— У меня для вас важное сообщение, доктор Беквит.

— Я сейчас немного занят. Давайте позвоню вам попозже.

— Вообще-то я предпочел бы поговорить с вами лично, профессор.

Срочный телефонный звонок оторвал Роберта Беквита от заключительного заседания кафедры перед концом семестра. Звонили из французского консульства.

— Можете приехать в Бостон к пяти часам? — спросил второй секретарь.

— Но ведь уже половина пятого, — возразил Роберт.

— Я вас подожду.

— Это так важно?

— Полагаю, что да.

В полном недоумении Роберт пошел через холл в комнату, где его дожидались остальные пять преподавателей кафедры статистики МТИ[1]. Обратив их внимание на незначительность повестки дня по сравнению с великолепной погодой, он предложил разойтись до осени. Как всегда, раздалось одно возражение.

— Должен заявить, Беквит, это как-то не совсем профессионально, — недовольно проворчал Герберт Гаррисон.

— В таком случае ставлю вопрос на голосование, — ответил Роберт.

Результат голосования оказался пять к одному в пользу каникул.

К этому времени шоссе почти опустело, и до Лексингтона он добрался слишком быстро. Времени не хватало. Чтобы взять себя в руки. Чтобы собраться с мыслями. Черт побери, что я ей скажу? Как я посмотрю ей в глаза?

— Ты почему так поздно являешься домой, Роберт? Девятилетняя Паула постоянно разучивала роль его жены.

— Заседание кафедры, — отвечал Роберт, притворившись. Будто не заметил, что младшая дочь, игнорируя строжайший запрет, опять назвала его по имени.

На кухне Джессика Беквит, в свои двенадцать с половиной лет изображавшая двадцатипятилетнюю, беседовала с матерью. Тема: психи, кретины, зубрилы.

— Говорю тебе, мама, во всей нашей школе нет ни одного порядочного мужчины.

— Что тут происходит? — спросил Роберт, входя в кухню и целуя двух старших женщин. Он твердо решил вести себя естественно.

— Джесси недовольна качествами представителей противоположного пола, вернее, полным отсутствием таковых в ее школе.

— Так может, перевести тебя в другую школу? — шутливо предложил он.

— До чего ж ты все-таки бестолковый, папа. Весь штат Массачусетс — один сплошной ослиный заповедник. Затхлая провинция.

— Что случилось? Кто-нибудь умер?

На сей раз Джессика со своим мрачным взглядом на мир оказалась даже проницательнее, чем сама предполагала. Все сидели на кухне и завтракали, то есть все, кроме Джесси, которая соблюдала диету. Поедая сухие хлопья, размоченные обезжиренным молоком, вдобавок разбавленным кипяченой водой, она комментировала семейные дела.

— Доедай свой завтрак, — приказала ей Шейла, пытаясь делать вид, что все нормально.

— У тебя жуткий вид, папа, — сказала Паула.

— Я вчера допоздна работал, — отвечал он, надеясь, что его младшая «жена» не заметит, что он провел бессонную ночь у себя в кабинете.

— Ты слишком много работаешь, — сказала Паула.

— Он хочет приобрести мировую известность, — объяснила сестре Джесси.

— Но он уже и так ее приобрел, — ответила Паула и повернулась за подтверждением к матери. — Правда, мама? Ведь папа уже знаменит везде и всюду?

— Да, — сказала Шейла. — Абсолютно всюду.

— Кроме Стокгольма, — вмешалась Джесси, бесцеремонно прерывая поток лести.

— А что там находится? — спросила Паула, попавшись на приманку.

— Нобелевская премия, дура! Твой отец мечтает о бесплатной поездке в Швецию и о более приличном столике в факультетском клубе. Теперь до тебя дошло, куриные мозги?

— Джесси, — пыталась урезонить ее Шейла, — не оскорбляй сестру.

— Мама, само ее существование является оскорблением для любого индивидуума, наделенного нормальным интеллектом.

— Хочешь, я вымажу тебе физиономию арахисовым маслом? — осведомилась Паула.

— Замолчите обе, наконец, — сказал Роберт. — Нобелевский комитет учитывает манеры членов семьи.

— Ох уж мне эти американские мужчины, — ни с того ни с сего вздохнула Джессика.

— Извини, я не совсем поняла, что ты хочешь сказать, Джесси, — заметила Шейла.

— Американские мужчины целиком и полностью находятся во власти честолюбия. Поэтому они так провинциальны.

— Тебя это очень волнует? — осведомился Роберт.

— Я просто рассматриваю этот феномен с точки зрения социологии.

Паула подошла к отцу и встала перед ним, чтобы заслонить его от словесных снарядов враждебно настроенной старшей сестры.

— Папа, она просто тебя дразнит. А когда тебя нет, она все время хвастается. Старается произвести впечатление на мальчишек.

— Врешь! — завопила Джессика, покраснев от возмущения.

Соперничество дочерей на мгновение отвлекло родителей от того, что их занимало, и они обменялись улыбками. Но тотчас вспомнили, что это утро — не такое, как обычно, и спрятали свои улыбки, надеясь, что дети не успели ничего заметить.

— Ты хвалишься перед всеми членами футбольной команды, — сказала Паула, тыча пальцем в сестру.

— Умолкни, слабоумная, — слегка смутившись, отвечала Джессика.

— Сама ты слабоумная!

— Дети, успокойтесь, пожалуйста! — рявкнула Шейла, начиная терять терпение.

— В этом доме есть только одно дитя, — возразила Джессика, не замечая растущего раздражения матери.

— Милые дамы, — вмешался Роберт. — Я намерен довезти вас до школьного автобуса. Прямо сейчас. — Он озабоченно глянул на Шейлу.

— О’кей, — согласилась Паула и побежала складывать учебники.

— Официально заявляю, что я против принудительных поездок на автобусе.

— Джесси, но ведь ты же едешь не куда-нибудь, а в школу, — сказал Роберт.

Джессика посмотрела на отца. Ясно, что он ее ненавидит. Презирает ее убеждения. И вообще. С некоторых пор она стала подозревать, что он ей вовсе не отец. В один прекрасный день мать признается, что они с Жан-Поль Сартром… — «Скорей, Джесси!» — Но пока мама все еще на его стороне.

Роберт ждал девочек, стоя у двери.

— Послушай, ты еще будешь здесь, когда я вернусь? — робко спросил он у Шейлы.

— Не знаю, — отозвалась она.

Спустя две недели Роберт шагал взад-вперед в зале ожидания международных рейсов аэропорта Логан в Бостоне.

За последние дни, полные волнений и забот, он без конца разговаривал по телефону с Луи Венаргом. Обсуждали разные детали поездки мальчика в Америку. Один месяц — и ни днем больше. За это время Луи должен во что бы то ни стало найти какую-то альтернативу сиротскому приюту.

Жан-Клоду Луи должен был сказать, что он приглашен в Америку старыми друзьями его матери. Вполне правдоподобная идея — ведь Николь наверняка рассказывала сыну, что когда-то целый год проучилась в Бостоне.

Однако ни при каких обстоятельствах Луи не должен говорить мальчику, что Роберт Беквит — его отец.

— Ну конечно, Роберт. Как скажешь. Я знаю, тебе не легко. Я понимаю.

В самом деле? — подумал про себя Роберт.

Они воззрились на него с самыми разнообразными чувствами.

Шейла испытала внутренний трепет. Она думала, что подготовилась к этому. Но оказалось, что нет. Мальчик, стоявший посреди ее гостиной, — его ребенок. Сын ее мужа. Шок немного превзошел все ее ожидания. Ибо теперь она поняла: какая-то часть ее существа все время отказывалась признать правду. Но теперь деваться было некуда. Перед ней стояло доказательство ростом в четыре фута.

— Здравствуй, Жан-Клод. Добро пожаловать. — Это все, на что она была способна. Каждое слово далось ей с мучительным трудом. Заметил ли он, что она даже не улыбнулась?

— Спасибо, мадам, — отвечал он. — Я очень вам благодарен за приглашение.

— Привет, я Паула.

— Очень приятно, — улыбнулся он. — Я очень вам благодарен за приглашение.

Наконец, заговорила единственная аристократка.

— Жан-Клод, je suis Jessica. Avez-vous fait un bon voyage[10].

— Oui, mademoiselle. Votre francais est eblouissant[11].

— Что? — Джесси приготовилась к тому, чтобы говорить на французском языке, но отнюдь не к тому, чтобы его понимать.

А Роберт наблюдал за беседой младшего поколения и думал: господи ведь все эти трое мои дети.

— Он отлично говорит по-английски, а ты жутко говоришь по-французски.

— Паула! — огрызнулась Джесси и полным ненависти взором мысленно отправила сестру на гильотину.

— А по-французски тоже означает «очень жутко» или «очень хорошо», — дипломатично заметил Жан-Клод.

Джессика успокоилась. Предстоит замечательное европейское лето.

— Мадам?

Жан-Клод приблизился к Шейле. Порывшись в своей сумке, он вытащил оттуда комок… глины? С виду предмет напоминал тяжелый обрубок окаменевшей жевательной резинки. Мальчик протянул его Шейле.

— Что это такое? — заинтересовалась Паула.

Жан-Клод порылся в своем словаре, но не мог найти нужное слово. Он обернулся к Роберту.

— Как по-английски condrier?

— Пепельница, — ответил тот и вдруг вспомнил, что Николь курила. Вообще в Сете, кажется, курили все.

— Спасибо, — повторила Шейла. — Это… это ручная работа?

— Да, — сказал мальчик, — я сделал ее на уроке керамики.

— Я тоже занимаюсь керамикой, — сказала Паула, желая показать гостю, что между ними очень много общего.

— О, — сказал Жан-Клод.

А ведь он красавчик, подумала Паула.

Шейла взяла подарок. Он хотел сделать ей приятное. Это трогательно. Керамическая пепельница с подписью: Герен 16.6.78.

— Voules-vous doire quelque chose[12]? — спросила Джессика, готовая помчаться за коньяком, минеральной водой или любым другим напитком, который придет на ум французу.

— Non, merci, Джессика, je n’ai pas soif [13].

— Je comprends[14], — гордо объявила она. На этот раз она и впрямь поняла. Мадемуазель О’Шонесси может подавиться от злости.

— Как дела во Франции, Жан-Клод? — спросила Паула, стараясь вновь привлечь к себе внимание.

Роберт счел за лучшее прекратить разговоры.

— У нас будет достаточно времени, чтобы все обсудить, девочки. Жан-Клод наверное очень устал. Правда, Жан-Клод?

— Да, немножко, — признался мальчик.

— Твоя комната как раз напротив моей, — объявила Паула.

Джесси просто кипела от ярости. Если эта девчонка будет и дальше так нагло заигрывать с гостем, то она, Джессика, просто умрет от унижения. Что он может подумать?

— Я отнесу наверх его вещи, — сказал Роберт жене.

— Нет, давай я. — Она взяла зеленый чемодан (уж не принадлежал ли он ей?), сказала: — Сюда, Жан-Клод, — и пошла вверх по лестнице.

— Спокойной ночи, — застенчиво проговорил мальчик, повернулся и последовал за ней.

Как только они скрылись они из виду, Роберт подошел к бару.

— Симпатичный! — восторженно объявила Паула.

— А вы ходячее невежество, мадемуазель Беквит, — прошипела Джесси, — у вас нет ни малейшего понятия о том, как следует разговаривать с европейцами.

— Катись куда подальше, — отвечала ей Паула.

— Уймитесь, девочки, — сказал Роберт, успевший подкрепиться «Джонни Уокером». — Ведите себя в соответствии со своим возрастом.

Обиднее упоминание о возрасте для Джесси ничего на свете не было.

— Папа, если ты меня ненавидишь, имей по крайней мере смелость заявить об этом прямо, как подобает мужчине.

— Джесси, я тебя люблю. — Он обнял дочь, прижал ее к себе и поцеловал в лоб. — Ты просто замечательно говоришь по-французски, я понятия не имел, что ты сделала такие успехи.

— Ты правда так считаешь, папа?

Ну вот! Сразу заговорила, как двенадцатилетняя девчушка, жаждущая отцовского одобрения.

— Разумеется, — уверил ее Роберт.

— А он шикарно говорит по-английски, — сказала Паула. — Хотя ему всего девять лет.

— У него был частный учитель английского языка, — пояснил отец.

— Да ты что? Может, он знатного рода? — с надеждой в голосе спросила Джесси.

— Нет, — сказал Роберт. — Его мать была сельским врачом.

— А отец?

— Я точно не знаю, — уклончиво отозвался Роберт, — но, по-моему, он не принадлежал к аристократам.

— Он очень самостоятельный, — сказала Шейла.

— В чем это выражается?

Они сидели в спальне. Остальные члены семьи уже крепко спали.

— Он ни за что не позволил мне распаковать свои вещи. Заявил, что распакует их сам, — сказала Шейла и добавила: — Может, я была слишком холодна?

— Нет. Как ты себя чувствовала?

— А ты как думаешь?

— Ты вела себя изумительно, — сказал Роберт, пытаясь взять ее за руку. Она отодвинулась.

— Он взял эту сумку с собой в постель. Наверно, там все его сокровища. — Ее голос звучал как-то отчужденно.

— Вполне возможно, — сказал Роберт, мысленно пытаясь отгадать, что может носить с собой в качестве утешения девятилетний мальчик.

Он проводил ее взглядом, когда она пошла в ванную чистить зубы. Через несколько минут она появилась в халате поверх ночной рубашки. С некоторых пор у Роберта возникло подозрение, что при нем она теперь стесняется раздеваться.

Присев на край кровати, Шейла принялась заводить будильник. (Интересно, зачем. Ведь у нас отпуск?). Ему хотелось ее обнять, но зиявшая между ними пропасть из простыней и подушек казалась слишком широкой, чтобы ее переступить.

— Шейла, я люблю тебя.

Сидя к нему спиной, она продолжала возиться с будильником.

— Шейла?

Наконец, она обернулась.

— У него твои губы, — сказала она.

— Серьезно?

— Странно, что ты сам не заметил.

Шейла сбросила халат и зарылась в одеяло. Молча пролежав некоторое время, она обернулась и сказала:

— Глаза у нее, наверно, были карие.

— Я не помню, честно.

Шейла глянула на него и с меланхолической улыбкой сказала:

— Да брось ты.

Потом взяла подушку, свернулась клубочком в углу кровати и произнесла:

— Спокойной ночи.

Он наклонился и поцеловал ее в щеку. Она не шевельнулась. Он обнял ее. Она никак не реагировала. Он смутно надеялся, что физическая близость сможет как-то улучшить дело. Но теперь ему стало ясно, слишком уж они отдалились друг от друга.

Он повернулся на свою сторону и взял свежий номер «Американского статистического журнала». Лучше всякого снотворного. Ну и занудство, подумал он, лениво перелистывая особо скучную статью о стохастических процессах.

— Роберт?

От неожиданности он даже вздрогнул.

— Что, милая?

Он повернулся к ней. Лицо ее было искажено гримасой боли. И тем не менее она казалась совершенно беззащитной.

— Что я такого сделала? Или, вернее, не сделала?

— Не понимаю, о чем ты?

— Ты мне так и не сказал, почему ты это сделал.

— Что я сделал? — Он отлично знал, о чем речь, но хотел выиграть время.

— Что было во мне такого, что заставило тебя завести роман?

Проклятье! Неужели она не понимает. Что это была… как бы это получше выразить… слабость? Случай? Что он может сказать в свое оправдание?

— Шейла, ничего такого в тебе не было…

— Значит, это было в нас обоих. А я думала, что мы были счастливы.

— Конечно, мы были счастливы. Мы и сейчас счастливы. — Последние слова он произнес с надеждой и убежденностью.

— Да, были, — сказала она и снова отвернулась. Чтобы уснуть.

О господи, подумал Роберт. Это несправедливо. Я ведь даже не могу вспомнить, почему это произошло.

— Послушай, Беквит, сегодня на вечере встречи со студентками Вассаромского колледжа, будут шикарные девочки.

— Я занимаюсь, Берни.

— В субботу вечером, когда двести красоток из Вассара украсят своим присутствием наш кампус?

— У меня на будущей неделе экзамен.

— У всех экзамены. Вот тебе и надо расслабиться и отдохнуть.

Роберт Алан Беквит, студент предпоследнего курса Йельского университета, положил на стол учебник математики и откинулся на спинку изъеденного молью кресла в общежитии Брэнфордского колледжа, которое они делили с Берни Акерманом.

— Берни, ты рассуждаешь так, словно каждый уикенд путаешься с какой-нибудь девицей.

— Пытаюсь, Беквит. Надеюсь, ты хоть это должен признать.

— Конечно, Акерман. Ты просто молодец.

— Во всяком случае, делаю все, что в моих силах.

— И все равно попадаешь впросак. Впрочем, я тоже. Я хоть не ставлю себя в дурацкое положение. К тому же, я поступил в Йель, чтобы получить образование.

Берни уставился на товарища.

— Послушай, осел ты несчастный. Вечеринка бесплатная. Значит, Йель считает охоту на юбки частью своей образовательной программы.

— Берни, я себя знаю. Я человек застенчивый и робкий. Я лишен твоего несравненного шарма и остроумия. Я не конкурентноспособен…

— Другими словами, ты боишься.

— Да, боюсь. — Роберт снова погрузился в числовой анализ.

Берни молча стоял рядом.

— Беквит…

— Берни, иди на танцы, а меня оставь в покое.

— Беквит, я тебе помогу.

— Да брось ты. Ты и себе-то помочь не можешь.

— У меня есть секретное оружие.

— Вот и используй его.

— Не могу. Ростом не вышел.

Роберт поднял глаза. Берни его заинтересовал.

— Если я одолжу тебе секретное оружие, ты пойдешь? Пойдешь?

Роберт вновь откинулся на спинку кресла.

— Что еще за оружие?

— Так ты пойдешь или нет?

— Ладно. Вечер все равно пропал. Хоть кружку бесплатного пива выпью.

Берни не стал спорить. Достаточно того, что он уговорил приятеля отбросить свою обычную сдержанность и броситься в пучину светских наслаждений. Чем черт не шутит — применив секретное оружие, он может даже одержать победу.

— Пойду приму душ, — сказал Роберт, все больше нервничая.

— Ты уже принимал душ после обеда, идиот. Пошли. Через час все это стадо погрузят в автобусы и увезут обратно.

— Можно хотя бы побриться?

— Беквит, на тебе столько же волос, сколько на консервированном персике. Бери мое оружие, и мы полезем в самое пекло.

— Ладно, где оно? — со вздохом осведомился Роберт.

У Берни от нетерпения даже глаза заблестели.

— Оно висит у меня в шкафу. Давай скорей! — Теперь он уже скакал взад-вперед по комнате.

Роберт надел спортивную куртку с названием своего колледжа, умылся и причесался. Потом, обрызгав одеколоном «Олд Спайс» все мыслимые и немыслимые места, вернулся в гостиную, посреди которой стоял коротышка Берни, держа в руках… всего лишь обычный предмет мужского туалета.

— Это еще что? — нахмурился Роберт.

— Знаешь, что это, Беквит? Знаешь?

— Ну да, какой-то паршивый галстук.

— Который означает, что его носитель получил приз университетской футбольной команды.

— Но я его вовсе не получил, — возразил Роберт.

— Зато я получил.

— Так ты же не игрок, а менеджер, Берни.

— А что, на галстуке это написано? Написано?

— Берни, я же в футболе слабак, вешу всего 65 килограммов.

— Зато у тебя рост 185! Надень под куртку два, три свитера и будешь хоть куда. Поверь, девчонки сразу отличают футбольный галстук от всякого другого. При виде такого они мигом заводятся и тут же, не сходя с места, снимают трусы.

— Да уймись ты, Беквит.

— Пошли, Беквит. Это твой великий шанс…

Когда в следующий уикенд он ее поцеловал, все было решено. Он знал. Что это любовь на всю жизнь. Не спрашивайте, как он это узнал. Он просто был абсолютно уверен, и все.

За несколько минут, предшествовавших тому судьбоносному объятию, когда он провожал ее от столовой Вассара до общежития, он в последний раз отчаянно попытался вытереть свои ладони. Снова и снова тер их о свитер — и все без толку. Поэтому и не взял ее за руку, а вместо этого небрежно обнял ее правой рукой за плечи. За этим великим достижением, которое он мысленно репетировал всю предыдущую неделю, последовало нечто совершенно неожиданное — она обвила рукой его талию.

Что бы это значило? — подумал Роберт.

На взгляд любого случайного наблюдателя, это было всего лишь обычное студенческое свидание. Весь день они просидели в библиотеке друг против друга, читая учебники, потом сходили съесть пиццу «У Франческо» и возвратились в библиотеку, где оба, верные своему слову, действительно занимались изучением — не только наук, но и друг друга.

Выяснились необходимые биографические данные. Шейла была младшей из трех дочерей окружного врача в Фэрфилде, штат Коннектикут. Ее мать (единственный член демократической партии во всем городе), по словам дочери, была обозревателем отдела искусств в «Газетт». Родители Шейлы не только ни разу не разводились, но даже никогда о том не помышляли. Вследствие чего — по всей вероятности — обе сестры Шейлы очень рано вышли замуж.

Отец Роберта почти сорок лет преподавал математику в Пенсильванском университете. За это время он опубликовал два учебника и собрал большую коллекцию анекдотов («Так вот откуда у тебя такое чувство юмора»). Мать Роберта умерла, когда ему едва исполнилось семь лет, и Беквит старший счел за лучшее определить сына в хорошую школу-интернат. К счастью, от Лоренсвила было меньше часа езды до Филадельфии, и поэтому все уикенды отец с сыном проводили вместе. Однако будние дни оставались довольно мрачными, пока на сцене не появился Берни Акерман. Уже тогда он был законченным психом, ходячей спортивной энциклопедией и фанатически верным другом.

— Благодаря Берни я познакомился со своей будущей женой, — сказал Роберт Шейле за тем обедом «У Франческо».

— Да? — на лице ее изобразилось изумление.

— С вами, — пояснил он.

Она засмеялась.

— Я не шучу, — настаивал он.

— Но ведь мы едва знакомы, — возразила она, глядя в сторону.

— Шейла, к своему третьему свиданию Ромео и Джульетта были уже мертвы.

— Вы что, помешались?

— Да. На вас.

Этот разговор происходил за десертом и кофе. В тот вечер вопрос о супружестве больше не поднимался. Роберт решил, что уже все сказал. А Шейла думала, что он ее попросту дразнит.

Но он ей и в самом деле нравился. Поэтому-то она и обняла его за талию.

На ступенях Джослин-Холла как всегда толпились парочки, обмениваясь прощальными поцелуями.

— Жаль, что вам так далеко до Йеля. — сказала Шейла.

— Попросите меня остаться, — парировал Роберт.

— Вы никогда не говорите серьезно.

— Вот тут вы глубоко ошибаетесь, мисс Гудхарт. Я еще никогда не был более серьезным.

То, что произошло затем, стало потом предметом многолетних споров. Кто первый решил поцеловаться?

— Я, — неизменно настаивала Шейла.

— Да брось ты, Шейла. Ты же просто оцепенела.

— А ты…?

— Я был совершенно спокоен. И когда я понял, что ночью ты не на секунду не сомкнешь глаз, решил тебя утешить.

— Роберт, кого ты из себя строишь?! Я отлично помню, как ты стоял, мычал, мямлил, бормотал нечто невнятное насчет экзаменов и каждую секунду поглядывал на часы.

— Врешь, Шейла.

— Вот я и растаяла.

— Ах, вот оно что!

— И сказала себе: если я сию минуту его не поцелую, он может впасть в ступор.

— Ты говоришь, как врач скорой помощи.

— Да, я дочь врача, и могу с первого взгляда безошибочно поставить диагноз. Кроме того, я была уже в тебя влюблена.

— Тогда какого черта ты мне этого не сказала?

— Боялась, что ты еще раз сделаешь мне предложение.

— И что?

— И я его приму.

— Давай, Шейла, выкладывай. Я желаю все знать.

— О чем?

— О парне, с которым ты целовалась.

— Его зовут Роберт.

— Фамилия? Профессия? Как, когда и с каких пор?

Допрос вела Марго Фултон, страстная поклонница изящной словесности, роковая женщина, острячка, поставщица последних новостей и кладезь житейской мудрости. Современная Аспазия[15] Джослин-Холла. А также владелица личного телефона, которым она разрешала пользоваться некоторым небожительницам, обитавшим в общежитии Вассарского колледжа. Шейла принадлежала к числу лиц, удостоенных ею этой чести еще в те давние времена, когда она встречалась со своим школьным другом Кеном. (Впоследствии он получил стипендию Фулбрайта, уехал учиться в Англию и, по словам Марго, «подло бросил тебя, как и следовало ожидать от такого подонка».)

— Послушай, Шейла, я просто изнываю от любопытства. Расскажи все как было. Он делал какие-нибудь попытки?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, Марго, — упрямо твердила девушка.

— Да брось ты, не стесняйся своей закадычной подруги. — Это звание Марго, как всегда, присвоила себе самолично. — Кстати, — добавила она, — я провела фантастический уикенд.

— Да?

Марго якобы нехотя дала подруге подробный отчет.

— Думаю, что это любовь. То есть, я хочу сказать, настоящая страсть. Его зовут Питер, он играет в поло и считает меня абсолютной секс-бомбой.

— Марго. Надеюсь, ты не…

— Воздерживаюсь от комментариев, Шейла.

По общежитию ходили слухи, будто Марго не девственница. Ходили также слухи, будто данный слух пустила она сама.

— Где ты с ним познакомилась? — спросила Марго, внезапно меняя тему.

— В прошлый уикенд на танцах в Йеле, если ты способна этому поверить.

— На танцах! Я уже сто лет на них не хожу. Хотя с Рексом я именно на танцах и познакомилась. Помнишь Рекса?

— Кажется, помню.

— Это был настоящий вулкан, ты просто не представляешь. Кстати. Какого он роста?

— Кто, Рекс?

— Да нет же, этот твой йелец. Я не успела разглядеть: он сильно наклонялся, чтобы тебя поцеловать?

Не испытывая особого желания сыпать на мельницу сплетен Марго данные о росте, весе и других габаритах Роберта, Шейла сочла за лучшее ответить вопросом на вопрос.

— А он милый, правда?

Но Марго продолжала ее допрашивать.

— Он серьезный человек или так, очередной подонок и сексуальный маньяк?

— Он симпатичный, — ответила сама себе вслух Шейла, а про себя добавила: он и правда очень, очень симпатичный.

— В баскетбол играет?

— Не знаю, я не спрашивала.

— Так о чем же вы говорили?

— Так, обо всем понемногу, — сказала Шейла, не желая поделиться ничем из того, о чем они беседовали.

— Ох, — отозвалась Марго, — это звучит очень пикантно. Но если он баскетболист, тебе повезло. Баскетболисты лучшие любовники на свете. Так, по крайней мере, говорят. Впрочем, Дуглас слегка меня разочаровал.

Шейла не стала расспрашивать, кто такой Дуглас. Она и так знала, что за этим последует.

— Поскольку он привык к победам на баскетбольной площадке у себя в Принстоне, он вообразил, что сможет победить меня с первого раза. Грязный подонок. Ты помнишь Дугласа?

— Да, звезда Принстона, — предположила Шейла.

— Во всяком случае, он воображал себя звездой. У него было больше рук, чем у осьминога щупальцев. Я так возмутилась, что запретила ему мне звонить. А помнишь, что он после этого сделал?

— Что?

— Так больше никогда и не позвонил. Даже чтобы извиниться. Подонок вонючий. Но твой йелец, кажется, и впрямь привлекателен. И что ты намерена?

Не твое дело, подумала Шейла. Впрочем, она знала, что несмотря на свой длинный и грязный язык Марго, в сущности, ничего дурного не имела в виду, потому уклончиво ответила:

— Время покажет.

— Когда ты с ним снова увидишься?

— В следующий уикенд. Я поеду туда.

— Понятно. Кстати, у него есть друг?

— Могу спросить. Но я думала, что ты уже сыта по горло студентами.

— Конечно, но я же для тебя стараюсь. Ты нуждаешься в моем жизненном опыте.

— Ты хочешь сказать, что на будущий уикенд никто не назначил тебе свидание. Так или нет?

— Да, случайно так. Питер слишком инфантилен, чтобы приглашать меня с места в карьер. Если хочешь, можешь завтра воспользоваться моим телефоном.

— Спасибо, Марго, — ответила Шейла, зевая во весь рот.

— Приятных сновидений, — сказала Марго, поняв намек. — До завтра.

И отправилась поговорить по душам с очередной жертвой. Шейла вытянулась на постели и улыбнулась. Интересно, серьезно он говорил или нет, подумала она.

— Спасибо за автомобиль, Берни.

— Ты им воспользовался?

— Конечно. Съездил в Вассар.

— Знаю, что съездил. Я имел в виду заднее сиденье, идиот!

Пришлось Роберту удовлетворять интеллектуальную любознательность соседа и друга.

— Да, раз десять, не меньше.

— Врешь.

— А шесть тебя устроит?

— Да брось ты заливать, Беквит.

— Ладно. Если говорить честно, я ее поцеловал. Один-единственный раз.

Был четвертый час ночи, всю неделю шли экзамены, но Роберт не спал и делился с другом некоторыми искусно подобранными, но не совсем четкими деталями.

— У меня такое впечатление, что она тебе нравится, Беквит.

— Да, пожалуй. (Наименьшее, что можно сказать!)

— Неужели она и вправду так хороша собой?

Конечно, болван ты этакий. Ты бы тут же упал в обморок, если б она хоть раз взглянула на тебя своими зелеными глазами. Но никаких подробностей ты не узнаешь. И Роберт скрылся за глухой стеной эрудиции.

— Иными словами, она несколько толстовата?

Роберт улыбнулся.

— Ты не веришь, что я способен заарканить настоящую красотку, Берни?

— Честно говоря, не верю. То есть, я не пойму, что она могла найти в тебе.

— Не знаю, — с каменным лицом ответил Роберт, после чего встал и пошел к себе в спальню.

— Ты куда?

— Хочу поспать. Спокойной ночи.

Очутившись в своей крохотной тесной комнатушке, он закрыл дверь, взял лист бумаги и написал:

Самое смешное, что они действительно поженились. Не так скоро, как им обоим хотелось, а только в июне 1960 года — через неделю после того, как Шейла окончила колледж. Все были счастливы, хотя во время их длинной помолвки мать Шейлы, которая хотя и «до небес превозносила» Роберта, время от времени все же пыталась уговорить дочь не торопиться с замужеством.

— Вы оба еще так молоды. Почему бы сперва не пожить в свое удовольствие?

— Именно этого я и хочу. Но я хочу пожить с ним!

У Дэна Беквита подобных сомнений не возникало.

— Она замечательная девушка, — сказал он сыну. — Просто замечательная.

Медовый месяц они провели на Багамах, где Роберта, не привыкшего к тропикам, хватил сильный солнечный удар. Его молодая жена превратилась в сиделку.

— Может, это бог наказал нас за то, что мы в свое время не дождались свадьбы, — сказала Шейла, почти уверовав в справедливость этих слов.

Роберт мог только застонать и попросить еще раз намазать ему горящую спину.

Легонько обрабатывай мазью ожоги, Шейла вновь подняла вопрос о божественном возмездии за их добрачные наслаждения.

— Шейла, — возразил вареный рак по имени Роберт, — даже если солнечный удар — наказание, это — ничтожная плата за целый год нашей любви.

Улыбаясь, она поцеловала его в плечо.

— О-о-ой! — только и смог выговорить он.

На вторую годовщину свадьбы Роберт спросил свою двадцатитрехлетнюю жену, не раскаивается ли она в содеянном.

— Раскаиваюсь. Мне следовало выйти за тебя в тот день, когда ты в первый раз сделал мне предложение.

— Вы все время вместе, — сказал как-то Берни, заехавший к ним из Йельской юридической школы. — Неужели вам никогда не бывает скучно?

— Нет. А почему ты спрашиваешь? — поинтересовался Роберт.

— Потому что мне порой становится скучно после двух-трех свиданий.

— Значит, ты еще не встретил подходящую девушку.

— Чепуха, Беквит. Тебе просто чертовски повезло.

— Конечно, повезло.

Лавры друга не давали Берни покоя. Спустя три месяца после этого разговора он помолвился с Нэнси Гордон, представлявшей собой сокращенное издание Шейлы. Никто не верил, что из этой затеи выйдет толк. Толк, однако, вышел, и через год у них родился сын.

Ни Роберт, ни Шейла не могли вспомнить ни единого дня, который они провели друг без друга. Рука об руку они завершили курс в своих университетах. В Кембридже, пока Роберт работал над докторской диссертацией в МТИ, а Шейла начала работать в издательстве Гарвардского университета, они рука об руку прогуливались по берегу реки Чарльз. Раза два в месяц друзья приходили к ним на обед. Все они, подобно Берни, смотрели на Беквитов с умилением и мечтали о таком же счастливом браке для себя.

В отличие от своих бывших однокурсников, которые избрали профессией литературу, государственное право или даже медицину, Роберту и Шейле ни разу не пришлось метаться в поисках работы. Правительство США назначило Роберту стипендию, да еще армия США каждое лето платила ему — за то, что он с удовольствием разгадывал для нее всякие статистические загадки. А благодаря жалованью Шейлы они даже позволили себе такую роскошь, как сезонный абонемент на симфонические концерты. Они могли бы и путешествовать, но Шейла предпочитала проводить лето в Кембридже. Потому что ей нравился этот город и нравилась ее работа. Начинала она с печатанья деловых писем, потом стала вычитывать гранки, и, наконец, ей доверили самостоятельно редактировать рукописи ученых авторов. В четвертую годовщину свадьбы она пригласила Роберта на обед в ресторан «У Дрейфуса», оплатив счет только что полученной от издательства кредитной карточкой для представительских.

— Все, что тебе требуется, это обещание отдать свою следующую рукопись в наше издательство, — объявила она, излучая профессиональную гордость.

Следующую? Он еще не написал ни одной. Он даже не закончил свою диссертацию. Но он чувствовал себя настолько обязанным университетскому издательству за этот обед стоимостью в 27 долларов 50 центов, что решил тем же летом во что бы то ни стало ее закончить.

Осенью, уже заняв должность преподавателя, он переработал диссертацию в книгу, и прежде чем для Шейлы наступило время позаботиться об их следующем юбилейном обеде, «Гарвард Юниверсити Пресс» уже приняло ее к изданию.

Не желая плестись в хвосте событий, Марго закатила Свадьбу Года (ее собственные слова) с Робби Эндрю, сом из семейства Риджфилдских Эндрюсов. Пышность свадьбы и медового месяца превзошла только пышность развода шестнадцать месяцев спустя. Направляясь в Европу залечивать перенесенную травму, Марго ненадолго навестила Беквитов в их миниатюрной квартирке на Эллере-Стрит.

— Господи, — шепнула она Шейле, когда Роберт вышел из комнаты с кофейными чашками, — он так… так возмужал. Он что — гири поднимает?

— Нет.

— Но он же наверняка что-то подобное делает, Шейла.

Шейла слегка улыбнулась и пожала плечами. Но Марго уже взяла след.

— Шейла, ты покраснела.

— Еще чего!

— Да ладно тебе! От меня ничего не скроешь. Как он? Зверь, небось, ненасытный. — О господи, Шейла! Если ты мне ничего не расскажешь, я умру от любопытства прямо тут на твоем новом ковре.

— Не знаю… Мы, наверно, оба ненасытные…

Теперь покраснела Марго.

— Чтобы один человек мог откликнуться на боль другого, между ними должно существовать полное доверие.

Роберт с лихорадочной поспешностью записывал.

— Тебе вовсе не обязательно записывать все подряд, — шепнула ему Шейла.

— Т-ш-ш, слушай, — отвечал Роберт, продолжая покрывать бумагу каракулями.

Инструктор, стройная женщина атлетического сложения с голландским акцентом, закончила вводные замечания.

— Теперь, дамочки, берите подушку и садитесь на пол. А вы, джентльмены, садитесь рядом, так, чтобы смотреть на них сверху вниз.

Десяток беременных женщин послушно уселись в кружок на полу Кембриджского образовательного центра для взрослых. Ритье Германе принялась объяснять им, как дышать во время родов.

Роберту уже стало неловко от столь передового подхода к обязанностям родителя. А что если я вдруг потеряю сознание, подумал он. Он смотрел на свою очаровательную жену, которая, сидя у его ног, делала ритмичные вдохи и выдохи, и с растущим волнением внимал дальнейшим инструкциям.

— И не забывайте, что ваш муж — тренер. Он регулирует и контролирует ваше дыхание.

— Ты это записал, Роберт? — улыбнулась ему с пола Шейла.

— Да, родная.

— Смотри, не забудь, потому что я буду делать только то, что ты мне прикажешь, — шутливо предупредила она мужа.

Здорово, подумал он. Теперь-то я уж непременно грохнусь в обморок.

Отрабатывая на спине у Шейлы методику массажа крестцово-поясничной области, Роберт окинул взглядом помещение. Только в Кембридже можно увидеть такое странное сборище — шофер такси, несколько студентов, нервный нейрохирург и восточно-африканский принц. И даже какой-то старикашка не меньше сорока с молодой женой. Женщин объединяла гордость от сознания, что впереди их ждет материнство, и чувство, что сейчас они танцуют в каком-то слоновьем балете. Мужчин объединял страх.

Всех, кроме старикана. Он так увлекся, что даже уселся на пол и вместе с женой проделывал все упражнения. Роберт просто позавидовал его раскованности. Такой ни при каких обстоятельствах не оставит свою жену в беде.

— Знаешь что, Роберт, попробуй посмотреть на все с моей точки зрения.

Разговор происходил в ресторане «Бартли» после первого занятия. Куда они зашли подкрепиться.

— А какой вид открывается с пола?

— Я видела, как все они смотрят на своих жен. Помнишь, например, нахального типа в коричневом твидовом пиджаке, который показался тебе таким самоуверенным?

— А что в нем такого особенного?

— Он даже не уверен, что ребенок его.

— Ты с ума сошла!

— Можешь мне поверить. Он смотрел на часы чаще, чем на жену. Он бы даже закурил, если бы Ритье его не остановила.

— А как вел себя я? — спросил Роберт, явно нуждаясь в поддержке.

— Не мне тебя судить, Роберт. Ты — самый очаровательный из всех мужей на свете.

Он поцеловал ее и ощутил приятный привкус майонеза на губах.

— Он сам застелил постель! — восхищенно сообщила матери Паула.

— Ну и хорошо, — на Шейлу это известие явно не произвело впечатления. — Не понимаю, что тут особенного?

— Я хотела ему застелить.

— Серьезно? Вот это уже удивительно. Ты и свою-то постель почти никогда не убираешь.

— Неправда.

— Ну, разве что под большим давлением.

— Что значит «под давлением»?

— Это когда тебя насильно заставляют что-нибудь сделать, — объяснила Шейла.

— Как ты провела время?

— Не плохо, — глухим голосом ответила Шейла. Она причесывалась перед сном.

— Но и не хорошо? — сказал Роберт, прикладывая к икрам лед, завернутый в полотенце. Он посмотрел на жену. Даже в старом вылинявшем купальном халате и с ночным кремом на лице она была очень красива. Он страстно жаждал ее близости.

— Нет, Роберт, конечно, не хорошо.

Она называла его Робертом в минуты крайнего эмоционального напряжения, в апогее любовного экстаза или в приступе очень сильного гнева.

— Ты думаешь, кто-нибудь заподозрил? — спросил он.

— Что заподозрил?

— Насчет того, кто он такой?

— Не думаю. Впрочем, мне на это в высшей степени наплевать.

Да, она очень сердится.

— Шейла, я…

— Важно то, что это знаю я.

— Я понимаю.

— Ничего ты не понимаешь. Ты не имеешь ни малейшего понятия, как мне все это тяжело. — Она присела на кровать и посмотрела на мужа. — Я не могу с этим смириться, Роберт.

Он хотел было напомнить, что она сама это предложила, но вовремя остановился. В конце концов преступник — это он.

— Так, может, лучше отправить его обратно? — Он безнадежно посмотрел на Шейлу.

Она изучала кончики своих длинных волос с целью отвлечь свои мысли от жестокого осуждения. Не позволить глубокому негодованию вылиться в слова.

— Я сама предложила его позвать и от своих слов не отказываюсь, но…

— Но что?

— Мне надо хоть немножко отвлечься. Невозможно делать вид, будто речь идет о каком-то случайном незначительном эпизоде. Это не так, и я должна время от времени куда-то уезжать.

— Конечно.

Что она хочет этим сказать? Ее слова сильно встревожили Роберта.

— Завтра я хочу съездить на один день в Бостон.

— Прекрасно. Отличная идея, — сказал Роберт, радуясь, что она не требует большего.

Она положила щетку для волос на тумбочку, потушила лампу и залезла под одеяло спиной к нему. На ней все еще был купальный халат.

Роберт приблизился к ней и прикоснулся рукой к ее правому плечу. Всего лишь дружеский жест, сказал он себе. На самом деле жест был вопросительным.

— Я приняла снотворное, Роберт, — не поворачиваясь, прошептала она.

— Я только хотел… — чуть было не сказал он. Но это была неправда, она сразу поймет, и будет еще хуже.

Не прошло и минуты, как Шейла уснула. Она его бросила. Он повернулся к своей тумбочке, взял из стопки журналов прошлогодний номер «Бостона» и погрузился в чтение.

Однако от чтения сон совсем прошел. Может, он выпил слишком много кофе в городе. Коварный кофеин. Так или иначе он был слишком возбужден, чтобы оставаться в постели. Осторожно встал, посмотрел на жену, спавшую глубоким, хотя и беспокойным сном, надел ночные туфли и вышел из комнаты.

В доме было холодно, и на лестничной площадке он надел спортивную куртку.

В гостиной он увидел Жан-Клода. Мальчик в одной пижаме сидел на диване и смотрел в окно на океан.

— Жан-Клод, — тихонько проговорил Роберт.

Мальчик испуганно обернулся.

— Ты не заболел?

— Нет, я просто не могу уснуть.

— Значит, нас таких двое. Ты не замерз?

— Да, немножко.

Роберт снял куртку и накинул ее на плечи мальчику.

— Благодарю вас, — сказал Жан-Клод.

— Хочешь молока?

— Да, пожалуйста, если можно.

— Пошли.

Светило теплое мягкое солнце. Легкие волны лизали берег бухты Кейп-Код. Мальчик в бейсбольной кепке Роберта на голове и с книжкой в руках одиноко сидел на пляже.

— Привет, Жан-Клод.

Он поднял глаза. Перед ним стояла Паула Беквит.

— Привет.

— Ты что читаешь? — спросила она, разглядывая его книжку.

— Histoire Generale. Всеобщую историю.

— Ух ты! Ты, наверное, очень умный.

— Да нет, — улыбнулся он, — не хочешь посидеть.

— Хочу. — Паула плюхнулась на песок, устроилась поудобнее и спросила: — Что нового в истории?

— Я сейчас читаю про Верцингеториг.

— А это что?

— Это первый французский герой. Он возглавил восстание Юлия Цезаря.

— Про Юлия Цезаря я, кажется, слышала.

— Он плохо кончил. Юлий Цезарь приказал его задушить.

— Ой! — Паула вцепилась в его шею в знак сочувствия доблестному покойнику. — Неужели во Франции вам разрешают читать такие жуткие вещи?

Мальчик пожал плечами.

— А картинки в твоей книжки есть?

— Да.

— Там нарисовано, как его душили?

— Нет, к сожалению, нет.

Паула на мгновение задумалась.

— С осени мы начнем проходить гигиену.

— А это что такое?

— Ты знаешь, что такое «сексуальное воспитание»?

— Кажется, знаю. — Жан-Клод был не совсем уверен, но не хотел в этом признаться.

— У вас во Франции проходят этот предмет?

— Наверное, проходят.

— Ну, например, ты знаешь, откуда берутся маленькие дети? — спросила Паула, наслаждаясь взрослым диалогом.

— М-м-м… да.

— Кто тебе про это рассказывал — мама или папа?

— Мама. Она была врачом.

— Да, я знаю. А почему твой папа тебе ничего не рассказывал?

Паула невольно вступила в область самых тайных тревог Жан-Клода.

— Моего отца при этом не было, — сказал он, надеясь, что она переменит тему.

— Значит, он тогда уже умер?

— Что?

— Мой папа говорил, что твой папа умер.

— А… — сказал Жан-Клод, не понимая, почему версия Роберта противоречит рассказу его матери. — Да… — голос его замер.

Паула между тем приготовилась к дальнейшим расспросам.

— Какой твой любимый цвет? — спросила она.

— Цвет моря, — ответил Жан-Клод.

— Но ведь это не один какой-нибудь цвет. Море иногда зеленое, а иногда синее.

— Вот это мне и нравится.

— Здорово, — отозвалась Паула. — Ты на самом деле необыкновенный человек, Жан-Клод.

— Спасибо. Ты тоже.

— Правда? Ты правда так думаешь? Послушай, ты на каком языке разговаривал по телефону, на французском?

— Да, — слегка смутившись, отвечал Жан-Клод.

— Звучит шикарно. Я скоро начну учить французский и как-нибудь приеду к тебе в гости.

— Это будет замечательно.

— Угу… — Паула пришла в восторг от этого приглашения. — А с кем ты разговаривал? Со своим другом?

— Да.

— Это мальчик или девочка?

— Ни то, ни другое.

— Значит, это твоя собака? — совершенно серьезно спросила Паула. Жан-Клод рассмеялся.

— Нет, это старый друг моей мамы. Его зовут Луи Венарг. Он много лет был мэром нашего города.

— Ну да? О чем он с тобой разговаривал?

— Так, о том о сем. Сказал, что будет звонить каждую неделю и узнавать, как я поживаю.

— Жаль, что у меня нет такого друга.

Мальчик грустно посмотрел на нее. Глаза его ясно говорили: зато у тебя есть родители. Но Паула ничего не заметила. И вообще, сейчас она вскочит так же стремительно, как прежде плюхалась рядом с ним на песок.

— Ой, мне пора идти помогать Джесси стряпать.

— Что вы будете стряпать? — Жан-Клоду больше не хотелось оставаться в одиночестве.

— Да что придется.

— Ну, например? — с явным интересом спросил мальчик.

— Мы приготовим обед, чтобы сделать сюрприз маме. Хочешь посмотреть?

— Хочу, — ответил Жан-Клод, вскакивая на ноги.

Когда они шли к дому, их руки случайно соприкоснулись. И запись о радости, которую Паула Беквит при этом испытала, она внесла в особую страничку своей памяти.

— Ты только посмотри на этого фантастического парня! Просто не верится, что это мой сын. Правда, хорош?

Делая круги по беговой дорожке местной школы, Берни Акерман без умолку расхваливал спортивные достижения сына. А Дэйвид тем временем гонял мяч на футбольном поле.

— Ничего, — согласился Роберт.

— Ничего?! Беквит, да это же просто фантастика. Парень одинаково свободно владеет обеими ногами. Знает все приемы. Из него получится настоящий профессионал. Надеюсь, ты согласен?

— М-м… да, наверно, — сказал Роберт, не желая прерывать поток родительских фантазий друга. К тому же, у него на ногах все еще виднелись следы синяков от столкновения с предметом гордости и восторга Берни.

— Впрочем, дело скорее во мне, — продолжал Берни.

— Мальчик обладает всеми талантами, которых был лишен я. Видишь, как он обставляет всех этих великовозрастных балбесов?

— Вижу, — равнодушно отозвался Роберт.

Берни глянул на друга и сразу все понял.

— Знаешь, женский спорт тоже начинает завоевывать позиции, — сочувственным тоном сказал он.

— Ну и что?

— Если твои девочки начнут заниматься спортом прямо сейчас, у них будет шанс получить спортивную стипендию. Я, пожалуй, мог бы даже помочь.

— Они терпеть не могут спорт, Берни.

— А кто виноват? — осуждающе возразил адвокат спортсменов.

— Они предпочитают балет, — пояснил Роберт.

— Ну что ж, танцы — неплохая подготовка для прыжков в высоту. А Джесси, похоже, будет высокого роста. И может стать классной прыгуньей.

— Почему бы тебе самому не сказать ей об этом?

— Не знаю. Она почему-то считает меня шутом. Разве ей не известно, что я лучший специалист в своей области?

— Известно. Но она как раз находится в фазе неприятия прыжков в высоту.

— Поговори с ней, Роберт, пока еще не поздно.

Друзья пробежали еще с полмили. Учащенное дыхание Берни неизменно прерывалось выкриками «здорово», «неслыханно» всякий раз, как Дэйвид демонстрировал свой стиль.

— Недурная разминка, — сказал Берни, когда они добрались до финиша и перешли на шаг.

— Тебе следует бегать круглый год, Беквит. Как ты, черт возьми, ухитряешься оставаться таким тощим?

— У меня много забот, — отозвался Роберт.

Футболисты между тем разошлись, и только Дэйвид продолжал в одиночестве отрабатывать удары в сетку. Берни смог наконец сосредоточиться на других проблемах.

— Ты почему-то скверно выглядишь, Беквит.

— Да нет, тебе показалось.

— Знаешь, я заметил, что Шейла вчера тоже была не совсем в форме. У вас с ней все в порядке?

Роберт ничего не ответил.

— Извини. Глупый вопрос. Между вами никогда никаких недоразумений не бывает.

Роберт глянул на друга.

— Мне надо с кем-нибудь поговорить, Берни.

— А я тут зачем?

— Можешь уделить мне пять минут?

— Конечно, могу. Давай посидим на трибуне.

Они взяли куртки, подошли к ветхой деревянной трибуне, поднялись на верхний ряд и уселись.

— Окей, так что же случилось?

Роберт был слишком расстроен, чтобы начать с самого начала.

— Ты обратил внимание на французского мальчика, который приезжал с нами в воскресенье?

— Ну да — школьник по обмену. На вид довольно симпатичный.

— Он мой.

— Что ты хочешь этим сказать? — Берни обычно не отличался тупостью, но какое-то смутное ощущение помешало ему понять слова друга.

— Он мой сын, — повторил Роберт.

У Берни отвисла челюсть.

— Черт знает что, — сказал он. — Ты хочешь сказать, что все это время обманывал Шейлу?

— Ничего подобного. Это было десять лет назад. Это даже нельзя назвать романом. Просто какой-то мимолетный порыв. Эта женщина умерла в прошлом месяце. И только тогда я впервые услышал про мальчика.

— Ты в самом деле уверен, что он твой сын?

— Да.

— Черт знает что, — сказал Берни и добавил: — Слушай, а какая она была из себя?

— Я не помню.

— О господи! Будь у меня ребенок от какой-нибудь женщины, я уж точно запомнил бы, какая она была.

Роберт начал объяснять, что в то время он сам не знал, что делает. Но теперь это утверждение звучало весьма неправдоподобно даже для него самого. Один только факт существования Жан-Клода, казалось, опровергал любые самые настойчивые попытки сослаться на неведение.

— Ну так что? — продолжал наседать Берни, — она была красивая?

— Пожалуй, да.

— У тебя есть ее фотография?

Роберт сердито глянул на Берни.

— Можешь ты, наконец, разговаривать серьезно?

— Это был вполне разумный вопрос, Беквит. Если бы я хоть раз изменил Нэнси — у меня, конечно, никогда не хватило бы духу, потому что ее бы это просто убило — то наверняка с какой-нибудь красоткой вроде Рейчел Уэлч или даже получше. И уже по меньшей мере сохранил бы на память карточку.

— Посмотри на мальчика, — ровным голосом произнес Роберт. — Волосы у нее были темные, но он на нее очень похож.

Только сейчас Берни полностью осознал все значение того, что говорил Роберт.

— Черт побери, — пробормотал он. — Ты! Мой идеал. Провалиться мне на этом месте, если Шейла когда-нибудь тебя простит!

Роберт в ярости воззрился на своего закадычного друга. Какого черта он мелет этот вздор?

И тут Берни осенила еще одна мысль.

— Какого же дьявола он здесь?

— У него нет никаких родственников. Если бы мы не взяли его сюда, он был бы уже в сиротском приюте. Один человек во Франции пытается как-то его устроить. Шейла согласилась на время взять его к нам.

— Бог ты мой, что за женщина. Нэнси вышвырнула бы меня вон вместе с мальчишкой.

На беговой дорожке царила тишина. Лучи заходящего солнца отбрасывали длинные тени на футбольное поле. Было слышно только, как Дэйвид Акерман бьет мячом в сетку. Берни не находил слов. Он медленно покачал головой и посмотрел вниз на землю сквозь щели в дощатом помосте. Да и что он мог сказать?

— Не знаю, Берни. Это было десять лет назад.

— Во Франции?

— Да.

Наступила пауза.

— Ты ее любил.

Роберт даже обиделся.

— Конечно нет! — выпалил тот.

— Извини, но я тебе не верю, — отвечал Берни. — Я ни за что не поверю, что человек, женатый на такой женщине, как Шейла, способен завести роман с другой, если он ее не любит.

— Говорю тебе, что я не помню, — спокойно проговорил Роберт. — Главное я не знаю, что делать сейчас.

— Любой идиот тебе скажет, Беквит.

— Что?

— Избавься от мальчишки. Быстро. Ни минуты не медля.

Ампутируй эту связь, иначе твою семью поразит гангрена. Тебе ясно?

— Ясно.

— Конечно, когда речь идет о ком-то другом, легко советовать такие вещи.

— Вот именно. Поставь себя на мое место.

— Не могу. Я обсуждал это тысячу раз.

— С кем?

— С самим собой. Ты знаешь, как часто я езжу по командировкам — Майами, Лас-Вегас, Лос-Анджелес. Возможностей у меня хватает. Но я знаю, что Нэнси мне верит, а мой сын меня уважает. Я не могу рисковать, Беквит. И не хочу. Единственный предмет, который я брал к себе в номер гостиницы, это бутылка шотландского виски. Однажды как-то в Вегасе мой клиент прислал мне шикарную блядь. Настоящий соблазн на колесах. Когда я сообщил ей, что этим делом не интересуюсь, она принялась вилять своими немыслимыми формами и осыпать меня всякими неодобрительными эпитетами. По-моему, я даже слезу пустил, когда в последний раз сказал ей нет. Господи, до чего ж я гордился собой. И знаешь что? Я даже Нэнси никогда не рассказывал, как я ухитрился противостоять этой необъятной заднице.

— Как?

— Я сказал себе, что в супружеской игре нельзя допускать ни единой ошибки. Как у Роберта с Шейлой. И я не единственный из твоих друзей, кто так считает. Как она все это выдерживает?

— Боюсь, что с трудом.

— Еще бы! Поэтому ты должен поскорее отправить мальчика домой. Слишком много поставлено на карту.

— Эй, пап! — крикнул с футбольного поля Дэйвид Акерман.

— Что? — отозвался Берни.

— Пора домой.

— Сейчас. Обожди минуту. Сделай сперва пару кругов по беговой дорожке.

Берни снова обернулся к другу.

— Знаешь, Роберт, мне сейчас пришла в голову одна любопытная идея.

— А именно?

— Вот ты профессор статистики.

— Ну и что?

— А то, что ты за всю свою жизнь завел один-единственный роман. Всего на несколько дней. И в результате получаешь сына. Интересно, сколько шансов у человека попасть в такую историю?

— Ох, — с горечью отозвался Роберт. — Приблизительно один на миллиард.

— Телятина просто великолепная, Джесси.

— Ты правда так думаешь, мам?

— Я тоже так думаю, — заявил Роберт, хотя его никто не спрашивал.

На протяжении всего обеда он пытался прочесть что-нибудь на лице Шейлы, но оно казалось на редкость непроницаемым. Поговорим потом, решил он про себя.

— Какой чудесный сюрприз, — продолжала Шейла.

— Салат тоже ты приготовила?

— М-м-м… — промямлила Джесси, но тут же сообразила, что если она не раскроет авторство сама, его тут же раскроет Паула. — Вообще-то его приготовил Жан-Клод.

— Неужели? — Шейла попыталась изобразить приятное изумление. — Салат очень вкусный, Жан-Клод.

— Благодарю вас, — робко отозвался мальчик.

— Он каждый день готовил салат для своей мамы, — добавила Паула. — Он еще много чего умеет готовить.

— Да что ты? Это замечательно, — сказала Шейла. Она из кожи вон лезет, а Роберт, черт его побери, вовсе и не думает ей помочь.

— Кто-нибудь хочет еще blanquette? — осведомилась Джессика.

Сперва желающих не нашлось. Все уже наелись. Но жаркого оставалось еще очень много.

— Пожалуй, я возьму еще кусочек, — сказал Жан-Клод. Джесси страшно обрадовалась. Лучше удовлетворить вкус одного француза, чем аппетиты целого десятка провинциальных невежд.

— Можно мы пойдем смотреть телевизор? — спросила отца Паула.

— Неужели ты не можешь хоть раз почитать книжку? — раздраженно отозвался Роберт.

— Их слишком страшно читать, — запротестовала Паула.

— Не понимаю, о чем ты, — удивился Роберт.

— У Жан-Клода в учебнике написано, как душат людей, — содрогаясь от жутких воспоминаний, ответила Паула.

— О чем там речь? — обратился Роберт к мальчику.

— Я читаю историю Франции. Там рассказывается, как Юлий Цезарь расправился с галльским вождем Верцингеторигом.

— Ах, вот оно что, — сказала Шейла. — Это мне напоминает курс латыни мистера Хэммонда. Ты любишь историю, Жан-Клод?

— Да, но только если там не говорится о таких печальных событиях. Я надеялся, что Верцингеториг победит.

Роберт улыбнулся.

— Пойди посмотри телевизор с девочками, Жан-Клод. Это отвлечет тебя от страшных мыслей.

— Пошли, — воскликнула Паула, соскочив с табуретки.

Девочки побежали в гостиную, откуда тотчас донеслись звуки очередного сериала. Но Жан-Клод не двинулся с места.

— Иди, Жан-Клод, это хороший способ попрактиковаться в английском, — сказал Роберт.

— Если вы не возражаете, я предпочел бы почитать, — вежливо отозвался мальчик.

— Конечно, не возражаю. Ты хочешь еще позаниматься историей?

— Да. Я хочу дочитать главу про Юлия Цезаря. — Жан-Клод встал из-за стола и направился к лестнице.

— Ты обрадуешься, узнав, что было дальше, — сказала вслед ему Шейла. — Брут и Кассий отомстили за Верцингеторига.

— Я знаю, — с улыбкой отвечал он. — Там есть картинки.

Когда он скрылся из виду, Шейла произнесла нечто, что окончательно сразило ее мужа:

— Какой умница.

На следующее утро Роберт проснулся раньше Шейлы. Комнату заливало солнце. День был великолепный. Он глянул на спящую жену и подумал: как мне заставить ее улыбнуться? Он спустился на кухню, сварил кофе и принес ей наверх.

— О, спасибо, — сонным голосом (и почти с улыбкой) пробормотала она.

Он присел на краешек кровати.

— Знаешь, Шейла, денек сегодня просто великолепный. Почему бы нам не съездить в Провинстаун[20]?

— Вдвоем?

— Со всеми.

Проклятье! Еще не успев закончить фразу, Роберт понял, что упустил уникальный шанс.

Однако, когда они въехали в заповедный рыбачий поселок — настоящую приманку для художников и туристов, — настроение у него опять поднялось. Все, казалось, были довольны. На узкой Торговой улице кишмя кишели туристы, щеголявшие ослепительно яркими майками и не менее ослепительно ярким загаром. В первой же лавке Джессика потребовала купить ей солнцезащитные очки ярко-розового цвета.

— Ух ты! — воскликнула Паула.

— Ни в коем случае, — заявил Роберт. — Она выглядит в них, как дочь Дракулы.

— Ха-ха, папа, ты просто ничего не понимаешь, — возразила Джесси. — Это последний крик европейской моды. Правда, Жан-Клод?

— Да, они очень оригинально выглядят, — согласился мальчик, — но боюсь, что я таких еще не видел.

— Не видел, так увидишь, — заявила Джессика и умчалась вперед поглазеть на очередную витрину.

Потом вся компания забралась на памятник первым переселенцам, быстро и с приличествующим случаю почтением его осмотрела и снова спустилась вниз. Девочки ушли вперед с Шейлой. Время от времени они останавливались полюбоваться древностями, а Жан-Клод не отходил от Роберта. Тот был очень тронут и взял на себя функцию гида, рассказывал обо всех достопримечательностях, которые попадались по пути. Одновременно он не спускал глаз с движущейся впереди фигуры в белых шортах, а она — Шейла Беквит — вдруг обернулась назад и одарила их сияющей улыбкой.

К середине дня они добрались до Верфи Макмиллана, где полакомились морскими моллюсками, а потом Роберт угостил всю семью мороженым, после чего они вышли на набережную посмотреть, как рыбаки разгружают свой дневной улов. Жан-Клоду это понравилось больше всего. Однако что-то его озадачило.

— Они говорят на испанском языке? — спросил он.

— На португальском, — ответила Шейла. — Большинство здешних рыбаков из Португалии.

Когда они вернулись на автостоянку и сели в машину, Жан-Клод сказал:

— Мне очень нравится этот поселок. Он мне напоминает Сет.

— Ну, как ты пробежался? — спросила Шейла.

— Неплохо, — сказал Роберт.

— А ты хорошо провел время, Жан-Клод?

— Да. Благодарю вас.

— Он немножко поиграл в футбол, — добавил Роберт, не скрывая гордости. — Тебе надо было это видеть. Он здорово играет.

Бросив на мальчика мимолетный взгляд, Роберт увидел, как тот просиял от его похвалы, и обрадовался еще больше.

— Может, хочешь умыться перед обедом, Жан-Клод?

— Да, Роберт, — сказал мальчик и выбежал из кухни.

Роберт поцеловал Шейлу в щеку.

— Вкусно пахнет. Что сегодня на обед?

— Ничего особенного.

— Помочь тебе?

— Да. Можешь почистить картошку.

— Ладно. — Он был счастлив, что снова может быть рядом с ней — пусть это даже будет всего лишь на кухне. Он надел фартук и принялся за дело.

Когда он взялся за вторую картофелину, Шейла сказала:

— Звонила Эвелина…

— Узнать, как ты отдыхаешь?

— Нет. Спросила, не смогу ли я завтра приехать в Кембридж.

— Какое нахальство! Надеюсь, ты послала ее куда следует.

— Она просто умоляла меня приехать. Дело действительно очень важное.

— Дорогая, Эвелина Унгер — типичный трудоголик и погонщик рабов. А университетское издательство — не «Нью-Йорк Таймс». Хотел бы я знать, что это за дело, которое нельзя отложить на месяц.

— Это Гэвин Уилсон, — ответила Шейла.

— Я думал, что он сидит в Вашингтоне и объясняет Совету безопасности, как атаковать штат Массачусетс.

— Да, но завтра он будет в Кембридже. Только завтра.

— Ну. А ты причем?

— Он самая крупная звезда в списке наших авторов. Эвелина хочет переиздать его книги.

— Я всегда считал «Юниверсити Пресс» неподкупным независимым издательством. К тому же внешнеполитическая концепция Уилсона безнадежно устарела.

— Поэтому Эвелина и просит меня с ним встретиться. Она хочет убедить его в необходимости кое-что пересмотреть и привести в соответствии с современностью.

— И ради этого ты должна пожертвовать частью своего отпуска?

Шейла посмотрела на него и тихо сказала:

— Я польщена, что меня попросили взяться за это дело.

Роберт все понял. Или по крайне мере, ему так показалось. В этот деликатный момент Шейле требуется объективное подтверждение ее достоинств. А он должен за нее радоваться.

— Да, — сказал он, расправившись с еще одной картофелиной. — Это и правда лестно. Я ведь всегда считал, что ты — лучший редактор в этом распроклятом издательстве. Говорю тебе, что твоему начальству давно пора это признать.

— А я говорю — продолжай чистить картошку, — весело отозвалась Шейла.

— Привет, Шейла! — приветствовала ее секретарша Морин. — Он у Эвелины. Везет же некоторым.

С чего это она? — удивленно подумала Шейла, направляясь по коридору в редакционный отдел. Совсем не похоже на Морин, которая обычно с напускным презрением взирает на вереницу сменяющих друг друга персонажей типа Киссинджера и Гэлбрайта.

Завернув за угол, она увидела, что Уилсон пьет кофе с Эвелиной, сидя у ее письменного стола. Широкоплечий, худощавый, волосы с проседью, квадратные очки в роговой оправе. Одет в джинсы и футболку с надписью «Вперед, Рэд Соке». Шейла слегка опешила, потому что ожидала совсем другого — строгую элегантную тройку (вашингтонский стиль) и утонченный британский акцент (оксфордский стиль).

При появлении Шейлы Уилсон встал. Он был очень высокого роста.

— Гэвин, это Шейла Беквит, наш редактор номер один, — представила ее Эвелина.

— Очень приятно, — сказал Уилсон. (Акцент, по крайней мере, наличествует.) — Как я понял, из-за меня вам пришлось прервать свой отпуск. Приношу глубокие извинения.

— Напротив, я очень рада возможности поработать с вами, мистер Уилсон.

— С вашего разрешения. Просто Гэвин. Вы позволите мне тоже звать вас по имени?

— Разумеется. Я знаю, что ваше время очень ограничено. Поэтому давайте пойдем ко мне и приступим к делу.

— Вы ничуть не преувеличили. Она действительно никому не даст спуска, — с улыбкой сказал Уилсон Эвелине и, повернувшись к Шейле, добавил: — Хотите, я по дороге захвачу кофе?

— Пожалуйста. С молоком и без сахара.

К приходу Уилсона Шейла уже разложила на столе все его три книги и приготовила несколько листов желтой бумаги.

Уилсон поставил кофейник на краешек стола и уселся напротив.

— Спасибо. — Шейла улыбнулась и, чтобы разрядить обстановку, спросила:

— Вы не скучаете по Кембриджу?

— Скучаю. Хотя Вашингтон имеет свои преимущества. В Гарварде на человека падает отблеск славы, зато служба в Белом доме позволяет ему ощутить свою причастность к власти. Что, признаюсь, мне весьма импонирует.

— Ваша откровенность достойна восхищения.

— В любом случае, когда — и если — нынешняя администрация сойдет со сцены, я надеюсь, что меня пригласят сюда на прежнюю должность. Разумеется, если университет примет своего блудного сына.

— Конечно, примет, — улыбнулась Шейла. — Особенно если к тому времени ваши книги выйдут вторым, пересмотренным и дополненным изданием.

— Да, вижу, что меня всеми правдами и неправдами пытаются склонить к основательной переработке. А я-то, откровенно говоря, рассчитывал отвертеться лишь новым предисловием ко второму изданию. Чтобы в случае чего можно было сослаться на давление Вашингтона, который не позволил ничего изменить.

— Ну что ж, в таком случае моя помощь вам не потребуется, — мягко, но твердо возразила Шейла. — К тому же я сомневаюсь, что «Юниверсити Пресс» захочет переиздавать ваши книги всего лишь с незначительной косметической правкой.

Уилсон начал беспокойно ерзать на стуле, потом отпил глоток кофе и посмотрел на Шейлу.

— Что вы собственно имеете в виду?

— Пока могу поделиться самыми первыми впечатлениями. После звонка Эвелины я успела только бегло пролистать ваши книги. Возьмем «Возрождение послевоенной Германии». В свое время это была лучшая книга по данному вопросу. И не ваша вина, что как раз накануне ее выхода Вилли Брандт провозгласил свою «Остполитик».

Уилсон слегка нахмурился.

— Мм-да… Пожалуй вы правы. Что еще?

— Мне очень жаль, но многие положения требуют коренного пересмотра. На вашем месте я бы не стала торопиться. Теперь, когда газеты пишут о вас чаше, чем о рядовых гарвардских профессорах, кое-кто из ваших университетских коллег — то есть, каждый, кого не ввели в Совет безопасности — постарается разнести в пух и прах вашу научную репутацию.

Уилсон широко улыбнулся.

— Откуда у вас такие исчерпывающие сведения об университетских нравах?

— Мой муж — профессор МТИ.

— Правда? Чем он занимается?

— Статистикой.

— Вот это здорово! В присутствии таких людей я всегда тушуюсь. По арифметике я дальше таблицы умножения не продвинулся.

— Равно как и мой муж, — засмеялась Шейла. — Нашу налоговую декларацию ежегодно заполняю я.

— Да что вы! В таком случае мое восхищение вами не знает границ, — сказал Гэвин Уилсон, и на сей раз его улыбка явно относилась не только к арифметическим познаниям Шейлы.

Убедившись, что лед окончательно сломан, Шейла вернулась к делу.

— Надеюсь, вы понимаете, что основательная переработка текста имеет для вас даже большее значение, чем для нас.

— Да, но если я вас правильно понимаю, от меня потребуется огромная работа.

Шейла кивнула.

— Ваш редактор готов взять на себя свою долю.

— Иначе, как неприкрытым давлением, это не назовешь, — отозвался Уилсон. — Ну что ж, давайте начнем. Я постараюсь не впасть а полное уныние.

— Могу я по-прежнему говорить с вами откровенно?

— Даже резко. Лучше услышать критику от вас, чем от других моих оппонентов. К тому же, я от природы наделен гибкостью и сговорчивостью.

— Вот и прекрасно, — продолжила Шейла. — «Англо-американское отношение» желательно снабдить новым эпилогом. Остальное возражений не вызывает.

— Мне дьявольски повезло. Особенно если учесть, что именно благодаря этой книге меня пригласили в Гарвард. А как насчет «Общего рынка»?

— Видите ли… — Шейла медленно подыскивала слова, стараясь выразить свою мысль как можно тактичнее.

— Согласитесь, что даже сейчас, когда мы тут с вами беседуем, обстановка меняется. Притом некоторые ваши предсказания… как бы это поточнее сформулировать… явно не попали в цель.

— То есть, грубо говоря, я попросту сел в лужу. Например, насчет того, что Европейский парламент никогда не будет созван, и тому подобное. Словом, ясновидящий из меня никудышный.

Все это он произнес без тени досады и неожиданно добавил:

— А теперь разрешите задать вам очень серьезный вопрос.

— Какой?

— Что вам известно о ресторане под названием «Харвест»?

— Гм… по-моему, он вполне приличный.

— В таком случае, едем туда.

Марго наверняка сидит за своим всегдашним угловым столиком. Впрочем, не все ли равно? Ведь это в интересах дела.

— Ах вот оно что! Ты задержалась не на службе, а на свидании.

— Я обедала с автором, Марго.

— Какая разница, автор он или циркач. Он мужчина, и ты с ним где-то была. По определению это свидание. А теперь расскажи мне все по порядку.

Усевшись на диван, Шейла поняла, что впервые в жизни ей самой захотелось поделиться сокровенными мыслями с Марго.

— Дай мне чего-нибудь выпить.

Марго налила ей бокал вина и сказала: — Ну, а теперь выкладывай. Так, как это было в старые студенческие времена.

Так, да не так. В те времена они были свободнее, фривольнее. И не замужем.

Шейла решила начать с абсолютно безобидной информации.

— Эвелина попросила меня приехать сегодня по срочному делу. Планируется переиздание трех книг Гэвина Уилсона.

— Весьма престижный проект для издательства. Уилсон безусловно восходящая звезда, — сказала Марго. — Но разве нельзя было отложить все это до конца твоего отпуска?

— Вообще-то нет. Гэвин приезжал в Кембридж всего на один день.

— Гэвин? — ухмыльнулась Марго. — Вы уже друг друга по имени называете?

— Что за чушь, Марго. Речь шла только о работе.

— Разумеется, — ехидно заметила Марго. — Он такой же красивый, как на фотографиях?

— Не знаю. Не сравнивала, — безразличным тоном отозвалась Шейла.

— И говорит с английским акцентом?

— Ну да, он же родом из Англии.

— Ты не находишь, что английский акцент звучит соблазнительно?

— Очень может быть.

Шейла предпочла бы ограничиться только хроникой событий. Но радар Марго уже начал улавливать беззвучные сигналы.

— Ты ему понравилась?

Шейла помолчала.

— Он сказал, что я хороший редактор.

— Знаем мы этих редакторов. Куда он пригласил тебя обедать?

— В «Ла Гросерия» на Центральной площади.

— А… при свечах. Очень романтично. И, разумеется, вы обсуждали только изменения текста?

— Естественно, нет.

— Разумеется, — согласилась Марго. — А в какой момент он начал с тобой заигрывать?

— Что?

— Да брось ты, Шейла. Он хорош собой и скандально знаменит.

— Но я…

— А ты весьма привлекательная особа.

— Я хотела сказать, что я замужем.

Марго подняла брови.

— А земля круглая, — констатировала она, — и Гэвин Уилсон тут абсолютно ни при чем.

Шейла отпила еще глоток и сказала:

— Какое хорошее вино.

— Ага, значит, я права. А теперь скажи мне, что он говорил, и я объясню тебе, что это значит.

— Повторить все, что он говорил за обедом?

— Ты что, совсем идиотка? Меня интересует только послеобеденная кульминация.

— Никакой кульминации не было. Он подвез меня к моей машине, и все.

— В полном молчании? Никакого диалога?

Шейла вдруг засомневалась, стоит ли рассказывать дальше.

— Нет, он предложил мне выпить. Я не придала этому никакого значения.

— Выпить? — Марго широко раскрыла глаза. — Где?

— У него в отеле.

— По-моему, яснее не скажешь.

— Возможно, — согласилась Шейла. — Пожалуй, ты права.

— Тогда какого черта ты торчишь здесь?

— Такие вещь отнюдь не в моем стиле, — заметила Шейла.

Марго встала с места и уселась рядом с ней на диване.

— Послушай, дорогая, — сказала она, взяв Шейлу за руку. — Ты всегда была идеальной женой. И вдруг по тебе прошелся паровой каток. Разве не легче восстановить равновесие, зная, что такой супермужчина находит тебя обворожительной.

— Я… мне это и правда немножко польстило.

— В таком случае повторяю свой вопрос — какого черта ты торчишь здесь?

— Марго, я и без того натерпелась достаточно унижений. Я не хочу выступать в роли ночной услады доморощенного английского Казановы.

— По-твоему, он только этого хочет?

— Не все ли мне равно, чего он хочет. Несмотря на эту отвратительную историю, я все еще люблю Роберта и не хочу, чтобы наши отношения пострадали еще больше.

— С чего ты взяла, что ваши отношения от этого пострадают?

Шейла попыталась прочесть мысли Марго по ее лицу. Казалось, она искренне огорчена. Это была уже не проповедница свободной любви, сохранившая девственность до свадьбы. Это была женщина, искренне пытавшаяся внушить подруге, что жизнь, увы, начисто лишена совершенства. Факт, который Шейла никак не могла усвоить.

— Знаешь, Шейла, — тихонько сказала Марго, — это же вовсе не значит, что ты хочешь отомстить мужу или отплатить ему той же монетой. Ему даже и знать об этом не надо…

— Но ведь он меня любит, — прошептала Шейла. — И он так старается…

Марго глянула на свою раненую подругу. Что еще можно ей сказать, не рискуя поставить под угрозу их дружбу?

Только одно.

— А как насчет этой неотразимой французской врачихи?

Это было действительно больно.

— Будь она проклята, — стиснув зубы от гнева, пробормотала Шейла.

Ей совсем не хотелось думать о красоте покойной Николь Герен.

Обе женщины на мгновение умолкли. Наконец, Марго спросила:

— Так чем же кончилось твое свидание с Гэвином?

— Я сказала ему, что устала.

— Значит, ты не хлопнула дверью?

— Нет, не значит.

— А неужели тебе не захотелось остаться?

Стоит ли отрицать это сейчас?

— Марго, куда это могло привести?

— Скорей всего, никуда. Но ты могла бы почувствовать себя хоть чуточку счастливее. И вообще, пока ничего не сделаешь, ничего не узнаешь.

Шейле захотелось окончить — или хотя бы отложить — подобный разговор.

— Послушай, — сказала она, — мы будем работать над его книгами еще месяца два. У нас будет достаточно времени, чтобы…

— Нет, — тихо, но твердо заявила Марго. — Позвони ему сейчас.

— Что?!

— Сейчас только двадцать минут одиннадцатого. Позвони ему, пока ты еще не передумала.

— Что я ему скажу? Нет, это неловко.

— Просто скажи, что благодаришь за приятно проведенный вечер. Предоставь ему возможность самому сделать следующий ход. В худшем случае, оставишь дверь открытой.

Шейла глубоко вздохнула.

— Нет, так нельзя, — громко сказала — то ли Марго, то ли самой себе.

— В какой гостинице он остановился? — спросила Марго.

— «Шератон-Коммандер».

Марго мгновенно принялась листать телефонную книгу, нашла нужный номер, нацарапала его на листке бумаги и протянула Шейле.

— Давай, звони.

— Не могу.

— Тогда позвоню я.

— Пожалуйста, не надо, Марго.

— Ладно, Шейла. В конце концов это твое личное дело. Я не хочу играть роль Мефистофеля. Оставайся несчастной на своих собственных условиях.

Марго взяла бумажку и начала скатывать ее в шарик. И тут Шейла выпалила:

— Постой. Я… я сейчас позвоню.

Жан-Клод занял свое обычное место на пляже. — Сегодня он изучал «Введение в географию». Сидел тут с раннего утра. Поднявшись раньше всех, он в отсутствие Шейлы сварил кофе, одну чашку выпил, а вторую оставил Роберту.

Через некоторое время на тихом морском берегу появилась Джессика с «Анной Карениной» в бумажном переплете, на котором красовалась картинка из нового телесериала. Она пошла подальше к подножью высокой дюны. Между ними простирались две сотни метров гладкого песка, усеянного обломками древесины.

Солнце приблизилось к зениту, когда какая-то непрошеная тень упала на книгу Джессики.

— Ты чего тут делаешь, Джесси?

Она подняла глаза. Перед ней стояло это жалкое ничтожество — Дэйвид Акерман.

— Читаю, — отвечала она. — И буду весьма признательна, если ты перестанешь закрывать мне солнце.

— Я хочу тебе кое-что рассказать, Джесси.

— Вряд ли мне захочется тебя слушать. Изыди.

— А что, если я открою тебе одну тайну? Если она тебе понравится, ты будешь лучше ко мне относиться?

— Для этого тайна должна быть суперотличной и суперогромной.

— От этой тайны ты просто закачаешься.

Джесси закрыла «Анну Каренину» и как всегда презрительно глянула на Дэйвида.

— Ну, давай.

— Пойдем спрячемся за дюны.

— Зачем?

— А затем, что никто не должен нас видеть. Если кто-нибудь узнает, меня просто убьют.

Он готов рисковать жизнью лишь ради того, чтобы раскрыть ей какую-то тайну! Перед этим Джесси устоять не могла. Она поднялась.

— Ладно, — сказала она, стряхивая песок с шорт. — Смотри не обмани.

Они сидели молча, глядя друг на друга.

— Откуда она узнала? — спросил, наконец, Роберт.

— Не знаю. Ты сказал Берни?

— Да, — отвечал он, опустив голову.

— Видимо, Дэйвид подслушал его разговор с Нэнси.

— Что нам теперь делать? — спросил Роберт.

— Не нам, а тебе, — твердо ответила она. — Это твоя проблема.

— Что я, по-твоему, должен сделать? — спросил он, не желая понимать того, что она выразилась с предельной ясностью.

— Отправь его домой, — отрезала она. — Сейчас. Сегодня.

Она права.

— Иначе я заберу девочек и уеду, — добавила Шейла. Не в виде угрозы, а в виде единственной альтернативы.

— Хорошо, — сказал он, даже не пытаясь возражать. Тем не менее, он ожидал от нее каких-то утешительных слов, которые помогли бы ему принять это жесткое решение. Но она молчала.

Он встал, деревянной походкой подошел к телефону и набрал номер.

— Есть одно место на сегодняшний рейс, — сообщил он, закрыв ладонью трубку, — но самолет вылетает в семь часов вечера.

— Если поторопишься, то сможешь успеть, — не оборачиваясь, спокойно проговорила Шейла.

— Хорошо, — услышала она его слова, — фамилия Беквит, то есть, простите, Герен. Да, мы приедем за час до вылета.

Он положил трубку и подошел к Шейле.

— Наверное, надо ему сказать, как ты думаешь?

Она подняла глаза, но промолчала.

— Да, — пробормотал он в ответ самому себе. — Я пойду наверх и помогу ему собирать вещи.

Она опять никак не прореагировала. Он повернулся, вышел из комнаты и направился к лестнице.

Он был настолько занят мыслями о предстоящем разговоре с мальчиком, что даже не услышал телефонного звонка.

Вместо того чтобы поехать по шоссе № 6, Роберт возле Орлеана свернул на более живописное «Клюквенное Шоссе» № 6 А с видом на море.

Последние часы перед отъездом мальчик стоически молчал. Он упаковал вещи и терпеливо ждал в своей комнате. Роберт нес зеленый чемодан, а Жан-Клод — красную сумку. Они спустились на кухню, где Шейла приготовила кофе и бутерброды с сыром, чтобы они могли подкрепиться перед долгой дорогой в аэропорт.

Пока девочки сидели, закрывшись в комнате Джессики, Шейла постаралась взять себя в руки. Теперь хуже не будет. Впереди еще часть лета, и можно попробовать привести все в норму. Завтра начнется первый день оставшейся им жизни. Когда слова не помогают, всегда приятно прибегнуть к спасительным стереотипам. Глядя, как мужчина и мальчик едят бутерброды, она произнесла несколько приличествующих случаю общих фраз.

— Было очень приятно, что ты смог у нас погостить, Жан-Клод.

Мальчик проглотил пищу и вежливо ответил: — Благодарю вас, мадам.

Роберт молчал, оставшись наедине со своими внутренними конфликтами.

— Я уверена, что Джесси и Паула сожалеют об этом… об этом недоразумении.

Все знали, что девочки до сих пор сидят наверху. Оттуда время от времени доносились их заунывные проклятья. Стены-то тонкие.

— Пожалуйста, передайте им мой прощальный привет, — церемонно сказал Жан-Клод.

— Обязательно передам.

Перед уходом Жан-Клод протянул руку, Шейла ее пожала, наклонилась и поцеловала его в щеку.

Глядя на нее, Роберт впервые за весь день сформулировал связную мысль: смогу ли я сделать то же самое через три часа в аэропорту?

Детство Джессики и Паулы резко оборвалось.

Стоя на верхней площадке лестницы, Шейла услышала их разговор.

— Он больше никогда не вернется в этот дом, — твердила Паула. — Никогда, никогда, никогда.

Голос старшей сестры, как ни странно, звучал более спокойно:

— Это пусть мама решает.

Наступило молчание. Паула обдумывала ее слова.

— Как она может с ним разговаривать после того, что он сделал? — спросила она, наконец.

— Не знаю, — отвечала Джессика. — Я надеюсь, что они… что они не разойдутся. Дети из распавшихся семей всегда какие-то пришибленные.

Снова молчание. Паула пыталась вникнуть в проблемы взрослых.

— Ой, Джесси, мне так страшно. Все стало совсем другое.

— Не бойся. Я о тебе позабочусь.

Опять молчание.

— А кто позаботится о маме?

Шейла постучала и открыла дверь. Джессика сидела на кровати, обняв Паулу. При виде нее обе девочки явно обрадовались. Она присела на краешек кровати.

— Ну и денек сегодня выдался! — заметила она, через силу улыбнувшись.

— Что теперь будет, мама? — с тревогой спросила Паула.

— Папа скоро вернется. Постепенно все образуется, — ответила Шейла.

— Неужели мы когда-нибудь снова будем счастливы? — спросила Паула.

В окружавшем ее мире ничто больше не казалось надежным и прочным.

— Конечно, будем. Понимаешь, когда человек становится взрослым, он вдруг с ужасом узнает, что все люди далеки от совершенства. Все, даже его родители.

— Только не ты, — возразила Паула.

— Нет, и я тоже, — настаивала Шейла.

Джесси посмотрела ей в глаза.

— Ты все еще любишь папу, правда?

Шейла кивнула.

— Да, мы были счастливы почти двадцать лет. Счастливее всех, — и помедлив, добавила: — Ближе всех к совершенству.

— О боже! — горестно отозвалась Джесси. — Жизнь такая ужасная.

Шейла некоторое время обдумывала это утверждение.

— Да, детка, — согласилась она, наконец. — Порой она и вправду ужасна.

И тут внизу кто-то зазвонил в дверь. Неужели Роберт уже вернулся? Девочки явно не готовы к встрече с ним. Да и сама она едва ли готова.

— Я открою, — сказала она.

Он старается проявить деликатность, подумала она, спускаясь по лестнице. Не врывается в дом, а звонит, чтобы нас предупредить.

Шейла открыла дверь.

Перед ней стоял Гэвин Уилсон. Она лишилась дара речи.

— Простите за вторжение, Шейла, — сказал он. Ему было явно не по себе. — Но вы таким странным голосом отвечали по телефону. Я сильно встревожился. Вы уверены, что у вас все в порядке?

— Да, да. Просто когда вы позвонили, дети… — Она лихорадочно подыскивала правдоподобное объяснение.

— Да. Разумеется, — сказал он, заранее соглашаясь со всем, что она скажет.

Оба чувствовали себя крайне неловко, стоя у порога и не зная, о чем говорить дальше.

— Разве вам не пора быть в Вашингтоне? — спросила она, а про себя подумала: у меня наверное жуткий вид.

— Надеюсь, они еще день без меня обойдутся.

— Ммм… да, наверно. Может, вы… зайдете? — спросила она.

Гэвин, однако, почувствовал, что она этого не хочет.

— Боюсь, что мое вторжение было весьма некстати. Но я рад, что у вас все в порядке. Послушайте, я остановился в «Холидей Инн». Если я могу чем-нибудь быть зам полезен, позвоните. Но никоим образом не считая себя обязанной…

Заткнись, Гэвин, что за чушь ты порешь.

— Это очень любезно с вашей стороны, — сказала Шейла. И несколько некстати добавила: — Мой муж должен скоро вернуться. Ему пришлось поехать в аэропорт.

— Вот как, что-нибудь срочное? — спросил Гэвин.

— Да, в общем, да.

— Вот как, — повторил он.

На что Шейла заметила:

— Я очень тронута вашим вниманием.

— Ну хорошо. Вы теперь знаете, где меня найти, — смущенно заметил он, повернулся и пошел к своей взятой напрокат машине.

— Гэвин! — позвала его Шейла.

Он остановился в десятке ярдов от двери.

— Да?

— Может, вы заедете к нам выпить — примерно в половине десятого?

— С удовольствием. Предварительно позвонить?

— Не нужно. Просто приезжайте, и все. Роберт будет рад с вами познакомиться.

— Отлично. До вечера. — Он помахал ей рукой и зашагал к машине.

Как мило с его стороны, подумала Шейла. Столько хлопот. И все ради меня.

В виде исключения девочек не пришлось уговаривать ложиться спать.

Весть об отсутствии отца они восприняли с видимым безразличием. Или, вернее, от нервного перенапряжения у них притупились все чувства.

Но Шейла не могла побороть досаду. Даже в тот момент, когда Роберт звонил в аэропорт, заказывая билет, он явно искал предлог для задержки. Может, даже нарочно опоздал на самолет, чтобы провести лишний день с сыном.

Сердилась она и от того, что он оставил ее одну с девочками, как всегда не сомневаясь, что она сумеет с ними поладить. Он даже не счел нужным извиниться, что не будет ночевать дома. Может, ему до нас вообще никакого дела нет? Что, черт возьми, для него важнее?

Роберта разбудил стук дождевых капель. День с виду казался зимним, а когда он открыл окно, на него и впрямь пахнуло стужей. Термометр показывал 15°. Зима. Четвертого июля! С точки зрения статистики, нечто немыслимое. Нигде, кроме Бостона.

Пройдя через холл, он заглянул в комнату Джессики, где накануне уложил Жан-Клода. Мальчик все еще мирно спал. События предыдущего дня явно его измотали. О господи, думал Роберт, глядя на его безмятежное лицо, что же мне делать?

Когда Жан-Клод проснулся, они выпили кофе с булочками. И поскольку сильный дождь не собирался кончаться, Роберт отказался от идеи ехать осматривать достопримечательности Лексингтона и Конкорда. Вместо этого он поехал в Бостон и поставил машину на стоянку МТИ.

— Здесь я преподаю, — сказал Роберт, когда они, шлепая по лужам, направились ко входу в здание.

В пустынном коридоре, ведущем к кабинету Роберта, гулким эхом отдавались их шаги.

Он отпер дверь, и на них пахнула затхлостью.

— Здесь вы занимаетесь математикой? — спросил мальчик, оглядывая высокие книжные полки.

— Отчасти, — улыбнулся Роберт.

— Можно, я посижу за вашим столом?

— Конечно.

— Я — профессор Беквит, — произнес мальчик полу-сопрано полу-баритоном, — угодно ли вам задать мне несколько вопросов по статистике?

— Да, профессор, — отозвался Роберт. — Скажите, каковы шансы, что этот распроклятый дождь сегодня прекратится?

— М-м-м, — мычал Жан-Клод, всерьез задумавшись над вопросом. — Соблаговолите зайти за ответом завтра.

И засмеялся, наслаждаясь собственной шуткой. И тем, что сидит в кожаном кресле отца.

Роберт уселся напротив Жан-Клода на стуле, где обычно сидели студенты, и улыбнулся мальчику. Он казался совсем крошечным за этим столом, сегодня противоестественно аккуратным и чистым. Уезжая на каникулы в июне, Роберт смел с него все завалы. Кроме телефона и фотографии Шейлы с девочками, на столе ничего не было.

Мне тут нравится, — сказал Жан-Клод. — Из окна видны все парусники на реке. Посмотрите! Некоторые плывут даже под дождем.

Роберт обычно бывал так поглощен работой, что редко смотрел в окно. Но мальчик прав. Из окна открывается великолепный вид.

Было уже около трех часов.

— У меня идея, — сказал Роберт. — Хочешь, зайдем в Музей Науки? Тебе наверняка там понравится.

— Ладно.

Роберт отыскал какой-то старый зонтик, и они пошли навстречу разбушевавшейся стихии. Пересекли Мемориал-драйв и пошли по берегу, реки.

Роберт предполагал, по случаю непогоды в музее было полно народу. Жан-Клод, как завороженный, стоял перед чучелом Чудища-Совы, пернатой властительницы музея. Роберт купил ему футболку с ее изображением. Мальчик тут же ее надел.

— Поверх всего остального?

— Да.

— Почему?

— А почему нет?

Потом они заняли очередь. Чтобы Жан-Клод смог изучить поверхность Луны и забраться в отделяемый модуль «Аполлона». Сверху он помахал Роберту, который остался на Земле во многих сотнях тысяч миль.

— Привет с Луны!

Роберт улыбнулся. Когда мальчик вылез из космического аппарата, он подал ему руку, которую тот уже не выпускал из своей. Они поднялись на второй этаж, купили мороженого и вступили в беседу с Прозрачной Женщиной из плексиглаза. Роберт подивился анатомическим познаниям мальчика.

— Ты хочешь стать врачом, когда вырастешь?

— Может быть. А может, профессором.

Мечты о будущем нарушил грубый мужской голос.

— Ну, как вам тут?

Роберт обернулся. Мужчина средних лет в сопровождении мальчика и девочки пытался вступить с ним в разговор.

— Ох, уж мне эти отцовские дни, доложу я вам. Если б не этот чертов дождь, я бы сходил с ребятами на парад или хотя бы на бейсбол. Держу пари, что их тошнит от этого музея не меньше, чем меня.

Роберт молчал, но это, казалось, еще больше вдохновило зануду.

— Моя бывшая супружница водила их сюда на прошлой неделе, можете себе представить? Я думал, она уже содрала с меня все, что можно. Так нет — теперь она хочет лишить меня последнего — права развлекать ребят. Кстати. Меня зовут Фил Харлен. Хотите объединиться?

Роберт посмотрел на Харлена. И на его детей. Вид у них был такой же несчастный, как у их папаши. И подумал о своих дочках. Мы никогда не дойдем до этого, сказал он себе. Харлен и его образ жизни заставил Роберта содрогнуться.

— Очень жаль, но у нас другие планы, — ответил он и вместе с Жан-Клодом пошел прочь.

— Ну ладно, встретимся еще в какую-нибудь субботу ближе к осени, — крикнул ему вслед непробиваемый Харлен.

— Возможно, — не оборачиваясь, буркнул Роберт.

Они вернулись к машине. Роберт вытащил из багажника старое ветхое одеяло. Потом они купили бутербродов, перешли на другой берег реки по Гарвардскому мосту и отправились на Эспланаду — зеленый травяной полумесяц вокруг раковины, защищающей музыкантов от дождя.

Несколько сотен отчаянных фанатов, презрев стихию, сидели, укрывшись в импровизированных шатрах, вигвамах и тому подобных сооружениях. Роберт с Жан-Клодом расстелили свое одеяло как можно ближе к раковине.

— Раз мы все равно промокнем, надо хотя бы все как следует рассмотреть, — сказал Роберт и протянул мальчику огромный бутерброд.

— Я обязательно должен его съесть? — спросил мальчик. — У меня немножко болит живот.

— Не волнуйся, — успокоил его Роберт, решив, что это скорее всего на нервной почве. — Съешь, сколько сможешь.

— Ладно, — вздохнул мальчик и принялся откусывать понемножку с разных сторон.

Вскоре гром аплодисментов заглушил шум дождя. Дирижер направлялся к сцене, а вскочившие на ноги слушатели орали: «Мы любим тебя, Артур!»

— Этот седовласый старец — большая знаменитость, — объяснил Роберт. — Он даже важнее самой музыки.

— Он напоминает Деда Мороза, — заметил мальчик.

— Ты прав, — сказал Роберт, — но он не просто рождественский Дед Мороз. Он — общий дедушка, и в этом его обаяние.

Роберту вдруг пришла в голову странная мысль. Я никогда не видел Фидлера с такого близкого расстояния, а теперь вижу, что он чем-то напоминает мне отца.

Фидлер поднял дирижерскую палочку, и концерт начался. Первым номером был марш «Когда Джонни возвращается домой».

Дождь все усиливался.

— Наверное, нам лучше уйти, — предложил Роберт.

— Нет, нет, пожалуйста, не надо.

— Ну ладно, — неохотно согласился Роберт и глянул на часы. Восемь тридцать. Самолет на Париж уже в воздухе.

В финале оркестр исполнил «Увертюру 1812 года» Чайковского со звоном церковных колоколов и залпами из маленькой гаубицы. Жан-Клод пришел в неистовый восторг, особенно когда в гуле духовых инструментов он узнал знакомую мелодию.

— «Марсельеза!» — крикнул он, вскакивая с места.

— Да, — сказал Роберт. — Это сюрприз. Специально для тебя.

Мальчик был вне себя от восторга. Он принялся хлопать еще до финала и продолжал, когда оркестр без всякого перерыва начал исполнять национальный гимн «Звезды и полосы навсегда». Теперь вся насквозь промокшая толпа поднялась и стала петь, кричать и топать ногами. Сущее столпотворение.

Вдруг все небо вспыхнуло огнями — красными, белыми, зелеными, желтыми и синими.

— Regarde, papa! — вскричал Жан-Клод. — Les feus d'artifice!

Роберт поднял мальчика себе на плечи, чтобы тот мог всласть полюбоваться фейерверком. При этом он заметил, что, несмотря на холод, тело ребенка казалось странно теплым. Слишком теплым.

— Пошли, Жан-Клод. Вернемся к машине.

Все еще держа мальчика на плечах, Роберт двинулся к мосту. Жан-Клод не сводил завороженного взора с разноцветных ракет, взрывавшихся в воздухе.

Когда они добрались до автостоянки МТИ, Жан-Клода била дрожь — Роберт пощупал ему лоб. Он просто горел.

— Поднимемся ко мне в офис, чтобы ты смог переодеться во что-нибудь сухое, — сказал Роберт.

— Хорошо, — глухим голосом ответил мальчик.

Роберт отпер багажник, схватил зеленый чемодан, и оба быстро направились к входу.

Наверху он вытер Жан-Клода бумажными полотенцами из мужского туалета. Мальчик вдруг показался совсем маленьким и хрупким. Кожа да кости. Его тонкие руки и ноги горели как огонь.

— Хочешь, я вскипячу тебе чаю?

— Нет, мне ничего не надо.

Будь я проклят, подумал Роберт, накормил ребенка всякой дрянью, да еще простудил впридачу. Заботливый папочка.

И тут его вдруг осенило. Нельзя его везти обратно в Ленсингтон. Я не умею обращаться с больными детьми.

Он закутал мальчика в свою куртку и, собравшись с духом, позвонил на Кейп-Код Шейле.

— Роберт, где ты? Здесь льет как из ведра.

— Здесь тоже. И притом сильный туман. Я не мог отправить его самолетом в такую погоду.

— Да, — мягко сказала она. И добавила: — Пожалуй, это разумно.

Наступило молчание.

— Послушай, Шейла, он промок до нитки, и, по-моему, у него жар. Может, надо отвезти его в больницу… Но…

— Ему так плохо?

— Нет. То есть, я точно не знаю. Послушай, можно я привезу его обратно? — только на один день.

Новая пауза.

— Роберт, девочки все еще очень расстроены. Они просидели весь день взаперти, и от этого им легче не стало.

— Она вздохнула. — По-моему, тебе лучше скорее приехать. А то они могут подумать, что ты совсем ушел из дома.

Роберт почувствовал огромное облегчение.

— Да, пожалуй. И вообще, он ведь останется только на день-два, не больше. Нельзя же отправлять на самолете больного ребенка. Как по-твоему?

Шейла колебалась. Роберт начал нервничать.

— По-моему, тебе лучше скорее приехать, — повторила она. Уклонившись от одного вопроса, она прямо поставила другой. Вопрос об их семье.

На дороге было темно и скользко. Роберт ехал слишком быстро. С каждой минутой мальчику становилось все хуже и хуже. Он сидел спокойно, прижав руки к животу, и временами еле слышно стонал.

— Включить радио? — спросил Роберт, надеясь, что музыка хоть немножко успокоит ребенка.

На шоссе никого не было. Непогода разогнала даже полицейских. В результате Роберт доехал до Кейп-Коде — кого канала за рекордное время. И продолжал гнать.

Чем ближе к дому, тем отчаяннее бушевала буря.

При повороте на Пилгрим-Спринг-роуд машину занесло, но, к счастью, Роберту почти мгновенно удалось ее выровнять.

Он взглянул на мальчика. Тот даже не заметил, что они чуть не попали в аварию. Он не замечал ничего, кроме боли в животе.

Подъехав к дому, Роберт с облегчением вздохнул и повернулся к мальчику. Глаза Жан-Клода были закрыты, головой он прислонился к дверце.

— Приехали, Жан-Клод, — прошептал Роберт и погладил мальчика по голове. — Теперь все будет хорошо.

Мальчик никак не реагировал.

— С тобой все в порядке?

Жан-Клод кивнул.

— Ты можешь идти, или взять тебя на руки? — Дождь лил не переставая.

— Я дойду сам, — медленно проговорил он.

— Хорошо. Когда я сосчитаю до трех, мы оба выскочим из дверей и побежим к дому. Ладно?

— Ладно.

Досчитав до трех, Роберт вышел в потоки воды. Он быстро глянул на правую сторону машины, увидел, что дверь Жан-Клода открывается, и ринулся к веранде.

— Блестящий доклад, Роберт, — сказал Робин Тэйлор из Оксфорда.

— Comme d'habitude[22], — сказал Рене Монкурже из Сорбонны.

— Особенно, если учесть ваше долгое и трудное путешествие, — добавил Даниэль Моултон, шеф представительства корпорации IBM в Монпелье. — Одна только поездка сюда во время всех этих забастовок — прямо-таки геройский подвиг.

Да, поездка на юг Франции в бурные дни мая 1968 года была для Роберта Беквита подвигом, достойным Геркулеса. Причем труднее всего оказалась не необходимость лететь в Барселону, чтобы на взятом там напрокат автомобиле-развалюхе перебираться через Пиренеи, а потом пилить до самого Монпелье, а то, что эту поездку пришлось совершить в обществе коллеги по имени Герберт Гаррисон.

Ибо вместо того, чтобы восхищаться природой и красотой Средиземного моря, Гаррисон непрерывно разглагольствовал об университетских делах, и главным образом о том, почему он не любит своих коллег.

— Конечно, кроме вас, Роберт. Вы всегда ко мне хорошо относились. И я был неизменно лоялен вам. Разве я когда-нибудь жаловался, что по праву старшинства возглавлять кафедру следовало мне? Нет, это все наши несчастные коллеги, эти ничтожные зануды. Кого, в сущности, французы пригласили на этот конгресс? И знаете, что этот кретин Джемисон сказал мне перед отъездом?

— Слушайте, Герберт, мы подъезжаем к Нарбонну. Может, остановимся на полчаса и осмотрим собор…

— По-моему, надо торопиться. Ведь мы связаны обязательствами, а в Монпелье из-за этой возмутительной заварухи могли даже не получить нашу телеграмму.

— Ладно. Может, ненадолго сядете за руль?

— Справедливость безусловно этого требует, Роберт. Но я вижу, как вам нравится вести машину, и потом стоит ли соблюдать церемонию? К тому же, вы ведь знаете, что думает миссис Гаррисон о моем стиле вождения.

— Беквит, вы здесь?

Кто-то колотил Роберта по голове. Но, может, это стучались к нему в номер? Он встал и открыл дверь.

— Вы пропустили мой доклад, Беквит. — В дверях стоял Гаррисон.

— Простите, Герберт. Я попал в неприятную историю. Гаррисон наконец заметил повязку.

— Что у вас на голове?

— Двое полицейских…

— Вы проконсультировались с врачом?

— Да, на улице.

— Роберт, вы несете какую-то чушь. Нам надо поскорее отсюда убираться. В стране царит хаос, и на улицах полно сумасшедших студентов.

— Спасибо, что вы зашли, — слабым голосом отозвался Роберт. — Мне надо лечь.

— Беквит, вы забыли, что послезавтра я повторяю доклад в Зальцбурге. Нам надо немедленно выезжать.

— Герберт, я только что подвергся нападению. Я не могу никуда ехать.

— Роберт, если мы доедем на автомобиле до Милана, вы сможете полететь в Бостон, а я — в Зальцбург. Собирайтесь, эту гостиницу могут каждую минуту взорвать.

— Успокойтесь, коллега. У вас что, паранойя? Мы как следует выспимся и выедем завтра утром.

— Это невозможно. Абсолютно исключено. Я обязан выполнить свой профессиональный долг, и я не намерен рисковать своей репутацией.

— Тогда вам придется ехать одному.

— Прекрасно, — стоически промолвил тот. — Где ключи?

Роберт несколько удивился, но предпочел расстаться с автомобилем, если таким образом можно было отделаться от Гаррисона.

— Мне очень не хочется оставлять вас в таком состоянии, — сказал Герберт, хотя на лице его не просматривалось ни малейших признаков угрызения совести. — Как вы отсюда выберетесь?

— Когда кончится забастовка, вылечу из Парижа.

— Но как вы свяжетесь с Шейлой? По телефону не принимают никаких заказов. Даже в Штаты.

— Ну что ж. Надеюсь, вы не откажете в любезности позвонить ей из Австрии. Только не говорите ей ничего про мою голову. Просто скажите, что сотрудники IBM попросили меня задержаться еще на два-три дня и что, как только связь восстановится, я ей сразу же позвоню.

— Конечно, позвоню.

— Спасибо.

— Не стоит благодарности. Вы сможете расплатиться, когда вернетесь в Кембридж.

Роберт смерил взглядом несносного идиота. Я расплачусь с тобой пинком в твою гнусную рожу. Но сказать это он не мог — надо, чтобы тот позвонил Шейле.

— Спасибо, Герберт. Объясните ей, что я в полной безопасности.

— Увидимся в колледже.

— Да. Bon voyage[30].

Закрыв дверь, Роберт от всей души пожелал оголтелому эгоисту свалиться по дороге в пропасть. После чего рухнул на кровать и снова погрузился в сон.

Разбудил его звонок колоколов. Пять часов. Голова раскалывалась. Он решил, что надо все-таки отправиться в больницу.

Такси, прогрохотав по Бульвару Генриха Четвертого, подкатило прямо ко входу в приемный покой. Приемная была набита до отказа. Роберт назвал свою фамилию, и его попросили сесть и подождать. Что он и сделал. Сел на жесткую деревянную скамью. Через сорок минут он начал терять терпение. Может, надо было спросить эту молодую врачиху? Как ее фамилия, Герен?

— У нас действительно есть доктор Герен, — сказала дежурная сестра, — но она патологоанатом. Будьте любезны посидеть и дождаться соответствующего специалиста.

— Не могли бы вы все-таки ее найти? Скажите, что ее просит профессор Беквит.

Сестра неохотно согласилась. Не прошло и несколько минут, как в приемный покой впорхнула Николь Герен в белом халате и с прической «лошадиный хвост».

— Следуйте за мной, — сказала она.

Торопливо зашагала по коридору и остановилась у двери с табличкой «Рентгенология».

— Заходите.

Комната была набита всевозможными рентгеновскими приборами. Седовласый лаборант явно собирался закрывать кабинет. Николь обратилась к нему.

— Поль, этому больному необходимо сделать снимок черепа, чтобы определить, нет ли там трещины.

— Прямо сейчас? Но Николь, я собирался пообедать…

— Пожалуйста, Поль, я вас очень прошу.

— Ладно, — вздохнул он. — Я капитулирую перед вашей улыбкой.

Сет напоминал маленькую Венецию. Старый порт с трех сторон окружали каналы, через которые было перекинуто всего три маленьких мостика.

В ресторане слышался гул громких разговоров на южном диалекте, хриплый смех, пение и обязательный перезвон бокалов.

— Тут отмечают какое-то событие? — спросил Роберт, усаживаясь вместе с Николь за столик на открытом воздухе.

— Нет, ничего особенного. Здешние рыбаки празднуют свой сегодняшний улов, приветствуют революцию, а может, просто радуются жизни.

Она заказала жареную рыбу и белое вино. Роберт чувствовал себя неловко — происходящее все больше напоминало романтическое свидание. Наверно, лучше было уехать вместе с Гаррисоном.

— Вы замужем?

— Нет, и не собираюсь, — тихо отвечала она.

— Вот как.

Она мягко коснулась его руки.

— Но я не похищаю чужих мужей. Я не Цирцея, да и вы не Одиссей. Я встречалась с женатыми мужчинами, но лишь по обоюдному согласию.

Прикосновение ее руки почему-то не произвело того успокоительного действия, на которое явно было рассчитано.

— Nicole! Salut ma vielle, ma jolie professeur de medicine![31] — голос, больше смахивающий на рык медведя, возвестил появление румяного старика в рубашке с открытым воротом.

— О, — шепнула Николь Бобу, — нас собирается почтить своим вниманием сам мэр города.

Старик обнял Николь и расцеловал ее в обе щеки. Потом обернулся к Роберту.

— Salut, je m’appele Louis. Et toi.[32]

— Это Роберт, — отвечала Николь. — Профессор из Америки.

— Из Америки? — вопросительно поднял одну бровь Луи. — Ты за войну или против?

— Против, — объяснил Роберт.

— Отлично, — сказал мэр, без всякого приглашения присаживаясь к столу. — За это надо выпить.

Он подозвал хозяина, велел подать бутылку своего излюбленного муската, закурил сигарету и вновь обратился к гостю.

— Итак, Роберт, что ты думаешь о нашей революции?

— Честно говоря, кроме полицейской дубинки я мало что видел.

— Они его избили? — спросил Луи у Николь.

— Да. Дело было ранним утром, и им хотелось согреться.

— Salauds,[33] — буркнул Луи. — Им бы надо расправиться с теми гадами, которые разбомбили GCT[34].

— Что такое GCT? — обратился Роберт к Николь, смутно припоминая слова Гаррисона о бомбежках.

— Наш великий профсоюз, — пояснила она. — На днях кто-то бросил в их контору «коктейль Молотова»[35].

— Fachauds[36], — продолжал ворчать Луи. — Но будь уверен, Роберт, на этот раз рабочие победят. Они добьются того, что наше правительство наложит в штаны. Процесс неизбежен. Кстати, что ты думаешь о Помпиду?

— Я думаю, что у него есть все основания нервничать.

Луи весело расхохотался.

— Нервничать? У него уже нет ни одной пары сухих штанов. Рабочие наконец заставили этих парижских бюрократов проснуться. Знаешь, наш Сет — это не какой-то сонный рыбацкий поселок. У нас везде кругом фабрики и заводы. Во Фронтиньяне сейчас возводятся очистные сооружения. Кроме того, мы производим engrais.

— Что это такое? — спросил Роберт у Николь.

— Это синтетические удобрения, — сказала она.

— Слушайте, — заявил Луи, внезапно изменив тему.

— Мне пора на встречу с моими enrages[37]. А вы оба приходите завтра к нам с Мари-Терезой на обед.

— Я… Мне надо возвращаться в Штаты, — неуверенно возразил Роберт.

— На чем полетишь? У тебя что, крылья выросли? — воскликнул мэр. — На сей раз пролетариат ухватил правительство за яйца. И мы заставим этих толстопузых в Париже попотеть как можно дольше. Надеюсь, тебе ясно — кроме как пить и рассуждать о политике, тут больше делать нечего. И завтра за обедом мы этим займемся, Чао, Роберт! Пока, малышка! — он расцеловал Николь и был таков.

— Как вам нравится этот чудак? — спросила Николь.

— Можете себе представить, во что превратилась бы Франция, если бы Де Голля заменил он.

— Могу. В Италию, — улыбнулся Роберт.

— А вы, оказывается, остряк, — засмеялась Николь.

— Нет. Просто я, кажется, хватил лишнего. Не надо было столько пить.

— Ничего страшного. Вы находитесь под наблюдением врача.

Роберт выпил еще глоток муската и вопросительно глянул на Николь.

— Вы тогда начали объяснять, почему никогда не выйдете замуж.

Николь пожала плечами.

— Я просто в этом уверена, и все.

— Но почему?

— Может, я сумасшедшая, но, по-моему, брак не обязательно нужен всем. Я предпочитаю независимость. И она вовсе не синоним одиночества.

— Не сомневаюсь, — перебил ее Роберт, — что такая привлекательная женщина, как вы… — Он умолк, не желая показать, как сильно его поразила ее красота. Лучше вести отвлеченный разговор. — Разве вам никогда не хотелось иметь детей?

— Я об этом не думала. Наверно, захочется, если я встречу человека, который понравится мне настолько, чтобы родить от него.

— И вы будете сами его воспитывать?

— А почему нет?

— Гм… У вас… как бы сказать… несколько передовые взгляды.

— То есть, вы хотите сказать, антибуржуазные. Во всяком случае я считаю себя достаточно сильным человеком, чтобы быть единственным родителем своего ребенка. А уж Сет никак не назовешь буржуазным городом. Хотите еще выпить?

— Нет, спасибо. Я уже и так выпил более чем достаточно.

— Да бросьте. За рулем-то я.

Не то чтобы он опьянел. Но у него почему-то появилось смутное ощущение потери контроля над собой. Он изо всех сил старался поддерживать разговор в безобидных рамках абстрактных тем. Конгресс в Монпелье. Герберт Гаррисон. Книга, которую редактирует Шейла.

— Вы, наверно, ее очень любите, — заметила Николь.

— Благодаря ей я поверил в семейную жизнь.

— Я вам завидую, — к в ее голосе впервые прозвучала грусть.

Они выпили кофе. Вечерело. В ресторане стало тихо.

— Мне пора, — сказал Роберт.

— Да, — согласилась она и встала. — Вам становится явно не по себе. То ли от усталости, то ли от травмы, а может, от моего общества.

Наверно, надо возразить, подумал он. Но ее тройной диагноз был неопровержим.

— Поехали, — сказала она. — Через двадцать минут будете лежать в постели.

Шоссе освещалось только луной. Из Сета Николь поехала по приморскому шоссе, чтобы Роберт мог полюбоваться берегом моря.

— Завтра я покажу вам девственные и необыкновенные известняковые плато. Им, конечно, далеко до вашего Большого Каньона, но они сохранили первобытную красоту. Впрочем, вы и сами увидите.

Увижу ли? — подумал Роберт. Неужто мне еще раз предстоит подвергнуться искушению при свете белого дня? Он ничего не ответил, надеясь, что его молчание отобьет у нее охоту строить общие планы.

— Вам виден берег, вдоль которого мы едем? — спросила Николь.

— Да. Он красивый и белый.

— И пустынный. Вам не хочется в воду?

— Хочется, — вежливо отозвался он.

— В таком случае, почему бы нам не искупаться?

— Сейчас?

— А что тут такого? Просто окунемся и все, — с улыбкой обернулась к нему Николь.

Он не мог сказать: да. Он не хотел сказать: нет. Он просто не помешал ей свернуть на узкую проселочную дорогу над бесконечной спокойной бухтой.

Они оставили машину на дороге, молча подошли к самой кромке воды и остановились.

— Не бойтесь, — мягко сказала она наконец. — Вода теплая.

И без всякого стеснения разделась. Одежда невысокой горкой упала к ее ногам.

Роберт не мог отвести глаз от ее стройного силуэта, который смутно вырисовывался на фоне воды и песка.

— Ну, что же вы?

Его вдруг охватило странное чувство неловкости, что на нем слишком много надето.

Неподвижно стоя в лунном свете, она смотрела, как он снимает рубашку, башмаки, носки, брюки. Все подряд.

— Идем, — сказала она и направилась к морю. Роберт двинулся за ней навстречу ласковым волнам.

В воде, особенно в те минуты, когда она шаловливо окатывала его брызгами, он все время спрашивал себя, что будет дальше. Впрочем, он и так это знал. Теперь это было неизбежно. Он плавал в освещенном луной море за многие тысячи миль от всех своих устоев. Он прекрасно знал, что будет. И он этого хотел.

Выходя на берег, она взяла его за руку.

Они остановились. Море по-прежнему плескалось у их ног.

Николь подняла к нему лицо. Они поцеловались.

— Вернитесь со мной в Сет, — прошептала она. — Никаких обязательств. Просто в эту ночь мы хотим быть друг с другом.

И он ответил: — Да.

Роберт услышал шаги. Он поднял голову. Перед ним стоял доктор Шелтон, все еще в зеленом хирургическом костюме.

— Мистер Беквит…

— Да? — Роберт встал. Сердце у него бешено застучало.

— Кажется, мы успели вовремя, — сказал Шелтон. — Через двенадцать часов мы будем знать точно, но я настроен весьма оптимистически. Советую вам поехать домой и немножко отдохнуть.

— Можно на него посмотреть?

— Я не уверен, что он проснулся.

— Ничего. Я хочу убедиться, что он дышит.

— В таком случае ступайте. Только не волнуйтесь. Выглядит он пока неважно, но объективно его состояние вполне удовлетворительно.

Добежав до палаты, Роберт едва не задохнулся. Он открыл дверь. Мальчик лежал высоко на подушках. Из ноздри у него торчала трубка, и еще одна трубка закреплена на сгибе руки. Глаза были полузакрыты.

— Жан-Клод? — прошептал Роберт.

Мальчик повернул голову.

— Роберт, — хриплым голосом сказал он, — мне трудно разговаривать.

— Тогда говорить буду я, а ты только кивай. — Роберт медленно подошел к мальчику. — С тобой все будет в порядке. У тебя лопнул аппендикс. Пришлось сделать операцию, но все будет хорошо. Мне сам доктор сказал.

С минуту мальчик молча смотрел на него. Потом, превозмогая боль, заговорил:

— Простите, что я причинил вам столько хлопот.

— Ш-ш-ш, не болтай глупостей. — Роберт погладил ребенка по голове. — И вообще перестань разговаривать. Только кивай.

Жан-Клод кивнул.

— Отлично. А теперь спи. Я скоро опять к тебе приду.

Роберт пожал ему руку. Жан-Клод посмотрел на него, постарался улыбнуться и сказал:

— Не беспокойся. Я не боюсь больниц.

Жан-Клод выписался из больницы в конце июля. В первый понедельник августа Шейла должна была приступить к работе, и Роберт с растущей тревогой начал думать о том, как ему удастся одному справиться со всей компанией.

— Хочешь, я попрошу Эвелину продлить мне отпуск еще на месяц? Даже если она не согласится, она по крайней мере разрешит мне приезжать в Кембридж только раз или два в неделю, а остальное время работать дома.

Роберта очень тронуло ее предложение. Он знал, что это могло вызвать кривотолки в издательстве.

— Но ведь она помешана на дисциплине. Ты думаешь, она согласится?

— У нее не будет другого выхода. Я поставлю ей ультиматум.

— Шейла, да ты настоящая тигрица.

— Ничего подобного. Как только я вхожу к ней в кабинет, у меня от страха поджилки трясутся.

— В таком случае я тоже поеду и буду тебя страховать.

— А как быть с детьми?

— Позовем кого-нибудь. Хотя бы Сюзи Райдер. Это я беру на себя. Как ты насчет завтра?

—. Уже? — с притворным ужасом спросила она.

— Я не хочу, чтобы ты все время дрожала от страха. Но даже если тебе придется поволноваться, я буду наготове. Чтобы в последнюю минуту придти на помощь.

Шейла улыбнулась. Он уже давно ждал этой улыбки.

— Скорей, Джонни! Я свободен, передай мне мяч.

Футбольные забавы на стадионе средней школы постепенно превратились в серьезные схватки. Студенты университета все еще разрешали Дэйвиду и его новому другу, переименованному в «Джонни», играть с ними в футбол. Друзья каждый раз ухитрялись попадать в одну команду. С тех самых пор, как Жан-Клод поправился и стал снова бить по мячу, друзья так хорошо сыгрались, что один из них, неизменно прорвав защиту противника, забивал мяч в его ворота. Их общие достижения повергали Дэйвида в неистовый восторг, а Джессику — в мрачность.

Шла последняя неделя августа. Вечерние тени становились все длиннее. Беквиты и Акерманы приехали полюбоваться борьбой своих отпрысков со старшими игроками.

— Отличная пара! — воскликнул Берни, когда Дэйвид с Жан-Клодом забили второй гол. Хлопнув Роберта по спине, он добавил: — Фантастика. Да и только!

Паула начала аплодировать. Джессика сидела неподвижно до тех пор, пока ее верный рыцарь не помахал ей рукой в знак того, что этот гол посвящается ей, и лишь тогда ответила легким кивком. Шейла с Нэнси обсуждали книжные новинки и не замечали героических подвигов юных спортсменов.

Столь бурно начавшееся лето незаметно сменялось грустной гармонией надвигающейся осени.

После матча Роберт с Берни решили пробежаться по круговой дорожке. Жан-Клод и Дэйвид еще оставались на поле, продолжая отрабатывать угловые подачи.

— Очень жаль, что парень должен уехать, — сказал Берни, когда они огибали большую дугу. — У него огромный потенциал.

— Пожалуй, да, — согласился Роберт.

— Когда он летит?

— Не знаю. Скоро.

— Очень жалко. Лет через семь эти двое могли бы сделать команду Йеля непобедимой.

— Да, — согласился Роберт.

Спустя десять минут Берни крикнул футболистам:

— Пошли, ребята. Пора подзаправиться.

Когда мужчины добежали до края дорожки, Дэйвид сказал:

— Разрешите Жан-Клоду пообедать у нас.

— Можно? — спросил Жан-Клод у Роберта.

— Конечно.

— А можно, он останется у нас ночевать?

— Можно, если Нэнси не против.

— Она возражать не будет, — заверил Берни. — Пошли.

Паула следовала за ними, ни на шаг не отставая от отца.

Сказать и вправду было нечего. За три дня до вылета Роберт заказал билет. Прощание прошло тихо. Шейла и девочки, стоя на веранде, смотрели вслед отъезжающей машине. Никто не плакал. Но каждый смутно чувствовал, что остальные вот-вот заплачут.

Роберту хотелось, чтобы поездка в аэропорт длилась вечно. Он так много хотел сказать мальчику. Раскрыть свои чувства. Укрепить связь между собой и сыном. Выразить свою любовь. И тем не менее за все время пути они едва успели обменяться несколькими словами.

Роберт поставил машину и вытащил из багажника зеленый чемодан. Жан-Клод нес свою красную сумку. Они подошли к терминалу TWA, где мальчик зарегистрировался на рейс 810, и Роберт проводил Жан-Клода до ворот. Часы показывали 18.30. Оставалось довольно много времени.

Огромный белый Боинг 747 припал к земле в ожидании пассажиров. Лето кончилось, в Европу летело мало народу. В зале ожидания было тихо. Время от времени равнодушный женский голос объявлял о начале посадки на очередной рейс.

Роберт и Жан-Клод сидели рядом на белых пластиковых креслах.

— У тебя есть что читать?

— Я положил в сумку все свои учебники.

— Хорошо. Желаю тебе хорошо сдать экзамены. М-м-м… ты волнуешься?

— Немножко.

— Обязательно сообщи нам, как дела.

— Да.

— И мы будем держать связь.

Мальчик слегка помедлил, потом опять сказал: — Да.

Объявляется посадка на прямой рейс 810 Бостон — Париж. Пассажиров просят пройти к выходу номер семнадцать.

Они встали и, не говоря ни слова, медленно направились к двери, ведущей в проход. Но Роберт хотел сказать еще что-то очень важное.

— Слушай, если хочешь, приезжай к нам снова на будущее лето. Или даже на Рождество. И вообще в любое время.

— Спасибо.

— Так приедешь на будущее лето?

— Может быть.

А может быть, нет, подумал Роберт. Похоже, что нет.

Женщина-контролер, казалось, нетерпеливо подавала им знаки.

— Мне пора, Роберт, — сказал мальчик.

Нет, нет, пожалуйста, нет, подумал Роберт. Еще нет.

Жан-Клод протянул ему руку и, словно готовясь к жизни, ожидающей его по ту сторону океана, произнес свои последние слова по-французски:

— Au revoir, papa[38].

Роберт не мог больше сдержаться. Он схватил мальчика и прижал его к себе. Он чувствовал, как учащенно бьется его сердце. Они не произнесли ни слова. Роберт жаждал сказать: я люблю тебя, но боялся, что силы вот-вот его покинут. Поэтому он просто крепко держал сына в объятиях. И никак не хотел отпускать.

Каким-то краем сознания он услышал, что посадка окончена.

Он опустил мальчика на землю и бросил на него последний взгляд.

— Ступай, — хриплым шепотом проговорил он, не в силах ничего добавить. В горле у него застрял комок.

Мальчик на мгновение посмотрел на него и без единого слова повернулся к выходу.

Роберт увидел, как он протягивает посадочный талон стюардессе, та отрывает половину. Видел, как мальчик, держась очень прямо, с сумкой в руках идет по проходу, ведущему прямо в самолет. И исчезает.

Ворота закрылись.

Через несколько минут неуклюжее чудовище медленно осадило назад. А потом повернуло к взлетной полосе навстречу сгущавшейся тьме.

Роберт еще долго стоял у окна.

Наконец он повернулся и медленно зашагал по опустевшему коридору.

Я люблю тебя, Жан-Клод. Пожалуйста, не забывай меня.

МТИ — Массачусетский технологический институт — ведущий частный научно-исследовательский и учебный центр США.

Формально говоря, к тинэйджерам (teenagers) относятся дети от 13 до 19 лет.

Quod erat demonstrandum — что и требовалось доказать (лат.).

Ergo — следовательно (лат.).

Vous Ltes une — вы (фр.).

Здравствуйте, мсье (фр.).

Путешествие было приятным, Жан-Клод? (фр.).

Плимутская скала. Здесь в декабре 1620 г. высадились с корабля «Мэйфлауэр» первые переселенцы — так называемые «отцы-пилигримы» — английские пуритане.

East Sandwich — буквально значит Восточный Бутерброд.

Я — Джессика. Ваше путешествие прошло хорошо?

Да, мадемуазель. Вы блестяще говорите по-французски.

Не хотите ли чего-нибудь выпить?

Нет, спасибо я не хочу пить.

Я понимаю.

Выдающаяся женщина Древней Греции, известная своим умом, образованностью и красотой, Аспазия была женой Перикла, вождя афинской демократии в период ее расцвета в 5 веке до н. э.

Имеется в виду знаменитая фраза американской писательницы, поэтессы и теоретика модернизма Гертруды Стайн (1874–1946) «Роза есть роза есть роза есть роза».

Рагу из телятины под белым соусом (фр.).

Бархатный соус.

Очень мило.

Одно из первых поселений «отцов-пилигримов» на полуострове Кейп-Код.

Вот видишь, Морис, я тоже умею летать. Твой друг Жан-Клод.

Как всегда.

Гад! Полицейская сволочь! Фашист! (фр.).

Эй, ты! Чего тут болтаешься? (фр.)

Документы.

Ну, что?

Говори по-французски, скотина!

Счастливого пути.

Николь! Привет, старушка, мой славный доктор медицины!

Привет, меня зовут Луи Венарг. А тебя?

Подонки.

General Congres de Travail — Всеобщая Конфедерация Труда — крупнейшее профсоюзное объединение Франции.

Традиционное на Западе название бутылки со взрывчаткой.

Фашисты.

Бунтовщик.

До свидания, папа.