Июнь, 1969 г.

— Оливер, ты болен.

— Что ты сказал?

— Ты серьезно болен.

Специалист, который поставил этот поразительный диагноз, занялся медициной довольно поздно. На самом деле я до сегодняшнего дня думал, что он кондитер. Его имя — Филипп Кавиллери. Когда-то его дочь Дженни была моей женой. Она умерла. Нам она завещала опекать друг друга. Поэтому раз в месяц либо я приезжал к нему в Крэнстон, и мы играли в шары, выпивали и поедали экзотические пиццы, либо он приезжал ко мне в Нью-Йорк и развивал такую же бурную деятельность. Но сегодня, сойдя с поезда, он не приветствовал меня какой-нибудь легкой непристойностью, а крикнул:

— Оливер, ты болен.

— Правда, Филипп? Ну и что же со мной, черт побери, согласно твоему просвещенному мнению?

— Ты не женат.

Не распространяясь больше на сей счет, он отвернулся и направился к выходу. В руке он держал чемодан из искусственной кожи.

В лучах утреннего солнца город со своими стеклянными и стальными поверхностями казался почти приветливым. И мы решили пройти пешком кварталов двадцать до того места, которое я в шутку назвал своей холостяцкой берлогой. На углу 47-й улицы и Парк-авеню Фил повернулся:

— Как ты проводишь вечера?

— Очень занят, — ответил я.

— Занят, да? Прекрасно. Чем же?

— Работаю с Полуночным Десантом.

— Это кто — уличная шпана или рок-группа?

— Ни то, ни другое. Это — группа юристов, добровольно работающих волонтерами в Гарлеме.

— Сколько вечеров в неделю?

— Три, — сказал я.

Мы молча шли дальше.

На углу 53-й улицы и Парк-авеню Фил снова нарушил молчание.

— У тебя все равно остается четыре свободных вечера.

— Мне приходится много работать дома.

— Да, конечно. Домашние задания.

Фил нисколько не одобрял того, что я серьезно занимаюсь множеством важных проблем (например, призывными повестками). Поэтому мне пришлось намекнуть на их большое значение.

— Я часто езжу в Вашингтон. В следующем месяце буду представлять в суде дело по Первой поправке. Один школьный учитель…

— Защищать учителей — прекрасно, — сказал Фил и как бы между прочим добавил:

— А как в Вашингтоне насчет девочек?

— Не знаю. — Я пожал плечами и зашагал дальше.

На углу 61-й улицы и Парк-авеню Филипп Кавиллери остановился и посмотрел мне в глаза.

— Скажи, пожалуйста, когда, черт возьми, ты собираешься снова завести свой мотор?

— Прошло не так уж много времени, — сказал я. И подумал: тот великий философ, который утверждал, что время излечивает раны, забыл лишь сообщить, сколько именно его требуется.

— Два года, — сказал Филипп Кавиллери.

— Полтора, — поправил я его.

— Да, пожалуй… — ответил он. Его хриплый, еле слышный голос выдавал: Филипп все еще ощущает холод того декабрьского дня — всего полтора года назад…

Оставшуюся часть пути я пытался поднять ему настроение, расхваливая квартиру, которую снял уже после его последнего приезда.

— Значит, это она и есть?

Подняв брови, Фил огляделся. Везде царили чистота и порядок: утром я специально вызывал женщину.

— На что это похоже? — спросил он. — На современный сортир?

— Послушай, — сказал я. — Мне очень мало нужно.

— Оно и видно. Почти все крысы в Крэнстоне живут так же. А некоторые даже лучше. Что это за книги, черт побери?

— Юридические справочники, Фил.

— Да, конечно, — сказал он. — А как ты развлекаешься? Делаешь кожаные переплеты?

Я решил, что наступило время встать на защиту своей частной жизни.

— Послушай, Филипп, что я делаю, когда остаюсь один, это мое дело.

— Кто это оспаривает? Но сегодня ты не один. Поэтому мы с тобой выйдем в свет.

— Куда?

— Я купил этот модный пиджак, которого ты, между прочим, даже не заметил, не для того, чтобы смотреть какой-нибудь дурацкий фильм. И сделал себе эту стильную стрижку не для того, чтобы ты думал, какой я хорошенький. Мы будем общаться и наслаждаться. Мы заведем новых друзей…

— Каких друзей?

— Женских. Ну, давай, одевайся понарядней.

— Филипп, я иду в кино.

— Черта с два ты туда пойдешь. Послушай, я знаю, что ты собрался получить Нобелевскую премию за страдания, но я этого не допущу. Слышишь? Я этого не допущу.

Он злился все больше и больше.

— Оливер, — промолвил Филипп Кавиллери, изображая священника ордена иезуитов. — Я пришел спасти твою душу и тело. И ты будешь меня слушать. Да или нет?

— Да, отец Филипп. Что именно я должен делать?

— Женись, Оливер.

Мы похоронили Дженни ранним декабрьским утром. Нам еще повезло, потому что к полудню сильнейший ураган превратил Новую Англию в снежную пустыню.

Мои родители спросили меня, не вернусь ли я в Бостон поездом вместе с ними. Я как можно вежливее отклонил это предложение, уверяя, что Филипп без меня сойдет с ума. На самом деле все было наоборот. Филипп был нужен мне, чтобы научиться у него, как пережить горе, ибо всю свою жизнь я был отгорожен от человеческих потерь и страданий.

— Пожалуйста, держи с нами связь, — сказал отец.

— Да, конечно. — Я пожал ему руку и поцеловал маму в щеку. И поезд отправился на север.

Сначала в доме Кавиллери было шумно. Родственники ни за что не хотели оставлять нас с Филиппом одних. Но постепенно, один за другим все они растворились, так как у всех были свои семьи. Расставаясь, каждый заставил Фила дать обещание, что он снова откроет магазин и примется за работу. Это единственное, что нужно делать. Он неизменно кивал головой в знак согласия.

И наконец мы остались вдвоем. Не было никакой нужды двигаться, ибо каждый оставил нам на кухне месячный запас всего необходимого.

Теперь, когда не было ничего отвлекающего в виде тетушек и кузенов, я начал ощущать, что наркоз от церемонии проходит. До этого мне казалось, что у меня все болит. Теперь я понял, что просто пребывал в оцепенении. Агония только начиналась.

— Послушай, тебе надо вернуться в Нью-Йорк, — не очень уверенно сказал Фил. Я воздержался от заявления, что его кондитерская очевидно закрылась навсегда. Я сказал: — Не могу. Здесь, в Крэнстоне, у меня свидание 31 декабря.

— С кем? — спросил он.

— С тобой, — ответил я.

— То-то будет весело! — сказал он. — Но обещай мне — утром, в первый день Нового года ты отправишься домой.

— О’кей, — сказал я.

— О’кей, — ответил он.

Мои родители звонили каждый вечер.

— Нет, ничем, миссис Барретт, — говорил ей Фил. Она явно спрашивала, чем может помочь.

— Нет, ничего, отец, — говорил я, когда трубка оказывалась у меня. Но все равно спасибо.

Фил показал мне спрятанные фотографии. Те, что Дженни когда-то категорически запретила мне показывать.

— Черт побери, Фил, я не хочу, чтобы Оливер видел меня со скобками на зубах!

— Но, Дженни, ты была очень хорошенькой.

— Сейчас я лучше, — ответила она в свойственной ей манере. Затем добавила: — И не показывай фотографий, на которых я грудная.

— Но почему? Почему нет?

— Не хочу, чтобы Оливер видел, какая я была толстая.

Я изумленно наблюдал за этой веселой перепалкой. К тому времени мы были уже женаты, и едва ли я мог развестись с ней лишь потому, что в детстве она носила скобки для выпрямления зубов.

— Послушай, кто здесь хозяин? — спросил я Фила, чтобы не дать угаснуть этой игре.

— Сам догадайся. Он улыбнулся и убрал альбомы на место.

Ну, а сегодня мы их посмотрели. Фотографий было очень много.

На всех ранних бросалась в глаза Тереза Кавиллери, жена Филиппа.

— Она похожа на Дженни.

— Она была красивая, — вздохнул он.

В какой-то момент, когда Дженни уже вышла из грудного возраста, но была еще без скобок, Тереза вдруг исчезла с фотографий.

— Я не должен был разрешать ей вести машину ночью, — сказал Фил так, будто авария, в которой она погибла, произошла только вчера.

— Как ты с этим справился? — спросил я. — Как смог выдержать? — Я специально задал этот вопрос, чтобы узнать, какое средство он может предложить мне.

— Кто сказал, что я смог это выдержать? — отозвался Филипп. — Но у меня по крайней мере была маленькая дочка.

— Чтобы о ней заботиться…

— Чтобы заботиться обо мне, — сказал он.

И я услышал рассказы, которые при жизни Дженнифер не подлежали оглашению. Как она изо всех сил старалась ему помочь. Облегчить боль. Ему пришлось разрешить ей готовить. Хуже того, ему пришлось съедать плоды ее неумелого творчества, приготовленные по рецептам купленных в супермаркете журналов. По средам она заставляла его по-прежнему играть в шары с приятелями. Она делала всё, что от нее зависело, чтобы он был счастлив.

— Поэтому ты больше не женился, Фил?

— Что?

— Из-за Дженни?

— Боже мой, нет. Она уговаривала меня жениться и даже сватала.

— Да что ты?

Он кивнул.

— Правда, она пыталась навязать мне всех подходящих американок итальянского происхождения от Крэнстона до Потакета.

— И все они никуда не годились?

— Нет, некоторые даже были милы, — сказал он, что меня удивило. — Например, мисс Ринальди, учительница английского языка в начальной школе Дженни…

— Ну и…?

— Она была очень мила. Мы некоторое время встречались. Сейчас она замужем. Трое детей.

— Я думаю, Фил, ты просто не был готов.

Он посмотрел на меня и покачал головой.

— Послушай, Оливер, однажды у меня это было. И кто я такой, черт побери, чтобы надеяться, что бог даст мне дважды то, чего у большинства людей не было ни разу.

После этого он отвел глаза, сожалея, что выдал мне свою тайну.

— Привет, меня зовут Фил. Я пеку домашнее печенье.

Невероятно! Его развязный тон мог навести на мысль, что изготовление кексов его хобби, а не профессия.

— Привет, Фил, я — Джан. Твой друг — симпатяга.

— Твоя подруга тоже, — ответил Фил так, словно родился для этой дурацкой болтовни.

Эта искрометная пикировка происходила в модном баре для встреч одиноких людей на углу 64-й улицы и Первой авеню, под названием «Чернослив Максвелла». В действительности он называется «Слива Максвелла». Но мой всеобъемлющий цинизм склонен иссушать плоды чужого оптимизма. Проще говоря, я ненавижу этот притон. Терпеть не могу этих самоуверенных, болтливых молодых красоток, пребывающих в состоянии эйфории. Они стараются произвести впечатление то ли миллионерш, то ли литературных критикесс. Или просто по-настоящему одиноких.

— Это Оливер, — сказал Филипп Кавиллери, — костюм от Роберта Холла, прическа от лучшего парикмахера из Крэнстона, кашемировый свитер от Кардена (купил в отделе уцененных товаров).

— Привет, Оливер, — сказала Джан. — Ты хорошо смотришься. Тоже любишь печенье?

Возможно, она была моделью. Того типа, который в журналах называется «статуарным» или «величавым». Мне же она казалась жирафой. И, конечно, с ней была подруга, толстушка Марджори, которая хихикала, когда ее представляли.

— Ты часто приходишь сюда? — спросила эта величавая жирафа.

— Никогда, — отвечал я., — Да, вы все так говорите. Я прихожу только в конце недели. Я живу в пригороде.

— Какое совпадение, — сказал Фил. — Я тоже приехал из пригорода.

— А ты? — спросила меня Джан.

— Он хочет сказать, — вставил мой коллега Фил, — мы хотели бы пригласить вас обеих пообедать.

— Вот это клево, — ответила Джан.

Мы пообедали в каком-то заведении в конце квартала под названием «Грудная клетка Флоры».

— Очень модное местечко — отрекомендовала его Джан.

Могу добавить, и весьма недешевое. После короткой схватки со мной Фил завладел счетом (хотя и не мог скрыть шока от увиденных цифр). Он расплатился кредитной карточкой, и я представил себе, какой кучей печенья ему это обернется.

— Ты очень богатый? — спросила Фила хихикающая Мардж.

— Ну, скажем, я человек со средствами, — ответил этот герцог Крэнстонский, добавив: — Хотя и не такой образованный, как мой зять.

Возникла небольшая пауза: мы попали в весьма щекотливое положение.

— Зять? — спросила Джан. — Вы что, оба, ну…? — И своей костлявой рукой с длинными ногтями она стала чертить в воздухе вопросительные знаки.

Фил не нашелся, что ответить, и я помог ему, утвердительно кивнув головой.

— Ну, это облом! А где же ваши жены?

— Ну, ммм, — промычал Фил. — Они…

Еще одна пауза, пока Фил пытался сохранить равновесие.

— Их нет в городе, — сказал я, чтобы помочь ему справиться с замешательством.

Еще одна пауза, пока Джан переваривала все это.

— Клево, — наконец сказала она.

Фил изучал стенную роспись, а мое терпение было исчерпано.

— Девочки, — сказал я, — мне пора идти.

— Почему? — спросила Джан.

— Я иду на порнофильм… — И я стал пробираться к выходу.

— Вот это уже перебор, — услышал я ее. — Этот говнюк ходит на порнофильмы один?

— Я на них не хожу, — прокричал я через битком набитую комнату, — я в них играю.

Через минуту Фил догнал меня на улице.

— Эй, послушай — сказал он. — Тебе пора начать.

— О’кей, вот мы и начали.

— Так почему ты ушел?

— Я просто чуть не умер от удовольствия, — сказал я. Мы шли молча.

— Послушай, — наконец сказал Филипп. — Это был способ вернуться к нормальному образу жизни.

— Должен быть какой-то другой способ, получше.

— Какой же?

— Ох, не знаю, — шутливо сказал я. — Попробую дать объявление.

На несколько минут он погрузился в молчание. Потом сказал: — Ты это уже сделал.

— Что? — Я недоверчиво посмотрел на него. — Что я уже сделал?

— Ты знаешь тот журнал с рецензиями на новые книги, которые Дженни всегда читала? Я дал туда подходящее для тебя объявление. Не беспокойся, очень сдержанное. Классное, со вкусом.

— Ох, — вздохнул я. — И в чем же его суть?

— Ну, вроде того, что «юрист из Нью-Йорка, заядлый любитель спорта и антропологии…»

— Откуда, черт возьми, ты взял антропологию?

Он пожал плечами:

— Я подумал, это звучит интеллектуально.

— Замечательно. Горю от нетерпения прочитать ответы.

— Вот, — сказал он. И вытащил из кармана три конверта.

— И что в них сказано?

— Не читаю чужих писем, — сказал Филипп Кавиллери, стойкий защитник прав на неприкосновенность частной жизни.

И вот под оранжевым вольфрамовым уличным фонарем, объятый смущением и трепетом, не говоря уже о том, что Филипп стоял рядом и заглядывал через плечо, я прочел первый ответ.

«Какая хуйня!» — подумал я, но ничего не сказал. Филипп притворяясь, будто не читает, с трудом выдохнул: «О, Боже!»

Корреспондентка действительно была знатоком антропологии. В этом послании предлагались такие дикие и странные языческие ритуалы, что Филипп чуть не упал в обморок.

— Это шутка, — промямлил он.

— Да, над тобой, — ответил я.

— Но кому могут нравиться подобные извращения?

— Тем, кто живет в этом дивном новом мире, — сказал я и улыбнулся, пытаясь скрыть собственное изумление. Я швырнул письма в мусорный ящик.

— Слушай, ты меня извини, — сказал Филипп, когда мы прошли два-три квартала, храня целомудренное молчание. — Я же не знал.

Я обнял его за плечи и засмеялся. Он обрадовался и тоже фыркнул…

Теплым нью-йоркским вечером мы направлялись домой только вдвоем. Потому что наших жен… не было в городе.

Пробежка помогает.

Прочищает мозги. Снимает напряжение. К тому же бегать в одиночку приемлемо и с общественной точки зрения. Поэтому, даже когда я работаю над каким-то очень важным делом и провожу целый день в суде, даже если я в Вашингтоне или еще где-то, я надеваю тренировочный костюм и отправляюсь бегать.

Когда-то я играл в сквош. Это, однако, требует и некоторых других навыков. Например, красноречия, достаточного, чтобы сказать: «Прекрасный удар» или «Как вы думаете, на сей раз мы победим Йельскую команду». А это все намного превышает мои теперешние возможности. Поэтому я бегаю. В Центральном парке, где я бегаю до изнурения, мне никогда не приходится ни с кем разговаривать.

— Эй, Оливер, сукин ты сын!

Однажды днем мне показалось, будто я слышу свое имя. Просто игра воображения. Никто никогда не окликал меня в парке. Поэтому я побежал дальше.

— Ах ты, проклятый гарвардский сноб! — и хотя в мире полно людей, подходящих под это определение, все же я почувствовал, что зовут действительно меня. Я оглянулся и увидел, что Стивен Симпсон, мой бывший однокашник, с которым мы жили в одной комнате, догоняет меня на велосипеде.

— Эй, что с тобой? — сказал он вместо приветствия.

— Симпсон, черт подери, что дает тебе право утверждать, будто со мной что-то не то?

— Ну, во-первых, я теперь врач с дипломом, во-вторых, считается, что я твой друг. В-третьих, я оставлял тебе сообщения на автоответчике, на которые ты так и не ответил.

— Я думал, у медиков никогда нет времени…

— Послушай, Барретт, я был занят, но нашел время жениться на Гвен. Я звонил и даже послал в твой офис телеграмму с приглашением, но ты не пришел.

— Ох, прости, Стив, но я не получал никакой телеграммы, — соврал я.

— Да? Как же получилось, что спустя две недели ты прислал свадебный подарок?

Черт, этому Симпсону самому надо было стать юристом! Но как я мог объяснить, что единственное, в чем я на самом деле нуждаюсь — это долгое время не общаться ни с кем из представителей рода человеческого.

— Мне правда жаль, Стив, — ответил я в надежде, что он уедет.

— Ты не сожалеешь, ты оплакиваешь самого себя.

— Благодарю. Привет, Гвен.

Он продолжал ехать рядом.

— Эй, послушай, не спрашивай почему, но Гвен очень хочет тебя видеть, — сказал Симпсон.

— Это попахивает мазохизмом. Она показывалась врачу?

— Да, мне. Я сказал, что у нее не все дома. Но так как мы не можем позволить себе сходить в театр, общение с тобой самый дешевый способ посмеяться. Как насчет вечера в пятницу?

— Я занят, Симпсон.

— Конечно. Знаю. В суде всегда бывают вечерние заседания. Все равно, появляйся в восемь.

И он обогнал меня, оглянувшись только раз, чтобы сказать, обращаясь ко мне как человеку с ограниченными умственными способностями:

— Это в восемь часов, вечером в эту пятницу. Адрес найдешь в телефонном справочнике, так что никаких извинений.

— Оставь ты это, Стив. Я не приду!

Он притворился, что не слышал моего категорического отказа. Проклятая самонадеянность — воображать, будто мною можно помыкать.

Как бы то ни было, продавец в магазине «Шерри-Леман» утверждал, что вино Шато-Линч-Баж, пусть всего лишь пятилетней выдержки, очень недооценивается, но принадлежит к лучшим винам Бордо. («Прелестное, приятное, игристое».) Таким образом я купил две бутылки (64-го года). Даже если Симпсоны и заплачут от скуки, для утешения у них будет прекрасное вино.

Они старались показать, что очень рады меня видеть.

— Оливер, ты ни капельки не изменился!

— Ты тоже, Гвен!

Я заметил, что они тоже не поменяли рекламных плакатов на стенах: Энди Уорхол[2] и его самые попсовые постеры. («Когда я была маленькой, я видела столько реклам супа Кэмпбелл, что ни за какие деньги не повешу их на стенку», — заметила моя жена, когда много лет назад мы заходили к Симпсонам.)

Мы уселись на пол. Из угловых динамиков Пол Саймон и Арт Гарфанис вкрадчиво спрашивали, собираемся ли мы на ярмарку в Скарборо. Стив открыл белое Мондави. Пока мы рассуждали на философские темы, например, как тяжело приходится врачам, живущим при больнице, и как редко у них со Стивом выдается спокойный вечер, я сжевал огромное количество крендельков. Разумеется, меня спросили, считаю ли я, что у Гарварда есть шанс разгромить Йель в этом году. Гвен не уточнила, в каком именно виде спорта. Она могла бы с таким же успехом спросить, имеет ли инь шанс одержать победу над ян[3]. Но неважно. Дело в том, что они пытались помочь мне расслабиться, разговориться. Все было совсем не так скверно, как я себе представлял.

Потом вдруг раздался звонок, и я оцепенел.

— Это еще кто? — спросил я.

— Успокойся, — сказал Стив. — Это просто другие гости. В звуке этого звонка я совершенно отчетливо почувствовал заговор.

— Какие другие гости?

— Ну, точнее, — сказала Гвен, — это просто еще один гость.

— Ты хочешь сказать, что это еще одна одиночка, да? — сказал я, чувствуя себя как загнанное в угол животное.

— Так вышло, — сказал Стив и пошел открывать дверь.

Черт возьми, вот почему я никогда никуда не хожу! Я не выношу друзей, которые пытаются «помочь». Я заранее знал весь сценарий. Это, возможно, будет бывшая однокашница, или старшая сестра, или одноклассница, которая находится в стадии оформления развода. Еще одна засада, черт подери!

Я был внутренне разъярен и хотел сказать «еб твою мать». Но так как я мало знаю Гвен, ограничился кратким «блядь».

— Оливер, это очень милая особа.

— Прости, Гвен, я знаю, что вы оба действовали из лучших побуждений.

В этот самый момент Стив вернулся с жертвой, обреченной на заклание в этот вечер.

Очки в металлической оправе.

Сначала мне бросилось в глаза, что она носит круглые очки в металлической оправе. А затем — белый жакет, который она снимала.

Симпсон представил Джоанну Стайн, доктора медицины, а ныне врача-педиатра, которая тоже живет при больнице. Они вместе учились на медицинском факультете, а сейчас оба трудятся как рабы в этой самой больнице. Я даже не обратил на нее достаточно внимания, чтобы решить, хорошенькая она или нет. Кто-то сказал: «Давайте сядем и выпьем». Что мы и сделали.

После этого было много пустой болтовни. Постепенно я заметил, что у Джоанны Стайн, доктора медицины, кроме круглых металлических очков был очень нежный голос. Еще позже я заметил, что мысли, излагаемые этим голосом, были добрыми и гуманными. С радостью констатирую, что обо мне речи не шло. Наверно, Симпсоны вкратце ее проинструктировали.

— Паршивая жизнь, — услышал я слова Стива Симпсона.

— Выпью за это, — сказал я. И тут же понял, что они с Гвен опять, теперь уже вместе с Джоан, жаловались на тяжелую врачебную жизнь.

— Как вы развлекаетесь, Джо? — спросил я. И подумал: — Боже, надеюсь, она не решит, будто это намек на приглашение пойти со мной куда-нибудь.

— Ложусь спать, — ответила она.

— Правда?

— Не могу удержаться, — продолжала она. — Я прихожу домой в таком изнеможении, что валюсь и сплю двадцать часов подряд.

— Ясно.

Возникла пауза. Кто теперь подхватит нить разговора и попытается протянуть ее дальше? Мы сидели в молчании, которое казалось вечностью. До тех пор, пока Гвен не пригласила нас к обеду.

Совершенно искренне могу сказать, что хотя Гвен Симпсон — прелестное существо, кулинарными талантами она не одарена. Даже когда Гвен просто кипятит воду, та может на вкус оказаться подгоревшей. Сегодняшний вечер не был исключением. Можно даже утверждать, что на сей раз она превзошла саму себя. Но я все же ел. Лишь бы не разговаривать. На случай, если мне станет плохо с желудком, здесь по крайней мере находилось два врача.

Вечер шел своим чередом. Мы смаковали сырный пирог, который, честное слово, имел вкус обгорелого древесного угля, когда Джоанна произнесла: «Оливер!»

Благодаря своему опыту перекрестных допросов я прореагировал быстро.

— Да?

— Вы любите оперу?

Черт возьми, что за хитрый вопрос, подумал я про себя, торопливо соображая, что ей от меня надо. Будет ли она говорить о таких операх, как «Богема» или «Травиата», произведениях, героини которых, по случайному совпадению, в финале умирают? Просто, чтобы предложить мне катарсис? Нет, она не может быть настолько бестактной. Но, как бы то ни было, все притихли, ожидая моего ответа.

— О, я ничего не имею против оперы, — ответил я, и, умело прикрывая все уязвимые места, добавил: — Я просто не очень увлекаюсь итальянскими, французскими или немецкими.

— Прекрасно, — невозмутимо сказала она. Неужели предполагается китайская опера?

— Во вторник вечером Феррит поет в опере Перселла.

Будь я проклят, я забыл исключить англичан! Теперь, наверное, я влип и мне придется вести ее на какую-нибудь ужасную английскую оперу.

— Шейла Меррит — лучшее сопрано в этом году, — сказал Стивен Симпсон. Это было уже двойное нападение.

— И она поет в опере «Дидона и Эней», — добавила Гвен, и нападение стало уже тройным. (Дидона — очередная девица, которая умирает из-за того, что парень, с которым она встречалась, оказался эгоистичным мерзавцем.)

— Звучит замечательно, — сказал я, капитулируя.

Внутренне я проклинал и Стива и Гвен, а больше всего Шато-Линч-Баж — ведь это оно ослабило мое первоначальное намерение объявить, что от любой музыки мне делается тошно.

— О, я очень рада, — сказала Джоанна. — У меня два билета…

A-а, вот оно начинается.

— … но мы со Стивом оба дежурим. Я надеялась, что вы с Гвен воспользуетесь этими билетами.

— Гвен получит большое удовольствие, Оливер, — сказал Стив, причем в тоне его голоса звучал намек на то, что его жена заслужила это развлечение.

— Звучит заманчиво, — сказал я. Потом, осознав, что мне следует проявить больше энтузиазма, обратился к Джоанне: — Большое спасибо.

— Я рада, что вы можете пойти, — сказала она. — Пожалуйста, скажите моим родителям, что вы меня видели и я еще жива.

Что это значит? Я внутренне съежился, вообразив, что мне предстоит сидеть рядом с агрессивной («Вам нравится моя дочь?») мамашей Джоанны Стайн.

— Они в струнных, — сказала она и поспешно вышла вместе со Стивом.

Оставшись наедине с Гвен, я решил наказать себя за свое нелепое поведение. И попытался прожевать еще один кусок горелого пирога.

— Где, черт возьми, находятся струнные? — спросил я у Гвен.

— Обычно направо от духовых. Мать Джоанны играет на скрипке, а отец — виолончелист в Нью-Йоркской Городской опере.

— Ясно, — сказал я и откусил еще кусок.

Наступила пауза.

— Неужели встреча с Джо в самом деле была такой мучительной? — спросила Гвен.

Я взглянул на нее.

И ответил: «Да».

Когда меня положат…

Так начинается песня, которая была хитом в 1689 году. Проблема английской оперы в том, что иногда можно разобрать слова.

Дидона, королева Карфагена, собиралась покончить с собой и почувствовала необходимость поведать об этом миру в своей арии. Музыка была прекрасная, текст — старинный. Шейла Меррит блестяще исполнила арию и вполне заслужила аплодисменты. В конце концов она умерла, танцующие купидоны разбросали розы, и занавес упал.

— Послушай, Гвен, я рад, что пришел, — сказал я, когда мы вставали с кресел.

— Давай поблагодарим наших благодетелей, — ответила она. Мы протиснулись через толпу выходящих людей и подошли к оркестру.

— Где Стив? — спросил мистер Стайн, укладывая виолончель в футляр. Его растрепанные седые волосы, казалось, были незнакомы с расческой.

— Он на дежурстве вместе с Джоанной, — ответила Гвен. — А это Оливер, ее приятель. (Она совершенно не должна была меня представлять таким образом!) В эту минуту подошла миссис Стайн со своей скрипкой. Она была маленького роста, толстушка, но живость манер делала ее весьма привлекательной.

— Устраиваешь прием при дворе, король Стайн?

— Как всегда, дорогая, — ответил он, добавив: — С Гвен ты знакома. А это приятель Джоанны.

— Рада познакомиться с вами. Как наша дочь?

— Прекрасно, — сказал мистер Стайн, прежде, чем я успел ответить.

— Разве я тебя спрашивала, Стайн? — сказала миссис Стайн.

— У нее все в порядке, — сказал я, не совсем синхронно с их перепалкой. — Благодарю вас за билеты.

— Вам понравилось? — спросила миссис Стайн.

— Конечно. Это было потрясающе! — сказал ее муж.

— Кто тебя спрашивает? — сказала миссис Стайн.

— Я отвечаю за него, потому что я профессионал. И могу сказать, что Меррит была превосходна.

Затем, обратившись ко мне: — Старина Перселл умел сочинять музыку, правда ведь? Этот финал — все эти великолепные хроматические преобразования в нижнем регистре…

— Может быть, он этого не заметил, Стайн, — сказала миссис Стайн.

— Не мог он не заметить. Феррит спела это четыре раза.

— Простите его, Оливер, — сказала мне миссис Стайн.

— Он сумасшедший, когда дело доходит до музыки.

— А что еще есть на свете? — возразил Стайн, добавив: — Все приглашены на воскресенье. К нам. В полшестого. Вот когда мы по-настоящему поиграем.

— Мы не можем, — сказала Гвен, наконец снова вступая в разговор. — В воскресенье у родителей Стивена годовщина свадьбы.

— Ладно, — сказал мистер Стайн. — Тогда Оливер…

— Быть может, у него другие планы, — сказала миссис Стайн, чтобы помочь мне избежать ловушки.

— Кто ты такая, чтобы говорить за него? — сказал ей мистер Стайн, справедливо негодуя. А потом обратился ко мне: — Появляйтесь примерно в полшестого. Захватите свой инструмент.

— Единственное, во что я играю, это в хоккей, — ответил я, надеясь, что мне удалось его обхамить.

— Тогда захватите свою клюшку, — сказал мистер Стайн. — Мы вас приставим к ведерку со льдом. До свидания, Оливер.

— Ну как? — спросил Стив, когда я доставил его жену.

— Чудесно, — пропела Гвен. — Ты пропустил великолепное представление.

— А что думает Барретт? — спросил он, хотя я стоял перед ним. Мне захотелось отослать его к моему только что обретенному адвокату, мистеру Стайну, но я просто пробормотал: — Хорошо.

— Прекрасно, — сказал Стив. Про себя же я подумал, перефразируя покойную королеву Дидону: «Теперь меня употребили».

Наступило воскресенье. И я, естественно, не хотел идти. Но судьба надо мной не сжалилась. Я не получил никаких срочных сообщений, не было у меня и срочного дела. Не было и звонка от Фила. И я даже не заболел гриппом. Таким образом, лишенный всякого предлога уклониться от приглашения и держа в руке большой букет, я оказался на углу Риверсайд-драйв и 94-й улицы. Перед дверью Луи Стайна.

— Ага, — пропел хозяин, увидев мое подношение. — Ну зачем это? — И крикнул жене: — Это Оливер, он принес мне цветы. Она быстро подошла и поцеловала меня в щеку.

— Заходите и познакомьтесь с музыкальными мафиози, — скомандовал мистер Стайн. И обнял меня за плечо.

Десять или пятнадцать музыкантов стояли за нотными пюпитрами по всей комнате. Болтая и настраивая инструменты. В комнате царило оживление, инструменты громко звучали. Единственным предметом мебели, который украшал комнату, был огромный, до блеска отполированный черный рояль. Через большое окно и видел реку Гудзон и парк Палисады.

Я пожал каждому руку. Большинство напоминало повзрослевших хиппи. Те, кто был помоложе, напоминали молодых хиппи. Черт, зачем я надел галстук?

— Где Джоанна? — из вежливости спросил я.

— Работает до восьми, — сказал мистер Стайн, — познакомьтесь пока с ее братьями. Марти играет на рожке, а Дэвид на духовых и флейте. Вы видите, они восстали против своих родителей. Дочь — единственная притронулась к струне.

Оба брата были высокие и застенчивые. Дэвид же настолько робок, что в знак приветствия просто помахал своим кларнетом. Марти пожал мне руку и сказал:

— Добро пожаловать в музыкальный зоопарк.

— Я ничего в этом не понимаю, Марти, — чувствуя себя неловко, признался я. — Спросите, что такое «пиццикато», и я скажу вам, что это телятина с сыром.

— Так оно и есть, — сказал мистер Стайн. — И не надо извиняться. Вы не первый, кто приходит только слушать.

— Правда? — спросил я.

— Да. Мой покойный отец не знал ни одной ноты.

— Оливер, пожалуйста, скажите ему, что мы ждем, — воскликнула миссис Стайн. — Или же сами идите и играйте на виолончели.

— Терпение, дорогая, — сказал хозяин. — Я хочу удостовериться, что он чувствует себя как дома.

— Я и правда чувствую себя как дома, — сказал я любезно. Он толкнул меня на продавленный стул и поспешил обратно к оркестру.

Это было восхитительно. Я просто сидел, наблюдая, как эти чудики делают прекрасную музыку, как сказали бы мои школьные приятели. То Моцарта, то Вивальди. А потом кого-то по имени Люлли, о котором я никогда и слыхом не слыхивал. За Люлли последовали Монтеверди и самая лучшая построма, какую мне когда-либо приходилось пробовать. Пока мы ели, высокий застенчивый Дэвид спросил меня таинственным шепотом:

— Вы правда играете в хоккей?

— Играл, — сказал и.

— Тогда можно вас спросить?

— Конечно.

— Как сегодня сыграли «Рейнджеры»?

— Черт возьми, я и забыл! — Мой ответ его явно разочаровал.

Как я мог объяснить, что Оливер, бывший хоккейный фанат, сейчас настолько погружен в юридические дела, что забыл посмотреть, как «Рейнджеры» проигрывают или выигрывают у некогда обожаемой им мощной команды «Бостон Брюинз»?

Потом пришла Джоанна и тоже меня поцеловала. Видимо, у них такой ритуал. Она целовала всех подряд.

— Они свели вас с ума?

— Нет, — сказал я. — Мне в самом деле очень интересно.

И вдруг меня поразило, что я даже не вру. Гармония, которую я ощутил в этот вечер, была не только в музыке. Она была во всем. В том, как они разговаривали, хвалили друг друга за исполнение сложного отрывка. Единственное, что я смог припомнить из своей жизни, лишь отдаленно это напоминающее — игру гарвардских хоккеистов, когда они заводили друг друга, перед тем, как броситься громить противника.

Но здесь все были охвачены воодушевлением, просто исполняя музыку, с идя рядом. Во всем этом чувствовалось столько душевного подъема. Я еще никогда не бывал в мире, хотя бы отдаленно похожем на этот.

Только с Дженни.

— Доставай свою скрипку, Джоан, — сказал мистер Стайн.

— Ты с ума сошел? — возразила она. — Я абсолютно не в форме.

— Ты слишком много занимаешься медициной, — возразил он. — Тебе следует столько же времени уделять музыке. Кроме того, Баха я оставил специально для тебя.

— Нет, — твердо сказала Джоанна.

— Да брось ты! Оливер хочет послушать именно тебя.

Теперь она покраснела. Я попытался дать ей какой-то сигнал, но бесполезно. Затем мистер Стайн повернулся ко мне:

— Велите своей подруге, моей дочери, настроить скрипку. Прежде, чем я успел прореагировать, Джоанна, чье лицо приобрело цвет спелой вишни, перестала протестовать.

— О’кей, папа, будь по-твоему. Но хорошего звучания не будет.

— Будет, будет, — отвечал он. Когда она отошла, он снова повернулся ко мне: — Вам нравятся Бранденбургские концерты?

Внутри у меня всё сжалось. Потому что эти концерты Баха были из тех немногих, которые я действительно знал. Разве я не сделал предложение Дженни после того, как она сыграла Пятый, и мы пошли гулять по берегу реки в Гарварде? Разве не эта музыка была чем-то вроде прелюдии к нашей свадьбе? От мысли, что я сейчас услышу ее, у меня начало болеть сердце.

— Ну? — спросил мистер Стайн. И я понял, что не ответил на его дружеский вопрос.

— Да, — сказал я. — Мне нравятся Бранденбургские концерты. Который из них вы исполняете?

— Все! Зачем нам выделять какой-то один?

— А я как раз играю один, — отозвалась его дочь, притворяясь обиженной. Теперь она сидела со скрипками и разговаривала с каким-то старым джентльменом, с которым у них был общий пюпитр. Музыканты снова настраивали инструменты, но так как во время перерыва подали спиртные напитки, музыка зазвучала громче.

Мистер Стайн решил дирижировать.

— Какие преимущества у Ленни Бернстайна передо мной? Прическа! — Он легонько постучал по телевизору, который служил и подиумом.

— Теперь, — сказал он вдруг с немецким акцентом, — мне требуется резкое начало. Слышите? Резкое.

Оркестр замер в ожидании. Стайн поднял карандаш вместо палочки, чтобы начать дирижировать.

Я затаил дыхание, надеясь остаться в живых.

И вдруг прогремел пушечный выстрел.

То есть, раздался стук кулаком в дверь, похожий на артиллерийский залп. Слишком громкий — и если мне позволят высказать свое мнение — совсем не в такт.

— Открывайте! — взревел какой-то нечеловеческий голос.

— Полиция? — спросил я у Джоан, которая вдруг оказалась рядом со мной.

— Ее никогда не бывает в наших краях. — Она улыбнулась. — Это гораздо опаснее. Нет, это Годзилла с верхнего этажа. Его настоящее имя Темпл, и он против всяких проявлений жизни.

— Открывайте!!

Я огляделся. Нас было около двадцати человек, и тем не менее оркестр казался перепуганным. Этот тип Годзилла, должно быть, очень опасен. Луи Стайн открыл дверь.

— Черт вас побери, сукины дети, каждое вонючее воскресенье я вам твержу, прекратите шум!

Он произнес все это, нависая над мистером Стайном. Прозвище «Годзилла» действительно подходило этой огромной волосатой твари.

— Но мистер Темпл, — сказал мистер Стайн, — мы всегда заканчиваем наши воскресные концерты ровно в десять.

— Говно! — фыркнул монстр.

— Да, я заметил, что вы оставили следы оного снаружи, — парировал мистер Стайн.

Темпл бросил на него свирепый взгляд.

— Не подначивай меня, подонок. Вы и так довели меня до ручки. — В звуках его голоса таилась ненависть. Я понял, что цель его жизни терроризировать своего соседа мистера Стайна. И сейчас он был близок к осуществлению своей мечты.

Оба сына Стайна, хотя и явно напутанные, подошли к отцу.

Темпл продолжал орать. И теперь, когда миссис Стайн была уже рядом с мужем, Джоанна ускользнула от меня и направилась к двери. (Драться? Перевязывать раны?) Все происходило очень быстро. И приближалось к кульминации.

— Ах вы проклятые, гнусные мерзавцы, разве вы не знаете, что нарушать покой других людей противозаконно?

— Извините, мистер Темпл, но я думаю, что именно вы нарушаете закон.

Эти слова произнес я. Даже не осознав этого. И что поразило меня еще больше, я поднялся и начал приближаться к непрошеному гостю. Теперь он повернулся ко мне.

— А тебе что надо, блондинчик? — спросила эта тварь.

Я заметил, что он выше меня на несколько сантиметров и, по-крайней мере, на двадцать килограммов тяжелее, но надеялся, что эти килограммы не только в мышцах.

Жестом я показал Стайнам, чтобы они предоставили это дело мне. Но они остались на месте.

— Мистер Темпл, — продолжал я. — Вы когда-нибудь слышали о статье сорок уголовного кодекса? Нарушения границ частного владения. Или о статье семнадцать — об угрозе нанесения телесного повреждения? Или о разделе…

— Ты что, полицейский? — прорычал Темпл. Ясно было, что кое с кем из них ему приходилось иметь дело.

— Просто адвокат, — ответил я, — но тебя мог бы посадить за решетку на длительный отдых.

— Блефуешь, — сказал он.

— Нисколько. Но если вы хотите разрешить этот вопрос поскорее, существует другой способ.

— Да, осел ты этакий? Он поиграл своими налитыми мышцами. Позади я ясно ощущал беспокойство оркестрантов. А внутри — крупицу собственного. Но все-таки я спокойно снял пиджак и заговорил тихим голосом, чрезвычайно вежливо.

— Мистер Темпл, если вы сейчас не уберетесь, мне придется медленно, как и подобает одному интеллигентному человеку по отношению к другому, вышибить ваши ослиные мозги.

После того, как незваный гость поспешно удалился, мистер Стайн открыл бутылку шампанского («импортная, прямо из Калифорнии»). Оркестранты проголосовали за исполнение самого громкого произведения из всех, какие они знали, и с большим подъемом сыграли «Увертюру 1812 года» Чайковского. И даже я играл на инструменте — пушке (пустой пепельнице).

Спустя несколько часов (по-моему, слишком быстро) вечеринка закончилась.

— Приходите еще, — сказала миссис Стайн.

— Конечно, он придет, — сказал мистер Стайн.

— Почему ты так уверен? — спросила она.

— Он нас полюбил, — ответил Луи Стайн.

Так оно и было.

Никому не пришло в голову сказать мне, что я обязан проводить Джоанну домой. Хотя было очень поздно, она все-таки настояла, чтобы мы сели на автобус номер пять, который идет по Риверсайду, а потом выходит на Пятую авеню. Она немного устала, но была в хорошем настроении.

— О Боже, вы потрясли меня, Оливер, — сказала она. И положила свою руку на мою.

Я спросил себя, что я чувствую от ее прикосновения.

Но ответа найти не мог.

Речь Джоанны продолжала струиться.

— Темпл не посмеет снова показать свою рожу, — сказала она.

— Послушайте, Джо, чтобы запугать хулигана, много ума не требуется.

Жестикулируя, я поднял руку и освободился от ее руки. (Облегчение?)

— Но всё же…

Она не закончила. Возможно, ее озадачило, с каким упорством я продолжал настаивать, что я просто спортсмен-придурок. А моей единственной целью было дать ей понять, что в сущности ей не стоит тратить на меня время. Дело в том, что она очень мила. И почти хорошенькая. Ну, по-крайней мере, нормальный парень с нормальными чувствами счел бы ее такой.

Она жила недалеко от больницы на четвертом этаже, без лифта. Пока мы стояли у ее двери, я заметил, что она меньше ростом, чем показалось сначала. Ей приходилось поднимать голову, чтобы со мной разговаривать. Я заметил также, что мне не хватает дыхания. Это не могло быть от того, что мы поднялись на четвертый этаж (я ведь много бегаю). И при разговоре с этой умной, мягкой докторшей мною стало овладевать смутное чувство тревоги.

Что если она вообразит, будто нравится мне не только платонически. Что, если…

— Оливер, — сказала Джоанна. — Я бы хотела пригласить вас зайти. Но я заступаю на дежурство в шесть утра.

— В другой раз, — сказал я. И внезапно почувствовал в легких больше кислорода.

— Надеюсь, Оливер.

Она поцеловала меня. В щеку. Вся ее семья очень любила целоваться.

— Спокойной ночи, — сказала она.

— Я вам позвоню, — ответил я.

— Я провела чудесный вечер.

— Я тоже.

И все же я чувствовал себя невыразимо несчастным…

— Давайте начнем с того, что совершенно забудем об эдиповом комплексе.

Так я представился врачу, все хорошо обдумав. Чтобы найти надежного психотерапевта, нужно совершить определенные действия. Сначала вы обзваниваете всех своих друзей-врачей и говорите им, что кому-то из ваших приятелей может потребоваться помощь. Потом они рекомендуют доктора для этого озабоченного человека. Потом вы долгое время ходите вокруг телефона, наконец набираете нужный номер и договариваетесь о первом визите.

— Послушайте, — бессвязно говорил я, — я прошел курс и знаю профессиональный жаргон, который мы можем использовать. Например, как можно квалифицировать мое поведение по отношению к отцу, когда я женился на Дженни. По-моему, все, что сказал бы по этому поводу Фрейд, это вздор, которого я не хочу слышать…

Однако доктор Эдвин Лондон, — «очень высокой квалификации», по словам приятеля, который его рекомендовал, — не был склонен к длинным речам.

— Зачем вы пришли? — спросил он без всякого выражения.

И тут я испугался. Вступительная часть прошла хорошо, но сейчас мы оказались в стадии перекрестного допроса.

В самом деле, почему я здесь? Что именно я хотел услышать? Глотнув воздуха, я ответил так тихо, что едва слышал собственные слова.

— Хочу узнать, почему я ничего не чувствую.

Он молча ждал.

— С тех пор, как Дженни умерла, я просто неспособен что-либо чувствовать. Да, время от времени, приступы голода. Обеды на скорую руку снимают эту проблему. Но в других отношениях… в течение полутора лет… я абсолютно ничего не чувствую.

Он слушал, пока я с трудом пытался выловить из глубины сознания свои мысли. Они беспорядочно изливались в потоке обиды. Я чувствую себя ужасно. Поправка — я не чувствую ничего. Что гораздо хуже. Без Дженни я пропал, Филипп помогает. Нет, по-настоящему он помочь не может. Хотя и пытается. Ничего не чувствую. Почти целых два года. Нет реакции на нормальных людей. Опять молчание. Я обливался потом.

— Сексуальные желания? — спросил доктор.

— Никаких, — ответил я. И чтобы придать еще большую ясность, добавил: — Абсолютно ничего.

Ответа не последовало. Был ли Лондон потрясен? Я не мог понять выражения его лица. И тогда, поскольку для нас обоих все было очевидно, сказал:

— Только не говорите мне, что это чувство вины.

Тут доктор Лондон произнес самую длинную фразу за весь этот день.

— Вы чувствуете себя… виновным в смерти Дженни?

Чувствовал ли я себя… виновным в смерти Дженни? Я сразу же вспомнил о настойчивом желании умереть в тот день, когда умерла Дженни. Но оно быстро прошло. Я ведь знаю, что Дженни умерла от лейкемии не по моей вине.

— Может быть. Вероятно, какое-то время я чувствовал свою вину. Но, в основном, я сердился на самого себя. За все, что мне следовало бы делать, пока она еще была жива.

Возникла пауза, потом доктор Лондон произнес:

— Что именно?

Я снова заговорил о своем отчуждении от семьи. О том, как моя женитьба на девушке из несколько (в огромной степени) другого социального слоя превратилась в декларацию моей независимости. Смотри, Папочка — Денежный Мешок, как я справляюсь без твоей чертовой помощи.

За исключением одного. Из-за меня Дженни было очень тяжело. И не только эмоционально. Хотя и этого было достаточно, учитывая ее склонность к культу родителей. Но еще хуже был мой отказ что-либо у них брать. Для меня это стало источником гордости. Но, черт возьми, разве отсутствие денег в банке могло быть чем-то новым и удивительным для Дженни, которая выросла в бедности?

— Исключительно из-за моего высокомерия ей пришлось принести столько жертв.

— Вы считаете, что она воспринимала это как жертвы? — спросил Лондон, возможно, интуитивно чувствуя, что Дженни ни разу ни на что не пожаловалась.

— Доктор, то, что она могла думать, больше не имеет никакого смысла.

Он взглянул на меня.

На какое-то мгновение я испугался, что могу заплакать.

— Дженни умерла, и только сейчас я вижу, каким я был эгоистом.

Воцарилась пауза.

— Каким? — спросил он.

— Мы кончали Университет. Дженни получила стипендию для учебы во Франции. Когда мы решили пожениться, не возникло никаких сомнений. Мы просто знали, что мы останемся в Кембридже, и я продолжу занятия юриспруденцией. Почему?

Опять молчание. Доктор Лондон ничего не говорил, а я продолжал исповедоваться.

— Почему, черт побери, этот вариант оказался единственно возможным? Мое проклятое высокомерие! Считать само собой разумеющимся, что моя жизнь важнее!

— Вы далеко не все знали, — сказал доктор Лондон. Это была неловкая попытка умалить мою вину.

— Но я же, черт побери, знал, что она никогда не была в Европе!

Неужели я не мог поехать с ней и стать адвокатом на год позже?

Быть может, он подумал, что я испытывал постфактум вину, начитавшись материалов по женскому освободительному движению. Но это было не так. Мне причиняло боль не то, что я помешал занятиям Дженни «на более высоком уровне», а то, что я не дал ей вкусить Париж. Увидеть Лондон. Почувствовать Италию.

— Вы понимаете? — спросил я.

Еще одна пауза.

— Вы готовы уделить этому какое-то время? — спросил он.

— Ради этого я и пришел.

— Завтра в пять?

Я кивнул. И он тоже. Я ушел.

Я шел пешком по Парк-авеню, чтобы собраться с мыслями. И настроить себя на то, что мне предстояло. Завтра начнется хирургия. Хирургическое вмешательство в душу очень болезненно, это я знал. И был к этому готов.

Хотел бы я только знать, что, черт побери, меня ждет.

Потребовалась целая неделя, чтобы добраться до Эдипа.

Того самого, кому принадлежит Барретт-холл — роскошное здание в университетском городке Гарварда.

— Моя семья принесла его в дар, чтобы купить себе респектабельность.

— Почему? — спросил доктор Лондон.

— Потому что наши деньги не чистые. Потому что мои предки были пионерами потогонной системы. Наша филантропия — всего лишь недавнее хобби.

Забавно, но узнал я это не из какой-нибудь книги о семействе Барреттов, а… в Гарварде.

Когда я был на старшем курсе колледжа, мне нужно было набрать определенное количество зачетов. Поэтому вместе с кучей других студентов я записался на курс «Развитие промышленности в Америке». Преподавателем был так называемый экономист-радикал по имени Дональд Фогель. Он уже заработал себе место в истории Гарварда тем, что вплетал матерные слова, когда читал свои лекции. Более того, его курс прославился как курс, по которому очень легко сдать экзамен. Я не верю во все эти такие-растакие и разэтакие экзамены, — говорил Фогель. Массы ликовали.

Сказать, что зал был набит, все равно что ничего не сказать. Он был переполнен ленивыми спортсменами и прилежными студентами-медиками, словом, всеми, кто польстился на то, что ничего не надо делать.

Несмотря на живописный словарь Дональда Фогеля, студенты большей частью храпели или читали гарвардскую газету «Кримсон». К сожалению, однажды я решил послушать. Предметом лекции было начало развития текстильной промышленности в США, что обещало стать хорошим снотворным.

«Трам-тарарам! Когда речь заходит о текстильной промышленности, выясняется, что многие такие-растакие высокоблагородные личности из Гарварда сыграли в ее развитии весьма грязную роль.

Возьмем, например, Эмоса Брустера Барретта, гарвардского выпускника 1794 года…»

Будь я проклят! Это же моя семья! Знал ли Фогель, что я здесь, слушаю его лекцию? Или он читал точно такую же лекцию своей толпе студентов каждый год?

Я вдавился в сидение, а он продолжал.

«В 1814 году Эмос и несколько его гарвардских дружков объединили усилия с целью совершить промышленную революцию в Фолл-Ривер, штат Массачусетс. Они построили первые большие текстильные фабрики. И стали заботиться обо всех своих рабочих. Это называется патернализм. Из соображений нравственности они поселили девушек, набранных с отдаленных ферм, в общежития. Конечно, компания вычитала половину их скудной зарплаты за еду и жилье.

Юные леди работали по восемьдесят часов в неделю. И Барретты, естественно, учили их бережливости: „Кладите свои деньги в банк, девушки“. Догадываетесь, кому принадлежали эти банки?»

Мне безумно хотелось превратиться в комара, чтобы с жужжанием улететь.

Встроив в свою лекцию больший, чем обычно, каскад непристойных эпитетов, Дональд Фогель излагал хронику роста компании Барреттов. Это заняло почти весь час.

В начале девятнадцатого столетия половину рабочих в Фолл-Ривер составляли дети. Некоторым из них было всего лишь по пять лет. Дети приносили домой два доллара в неделю, женщины — три, мужчины — максимальные семь с половиной.

Но, конечно, не все наличными. Часть выдавали купонами. Действительными только в магазинах Барреттов. Конечно, Фогель приводил примеры того, насколько плохими были условия труда.

Например, в ткацкой мастерской влажность улучшает качество ткани. Поэтому владельцы фабрик вдували как можно больше пара в эти помещения. И даже в разгаре лета окна оставляли закрытыми, чтобы поддерживать влажность основы ткани и утка. Что не внушало рабочим особой любви к Барреттам.

«И давайте рассмотрим такой-растакой фактор, — негодовал Дональд Фогель. — Мало того, что все утопало в грязи, что за несчастные случаи рабочим не выплачивали компенсации, так еще сокращали их такую-растакую зарплату! Прибыли Барреттов стремительно росли, а они все равно снижали такую-растакую зарплату! Потому что каждая новая волна иммигрантов была готова получать еще меньше. Трам-трам-тарарам!»

Позже я много занимался в библиотеке колледжа Рэдклифф. Там я встретил одну девушку. Дженни Кавиллери. Ее отец был кондитером из Крэнстона. Ее покойная мать Тереза Верна Кавиллери была дочерью сицилианцев, которые эмигрировали в Фолл-Ривер, штат Массачусетс.

Теперь вы можете понять, почему я возмущаюсь своей семьей?

Пауза.

— Завтра в пять часов, — сказал доктор Лондон.

Я бегал.

Выйдя из кабинета врача, я пребывал еще в большем смятении и раздражении, чем раньше. Единственным способом излечиться от этого нового лечения было до изнеможения бегать в Центральном парке. С тех пор как мы случайно снова встретились с Симпсоном, мне удалось уговорить его тренироваться вместе. Поэтому всякий раз, когда он освобождался от работы в больнице, мы встречались и бегали вокруг озера.

К счастью, он никогда не спрашивал, продолжаю ли я отношения с мисс Джоанной Стайн. Сказала ли она ему что-нибудь? Поставила ли она мне диагноз? Как бы то ни было, эта тема блистательно отсутствовала в наших разговорах. Откровенно говоря, мне кажется, Стива вполне удовлетворяло, что я снова разговариваю с человечеством. Я никогда не морочу голову своим друзьям и поэтому сказал ему, что начал посещать психотерапевта. В подробности я не вдавался, а он на них не настаивал.

Сегодня днем после сеанса с доктором я очень разволновался и невольно бежал слишком быстро для Стива. После одного круга ему пришлось остановиться.

— Слушай, давай беги второй крут один, — пропыхтел он, — я догоню тебя на третьем.

Я тоже здорово устал и замедлил бег, чтобы отдышаться. Тем не менее, я обогнал нескольких спортсменов, огромное количество которых появляется здесь к вечеру во всевозможном разнообразии цветов кожи, костюмов и стилей бега. Конечно, ребята из Нью-Йоркского клуба обогнали бы меня в мгновение ока. И все жеребцы-старшеклассники могли дать мне фору. Но и когда я бежал медленно, мне было кого обгонять: стариков, толстух и детей в возрасте до двенадцати.

Сейчас я ослабел, и мое зрение слегка затуманилось. В глаза попал пот, и все, что я смутно различал, была форма, размер и цвет тех, кого я обгонял. Следовательно, точно сказать, кто там бегал туда-сюда, я не могу. До случая, о котором я сейчас расскажу.

Передо мной, на расстоянии метров семьдесят виднелась какая-то фигура в голубом адидасовском (то есть, по тем временам, довольно дорогом) тренировочном костюме, которая бежала в приличном темпе. Я решил прибавить скорость, чтобы постепенно догнать эту девушку. А может, стройного юношу с длинными светлыми волосами.

Я ускорил темп и побежал за голубым Адидасом. Потребовалось двадцать секунд, чтобы приблизиться. В самом деле — девушка. Или юноша с роскошным задом? — тогда у меня появится еще одна проблема для обсуждения с доктором Лондоном. Но нет, подбежав поближе, я четко разглядел стройную девушку, чьи светлые распущенные волосы развевались на ветру. О’кей, Барретт, сделай вид, будто ты олимпийский чемпион Боб Хейз, и с блеском обойди эту бегунью. Я поддал газу, переключил скорость и элегантно пронесся мимо.

Теперь вперед, к новым достижениям. Вдали я узнал здоровенного оперного певца, которого регулярно обгонял. Мистер Баритон, вы — следующая жертва Оливера.

И тут какая-то фигура в одно мгновение обошла меня. Наверно, это был спринтер из клуба Миллруз. Но нет. Голубая фигура оказалась той самой, упакованной в нейлон девушкой, которая, по моим расчетам, должна быть метрах в двадцати позади. Однако сейчас она была опять впереди. Возможно, это какой-то новый феномен, о котором мне следует почитать. Я снова переключил скорость, чтобы еще раз взглянуть на нее. Это было нелегко. Я устал, а она бежала очень быстро. Наконец я ее догнал. Спереди она была еще лучше, чем сзади.

— Послушайте, вы какая-нибудь чемпионка? — спросил я.

— Почему вы спрашиваете? — сказала она, даже не запыхавшись.

— Вы так стремительно меня обошли…

— Вы бежали не очень быстро, — ответила она.

Эй, это что, оскорбление? Кто она, черт побери?

— Послушайте, это что, оскорбление?..

— Только, если у вас слабое эго, — ответила она.

Хотя моя самоуверенность непробиваема, я разозлился.

— Вы явно самоуверенны, — сказал я.

— И что, это оскорбление? — спросила она.

— Да, — сказал я. Не маскируясь — в отличие от нее.

— Может, вы предпочитаете бегать в одиночестве?

— Да, — сказал я.

— О’кей, — ответила она. И внезапно рванула вперед. Теперь она дразнила меня; очевидно, это была просто уловка, но, будь я проклят, если уступлю. Пришлось собрать все силы, чтобы ускорить бег. И я ее догнал.

— Привет.

— Я думала, что вы жаждете одиночества, — сказала она.

Дыхание было коротким, как и диалог.

— За какую команду вы бегаете?

— Ни за какую, — ответила она. — Бег нужен для моих занятий теннисом.

— О, да вы занимаетесь подряд всеми видами спорта, — сказал я нарочно, чтобы умалить ее женственность.

— Да, — сказала она сдержанно. — Ну, а вы пристаете ко всем подряд?

Как на это реагировать, особенно когда напрягаешь все силы, стараясь бежать в ее темпе?

— Да, — удалось мне вымолвить. Что в ретроспективе было самым мудрым, что можно было сказать. — Как у вас с теннисом?

— Вы со мной играть не стали бы.

— Нет, стал бы.

— Да? — сказала она. И слава Богу, замедлила темп, чтобы перейти на шаг.

— Завтра?

— Конечно, — пропыхтел я.

— В шесть? Теннисный клуб Готам на углу 94-й улицы и Первой авеню.

— Я работаю до шести, — сказал я. — Как насчет семи?

— Да нет, я имею в виду шесть утра, — ответила она.

— Шесть утра? Кто играет в шесть утра? — спросил я.

— Мы, если вы не струсите, — ответила она.

— О, вовсе нет, — сказал я, вновь обретая почти одновременно дыхание и остроумие. — Я всегда встаю в четыре кормить коров. Она улыбнулась. Во рту у нее было полно зубов.

— Прекрасно. Корт зарезервирован для Марси Нэш. Кстати, это — я.

И она протянула мне руку. Конечно, чтобы пожать, а не для поцелуя. В отличие от того, к чему я готовился, её рукопожатие было не сильным, крепким пожатием спортсмена — оно было нормальным, даже деликатным.

— А могу я узнать ваше имя? — спросила она.

Я решил слегка пошутить.

— Гонзалес, мадемуазель. Панчо Б. Гонзалес.

И она ринулась вперед со скоростью, которой позавидовал бы сам чемпион мира Джесси Оуэнс.

В пять утра в Нью-Йорке темно, как в буквальном, так и переносном смысле слова. А теннисный клуб, второй этаж которого был освещен, на фоне спящего города выглядел ночником в детской комнате. Я вошел, расписался в журнале и направился в раздевалку. Непрерывно зевая, я оделся и пошел на площадку. Потоки света со всех кортов чуть было меня не ослепили. И на каждом шла игра. Этим оголтелым членам клуба Готам, собирающимся начать свой безумный рабочий день, по-видимому, была нужна такая безумная теннисная игра, чтобы подготовиться к поединкам в безумном городе.

Предвидя, что мисс Марси Нэш облачится в самую шикарную одежду для тенниса, я оделся как можно хуже. Что же до цвета моей спортивной формы, то его можно было бы определить, как «весьма далекий от белого». На самом деле это от того, что я нечаянно засунул в стиральную машину разноцветные вещи. Что касается рубашки, то она была безобразнее всего, что когда-либо надевал Марлон Брандо. Короче, вырядился как застенчивый неудачник.

Она была уже на корте и отрабатывала подачи на сетку.

Как я и думал, теннисные мячи у нее были желтые, флюоресцирующие, того типа, которым пользуются все профи.

— Послушайте, вы знаете, что на улице абсолютно темно? — спросил я.

— Именно по этой причине мы играем в помещении. Колотушки и пинки оставляют синяки, а моя удача — крепкая подача, — враспев сказала она, продолжая работать ракеткой.

Ее волосы, которые на беговой дорожке разлетались по ветру, сейчас были завязаны сзади лошадиным хвостом. И, как у типичного любителя, мнящего себя бог весть чем, на обоих запястьях у нее были потники.

— Ну что, мы можем начать игру? — спросила она.

— А ка что?

— Прошу прощения?

— Ставка, — сказал я. — На что мы играем?

— А разве недостаточно играть ради удовольствия? — с притворной застенчивостью и простодушием спросила Марси Нэш.

— В шесть утра не бывает удовольствий, — сказал я. — Мне нужен осязаемый стимул.

— Полдоллара, — сказала она.

— Это, что — оценка моей личности? — спросил я.

— Послушайте, вы — остряк. Нет, я имела в виду просто пятьдесят центов.

— Ага. — Я покачал головой, показывая, что сумма должна быть существенной. Если она играет в Готаме, у нее должны быть деньги. Если только она не вступила в этот клуб в расчете на удачу. То есть, надеясь, что хлеб, который можно было бы купить на членские взносы, очень скоро обернется свадебным тортом.

— Вы богаты? — спросила она.

— Какое это имеет значение? — ответил я, пребывая как всегда в обороне, ибо волею судеб был связан с денежными мешками Барреттов.

— Просто хочу узнать, сколько вы можете позволить себе проиграть, — сказала она.

Очень щекотливый вопрос. Моя задача состояла как раз в том, чтобы выяснить, с какой суммой может расстаться она. И тогда я придумал способ, при помощи которою каждый из нас мог спасти свое лицо.

— Послушайте, — сказал я, — почему бы нам не договориться, что проигравший приглашает победителя на обед. А победитель выбирает место.

— Я выбираю ресторан «21», — сказала она.

— Несколько преждевременно, — заметил я. — Но так как я тоже выберу его, предупреждаю: я ем, как слон.

— Не сомневаюсь, — сказала она. — Вы и бегаете, как слон.

Ладно, пора с этим кончать!

Я с ней играл. Я собирался унизить ее под конец, и поэтому блефовал. Пропустил несколько легких ударов. Реагировал медленно, ни разу не атаковал у сетки. Марси била и всё отыгрывала.

Фактически, она не так плохо играла. Быстро двигалась. Её удары почти всегда были точно направлены. Подача была сильной, мячи иногда крученые. Да, она много тренировалась и была вполне на уровне.

— Послушайте, вы неплохо играете, — так обратилась ко мне Марси Нэш после очередного гейма. Мне удавалось сохранять равенство по очкам, держа в тайне свои смертельные удары.

— Боюсь, скоро нам пора закругляться, — сказала она. — Я должна быть на работе к полдевятому.

— Может, сыграем еще один, последний гейм? — сказал я. — Просто ради удовольствия. Мы назовем его смертельным геймом, и победитель получит обед.

— Хорошо, — согласилась Марси Нэш, хотя и выглядела несколько обеспокоенной, боясь, что опоздает. Боже мой. Босс разозлится и не повысит ее по службе. Да, честолюбие нужно изготовлять из более прочного материала.

— Только по-быстрому.

— Мисс Нэш, — ответил я, — обещаю вам, что этот гейм станет самым быстрым в вашей жизни.

Таким он и был. Стремительней натиск. Бам-бам, спасибо, мадам. Марси Нэш была в буквальном смысле слова в шоке от этого обстрела. Она не выиграла ни одного очка.

— Проклятье! — сказала она, — вы меня перехитрили!

— Скажем так, у меня ушло какое-то время на разогрев, — ответил я. — Надеюсь, вы не опоздаете на работу.

— Все в порядке, — заикаясь, пробормотала она, несколько травмированная. — В восемь часов в «21»?

Я утвердительно кивнул.

— Заказать столик на Гонзалеса? — спросила она.

— Нет, это мой теннисный псевдоним. В остальных случаях меня называют Барретт. Оливер Барретт.

— Ладно, — сказала она. — Хотя Гонзалес мне нравился больше… — И побежала в раздевалку.

Ее туалет стоил немыслимых денег.

Я не хочу сказать, что он был кричащим. Совсем наоборот. Она воплощала высшую степень искусства одеваться — абсолютную простоту. Ее прическа, казалось, свободно струилась, и все же была безупречна. Словно шикарный фотограф запечатлел ее высокоскоростным объективом.

Это смущало. Идеальная тщательность, с какой она была одета, ее поза, самообладание заставили меня почувствовать себя позавчерашним шпинатом, смятым и небрежно засунутым в полиэтиленовый мешок. Наверняка, она модель. Или, во всяком случае, занимается чем-то, связанным с модой.

Я подошел к ее столику. Он стоял в тихом углу.

— Привет, — сказала она.

— Надеюсь, что не заставил вас ждать.

— Наоборот, вы пришли рано, — ответила она.

— Это должно означать, что вы пришли еще раньше, — сказал я.

— Я бы сказала, что это вполне логичное заключение, мистер Барретт. — Она улыбнулась. — Вы собираетесь сесть или ждете разрешения?

Я сел.

— Что вы пьете? — спросил я, показывая на оранжевую жидкость в ее стакане.

— Апельсиновый сок, — сказала она.

— С чем?

— Со льдом.

— И это все?

Она кивнула. Прежде, чем я успел спросить, почему она столь воздержанна, появился официант и приветствовал нас так, словно мы едим здесь каждый день.

— Ну, как мы сегодня?

— Прекрасно. Что сегодня хорошего из меню? — спросил я, не в состоянии выдержать эту дурацкую болтовню.

— Превосходные устрицы…

— Бостонское фирменное блюдо, — сказал я, внезапно превратившись в гастрономического шовиниста.

— Наши с Лонг-Айленда, — ответил он.

— О’кей, посмотрим, как они выдержат сравнение. — Я повернулся к Марси. — Попробуем местную имитацию?

Марси, улыбнувшись, согласилась.

— А для начала? — Официант посмотрел на нее.

— Сердцевинки салата-латука с капелькой лимонного сока.

Теперь я окончательно убедился, что она — модель. В противном случае изнурять себя не имело смысла. Тем временем, я потребовал феттучини «Не экономьте на масле». После чего официант поклонился и тихонько ретировался.

Мы остались одни.

— Ну, вот мы и здесь, — сказал я. (Признаюсь, я репетировал это начало полдня.)

Прежде, чем она успела согласиться с тем, что мы и в самом деле здесь, нас приветствовал еще один официант.

— Вино, месье?

Я обратился к Марси.

— Закажите, что-нибудь только для себя.

— Вы не хотите даже вина?

— Я очень строга в этом отношении, — сказала она, — но вам бы я рекомендовала прекрасное Мерсо. Иначе ваша победа была бы неполной.

— Мерсо, — сказал я официанту, ведающему винами.

— 66 года, если можно, — добавила Марси, чтобы помочь. Он испарился, и мы снова были одни.

— Почему вы вообще не пьете? — спросил я.

— Не из какого-то принципа. Мне просто нравится всегда владеть собой.

Что, черт побери, она имела в виду?

— Итак, вы из Бостона? — спросила Марси. Наш диалог был довольно скованным.

— Да, — сказал я. — А вы?

— Я не из Бостона, — ответила она.

Было ли это намеренной грубостью?

— Вы занимаетесь модой? — спросил я.

— Отчасти. А вы?

— Я занимаюсь гражданскими свободами, — ответил я.

— Отбираете их или даете? — Ее улыбка помешала мне понять, звучало ли это саркастически.

— Я пытаюсь заставить правительство вести себя прилично, — сказал я.

— Это не легко, — ответила она.

— Да, я еще не вполне преуспел.

И тут меня понесло — я подробнейшим образом стал описывать дела, которыми в настоящее время занимаются прогрессивные адвокаты.

Должен признаться, я давно забыл, как разговаривать с девушками. Ведь с тех пор, как я последний раз ходил на свидание, прошло много лет. Я чувствовал, что рассказы о себе могут показаться не совсем уместными. («Жуткий эгоист», — скажет она своей приятельнице.) В результате мы говорили, вернее, и рассуждал о решениях Верховного суда в связи с выступлением судьи Уоррена в защиту гражданских свобод. И будут ли «короли гамбургеров» продолжать борьбу за Четвертую поправку. Это зависит от того, кого изберут в Верховный суд на место Фортаса. Берегите свой экземпляр конституции, Марси, он скоро может стать библиографической редкостью…

Пока я продвигался к Первой поправке, официанты налетели на нас с лонг-айлендскими устрицами. Да, они не дурны. Но не так хороши, как бостонские. Но вернемся к Первой поправке. Постановления Верховного суда двусмысленны. Как судьи могут в деле «О’Брайен против США» утверждать, что сжечь призывную повестку — поступок противозаконный, а потом повернуться на 180 градусов и в деле «Тинкер против Де-Мойн» вынести постановление о том, что носить повязку на рукаве с протестом против войны — поступок абсолютно законный. Какова, черт возьми, их настоящая позиция, спрашиваю я вас?

— А вы разве не знаете? — спросила Марси.

И прежде чем я успел сообразить, не является ли это тонким намеком на то, что я слишком много болтаю, снова появился метрдотель с вопросом, чем бы мы хотели «завершить трапезу». Я заказал кофе. Она — чай.

Я начал ощущать некоторую неловкость. Может спросить, не слишком ли долго я говорил? Извиниться? Но ведь, в конце концов, она же могла меня прервать, не правда ли?

— Неужели вы вели все эти дела? — спросила Марси (шутливо?).

— Конечно, нет. Но подана новая апелляция, по которой я консультирую. Вопрос связан с альтернативной военной службой. В качестве прецедента используют дело Уэббера, которое я вел. Кроме того, я работаю добровольцем, бесплатным консультантом в…

— По-видимому, вы никогда не остановитесь, — сказала она.

— Что ж, как сказал Джими Хендрикс на Вудстокском рок-фестивале: «Мир так грязен, что нуждается в основательной чистке».

— Вы там были?..

— Нет, я только читал журнал «Тайм», чтобы поскорее уснуть.

— О, — сказала Марси.

Означал ли этот возглас, что я ее разочаровал? Или даже ей наскучил? Сейчас, оглядываясь на этот последний час (плюс еще полчаса), я понял, что не дал ей никакой возможности говорить.

— Что именно вы делаете в области моды? — спросил я.

— Ничего общественно значимого. Я работаю в фирме Биннендейл. Вы знаете эту сеть магазинов?

Кто не знает эту золотую сеть магазинов? Этот магнит в сорок золотых каратов для богатых покупателей? Как бы то ни было, эта пикантная новость многое прояснила. Совершенно очевидно, что мисс Нэш просто создана для этого роскошного предприятия: яркая блондинка, такая решительная, такая привлекательная, с такой характерной для колледжа Брин Мор медоточивой речью, что она могла бы продать дамскую сумку даже крокодилу.

— Я не очень связана с торговлей, — ответила она на мои неуклюжие расспросы. Я решил, что она практикантка-продавщица с грандиозными амбициями.

— Тогда чем именно вы занимаетесь? — спросил я в лоб. Таким образом можно сломить свидетеля. Продолжайте перефразировать одни и те же вопросы.

— Послушайте, вам не надоело говорить про дела? Разве разговоры о бизнесе не наводят на вас смертельную скуку?

Она ясно дала понять, что я чертовски назойлив.

— Надеюсь, моя юридическая лекция вам не наскучила.

— Нет, честно, я нашла ее интересной. Мне только хочется, чтобы вы рассказали побольше о себе.

Что я мог сказать? Я подумал, что лучше всего сказать правду.

— Ничего приятного я вам сказать не могу.

— Почему?

Пауза. Я смотрел в свою кофейную чашку.

— У меня была жена, — сказал я.

— Это вполне естественно, — сказала она. Довольно мягко.

— Она умерла.

Пауза.

— Мне очень жаль, — сказала Марси.

— Ничего, — сказал я. Другого ответа нет.

Некоторое время мы сидели молча.

— Напрасно вы не сказали мне об этом раньше, Оливер.

— Это не так-то просто.

— А разве разговор не помогает?

— Боже, вы говорите почти как мой психотерапевт.

— О, — сказала она. — А я думала, что говорю, как мой собственный.

— Послушайте, а вам зачем психотерапия? — спросил я, пораженный, что такой уравновешенный человек мог нуждаться в лечении. — Вы не потеряли жену.

Это была попытка мрачного юмора. Тоже неудачная.

— Я потеряла мужа, — сказала Марси.

О, Барретт, как здорово ты сел в лужу!

— Боже, Марси! — это было самое большее, что я мог сказать.

— Не надо делать ложных выводов, — быстро добавила она. — Это был всего лишь развод. Но когда мы разделили наши жизни и наше имущество, Майкл обрел уверенность, а я — комплексы.

— Кем был мистер Нэш? — спросил я. Мне было очень любопытно узнать, какой мужчина мог заарканить такую девушку, как она.

— Переменим тему, пожалуйста, — сказала она. И это прозвучало, как мне показалось, немного грустно.

Странно, но я почувствовал облегчение от того, что глубоко за невозмутимым фасадом мисс Марси Нэш скрывалось нечто, о чем она не могла говорить. Возможно, просто воспоминание о пережитых страданиях. Это делало ее более человечной, а пьедестал, на котором она стояла, менее высоким. И все же я не знал, что сказать дальше.

Зато Марси знала:

— О Боже, уже поздно.

Я взглянул на часы и увидел, что и в самом деле уже без четверти одиннадцать. И все-таки подумал: эти слова, произнесенные сейчас, наверняка означали, что она потеряла интерес к разговору.

— Пожалуйста, счет, — сказала она проходившему мимо метрдотелю.

— Нет, нет, — сказал я. — Позвольте мне заплатить.

— Ни в коем случае. Уговор дороже денег.

Верно, сначала мне хотелось, чтобы заплатила она. Но сейчас мне было так стыдно за свою бестактность, что я должен был хоть как-то искупить ее.

— Пожалуйста, дайте мне чек, — сказал я, пытаясь взять над ней верх.

— Послушайте, — возразила Марси. — Мы можем и побороться, но только в одежде, а это будет не особенно интересно. Так что успокойтесь, ладно? — Затем она сказала: — Дмитрий?

Она знала метрдотеля по имени.

— Да, мадам? — сказал Дмитрий.

— Добавьте чаевые и запишите на мой счет.

— Разумеется, мэм, — сказал он и бесшумно ретировался.

Я почувствовал себя очень неловко. Сначала она расстроила меня откровенным разговором за обедом. Затем упоминание о борьбе в обнаженном виде (хотя и косвенное) заставило меня подумать: если она сексуально агрессивна, как мне следует реагировать? И, наконец, у нее собственный счет в «21»! Кто же эта девушка?

— Оливер, — сказала она, демонстрируя идеальные зубы, — я отвезу вас домой.

— Отвезете?

— Это мне по пути, — сказала она.

Я не мог скрыть от самого себя, что был встревожен…

— Но, Оливер, — добавила она сдержанно и, быть может, с легкой иронией, — то, что я угостила вас обедом, еще не значит, что вы должны со мной переспать.

— О, я чувствую огромное облегчение, — сказал я, притворившись, будто притворяюсь. — Мне бы не хотелось, чтобы у вас создалось впечатление, будто я распутник.

— О, нет, — сказала она. — Вы что угодно, только не распутник.

В такси, пока мы неслись к моей обители, мне вдруг пришла в голову одна мысль.

— Послушайте, Марси, — сказал я как можно небрежней.

— Да, Оливер?

— Когда вы сказали, что мой дом вам по пути… я ведь не говорил вам, где я живу.

— О, я просто решила, что вы из тех, кто живет в районе восточных 60-х улиц.

— А вы где живете?

— Недалеко от вас.

— Это довольно туманно. Полагаю также, что ваш номер телефона в справочнике не значится.

— Да, — сказала она. Но не дала ни объяснения, ни номера телефона.

— Марси?

— Оливер? — она все еще говорила спокойным, бесхитростным тоном.

— К чему вся эта таинственность?

Она протянула руку в кожаной перчатке, положила ее на мой напряженно сжатый кулак и сказала: «Пусть пока все будет как есть. О’кей?»

Проклятье! Поскольку в этот час не было движения, такси доехало до моего дома с невиданной скоростью, что в данный момент было совершенно некстати.

— Подождите секунду, — сказала Марси водителю. Я помедлил, чтобы услышать, не скажет ли она шоферу, куда ехать дальше. Но она была слишком хитра. Улыбнулась мне и с наигранным оживлением пробормотала:

— Большое спасибо.

— О, нет, — сказал я нарочито вежливо, — это я должен благодарить вас.

Возникла пауза. Будь я проклят, если стану вымаливать еще какие-то сведения. И с тем вышел из такси.

— Послушайте, Оливер, — позвала она, — поиграем еще в теннис во вторник на следующей неделе?

Я так обрадовался ее предложению, что пожалуй слишком явно это продемонстрировал, ответив:

— Но ведь это только через неделю. Почему бы нам не поиграть раньше?

— Потому что я буду в Кливленде, — сказала Марси.

— Все это время? — недоверчиво спросил я. Никогда еще никто не проводил в Кливленде всю неделю целиком!

— Освободитесь от своего бостонского снобизма, мой друг. Я позвоню вам в понедельник вечером уточнить время. Спокойной ночи, милый принц.

Отпирая третий замок на своей двери, я начал злиться. Что со мной происходит? Кто она такая, черт побери?

— Она что-то скрывает.

— Ну, и что вы нафантазировали? — спросил доктор Лондон. Каждый раз, когда я делал вполне реалистическое заявление, он требовал от меня игры воображения. Но ведь даже Фрейд описал понятие, которое называется Реальность!

— Послушайте, доктор, это фантазия. Марси Нэш обманывает меня!

— Да?

Он не спросил меня, почему я так волнуюсь из-за особы, с которой едва знаком. Я много раз задавал себе тот же вопрос, и отвечал, что во мне развит дух соперничества, и я просто не желаю проигрывать Марси, какую бы игру она ни вела.

Затем я подробно рассказал доктору обо всем, что обнаружил. Я попросил Аниту, мою идеальную секретаршу, соединить меня с Марси («Просто хотел поздороваться», — сказал бы я.) Естественно, я не знал, где она остановится, но Анита обладала гениальной способностью определять местонахождение людей.

В фирме Биннендейл, куда она позвонила, заявили, что среди их персонала никакой Марси Нэш нет. Это Аниту не остановило. Она позвонила в каждую дорогую гостиницу Кливленда. Включая пригороды. Когда все ее усилия не выявили никакой Марси Нэш, она обзвонила мотели и более скромные гостиницы. Ничего. — В районе большого Кливленда не было ни мисс, ни миссис, ни мадам Марси Нэш.

Что и требовалось доказать. Она лжет. Следовательно, она где-то в другом месте.

— Ну и, — медленно спросил доктор, — к какому выводу вы пришли?

— Но это не фантазии! — быстро сказал я.

Он не возражал. Дело было открытым, начало бурным. Я размышлял над ним целый день.

— Прежде всего, ясно, что она с кем-то путается. Это единственное объяснение, почему она не дала мне своего номера телефона и адреса. Может быть, она все еще замужем.

— Тогда зачем ей встречаться с вами?

По-моему, доктор Лондон — наивный человек. Или отстал от времени. Или иронизирует.

— А разве нас не уверяют, что мы живем в эпоху, свободную от морали. Возможно, они оба согласились не связывать свои отношения какими-то условностями, не ограничивать их…

— Но если она, как вы говорите, свободна от морали, почему она просто не даст вам это понять?

— Да, в этом весь парадокс. Я думаю, Марси лет тридцать, хотя выглядит она гораздо моложе. Это значит, что она как и я продукт начала шестидесятых годов. В то время не было такого распутства. Женщины ее лет часто лицемерят даже с собой: сообщают, что едут в Кливленд, а на самом деле наслаждаются жизнью на Бермудах.

— Это ваши фантазии?

— Хорошо, — уступил я. — Но может она там с дружком, с которым живет. Кстати, это может быть ее муж, а, может быть, и нет.

— И вы разозлены…

Не нужно быть психиатром, чтобы понять — я разъярен!

— Она не была откровенна со мной, черт возьми!

Проорав это, я сообразил, что мои проклятья может услышать пациент, сидящий в приемной.

На несколько секунд я замолк. Почему я так разволновался, убеждая его, что мне все равно?

— Господи, да мне жаль любого парня, который свяжется с этой высокомерной лицемеркой.

Пауза.

— Свяжется? — спросил доктор Лондон, подхватив мой глагол, чтобы использовать его против меня.

— Нет, — засмеялся я. — Я ею абсолютно не заинтересован. Я вообще собираюсь послать этой суке телеграмму с предложением отправиться ко всем чертям. Еще одна пауза.

— Только я не могу, — признался я. — Я не знаю ее адреса.

Мне снилось, что я сплю, когда чей-то телефонный звонок разбудил меня.

— Привет. Я разбудила, побеспокоила или как-то еще помешала? — раздался веселый голос Марси Нэш. Скрытый смысл вопроса: развлекаюсь я с кем-то или просто, как собака, жду ее звонка.

— То, что я делаю, строго засекречено, — ответил я, подразумевая: просто лежу и чешу себе яйца. — Но вы-то где, черт побери?

— В аэропорту, — сказала она, словно это была правда.

— С кем? — спросил я небрежно, надеясь застать ее врасплох.

— С усталыми бизнесменами.

Держу пари, что бизнес был очень утомительным.

— Ну как, хорошо загорели? — спросил я.

— Что? — спросила она. — Послушайте, Барретт, вы что, пьяны? Прочистите мозги и скажите, играем ли мы в теннис завтра утром?

Я покосился на часы. Был почти час ночи.

— Сейчас уже завтра, — отвечал я раздраженно. Я так и не узнал, что она делала всю неделю, она меня разбудила посреди ночи, не ответила на мои коварные вопросы, одним словом, таинственность продолжалась.

— Так мы играем в шесть утра? — спросила она. — Да или нет?

Несколько секунд я усиленно соображал. Ведь она, черт ее побери, только что вернулась из тропиков, где было много веселья и удовольствия?! И, несмотря на это, ей не терпится играть в теннис в такую заебическую рань! Ну и пусть поиграет со своим дружком. Я, что, просто ее теннисный наемный партнер? Или он должен позавтракать со своей женой? Надо ее послать и спать дальше.

— Да, играем, — сказал я, и это было совсем не то, что я собирался сказать.

Утром на теннисном корте я стер ее в порошок, не проявив ни малейшего сострадания. Я хранил безмолвие (кроме: «Вы готовы?») и был чрезвычайно жесток. К этому нужно добавить, что Марси играла несколько ниже своих возможностей. Она выглядела бледной. Неужели на Бермудах шел дождь? Или она провела слишком много времени в помещении? Ладно, это меня не касается.

— Ничего себе! — с трудом произнесла она, когда быстрый разгром закончился. — Сеньор Панчо Гонзалес не шутил со мной сегодня.

— У меня была неделя, чтобы потерять всякое желание шутить, Марси.

— Почему?

— Я подумал, что с кливлендским розыгрышем вы немного переборщили.

— Что вы хотите сказать? — спросила она, как мне показалось, совершенно искренне.

— Послушайте, я слишком разозлен, чтобы даже говорить на эту тему.

Марси выглядела смущенной: она вела себя так, словно не представляла, за что я на нее обиделся.

— Послушайте, разве мы не взрослые люди? — сказала она. — Почему мы не можем поговорить о том, что вас смущает?

— Не стоит это обсуждать, Марси.

— О’кей, — сказала она разочарованно. — Вы, вероятно, не хотите вечером пообедать.

— Я не знал, что будет обед.

— Разве в качестве приза не полагается обед? — спросила она. На минуту я задумался. Не сказать ли ей сейчас? Или, быть может, насладиться обильной едой за ее счет, а уж потом послать ко всем чертям?

— Ну что ж, угостите меня обедом, — резковато ответил я.

— Когда и где? — спросила она, ничуть не смущаясь моей грубости.

— Я просто заеду за вами домой, — сказал я едко.

— Меня дома не будет, — ответила она. Да, история повторяется.

— Марси, я заеду за вами, даже если вы будете у черта на рогах.

— Ладно, Оливер. Я позвоню вам домой около полседьмого и скажу, где я.

— А если меня не будет дома? — Весьма дерзкий ответный удар, подумал я. И добавил: — Иногда мои клиенты приглашают меня к себе в офис в космосе.

— Хорошо, я буду звонить, пока ваша ракета не приземлится. — Она направилась в дамскую раздевалку, но повернулась и сказала: — Знаете, Оливер, я начинаю думать, что вы и в самом деле сумасшедший.

— Послушайте, я одержал большую победу.

Доктор Лондон не расщедрился на поздравления, хотя и знал, что это дело очень важное, я ему во время прошлых сеансов о нем упоминал. Итак, дело «Чаннинг против „Ривербэнк“». «Ривербэнк» — это роскошный кондоминиум на Ист-енд авеню, а Чарльз Ф. Чаннинг-младший — президент фирмы «Магнитекс» и бывший член Всеамериканской сборной от Университета штата Пенсильвания, выдающийся республиканец… с необычайно черной кожей. По какой-то непонятной причине ему не разрешили купить пентхаус в «Ривербэнке». По этой же причине он обратился за юридическим советом, выбрал «Джонас и Марш», потому, что это престижная фирма. Старика Джонас передал дело мне.

Я легко выиграл его, обратившись не к последним законам по жилью (запрещение расовой и религиозной дискриминации при продаже домов и сдаче квартир), в которых есть некоторые неясности, а просто сославшись на дело «Джонс против Майера», которое рассматривалось в прошлом году в Верховном суде. В нем судьи подтвердили, что акт о гражданских правах 1866 года гарантирует каждому свободу покупать собственность. Этот акт основан на Первой поправке. «Ривербэнк» вполне обоснованно проиграл дело. А мой клиент въезжает в свой пентхаус тридцатого.

— Наконец-то я заработал неплохие деньги для фирмы, — добавил я. — Чаннинг — миллионер.

Лондон, однако, все еще воздерживался от комментариев.

— Старина Джонас пригласил меня на ланч. Марш, это другая половина фирмы, пришел выпить со мной кофе. Они намекали на партнерство…

Опять без комментариев. Что же в самом деле может произвести впечатление на этого человека?

— Сегодня я соблазню Марси Нэш!

Ага. Он кашлянул.

— Не хотите узнать, почему? — спросил я тоном, требующим ответа.

Он спокойно ответил:

— Она вам нравится.

Я засмеялся. Он не понял. И тогда я объяснил, что это единственный способ получить ответы. Как бы грубо (и цинично) это ни звучало, обольщение — мощный способ добиться правды. И когда я узнаю, что Марси утаивает, я просто пошлю ее подальше, уйду и буду прекрасно себя чувствовать.

А сейчас, если Лондон осмелится сказать, что это у меня фантазия, я сразу же уйду.

Он не сказал. Вместо этого он заставил меня спросить самого себя, почему я в таком восторге от собственных поступков. Почему я занимаюсь самолюбованием? Может, я акцентирую свой триумф на юридическом поприще лишь для того, чтобы отвлечь внимание от гложащего меня чувства неуверенности, сомнений в себе?

Конечно, нет. С чего бы мне быть неуверенным?

Она ведь просто женщина.

Неужели вся проблема в ней?

В путеводителе сказано, что ресторан в гостинице «Злой волк» в Бедфорд-Хилс имеет вполне приемлемую кухню. Однако, благодаря сельской атмосфере и удобным номерам, она заслуживает оценки «отлично». Укрывшись (так обычно говорится в путеводителях) среда безмятежных зеленых деревьев, она служит убежищем от всех стрессов нашей городской жизни.

Ну а о том, что «Злой волк» — идеальное место для интимных встреч, излишне даже и упоминать. Обед может пройти кое-как, но наверху ждет атмосфера, заслуживающая всяческих похвал. Узнав, что мы направляемся туда, я пришел к выводу, что мои шансы на успех — отличные.

И все же я был несколько раздражен. Кто выбрал это место действия? Кто зарезервировал номер по своей инициативе, ни с кем не посоветовавшись? Кто так быстро ехал туда на моем любимом «Порше»?

Мы свернули с шоссе и въехали в лес по узкой дороге, которой не было конца. Наконец, впереди забрезжил свет. И вывеска: «Злой волк».

Марси замедлила ход и въехала во двор. Все, что я мог различить в лунном свете, это очертания швейцарского шале. Внутри виднелись два огромных камина, освещающих столовую и гостиную. На верхних этажах света не было. На парковке я заметил лишь один автомобиль, белый мерседес SLC. Большого скопления народа не предвидится. Разговор явно будет интимным.

— Надеюсь, еда стоит езды, — сострил я.

— Надеюсь, вы не будете разочарованы, — сказала Марси. И, входя в дом, взяла меня за руку.

Нас посадили за столик у камина. Я заказал напитки.

— Один апельсиновый сок и графин любого дешевого калифорнийского белого, только не «Галло».

— Сезар Чавес[5] мог бы вами гордиться. Вам следовало бы заставить ее проверить, собраны ли апельсины членами профсоюза, — сказала Марси, когда официантка отошла.

— Я не сторожевой пес вашей нравственности, Марси.

Затем я огляделся. Кроме нас здесь никого не было.

— Мы слишком рано? — спросил я.

— Мне кажется, люди приезжают сюда главным образом на уикенд, это ведь очень далеко.

— Да, — сказал я. И, хотя я говорил себе, что не должен ничего спрашивать, спросил:

— Вы бывали здесь раньше?

— Нет, — сказала Марси. Но я решил, что она лжет.

— Почему вы выбрали это место?

— Я слышала, что здесь очень романтично, и это действительно так, правда?

— Да, тут замечательно, — сказал я. И взял ее за руку.

— Наверху в каждой комнате камин, — сказала она.

— Мне все равно, — сказал я.

— А меня согревает. — Она улыбнулась.

Молчание. Затем, как можно небрежней, я поинтересовался:

— Верх тоже забронирован?

Она утвердительно кивнула. И добавила:

— На всякий случай.

Интересно, почему я не пришел в такой восторг, в какой мне следовало прийти.

— На случай чего? — спросил я.

— Снега, — сказала она. И сжала мою руку.

Официантка принесла бокал сока для Марси и графин вина для меня. Огонь, объединив силы с вином, разжег во мне ощущение своего Права Знать.

— Послушайте, Марси, на чье имя вы все это забронировали?

— Дональда Дака, — ответила она с непроницаемым видом.

— Нет, правда, Марси. Мне любопытно узнать имена, которые вы выбираете для регистрации в разных местах.

— То есть?

— Например, в Кливленде.

— Мы опять возвращаемся к Кливленду? — спросила Марси.

— Под каким именем вы регистрировались в Кливленде? — не унимался адвокат Барретт.

— Я вообще не регистрировалась, — ответила она. Без колебаний. И без смущения.

Ага!

— Дело в том, что я останавливалась не в отеле, — небрежно добавила она.

Ого?

— Но вы действительно там были?

Марси поджала губы.

— Оливер, — сказала она, помолчав. — Какова цель этого допроса?

Я улыбнулся. Налил себе еще стакан (дозаправка в воздухе). И попытался иначе.

— Марси, не думаете ли вы, что друзья должны сглаживать острые углы?

Это, по-видимому, возымело действие. Слово «друзья» вызвало искру.

— Конечно, — сказала она.

Быть может, моя лесть и спокойный голос смягчили ее. И я спросил прямо, без намека на какие бы то ни было эмоции:

— Марси, вы что-то скрываете о себе?

— Я действительно была в Кливленде, Оливер, — сказала она.

— О’кей, но вы скрываете что-то другое?

Пауза.

Затем она утвердительно кивнула. Итак, я был прав. Наконец-то все прояснилось. Или во всяком случае, проясняется.

А дальше наступило молчание. Марси просто сидела и отказывалась от дальнейших комментариев. И все же аура ее невозмутимой самоуверенности несколько поблекла. Я, видимо, ее достал. И почувствовал укол сострадания, который тотчас не подавил.

— Ну и..? — сказал я.

Она потянулась через стол и взяла меня за руку.

— Оливер, я знаю, что порой уклоняюсь от прямого ответа. Пожалуйста, относитесь к этому спокойно. Я вам все объясню.

Что это должно означать? Ее рука осталась в моей.

— Уже можно заказывать еду? — спросила Марси.

Ну, что теперь? — спросил я себя. — Успокоиться на небольшой отсрочке? Рискнуть никогда не возвращаться туда, где мы сейчас: на край правды?

— Марси, не могли бы мы сначала коснуться одного из двух небольших вопросов?

Она поколебалась. Затем ответила.

— Если вы настаиваете.

— Пожалуйста, помогите мне решить головоломку, ладно?

Она кивнула. А я начал кратко излагать обвинительные улики.

— Какой вывод можно сделать о даме, которая не дала ни адреса, ни номера телефона? Которая путешествовала инкогнито и останавливалась в неизвестных местах?

Которая никогда не вела — попросту избегала — всяких разговоров о своих делах?

Марси не предложила никакой помощи.

— И к какому же выводу вы пришли? — спросила она.

— Вы с кем-то путаетесь, — сказал я. Спокойно, без тени смущения. Она улыбнулась несколько нервно. И покачала головой.

— Или вы замужем. Или он женат.

Она взглянула на меня.

— Нужно ли мне давать ответ на ваши вопросы?

— Да.

— Ни то, ни другое.

Черта с два, подумал я.

— К чему бы мне тогда встречаться с вами? — продолжала она.

— Вы не очень разборчивы в своих связях.

Это ей явно не польстило.

— Оливер, я вовсе не такая.

— Прекрасно, какая же вы?

— Не знаю, — сказала она. — Я несколько не уверена в себе.

— И много всякого дерьма.

Она не давала никакого повода. И я моментально пожалел, что сказал это.

— Это образец вашего поведения в суде, мистер Барретт?

— Нет, — вежливо сказал я. — Но здесь я не могу поймать вас на лжесвидетельстве.

— Оливер, не будьте таким занудой! Вам на шею вешается довольно приятная и не очень уродливая женщина, но вместо того, чтобы действовать как нормальный мужчина, вы разыгрываете Великого Инквизитора!

Эта шпилька попала не в бровь, а в глаз. Слово «нормальный» меня сразило. Ну и дрянь.

— Послушайте, Марси, если все это вам не нравится, вы можете положить этому конец.

— Разве что-то началось? Я не заметила. Но если вы внезапно почувствовали необходимость отправиться в суд, в церковь или в монастырь — идите!

— С удовольствием, — ответил я и встал.

— До свидания, — сказала она.

— До свидания, — сказал я. Но ни один из нас не пошевельнулся.

— Идите, я оплачу счет, — и отмахнулась от меня, как от мухи.

Но я не хотел, чтобы меня прогоняли.

— Послушайте, я не законченный подлец. Я не оставлю вас здесь совсем одну, у черта на рогах.

— Пожалуйста, не старайтесь быть галантным. У меня здесь автомобиль.

Опять у меня в голове взорвался предохранитель. Я поймал эту лживую дрянь на месте преступления!

— Вы утверждали, что никогда здесь не были, Марси. Как, черт возьми, могла прибыть ваша машина? Посредством дистанционного управления?

— Оливер, — сказала она, покраснев от злости, — это не ваше дело, параноик несчастный. Но я все же отвечу. Ее оставил здесь человек, с которым я работаю. Ибо независимо от исхода нашего свидания, утром мне надо быть в Хартфорде.

— Почему в Хартфорде? — нагло спросил я, хотя, действительно, это было совсем не мое дело.

— Потому что мой воображаемый любовник хочет купить мне какую-то страховку! — крикнула Марси. — А теперь идите и проверьте голову.

Я и в самом деле зашел слишком далеко. Я смутился. Я почувствовал, что нам обоим надо сесть и перестать кричать. Но ведь мы только что обменялись целым набором весьма резких выражений. Так что я был вынужден уйти.

Шел летний дождь, а я возился с замком, чтобы открыть свою машину.

— Послушайте, может, прокатимся вокруг гостиницы?

Позади меня стояла Марси, вид у нее был очень серьезный. Она вышла из гостиницы в одном платье.

— Нет, Марси, — ответил я. — Мы уже ходили вокруг да около и сделали слишком много кругов.

Я открыл машину.

— Оливер, у меня есть уважительная причина.

— Я в этом уверен.

— Вы не дали мне ни единого шанса.

— А вы не сказали ни единого слова правды.

Я сел в машину и закрыл дверь. Марси стояла, пока я запускал мотор. Неподвижно, уставившись на меня. Медленно проезжая мимо нее, я опустил стекло.

— Вы мне позвоните? — спокойно спросила она.

— Вы забываете, — ответил я без тени иронии, — у меня нет вашего телефона. Подумайте об этом.

С этими словами я переключил скорость и рванул со двора на дорогу.

А оттуда в Нью-Йорк, чтобы забыть Марси Нэш навсегда.

— Чего же вы испугались?

Это было единственное замечание доктора Лондона после того, как я все ему рассказал.

— Я не говорил, что испугался.

— Но вы сбежали.

— Послушайте, ведь стало ясно, как день, что эта особа довольно откровенно делает мне авансы.

— Вы хотите сказать, что она вас соблазняет? Наивный человек.

— Она делает мне авансы, — объяснил я как можно терпеливее, — ибо моя фамилия Барретт и даже без особо глубоких расследований можно легко обнаружить, что я родом из богатой семьи.

Ну, вот. Я объяснил свою точку зрения. Теперь в суде воцарилось молчание.

— Вы сами этому не верите? — спросил, наконец, доктор Лондон. Его слова заставили меня опять задуматься.

— Вы правы, — ответил я. Опять молчание. — Ну, хорошо, вы же доктор. Что именно я почувствовал?

— Оливер, — сказал Лондон. — Вы здесь именно для того, чтобы лучше понять себя. И снова спросил:

— Как вы себя почувствовали?

— Слегка уязвленным.

— И…?

— Немного испуганным.

— Чем?

Я не мог сразу ответить на этот вопрос. На самом деле я был не в состоянии произнести этот ответ вслух. Я боялся. Но не потому, что думал, будто она мне скажет: «Да, я живу с футболистом, он первоклассный защитник, звезда, к тому же доктор философии в области астрофизики и он очень меня возбуждает».

Нет, вероятнее я боялся услышать: «Оливер, вы мне нравитесь!»

Что потрясло бы меня гораздо сильнее. Если считать само собою разумеющимся, что Марси — загадка. Однако она не Мата Хари и не вавилонская блудница. По сути дела, ее единственный недостаток состоит в том, что никакого явного недостатка у нее нет. Мне еще предстоит его найти! И вранье Марси — независимо от ее побуждений — не извиняет того, что я лгал самому себе, что мои чувства не были затронуты.

Потому что они были затронуты. И довольно сильно. Вот почему я испугался и сбежал. Я почувствовал, что нарушил верность единственной женщине, которую любил, в ту минуту, когда мне почти понравилась другая.

Но сколько еще смогу я прожить таким образом, вечно опасаясь, что человеческие чувства застанут меня врасплох? По правде говоря, мое смятение сейчас многократно усилилось. И меня мучила дилемма:

Во-первых: Что мне делать с воспоминаниями о Дженни?

Во-вторых: Как мне найти Марси Нэш?

— Барретт, ты просто псих!

— Успокойся, Симпсон! — ответил я, изо всех сил подавая знаки, чтобы он говорил потише.

— В чем дело? Я что, теннисные мячи разбужу, — прорычал он. Его переполняли раздражение и замешательство.

Для этого имелись все основания. Было едва шесть часов утра. Я оторвал его от работы в больнице, чтобы он поиграл со мной в теннисном клубе Готам.

— Послушай, Барретт, — проныл Симпсон, меняя белый халат врача на белый костюм для тенниса, который я захватил для него, — скажи еще раз, почему это так важно:

— Стив, это одолжение. Мне нужен партнер, которому я могу доверять.

Он не понял. Всего я ему не сказал.

— Послушай, — ответил он, — мы бегаем каждый раз, когда я могу вырваться. Я не могу всю жизнь только и делать, что потакать твоему мазохизму. Почему на рассвете, черт подери?

— Ну, пожалуйста, — сказал я так проникновенно, что Симпсон посочувствовал. По крайнее мере он замолчал.

Мы очень медленно вышли из раздевалки. Он от усталости, я — от одолевавших меня мыслей.

— Наш корт шестой, — сказал Стив. И зевнул.

— Знаю, — сказал я. И пока мы шли туда, я внимательно изучал лица на пяти кортах до нашего. Знакомого лица не было.

Мы били по мячам до восьми утра, хотя Симпсон едва держался на ногах. И все время умолял позволить ему уйти. Сам я тоже был не на высоте.

— Ты играл как размазня, — пыхтел он. — Ты, должно быть, тоже слишком устал.

— Да, да, — сказал я. И подумал: интересно, где она.

Может, в Кливленде?

— Стив, мне придется попросить тебя об огромном одолжении.

— О каком? — спросил он, подозрительно глядя на меня.

— Еще раз. Завтра.

По моему умоляющему тону Симпсон почувствовал, что мне это крайне необходимо.

— Ладно. Но только не в шесть утра.

— В том-то все и дело, — сказал я. — Это должно быть в шесть!

— Нет, будь ты проклят, всему же есть предел! — прорычал Симпсон. И в ярости стукнул кулаком по шкафчику.

— Ну, пожалуйста, — сказал я. И затем признался: — Стив, это связано с женщиной.

Теперь его усталые глаза широко раскрылись.

— Да? — недоверчиво спросил он.

Я кивнул. И сказал ему, что встретил ее в клубе, и не знаю никакого другого способа ее найти.

Симпсон был рад слышать, что я кем-то заинтересовался. И согласился поиграть. Затем ему пришла мысль:

— А что, если завтра ее тоже здесь не будет?

— Придется придти еще.

Он просто пожал плечами. Друг познается в беде (даже, если он сам измучен).

В конторе я продолжал надоедать Аните. Даже когда вставал из-за стола по зову естества, то, врываясь обратно в офис, кидался на нее с вопросом:

— Звонил кто-нибудь?

А когда она уходила на ланч, я заказывал себе сэндвич в кабинет. Таким образом я все время следил за телефоном (не доверяя новенькой девчушке на коммутаторе). Я ни за что не хотел пропустить звонка Марси.

Но она не звонила.

В среду днем мне нужно было идти в суд по делам. На это ушло почти два часа. Я вернулся около четверти шестого.

— Мне звонили. Анита?

— Да.

— Ну… Кто?

— Ваш доктор. Он будет дома сегодня вечером после восьми.

Что бы это могло означать? Неужели Лондон, с которым я не мог встретиться в тот день, подумал, что я начинаю выживать из ума?

— Что точно просили передать?

— О Боже, Оливер, я ведь сказала! Она просто попросила…

— Что? Она?

— Пожалуйста, дайте мне закончить, ладно? Она просила передать: «Доктор Стайн будет дома сегодня вечером».

— Доктор Стайн… — сказал я, не скрывая разочарования. Это была Джоанна.

Возможно мне и в самом деле нужен дружеский разговор с таким человеком, как Джоанна. Но нет, это было бы несправедливо. Она слишком цельная натура для такого типа, как я.

Спустя два дня старик Джонас вызвал меня к себе в кабинет на совещание. Проклятье. Я сказал Аните, что заплачу за ее ланч, если она останется нести караул. Шеф позвал меня, снова вместе с мистером Маршем, чтобы поговорить о деле Гарольда Бейе, сотрудника ФБР, специалиста по телефонному прослушиванию, который обнаружил, что бюро подслушивает его самого. Гарольд мог рассказать немало омерзительных историй о слежке, которая ведется за некоторыми сотрудниками Белого дома. Большими деньгами он, конечно, не располагал. Но Джонас решил, что наша фирма должна взять его дело, чтобы соответствующим образом «подготовить публику». Как только наше совещание кончилось, я помчался обратно.

— Кто-нибудь звонил, Анита?

— Из Вашингтона, — сказала она, явно под впечатлением от этого звонка. — Директор Управления Экономических Ресурсов.

— А-а-а, — сказал я без всякого энтузиазма. — Больше никто?

— Вы что, ждете звонка от Жаклин Онассис?

— Послушай, оставь свои шуточки, Анита, — холодно сказал я. И протопал к себе в кабинет.

Анита, в самом деле озадаченная, пробормотала: «Что его гложет?»

— Разумеется, в ожидании звонка я не сидел, сложа руки. Каждое утро я играл в теннис. Когда бедняга Симпсон был занят, я брал уроки у старого Пита Кларка, старика тренера клуба Готам.

— Дай я тебе скажу, сынок, Пит учил их всех. После меня они отправлялись прямиком на Уимблдон.

— Послушайте, вы когда-нибудь обучали некую Марси Нэш?

— Ты имеешь в виду ту хорошенькую малютку…

— Да, да.

— …которая выиграла в парной игре с тем рыжим в 48 году?

— Ладно, забудь об этом, Пит.

— По правде говоря, я не помню, тренировал я ее или нет.

А днем я бегал. Против движения, чтобы лучше разглядеть лица. Безуспешно. Но я упорно продолжал поиски. Несмотря на то, что я сразу вступил в теннисный клуб Готам (единственным условием членства там были деньги), администрация никак не хотела мне помочь. Я имею в виду, что их контора не изъявляла желания дать хоть какую-то информацию о моих компаньонах по клубу.

— Вы хотите сказать, что у вас нет списка?

— Он только для внутреннего пользования. Сожалею, мистер Барретт.

В минуту безысходности я стал подумывать, не попросить ли Гарольда Бейе прослушать телефон клуба. Потом остановил себя. И все же это — показатель моего отчаяния.

Я даже помышлял о том, как бы мне затребовать через суд бухгалтерские книги ресторана «21». Ибо, когда я спросил Дмитрия, с кем это я обедал, он проявил необъяснимую потерю памяти.

Само собой разумеется, я наводил справки в фирме «Биннендейл». Пустив в ход какую-то неправдоподобную историю о тетушке и наследстве, я узнал, что у них действительно имеется трое служащих с фамилией Нэш. Я сам их проверил.

Сначала в отделе дамской обуви я встретился с Присциллой Нэш. Она оказалась дружелюбной женщиной, которая проработала в этом отделе больше сорока лет. Никогда не была замужем. Ее единственным родственником, который остался в живых, был дядя Хэнк в Джорджии, а ее единственным другом — кот по имени Агамемнон. Получение этой информации обошлось мне в восемьдесят семь баксов: пока я мило беседовал с мисс Нэш, мне пришлось купить сапоги, «подарок на день рождения сестре». Я подарил их Аните, подарок только усилил ее подозрительность.

Затем я отправился в отдел мужской одежды и познакомился с мисс Эдви Нэш.

— Хелло, — сказала Эдви, обрушив на меня бездну шарма и шика. Эта Нэш была чернокожая и очень красивая.

— Чем я могу быть вам полезной сегодня? — улыбнулась она. Боже, в самом деле, чем?

Мисс Эдви Нэш убедила меня, что сейчас мужчины увлекаются комплектами рубашка-свитер. Не успел я оглянуться, как уже держал в руках шесть таких наборов. Из ее уст прожурчало:

— «Сможете ли вы мне поверить? Триста долларов с чем-то». Теперь от девочек отбоя не будет. У вас станет шикарный вид. И я ушел, далеко продвинувшись по части моды, но, увы, не по части поисков. И облегчив кошелек на триста долларов.

К счастью для моих финансов, третьим и последним обладателем фамилии был Родни Нэш, агент по закупкам, который последние шесть недель находился в Европе.

— Ну и куда все это тебя приведет? — спросил Стив, героически продолжая ни свет ни заря играть со мной в теннис.

— Никуда, — ответил я.

К тому же меня мучил периодически повторяющийся кошмар.

Я продолжал снова и снова переживать ту ужасную ссору, которая произошла у нас с Дженни в первый год нашей совместной жизни. Она хотела, чтобы я встретился с отцом или, по крайне мере, помирился с ним по телефону. Я до сих пор страдаю от того, как я на нее кричал. Я вел себя как сумасшедший. Перепуганная Дженни убежала неизвестно куда. Я как бешеный носился по Кембриджу, переворачивая все вверх дном. Но не мог ее найти. И, наконец, в ужасе возвратился домой и увидел, что она сидит на ступеньках перед дверью.

Точно таким же был мой сон. За исключением одной детали: на этот раз Дженни не вернулась. Я искал ее упорно, как тогда. Я возвращался в отчаянии, как и раньше. Но Дженни вообще нигде не было.

Что это должно означать?

Что я боялся потерять Дженни?

Или что я хотел (!) потерять Дженни?

Доктор Лондон высказал предположение: разве с некоторых пор я не занят поиском еще одной особы, после еще одного приступа ярости?

Да. Я искал Марси Нэш.

Но какое отношение Марси имеет к Дженни?

Разумеется, никакого.

Через три недели я сдался. Марси с неизвестной фамилией никогда не позвонит. И кто, в самом деле, смог бы ее упрекнуть? Между тем, я был очень близок к полному изнеможению из-за своего спортивного графика. Не говоря уж о бесконечном постукивании пальцами по телефону — в ожидании, что он зазвонит. Излишне говорить, что работал я очень плохо, если вообще за что-то брался. Все провалилось ко всем чертям. Как и мое настроение. С этим надо покончить. Итак, в день трехнедельной годовщины битвы у «Злого волка» я сказал себе:

— Ну все, дело закрыто. Завтра возвращаюсь к нормальному образу жизни.

И чтобы отметить это великое событие, решил удрать из конторы.

— Оливер, где я смогу найти вас, если вы мне понадобитесь? — спросила Анита, которая тоже была близка к нервному срыву из-за моих бесконечных идиотских вопросов о звонках, которых никогда не было.

— Никому я не нужен, — ответил я и ушел из конторы.

Впредь, гуляя по городу, я не буду больше страдать от галлюцинаций. От фантазий и надежды встретить Марси. Разумеется, каждая напоминавшая ее девушка всякий раз оказывалась очередной высокой стройной блондинкой. Как-то я даже увидел одну с теннисной ракеткой. Я помчался за ней (я был в прекрасной форме), но лишь для того, чтобы снова ошибиться. Еще одна почти-Марси. Город Нью-Йорк полон ее копиями.

Сейчас, добравшись до 50-х улиц, я пройду мимо магазина «Биннендейл» точно так же, как до моей трехнедельной болезни. Спокойный. Настроенный на возвышенные мысли, как-то: юридические прецеденты или меню предстоящего обеда. Больше никакого систематического прочесывания магазинов в надежде хоть мельком увидеть Марси в отделах «Все для тенниса» или «Нижнее белье». Теперь я просто поглазею и пойду дальше.

Вот те на! С тех пор, как я последний раз смотрел на витрины (то есть со вчерашнего дня) произошли какие-то изменения. Мне бросилось в глаза объявление: Эксклюзивно, только что из Италии. Последний крик моды от Эмилио Аскарелли.

На широких плечах манекена, напоминавшего студента Йельского университета, красовался кашемировый свитер. Черный. И «Альфа Ромео» красными буквами. Однако утверждение, будто этот эксклюзивный экспонат только что прибыл — ложь. Я мог его опровергнуть в одно мгновение. Ибо совершенно случайно (а может, и не случайно) на мне как раз был надет этот свитер. А получил я его несколько недель назад. Три недели назад, если быть точным.

Я смутно припоминаю, что несколько лет назад читал о внезапной смерти Уолтера Биннендейла, отца-основателя огромной торговой империи на Востоке США. И о том, что он завещал ее дочери, в то время до смешного молодой.

Некогда существовал еще старший брат. Но как помнят фанаты мотогонок, в 1965 году Бин Биннендейл сорвался с трека и разбился в Зандвоорте, всего через несколько секунд после того, как перехватил лидерство у Буассье. С тех пор Марси стала единственной наследницей. Всезнающая пресса высказала предположение, что она быстро продаст магазины и начнет тратить миллионы. Вместо этого двадцатичетырехлетняя Марси решила испытать себя в роли промышленно-финансового магната и взвалила на себя дело любимого папочки.

Специалисты улыбались и предсказывали быстрое разорение. Но этого не произошло. Спустя два года фирма «Биннендейл» объявила об экспансии на Запад — специалисты сочли этот шаг безрассудным. К тому времени, когда фирма открыла в Лос-Анджелесе свой семнадцатый филиал, ее капитал удвоился. Возможно, это была просто слепая удача, но те, кто теперь улыбались, улыбались Марси в лицо, а не за спиной.

Время от времени я наталкивался на краткие сообщения о финансовом прогрессе фирмы «Биннендейл». Если имя Марси как президента фирмы когда-нибудь и упоминалось, то скорее мимоходом. К тому же никогда не печатали ее фотографий. Никогда не живописали ее жизнь на страницах светской хроники. Колонка «Люди» журнала «Тайм» не отметила ее замужества. Никто не сообщил об ее разводе. Такая анонимность почти невозможна, если вы принадлежите к числу богатейших людей страны. И к тому же являетесь очаровательной блондинкой. Поэтому я не удивился, узнав, что Марси платила какому-то агентству за то, чтобы пресса о ней не упоминала.

Все это она рассказала мне, пока я гнал ее белый Мерседес на север от Нью-Йорка.

Сначала я воспользовался ее телефоном, чтобы отменить встречу с доктором Лондоном. Потом она позвонила в свой офис и сказала:

— Отменить на хуй все мои встречи днем до конца дня (именно в этих выражениях).

И — наконец — я выдернул штепсельную вилку.

Марси снисходительно улыбнулась, когда я нарочно испортил ее личную собственность.

— По какой-то необъяснимой причине, Оливер, ты мне нравишься. Но ты слишком импульсивный.

— Это ты несносная особа, — ответил я. — Подумай обо всех неприятностях, от которых мы были бы избавлены, если бы ты сказала прямо там, в парке: «Моя фамилия Биннендейл». Я бы ответил: «Ну и что? Фамилия вашего папочки соблазняет меня меньше, чем ваша попочка».

Мимолетная искорка в ее глазах свидетельствовала, что она мне верит.

— Слушай, Оливер, я знаю, что у меня легкая паранойя. Но не забывай, что я перенесла ужасную травму.

— Что именно сделал твой муж?

— Со мной? С другими женщинами? Пожалуйста, уточните.

— Чем, например, он занимается сейчас?

— Ничем.

— Ничем?

— Ладно, давайте сформулируем это так: он очень хорошо устроен.

Что она имела в виду? Неужели то, что пришло мне в голову?

— Марси, ты намекаешь, что тебе пришлось от него откупиться?

— Нет, — сказала она. — Я не намекаю. Я констатирую этот факт. Сейчас он разведенный муж с большим состоянием.

Я был потрясен. Как могло случиться, что именно Марси так здорово одурачили?

— Понимаешь, — сказала она. — Я училась на старшем курсе колледжа и раздумывала, чем бы, черт побери, мне заняться в жизни. Затем — раз — появляется этот необыкновенно красивый, обаятельный парень…

Лучше бы она не подчеркивала его красоту.

— … и говорит мне все, чему мне хотелось верить.

Она умолкла.

— Я была совсем девочка, — сказала она. — И по уши влюбилась.

— А потом?

— Ну, отец все еще надеялся заставить Бина снять шлем и заняться бизнесом. Как и следовало ожидать, брат поспешил в противоположном направлении. И когда я вдруг появилась со своим ослепительным другом, отец совершенно потерял голову. Он уверовал, что Майк — это Иисус Христос плюс Эйнштейн, только прическа аккуратнее. Я хочу сказать, что даже если б я и хотела, я бы не смогла поставить под сомнение совершенства Майкла. Мне даже кажется, что отец стал любить меня больше, когда я привела ему этого потрясающего второго сына.

— А как реагировал Бин?

— О, это было отвращение с первого взгляда. Они возненавидели друг друга. Бин все время говорил мне, что Майкл — барракуда.

— Которой, как я понимаю, он и оказался.

— Ну, это не совсем справедливо, во всяком случае, по отношению к барракудам.

Ясно, что так горько она шутила и раньше. Печальная ситуация.

— Но что именно заставило вас в конечном итоге разойтись? — спросил я.

— Я не нравилась Майклу. — Марси пыталась сделать вид, будто ей это безразлично.

— Что конкретно ему не нравилось?

— Я думаю, он понимал, что хоть он и очень нравится моему отцу, Бин в один прекрасный день вернется и станет хозяином. А поскольку Майкл родился не для того, чтобы играть вторые роли, он просто сдался.

— Ужасно, — попытался съязвить я.

— Да. Если бы он только подождал еще пять месяцев…

На этом ее повествование кончилось. Без всяких дальнейших комментариев. Даже без пожеланий, чтобы Майкл Нэш сгорел в аду.

Я совершенно не знал, что сказать. («Да, жаль, что так вляпалась»?) Поэтому я просто вел машину. Мы слушали Джоан Баэз.

И вдруг мне пришла в голову одна мысль.

— Послушай, Марси, почему ты решила, что я не такой?

— Не знаю. Просто на это надеюсь.

Затем она дотронулась до моей руки, и это вызвало очень приятное ощущение у меня в позвоночнике. От чисто духовного мы продвигались к чему-то физическому. Поэтому пора было полностью раскрыть все тайны.

— Марси, я ты когда-нибудь задумывалась о моей фамилии?

— Нет. А что, нужно? — тут ее осенило. — Барретт… инвестиционный банк? Фабрики? Это твоя семья?

— Дальний родственник, — сказал я. — Мой отец.

Некоторое время мы ехали молча. Затем она тихо сказала:

— Я не знала.

Что, признаюсь, доставило мне удовольствие.

Мы ехали все дальше в бархатистую тьму Новой Англии.

Я не тянул, просто искал по-настоящему ни на что не похожее место.

— Думаю, что нам нужен камин, Марси.

— Да, Оливер.

Нам пришлось доехать до Вермонта, чтобы найти идеальную обстановку. «Хижины Дяди Эбнера». На маленьком озере Кинуоки. Шестьдесят пять за ночь. Включая дрова[6]. Ближайшее место, где можно пообедать, — придорожное кафе под названием «У Говарда Джонсона».

За обедом мы делились друг с другом воспоминаниями нашего детства.

Сначала я надоедал ей, рассказывая о своем комплексе соперничества с отцом. Потом она пропела мне ту же песню. Все, что она когда-либо делала в жизни, было вызовом ее собственному Папочке. Или попыткой обратить на себя внимание.

Мы напоминали двух актеров, анализирующих свою игру в двух разных постановках Гамлета. Меня только поражало, что Марси играла не Офелию. Ее роль, как и моя, была ролью печального Принца, а я всегда думал, что женщины соперничают лишь со своими матерями. Кстати, она вообще ни разу не произнесла слово «мама».

— А мать у вас была? — спросил я.

— Да, — сказала она. Без всяких эмоций.

— Она жива? — спросил я.

Она кивнула.

— Они с отцом разошлись в 1956 году. Мать не просила, чтобы ей отдали детей. Она вышла замуж за инженера-строителя в Сан-Диего.

— Вы когда-нибудь видитесь?

— Она была у меня на свадьбе.

Слабая улыбка Марси не могла убедить меня, что ей это безразлично.

— Прости, что я об этом спросил.

— Я бы все равно тебе рассказала.

— А теперь расскажи ты.

— О чем?

— Расскажи мне что-нибудь ужасное о своем прошлом.

Минутку я подумал и признался.

— Я жульничал, играя в хоккей.

— В самом деле? — Марси просияла.

— Точно.

— Оливер, я жажду подробностей!

Они ее действительно интересовали. Спустя полчаса она все еще требовала, чтобы я рассказывал свои хоккейные истории.

Но я слегка прикоснулся рукой к ее губам и сказал:

— Завтра, Марси.

Когда я платил, она заметила:

— Знаешь, Оливер, это был самый замечательный обед в моей жизни…

Я почему-то подумал, что она имела в виду не макароны и не пломбир с горячим шоколадом.

Потом мы взялись за руки и пошли к дяде Эбнеру.

Потом растопили камин.

А затем помогали друг другу не стыдиться, хотя оба стыдились.

И позже вечером были опять близки, и уже не смущались.

И заснули в объятиях друг друга.

Марси проснулась на рассвете. Но я уже сидел у озера, любуясь восходом солнца. Закутанная в пальто, растрепанная, она села рядом и прошептала (хотя никого на протяжении многих миль не было):

— Как ты себя чувствуешь?

— Отлично, — ответил я, взяв ее за руку. Но я знал, что мои глаза и голос выдают грусть.

— Ты чувствуешь себя неловко, Оливер?

Я кивнул в знак согласия.

— Потому что ты думал о Дженни?

— Нет, — сказал я и посмотрел в сторону озера. — Потому что не думал.

Затем, отложив разговоры, мы встали и снова пошли к Говарду Джонсону, чтобы плотно позавтракать.

— Ну, и что вы чувствуете?

— Боже, вам что, непонятно?

Я широко улыбался, как идиот. Какие еще симптомы могли подтвердить диагноз: я — счастлив? Пируэты по кабинету?

— Не могу выразить это на медицинском языке. В вашей науке нет термина, передающего это состояние, — радость.

Ответа все нет. Неужели доктор Лондон не может сказать по крайней мере: «Поздравляю»?

— Доктор, я парю в эмпиреях. Как американский флаг в день Четвертого июля!

Конечно, я знал, что слова избиты. Но, черт, я был взволнован, жаждал все обсудить. Ладно, не обсудить, а просто покукарекать. После бесконечных месяцев оцепенения во мне наконец появилось нечто, напоминающее человеческие эмоции. Как бы мне выразить это, чтобы психотерапевт смог уловить мою мысль.

— Послушайте, доктор, мы нравимся друг другу. Наши взаимоотношения находятся в процессе становления. В бывшей статуе потекла кровь.

— Это все на уровне газетных заголовков, — заявил доктор Лондон.

— Это суть, — настаивал я. — Разве вы не верите, что я хорошо себя чувствую?

Возникла пауза. Почему так получилось, что, хорошо понимая мою предыдущую боль, сейчас он был абсолютно глух к моему состоянию эйфории? Я смотрел прямо на него в ожидании ответа.

Все, что он сказал:

— Завтра, в пять часов.

Я вскочил и быстро вышел.

Замок этой принцессы охранял целый полк. Сначала меня встретил Хранитель ворот, полный сомнений в законности моего присутствия на королевской территории. Затем он направил меня в вестибюль, где привратник за стойкой с коммутатором попытался проверить, действительно ли этого простолюдина ожидает монарх.

— Да, мистер Барретт — сказал Цербер в эполетах, — вы можете войти.

А ведь действительно, на его взгляд, я совершенно не отвечаю требованиям, которые предъявляются посетителям этого дома.

— Великолепная новость, — дерзко ответил я. — Не могли бы вы мне сказать, как попасть в квартиру Биннендейлов?

— Пройдите через двор, войдите в последний подъезд справа, затем — на лифте на самый верх.

— Какой номер квартиры?

— Там только одна квартира, мистер Барретт.

— Благодарю. Весьма обязан. (Надутый осел.)

На единственной двери номера не было. Равно как и никакой таблички с именами жильцов. Я сжал маленький букетик цветов, купленный на углу, и очень осторожно позвонил.

Спустя несколько секунд Марси открыла дверь. На ней было надето нечто шелковое, что носит дома женщина, если она царица Савская. Во всяком случае, то, что не было скрыто одеянием, мне понравилось.

— О, да мы знакомы, — сказала Марси.

— Я собираюсь доказать это, как только попаду в квартиру, — ответил я.

— Зачем тогда ждать?

Я и не стал ждать. Мои руки побежали почти по всем анатомическим деталям, покрытым шелком. Затем я вручил ей цветы.

— Это все, что мне удалось раздобыть, — сказал я. — Какой-то сумасшедший скупил все цветы в городе.

Марси взяла меня за руку и повела в глубь квартиры.

Все дальше вглубь.

Квартира была огромная, и это приводило в замешательство. Мебель отличалась безупречным вкусом, просто всего было слишком много.

На стенах — те же произведения живописи, которые украшали мою комнату в общежитии в Гарварде. Только, конечно, не репродукции, а оригиналы.

— У тебя интересный музей, — заметил я. — Он мне нравится.

— А мне понравился твой замечательный телефонный звонок, — парировала она, ловко уклоняясь от причастности к этому показному богатству.

Внезапно мы оказались внутри Колизея. Думаю, это помещение считалось гостиной, но оно поистине было колоссальных размеров. Потолки высотой метров шесть. Огромные окна, выходящие на Центральный парк. Вид из окна отвлек меня от соответствующей реакции на картины. Хоть я и отметил, что некоторые из них были сюрреалистическими. Как и их воздействие на меня.

Марси забавляло то, как я был ошеломлен.

— Все очень маленькое, но это дом, — шутливо заметила она.

— Боже, Марси, ты бы могла устроить прямо теннисный корт.

— Я и устрою, если ты согласишься со мной играть.

Потребовалось какое-то время, чтобы пройти это пространство. На паркетном полу наши шаги создавали стереоэффект.

— Куда мы идем? — спросил я. — В Пенсильванию?

— В более уютное место, — сказала она. И сжала мне руку.

Через несколько минут мы оказались в библиотеке. Горел камин. Нас ждали напитки.

— Тост? — спросила она.

— За Марсину жопку, — сказал я, подняв бокал.

— Нет, — возразила она.

Тогда я предложил:

— За Марсины сиськи.

— Фу, какая гадость, — запретила она.

— Ну хорошо, за Марсин ум…

— Это лучше.

— Столь же полный очарования, как ее грудь и попка!

— Как ты груб, — сказала она.

— Прости, — всерьез извинился я. — На будущее зарекаюсь.

— Пожалуйста не надо, Оливер, — сказала она, — мне это нравится.

И мы выпили.

Выпив еще несколько бокалов, я почувствовал себя достаточно раскованным, чтобы пуститься в комментарии по поводу ее жилья.

— Слушай, Марси, как ты, такая живая, можешь жить в этом мавзолее? У моих родителей дом тоже большой, но там хоть есть лужайки, где я играл. А у тебя только комнаты. Древние заплесневелые комнаты.

Она пожала плечами.

— А где вы жили с Майклом? — спросил я.

— В двухэтажной квартире на Парк-авеню.

— Которая теперь принадлежит ему?

Она кивнула и добавила:

— Но я забрала оттуда свои кроссовки.

— Щедро, — сказал я. — И тогда ты переехала обратно к папочке?

— Простите, доктор, я не настолько ненормальна. После развода отец очень мудро сделал, послав меня в служебную поездку в отдаленные филиалы. И я работала с остервенением. Это было вроде трудотерапии. Внезапно он умер. Я вернулась на похороны и осталась здесь. Временно, сказала я себе. Я знаю, надо было закрыть дом. Но каждое утро я садилась за письменный стол отца, и какой-то рефлекс заставлял меня возвращаться сюда.

— Пусть этот рефлекс всегда будет таким же сильным, — добавил я. Затем я встал, подошел к ее стулу, протянул руку, но не успел перейти к любовным действиям, как появилось привидение! Или, во всяком случае, древняя сморщенная старуха, вся в черном, за исключением белого кружевного воротника и передника.

Привидение заговорило.

— Я стучала, — сказало оно.

— Да, Милдред? — небрежно сказала Марси, пока я пытался спрятать руки.

— Обед готов, — сказала старая карга и исчезла.

Марси улыбнулась мне.

Я улыбнулся в ответ.

Несмотря на странное окружение, я был удивительно счастлив. Хотя бы по той простой причине, что близко от меня находился другой человек. Я уже забыл, какие чувства может пробудить простая близость к биению чьего-то сердца.

— Ты голоден, Оливер?

— Уверен, что буду, когда мы дойдем до кафетерия.

— И мы отправились. По еще одной галерее через будущий теннисный корт, в столовую, наполненную красным деревом и хрусталем.

— Чтобы не вводить тебя в заблуждение, — сказала Марси, когда мы сели за огромный стол, — обед придумала я, а приготовил мой заместитель.

— Ты хочешь сказать повар?

— Да. Я плохая хозяйка, Оливер.

— Марси, не бойся. В последнее время моя еда мало отличалась от собачьего корма.

Всем, чем только можно, нынешний обед отличался от того, что мы вкушали вчера.

Еда была, конечно, лучше. Но разговор — хуже.

— Прекрасно! Восхитительное вишисуар… Мясо по-веллингтонски бесподобно… А какое Шато Марго 59 года… Суфле потрясающее.

Таковы были мои словесные излияния. В паузах я просто ел.

— Оливер, ты что-то замолк.

— Я просто потерял дар речи от этих гастрономических чудес, — ответил я.

Она уловила мою иронию.

— Я переборщила, да? — спросила она.

— Марси, не надо было устраивать такую показуху. Мне все равно, что мы едим. Важно, что мы едим вместе.

— Да, — сказала она.

Но я понимал: она думает, что я ее критикую. Наверно, так оно и было. Но я не хотел ее огорчать. И надеялся, что не очень расстроил.

Во всяком случае я пытался ее утешить.

— Ну, ладно, это же не значит, что мне не нравится, Марси. Правда. Это напоминает мне родительский дом.

— Который ты презирал.

— Кто это сказал?

— Ты. Вчера.

— А, да.

Наверно, за трапезой у Говарда Джонсона. (Неужели это было только вчера?)

— Послушай, — сказал я. — Прости, если я тебя обидел. Так или иначе, когда мои родители едят подобным образом, мне это кажется безнадежно устаревшим. С другой стороны, с тобой это… изысканно.

— Ты правда так думаешь?

Ответ на этот вопрос требовал дипломатичности.

— Нет, — искренне сказал я.

— Я не обиделась, — сказала она, хотя на самом деле обиделась. — Мне хотелось произвести на тебя впечатление. Я не часто ужинаю таким образом.

От этого мне стало легче.

— И как часто?

— Два раза, — сказала она.

— В неделю?

— Два раза с тех пор, как умер отец. (Что случилось шесть лет назад.)

Я почувствовал себя настоящей скотиной.

— Кофе будем пить где-нибудь в другом месте? — спросила хозяйка.

— Можно, я выберу комнату?

— Нет, — сказала Марси. — В моих владениях все следуют за мной.

Что я и сделал. Назад в библиотеку. Где нас ждал кофе и из невидимых динамиков лилась музыка Моцарта.

— Ты в самом деле только дважды устраивала здесь приемы? — спросил я.

Она кивнула:

— Оба раза деловые.

— Ну, а как насчет светской жизни? — спросил я, пытаясь быть тактичным.

— За последнее время она резко улучшилась, — ответила Марси.

— Нет, серьезно, Марси, как ты обычно проводишь вечер в Нью-Йорке?

— Восхитительно, — сказала она. — Я прихожу домой и, если еще светло, иду бегать. Затем снова за работу. Здесь в кабинете есть прямая линия на коммутатор в офисе, поэтому я могу перезваниваться с Калифорнией.

— Держу пари, что и после двенадцати.

— Не всегда.

— Ну, а что происходит после этого?

— Я все бросаю и начинаю вести светскую жизнь.

— Ага. Что означает?..

— О, имбирный эль и сэндвичи с Джонни.

— С Джонни? (Я не смог скрыть ревность.)

— Джонни Карсоном, ведущим ток-шоу.

Я вздохнул с облегчением и опять перешел в атаку.

— А кроме работы ты больше ничего не делаешь?

— Великий Маршалл Маклюрен говорит: то, чем человек поглощен целиком, — не работа.

— У него в голове всякое дерьмо, и у тебя тоже. Да, Марси. Ты себя уверяешь, будто ты увлечена, но на самом деле ты просто пытаешься работой заглушить одиночество.

— Боже, Оливер, — сказала она несколько удивленно. — Откуда ты столько знаешь о человеке, с которым едва знаком?

— Я говорил о себе, — ответил я.

Забавно. Мы оба знали, чего мы хотим, однако ни тот ни другой не осмеливался прервать разговор. Наконец, мне пришлось прибегнуть к каким-то банальностям.

— Вот это да, Марси! Уже полдвенадцатого.

— У тебя что, комендантский час?

— Да, нет. У меня и многого другого нет. Одежды, например.

— Я, что, умирала от застенчивости или не поставила точек над i? — спросила она.

— Скажем, что предельной ясности ты не внесла, — сказал я, — и я не собирался появляться здесь с дорожным чемоданчиком.

Марси улыбнулась.

— Я это сделала нарочно, — призналась она.

— Зачем?

Она встала и протянула мне руку.

На кровати было разбросано не меньше дюжины шелковых рубашек. Моего размера.

— Предположим, я захочу остаться на год? — спросил я.

— Это может показаться несколько странным, но если у тебя есть такое желание, у меня найдутся рубашки и на год.

— Марси?

— Да?

— У меня уже есть очень большое… желание.

И мы занялись любовью — так словно прошлая ночь была лишь генеральной репетицией.

Утро наступило слишком быстро. Казалось, что еще только пять утра, когда будильник на Маренной стороне кровати возвестил подъем.

— Сколько времени?

— Пять утра, — сказала Марси. — Восстань и воссияй.

— И поцеловала меня в лоб.

— Ты что, спятила?

— Ты же знаешь, корт в нашем распоряжении с шести до восьми. Жаль пропускать…

— Слушай, у меня есть лучший вариант.

— Какой? — прикинулась наивной Марси, хотя я уже начал ее ласкать. — Поиграем в волейбол?

— Да. Ты предпочитаешь называть это так.

Как бы это ни называлось, она оказалась весьма сговорчивой.

Ванная комната — вот в чем разница между домами наших родителей.

Принимая душ, я раздумывал о том, что именно отличало жилище Уолтера Биннендейла от Доувер-Хауса, фазенды моих родителей в Ипсвиче, штат Массачусетс.

Не произведения искусства. У нас тоже были шедевры, хотя наши соответствовали ранее нажитому состоянию и относились к прошлому веку. Мебель тоже имела смутное сходство. Для меня антикварное означает старое; я не ценю разные старинные безделушки.

Но ванные комнаты! В этом Барретты оказались неразрывно связанными с пуританской традицией: комнаты функциональные, белый кафель, все простое, можно сказать, спартанское. Вовсе не для того, чтобы там нежиться. Не то у Биннендейлов. Их ванные были достойны римского императора. Или, более точно, того современного римского творца, который их создал. Сама идея заказать дизайн такой комнаты вывела бы из себя самого либерального из Барреттов.

В зеркале, через приоткрытую дверь, я видел спальню.

Туда въехал сервировочный столик.

Его толкала Милдред.

Груз: завтрак.

К тому времени, когда я вытер лицо, Марси была за столом, в одеянии, которое, по-моему, она не собиралась надеть на работу. Я сел, завернутый в полотенце.

— Кофе, бекон, яйца?

— Боже, что за чертов отель!

— Все еще жалуетесь, мистер Барретт?

— Нет, было весело, — ответил я, намазывая маслом горячую булочку, — и я бы хотел навестить тебя еще раз.

Я остановился. И добавил: — Лет эдак через тридцать.

Она казалась озадаченной.

— Марси, — сказал я, — это место для палеонтологов. Оно наполнено спящими динозаврами.

Она взглянула на меня.

— Это не то, что тебе на самом деле нужно, — сказал я. На лице ее отразилось какое-то волнение.

— Я хочу быть с тобой, — ответила она.

Она не была застенчива. И не была в такой степени переполнена метафорами, как я.

— О’кей, — сказал я. Чтобы дать себе время придумать, что сказать дальше.

— Когда мы к тебе пойдем? — спросила она.

— Сегодня, — ответил я.

Марси это не обескуражило.

— Пожалуйста, скажи, когда и где.

— Давай встретимся в пять часов в Центральном парке. У входа к озеру, со стороны Ист-сайда.

— Что мне принести? — спросила она.

— Кроссовки, — ответил я.

Я упал с высоты в десять тысяч метров и ударился о землю. Я был в состоянии невероятной депрессии.

— Это невыносимо, — сказал я доктору. — Неужели вы не могли меня предупредить?

Еще днем моя безумная эйфория начала переходить в невыразимое уныние.

— Ведь все в порядке, — начал я. И сразу понял, как смешно это звучит. — В смысле, с Марси у нас все идет хорошо. Все дело во мне. Я скован. Я не могу себя перебороть.

Возникла пауза. Я не уточнил, что именно.

Было трудно сказать: «Привести ее к себе домой». Понимаете?

Снова я действовал слишком поспешно. К чему было торопить Марси уйти из своего дома? Зачем я ускоряю ход событий?

— Возможно, я просто использую Марси в эгоистических целях… чтобы заполнить пустоту.

Я подумал об этой гипотезе.

— Возможно, все дело в Дженни. Почти через два года после ее смерти я, возможно, мог бы пуститься в загул и оправдать его. Но дома! Привести кого-то в свой дом, в свою постель! Фактически, конечно, дом другой и постель другая. Рассуждая логически, это не должно меня беспокоить. Но ведь, будь все проклято! Почему-то беспокоит.

Дом для меня — это все еще место, где я живу с Дженни.

Парадокс: говорят, все мужья любят воображать себя холостяками. А я — псих. Я погружаюсь в грезы о том, что женат.

И это помогает мне сохранять свой дом неоскверненным. Берлога, куда никто не заглядывает. То есть, ничто не нарушает утешительную иллюзию, будто все, что у меня есть, я с кем-то делю.

Время от времени приходит письмо, адресованное нам обоим. И Рэдклифф регулярно присылает ей письма с просьбой о добровольных взносах — результат того, что никому, кроме друзей, я не сообщил о смерти Дженни.

Единственная чужая зубная щетка в ванной комнате принадлежит Филиппу Кавиллери.

Вот и получается: или обман одной… или предательство другой.

Заговорил доктор Лондон.

— И в любом случае вы оказываетесь в положении виноватого.

Он понял. Но, совершенно неожиданно, его проницательность только ухудшила все дело.

— Должно ли это непременно быть или-или? — спросил он с намеком на философа Кьеркегора. — Неужели нет никакого другого объяснения вашего внутреннего конфликта?

— Какого? — Я действительно не знал.

Пауза.

— Она вам нравится, — спокойно предположил доктор Лондон.

Я обдумал его слова.

— Которая из них? — спросил я. — Вы не назвали имени.

Встречу с Марси пришлось перенести. По странному совпадению я назначил наше свидание на пять. В конторе я сообразил, что в это время у меня сеанс с психотерапевтом. Я позвонил ей, чтобы все отрегулировать.

— В чем дело? Струсил? — На этот раз совещания не было, и она могла меня подразнить.

— Я задержусь всего на час. Шестьдесят минут.

— Тебе можно верить? — спросила Марси.

— Это твоя проблема, не так ли?

Как бы то ни было, нам пришлось бегать в полутьме. Изумительно, когда в озере отражаются огни города.

Увидев ее снова, я почувствовал, как уменьшается тревога, которую я испытывал днем. Она была красива. Я совершенно забыл, насколько. Мы поцеловались и пустились бежать разминочным темпом.

— Как провела день? — спросил я.

— Ну, обычные катастрофы: избыток товаров, недостаток товаров, проблемы с перевозками, паника в служебных коридорах. Но, главным образом, мысли о тебе.

Я придумал, что сказать, гораздо раньше, чем надо было говорить. Неспособный к поверхностному разговору на бегу, я неизбежно сосредоточился на главном. Я потребовал. Она пришла. Мы оба здесь. Что она чувствует?

— Тебе интересно знать, куда мы пойдем?

— Я думала, что компас у тебя.

— Ты захватила какую-нибудь одежду?

— Конечно. Мы же не можем обедать в спортивных костюмах, правда?

Мне было любопытно узнать, сколько одежды она взяла с собой.

— Где она?

— В машине. — Она показала рукой в сторону Пятой авеню. — Это просто дорожная авиасумка. Ручной багаж. Очень практично.

— Когда надо быстро собраться.

— Верно, — сказала она, притворяясь, будто не знает, о чем я думаю. Мы пробежали еще один круг.

— Я думал, что мы пойдем ко мне.

— О’кей.

— Моя квартира не очень большая.

— Прекрасно.

— … и просто приготовим обед. Сами. Весь штат — ты и я. Я вымою посуду…

— Прекрасно. Но, Оливер, — спросила она немного грустно, когда мы пробежали еще метров сто. — А кто будет еду-то готовить?

Я взглянул на нее.

— Что-то в моем животе говорит, что ты не шутишь.

Марси не шутила. На последнем круге она рассказала мне о своей кулинарной подготовке. Та была равна нулю. Однажды она хотела поступить во французскую кулинарную школу «Кордон Блу», но Майкл возражал. Всегда можно заставить учителя приходить для вас готовить. Я был в некотором смысле рад. Я научился варить спагетти, делать яичницу-болтунью и с полдюжины других мудреных блюд.

По пути ко мне домой, — бегом было бы быстрее, чем на машине, — мы остановились у китайского ресторана, чтобы купить с собой еды. С огромным трудом я пытался сделать окончательный выбор.

— Проблемы? — спросила Марси, наблюдая за тем, как тщательно я изучал меню.

Никак не могу решить.

— Это ведь только обед, — сказала Марси. Что она имела в виду, я никогда не узнаю.

Я сижу в гостиной, пытаясь читать воскресный номер «Таймс» за прошлую неделю и притворяясь, что нет ничего необычного в том, что какая-то особа принимает душ в моей ванной.

— Эй! — слышу я ее голос, — полотенца какие-то несвежие.

— Да, — говорю я.

— А чистые у тебя есть?

— Нет, — говорю я.

Пауза.

— Ну, ладно, сойдет, — говорит она.

Ванная была наполнена запахом женственности. Я думал, что быстро приму душ и все, но этот прекрасный запах заставил меня продлить удовольствие. Или я боялся выйти из-под успокаивающего потока тепла?

Да, я был взволнован. Чувства мои обострились. Странно, но именно сейчас, когда меня ждет женщина, решившая поиграть со мной в семейную жизнь по моим непростым правилам, я не мог сказать, счастлив я или нет.

Марси Биннендейл была в моей мини-кухне, притворяясь, что сможет зажечь плиту.

— Марси, тебе нужны спички. — Я кашлянул, быстро открывая окно. — Я тебе покажу.

— Прости, — сказала она, чувствуя себя очень неловко. — Я здесь заблудилась.

Я разогрел китайскую еду, достал пива и налил Марси апельсиновый сок. Марси накрыла столик на колесиках.

— Где ты берешь эти ножи и вилки? — спросила она.

— Там и сям.

— Так я и знала. Нет хотя бы двух парных?

— Я люблю разнообразие. (У нас был целый комплект. Я его убрал вместе с другими вещами, наличие которых обязательно для семейной жизни.)

Мы ели, сидя на полу. Я был настолько раскован, насколько позволяла моя крайняя напряженность. Квартира была сильно запущена и захламлена так, что могла вызвать клаустрофобию, и меня занимало, не вызовет ли это у моей гостьи ностальгию по нормальному образу жизни.

— Очень мило, — сказала она. И дотронулась до моей руки. — А какая-нибудь музыка у тебя есть?

— Нет. (Я кому-то отдал стереосистему Дженни.)

— Ничего?

— Только радио, которое меня будит.

— Не возражаешь, если я включу?

Я кивнул, попытался улыбнуться, и Марси поднялась. Радио было у кровати. Что составляло четыре или пять шагов от места, где мы пировали. Мне было интересно, вернется ли она, или будет ждать, чтобы я присоединился к ней там. Заметила ли она мою депрессию? Не подумала ли она, что мой пыл уже угас?

Внезапно зазвонил телефон.

Марси стояла над ним.

— Взять трубку, Оливер?

— Почему нет?

— Это может быть какая-нибудь твоя подружка, — улыбнулась она.

— Ты мне льстишь. Это невозможно. Отвечай.

Она пожала плечами и сняла трубку.

— Добрый вечер… Да, номер правильный… Да. Он… Кто я? Какое это имеет значение?

Кто это, черт побери, на другом конце провода допрашивает мою гостью? Я поднялся и в ярости схватил трубку.

— Да? Кто говорит?

Молчание на другом конце было нарушено сиплым «Поздравляю!»

— О, Фил.

— Ну, слава Богу, — пророкотал Кавиллери.

— Как поживаешь, Фил?

Он полностью проигнорировал мой вопрос, продолжая настаивать на своем.

— Она мила?

— Кто, Филипп? — ледяным тоном спросил я.

— Она. Женщина. Девушка. Та, которая подошла к телефону.

— А, это просто служанка, — сказал я.

— В десять вечера? Да ладно, брось ты. Поделись со мной.

— Я имею в виду свою секретаршу. Помнишь Аниту, у нее еще такие густые волосы? Я диктую ей заметки о деле школьного совета, которым сейчас занимаюсь.

— Чушь собачья! Если это Анита, то я кардинал Крэнстонский.

— Фил, я занят.

— Конечно, знаю. Сейчас повешу трубку. Но не говори мне, что ты собираешься писать письма, ведь я знаю, что ты врешь.

Филипп вообще не из тех, кто говорит шепотом, а тут он говорил так громко, что его голос раздавался во всей квартире. Марси явно забавлялась.

— Послушай, — спросил я так холодно, что сам себе подивился, — когда мы увидимся?

— На свадьбе, — сказал Филипп.

— Что?

— А она высокая или маленькая? Толстая или худая?

— Огненно-рыжая и как пряник.

— А, — сказал Фил и, подхватив мою шутку, добавил: — Значит ты признаешь, что она особа женского пола. Ну, а ты ей нравишься?

— Не знаю.

— Ладно, забудь. Конечно, ты ей нравишься. Ты потрясающий парень. Если ей нужно, чтобы я тебя разрекламировал, могу сделать это по телефону. Дай ей трубку.

— Не беспокойся.

— Значит она и так не сомневается? Она тебя любит?

— Не знаю.

— Тогда что она делает в твоем доме в десять вечера?

По лицу Марси катились слезы от смеха. Надо мной.

Потому что я очень плохо разыгрывал пуританина.

— Оливер, я знаю, что мешаю, поэтому быстренько ответь еще на один вопрос, а потом делай что хочешь.

— Насчет нашей встречи, Фил.

— Оливер, это не мой вопрос.

— А какой твой?

— Когда свадьба, Оливер? — И тут же повесил трубку. Его смех доносился от самого Крэнстона.

— Кто это был? — спросила Марси, хотя я был уверен, что она догадалась. — Он, видимо, тебя очень любит.

Я взглянул на нее с благодарностью за понимание.

— Да. Вполне взаимно.

Марси подошла и села на кровать. И взяла меня за руку.

— Я знаю, тебе неловко, — сказала она.

— Здесь так тесно и все набито битком.

— У тебя в голове тоже. И у меня.

Мы посидели молча. Насколько далеко зашла ее интуиция?

— Я никогда не спала с Майклом в той большой квартире, — начала Марси.

— Я никогда не спал с Дженни здесь.

— Понимаю, — сказала она. — Но если бы я встретилась с его родителями, это вызвало бы головную боль или приступ тошноты. Все, что напоминает о Дженни, для тебя все еще мука.

Я не мог опровергнуть ни слова из того, что она сказала.

— Не отправиться ли мне домой? — спросила она. — Я не обижусь, если ты скажешь да.

Без малейшего колебания — это был единственный способ — я ответил: нет.

— Пойдем пройдемся. Выпьем чего-нибудь.

У Марси была странная манера брать инициативу в свои руки. Мне нравилась ее решительность. И ее способность справляться с ситуацией.

Вино для меня и апельсиновый сок для нее. Она чувствовала, что я хочу тут задержаться, поэтому вела легкий разговор. Мы обсуждали ее деятельность.

Не многие из нас знают, что делают президенты сети типовых фирменных магазинов. Это не так уж увлекательно. Они должны посещать каждый магазин и проходить по каждому проходу.

— Как часто?

— Все время. Когда я этого не делаю, я бываю на показах мод в Европе и на Востоке, стараясь угадать, что может оказаться следующим первоклассным эротичным товаром.

— Что является «эротичным» в деловом смысле, Марси?

— Когда на тебе надет тот дурацкий кашемировый свитер, который я тебе подарила, ты рекламируешь наш стиль. Понимаешь, в двадцати разных магазинах может продаваться какой-нибудь простой свитер. Но мы всегда рыщем в поисках создателей имиджа тех вещей, о которых люди никогда раньше не думали, что они им нужны. Если мы угадали, они видят это в нашей рекламе и давятся в очередях. Понятно?

— С точки зрения экономики, — сказал я с напыщенностью выпускника престижного университета, — вы создаете ложный спрос на товар, имманентное свойство которого — не представлять никакой ценности.

— Скучно, но точно. — Она кивнула.

— Выразим это более доходчиво. Если вы скажете: «Нынче в моде говно», то все бросятся покупать навоз.

— Правильно. Наша единственная проблема — как бы кому-то другому эта блестящая идея не пришла в голову раньше, чем нам!

Машина Марси была припаркована (незаконно) перед моей квартирой. Когда мы вернулись, было уже поздно. Но я чувствовал себя лучше. Или думал так, под влиянием вина.

— Ну вот, — сказала она, — я проводила тебя домой.

Безупречный такт. Теперь у меня выбор из двух. И я точно знал, какой из них мне нужен.

— Марси, если ты уедешь, ты будешь спать одна, и я буду спать один. С точки зрения экономики, это неэффективное использование спальной площади. Согласна?

— Да, — сказала она.

— Кроме того, мне действительно хочется тебя обнять.

Она призналась, что наши желания почему-то совпадают.

Марси разбудила меня чашкой кофе.

— В пластмассовом стаканчике?

— Я не могла зажечь плиту, — сказала она. — И вышла в магазинчик на углу.

Пожалуйста, поймите меня правильно. Мы вовсе не «живем вместе».

Мы действительно вместе питаемся, разговариваем, смеемся и спорим, и даже спим вместе под одной крышей, то есть в моем полуподвале. Но ни одна из сторон не признала никаких соглашений. И, разумеется, не брала на себя никаких обязательств. Мы не задумываемся о завтрашнем дне, хоть и стараемся по возможности больше времени проводить вместе. Мне кажется, у нас есть нечто чрезвычайно редкое. Нечто вроде… дружбы. И как ни странно, эта дружба отнюдь не платоническая.

Марси держит свой гардероб у себя в замке и, приезжая туда переодеваться, забирает почту. К счастью, иногда она привозит оттуда еду, приготовленную ее обслуживающим персоналом, у которого теперь работы сильно поубавилось. Мы поедаем все эти яства разнокалиберными ложками, сидя за кофейным столиком и обсуждая всевозможные актуальные темы. Войдет ли Линдон Б. Джонсон в историю? Какие еще шоу ужасов преподнесет нам Никсон для пропаганды «вьетнамизации»? Полеты на Луну, в то время как американские города утопают в грязи. Доктор Спок. Убийство Мартина Лютера Кинга. Похождения Эдварда Кеннеди. Футбольная команда «Грин Бэй Пэкерс». Вице-президент Спиро Агню. Джекки Онассис. И тому подобное.

Иногда Марси остается на работе чуть ли не до полуночи. Я захожу за ней, мы съедаем по дороге по бутерброду и медленно возвращаемся пешком домой — то есть, в мой полуподвал.

Иногда я бываю в Вашингтоне, и она остается одна — хотя дел у нее всегда хватает. В этих случаях она встречает меня в аэропорту «Ла Гардиа» и на машине привозит домой. Но большей частью наземные перевозки из аэропортов и в аэропорты осуществляю я.

Ее работа постоянно требует дальних странствий. Обязательного посещения каждого филиала. Что означает не менее недели на объезд «Восточного коридора», еще несколько дней на Кливленд, Цинциннати и Чикаго. И — конечно, Западный круговой маршрут — Денвер, Лос-Анджелес, Сан-Франциско. Разумеется, поездки не следуют непрерывно одна за другой. Во-первых, Нью-Йорк является оперативной базой, где Марси «подзаряжает свои батарейки». А во-вторых, в последнее время она подзаряжает здесь и мои тоже. Мы проводим вместе несколько дней подряд. Бывает, что и целую неделю.

Естественно, я бы не прочь видеться с ней почаще, но осознаю важность ее обязательств. И к тому же я наблюдаю другие пары, которым повезло еще меньше, чем нам. Люси Данцигер, например, занимает должность на кафедре психологии в Принстоне, а ее муж Питер преподает математику в Бостоне. Но даже на две преподавательские зарплаты они не могут позволить себе такую роскошь, как мы с Марси, а именно — бесконечные разговоры по телефону или уикенды в какой-нибудь экзотической местности. (Например, я вполне мог бы сочинить песню о нашей идиллии в Цинциннати.)

Должен, однако, признаться, что когда Марси нет в городе, мне как-то не по себе. Особенно летом, когда в парке полно влюбленных пар. Телефон — слишком слабое утешение. Ведь в ту минуту, когда вешаешь трубку, в руке остается пустота.

Если судить по средствам массовой информации, то мы вполне современная пара. Он работает. Она работает. Они берут — или не берут — на себя равные обязательства. Они уважают друг друга. Вероятно, они не хотят иметь детей.

По правде говоря, я бы не прочь обзавестись когда-нибудь детьми. И я не считаю брак устаревшим понятием. Впрочем, этот вопрос остается открытым. Марси никогда не проповедовала ни материнства, ни супружества. Она, по-видимому, вполне удовлетворена тем, что у нас есть. Это, как я понимаю, взаимная привязанность, не ограниченная ни временем, ни какими-либо определениями.

Но когда мы вместе, мы не касаемся этих тем. Мы все время чем-то заняты. Беспрерывное движение отчасти способствует тому, что мы проводим много времени вне моего жилища (хотя Марси еще ни разу не жаловалась на клаустрофобию). Мы бегаем. Мы много играем в теннис (но уже не в шесть утра)! Мы часто ходим в кино или в театр на спектакли, которые рекомендует Уолтер Керр из «Нью-Йорк Геральд Трибьюн». Мы оба терпеть не можем вечеринки, ибо предпочитаем общество друг друга. Но иногда мы все же встречаемся с друзьями.

Стив Симпсон заявил, что имеет моральное право претендовать на наш первый выход в свет. Гвен выразила готовность взять на себя стряпню, но мрачное предчувствие несварения желудка заставило меня высказаться в пользу ресторана «Джиаматти» в Гринвич-Вилледже.

Отлично — встретимся там в восемь.

Надо сказать, что стоит Марси появиться в какой-нибудь компании, как все мгновенно теряют дар речи. Суть проблемы явно заключается в ее внешности. Возьмем, к примеру, Стива — нормального счастливого мужа. Он изучает физиономию Марси — пусть даже издали — далеко не равнодушно. Не то, чтобы он пялил на нее глаза, нет. Он просто упорно их с нее не сводит. Таким образом Марси уже оттеснила чью-то жену. И хотя она одевается с подчеркнутой скромностью, остальные особи женского пола стараются разгадать секрет ее элегантности.

Мы идем по усыпанному опилками полу «Джиаматти». Стивен уже стоит (хорошие манеры или чтобы лучше было видно?). Гвен улыбается где-то на периферии.

Первое знакомство представляет собой еще один барьер. Вы произносите «Биннендейл», и даже самый неосведомленный человек не может остаться равнодушным. Когда представляешь какую-либо знаменитость, заранее можно ожидать вполне определенной реакции («Мне очень понравилась ваша последняя повесть, мистер Мейлер», «Как обстоит дело с национальной безопасностью, профессор Киссинджер?» и т. д. и т. п.). Словом, всегда можно найти, за что зацепиться. Но о чем сказать Марси? «Как замечательно у вас оформлены витрины», что ли?

Марси, конечно, не теряется. Ее метод состоит в том, чтобы вначале вызвать людей на разговор. Однако кончает она всегда тем, что не дает никому сказать ни слова. Что явно мешает лучше с ней познакомиться. А также объясняет, почему люди находят ее холодной.

На всякий случай начинаем с обмена шутками по поводу того, как трудно найти ресторан «Джиаматти». (Вы тоже заблудились?) И о том, что «Бывая в Нью-Йорке, Джон Леннон всегда заходит сюда на ланч». Обычная светская болтовня.

После чего Марси буквально хватает мяч. Ей страшно хочется показать, что она симпатизирует моим друзьям Она бомбардирует Стива вопросами по неврологии. V, при этом обнаруживает почти профессиональное знание предмета.

Узнав, что Гвен преподает историю в Дальтоновской школе[7], она начинает распространяться о системе частного образования в Нью-Йорке. Когда сама она училась в школе, все было очень строго структурировано, разграничено и т. д. Она восторженно приветствует всякие новшества. Особенно программы по математике, приучающие детей к компьютерам.

Гвен краем уха обо всем этом слышала. Конечно, когда имеешь каждый день столько уроков, не остается времени интересоваться другими предметами. Однако она замечает, что Марси прекрасно осведомлена о современном положении школ в Нью-Йорке. Марси говорит, что во время перелетов читает всевозможные журналы.

В общем, мне все это неприятно. И обидно за Марси. Никто никогда еще не разглядел гадкого утенка, спрятанного за внешностью этого лебедя. Никто не понимает, что неуверенность в себе она изо всех сил пытается компенсировать сверхнаступательностью. Я понимаю. Но я не мастер разговорного жанра. Я перевожу беседу на спорт. Стив тает, а Гвен испускает вздох облегчения. Не проходит и минуты, как мы начинаем оживленно обсуждать животрепещущие спортивные проблемы — Кубок Стэнли, Кубок Дэвиса, Фил Эспозито, Дерек Сандерсон, Билл Расселл — и я радостно замечаю, что лед, наконец, сломан. Все расслабились и даже начинают сыпать выражениями, которые можно услышать разве что в спортивной раздевалке.

И лишь в ту минуту, когда официант принимает заказ, я замечаю, что эту песню исполняло лишь трио. Только сейчас Гвен Симпсон вступает в разговор со словами: «Если можно, мне, пожалуйста, омары».

А что, черт побери, не в порядке у меня?

Я снова принят в члены рода человеческого. Лепестки моей души раскрываются. Мне остается только радоваться. Но по какой-то непонятной причине самочувствие у меня всего лишь серединка наполовинку. Может, это просто блюз «Теперь, когда падают листья»?

Не могу сказать, что я подавлен.

С чего бы это? Я успешно занимаюсь всем подряд. Хорошо работаю. До такой степени, что могу теперь посвящать больше времени защите гражданских прав неимущих в Гарлеме.

Что касается Марси, то, по выражению Стивена Симпсона, она, черт побери, просто совершенство. Наши интересы совпадают почти во всем.

Одним словом, мы — одна команда. Точнее, смешанная пара.

Марси заслуживает всяческой похвалы. Я уступаю многим мужчинам-теннисистам, зато Марси способна загнать всех соперниц. Никогда не думал, что окажусь таким посредственным спортсменом. Но я стараюсь изо всех сил, и благодаря Марси мы завоевали всевозможные ленты, грамоты и скоро получим свой первый «золотой лист».

Между тем, Марси и тут осталась верна себе. Будучи жертвами расписания, мы должны либо играть в определенные дни, либо лишиться права на игру. Однажды четвертьфинальный матч Готама должен был состояться в девять вечера. Марси провела день в Кливленде, вечерним рейсом прилетела в Нью-Йорк, еще на борту самолета переоделась в теннисный костюм и явилась на корт в 9.15, пока я еще заговаривал зубы судье. Мы одержали победу, отправились домой и свалились замертво. Назавтра в семь утра она уже вылетела в Чикаго. К счастью, за ту неделю, что она отсутствовала, никаких матчей не было. Вывод: если у мужчины и женщины синхронизировано настроение и жизненный ритм, то эта схема работает бесперебойно.

Раз так, то какого черта я счастлив не настолько, насколько велит мне табло?

Понятно, что именно эта проблема встала на первое место в моей очередной беседе с доктором Лондоном.

— Это не депрессия, доктор. Я чувствую себя великолепно. Я полон оптимизма. Марси и я… мы…

Пауза. Я хотел сказать: «Мы непрерывно общаемся», однако самого себя не обманешь.

— …мы друг с другом не разговариваем.

Да, я так и сказал. И именно так я и думал — хоть это и похоже на парадокс. Ведь мы же часами (о чем свидетельствуют наши счета) болтаем по телефону.

Да. Но на самом-то деле мы ни о чем путном не говорим.

«Я счастлива, Оливер» — это не разговор, а всего лишь констатация факта.

Впрочем, не исключено, что я ошибаюсь.

Черт побери, что мне известно о людских взаимоотношениях?

В моем случае они сводятся лишь к тому, что я некогда был женат. А всякое сравнение с Дженни совершенно неуместно. Я хочу сказать, что знаю только одно — мы очень любили друг друга. Конечно, в то время я не занимался анализом. Я не рассматривал свои чувства в психиатрический микроскоп. И я не могу точно определить, почему с Дженни я был так невероятно счастлив.

Странно, ведь у нас с нею было так мало общего. Она категорически игнорировала спорт. Когда я смотрел футбол, она сидела в противоположном конце комнаты с книгой.

Я научил ее плавать.

Мне так и не удалось научить ее водить автомобиль.

Но будь я трижды проклят — разве супружество это метод обучения чему-либо?

Держу пари, что да. Но не плаванью, не автовождению и даже — смотри мою недавнюю попытку воссоздать ситуацию — не уменью зажигать кухонную плиту.

Супружество означает, что люди познают самих себя в постоянном диалоге. Путем создания новых контуров в спутнике, транслирующем их эмоции.

По ночам Дженни часто мучили кошмары, и тогда она меня будила. В те дни, когда мы еще не знали, как серьезно она больна, она в ужасе задавала вопрос: «Оливер, если вдруг окажется, что я не смогу родить ребенка, ты будешь любить меня по-прежнему?»

На что отнюдь не следовало автоматической реакции с моей стороны. Наоборот, этот вопрос открывал целый комплекс таившихся во мне эмоций, о которых я прежде не подозревал. Да, Дженни, конечно, невозможность иметь ребенка от тебя — женщины, которую я люблю, несомненно вызовет сильное потрясение моего Я.

Но от этого наши отношения не изменились. Напротив, ее честное сомнение, вызвавшее столь честный вопрос, заставило меня осознать, что я вовсе не такой уж герой. Что я еще далеко не зрелый человек, и потому не готов встретить сообщение о бездетности с напускной бравадой. Я сказал, что ей придется мне помочь. После чего мы разобрались друг в друге гораздо лучше, ибо признались, что каждый из нас сомневается в самом себе. И это сблизило нас еще больше.

— О господи, Оливер, хорошо, что ты не соврал.

— Дженни, разве не героическая правда тебя не огорчала?

— Наоборот, я рада.

— Почему?

— Потому что теперь я убедилась, что ты никогда не врешь.

Мы с Марси еще не вели таких разговоров. То есть, я хочу сказать, что когда у нее портится настроение или начинают шалить нервы, она мне об этом сообщает. А также и о том, что иногда в пути она беспокоится, как бы я не нашел себе новую подружку. По правде говоря, это чувство вполне взаимно. Однако странно, что, обсуждая эти темы, мы употребляем нужные слова, но они слишком уж легко слетают у нас с языка.

Возможно, это происходит потому, что я слишком многого ожидал. Я нетерпелив. Люди, которые счастливы в браке, точно знают, в чем они нуждаются и чего им не хватает. Однако было бы несправедливо предъявлять слишком категорические требования женщине, никогда не имевшей друга, которому она могла бы доверять.

И все же я надеюсь, что наступит день, когда она будет нуждаться во мне сильнее, чем сейчас.

И что, возможно, когда-нибудь она даже разбудит меня ночью и спросит: «Если я не смогу родить ребенка, ты станешь относиться ко мне иначе?»

— Марси, на этой неделе мне наверное придется часто плакать.

Было шесть часов утра, и мы находились в аэропорту.

— Одиннадцать дней, — сказала она. — Самая долгая разлука.

— Да, — сказал я и улыбнулся. — Но я имел в виду всего лишь дозу слезоточивого газа, которую я могу получить на демонстрации.

— Похоже, ты только того и ждешь, Оливер.

Один ноль в ее пользу. В некоторых кругах получение дозы слезоточивого газа считается признаком мужественности. Она попала в самую точку.

— И не вздумай задирать полицейских, — добавила она.

— Обещаю. Постараюсь вести себя прилично. Объявили посадку на ее самолет. Мимолетный поцелуй, и я, зевая во весь рот, пошел к своему самолету, отправлявшемуся в Вашингтон.

Традиция в моем семействе заменяет любовь. Мы не излучаем взаимную симпатию. Вместо этого мы участвуем в клановых мероприятиях, свидетельствующих о нашей верности роду. Отмечается четыре ежегодных праздника — Рождество, Пасха, День Благодарения. И, наконец, священный осенний ритуал — Страстной Уикенд. Последнее торжество представляет собой нечто вроде морального Армагеддона, когда мировое Добро сражается с мировым Злом, Свет противостоит Тьме. Иными словами, это Матч. Славный Гарвард против Йеля.

Это время смеяться и время плакать. Но более всего, это время орать, вопить, вести себя подобно взбесившимся подросткам и выпивать.

Однако в нашем семействе празднование проходит несколько более спокойно. В то время, как некоторые выпускники Гарварда перед решающей игрой устраивают пикник прямо на парковках и запивают бутерброды «Кровавой Мэри», Барретты предпочитают принимать гарвардские спортивные события в неразбавленном виде.

Когда я был совсем маленьким, отец водил меня с собой на все матчи. Он объяснял мне все до мельчайших подробностей. В десять лет я уже разбирался в самых экзотических сигналах судьи. Более того, я научился подбадривать игроков. Отец никогда не вопил. Когда гарвардская сборная играла хорошо, он тихонько, как бы про себя, произносил: «Молодцы», «Здорово» или еще что-нибудь в этом роде. А когда случалось, что наши гладиаторы оказывались не на высоте, например, когда мы проигрывали с разгромным счетом, он комментировал это так: «Печально».

Отец был классным спортсменом. Он был членом гарвардской команды по академической гребле на гоночных одиночках. Он носил почетный галстук с черными и малиновыми полосками, подтверждавший его право на почетный знак «Г» (Гарвард). Что также давало ему преимущественное право на приобретение лучших мест на стадионе по правую руку от президента университета.

Время не затмило и не изменило ритуалы встреч Гарвард — Йель. Изменился лишь мой статус. Я теперь тоже имею знак «Г» (по хоккею). И собственное право на приобретение билетов на лучшие места. Теоретически, я мог бы взять с собой своего сына и объяснить ему значение слова «пенальти».

И все же, за исключением того времени, когда я учился в колледже, а затем женился, я всегда посещал матч Гарвард — Йель вместе с отцом. Мама — единственный случай самоуправства за всю ее жизнь — еще много лет назад отказалась от присутствия на этой церемонии. «Я в этом футболе ничего не понимаю, — заявила она отцу, — и у меня мерзнут ноги».

Когда матч проводится в Кембридже, мы обедаем в почтенном бостонском заведении — кафе «Локе-обер». А если он происходит в Нью-Хейвене, отец предпочитает ресторан «Кейси» — мишуры меньше, а кухня лучше. Нынче мы пришли именно сюда — после того, как явились свидетелями поражения нашей альма-матер со счетом 7:0. Игра шла словно в каком-то летаргическом сне, и поэтому разговор о футболе не клеился. Что оставляло возможность появления неспортивной тематики. Я твердо решил не упоминать о Марси.

— Печально, — сказал отец.

— Но ведь это всего лишь футбол, — ответил я, повинуясь своему привычному рефлексу неизменно занимать позицию, противоположную отцовской.

— Я ожидал от них большего, — сказал отец.

— Гарвард силен своей защитой, — заметил я.

— Да. Возможно, ты прав.

Мы заказали омаров. Требуется время, чтобы их приготовить, особенно, когда в ресторане столько народу. Зал был битком набит подвыпившими йельцами. Бульдогами, лающими победные песни и гимны, прославляющие героические подвиги с футбольным мячом. Впрочем, наш столик находился в относительно тихом месте, и мы могли слышать друг друга. При наличии темы для диалога.

— Как дела? — спросил отец.

— Все так же, — отвечал я. (Что едва ли способствовало обмену мнениями.)

— Ты где-нибудь бываешь? — Отец явно пытался выказать интерес.

— Иногда.

— Хорошо.

Я чувствовал, что сегодня отец меньше уверен в себе, чем в прошлом году. И меньше, чем весной за обедом в Нью-Йорке.

— Оливер, — произнес он тоном, предвещавшим важные сообщения, — могу ли я поговорить с тобой на личные темы?

Неужели это серьезно?

— Разумеется, — сказал я.

— Я хотел бы поговорить с тобой о будущем.

— Вы имеете в виду мое будущее, сэр? — спросил я, мысленно приказав своему отряду занять оборонительные позиции.

— Не только твое. Будущее нашей семьи.

Уж не заболел ли кто-нибудь из родителей? — мелькнуло у меня в голове. С них станется объявить мне об этом таким бесстрастным тоном. А может, даже отправить мне письмо. (Мать наверняка именно так бы и поступила.)

— Мне шестьдесят пять лет, — сказал отец.

— Будет только в марте, — возразил я. Моя точность должна была свидетельствовать о некоторой причастности к семейным делам.

— И тем не менее, я должен поступать так, как если бы мне уже исполнилось шестьдесят пять.

Что сие означает?

— Согласно уставу нашей фирмы…

Как только он завел эту песню, я сразу же отключился. Ибо я слышал проповедь с точно таким же текстом по тому же случаю ровно год назад. Я знал, о чем пойдет речь.

Единственное отличие состояло в режиссуре. В прошлом году, после длительных разговоров о футбольном матче, мы с ним отправились в Бостон в его излюбленный ресторан. Отец поставил машину на Стейт-стрит, прямо у дверей своей конторы — единственного заведения, на вывеске которого значилась наша фамилия: «Барретт, Уорд и Сеймур. Инвестиционный банк».

Когда мы шли к ресторану, отец показал на темные окна верхнего этажа и заметил:

— Вечером тут очень тихо, правда?

— В твоем кабинете всегда тихо, отец, — сказал я.

— Как в эпицентре урагана.

— Но ведь тебе это нравится.

— Да, Оливер, мне это нравится.

Конечно, дело не в деньгах. И не во власти, связанной с размещением огромных средств в каких-либо городах, предприятиях или корпорациях. Нравилось ему скорее сознание своей ответственности. Если для его характеристики можно употребить это слово, я сказал бы, что ключевое слово моего отца именно Ответственность. Ответственность за фабрики, положившие начало фирме, за саму Фирму, за Священный Оплот Морали — Гарвард. И, конечно, за Семью.

«Мне шестьдесят четыре года», — провозгласил отец в тот вечер в Бостоне после матча Гарвард — Йель.

«Исполнится в марте будущего года», — сказал я тогда, давая понять, что помню об его дне рождения.

— … и согласно уставу, я должен уйти в отставку в возрасте шестидесяти восьми лет.

Наступила пауза. Мы шли по тихим улицам деловой части Бостона.

— Нам надо непременно поговорить, Оливер.

— О чем?

— О том, кто займет мое место в качестве старшего партнера.

— Мистер Сеймур, — рискнул предположить я. В конце концов, и бланки и вывеска на дверях подтверждали наличие еще двоих партнеров.

— Сеймур и его семья владеют двенадцатью процентами акций, а Уорд — десятью, — сказал отец.

Протокол подтвердит, что я не домогался этих подробностей.

— У тети Эллен имеется еще несколько символических акций, которыми от ее имени распоряжаюсь я. — Отец глубоко вздохнул и продолжал: — Все остальное принадлежит нам…

Я хотел возразить. И тем помешать ему закончить свою мысль.

— … и в конечном счете тебе.

Мне ужасно хотелось переменить тему, но я слишком хорошо понимал, сколь сильные эмоции вкладывает отец в свои слова. Он явно тщательнейшим образом готовился к этому моменту.

— Все равно, разве Сеймур не может стать старшим партнером?

— Может. Но лишь в том случае, если никто не возьмет на себя… прямой ответственности за все интересы Барреттов.

— Допустим, он всё же станет старшим партнером. — Намек на то, что, допустим, я таковым не стану.

— Тогда, согласно уставу, он может выкупить наши акции. — Отец помедлил. — Но в этом случае положение не может оставаться прежним.

Последняя фраза не была логическим продолжением его мысли. Она была мольбой.

— Сэр? — спросил я.

— Речь идет о будущем семьи.

Он знал, что я его понял. Он знал, что я знаю, почему мы шли таким медленным шагом. Но расстояние было слишком коротко, чтобы исчерпать тему. Мы уже добрались до кафе «Локе-Обер».

И прежде чем туда войти, отец успел добавить всего лишь одну фразу:

— Подумай об этом.

И хотя я утвердительно кивнул, я знал, что думать об этом не намерен.

Атмосфера в ресторане в этот вечер была далеко не спокойной. Ибо в этот день команда Гарварда совершила чудеса. Господь поразил своим гневом йельцев, в последнюю минуту ниспослав на них юного защитника по имени Чиампи. Меньше чем за пятьдесят последних секунд Гарвард набрал шестнадцать очков. Космический противовес. Неоспоримое основание для торжества…

На сей раз дальнейшего обсуждения семейных традиций не последовало. Атмосферу заполнял футбол. Мы восхваляли Чиампи, Гатто и Гарвардскую команду. Мы провозглашали тосты за первый победоносный сезон Гарварда со дня поступления моего отца в колледж.

Сегодня, год спустя, все было по-другому. Торжественно. И не потому, что мы потерпели поражение. Просто потому, что прошел целый год. И все же вопрос оставался открытым. В данный момент просто зияющим.

— Отец, я юрист, и это налагает на меня определенные обязательства. Или, если хочешь, своего рода ответственность.

— Я понимаю. Но Бостон в качестве оперативной базы не помешает тебе защищать гражданские права. Наоборот, ты сможешь рассматривать работу в банке, как их защиту с противоположной стороны.

Я не хотел его обидеть. Поэтому не сказал, что упомянутая им «противоположная» сторона — именно то, с чем я борюсь.

— Я понимаю твою точку зрения, — сказал я, — но, честно говоря…

Тут я умолк и молчал достаточно долго для того, чтобы сгладить резкость своих возражений и облечь их в тщательно отшлифованные слова:

— Отец, я ценю твое предложение. Но я… как бы это выразить… категорически не склонен.

Кажется, я выразился вполне определенно. Отец не добавил своей обычной просьбы еще раз обо всем подумать.

— Понимаю, — сказал он. — Разочарован, но понимаю.

Когда я возвращался в Нью-Йорк, мне было так легко на душе, что я даже пошутил про себя: «Одного магната на семью более чем достаточно».

И всю дорогу тешил себя надеждой, что Марси уже дома.

— Оливер, ты уверен, что ты прав?

— Да, Марси, абсолютно уверен.

Когда я вернулся из Нью-Хейвена, она ждала меня дома. Выглядела она, как свежеиспеченное суфле. Глядя на нее, никто бы не поверил, что она провела весь день, перелетая с Западного побережья на Восточное.

Из всех затронутых мною тем разговор с отцом заинтересовал ее больше всего.

— И ты сразу сказал «нет»?

— Сразу. И притом вполне сознательно. И по глубокому убеждению.

Тут я вспомнил, с кем говорю.

— Конечно, будь ты на моем месте, ты бы согласилась. Ты же в свое время именно так и поступила.

— Да, но я была очень сердита, — чистосердечно призналась Марси. — Я хотела доказать, на что я способна.

— Я тоже. Именно поэтому я и отверг это предложение:

— И ты хочешь… ты готов отказаться от наследия предков?

— Хорошенькое наследие — первые американские потогонные мастерские!

— Оливер, но это же древняя история. Сегодня члены профсоюза зарабатывают баснословные…

— Это к делу не относится.

— И ты только подумай, сколько добра сделала твоя семья! Больница, здание в Гарварде. Пожертвования…

— Давай переменим тему.

— Но почему? Что за детский сад! Не разыгрывай из себя оголтелого радикала давно прошедших времен.

Какого черта она с таким жаром толкает меня в объятия этой проклятой системы?

— Уймись, Марси!

Внезапно раздавшийся телефонный звонок развел противников по противоположным углам ринга.

— Подойти? — спросила Марси.

— Ну его к черту — уже час ночи!

— А вдруг что-нибудь важное?

— Меня это не интересует.

— Но ведь я тоже здесь живу.

— Вот и отвечай! — заорал я в ярости от того, что долгожданное воссоединение двух любящих сердец грозит превратиться в сердитую перепалку.

Марси подошла к телефону.

— Это тебя, — сказала она и протянула мне трубку.

— Да, кто это? — прорычал я.

— Здорово! Она еще здесь! — раздался восторженный клич. Филипп Кавиллери. Я улыбнулся.

— Ты что, решил следить за мной?

— Хочешь узнать всю правду? Да. Ну и как?

— Что ты имеешь в виду, Филипп?

— Динг-донг, динг-донг, — раздалось в ответ.

— Это еще что за чертовщина? У тебя часы с кукушкой?

— Это свадебные колокола! Когда они зазвонят, черт тебя побери?

— Фил, ты первым об этом узнаешь.

— Ну так скажи сейчас, чтоб я мог спать спокойно.

— Филипп, — в притворном отчаянии проговорил я, — ты позвонил мне в час ночи только для того, чтобы воспевать преимущества семейной жизни, или у тебя есть другая информация?

— Есть. Давай поговорим об индейках.

— Фил, я тебе уже сказал…

— Я хотел поговорить о настоящей фаршированной индейке.

Ах, да. Ведь на следующей неделе День Благодарения.

— Я приглашаю тебя и обладательницу этого интеллигентного женского голоса на семейный праздник в день милости господней.

— Кто придет на твой праздник?

— Отцы-пилигримы! Не все ли тебе равно, кто?

— Кого ты пригласил, Филипп? — настаивал я, опасаясь толпы фанатичных обитателей Крэнстона.

— Пока что только самого себя, — ответил он.

— А… — сказал я. И вспомнил, что Филипп терпеть не может родственных сборищ в праздничные дни («Все эти чертовы бамбино ревут над ухом во всю глотку», — жаловался он, и я всегда с ним соглашался.)

— Прекрасно. В таком случае приезжай к нам… — Я глянул на Марси, которая одобрительно кивала, одновременно подавая отчаянные сигналы, означавшие: «Кто, черт побери, будет стряпать?»

— Марси хочет с тобой познакомиться, — продолжал я.

— Но мне как-то неловко, — сказал Филипп.

— Да брось ты!

— Ну ладно. Когда?

— С утра пораньше. Только сообщи, каким поездом ты приедешь, чтобы я мог тебя встретить.

— Можно, я захвачу кое-какие припасы? Ты ведь знаешь, что я поставщик лучших тыквенных пирогов в штате Род-Айленд.

— Это будет замечательно.

— И начинку тоже.

— Замечательно.

Марси продолжала отчаянно сигналить с боковой линии: «Как! Тащить в такую даль?»

— М-м-м… Фил, скажи, а индейку ты умеешь готовить?

— Как индеец! И я раздобуду самую лучшую у моего приятеля Анджело. Ты уверен, что она не обидится?

— Кто, индейка?

— Твоя очаровательная невеста. Некоторые дамы терпеть не могут, когда мужчины толкутся у них на кухне.

— Марси это не волнует.

Теперь она уже прыгала от радости.

— Чудесно. Значит, она и впрямь очаровательная девушка. Как ты думаешь, Оливер, я ей понравлюсь?

— Можешь не сомневаться.

— Тогда встречай меня в пол-одиннадцатого. Ладно?

— Ладно.

Я уже собрался было положить трубку, когда вновь раздался его голос.

— Эй, Оливер!

— Да, Фил.

— День Благодарения — самое подходящее время объявить о свадьбе.

— Спокойной ночи. Фил.

Наконец, нас разъединили. Я поглядел на Марси.

— Ты рада, что он приедет?

— Если ты уверен, что я ему понравлюсь.

— Можешь не сомневаться.

— Если мне не придется стряпать, мои шансы заметно возрастут.

Мы оба улыбнулись. В этом несомненно была доля правды.

— Погоди минутку, Оливер. Разве тебя не ждут в Ипсвиче?

А ведь верно. День Благодарения — святой день для Барреттов. Но… непредвиденные обстоятельства…

— Я им позвоню и скажу, что в понедельник начинаются слушанья по делу Школьного совета.

Марси тоже придется внести изменения в свой график.

— Я должна быть в Чикаго, но я прилечу сюда к обеду и вернусь последним рейсом. День Благодарения — критическая дата для розничной торговли. Ажиотаж начинается в пятницу.

— Хорошо. Филипп придает этому большое значение.

— Я очень рада.

— Ну ладно. Теперь, когда мы обо всем договорились, могу я, наконец, выразить свои чувства?

— Какие именно?

— Ну, например, грусть… Гарвард проиграл Йелю. Ты способна хоть чем-нибудь меня утешить?

— Ты нуждаешься в интенсивной терапии. Ложись в кровать.

— Ладно, — сказал я. И лег. Марси села на край постели.

— А теперь поступай, как знаешь.

Что я и сделал.

После чего мы оба заснули счастливым сном.

Всю неделю Филипп трудился в поте лица над приготовлением праздничных яств. И потратил целое состояние на справочные звонки по телефону.

— Она любит начинку с грецкими орехами?

— Она сейчас на работе, Фил.

— В восемь вечера?

— В среду она работает вечером, — сочинил я, не сходя о места.

— Дай мне ее телефон, — сказал Фил, горя желанием выяснить, какой сорт орехов она предпочитает.

— Она очень занята. Фил. Постой, я вспомнил. Она обожает грецкие орехи.

— Это здорово!

И он повесил трубку. Правда, не надолго.

Все оставшиеся дни мы проводили телефонные конференции на темы: грибы, сорта тыквы, способы приготовления клюквы (в виде цельных ягод или желе) и овощей.

— Все будет прямо с фермы, — заверил меня междугородный звонок из штата Род-Айленд. — В Нью-Йорке у вас там все мороженое.

Естественно, все важные решения Марси я сочинял сам. Эту неделю она проводила в Цинциннати, Кливленде и Чикаго. И хотя мы говорили по телефону очень часто и еще не менее часа каждый вечер, меню праздничного обеда не стояло у нас на первом месте.

— Как дела со Школьным советом?

— Я готов. Барри все досконально изучил. Мне остается только выступить. А пока я перечитываю весь запрещенный материал. Они не позволяют ученикам старших классов читать Воннегута. И даже «Над пропастью во ржи».

— О, это такая грустная книга, — сказала Марси. — Бедняжка Холден Колфилд. Он чувствует себя таким одиноким. Мне его ужасно жалко.

— А меня тебе не жалко? Я тоже чувствую себя одиноким.

— Ах, Оливер, конечно, жалко. Я так тебе сочувствую!

Утром Дня Благодарения меня разбудила индейка. Ею размахивал стоявший у дверей Филипп Кавиллери, который в последнюю минуту решил, что надо ехать самым ранним поездом. Чтобы хватило времени на подготовку праздничного пира. («Я знаю твою паршивую духовку — она напоминает ломаный тостер».)

— А где же она? — спросил Филипп, едва успев свалить на стол запасы продовольствия и украдкой заглядывая во все углы.

— Фил, во-первых, она тут не живет. А во-вторых, в данный момент она в Чикаго.

— Зачем?

— По делам.

— А… значит, она деловая женщина?

— Да.

Это известие произвело на него сильное впечатление. Он быстро спросил:

— Она ценит тебя, Оливер?

О Господи, его ничем не остановишь!

— Ладно, Фил, пора приниматься за работу.

Я занялся уборкой, а он стряпней. Я накрыл на стол. Он расставил по местам холодные блюда. К полудню банкет был готов. Кроме индейки, которой предстояло тушиться до половины пятого. Самолет Марси должен был прибыть в аэропорт Ла Гардиа к половине четвертого. От нечего делать мы с Филом решили посмотреть футбол по телевизору. Гулять он отказался, хотя стояла сухая солнечная погода. Как истинный профессионал, он ни на шаг не отходил от жаркого.

В начале третьего зазвонил телефон.

— Оливер?

— Ты где, Марси?

— В Чикагском аэропорту. Я не могу приехать.

— Что-нибудь случилось?

— Не здесь. В денверском филиале. Через двадцать минут я туда вылетаю. Вечером все объясню.

— Что-нибудь серьезное?

— Кажется, да. Это может занять несколько дней, но если повезет, мы выправим положение.

— Чем я могу тебе помочь?

— М-м-м… пожалуйста, объясни все Филиппу. Скажи ему, что я страшно огорчена.

— О’кей. Боюсь, это будет нелегко. Мини-пауза. Которая была бы гораздо продолжительнее, если бы Марси не боялась опоздать на свой самолет.

— Ты очень сердишься?

Я тщательно взвешивал слова. Я не хотел усугублять ее проблемы.

— Я только разочарован, Марси. Мы… впрочем, это неважно.

— Пожалуйста, никуда не уходи, пока я не прилечу в Денвер. Мне придется долго объяснять.

— Ладно.

— Скажи что-нибудь приятное, Оливер.

— Надеюсь, в самолете вам подадут жареную индейку.

В нашей одинокой пирушке было нечто утешительное.

Она напомнила мне прежние времена. Мы опять были вместе, только вдвоем.

Обед был великолепный. Что было трудно переварить — так это мои мысли.

Филипп пытался меня утешить.

— Знаешь, в мире бизнеса часто так бывает. Для бизнеса это вполне естественно.

— Да.

— Есть и другие люди, которые не могут приехать домой на праздники. Например, солдаты.

Неплохое сравнение!

— Если Марси пришлось там остаться, значит, она важная персона, верно?

Я ничего не ответил.

— Она занимает какую-нибудь административную должность?

— Да, что-то в этом роде.

— Это лишь говорит в ее пользу. Она современная женщина. Ты должен ею гордиться. Она добьется успеха. Она надеется на повышение?

— В какой-то мере.

— Это здорово. Значит, она честолюбива. Этим надо гордиться, Оливер.

Я кивнул. Единственно в доказательство того, что я не сплю.

— Когда я был маленьким, — продолжал Фил, — люди с гордостью говорили: «Наши дети честолюбивы». Правда, речь шла только о парнях. Но ведь эти современные женщины, они же — равны?

— Очень, — сказал я.

В конце концов до Фила дошло, что он не в силах смягчить мое разочарование, и он попытался изменить тактику.

— Знаешь, что? Если б ты на ней женился, все пошло бы по-другому.

— Почему?

— Потому что женщина есть женщина. Жены должны оставаться дома со своими семьями. Таков закон природы.

Вступать в дискуссию насчет законов природы я не решился.

— Ты сам виноват, — сказал Филипп. — Если б ты сделал из нее честную женщину…

— Фил!

— От правда никуда не уйдешь, — прорычал он. — Эти оголтелые защитницы женского равноправия могут сколько им угодно бросать в меня тухлыми яйцами, но я знаю, что сказано в Библии. Мужчина и женщина должны прилепиться друг к другу.

— Верно, — оказал я в надежде, что хоть это заставит его замолчать. Оно и заставило. На две секунды.

— Она читала Библию?

— Наверняка читала.

— Позвони ей. В каждом номере гостиницы обязательно должна быть Библия.

— Позвоню, — сказал я.

— Каковы ваши чувства?

Доктор Лондон, наступил момент, когда мне действительно требуется ваша помощь. Итак, каковы мои чувства?

— Гнев. Ярость. Обида. И более того. Смятение. Я не знаю, что я должен чувствовать. Мы находимся на грани… Не знаю…

На самом деле я знал, но не мог этого сказать.

— То есть, мы… устанавливаем некие взаимоотношения. Или пытаемся их установить. Но как узнать, получится ли из них что-нибудь реальное, если мы никогда не бываем вместе? В реальной действительности. А не только по телефону. Я совсем не религиозен, но при одной только мысли, что мы проведем Сочельник в разлуке…

Может быть, заплакать? Я уверен, что даже Джек-Потрошитель проводил Рождество с друзьями.

— Понимаете, дело обстоит довольно серьезно. В денверском магазине очень слабая администрация. Марси было просто необходимо туда поехать. Ей пришлось там остаться. Она не может никому это дело доверить. Да и зачем? Чтобы держать меня за руку? Готовить мне завтрак?

Черт возьми, это же ее работа! Я должен к этому привыкнуть. Я и привык. Но я — человек незрелый.

Более того. Я эгоистичен. Невнимателен. Мы с Марси нечто вроде пары, а у нее неприятности в Денвере. А я тем временем болтаюсь тут без дела и жалуюсь неизвестно на что, хотя мне наверняка следует поехать и оказать ей поддержку. И если б я это сделал, она бы поняла…

Я заколебался. Понял ли доктор Лондон, что я хотел сказать ему своими отрывистыми фразами?

— Я думаю, что мне надо лететь в Денвер.

Молчание. Мне очень понравилось мое решение. Потом до меня дошло, что сегодня — пятница.

— С другой стороны, в будущий понедельник я должен выступать в суде по делу против школьного совета. Я просто мечтаю расправиться с этими оголтелыми мракобесами…

Короткий перерыв для самоанализа. Разберись в своих приоритетах, Оливер.

— О’кей. Я, конечно, могу поручить выступление Барри Поллаку. Он изучил это дело лучше меня. Конечно, он еще молод. Они могут запутать его. А я уверен, что разобью их в пух и прах. Это очень важно!

О Господи, что за дурацкая игра в психотерапевтический пинг-понг. Я совсем обалдел от собственных аргументов и контраргументов.

— Нет, Марси для меня важнее! Подумаешь — ее выдержка. Она там совсем одна, и присутствие друга было бы ей весьма кстати. И быть может, я — хоть раз в жизни! — мог бы подумать о ком-то кроме собственной персоны!

Кажется, мой последний аргумент окончательно меня убедил. Я немного подумал и сказал:

— Я лечу в Денвер, да?

И посмотрел на доктора. Тот на мгновенье задумался, после чего ответил:

— Если нет — приходите в понедельник в пять.

— Оливер, не бросайте меня! Я провалю дело.

— Не волнуйся, все будет в порядке.

Трясясь по рытвинам в такси, увозящем меня в аэропорт, я успокаивал Барри Поллака перед его выступлением в суде.

— Но, Оливер, почему? Почему вам приспичило смыться именно сейчас?

— Ты справишься. Ты изучил дело вдоль и поперек.

— Да. То, что я изучил, я знаю. Но я не умею вести дебаты так, как вы. Они меня расколошматят. Мы проиграем дело.

Я утешил его, объяснив, как он должен парировать все выпады. Надо говорить внятно. Очень медленно. По возможности, баритоном. И обращаясь к эксперту, обязательно называть его «доктор». Это им очень нравится.

— О Господи, как мне страшно! Зачем вам понадобилось лететь в Денвер именно сейчас?

— Это необходимо. Я не могу вдаваться в детали.

Еще одна миля прошла в тряске и нервном молчании.

— Оливер!

— Да. Барри.

— Вы мне скажете, зачем летите, если я угадаю?

— Да. Может быть.

— Вы получили предложение. Фантастически выгодное предложение. Верно?

Едва мы добрались до терминала, как я, не дожидаясь остановки, выскочил из машины.

— Я угадал? — спросил Барри. — Это выгодное предложение?

С загадочной улыбкой хитрец Оливер пожал руку своему юному коллеге через окно такси.

— Удачи нам обоим!

С этими словами я повернулся и поспешил к стойке контролера. Бог тебе в помощь, Барри, от страха ты даже не заметил, как я сам нервничаю.

Потому что я не известил ее о своем приезде.

Едва мы приземлились в «Городе на высоте в милю» (как беспрерывно называл Денвер разбитной капитан воздушного корабля), я схватил свой чемоданчик, выскочил из самолета, выбрал таксиста, который показался мне лихачом, и сказал:

— Отель «Браун-Палас». И давай поскорее.

— Тогда держи крепче свое сомбреро, парень, — отозвался тот. Я сделал правильный выбор.

В девять вечера мы прибыли в «Палас», почтенную денверскую гостиницу с огромным холлом, этаким космодромом в стиле конца прошлого века. Полы расположены террасами вокруг огромного зимнего сада. От одного только взгляда на уходящий ввысь потолок начинает кружиться голова.

Благодаря телефонным звонкам я знал, в каком номере она остановилась. Я бросил вещи у портье и, не позвонив в номер, помчался по лестнице на седьмой этаж.

На секунду остановившись у дверей, чтобы перевести дух (не забудьте о высоте!), я постучал.

Тишина.

Затем появился молодой человек. Очень красивый молодой человек. Сказочный принц.

— Что вам угодно?

Кто этот мудак? Акцент совсем не денверский. Скорее псевдобританский.

— Мне надо поговорить с Марси, — ответил я.

— Боюсь, она сейчас занята.

Чем? Во что я вляпался? Этот тип слишком хорош собой. Такая рожа просто просит кирпича.

— Мне надо ее видеть, — повторил я.

Он был сантиметров на пять выше меня. Костюм у него был так безупречно сшит, что нельзя было понять, где кончается костюм и начинается его носитель.

— М-м-м… Мисс Биннендейл вас ожидает?

Его мычанье могло стать прелюдией к сломанной челюсти.

Прежде чем я успел вступить в дискуссию или в драку, из-за дверей раздался женский голос.

— Что там такое, Джереми?

— Ничего, Марси. Какая-то ошибка.

Он снова повернулся ко мне.

— Джереми, я не ошибка. Мои родители мечтали, чтобы я появился на свет.

То ли эта острота, то ли угрожающие нотки в моем голосе — но Джереми отступил и пропустил меня в номер.

Проходя по короткому коридору, я задавал себе вопрос, как Марси отреагирует на мое появление. И чем она там занята.

Гостиная Марси была наполнена серой фланелью. Иначе говоря, везде сидели служащие в серых костюмах, каждый со своей пепельницей. Одни нервно попыхивали сигаретами, другие жевали бутерброды из картонных коробок.

За письменным столом — не курившая и не жующая (и вовсе не раздетая, как я опасался) — восседала Марси Биннендейл. Я застал ее в разгар делового совещания.

— Вы знакомы с этим джентльменом? — спросил Джереми.

— Безусловно, — улыбаясь, ответила Марси. Однако не бросилась ко мне с объятьями.

— Привет, — сказал я. — Прости, что помешал.

Оглядев народ, Марси объявила: «Извините, я сейчас», и мы с ней вышли в коридор.

Я взял Марси за руку, но она ласково удержала меня от дальнейших поползновений.

— Послушай, что ты тут делаешь?

— Я думал, тебе нужен друг. Я останусь здесь, пока ты все уладишь.

— Но у тебя же дело в суде!

— Плевать. Ты для меня важнее? — И я обнял ее за талию.

— Ты что, спятил? — прошептала она. Впрочем, отнюдь не сердито.

— Да. Спятил от того, что сплю — или не сплю один на двуспальной кровати. Спятил от того, что ем черствый хлеб и сырую яичницу. Спятил от того, что…

— Ну погоди же, — сказал она, указывая в сторону гостиной. — У меня совещание.

Какого кретина интересует, что может услышать вся эта публика в серых фланелевых костюмах?

— … и я подумал, что от всех этих твоих президентских занятий ты тоже немного спятила и…

— Псих, — строгим голосом прошептала она. — У меня совещание.

— Я вижу, что ты занята, Марси. Не торопись, но когда ты кончишь, приходи ко мне в номер. Я буду тебя ждать.

— Но это совещание может длиться вечно.

— Значит, я буду ждать тебя вечно.

До Марси, наконец, дошло.

— О’кей, — сказала она, поцеловала меня в щеку и вернулась к своим делам.

«О любовь моя, моя Афродита, моя рапсодия…»

Жан-Пьер Омон, офицер иностранного легиона, говорил это пухлой африканской принцессе, которая с придыханием твердила:

«Non, non, non, берегись mon pere».[8]

Далеко за полночь это был единственный фильм, который крутили на денверском телевидении.

Компанию мне составлял неуклонно сокращавшийся запас пива. Я напился уже до такой степени, что начал разговаривать с героем фильма.

— Слушай, Жан-Пьер, да сорви же ты наконец с нее платье!

Тот, однако, не обращал на меня ни малейшего внимания и продолжал твердить свое.

Покуда в дверь не постучали.

Слава Богу.

— Хелло, бэби, — сказала Марси.

Вид у нее был усталый, волосы растрепались, что, впрочем, всегда мне нравилось.

— Как дела?

— Я велела им отправляться по домам.

— Ты все проблемы решила?

— Да нет. Все идет вкривь и вкось. Можно мне войти?

Я так устал, что торчал в дверях, загораживая ей проход. Она вошла. Сбросила туфли. Плюхнулась на кровать. И устало глянула на меня.

— Слушай, псих-романтик. Ты что — смылся со слушанья своего дела?

— У меня есть свои приоритеты, — отвечал я. — У тебя проблемы в Денвере, и я подумал, что тебе нужна моральная поддержка.

— Очень мило, — сказала она. — Слегка шизофренично, но ужасно мило.

Я лег и заключил ее в объятия.

Не прошло и пятнадцати секунд, как мы оба уже крепко спали.

Проснувшись, я увидел, что Марси стоит у постели в лыжном костюме с другим лыжным костюмом в руках.

— Вставай. Мы едем в горы.

— А как же совещание?

— Сегодня я буду совещаться с тобой. А остальных соберу после обеда.

— Марси, что это тебе взбрело в голову?

— Приоритеты, — улыбнулась она.

Марси обезглавила человека.

Жертвой был снеговик, а причиной его гибели — снежок, который начисто снес ему голову.

— Во что будем играть дальше?

— Узнаешь после ланча.

В какой именно части огромного заповедника Скалистых гор мы устроили привал, я так и не понял. Но вплоть до самого горизонта не было видно ни души. Самым громким звуком было поскрипыванье снега под нашими ногами. Девственная белизна везде и всюду. Ни дать ни взять свадебный торт природы.

Возможно, Марси не умела зажигать плиту, но со спиртовкой «Стерно» она управлялась просто фантастически.

На обед в Скалистых горах у нас был суп с бутербродами. К чертям все модные рестораны. И все обязательства. И все телефоны. И все городское население, числом превышающее двух.

— Где мы находимся? — спросил я. (Марси взяла с собой компас.)

— Немного восточнее местности под названием «Нигде».

— Эта местность мне нравится.

— И если б ты не появился, я бы и сейчас торчала в Денвере в насквозь прокуренной комнате.

Она сварила кофе, тоже на спиртовке. Знатоки, пожалуй, сочли бы его не только скверным, но просто неудобоваримым, но меня этот кофе согрел.

— Марси, ты же отличный кулинар, — полушутливо заметил я.

— Да, но только в пустыне…

— Значит, это и есть твое место в жизни.

Она посмотрела на меня. Потом обвела взглядом все кругом и просияла от счастья.

— Не хочется отсюда уходить, — сказала она.

— А нам вовсе и не надо, — совершенно серьезно возразил я. — Мы можем остаться здесь до тех пор, пока не растают ледники или пока нам не захочется поваляться на пляже. Или спуститься на каноэ вниз по Амазонке. Я не шучу.

Марси помедлила. Раздумывая, как реагировать на мое… что это было? Предположение? Предложение?

— Ты что — хочешь подвергнуть меня испытанию или ты это серьезно?

— И то и другое. Я только и жду, чтобы ты наконец бросила все это занудство. Мало кто имеет такие возможности, как мы…

— Да брось ты, Барретт, — возразила она. — Такого честолюбца, как ты, я еще в жизни не встречала. Держу пари, что ты даже мечтаешь стать президентом.

Я улыбнулся. Но кандидату в президенты нельзя врать.

— Да. Мечтал. Но с некоторых пор мне кажется, что я предпочел бы учить своих детей кататься на коньках.

— В самом деле?

Марси искренне удивилась.

— Конечно, если они захотят, — добавил я. — Неужели ты неспособна извлечь удовольствие из чего-нибудь, не имеющего отношения к конкуренции?

Она на секунду задумалась.

— Это и вправду было бы что-то новое. Пока я не встретила тебя, я только и делала, что упивалась собственными достижениями…

— Скажи, чего тебе не хватает для полного счастья сейчас?

— Человека.

— Какого?

— Такого, который не будет принимать все мои слова за чистую монету. Который поймет, что на самом деле я хочу… не всегда быть боссом.

Никак не комментируя, я ждал, что будет дальше.

— Тебя, — сказала она наконец.

— Рад слышать.

— Что мы теперь будем делать, Оливер?

На высоте, где мы находились, стояла тишина. И наши фразы перемежались задумчивыми паузами.

— Хочешь знать, что тебе надо сделать? — спросил я.

— Хочу.

Я сделал глубокий вдох и выпалил:

— Продать все магазины.

Она чуть не выронила стаканчик с кофе.

— Что-о-о?

— Послушай, Марси, я могу написать диссертацию об образе жизни президента сети магазинов. Это постоянное движение, постоянные перемены, пожарные машины, всегда стоящие наготове.

— Слишком похоже на правду.

— Все это, может быть, и хорошо для бизнеса, но людские взаимоотношения — нечто прямо противоположное. Для них требуется очень много времени и очень мало движений.

Марси молчала, а я продолжал свою лекцию.

— Посему, — беспечно сказал я, — продай все свои магазины. Ты сможешь стать крупным консультантом в любом городе. Я могу заниматься адвокатской практикой где угодно. И тогда нам обоим, возможно, удастся пустить корни и даже кого-нибудь вырастить.

— Ты грезишь наяву, — засмеялась Марси.

— А ты спишь и видишь сплошное дерьмо, — отвечал я. — Ты все еще слишком влюблена в свое могущество.

Хотя это и было чистой правдой.

— Ну вот, ты устроил мне экзамен.

— Да, и ты провалилась.

— Ты нахал и эгоист, — шутливо сказала она.

Я утвердительно кивнул.

— Кроме того, я живой человек.

Марси посмотрела на меня.

— Но ты останешься со мной, пока…?

— Пока не растает снег.

После чего мы встали и рука об руку пошли обратно к машине.

И поехали в Денвер. Где не было никакого снега.

В Нью-Йорк мы вернулись в среду вечером. Утром Марси привела в порядок свой денверский универмаг, и мы даже хотели съездить еще раз поиграть в снежки. Однако пора было снова браться за работу. Я еще успею помочь Барри Поллаку на финишной прямой (мы с ним поддерживали связь по телефону).

В Нью-Йорке нам пришлось очень долго ждать такси. Когда подошла наша очередь, пред нами возникла помятая желтая жестянка. Иными словами, нью-йоркский таксомотор.

— Я в Квинс не поеду, — вместо приветствия буркнул водитель.

— Я тоже, — сказал я, пытаясь открыть искореженную дверцу. — Поэтому предлагаю ехать в дом 23 на 64-й улице.

Мы оба уже забрались в салон. Теперь по закону таксист был обязан везти нас туда, куда мы скажем.

— Поедем в дом номер 504 на 86-й, — неожиданно объявила Марси.

— Кто там живет? — поинтересовался я.

— Мы, — улыбнулась она.

— Мы?!

— У тебя, приятель, никак память отшибло? — спросил водитель.

— Не твоего ума дело, — огрызнулся я.

— Я по крайней мере помню свой адрес, — отпарировал он.

К этому времени остальные таксисты устроили жуткую какофонию из гудков и сквернословия, чтобы он поскорей отъезжал.

— О’кей. Так куда? — вопросил он.

— На 86-ю, — сказала Марси. И шепнула мне, что по дороге все объяснит. Чем повергла меня в полное недоумение — если не сказать больше.

На военном языке это обозначается термином «демилитаризованная зона» — то есть местность, на которой ни одна из противоборствующих сторон не имеет права развертывать свои вооруженные силы. Именно этим положением Марси руководствовалась при выборе квартиры, которая не должна принадлежать ни ей, ни мне, ни даже нам обоим вместе, а должна представлять собой совершенно нейтральную территорию.

В этом есть некоторый смысл. Моя крысиная дыра, это, пожалуй, действительно уж слишком. Кроме того, Марси успешно выдержала испытание копотью и грязью.

— Ну как? — спросила она.

Что и говорить, квартира была шикарная. То есть, она как две капли воды напоминала великолепные интерьеры на верхних этажах магазинов фирмы «Биннендейл». Я не раз видел, как молодые пары, глядя на эти образцовые комнаты, мечтали вслух: «Вот бы нам пожить в таких хоромах!»

Марси продемонстрировала мне гостиную, кухню, оснащенную всевозможной утварью («Я буду брать уроки кулинарного искусства»), ее будущий кабинет, спальню огромных размеров и, наконец, главный сюрприз — мой кабинет.

Да. Здесь были отдельные помещения для Его и Ее профессиональной деятельности. В моем красовалась разнообразная кожаная мебель, стеллажи из стекла и хрома для моих юридических справочников, затейливые светильники. И все такое прочее.

— Ну как? — повторила Марси, явно надеясь услышать от меня хвалебный гимн.

— Фантастика, — сказал я.

И задался вопросом — почему мне кажется, будто мы стоим на сцене и репетируем пьесу. Автором которой является Марси.

На кой черт вообще все это нужно?

— Каковы ваши чувства?

За время моего отсутствия доктор Лондон не изменил свой метод.

— Мы платим за квартиру поровну.

Впрочем, кто платит — это же не чувство. Да и не то было у меня на уме.

— Дело в том, что она очень любит распоряжаться не только своей жизнью, но и моей тоже.

Пауза.

— Понимаете, мне не нужен декоратор. И романтическое освещение. Неужели она неспособна понять, что все это ерунда?! Дженни купила подержанную мебель — скрипучую кровать, колченогий стол — все за 97 долларов. На обед к нам приходили одни только тараканы. Мы могли определить по запаху, что едят на обед наши соседи. Из всех щелей отчаянно дуло. А какая там была грязь!

Еще одна пауза.

Оливер, что ты говоришь?

Кажется, я говорю, что мне не нравится Марсина новая квартира.

Да, мой новый кабинет поистине достоин восхищения. Но когда мне надо собраться с мыслями, я возвращаюсь в свой старый полуподвал. Где все еще стоят мои книги. И куда все еще приходят счета. И куда в отсутствие Марси я все еще удираю.

И поскольку сейчас начался отсчет времени, остающегося до Рождества, Марси снова блистательно отсутствует. В данный момент она в Чикаго.

И у меня скверно на душе.

Потому что сегодня мне надо работать. И я не могу работать в сказочном домике на 86-й улице. Потому что весь Нью-Йорк увит ветвями остролиста. И я чувствую себя отвратитёльно, хотя теперь у меня целых две квартиры, где мне тоскливо. И мне стыдно позвонить Филу только для того, чтобы поболтать. Я боюсь признаться в том, что я один.

Итак сегодня, 12 декабря. Барретт сидит в своем подземном убежище и листает замшелые фолианты в поисках судебных прецедентов. И мечтает о том времени, которого не может вернуть.

О том времени, когда работа притупляла боль и поглощала внимание. Но благодаря вновь приобретенной способности психологической интроспекции я не могу прибегнуть к экстроспекции. Я просто не могу сосредоточиться. Я копаюсь в себе вместо того, чтобы копаться в судебном иске «Мейстер против штата Джорджия».

А поскольку музыкальный центр «Мьюзак», установленный в лифте моего офиса, ежедневно забивает уши рождественскими песнопениями, у меня развилась рождественская шизофрения.

Вот в чем проблема, доктор! (Я разговариваю сам с собой, но поскольку я ценю свое мнение, я называю себя «доктор».)

Господь Бог — в качестве председателя Суда Небесного — подтвердил следующий закон: Ты должен быть дома на Рождество.

Я могу небрежно относиться к другим божественным законам, но перед этим я склоняюсь.

Барретт, ты тоскуешь по дому.

Однако, Доктор, тут возникает проблема. Где мой дом?

Естественно, там, где сердце.

А где мое распроклятое сердце?

Не то чтобы я этого не знал.

Когда-то я был маленьким мальчиком. Я любил получать подарки и украшать елку.

Потом я был мужем, и хотя Дженни была агностиком («Оливер, я не хочу его обидеть, употребляя слово „атеист“»), она приходила домой с двух своих работ, и мы с ней вдвоем устраивали вечеринку. Пели неприличные куплеты на мотив рождественских гимнов.

Что до сих пор свидетельствует в пользу Рождества.

Потому что вместе значит вместе, и именно так мы всегда проводили этот вечер.

Между тем, уже полдесятого. Остается каких-нибудь двенадцать дней на рождественские покупки, а у меня проблема.

Рождество нельзя провести в Крэнстоне, как в былые дни. Филипп сказал, что купил себе билет на круиз «для тех, кому за сорок» («Кто знает, что из этого может получиться?»). Филу кажется, что таким образом он облегчит мое положение. Но он уплывает и оставляет меня наедине с дилеммой.

Ипсвич, штат Массачусетс, претендует на право быть моим домом.

Марси Биннендейл, с которой я живу, когда она находится в пределах досягаемости, утверждает, что рождественские подарки надо класть под елку на 86-й улице.

Я хотел бы провести Рождество в таком месте, где не буду чувствовать себя одиноким. Но почему-то ясно сознаю, что оба эти варианта предлагают всего лишь половинчатое решение.

Стоп! Существует юридический прецедент по части деления неделимых предметов на две половины. Речь идет о судье по имени Царь Соломон, если я не ошибаюсь. Его мудрый вердикт и будет моим решением.

Провести Рождество с Марси.

Но в Ипсвиче, штат Массачусетс.

Тра-ля-ля-ля-ля-ля-ля!

— Привет, мама!

— Как ты, Оливер?

— Прекрасно. Как отец?

— Прекрасно.

— Прекрасно. Я насчет Рождества.

— Ну, надеюсь, ты на этот раз…

— Да, да, — тотчас успокоил я ее. — Мы приедем. То есть, мама, можно я привезу с собой одного человека? У вас найдется свободная комната?

Идиотский вопрос!

— Конечно, найдется.

— Это мой друг.

Блестяще, Оливер. Мать могла подумать, что это мой враг.

— Это прекрасно! — воскликнула она, не в силах скрыть своих чувств (не говоря о любопытстве).

— Мы ее знаем? (Иными словами, из какой она семьи?)

— Во всяком случае, вокруг нее не надо слишком суетиться.

Этим я ее перехитрю!

— Прекрасно, — сказала она.

— Я приеду на машине. Утром в Сочельник. Марси прилетит с Побережья.

— А…

Принимая во внимание историю моей жизни, мать наверняка решила, что речь идет о побережье Тимбукту.

— Мы будем с нетерпением ожидать тебя и мисс…

— Нэш. Марси Нэш.

— Мы будем с нетерпением ожидать вашего визита.

Зачем?

Я мог представить себе размышления Марси на борту реактивного самолета Лос-Анджелес — Бостон 24 декабря. Их квинтэссенцию составляло слово «зачем»?

Зачем он пригласил меня познакомиться со своими родителями? И притом на Рождество. Означает ли это, что у него появились… серьезные намерения?

Естественно, мы никогда не обсуждали подобные вопросы. Но я почти уверен, что в стратосфере некая интеллектуалка из колледжа Брин-Мор строит гипотезы, стараясь проникнуть в мотивы своего друга.

И, тем не менее, она так ни разу и не спросила: «Оливер, зачем ты меня пригласил?»

Чему я очень рад. Ибо, честно говоря, я бы ответил: «Не знаю».

Это был характерный для меня мгновенный импульс. Сначала позвонить домой, а потом посоветоваться с Марси.

А также подсознательная попытка обмануть самого себя: речь идет всего лишь о друге, с которым ты случайно отправляешься в гости, а по случайному совпадению сейчас как раз Рождество.

Это не имеет никакого значения и не свидетельствует ни о каких «намерениях».

Врешь.

Оливер, ты отлично знаешь: не может быть двух мнений насчет того, что ты приглашаешь девушку познакомиться со своими родителями. На Рождество.

А это не выпускной вечер в средней школе.

Теперь, спустя неделю, мне все казалось яснее ясного. Я шагал по терминалу аэропорта «Логан», описывая круги, аналогичные тем, какие описывал пилот ее самолета, заходя на посадку.

Что означает такой поступок в реальной жизни?

Сейчас, после нескольких дней расследования, я могу ответить вполне сознательно. Он намекает на свадьбу. На брачные узы. На женитьбу. Барретт, готов ли ты взять в жены этот ураган?

Почему поездка в Ипсвич безусловно означает атавистическую жажду родительского одобрения. Почему меня все еще интересует мнение отца и матери?

Ты любишь ее, Оливер?

О Господи, что за неподходящий момент задавать себе этот вопрос!

Да? А другой внутренний голос вопит: «Самое время его задать!»

Люблю ли я ее?

Вопрос слишком сложный для простого «да» или «нет».

Тогда какого же черта я так уверен, что хочу на ней жениться?

Может, это иррационально. Однако я почему-то уверен, что церемония бракосочетания пробудит любовь.

— Оливер!

Первый пассажир, сошедший с трапа самолета, и был предметом моих размышлений. Он выглядел просто фантастически.

— Послушай, я правда по тебе соскучилась, — сказала она.

Обниматься будем позже. В конце концов, мы же в Бостоне.

— Где твоя сумка?

— У меня не сумка, а чемодан. Я сдала его в багаж.

— Ого! Нам предстоит увидеть выставку последней моды?

— Ничего подобного, — небрежно отозвалась Марси. В руках она держала какую-то продолговатую коробку.

— Давай, я понесу.

— Нет, нет. Ты разобьешь. Там хрупкий предмет.

— Твое сердце?

— Не совсем. Подарок твоему отцу.

— А…

— Я очень волнуюсь, Оливер, — сказала Марси.

Мы проехали мост через реку Мистик и смешались с густым потоком рождественского транспорта на шоссе № 1.

— Что за чушь у тебя в голове, — сказал я.

— Вдруг я им не понравлюсь?

— Тогда после Рождества мы обменяем тебя на другую.

Марси надулась. Но вид у нее все равно был шикарный.

— Скажи что-нибудь утешительное, Оливер, — взмолилась она.

— Я тоже волнуюсь.

— Я им понравилась?

— По-моему, ты их околдовала.

Мы въехали на Массачусетскую скоростную магистраль. Было темно. Нигде ничего живого.

— Ты доволен?

Я ничего не ответил. Марси ждала словесных заверений, но все мое внимание было поглощено пустынной дорогой.

— В чем дело, Оливер? — спросила она наконец.

Моя досада ее удивила.

— Что в этом плохого?

Я решил проявить характер.

— Но почему, черт возьми? Почему?

Пауза.

— Потому что я хочу выйти за тебя замуж.

К счастью, в этот момент за рулем сидела она. Недвусмысленность ее заявления повергла меня в шок. Впрочем, она всегда прямо говорила все, что думает.

— Тогда лучше бы за мной поухаживала, — сказал я. Она так разогнала машину, что ничего, кроме ветра, не было слышно.

— Мы все еще продолжаем друг за другом ухаживать? Я думала, что это уже пройденный этап.

— М-м-м… — пробормотал я подчеркнуто безразличным тоном, боясь, как бы мое молчание не было принято за знак согласия.

— Так где же мы все-таки находимся, Оливер?

— Примерно в трех часах езды от Нью-Йорка, — сказал я в ответ.

— Что я такого сделала?

Мы остановились выпить кофе в придорожном ресторане неподалеку от Стербриджа.

Я хотел сказать: «Ты сделала недостаточно».

Тем не менее я держал себя в руках, чтобы не произносить обидных слов. Ибо ее матримониальные поползновения меня потрясли. И я был не в состоянии сформулировать разумный ответ.

— Так что же я такого сделала? — снова спросила она. Мне очень хотелось сказать: «Меня разозлило не то, что ты сделала, а то, чего ты не сделала».

— Забудь об этом, Марси.

Мы оба устали.

— Оливер, ты на меня сердишься. Может быть, вместо того, чтобы злиться, ты объяснишь мне, в чем дело?

На этот раз она была права.

— О’кей, — начал я, выводя пальцем круги на пластиковом столике. — Мы только что провели две недели врозь. И хотя мы оба были заняты, я все это время мечтал о той минуте, когда ты снова будешь со мной…

— Оливер…

— И не только в постели. Я жаждал твоего общества. Хотел, чтобы мы вдвоем…

— Да брось ты, — возразила она. — Всего лишь сутки рождественской суматохи в Ипсвиче…

— Я имею в виду не этот уикенд. Я имею в виду все время.

Она посмотрела на меня. Я не повышал голос, но и не скрывал своей ярости.

— Мы опять возвращаемся к моим поездкам в последние две недели.

— Ничего подобного. Я имею в виду предстоящие десять тысяч недель.

— Оливер, — сказала Марси. — Я думала, что наши отношения основаны на взаимном уважении к деловым обязательствам каждого из нас.

Она права. Но только теоретически.

— Знаешь что, — попробуй утешиться «деловыми обязательствами», когда ты в три часа ночи сидишь одна.

Сейчас на меня обрушится дубинка под названием «равноправие женщин». Однако я ошибся.

— Я пробовала, — тихо сказала Марси. — Много раз.

И взяла меня за руку.

— Да? Ну и как тебе нравится обниматься с гостиничной подушкой? — спросил я.

— Хуже не придумаешь.

— Так что же ты делаешь, оставаясь одна по ночам?

— Говорю себе, что другого выбора нет.

— И ты этому веришь?

Я смутно почувствовал, что грядет яростное столкновение двух стилей жизни.

— Чего ты ждешь от женщины, Оливер?

— Любви, — сказал я.

— Иначе говоря, тебе нужно слабое беззащитное существо.

— Я готов удовлетвориться большим количеством совместных вечеров в одной квартире.

Я не собирался излагать свои философские взгляды. Или хотя бы косвенно намекать на свою семейную жизнь. Но будь я трижды проклят — Дженни ведь тоже работала!

— Я думала, мы с тобой счастливы.

— Да, когда мы вместе. Но, Марси, это же не ассортимент товаров, который можно с легкостью пополнить по телефону.

Моя коммерческая метафора не была оценена по достоинству.

— Ты хочешь сказать, что один из нас должен нянчиться с другим?

— Я бы и нянчился — если бы ты в этом нуждалась.

— Господи! А я-то заявила, что хочу выйти за тебя замуж.

Вид у нее был усталый и раздраженный. Момент и в самом деле был неподходящий.

— Поехали, — сказал я.

Я расплатился Мы вышли из ресторана и пошли к машине.

— Оливер, — проговорила Марси.

— Что?

— Может быть, ты огорчаешься ретроспективно, то есть задним числом? Из-за того, что они меня одобрили. А при виде Дженни отнюдь не пришли в восторг.

— Нет, — сказал я. И похоронил ее замечание на бездонной глубине.

Марси — надо отдать ей справедливость — по природе борец. И на протяжении всего нашего рождественско-новогоднего перемирия я чувствовал, что она внутренне готовится к новой кампании.

Как бы то ни было, она старалась как можно больше оставаться дома и руководить по телефону, что не так-то просто в условиях послерождественского ажиотажа. Но она не отступала. Она боролась по междугородной связи. И мы проводили вместе вечера и ночи. А однажды — даже целый день!

Потом она преподнесла мне колоссальный сюрприз. Мы собирались на вечеринку к Симпсонам. Я даже припас некоторое количество алка зельцера для желудка, так, на всякий случай. Когда я брился, Марси и заглянула ко мне в зеркало. И без обиняков спросила:

— Ты готов принять участие в одном деле?

— Смотря в каком, — настороженно отозвался я.

— Ну, например, в небольшой поездке. В феврале.

— И ты, разумеется, уже решила, куда.

Не язви, Барретт! Она же старается.

— Успокойся. И не спеши отказываться. Мне действительно необходимо присутствовать на показе мод в Гонконге и…

— В Гонконге?!

Она поймала меня на восточную приманку! Я улыбнулся во весь рот.

— Ты же сказала, что тебе надо поработать, — подозрительно заметил я.

— Просто поприсутствовать еще не значит поработать. Кроме того, за неделю до показа начинается китайский Новый год. Мы сможем отпраздновать его вдвоем. А на обратном пути сделать остановку на Гавайях…

— Зачем? — опросил я. Но выражение моего лица ясно говорило: «Здорово!» Однако я — как всегда с опаской — спросил: — У тебя на Гавайях какие-то дела?

— Никаких. Разве что собирать кокосовые орехи.

Вот это план так план!

— Ну как? — спросила она.

— Мне нравится. Особенно Гавайи. Тихие бухты… Прогулки под луной.

— Нечто вроде медового месяца.

Интригующая фразеология. Интересно, насколько слова Марси выражают ее намерения.

Я не получил разрешения от босса.

Я получил поощрение.

Не то чтобы он был рад от меня избавиться. Просто за все это время у меня еще не было ни одного дня отпуска.

Конечно, кое-чем придется пожертвовать. Я не смогу принять участия в некоторых делах. Например, в двух судебных разбирательствах о случаях отказа от призыва на военную службу, в которых использовались мои разработки по делу «Уэббер против закона о выборочной воинской повинности». А также в феврале, когда Конгресс будет решать проблему сегрегации. Поэтому я заранее испытывал некоторые угрызения совести.

— Вы огорчаетесь, что правое дело восторжествует за время вашего отсутствия? — улыбнулся мистер Джонас.

— Обещаю приберечь для вас несколько случаев вопиющей несправедливости.

— Благодарю вас, сэр.

— Позвольте себе малую толику эгоизма, Оливер. Вы это заслужили.

Даже во время подготовки к путешествию (гонконгское туристическое агентство буквально заваливает клиентов справочными материалами), я провел несколько дел в защиту Полуночных Рейдеров и разоблачил нескольких аферистов, нарушавших права потребителей. Барри Поллак (успешно выигравший дело против Школьного совета) доведет эти дела до конца.

— Эй, Марси! Что тебе известно о Нанкинском договоре?

— Звучит похоже на ресторан «Микадо».

Я просвещал ее за завтраком, за обедом, во время чистки зубов и даже звонил ей в офис.

— Нанкинский договор, как тебе не мешало бы знать…

— В самом деле не мешало бы?

— Да. Когда англичане победили китайцев в опиумной войне…

— А…?!. — у Марси загорелись глаза. Я проигнорировал ее легкомыслие и продолжал свою лекцию.

— … китайцам пришлось отдать Гонконг англичанам.

— Вот как, — сказала Марси.

— Но это только начало.

— Понятно. А конец наступит тогда, когда воинствующий адвокат Барретт заставит их вернуть его обратно. Правильно?

От ее улыбки в комнате стало на много ватт светлее.

— Ты подготовилась к поездке?

— Я была там несколько раз.

— Да? В таком случае скажи мне, о чем ты думаешь, когда слышишь слово «Гонконг»?

— Об орхидеях. Цветы там вообще невероятные, а орхидей девяносто сортов.

Ах, какой симпатичный факт из области флоры! И какой чувствительный магнат.

— Марси, я подарю тебе по одному экземпляру каждого сорта.

— Ловлю тебя на слове.

— Ура!

Я плясал в конторе, складывая папки и пожимая всем руки. Завтра мы летим на Восток.

— Желаю вам счастья и процветания, Анита, как говорят в Китае.

— Счастливого пути, Оливер. Везет же некоторым!

О Гонконге я помню мало. За исключением одного — там я в последний раз видел Марси Биннендейл.

Во вторник утром мы вылетели из Нью-Йорка и совершили посадку только в Фэрбенксе для заправки горючим. Я хотел попробовать торт с мороженым «Аляска» на его родной территории. Марси хотела выйти на воздух поиграть в снежки. Пока мы спорили, нас пригласили вернуться на борт.

Развалившись поперек трех кресел, мы пытались уснуть и даже — хотя не очень успешно — заняться любовью, пока остальные пассажиры следили за подвигами Клинта Иствуда в его очередном боевике.

Ранним вечером в среду (!) мы приземлились в Токио. Пришлось четыре часа ждать пересадки. Двадцатичасовой перелет измотал меня до такой степени, что я без лишних церемоний плюхнулся на диван в зале ожидания «Пан-Ам», а Марси, как всегда полная энергии, провела совещание со своими служащими, прибывшими на встречу с ней из города. (Это входило в условия нашего договора: четыре дня посвящались делам, а следующие две недели беззаботному отдыху.) К тому времени, когда Марси разбудила меня перед нашим последним перелетом, она успела решить с ними все вопросы.

Я больше не спал. Слишком волновался в предвкушении огней Гонконгской гавани. Они вспыхнули перед нами в полночь, когда самолет стал заходить на посадку. Зрелище оказалось даже лучше, чем на картинках.

Нас встретил Джон Александр Чан, явно ключевая фигура в Марсином колониальном бизнесе. За тридцать, костюм британский, акцент американский. («Я учился в школе бизнеса в Штатах», — сообщил он мне.) Все свои заявления он подчеркивал неизменным «о’кей». Что, кстати, наилучшим образом характеризовало все его действия.

Не прошло и двадцати минут после посадки, как мы уже пролетали над гонконгской гаванью, направляясь из аэропорта в Викторию, где нам предстояло жить. Транспортное средство — вертолет. Зрелище — грандиозное. Город — бриллиант в обрамлении темного Китайского моря.

— Местная поговорка — «пусть горит миллион огней», — сказал Джон Чан.

— Почему в такой поздний час люди не спят? — спросил я.

— Новый год.

Ну и осел же ты, Барретт. Ты что, забыл, зачем сюда приехал? Ты ведь даже знаешь, что наступает Год Собаки.

— А когда они ложатся спать?

— Дня через два-три, — улыбнулся мистер Чан.

— Меня хватит не более, чем на пятнадцать секунд, — вздохнула Марси.

— Неужели ты устала? — удивился я столь неожиданному признанию Чудо-Женщины.

— Настолько, чтобы отменить утренний теннис, — ответила она, чмокнув меня в ухо.

В темноте я не мог разглядеть, что находится позади виллы. Зато внутри царила голливудская роскошь. Дом стоял на склоне пика Виктории. Иными словами, на высоте не менее мили над гаванью (выше, чем летел наш вертолет), а потому вид, открывавшийся из окон, был просто неправдоподобный.

— Жаль, что сейчас зима. Для купанья холодновато, — сказал Джон (Я даже не заметил, что в саду есть бассейн.)

— Почему выставку мод не устраивают летом? — спросила Марси.

Пока мы болтали, прислуга (горничная и двое подростков) распаковала вещи и развесила все по шкафам.

— Летом в Гонконге не особенно приятно, — ответил Джон. — Очень высокая влажность.

— Да, более 85 процентов, — подтвердил Барретт, отлично выучивший свое домашнее задание. И достаточно выспавшийся, чтобы процитировать выученное.

— Да. Как в августе в Нью-Йорке.

Джон явно не желал признавать, что в Гонконге далеко не все «о’кей».

— Спокойной ночи. Надеюсь, наш город вам понравится.

— Без сомнения, — дипломатично ответил я. — Как сказал поэт, это мир многообразных чудес.

Мистер Чан ушел. Без сомнения, в восторге от моих познаний в области английской литературы XIX века.

Мы с Марси так устали, что у нас даже не было сил подняться и дойти до спальни и лечь в постель. Один из слуг принес вино и апельсиновый сок.

— Кому принадлежит этот сказочный дворец? — спросил я.

— Одному местному землевладельцу. Мы всего лишь его арендуем. Наши служащие часто приезжают сюда по делам, и поэтому нам удобно иметь свое помещение.

— Что будем делать завтра?

— Через пять часов за мной пришлют автомобиль. В офисе фирмы состоится роскошный завтрак с руководством министерства финансов. Если хочешь, можешь принять участие…

— Благодарю. Я пас.

— В твоем распоряжении будет Джон. Он покажет тебе все достопримечательности. Тигровые сады, базары. Можно провести весь день на одном из островов.

— Вдвоем с Джоном?

Марси улыбнулась.

— Я попрошу его показать тебе Шатин.

— Монастырь Десяти тысяч Будд?

— Совершенно верно. А мы с тобой поедем на остров Лан Тао и проведем ночь в монастыре Полин.

— Смотри-ка. Ты здорово знаешь эти места.

— Я же говорила тебе, что была здесь много раз.

— Соло? — ревниво спросил я. Я хотел, чтобы эта поездка принадлежала только нам двоим.

— Не просто одна. В горьком одиночестве. Невыносимом, когда видишь здешние закаты.

Прекрасно. Она — неофит по части наслаждения закатами вдвоем. Я ее этому научу.

Завтра.

Естественно, я купил фотокамеру.

Утром Джон привез меня в Коулун, и в огромном Океанском Терминале я увидел горы баснословно дешевой фотоаппаратуры.

— Как они ухитряются? — спросил я Джона. — Японские фотоаппараты здесь дешевле, чем в Японии. Французские духи дешевле, чем в Париже. (Я купил кое-что в подарок Марси.)

— Секрет Гонконга, — улыбнулся Джон. — Это город чудес.

Сначала я полюбовался цветочными базарами во всем их новогоднем великолепии. Они ломились от хризантем, фруктов и золотых бумажных безделушек. Настоящее пиршество красок для только что купленной цветной фотопленки. Я купил Марси огромный букет.

Затем мы вернулись в Викторию. Узкие улочки-лестницы. Паутинообразный базар. Немыслимое попурри всевозможных товаров в задрапированных красной тканью ларьках на Кэтстрит.

Я съел столетнее яйцо (жевал его и глотал, стараясь по возможности не распробовать).

Джон, впрочем, объяснил, что на приготовление таких яиц требуется всего несколько недель.

— Их обрабатывают мышьяком и обмазывают глиной.

— Это он сообщил мне после того, как я уже все проглотил.

Мы прошли мимо торговцев лекарственными травами. Семена грибков и сушеные морские коньки меня почему-то не соблазнили.

Затем винные лавки, где продавались… маринованные змеи.

— Нет, Джон, — заявил я. — Только не маринованные змеи.

— Напрасно. Они очень полезны, — возразил он, явно наслаждаясь ужасом, который внушала мне вся эта экзотика. — Смесь змеиного яда с вином очень популярна. Она творит чудеса.

— Например?

— Лечит от ревматизма. Усиливает мужскую потенцию.

Льщу себя надеждой, что в данный момент я, кажется, ни в том ни в другом не нуждаюсь.

— Постараюсь запомнить, — сказал я. — Но на сегодня с меня уже хватит.

И Джон отвез меня обратно на виллу.

— Если вы способны встать пораньше, я заеду за вами в семь и покажу вам «бои с тенью» в Ботаническом саду. Весьма любопытное зрелище.

— О’кей, — сказал я.

— Желаю вам приятно провести вечер, Оливер.

— Благодарю.

— Вообще-то в Гонконге все вечера приятные, — добавил он, уходя.

— Марси, это же просто мечта!

Через полчаса мы уже плыли на джонке в «Плавучий ресторан» в Абердине. Солнце садилось. Везде сверкала иллюминация.

— В поговорке упоминается миллион огней, — сказала мисс Биннендейл. — Это всего лишь начало.

При свете фонарей мы пообедали блюдом из рыбы, которая еще плавала, когда мы ее выбирали. И попробовали вино из Красного Китая! Оно оказалось вполне приличным.

Закат был точь-в-точь как в сказке, а наш текст — неизбежно банальным. Как и то, чем Марси занималась весь этот день.

У Марси состоялся ланч со всеми финансовыми чиновниками.

— Типичные британские зануды, — сказала она.

— Так здесь же британская колония.

— Эти типы мечтают только об одном — чтобы Её Величество приехала к ним на открытие новой площадки для игры в крикет.

— Ну и что? Вполне возможно, что и приедет.

Подали десерт. Мы принялись обсуждать нашу Великую Эскападу, до которой оставалось всего два дня.

— Джон Чан — неглупый парень. И прекрасный гид. Но без тебя я на пик Виктории не полезу.

— Знаешь, что? Давай встретимся там завтра вечером и полюбуемся закатом.

— Отличная идея!

— В пять часов. На самом пике пика.

— Выпьем коммунистического вина за наше здоровье, — сказал я.

Мы поцеловались и унеслись мечтами в заоблачную высь.

Чем заполнить день до сумерек на вершине пика Виктории?

Итак, сначала «бои с тенью». Джон здорово в них разбирался. Затем он предложил осмотр коллекции нефрита в Тигровом саду и ланч по-китайски. Я согласился, но при условии, что в меню не будет змей.

Спустя 47 кадров на фотопленке мы уже пили чай.

— Чем сегодня занимается Марси? — спросил я, желая облегчить положение мистера Чана. Ведь он, в конце концов, служащий фирмы, а не гид.

— У нее встреча с управляющими фабрик.

— Разве фирма «Биннендейл» владеет здесь фабриками?

— Не совсем владеет. Мы просто заключаем с ними эксклюзивные контракты. Это важный фактор наших операций. Мы называем это «гонконгский стиль».

— Что это такое?

— Люди. Или, как говорят в Штатах, рабочая сила. Американский рабочий получает в день больше, чем гонконгский рабочий в неделю. А другие даже еще меньше.

Другие — это кто?

— Молодежь, которая не может рассчитывать на зарплату взрослых.

Конечный результат — первоклассный товар в Нью-Йорке за минимальную долю американской или европейской цены.

— Понятно. Это просто замечательно.

Джону явно понравилось, что я сразу оценил преимущества «гонконгского стиля». Честно говоря, в туристических буклетах проблема рабочей силы не упоминалась, и я был рад пополнить запас своей информации.

— Например, — продолжал мистер Чан, — когда два человека претендуют на одно рабочее место, они могут согласиться поделить свою зарплату пополам. Таким образом, оба получают работу.

— Но ведь это значит, что каждый работает полный день, а получает только половину зарплаты, — сказал я.

— Они не жалуются, — сказал Джон и, взяв у официанта счет, добавил: — А теперь поедем за город?

— Нельзя ли осмотреть одну из фабрик?

— Конечно, можно, тем более, что в Гонконге их тридцать тысяч. От больших до совсем маленьких, — где работает только одна семья. Какую вы предпочитаете?

— Давайте совершим мини-тур по фабрикам Марси.

— О’кей, — сказал Джон.

Первую остановку мы сделали где-то на задворках района Коулун, которых вы не найдете ни на одной открытке с видами Гонконга. Перенаселенность. Грязь. Почти полное отсутствие солнечного света. Пробираясь сквозь толпы, заполонявшие узкие улочки, мы отчаянно сигналили.

— Станция номер один, — сказал Джон, поставив автомобиль в каком-то дворе. — Производство мужских рубашек.

Мы вошли в помещение.

И я внезапно очутился в XIX веке. В городе Фолл-Ривер, штат Массачусетс.

Это была потогонная мастерская.

Другого слова я не нахожу. Это была типичная потогонная мастерская.

Теснота, духота и кромешная тьма.

Склонившись над швейными машинками, несколько десятков женщин работали с судорожной скоростью.

Тишину нарушало лишь жужжание и постукиванье механизмов.

Точь-в-точь как на фабриках Амоса Барретта.

Торопливо примчавшийся мастер приветствовал Джона и заморского гостя. И мы начали экскурсию. Тут было на что посмотреть. Максимум достопримечательностей на минимуме пространства.

Мастер объяснял что-то по-китайски. Джон сказал, что он гордится высокой производительностью своих подопечных.

— Здесь шьют шикарные вещи, — сказал он. Потом остановился и показал на женскую фигуру, проворно засовывающую в машинку рукава мужской рубашки.

— Смотрите. Великолепный двойной шов. Высшее качество. В Штатах сегодня ничего подобного не найти.

Я посмотрел.

К сожалению, Джон выбрал неудачный пример.

— Сколько лет этой девочке? — спросил я.

— Четырнадцать, — отвечал мастер. Он явно понимал по-английски.

— Джон, — спокойно заметил я. — Это наглая ложь. Девочке не больше десяти.

— Четырнадцать, — как попугай твердил мастер. Джон его поддержал.

— Оливер, это законный минимум.

— Я не оспариваю закон. Я просто говорю, что этой девочке десять лет.

— Она имеет карточку, — сказал мастер. Он в достаточной степени владел английским.

— Покажите, — сказал я. Вежливо. Хотя и не добавил: пожалуйста. Джон безучастно следил за тем, как мастер попросил девочку показать ее удостоверение. Она в ужасе подняла на нас глаза. Господи, как мне объяснить ей, что никто не собирается ее выгонять.

— Вот, сэр.

Босс помахал у меня под носом карточкой. Она была без фотографии.

— Джон, — сказал я. — А где фото?

— До семнадцати лет фотография не требуется, — ответил он.

— Понятно, — сказал я.

Вид у Джона и мастера был такой, словно они только и ждут моего ухода.

— Другими словами, эта девочка пользуется удостоверением своей старшей сестры, — сказал я.

— Четырнадцать! — снова прокричал мастер. Он вернул девочке ее удостоверение. Облегченно вздохнув, она повернулась и заработала быстрее прежнего. Но на этот раз украдкой поглядывая на меня. Черт побери, как бы она не поранила себе руку!

— Велите ей успокоиться, — сказал я Джону.

Он что-то сказал девочке по-китайски, и она продолжала работать, больше не поднимая на меня глаз.

— Чай, пожалуйста, — сказал мастер, кланяясь и показывая на свою будку.

Джон видел, что провести меня им не удалось.

— Послушайте, — сказал он. — Она выполняет работу четырнадцатилетней.

— А сколько она получает? Вы же сами сказали, что молодежи платят половину.

— Оливер, — невозмутимо отозвался Джон. — Она ежедневно приносит домой десять долларов.

— Замечательно, — сказал я. И добавил: — Гонконгских. Это один американский доллар 80 центов. Верно?

Мастер протянул мне рубашку.

— Он хочет, чтобы вы оценили качество работы, — пояснил Джон.

— Великолепно. Этот двойной шов — высокий класс. У меня есть несколько таких рубашек.

Прихлебывая чай, я мысленно задавал себе вопрос: интересно, знает ли мисс Марси Нэш, живущая в Нью-Йорке, на расстоянии миллиона миль отсюда, как шьют первоклассные изделия, которыми она торгует?

— Пойдемте, — сказал я Джону.

Мне не хватало воздуха.

Я перевел разговор на погоду.

— Летом здесь, наверное, просто ужасно.

— Очень высокая влажность, — отозвался Джон.

Мы это уже проходили. Поэтому я знал, что ему ответить.

— Совсем как в августе в Нью-Йорке, да?

— Почти.

— Но женщины не снижают темп работы?

— Простите, я не понял.

— Я что-то не заметил там кондиционеров.

Джон глянул на меня.

— Здесь Азия, а не Калифорния, — сказал он. И мы поехали дальше.

— У вас в квартире есть кондиционер? — спросил я.

Джон Чан снова глянул на меня.

— Оливер, — ровным голосом произнес он. — Здесь на Востоке у рабочих другие взгляды.

— Правда?

— Да.

— Однако не думаете ли вы, что даже здесь, на Востоке, рабочий хочет заработать себе на жизнь?

Джон ничего не ответил.

— Значит, вы согласны, что на один доллар 80 центов прожить невозможно? — продолжал я.

Я понимал, что мысленно он давно уже меня прикончил.

— Здесь люди работают больше, — вполне справедливо констатировал он. — Наши женщины не читают модных журналов в салонах красоты.

Я почувствовал, что Джон Чан создал в своем воображении образ моей матушки, лениво развалившейся под феном.

— Возьмем, к примеру, девушку, которую вы видели, — сказал он. — Здесь работает вся ее семья. А ее мать по вечерам шьет для нас дополнительно.

— У себя дома?

— Да.

— Трудовое законодательство определяет это как «наемный труд». Верно?

— Верно.

Я на секунду умолк.

— Джонни, — сказал я. — Вы же кончили школу бизнеса. Вам наверняка известно, что в Штатах надомный труд считается противозаконным.

— Вы не знаете гонконгских законов, — улыбнулся он.

— Заткнитесь, подлый лицемер!

Мистер Чан нажал на тормоз, автомобиль дернулся и резко остановился.

— Я не обязан терпеть ваши оскорбления, — сказал он.

— Вы совершенно правы, — сказал я, открывая дверцу. Но будь я проклят, если я не заставлю его сначала выслушать то, что я хочу ему сказать: — Надомный труд противозаконен, — тихо произнес я, — потому что он нарушает профсоюзный договор о минимальном уровне зарплаты. Люди, работающие дома, получают столько, сколько наниматель пожелает им заплатить. Что обычно равно нулю.

Джон Чан бросил на меня яростный взгляд.

— Ваша речь окончена, мистер Либерал?

— Да.

— В таком случае для разнообразия послушайте меня и познакомьтесь с местными фактами. Здесь рабочие не вступают в профсоюзы, потому что хотят делить свою зарплату на двоих, хотят, чтобы их дети работали, и хотят что-нибудь заработать. До вас дошло?

Я не удостоил его ответом.

— К вашему дурацкому адвокатскому сведению, — сказал в заключение Чан, — в Гонконге не существует минимального уровня зарплаты. А теперь убирайтесь к дьяволу!

И прежде, чем я успел сообщить ему, что я уже давно там, он умчался прочь.

Объяснения тому, что мы делаем в жизни, многочисленны и сложны. Предположительно, зрелые особи должны придерживаться правил логики и следовать велениям разума. Обдумывать свои поступки, прежде чем их совершать.

Однако не исключено, что они никогда не слышали о том, о чем однажды поведал мне доктор Лондон. Спустя долгое время после того, как все было кончено.

Фрейд — да, сам Фрейд — однажды сказал, что на житейские мелочи мы, разумеется, должны реагировать, руководствуясь своим разумом. Но принимая важные решения, мы должны прислушиваться к голосу своего подсознания.

Марси Биннендейл стояла на высоте шестисот метров над гаванью Гонконга. Наступали сумерки. В городе загорались свечи.

Холодный ветер сдувал ей волосы на лоб, что прежде казалось мне прекрасным.

— Посмотри на эти огни, — сказала она. — Отсюда видно все вокруг.

Я ничего не ответил.

— Хочешь, я покажу тебе все достопримечательности?

— Я сегодня уже достаточно насмотрелся. Вместе с Джонни.

— А-а-а… — проговорила она.

Постепенно до нее дошло, что при встрече я не ответил на ее улыбку. Я смотрел на нее и думал: «Неужели это женщина, которую я… чуть не полюбил?»

— Что-нибудь не так? — спросила она.

— Все не так, — ответил я.

— Например?

— Ты заставляешь маленьких детей работать в своих потогонных мастерских.

— Все так делают.

— Это не оправдание, Марси.

— Вы только посмотрите, кто это говорит, — спокойно заметила Марси. — Мистер Барретт, наследник массачусетских текстильных магнатов!

Я был к этому готов.

— Не в том дело.

— Черта с два! Они воспользовались ситуацией точно так же, как местные промышленники.

— Сто лет назад меня там не было, и я не мог сказать, что меня от этого тошнит.

— Ты просто ханжа, — сказала Марси. — Кто назначил тебя на роль реформатора вселенной?

— Послушай, Марси. Я не могу этого переделать. Но будь я проклят, если я стану в этом участвовать.

Она тряхнула головой.

— Оливер, вся эта гнусная либеральная болтовня не более чем предлог.

Я глянул на нее и ничего не ответил.

— Ты хочешь со всем покончить. И ищешь подходящего повода.

Я мог бы сказать, что более подходящего повода не найти.

— Брось, — сказала она. — Не лги самому себе. Если б я пожертвовала все на благотворительные цели и отправилась учительствовать в Аппалачи, ты нашел бы другую причину.

Я задумался. Мне было ясно только одно — я хочу уйти.

— Возможно, — согласился я.

— Тогда почему бы тебе не набраться храбрости и не сказать прямо, что я тебе не нравлюсь?

Хладнокровие Марси таяло на глазах. Она не огорчилась. Не рассердилась. И все же явно начинала терять свое баснословное самообладание.

— Наоборот. Ты мне нравишься, Марси. Я просто не могу с тобой жить.

— Оливер, — спокойно сказала она. — Ты ни с кем не сможешь жить. Ты по сей день настолько одержим мыслями о Дженни, что просто не желаешь ни с кем связываться.

Я не мог ничего ответить. Пробудив воспоминания о Дженни, она причинила мне страшную боль.

— Я знаю тебя вдоль и поперек, — продолжала Марси. — Все твои разговоры о борьбе за гражданские права — не более чем притворство. Просто благовидный предлог для того, чтобы соблюдать траур.

— Марси!

— Что?

— Ты — холодная бессердечная блядь!

Я повернулся и пошел прочь.

— Подожди минутку, Оливер.

Я остановился и поглядел на нее.

Она стояла и плакала. Очень тихо.

— Оливер… Ты мне нужен.

Я ничего не ответил.

— И я тебе нужна.

На какую-то долю секунды я остановился, не зная, что делать. Я посмотрел на нее. И понял, какой безнадежно одинокой она себя чувствует.

Но в том-то и дело.

Я тоже.

Я обернулся и пошел вниз. Не оглядываясь назад. Спустилась ночь.

И я хотел только одного — чтобы меня поглотила тьма.

— Что вы предпочитаете, доктор?

— Пирог с лимоном.

Джоанна Стайн, доктор медицины, протянула руку через прилавок и положила себе на поднос кусок пирога. Этот кусок и два черенка сельдерея составляли ее ланч. Она сообщила мне, что соблюдает диету..

— Странная диета, — заметил я.

— Ничего не могу с собой поделать. Я страшная сластена. Сельдерей требуется для очистки совести, — сказала она.

Прошло уже две недели после моего возвращения. Первые дни я чувствовал усталость, еще несколько дней — вялость. А потом, как бы вернувшись к исходной точке, я просто почувствовал себя одиноким.

Разница заключалась только в одном.

Два года назад горе вытеснило все остальные чувства. Сейчас я знал, что нуждаюсь в обществе какого-нибудь человека. Какого-нибудь симпатичного человека. Я не собирался сидеть и упиваться своим горем.

Единственное, что мешало мне позвонить Джоанне Стайн, была необходимость сочинить какую-нибудь дурацкую историю, которая объяснила бы, где я так долго пропадал.

Но она ни о чем меня не спросила.

Когда я позвонил ей, она просто сказала, что рада слышать мой голос. Я пригласил ее пообедать. Она предложила ланч у себя в больнице. Я немедленно примчался, и вот мы с ней сидим за столиком.

Когда я приехал, она поцеловала меня в щеку. Я ответил тем же. Мы спросили друг друга, как дела, и обменялись общими фразами. Мы оба много работали и были страшно заняты. И так далее. Я рассказал новый анекдот о вице-президенте Спиро Агню. Она рассмеялась. Нам было легко друг с другом.

Потом я спросил, каковы ее успехи на медицинском поприще.

— Слава Богу, в июне моя работа здесь оканчивается.

— А что дальше?

— Два года в Сан-Франциско. В университетском медицинском центре. На зарплате, почти равной прожиточному минимуму.

От Нью-Йорка до Сан-Франциско, как я быстро подсчитал в уме, несколько тысяч миль. Не будь ослом, Оливер. Не промахнись хотя бы на этот раз.

— Калифорния — это прекрасно, — сказал я, чтобы протянуть время.

Я собирался провести уикенд в Крэнстоне. Может, пригласить ее поехать туда со мной — просто в гости к моему другу. Она найдет общий язык с Филом. Для начала совсем неплохо.

И тут раздался ответ на мое последнее замечание.

— Дело не только в Калифорнии. Это связано с моим другом, — сказала Джоанна.

Ага. С другом. Вполне логично. Жизнь продолжается и без тебя, Оливер. Или ты воображал, что она будет сидеть и страдать в одиночестве?

Интересно, видно ли по моему лицу, что я разочарован?

— Да? Очень рад это слышать. Он врач?

— Разумеется, врач. С кем еще можно познакомиться на такой работе?

— Он любит музыку?

— Пытается играть на гобое, но не слишком преуспел.

Зато он явно преуспел по части Джоанны.

Однако хватит совать свой нос в чужие любовные дела, Оливер. Покажи, что тебе на это наплевать и перемени тему.

Наступила небольшая пауза. Я прихлебывал кофе.

— Могу я говорить с тобой откровенно, Оливер? — тихонько шепнула Джоанна.

— Конечно, Джо.

— Мне очень неловко, но… Я хочу еще кусок пирога.

Я галантно достал для нее пирог, притворившись, будто беру его себе. Джоанна Стайн, доктор медицины, выразила свою вечную благодарность.

Час ланча вскоре подошел к концу.

— Желаю тебе удачи в Сан-Франциско, — сказал я на прощанье.

— Пожалуйста, не пропадай.

— Ни в коем случае, — сказал я и медленно отправился в свой офис.

Декабрь 1976 года.

Вот уже почта пять лет, как я живу в Бостоне. Пока отец не ушел из фирмы, я работал в тандеме с ним. Должен признаться, что вначале мне не хватало юридической практики. Но чем глубже я входил в дело, тем больше убеждался, что деятельность фирмы «Баррет, Уорд и Сеймур» тоже имеет немаловажное значение. Я имею в виду те компании, которым мы даем кредиты для создания новых рабочих мест. И я этим очень горжусь.

Все наши фабрики в Фолл-Риверс процветают. Единственное, в чем наши рабочие не преуспели, так это в спорте.

Каждое лето наша фирма устраивает футбольный матч «Служащие против Руководства». За четыре года я добился на этом поприще таких успехов, что трудящиеся наверняка с нетерпением ждут моего окончательного ухода в отставку.

«Уолл Стрит Джорнел» не упоминает всех компаний, которые мы финансируем. Одна из них — Пекарня Кавиллери в Форт-Лодердейле. Холодный и сумрачный Крэнстон в конце концов доконал Фила, и он не устоял перед соблазнами Флориды.

Раз в месяц он звонит мне по телефону. Я интересуюсь его личной жизнью, зная, что в его поле зрения немало подходящих дам. Он уклоняется от прямого ответа уклончивым «время покажет» и быстро переводит разговор на мою светскую жизнь.

Которая вполне благополучна. Я живу в Бикон-Хиллс, этом легендарном роге изобилия недавних выпускников престижных колледжей. Здесь совсем не трудно приобрести новых друзей. И не только из числа бизнесменов. Я частенько встречаюсь за бокалом вина со Стэнли Ньюменом, джазовым пианистом. Или с Джонни Барнеа, молодым многообещающим художником.

И, разумеется, не порываю связей со старыми друзьями. Симпсоны воспитывают сына и ожидают второго. Приезжая в Бостон на футбольный матч или по другим делам, они всегда останавливаются у меня. (У меня просторная квартира.)

Стив сообщил мне, что Джоанна Стайн вышла за Мартина Джеффса, который, как я понял, офтальмолог, а также любитель игры на гобое. Они живут на Западном побережье.

Из краткой заметки в «Таймс» я узнал, что мисс Биннендейл недавно вступила во второй брак с неким Престоном Элдером, 37-летним вашингтонским адвокатом.

Полагаю, что и мне в конце концов не удастся избежать матримониальной эпидемии. В последнее время я довольно часто встречаюсь с одной дальней родственницей по имени Энн Гилберт. Но на данном этапе еще не могу сказать, серьезно это или нет.

Между тем, благодаря всем любителям хоккея, которые отдали за меня свои голоса, я получил звание Гарвардского мастера спорта. Под этим предлогом я езжу в Кембридж и выдаю себя за того, кем уже давно не являюсь. Нынешние студенты на вид гораздо моложе и слегка неряшливее, чем прежние. Но кто дал мне право судить? Моя должность обязывает меня носить галстук.

Таким образом жизнь ставит перед человеком много задач. Дни заполнены. Я вполне удовлетворен своей работой. Будучи Барреттом, я не имею права уклоняться от ответственности.

Я все еще в форме. Каждый вечер я бегаю по набережной реки Чарльз.

Если я пробегаю пять миль, то вижу на противоположном берегу огни Гарварда. И все те места, где я ходил, когда был счастлив.

Я бегу обратно в темноте и от нечего делать предаюсь воспоминаниям.

Иногда я задаю себе вопрос: кем бы я был, если бы Дженни была жива?

И отвечаю:

Я бы тоже был жив.

Реальное дело в Верховном суде США, решение по которому в 1966 году определило права лиц, подвергнутых аресту.

Энди Уорхол (1928–1987) — основоположник поп-арта, автор знаменитого рекламного плаката с изображением огромной банки томатного супа фирмы «Кемпбелл».

Инь и ян — понятия древнекитайской натурфилософии, приписываемые Конфуцию. Инь — негативное темное женское начало, ян — позитивное светлое мужское начало.

Опера Г. Перселла «Дидона и Эней» была впервые поставлена в 1689 г.

Сезар Чавес (1927–1993) — профсоюзный лидер, организатор Национальной ассоциации сельскохозяйственных рабочих.

Да, уважаемые читатели и читательницы. Такие цены действительно были в США в 1969 году. — Издатель.

Одна из наиболее престижных частных школ Манхэттена. Система обучения «Дальтон» (впервые примененная в городе Дальтон в 1920 году) основана на максимальной свободе учащихся.

Нет, нет… берегись моего отца (фр.).

Настроение, дух (фр.).