему в ягодицу, единственную часть тела, где нельзя раздробить кость, а риск гангрены практически сводится к нулю.

Осведомленность аббата Мелани о гангренозных воспалениях, вызванных огнестрельными ранами, позволила мне предположить, что в прошлом ему часто приходилось с этим сталкиваться. Как и каждому истинному шпиону.

Когда мы вернулись, солнце уже совсем взошло. Мы остановились не слишком близко к вилле Спада, чтобы выйти из кареты незамеченными.

Атто устал до смерти. Нам с Бюва приходилось поддерживать его под руки, чтобы он добрался до своей комнаты. Слуги на вилле уже привыкли к тому, что мы приходим и уходим когда хотим, и сделали вид, что ничего не заметили.

Улегшись в кровать, аббат Мелани закрыл глаза и приготовился к тому, чтобы уснуть. Он лежал так, словно был мертв. Я уже хотел выйти, когда заметил, что Атто наморщил нос, словно ему мешал какой-то неприятный запах. Глаза у меня устали не меньше, чем у Атто, но я заметил движение за занавеской. Внизу у пола в ее складках скрывалась пара отвратительных башмаков.

«Это никогда не кончится», – подумал я. Меня раздирали страх и раздражение. Незваный гость не шевелился, вероятно опасаясь нашей реакции. Бюва, Атто и я застыли, каждый ждал, чтобы другой начал действовать первым.

– Выходи, кем бы ты ни был, – наконец-то произнес аббат, хватаясь за пистолет.

Стало очень тихо.

– Чтобы казаться все же целителем, а не лжецом, нижайше прошу позволить передать вашему драгоценнейшему и высочайшему светлейшеству этот скромный результат моих старательнейших изысканий, – услышали мы чье-то хриплое робкое бормотание.

Из-за шторы высунулась чья-то рука с сильно изорванной книгой, которую, казалось, переехали колеса сотен карет.

– Мой трактат! – воскликнул Атто, выхватывая книгу, и резким движением отодвинул складки занавеси в сторону.

Угонио, который выглядел еще хуже, чем обычно, не стал вдаваться в подробности. Он объяснил, что сумел сбежать от черретанов только благодаря фейерверку, который зажег Бюва незадолго до того, как мы оттуда убежали. Вырвавшись на свободу, Угонио тщательно избегал тропинок, поэтому мы его и не видели. В Риме ему повезло: он украл лошадь из неохраняемой конюшни хотя это был чудовищный риск. Владелец лошади мог догнать его и убить: он вооружился до зубов и гнался за Угонио на молодом коне. И вот теперь он приехал, чтобы отдать обещанную книгу и получить заслуженный гонорар.

Аббат Мелани не стал уделять ему особого внимания. Его переполняла радость, оттого что трактат снова с ним. Он открыл первую страницу, и я собственными глазами увидел то, за что готов был рисковать жизнью.

Атто с гордостью прочитал мне фронтиспис:

– «Тайные мемуары. Важнейшие результаты последних четырех конклавов и многочисленные наблюдения папского двора в Риме».

– Будьте так добры простить мою нижайшую просьбу, но уж не откажите в любезности, коль скоро вас не затруднит, выдать мне последнюю часть заработанного, – поторопил нас Угонио, массируя плечо.

Рука у него была перевязана, а на лице виднелись следы запекшейся крови.

– Что случилось? – спросил Атто, поднимая голову от своего труда. Он до сих пор не понял, что Угонио могли схватить, когда он пытался выкрасть трактат.

– О, это сущая мелочь, небольшое недоразумение.

Ответ был слишком расплывчатым, и Атто начал терять терпение.

– И что это ты хочешь мне сказать? Учитывая то, сколько денег я тебе дал, ты чуть не попался с моим трактатом, и называешь это небольшим недоразумением?! – зарычал аббат.

Фледдерер смущенно молчал. Его ранение было очевидным свидетельством того, что, когда он забрал книгу у черретанов, что-то пошло не так. Ему все-таки пришлось рассказать нам, что же произошло. Сперва Угонио в своей излюбленной манере долго и многословно объяснял, используя крайне образные и вежливые выражения, что у великого легата Дреманиуса на шее была цепочка с очень интересной реликвией: маленьким деревянным распятием, к которому был прикреплен кулон с зубом, – в нем Угонио, с его чутьем на вещи, моментально узнал зуб из святых мощей Лебена, голландского святого.

– Черт побери, это меня не интересует! Ты же не для того туда пришел, чтобы… – Атто запнулся и поднес ладонь ко рту. Глаза у него сузились и стали колкими, как два кинжала, готовые вот-вот ударить. – Продолжай.

Угонио стал рассказывать свою историю дальше, сдабривая ее двусмысленностями и метафорами. Уже вытащив трактат Атто из сумки великого легата, он не сумел противиться искушению. С кошачьей грацией он наклонился к уху голландца и принялся нашептывать ему какую-то чушь. Паника, вызванная фейерверком, продолжалась, и все собрание превратилось в вопящую толпу идиотов. Угонио удалось одной рукой расстегнуть цепочку на шее голландца: он сделал вид, что потерял равновесие и чуть не упал на свою жертву («Очень изящный и полезный прием!» – радостно сообщил он). Голландец даже не понял, что в этот момент его грабили. Распятие скользнуло к животу великого легата, а Угонио подхватил его и сунул в сумку.

– Я так и думал, – пробормотал Атто, с трудом сдерживая гнев. Мы с Мелани знали, что фледдереры крали все, что угодно но их истинной страстью были священные реликвии – неважно настоящие или поддельные. Доказательств этой нездоровой страсти мы получили достаточно семнадцать лет назад. К сожалению, неудержимое желание завладеть какой-то реликвией проявлялось именно в тот момент, когда на карту было поставлено что-то очень важное. Жадность Угонио была наказана. Голос фледдерера от смущения становился все тише и тише.

Когда через несколько минут великий легат почесал свою грязную, вшивую грудь, он увидел, что у него украли зуб святого Лебена. Тут же он обнаружил и пропажу трактата, чего в противном случае никогда бы не случилось. Угонио пришлось бежать и только благодаря силе своего отчаяния и фейерверку, устроенному Бюва, ему удалось улизнуть от своих бывших союзников.

– Дреманиус оказался простачком, которого легко надуть – закончил свою речь фледдерер, сияя от удовольствия.

Его радость от подобных мошенничеств была наивной и искренней.

– Ах ты прохвост! Идиот! Животное! – раскричался Атто. – Я потратил на тебя кучу денег, чтобы вернуть мой трактат, а вовсе не для того, чтобы ты занимался своим дурацким дерьмом!

Обвиняемый молчал. Его лицо мгновенно приняло обычное жалобное выражение, за которым скрывалась животная жадность, свойственная примитивным натурам.

– Я хочу спросить у тебя только одну вещь: где же теперь священная реликвия? – спросил я, в ужасе и изумлении от неумолимой тяги этого человека к воровству.

Словно крестьянин, достающий своего лучшего кролика из клетки, чтобы показать его покупателям, Угонио вместо ответа вытащил из накидки коробочку. Кулон с зубом святого Лебена. Его трюк удался.

– Теперь черретаны приложат все возможные усилия, чтобы выяснить мое местоположение, – сказал он испуганным голосом. – По причине трусости своей я должен с огромнейшей скоростью направить стопы свои подальше отсюда. Полагаю, что путь мой должен лежать в Виндобоно.

– Ты возвращаешься в Вену? – удивился Атто, вкладывая ему в здоровую ладонь кошель с деньгами. Угонио проверил содержимое кошеля, ведь в конце концов он заслужил эти деньги, и улыбнулся довольный.

Мы знали, что Угонио был родом из столицы империи и поэтому с такими странностями говорил на итальянском. Но мы и представить себе не могли, чтобы черретаны так ожесточенно его преследовали, что он вынужден теперь возвращаться на родину.

– Как бы то ни было, я могу предположить, что после этого святого года у тебя не будет проблем со средствами, чтобы вернуться на родину, – заметил Атто.

Угонио не смог скрыть довольную ухмылку.

– Чтобы казаться все же целителем, а не лжецом, нижайше прошу позволить отметить, что празднования по случаю святого года были весьма удовлетворительны и богаты. Я вынужден буду сокрыться в преотдаленнейшей и упокоительнейшей резиденции и попытаться не вызывать к себе интереса сбродоищ.

Аббат Мелани, этот гений цинизма, кажется, даже проникся к нему милосердием.

– А разве ты не можешь на время уехать в Неаполь, который находится всего в нескольких часах езды отсюда, а потом, когда все уляжется, возвратиться обратно?

– Черретаны неумолимы, убивательны и очень злодолгопамятны, – возразил Угонио, подходя к окну, через которое он, вероятно, и влез в комнату. – По счастью моему высочайшему, им удалось овладеть тем, что они столь жадно вожделели.

Он указал на трактат, который Атто наконец-то мог называть своим, и исчез.

Я не знал, увижу ли его еще когда-нибудь. В этот момент я обратил внимание на то, что переплет книги разорван, и вспомнил, что видел в амфитеатре, как книгу рвали, в то время как Угонио пытался убежать от преследователей.

Черретаны добились своего: новые правила тайного языка остались в их руках.

Атто глядел в окно кареты на холм Джианиколо, мимо которого мы проезжали, на виллы, зелень садов, мягкие изгибы деревьев и на город в долине, защищенный башнями с символами христианства и вечной власти Церкви, на купол собора Святого Петра.

Я хотел бы, чтобы Атто поддержал меня в моих рассуждениях но он был настроен скептически, высмеял меня и заставил замолчать, отвергнув свои собственные принципы. Я не мог сказать, было ли это непонимание, зависть, огрехи старости или же он действительно думал, что мои умозаключения – не имеющие смысла фантазии. Кто знает, вероятно, мои идеи действительно были глупыми рассуждениями дурачка, верящего в чудовищ. Лишь один человек, возможно, знал ответ на этот вопрос. Возможно.

Мы приблизились к своей цели, и кучер остановил лошадей. Я вышел из кареты, подошел ко второй дверце и помог Атто выйти.

Остаток пути мы не спеша прошли пешком. Подойдя к собору, мы задержались, чтобы полюбоваться фасадом. Приставив ладонь к глазам, чтобы защититься от палящего солнца, Атто посмотрел на окна верхних этажей, которые в монастырях традиционно отводились тем, кто хотел остановиться в городе инкогнито. Может быть, за одним из этих окон стояла она.

Мелани стоял неподвижно, уставившись на окна, словно приехал сюда исключительно для этого.

– Кажется, вам придется преодолеть очень много ступенек, – попытался пошутить я, чтобы вернуть его к реальности.

Он не ответил. Я взял его под руку. Не знаю, хотел ли я так поторопить его, чтобы он постучал в ворота монастыря, или пытался как-то утешить. Замявшись, Атто протянул мне запечатанное письмо.

– Возьми. Передашь это ей, как только увидишь ее.

– Я? Что это значит? Она ждет вас, и к тому же вам нужно сказать мадам очень много важных вещей и задать ей много вопросов. Разве вы не хотите…

Атто отвернулся и посмотрел на старую деревянную скамейку. которую кто-то там поставил.

– Я думаю, мне придется пока что посидеть здесь, – сказал он.

– Но почему… Вам плохо? – воскликнул я.

– О нет, я себя замечательно чувствую. Но я хочу, чтобы к ней пошел ты.

Я был поражен.

– Вы что, хотите сказать, что вообще не пойдете туда?

– Я не знаю, – медленно прошептал Атто.

– Она не поймет, почему вы не пришли.

– Иди, мальчик. Может быть, я тебя догоню.

– Но что она подумает, увидев перед собой незнакомца? И что я ей скажу? Придется сообщить ей, что ваши годы уже не те и вы предпочли подниматься по лестнице как можно медленнее.

Аббат улыбнулся.

– Просто скажи ей, что у меня уже годы не те. Этого будет достаточно.

Я никак не мог подавить раздражения и изумления. Атто сложил мои пальцы на письме.

– Вы собираетесь совершить глупость, – слабо запротестовал я. – И кроме того…

Атто повернулся передо мной на каблуках и пошел к деревянной скамейке.

В этот самый момент (я не знаю, было ли это совпадением или сестры ордена следили за нами)дверь монастыря открылась. Сестра высунула голову из дверного проема и вопросительно посмотрела на меня. Она ждала, чтобы я вошел внутрь.

Я взглянул на Атто. Тот сел на лавку, повернулся ко мне и поднял руку: жест, означающий и прощание, и приказ уходить. Я успел бросить на него последний взгляд, и сестра закрыла за мной дверь.

Я снова находился в коридоре, окруженный ни с чем не сравнимой атмосферой женских монастырей, с их молодыми монашками и настоятельницами, молитвами и всенощными в предрассветных сумерках. Я пошел за своей проводницей вверх по ступенькам и длинным коридорам, пока мы не остановились перед дверью. В комнате слышался женский голос.

– Погодите немного. Сядьте сюда, – сказала мне монашка – Через некоторое время постучите в дверь, и вас впустят, а мне, к сожалению, нужно идти к матушке настоятельнице.

Что же было написано в том письме, которое я держал в руке? Было ли это послание Атто для мадам коннетабль или письмо, написанное Людовиком IV, королем Франции, для его возлюбленной Марии? А может быть, и то и другое…

Мелани писал ей, что когда они увидятся, он вручит ей кое-что, что изменит ее мнение о счастье короля. Что он хотел этим сказать? Ответ содержался в письме, которое сейчас было у меня в руках. Времени оставалось мало, но я уже принял решение. Печать Атто и так была плохой, можно было подумать, что он недостаточно крепко прижал ее к бумаге.

Я был готов приподнять занавес над интимнейшей сердечной драмой этих трех старых людей.

И я развернул письмо.