До рассвета было еще далеко. Виктор Сергеевич, или, как он чаще всего представлялся знакомым по еще не отброшенной привычке, просто Виктор, не спеша шел по улице 3-го Интернационала, где изредка проносились машины, разбрасывая резиной налетевшую за ночь снеговую кашу. Муть цвета воды, подкрашенной молоком, колыхалась в свете фонарей и рекламы. Ветер гнал низкие тучи в сторону Радицы.

«Ну и февраль», — подумал Виктор. Погода напоминала ему скорее о декабре или марте. Когда он видел такую мягкую середину зимы? В шестьдесят девятом? Или в восьмидесятых?

На торговом центре Тимошковых горела рекламная панель, поражая внимание своей бессмысленностью в это раннее время. Ролик сменился заставкой — часами, и Виктор прибавил шагу: он спешил занять очередь в кассы предварительной продажи.

На площади автостанции продувало, и ветер превращал влагу, налипшую на железных ступенях пешеходного мостика, в тонкую корочку льда. «Лестница в небо, — мелькнуло у него в голове, и через секунду: — Хорошо, что нищих нет в такую рань». Держась за перила — под варежками от стальных уголков тоже поползла хрупкая застывшая пленка, — он осторожно начал подыматься туда, где сквозь подсвеченный городским заревом рваный тюль облаков пробивались утренние звезды. Со стороны бараков, что еще до революции тянулись здесь вдоль путей, ветер принес легкий, знакомый с детства запах угольного дыма.

Виктор пропустил узкую боковую лестницу на вторую платформу — хотя здесь путь до входа в вокзал был короче, идти понизу, где ждал осклизлый переход через пути, не хотелось. Он осторожно проследовал дальше и спустился по основной лестнице, широкой и заворачивающей к зданию вокзала буквой «Г», прошагал мимо высоких окон с византийскими арками наверху, зашел за угол и, толкнув дверь, очутился в большом зале с двумя рядами квадратных колонн — послевоенный архитектор тяготел к классике. Освещение показалось Виктору тускловатым. «Экономят», — подумал он и практически машинально двинулся к кассе предварительных продаж, припоминая на ходу дату и номер поезда.

У кассы неожиданно для Виктора никого не оказалось — он даже подумал, не перепутал ли время, — окошки были наглухо занавешены желтоватой шторой, за которой, судя по всему, света не было. «Странно, штору повесили», — мелькнуло в голове; он помнил, что в прошлый раз здесь были жалюзи. На всякий случай протер глаза — и заметил, что еврорамы с пластиком и пластиковый прилавок тоже куда-то исчезли, а вместо них стояли новые, еще хранящие запах лака деревянные рамы, окошко, как раньше, округлое и забрано деревянной заслонкой. Виктор невольно оглянулся, удивившись этому неожиданному ретро; то, что он увидел, поразило его еще больше. Пол был из бетона с мраморной крошкой, как когда-то давно, в детстве, а на стенах — как же этого он сразу не заметил-то — горели сдвоенные канделябры с лампами накаливания и стеклянными абажурами в форме шишек. Может, это и было сразу замечено, но осталось без внимания: в конце концов, какая разница, как сейчас оформляют вокзалы! За годы реформ кто только не подался в дизайнеры по интерьеру…

«Черт, да я же сплю!» Виктор бросился тереть глаза, несколько раз себя ущипнул, но ничто не менялось. Зал был теплым, очень теплым и странно пустым. Ну да, он спит, он видит этот вокзал таким, как было когда-то, в очень далеком детстве, это воспоминания… Возможно, он вообще еще никуда не ходил, он все еще спит, ему кажется, что он пытается проснуться… Так, однако, можно и опоздать в кассу. Надо что-то делать. Надо выйти из вокзала. Во сне наверняка память покажет ему что-то странное, искаженное…

Он потянул на себя ручку — бронзовую большую ручку, рубчатый цилиндр с шариками на концах на большой дубовой двустворчатой двери со вставными стеклами — и выскочил на перрон. В лицо ему полетели снежинки.

Слякоти не было. Вокруг было морозно, сыпал снег, практически метель, ветер гнал белую сухую поземку по платформам, кружил в свете шаров-фонарей, что появились на пешеходном мостике. Виктор машинально застегнул ворот и подумал, что надо бы и уши шапки опустить — задувает. Бывало ли во сне холодно? Он не помнил. Он заглянул за угол и вместо сероватой силикатной пятиэтажки увидел под светом фонаря, качавшегося на деревянном столбе, деревянные частные домики, уходящие в темноту, в сторону Ново-Советской. Платформу от привокзальной площади отгораживал забор. Сзади, где-то со стороны Молодежной, раздался стон паровозного гудка. Паровозного — этого Виктор не мог с чем-то спутать. Он обернулся: со стороны базара на путях стоял товарняк, где среди четырехосных вагонов и платформ — с буксами не на роликовых подшипниках, а на простых, с крышками для смазки — затесались двухосные. Слишком много деталей, мелочей, будто кто-то специально пытался восстановить все как лет сорок назад, или даже больше, в деталях, иногда совпадавших, иногда не очень. Бетонные урны-колокольчики — это было. Большие часы на башне вокзала — нет, таких не было, он помнил стандартные электромеханические, а эти прямо настоящие башенные… Да, это не настоящее. Наверное.

Становилось зябко. Виктор вновь повернулся и вошел внутрь вокзала. Там было все так же тихо, такая же песочно-желтая окраска стен с белой лепниной, такой же пол, на котором таял прилипший к его ботинкам снег, оставляя лужицы. Легкие шаги гулко отдавались под высоким потолком, и где-то в невидимой отдушине приглушенно завывал ветер.

И тут до Виктора вдруг дошло, что он в одну секунду потерял всех родных, близких, знакомых — и вдобавок ко всему очутился в непонятном месте без паспорта и денег. Потому что если это действительно прошлое, то ни Российской Федерации, ни тем более современных купюр здесь быть не может.

Виктор почувствовал, как его внезапно охватывает какое-то глубокое, инстинктивное отчаяние. Он не понимал, что делать и куда ему идти; он опять выскочил на улицу; там была все та же метель и поземка, и из глубины станции послышались два свистка паровоза. Он вновь бросился обратно, попробовал выйти и войти в зал через другие двери. Все безрезультатно.

— Потерял небось чего-нибудь?

Его окликнула уборщица со стороны проема в зал ожидания, полная тетка лет сорока в синей рабочей теплой спецодежде и черном фартуке. Она прислонила к стене деревянную швабру и держала в руках большую бурую тряпку из мешковины, которую только что выполоскала в десятилитровом оцинкованном ведре.

«Надо делать вид, что ничего не произошло. А то за дурака примут или хуже».

— Да… авторучку где-то посеял… вот…

— Батюшки… небось с золотым пером?

— Да нет, простая… да ну, ерунда, может, просто забыл.

— Ну а перепугался-то… думаю, документы посеял или гро́ши… А то народ, знаешь, разный бывает: у нас давеча чемодан сперли… и милиция протокол писала, и свидетелев искали… вот вроде потом чемодан-то нашли, так что если что пропало…

— Нет, все нормально. Это я просто думал, когда ручки не нашел, что и кошелек выронил, а потом вспомнил — он в другом кармане. Растерялся. Спасибо.

— А, растерялся… а на вокзале теряться не надо, тут потеряться легко…

«Не хватало еще, чтобы милиция документы проверила», — всплыло вдруг в голове. Вывеска линейного отделения маячила у двери между расписанием и питьевым фонтанчиком. Надо было куда-то идти отсюда; на улицу не хотелось, и Виктор прошел в зал ожидания, полуудивленно увидев там деревянные диваны с высокими спинками и надписью «МПС», деревянный газетный киоск в одном углу и деревянный же книжный ларек в другом; оба были закрыты. Он тяжело опустился на скамью и закрыл глаза; потом вновь открыл, в тайной надежде увидеть мир измененным; потом закрыл опять.

Спокойно, думал он. Это, скорее всего, бред, галлюцинация, просто такой связный бред, наверное, бывает. Значит, медицина поможет, хотя на это уйдет какое-то время. Однако для больного странно понимать, что он бредит, — обычно бред принимают за истину. Ну ладно, это детали, надо как-то продержаться, за что-то уцепиться или как там.

Предположим худшее: это не бред. Так. Значит, с семьей и родными все в порядке, не надо себя изводить, это я потерялся, потерялся только я. Как они там без меня… впрочем, может быть, и не без меня, может, пока я тут, там не прошло и мгновенья. Может, там такой же ходит и ничего не произошло…

Как же возвращаться? Надо сначала понять, где это. Перенос во времени? Какой сейчас год?

За стеклянными закрытыми ставнями газетного киоска Виктор разглядел обложку «Огонька», и это его почему-то обрадовало. Хоть к чему-то привязаться, как к точке отсчета. Он не спеша встал и, стараясь сохранять непринужденность, прогулялся взад и вперед, изображая ожидающего, и вроде как от скуки подошел поближе к торговой точке, чем-то напоминавшей иконостас. «Огонек»… дальше Виктор опять похолодел. Номер был за январь одна тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года.

«Значит, все-таки во времени…»

То, что он увидел на самой обложке, удивило еще больше — это был снимок встречи на аэродроме, в центре стоял полноватый и лысоватый человек со знакомыми по книгам и документальным фильмам чертами лица… это был Берия. Берия Лаврентий Павлович, только постарше, седее и не в пенсне, а в фасонистых очках, как у Кио-старшего, и широкополой шляпе, как в американских послевоенных фильмах. Виктор прекрасно помнил, что Берию расстреляли в пятьдесят третьем году.

«Опаньки! Да у них и история, оказывается, по-другому идет!»

Он с еще большим интересом впялился в снимок. На заднем плане виднелись американский и советский флаг и почетный караул, судя по всему, тоже американский. Надо полагать, Берия нанес визит в США. Хрущев тоже там был, когда же, когда же… ах да, в пятьдесят девятом, год разница-то. Ну и какой у них тут период? Культ личности, оттепель, а может… как его… волна репрессий очередная?..

Про Берию Виктор слышал разное.

С детства (при Хрущеве) слышал, будто Берия вроде как виновник репрессий, и даже получается, что Сталина обманывал.

Потом (при Брежневе) про Берию вообще говорить избегали. Вроде как не к ночи будь помянут.

В перестройку — оторвались по полной. «Палач», «злодей», «маньяк» и прочее. И мастера искусств вроде как убедительно это подкрепили. И в «Покаянии», и в «Холодном лете пятьдесят третьего». Хотя (после расстрела Чаушеску) Виктору начало казаться странным, что суд над Берией был закрытым и в свою защиту ему публично сказать не дали.

Наконец, в новом веке Виктору стали попадаться книги, где доказывалось, что Берия вовсе не злодей, а очень хороший управленец и порядочный человек, и именно он боролся с репрессиями. А его, как умного, и унасекомили.

Оно, конечно, хорошо, если последнее окажется верным. А если нет? А если все-таки палач? А если истина посредине, то есть палач, но не слишком?.. Тьфу, какая ерунда получается. Потом, допустим, человек он хороший — а система? А дураки в ней? Вот чего стоит какому-то дураку — его, Виктора, поймать: паспорт не наш, а с двуглавым орлом, деньги не советские — значит, готовил переворот. Да еще и с миниатюрной шпионской рацией в кармане. И что докажешь? И если даже докажешь — все это очень странно, а там сроки передавать дело, стало быть, добиться стандартного признания — и под вышку, вопросы сняты. Очень логично даже получается.

Верхний край обложки «Огонька» с надписью (интересно, что там? — хоть какая-ориентировка на политическую ситуацию, а то с первым встречным в разговоре влипнешь) прикрывала съехавшая обложка «Крокодила» с карикатурой. То, что на ней увидел Виктор, поразило еще больше. На левой половине рисунка тощий корявый человечек в мундире, со слегка одутловатым лицом, на котором виднелись ну очень знакомые усики и челка, размахивал, словно дубиной, большой черной ракетой, в которой было нетрудно узнать «Фау-2». На верхней части ракеты стояла буква «А». В правой части рисунка атлетические юноши и девушки, взявшись за руки, заслоняли снежно-белые новостройки и небеса с голубями. Сюжет был знаком и понятен — за исключением физиономии поджигателя войны.

«Блин! Да у них тут еще и Гитлер живой!»

Факт существования фюрера в пятьдесят восьмом году показался Виктору более неприятной новостью, нежели известие о пребывании Лаврентия Павловича у руля страны. Американцы, конечно, тоже бомбой грозили, но одно дело расчетливый Эйзенхауэр и другое — этот безбашенный, который коврики грыз. И раз он еще живой, значит, что — войны еще не было? Во всяком случае, не такой? И выходит, она еще в будущем? В июне, без всякого объявления, массированный ракетно-ядерный? На наши мирные города? А может, вообще в этом месяце? Или завтра? Или сегодня, на рассвете?

От этих мыслей Виктору стало как-то совсем неуютно.

«Как же они вообще живут-то здесь?.. А впрочем, не осознают, наверное, всей опасности, да и СМИ успокаивают».

Между тем небо за высокими сводчатыми окнами начало окрашиваться синевой, предвещавшей поздний рассвет, а в вокзал стали поодиночке заходить люди, видимо спешившие на пригородный. Первой появилась дама лет тридцати или моложе в серо-голубом длинном, слегка расширенном книзу пальто с потайными пуговицами (как это называлось, Виктор не помнил, ибо не слишком разбирался в винтажной моде); пальто это было с небольшим округлым воротником пепельного цвета, похожим на лисий хвост; на шее женщины был повязан красный шарф, а голову венчала таблеткообразная шляпка в тон пальто, плохо прикрывавшая короткие темные волосы. «Модничает, — понял Виктор. — И как она в этом берете менингит не схватила…» Его внимание привлекли непривычно тонкие, высоко подведенные брови, придававшее лицу удивленно-кокетливое выражение, ярко-красные круглые серьги в ушах и накрашенные непривычно яркой помадой губы. Эта дама вообще-то была не первым аборигеном, которого увидел здесь Виктор, — первой была уборщица, но уборщицы, видимо, за прошедшие полвека изменились меньше; здесь же чувствовалось что-то непривычное, знакомое лишь по фильмам. Следом за дамой в зал ввалился мужчина лет сорока в настоящих бурках, до ужаса напоминавший одеждой и своим видом Бывалого из «Самогонщиков», с маленькими короткими усиками под самым носом. За ним появился молодой худощавый парень — длинное черное двубортное пальто, ношеное, с широким серым каракулевым воротником, и в черной шапке с опущенными, но не завязанными ушами, на ногах тупоносые кожаные ботинки. Судя по всему, разные группы населения здесь стремились к моде по-разному, но в первых рядах, естественно, оказались женщины.

Виктор вдруг понял, что он, в своей китайской синтетической бурой куртке под замшу и ботинках с квадратными носами, скоро будет выглядеть здесь белой вороной, однозначно. «Надо рвать когти, — мелькнуло в голове, — хорошо, хоть шапки-ушанки мало изменились». В движении, на улице, отличие его одежды могло меньше бросаться в глаза. Стараясь выглядеть безразлично, он прошел к ближнему выходу — ах, как они все-таки когда-то выглядели классно, эти дубовые двери, как шли они этому залу с классической лепниной, — и направился навстречу неизвестности.

Снаружи метель стихала, и все кругом, словно постель свежевыстиранной и накрахмаленной простыней, было покрыто незапятнанным белым снегом, перераставшим в казалось столь же заснеженное небо, сквозь которое прорастали решетчатые скелеты опор переходного мостика, сваренные из старых рельсов, — их еще долго не заменят на бетонные. Белая ворона полетит над белым снегом, усмехнулся Виктор. Ну что же, так оно и к лучшему.

Толстые доски настила пешеходного мостика слегка прогибались при ходьбе, и Виктор вдруг ощутил отголосок давнего детского страха — когда-то, еще ребенком, он опасался этой высоты, этих прогибающихся досок со щелями между ними, да еще, подтверждая эти страхи, некоторые доски трескались, и от них отлетали куски, а от перил отваливались плохо приваренные прутья до тех пор, пока на настил вместо досок не уложили бетонные плиты и не залили сверху асфальтом. Удивительно, но это неприятное чувство внушило ему некоторую надежду, что, идя по мосту, он опять вернется в тот обжитый, давно покинутый мир, полный безмятежности, надежд и ложных беспокойств и в целом весьма уютный. Даже гудки паровоза, казалось, чем-то его подбадривали. Он узнал — или ему показалось, что узнал, — деревянный забор, отгораживающий пути, заснеженные деревья парка, двухэтажный довоенный дом, возле которого еще не вырос серый параллелепипед общежития БМЗ, а вместо этого росли деревья, скрывавшие маленькую голубую деревянную церковь Петра и Павла, — верно, она еще не была снесена!

Слева Виктор узнал знакомое длинное здание хлебозавода и ближе — одноэтажный домик с большой надписью «Автостанция». Несколько автобусов, которые стояли на расчищенной площади, тоже на первый взгляд были знакомы, во всяком случае, похожи своими округлыми обводами и желто-красной раскраской. Отличие было в том, что из «колокольчика», который висел на черном деревянном столбе, видимо, для объявления рейсов, лилась музыка. Осторожно спускаясь по заметенным за ночь ступеням и смотря себе под ноги, Виктор вслушивался в звуки этого немного неожиданного здесь и даже кажущегося бессмысленным сервиса. Вдруг его что-то словно толкнуло: мелодия была одновременно слишком знакомой, но необычной. Да, он вспомнил эту мелодию: это был шлягер «I wanna be loved by you» из комедии «В джазе только девушки», ключевой номер Мэрилин Монро; но здесь исполнение было в несколько медленном темпе, и певица другая, с каким-то необычным, словно мяукающим голосом, хотя и пела тоже по-английски. Это сочетание вечного хита, ассоциаций с секс-бомбой Мэрилин, детской отечественной послевоенной реальности и взрослого осознания того, что через пять минут здесь может упасть ядерная ракета, создавало впечатление какого-то сюра.

Виктор пересек площадь автостанции, ожидая найти за углом рынок; тем временем песня закончилась, и диктор начал рассказывать новости спорта — оказывается, это была трансляция по радио. Мимо него по Ульянова проехали сани, запряженные серой в яблоках лошадью; правил ими весьма живописный мужчина с бородой. Колхозник, наверное… Впрочем, а эта улица действительно здесь Ульянова? Виктор помнил, что на автостанции, пока ее не снесли, сохранилась табличка со старым названием. Удивительно, но она и здесь оказалась на том же месте. Так и есть: «Улица Ленина».

Рынок оказался на старом месте, и даже два павильона его к этому году были достроены и покрашены в песочно-желтый цвет; но только были они более спартанского вида, без лепнины, торцевые стены их поверху были сложены не по дуге, а треугольником, что делало их похожими на фабричные корпуса; за ними проглядывался силуэт водокачки, которая здесь еще не была снесена. Но больше всего Виктора удивило то, что вместо троллейбусной линии, которой в пятьдесят восьмом еще здесь быть не полагалось, на белом снегу перед рынком чернели геометрически ровные кривые трамвайных рельсов!

Впрочем, он знал, что вначале в Брянске собирались строить трамвай и отказались от этого во многом из-за пристрастий Никиты Сергеевича к троллейбусу. Раз в этом варианте наверху другое руководство, значит, трамвай и построили, заключил Виктор. Вполне логично. Вон, даже двухпутку сразу сделали на выделенной линии.

Трамвайный сюрприз как-то сразу поднял Виктору настроение. Рельсовый общественный транспорт всегда казался ему более основательным и солидным: автобус — он в любой деревне есть, а вот метро или трамвай говорят о том, что город большой или хотя бы с давней историей. «Интересно бы посмотреть, что тут у них по этим рельсам ходит», — мелькнуло в голове.

Средство передвижения не заставило себя долго ждать. Из глубины улицы 3-го Интернационала послышался звонок, и мимо Виктора, скрежеща колесами в кривой, проплыли в сторону Стальзавода два вагончика — моторный и прицепной. Они были короткими, двухосными и чем-то напомнили Виктору те, что он когда-то видел в Евпатории. Маршрут оказался «тройкой», спереди у вагончиков висели большие буквы «УВЗ» (Уральский вагонзавод, что ли, подумал он), а на боках, над окнами, по-дореволюционному висели два рекламных транспаранта. Надпись на транспаранте на моторном вагоне категорически гласила: «Бога нет», — а на прицепном столь же категорически: «Покупайте сервелат».

«Да, если у них тут социализм, то не совсем такой, как наш…»

Виктор машинально двинулся в сторону, где раньше у рынка была остановка троллейбуса. Тротуар возле станционного забора был полностью занесен; стоянки такси тоже не было видно — то ли в этой реальности такси не существовало, то ли стоянка была на автостанции. Пришлось идти по краю проезжей части; но не успел Виктор проследовать и двух метров, как сзади послышался гудок. Мимо проехал грузовичок-фургон защитного цвета, похожий на послевоенный «Опель-Блитц», но с кабиной от «газона» и вертикальной решеткой радиатора. Сбоку на фургоне было крупными белыми буквами выведено «Хлеб». Грузовичок повернул к воротам хлебозавода и опять трубно засигналил.

До Виктора вдруг дошло, что он идет не туда: остановка трамвая была напротив входа в рынок, там, где сейчас (или теперь уже «тогда»?) останавливалась «десятка». Да и в карманах у него не было ни копейки здешних денег. Знать бы, как они вообще выглядят…

Четкого плана действий у него пока не появилось, он вернулся, перешел Ульянова-Ленина на другую сторону и двинулся по 3-го Интернационала к центру Бежицы, чтобы осмотреться и в надежде, что это подскажет какую-то идею. Несмотря на отсутствие денег, документов и надвигающуюся проблему с питанием, его глодало любопытство: как же это тут будет выглядеть?

С деревьев за церковной оградой комками осыпался налетевший снег. Радиорупор на автостанции закончил спортивные новости и замурлыкал беспечный фокстротик нэповских времен: «Не пробуждай ото сна, этого дивного сна…» По узкой тропинке, протоптанной средь сугробов, зашагалось свободно и легко.

Внезапно до слуха Виктора откуда-то со стороны Молодежной донесся приглушенный дальним расстоянием пистолетный выстрел; через непродолжительное время послышались еще два; он остановился в надежде уловить еще что-нибудь, но уже больше ничто не нарушало утреннего благолепия, и все так же мурлыкал все тот же фокстротик громкоговоритель.

Не так уж и спокоен был этот мир, каким казался.

Путь до улицы Куйбышева показался Виктору длинным до бесконечности.

Левая сторона улицы практически не изменилась, если не считать церкви. Разве что деревья меньше стали.

По правой, за длинным трехэтажным кирпичным зданием, что стояло у рынка, появилось четырехэтажное, из крупных блоков — во весь квартал и с арками во двор, — на месте силикатного послевоенного, но с похожими выступами эркеров, заменявших балконы. Фасад его был оштукатурен и выкрашен все в тот же песочный цвет, а весь нижний этаж, отделанный под коричневый руст, занимали магазины — «Культтовары», «Галантерея-парфюмерия», «Обувь» и «Канцтовары». Напротив, в знакомом довоенном доме на углу Комсомольской и 3-го Интернационала разместилась булочная и «Овощи-фрукты», а парикмахерская съехала в двухэтажный особнячок, где во время детства Виктора была «Обувь». Все эти заведения были закрыты — даже продуктовые начинали работу не раньше семи, а по часам Виктора была еще половина седьмого. Все теми же остались почта — на ней еще виднелись выложенные брусковым шрифтом надписи «Почта, радио, телеграф, телефон» — и дом напротив, в котором, к радости Виктора, вновь оказался знакомый «Кондитерский». Было ли это чистой случайностью или кондитерский тут был задуман, оставалось загадкой.

По той стороне улицы, по которой шел Виктор, народу не появлялось, он заметил лишь несколько прохожих на противоположной, не успев их как следует рассмотреть. Фонари здесь горели на мачтах из стальных уголков, по две лампочки в стеклянных плафонах под тарелками-отражателями, так что освещение улицы особо ярким не было. В домах уже светились окна, — шторами и тюлевыми занавесками здесь особо не увлекались, и он разглядел в большинстве из них одинаковые простенькие конические абажуры из белого стекла, три или четыре красных шелковых абажура с кистями, одну рожковую люстру «с шишками» и пару модерновых, в виде плоского блина под потолком. Об уровне жизни населения это мало что говорило. Вот мебель, которую удавалось заметить в окнах, больше напомнила Виктору шестидесятые — угловатая, из плоских щитов.

Следующий за почтой дом, большой, выходящий на угол 3-го Интернационала и Куйбышева, опять доставил ему легкое потрясение. Прежде всего это был панельный дом. Но какой! С виду никак нельзя было признать его родственником хрущевской пятиэтажки. Высота этажей была где-то метра под три, что подчеркивали высокие светлые окна. Швы на панелях закрывали пилястры — выступы, изображающие колонны; они тянулись белыми полосами сверху вниз по фасаду, в параллель лентам остекленных балконов, так что монотонности сетки панелей вовсе не замечалось. Вместо плоской бесчердачной на доме имелась приличная четырехскатная крыша, обнесенная по краям перильцами; снизу не было видно, чем она крыта — железом или шифером. Первый этаж, как всегда, отделан имитацией руста, отформованной прямо в панелях, и сиял галереей сводчатых окон магазина с вывеской «Дежурный гастроном».

«Никак круглосуточный? Однако продвинулись…»

На другой стороне улицы Виктор заметил немного отодвинутое от «красной линии» улицы трехэтажное здание, которое он в первый момент принял за какой-то Дворец культуры из-за прямоугольных колонн практически во весь фасад, разделенных широкими лентами остекленных проемов. Однако на крыше его горели широко расставленные неоновые буквы все того же брускового шрифта, складываясь в надпись «Универмаг». Внутри было темно. «Верно, к десяти откроется», — решил Виктор и направился в сторону входа в дежурный гастроном. Во-первых, хотелось согреться — неизвестно, сколько тут еще шататься без еды, во-вторых, узнать здешний масштаб цен да и как у них вообще тут с продовольствием (а вдруг по карточкам или что-то вроде «только членам профсоюза»), и вообще привести в порядок наблюдения. Возможности что-то спереть и смыться он пока не рассматривал. Да и витрины были в основном украшены пирамидами из консервных банок и муляжами продуктов из папье-маше, что особого энтузиазма не вызывало.

Внутри гастроном оказался более привлекательным, чем снаружи. Виктор попал с бокового входа прямо в мясной отдел, к холодильному прилавку, на котором были разложены свинина и говядина из разных частей разделанных туш, почки, печень, и даже лежала свиная голова. Все это было с виду вполне свежим. На следующем прилавке красовалось сало, карбонат, сортов пять колбас — от ливерной до краковской — и по одному сорту сосисок и сарделек. Полуфабрикатов никаких не было, из консервов имелась свинина тушеная в жестяных трехсотграммовых банках с бело-бордовыми этикетками. Остальные отделы также не являли собой признаков дефицита чего-то нужного, хотя ассортимент был крайне прост и рассчитан на то, чтобы повозиться на кухне. Куры и утки — пожалуйста, но неразделанные, непотрошеные и с головами. Рыба — то же самое. Кстати, в рыбном стояли баночки с черной икрой. Молоко разливное и бутылочное, бутылочный кефир. Зато масло свободно, сливочное и шоколадное, целыми блоками лежит…

Побродив по отделам, он пришел к выводу, что курс местного рубля по отношению к советскому конца шестидесятых выходит примерно один к пяти. Буханка хлеба, например, сорок копеек и четко килограммовая. Колбаса дороже, тринадцать — семнадцать рублей, а рыба — дешево, семь-восемь и даже шесть. Видимо, спрос выравнивают.

Гастроном в это время был почти пустым, кроме Виктора человека три, причем женщины. Две тоже ходят, витрины рассматривают, одна в кассе что-то пробивает. В конце гастронома оказались винный и табачный отделы. При этом в табачном висел большой плакат: мужчина гламурного, как бы сейчас сказали, вида выкидывает большую пачку папирос в урну возле скамейки на улице — и надпись: «Самое время бросить». На каждой из пачек в витрине внизу была полоса чуть ли не в пятую часть пачки и надпись: «Курение сократит вашу жизнь». Так, здесь за это серьезно взялись; хорошо, что он никогда не был курильщиком, так что это его не касается. В винном отделе висел плакат менее воинствующий. Мужчина кавказского вида с итальянскими усиками за банкетным столом поднимал рог; надпись гласила: «За праздник — легкие вина». То есть водка — неформат. Ну что же, это все можно пережить. Кстати, свободно стояло нечто похожее на «Московскую» и «Столичную». Ну все, вроде как продуктовое снабжение рассмотрели. Стоп. А как же обещанный сервелат-то? Есть установка покупать, а где?

Виктор вернулся к мясному отделу. К прилавку не по-советски шустро вернулся из подсобки продавец в белом халате.

— Что пожелаете выбрать? — спросил он Виктора, сияя голливудской дежурной улыбкой.

— Не подскажете, где можно сервелат достать?

— Сервелат на заказ привозят, его берут редко, привоз заказа — на следующий день. Сорок рублей за килограмм. Можно заказать с доставкой на дом. Будете оформлять?

— Не сегодня. Знаете, у приятеля юбилей, хотел заранее узнать, но раз это всегда можно заказывать, то лучше накануне, чтобы свежий.

— Как пожелаете. Вот, кстати, могу посоветовать одесской, ночной завоз. Кусочком или порезать на бутерброд…

— Нет-нет, спасибо, я попозже зайду.

Версия покупателя себя исчерпала. Каким бы уютным и теплым — как здесь по-деревенски тепло везде топят! — ни казался зал гастронома, но продолжать мотаться здесь при отсутствии народа было бы уже подозрительным. Значит, опять уходить. Для разнообразия Виктор вышел через главный вход, на улицу: если уже переименовали из Ливинской именно в то же самое, то это должна быть улица Куйбышева.

На улице он первым делом нашел табличку с названием улицы — белый сектор с лампочкой, опять знакомый по далекому детству. Улица оказалась действительно Куйбышева: менеджер советской промышленности уже вписал свое имя в историю. Кстати, угловые таблички-бруски были новенькими, а на номерах домов в виде секторов из-под краски слегка выступали другие буквы.

И что же дальше? Куда идти? Направо, налево?

Виктору вдруг пришло в голову, что его положение чем-то напоминает Меченого из компьютерной игрушки «S.T.A.L.K.E.R.». Точно так же вначале несколько предметов, денег нет, и местность незнакомая. Правда, там сразу же барыга Сидорович, который все и проясняет. А тут — ничего. Жизнь — не ходилка, в ней подсказок не будет.

Ну что ж, пока ничего не происходит, будем изучать местность. Карту шибко не меняли. Например, на Куйбышева раньше был троллейбус, а теперь трамвайные рельсы. А это значит, что на выезде должен быть уже капитальный мост вместо деревянного, и линия идет до Советского района. Ладно, пойдем по Куйбышева до БМЗ, там видно будет. А на ходу подумаем, как решать вопросы с насущными потребностями.

Первая потребность — еда. Продуктов здесь хватает, их можно купить свободно. А значит, одежду и обувь тоже, и на квартиру где-нибудь в частный сектор договориться. Правда, жильца, наверное, надо прописывать, но… суровость законов смягчается невыполнением — так, кажется?

Так и так все в «бабки» упирается. Как обычно добывают на жизнь при социализме — это понятно. Устраиваться на работу надо. Но чтобы устроиться на работу, нужны документы и прописка. Даже в дворники. А тут и паспорта местного нет, не то что трудовой книжки. Это в фильме «Зеркало для героя» хорошо — заходишь в контору, тебе прямо с порога: «А, инженер! Горняк!» — аж целую пачку подъемных в руку, только работай. Там война была, разруха, а здесь хоть инженеры наверняка нужны, но жизнь устаканенная, орднунг[1] в ней чувствуется.

Конечно, можно и временные какие-то работы найти — например, вагоны разгружать, наверное, прописки не потребуют. Но это надо уточнить — добраться до станции, до Холодильника, до пивзавода, где студентами подрабатывали. Что еще можно? Какой-нибудь бабке дрова пилить.

Хотя на временных заработках тоже могут припаять тунеядство и бродяжничество, а это опять-таки вопрос о том, что человек без документов и неизвестно откуда сбежал, а может быть, и шпион.

Можно, наверное, попробовать завербоваться на какую-нибудь сибирскую стройку, авось где насчет документов и глаза закроют. Но опять-таки надо будет туда добираться. А без документов по дороге забрать могут, да и мало ли что, вдруг тут у них что-то вроде ведомственных подпольных рабских плантаций придумано специально для бомжей. «Э не-эт, торопиться не надо…»

Где еще могут не спросить документов? Возможно, в колхозе. Но опять-таки временно. Потом все равно участковый заедет, чтобы как-то свое пребывание человек оформлял. Куда дальше? В другой колхоз. При этом рассчитать вряд ли успеют, может, кормить будут, пока работаешь. Кстати, как у них с положением деревни?

Ладно, тут тоже еще надо думать — смотрим, какие еще варианты честного заработка. А их не так много и остается. Например, куда-нибудь в лесную глухомань, охотиться. Но выживать в лесу с голыми руками без начальных запасов продовольствия и спичек — еще тот экстрим. В монастырь податься… Тоже неизвестно, вдруг без паспорта там заложат. Оно конечно, «придите ко мне, все страждущие и обремененные», но, с другой стороны, «всякая власть от Бога»…

Оставались варианты уже не совсем честные — начиная от брачных афер и похождений сынов лейтенанта Шмидта до откровенного криминала. Но в этом деле надо тоже быть профессионалом, да и как веревочка ни вейся…

В общем, выходило, что вначале надо освоиться с местными обычаями. Потыкаться по разным местам работы, узнать, что где надо, поговорить с людьми — может, чего подскажут, — и вообще присмотреться. На это может уйти несколько дней, кладем крайний срок — неделя. А в это время надо что-то есть и где-то ночевать. Да, еще мыться и бриться. А для этого нужна какая-то стартовая сумма.

Придется продать что-то из вещей, подумал Виктор. Что-нибудь, без чего можно обойтись. Самым ненужный здесь мобильник, но его не то что продавать — его и показывать опасно. Из одежды… да при такой погоде ничего лишнего из нее нету. Жаль, что не завалялось в кармане какого-нибудь «серебряного ситечка», сувенирчика из будущего, что можно было бы загнать по приличной цене местному любителю Запада. Оставались часы. Нужная вещь, но все-таки первое время без них обойтись можно. Вздохнув, Виктор взглянул на циферблат… Хм, это сейчас с этим «мэйд ин чайна» куча народу ходит, а лет тридцать-сорок назад данная фирма номенклатурной роскошью была. Забугорье, блин, статусная вещь для допускаемых в капстраны. На толкучке с такими еще заметут. Просто тупик какой-то.

И тут Виктор остановился. Как раз рядом с ним слева на доме висела вывеска: «Ремонт часов».

Вот тут и проясним ситуацию, кто в этом городе купит такую вещь. Хорошо еще, что в свое время механические выбрал, а то объясняй тут про кварц и где доставать батарейки.

Часовая мастерская работала с девяти до шести, перерыв — с часу до двух, выходной — понедельник. Будем надеяться, что сегодня среда. А пока продолжим «изучать карту» и убивать время. Чтобы не нарваться на приключения, Виктор решил далеко не углубляться и ходить кругами по Куйбышева и Комсомольской. Приличные улицы, шпаны на них мало водилось, а то еще и обворуют вдобавок.

Куйбышева была сплошь застроена новыми многоэтажными, то есть в четыре-пять этажей, домами, большая часть из которых оказалась такими же навороченными панельными, как и на углу с 3-го Интернационала. Видимо, с прокладкой трамвая улицу решили по-быстрому превратить в образцовый проспект. Впрочем, дома стахановцев, довоенный дом с двухэтажным магазином и раскидистая двухэтажная поликлиника за огороженным сквером остались без изменений, как и дореволюционный двухэтажный особнячок, в котором через полвека должен был оказаться музей художников Ткачевых.

После семи (час открытия продмагов) на улицах народу стало значительно больше, и Виктор обратил внимание на разношерстность здешних прикидов. Большинство мужчин, как и ожидалось, ходили в пальто, однобортных и двубортных, оттенков от темно-серого до черного, на одних верхняя одежда сидела нормально, на других топорщилась, а то и вообще выглядела как с чужого плеча; это говорило то ли о стесненности в средствах, то ли о сознательном небрежении к собственному имиджу. Из головных уборов господствовали ушанки и даже эскимоски. Впрочем, встречались и молодые люди в более-менее ярких цветных пальто и шапках-пирожках, узких, на взгляд Виктора, для такой погоды коротковатых, цветных или клетчатых брюках и, по-видимому, также не слишком теплых туфлях на толстой белой платформе; ансамбль дополняла прическа с коком и часто итальянские усики. Похоже, это были местные стиляги или что-то вроде того. Стиляг в этой новой Бежице оказалось неожиданно много, и выглядели они отнюдь не карикатурно, а с другой стороны — не было в них и той вылизанной гламурности, как в одноименном фильме, проще они были как-то.

Еще больший контраст представляли наряды женщин — от модных ярких пальто и полупальто с меховыми воротниками до поношенной и не отличавшейся разнообразием фасонов одежды сороковых и даже тридцатых, хотя и тщательно подобранной по фигуре или перешитой. Прически в основном закрывали теплые платки, от белых и серых, кустарного вязания, до ярких фабричных. Меховых шапок или шляп попадалось мало.

Виктор подумал, что его опасения насчет китайской куртки были несколько преувеличенными. В крайнем случае можно сказать, что купил на барахолке, по фигуре была и недорого, потому как это — как его тут говорят-то правильно: суррогат? эрзац? — а, вот: заменитель. За-ме-ни-тель.

— Вот блин!

Из-под арки дома, резко засигналив, буквально в полушаге от него выскочила легковушка и, заурчав мотором, повернула по Комсомольской к Ленина. Виктор остолбенел не столько от внезапного ее появления — он был сам виноват, не заметив вывески «Берегись автомобиля», — сколько от того, что это была за легковушка. А это было не что иное, как кофейного цвета «фольксваген», та самая знаменитая модель, что во всем мире прозвана «жуком».

Потрясающе. Фюрер грозит ядерным оружием, а немецкие машины спокойно себе разъезжают по городу. Впрочем, а кто сказал, что это немецкая машина? «Жигули-копейка» тоже снаружи «фиат» один к одному, но это же лицензия! Может, и на «фольксвагены» лицензию взяли или вообще их завод купили? На судовые же дизеля «у нас» в пятидесятых у Бурмейстера и Вайна покупали лицензию, а почему у Фольксвагена[2] не могли? Да потому что тогда в нашей истории была война, и у немцев по репарации взяли производство «Опель-Кадета», он же «Москвич-400»… Короче, попадется опять это чудо — надо будет рассмотреть, кто выпускает.

И еще. Необычно много населения не старше тридцати— тридцати пяти, даже на вид. Впрочем, это не так удивительно — урбанизация небось невысокая, люди, даже и переехавшие в город, живут старыми деревенскими традициями — побольше детей завести. Да и опять же Мировой войны не было.

Остаток времени до открытия часовой мастерской Виктор постарался убить в магазинах. В продуктовых ничего особенного в дополнение к дежурному гастроному в ассортименте вроде не нашлось, зато Виктор неожиданно обнаружил, что существуют «карточки на детей». Какая-то женщина, рассчитавшись с продавцом в молочном, после взяла пару бутылок кефира «за детские» — протянула продавщице что-то похожее на серо-голубые билеты, из которых та вырезала купоны.

Ровно к девяти Виктор уже был у дверей мастерской.

У часовщика воздух был наполнен разноголосым тиканьем. Поражало изобилие стенных часов — от простых ходиков с жестяным открытым циферблатом до солидных, в лакированных дубовых футлярах. В углу торчали даже напольные, под красное дерево, неторопливо шевеля чуть потемневшим мечом маятника. На полочках устроились большие, как кастрюли, будильники, с одной и двумя чашечками звонка на макушке, еще больше — настольные часы для учреждений, в деревянных досках, тут же — мелкие квадратные хромированные, «дамские», и совсем уже диковинные для Виктора — в виде черных скульптур из пластмассы, в основание которых были вставлены самолетные часы со светящимися стрелками и недельным заводом. Ниже, ожидая очереди, были разложены наручные и карманные, отсвечивая хромом и потертой медью; повсюду стояли коробочки с разными шестеренками, пружинками, стрелками и прочей мелочовкой. В углу почивал небольшой радиоприемник, который он тоже с первого взгляда принял за часы из-за большой круглой шкалы настройки со стрелкой и мелких, похожих на заводные, ручек под ней; в закругленных боках деревянного корпуса пряталась пара динамиков. Все это было огорожено большим деревянным прилавком, покрашенным темным бейцем и отлакированным. Часовщик в халате сидел в глубине комнаты — пожилой, худощавый, с курчавыми всклоченными волосами с проседью и бородкой и часовой лупой на резинке, повязанной вокруг головы. Он копался в механизме от стенных часов, что-то напевая под нос — «та-да-ри-да, та-да ри-да…». Заметив Виктора, он сдвинул лупу на лоб, пробормотал что-то вроде «здравствуйте, товарищ, здравствуйте», похлопал себя по карманам, извлек откуда-то старые круглые очки с проволочными дужками и, нацепив их на нос, подошел к Виктору.

— Товарищ, вы у нас, наверное, впервые, да? Давайте посмотрим, что с вашими часиками…

— Да с часами-то все в порядке как раз.

— Ну вот и отличненько, чтоб у вас все было в порядке, как с вашими часиками! Но чем же тогда может вам помочь скромный часовщик? Ай, понимаю: вы пришли за советом, да?

— Да, посоветоваться. Не могли бы вы сказать, сколько примерно могут стоить мои часы? (Виктор специально употребил слово «мои», чтобы не возникло подозрений об их владельце.)

— Вот эти, что на вас? Можно их поближе?..

— Да, конечно. — Виктор расстегнул браслет и протянул часовщику. — Можно и крышку открыть, посмотреть.

— Доверяете? Это правильно. Я не буду хвастаться, но половина Бежицы доверяет Фиме свои часы, а вторая половина доверяет их даже не глядя… Интересно крышка закрывается… так…

Виктор, стараясь выглядеть безразличным, смотрел, как начинает меняться лицо часовщика, как спешно он вставляет лупу в глаз и впяливается во внутренности механизма, затем стал вновь оглядывать резные корпуса стенных часов.

— Товарищ… Я боюсь показаться назойливым, но где вы смогли достать эти часы?

— Да это один моряк знакомый привез из кругосветного плавания. Говорит, в Брянске ни у кого таких нет. Неужели обманул?

— Кто, моряк? Послушайте, вам совершенно незачем тратить ваши драгоценные нервы. Поверьте Фиме, это самые настоящие японские часы, фирма «Ориент Вотч», вы, наверное, про такую и не слыхали.

— Ну да, они же там где-то в экзотических странах ходили. Говорит, там в портах всего чего хочешь бывает, со всего света.

— Знаете, товарищ, Фима не был в Сингапуре, но он недавно был в Москве у двоюродного племянника, он там живет у очень приличных людей, и Фима там смотрел каталог, но в таком оформлении он этой модели не видел, и в механизме есть некоторые отличия, хотя вы этого не поймете.

— Верно. Он же мне так и сказал, что эти часы, это, как их… пробные какие-то. То есть их немного сделали, и все. А почему так, не рассказывал. Но это точно не подделка?

— Я вас умоляю! Вы хотите обидеть меня своим недоверием? Если я говорю, что это настоящие японские часы, оно так и есть. Спросите любого. Да, а ваш моряк не рассказывал, из чего сделан корпус? Знаете, цвет под платину, но легкий, как алюминиевый.

— А, такой сплав титановый. Не слышали? Это, значит, чтобы на кожу не действовало, ну вот как золото не действует, так и это, но легкие. Наука дошла, во как.

— Слушайте, это очень интересно. И что, такие будут делать?

— А я знаю, что ли? Так, собственно, сколько стоить могут?

— Ну вы задали задачу, прямо как в школе. Знаете, как в наше время мало ценителей приличной вещи, — вот если взять по всей Бежице, ну кто, кто у нас разбирается в часах? Народ берет всякую, извините, товарищ, штамповку, вот, пожалуйста. — Он показал какой-то открытый продолговатый механизм. — Ну что это? Вот скажите, что это? Да, впрочем, что вы можете сказать… Ну ладно, знаете, есть такое маленькое, но выгодное предложение. Фима — человек скромный, как видите, но у Фимы маленькая слабость иногда собирать забавные вещички, вот, смотрите. — И он кивнул на некоторые из настенных резных часов. — Короче, вы сразу получаете приличную сумму — пятьсот рублей.

— Ефим Борисович, — за время монолога часовщика Виктор успел прочесть его имя-отчество на висевшей в рамочке почетной грамоте, — неужели я так похож на человека без копейки денег?

— Ну что вы, что вы, товарищ, зачем вот так вот сразу? Вы же не пошли в ломбард, не пошли в комиссионный, вы пошли сюда…

— Я вообще-то пришел просто посоветоваться. Вы, пожалуйста, извините, что зря вас побеспокоил.

— Нет, ну что вы, какие вопросы… Фима оговорился. Семьсот рублей.

— Извините. — Виктор защелкнул браслет и двинулся к двери.

Но не успел он сделать и шага, как часовщик тут же выпорхнул из-за прилавка, ловко приподняв качающуюся доску, и оказался между Виктором и дверью.

— Товарищ, товарищ, ну как же? Мы же только начали говорить за дело. Так же никто не делает. Ну не нравится предложение — назовите свою цену.

— Ну… хотя бы две тысячи.

— Две тысячи? Две тысячи? — Ефим Борисович подпрыгнул и начал кружиться вокруг Виктора. — Товарищ, вы предлагаете мне часы или мотороллер? Кто, кто вам даст в комиссионке две тысячи? Вы думаете, в комиссионку забредет академик специально посмотреть на ваши часы? Туда же пойдут те, кто живет на одну зарплату! Ладно, давайте так: хорошая, приличная цена семьсот пятьдесят. Больше ж никто не даст. Постойте, постойте, восемьсот, из уважения к вам и в убыток…

Торг продолжался. Сошлись на тысяче стах плюс «совершенно новые» часы «Москва», которые напомнили Виктору часы «Победа».

— Вот, держите, будут ходить минута в минуту. А деньги вы как хотите, чеком или наличными?

— Я бы взял чеком. Но мне нужны наличные.

— Наличными? Но кто же носит сейчас с собой столько наличных… За ними надо идти в сберкассу. Вам придется здесь немного подождать.

«Интересная картина маслом. Значит, наличности много здесь не носят. А почему? Гопстопники развелись? А если этот часовщик с ними связан? Наведет — и останусь без часов и бабок».

— Да, пожалуйста. Я подожду рядом на улице.

На Куйбышева Виктор увидел, как часовщик пошел в сторону 3-го Интернационала и быстро юркнул в арку во двор. Виктор рванул за ним. В арке, перегороженной решетчатыми воротами с открытой калиткой, уже никого не было; осторожно выглянув с другой стороны, Виктор увидел, что часовщик наискосок пересекает плохо освещенный двор, стремясь то ли к Дворцу культуры, то ли к углу Комсомольской и 3-го Интернационала. Если сберкасса все так же на углу, он мог идти и в сберкассу…

Виктор решил подождать, оставаясь в тени в арке. Здесь было темно, и сифонивший насквозь ветер наметал у ворот сугроб. Через некоторое время во дворе вновь мелькнула знакомая фигура. Виктор спрятался за выступом.

— Я здесь, — сказал он, как только часовщик, в спешке смотревший только под ноги, поравнялся с ним.

— Что? А? Ах, как вы меня напугали, товарищ! Что случилось?

— Да ничего, мне в эту сторону все равно домой идти, решил пройтись навстречу. Может, вы боитесь, что я подменю часы на подделку, — тогда можно до мастерской пройтись…

— Нет, что вы… Вот деньги, можете пересчитать. — И он протянул Виктору пачку купюр с размерами чуть больше современных, достоинством в сто и пятьдесят рублей. Виктор пересчитал, несколько купюр посмотрел на свет уличного фонаря на Куйбышева, разглядывая водяные знаки.

— Ну что вы, товарищ, это же сберкасса…

— Привычка. — Он расстегнул браслет и протянул часовщику «Ориент». — Бывайте!

После провернутой сделки у Виктора поднялось настроение. По его расчетам, полученной суммы должно было хватить месяца на два скромной жизни. Прямо «рояль в кустах» в посредственном сериале, неожиданный выход из положения. Звон трамвая, промчавшегося мимо него, был похож на школьный звонок с урока. Прохожие уже тоже не выглядели такими озабоченными, как утром, по тротуару бегало необычно много детей, кто тянул маленького брата или сестру на санках, большей частью красных, из уголков («А у меня в детстве такие были!»), кто просто раскатывал валенками с галошами длинные черные ледяные полосы на утоптанном снегу.

Машины по Куйбышева, однако, проезжали нечасто, и среди них не было тяжелых грузовиков; Виктор догадался, что грузовое движение здесь запрещено. Он заметил синевато-зеленый «Опель-Капитан» с овальной газовской заводской маркой и шашечками на дверцах, пару машин — одна ярко-синяя, другая двухцветная, бежевый верх и коричневый низ, — которые спереди напоминали «Победу», а сзади — «Волгу» (Виктор успел разглядеть на заднем крыле надпись «Старт»), потом попался еще один «фольксваген». И еще проехала одна очень странная, двухместная, маленькая, как инвалидка, но напоминающая вытянутую летающую тарелку. Над сиденьями у нее был прозрачный колпак из слегка пожелтевшего плексигласа, похожий на самолетный фонарь. Судя по тарахтенью, движок у малютки стоял от мотоцикла.

«Это, верно, у них вместо «запорожца», — решил Виктор и тут же вспомнил, что «в его годы» горбатый «запорожец» еще не должны были начать выпускать. Эта же мыльница была явно постарше.

Он поймал себя на том, что его охватило чувство эйфории, смешанное с растерянностью. Можно идти куда угодно, но непонятно куда. Неподалеку было здание отдела кадров БМЗ, самого крупного завода области; но опять же что там делать без паспорта? К кому обратиться?

На завод, где Виктор когда-то работал, идти вообще бессмысленно — он только еще должен быть возведен в этом году. Стальзавод? Автозавод? То же самое. А может, на силикатный? Особо контингентом он не избалован, работали там химики и студенты на практике, может, как-то и можно договориться. Опять же «Стройдеталь», может быть. Ну и дальше стройки разные по всему городу пошли. Хотя кто их знает, может, тут такой жесткий режим…

И тут Виктор вспомнил, что совсем неподалеку, в паре кварталов — БИТМ, институт, где он учился и который оставил в его жизни самые приятные воспоминания. Ему вдруг непреодолимо захотелось повидать знакомые места, посмотреть, как это было «до того», может быть, иначе, но все-таки, наверное, что-то сохранилось в старом корпусе, может, окно, на котором они в тот самый вечер сидели с Тамарой во время консультации во вторую смену; как давно это было, как же давно… «Да и вообще надо просто туда сходить, — думал Виктор, — не так важно, что там меня никто не знает, зато я знаю, я помню тех, кто должен быть. Камаев, Виткевич — да, тот самый, который был осужден вместе с Солженицыным, — Ольшевский… то, что я их видел, учился у них, сдавал, может быть, как-то поможет. Обязательно надо попробовать с ними поговорить».

Он хотел тут же рвануть через подъезд к арке и проезжую часть Куйбышева на другую сторону, но заметил, что публика аккуратно доходит до перекрестков. «Хм, наверное, тут милиция штрафует за переход в неположенном, как когда-то в Ленинграде. И за окурки тоже…» Действительно, валявшихся на заснеженном тротуаре окурков и мусора он не увидел, по всей улице аккуратно стояли урны и садовые скамеечки. Правда, снег со скамеечек был сметен не везде, но должен же быть в прошлом какой-то недостаток!

Вот знакомый угол, где был магазин «Ткани». Не всегда — когда-то в далеком детстве проезжал и видел, кажется, музыкальные инструменты. А сейчас что? «Детский мир». Вот он где, родимый. Ну что ж, самое для него место.

Бывшая XXII Съезда — Виктор не сомневался, что она здесь бывшая, — встретила его гулом грузовиков; вот где, значит, их направили-то до Литейной. А окружной-то нет, и все через город идет, значит, здесь. Аккуратные ряды высаженных деревьев возле тех же стройных панельных пятиэтажек с эркерами, деревянные оградки палисадников. Сразу строят и озеленяют, значит, не то что эти наши уроды, что сводят в городе парки и рощи и на их место ставят убоищные коробки супермаркетов… Ага, вот и табличка: улица Джугашвили. Ну что ж, все логично: улица XXII Съезда была до переименования улицей Сталина. Еще в девяностом году местные демократы на этом прокололись: приняли как-то на «экологическом митинге» резолюцию вернуть этой улице старое название, а как узнали, как она раньше называлась, вопрос тут же и отпал.

Значит, после объединения Брянска и Бежицы главный проспект в Брянске не Ленина, а Сталина, и здесь не улицу Ленина переименовали в Ульянова, а Сталина — в Джугашвили. Теперь главное — во всем этом не запутаться.

А грузовиков, однако, тут хватает. Тяжелые, трехосные, похожие на ЗИС-150, — видать, они и есть самосвалы, они же легкие газики, как тот, что он с утра видел, полуторки и трехтонки, реже — старые ГАЗ и ЗИС, угловатые, вызывающие ностальгию, они казались вытащенными из какого-то музея. А вот ярославский, тяжелый, панелевоз… Виктор улучил момент и проскочил на другую сторону дороги.

БИТМ предстал перед ним в несколько неожиданном виде: вдоль улицы… как его… Джугашвили к «красной казарме» (так когда-то называли в народе отданное под институт бывшее здание гимназии, оно же старый корпус) было прибавлено до конца квартала длинное двухэтажное строение, похожее на цех, с высоким первым этажом и большими арочными окнами. По всей видимости, это был лабораторный корпус для нескольких кафедр. За углом, где когда-то находился плац военной кафедры, а потом появился самый новейший корпус, учебно-административный, высился кран, — и в этой реальности на этом месте что-то строили, но лет на сорок раньше. Со стороны Институтской — в этой реальности она так и осталась Ворошилова — корпус был тоже продлен до угла пристройкой. Таким образом, старый корпус должен был полностью охватить квартал. С другой стороны Ворошилова-Институтской появился пятиэтажный дом преподавателей и такой же высоты общежитие.

Виктор поднялся по знакомой лестнице входа на Институтской, то есть теперь уже или, вернее, еще Ворошилова, вошел в знакомые двери… Внутри тоже почти ничего не изменилось, вот только вахтерша внутри шестигранного барьера была явно вохровского вида, в синей форменной беретке, и на боку ее торчала кобура нагана.

«О как! Да институт прямо как военный объект охраняют».

— Пропуск покажите, гражданин! — потребовала вахтерша прямо с порога. Видимо, на непривычных людей у нее был глаз наметан.

— Да я на кафедру локомотивостроения. К заведующему, профессору Камаеву.

— Не знаем такого!

— Ну как же… Камаев же на кафедре работает?

— Нет такого на кафедре, и вообще с такой фамилией в институте нет. Хотите пройти — предъявите пропуск.

— Так, а Ульяницкий, Никольский, Кириллов? — Виктор перебирал по памяти легендарных отцов-основателей… «А вдруг их всех посадили? Как врагов народа или типа того? Вот влип…»

— Нет, никогда тут они не работали.

— А к кому тогда я могу обратиться на кафедре локомотивостроения? — Виктор интуитивно понял, что тут надо проявить нахальство.

«Эврика! Я — изобретатель-самоучка, хочу посоветоваться с преподавателями насчет изобретения. А что же я изобрел такого, что можно придумать в пятьдесят восьмом году? А много чего, например, тяговый привод, как на Коломзаводе, или… или вообще у Бомбардье. Утрем нос загранице. Да, а пока добирался — паспорт посеял. Буду рассеянный изобретатель».

— Так вы, наверное, старшим лаборантом на кафедру устраиваться?

— Да. А что, разве уже взяли?

— Подождите. Сейчас позвоню. — Вахтерша подняла трубку на рогатом телефоне и попросила внутренний коммутатор соединить. — Иван Николаевич! Это с вахты звонят. Тут человек до вас пришел, говорит, в лаборанты наниматься. Пусть идет? А пропуск? Паспорт или регистрация есть с собой? — обратилась она уже к Виктору.

— Да я оставил, думал, сначала собеседование, и все такое…

— Не брал он с собой паспорта. Да. Да. — Она повесила трубку. — Сейчас сопровождающий придет, подождите.

«Регистрация, регистрация… Новое что-то. В дополнение к паспорту, что ли, надо?»

Вскоре пришел длинный молодой человек в куртке и с прической Тарзана — видимо, это было и здесь модно, — показал вахтерше свое удостоверение, сказал Виктору, что его зовут Арсений, и повел по длинному знакомому коридору со струнами открытой электропроводки на стенах.

— Простите, Арсений, а вы случайно ничего не слышали про Камаева Анатолия Алексеевича?

— Слышал, он в Ленинграде кафедрой заведует. Физическим моделированием динамики вагонов занимается. Мы вон тоже начали такую установку строить. Очень перспективное направление.

После нескольких вопросов Виктор понял, в чем дело. Войны и эвакуации вуза не было, кафедру локомотивов открыли не в сорок пятом, а в другом году, вот и получилось так, что набирали и присылали сюда других людей. А талант — он и в Ленинграде пробьется или в каком другом городе.

Кафедра располагалась в торце корпуса, где в бытность Виктора находилась библиотека.

— Профессор Волжанов с совещания только в субботу приезжает. С доцентом Тарасовым Иваном Николаевичем говорите, — подсказал Арсений. — Это он в отсутствие завкафедры по лаборантам решает.

«Волжанов, Тарасов… С такими не доводилось… Какие они хоть из себя?»

Виктор с ностальгическим удовольствием увидел на стенах плакаты с изображениями паровозов, тепловозов и электровозов, локомотивных тележек, дизелей, электродвигателей, рам и прочих знакомых вещей. Вдоль стены стоял большой макет паровоза с тендером. Таких они уже не застали… ну ладно, что-нибудь сообразим по месту.

Доцент Тарасов оказался очень подвижным и энергичным человеком лет тридцати, с худощавым лицом и кудрявыми волосами.

— Так это вы? — спросил он у Виктора. — Сразу показывайте диплом техникума. Предупреждаю сразу — тут без среднего специального делать нечего.

Виктор бы с удовольствие показал диплом вуза. Этого самого. С отличием. Но, во-первых, диплом остался в другом мире, а во-вторых, диплом из будущего еще неизвестно какую реакцию вызвал бы.

— Тут вот какое дело… понимаете, я в основном самоучкой.

Тарасов устало провел ладонью по лицу.

— Я понимаю, конечно… и желание, и обстоятельства, и зарплата тут будет заманчивая, но вы, пожалуйста, поймите, что здесь просто гайки крутить мало. Здесь не те задачи. Здесь нужен человек с инженерным мышлением, знаниями, эрудицией, чтобы не пришлось так, что пока объясняешь, проще самому сделать. Вот, например, скажите, что это? — И он указал на ближайший плакат.

— Антипараллелограммная шарнирно-поводковая муфта тягового привода, применяется в индивидуальных и групповых приводах локомотивов французского производства, — посыпал Виктор терминами: зря, что ли, он здесь учился? — Широкое применение началось после использования в шарнирах резино-металлических блоков. Для придания блокам долговечности резину надо запрессовывать в блоки с натягом от тридцати до пятидесяти процентов…

Иван Николаевич внимательно посмотрел на него.

— Ну-ну, продолжайте…

— Муфта имеет ряд недостатков. Первая — это кинематическое несовершенство, при вращении муфты появляется динамический момент. Вторая — это то, что при вращении плавающая рамка при расцентровке оси колесной пары и муфты создает неуравновешенную силу. Далее, из-за больших углов поворота шарниров происходит быстрый износ резиновых втулок, и невозможно передать крутящий момент, требуемый в грузовом движении. Поэтому, на мой взгляд, эта муфта через десять-пятнадцать лет выйдет из употребления.

— Да? И что же вы вместо нее предложите? Привод Жакмен с большими размерами шарниров? Или пластинчатые муфты?

— Зачем? Есть такая идея… Можно? — Виктор подошел к висевшей на стене черной доске и, как мог, нарисовал схематично привод одного из последних «подарков съезду». — Вот тут полый вал, четыре поводка в одну сторону. Такой закрутки шарниров нет. А можно и встречно-попарно поводки разместить.

Тарасов молча отодвинул его в сторону и полминуты вглядывался в рисунок. Затем он бросился к двери в застекленной решетчатой перегородке:

— Василич! Иди сюда! Вот, посмотри.

Из-за двери вышел мужчина чуть постарше, немного скуластый и с жесткими чертами лица. Он надел очки и посмотрел на доску, затем взял второй мел и начал быстро-быстро покрывать ее формулами и геометрическими схемами, прямо как в «Операции «Ы». «Во дает, — подумал Виктор. — Действительно «эпоха титанов».

— Таким образом, нагруженность шарнира у нас снижается в разы. Вот! — И он черкнул под одним из выражений. — Кто это придумал?

— Да вот, самоучка пришел.

— Ты брось разыгрывать! Я серьезно. Ты представляешь, что это такое? Ты представляешь, что это значит? Второй год на заводе бьются, и вот человек с улицы пришел и решает?

— Точно, он.

Тот, кого звали Василичем, посмотрел внимательно на Виктора сквозь очки.

— Вас как зовут?

— Еремин Виктор Сергеевич. Да тут просто как-то пришло в голову — а что, если поводки вот так вот повернуть, и…

— Почаще бы так всем в голову приходило. Слушай, а может, его вообще потом на преподавательскую? Ставицкий как раз в Харьков переводится. Как, пойдете?

— Да я бы с радостью, только, наверное, ничего не выйдет.

— Это почему же?

— Да я, собственно, без паспорта и прописки. И когда все это будет, неизвестно.

— Подождите, а вы что, регистрацию не хотите?

«Опять регистрация. Что же это такое-то?»

— Я не против. А что надо для этого?

— Никогда не слышали, серьезно?

— Да как-то не надо было, вот толком и не интересовался.

— Практически ничего не надо, гарантийное от института получите, что вас хотят принять на работу, и пойдете с ним в паспортный стол на Ленина, возле Красного Профинтерна, знаете?

— Ага. — Виктор подозревал, что паспортный стол на старом месте.

— А сейчас пойдете вот с Иваном Николаевичем к проректору насчет письма, а то он уже сейчас на совещание в исполком должен ехать.

…Проректора они поймали уже в коридоре. Тот оказался седоватым человеком небольшого роста, в зимнем расстегнутом пальто и с большим желтым кожаным портфелем с двумя замками. Доцент Тарасов быстро подскочил к нему с папкой, на которой сверху лежало заветное письмо, и авторучкой наготове.

— Ну слушайте, ну не на бегу же такие вопросы решать. Вы хоть знаете, кого берете?

— А вот он, пожалуйста, если какие-то вопросы…

— Да какие вопросы, это вы его берете, вы и спрашивайте. Под вашу персональную ответственность.

— Под мою ответственность. Вот тут подпись, пожалуйста.

— Держите. Но теперь за исполнение сроков по четырнадцатому проекту…

— Какой разговор? Теперь с опережением сроков!

— Все. Ну вот, вспомнил, что Симягину забыл позвонить. Ладно, возвращаться — плохая примета…

Проректор подошел к окну, поставил на него свой толстенный портфель и, расстегнув, вынул из него черную коробку с диском размером примерно с карманный справочник по физике Яворского, издания семидесятых. Затем он выдвинул из коробки антенну, длинную, как у приемника «Океан», и, покрутив диск, приложил к уху. Тут до Виктора внезапно дошло, что это мобильный телефон.

Ну и денек, однако. Берия во главе государства и живой Гитлер в пятидесятых — это еще как-то можно объяснить. Но мобила??? Первую «трубу» Виктор увидел живьем только в девяностых, после развала СССР. Считались они каким-то символом технического превосходства Запада, перенесенным на русскую почву, и вскоре они стали доступны практически каждому, хотя в России их не делали. Да, мобильник в руках у проректора был потяжелее «Самсунга», что лежал у Виктора в кожаном чехле, и эсэмэсок и прочих наворотов у него наверняка не было, но тем не менее было главное — это телефон, и по нему можно звонить.

— Ну все, идемте… Виктор Сергеевич!

Слова Тарасова вывели Виктора из остолбенения.

— Да вы, никак, от радости совсем дара речи лишились.

— Ну честно говоря, не ожидал. Так все просто решилось…

— А вы как думали? Советская власть не даст пропасть, было бы желание работать. Жилья у вас пока тоже нет? Тогда по гарантийке сейчас напишем записку в первое общежитие, поживете пока в студенческом. Ребята там спокойные, вы там тоже смотрите — с выпивкой, курением там никаких…

«Это я уже понял», — подумал Виктор.

В общежитии ему дали ключ от комнаты и показали кровать. В комнате было четыре аккуратные койки с металлическими спинками и тумбочками, два стола, чертежная доска и встроенный шкаф. «Как они не боятся сюда незнакомого человека вселять?» — удивился он, потом понял, что тырить тут особо нечего, по крайней мере для человека, работающего на кафедре. Либо то, что у всех есть, либо нечто странное, вроде яркого оранжевого галстука с обезьяной. Ну и еще куча книг, чертежей и тетрадей.

На обед в институтском буфете — яичница с колбасой, кефир, сметана, каша, салат и пирожки — ушло около трех рублей. Как дешевый вариант комплексного обеда в его время. Видимо, действовали наценки. Виктор подумал, что если завтрашняя регистрация выгорит, то надо покупать посуду и готовить в общаге. Впрочем, регистрация оставалась загадкой. А вдруг там заметут — за бродяжничество или как подозрительную личность? Хотя абсолютная уверенность Тарасова вселяла оптимизм.

После обеда Виктор вернулся на кафедру — знакомиться с местом будущей работы. До этой самой регистрации мотаться по городу особо не хотелось. Да, потом надо будет купить газеты и вникнуть во внутреннюю и внешнюю политику, а то ляпнешь что-нибудь не то.

Иван Николаевич уже был в лаборатории — она занимала один из отсеков того самого цехового корпуса, что вытянулся вдоль улицы Джугашвили. На первом этаже на почетном месте оказался знакомый камаевский стенд — на деревянной горке, еще пахнувшей свежей олифой. Не хватало только плаката с изречением про аффинные системы.

— Ну вот и наша «детская железная дорога». Совсем как в Ленинграде. Тоже под четырнадцатый проект.

— Изучение горизонтальной динамики экипажа в кривых методом физического моделирования?

— Тоже читали про это? Это хорошо. Значит, меньше придется объяснять. Слышали же, по четырнадцатому проекту сроки сжатые.

— А что это за четырнадцатый проект — секретный, что ли?

— Нет, сугубо гражданский. Вы ведь, конечно, знаете о плане реконструкции линии Москва — Ленинград, где поезда будут ходить со скоростями двести-двести пятьдесят километров в час?

«Ну конечно не знаю. Откуда мне о нем знать-то?»

— Ну кто же о нем не знает! Грандиозный замысел, даже не верится…

— А, простите, во что именно вам не верится? — Иван Николаевич удивленно взглянул на Виктора. — А то, чего достигли в рейхе, — это что, тоже невероятно? То, что рейхсбан уже регулярно использует с такими скоростями на отдельных линиях электрички Сименса и электровозы Альстома? А поезда трансъяпонской магистрали «Сакура»? Тоже не верится? А они, между прочим, взяли за основу советский габарит! Да, американский конгресс принял решение в пользу развития в первую очередь авиационного транспорта, так называемых реактивных воздушных автобусов, но это же понятно — у американских империалистов колонии во всех частях света, для них авиация важна стратегически, в том числе и для переброски экспедиционных корпусов в любую часть света. Или же на вас повлияла пропаганда тридцатых годов, с рассказами об отсталой России, которой только и осталось, что учиться у передовых стран? Но ведь было признано, что это перегиб…

— Нет-нет, я совсем о другом, — поспешил поправиться Виктор. — Просто это предлагал в начале века еще Кошкин, потом, в тридцатых, были работы по аэропоезду Вальднера — триста пятьдесят километров в час, если не ошибаюсь, — потом рекордные паровозы строили в Луганске… то есть Ворошиловграде, и Коломне для «Красной стрелы»…

— Ну это же совсем другой вопрос! Понимаете, все эти проекты были основаны на типичном для капитализма принципе развития транспорта — дороги проектируются под стихийное развитие производительных сил и заселение местности. Поэтому скоростное движение Москва — Ленинград было невыгодным: слишком малая плотность населения у нас вдоль дороги по сравнению с Центральной Европой или Японией. Получается, что это движение для пассажиров, которые ездят от Москвы до Ленинграда, а для таких уже сейчас создаются самолеты на сто, двести и даже в ближайшем будущем на триста мест. Советская же плановая экономика позволяет реализовать другой вариант. Представьте себе, что одновременно с дорогой вдоль нее строятся жилые поселки и развиваются существующие и возводятся промышленные зоны. То есть Москва и Ленинград будут расти не равномерно вширь, что порождает транспортные проблемы, а вдоль транспортных коридоров, — мы получаем как бы скоростное метро. Нынешние индустриальные технологии строительства домов, городских улиц, коммуникаций позволяют возводить новые поселения и промышленные объекты невиданными темпами. В этой застройке по нескольким путям будут раздельно ходить скоростные поезда с частыми остановками, с редкими — между узлами застройки и, наконец, экспрессы. Грузовые поезда тоже пойдут отдельно. Магистраль строится от Москвы до Ленинграда в соответствии с развитием застройки, так что готовые участки сразу же обеспечиваются пассажиропотоком ближней и средней дальности и быстро окупаются — это выгоднее, чем если бы мы построили сразу всю магистраль и долго ждали, пока вся она окупится от пассажиров из двух городов. Спустя годы магистраль и застройка встретятся в районе Бологого, причем расходы на нее уже будут возмещены народному хозяйству.

— Здорово! Это значит, вместо отдельной дороги комплексное развитие мегаполисов получается?

— Вот именно. Такие же лучи пойдут от Москвы в сторону Киева, Харькова и других крупных городов, Москва соединится с Рязанью, с Калугой и Брянском, Ленинград с Новгородом. Мы сейчас участвуем в создании электровозов на двести километров в час, которые будут водить легкие двухэтажные вагоны из алюминиевых сплавов — опытные образцы их уже испытывают.

«А ведь у них, черт возьми, получится, — мелькнуло в голове у Виктора. — Построить вдоль дороги этакую Европу или Японию… и автомобилей не надо столько будет, все в доступности скоростных поездов, вышел на станции — тут тебе и все рядом: на одной — заводские проходные, на другой — спальный микрорайон с универсамом. Чудак я, удивить хотел достижениями разума двадцать первого века. Да они сами кого угодно удивят. Обидно только: технические возможности у нас тоже еще когда были, а вот чтобы в таком виде на задачу посмотреть…»

Тут в лабораторию зашла какая-то дама и сказала Тарасову, что его зовут к телефону; надо понимать, мобильники были все же еще редкостью. Виктор на несколько минут остался один. Разглядывая стенд, он обнаружил, что одна из досок на боковой стенке отходит. Он потянул ее — как оказалось, она прибита на нескольких небольших гвоздях и легко отстает. Виктор спешно выхватил из кармана куртки полиэтиленовый пакет, завернул туда российские деньги, паспорт и отключенный мобильник с чехлом, сунул в образовавшуюся щель и тут же приладил доску на место. Получился тайник — конечно, не совсем безопасно прятать все это на месте своей работы, но потом можно будет найти что-то получше.

По винтовой лестнице за дверью застучали каблуки. Вернулся Иван Николаевич.

— Да, вот еще, как-то сразу забыли обговорить, а вы, видимо, спросить стесняетесь. Если не бить баклуш, то с премиями, с хоздоговорами и прочим у вас будет выходить в месяц пятьсот рублей. Ну и потом, можно подрабатывать — редактирование переводов, прочая творческая работа. Планы напряженные, грамотного народа не хватает. Устраивает?

— Да, вполне. «Сто рублей новыми в пятьдесят восьмом? Вполне, вполне…»

Остаток рабочего дня ушел на ознакомление с чертежами стендов, схемами распайки тензодатчиков, ознакомление с матчастью самописца, измерительных мостов и усилителей. Кроме того, Виктор нашел в лаборатории труды по физическому моделированию и усиленно освежал память. «А ведь когда-то сдавал…»

После работы он зашел в продуктовые и взял на ужин бутылку молока, брынзу и булку («Посуду можно будет завтра с утра сдать»). Тащить все это в руках в бумажных пакетах было неудобно; он завернул в универмаг и взял там синюю нитяную сетку-авоську, а заодно вспомнил о том, что надо будет бриться; пришлось брать еще мыльницу, белое туалетное мыло и недорогой черный станок с пачкой безопасных лезвий «Нева». Еще немного подумав, он присовокупил к джентльменскому набору зубную щетку и пасту «Мятная» в бело-зеленом тюбике. Одеколон, конечно, не роскошь, а гигиена, но это чуть позже.

Входя в общежитие, он обратил внимание на большой плакат в вестибюле. На нем были изображены ярко, но со вкусом одетые парень и девушка гламурного, как бы сейчас сказали, вида на фоне новых домов и цветущих яблонь. Надпись внизу гласила: «Будь стильным!»

Интересно, что это значит? И он как, стильный или нет? Впрочем, подумал Виктор, и в его детстве попадались странные плакаты. Например: «Пейте кофе!» Видимо, в этом тогда был смысл: кофе закупили, а спроса на него не было…

Возле вахты висел транспарант проще и лаконичней: «Бога нет».

В комнате, куда его подселили, уже был народ — крепкий рослый парень, которого по виду можно было отнести к стильным: кок, пестрая рубашка и узкие, но как-то в меру, как в старых зарубежных фильмах, брюки, и девушка, чем-то напоминавшая Лолиту Торрес. Сидели они за положенной на письменный стол чертежной доской, к которой был приколот лист ватмана.

— Здравствуйте. Не помешал? Меня тут временно подселили. Виктор Сергеевич, устраиваюсь лаборантом.

— Не, не помешали. Вадик. А это — Джейн.

— Женя, — поправила его девушка. — Вечно ты со своими глупостями. Ладно, не отвлекайся. Вот что ты сделал с этим сечением? Разве это так надо строить? Вот, смотри…

Виктор повесил одежду в стенной шкаф, развернул свертки и принялся за трапезу. Закончив, он встал, чтобы пойти вымыть бутылку, когда в комнату влетел шустрый долговязый пацан.

— Салют, чуваки! — крикнул он с порога. — Вад, а к тебе что, родители приехали?

— Нет, это подселенный. На кафедре будет работать.

— О, добрый вечер. Геннадий. Можете просто Гена.

— Виктор Сергеевич. Можно просто Виктор.

— Слушай, просто Гена, — в разговор вмешалась Женя, — Санек когда обещал мой конспект вернуть?

— О, Евгения! — воскликнул Гена делано-трагическим голосом. — Александр не в силах сдержать обещаний, данных всем дамам. Сегодня у него пожар сердца, и он пропал вместе с конспектом до комендантского часа. Утром будет, как штык часового на посту номер один.

— Да? А мне по чему готовить?

— Слушай, но ты же и так все наизусть знаешь на «отлично». А выше «отлично» Зеленцов все равно на семинаре не поставит. И на экзамене тоже. Система оценок есть предел самосовершенствованию человека.

— Сказала б я тебе!.. А ты не отвлекайся! — обернулась она уже к Вадиму.

Виктор сполоснул пустую бутылку на кухне и поставил в пустой нижний ящик тумбочки — в верхнем расположились мыло, бритвенный прибор и зубная щетка. Он вспомнил, что так и не взял газет, и надо будет как-то обходить вопросы международного положения. «Может, по радио что-то расскажут», — подумал он. Однако из коричневого пластмассового динамика, что висел на стене, доносились только легкие джазовые мелодии. Политикой здесь явно не особо напрягали.

А ведь международное положение тут явно не такое. Значит, Франция в рейхе… у Америки колонии по всему земному шару…

Интересно, у них здесь есть в общаге красный уголок или читальня? Или вот — взять и спросить у студентов учебник истории партии, посмотреть, что и как тут трактовать положено. Отличная идея. Как это только сделать, чтобы странным не посчитали…

Но не успел Виктор закончить мысль, как в дверь опять постучали и вошел парень постарше, видимо, старшекурсник, в спортивном свитере и коричневых брюках в полоску.

— Вечер добрый. Кто из этой комнаты сегодня на дежурство?

— Я вчера был, — отозвался Вадим.

— А я — завтра, — улыбнулся Гена. — Сэ ля ви.

— А вы, товарищ…

— Я работать поступаю, тут подселен временно. Виктор Сергеевич.

— Никодимов Алексей. Извините, что сразу не представился. Вы в институте работать будете? А общественное поручение вам уже определили?

— Нет, я же еще устраиваюсь.

— Понимаете, все равно надо будет какую-то общественную нагрузку нести. Как вы смотрите на то, чтобы дежурить в Осодмиле? В нем могут дежурить и комсомольцы и нет. А то мало ли, дадут такую, к которой душа не лежит, а Осодмил — это и почетно, и за активную работу бесплатным проездом премируют.

«То есть что-то вроде народной дружины или комсомольского оперотряда, — догадался Виктор. — Ну ладно, это хоть что-то знакомое».

— А в Осодмил вступать надо или членские взносы платить?

— Нет, никаких членских взносов, только ходить на дежурства.

— Ну я не против…

— Вот, как раз сегодня и идете на дежурство.

— Подождите, а как же без удостоверения?

— Да выдадут потом удостоверение, главное, чтобы живое участие было, а бумаги все оформят.

Штаб Осодмила размещался рядом, в новом панельном доме на Ворошилова, возле школы. В бытность Виктора на этом месте построили корпус института Гипростройдормаш, а затем отдали под него и само помещение школы.

В штабе собралась в основном студенческая молодежь. На стене висел план района и плакат «Очистим город от мусора!», где бронзовый от загара культурист с красной повязкой опускал в урну пьяницу с бутылкой и сизым носом и обритого хулигана.

Старшина милиции в форме старого образца и погонах провел инструктаж, распределил народ по группам — человек примерно по пять, — назначил старших, определил, какая группа по какому маршруту обходит участок и заходит в штаб для обогрева, роздал по старшим повязки, свистки и круглые фонарики. Свистки и фонарики доставались только старшим; им также выдали снимки лиц в розыске и напомнили условные сигналы. Например, два свистка означали сбор ближайших групп, частые короткие свистки — искать ближайший телефон и звонить в штаб Осодмила или милицию. Напоследок была дана вводная обращать особое внимание на подростковые и молодежные компании на предмет выявления «бритоголовых».

«Это скинхедов, что ли? — удивился Виктор. — Откуда в пятьдесят восьмом скинхеды? Может, это что-то другое, секта какая… тоталитарная…»

Их группе досталось ходить по Орловской, по кварталам, ближайшим к пойме Десны. Старшим оказался тот самый Алексей Никодимов, что приходил в общагу набирать на дежурство. В конце 3-го Интернационала стоял временный деревянный забор, и из-за него видны были экскаваторы.

— Больницу строят, — пояснил Алексей. — Здесь будет самая большая и самая современная больница в области. А ниже, в пойме, размещают профилакторий и спортивный комплекс с дорогой к городскому пляжу и лодочной станции. Настоящий комбинат здоровья, представляете? По всей пойме весной комсомольцы высаживают парк.

«И у нас тоже высаживали, — подумал Виктор. — А потом стали приходить коммерсанты и отхватывать куски этого парка, чтобы стоял, например, гипермаркет. И деревья рубили и просто жгли тут же, не используя древесины ни на что полезное, — так проще. Что же это за порода людей такая — приходить, ухватывать у населения то, что создавалось не их трудом, чтобы изгадить, и лишь делать и делать новые деньги — будто потом их себе в гроб положат. Как оккупанты в чужой стране или татарское нашествие».

Но вслух он спросил другое:

— А вот на инструктаже про бритоголовых говорили — их что, сейчас много в Брянске?

— Да ну, что вы. Вот у нас тут разве что год назад один на третьем курсе чего-то сдвинулся. Голову обрил, орлов со свастикой в конспектах стал рисовать. Так его в управление ГБ на собеседование вызывали.

«Ого! Сурово у них тут, однако».

— А потом что с ним было?

— Да ничего. Он же осознал. Сейчас нормально учится, в баскетбольной команде за институт играет.

Ясненько… Значит, стиляг ввиду потенциальной безобидности здесь сразу интегрировали в мейнстрим молодежной культуры, как хиппи на Западе, а скинов власть почему-то круто взялась сводить на корню. Отчего так? Отношения с Гитлером? Интересно, а если бы Пентагон ракетами грозил, тут бы все бритые ходили?

В любом случае приоритет государственных интересов над личностью тут получается налицо. Хотя, судя по первым впечатлениям, это не сильно напрягает. Вот есть забор, куда конкретно нельзя, а есть куча места, где ты чувствуешь себя естественно и комфортно, — можешь узкие брюки носить, и никто в припадке усердия не будет пытаться тебя ловить и эти брюки резать, как это иногда при Хрущеве случалось. Наоборот, и в ассортименте тебе эти брюки в магазине предложат, и посоветуют, как правильно подобрать, чтобы клоуном не выглядел. Собственно, в семидесятых с хиппарями почти что так и было, разве что на военку в институте стричься приходилось и со снабжением джинсами похуже. Интересно, что здесь будет в семидесятых?

С освещением на Орловской было не так чтобы очень — редкие лампочки на деревянных столбах. А с другой стороны, что тут особо освещать-то? «Китайской стены», длинной девятиэтажки, еще не построили, сплошной частный сектор одноэтажный. Разве что старинная купеческая фабрика о двух этажах еще стоит — нижний этаж каменный, верхний деревянный, из чернеющего в полутьме сруба. Во дворе фабрики на столбе висел репродуктор — видимо, он здесь был предусмотрен на случай воздушной тревоги — и оглашал окрестности звуками марш-фокстрота.

Народу мало. В основном пацаны бегают с санками и с простенькими лыжами на валенках. Вот, кстати, кто-то из взрослых за столб держится.

— Гражданин, а вы куда направляетесь?

— Э! Э! А в чем дело?

— Патруль Осодмил. Ваши документы?

— А… я что, собственно, нарушаю… я из гостей… У нас что, спиртное запретили?..

— А куда вы сейчас направляетесь?

— Домой… направляюсь… А что?

— А где ваш дом?

— Да во… вот там… два квартала налево и прямо третий сразу.

— Сами дойти сможете?

— Ко…нечно, смогу… вот…

— Тогда идите сейчас домой и никуда не сворачивайте. Еще раз увидим у столба, придется составлять протокол о нарушении Указа — появлении на улице в нетрезвом состоянии, оскорбляющем чувства граждан.

— Все, понял, все, извините… извините… я пошел…

— Приятно иметь дело с умными людьми, — хмыкнул Алексей.

Дежурство напоминало Виктору что-то из раннего детства. Одноэтажные домики, запах дровяного дыма из печных труб, протоптанные в снегу узкие дорожки… вот только крыш под дранкой почти нет — кроют много черепицей и плоским асбошифером. Над крышами есть телеантенны — как он сразу на них внимания не обратил, — почти везде самодельные, в виде деревянного креста, на который натянута рядами медная проволока; есть и радиоантенны, «метелки».

Он прислушивался к разговорам своих спутников. Особенного ничего уловить не удалось. Говорили об игре бежицкого «Спартака», о каких-то лабораторках, о вредном Дымовиче, которого студенты летом макнули на рыбалке, о прикольном случае, когда какой-то Карась пытался списать со «шпор», сдавая какому-то Жеребко, и списал совсем не то… Вот тебе и поколение романтиков-мечтателей. Сленг тоже был понятен — все эти «чувак», «чувиха», «хилять», «рубать», «хаза», «шузы», «кайф»… Однажды только Виктору встретилось незнакомое «пончикрякаю». Причем сленг был какой-то реденький, а в разговорах со старшими вообще не использовался. Может, тут заодно и борьба за чистоту родного языка идет? Превед, кросавчеги!

Они сделали круг и вернулись греться в штаб. Там царила веселая атмосфера — одна из групп вернулась с уловом. Не доходя квартала до БМЗ, был подобран на снегу не вязавший лыка гражданин. Он был усажен на скамейку, что-то невразумительно бормотал и норовил упасть на пол. Старшина куда-то звонил по телефону и просил машину. Виктор вновь обратил внимание на то, как тепло здесь везде топят: градусов двадцать пять, наверное, в помещении.

На втором круге народу на улицах в районе Орловской почти не стало видно, детвора разбежалась по домам. Громкоговоритель у фабрики перешел на какой-то незнакомый блюз, пела актриса с голосом, похожим на Александру Коваленко, а может быть, она и есть. «Шумят листвой московские бульвары, цветы дрожат в предутренней росе…» Наверное, концерт легкой музыки.

Внезапно Алексей сделал предупреждающий жест рукой: совсем рядом, из-за посаженной в палисаднике небольшой елки, они увидели между тропинкой и черным от времени дощатым забором двух мужчин и женщину. Один, коренастый, в шапке-ушанке с опущенными, но не завязанными ушами, отбирал левой рукой у женщины сумку, держа в правой нож. Другой, помельче, в кепке не по сезону и пальто без воротника, видимо, стоял у елки на стреме, но, пытаясь прикурить, чиркал спичками, закрывая огонь ладонью, чтобы не задувало, и, видимо, поэтому не заметил приближения группы. Алексей без слов бросился вперед, к мелкому, и, пока тот не успел опомниться, двинул его левой снизу в челюсть. Мелкий беззвучно осел. Женщина дернулась в сторону; коренастый обернулся, бросил сумку и молча рванул по улице в сторону поймы.

— Сэм, за вторым присмотри! — крикнул Алексей и дунул пару раз на ходу в свисток.

Виктор инстинктивно бросился за ними, но тут же подумал, что в свои пятьдесят может и не составить конкуренции. Впрочем, осодмиловской молодежной тройке уступал и грабитель; расстояние между ним и Алексеем заметно сокращалось. «Надо отсекать», — мелькнуло в голове у Виктора; он взял вправо, чтобы уже своим видом препятствовать преступнику рвануть в сторону. Тут впереди, видимо, на свист, выскочил из калитки мужик с поленом в руке и завопил: «Держи-и!» Грабитель метнулся от него влево — в сторону Виктора.

«Вот, блин! А ножа он наверняка не выбросил…»

Виктор расстегнул куртку, полез под нее рукой, будто ища кобуру, и дико заорал:

— Ста-а-ять, я сказал! Буду стрелять!

Грабитель дернулся в сторону, и тут на спину ему прыгнули вдвоем Алексей и еще один из осодмиловцев, повалив его на снег; тут же подскочил третий. Вместе они заломили коренастому руки за спину. Виктор подошел, стараясь, насколько возможно, более спокойно дышать после пробежки, поднял со снега шапку и вернул на голову коренастого. Тот заверещал:

— Отпустите руки, больно! За что бьете? Пустите!

— Ишь ты, — хмыкнул Алексей, — артист, однако.

Из домов к месту происшествия сбегался народ, даже женщины. Виктора поразило, как люди тут же, словно по какому-то инстинкту, бросились навстречу беде, не думая о возможной опасности. В нашем свободном обществе хоть сколько ори — ни одна душа на помощь не придет, каждый сам за себя. А тут — будто в древнем племени при появлении дикого зверя, всем шоблом даже мамонта вырубят. И всего-то прошли какие-то полвека.

— Потерпевшая, посмотрите… — Алексей подвел преступника к женщине, все еще боязливо жавшейся к забору. — Этот пытался вас ограбить?

— Этот, этот! Говорит, сумку давай, а если пикнешь — убью. Он, он, паразит!

— Ладно, не волнуйтесь, сейчас пройдем в штаб, там дадите показания.

— Врет она! Врет она все! Не верьте ей! Она нас в переулок завлекла, а эти, с повязками, на нас напали! Он у меня серебряный портсигар вытащил, проверьте! Не осодмильцы они! Помогите, они меня сейчас за углом убьют!

— Вот в штабе это все и послушают. Давай, двигай. Сэм, Виктор, помогите второму подняться, а то он еще не очухался.

— А-а, суки, мусора! На понт… на понт взяли! Ты, падло, мусор… — заорал коренастый на Виктора. — Меня послезавтра выпустят, я ж тебя, падло, как колбасу…

— Мне показалось, — флегматично спросил Виктор у Алексея, — или задержанный угрожает членам Осодмила физической расправой, отягчая свою вину?

— Не обращайте внимания. Такие всегда грозят.

— Не, я буду страшно переживать. Я теперь не буду спать ночью. Целых три часа. А может быть, и три двадцать.

Шагов через десять коренастый сменил пластинку и начал умолять, чтобы его отпустили. Он рассказал про больную мать, про какие-то страшные карточные долги уголовникам, которые он должен был немедленно отдать, иначе его убьют, что только это толкнуло его на путь преступления, которого он не повторит больше никогда в жизни. Мелкий, не обладая ораторским даром, просто дергался и всхлипывал.

…Дежурство закончилось около десяти. В общагу, как и предсказывал Гена, Александр не вернулся, а сами Гена и Вадим сидели за столами и что-то зубрили. Девушек в это время, видимо, водить не разрешалось.

— Ну как дежурство?

— Спасли прекрасную леди от банды разбойников, — отшутился Виктор. Он решил, что надо отдохнуть и осмыслить всю эту кучу событий. — А учебника по истории партии у вас тут случайно нет?

— В смысле, старого, что ли?

— Ну можно не совсем нового… без последнего съезда…

— Так это… теперь не учебник по истории партии, а по истории советского государства и политической борьбы. У нас же две партии.

«Опять влип».

— Да, точно… это меня чего-то после дежурства клинит. Краткий курс-то это еще когда издавался… Надо отоспаться.

«Действительно, надо сначала газет купить и в книжный — я что, его пропустил утром, кстати? А то спрашиваю невесть что… Стоп. Две партии. Так у них теперь, в довершение ко всему, и система двухпартийная? Не-эт, тут надо осторожно…»

— А зачем вам политистория-то? В агитаторы еще записали?

— Нет, просто завтра идти регистрироваться, вот и боюсь — вдруг чего спросят, а от волнения попутаю.

— А вы никогда раньше не регистрировались?

— Нет.

— Ну и не думайте. Там про это не спросят.

Эту ночь Виктор спал без снов, словно бы сразу провалившись в какой-то клубящийся сумрак. Утром его поднял звонок Вадимова будильника. Сегодня надо было идти на эту самую загадочную регистрацию, к которой все так легко относились, но никто ничего путного так и не сказал. И самое интересное, никто не сказал, какие туда нужны документы. Вернее, что туда вообще какие-то документы нужны. Виктору, привыкшему как к советской, так и к постсоветской бюрократии, все это представлялось весьма странным: в его реальности число бумажек и требуемых справок только росло, и они приобретали все более немыслимые формы по мере попыток их упразднения.

Взглянув на время, он тут же бросился одеваться и поспешил на Орджоникидзеград. Был шанс пройти через проклятую дверь в то же самое время. Застегиваясь на ходу, Виктор проскочил мимо вахтера и быстрым шагом рванул по улице в сторону ДК БМЗ. Ах да, БМЗ, как он узнал, называется «завод Профинтерн». Станция возле него — «Красный Профинтерн», а название завода, наверное, сократили, ну и черт с ним, главное — успеть на станцию, может быть, это разом решит проблемы и с регистрацией, и со всем. Жаль, паспорт, российские деньги и мобила остались в тайнике, ну это не самая большая беда — паспорт выдадут, в том мире есть кому подтвердить, деньги не последние, а мобилу купим…

Точно по времени Виктор прошел в те же самые двери. Внутри ничто не изменилось. Тот же песочного цвета зал, та же уборщица, пара пассажиров. Он для верности походил еще несколько раз взад-вперед. Бесполезно. На путях громыхали товарные вагоны, которые тащил маневровый паровоз, под фонарями искрился снег и пахло углем. На Вокзальной, на площади у станционного здания, стояли сани-розвальни с лошадью. Виктор плюнул и пошел по перрону в сторону переезда — за ним по Ленина располагались милиция и паспортный стол.

Виктор обернулся и увидел девушку лет двадцати, которую по внешнему виду в его время определили бы в категорию «блондинко». Из-под круглой зимней шляпки выбивались светлые завитые волосы, одета она была в короткое зимнее пальто кирпичного цвета с большими красными пластмассовыми пуговицами, из-под которого виднелось синее платье с крупной плиссировкой — надо полагать, сейчас это было модно, хотя и не совсем соответствовало погоде.

— Здравствуйте, Виктор Сергеевич! Я — Вэлла, подруга Жени. Она мне о вас рассказывала. Вы поступаете на работу. Приказ уже подписали? Я слышала, вы участвовали в задержании грабителей. Это, наверное, было очень страшно? Я жду вашего рассказа. А вы тоже читали книгу про Интернет? У нас все ее обсуждают. Скажите, а вы верите в машинный разум?

Виктор попытался пробиться сквозь этот внезапно обрушившийся на него поток коротких предложений, но тут в торговый зал вышла женщина средних лет в синей вязаной кофте и громко сказала:

— Товарищи покупатели! Магазин закрывается на прием товара. Кто не успел сделать покупки, ждем вас в любое время с десяти до семи вечера…

— Ну вот, как всегда! — патетически воскликнула Вэлла, повернув голову в сторону плаката «Книжная лотерея — покупатель всегда в выигрыше», продемонстрировав Виктору прическу сбоку. — Вы куда идете, в общежитие? Я тоже. Я живу в левом крыле, в комнате Жени. Не стесняйтесь, можете к нам заходить. У нас есть проигрыватель, и мы часто слушаем джаз. Вы любите джаз? Сейчас все его любят. Джаз — это так стильно…

Они с Вэллой вышли на Комсомольскую. Виктор перебил ее вопросом:

— Вэлла… интересное имя. Вы, наверное, из Прибалтики?

— Нет, я вообще-то Валентина. Но в этом нет романтики. Сейчас все придумывают друг другу интересные имена. Поэтому для друзей я Вэлла…

«Ник взяла», — машинально проскочило у Виктора.

— А вот у вас все просто, — продолжала Вэлла aka Валентина, — ваше имя почти не надо менять. Например, Викто́р. Можно, я буду звать вас Викто́р?

— Конечно, можно. А почему вы считаете, что Валентина — это неромантично? Вдруг так будут звать первую женщину-космонавта?

— А вы романтик! Вы читаете фантастику и мечтаете о покорении межпланетного пространства. Угадала? Только в отряде космонавтов пока женщин нет. Их всех по ящику показывали. Говорят, первый полет человека в космос будет очень трудным. Вы верите, что все пройдет успешно?

— Несомненно. Когда увидел мобильник, я понял, что наука может все.

— Мобильник? Это что-то новое?

— Ну это я так называю… Знаете телефон, который можно носить с собой и звонить по радиосвязи?

— Это АРТы? А вы интересный человек! Вы придумали новое слово — «мобильник»! Надо будет сказать подругам. Вы часто придумываете новые слова? Ой!

Виктор схватил Вэллу за локоть, поскольку она уже хотела шагнуть на мостовую прямо под приближающийся «фольксваген».

— Спасибо… — пробормотала девушка и расплылась в улыбке.

— Надо быть внимательней. Перейдем улицу — тогда и поговорим. А то вон еще и трамвай идет.

На другой стороне Вэлла продолжила щебетание:

— А вы будете реабилитироваться? Сейчас многие реабилитируются. Тогда можно пойти на преподавательскую работу. А там дают кредиты на квартиру в сталинке. Вы знаете, как быстро сейчас строят сталинки? По Ленина и Джугашвили будут застраивать до Литейной…

— Ну чтобы меня реабилитировали, надо меня сначала осудить. А меня никто не осуждал. Ни здесь, ни в других местах.

— Тогда вам надо быстрее восстановить паспорт. У меня много знакомых. Некоторые из них могут помочь ускорить. А семью вы собираетесь сюда перевозить?

— Я бы перевез. Но, к сожалению, жизнь так сложилась, что у меня сейчас ни семьи, ни родственников, ни даже знакомых, которые смогли бы засвидетельствовать, что я — это я. Поэтому не совсем пока представляю, как хлопотать о паспорте.

— Надо подумать. Но это исправимо. Сейчас все можно сделать через знакомых. В нашей стране человек не бывает одиноким. Главное — иметь цель. У вас есть цель?

— Ну пока у меня очень скромная цель — как-то устроиться, обосноваться…

— Это ничего. Человек устраивается, пускает корни, налаживает личную жизнь. Тогда у него появляются новые цели. У вас еще все впереди. Вы должны двигаться. Вы любите книги, значит, у вас есть перспективы и мечты. А их надо реализовывать.

Так, разговаривая, они свернули в решетчатые ворота и подошли к дверям общежития.

— Ну мне вот в то крыло. Не надо, не провожайте меня… Но будет свободное время — заходите. Вам нельзя замыкаться в себе.

— Вы приглашаете к себе незнакомого человека?

— Но мы же уже знакомы! — удивленным голосом воскликнула Вэлла. — И потом, Женя о вас рассказывала. Вы дежурите в Осодмиле. Вы просто в душе очень скромный и застенчивый. Не надо так стесняться. Наша комната — двадцать восемь. Бай-бай!

Она помахала рукой и упорхнула в женскую половину. Виктор показал вахтерше пропуск и направился в свою комнату. Надо было еще сходить за продуктами и что-то приготовить к вечеру.

Виктор уже закончил трапезу и укладывал вымытую посуду в тумбочку, как в дверь ввалилась знакомая компания его соседей по комнате — кроме Александра, который не пришел и к утру и который оказался стеснительным на вид темноволосым парнем в круглых очках, отдаленно напоминавшим Глена Миллера.

— А, Виктор Сергеевич! Здравствуйте! Обживаетесь? Ну как тут вам у нас?

— Да знаете, неплохо. Порядок тут у вас, смотрю, общага чистая, никто не зашибает…

— О, у нас мужской союз. Напомни, Вадим!

— Не пить, не курить, не выражаться без крайности, быть стильными.

— Вот. Пить спиртное — это не стильно.

— А стильно что сейчас пить?

— Ну стильно пить, например, легкие коктейли, зурбаган, джусы… Пили джусы?

— Это соки такие с мякотью? Пробовал. Хорошая штука, полезная. А зурбаган — это что?

— А это… ну, слышали, американцы кока-колу пьют? Вроде этого, но лучше.

— Понятно. Пить джус, слушать джаз.

— Вы тоже слушаете джаз? Лес Пола, Глена Миллера, Армстронга?

«Да я «Смоков», «Эрапшн» и «Бони М» в твои годы слушал», — подумал Виктор, но вслух говорить не стал.

— А что же вы думаете, наше поколение такое отсталое? «Мистер Сэндман, гив ми э дрим…»

— О, вы «Сэндмана» знаете? А мы как раз его репетировали. У нас вся комната в студенческом джазе. Я ударник…

— Он герой свингового труда.

— Ладно. Вадим — сакс, Александр — тромбон. А вы на чем-нибудь играете?

— Нет, к сожалению, не научился.

— А рок-н-ролл танцевали?

— Ну акробатический рок-н-ролл я сейчас вряд ли осилю, а что-нибудь попроще, вроде твиста…

— «Зе твист»? Тот, что у Джо Кука?

— Какой Джо Кук? — перебил разговор Александр. — Это Пахмутова до него первая написала песню в стиле «зе твист»! «Машинист» называется. «Ночь впереди… пап-паба-паба, снег на пути… пап-паба-паба…» Переписать бы на магнитку и ноты подобрать… Вот такой номер был бы! Твист впервые в Бежице!

«У Пахмутовой «Машинист» теперь твист? Да еще и первый в мире? Ну ничего себе! Ладно, сейчас мы посмотрим насчет продвинутости…»

— А я вот недавно тоже один твист как-то раз слышал. Только не знаю, кто автор.

— Что, еще один твист? А мелодию и слова не помните?

— Ну я, конечно, не Армстронг, но попробую напеть. Шуточная песенка. «Жил да был черный кот за углом, и кота ненавидел весь дом…»[3]

…Через несколько минут они уже всей комнатой орали:

— Вещь! Это же шлягер, чуваки! — Гена чуть не прыгал от радости. — Отец, ты же титан легкого жанра! Почему я не слышал этого раньше? Слушайте, ноты, надо срочно ноты подбирать. Я чувствую, скоро это запоет вся страна. Обязательно, обязательно с этим надо быть на комсомольском фестивале биг-бэндов. Ту-та-татара-та, та-тарата, та-тарата!..

— А комсомольский актив пропустит? — осторожно осведомился Виктор, помня, какая шумиха поднялась во времена его детства вокруг этого бедного животного, появившегося на свет благодаря талантам замечательного композитора Юрия Саульского и поэта Михаила Танича.

— Актив не пропустит! — заорал Гена. — Он оторвет с руками! Шлягерами мы уводим молодежь из подворотен в витамин-бары!

«Оригинальненько. Значит, переключают с зависимости от водки на зависимость от музыки… или что-то в этом роде… ну а зависимость от музыки, как это… организуют и направляют? Нет, скорее смотрят, чтобы это не принимало только уродливых форм…»

— Ну мало ли. Вдруг какие перестраховщики могут быть.

— А, ну конечно, иногда бывает. «Это партия будет решать, кто футурист, а кто педераст…»

— Чего-чего?

— Да это же из молодежной комедии Рязанова «В джазе только комсомольцы». Не смотрели?

— Да вот как-то не удалось выбраться, хотя хотелось. Все-таки Рязанов.

— Ото ж! У него, конечно, всего два фильма пока, но зато каких! Ильинский, оркестр Рознера, и Гурченко поет с самим Армстронгом! Он же специально приезжал, чтобы сняться в этом фильме! Это же наши, советские «Поющие под дождем»!..

«Обалдеть, — в который уже раз повторил про себя Виктор. — А на кого же намек с футуристами? Неужто и здесь Никита Сергеевич отличился?»

— И вообще, чуваки, как это клево, что мы при социализме! Вот в «Поющих под дождем» талантливая актриса должна выступать на вечеринках и продавать свой голос по контракту. А у нас вон Сюзанну с потока паровых турбин уже на городском радио записали. А вы как думаете?

— Конечно. При капитализме культура для масс превращается в шоу-бизнес, и основным мерилом становится прибыль с концертов и продаж записей. Кланы дельцов от шоу-бизнеса берут под полный контроль радио и телеэфир. А успех звезд зависит не столько от таланта, сколько от того, сколько денег вложат в раскрутку.

— Раскрутку?

— Ну да, это начиная с рекламы и кончая распространением разных грязных историй в прессе, чтобы привлечь внимание к той или иной звезде низменными инстинктами толпы. Представьте себе такие заголовки в светской хронике: «Известному актеру разбили лицо», «Муж известной актрисы сгорел в солярии», «Кинозвезда больше не встречается с принцем», «Поп-звезды продавались по дешевке»…

Троица дружно заржала, что в первые секунды повергло Виктора в некоторое изумление. Заголовки он взял с Рамблера.

— Виктор Сергеевич, вы, наверное, по «Крокодилу» судите. Но ведь там не все надо принимать всерьез. Как же Дюк Эллингтон, Каунт Бейси, Бенни Гудмен, Диззи Гиллеспи?

— Бинг Кросби, Фрэнк Синатра, Элвис Пресли… — дополнил Вадим.

— Это же таланты, их любят за то, как они это делают!

— Конечно, вы правы, я только для примера негативную сторону привел, — попытался оправдаться Виктор.

— Вообще интересно, — продолжал Вадим. — Вот вы, Виктор Сергеевич, родились до революции, при капитализме. Как вы его себе помните и представляете? В сравнении с нашим обществом?

— Вообще-то я его смутно помню. Могу только примерно судить, как бы он сейчас выглядел.

— Да хоть так. Мы же его вообще только по книгам и фильмам знаем и еще рассказам.

— Ну что можно сказать… Конечно, в нем бывают подъемы, но есть и глобальные мировые кризисы, когда падает производство. Хозяин, несмотря на законы, или даже ме… управляющий может уволить любого, и вообще смотреть на работников как на быдло. Ну не везде, конечно, люди есть разные, но такое свободно может быть. Считается нормальным работать по девять-десять часов или на нескольких работах, чтобы как-то устроить жизнь. Люди кончают институт и не знают, смогут ли работать по специальности, часть не находит работы, такие могут спиваться, садиться на наркотики, попадать в криминальные группировки. Не все, конечно, поголовно. Но есть организованные преступные группы, они участвуют в переделе собственности, могут убить любого человека, если им за это заплатят, они могут подкупать чиновников, судебную власть, правоохранительные органы. Могут похищать людей, например женщин, и продавать их в сексуальное рабство, в бордели, могут похитить человека на органы для пересадки…

— Извините, Виктор Сергеевич. Я понимаю, наверное, до революции вы росли в бедной рабочей или крестьянской семье, детство трудное, и любить старый режим вам не за что. Но и время-то изменилось! В рейхе, в Германии, давно нет уже безработицы, как и в Австрии, в Италии, Франции, Чехии, почти нет. А какие там эти… организованные преступные группы? Да там такую группу сразу же гестапо выявит и в концлагерь! В Америке безработных направляют в Трудовой легион, они получают заработки на стройках в колониях. В Японской империи система пожизненного найма, система самурайской верности фирме. Кризисов тоже нет, капстраны сейчас используют разные системы планирования. Вы слышали про Окито, Шахта, Гэлбрейта?

— Конечно, слышал, — сказал Виктор совершенно честно и откровенно.

— А зачем же вы тогда говорите как пропагандист начала сороковых?

— Ну еще немного, и вы меня убедите, что капитализм — это тоже хорошо.

— Да ну… Там есть другое — колониализм, расизм, нацизм, религиозная дискриминация, массовые репрессии коммунистов, преследования швинг-югенда… Но чтобы колониальная держава у себя дома такое устраивала — не бывает такого, это бред просто. Зачем?

— Правильно, бред! Поэтому такого капитализма у нас никогда не будет. Народ не допустит. Вот, Вадим, вы можете представить себе войну России с Грузией?

— Чего? Тьфу, так это вы тут нас разыгрывали! А я-то… Здорово, и с таким серьезным видом…

— Ну так!.. Может, стоит тоже какой-нибудь фантастический роман писать?

«Бред… Когда попал сюда, я думал, что этот мир — бред, галлюцинации. А может, действительно бред — это то, что было раньше? Девяностые, развал страны, межрегиональные конфликты, ОПГ, терроризм — бред? Неужели человек, разумное существо, не может устраивать свою жизнь без этих мерзостей? И ведь не вчера с дерева слезли — такая история, культура, опыт… Или наше общество может обойтись без этого только в бреду?..»

Ход мыслей Виктора прервала распахнувшаяся дверь, в которую буквально влетели, сияя ослепительными улыбками, Джейн и Вэлла.

— Салют, мальчики! Забыли, что сегодня по ящику «Звездный вечер»? Айда смотреть!

В помещении красного уголка на почетном месте, на тумбочке, похожей на пьедестал, возвышался ящик темного цвета размерами немногим меньше навесного кухонного шкафа, под названием «Прогресс», с 40-сантиметровым экраном и четырьмя ручками, выпущенный, судя по виду, лет шесть назад. Студенческий народ с гоготом и шумом валил по коридору, собираясь со всех этажей общаги, слышался смех и громкие разговоры, некоторые тащили из своей комнаты дополнительный стул или два, для себя и подруги. На входивших шикали. Кто-то открывал за занавеской форточку, чтобы не было духоты. Свет уже был притушен; горело только массивное литое двухрожковое бра на задней стенке, и внизу пьедестала светилась красная звездочка стабилизатора, мерно гудящего в ожидании прогрева ламп. «Давайте, давайте сюда, мы для всех тут места заняли», — потянула Виктора за рукав Вэлла. Они уселись; Виктору досталось предпоследнее справа место, а на последнее села Вэлла, повернувшись к нему в четверть оборота и положив ногу на ногу; при этом край халатика как бы небрежно съехал вверх, частично обнажив правое колено. Пока грелся кинескоп, Виктор узнал от нее, что передачу придумал режиссер Иосиф Яцкевич, который бежал в СССР из восточных земель рейха от фашистов и теперь работает на Шаболовке «и вообще ведет еще несколько интересных программ». В это время послышался комариный писк строчной развертки, из динамиков полилась веселая мелодия, экран начал светиться, и на нем появились поющие дуэтом Миронова и Менакер.

— Только началось! — зашептала Вэлла, наклонившись к уху Виктора так, что он чувствовал ее дыхание на своей щеке. — Смотрим, кто сегодня будет!

Передача действительно оказалась ближе к европейским традициям индустрии развлечений, чем к американским, и с первых секунд показалась Виктору синтезом «Голубого огонька» и «Кабачка 13 стульев». Студия была оформлена наподобие этакого авангардного кабаре со столиками и сценой; пока ведущий приветствовал зрителей, камера обходила зал и показывала сидящих.

— Лемешев, девочки, Лемешев будет! — восторженно взвизгнул женский голос в передних рядах. — И Канделаки, видите столик у колонны!

Смысл передачи, как объяснила Виктору в то же ухо Вэлла, состоял в том, чтобы «показывать звезд». Причем в число звезд попадали не только звезды эстрады и кино, но и другие знаменитости, национальные герои, интересные исторические персонажи, изобретатели, передовики производства, композиторы, поэты и так далее. Номера артистов чередовались с рассказами об интересных эпизодах жизни знаменитостей и юмористическими миниатюрами, которые разыгрывали «завсегдатаи» кабаре.

После Ружены Сикоры, например, выступил герой труда с БАМа, который рассказал, что вначале попал на стройку в качестве заключенного, потому что с малолетства по глупости был карманником. Тогда он думал, что жизнь кончена, но после отбывания срока встретил одну девушку, влюбился в нее, остался в качестве вольнонаемного, выучился работать на мостоукладчике и стал добиваться рекордной выработки. С девушкой они поженились, и поначалу он просил ее следить за ним, чтобы, если он вдруг по привычке вдруг машинально начнет лезть к кому-то в карман, била его по рукам; так он от воровства и отучился. «Помните, что всегда, из самой глубокой ямы, куда жизнь вас закинет, есть выход наверх, и можно подняться до уровня звезд…» После него Райкин разыграл миниатюру о чиновнике, который так пытался угодить начальству, что сам себя уволил. Потом Щукин спел «Неверность» на английском. Старейший авиатор Арцеулов рассказал, как он, еще до революции, выполнял первый в мире штопор, а затем попросил Лемешева исполнить «Пшеницу золотую». А еще дальше Тарапунька и Штепсель показали довольно язвительно трудности неорганизованных курортников в Крыму.

— Это Бахнов им написал! — прокомментировала Вэлла. — Слышали такого? Ну тот, что сочинил песню про студентов. «В свободную минуту Бог создал институты…»

«Бога нет», — машинально отметил про себя Виктор и тут же понял, что агитация на трамваях действует незаметно, но эффективно.

— А теперь, — улыбнулась во весь экран миловидная дикторша, — в преддверии Дня Советской Армии вспомним: кто же подарил нашим защитникам знаменитый во всем мире автомат АКМ?

«Калашников…»

— Коробов! Конечно же Герман Коробов! И сегодня он с нами на звездном вечере!..

«Все смешалось в доме Облонских, — растерянно подумал Виктор. — Как же мы теперь без Михаила Калашникова, это же наш бренд национальный, как Кольт для Америки. Хотя все закономерно — Великой Отечественной не было, танкист Калашников, изобретатель прибора для измерения моторесурса, не попал в войска, не был ранен под Брянском и не придумал своего первого автомата, который был тут же забракован. И еще надо было, чтобы эта первая неудача не остановила Калашникова и он стал думать над другим автоматом, который и покорил мир…»

Тем временем Коробов показал рыцарский меч, который ему прислал Хуго Шмайссер, с дарственной надписью: «Достойнейшему из соперников». В ответ Коробов пожелал, чтобы боевое оружие советских и германских конструкторов соперничало и одерживало победы только на стрельбищах и полигонах. Виктора это немного успокоило: меч от Шмайссера — это тоже не хухры-мухры. Автомат Коробова… пусть будет Коробова. Интересно, а что с Калашниковым? Такой талант ведь должен как-то пробиться.

— Дорогие друзья! Знакомый, наверное, каждому из нас композитор Оскар Фельцман и молодой поэт Андрей Вознесенский специально для нашей передачи написали песню «Первый лед», и сегодня мы ее впервые вам представляем!

Оркестр начал блюзовое вступление, и из-за одного из столиков поднялся Николай Никитский — тот самый, который пел про пчелу и бабочку в «Зимнем вечере в Гаграх». Покачивая рукой в такт мелодии, он забрался на эстраду и подошел к микрофону:

У Никитского эта песня получалась какой-то трогательной и непосредственной, без дворовой приблатненности, надрыва; незамысловатая история почти детских чувств, первого обмана… Скорее, у него получился романс, чуть с оттенком жестокого, но пропитанный таким образным сопереживанием героине, что Виктор представил себе нарисованную в песне картину с яркостью видеоклипа — холод, замерзшие стекла в будке и лицо с большими, полными слез глазами.

«А разве Вознесенский написал не в пятьдесят девятом? Впрочем, более странно, что он написал точно так же. Сейчас бы еще для полного кайфа «Сиреневый туман». В исполнении Бунчикова…»

Но «Сиреневого тумана» так и не исполнили. Зато были очень хорошие степисты, Козин, который, «по присланным на телевидение многочисленным просьбам зрителей» спел под гитару «Дружбу», и, что опять удивило Виктора, были советские герлс, то есть балет из Московского мюзик-холла, с которым спел и станцевал Канделаки. Песенка была про почтальона, а герлс были в коротенькой форме почтовых работников.

Передачу закончил звонкий голосок Нины Дорды, исполнявшей финальную песню, в красном уголке зажгли свет и заторопились к выходу; какой-то парень выключил телевизор. Народ расходился. Вэлла потянула Виктора к окну в вестибюле.

— Еще минут пятнадцать до отбоя. Посидим? — Она вспорхнула на подоконник, вновь заложив ногу на ногу, стараясь с профессионализмом манекенщицы подчеркнуть достоинства халатика, застегнутого сверху донизу. «Мне такой же, но с перламутровыми пуговицами»[4], — почему-то вспомнилась фраза. Виктор прислонился к стене.

— Я смотрю, у вас тут со снабжением одеждой неплохо.

— Кстати, это я сама шила. У нас в комнате машинка. Вам нравится?

— Великолепно.

— Вы находите? У нас многие сами шьют. Мода меняется очень быстро…

За окном холодало, и первые рамы затягивались перьями льда. Оказалась, что Вэлла из Клинцов, что в вуз пошла после техникума, учится на механико-технологическом («Станки-автоматы — это сейчас так прогрессивно!») и собирается после вуза попасть на Профинтерн и продвинуться в ОГТ.

— Ну все. Пора. — Вэлла на мгновение сложила губы бантиком. — Пока!

Она упорхнула. В вестибюле тоже начали гасить свет, оставляя только дежурный. Виктор вернулся в свою комнату; верхний свет был погашен — насколько он понимал, согласно распорядку, — однако на столах горели конторские настольные лампы с металлическими абажурами; его соседи готовились к занятиям. Виктор не стал мешать им разговорами, тихо расстелил постель и лег спать.

Утром опять было морозно. Солнце пыталось пробиться сквозь седую пелену со стороны «Соловьев». Маленький карболитовый репродуктор на стене весело мурлыкал: «Заря встает, дорога вдаль ведет…» Виктор обрадовался, что и этой знакомой с детства песни флуктуации истории не коснулись.

Вообще интересно, почему здесь изменилась история? И почему недавно? Почему не во времена монгольского нашествия? Или польско-литовского ига? Или вообще до момента основания Брянска: вот не основали бы здесь города, и попал бы он, Виктор, сейчас просто куда-нибудь в зимний лес. Хотя нет: здесь место удобное, так что все равно какой-нибудь Брянск должен в это время быть. Или поблизости. Может, захолустный городок, потому что железную дорогу через него не провели. А может, наоборот, столичный, и стояли бы здесь высотные здания и древняя крепость. А то и вовсе древние храмы индийские.

Виктор опять постарался выйти пораньше и до работы сбегал на вокзал. Бесполезно. Никакого перехода во времени. Может, обратно надо в другой час проходить? А может, точка перехода уже вовсе не здесь? И вообще если постоянно маячить тут каждое утро — то, как в «Золотом теленке», «скоро ваши рыжие кудри примелькаются». С такими мыслями он перешел обратно мостик и двинулся назад к институту.

К старому корпусу уже ручьями стекался народ, репродуктор над входом выводил нетленную «Милонгу» Ежи Петербургского, он же автор не менее нетленного «Утомленного солнца». Виктора вначале немного покоробило: «Милонга» его поколению больше была известна как «О, донна Клара», по фильму «Судьба человека», и звучала она там в фашистском концлагере. Впрочем, рассудил он, здесь нет ни фильма «Судьба человека», ни самой повести, так что для местных это просто винтаж, ретро.

На кафедре его представили преподавательскому составу как нового старшего лаборанта, вместе с новой секретаршей, которая приступала к работе в этот же день. Секретаршу звали Зинаида Семеновна, на вид ей было не больше тридцати пяти, и ее взяли временно на место ушедшей в декретный отпуск. Виктор непроизвольно отметил для себя, что она отличалась от других дам на кафедре какой-то особенной спортивностью, превосходящей необходимость просто поддерживать стройность фигуры, облаченной в строгое полушерстяное платье-костюм коричневого цвета, с прилегающим жакетом, доверху застегнутым на частые пуговицы. Из-под столь же прилегающей юбки длины миди лишь частично виднелись икры с развитыми, как у цирковых акробаток, мышцами. Интересно, для чего кафедре секретарша-акробатка? Впрочем, возможно, ей тоже надо было просто где-то устроиться на первое время — а там видно будет. Да и строгий у нее имидж какой-то. Вон, к примеру, такая же молодая доцент — Синькова, кажется, ее зовут Вера Михайловна, — та вот в более демократичном шелковом платье, рукава вязаной кофты выше локтя открыты, какая-то более своя она по виду. Ладно, не время зацикливаться на секретаршах, сейчас надо постараться запомнить, ху здесь из ху и как кого зовут, чтобы не путаться и знать, к кому с чем обращаться.

Но долго знакомиться не пришлось. Затрещал телефон, кто-то поднял трубку: «Да… да… конечно, да!.. сейчас там… все», — и Виктор услышал, что на проходную пришел грузовик с вычислительной техникой. Разгружать направили лаборантский персонал, сняли с занятий нескольких студентов, и вызвались трое преподавателей. Грузчикам из АХЧ не доверяли: «Им только доски на лесопилке грузить».

В лабораторном корпусе нашлась рабочая одежда — стеганые фуфайки, похожие на зэковские, и брезентовые рукавицы. Во двор въехал трехосный грузовик, похожий на 150-й «ЗиС», длинной зеленой мордой капота чем-то напоминавший крокодила. Тарасов лично сигналил руками, показывая шоферу, как точнее подогнать машину к подъемнику — площадке у стены, которая тросом поднималась по наклонным уголкам к окну второго этажа лаборатории. Студенты полезли в кузов под брезент и загремели засовами борта.

Машина была привезена в разобранном виде упакованной в деревянные ящики армейского вида, за исключением больших, окрашенных серой эмалью стоек: их, чтобы не поцарапать, обшили, как мебель, деревяшками и проложили колбасками из ткани, набитыми отходами ваты. Несколько человек снимали эти ящики с машины так осторожно, как будто это были неразорвавшиеся снаряды, и тащили на подъемник; на верхней площадке их принимали и так же осторожно перетаскивали в будущий машинный зал. Зал был еще пустым, и только на его стенах, крашенных по рекомендации гигиенистов салатовой масляной краской, местный талант из студентов разместил для разнообразия несколько фресок в абстрактном стиле; Виктор узнал, что из-за этих фресок на кафедре зал окрестили Марсом.

Судя по оборудованию, машина была аналоговая. Виктор усмехнулся — когда-то, будучи студентом, он помогал утаскивать похожие списанные АВМ с кафедры на свалку; теперь же, спустя много лет, он вновь таскает их, чтобы установить. История пошла наоборот.

…Когда последний ящик был со всеми предосторожностями и криками «Левей!», «Заноси!» и «Сюда, сюда подавай!» пристроен «на Марсе», Тарасов объявил перекур. Блоки не распаковывали — они должны были отогреться и отпотеть. Виктор со студентами, грузившими снаружи, развесили фуфайки сохнуть на батареи в нижнем зале.

— А неплохо, однако, вас тут снабжают, — заметил он студенту, которого приятели звали Джин. — Машину вон выделили.

— Ну так… — пробасил Джин, шевеля коротким пушком над губой. — Этот проект экспрессов-городов сам Берия курирует. Лично. А еще он атомные станции курирует, космические ракеты, цифровые машины и электронику на тонких пленках.

«Электроника на тонких пленках — это, наверное, микросхемы, — рассудил Виктор. — Ну что ж, довольно логично. Ракетно-ядерное оружие, для него нужны компьютеры, а для них — микросхемы. Все связано с оборонкой. А вот скоростные поезда, индустриальное домостроение и линейная застройка при чем? Чтобы научить ГО быстрее восстанавливать? Ну так это после войны, а при нападении основная задача — эвакуация и рассредоточение…»

Виктор хлопнул себя по лбу.

«Какой же я дурак… Это и есть эвакуация и рассредоточение. Города распределяются сетью вдоль коммуникаций, чтобы снизить ущерб от оружия массового поражения. Если раньше было достаточно нанести удар по крупным промышленным центрам, то при разрушении части сети целые участки возьмут на себя функции поврежденных. Тот же принцип, как и в сети Интернет… Вот почему Берия лично этим занимается».

Подошедший Тарасов направил студентов обратно на занятия — кроме двух вечерников, которые были устроены лаборантами. Теперь задача была в том, чтобы сначала сверлить в деревянном постаменте отверстия под шурупы, а потом этими шурупами крепить кронштейны, направляющие по заданной кривой стальную полосу, — она имитировала рельс. В шкафу с инструментами дрели не оказалось; один из лаборантов вспомнил, что ее вроде бы относили наверх. Виктор решил сходить за ней сам, в порядке ознакомления с хозяйством. На второй этаж вела крутая стальная винтовая лесенка. Подойдя к ней, он услышал частый стук каблуков по стальным ступеням и решил пропустить встречного. Из-за изгиба перил стальной улитки показалась Зинаида Семеновна; она, торопясь, почти бежала вниз, держа в руках какую-то толстую картонную синюю папку с белыми тесемками. Не доходя до площадки ступеней пяти, она вдруг оступилась и неминуемо упала бы, если бы Виктор не бросился навстречу и не подхватил ее.

— Спасибо… Извините, вечная привычка спешить… Я там не сломала каблук?

Опираясь на плечо Виктора, она другой рукой сняла туфлю и внимательно ее осмотрела.

— Фух, вроде все в порядке, — сказала она, водворяя туфлю на место. — Эта мода не для таких лестниц. Интересно, а в брючном костюме и туфлях на низком каблуке я тут не буду странно смотреться?

— А как нога? — осведомился Виктор.

— С ногой все в порядке. Когда-то я занималась парашютным спортом. Прыгала с вышки в парке и даже один раз с самолета Осоавиахима в Бордовичах.

— Не страшно было?

— Я закрыла глаза, и меня вытолкнули. А вы тоже сегодня первый день?

— Да. Кстати, хотел спросить: здесь по этому поводу принято проставляться или что-то в этом роде?

— В обед будут пить чай.

— Чай, в смысле…

— Никакого смысла. Чай в смысле чая. Разве вы не читаете газет?

— Стыдно признаться, но есть такое упущение… Значит, сладкое за мной. Сладкое в смысле сладкого, а не горького.

— Слушайте, да вы просто галантный кавалер…

— Захвалите, Зинаида Семеновна.

— Давайте просто Зина. Знаете, непривычно, когда время идет: все время Зина, Зиночка, Зинуля… а теперь вот Зинаида Семеновна. Не будем форсировать.

— Тогда я просто Виктор.

— А у меня, Виктор, есть свежий краснодарский чай…

Тут дверь с улицы распахнулась, и в помещение влетела раскрасневшаяся от легкого мороза Вэлла.

— Викто́р! Вы здесь? Как первый день? Мы тут шли мимо, и я решила заскочить. Говорят, вам привезли машину. Вы ее мне потом покажете? Электронные машины — это так прогрессивно! Ученые спорят, могут ли они мыслить.

— Могут ли мыслить ученые?

— Вы шутник! Конечно, машины. Покажете, да? Я убегаю на лекцию. У вас ворот завернулся. — И она быстро подправила Виктору ворот рабочего халата. — До вечера! — сказала она, уже вылетая за дверь.

— Извините, Виктор, а это…

— Вэлла. Подруга подруги соседа по комнате.

— А-а… Слушайте, а чего хочет от вас эта Вэлла?

— Скорее всего, стать вдовой профессора.

— Да? Думаю, ей придется ждать долго.

— Ну я тоже надеюсь…

— Знаете, Виктор, просто я, наверное, не совсем понимаю иногда нынешней деловитости и раскованности. Вот так вот раз-раз, а потом всякие сплетни идут, а тем более если, скажем, у вас семья…

— У меня нет семьи. Точнее, была семья, были дети, и все это в одночасье потерял. Так жизнь обернулась.

— Простите… Я не хотела причинить вам боль…

— Ничего, все нормально. Надо жить.

— Да… У меня тоже была семья. Точнее, почти была. Я вышла замуж, детей еще не успели завести, мужу дали хорошую должность на стройке… это на Урале… Ну вот, а там еще был нулевой цикл, все только закладывали, он поехал, сказал, что скоро коттедж получит, тогда чтобы и я туда выезжала. Ну потом получаю письмо, пишет, что встретил другую женщину, что счастлив и просит развода. Я не стала отказывать… Да, я вас, наверное, отвлекаю?

— Все нормально, я наверх за дрелью.

— А я вот тут с черновиками, дали перепечатать. Ну ладно, увидимся в обед!

…Вдоль лабораторного корпуса шли сквозные застекленные галереи, по которым можно было пройти в торец старого корпуса, выходящий на Джугашвили. Вэлла же в перерыв, видимо, чесанула прямо через двор. Ну и шустрая!

В начале обеда Виктор заскочил в ближний гастроном, в расчете взять для торжества большой торт. Но тортов почему-то не было («Берут обычно в фабрике-кухне», — объяснил продавец), поэтому пришлось набрать в большую картонную коробку песочных пирожных-корзиночек, украшенных разноцветным кремом и желе («С кремом и фруктами не сезон»).

Зайдя на кафедру, Виктор обратил внимание на кульман — там уже на листе двадцать четвертого формата красовалась компоновка тягового привода тепловоза с предложенным им позавчера поводковым карданом. Быстро, однако, идею в чертежи превратили…

Вторая половина дня прошла как-то незаметно, в работе под музыкальные ритмы из трансляционного динамика, который был и в лаборатории. Виктор заметил, что трансляционные динамики здесь были везде, где только можно — во времена его детства было почти так же, — и всегда были включены. «На случай внезапного нападения, наверное…» Сетка вещания днем была организована, как на «Маяке» — полчаса музыки, в основном легкой, создающей рабочий настрой, минут пять новостей. Классика и познавательные передачи сдвинуты на вечер. Видимо, для повышения производительности труда.

Вообще, отметил про себя Виктор, здесь почему-то бросается в глаза в первую очередь то, чем этот мир отличается от нашего, — всякие незначительные детали, какая-нибудь ерунда. Например, фасоны женских платьев или то, что у многих женщин на чулках сзади шов. А вот отвертка — она как была, так и есть отвертка… Стоп. Отвертка действительно «как была, так и есть», крестовая, а тогда-то была шлицевая. И шурупы крестовые. Значит, раньше перешли.

Подумаем о планах на будущее. «У вас есть план, мистер Фикс?» Планов пока никаких. Жизнь как-то спокойно направила его в определенную колею: есть какой-то минимально достаточный комфорт, работа чувства тяжести или отвращения не вызывает, хотя требует усилий, но это вроде как на лыжной прогулке, когда человек энергично работает руками и ногами, но прелесть окружающего пейзажа и радость движения снимает у него чувство усталости. Да и все вокруг работают в каком-то общем потоке, и ритм этого потока, казалось, кто-то задает. Простой обыватель, попав в эту колею, оказывается добросовестным, трудолюбивым и порядочным — как все; не пьет и не курит — как все; заводит семью — как все; растит детей — как все. В общем, вовсю используются стереотипы патриархально-крестьянского уклада, поскольку даже в городе большинство недавно из деревни. И это оказывается эффективнее, чем наши попытки ломать менталитет и напрягать каждого ежедневной необходимостью выбора всяких предлагаемых шмоток, разнообразных, но по сути одинаковых; напрягать ежечасным ожиданием от жизни гадости — банкротства фирмы, в которой работаешь, очередной реформы, которая взамен порядка, а он хоть плохо, но устраивал, дает неизвестно что и почему-то почти всегда хуже, чем было, ожиданием посягателей на твой материальный и духовный мир, начиная от воров и кончая уродами, ломающими деревья под твоим окном, чтобы поставить машину или вовсе торговую точку; наконец, напрягать постоянным нагнетанием чувства, что ты не человек, если не отдашь последний рубль, чтобы купить какую-нибудь не нужную тебе плазменную панель больше стены или не нужную тебе машину, на которой ты будешь ездить только потому, что ее негде оставить. Вещи в нашей жизни из благ превратились в морфий, который обыватель вкатывает себе все больше и больше, чтобы подавить вызванный рекламой абстинентный синдром.

С другой стороны, здесь, в отличие от наших советских времен, и дефицит не напрягает, такого, чтобы что-то было позарез нужно и нет, Виктор пока не встречал. Хотя, конечно, им здесь проще — войны большой не было, потерь таких…

И стимул больше зарабатывать здесь есть — чтобы была возможность взять больше квартиру и рассчитываться за квартирный кредит. Не машину, не всякую дребедень, а именно квартиру. С высоким потолком, в доме панельном, но с колоннами — с понтом дворец. Там можно спокойно и семью преумножать. А ездить при этом и на трамвайчике можно — как все.

Ну хорошо, а если кто «не как все»? Кто чего-то своего хочет, выдвинуться из толпы, так сказать? Насколько успел почувствовать за эти неполных три дня Виктор, попыток стричь всех под одну гребенку здесь также не наблюдалось. Скорее, желание личного самовыражения здесь пытались утилизовать, извлечь из этого общественные дивиденды. Джаз играть — пожалуйста, оно от водки отвлекает, стиляжничать — пожалуйста, расскажем о формате, как правильно стиляжничать, а не клоуном выглядеть, изобретать — внедрим, было бы что полезное предложено… разве что в Осодмиле на массовость нажимают, но опять-таки Виктора не насильно туда записали, да и непохоже, чтобы тех, кто туда ходит, это особо тяготило, — приятно, черт возьми, пацанам чувствовать себя хозяевами города, типа как в законе они…

Ну вот как им все это удается? Или, скорее, почему это не удавалось у нас?

…Когда после работы Виктор уже подходил к общежитию, навстречу ему вывалилась компания человек в шесть, четыре девчонки и два парня. Ребята были из его комнаты, Гена и Сашка, а девчонки — Джейн, Вэлла и еще две, раньше ему не знакомые.

— Викто́р! — взвизгнула Вэлла, замахав еще издали рукой в воздухе. — Идемте с нами! Мы в «Ударник» смотреть «Грозовое небо»! Про войну и любовь! Вадим стоит в кассе! Еще не смотрели? Урбанский играет! Идемте обязательно! Вот такое кино! Цветное!

«Ладно, — решил Виктор. — Попробуем этот способ убивать время, а заодно и посмотрим неизвестный нашей культуре фильм с Урбанским. Интересно, а «Ударник» — это где?»

— Идете? Вот здорово! Знакомьтесь, это Барби и Полли, они тоже из нашей комнаты. Девочки, это Викто́р, тот самый…

— Варя, — протянула та, которую Вэлла назвала Барби. По своей комплекции она на куклу Барби совсем не смахивала.

Дойдя до Майского парка, Виктор понял, что «Ударник» — это не что иное, как знаменитая на всю Бежицу трехзальная «Победа». Здесь она была еще двухзальной и в войну разрушена не была. К окошкам касс у входа, несмотря на холод, тянулась длинная очередь.

— Вадим! Вадим! Вот он, у самой кассы стоит! Вадим! Еще один билет! Товарищи, имейте сознательность, пропустите гражданина на билеты деньги передать! Ну на билеты же не хватает, мы только что принесли!

В фойе перед сеансом на эстраде играл джазовый квартет. Виктор пригласил Вэллу в буфет и взял ей мороженое. Во-первых, она одна из их компании оказалась без кавалера, во-вторых, неизвестно, сколько бы он простоял в этой очереди, решись пойти сам.

«Ударник»-«Победа» приятно удивлял Виктора узорными бронзовыми люстрами, обилием выкрашенной под золото лепнины и плюшевых штор.

— Недавно ремонт делали, — проинформировала Вэлла. — Теперь самый красивый кинотеатр во всем городе. На этом фильме уже пол-института побывало. А вы какое больше мороженое любите? На фабрике-кухне есть ледовый бар, там готовят мороженое и парфе. Это какой звонок, еще второй?

Красный зал был ностальгически знакомым, особенно деревянные лакированные стулья с хлопающими сиденьями. Вот люстра — это да. Чтобы лампочки менять, ее, наверное, по тросу вниз спускают?

Матовые шары начали меркнуть, тяжелый плюш занавеса гудящие электродвигатели растянули в разные стороны, и под бодрый марш-фокстрот на экране появилось название кинохроники: «Родная страна».

Виктор впился глазами в экран. В первом сюжете какой-то академик архитектуры доказывал, что небольшое увеличение номенклатуры стандартных стеновых панелей, вопреки мнениям критиков, не привело к существенному удорожанию строительства, но позволило резко разнообразить вид жилых домов.

— Города социалистического будущего, — провозглашал с экрана академик, — не должны выглядеть однообразными рядами индустриальных строений. Помните, что завтра благодаря резкому повышению производительности труда в стройиндустрии каждая семья будет жить в отдельной квартире, где есть ванная, душ, газ на кухне, холодильные шкафы и стиральные машины. И тогда на первый план выйдет эстетическое воздействие среды на сознание советского человека…

Камера показала уже построенные улицы и кварталы, создатели которых явно вдохновлялись стилем американских городов начала века. «Как из детского конструктора можно собрать сотни разных моделей, так и этот гигантский конструктор дает новым зодчим возможности бескрайнего полета фантазии…»

Прощай, «Ирония судьбы», подумал Виктор. Как же теперь Женя Лукашин, попав в Ленинград на 3-ю улицу Строителей, перепутает ее с московской? И как вообще его трезвого в самолет погрузят? Впрочем, остается еще «Служебный роман»… или просто сюжет изменится, например, Женя этот будет какой-нибудь рассеянный ботаник…

Кинохроника продолжалась. В Москве шло строительство шестисотметровой телебашни. Горьковский автозавод наращивал выпуск семиместного лимузина «спутник» — машина была не похожа ни на «ЗИМ», ни на «Чайку», и выглядела компактной, стильной и элегантной. В Сибири прокладывались высоковольтные линии. А вот начато строительство атомного ледокола; на верфи побывал Берия. Скромненько он как-то, сюжет с главой государства идет не в начале, а в середине, и опять-таки без митинга, без выступлений, а просто ходит, показывают ему производство, задает вопросы специалистам, и вообще в центре внимания рассказ о самом ледоколе. Никакого пиара почему-то. Московский «Спартак» выиграл у «ЦСКА» в канадский хоккей на последней минуте — 4:3. Рижские и ленинградские модельеры продемонстрировали новые модели весеннего сезона, которые направят в торговую сеть уже в конце февраля.

После короткого перерыва началось «Грозовое небо». Фильм был о военных летчиках, защищавших бакинские нефтепромыслы от налетов королевских ВВС Англии «где власть в это время захватила милитаристская клика во главе с Черчиллем» летом 1942 года. Насколько можно было понять из начала, Англия хотела этим сорвать поставки нефти в Германию, за которую немцы строили в нашей стране целые заводы и отдавали передовые технологии. («Вона как! — подумал Виктор. — А я-то гляжу, отчего тут «фольксвагены» и «опели» раскатывают!»)

Картина и в самом деле оказалась захватывающей. Примерно как если взять ленту «В бой идут одни старики», добавить к ней романтизм «Офицеров» и масштабную зрелищность американской «Тора! Тора! Тора!». При всем при этом война в фильме, несмотря на ограниченность масштабов, выглядела кровавой и страшной, особенно бомбежки жилых кварталов Баку, огненный шторм, в котором погибли тысячи людей. Союзники в этой версии истории мало чем отличались от люфтваффе. Впрочем, они и так мало отличались — вспомнить хотя бы Дрезден, Хиросиму, бомбардировки Вьетнама… Сбитый британский ас из фильма на вопрос, почему он расстреливал колонну беженцев, отвечает: «Нам сказали, что там не будет людей, одни туземцы».

В фильме были и девушки-пилоты, и, конечно, трогательная любовь, и одна из линий вдруг безжалостно обрывается, когда одна из девушек, по фильму ее звали Лариса, расстреляв боекомплект, таранит вражеский самолет, разбомбивший школу. Она гибнет, еще не зная, что ее возлюбленный Павел уже тоже подбит, и когда он выбрасывается из горящего самолета, его парашют расстреливает вражеский истребитель сопровождения… Снято это все было жестко, без избытка пафоса, который порой проскальзывал в отечественных лентах сороковых-пятидесятых, но и без того размазывания слез по щекам на фоне национального флага, которое так любят создатели американских патриотических фильмов. Не было какого-то явного образа государства, страны, просто, как в древние времена, схватка с напавшими на пещеру безжалостными хищниками, война на выживание.

После фильма компания разбрелась по парам кто куда. Виктор проводил Вэллу до общежития и смотался в продуктовый, взяв на один раз скоропортящихся продуктов, а в качестве чего пожевать между делом — на всякий случай пакет сушек. Все-таки отсутствие холодильника в общаге — неудобство. Правда, зимой можно хранить продукты в авоське за форточкой.

Значит, стране в сороковых помогли нефтемарки. Фюрер был готов отдать за черное золото любой тогдашний хайтек, так что, выходит, и своих инженеров особо не требовалось, разве кроме ВПК. А теперь почему так взялись за их подготовку? (Виктор узнал, что размер стипухи уже был вытянут до брежневских размеров, то есть в местных — две сотни.) А скорее всего, отношения с фюрером почему-то испортились, вот лафа и обломилась. Логично. И видимо, всех, кто что-либо в технике смекает, реабилитируют. Удачно попал. Как говорится, не было бы счастья…

Ужинать опять пришлось в одиночку — соседи, очевидно, вернутся от подруг к комендантскому часу и ночью будут зубрить. После ужина есть свободное время. Может, прошвырнуться по местным бродвеям, посмотреть, что сейчас на месте Старого базара, Молодежной, узнать, наконец, где библиотека? Интересно, с одной регистрацией в читальный зал запишут?

Но собраться не пришлось — в комнату вновь заглянула Вэлла, уже переодетая в свой халатик.

— Виктор! Вы один? А вы задачи по термеху помните? У меня одна никак не получается, а завтра семинар. А списывать я не хочу — лучше разобраться. Вы поможете?

«Ну что ж, ничего плохого в этом нет, — рассудил Виктор. — Да и термех есть смысл вспомнить — чувствуется, здесь это пригодится».

У Вэллы тоже никого не было. Мебель была та же, но присутствие женщин выдавали украшавшие комнату вышивки, салфеточки, дорожки и закрывавшие окно шторы. На одной из тумбочек действительно стояла ручная швейная машинка — подольская, недорогая, второго класса, на другой красовался проигрыватель в красно-коричневом фибровом корпусе наподобие того, что во времена Виктора назывался «Юность». Вэлла подскочила к столу.

— Вот тут, посмотрите. Вот задача. Я начала решать и дошла до этого места. Чувствую, что просто, но почему-то никак не получается. Не знаю, что на что тут дальше.

Виктор взялся за учебник. Задача на самом деле оказалась несложной, и начала ее Вэлла правильно.

— Так вот тут же проекция этой силы. Составляем уравнение моментов, отсюда находим реакцию опоры. Ну а отсюда — соответственно линейное и угловое ускорение точки Б.

— Так просто? Слушайте, вы гений! — Вэлла даже подпрыгнула и присела на край стола. — Без вас бы я так и не догадалась. Можете меня поцеловать. — И она повернулась к Виктору в профиль, зажмурив глаза.

Виктор немного растерялся — предложение для него оказалось несколько неожиданным, и неизвестно было, как здесь поступают в таких случаях.

— Боитесь? — удивленно спросила Вэлла, не поворачивая головы и не открывая глаз.

«Видимо, тут у них так принято», — решил Виктор и чмокнул Вэллу в щеку.

Вэлла ойкнула, вздрогнула — и вдруг, неожиданно для Виктора, притянула к себе его голову и прильнула с сильным вдохом к его губам; так продолжалось секунду или две, потом она, будто опомнившись, резко отстранилась.

— Ох… Я совсем сошла с ума… Что теперь вы обо мне подумаете…

— Да ничего, все нормально, — ответил Виктор, — просто само собой так получилось.

— Да? Вы на самом деле так думаете? Вы не считаете меня распущенной?

— Нет. Я думаю, что ты красивая.

— Правда? Даже если бы я еще раз вас поцеловала?

— Конечно.

— Спасибо… — И Вэлла снова прильнула к его губам. Второй поцелуй продлился дольше.

— Ну все, хватит, — сказала она отдышавшись, — а то мы сейчас слишком далеко зайдем. И скоро подруги придут. Знаете, с вами легко. Вы какой-то простой и все понимаете. До следующего!

«Так что же все-таки делать с этой девчонкой? — подумал Виктор. — Привяжется так, привыкнет, потом начнется драма и истерики». В перспективу каких-то серьезных отношений с Вэллой он не верил. Тридцать лет разница в возрасте — это если смотреть биологически, и двадцать в обратную сторону — с точки зрения времени. То есть он старше ее на тридцать и моложе на двадцать.

Хотя, может быть, он зря усложняет. Возможно, Вэлла и не смотрит серьезно на такие отношения. Может, ищет себя, может, хочет кому-то что-то доказать или, наоборот, отомстить. Или вообще это просто дурацкое пари с подругами, а то и розыгрыш.

Допустим, все же вариант отношений по расчету, как самый проблемный. Зачем Вэлле, с ее деловитостью, лаборант с какой-то бомжовой справкой? С какого это бодуна она в нем увидела вип-персону, как гоголевский городничий в Хлестакове? Глупость? Нет, как-то уж слишком. Типичная история, вот что. Приходит человек ниоткуда, затем… да, она как раз и сказала, подает на реабилитацию, и к нему возвращается социальный статус. А ведь в институте преподаватели старше сорока-сорока пяти почему-то ему до сих пор не встречались.

Тут его взгляд упал на висевшие на импровизированном стеллаже над соседней кроватью трубки листов ватмана, и он заметил, что одна из них завернута не в тетрадный лист, а в газету. Так, проясним ситуацию с внутренней и с внешней политикой… Виктор аккуратно положил трубку ватмана на кровать и снял с концов газетные листы.

Газета оказалась «Известиями» двухдневной давности. Виктор сразу бросился искать передовицы.

На видном месте, под рубрикой «В канун 40-летия Советской Армии», красовалась фотка конструктора танков Морозова (Виктор сразу узнал его по бюсту, который в его времени стоял возле ДК БМЗ) и Михаила Калашникова возле большого танка с полукруглой башней, напоминающего Т-62. Материал под снимком был тоже о создании новых танков, экспериментах с ракетным вооружением, автоматическим заряжанием орудия и использованием газовой турбины в качестве двигателя. А Калашников тут при чем? Стоп-стоп: «Зенитные самоходные установки «Кактус», созданные коллективом под руководством выдающегося советского конструктора М. Т. Калашникова, блестяще себя показали в боях в Маньчжурии с имперскими войсками Японии. «Когти тигра» — так противник прозвал грозную машину, залп которой в прямом смысле разносил на куски последнее слово самурайской техники — бронированные штурмовые вертолеты…»

Ну вот, Калашников, оказывается, знаменитый конструктор бронетанковой техники. «Кактус» — это, наверное, что-то вроде «Шилки»? А с Японией, значит, и в этой версии воевали, и даже если делать скидку на агитпроп, по-видимому, в целом успешно. Несмотря на штурмовые вертолеты.

Дальнейшее чтение первой полосы весьма удивило Виктора. Практически полностью отсутствовали упоминания о каких-нибудь членах Политбюро, министрах и вообще о высшей политической элите страны, а также призывы и лозунги (кроме висящего в заголовке «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»). Вместо этого были материалы о рекордах передовиков, новой технике и технологии, завершении строек и даже новых товарах. Было и «также в области балета»: сообщение об успешных премьерах в Большом и Мариинском театрах, джазовом фестивале в Одессе, юбилее какого-то народного артиста… Виктор перевернул страницу — здесь шли данные о ходе выполнения и корректировках планов и события масштабов регионального и местного, вроде газификации какого-то поселка в Курской области; ряд колонок был посвящен школе и проблемам психологии подростков. На третьей странице обнаружилась подборка «Вокруг земного шара»; но и здесь политикой практически не пахло. В основном были сообщения о крупных авариях и природных катастрофах и передовой зарубежный опыт, например, известие о попытках разработок плоского кинескопа или о развитии «индустрии шопинга». Внизу страницы несколько авторов спорили о перспективах поездов на воздушной подушке. Наконец, на четвертой странице были развлекательные курьезы, стихи, полезные советы, рубрики «Сделай сам» и «Отдел сатиры», погода и программа передач. В «Отделе сатиры» был фельетон про Минсвязи, которое сделало ставку развивать в перспективе «американскую систему электронного цветного телевидения НТСЦ», которая, по мнению многих специалистов, «слишком дорого обойдется не только рядовому труженику, но и видеосалонам, потому что там надо три проекционные трубки вместо одной», а сигнал слишком искажается при передаче в другие города. В фельетоне поднимался вопрос о создании «советской, более дешевой системы» цветного телевидения. Это что, у нас теперь СЕКАМ изобретут?..

В это время отворилась дверь, и в комнату зашли Вадим и Джейн. Виктор поспешил замотать трубку чертежей обратно в газету.

— Извините, — произнес он смущенно. — Думал, в этом номере статья про космонавтов напечатана. Ошибся.

— Вы тоже следите за подготовкой космической экспедиции? — обрадовалась Джейн. — Знаете, многие очень переживают за наших, и я тоже. Вы же помните, у фон Брауна погибло три человека?

— Ну да, — согласился Виктор, хотя, конечно, не помнил.

— Ну вот, а после этого фюрер запретил полеты арийцев, а неарийцев он не отправляет, потому что не хочет, чтобы они были первыми в космосе. Очень хотелось бы, чтобы наши слетали на орбиту и вернулись живыми. А то — ишь ты, Геббельс-то как расхвастался в пятьдесят четвертом! Германия, видите ли, дорогу в космос открыла запуском спутника! А что у них был за спутник, вот вы скажите, что? Обычный радиомаяк. А у нас первого января «Зенит-1» запустили — так он отснял из космоса все секретные объекты Германии и приземлился в заданном районе. Помните, публиковали?

Виктор закивал.

— Там все-все видно. Фюрер же вообще тогда чуть с ума не сошел! По телевидению выступал, галстук от злости грызть начал! Прямо в эфир попало!

— Я слышал, он и ковры грызет, — вставил Виктор с плохо скрываемой радостью. — Когда злится.

— Вот я и говорю — что такое радиомаяк? Японцы еще в сорок шестом камень на орбиту запустили?

— Какой камень?.. Что-то я уже забыл.

— Ну взрыв сделали огромный в горах Тибета, так у них камень на орбиту улетел. Неужели не помните?

— Ну так что же тут помнить. От камня какая польза?

— Вот видите! Лишь бы только чем-то отметиться. А когда человек сам увидит, какая наша Земля из космоса, тогда это и будет дорога в космос!

— Она из космоса голубая. Как небо. Голубые материки, голубые облака, голубые океаны. А на ночной стороне огни городов как рассыпанный жемчуг… — Виктор увидел, как у Жени-Джейн округляются глаза, и поспешил добавить: — Ученые так считают.

— Вы просто поэт… Ну и кому же первому увидеть-то красоту эту, как не нашим?

— Надеюсь, не американцам.

— Шутите! У американцев же авиационное лобби забрало все средства на строительство дальних бомбардировщиков, стратосферных разведчиков и крылатых ракет. Они только к шестидесятому году спутник хотят вывести.

— Так конечно не сейчас. Они, например, на Луну захотят полететь первыми. Нация-то амбициозная.

— Ну уж фигушки, — откликнулся до этого молчавший Вадим. — Луну мы им точно не отдадим. Королев, кстати, у самого фон Брауна когда-то работал по обмену опытом. Сейчас об этом, конечно, не пишут, а было такое. В конце сороковых, пока отношения не испортились. Ну вы же это лучше меня должны помнить…

«Эх, — подумал Виктор, — сейчас самый бы момент расспросить, что там было в конце сороковых, а заодно и в начале. Как вот только им объяснить, как это возможно, что я, вроде по годам живший в это время, его не помню? Проспал летаргическим сном двадцать лет? И поэтому революцию, гражданскую, нэп, коллективизацию-индустриализацию, голод тридцатых и прочее помню весьма смутно, а после вообще ничего не видел? А в пятьдесят восьмом сбежал из больницы в стибренной у главврача китайской куртке пошива двадцать первого века? М-да, — сказал он себе. — Таланта Штирлица у тебя явно нет. Лучше меньше спрашивать, а не то засыплешься…»

— Ну с нашим народом не только Луну не отдадим, но и до Марса и Венеры доберемся. Не зря же в песне поется: «И на Марсе будут яблони цвести…»[5]

— А что за песня? Не слышал… Новая, что ли?

«Блин, ну вот как наши разведчики в фильмах умеют за своим базаром следить? Тут над каждым словом думать надо. Песня-то в начале шестидесятых появилась, написана была к фильму «Мечте навстречу»… Сказать, что слышал по радио? А если проверят? А не слишком ли много у меня неизвестных песен знаменитых авторов? И не считается ли это здесь распространением нелицензионного контента?»

— Да это такая туристская песня, старая. Наверное, после «Аэлиты» Толстого написали. Рояля в кустах тут у вас не наблюдается, чтобы напеть?

— Рояля нет, а вот гитара, пожалуй, найдется… — Вадим порылся в антресолях над встроенным шкафом и извлек откуда-то из глубины небольшую семиструнку.

— В джазе на гитаре играете?

— Это я играю. — Женя взяла инструмент, попробовала, подкрутила колки. — Попробую подобрать. Вадим, а ты сразу слова записывай.

— Песня такая задумчивая, звездно-лирическая…

— Слушайте, да вы у нас просто кладезь неизвестных песен, — сказала Женя, когда отзвучал последний куплет. — Где вы их только берете? Или сами пишете, но стесняетесь сказать?

— Нет, такого таланта у меня нет. А вот в народе у нас столько талантов пробудилось… Время, видимо, такое, быстро меняется…

«А что, если под этим соусом у них про газету спросить?»

— Вот возьмем, к примеру, до революции. — Виктор не решился брать более поздние времена. — В газетах на первой странице о чем тогда писали? В первую очередь, как бы современным языком сказать, о государственном руководстве, о политических лидерах, о курсе партии — кадетской, например, о хозяйственных важных работниках, бизнес-элите то есть… А сейчас — о рабочих, инженерах, а кто там наверху начальник, из газеты и не увидишь.

— Ну так товарищ Берия же сказал — народ должен знать свое руководство не по портретам, речам и статьям, а по делам, по результату. Поэтому наши газеты — рупор трудящихся масс…

— Ну так и я о чем? Теперь-то жизнь лицом к труженикам, талантам обратилась, оттого они у нас и растут, и песни появляются. Чего же тут удивительного?

— Слушайте, товарищи мужчины, — вмешалась Джейн. — Сейчас вы в философские споры ударитесь, а давайте-ка чаю заварим. Вы вообще чайник моете или меня ждете?

— Ждем, — признался Вадим. — «Хорошо, когда с тобой товарищи, всю вселенную проехать и пройти…»

— Ладно уж. — Джейн слегка ткнула Вадима в затылок и удалилась в сторону кухни.

— Так. А булки-то у нас…

— Погодите-ка, — ответил Виктор, вытаскивая бумажный пакет из тумбочки. — Чай-сахар ваш, сушки — мои.

«Однако радикально решили вопрос с проблемой использования в сортирах газет с портретами вождей. Заодно и с теми, кто по этому поводу стучал. Исключение только для глянцевых — они для санитарно-гигиенических нужд неудобны… А на завоевание космоса, стало быть, претендуют четыре державы. Германия, она же рейх, СССР, Америка и Япония, с которой была не так давно война…»

В субботнее утро Виктор уже не ходил на вокзал, а сделал вместе со «своей комнатой» утреннюю зарядку. Дикторша вела ее по радио непринужденно, с веселыми шутками и попутными советами, как достичь стройности фигуры, меняла нагрузки для разных возрастных групп. Вместо пианиста джазовый квартет играл ритмичные танцевальные мелодии, в основном двадцатых-тридцатых. Прямо как аэробика. Виктор обратил внимание, что музыка звучала в общаге даже в умывальной, правда, видимо, здесь трансляцию включали только по утрам для создания настроения. Утро на пятьдесят тактов в минуту. Кстати, а ведь, несмотря на спартанские условия общаги, к утру полный релакс. Какое-то давно забытое чувство подъема, легкости, отсутствия напрягов, будто на летней турбазе. Может, записаться в кружок линди-хопа? Говорят, его можно танцевать под разную музыку, как шейк или диско…

В школу напротив общежития спешила толпа ребятни, и над входом специально для нее горел прожектор — чтобы никто случайно не попал под машину. Впрочем, машин на улице Пешкова (бывшей 50-летия Октября в версии истории Виктора) и не было. Только на углу мирно стояла на обочине «летающая тарелка», как Виктор называл про себя мини-машинки с плексигласовыми фонарями, одна из которых попалась ему в первый же день. Громкоговоритель над входом бодро исполнял вариацию на тему «O Sole Mio» в ритме рок-н-ролла. «Римейк», — подумал Виктор и, войдя, привычно показал вахтерше с наганом свой пропуск. Суббота — день короткий…

— Виктор Сергеевич! — окликнул его в коридоре доцент Тарасов. — Волжанов приехал, сейчас к нему сразу идем.

— А по какому вопросу?

— Не говорили. Вообще в Москве кипели страсти.

Они подошли к обитой клеенкой двери завкафедры. Дверь открылось, из нее появилась Зина с бумагами.

— У себя. Заходите. — И поспешила по коридору.

«Интересно, что за страсти и почему кипели. Вообще неудачный момент, можно под горячую руку попасть. Скажет что-нибудь вроде «кого вы тут без меня с улицы понабрали»… Ладно, сейчас все и увидим. Чему бывать… Как его зовут-то? Вроде Семен Игнатьевич».

Волжанов оказался крупным мужчиной лет сорока пяти, с густым низким голосом, совсем не похожий на профессора.

— Проходите! — пробасил он от стола и, шагнув навстречу, пожал руки обоим. — Это вы, значит, Еремин? Собирайте вещи, во вторник вместе едете в Харьков. Будете докладывать заводчанам вариант с поводковым карданом. Что вы так растерянно смотрите? Идею вы дали? Про десять-пятнадцать допустимого процента деформации вы рассказывали? И про краевой износ втулок? Вам и пробивать наш вариант. Или вы сами в нем не уверены?

— Уверен, Семен Игнатьевич, — ответил Виктор. — Просто неожиданно как-то.

— А привыкайте. Тут многое чего неожиданно.

На столе затрещал телефон.

— Волжанов. Митрошенко, ты? Да. Да. Да? А когда ты в сорок восьмом рапортовал о замене у себя инженеров ляйтерами, помнишь? До сих пор не нашел, кто тебе может разобраться? Ну я снимать преподавателей с занятий не буду, чтобы кто-то съездил, твою ось посмотрел. Ну вези ее сюда. Да хоть на телеге вези. Конюшню на заводе еще не разогнали? Правильно, лимит на горючее кончится, а сено в пойме заготовить можно. Все. — И, повесив трубку, добавил: — Деятели…

«Видимо, с производства перешел», — сделал вывод Виктор.

— Ну что, проветримся в Харьков? — Тарасов был явно доволен визитом. — Сегодня день короткий, командировочные удостоверения будут с утра в понедельник, день отъезда. Берете удостоверение, сразу же, не отпрашиваясь, идете в УВД за откреплением. Будем там дня два-три, гостиница заводская, много с собой брать не надо…

«А кто же такие ляйтеры, которыми инженеров заменяли? Ляйтер — по-немецки руководитель, управляющий. Заменяли инженеров руководящей номенклатурой, что ли? Шишками? Тогда почему именно по-немецки — ляйтер? Немцев приглашали? Всех инженеров — немцами? Нет, не может быть. Глупость какая-то получается».

— Теперь по лаборатории. Из полставочников кто-нибудь дальше разобрался, как монтировать?

— Зеленцов вполне самостоятельно может.

— Отлично. Кинем ему усиление из второй смены, а сами начнем нелинейный вычислитель монтировать. Его уже по карте пробили как централизованный и за срок ввода будут драть.

Нелинейным вычислителем оказалась та самая привезенная вчера аналоговая машина. К счастью, руководство по монтажу было расписано со всеми подробностями, а в непонятках можно было разобраться, зная принцип работы машины, например, Виктор сразу понял, что такое «решающий усилитель». Хорошо, что в студенческие годы застал все это… Чуть ли не на каждой второй странице руководства действия разжевывались рисунками, а в ящиках оказался не только крепеж, но и комплект необходимого инструмента — в общем, поражала тщательность, которая позволяла собрать аппаратуру как можно быстрее, не отвлекаясь на всякую ерунду вроде поиска нужной отвертки или замены закатившемуся винту. К руководству прилагались советы, как рационально выполнять ту или иную работу, и даже в одном из ящиков имелись баночки с краской и кисти — на случай, если что-то при сборке поцарапают.

В итоге монтаж пошел быстро и особых мозговых усилий не требовал. Тарасов попутно стал рассказывать о грядущей командировке.

— Основные наши конкуренты — заводчане. У них тоже упругий кардан, но с кольцевой муфтой из пружинной проволоки. Поэтому наше предложение даст экономию легированной стали — раз, ремонтировать проще — два…

«Ясень пень», — подумал Виктор, который уже видел лет тридцать назад этот самый вариант конкурентов в каком-то учебнике; насколько он понял, из идеи этой так ничего в производстве и не вышло. Ему даже стало как-то неудобно перед разработчиками: они старались, создавали, испытывали, а он сейчас просто пожинает плоды людей, трудившихся до него. Вдобавок конструкторов какими-то ляйтерами пытались заменять.

«Ляйтер, ляйтер… Что это еще-то значит? Шеф, босс… не то. Организатор — нет, в немецком организатор — он так и есть. Что еще… диспетчер? Менеджер? Стоп. Пытались заменить инженеров манагерами! Людьми деловыми, но технарями поверхностными…»

Собранный вычислитель включили и поставили прогревать — чтобы показания от температуры не плавали. Как объяснил Тарасов, греться она должна была примерно час — как раз почти до конца работы. Машина приятно гудела, загадочно сияла неоновыми лампочками, и от нее несло теплом.

Внезапно в динамике музыка оборвалась, и раздался голос Зинаиды Семеновны:

— Внимание! Внимание! Тарасова, Мещерюка, Нелидова, Еремина просят пройти на хозяйственный двор возле гаража. Повторяю: Тарасова, Мещерюка…

На хозяйственном дворе стояла ломовая телега на автомобильных колесах, запряженная здоровенным черным битюгом. На ней лежали две половинки небольшой колесной пары — судя по размерам, что-то из промтранспорта. Волжанов, в широком коричневом двубортном пальто и бурках, уже стоял рядом, ему что-то докладывал худощавый высокий человек в стильном полупальто и шляпе пирожком.

— Оси летят массово где-то после года эксплуатации. Пробовали менять материал, усилить, увеличить сечение — бесполезно…

Волжанов перевел взгляд на подошедших сотрудников.

— Ну что скажет симпозиум?

Виктор заметил, что ось была будто срезана наискось, аккурат под угол сорок пять градусов, посредине; на одной из половинок виднелась коническая шестерня с остатками грязной смазки.

— Извините, а в эксплуатации вот это вот часто боксует?[6]

— Да постоянно, — вздохнул человек в шляпе пирожком. — В шахте и уклоны, и рельсы загрязнены, и влага…

— По излому похоже на касательные напряжения из-за автоколебаний, возникающих в колесной паре при боксовании. Ну как струна смычком возбуждается.

— А откуда вы это знаете? Исследования такие проводили?

— Как-то случайно встретил публикацию, кажется, Лысака.

— Лысак? Это который в Коломне динамикой тяговых двигателей занимается?

— Может быть. — Виктор попытался уклониться от скользкой темы; Лысак был в его истории именно тем, кто исследовал это явление, и хотелось, чтобы лавры достались по заслугам. — Колесные центры колеблются в противофазе, узел колебаний посредине оси, шестерня тоже посредине и в рассеянии энергии колебаний практически не участвует…

— Понятно. И что же сейчас можем предложить заводчанам?

— Или сместить шестерню вбок, или сделать разные диаметры левой и правой половин оси. Тогда при автоколебаниях будут удары в зубьях передачи, и эти удары станут рассеивать энергию колебаний.

— Попробуем разные диаметры, — решил человек в шляпе пирожком. — Попытка не пытка.

Мерину надоелу стоять, и он пустил струю, парящую на легком морозе. Народ отошел к заднему концу телеги.

— Ну вот, — проворчал Волжанов, — всегда найдется кто-то, кому на мнение ученых глубоко… так сказать.

— А я вот помню, случай был, когда еще в сборочном работал и там детали тоже на лошадях возили, — заметил Мещерюк, мужчина лет за тридцать пять, с рыжей шкиперской бородкой. — Так вот там корпуса букс на кобыле с семнадцатого участка привезли, и только начали разгружать, так кобыла струю прямо на кабель сварочного аппарата пустила. А кабели, знаете, их часто просто друг к другу прикручивают, чтобы нарастить, вот она на такое место попала. И как рванет по проходу! Корпуса в разные стороны, народ уворачивается, кто в смотровую канаву сиганул, кто за верстаки, кто за что…

До обеда АВМ запустить успели. После прогрева выставили нули, набрали простенькую схему, народ с шумом и восторгом смотрел, как движется стрелка вольтметра. Послали за Волжановым. Тот пришел, потрогал ладонью нагретый шкаф и сурово посмотрел на собравшихся.

— А вы все представляете себе, что вы тут натворили?.. — В лаборатории наступила тишина, нарушаемая только гудением трансформатора. — Вы же новую эпоху открыли! Придет время — и мы не будем физические модели делать! Только вот на таких вычислителях все будем моделировать. Я вчера из Москвы, там нам показывали вычислитель на полупроводниках, который идет в производство, — он и дешевле, и меньше электричества ест, и это только начало! Нынешние наработки наших электронщиков позволят создать цифровые вычислители, понимающие языки высокого уровня, которые будут сначала размером с письменный стол, а потом вообще с портативную пишущую машинку. Просто достаете такую машину из портфеля, ставите на стол и работаете! Все, что сделали, записываете на вот такую магнитную или фотооптическую пластинку, как для говорящего письма, — и он показал рукой что-то размером с CD, — и вообще на таких можно всю нашу научную библиотеку поместить. Машина сразу же построит графики и покажет их на плоском экране из элементов тлеющего разряда…

«Это что? Это он им типа про ноут рассказывает? — произнес про себя ошеломленный Виктор. — Это же я должен рассказывать! Так во всех фантастических романах пишут! Это мы продвинутые! А они еще на лошадях ездят!»

— Домой бы себе такую, — подал реплику кто-то сзади.

«Ага. С двухъядерным процессором и семнадцатидюймовым монитором. И видюху покруче, чтобы игрушки шли… А если… Если Волжанов тоже из будущего? Тоже так же попал, живет инкогнито, стал профессором? А может, сюда так часто от нас попадают? И поэтому никто не удивляется, и регистрацию под нас придумали… А может… — Тут у Виктора даже зачесался нос от внезапно пришедшей в голову догадки. — Может, они специально нас похищают! А Брянск — это у них такой фильтрационный лагерь, потому и регистрация местная… Хотя… Как же командировка?.. Надо проверить, — решил он через пару секунд. — Подать ему какой-то знак, сказать про то, что у нас все знают, — но так, чтобы другие не заметили. Как же, как же это сделать…»

И тут Волжанов сам обратился к Виктору:

— Вы тут так иронически смотрите… Скажите честно — не верится сегодня в это?

— Ну почему же не верится? Физике это не противоречит, а технология за десятилетия быстро развивается… Вот, например… например… кого из современных людей удивил бы полет Гагарина?

— Хм… авиацией сейчас, конечно, никого не удивишь… — Он взглянул на часы. — Ну ладно, выключайте пока, а то много за свет нагорит.

«Не знает».

Народ начал расходиться. Виктор взял из шкафчика круглый металлический пенал — закрыть лабораторию, опечатать и сдать на вахту.

«А может, он из другого будущего? Где нет Гагарина?»

Виктор уже шел по длинному гимназическому коридору старого корпуса к выходу, когда его догнала Зинаида.

— Виктор! Постойте! Вас можно на минуточку! Вы не могли бы пишущую машинку у меня посмотреть?

— А что с ней?

— Понимаете, мне осталось два слова напечатать, а она щелкнула и выключилась. Она электрическая, так не печатает. И звонить некому, рабочий день кончился. Вы не посмотрите? Там два слова всего осталось…

Пишущая машинка стояла на небольшом старом, но крепком столе, на толстой подкладке из технического войлока — шум снижать, за столом — высокий стул с надставленными для удобства ножками. На стене над столом… То, что увидел Виктор, вновь его поразило. Собственно, это была вырезанная из какого-то западного рекламного проспекта цветная иллюстрация, на что указывала надпись «Ellenberg: looking forward» («Элленберг: смотря вперед»). Но Виктора удивило не то, что здесь тоже есть фирма с похожим названием. На иллюстрации была девушка перед плоским монитором в черном обрамлении, причем перед вытянутым — такие и во время Виктора появились недавно. «Где-то двадцать один дюйм будет, не меньше», — на глаз оценил он. На мониторе был реактивный самолет в голубом небе. Еще удивительно то, что картинка не крепилась к крашенной масляной краской стене кнопками, а налеплена по углам скотчем.

— Нравится? Это Семен Игнатьевич после командировки разбирал бумаги и подарил.

— Красиво… А что с машинкой?

— Да вот видите… не включается.

Виктор проверил розетку настольной лампой, раскрутил перочинным ножом штепсель — там было все в порядке, потом прощупал толстый шнур в коричневой оплетке из искусственного шелка — нет ли скрытого перелома. Сзади машинки, возле входа шнура он увидел черную карболитовую крышку с накаткой и открутил ее. За крышкой потянулась стеклянная трубка длиной со спичку; стенки ее изнутри были серыми и мутными.

— Предохранитель полетел. А запасного нет?

— Сейчас, минуточку… где-то они тут лежали… — Зина выдвинула ящик стола и начала быстро шарить в нем. — Ага, вот они. — И она извлекла небольшую картонную коробочку из-под марганцовки, в которой лежало несколько таких же стеклянных предохранителей, лампочка от карманного фонаря и еще какие-то детали. Виктор осмотрел металлический колпачок — на нем оказалась выбита та же цифра допустимого тока, что и на сгоревшем.

— Ну вот, можете печатать.

— Уже все? Огромное спасибо! А то бы я тут сидела и не знала, кого ловить, чтобы помог… — Она быстро добила недостающие слова, выключила машинку и понесла бумагу в кабинет на стол Волжанову — чтобы, когда придет с утра, сразу же подписал.

Виктор опять начал внимательно рассматривать картинку. Неужели Эленберг стал плоские мониторы делать?

— Ждете? — вернулась улыбающася Зина. — Вы, наверное, решили меня проводить, но стесняетесь? Верно?

— Вы угадали, — со смущенным видом ответил он.

— А я и не против, — сказала Зина, подправляя помадой губы возле зеркала, что висело на внутренней стороне дверцы стоявшего у дверей шкафа для одежды.

Виктор подошел, снял ее длинное твидовое пальто с деревянных плечиков в шкафу и помог надеть.

— Кстати, знаете, что на этой картинке? Так ученые представляют себе телевизор будущего: плоский и с широким экраном. В общем, домашний кинотеатр… — Она еще раз критически осмотрела себя в зеркало. — Ну все, идемте.

«Все к лучшему, — подумал Виктор. — Может, Вэлла остынет и не будет за мной бегать. Пусть кого-нибудь помоложе присмотрит».

— А вы вообще куда сегодня собирались? — спросила Зина, когда они уже вышли на улицу. Здесь яркое солнце играло на ослепительно-белом снегу, и голубое небо дышало свежестью сквозь алмазную паутину ветвей. По такой погоде хотелось просто прогуляться.

— Да, собственно, еще не решил. Разве что за продуктами на обед, но это всегда можно… Погода хорошая.

— А я решила поехать в Брянск, а пообедать можно в кафе-столовой на Куйбышева. Вы уже там были?

— Еще нет. Вывеску видел.

— Знаете, даже очень рекомендую, если некогда. Там вечером кафе, а днем — столовая, нет наценок, очень хорошо и дешево. Когда кафе, тут джаз играет, правда, ходит по вечерам одна молодежь, лет по двадцать-двадцать пять… Да и рок-н-ролл я плохо танцую.

— Ничего страшного, я тоже.

Столовая оказалась диетической, и сегодня в меню были салаты, бульоны с яйцом и фрикадельками, молочные супы, паровые котлеты, тушеная рыба с рисом и картофельным гарниром, омлеты, творожный и рисовый пудинги и тому подобная снедь. Виктор понял, почему здесь довольно свободно и недорого. Доходность заведения, вероятно, обеспечивали вечерние наценки. Вместо ожидаемых металлических столиков и стульев стояли деревянные, стены зала приятных коричневых тонов были со вкусом украшены лепными барельефами, а на окнах волнами спускались белые шелковые занавески.

— Днем сюда хорошо с детьми ходить, — сказала Зина.

— Да. Очень даже уютненько.

На столах лежали скатерти, а вместо раздачи блюда по-старому подавали официантки. Последний раз Виктор видел такое лет тридцать назад в столовой на Фокина; как-то сохранился тогда этот островок во всеобщем океане самообслуживания.

— Самообслуживание есть в фабрике-кухне, — словно угадывая его мысли, произнесла Зина. — Там быстрее. Но мы-то с вами не спешим?

На трамвай они сели у почты, в первый вагон; трамвай оказался новым, теплым и выглядел внутри как-то по-домашнему уютно. Народу ехало немного, и они с Зиной устроились на одном из мягких, с коричневыми кожаными сиденьем и спинкой, двухместных диванов справа по ходу. Билеты отрывала кондукторша в темно-синей форме; в граненой кабине вагоновожатой громко играл переносной приемник, и трамвай катился по стальным нитям заснеженного пути под звуки «Мекки Мессера», исполняемого в ритме фокстрота. Невысокое солнце в просветах между домами заскакивало в салон, играя на золотисто-желтом линкрусте. На задней площадке что-то весело обсуждала между собой группа лыжников. Возле них на задних сиденьях пристроились две бабки-«парашютистки», выставив корзины в проход. «Видимо, с рынка едут», — решил Виктор. «Парашютистками» этот род пассажирок прозвали потому, что они надевали на себя две корзины с товаром, спереди и сзади, как основной и запасной парашюты. С левой стороны, в одиночном ряду, сидела какая-то пожилая дама в белом вязаном платке поверх шляпки фасона сороковых, а впереди разгалделась группа школьников с черными ранцами из кожзаменителя.

Город, по-видимому, застраивался новыми домами главным образом вдоль линий общественного транспорта. Высокие пятиэтажные сталинки стояли там, где в эти годы должны были стоять бараки Старого базара, вплоть до выезда; ими же, вместо болгарских двухэтажных домов, была застроена и противоположная сторона улицы Ленина, выделялся только квартал дореволюционных одноэтажных коттеджей-«колонок». Зина объяснила, что их решили сохранить как часть исторической застройки, вместе с баней и выходившими на улицу заводскими зданиями губонинских[7] времен. Ради линии трамвая был уже построен и новый мост через Десну взамен деревянного — видимо, недавно, потому что дорога к нему, по новой насыпи лежавшая от Ленина, а не от Восточной, была аккуратно обсажена маленькими деревцами.

Трамвай миновал густой лес в овраге на Первомайской и быстро взобрался на Городищенскую горку, обгоняя медленно карабкающиеся наверх грузовики. Бежицкая оказалась значительно реконструирована и спрямлена, а на месте снесенной частной застройки вдоль дороги по обеим сторонам выросли желтые двухэтажные шлакоблочные дома. К удивлению Виктора, на Чашином Кургане церковь была сохранена и даже отреставрирована; правда, на стоящем тут же рядом клубе он увидел большие рубленые буквы «Бога нет».

«Надо будет как-то связаться с местными археологами, чтобы на Кургане раскопки сделали. Самая древняя часть города, тысяча лет ей, а об этом тут пока и не знают…»

На подъезде к роще «Соловьи» строительства еще не начинали; не было тут еще ни пединститута, ни Кургана Бессмертия, насыпанного в шестидесятых, зато над лесом гордо возвышался цилиндр водокачки. На остановке за аэродромом возле воинской части лыжники вышли.

— А вот здесь хотят лыжную базу построить и вообще тренировочную базу для спортсменов, даже трамплин и зимний бассейн хотят сделать, только лимитов под это еще не дали. И одновременно будет парк культуры и отдыха. Тут очень красиво, летом сюда можно купаться ездить на пляж, только от остановки далеко идти. А со временем сделать здесь санаторно-курортную зону. Представляете — курорт в самом городе? В другие места ездить не надо, прямо на трамвае — и сюда. А лесотехнический институт предлагает парк сделать еще и дендрарием. Они хотят посадить такие растения, вроде сосны и пихты, чтобы выделяли полезные вещества, и тогда люди будут гулять или тренироваться и оздоравливаться. Будет наша брянская Ривьера. Одновременно по табличкам станут знать, какие растения есть в природе…

В общем, примерно так и сделали, подумал Виктор. И лыжная база есть, и бассейн, и велодром. Только вот полной санаторно-курортной зоны не вышло и дендрария тоже. А трамплин с начала реформ в запустении, и, наверное, теперь его снесут. Зато пейнтбол есть, хотя это не всем доступно…

— Знаете, Зина, мне как-то в голову идея нового вида спорта пришла. Что-то вроде игры в войну, но для взрослых. Сделать специальные пневматические ружья, которые стреляют шариками с краской. Игроки надевают специальные шлемы и одежду, чтобы ничего не повредить, бегают по местности и стреляют друг в друга, а по краске видно, кто сколько раз попал.

— А зачем взрослым играть в войну?

— Ну так взрослые и на шпагах не дерутся, но фехтование-то есть?

Зина задумалась.

— Знаете, а это же, наверное, можно через ОСААФ развивать, по линии подготовки молодежи к армии. Как парашютные вышки, мотоспорт и тиры. У меня есть там знакомые…

— Это то, что вы рассказывали, в парашютной секции?

— Не только — я же и стрельбой занималась, и мотоспортом… В мотокроссе участвовала, правда, места не заняла, мотор заглох не вовремя.

«Значит, не только акробатка или танцовщица, но и парашютистка, снайпер, мотогонщица… И не только?»

— А радиоспортом не увлекались?

— Радио… знаете, про него я не хочу вспоминать. Именно там я и познакомилась со своим бывшим мужем. А вы увлекались?

— Немного. Еще радиолюбительством и фотографией. «Лейкой» могу снимать или зеркальной камерой.

— Слушайте, вы просто находка. Мне когда-то подарили зеркальную камеру, какую-то особенную, дорогую, с набором объективов, а вот снимать я до сих пор не научилась. Покажете, как это делать?

— Ну какой вопрос! Это совсем несложно, главное — выдержку и диафрагму правильно определять.

— Вот-вот, про выдержку и диафрагму мне уже говорили, и я приобрела экспонометр. Ловлю вас на слове, вы обязательно обещали меня научить.

Трамвай тем временем уже миновал Макаронку и проезжал по Дуки мимо Лесных Сараев. В сосновой роще виднелись деревянный турник, бум и другие спортивные снаряды.

— А здесь завод спортплощадку сделал, чтобы можно было тут же тренироваться…

«А здесь в наше время поставили памятник, — подумал Виктор. — Потому что чуть поодаль, в овраге, в оккупацию немцы расстреляли тысячи людей, прямо в центре города. Интересно, если об этом рассказать Зине, она поверит? Вряд ли. Рейх еще не успел тут ничего натворить, с рейхом не так давно были нормальные отношения, и вообще это цивилизация, объединенная Европа… Объединенная, конечно, не демократическим путем, но, с другой стороны, не очень-то большинство в Европе и сопротивлялось. Пример-то какой: порядок, чистота, нет безработицы, гестапо истребило уголовщину. В каждую семью сначала по радиоприемнику, а затем — и по народному автомобилю. Дороги хорошие опять-таки. А для души — мужикам в чистеньком и цивильном бирштубе посидеть, бабам — красивые тряпки, чулки и комбинации. Вот обыватель и разгубастился: дескать, земля наша, европейская, может, и не столь велика и обильна, но порядку в ней нету, стало быть, сдадим ее варягам, чтобы всем красивый сытый орднунг построили… Так до наших границ и сдали».

«А что, — подумал Виктор, — разве сейчас у нас мало таких, кто считает: давайте уничтожим всю нашу промышленность, кроме нефтяной и газовой трубы, разумеется, а взамен пустим немцев, чтобы научили отверткой автомобили собирать. И построят они нам уж такой тут порядок… и каждому — по «ауди», «БМВ» или «мерсу». Ну кто ленивый, тому «фольксваген» какой-нибудь. Сейчас, ага. Держите карман шире. Оставила нам европейская цивилизация свои памятники…»

Сталинский проспект, как и ожидал Виктор, был весь застроен новыми домами, еще более торжественными и нарядными, отдававшими каким-то дореволюционным петербургским классицизмом. При этом в начале проспекта, сразу за первой школой, он заметил несколько восстановленных церквей, в том числе и ту, которую перестроили в кинотеатр Демьяна Бедного; кинотеатр этот потом тоже снесли и на месте его построили гостиницу. Здесь же старинные церкви были вписаны в общий ряд классических домов с колоннами и портиками.

— Правда, красиво? — спросила Зина. — Это наш главный проспект в городе, прямо как Невский в Ленинграде. Главный архитектор решил, что город не должен выглядеть провинциальным, и раз у нас до революции не могли построить такой улицы, которую можно было бы назвать произведением искусства, то ее можно построить сейчас. А какие-то районы, где сейчас деревянный частный сектор, можно сделать и в современном стиле — главное, чтобы в одном ансамбле разные эпохи не смешивались. А вы как считаете?

Собственно, Виктор не имел ничего против того, чтобы то, что в его время называлось проспектом Ленина, было застроено в одном стиле. Даже в классическом. Уж по-любому лучше, чем появившиеся на части проспекта в эпоху всемерной экономии серые силикатные коробочки. Эх, сфоткать бы, пока это все новое, и в наше время завезти, чтобы поудивлялись…

На месте площади Революции, там, где в бытность Виктора должно было стоять круглое здание цирка из стекла и алюминия, в проезде под высоченной аркой, соединявшей два пятиэтажных дома почти под самой крышей, виднелась стройка.

— А вот здесь строят новую филармонию и большой концертный зал. Видите, он загорожен домами от дороги, чтобы не проникал шум от проспекта. Представляете, к нам будут приезжать на гастроли Лемешев, Козловский, Александрович, Флакс…

Через Судки вместо земляных дамб были перекинуты бетонные виадуки с арками вроде тех, которые Виктор видел в Сочи. Трамвай, словно в воздухе, проплыл над заснеженной пропастью; Виктор заметил, что в районе виадука частные дома в овраге сносились, а на их месте были рядами высажены деревья.

— Скоро выходить, — заметила Зина. — Сейчас будет сквер Советский. А вы знаете, что раньше в Брянск в основном на поезде ездили?

— Да. Слышал. До станции возле рынка, потом через мост.

— Можно было еще автобусом через Городище, но там народу всегда битком и ехать больше часа. Автобус шел по Городищу, затем от Покровской горы вниз до рынка. А сейчас на трамвае всего полчаса.

Сквер Советский был там, где потом сделали площадь Ленина. Сейчас на этом месте не было никакой площади, с одной стороны стоял невысокий особнячок горсовета в зелени, с другой — зеленый сквер. На месте коробочной гостиницы «Десна» и Дома политпроса красовался пятиэтажный дом, являвший собой смесь классицизма и модерна. Высокий первый этаж его, отданный под магазины, был отделан коричневым рустом; окна на третьем и четвертом этажах были вписаны в группы колонн, оканчивающиеся сверху и снизу удлиненными балконами, окна на пятом этаже были слегка выгнуты поверху пологой дугой, а по краю крыши шла балюстрада. Промежутки между окнами по вертикали были украшены барельефами.

— Дом стахановцев, — пояснила Зина. — Я как-то там была. Виктор, вы не представляете, какие там квартиры шикарные…

«Ну вот и элита, — подумал Виктор. — Интересно, там действительно все стахановцы живут? Впрочем, чего стоит построить один дом на виду, для стахановцев, а другой такой где-нибудь в тихом месте, для руководящей элиты? Вряд ли это чем-то хуже нынешнего положения, когда формально каждый может претендовать на квартиру в элитном доме, а на деле — фиг там, так прямо новая элита и даст рабочему персоналу на этот дом заработать».

— Тут хорошее место для гостиницы, — произнес он. — Центр города и зелень.

— А тут и гостиница есть, только она вон там. — Зина указала на здание за особняком горсовета, прямо на том месте, где в семидесятых вырос девятиэтажный столбик нового здания горисполкома. Здание было облицовано плитами известняка до самого верха, а на углу его возвышалась башенка с колоннами, которую, в свою очередь, венчала круглая стеклянная беседка, похожая на фонарь маяка. — А в доме напротив, там, внизу, художественная галерея. Правда, сегодня в ней выставок нет, а недавно была экспозиция дятьковского хрусталя — вы знаете, он на экспорт идет? Когда снова будет, обязательно сходите.

Дом Советов был весь в строительных лесах. («Реконструируют, — прокомментировала Зина. — Чтобы соответствовал стилю проспекта».) В лесах был и драмтеатр; тут Виктор вспомнил, что до войны он был актовым залом Дома Советов.

— Из актового зала делают театр, — вновь угадывая его мысли, сказала Зина. — А внизу, у Десны, прямо где сейчас рынок, построят цирк. А возле него будет детский парк и место для передвижных зверинцев.

— А рынок куда?

— Рынок будет крытый, построят на углу Красноармейской и Октябрьской. Там и автостанция недалеко. Это же раньше, когда в Брянск ездили на поезде, подъезжали сразу к рынку, а сейчас на трамвае удобнее туда. Там же почти все маршруты идут.

«М-да, в общем, примерно там его и у нас разместили».

И тут в глаза Виктору бросилась вывеска на другой стороне проспекта. Вывеска, знакомая по концу восьмидесятых: «Видеосалон».

«Интересно, это что у них, кассеты со Шварценеггером… то бишь Вайсмюллером, тут крутят?»

— Кстати, а видеосалон — это у вас что?

— Видеосалон? — Зина несколько удивилась детскому, на ее взгляд, вопросу. — Там цветное телевидение, зарубежные фильмы, например, показывают, которые в кино не идут. Разве никогда не были?

— Если честно… Зина, я хотел бы вас сегодня куда-нибудь пригласить, а кафе только молодежное, театр строят, галерея закрыта… а больше я пока тут ничего не знаю. Вы не возражаете, если я вас приглашу в видеосалон?

— Нисколько. По правде, я сама там ни разу не была. Открыли их у нас года три назад, ходят туда почти всегда парами или семьями, пойти одной или с подругой… не знаю, как-то неудобно было. Только давайте вот там перейдем, где светофор, а то оштрафуют.

…Видеосалон оказался небольшим залом с мягкими театральными креслами и экраном, к началу сеанса народ занял почти все места. Сзади стоял большой черный железный шкаф проектора.

— Это его от излучения проекционной лампы так закрывают, — пояснила Зина. — Для безопасности.

— Однако вы неплохой специалист по радиобиологии, — решил сделать комплимент Виктор.

— А я учусь на заочном в Москве. Когда-то имела глупость бросить, не закончив, теперь заново доучиваюсь.

В шкафу тихо зажужжало, как будто раскручивался кулер. Свет начал медленно гаснуть. В динамике раздались аккорды «Москвы советской», старой музыкальной заставки центрального телевидения, но вместо Шаболовской башни показалось циклопическое здание, по архитектуре похожее на сталинские высотки в Москве, только круглое и с огромной статуей наверху. «Дворец Советов, — догадался Виктор. — Значит, здесь они его все-таки построили».

Телевидение действительно оказалось цветным. Конечно, не плазменная панель, но какому-нибудь «Рубину» конца шестидесятых конкуренцию вполне составит. Насколько понял Виктор, была использована система с последовательной передачей цветов; расслоение было видно только при резких движениях. Вначале показали небольшой выпуск последних новостей в виде кинохроники с закадровыми комментариями дикторов; эффектные кадры плавки стали, сочные красные помидоры в тепличном хозяйстве, курьерский паровоз на фоне сопок, подсвеченных закатным солнцем (железнодорожники Приморья добиваются точного соблюдения графика), взлет реактивного истребителя… Дальше последовал небольшой видовой фильм с красотами уральских заповедников и путешествием по горной реке, после чего началась американская комедия «Поющие под дождем», причем не с переводом, как это было принято в салонах времен перестройки, а с субтитрами. Впрочем, это было и к лучшему — едва ли не большую часть ленты составляли музыка и песни. Зина увлеклась действием и с восхищением смотрела на экран — прямо как во времена Виктора подростки смотрели «Кошмар на улице Вязов», «Звездные войны» и «Терминатора». Из видеосалона она вышла под большим впечатлением.

— Потрясающе. Я, оказывается, многое потеряла. А вы раньше видели этот фильм?

— Конечно. На домашнем видео. Люблю старые добрые комедии.

Зина звонко расхохоталась:

— Слушайте, вы шутник. А кино правда хорошее. Кстати, как вы смотрите на то, чтобы совместить приятное с полезным и пройтись по магазинам?

— Положительно. Займемся шопингом вдвоем.

— Так вы тоже читали эту статью в «Науке и жизни» об американской торговле? А то на работе, представляете, никто этого слова не знает.

— Да я тоже как-то случайно наткнулся…

Виктор вдруг поймал себя на ощущении того, что он на этом проспекте вроде как бы в другом городе — большом и столичном. Вроде Ленинграда или Москвы, а может быть, в Париже, Берлине или Вене. Здания создавали иллюзию, что и дальше, за пределами проспекта, раскинулось море таких же роскошных домов, великая, могущественная империя… Может, именно в этом и состоял замысел архитектора — дать возможность каждому прийти сюда и почувствовать себя частицей Третьего Рима? Освободить от чувства вековой униженности, вторичности, отсталости, вернуть гордость свободного человека?

Вот почему здесь не пытались снести старых храмов — сам проспект превратился в гигантский храм, украшенный изваяниями новых богов. Вот бог машиностроения — в рабочей спецовке, с фрезой в руке. Вот бог инженерного дела с карандашом и логарифмической линейкой. Вот покровительница хлеборобов со снопом. А вот и защитник, покровитель воинов, Зевс-громовержец в летном шлеме. Свои, близкие, понятные…

Собственно, магазины на Сталинском проспекте в основной массе отличались от бежицких более пышным интерьером. Кроме того, было больше специализированных — к примеру, «Музыка», «Юный техник» или «Медицинская книга». Виктор взялся нести все сумки, несмотря на протесты Зины («Мне же совсем не тяжело! Я легкой атлетикой до сих пор занимаюсь!»), и попутно с частью продуктов прикупил хороших шоколадных конфет и пару плиток.

«Интересно, в чем смысл брать здесь, а не в Бежице? Дефицита и очередей здесь вроде как не наблюдается, выбор на первый взгляд одинаковый…»

Улучив момент в магазине готового платья, когда Зина была увлечена обзором летних плащей, он спросил у продавца:

— Скажите, а вот если чего-то в этом магазине не будет, продали уже, например, где можно еще посмотреть?

— Если вы чего-то не нашли, то вы или ваша дама можете посмотреть по каталогу, и мы закажем по телефону на базе.

— А если на базе нет?

— Оптовая база обычно связывается по телетайпу с фабриками, если запас выше или ниже нормы, чтобы перераспределить поставку продукции или изменить объемы выпуска. Но если вдруг так случится, что запас на базе исчерпан, с фабрики сообщат, к какому сроку они доставят на базу, а мы отложим товар и вышлем вам открытку.

— А в Бежице тоже можно так?

— Во всех районах. У нашего треста одна сеть магазинов.

«М-да, уровень сервиса тут очень даже ничего. Какой же тогда смысл сюда в магазины ездить? Может, сюда ездят действительно как в храм?»

В конце проспекта, где должна была быть площадь Партизан, два жилых дома дугами в четверть круга, как ладонями, охватывали перекресток; с другой стороны улица была загорожена забором.

— А здесь будет центр культуры. — И Зина показала на висящий на заборе щит, где на фоне голубого неба было изображено здание из нескольких корпусов с колоннадами, соединенных полукругом. — Художественная, детская и патентно-техническая библиотека, фонотека и видеотека…

— Видеотека? — переспросил Виктор, думая, что ослышался.

— Ну да, фильмы для восьмимиллиметровых проекторов. Здесь же, в центре — историко-краеведческий музей, затем, в этом крыле — литературный и художественный музеи. Наверху в куполе — планетарий. А в центре площади будет самый большой фонтан в городе.

«Эх, не станет теперь в Брянске площади Партизан…»

Обратно они сели на трамвай на площади Культуры. Виктор под впечатлением чуть было не пошел по привычке на остановку в ту же сторону, «на десятку», ехать на Бежицу через поле.

— Вы куда? Там дальше только до завода и в депо.

Они перешли через трамвайные рельсы и стали на остановке в обратную сторону.

— Знаете, Зина, меня так потрясло это дворцовое великолепие… Да, а тут, наверное, и парки есть?

— Есть, вот, например, на Советской, возле «Динамо». Только там последнюю пару лет деревья сохнуть стали. Болеют, как люди, и умирают.

— А если из засохших деревьев скульптуры резать?

— А кто же будет резать?.. Слушайте, а если с модельщиками на Профинтерне я поговорю? На кафедре говорили, там некоторые увлекаются, досочки режут, отходы разные ищут… Что-нибудь сказочное, чтобы дети приходили и смотрели. Точно! И дирекция парка — она же не под отчет эти засохшие стволы сдает? Вообще такая простая идея — как это до сих пор никто не догадался? Люди ищут негодную деревяшку, чтобы в творчестве себя выразить, а тут целые стволы пропадают! — Зина от волнения даже немного раскраснелась. — Вы не представляете, у нас в стране богатство иногда просто под ногами лежит, надо только голову к этому приложить… Идет! Вы не видите, какой номер?

— Третий. Наш.

Вдоль Сталинского проспекта трамвай постепенно заполнялся пассажирами, возвращающимися в Бежицу. Виктор заметил, что, несмотря на наступление ночи, проезжая часть и тротуары были ярко освещены; на столбах висели целые гроздья осветительных плафонов, а над витринами горели длинные линии люминесцентных ламп, освещая тротуары. «Настоящий Бродвей», — подумал он. Проезжая мимо лесотехнического института, он заметил, что здание было перестроено под ампир и выкрашено в песочный цвет с белыми колоннами по фасаду, а по краю крыши курсивом лиловых газосветных трубок выведено «Бога нет».

— Интересно, а в церкви тут, наверное, никто не ходит?

— Ну почему! Ходят, и комсомольцы иногда бывают ради интереса, за это же никто ругать не будет. Главное — понимать, что это все игра, обряд, живое историческое ископаемое вроде мамонта. Вы бы не отказались посмотреть живого мамонта?

— Нет, конечно. А что, в Брянске есть?

Зина опять заливисто рассмеялась:

— Знаете, как-то давно не попадались. Ну вот, увидели бы вы мамонта, вы бы не стали ему поклоняться? Так же и церковь. Человечество выросло из детства.

Проспект кончился, и уличное освещение стало гораздо экономичнее. Зина протерла варежкой проталину на стекле.

— Звезды. Опять ночью подморозит.

— Знаете, Зина, у меня такое ощущение, что вам было уготовано судьбой штурмовать какие-то горные вершины или стать женщиной-космонавтом.

— Почему?

— Не знаю. В вас чувствуется какое-то ощущение взлета.

— В детстве я действительно мечтала стать летчицей. Полететь на Северный полюс или вокруг Земли. Тогда об этом многие мечтали. Не получилось… Но я не жалею, и вообще — кто знает, может, в космос можно будет пассажиром летать. Или на искусственном спутнике Земли ставить какие-то биологические опыты. Как вы считаете, справлюсь?

— Несомненно. Там же невесомость, излучения… Это условия, которые просто невозможно создать на земле. У космической биологии большие перспективы.

— Тоже интересовались этим направлением?

— Так, в популярных журналах встречал.

— А как вы полагаете, жизнь во Вселенной может быть в разных формах или она, раз зародившись в одной, переносится с планеты на планету?

«Интересный разговор пошел. Хотя, насколько помню, в эти годы везде было — космос, жизнь на других планетах, братьев по разуму во Вселенной искали…»

— Ну во всяком случае, на ближайших планетах жизни нет.

— Это с чего вы так решили?

— А я не решил. Просто мне так кажется.

— Все шутите. А может быть, среди нас ходят представители иных миров.

«Это к чему она вдруг, интересно?»

— А… а почему вы так думаете?

— А я не думаю — мне так кажется, — весело ответила Зина и улыбнулась.

Пока они так болтали, трамвай уже достиг Куйбышева.

— Вам сейчас выходить на Почте, — напомнила Зина.

— А вам?

— А мне почти у Стальзавода. Детская больница.

— Ну так тут рядом. Довезу сумки.

— Да я и сама донести могу.

— Зина, а что сейчас делать в общежитии? Телевизор смотреть? А вечер прекрасный.

Виктор не мог признаться, что хотел заодно увидеть места, где прошло его раннее детство.

…Остановка трамвая была прямо возле детской больницы. Больница была такой же. И дома напротив — почти такие же. Только вместо послевоенного дома с гастрономом друг против друга симметрично стояли два довоенных Дома специалиста — один из них не был полностью разрушен в войну. А вот дом, где прошли его первые детские годы, — чуть поодаль, за той же металлической оградой во дворике с небольшими деревьями. Из парадного на снег выпал лучик света, кто-то вышел. А там, за углом, будет общежитие, куда его привезли из роддома.

Но когда они с Зиной немного прошли по Ленина и он заглянул за этот угол, он увидел, что общежития нет и на этом месте стоят низенькие одноэтажные домики. Обратно в детство нельзя было вернуться даже здесь.

Бессемейка была с коридорной планировкой, и квартира Зины находилась на четвертом этаже. В отличие от большинства квартирных дверей в этом коридоре, возле этой не было круглой кнопки звонка.

— Вот и мои апартаменты. Целых одиннадцать метров на человека со всеми удобствами. Правда, кухня маленькая, но с большими только по кредиту, а кредиты только семейным. Впрочем, сейчас везде так.

«Одиннадцать метров? Для этого времени даже очень недурно».

— Ну так не царское же время, чтобы в рабочих казармах жить… Разве что таблички не хватает и звонка.

— Звонок никак не повешу, — призналась Зина. — Да и вроде как не очень нужен. Гостей особо не ходит, разве что подруги иногда. Постучат.

Она открыла ключом дверь и пригласила Виктора внутрь.

— Проходите, сумки вот там слева, у двери пока ставьте.

«Маленькая кухня» — это на самом деле было громко сказано. Как таковой, кухни здесь вообще не существовало, а был короткий коридор-прихожая с дверями в душ-санузел и комнату. На правой от входа стене, возле двери в душевую, висела вешалка для верхней одежды, а левую сторону занимала кухонная ниша с небольшим умывальником, столиком и двухконфорочной электроплитой, над которыми висели шкафчики. Тем не менее все было довольно аккуратно и удобно. «Гораздо лучше общей кухни», — решил Виктор.

— Духовки вот только нет, — посетовала Зина. — Поэтому я пеку в чудо-печке. А если некогда, на первом этаже есть домовая кухня, там делают полуфабрикаты. А еще на первом этаже имеются стиральные машины, сушка, красный уголок-читальня и спортзал. Там даже велосипеды-тренажеры есть, и я туда каждый день хожу. Проходите в комнату, я сейчас чайник поставлю.

Виктор повесил куртку и вошел в комнату, даже в полумраке выглядевшую довольно просторной — где-то на глаз метра три на три с половиной, — интуитивно нашарил на стене справа от себя выключатель и щелкнул им.

«Однако довольно продвинутый интерьер для конца пятидесятых…»

Мебель цвета ольхи действительно была ближе к стилю его студенческих лет, из плоских панелей. Справа от двери, вдоль стены, стояла невысокая кровать с деревянными прямоугольными спинками и пружинным матрацем; на однотонном покрывале лежали две небольшие подушки разного цвета, а над кроватью висел коврик в тон интерьеру. Возле нее стояла тумбочка, на которой возвышался чемоданчик табачного цвета с пластмассовой ручкой спереди — магнитофон, похоже, — а на крышке его приютился небольшой квадратный хромированный будильник. Дальше, у окна расположился небольшой однотумбовый стол. На нем вытягивала шею настольная лампа и стоял переносной приемник «Сатурн», синий, с белой решеткой динамика и круглым циферблатом шкалы настройки. По форме он был как дамская сумочка. Похожий, только красный, Виктор видел в универмаге. Над столом висела полка с книгами, тетрадями и папками.

Слева из-за двери выглядывал платяной шкаф с двумя дверцами, а за ним — небольшой сервант со стеклянными дверцами наверху, строгий, без выкрутасов, и похожий на секцию мебельной стенки. Интерьер дополняли четыре стула — один у письменного стола, один у окна и два других в простенке между гардеробом и дверьми; над ними висел небольшой офорт — цапля на ветке дерева на фоне разлива. С потолка свисала люстра с тремя молочного цвета рожками; под окном, затянутым тюлем и двумя шторами, виднелись дверцы холодного шкафа, а над дверью в коридор Виктор заметил антресоль.

— Ну как обитель? — раздалось за его спиной.

Виктор посторонился; Зина переставила часть продуктов из сумок в холодный шкаф и, включив приемник, покрутила ручку настройки. Послышалась какая-то незнакомая Виктору рок-н-ролльная мелодия. Звук для транзистора был очень даже приличным.

— Потрясающе. У вас хороший вкус.

— Знаете, все теперь гоняются за телевизорами, я пока не заводила. Не хочется привыкать торчать в одиночку перед экраном. Помогите, пожалуйста…

Зина подошла к серванту, подняла складной стол и поставила на него вазы с печеньем и вишневым вареньем и чашки. Виктор пододвинул стулья и взялся за свою авоську.

— А еще одна ваза найдется?

— Конечно… Да, вот эту книгу поставьте, пожалуйста, на полку, вторую.

Виктор машинально бросил взгляд на название протянутого ему темно-коричневого тома: «Материалы дискуссии о путях развития генетики между школами Вавилова и Лысенко. Том 4. 1957 г.». Он перелистал несколько страниц. «…Доклад Н. И. Вавилова…»

«Ого! Значит, в этой реальности Вавилов не погиб в сорок третьем году в саратовской тюрьме, а благополучно справил свое шестидесятилетие. Причем, если верить нашей истории, в тридцать девятом не кто иной, как тоже ныне здравствующий Берия, просил санкцию на его арест. Как же они уживаются-то? Впрочем, за Вавилова у нас ходатайствовал академик, который был научным руководителем жены Берии Нины, но тогда это не очень помогло… Дело ясное, что дело темное».

— «Мишка на Севере» и трюфели? Прелесть. Мои любимые. Как вы угадали? — Она отправилась на кухню, откуда уже послышался свист, и вернулась с большим хромированным чайником и маленьким фарфоровым для заварки; Виктор вдруг почувствовал, какой у нее легкий шаг. Приемник без паузы перешел от одного рок-н-ролла к другому.

— Виктор, вам с сахаром или вареньем?

«Для такого вечера хорошо бы пошло с коньяком или рижским бальзамом. Но коньяк тут однозначно аморален, а бальзама не видно, наверное, только в Риге есть. Правда, еще «К празднику — легкие вина». Но это не праздник, а без этого кто знает, вдруг это хуже приглашения в дом женатого мужика. Черт, ну и лопух же я: не догадался какую-нибудь годовщину придумать и захватил бы к столу чего-нибудь массандровского…»

— Можно с вареньем? Вишневое напоминает мне детство и наш сад.

— А я его сама варила. Знаете, в прошлом году было много вишни, на рынке просто копейки стоила…

«Вспомнил. Такой магнитофон видел в «Музыке» на Сталинском проспекте. «Симфония», тыщи под полторы местными, кредит. Потому на телевизор и не хватило. И чего же она маг взяла, а не телик, он же дешевле? Чтобы не торчать одной перед экраном? Так здесь пипл в таких случаях обычно вертушки берет, они дешевле. У нас маги в каждой общаге торчали, Queen да Led Zeppelin слушать, а тут пластинок на все вкусы хватает. Это надо быть меломаном или, скажем, танцы устраивать…»

— Скажите, Зина, а вы любите свинг?

— Свинг? Ну как вам сказать… Когда заканчивала школу, его у нас еще не танцевали, потом он считался неприличным — это когда была дружба с Гитлером, теперь его везде крутят… Воспринимаю нормально, такой заводной спортивный ритм, задает темп жизни. Наверное, сейчас такое время. А вы почему заинтересовались?

Виктор не успел ответить. Звуки джаза в приемнике оборвались, и мягкий баритон диктора разорвал на мгновение образовавшуюся тишину:

— Это была передача «Планета рок-н-ролла». А сейчас Элеонора Вайс расскажет вам о судьбе очередной жертвы сексуальных домогательств Берии московской студентки Елены Самольненко.

— Тьфу, — произнесла Зина, — опять «Немецкий голос»! Это они специально сначала рок-н-ролл передают, а потом всякие гадости. — Она встала, чтобы пойти к приемнику.

— Лене Самольненко было девятнадцать лет, — продолжал из динамика женский грудной голос. — В тот вечер она договорилась встретиться под часами со своим возлюбленным Костей. Она опаздывала, очень спешила и не заметила, как ее нагнали двое в штатском. Потом ее схватили и запихнули в черный лимузин…

Зина надавила клавишу. Приемник заглох.

— Меня вот удивляет, — выдохнула она. — Все их передачи почему-то рассчитаны на самое низкое в человеке, на тех, кто смакует самые грязные сплетни; даже не верит им, а все равно будет разносить пакость… Или, например, расхваливают пивные, рестораны, даже бордели, читают скабрезные рассказы о супружеской неверности, похоти, извращениях… Неужели они нас так ненавидят? Ведь немцы — такой культурный народ… Гёте, Моцарт, Дюрер…

— Зин, это раньше у них был Дюрер, а сейчас — фюрер[8]… (Виктор вспомнил, что в его времени такую фразу уже кто-то говорил.) Не переживайте. Действительно подло: кто-нибудь вот так случайно наткнется на станцию, а потом возьмут и посадят ни за что.

— Ну вы скажете, — усмехнулась Зина. — Теперь за это не сажают. Вон по понедельникам по ящику передача идет «Вракишер брехеншау», там все рассказывают, что они говорят, с сатирическими комментариями.

«Оригинальный расклад психологической войны. Одни морально разлагают, другие над ними стебаются».

Они допили чай. Пока Виктор споласкивал чашки, Зина убрала посуду и опустила стол; в комнате стало тихо и просторно. «Прямо танцевать можно… А почему бы и нет?»

— Знаете, я, честно говоря, надеялся, что заиграют что-нибудь помедленнее, и осмелился бы пригласить вас на танец. Вы ведь любите танцевать?

— Очень. Знаете, сто лет не танцевала. На вечерах молодежь в основном свое заводит, а крутиться с двадцатилетними — я бы, конечно, могла, но это как-то… А, подождите, есть идея.

Она покопалась в тумбочке и вытащила магнитофонную бобину в серо-голубой картонной коробке, открыла крышку магнитофона и заправила ленту.

«Интересно, — отметил Виктор. — Она не сразу догадалась поставить музыку на магнитофон, как это обычно делают… в нашем времени. Значит, он у нее в основном не для музыки. Для чего?»

— Помочь? — спросил он, подойдя. Магнитофон действительно был солидный, с двумя скоростями и возможностью прокручивать пленку в обе стороны.

— Не надо. — Она ловким, привычным движением закрепила конец ленты в защелке пустой катушки и надавила клавишу. — Теперь ничто не помешает.

«А пользуется часто…»

Приемная катушка дернулась и натянула пленку. Из динамика полились мечтательные звуки «Звездной пыли». Виктор подошел к Зине и пригласил с легким поклоном; она улыбнулась и положила ему руку на плечо. Она танцевала очень легко, угадывала его движения и следовала им; казалось, он обнимает за талию пушинку. Он почувствовал запах ее духов — глубокий, обволакивающий и какой-то очень знакомый. Неужели «Красная Москва»? Когда Зина открывала тумбочку, он успел заметить только дежурную «Белую сирень». Значит, для нее сегодня праздник…

Оркестр закончил «Звездную пыль» и заиграл вступление к легкой, как майский ветерок, «Бразильской акварели». За прошедшие полвека мелодия стала выглядеть очень знакомой, но не приевшейся. Самбу Виктор танцевать не умел, и пришлось изобразить что-то вроде слоуфокса. Зина поняла.

— Самбу я тоже, пожалуй, так сразу вряд ли сумею, да и места для нее надо больше.

— Слушай…те, у вас хорошая подборка. Коллекционируете записи?

— Да нет, так, случайная катушка. Под нее отдыхать хорошо.

«А остальные в тумбочке? Их там порядочно…»

Следующая запись заставила Виктора невольно вздрогнуть: это была «Серенада луннного света» в прекрасном, неизвестном ему исполнении. Чарующие звуки, казалось, сами повели его; стены комнаты ушли куда-то вверх, перед ним было только лицо Зины, а дальше… дальше, наверное, ослепительная гладь моря и шум пальм и кипарисов.

— Зина, вы просто изумительны в этом танце…

— Просто одна из моих любимых вещей.

— И моих тоже.

Следующим был «Перекресток», с яркими роковыми ритмами; Виктор не удержался и начал танцевать его, как когда-то старый рок на дискотеке в «аквариуме», третьей общаге (здесь его нет и уже не будет). Зина тут же переняла движения, да так удачно, будто ходила на эту дискотеку с первого курса.

— Это что-то новое? — спросила она. — Немного на африканские танцы похоже.

— Малоизвестное. Джаз — он вобрал культуру разных народов Черного континента…

— Не устали?

— С такой партнершей? Никогда!

— Подождите, форточку открою. А то жарко становится.

И, отодвинув тюль, Зина выпустила на улицу звуки «Сентиментального путешествия», следующего хита этой странной дискотеки.

— Так где вы все-таки научились такому стилю?

— Да уже не помню, вроде ребята в общежитии показывали.

— Странно, а мне показалось, будто с детства знаете.

— Ну вы же тоже сразу усвоили. Простой танец.

— Следующий будет быстрый, покажете еще?

— Разве вам можно отказать? Кстати, действительно жарко. — Виктор повесил пиджак на спинку стула.

— Котельная хорошая.

…Они крутились, пока не кончилась бобина.

— Сейчас сделаем перерыв и еще попьем чаю. А пока чайник греется — вы обещали показать, как фотографировать.

Она достала из серванта фотоаппарат в кожаном футляре, необычно маленький, под стать «мыльницам» девяностых. Только, в отличие от «мыльниц», он был алюминиевым, серебристым, с пластмассовыми бежевыми накладками и — что удивило Виктора — зеркальным. Что-то вроде «Нарцисса», когда-то не нашедшего спроса из-за узкой пленки и дороговизны, лишь объектив покруче.

— Он уже заряжен, только покажите.

— А вспышки к нему нет? При искусственном, наверное, не хватит…

— Вот экспонометр. Посмотрите, может, получится?

Виктор осмотрел аппарат поближе. Ого! Светосила, оказывается, одна и четыре, а пленка… а, вот таблица напоминания… двести пятьдесят единиц. Нехило, однако, для любителя. Что же это за чудо такое? «Растр-С». Ничего не говорит…

— Ну как, получается?

— Да, должно. — Виктор выставил экспозицию. — Тут все просто. Взводите курок, смотрите вот сюда, крутите, чтобы было резко.

— А-а, поняла. Как в бинокле.

— Потом жмете сюда. И все. Потом снова взводите.

— Ну вот что значит мужчина. Сразу во всем разобрался. Давайте я вас сниму на фоне стены.

— Не знаю, стоит ли… как я буду выглядеть…

— Нормально. Чуть повернитесь… так… Сюда нажимать? Улыбнитесь… Вот. А теперь вы меня. Подождите, дайте себя привести… вот так. Как выгляжу?

— Восхитительно.

— Ну скажете. Я вот тут стану. Когда улыбаться?..

Они потом еще посидели и пили чай, и Зина увлеченно рассказывала, как с подругами прошлым летом ездила в поход по реке на складных лодках.

— Вы не представляете, какие у нас, оказывается, красивые места! Туда надо привозить поэтов и художников, чтобы это все воспели… такое великолепие! Знаете, сейчас просто волна увлечения водными походами, а профессор Нелидов даже снимал плавучую дачу и был просто в восторге. Это после картины «Трое в одной лодке» началось, это Калатозов снял, и там англичан играют Борис Чирков, Борисов и Меркурьев. Народ просто толпами ходил…

«Прощай, «Верные друзья»… Интересно. Народ толпами ходил, а рассказывает, как будто знает, что я этого фильма не видел… Или у меня уже тут мания подозрительности?»

— Еще бы! Я тоже несколько раз ходил. Помните, Меркурьев Гарриса играл, важный весь такой, солидный…

— Да, верно… — Она несколько смутилась. — Наверное, этот фильм все видели.

— А я бы еще раз сходил. Особенно с вами…

После чая, когда Виктор ставил вымытые и вытертые чашки в сервант, он заметил, что на будильнике уже половина одинннадцатого — время пролетело незаметно, — и понял, что он, наверное, уже засиделся.

— Зина… спасибо вам за все огромное. Это был просто изумительный вечер.

— А вы… уже уходите?

— Не знаю… Наверное, поздно уже.

— Поздно. — Зина подошла к нему и положила руки на плечи. — Но вы ведь можете и остаться?

— Зина, ну… — Виктор замялся от неожиданности. — Ведь вы же меня совсем не знаете. Вдруг я могу оказаться…

— Не можете. Вчера утром с регистрации медсправка пришла. Все в порядке.

— Нет, но я не в этом смысле… Кто знает, какой я человек? Маньяк, уголовник, шпион или брачный аферист?

— Вы никогда не сможете быть брачным аферистом. Я вас сильно огорчила? Уголовником… ну, разве если что-то такое квалифицированное. Взлом сейфов, например. Вам же всегда хотелось такую работу, где в вас видят специалиста.

— Откуда вы знаете?

— По глазам вижу.

— А если глаза обманывают? И вообще — вдруг я захочу вас обмануть?

Зина улыбнулась, поднялась на цыпочки к его уху и тихо, почти шепотом произнесла:

— Смешной… А если я сейчас очень хочу быть вами обманутой?..

— Тогда не знаю… Вообще я, наверное, должен был бы за вами долго ухаживать, цветы дарить…

— Ну какие же зимой цветы… Вы, наверное, раньше на юге жили?

— Нет, только как-то в Ташкент ездил… в командировку… господи, какую чушь я сейчас говорю…

И он, слегка повернув голову, припал к горячим губам Зины. Она непроизвольно вздохнула, и у нее вырвался короткий негромкий стон; она охватила руками его голову с горячностью истосковавшейся женщины, поднявшись на цыпочки и закрыв глаза; сквозь рубашку Виктор почувствовал внезапный жар ее тела.

Их уста распались; Зина запрокинула голову, шепча полуоткрытым ртом: «Милый… милый…» Виктор продолжал осыпать ее поцелуями, все сильнее прижимая к себе.

— Свет… давайте погасим свет…

Зина прикрыла дверь, щелкнула выключателем и повлекла его за руку.

— Посидим здесь… рядом…

Они сели на кровать; Виктор тут же привлек Зину к себе, вновь почувствовав лихорадочную влажность распаленных ожиданием губ; его ладони, скользя, чувствовали сквозь ткань ее нетерпеливую, трепещущую плоть.

— Сейчас… помогите сзади расстегнуть платье…

«Странно, мы до сих пор еще на «вы»…»

Легкий шум улицы доносился через полуоткрытую форточку вместе с холодком уходящей зимы. Виктор проснулся и лежал с закрытыми глазами. Где-то недалеко лилась вода в душе, а невидимый репродуктор приглушенно мурлыкал очень родное и знакомое: «Друзья, конечно, всем известно, что дней в неделе ровно семь…» Опять тот же эффект. Оскар Фельцман и Ольга Фадеева здесь написали раньше. Почему? Потому что большой войны не было? Или легкий жанр так не критикуют?..

Как же долго он спал! Какие-то города будущего, кошмары, кажется, где-то была война… нищие роются в помойке, грязь, по улицам носятся черные машины… а потом другой сон и улица, какой в Брянске не было… Сейчас восемьдесят пятый, и он в общежитии молодых специалистов. Вчера он привел к себе Лену, курносенькую девчонку из отдела нестандартного оборудования, из соседей никто не вернулся, потому что он предупредил, что будет не один, и все понимали. Лена быстро его окрутила, сразу после свадьбы от завода им дали комнату на общей кухне…

Вода в душе перестала литься. Он открыл глаза. Напротив был все тот же двустворчатый гардероб и сервант, дверь в коридор слегка приоткрыта. В комнату вошла Зина в накинутом халате и с полотенцем на голове.

«Хорошо, что в халате… А то во всех наших сериалах утром женщины либо вообще без всего, либо в рубашке бойфренда».

Зина подошла и присела на краю кровати.

— Проснулся?

— Нет. Ты мне до сих пор снишься.

— Наверное.

Она поправила ему волосы на лбу. Виктор стремительно привлек ее к себе; Зина хихикнула, но не сопротивлялась. По радио трубач неторопливо выводил «Summertime».

«Какая банальность — с женщиной и под «Summertime». Впрочем, здесь, наверное, еще нет…»

Абсолютной оригинальностью ход утра не отличался. Как бы оно ни начиналось, но почти всегда наступает время еды. Несмотря на протесты Зины, Виктор присовокупил свои продукты к общему котлу, а затем взялся чистить картошку, попутно размышляя о причинах стремительности развития их отношений.

«Интересно, что это — месть своему бывшему мужу? Или просто так надоело одиночество, заглушаемое учебой и спортом? Или случайное, неожиданное влечение к прежде незнакомому человеку, цепочка обстоятельств?»

— Хорошо, что ты взял капусту и яйца. В чудо-печке можно сделать пирожки с капустой, рисом и яйцом. Тебе нравятся такие? Сейчас тесто поставлю.

Они перекусили жареной картошкой с любительской колбасой, затем Зина, спохватившись, забрала с полки пару книг.

— Совсем забыла, в библиотеку надо отнести. Слушай, ты покарауль тут, я рис поставила варить и яйца. Я тут в районную, ненадолго. Только не говори, что ты грабишь одиноких женщин в их отсутствие. — И она, чмокнув Виктора, спешно оделась и, наскоро мазнув помадой по губам, выскочила за дверь. Было слышно, как ее каблучки стучат по коридору. Похоже, она быстро входила в роль жены.

Виктор заметил время и на всякий случай помешал рис в кастрюльке. Вернувшись к книжному столу, он обнаружил на висящей над ним полке то, что уже несколько дней хотел прочесть: «Курс новейшей истории».

Чтение учебников — для многих менее интересное занятие, чем романтические отношения. Поэтому, если читатель не хочет узнать, почему живы Гитлер и Берия, как в СССР появились две партии, куда делся Хрущев, и не только он, и почему везде звучит джаз, может пропустить текст от подзаголовка «Виктор Сергеевич начинает читать учебник» до подзаголовка «Виктор Сергеевич закончил читать учебник». Итак:

Все на свете когда-нибудь кончается.

— Пора, — с легкой грустью сказала Зина. — А то так тебя из общежития выпишут. И надо отдохнуть перед командировкой.

— Слушай, а чем-нибудь могу помочь тебе с учебой?

— Вряд ли… Разве ты биолог?

— Нет. Но я тоже могу печатать на машинке.

— Да печатать пока не требуется, я сама быстро печатаю — что на обычной, что на электрической… Чего ты улыбаешься?

— Ничего. Просто интересно, как стремительно развивались наши отношения.

— А чего тут удивительного? Никто из нас не знает, что будет завтра. Тогда зачем откладывать?

— Ты думаешь, после командировки что-то произойдет и мы больше не встретимся?

— Не знаю… Не знаю. И я, кажется, совсем потеряла голову.

— «И каждый раз навек прощайтесь, когда уходите на миг!»

— Любишь Кочеткова?

— Так… запомнилось.

— А мне нравятся его стихи. «Всех позже смолкнет — соловей, всех слаще песни — у заката…»

— Похоже на Тютчева.

— Да… пожалуй.

— Но ты же не уезжаешь в следующие выходные? Значит, в субботу я тебя приглашаю… еще не знаю куда, но приглашаю. Ты не против?

— Нет, совсем нет. Ты хороший. И не пьешь. Знаешь, после японской некоторые ломались. У одной моей подруги муж запил — так его в профилактический лагерь отправляли.

— И чего там?

— Там? Разделили на группы, в лесу они жили, работали, основную часть заработка перечисляют семье, оставляют немного на всякие мелочи, чтобы снова не пили. Порядок как в армии, ходят строем. По выходным она ездила навещать. Но вернулся — уже третий год нормально… Да, а ты уже колючий какой стал…

К удивлению самого Виктора, приход капитана госбезопасности не вызвал в нем ни страха, ни вообще какого-то волнения, как будто это здесь случалось каждый день. Какой-то мысли попытаться бежать не было; впрочем, с Марса это было и невозможно. Не возникло и вопроса, чего, собственно, он мог такого сделать, чтобы им могли заинтересоваться в данном ведомстве.

Спустя мгновение он понял причину своего спокойствия: мир здесь был так строго расчерчен, наподобие хорошо администрируемой компьютерной сети, что сделать ничего «такого» он вообще в принципе не мог, даже не потому, что не хотел, а потому, что ему или не дали бы, или для адекватного человека это было бессмысленным. Заграницу слушать можно, но противно. Анекдотов не рассказывают, потому что никто не тычет в нос на каждом шагу «дорогим и любимым». Культ личности фактически свернут без скандалов, Сталинский проспект красив, и потому никто не против названия. Да, еще есть жертвы репрессий прошлых лет. Но их, похоже, поставили на конвейер: регистрация, потом, как говорила Вэлла, реабилитация, опять же кредит на квартиру в сталинке, который надо отрабатывать и зарабатывать на мелкие радости комфорта, работать и реализовать себя есть где. Диссидент по жизни в этой новой реальности может только удавиться, так и не начав диссидентствовать.

Может, у них просто порядок такой каждого зарегистрировавшегося потом посещать? Виктор не стал гадать.

— Очень приятно. Чем могу быть полезен?

— Виктор Сергеевич, вас рекомендовали нам как человека хорошо эрудированного и неординарно мыслящего. Не могли бы вы нам помочь разобраться в одном деле?

— Спасибо за доверие, но, чтобы знать, в чем я могу помочь, я должен знать, что это за вопрос. Потом, я сегодня уезжаю в командировку, и надо еще успеть взять открепление.

— Мы в курсе. Вам согласована двойная регистрация, в Брянске и Харькове. Удостоверение и билет вам занесут, на место мы подъедем на машине, здесь недалеко, обратно тоже отвезем на машине, к поезду собраться вы успеете. Со своей стороны, мы вам тоже могли бы помочь. Вы ведь собираетесь подавать на паспорт?

— В общем, да, просто некогда было.

— Ну вот, при наличии каких-то трудностей для вас в этом вопросе мы бы всегда смогли их решить. Дать за вас поручительство. Так что, если нет других возражений…

— Нет, возражений нет.

— Тогда не будем терять время.

Виктор оделся, Ковальчук пропустил его в дверь вперед («Вы все-таки старше»), и они прошли к выходу из корпуса. У крыльца, рядом с преподавательскими «опелем» и парой «фольксвагенов», стояли два «старта» с работающими моторами — серый и темно-синий. Они с Ковальчуком сели в серый. Внутри машина выглядела достаточно уютной; Виктору сразу бросились в глаза два телефона. Водитель вырулил по Ворошилова в сторону 3-го Интернационала; синий «старт» тронулся следом.

— Другие специалисты, — пояснил капитан Ковальчук. — Вы, собственно, хотели знать, в чем состоит дело?

— Да. Чтобы знать, чем могу помочь.

— Вы слышали о так называемых необъясненных наукой явлениях?

— В смысле?

— Наверное, читали об УФО, снежном человеке и прочем? Вокруг этих вещей, конечно, много лженаучных спекуляций, но дело не в этом. Время от времени поступают сообщения о событиях и явлениях, которые первоначально не находят объяснения с точки зрения современной науки. Часть из них впоследствии оказывается разными природными или искусственными явлениями, часть — регистрируется как явление пока невыясненного характера, но каждый такой случай проходит у нас штатную проверку на предмет отношения к безопасности государства. Например, может ли явление, описываемое очевидцем как УФО, оказаться разведывательным зондом, может ли это быть природным явлением, несущим какую-либо угрозу для государства, и так далее. Для проведения таких проверок мы привлекаем как штатных и внештатных экспертов, так и различных лиц, которые могут тем или иным образом помочь разобраться в вопросе, например взглянуть на наблюдаемое явление с новой, неожиданной стороны. В частности, вас нам порекомендовали именно как такого человека.

«Ничего себе, — подумал Виктор. — Это у них что-то вроде «X-Files», а Ковальчук, стало быть, наш советский агент Малдер. «Истина где-то рядом…» Хотя чего удивительного — по логике, что необычно — подозрительно, что подозрительно — проверять стоит.

Интересно, что же там они обнаружили? Летающая тарелка приземлилась под Брянском? На месте несостоявшейся партизанской стоянки нашли снежного человека? Или вообще что-то такое, чего ни в одном фантастическом романе нет?»

Машина тем временем съехала с 3-го Интернационала на Джугашвили и помчалась в сторону Литейной, обгоняя грузовики. Виктор успел заметить строящиеся крупноблочные и панельные дома; было похоже, что улица Джугашвили обещала стать усеченной версией Сталинского проспекта.

На Литейной они проскочили мало изменившиеся Холодильник и Стальзавод, остановились на несколько минут возле переезда, пропуская красно-желтую трехвагонную пассажирскую автомотрису со стороны Жуковки, и рванули дальше. На месте Нового городка поднималась малоэтажная застройка. Оно и хорошо: все-таки место болотистое и для жилья не совсем здоровое.

За поворотом на Камвольный оба «старта» завернули чуть влево, в сторону мелового карьера, что поначалу навело Виктора на тревожные мысли; впрочем, он тут же подумал, что именно в меловом карьере можно откопать попавший на Землю в неизвестные эпохи корабль пришельцев. У карьера машины опять свернули влево, проехали ныне пришедшую в запустение Антоновку и стали двигаться уже с меньшей скоростью к Ковшовке; справа и слева от дороги стоял густой лес. С дороги на Ковшовку машины свернули на накатанную дорогу в глубь леса и, сделав два поворота налево, остановились у высокого зеленого забора с воротами. У ворот висела вывеска:

«Не подхватить бы чего тут», — забеспокоился Виктор, однако, когда ворота распахнулись, понял, что вывеска была всего лишь прикрытием. Человек, открывший ворота, был одет как сторож, но вместо ружья под незастегнутым длинным тулупом у него виднелся короткий, незнакомый Виктору автомат по схеме «булл-пап», с рожком возле плечевого упора и рыжим пластмассовым ложем, охватывающим ствол. За дощатым забором было второе, проволочное ограждение; в глубине, среди деревьев, виднелся большой двухэтажный финский дом, выкрашенный в защитный цвет, и чуть поодаль от него — несколько небольших домиков такого же цвета, похожих на сторожки, и гараж. То ли дача высокого начальства, то ли закрытый санаторий для особо секретного персонала, то ли тренировочная база. Кто знает, что у них тут придумано в этой новой реальности. Было похоже, что все это построено совсем недавно, скорее всего, прошлым летом.

Машины остановились возле финского дома, где ходил дворник с лопатой и тоже с автоматом под одеждой. Подобной странной охраны Виктору никогда раньше видеть не доводилось. Они вышли из машины; в доме их встретил домработник — именно домработник, хорошо сложенный и, надо полагать, тоже вооруженный. Обстановка в доме была без особых излишеств и скорее напоминала учреждение.

Виктор и капитан Ковальчук прошли по коридору и зашли в одну из дверей; табличек или номеров на дверях не было. Внутри оказался небольшой уютный кабинет с двухтумбовым столом, обитым зеленым сукном, шелковыми занавесками на окнах, дубовыми полумягкими стульями, обитыми кожей, небольшим кожаным диваном у стены, деревянной стоячей вешалкой с рожками и шкафом; на тумбочке стоял высокий ящик магнитофона. На стене со стороны двери висели круглые электрические часы и динамик, который почему-то молчал. Бумаг на столе видно не было, только письменный прибор, лампа, причем не рефлекторная, а на круглой ножке, довоенная, для двух лампочек — не та, которой можно было бы светить в лицо допрашиваемому. Еще на столе стояли два телефона, никелированный поднос с двумя стаканами чая с лимоном и бутербродами, а также лежал кусок шинельного сукна, прикрывавший какие-то вещи. («Вот что значит «положить под сукно»…») Одним словом, на кабинет следователя это не слишком походило. Капитан Ковальчук снял пальто.

— Вот сюда, пожалуйста, можете вешать, — указал он на вешалку. — Присаживайтесь, пожалуйста. — И он поставил для Виктора стул сбоку от стола, как обычно ставят его в офисах для посетителей. — Чаю будете?

— Спасибо, чуть позже.

— Тогда сразу к делу. Скажите, вам раньше доводилось видеть что-нибудь из этих предметов? — И он поднял сукно.

На столе лежали часы Виктора «Ориент», его мобильник «Самсунг», российские деньги и паспорт гражданина Российской Федерации, раскрытый на странице с его, Виктора, фотографией.

«Да, — мелькнуло в голове у Виктора, — а ведь это конец».

Положение Виктора Сергеевича было глупейшим.

Ну вот как вы, уважаемый читатель, объясните в 1958 году капитану госбезопасности, откуда у вас паспорт гражданина не СССР, а Российской Федерации, с царским орлом, откуда у вас валюта этого государства, часы фирмы недружественной СССР Японской империи, а также рация фирмы с территории, входящей в Японскую империю?

Или как вы объясните, что в первой половине XXI века вошли в вокзал и оказались в нем же, но в середине XX? Да еще в истории, которая пошла по-другому?.. То-то и оно.

Виктор внимательно посмотрел на разложенные на зеленом сукне стола улики и спросил:

— Можно поближе посмотреть?

— Можно, — ответил капитан Ковальчук. — Не спешите с ответом, подумайте. Мы не собираемся предъявлять владельцу этих вещей обвинения в связях с японскими спецслужбами. Если не возражаете, ваш ответ будет записываться на магнитную пленку.

— Не возражаю.

Ковальчук достал из стола микрофон и поставил его на стол, затем подошел к ящику магнитофона и щелкнул переключателем записи. Послышалось гудение.

«Действительно не будете предъявлять? — подумал Виктор. — А впрочем, то, что «Самсунгу» сегодня такого не изготовить, наверняка и для них понятно. И то, что человека с паспортом РФ и российскими деньгами засылать — полный бред. А ответ им знать надо». И он сказал:

— Да, я знаю эти вещи. Это мой паспорт, выданный Бежицким РОВД согласно указанной в нем дате, паспорт настоящий, действителен. Это мои деньги в валюте Российской Федерации начала двадцать первого века, курс к доллару около тридцати рублей за доллар, настоящие, получены в качестве заработка на постоянном месте работы, трудовые доходы. Это часы «Ориент» с браслетом, приобретены в магазине «Хронограф» на улице Грибоедова. Это мобильный телефон городской радиотелефонной сети, принцип работы цифровой, полупроводниковый на интегральных схемах большой степени интеграции, производство компании «Самсунг», Южная Корея, китайская сборка, приобретен в магазине «Евросеть» на улице Третьего Интернационала, напротив почты, сим-карта российского оператора мобильных сетей МТС.

Ковальчук выслушал все это абсолютно спокойно и невозмутимо. («Профессиональная выдержка, однако», — мелькнуло у Виктора), затем спросил:

— Скажите, кто вы и каким образом сюда попали?

— Я, Еремин Виктор Сергеевич, родился в одна тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году в СССР, в городе Брянске, в роддоме города Бежицы по улице Комсомольской. До недавнего момента проживал в городе Брянске, работал компьютерщиком в одной из фирм… то есть в качестве специалиста по обслуживанию электронной цифровой вычислительной техники предприятия. Попал сюда случайно, объяснений причин и способа попадания на данный момент не нашел. Утром я пошел на вокзал Орджоникидзеград за билетами в кассы предварительной продажи, внутри здания вокзала обнаружил, что нахожусь в настоящем времени.

Ковальчук некоторое время молчал; казалось, этот странный ответ его устраивал.

— То есть вы не может объяснить, как сюда попали?

— Нет. На данный момент нет.

— Хотите ли вы нам что-либо сообщить или заявить?

«Вот те на. Что это должно означать? Не поверил и ждет откровенного признания в чем-то? Или что-то другое?»

— На данный момент у меня нет заявлений. О произошедшем я не заявил сразу, поскольку это слишком необычно, и лица, к которым я бы обратился, могли мне не поверить. Я пытался вернуться, несколько раз заходя по утрам на вокзал, но результата не было.

— Ну то, что вы не заявили сразу, это достаточно объяснимо, особенно учитывая то, что в предыдущие десятилетия возникали некоторые причины, чтобы нам не доверять. Ваша осторожность вполне понятна.

— Да и часовщик, купивший часы, ни в чем не виноват. Он ничего не знает.

— Часовщик сразу нам позвонил, сказав вам, что пошел в сберкассу. Кстати, сберкассы в это время еще не работают. Так что, собственно, вы продали часы нам. Затем вы неожиданно проявили способности к конспирации, и вас потеряли, но тут же вы объявились на кафедре и потом пошли на регистрацию. Уже из этого можно было сделать вывод, что вы не являетесь профессиональным агентом. В лаборатории в тот же день мы обнаружили спрятанные вами вещи. Ввиду их, мягко говоря, необычности и необъяснимости с точки зрения обычно возникающих версий было решено наблюдать за вами, стараясь держать вас по возможности на виду. За это время эксперты выяснили, что ваш АРТ, или, как вы называете его, мобильный телефон, создан по технологиям, которыми на данный момент ни одна страна не располагает, и должен работать с приемным оборудованием, которое при нынешних технологиях невозможно разместить скрытно. Ваши деньги и документы имеют средства защиты от подделки, которые используют технологии, не известные ни одной из стран Гроссфир[10]. Таким образом, поскольку Бога нет, оставались две версии, в целом не противоречащие современной науке: либо вы попали с другой планеты, возможность чего однозначно признана, либо из другого времени, о чем в науке однозначного мнения пока нет. Из ваших действий в эти дни следовало скорее второе, если только в космосе не существует точной копии Земли и Брянска. Оставалось только задать этот вопрос вам.

Ковальчук подошел к магнитофону и остановил запись.

— Можно мне тоже задать вопрос?

— Да, конечно.

— Я арестован?

— Нет. Склонности к поступкам, опасным для общества, в вас не замечено. Если вы хотите, вас сейчас отвезут обратно в машиностроительный институт, как я и обещал, помогут с паспортом, потому что как вы без нас все это объясните…

— То есть я могу идти хоть сейчас?

— Конечно. У меня к вам только один вопрос: вы хотели бы попасть домой? В смысле, обратно, в свое время?

— Разумеется! А что, разве есть такая возможность?

— Ну полностью что-то гарантировать нельзя, но если наши ученые более тщательно изучат ваш случай как явление, то, может, и получится. Есть некоторые гипотезы. Со своей стороны, рассказав о своем времени, вы помогли бы нам избежать каких-то ошибок в будущем, обратить внимание на перспективные направления в науке и так далее. Подумайте. Принуждать вас никто не собирается. Можете не спешить с ответом.

— Допустим, я согласен. И на какой основе я буду работать?

— Вам будет предоставлено все необходимое, а жить удобнее, конечно, здесь, а не в студенческом общежитии. Сюда же будут приезжать специалисты.

— Я не совсем об этом. Во-первых, я как-то привык получать заработок за работу, а не быть просто на иждивении, а во-вторых, что будет тогда, когда интерес ко мне будет исчерпан?

— Ну во-первых, вам незачем беспокоиться, вы уже и так показали себя как нужный специалист и в советской стране всегда найдете интересную и хорошую работу. Если для вас это так важно, сейчас можем принять вас на работу как штатного эксперта.

— Простите, а эксперта по какой части?

— По не разъясненным наукой явлениям. Вот вы сейчас как раз такое явление и представляете.

— То есть я буду экспертом по самому себе?

— Ну а кто же вас лучше знает, кроме вас самих?

— Логично… А как же командировка в Харьков?

— Все уже согласовано. Не волнуйтесь, опытный образец по варианту института тоже будут изготавливать и испытывать, мы этот вопрос решим. Вы же в нем уверены?

— Конечно. Только те, что отстаивают образец с металлическими муфтами, тоже грамотные и честные специалисты, они не вредители, они просто не знали такого варианта, и мне не хотелось бы, чтобы у них были какие-то неприятности.

— Ни у кого неприятностей не будет. Испытывать будут оба варианта и объективно смотреть, как они себя покажут.

— Спасибо.

— Да не за что. Если больше вопросов нет…

— Да, еще… Зинаида Семеновна, которая на кафедре машинисткой работает, тоже ничего не знает. Это я на всякий случай.

— Нелинова Зинаида Семеновна — наш внештатный эксперт-биолог. Оперативной деятельностью она не занималась, но тут случай неординарный, пришлось срочно внедрить ее на кафедру, чтобы понять, кто вы и откуда. Она по профессии врач, сейчас заканчивает второй институт, работает в детской больнице у Стальзавода, очень хороший специалист, коллеги хвалят… Увлеклась космической биологией, подавала заявление в отряд космонавтов, занималась многими видами спорта, но в отряд не поступила, и нам порекомендовали ее в качестве местного эксперта. По всем отзывам, хороший человек. Кстати, она хотела вас видеть, если вы не против.

Виктор чувствовал себя полным идиотом. Он-то бегал, думал, изобретал, как под местного закосить, а его тем временем рассматривали со всех сторон, как жука на булавке. Зиночка — агент Скалли, готовая препарировать останки зеленых человечков, спортсменка, комсомолка и приятная во всех отношениях дама. Все в лучших традициях шпионских боевиков. Интересно, что она хочет ему сказать при встрече?

— Для такой женщины просто невозможно быть против.

— Да, я совсем забыл. Принято решение, что в случае нашего сотрудничества у вас не будут пытаться узнать сведения, которые по каким-либо причинам вы обязались хранить в тайне в вашем времени и в вашей стране. Отчасти такое решение принято и для того, чтобы избежать в будущем повода для привлечения к ответственности лиц, которым стала бы доступна такая информация. Я достаточно понятно смог передать смысл?

— Вполне. То есть чтобы не могли судить потомки.

— Можно сказать и так.

— Ну что ж, это очень предусмотрительно. Если бы каждый, находясь на службе у государства, думал, что его могут судить потомки…

— Если больше вопросов нет, то сейчас вам покажут вашу комнату. Обед принесут в двенадцать, питание у нас четырехразовое. В свободное время можете свободно гулять по территории, можете выходить за ворота, только, пожалуйста, предупреждайте, дадим сопровождающего. Мы не боимся, что вы сбежите, но, допустим, вас там какая-нибудь собака покусает, а из-за этого охрана получит взыскание, что недоглядела. Насколько я понял, вы не хотели бы, чтобы кто-то из-за вас пострадал.

Комната Виктора напоминала гостиничный номер. У входа — встроенный шкаф и санузел с рукомойником и душем. Очевидно, в доме были местные водопровод и канализация. В самой комнате по левую сторону стояла односпальная кровать с тумбочкой, а по правую — письменный стол с книжной полкой и что-то вроде комода со шкафчиком сбоку, на котором расположились четырнадцатидюймовый «Огонек», радиола «Нокия» и сифон с газированной водой. На столе был телефон без диска, письменный прибор и портативная пишущая машинка в фибровом футляре, а на стене висели такие же круглые электрические часы, что и в кабинете. Очевидно, во всех комнатах была система часов, синхронизированных с точным временем. С потолка свисала лампочка в белом коническом плафоне.

— Располагайтесь. Ваши вещи из общежития подвезут позднее. Впрочем, там их не так много, а здесь есть все необходимое на первое время. Обед привезут в двенадцать часов. Если что-то надо, чтобы не бегать и никого не искать, позвоните по телефону дежурному. Специалисты подъедут после обеда, а пока можете отдыхать. Я вас пока оставлю.

Ковальчук вышел, и Виктор принялся изучать апартаменты. В шкафу он обнаружил двубортные зимнее и демисезонное пальто его размера, шапку и шляпу, два шерстяных костюма, светлый и темный в елочку, с уже завязанными галстуками в косую полоску, зимние и демисезонные ботинки и домашние тапочки. В ящиках комода были рубашки, свитеры, нательное и постельное белье, шерстяные и нитяные носки с резинками, ночная пижама в полоску, махровый халат душа и прочие подобные вещи, а в примыкающем шкафчике — долгоиграющие пластинки, как советские, так и зарубежные, например диски Рея Кониффа за пятьдесят шестой и пятьдесят седьмой годы. В тумбочке оказалась электробритва с вращающимися лезвиями, наподобие «Харькова», и прочая подобная мелочь. На книжной полке стояли журналы «Техника — молодежи», научно-технические издания по локомотивостроению и ЭВМ, а также несколько фантастических книг, в том числе и пресловутый роман программиста Солженицына о кибернетике. Было похоже, что вещи старались подбирать под его предполагаемые предпочтения.

Виктор повесил свои вещи в шкаф, присел на кровать и задумался. Прежде всего ему было непонятно, зачем его надо было тащить из города на какой-то странный недавно построенный объект под вывеской лаборатории СЭС под охраной. На госдачу или вообще на какие-то дачи или особняки, виденные Виктором в фильмах по теме, все это тоже не походило. С другой стороны, место было не так уж и далеко от города, рядом две деревни, народ наверняка за грибами ходит. К тому же все это построено недавно и быстро.

Название радиолы несколько смущало. По тому, что знал Виктор, Nokia Aktiebolag, что по-русски означало «Компания Черный Соболь», в это время еще приемников не выпускала. Хотя… После войны начали же быстро развивать радиозаводы в Прибалтике; видать, и с финнами то же самое.

Несмотря на все удобства, обстановка выглядела довольно казенной, да и без излишеств. Явно не особняк Штирлица. Хотя, если не будет никаких сюрпризов, жаловаться грех. Могло быть и хуже. С другой стороны, уже трудно сказать, как оно могло быть здесь и как оно могло быть у нас в это время. Будем считать, что могло быть хуже.

В двенадцать стюард молча привез обед на столике на колесах. Виктор поблагодарил его и подумал, положено ли здесь давать чаевые. Наверное, не положено… Обед оказался не ресторанным, но вкусным.

После обеда Виктора пригласили в другую комнату, где стоял круглый стол, за которым сидели те, кого представили ему как специалистов, несколько шкафов и столов у стены, на которых высились два магнитофона, аппарат для просмотра микрофильмов, настольный электрографический репродукционный аппарат и эпидиаскоп. Кроме того, на одном из столов лежала широкопленочная зеркальная камера с толстым, как кружка, объективом и фотовспышкой и узкопленочная кинокамера с тремя объективами на турели, а в углу — фотоштатив.

Расспросы продолжались немногим больше трех часов, с перерывами, как на занятиях, по пять минут после каждых сорока пяти и по пятнадцать минут после двух пар. К столу подносили черный кофе в маленьких чашечках и бутерброды. Расспрашивали о разном: об истории, развитии науки и техники, событиях внутренней и международной политики, перемежая это вопросами о всякой ерунде — вроде того, какого цвета были носки у Майкла Джексона или можно ли было свободно купить камбалу в 1977 году в «Мечте» на первом этаже. Какой-то определенной системы в этих вопросах не было, и чувствовалось, что рассказы о технике будущего, новых открытиях или ходе истории, конечно, интересны, но не в первую очередь; а что должно быть в первую очередь, оставалось неясным. Даже сообщенный Виктором факт распада СССР в девяносто первом у слушателей особых эмоций не вызвал. Хотя с пятьдесят восьмого времени впереди еще до фига и все можно исправить.

В общем, все это не слишком напрягало, но Виктор, к стыду своему, обнаружил, что он о своем веке многого на память не знает. Например, он не помнил, из чего делали облицовку «Бурана», хотя и читал об этом. Или в каком году был подписан ОСВ.

К вечеру специалисты отъехали. Виктор немного прошелся по территории. Косые лучи солнца золотили снег на заметенном вьюгами подлеске, на темных шапках сосен и елей. Редкие березы тихо качали длинные пряди ветвей в неторопливом ручье вечернего неба. Было тихо, и все дышало каким-то необычайным умиротворением, которое трудно заметить в беготне и проблемах обыденной городской жизни человека начала нового столетия, непрерывно ожидающего от будущего какой-то новой гадости; здесь же чувствовалась детская безмятежность и, несмотря на видневшихся охранников, — какое-то давно забытое чувство внутренней свободы. «Уж не загипнотизировали ли меня здесь?» — промелькнула в голове невольная мысль.

Перед воротами вновь засигналили, во двор въехал серый «старт» и остановился у крыльца. Задняя дверь распахнулась, и из нее выскочила знакомая женская фигура в пальто.

— Зина! — крикнул Виктор, сложив руки рупором.

Зина услышала, помахала издали рукой, приподнявшись на носках коротких зимних сапожек, и поспешила к нему по тропе. Виктор не торопясь пошел навстречу: ему не хотелось разговаривать в доме. Во всех книгах есть про скрытые микрофоны. Хотя, конечно, технически и вне дома ничего не стоит прослушать.

Зинины волосы выбивались из-под светлого шерстяного платка, она их поправила на ходу.

— Здравствуй, Виктор. Как ты здесь?

— Пока нормально. Питание, жилье, свежий воздух. А у тебя как?

— Тоже, конечно… Глупо как-то все получилось…

— Все было просто божественным.

— Не надо так… Это не было заданием. Я не знаю, как это сказать, чтобы не вышло пошло…

— Биологические пробы? Впервые в истории человечества попадает уникальный образец из другого мира? Ну не ругай себя, я понимаю.

Зина остановилась, сломала тонкую ветку какого-то куста с застывшими на морозе ягодами и мяла ее в варежках.

— Я когда ехала сюда, ждала твоей ярости, что ты закричишь, обругаешь меня, даже ударишь… Не знаю, наверное, так было бы легче.

— Зачем? Ты хорошая и красивая. И по-моему, добрая.

— Не знаю. Все это как-то неправильно, так не должно быть…

— Кто-нибудь знает, как должно быть? В мире такие вещи творятся… Не мучай ты себя этим. Все нормально.

— Я не мучаю. Но, понимаешь… В этой жизни за одну ночь так все легко разрушить, а вот построить…

Виктор вспомнил, что где-то уже слышал эти слова. Кажется, в «Иронии судьбы».

— Слушай, пошли в дом, я позвоню, чтобы чаю подали или кофе с дороги. Тут нормальное обслуживание.

— Не надо. Мне уже ехать пора. И вообще мне, наверное, надо разобраться в себе самой… Не провожай, пожалуйста, меня сейчас.

Она не спеша удалилась по тропе, сняв варежку и теребя ветку в левой руке пальцами, затем обронила ее на искрившийся под уходящим солнцем снег и, не останавливаясь, пошла дальше. Хлопнула дверца машины, и комок снега, сброшенный с ветки ели какой-то птицей под ноги Виктора, поставил точку на удаляющемся шуме мотора.

И тут Виктор все вспомнил.

Это была одна из книжек, изданных Приокским издательством к очередной годовщине Победы. На фотке девчонка с кудряшками и в берете. Зина Нелинова, разведчица партизанского отряда. Казнена оккупантами в 1942 году.

Следующие три дня прошли примерно одинаково. Питание приносили по расписанию, до обеда приезжали одни специалисты, по четыре человека, и беседовали три «пары», к обеду уезжали, а после обеда приезжали другие и проводили две «пары». Расспросы или действительно не несли в себе никакой системы, или система была понятна только тем, кто их проводил. Виктор прежде всего хотел рассказывать о том, чем обогатило человечество свои познания за последние полвека, например, что температура на Венере свыше четырехсот градусов и там не обнаружено жизни, что обнаружен вирус иммунодефицита человека (в надежде, что медицина начнет раньше борьбу с ним или хотя бы организует борьбу с передачей его половым путем или через инструменты парикмахеров) или что в ближайшие десятилетия нет смысла работать над сверхзвуковым атомным реактивным самолетом, равно как и дозвуковым. Его внимательно выслушивали, не перебивая, затем задавали вопрос из какой-нибудь другой области, о том, что, казалось, для всего человечества или даже отдельно взятой шестой (или уже пятой?) части суши значения не имело. Стремясь полнее реализовать свой инновационный потенциал, Виктор по вечерам не стал смотреть телевизор, а садился за пишущую машинку и составлял докладные записки с различными предложениями, а по утрам передавал их очередным спецам. Записки с рисунками тут же множились в нескольких экземплярах на эракопии и раскладывались по папкам с передачей одного экземпляра Виктору, но за три дня к изложенному им ни разу не возвращались.

Из всего этого Виктор сделал два предположения.

Либо его на самом деле никуда не собирались отправлять и просто хотели как можно скорее снять всю информацию. В этом случае главное — чтобы дали паспорт и какую-то их корочку, хоть эксперта, хоть кого, чтобы потом попросить помочь устроиться под видом ушедшего на пенсию или по состоянию здоровья сотрудника компетентных органов. И тогда на месте работы вообще не будет никаких вопросов о прошлом.

Либо его все же собирались каким-то образом забросить обратно в свое время и старались скрыть, что же их в первую очередь интересует. Хотя непонятно, как из будущего на них кто-то потом сможет повлиять. С другой стороны, если непонятно, то на всякий случай как раз и надо скрыть, что интересует.

При виде каждого нового человека у Виктора теперь невольно возникала мысль: а что произошло с этим человеком в его реальности в Великую Отечественную? Погиб на фронте? Под обломками здания при бомбежке? Умер от голода? Был прострелен в чреве матери пулей «мессера», резвившегося над колонной беженцев? Сожжен заживо вместе с односельчанами? Просто не родился, потому что родители погибли? Сколько перед ним уже прошло таких людей, от которых в нашей реальности осталась лишь надпись в книге или на могиле? Или вообще ничего, ибо тело было захоронено неизвестным или разорвано снарядом в кровавые клочья? Вот шли ему давеча навстречу прохожие по улице — а сколько бы от них осталось в нашей реальности в этот год? Масштабы потерь поймешь лишь тогда, когда мертвые станут рядом с живыми.

Опрашивающие же его специалисты цифры потерь в Великой Отечественной, да и вообще известные о ней Виктору жуткие факты воспринимали очень спокойно. Вероятно, были психологически подготовлены, как Фай Родис из ефремовского романа к истории планеты Торманс. Впрочем, для них это все-таки другой мир. Да и меняют их постоянно к тому же, а то от нашей безальтернативной истории свихнуться можно.

Что интересно, по дому ему разрешали ходить свободно — очевидно, основным предметом тайны в этом странном месте был он сам. Во второй же день он побывал на кухне, где повар в тельняшке под белым халатом чем-то напомнил ему Стивена Сигала из «Захвата», хотя лицом и не был похож, в караульном помещении, где в смежной с ним оружейке хранился целый арсенал, вплоть до противотанковых гранатометов и даже «Тюльпана» — ручной зенитной неуправляемой ракеты с семью боеголовками, а также в комнате связи, где, кроме местного коммутатора, радиостанции, нескольких телефонов и пары телетайпов, был фототелеграф с устройством, оказавшимся полнейшим аналогом лазерного принтера, только вместо лазера была ксеноновая лампа, а остальное представляло собой симбиоз фотонаборной и электрокопировальной машины. Был и небольшой кабинет врача, точнее, он напоминал школьный медпункт с белым шкафом, стерилизаторами, какими-то приборами в коробках и даже зубоврачебным креслом, к чему Виктор отнесся с некоторым подозрением. Несколько помещений в одном крыле дома было отдано под проживание персонала; их Виктор не осматривал, но мельком заметил, что они похожи на общежитейские: площадь три на пять метров была разгорожена пополам, и за перегородкой стояли кровати; в перегородке была дверь во входной коридорчик, где также виднелись двери в туалет и умывальник, и широкий проем в малую комнату, где был стол и шкаф для одежды.

На втором, мансардном этаже неожиданно оказались наблюдательные посты с приборами ночного видения и тщательно замаскированные снаружи позиции для снайперов; половина мансарды от лестницы была вообще завешена плотной шторой, за которой что-то негромко гудело и мерцало. Околачиваться здесь Виктору не захотелось, и он спустился вниз, сделав вывод, что ночью здесь по окрестностям лучше не бродить. Внизу у входа ему бросился в глаза шкаф с надписью «Для галош», и он подумал, что, когда растает, галоши, видимо, будут здесь очень к месту. У входа же был небольшой кабинет коменданта, который ведал хозяйственными вопросами, но тоже таскал под одеждой автомат и, как выяснилось позднее, почему-то подчинялся начальнику караула; Виктор так и не понял, как здесь все ухитряются совмещать функции хозяйственных служб и безопасности. Кстати, в каждой из комнат этого дома и даже в коридорах висел белый фанерный ящик аптечки с красным крестом и, кроме молчащего трансляционного динамика, небольшая металлическая коробка с динамиком внутренней громкой связи, а на полу обязательно лежал ковер.

Персонал объекта составляли исключительно мужчины, причем все, как узнал Виктор у человека, представленного ему капитаном Ковальчуком в качестве начальника караула, были бойцами одной из частей особого назначения МГБ, а что касается выполнения функций персонала и соответствующей одежды — «согласно приказу». Почему так — спрашивать было бессмысленно. К ним можно было обращаться по имени и отчеству, которые назвал начальник караула, причем Виктор подозревал, что имена условные, как и обращение «начальник караула»; все это было больше похоже на одно подразделение, выполняющее не до конца понятную Виктору задачу. Самого начальника караула звали Николай Савельевич.

Охрана не охрана, телохранители не телохранители; гранатометы, а особливо «Тюльпан» — понятное дело, не от бродячих собак. Что же и от чего тут так охраняют? Из увиденного надо полагать, что охраняют все-таки его, а вот от чего… На всякий случай Виктор решил до уяснения ситуации воздержаться от каких-то выходов за пределы объекта. В голову полезло сравнение с резиденциями кибернетов из книги программиста Солженицына; правда, территория роскошного парка не напоминала, а сам Виктор чувствовал себя здесь не как великий кормчий, а скорее как сканируемый жесткий диск.

У Николая Савельевича он узнал, что куцые автоматы в рыжем пластмассовом корпусе, которыми был вооружен персонал, тоже системы Коробова, но выпускаются только для осназа. Николай Савельевич с удовольствием показал, как обращаться с этим оружием, собирать и разбирать его, и даже позволил немного пострелять на окраине объекта, где, как оказалось, оборудовано небольшое стрельбище. Автомат был довольно легким, хотя на первый взгляд показался Виктору не совсем удобным, как АК, в основном из-за того, что левой рукой его приходилось держать за ложе между пистолетной рукояткой и плечом, а переводчик огня он по привычке искал слева. Однако неожиданно для самого себя первую же очередь он выпустил точно в мишень.

— Машинка что надо, только привыкнуть к ней, — разъяснил Савельевич. — По весу и длине как пистолет-пулемет, зато патрон какой! Забор кирпичный для него что фанерка. С ним и с правой руки огонь ведешь, и с левой — гильзы вперед выбрасывает. Под одеждой спрятать, в чемоданчике — запросто. Мечта чикагских гангстеров, банки с ним грабить, инкассаторов, из конкурентов кого укоцать — это там бы запросто развернулись. Все эти американские «галы», рейховские «беретты», «скорпион» хваленый — чудо-оружие это против нашего что квелая морковка против дрына. Одно только — двери и окна им вышибать плохо: пластмасса раскалывается.

В ответ Виктор научил Савельевича песням «Ваше благородие, госпожа удача» и «Я тебе напишу после схватки», пояснив, что обе песни из советских фильмов и одну из них исполняет герой, помогающий красноармейцу Сухову, а другую — агент ЧК в стане белогвардейцев. Песни и сюжеты обоих фильмов Савельевичу понравились, хотя «Таинственного монаха» он счел красивой байкой. Ему виднее.

[12]

После обеда Виктора ждал небольшой сюрприз. В комнату с круглым столом из прибывшей полуторки-фургона с надписью «Санэпиднадзор. Технологическая» затащили несколько серых ящиков и трехканальный самописец.

— Виктор Сергеевич, наши ученые просили в порядке исследований вашего феномена провести некоторые измерения. Как вы к этому относитесь?

— Ну это смотря какие измерения. Надеюсь, меня не собираются препарировать, как лягушку?

— Ни в коем случае! — возвысил голос один из специалистов, невысокий худой молодой человек с зачесанными назад волосами, начинающейся залысиной на лбу и почему-то в круглых старомодных очках. — Я вам все объясню, здесь все просто. Вот манжетка, она надевается на кисть руки, измеряется пульс и температура, а ларингофончик слушает дыхание. Абсолютно ничего вредного, и даже не будет дискомфорта.

— Понятно. Это что-то вроде «детектора лжи»?

— Нет-нет! Кстати, академик Увалов вообще скептически относится к использованию полиграфов и подобных вещей! Сугубо механистический подход к анализу психофизиологических реакций человеческого организма и вульгаризованная трактовка отдельных положений кибернетики, которые, кстати, на данный момент носят в значительной мере дискуссионный характер, скорее способны скомпрометировать подобные исследования, нежели их ускорить, но, к сожалению, на Западе в рекламных целях и ради привлечения финансирования…

«А черт их знает, — подумал Виктор. — Может быть, и детектор. Посмотрим, что будут спрашивать. Если детектор, то должны быть среди прочих простые, очевидные вопросы, чтобы выявить реакцию, настроить прибор, а многие вопросы должны требовать однозначных ответов — «да» или «нет»…»

Специалист в круглых очках помог Виктору пристроить манжету и остальные датчики, продолжая по инерции разъяснять, что двоичное выражение состояния клеток организма мыслящего существа еще само по себе не означает автоматической возможности определять истинность или ложность сделанного этим существом умозаключения.

…Пары с датчиками прошли, как и без датчиков. Простых вопросов, ответы на которые были бы известны спрашивающим, Виктору не задавали, равно как и вопросов, на которые бы пришлось говорить односложно. Вообще ни один из вопросов не требовал кривить душой. Расспрашивали о том, что понимается под глобальным потеплением, что говорили по «Голосу Америки» в семидесятых годах о мемуарах Хрущева, какие неформальные движения молодежи характерны для конца первого десятилетия двадцать первого века, что представляли собой комплексные обеды в студенческой столовой в восьмидесятом году, какие фильмы были наиболее популярны в девяностых, как менялись основные направления работ по экономии топлива в двигателях внутреннего сгорания за полвека, насколько широко в быту найдет применение микроволновая печь для приготовления пищи…

Пожалуй, больше всего Виктора удивил вопрос о микроволновке; насколько он понял, их уже в Союзе используют. Что же касается вопросов вроде длины волос у растаманов, то он начал склоняться к мысли, что такие ему задают либо для того, чтобы сбить с толку, либо действительно они нащупали возможность двигать людей во времени и готовят массовую переброску, а потому форсированно продвигают футуространоведение.

В процессе замеров на аппаратуре ритмично моргала яркая лампочка и постукивал метроном в динамике. Однако это не мешало беседе, и Виктору даже показалось, что пары прошли значительно быстрее обычного — такая работа уже стала входить в привычку. К концу дня аппаратуру свернули и увезли на том же грузовике.

К вечеру, пока не стемнело, Виктор прошелся по территории объекта. Территория эта была куском елового, темного леса, слегка разведенного старыми соснами с заснеженными шапками хвои на самом верху и рыжими стволами, из которых во все стороны торчали, как гвозди, обломки старых, отмерших ветвей; кое-где в эту массу вклинивались тонкие белые стволы берез и черные вертикальные штрихи осин; внизу, под тенью отягощенной снегом хвои, лес выглядел бесконечной колоннадой, изредка нарушаемой редкими кустами или подлеском.

В окрестностях дома, в направлении въездных ворот, он обнаружил гараж из бетонных панелей, перед которым водитель мыл еще один грузовичок-полуторку с надписью «Санэпиднадзор. Технологическая», а в ворота виднелся стоящий внутри небольшой автобус с надписью «Санэпиднадзор. Служебный». С другой стороны от въездной дороги стояло небольшое здание аварийной электростанции с обвалованными топливными цистернами. Дороги, ведущие в глубь участка, привели его к двум стоящим далеко друг от друга низким зданиям, также из панелей, с небольшими закрытыми окнами и аккуратными надписями на воротах «Склад А» и «Склад Б». На воротах висели большие амбарные замки, а рядом — таблички с надписями «Без защитного комплекта не входить!». Бродя по тропинкам вблизи забора, Виктор обнаружил также несколько небольших дощатых крашеных будок с надписями «Инвентарь»; когда он подходил к одной из них, ему послышалось внутри негромкое жужжание и даже как будто что-то щелкнуло; но когда он стал вблизи и прислушался, все было тихо.

Вообще этот огороженный забором и на первый взгляд сумрачный уголок природы дышал спокойствием и тишиной, и Виктор отметил как недостаток, что вдоль тропинок не догадались сделать скамеек, только возле дома. Летом тут было бы неплохо посидеть. Дальше шел уже знакомый ему уголок со стрельбищем, и Виктор спокойно вернулся в дом.

После ужина он решился врубить телевизор: шел спектакль, Московский театр сатиры ставил «Клопа», играли очень смешно, но Виктор не стал тратить время на классику, погасил телик и сел за докладную записку о роли в будущем человечества цифровых технологий. Чтобы не распыляться, он выделил несколько ключевых направлений: малые счетные машины, операционные системы, диалог машины с человеком через графический экран, многозадачный и многопользовательский режим, глобальная сеть коммуникаций между счетными машинами и… и… да, да, еще надо непременно упомянуть манипулятор «мышь»! «Мышь должна обязательно стать нашим, советским изобретением… — привычно застучал Виктор по клавишам машинки. — Ей надо обязательно дать наше название, чтобы через полвека миллионы жителей планеты, для которых вычислительные устройства станут постоянной частью окружающей реальности, одним из основных источников познания мира и средств общения друг с другом, каждый раз вспоминали, какой стране они обязаны возможностью столь легкого способа вхождения в эту рукотворную реальность…» Примерно так. Лишь бы поняли и обратили внимание на разработку столь нужного в будущем девайса хотя бы во имя увековечения… ну, это они сами по ходу разберутся, кого им увековечивать…

Этот день начинался как обычно.

Утром Виктор привычно сделал зарядку под переписанные Ленинградским заводом на винил старые хиты Реда Николза и принял душ.

В меню вернулось мясо. Надо понимать, четверг был по графику диетологов.

Очередная группа специалистов приехала на первые три пары и уехала к обеду.

Майор Ковальчук выехал утром и к обеду не вернулся. Вроде как его вызвали.

В перерыв отобедать с Виктором напросился Савельевич — узнать, что в нашей реальности еще написали из песен про войну, и в частности десантников. Виктор напел анчаровскую «Баллады о парашютах»: «Автоматы выли, как суки в мороз, пистолеты били в упор, и мертвое солнце на стропах берез мешало вести разговор…»

— Жизненно… — заметил Савельевич. — Этот Анчаров — он где служил?

— В десантных он в сорок первом воевал. Потом на переводчика его обучили, в сорок пятом был переводчиком с китайского, когда с японцами воевали в Маньчжурии.

— Там же, значит, довелось… А он случайно архитектору Анчарову не родственник? Тут у нас некоторые дома в Брянске по проектам Анчарова строились. Тоже, кстати, вроде еще и песни пишет, и в Театре драматической песни выступал, это в Москве такой недавно открыли.

— Может, это он и есть?

— А может. Тут никогда не знаешь…

На улице перед воротами засигналил «старт» — видимо, приехала послеобеденная группа спецов.

— Ну что… Продолжим служить Советскому Союзу, стало быть…

Дверь распахнулась, в комнату, пригнувшись, влетел спиной вперед комендант, держа обеими руками тяжелый, незнакомый Виктору пистолет с дульным компенсатором, бесшумно прикрыл дверь, задвинув защелку, и стал за стеной.

— На пол! — зашипел ему в ухо Савельевич и пригнул вниз мощной рукой.

Виктор нырнул на ковер. Снизу он уже увидел, что Савельевич стоит на корточках с автоматом наготове.

— Их двое, — продолжал шептать комендант. — Один только смотрит на ребят, и они падают, один за одним. Ни выстрелить, ничего. Наверное, всех уже.

— Автомат где?

— В кабинете… Связи нет — рацию глушат, телефон обрезан. Я сразу сюда.

— Твою… — Савельевич левой рукой откинул край ковра, под которым оказался квадрат люка с крышкой заподлицо; он приподнял и сдвинул на ковер крышку, стараясь не шуметь.

— Лезь сюда, — зашептал он Виктору, — закройся в убежище и беги через третий ход, мы задержим. Все, молчать, пошел!

Виктор просунул ноги в дыру, нащупал скобы. Он успел заметить, что Савельевич с автоматом занял позицию пригнувшись справа от двери.

Внизу оказалось низкое, пустое помещение цоколя с узкими окнами сверху, похожими на бойницы. На некоторых простенках также были скобы; видимо, лазы имелись во всех комнатах. Буквально в двух шагах от него в глубь бетонного пола круто уходила лестница и вела к железной двери со скругленными углами и четырьмя рычагами для запоров. «Видимо, это и есть убежище», — подумал Виктор. Стараясь не нарушать стоявшей вокруг гнетущей тишины, которую разбавляло лишь журчание воды в трубах отопления, он спустился по ступенькам к двери. Со стороны остававшегося открытым люка донеслось невнятное бормотание, затем вдруг послышался щелчок открываемого запора — и тут же, с небольшим промежутком, наверху, в комнате над ним, на пол глухо упали два тела.

Виктор понял — вернее, даже не понял, а почувствовал каким-то первобытным инстинктом, — что это все. И что два тела — это не противник.

Он рванул на себя металлическую дверь — она открылась; в глубине проема тускло горело аварийное освещение. Он бросился внутрь, захлопнул дверь, повернул запорные рычаги. Рядом с дверью висел красный пожарный щит; Виктор сорвал с него то ли лом, то ли пику с кольцом на одной стороне и заклинил им тяги запорного механизма. Его уже не волновало, что он выдает свое укрытие грохотом и лязгом металла. Деваться было некуда.

«Что же это было-то? — лихорадочно соображал он. — Гипнотизеры? Или вообще монстры? Вроде контролера в «Сталкере»? Какая у них тут еще фантастика в реальность превратилась? Стоп, да они же сами им дверь и открыли. Забубнил кто-то — и открыли…»

За дверью убежища кто-то подергал за рычаг; механизм был заклинен ломом намертво.

«Э! Э! Да он сейчас так же там забубнит, и я открою! Что делать-то будем… Стучать надо чем-то, чтобы заглушить!» — осенило Виктора, и он бросился к пожарному щиту, хватая топор. Рядом со щитом он заметил красный опломбированный рычаг с висевшей над ним табличкой «Тревога». «Ну и дурак же я!» — отругал себя Виктор за невнимательность и что есть силы рванул крашеную рукоятку.

За дверью омерзительно взвыло; судя по мощи звука, доносившегося через несколько этажей и защитную дверь, сирену подобрали такую, что ее должна была сразу услышать половина Брянска; потом что-то приглушенно хлопнуло, словно где-то стреляли из ружья, еще раз, и еще.

«Теперь пусть побубнит! Однако сматывать надо». Виктор просек, что раз нападавшие сумели притащить с собой аппаратуру радиопротиводействия, то пластичная взрывчатка на дверь убежища у них уж точно найдется. «Третий ход… Он говорил про третий ход…»

От входа шел коридор с какими-то трубами и кабелями под потолком, в котором было несколько узких щитовых крашеных дверей в отсеки убежища. Виктор бросился по очереди в них толкаться; за первыми двумя оказались помещения с нарами, двери с надписями «Электростанция» и «ФВС» он пропустил, за следующей дверью оказалась кладовая, где хранились противогазы, патроны и стояло в пирамиде с десяток коротких коробовских автоматов, отчего у Виктора мелькнули неприятные ассоциации с какой-то компьютерной стрелялкой и ощущение бредовости происходящего; несмотря на это, он ухватил один из автоматов и три набитых рожка. В отсеке за следующей дверью, в глубине, за нарами оказалась железная дверь с надписью «Ход 2», а напротив нее и чуть вглубь в коридоре оказался отросток, ведущей к двери с заветной надписью «Ход 3». У двери виднелась черная коробка с поворотным пакетником — выключатель освещения.

Виктор на всякий случай вогнал рожок в магазин и передернул затвор, затем повернул выключатель и, держа правой рукой автомат за пистолетную рукоятку, левой повернул запоры и толкнул дверь от себя. За нею оказалось то, что можно было назвать именно ходом: ход сообщения, узкий и низкий тоннель, похожий на щель, с редкими маленькими круглыми плафонами под потолком, изредка расширявшийся боковыми нишами, для того чтобы два человека могли в нем разойтись.

Повесив автомат на шею, Виктор нырнул в этот ход. Он старался бежать, не сбивая дыхания, и думал о том, что же ждет в конце этого хода. Может, они уже все просчитали и сейчас хладнокровно ожидают его там, вымотанного бегом, теряющего волю к сопротивлению, расслабленного предвкушением спасения… Когда же этот чертов ход кончится? И что дальше, даже если они не устроили засады? В голову лезла всякая ерунда, вплоть до фантастического сверхсекретного тоннеля метро, в который он вот-вот вынырнет.

В висках стучало. Воздух здесь был сухой, но застойный и отдавал каким-то древним антисептиком. Автомат прыгал на груди, и Виктор на бегу перевесил его на плечо.

В конце хода была еще одна дверь; вновь держа автомат наготове, он открыл ее. За нею оказалась круглая, как канализационный колодец, шахта, ведущая вверх, со вделанными в стену скобами. «Вот тут, пока я лезу, как раз наверху удобно мне по башке долбануть», — решил он. Но делать было все равно нечего, и он начал карабкаться наверх, радуясь тому, что скобы не успели заржаветь. Наверху была небольшая площадка с дверью, простой, не защитной, которая открывалась поворотом ручки. Виктору к этому моменту стало уже абсолютно все равно, что его там ждет, лишь бы это произошло скорее; в глубине сознания даже мелькнуло, не скрывается ли там, за дверью, переход обратно в его реальность. Он нажал на ручку и вывалился наружу.

Его накрыла волна света и морозного воздуха, ноги провалились в неглубокий наст. Впереди, за ветвями густого кустарника, виднелась малоезжая дорога. Виктор захлопнул дверь, которая снаружи была замаскирована как часть накрытой досками поленницы распиленного сухостоя, и начал продираться сквозь кусты. Сзади в лесу продолжала надрываться сирена. Было не очень холодно, сверху сияло солнце; с еловых лап на голову и за шиворот обильно сыпался снег, но на это он уже не обращал внимания. Оба конца извилистой, как змея, дороги терялись в лесу, вокруг не было видно ни души. Виктор прислушался, надеясь уловить с какой-нибудь стороны гудки машин или лай собак… Это оказалось бесполезным: сирена все заглушала своим нудным, уже опротивевшим ему воем. Он хотел уже бросить жребий, в какую сторону идти, но тут заметил что-то темное, мелькнувшее вдали за деревьями; бросившись прочь с дороги, он спрятался за стволом толстой, раздвоенной выше человеческого роста сосны и снял автомат с предохранителя.

Из-за поворота неспешно показалась старая, еще довоенная газовская полуторка сизо-зеленого цвета, казавшаяся на фоне снега почти черной. В кабине был виден один водитель, а в кузове на ухабах громыхали и побрякивали пустые алюминиевые бидоны.

«Блин, а если это уже тридцать восьмой? Ну и черт с ним!»

Виктор достал из кармана выданное вчера красное удостоверение, переложил его в левую руку и, когда неторопливая полуторка по звуку стала совсем близко, выскочил из-за дерева и замахал развернутым документом, держа автомат в правой руке стволом вверх:

— Стоять! Государственная безопасность!

Из дверцы вынырнула фигура водителя в шапке с завязанными сверху ушами.

— Стою. А в чем дело? Мне на ферму надо!

«Однако народ непуганый. И к чему это? Ладно, потом спросим, какой год».

— К ближайшему телефону, срочно!

— Ну так я туда еду, садитесь, что ли…

Виктор запрыгнул в кабину.

— Скорее! Дорога каждая минута! Диверсанты могут уйти! — Он взглянул в прыгавший сбоку квадратик зеркала, нет ли погони; впрочем, на этой таратайке даже от велосипедиста не оторвешься. — Если что-то увидите, не останавливайтесь! Если доберетесь до телефона один — звоните в госбезопасность майору Ковальчуку, передайте: на объект нападение, диверсантов двое или больше, используют новое, неизвестное нам оружие ближнего боя, имеем много потерь. Сообщил Еремин. Запомнили?

— А как же! Так вы сами сейчас и позвоните.

Полуторка въехала на улицу Антоновки, проскочила вдоль шеренги одноэтажных шлакоблочных домов, горбящихся мансардами, и свернула вдоль электролинии к беленому зданию фермы.

— Ка-ать! Ка-ать! — крикнул парень из открытой двери. — Телефон покажи товарищу!

На порог выскочила молодая женщина в фуфайке и сапогах.

— Сюда проходите! А ты разворачивай! — крикнула она уже на шофера. — Что мы тебе — будем фляги через кабину кидать?

— Да сейчас разверну, погоди ты! Видишь, дело какое! Диверсантов ловят!

— Да без тебя словят, непутевый, разворачивай! И так прождались!

— Не словят! Мне лично товарищ спецзадание дал, а ты кричишь. А на этой развалине куда успеешь, куда, видишь? Ну вот, опять заглохла…

Фразу о том, что «Сталин жив», Виктор воспринял как один из местных стереотипов. Бога нет. Сталин жив. Так принято.

В машине оказалось приличное зимнее пальто его размера, роста и полноты, шарф и черная каракулевая шапка пирожком, все очень хорошо подходило к фигуре, лицу и сочеталось друг с другом. Так быстро все подобрали? Или комплект местной одежды был подобран для него заранее? Странно… Впрочем, странного за эти дни здесь было очень много, например, та же система его охраны — как-то не так он себе ее представлял для подобных случаев. И не то чтобы те, кто ее создавал, не знали, как ее делать; скорее, они плохо представляли себе, от кого ее делать. Поэтому что-то было сделано с чрезмерным усердием, а что-то упустили или сознательно пренебрегли. То ли предполагалось, что на объект нагрянут какие-то необычные иностранные спецслужбы, то ли вообще что-то необычное в духе тех же «Секретных материалов». Инопланетян они ждали, что ли? Хотя, с другой стороны, а кто сказал, что нагрянули не инопланетяне?

«Старт» урчал двигателем, продвигаясь по извилистой дороге. Виктор старался как можно подробнее поведать Ковальчуку все, что он успел узнать об этом странном нашествии. Запищала рация; сидевший впереди сотрудник передал трубку майору.

— База-двенадцатая слушает. Заявку принял. Сколько разбили банок при перевозке? Записываю. Нет, капусту не отпускать. Дождитесь машины семьдесят два восемнадцать БРБ из промкооперации и грузчиков. Торгуйтесь с заготовителями о цене поставок. Бакалейный ларек опечатайте для ревизии, гири сдайте на склад, только чтобы без антисанитарии. Конец связи.

«Кодом пашет, — подумал Виктор. — Что-то примитивно для пятьдесят восьмого. Скремблер бы им. Наивно как-то про капусту. Впрочем… Если у них тут мобилами торгуют, то и на овощебазах может быть ведомственная радиосвязь. На железной-то дороге она уже есть!»

— Похоже, что наших гостей армейские подразделения блокировали на краю леса, — пояснил Ковальчук. — Как вы и говорили, двое, пытаются отстреливаться из снайперской винтовки и пулемета, видимо, захватили на чердаке. Среди солдат трое легко ранены. Армейцы их брать не будут, уговаривают через мегафон сдаться, сейчас высадят нашу спецгруппу — она займется. С этими феноменами есть о чем побеседовать в другом месте…

Машина скрипнула тормозами. На дороге наискось, загораживая весь путь, торчал знакомый Виктору крокодилистый транспортер. Сквозь все еще доносившийся из лаборатории вой сирены было слышно, как кто-то распекает водителя, — как понял Виктор из виртуозного сочетания слов, за заглохший двигатель. Элементы бардака в отдельно взятых частях, надо полагать, еще имели место.

Ковальчук с Виктором вышли из машины. Виктор внезапно узнал в окружающей среде то самое место, где совсем недавно он тормозил полуторку.

— А если через третий ход? — спросил он. — Тут недалеко.

— Нельзя. Неизвестно, что там гости использовали. Могли заминировать, применить отравляющие вещества, бактерии. База блокирована, туда только войдут для эвакуации раненых. Я предупредил, чтобы работали в химзащите. Так что, если все нормально, то, надеюсь, вашу верхнюю одежду вам вернут через пару-тройку дней. В этой нормально?

— Просто отлично. Как будто специально на меня шили.

Сзади по дороге подъехал армейский джип, внешне похожий на послевоенный «газик», но покрупнее, размером этак примерно с ленд-лизовский «додж», с колесами под стать небольшому грузовику. Хоть пушку на нем тягай, только, наверное, бензина много жрет. Задняя дверца приоткрылась, и оттуда показался плотный военный с жесткими чертами лица, в папахе, с погонами, на которых были два просвета и две звездочки. Интересно, в каком году здесь погоны обратно ввели?

— В чем дело? Почему гражданские машины в зоне операции?

— Подполковник Сумков? Я майор Ковальчук, министерство госбезопасности. Оперативно ваши орлы сработали, сразу блокировали район.

Тут Виктор убедился, что в данной реальности звания МГБ формально или неформально считаются выше армейских даже при отсутствии погон. Подполковник сразу позиционировал себя как по званию равный Ковальчуку или даже чуть ниже.

— Так против лома нет приема! Только услышали сирену и сигнальные ракеты увидели — сразу по тревоге поднялись. Тут вон у нас еще в этом году много китайцев служить прислали, они парни крепкие, неприхотливые. Правда, вот на новой технике их обучать трудно. Какое у них образование-то при японцах было?

Сирена в лесу смолкла, но тут же сзади по дороге послышался треск гоночного мотоцикла. Из-за поворота дороги вылетел мотоциклист без шлема; оглушительно вереща форсированным движком, оставляя за собой след сизого дыма и взметая задним колесом бурун спрессованного снега, он лихо проскочил мимо джипа по краю обочины дороги, тормознул с разворотом, зарывшись в облаке взметенной снежной пыли, так что чуть не лег набок, и остановился возле их «старта». И тут только Виктор узнал, что это Зина.

Зина сидела верхом на мотоцикле для ледовых гонок, с шипованными колесами, без фары, но с высоким мощным хромированным рулем, иметь который почел бы за честь любой байкер. Стальной конь был далек от форм дамских велосипедов, поэтому Зинино пальто было до половины снизу расстегнуто, а узкое платье завернулось кверху, обнажая бедра так, что были видны подвязки чулок. Платок на голове сполз назад, и волосы растрепаны ветром. Одним словом — амазонка двадцатого века. За спиной у нее болталась объемистая зеленая сумка с красным крестом, а на боку — еще одна сумка, поменьше, противогазная.

— Живой? — крикнула она Виктору.

— Гражданка! Кто вас провел через оцепление? — рявкнул Сумков.

— Мотоцикл, товарищ полковник!

— Кто?.. Да вы в своем уме, гражданка?

— Товарищ Нелинова — наш эксперт, — заметил Ковальчук.

— Что же вы, товарищ эксперт? Вас же подстрелить могли!

— Осназ бы подстрелил, товарищ полковник, — заметила Зина, слезая с мотоцикла, — а срочники — не успеют. Я врач, и мое место рядом с ранеными.

Подполковник, видимо, очень уважал врачей и поэтому ничего не ответил. В «старте» вновь запищала рация, и из машины донеслось: «Грузчики вызывают базу-двенадцать!» Ковальчук пошел к трубке.

— Не холодно? — спросил Виктор у подошедшей Зины.

— Жарко… Я, как увидела ракеты, медикаменты, пакеты в сумку — и до техшколы ВСО, она у нас рядом. Товарищ майор, — обратилась она к закончившему разговор Ковальчуку, — разрешите следовать на объект для оказания помощи? У меня есть противогаз.

— Следовать на объект не разрешаю, — сухо ответил Ковальчук. — На данный момент на объекте обнаружен весь личный состав подразделения… к сожалению, без признаков жизни. Легкораненым солдатам из оцепления оказана первая помощь, и они уже эвакуированы вертолетом.

— Как… все?.. — Зина как-то растерянно посмотрела на него.

— Да. Плюс водитель и трое ученых, которых он вез для опроса на машине, которой они и воспользовались.

Зина медленно повернулась к Виктору.

— Послушайте… — как-то глухо начала она. — Послушайте, да скажите же вы им наконец! Скажите!

— Эксперт Нелинова! — резко попытался оборвать ее Ковальчук.

— Как вы можете! — крикнула Зина, глядя в глаза Виктору. — Они же из-за вас погибли! Из-за вас! Чтобы вы жили! Чего вы ждете, скажите!

— Прекратите немедленно! — закричал Ковальчук. — Вы нарушаете! Немедленно удалитесь за оцепление! С вами будет разговор позже!

— Есть удалиться за оцепление… А вы, вы, — крикнула она Виктору, уже заведя мотоцикл и садясь на него, — никогда больше ко мне не подходите и не говорите со мной! Никогда! Никогда!

Зина газанула так, что мотоцикл стал на дыбы; на одном колесе она вырвала свою стальную машину из придорожного сугроба и через мгновение исчезла за поворотом.

— Под Харбином была у нас в войсковой разведке такая, — задумчиво произнес Сумков. — Маша Трофимова. Черт, а не баба. Ранило ее потом — и на гражданку комиссовали.

Крокодилистый бронетранспортер завелся, и они вернулись в машину. Ковальчук задернул занавески на боковых окнах, на заднем стекле и еще одну — перед стеклом, которое могло подыматься, отгораживая первый ряд сидений. Само стекло Ковальчук поднимать пока не стал.

— Пока вас повезут в энскую часть. Это, — он кивнул на занавески, — не для того, чтобы вы не видели, куда вас везут, а для того, чтобы вас не видели. Будем ждать решения.

— Николай Александрович, — Виктор решил идти напрямую, — может, действительно мне пора уже знать, что я должен сообщить? А то только друг друга путаем, а время идет.

— Вы же видели, что Нелинова была не в себе? И вообще она будет отстранена от исполнения обязанностей за нарушения режима секретности и дисциплинарные проступки.

— Ну тогда меня тоже надо отстранять. Это она из-за меня сюда бросилась.

— Это поняли.

— Прошу также учесть, что в моей реальности Зинаида Нелинова была партизанской разведчицей и пала смертью храбрых в сорок втором году.

— Действительно так?.. — Ковальчук минуту промолчал. — Я в сорок втором еще пацаном в школу бегал. И жили мы на Урале, там новый завод начинали строить… Ладно. Будет учтено.

— Так все-таки чего вы все от меня хотели? Я ведь не Буратино. Вы сами вначале спросили меня о каком-то заявлении.

Ответа не последовало. Гудел мотор, машина неспешно покачивалась на ухабах невидимой лесной дороги.

— Теперь-то мы чего ждем? Те, от кого вы меня охраняете, надо полагать, меня уже вычислили. Сегодня прислали двух монстров, а завтра сюда прилетят ядерные ракеты…

— Завтра?! — Ковальчук выпалил это так, что водитель даже машинально слегка тормознул.

— Ну не завтра, послезавтра, через неделю… Это я как пример говорю.

— Да… — заметил майор, вытирая разом вспотевший лоб и поднимая стекло перегородки салона. — Действительно, придется вам все рассказать, а то хорошо, если только до инфаркта окружающих доведете, ибо таких дров наломать можно…

— Как вы уже знаете, — начал свой рассказ Ковальчук, — в нашей реальности план «Барбаросса» не был приведен в исполнение и война не началась двадцать второго июня сорок первого года. Случилось что-то необычайно серьезное, что заставило Гитлера полностью — полностью! — пересмотреть все свои планы и ломать тут инерцию, которая сложилась к тому времени во всех слоях общества и толкала его к походу на восток. Точных причин такого шага до сих пор установить не удалось, известно лишь, что поступку фюрера предшествовала его встреча с Гиммлером и несколькими высшими чинами гестапо, детали которой до сих пор содержатся в глубокой тайне. В дальнейшем политика Гитлера имела даже отдельные черты той, которой следует ваша объединенная Германия, например, строительство нефте— и газопроводов из России в Европу. Официально поворот этой политики к новому витку конфронтации с СССР объясняется захватом рейхом ближневосточных нефтяных месторождений. Однако есть сведения о существовании некоей тайной директивы «Аттила». Это не тот план «Аттила» по захвату Южной Франции, который Гитлер то отменял в связи с «Барбароссой», то возвращался к нему. Смысл нынешней директивы состоит в том, чтобы подвести все четыре великие державы к ядерной войне, в ходе которой будет уничтожена нынешняя цивилизация на всем земном шаре и в значительной мере взаимно истреблено человечество, а оставшиеся в живых должны будут вымереть или одичать.

— Странно, — заметил Виктор. — Какая же польза фюреру от войны, в которой никто не выиграет?

— Гитлер рассчитывает сохранить в подземных городах так называемую новую арийскую цивилизацию, которая, по мере того как поверхность Земли будет очищаться от радиоактивного заражения, начнет новое завоевание планеты с помощью современной техники. Директивой предусмотрено, что Земля будет заселена расой высших людей численностью примерно в миллиард, которая не будет нуждаться в рабочей силе представителей других рас — всю работу, недостойную юберменшей, должны будут выполнять машины. Строительство подземных городов ведется под пропагандистским предлогом защиты от «русско-еврейской угрозы», а нынешней милитаристской элите преподносится, во-первых, как средство держать нации рейха в повиновении и единстве, а во-вторых, как средство избежать безработицы и перепроизводства. Господствующие слои вполне устраивает мысль, что речь идет только об имитации подготовки к войне с целью гонки вооружений, ну и в какой-то мере в надежде измотать в этой гонке соперников экономически. Надо также учесть, что если к началу сороковых фюрер имел лишь ограниченную власть над военно-промышленными кругами, то за прошедшие почти два десятилетия бюрократия в рейхе укрепилась настолько, что роль частного капитала в экономике и политике стала почти символической. Так что останавливать вождя сегодня практически некому. Когда на директиве «Аттила» будет поставлена дата, никто не знает, в том числе этого пока для себя не знает и сам Гитлер.

— Если я правильно понял, сейчас — период перед началом Великой Отечественной, только ядерной?

— Можно сказать и так.

— Собственно, я догадывался, для чего нужны линейные города, но не знал, что все так серьезно… А в чем же тут, собственно, моя роль?

— Разъясняю. После того как Гитлер отказался от плана «Барбаросса», он подписал директиву, которая резко расширила планы развития спецслужб, специализирующихся на различных малоизученных методах, начиная с гипноза, попыток чтения мыслей, астрологии, иных способов предсказания и кончая откровенно мистическо-шарлатанскими направлениями. Проверка эффективности этих направлений велась и у нас и, надо сказать, решительного прорыва не дала, хотя есть процент отдельных удачных случаев, которые колеблются на грани между случайностью и закономерностью. В конце сороковых к нам попал некто Цванцигер, перебежавший на нашу сторону сотрудник такого подразделения, который предсказал изменение политики Гитлера и планы, подобные «Аттиле». Вначале к этому предсказанию относились весьма скептически, однако по мере изменений внешней политики рейха и появления косвенных агентурных данных о директиве «Аттила» отношение стало меняться. В частности, среди прогнозов, которые сделал Цванцигер, был следующий: «Году в пятьдесят восьмом в городе, именуемом лесной чащей, на реке, имя которой — правая сторона, в месте, прозванном укрытием или землей обетованной, появится странный человек и спрячет странные предметы. Он скажет, кто он, но не объяснит, как сюда попал, и предупредит о критической угрозе. Неведомые мне силы будут охотиться за ним».

— Понятненько… — протянул Виктор.

— Как вы понимаете, в конце концов пришли к выводу, что город-чаща — это Брянск, или, по-старинному, Дебрянск, река с правым названием — Десна, от слова «десница», место, куда бегут, где укрываются, — это Бежица, где селились беглые. Осталось только подготовить на всякий случай «лабораторию» и ждать. Дальше вам уже все ясно. Вы — странный человек и спрятали странные вещи, вы назвали себя, но не понимаете, как попали, наконец, за вами охотятся «неведомые силы». Остается только критическая угроза. На данный момент это предположительно дата или какие-то иные данные о директиве «Аттила».

— Логично, — согласился Виктор. — Только вот я не только в своей реальности ничего не знал об «Аттиле», но мне даже в голову не могло прийти ничего о подобных бредовых планах. Разве что в фантастических романах встречал. А может, я о какой-то другой угрозе должен сообщить? Про распад СССР или СПИД?

— Ну как вы понимаете, если человечество вымрет, остальное как-то мало будет интересовать.

— И это верно. Ну а такой вариант: Гитлер просто сам никогда не поставит даты на директиве «Аттила» и тогда критическая угроза будет совсем другой?

— Вероятность есть. Но, согласитесь, со всем остальным нам будет как-то проще справиться. Когда вы сказали, что заявлений у вас нет, была принята версия, что вы не знаете, что именно должны сказать, и сообщение об угрозе, скорее всего, окажется случайной фразой в разговоре. Отсюда и случайный характер расспросов; вы должны были или быть невольно наведены на мысль той или иной фразой, или же ваше заявление неосознанно для вас могло быть частью вашего ответа. Поэтому все сказанное вами так тщательно анализировалось. Была также проверена версия, что сообщение было передано вам в состоянии гипнотического внушения…

— Простите, кем?

— Ну мы откуда знаем кем? Если есть явление, то оно может быть кому-то известно и кем-то сознательно использовано для переброски вас в качестве курьера. Например, нами же в будущем.

— То есть вы подозреваете, что я — ваш связной?

— Почему мы должны это отбрасывать? С помощью прибора, который вы вчера видели, вы были незаметно введены в уровень сна, на котором мог быть установлен контакт с подсознательным элементом вашей памяти. Не беспокойтесь, никаких попыток узнать те сведения, по которым вы сознательно обязывались хранить тайну, не предпринималось, только чего же в вас могли заложить бессознательного…

— И что же нашли?

— К удивлению, ничего. Обычно в человеке бывает все-таки что-то кем-то заложено. Например, вы могли воспринять какие-то рекламные или пропагандистские стереотипы. Но ничего так и не обнаружили. То ли в отношении вас данные методы не работают, то ли в вашей истории у людей более развита критичность мышления.

— Не у всех.

— Не стану спорить. В общем, все уперлось в тупик. Смешно, но если бы вы от нас хотели что-то скрывать, было бы проще. Остается только одно — предложить вам вместе с нами искать, что же это за критическая угроза.

— Почему этого не сделали сразу?

— Видите ли… Человеку свойственно домысливать факты. В данном случае мы не можем до конца проверить, что является фактом, а что — плодом вашего неосознанного домысла, подспудного стремления выдать желаемое за действительное. Никогда не доводилось допрашивать свидетелей?

— Нет. Но приходилось говорить с эксплуатационниками по поводу недостатков и отказов продукции, они часто домысливают картину не в ту сторону. В общем, понятно.

— Ну и еще. Нам, так же как и вам, непонятно, почему вы прибыли из другого будущего и из другого СССР. Хотя при этом проще — изменения здесь не отразятся на изменениях у вас, и наоборот.

— Знаете, когда я об этом думал, то вспомнил одну интересную вещь. Ну я рассказывал, что сейчас можно по сети Интернет общаться, в том числе и с теми, кто уехал за рубеж. И вот когда начинают вспоминать СССР, то получается, что мы вроде как бы жили в разных СССР. Очень разных. Одни говорят, что органы их привлекали за рок-музыку и слушание радиоголосов, другие — что собирались спокойно компанией, отрывались под Джингис-хана, стриглись как хотели, носили что хотели, никто за это не напрягал. Одни говорят, что в Союзе есть нечего было, во всех магазинах пусто, одежды нет, обуви нет, а другие — что никогда голодными не сидели, холодильник доверху жратвой забит, шкаф шмотками — причем простые инженеры, а тем более слесаря! Одни говорят, что в Союзе нельзя было заработать, никакого роста, везде дураки, другие — что работа на каждом предприятии была, и подкалымить всегда можно, и начальство нормальное, и коллектив хороший. Одни говорят, что десятилетиями на квартиру стоять надо, другие — что завод сразу дал. Один говорит, что реформа уничтожила прекрасные производства, разработки, другой — что нечего было уничтожать, а был только бардак и пьяные слесаря… В общем, насчитал я, что Союзов у нас было примерно пять, и все разные. И все мы в нем параллельно жили и не только не соприкасались, но и даже смежных Союзов не замечали. Так, может, это еще один?

Машина остановилась. Послышался лязг и скрип открываемых металлических ворот. Водитель вновь дал газу, немного проехал и остановился.

— Ну все. — Ковальчук открыл дверцу. — Приехали.

Виктор думал, что его засунут в какое-то убежище, но вместо этого ему предложили войти в длинный бревенчатый, обложенный кирпичом дом, похожий на барак или казарму, и провели по коридору в помещение, где стояла пара коек с тумбочками, письменный стол и круглый в углу, возле углового шкафа. На дверь была наскоро прибита коробка из брусков, и в нее вставлены вторые двери. У дверей этих был поставлен часовой, и еще пара ходила под окнами.

— Думаю, переночевать придется вместе здесь. Это общежитие начсостава. Ужин принесут в судках. На всякий случай: вы — ответработник из Москвы, гражданский, прилетели сегодня спецрейсом по делу нападения на объект.

Когда Виктор увидел часового в коридоре, в первую секунду у него возникло подозрение, что монстры все-таки как-то на его мозги подействовали. На часовом был черный демикотоновый архалук с погонами, как будто это манекен в музее; просторный суконный башлык за плечами, невысокая черная папаха с красной звездой и кинжал на поясе дополняли экзотический вид. Вооружен часовой был обычным коробовским автоматом армейского образца, с нешироким ложем и стволом, казавшимся необычно длинным и тонким из-за отсутствия столь привычной на калашниковских и симоновских системах газоотводной трубки.

«Оба-на! Что это за дикая дивизия в натуре?»

Когда Ковальчук закрывал на окне сбившуюся штору светомаскировки, Виктор увидел на часовом под окнами такое же странное одеяние, только дополненное буркой от холода.

— А это что за род войск? — не удержался он.

— А, это сталинские казаки. Это Жуков для эксперимента придумал еще перед второй финской. В ряде областей создавались казачьи колхозы, где дети с малых лет, помимо всего прочего, обучались военному делу. После прохождения срочной службы им могут предложить заключить договор и служить в армии за оплату, в рядовом и сержантском составе, как у вас контрабасы.

— Контрактники. Контрабасы — это разговорное выражение.

— А теперь я хотел бы спросить вас о том, как получилось, что двое диверсантов за пару минут уничтожили, как у вас говорят, элитное спецподразделение.

— Надо так понимать, сами диверсанты уже не скажут?

Ковальчук слегка поднял брови.

— Для специалиста по прикладной кибернетике вы очень наблюдательны.

— У нас после войны снято много фильмов о разведчиках. И контрразведчиках.

— Фильмы — это фильмы… Но вы правы: не скажут. Оба покончили с собой, физических повреждений, несовместимых с жизнью, нет, следов применения яда тоже. Как и у всех бойцов… спецподразделения. Поэтому вопрос к вам.

— Надеюсь, вы не считаете, что я им передал сведения об охране, чтобы поиграть в стрелялку в реале? Адреналина добавить?..

— Ну не знаю, как ваш адреналин поживает, а мне бы хотелось узнать ваш свежий взгляд.

— Вообще-то я сталкивался только с безопасностью компьютерных сетей, а насчет диверсионных операций — опыта никакого, кроме того же кино. Хотя… Странная у вас какая-то система охраны. Совмещать функции персонала и часовых явно неудобно. Не проще ли было вывезти в какой-нибудь правительственный бункер?

— Вначале это и предлагали. Однако появились некоторые соображения, что пассивная защита безопасности не обеспечивает.

— То есть?

— Вы, вероятно, читали в вашей исторической литературе, что в Германии в конце тридцатых некоторые влиятельные лица увлеклись использованием в государственных целях различных паранормальных явлений?

— Да. Гитлер создавал «Аненербе», они искали в Тибете какие-то сверхъявления и так далее.

— Ну то ли ваши популярные издания не слишком точны, либо вы особо ими не интересовались, либо у вас там какие-то пропагандистские соображения… В общем, Гитлер как раз оккультизмом мало увлекается, хотя и строит из себя сверхчеловека. Паранормальные явления — в основном любимое дитя Гиммлера, который и инициировал летом сорок первого директиву фюрера по усилению работы на данном направлении… Кстати, структуры по проверке таких явлений создали у нас в период тесного сотрудничества с рейхом. Правда, у нас возобладал все-таки критический подход. Короче: по имеющимся данным, существует угроза покушения на вашу жизнь методами телепатического воздействия. Поэтому была запущена дезинформация, что вас отвезли на Урал на секретный подземный объект, а на самом деле поселили в лесу, в который население не суется, думая, что там тайно испытывают бактериологическое оружие. Помимо «лаборатории», под Брянском было создано еще несколько объектов, на каждом из которых можно было вас разместить. Это затрудняло ваши поиски.

— Кстати, вы так подробно рассказываете… А они не могут откуда-нибудь из леса записывать наш разговор по колебаниям оконного стекла?

— Вы нам рассказывали о таких вещах. Но пока спецслужбы вероятного противника достаточно портативной аппаратурой для этого не располагают, а в окрестностях сейчас интенсивно проводятся учебные занятия — якобы готовится смотр части, приезжают важные шишки из Москвы и хотят видеть боевую выучку. Так что скрытно расположиться в лесу с аппаратурой сложно. Если это, конечно, не марсиане. Так что говорить можно свободно.

— Спасибо. Дело в том, что хотя у нас в будущем профессия тайно убивать разных людей хорошо развита — диверсанты там, террористы, частники киллеров нанимают, но до сих пор не слышал, чтобы кого-то в реале убрали телепатически. Как-то чисто техническими приемами обходятся. Хотя спрос на это есть, и вроде как эффективно должно быть.

В наружную дверь кто-то постучал. Ковальчук крикнул: «Войдите!», и в комнату вошел молодой сталинский казак с судками в руках. Оно, конечно, не совсем казачье дело, но не китайским же солдатам поручать.

— Кстати, при вылете из Внуково не болтало? — Ковальчук обернулся к Виктору, пока казак расстилал на столе салфетки и ставил фаянсовые тарелки. По комнате разнесся сочный, возбуждающий запах чего-то жареного и мясного.

— Не заметил как-то. Вообще сейчас авиация — это не то, что четверть века назад. Радары, связь, закрытые салоны… Наступает век реактивных скоростей, кондиционеров и стройных длинноногих бортпроводниц вот в таких (он показал рукой) коротких платьях — мода космического века такая будет. Все красивые девушки скоро станут мечтать попасть в бортпроводницы и летать из Москвы до Нью-Йорка. А знаете, недавно как-то случайно разговаривал с одним молодым режиссером, у него есть идея фильма. «Экипаж» называется…

Казак закончил сервировку, стал по стойке «смирно» («Разрешите идти?») и, получив, утвердительный ответ, скрылся за дверью.

— …А еще самолеты будут угонять и взрывать, так что вам работы добавится, — подытожил Виктор.

— Угонять? В тридцать первом был такой случай. В Латинской Америке самолет захватили восставшие солдаты. Но это скорее курьез. У вас это стало эпидемией?

— За бугром это через несколько лет после войны началось, а в СССР — до середины шестидесятых были единичные случаи, а к семидесятым как-то сразу повалило.

— Интересно. А смысл угона?

— В то время — перелететь через границу ради лучшей жизни или скрыться от уголовного преследования.

— Видите ли, в странах Гроссфир к перебежчикам относятся очень подозрительно. Один раз предал — в другой предаст. Тем более уголовники.

— Повезло вам… Вернемся к топику… ну, к теме разговора. Не является ли это телепатическое оружие просто блефом? Меня терзают смутные сомнения, что Гиммлер на этом наследии Нибелунгов по-тихому бабло намывает. Почему вот, например, они не применили его для терактов против руководства СССР?

— Ну как вы понимаете, для руководства тоже принимаются определенные меры защиты, это во-первых. А во-вторых, не всегда имеется смысл в таких терактах. Например, Гитлер в конце тридцатых не слишком заботился о безопасности. Выступал в пивных, летал на самолетах, в которые можно было заложить взрывное устройство… Но Сталин запретил подобные операции. Спросите, почему?

— Действительно, интересно.

— Потому что в случае войны Германия скорее проиграет ее с истеричным фюрером, чем с умными и расчетливыми генералами. Что, собственно, в вашей реальности и случилось. А представьте себе, если бы генералы еще и отказались от политики геноцида? Просто использовать Россию как сырьевую базу Германии, поставить прогерманское правительство, короновать кого-нибудь из эмигрантов, особо не задавливать местное население и разлагать его пропагандой, мнимой вольницей и водкой, как американских индейцев. Представляете, сколько бы у нас тут сразу нашлось немецких холуев? Сколько бы нашлось людей, одураченных пропагандой, людей, которые хотят быть одураченнными, тех, кто накопил обиды и злобу на советскую власть или даже на соседа, но винит во всем власть? Другое дело, что с таким большим куском Германия в конце концов не справилась бы, но вы же знаете, сколько лет на шее русского народа просидели татары, просидели поляки?

— Да. Оранжевая революция… Судя по нашей дальнейшей истории, вы правы. Но по тем вещам, которые я успел заметить, в здешнем СССР руководство действует весьма разумно. Так что Гитлер заинтересован ликвидировать Берию.

— Но не заинтересован Гиммлер, и по ряду причин. Следовательно, отсутствие покушений — это не доказательство отсутствия телепатического оружия. Тем более что непонятно пока, чем действовала диверсионная группа. Отсюда и необычность обеспечения безопасности. Плюс к тому же ученые протащили идею: для того чтобы сократить число людей, несущих караульную службу, создать на объекте кибернетическую охранную систему будущего. С телекамерами на территории, стреляющими автоматами, фотоэлементами, емкостными датчиками и прочим. На случай, если охрана что-то проглядит, сигналы от телекамер, микрофонов и телеметрии записывали на четырнадцатилинейные аппараты Рабиновича, установленные под гаражом, чтобы можно было незаметно грузить бобины в фургон и доставлять новые. Для управления этим комплексом была задействована небольшая счетная машина, в подвале, вы до нее не добрались.

Виктор вспомнил жужжание в будке. Хорошо, если это только вращающаяся телекамера.

— И вот всю эту систему сломали менее чем за минуту, средь бела дня, голыми руками. Ваши соображения?

— Ну… Знаете, чем-то напоминает атаку хорошо защищенной компьютерной сети. Самое слабое место в таких системах — это люди. Скажем, присылают письмо с вложением и текстом, чтобы человек, не подумав, щелкнул по нему и запустил троян… ну, это термин от троянского коня, вредоносная программа. Самое главное — текстом письма воздействовать на психику того, кто получает такое письмо. Страх взыскания, низменные инстинкты, алчность… главное, используя рефлексы, стереотипы, создать в мозгу очаг возбуждения, который затормозит центры, отвечающие за разумные действия. Я понятно разъясняю?

— Иными словами, создать в мозгу человека ситуацию «Приказы не обсуждаются, а выполняются»?

— Именно. Если нельзя хакнуть систему, надо хакнуть мозги человека, который ею управляет.

— А ведь туда отбирали безупречных, самых дисциплинированных, готовых на все, только прикажи — и умрут… Черт! — воскликнул Ковальчук, хлопнув себя по коленке и вскакивая со стула. — Это же буквально! Он как-то им внушил, приказал, нашел какой-то ключ… чтобы сначала исполняли команду, а потом думали. Внушил умереть от горя или от потерянной воинской чести… ну, это уже ученые будут разбираться в механизме. Это вы здорово подсказали… — Он быстро прошелся по комнате, потом, пережевывая озарение, сказал: — Так. Давайте сделаем перерыв и осмыслим то, до чего мы тут дошли, а то наше пюре и котлеты совсем остынут.

Ночь на новом месте прошла спокойно. Виктору приснилось, что он купается где-то на Орлике, причем по этому озерцу ходит теплоход.

Когда он утром открыл глаза, майор Ковальчук был уже одет. Виктор сбросил одеяло и тоже начал быстро одеваться.

— Да вы могли бы еще поспать. Я сказал, чтобы завтрак принесли чуть позже.

— Ладно, чего уж там. У меня такое ощущение, что сегодня опять переезжать.

— Отчего?

— Не знаю. Снилось, что купался в Орлике.

— Чувства вас не обманывают. Сегодня вы возвращаетесь в институт.

Виктор от удивления поднял брови и перестал застегивать рубашку.

«Интересно, как он предполагает это делать? Окружит кафедру сталинскими казаками? Заменит всех студентов на сотрудников в штатском? Или мне изменят внешность и пол? Нет, пол научились менять лишь недавно. К счастью».

— Это в смысле?..

— У нас пришли к выводу, что если уж они так быстро нашли вас в лаборатории — а, как установили, нападавшие прибыли в Брянск всего три дня назад, — то для того, чтобы вас не нашли, надо, чтобы вообще не искали. — Майор взял один из стаканов, стоящих на круглой тарелке возле графина на столике, и повертел в руках. — Будет организована утечка информации, что вы на самом деле ни из какого другого времени не прибывали. Вы — случайный человек без определенного места жительства, которого мы использовали для приманки, чтобы выявить и ликвидировать двух особо опасных агентов иностранной разведки. Вещдоки, часовщик — все это муляж и инсценировка. Об успешной ликвидации абверовской агентуры, кстати, будет сообщено в прессе, но о деталях, и особенно о наших потерях, никто не должен знать.

— Понятно, — ответил Виктор, проглотив слюну. С одной стороны, без охраны было непонятно чего ждать, с другой стороны — свободно.

— В институте вы скажете, что вас забрали по ошибке, после проверки в течение нескольких дней выявили личность, дали паспорт, отпустили и извинились. Что спрашивали — не подлежит разглашению, ибо составляет предмет тайны следствия. От нас в институт тоже сообщили, что все в порядке и что вы оказались товарищем, которому можно доверять. Экспертом, кстати, вы тоже остаетесь, но удостоверением у каждого перед носом не машите, только если без этого действительно нельзя обойтись.

— Это тоже ясно. А как же с критической угрозой?

— Есть предположение, что вы должны прийти к выводам о необходимой информации о нападении, сопоставляя знания и опыт вашей прошлой реальности и нынешней. Вы работаете, смотрите, думаете.

— А если меня озарит слишком поздно?

— Ну мы все в одинаковом положении.

— А насчет отправления, так сказать…

— Остается в силе. Если возможность появляется раньше, чем вас озарит, вас отправят обратно.

— Хотелось бы верить. Но ведь у вас есть объективный интерес узнать больше о нашем времени, и соответственно…

— Если какое-то природное явление происходит один раз, значит, оно закономерно, произойдет и в другой, и в третий. И тогда мы можем показывать прибывшим, что выполняем свои обещания. В конце концов, есть сомнения, что вы и есть тот самый человек, который указан в предсказании. Любой пришедший от вас подойдет под описание. Логично предположить, что предупредить о дате «Аттилы» сможет человек из нашего будущего, а не из параллельного. Согласны?

— Логично. Ну а если переход происходит раз в сто лет или реже?

— На данный момент есть основания считать, что гораздо чаще. Но пока это все, что я могу сказать. Так что в отношении вашей защиты будем действовать по принципу «темнее всего под фонарем». Кстати, сегодня вместе с двумя осодмиловцами будете на торжественном вечере в облисполкоме, вручат грамоту за задержание преступников, находившихся во всесоюзном розыске. Пригласительный здесь в портфеле. — Он указал на серый холщовый портфель, который обычно носят курьеры. — Там же, пока идет проверка объекта на заражение, ваша новая смена белья и предметы личной гигиены…

Виктор внимательно слушал, стараясь запоминать. Напоследок майор вынул уже из своего портфеля маленький карманный дерринджер и со словами: «Ну и вот еще, на всякий случай» — протянул Виктору, а затем и небольшую серую коробку с патронами.

— Решили доверить боевое оружие?

— Скорее, сигнальное. Пошуметь, привлечь внимание, может, напугать… Заряжен холостыми.

— Дайте один боевой, — машинально выпалил Виктор. — На всякий пожарный[13].

Майор молча достал из кармана один боевой патрон и протянул Виктору.

— Спасибо… — несколько растерянно протянул Виктор.

— Почему-то думал, что вы обязательно об этом попросите…

Серый «старт» затормозил у корпуса института, высадил Виктора, развернулся и уехал, оставляя после себя в холодном воздухе белый дымок. Репродуктор над входом бойко орал «In the mood» на два женских голоса, причем русских — звонко, хулиганисто:

Старый корпус сиял в лучах невысокого выглянувшего из-за облака солнца. Голуби клевали у крыльца овес, набросанный кем-то на вытоптанный снег; среди них суетились шустрые воробьи и, прыгая, выхватывали корм из-под носа степенных белых птиц. Виктор легко вдохнул морозный воздух; по всему телу разливалось чувство спокойствия и свободы, словно он вернулся домой.

На кафедре его встретили абсолютно невозмутимо, словно он возвратился из харьковской командировки, кстати, Тарасов тут же пожал ему руку и сказал: «Спасибо! Здорово все получилось!» Под плакатиком с рекламой Элленберга вместо Зины сидела уже другая машинистка — молоденькая, чуть округлая, с ямочками на щеках и уложенной на затылке пшеничной косой («Светлана Павловна… можно просто Света»). То ли подобные отлучки происходили тут настолько часто, что уже никого не беспокоили, то ли все знали, что ничего не произойдет ни с тем, кто отлучился, ни с теми, кто до этого был с ним знаком и поддерживал дружеские отношения, то ли народ стал настолько скрытным (чему, однако, не находилось подтверждения), но возникало впечатление, что не произошло абсолютно ничего.

У Виктора опять появилось сознание какой-то компьютерности происходящего. Ходят люди, общаются, произносят фразы, а для большинства, с кем он общался, так и осталось непонятным, есть ли в этих людях внутренний мир, сложились ли эти фразы в какой-то цельный образ или, как в ходилке, есть одни диалоги и квесты. Хотя… А насколько он сам-то пытался понять этих людей? Здрасте-здрасте, пока-пока… в коллектив влиться не пытался, своей души никому не раскрывал. Как и вообще в нашем мире. У нас теперь каждый сидит в собственной скорлупе, потому что откроешь душу — кто-нибудь тут же в нее смачно харкнет, чтобы, пока ты плевок утираешь, протопать по твоим плечам к своему личному успеху. Как там у Макаревича: «Носите маски, ведь только под маской ты можешь остаться собой». Виртуальность — идеал нынешнего общества. Придумать ник, обмениваться на чатах, форумах и в аське набором стандартных фраз и смайликов, поздравлять друг друга стихами, выцепленными с сайтов поздравлений… притвориться роботами, пытаться, насколько возможно, превратить и свой реальный мир в один из бесконечных сериалов, где очень надуманные сюжетные линии, герои, как из папье-маше, а картонные люди в искусственных декорациях насильно вписаны в чудный город.

Вот и он, в силу обстоятельств, сидел в своей скорлупе и даже про Зину вообще толком ничего не знает — откуда она, как жила до этого, — кроме пары эпизодов, ею же и рассказанных. Он видел в окружающих картонные фигурки, а они в нем видели робота, чужого — ну, пришел, ну, ушел, ну, опять пришел. Да он этой обособленностью здесь сразу себя и выдал.

Углубиться в самоанализ, однако, ему не дали. Из-за двери высунулся Волжанов и, поискав глазами Виктора, кивнул: «Зайдите-ка на минуту».

— Добрый день, — сказал Виктор, заходя в кабинет. — Меня только что подвезли, так что, к сожалению, не с начала рабочего дня…

— Добрый, — прервал его Волжанов, доставая какие-то бумаги из верхнего ящика своего двухтумбового стола. — Ну что ж, Еремин. Рад был с вами поработать, жаль, что придется расстаться.

«Начинается, — подумал Виктор. — А никто и виду не подает».

— Я понимаю, — ответил он. — Неприятности в наше время никому не нужны.

Волжанов резко поднял голову и перестал вытаскивать папку с бумагами.

— Какие неприятности?

— Ну то, что я не смог поехать в командировку в Харьков… подвел…

Волжанов хмыкнул и выложил-таки папку на стол.

— Чудак вы человек, Еремин. Неприятности… С таким чувством ответственности на вас все ездить начнут… Вам еще не говорили, что на Профинтерне создают филиал отраслевого института подвижного состава? Головное отделение, кстати, в Коломне.

— Еще нет, — сказал Виктор. В четверг он высказывал это предложение — объединить разделенные по двум министерствам производства тепловозов и электровозов, а заодно и уходящих паровозов, под эгидой одной системы проектных и исследовательских учреждений, чтобы ликвидировать ведомственные барьеры. «Быстрота у них, однако, фантастическая. Только заикнулся — уже решение провернули…»

— Вас переводят туда по производственной необходимости. Думаю, что отказываться не будете, да и нашего с вами согласия по этому вопросу особо не спрашивают. К работе на новом месте приступаете с понедельника, не забудьте взять расчет в кассе, а то свои-то небось уже… Верно?

— Спасибо.

— Да, собственного жилья у филиала пока нет, и тут договорились, что после формального набора кадров и перевода жить будете пока у нас, комната в общежитии молодых специалистов. Так что удачи вам, Еремин… Ну а до конца дня выполняйте нынешние обязанности.

«Так не бывает, — сказал про себя Виктор, выходя от завкафедрой. — С работой рвут на части, быт устроен… Никто никого на хрен не посылает, народ дружный, не грызутся, склок служебных и бытовых не видно. А где уроды-то? Почему такой процент уродов низкий на душу населения? И где уроды, имеющие власть? Что-то здесь не так».

По дороге в лабораторию он заскочил в кассу, которая была в двух шагах от кафедры, на первом этаже; очереди там не было. Он думал, начислят только за те несколько дней, что он непосредственно провел в лаборатории; но оказалось, что ему вывели за неполных две недели, частично по ставкам «за время исполнения гособязанности», и перевели надбавку за вредность с какого-то номерного полигона — впрочем, не настолько высокую, чтобы его зарплата стала бросаться в глаза окружающим.

Стенд за время его отсутствия уже смонтировали и даже собрали схему измерительной аппаратуры. Оставшаяся часть дня частично ушла на то, чтобы обучить помощников нехитрому, но нудному и требующему аккуратности процессу, который назывался тарировкой пути. По-простому, они измеряли упругость стальных лент, которые на стенде должны были заменять рельсы и по которым катилась модель тележки, повторяя в миниатюре действие на путь машины весом более ста тонн. Приспособление было похоже на абстрактную скульптуру, блестело хромом и чернело воронением; в него грузили гирьки, смотрели на круглый, словно большие часы, индикатор, пускали ленту самописца, на котором вычерчивала отклонение стрелка, похожая на лапку гигантского насекомого, и записывали данные в разлинованную амбарную книгу. Все это было похоже на какие-то магические действия средневековых астрологов. Не хватало звездного неба, хотя на втором этаже находился Марс.

Но вот протрещал последний звонок, общий для студентов и сотрудников, и под звуки старого фокстрота конца двадцатых жерло главного входа выбросило Виктора вместе с шумным потоком парней и девчонок на улицу, полную света. Ах, этот февральский свет, когда солнце сияет почти по-мартовски, когда небесная бледная акварель уже наливается весенней синевой, и сверканье небесного хрусталя, многократно отраженное ослепительно свежим, выпавшим к утру снегом, расплескивается по стенам домов по всей улице, когда трубы на крышах чуть оттеняют наступающую синь белыми колоннами дымков, и холодный хрусталь воздуха пронзен теплым дыханием солнца! Как рассказать об этом мгновении, когда на улице встречаются зима и весна, когда человека вдруг охватывает преддверие радости от понимания, что самые холодные дни уже пережиты, и где-то вдали перед воображением начинают мелькать свежезеленые ветви, теплые дожди и аромат цветущих лип? Когда сердце вдруг пляшет под звуки доносящегося из репродуктора саксофона, выводящего что-то древнее, легкое и ритмичное? Виктору казалось, что он прожил здесь целую жизнь, где-то с начала века, и только потом до него дошло, что это просто преддверие первой его в этой реальности весны.

В холщовом портфеле среди джентльменского набора оказалась нужная в домашнем обиходе сетка, и Виктор до общежития сделал крюк по продмагам.

Общежитие молодых специалистов было построено где-то в первой половине сороковых, из расчета на не совсем сбывшиеся в те времена планы превращения института в научно-образовательный комбинат, в который бы вошли исследовательские лаборатории завода, вуз и политехникум. Ввиду избыточности пятиэтажного здания его частично использовали как бессемейку, частично — для подселения молодых спецов из Профинтерна, тем более что третьи проходные рядом. Виктор получил на вахте ключи — в вестибюле стандартно висели доска объявлений, уголок полезной информации «Как улучшить быт» и «Советы молодой хозяйке» и транспарант «Бога нет»; его комната оказалась на пятом, а лифтов при высоких потолках в доме не наблюдалось. «Ладно, зато какой вид из окна будет…»

Комната фактически оказалась миниатюрной квартирой, хотя и поменьше, чем у Зины: каприз архитектора потребовал, чтобы в этом месте выступ фасада с кирпичными лентами пилястр был оттенен нишей. Поэтому большая комната оказалась чуть меньше девяти метров, санитарные удобства были ужаты до туалетной кабины и мойки в кухонной нише, причем в месте общего пользования, на удивление Виктора, на проволочном кронштейне висел рулон серой, но мягкой на ощупь туалетной бумаги, а гардероб заменяли два встроенных шкафа в прихожей и в главной комнате. Судя по интерьеру, жилое помещение раньше использовалось в качестве импровизированного гостиничного номера для временного поселения разных гостей и командированных; письменного стола не было, вместо кровати вдоль стены стоял диван-кровать с пружинным матрацем и тумбочкой, в центре — столик с парой стульев, у другой стены — универсальный шкаф, выполнявший роль книжного и буфета, а угол у окна был занят креслом, показавшимся Виктору в данной обстановке абсолютно ненужным. Для удовлетворения культурных потребностей на тумбочке стоял довольно элегантный ламповый приемник «Лель» среднего класса, в деревянном корпусе (этак сотни на три с половиной потянет местными), и висел на стенке стандартный черный карболитовый динамичек, с решеткой наподобие лучей солнца, приглушенно курлычущий очередную пятиминутку новостей. Стандартная лампа в коническом молочном плафоне, свисавшая с потолка, завершала пейзаж. Виктор прикрутил репродуктор, открыл форточку, чтобы пустить свежий воздух, и сел на диван.

«Вот туда в угол, где кресло стоит, лучше бы небольшой телик купить. А приемничек-то казенный ничего. Даже УКВ есть». Он щелкнул кнопкой «УКВ» — засветилась шкала — и покрутил ручку настройки. Комната наполнилась сочными, чистыми звуками блюза — видимо, это была станция для релаксации.

«А зачем сюда телик? У меня же теперь паспорт. Надо сразу брать кредит на сталинку и мебель. И там ставить нормальный аппарат. Стоп, а ведь вместе с Зиной можно взять двухкомнатную. Только к ней уже, наверное, не подойдешь… Интересно, а почему здесь так неплохо с жильем? Помнится, в нашем времени мне в общежитии молодых специалистов дали вначале только койку. Абыдно, да…»

Из приемника ритмично и нежно полилось нечто очень знакомое — Виктор сначала мог поклясться, что звучит лейтмотив из фильма «Еще раз про любовь» с Дорониной, который будет снят только лет через десять, и лишь позже до него дошло, что это очень похожий старый довоенный немецкий фокстрот «Von acht bis um acht»[14]. Видимо, эта вещь относилась к преследуемой в рейхе культуре швингюгенд и потому здесь считалась идеологически правильной.

Впрочем, насчет жилья все понятно. Войны не было, жилой фонд не сокращался — раз. В эти годы строили — два. А потом… Для восстановления народ из деревень не приезжал — три. В деревнях не оказалось так плохо по отношению к городу — три… нет, уже четыре. Так что и миграция меньше, а значит, и обеспеченность лучше. Черт, как все просто. Была возможность не запускать процесса бесконечной гонки потребления, когда новые квартиры рождают мигрантов, а для них нужны новые квартиры…

А сейчас у нас что-нибудь изменилось? Боже, в каких только условиях теперь люди порой не живут! В квартирах и комнатах, превращенных в бараки Бухенвальда многоэтажными нарами, в холодных времянках, как во время войны… и это те, которые имеют работу и не бомжуют. И это все рядом с нами. Общество потребления превратилось в болезнь. Оно похоже на средневековые пиры, где гости сначала нажирались до отвала, потом щекотали перышком в горле, чтобы их вырвало, дабы они могли снова жрать и щекотать перышком… И сейчас реклама, да и сам образ жизни всех, сначала заставит человека что-то проглотить, потом вытошнить еще не переваренное, потому что надо запихнуть в глотку уже новый товар. Какое там «наиболее полное удовлетворение потребностей»? Это слишком медленный рост продаж! Новые экономические цели общества — нажраться и поблевать.

Потребление в наше время приобрело характер маниакального психоза. Одни вкалывают по десять-двенадцать часов на двух-трех работах, чтобы скорее сменить свою мобилу на более навороченную или что-то в этом роде. Другие хавают недвижимость, земельные участки — больше, больше, и это прихватить, и то, чтобы застроить и сдать в аренду или продать; они вздувают стоимость квадратного метра, пока не рушат рынок и не разоряют самих себя. Третьи начинают хватать власть — уже не потому, что им нравится командовать другими, не потому, что это даст им какие-то бешеные бабки, даже не потому, чтобы им ежеминутно лизали задницу, — просто потому, что им вбили в голову, что власть надо хавать, пока не лопнешь; и вот они быстро проскакивают порог своей компетентности и живут в постоянном страхе перед тем, что их дебилизм раскусят сверху и сбросят на дно, где по них пройдутся все, которых они когда-то гнобили. Лезут в господа, а получают наверху удел последних холуев. У четвертых болезнью стало менять персонал в тайной жажде, что попадется лучше, — нахватать людей, потом сладострастно выживать их с работы, чтобы освободить место для тех, кто кажется более и более выгодным; в итоге самый раззолотой работник быстро понимает, что о него просто вытирают ноги, и забивает на все, стараясь лишь продержаться до нахождения нового места. Виктор тоже как-то в конце девяностых по обстоятельствам (прежняя фирма приказала долго жить) ненадолго попал на предприятие подобной бизнесвумен, которая была ненасытна до смены людей; из этого он вынес мнение, что слово «потреблять» в наше время не только глагол.

Философствования прервал стук в дверь.

— К вам можно? — донесся приятный, чуть низкий женский голос.

— Да-да, заходите, не заперто, — откликнулся Виктор.

Замок в этой комнате был не накладной английский, а простой врезной, с маленькой бочкой фиксатора, которая и удерживала дверь от ветра, если не закрывать ее ключом. Помнится, такие стандартно ставили на двери в хрущевках. Впрочем, для времени их появление вполне адекватно…

В комнату вошла брюнетка в темно-бордовом халате, домашних тапочках и с блестящим ворохом аккуратно накрученных алюминиевых бигуди на голове. В руке она держала белую фарфоровую солонку с позолоченным пояском.

— Добрый день! Я Зоя Осиповна из сто тридцать четвертой, на этом этаже.

— Очень приятно. Виктор Сергеевич. Еремин.

— Виктор Сергеевич, вы представляете, только прокрутила мясо на котлеты, и кончилась соль! А спросить у соседей — знаете, никого нет, суббота, все кто где, мы тоже с мужем вечером собирались на концерт во Дворец культуры, и вот только вы один. Не выручите?

— Конечно! Я как раз взял сегодня целую пачку. Даже еще не распечатывал.

— Огромное вам спасибо! А вы только что здесь устроились?

«О, этот очаровательный пароль советских времен, открывающий любопытному взгляду любые соседские двери, — поваренная соль», — подумал Виктор. Она у всех есть, и у каждого может кончиться в любую минуту. Ну что ж, будем знакомиться с соседями».

— Да, вначале подселяли к студентам, сейчас — сюда.

— Недурно, знаете, недурно… Если и дальше так хорошо пойдет с жильем, старые вещи Зощенко просто перестанут издавать. Они будут неактуальны. Вы любите Зощенко?

— Странный вопрос, — дипломатично ушел Виктор, не зная позиции здешнего Политбюро по этому сатирику. Конечно, при его статусе и корочке в кармане уже можно было сказать что угодно, но вдруг у этой дамы будут неприятности?

— Действительно, странно даже говорить. Кстати, мы с мужем тоже в прошлом месяце приехали, перевелись из Выгонич, дети пока у родителей, привезем, когда оформим кредит на сталинку. Мужу дают хорошее место на Профинтерне, а я буду в институте преподавать немецкий, вот нам пока до оформления кредита дали здесь. А вы тоже перевозите семью после кредита?

— Как вам сказать… Дело в том, что я, к сожалению, потерял семью.

Зоя вплеснула свободной рукой и приложила ее к щеке, словно у нее болели зубы.

— Ой, простите… Это, наверное, ужасно. Знаете, вам сейчас надо больше бывать на людях. Мы, кстати, тоже бываем и в следующее воскресенье со знакомыми, если не будет дождя, идем на природу на шашлыки. Давайте с нами! Вы ходили раньше на шашлыки?

— Зимой на шашлыки?

— Во-первых, уже практически весна, во-вторых, там есть где посидеть. Там будут очень приличные люди — Борковичи, Синегины, Ляпузовы, будет Тамара Егоровна, она работает в библиотеке, очень интеллигентная женщина, исполняет песни под гитару. Кстати, прошел слух, что вы знаете какие-то потрясающие новые песни, она очень интересовалась. Вы в курсе, что шашлыки — это сейчас становится модным?

— Да, мне доводилось ездить на шашлыки, так что я с удовольствием — если только какие-то обстоятельства. Если что-то будет неотложное в этот день, я сообщу.

— Пожалуйста! Главное, только не забудьте! Всего доброго!

«Ну вот, на следующей неделе меня будут знакомить с библиотекаршей, — резюмировал Виктор, когда за дамой захлопнулась дверь. — Кстати, а это случайно не разновидность наблюдения? Прийти посмотреть — как тут, на месте ли, никто не украл? И как вообще с наблюдением? Помнится, здесь увлекаются разными продвинутыми штучками…»

Он подошел к приемнику и аккуратно, чтобы не поцарапать полировки корпуса, перевернул его передней стороной вниз, затем, вооружившись перочинным ножом, аккуратно отвернул четыре шурупа, удерживающие толстый лист прессованного картона с пробитыми для вентиляции круглыми отверстиями, и заглянул в подвал шасси.

Внутри, среди вызывающих ностальгические чувства у каждого радиолюбителя разноцветных проводов, крупных зеленых пленочных резисторов, бочонков бумажных и пластмассовых кирпичиков слюдяных конденсаторов, ламповых панелек и прочего лапидарного железа ламповой эры, был аккуратно пристроен цилиндрический микрофон размером с небольшую пуговицу, от которого тянулись тонкие белые провода к залитому эпоксидкой блочку размером примерно со спичечный коробок, а от него — к батарее, собранной из куска галетной для ламповых приемников, и к паре проводов, которые шли вдоль нижней доски корпуса в разные стороны и, видимо, исполняли роль антенны. Радиомикрофон, однако. Жучок. Жучила. На куске галетной батареи виднелся знак в виде пятиконечной звезды. Ну ладно, хоть не германская разведка. Виктор не стал трогать конструкцию, только произнес в микрофон: «Раз, раз. Как меня слышно, прием» — и, привернув крышку обратно, вернул приемник на законное место. Еще один микрофон обнаружился под диваном, приклеенный уже не удивлявшим его скотчем к фанере диванного ящика. Похоже, аппаратуру ставили больше для его безопасности и не слишком старались маскировать.

Он хотел еще проверить отдушины на кухне и в туалете, крышку подвеса светильника и также пару подобных мест, но делать это ему было уже откровенно неинтересно. На всякий случай он только тщательно прощупал подкладку пальто, но там ничего не обнаружил. Ну и черт с ним. Надо что-то приготовить поесть перед этим исполкомовским торжеством.

Тут Виктор обнаружил, что, помимо всего прочего, ему надо еще и погладить костюм и рубашку. Хотя материалы начала двадцать первого века в этом отношении были получше тканей середины двадцатого, но с момента попадания сюда ему так и не довелось воспользоваться утюгом. Порывшись в шкафах и тумбочке и даже заглянув на антресоли, казенного утюга он не обнаружил; вероятно, предполагалось, что данный девайс, как бритва и зубная щетка, непременно будет у каждого жильца, потому что это все-таки общежитие, а не гостиница. Пришлось зайти в сто тридцать четвертую к Зое Осиповне, чтобы испросить сей непременный для каждого джентльмена предмет; как только он переступил порог, его окатило аппетитной волной жареного мяса, лука и еще чего-то вкусного, а слух взбудоражило шкварчание сковороды. Зоя Осиповна действительно обжаривала котлеты и обрадовалась так, как будто это он хотел подарить ей утюг. Супруги размещались в пятнадцатиметровой комнате, значительную часть которой занимала двуспальная кровать; кухонная ниша была перенесена из коридора в большую комнату, что, с одной стороны, позволило иметь ванную, но, с другой, во время готовки приходилось все время проветривать. Менталитет населения не хотел идти в ногу с замыслами архитекторов, полагавших, что женщина должна раскрепоститься и освободить себя от уз кухонного быта, предпочтя непроизводительной домашней готовке сбалансированное, рациональное и научно выверенное питание в столовой самообслуживания на первом этаже. Впрочем, как успел узнать Виктор, на сталинки и прочее жилье с отдельными квартирами столь радикальные взгляды на быт, к счастью, не распространялись.

Он ожидал, что ему дадут для глажения нечто похожее на воспоминания раннего детства — большой, тяжелый, сверкающий хромом честный кусок металла с точеной деревянной ручкой на стальной скобе, со все время перегорающей спиралькой внутри, который для регулирования температуры надо все время включать и выключать из розетки. Однако утюг, который он одолжил у соседки, оказался вполне продвинутым — объемный, напоминающий формами броненосец, но сравнительно легкий, с черной карболитовой ручкой, красным глазком лампочки и, самое главное, терморегулятором. Промышленность группы «Б» делала заметные успехи.

…Вернув утюг и пообедав быстро приготовленными макаронами со свиной тушенкой, Виктор вновь повеселел. О грядущей мировой катастрофе абсолютно не хотелось думать. Предстоящее мероприятие виделось его умственному взору довольно скучным, с длинными казенными докладами и выступлениями, которые будут произносить тяжеловесным, мертвым языком, бурными аплодисментами, в которых придется участвовать, и бюстом Ленина (или Сталина?) позади стола президиума. Возможно, в зал войдут пионеры со знаменем, а потом, вероятно, состоится концерт, солидную часть которого составят коллективы народного творчества, артисты местной филармонии и чтец, участвующий в литературно-художественной композиции во славу… посмотрим, во славу чего или кого. Может, просто нас, людей труда. Правда, есть надежда, что его там случайно озарит насчет «Аттилы», ну и что там, собственно, у них в буфете… Идти на трамвай он решил к бане — возможно, так короче.

По иронии судьбы он попал на тот же самый трамвай, на котором ездил в Брянск в прошлую субботу, с веселой вожатой, крутившей в кабине портативный приемник, и понял, что за почти две недели, что здесь провел, он выбирался в центр всего дважды, и то по субботам. По радио звенела серебряным голосом Нина Дорда — что-то очень веселое и о любви. Народу было больше, чем в прошлый раз, но теперь Виктор удивлялся не одежде полувековой давности, которая ему уже успела примелькаться и воспринималась совершенно естественно, не социальным типажам из далекого-далекого детства — его поражала открытость и непосредственность людей; на лицах большинства, казалось, запросто можно было читать их мысли. И еще что вновь поразило Виктора — это полное спокойствие перед нависшей угрозой ядерной катастрофы. Едут люди, уверенные в завтрашнем дне, и по фиг им Гитлер с его «Аттилами».

Увлекшись наблюдениями, Виктор чуть не проехал центр; хорошо, у трамвая здесь была еще одна остановка — прямо возле универмага, перед мостом через Судок. Он достал пригласительный и посмотрел адрес.

Вечер должен был состояться не в исполкоме, а в так называемом Доме Политики на Красной площади. Виктор уже, часом, подумал, не в Москву ли надо было ехать; но вовремя вспомнил, что Красной называлась когда-то площадь Маркса — сто метров вниз по Советской от Сталинского проспекта. Почему площадь переименовали обратно, он не понял, хотя и предположил укрепление славянофильства в официальной идеологии.

Дом Политики располагался на том самом месте, на котором после войны построили красивое здание обкома в классическом стиле (чувствовалось тайное желание архитекторов создать брянский Смольный), а позднее его заняла областная дума. Здесь же Дом Политики был возведен из красного кирпича и стилизован под роскошный псевдорусский модерн, составляя единое композиционное целое как с примыкавшим к нему дореволюционным зданием, которое Виктор с детства помнил как редакцию «Брянского рабочего» (по рисунку на последней полосе), так и со зданием Винного Замка на другой стороне Советской. Верхняя половина площади была застроена под классицизм, включая реконструированные фасады поликлиники и почтамта. Поликлиника теперь получила колоннаду перед входом и греческий портик. Круглый сквер в центре площади был обнесен чугунной узорной решеткой и украшен скульптурами и не действовавшими сейчас, занесенными снегом фонтанами, являя собой миниатюрное подобие Летнего сада и Петродворца. Сквер и площадь, так же как и Сталинский проспект, заливал яркий свет многочисленных фонарей на столбах и стенах домов.

В освещенный большими гранеными, стилизованными под старину светильниками подъезд, перед которым стояло штук пять «стартов», два черных «спутника» и поражающая своим изяществом «бэйба» (наконец-то разглядел, что эта машина официально называется «Мечта»), ручейками стекались люди. Виктор показал вахтерше пригласительный и прошел внутрь. В фойе играла музыка, и звуки вальса чем-то напомнили ему фильм «Карнавальная ночь», разве что не было бумажных гирлянд, лампочек, шариков и конфетти. Вокруг сновали люди со счастливыми, светлыми лицами, мужчины в костюмах с галстуками, женщины в разноцветных нарядных платьях, все они смеялись и весело шутили; казалось, что в самом воздухе висело ощущение праздника. Виктор сдал верхнюю одежду в гардероб и причесался перед одним из больших зеркал, лентами покрывавших простенки в фойе; он подумал о том, что надо поискать буфет, но тут прозвенел звонок, и он поспешил в зал.

Зал был партерным и трансформируемым; ряды кресел были убраны, и вместо них на широких ступенях расставлены столики на четверых, как в варьете. Несколько телекамер — больших, серых, с турелями разнокалиберных объективов, установленные в люльках на огромных решетчатых стрелах, — казались здесь столь же диковинной и несуразной деталью, как если бы в зал поставили скелеты динозавров. Девушка в дверях указала Виктору, как пройти к его месту; там за столом уже сидели Алексей, Сэм и еще один осодмилец, бывший тогда с ними на дежурстве.

— Ну вот, все мушкетеры в сборе! — воскликнул Алексей, завидев подходившего Виктора. — Интересно, а штопор у них есть или как?

На столе действительно стояли бутылки вина, правда, светлого десертного (Виктору сразу вспомнилось «К празднику — легкие вина»), рюмки, блюда с закуской, вазочки с печеньем и конфетами и в центре столика — с яблоками и мандаринами. Он уже начал сомневаться, можно ли до этого всего дотрагиваться, как подошла девушка-официантка и быстро откупорила бутылки.

— Девушка, а как вас зовут? — спросил Сэм. — Мы хотим написать благодарность тресту столовых, ибо восхищены профессиональным мастерством.

— Мэри, — не моргнув глазом ответила она. — Но я уже занята.

— Мужайся, старик, — философски произнес Алексей. — Все гриновские девушки уже заняты. Фабрика по пошиву алых парусов строит новые цеха ввиду хронического роста плана.

Тем временем мероприятие уже началось, и оказалось один в один построенным как «Голубой огонек» — то есть то одним, то другим за столиками вручались награды, тут же у них брали блиц-интервью под пристальным взором проплывавших над залом телекамер, из-за других столиков поднимались артисты, что-нибудь исполняли и тоже говорили перед камерами и так далее. Короче, Виктор совершенно оказался участником лив-шоу, которое вели незнакомые ему мужчина и женщина; вероятно, это были ведущие брянского ТВ. Если в его реальности политика представляла собой шоу, то здесь, наоборот, шоу представляло собой политику.

Среди людей, получавших грамоты и награды, как и ожидал Виктор, преобладали передовики (причем прежде всего участники движения «Без изъяна», из чего он сделал вывод, что на качество здесь перенесли акценты гораздо раньше), рационализаторы и изобретатели, отличники боевой подготовки и передовые управленцы. Неожиданным для него оказалось вручение одной молодой женщине почетного знака, как было сказано, «за новые успехи в создании произведений абстрактной живописи, отражающие жизнь и быт советского народа». Джаз был везде, в том числе и на этом торжественном вечере, а вот абстрактной живописи он нигде в окружающей среде не заметил, равно как и абстрактной скульптуры. На улицах скульптура была самая что ни на есть антично-советская: Аполлоны и Венеры, Меркурии и Ники в виде ткачих, механизаторов, учительниц, спортсменок и прочих представителей и представительниц нового общества. «Может, это элитарное увлечение номенклатуры такое?» — предположил он и кстати отметил, что вино приятное и очень легкое; при попытке перебрать такого можно было скорее получить энурез, чем опьянение.

Тем временем ведущие уже перескочили за их столик, на них вместе с врученными почетными грамотами нацелились телекамеры и посыпались вопросы; миловидная ведущая в светлом платье и с голосом, делающим просто невозможным уклонение от ответа, спросила у Виктора, есть ли у него какие-то пожелания к архитектурному облику города.

— Ну что сказать, — в некоторой растерянности начал Виктор, — я откровенно потрясен теми прекрасными изменениями в облике нашего города, который я знаю с детства. На наших глазах создается город будущего, город мечты. И единственное, что тут можно пожелать, — чтобы в этой мечте находилось место и памяти о великой и древней истории нашего края, нашей Брянщины, которую испокон веков прославляли великие воины и великие поэты. Родом с Брянщины богатырь Пересвет, первым сразившийся с врагом на Куликовом поле, родом с Брянщины легендарный поэт Боян, упомянутый в «Слове о полку Игореве». Пусть же когда-нибудь, скажем, на Покровской горе станут рядом в бронзе Пересвет на коне и Боян с гуслями; пусть станут там пушки брянского Арсенала, что защищали Россию от нашествий, и пусть Родина-мать на вершине высокой стелы поднимет над городом символ промышленного мастерства и любви к родной земле — серп и молот!

— А что? — раздался голос из-за одного из столиков. — Что скажут товарищи архитекторы?

— Василий Николаевич! — откликнулся кто-то из-за спины Виктора. — Конной статуи среди памятников в городе действительно не было, это хорошая идея. Тем более за счет лимитов на монументальное искусство патриотической тематики.

— А не все историки согласны, что Боян — наш земляк, — скептически донеслось с другой стороны зала.

— Историки — это все частности! В понедельник обговорим! Извините, товарищи, продолжайте!

— Ну вы мощно! — зашептал Сэм Виктору. — Сам Никандров заинтересовался! В Брянске теперь будет свой Медный всадник!

— А точно, — добавил Алексей. — Чем лепить на каждом углу гипсовых ткачих с Камвольного, летчиков и солдат, пусть лучше на одного богатыря потратятся, но в бронзе, чтоб на века стоял.

— Виктор Сергеевич! Вы случайно не в ту сторону идете?

Его окликнула молодая женщина, еще, по-видимому, комсомольского возраста, в полосатой шубке, стройная и холеная, со светлыми, выбивающимися из-под круглой лисьей шапочки волосами и сияющим румянцем на щеках, налитых здоровьем. Вечер кончился, народ растекался по Красной площади по домам, и он стоял на крыльце, под входной аркой, под звуки доносящегося из фойе прощального слоуфокса, держа в руках красную коленкоровую папку с тиснением, в которую была вложена его грамота, и размышлял, куда же двигаться дальше в этот вечер: то ли ехать домой, то ли еще пройтись и посмотреть, как преобразился центр. Подмораживало, воздух был чист, и на небе сияли крупные звезды.

В женщине Виктор узнал ту самую художницу-абстракционистку, которую награждали на мероприятии. Махала рукой она как раз в направлении остановки трамвая.

— Нина Лонова, или Нилон, как я обычно подписываю свои работы, — отрекомендовалась она. — Почти как найлон, — хихикнула она, — так что можете звать меня просто Нинон, так привычнее. Понимаете, время позднее, мало ли, хулиганы или еще кто, так что если есть попутчики… особенно такие, которые спасают женщин от грабителей.

— Ну на моем месте каждый поступил бы так же. Идемте, тем более что я как раз хотел прогуляться по центру.

— Знаете, на селе проще, там всех с детства знаешь, а здесь, в городе, столько людей и все незнакомые. Мало ли кто может девушку обидеть, правда? — И она заразительно рассмеялась.

— Наверное. Так вы из района?

— Денисовка Суземского. Там у нас речка есть Нерусса, слышали?

— Конечно, слышал. Нер-русса, нер-река. А еще возле Лодзи есть река Нер и в Нидерландах.

— В рейхе, значит… Жаль.

— А ваши произведения в художественном музее есть или бывают выставки в галерее? Еще не доводилось видеть брянской абстрактной живописи.

— И не увидите. Это все идет на экспорт.

— Все на экспорт? И ничего не остается?

— Ничего. Собственно, это моя идея. Хотите леденец? Нет? Не отучаетесь от курева? Никогда не пробовали? Счастливый человек.

Они с Нилон дошли до угла Советской и повернули к Сталинскому проспекту. Нилон продолжила свой рассказ:

— Собственно, приехала я сюда из района и поступила в художественное. Жили еще тогда не очень, родители тоже помочь не могли. Что делать? Подрабатывала натурщицей — тогда скульптур много было надо, а девчонки в натурщицы не идут — и стесняются, и сплетни ходят про скульпторов и художников этих. Вот и бегала к этому позировать, к другому позировать, половина текстильщиц, стропальщиц, девушек со снопами и мячом в Брянске — это я. По ночам готовишься к занятиям, на танцы бегать некогда. Да еще сама стала изучать модернистские течения в живописи — надо же чем-то отличаться, а не просто устроиться в ДК афиши малевать! Тут и набрела, что в НАУ начинается волна беспредметной живописи. Вот, думаю, золотая жила. Взяла и написала в Кремль, самому — дескать, упускает наше государство возможность получать инвалюту. Раз за океаном общество разлагается и в искусстве есть спрос на ташизм, то есть, по-русски, на хаос, значит, нам надо этот хаос им же и предложить за деньги. И люди, способные дать нашему государству хаос, у нас есть. Написала, отправила, вообще тогда по молодости не боялась ничего, потом думаю, еще посадят, что же это я сдуру сделала… И представляете — приходит ответ, вызывают в Москву с работами. Я к тому времени десятка полтора полотен потихоньку подготовила, последние уже в спешке, перед отъездом, ночь не спала…

Они пересекли проспект у светофора и направились по скверу Советскому в направлении Дома Стахановцев. Виктор про себя заметил, что территория, по которой они шли, была вовсе не темными закоулками, а, скорее, напротив. Или темнее всего под фонарем?

— Ну вот, поселили в Москве, в гостинице, номер — вообще, и думаю — вот хоть пару дней как человек поживу, а там будь что будет. На вернисаже, значит, мои полотна вывесили, иностранцев пригласили, они сразу заворковали — куль, куль, нравится, значит. А один старичок через переводчика меня и спрашивает: «Никак вот не могу понять, что выражает вот эта работа». А ему и говорю: «Это секс в колхозном стогу. У вас секс в колхозном стогу был?» — «Нет, — говорит, — только в автомобиле». — «Потому, — говорю, — вы и не можете понять». — Она опять заливисто засмеялась. — Меня, конечно, потом за этот секс пропесочить хотели, но выяснилось, что у меня от природы, оказывается, особый дар художественно-эстетического чувства есть, и он в этих работах проявился. Это неправда, что абстрактную картину нарисовать — просто случайно намазать, и все, это не так. Это только у единиц на самом деле бывает такой талант работы с цветом и формой, и он у меня сам собой проявился. Вот, и картины эти сразу тот самый старичок купил, и когда внешторговцы выручку подсчитали, меня вызвали и говорят — все, Нина Игнатьевна, будет у вас творческая мастерская, все условия, только творите больше. Сначала сама рисовала все, потом поставила на поток — набрали человек двадцать, я даю творческую идею, подправляю работы — и все на экспорт. Государству валюта, ну и мне кое-что…

Они подошли к одному из подъездов Дома Стахановцев. Темно-коричневые двустворчатые дубовые двери с квадратными пирамидками филенок, с массивным литьем бронзовых ручек, заключенные в обрамление красного гранита, вели в какой-то иной, незнакомый Виктору мир. Легкие снежинки тихо кружили под ярким светом молочного шара над входом и садились на шубу Нинон.

— А давайте ко мне, — сказала она. — Там и дорасскажу.

— Ну не знаю… Как-то неудобно, мы ведь практически незнакомы.

— Да бросьте, — отпарировала Нинон. — Вы всегда такой робкий?

— Просто как-то неудобно в гости с пустыми руками.

— Мы же современные люди. К чему такие условности?

В памяти всплыло: «Виктор, вы не представляете, какие там квартиры шикарные…»

— А ведь верно. Человек не сегодня завтра в космос шагнет. Почему бы нет?

— Добрый вечер, Василиса Степановна!

— Нина Игнатьевна, добрый вечер!

В коридоре дежурная консьержка подала Нинон ключи, и они прошли к решетчатым дверям лифта с кабинкой, облицованной деревом. Почему-то все это напомнило Виктору фильмы про старый Чикаго, и он ожидал увидеть в кабинке еще и лифтершу, но лифт оказался автоматическим, и Нинон нажала большую черную кнопку четвертого этажа. Лифт начал спокойное восхождение в центре лестничной клетки, окрашенной в золотистый цвет.

На четвертом этаже на площадку выходило две двустворчатые двери. Нинон открыла левую и щелкнула выключателем. На потолке засиял круглый светильник с хрустальными подвесками. Вопреки ожиданиям, внутри он не увидел какой-то ну уж очень потрясающей роскоши, хотя все было комфортным и каким-то стильным. Из прихожей размером чуть поменьше спальни в хрущевке вели три двери, по одной в каждой стене: в столовую, гостиную и небольшой коридорчик, из которого можно было попасть в ванную, на кухню и в спальню. Возле кухни располагалась служебная комната прислуги, а из гостиной вели двери в кабинет и обратно в спальню. Стену и потолок наверху соединял изящный лепной бордюр; обои тепло-золотистых оттенков с рисунком, образовывавшим в прихожей строгую вертикальную полоску, создавали впечатление уюта.

— Раздевайтесь, проходите в гостиную. Сейчас что-нибудь сообразим. Прислуга сегодня выходная…

— Ну что вы, Нина…

— Не «ну что вы», а проходите. Это моя квартира, в ней больше никто не живет, честная доля от государства за вырученную им валюту. У нас каждый может жить в такой, главное — суметь найти свою деловую идею. Что-то изобретете, или откроете, или найдете способ в разы перевыполнить норму, а доля от этого — ваша. Государству нужны деловые люди.

В гостиной, залитой светом семирожковой люстры, кроме дивана и кресел, Виктору бросилось в глаза огромное овальное сооружение из полированного дерева, напоминающее комод примерно метр шириной и чуть побольше высотой; огромный вырез с овальными сторонами и закругленными углами на передней стенке был обтянут радиотканью; посредине в углублении располагалась широкая шкала с крышками, под которой виднелись ручки и кнопки; Виктор вдруг понял, что это музыкальный центр. В углу стоял и телевизор в двадцать один дюйм на массивной тумбе с полированными ребрами акустической линзы. Нинон подошла к музцентру, щелкнула клавишей. Звуки «Our love» в исполнении бэнда Олега Лундстрема мягко затопили комнату и обволокли Виктора.

— Посидите, сейчас что-нибудь привезу.

«А действительно, — задумался Виктор. — Вот наградили ее, и после вечера она приходит одна в огромную пустую квартиру. Даже поговорить не с кем. Свихнуться можно».

В гостиной непривычно чувствовалась даже не то что ее просторность, а какая-то незаставленность ее мебелью. Начиная с семидесятых количество мебели в квартирах росло быстрее, чем метраж, люди стали использовать каждый сантиметр, окружающие плоскости заполнили стенки и полки, на шкафах поднялись антресоли, и, наконец, начали обстраиваться иконостасами вместилищ одежды, белья и прочих вещей диваны. Здесь же на торцевых стенах глаз натыкался на открытое пространство обоев тех же золотистых оттенков, но с более сложным узором, образующим что-то вроде изящных вензелеподобных ромбиков, а две боковые стены представляли собой большие шкаф-перегородки из лакированного дуба. Среди этого простора, помимо радиоаппаратуры, вольно расположились полированный сервант с гнутыми дверцами, обитый шелком диван с ностальгическими валиками, журнальный столик, несколько кресел, и еще хватало места, чтобы гостям можно было танцевать.

Нинон вкатила в комнату столик на колесах, на котором стояла бутылка белого полусладкого столового вина, пара нешироких, чуть суженных кверху прозрачных бокалов, крабовый салат, заливная рыба и бутерброды с сыром. Она была в шелковом обтягивающем платье-футляре цвета кофе с молоком; глубокий вырез лифа окаймляла тонкая полоска меха.

— Продолжим торжество. Хорошо иметь электрохолодильник — все приготовил, положил…

Бутылка вина и бокалы вызвали в памяти у Виктора стойкие ассоциации со сценой в гостинице из «Бриллиантовой руки». Поэтому он не стал уподобляться Семену Семенычу, а взял инициативу в собственные руки — открыл вино, разлил по бокалам на три четверти и предложил один из них даме. «Если туда что-то и кинули, то пусть это будет гусарская рулетка».

— А вы становитесь решительным… За что же мы будем пить?

— За наше случайное знакомство![15]

— Вы всегда предлагаете то, от чего невозможно отказаться? — Нина отпила вина и положила себе на тарелку крабов. — И не боитесь случайных знакомств?

— Знаете, я так долго жил правильной жизнью, что в ней пора делать какие-нибудь ошибки. А то коллектив не поймет.

Нина засмеялась.

Вино оказалось по вкусу похожим на Liebfraumilch, а заливная рыба оказалась судаком, и если бы ее попробовал Рязанов, то, скорее всего, в «Иронии судьбы» про подобное блюдо были бы абсолютно другие реплики.

Они опустошили бокалы; Виктор вновь наполнил их на три четверти.

— Виктор, а вы до революции жили в дворянской семье?

— Какой революции?.. А, понял. Нет, как-то ехал в поезде с официантом из московского ресторана, он всю дорогу рассказывал… Но я смотрю, у вас тоже художественный вкус не только в живописи.

— Да это приходится в Москву ездить на приемы, связанные с продажей картин, там и переняла.

— Нина… а можно вам теперь задать личный вопрос?

— Почему я не замужем?

— Да. — Виктор не ожидал такой проницательности от дамы. — Вы молоды, очаровательны, у вас головокружительный успех, и мужчины должны просто пачками лежать у ваших ног и засыпать вашу комнату букетами цветов.

— Должны, — грустно вздохнула она. — Только некогда. С этой мастерской я пашу, как шахтерская лошадь, — все время надо идеи, идеи, идеи… Глаза закроешь — цветные пятна, линии… Сюда приходишь просто ничего не видеть и не слышать. За эту квартиру рассчитаться, родичам в Денисовке высылаю, чтобы дом новый поставили, потом осталось только машину взять и дачу, это такой домик загородный, чтобы ездить отдыхать, где-нибудь рядом с речкой, и все, жизнь устроена, и детям что-то останется. Это же все ненадолго: еще пять-шесть лет — и волна абстрактного стиля пройдет, поп-арт все удавит… тогда гнездо и наполним. А пока — мне двадцать семь, и как женщина я чувствую себя словно горячая и хорошо смазанная паровая машина. — Она похлопала себя по бедру. — Слушайте, а давайте перейдем на «ты», а то, ей-богу, чувствуешь себя как перед телекамерой…

— А перед телекамерами сложнее, чем было перед художниками?

— Художник — человек, его видишь, чувствуешь, что он думает… а там неизвестно сколько глаз и что у них там у всех в головах, тоже не видно. Короче, предлагаю — за переход на «ты».

— То есть на брудершафт?

— Брудер… Это что, как в рейхе, что ли?

— Не в рейхе — давно, еще до рейха, до революции, в общем, студенческий обычай. Надо переплести руки локтями…

Нина придвинулась к нему на диване, и он действительно почувствовал жар ее бедра; она ловко переплела свою руку с бокалом с его локтем и, озорно улыбаясь и глядя ему в глаза, пригубила солнечную жидкость, как будто медленно поцеловала бокал.

Невидимый саксофон из музыкального центра выводил старый фокстрот «My resistance is low». «Обалдеть, — подумал Виктор. — Сцена как по нотам».

Он поставил бокал, встал и подал ей руку; Нина тоже поставила свой и вышла на середину гостиной. Фокс танцевала она легко, привычными движениями, хорошо чувствуя партнера; Виктор даже удивился.

— А говорила, на танцы бегать некогда, — сказал он, когда они вновь устроились на диване.

— Потом пришлось учиться. Промоушен все это называется. И речи пришлось самой заново учиться. Хорошо фрезеровщику — он дал полторы нормы, ему машина на перфокартах полторы нормы пробила, против машины никто слова не скажет. А здесь, чтобы пробиваться, — по-городскому говорить надо, академически правильно. Как Элизе Дулиттл, вот только осваивать пришлось без Хиггинса… Слушай, бери крабов, они полезные. У меня в холодильнике еще есть.

— Спасибо… И все-таки, Нина, интересно…

— Почему случайно и почему ты? Верно? — Она засмеялась.

— До чего с тобой легко. Ты читаешь мысли.

— Они у тебя на лице написаны… Ты никогда не замечал, насколько легче рассказать о себе, поделиться мыслями с совершенно незнакомым человеком?

— Замечал.

Еще бы не заметить! Столько народу в наше время ради этого лезут на форумы, в чаты, заводят аськи и прочие мессенджеры. Именно чтобы найти совершенно незнакомого человека, которому почему-то рассказывать проще, чем близким или друзьям: не надо думать, что и как сказать, не надо ждать какой-то реакции, просто взять и облегчить душу.

— А еще спрашиваешь. Ну и как это все будут называть в век кибернетики?

— Мы с тобой чатимся в привате.

— Чего-чего?

— Ну это молодежный жаргон такой. Чатиться — это от английского «чат», говорить, беседовать, а «в привате» — это отдельно от других, в уединении.

— «Мы с тобой беседуем в уединении»… Как красиво… — мечтательно произнесла Нина и слегка округлила глаза с длинными ресницами. — Совсем как в романах. Я совсем не против чатиться!

По радио зазвучала неторопливая блюзовая мелодия в ярких свинговых тонах. К своему удивлению, после длинного вступления Виктор узнал в ней обработку «Лили Марлен».

— О! Одна из моих любимых. Дамы приглашают кавалеров! — И Нина, вскочив, потянула Виктора за собой.

Дас ист фантастиш. Никогда не думал, что буду танцевать танго под «Лили Марлен», в стиле свинг, с советской ударницей креативного бизнеса.

— А что это за мелодия? Очень знакомо, кажется, в кино слышал.

— Не в кино. Одна из запрещенных в рейхе песен.

— А-а-а… Точно.

— Вроде «Катюши», про девушку, которая солдата ждет. «Даже из могилы, засыпанный землей, найду вернуться силы, чтоб встретиться с тобой. Призрачной тенью сквозь туман я вновь продолжу наш роман…» Хорошая песня. Жалостливая.

Я шизею в этом зоопарке… Хотя… Мы вообще тащились от всего подряд, не думая о тексте… Ra-Ra-Rasputin, Russia's greatest love machine… Чем «Лили Марлен» хуже? «Не плачь, девчонка, пройдут дожди…»

Они уже двигались в квикстепе под оркестрового Sandman'а — видимо, он сейчас был очень популярен. Хм, а приличные знакомства тут примерно по одному образцу… проводить, перекусить, поговорить, потанцевать, интересно, что будет дальше… Хотя, с другой стороны, если ей хочется потанцевать, не на танцплощадку же идти? Там небось одни старшеклассницы и пацаны перед армией.

— Ну вот, а второе — знаешь, я просто вдруг как-то почувствовала, что ты не такой, как все, — продолжила Нина опять уже на диване.

— Это… в каком смысле?

— Как тебе объяснить-то… Ну… Ну вот ущипни меня.

— Зачем?

— Так надо!.. Ай! Ну нельзя же так буквально! — воскликнула она, потирая бедро. — Ладно, проехали. Понимаешь, ты не такой по привычкам, как держишь себя… это незаметно, но я чувствую. Как тебе объяснить… ты какой-то внутри свободный. Наши сразу не решились бы ущипнуть, даже если знают, что без подвоха. Они знают, что два часа — это не знакомство! А ты или не знаешь — но тебе же не десять лет, — или тебе все равно.

— Верно. Я всегда выглядел белой вороной. Есть такой недостаток.

— Не увиливай. Если бы я не знала, то решила бы, что ты из НАУ. То есть не совсем из НАУ, а очень долго там жил. Я же часто их в Москве вижу. А говоришь и думаешь, как все наши.

— Откуда ты знаешь, как я думаю? Ах да… И почему из НАУ, а не из рейха или Японской империи? — И Виктор показал руками косые глаза. Нина засмеялась.

— Ты очень веселый, с тобой легко… Пошли, я покажу, как я тебя вижу.

Они вошли в кабинет. Виктор ожидал увидеть там что-то вроде творческой мастерской, но на большом двухтумбовом столе дремали только коленкоровые папки и рогатый телефон коричневой пластмассы; очевидно, здесь творилась прозаическая хозяйственная деятельность фирмы, а весь креатив оставался в мастерской; впрочем, за стеклами шкафов дремали толстые книги по искусству, художественные альбомы и каталоги. Нина включила массивную бронзовую настольную лампу, вынула мягкий карандаш из стаканчика настольного прибора из серого мрамора, достала чистый лист из одной из папок и, не воспользовавшись дубовым полумягким креслом с низкой спинкой в виде дуги, а присев на край стола, начала быстро рисовать. Шуршал грифель, и под этот тихий шорох на потолок забралась огромная тень Нины; казалось, вместе с тенью она полностью ушла в работу, изредка бросая на Виктора молниеносные взгляды.

— Примерно так, — сказала она, закончив, и протянула листок.

Виктор вздрогнул. На рисунке он стоял, опершись рукой на березу, двадцатилетний, с длинными волосами, баками и полоской юношеских усов, в клетчатой расстегнутой ковбойке, завязанной узлом на животе, в старых истертых джинсах с заклепками.

У него дома лежал такой снимок. Это было в стройотряде под Дубровкой. Даже пейзаж сзади, намеченный несколькими карандашными штрихами, был похож. Джинсы, кстати, не фирмовые, а вьетнамские, рабочие.

— Откуда… откуда у тебя такой талант? Потрясающе.

— Тебе нравится? Понимаешь, я не могу рисовать людей реалистично, как они есть, я рисую, как вижу, а это не всегда похоже на то, что видится всем… это еще одна причина. Вот ты — это он. Веришь?

— Конечно. Это я.

— А другие так не верят. Кроме художников. Ты не пишешь?

— Нет.

— Значит, просто другой. И не из рейха. В рейхе ковбойских штанов не носят, запрещено… так не причесываются и себя не держат.

«Так. Здесь я еще и в двадцатилетнего пацана превратился. Внутренне. А может, я просто всю жизнь им был и это просто здесь заметно? А что она еще вычислит? Надо что-то делать…»

Станция выдала очередной фокстрот, Виктор заметил, что она не дает даже перерывов на новости.

— Нина, ты гений и прелесть! Я в восторге! Пошли танцевать! — И он, подхватив ее за руку, увлек в гостиную и повел под музыку.

— Тебя так поразил мой рисунок, что ты пустился в пляс?

— Не то слово! Такие неожиданные и точные метафоры! Такое глубокое проникновение в характер и умение так необычно, двумя-тремя штрихами… иносказаниями… в общем… — И он вдруг порывисто поцеловал ее в округлые, соблазнительные губы.

— О! — воскликнула Нина.

— Прости, я просто не знаю, как выразить…

— Да ладно, — примирительно сказала она, чуть загораясь румянцем. — Еще никто от меня так оригинально не терял голову. Но раз уж ты ее потерял…

Она слегка склонила голову набок и, чуть приоткрыв рот, медленно приблизила свои губы к его губам; дыхание ее становилось все более глубоким и частым, она постепенно разгоралась, сознательно оттягивая момент слияния в поцелуе, дразня себя, свою плоть близким присутствием мужчины; она выпивала его, как бокал вина, вначале взвинчивая и заряжая себя легкими прикосновениями своих уст. Ее движения постепенно становились все более непроизвольными, дыхание перемежалось легкими стонами, ее руки уже не контролировались разумом, но где-то в глубине, какими-то невероятными усилиями, она удерживала себя, как свернутую патефонную пружину, и, казалось, сами эти усилия, сама эта воля доводит ее до высшей точки накала. И вдруг пружина вырвалась — и в комнату словно влетела молния, сузив стены в бесконечно малую точку, внутри которой не было ничего, кроме них самих.

Кого она целовала? Его? Или того парня в джинсах под Дубровкой, которого в нем увидела? А может, Нине просто нужен был тот, который может оценить ее талант, и не только художницы? Виктор понял, что вряд ли это он когда-нибудь точно узнает.

Она отпрянула от него легко, неожиданно, порывисто; ее глаза озорно сияли, краска на губах размазалась, она пыталась перевести дух, и меховая оторочка декольте так и ходила от глубокого дыхания.

— Ну как? — кокетливым голосом спросила.

— Ты — шедевр…

— Тогда допиваем бокалы и продолжим свободно терять голову.

Нина щелкнула выключателем радиолы и отвезла столик на кухню, где хлопнула дверца электрохолодильного шкафа. Через пару секунд она уже показалась со стороны двери в спальню, освещенную люстрой с ностальгическим красным шелковым абажуром с бахромой. Размазанная помада была уже стерта с ее лица, горящего здоровьем и восторгом.

— Ну чего же ты стоишь? Выключай свет, и идем разлагаться.

В комнате стояла тишина. Даже ночной шум улицы не доносился через сдвоенные окна — то ли остекление было таким мощным, то ли снаружи все вымерло. Холодильник на кухне не тарахтел — видимо, автоматика его выключала. Виктор лежал на спине с закрытыми глазами, и в голову его лезли разные мысли.

Первое. Не относится ли Нина к агентессам Ковальчука по профилю случайного знакомства? Хотя… это слишком уж сложно получается. Это надо еще сделать из нее талантливую художницу, внедрить заранее в местную богему (никто вчера не удивился ее награждению), какой глобальный заговор в духе Яна Флеминга… Случайное знакомство организовать проще. Да и не похоже, чтобы для нее все это было работой. Игра, развлечение, а больше всего — вдохновение.

Второе: не потерялся ли дерринджер? Нет, вроде затылком чувствуется. Виктор вчера, улучив момент, когда Нина выскакивала из комнаты, переложил его из кармана в обширное портмоне и засунул под подушку.

Третье. Его так и не озарило насчет «Аттилы». Впрочем… может, он тут валяется, а где-то там в подсознании обрабатывается вводимая информация, и в какой-то момент — бах! — пошел принтер листочки печатать. Главное — терпение… у Юлиана Семенова, что ли, это было? С такой жизнью одни детективы в голову лезут…

Он повернулся на бок и приоткрыл один глаз. Комната была озарена бродвейским светом иллюминации на Сталинском проспекте и в сквере Советском. Нина стояла у одного из высоких окон комнаты, опершись обеими руками на широкий подоконник, слегка согнув левую ногу в колене, и смотрела на улицу, подставляя свою свободно дышащую, не прикрытую ничем фигуру скудным лучам электрических ламп и газосветной рекламы; казалось, будто она позирует для какой-то неведомой картины.

— Проснулся? — Она повернула к нему голову, на лице, черты которого не сумел исказить косо падающий свет, играла задумчивая улыбка. — Спи еще. Я приду. Просто тишина такая…

— Ты там как на картине.

— Может быть… Но у нас такую открыто не выставят. Античные можно, современные почему-то нет…

— Со временем разрешат.

— Может… У тебя под подушкой дамский револьвер.

— Это пугач. От собак. С холостыми.

— Ничего особенного, некоторым осодмильцам дают оружие… Тебе поручали оперативную работу? Можешь не говорить. Тут прошлую неделю на Петровской бандита взяли, он в Рыбинске инкассатора ограбил. Ваши не участвовали?

— Понятия не имею. Знаешь, где я участвовал? Это когда за линией стрельба была и вертолеты летали.

Нина заливисто расхохоталась:

— Ну даешь! Туда осодмильцев на пушечный выстрел не пускали. Слышал — там же ночью немцы с невидимого самолета десант высадили, и они на военный завод прорывались, взорвать хотели.

— С невидимого самолета?

— Ну да, из пластмассы, которая радиоволны не отражает. Про мины в пластмассовом корпусе слышал? А это самолет. Так вот, говорят, они на нем и удрать хотели, но его сбили, а потом в тот же день все разобрали по деталям и в Москву изучать увезли. Неужели тебе не говорили?

— Ну мало ли что говорят…

— Все равно с пугачом не навоюешь. Был бы у тебя автомат…

— С автоматом, значит, нравлюсь, а с пистолетом не нравлюсь?

— С ним ты прямо как из штатовского боевика про двадцатые. Я в Москве на закрытых показах для деятелей искусств видела. Ну ты сам посмотри, похоже — как будто это небоскреб, а там старый Чикаго.

Виктор поднялся, подошел к окну и стал рядом, опустив правую руку на изгиб талии Нины; ее тело упруго подалось легкому нажиму его пальцев.

— Похоже… А такому искусству ты тоже по боевикам выучилась или Камасутру читала?

Его вопрос вновь рассмешил Нину.

— Ну разве этому по книжкам научишься? Просто делаешь так, чтобы обоим было хорошо, и не думаешь… Тоже спросил — «нравлюсь, не нравлюсь»… Хорошо, я на вечер блузку не надела, а то как тебя увидела, так пуговицы сразу бы посыпались. Запалил девушку сразу с четырех сторон…

Она слегка изменила позу, почесав лодыжкой лодыжку.

— Воскресенье уже… Сегодня ты уйдешь, и никто не знает, повторится наша встреча или нет.

— Почему так считаешь?

— А то нет? Так природой заведено. Мужику каждый раз интересна новая, он по природе своей должен как можно больше новых женщин узнать, чтобы род продолжался. А женщина среди вас всегда одного своего ищет. Я своего пока не нашла. Могу тебя удержать. — Она сверкнула из-под ресниц роковым взглядом. — Но не буду. Летай. Ты мне свободный люб.

— Так и выпустишь?

— А что? С иными трудно, они сразу привязываются… И что потом делать? Сердцу ведь не прикажешь… а они потом мучаются… Зачем?.. А ты как-то сразу понял, почувствовал, что это не всерьез, что это кровь играет… и так легко с тобой, словно тоже летаешь… Э-эх…

И она, медленно прогнувшись, опустилась грудью на подоконник; на спине, словно крылья, проступили лопатки. Виктор быстро перехватил ее правую руку и завел за спину.

— Э, ты чего? Ай, щекотно! Ну ты бесстыдник… — последние слова Нина произнесла каким-то восхищенным полушепотом.

Вернувшись в Бежицу, Виктор первым делом заглянул в универмаг. Полученная при расчете сумма внушала достаточно оптимизма, чтобы взять еще одну смену белья и вторую белую рубашку; молоденькая веснушчатая продавщица усиленно предлагала капроновую («На них сейчас такой ажиотажный спрос, что иногда даже по заявкам завозим!»), но он взял чистольняную. Он спросил у той же продавщицы, где в Бежице можно купить цветы; цветочный отдел оказался на первом этаже, но там имелись только растения в горшках, причем в большом изобилии среди них были столетники, лимоны и фикусы.

Затем он прошелся по продмагам, взял крупы, вермишели, картошки, несколько суповых брикетов — предвестников баночек быстрого приготовления, мясные кубики для бульона, свежего хлеба и прочего, а заодно и еще одну кастрюлю и принес это все в общежитие. В комнате, где он еще так и не ночевал, веяло покоем и уютом. Виктор врубил приемник с жучком и принялся готовить суп; на это ушло около часа, но зато вышло нормальное домашнее блюдо, наполнившее его жилье аппетитным ароматом. Он не помнил, когда готовил себе пищу с таким удовольствием. Пообедав — по времени это был скорее полдник, — он побрился под веселые звуки «Roll on, the Mississippi, roll on» в исполнении Ленинградского диксиленда, навевавшие беззаботность и свежесть, и продезинфицировал подбородок тройным одеколоном. Выключив приемник и замочив цветное белье в полоскательнице, он отправился на улицу.

Низкие солнечные лучи красили снег нежным розоватым светом. Виктор зашел в кондитерский возле почты, выбрал там красивую коробку конфет с репродукцией картины Васнецова на глянцевой картонной крышке и там же сел на трамвай к Стадиону.

К первым проходным Виктор успел даже намного раньше времени. Перед входом, разумеется, висел радиорупор; в этот момент почему-то передавали новости. Вчера послу рейха в Москве была вручена нота протеста в связи с очередным нарушением территориальных вод СССР дизельной подводной лодкой кригсмарине. Япония произвела воздушный ядерный взрыв на полигоне в районе соленого озера Лоб-Нор. По заявлению министра иностранных дел Громыко, испытания ядерного оружия вблизи границ СССР являются очередной провокацией японского милитаризма, направленной на нагнетание международной напряженности. В Конгрессе НАУ рассматривается законопроект о внесении изменений в Конституцию, дающий возможность установления в стране конституционной монархии. В советской прессе продолжается открытое обсуждение вопроса об изменении воинских званий «лейтенант, младший и старший лейтенант» на «поручик, подпоручик и надпоручик».

Виктор ожидал, что будущие полдня уйдут на беготню по всей территории от одного корпуса к другому с разными подписями, как это было еще тогда, когда их группу оформляли здесь на практике на временную работу. Кстати, он вспомнил, что в этой реальности ему не выдали военного билета, хотя, с другой стороны, при оформлении в институт этого документа никто не спрашивал. Однако, вновь к удивлению Виктора, по предъявлении паспорта в круглосуточном окне на проходной ему сразу выдали постоянный пропуск и указали маршрут. Была наклеена даже фотокарточка — та же, что и в паспорте. Надо полагать, ее переслали из базы данных по фототелеграфу. Снаружи заревел гудок — зычный, многотрубный, призывный, еще предварительный, собиравший на работу людей с заводской округи; звуки его расходились далеко за пределы Бежицы, зависали над окрестным лесом, пролетали над поймой и замерзшим полотном реки и, отражаясь от противоположного берега, возвращались, стучась в окна окраинных домов. Сквозь проходные, как из медленно открываемого крана, заструился народ.

Территория за первыми проходными мало отличалась от той, которую он помнил, тем более что здесь располагались старые цеха, и ему тут же пришло в голову, что здесь надо быть осторожнее на путях. Тут же через проезд неподалеку от него, пыхтя и наполняя воздух тяжело оседавшими к земле дымом и паром, торопливо проследовал маневровый паровоз серии «О», видимо работавший еще с царских времен, толкая перед собой три двухосные платформы, груженные колесными парами. По всей территории виднелись саженцы деревьев, привязанные к колышкам. Надо полагать, идея завода-сада в этой реальности пришла в голову кому-то еще до Филюкова. На других путях ему встретилась сплотка с тремя новыми тепловозами в коричневой грунтовке, направляемыми под окраску. Это были не те машины, что он собирал здесь когда-то; теперь они были непривычно короткие, на четырех больших электровозных колесах с округлыми вырезами в дисках, массивным литьем тележечных рам и угловатыми капотами и несколько грубоваты, но, судя по номерам на заводских табличках, которые Виктор не поленился из любопытства прочесть, они начали выпускаться здесь где-то с конца сороковых, в то время как первые из тех, что застал в своей реальности Виктор, должны были появиться здесь лишь летом этого года. Четвертым в сплотке был промышленный электровоз на тех же тележках.

Вместе с тем завод еще продолжал выпускать паровозы — идя дальше, Виктор наткнулся на новенькую мощную машину с надписью «Пятилетка». Это было нечто: огромная, больше тридцати метров с тендером, система маллет с восемью ведущими осями, по четыре на каждую из двух паровых машин; тележка, завершенная бегунковой осью, выступала впереди длинного, как межконтинентальная ракета, котла и была увенчана зеркальной звездой мощного прожектора над рассекающим пространство красным щитом метельника. Мостик над прожектором позволял осматривать котел, частично прикрытый сверху обтекаемым кожухом, что дополняло ощущение силы и стремительности; словно символ удачи, кожух украшала красная звезда у самой вершины. Это была машина будущего, которое в реальности Виктора так и не наступило; он подумал, что надо будет обязательно протолкнуть идею одну из них потом сохранить и поставить перед заводом в знак славы людей, создавших это техническое чудо.

Под филиал была выделена одна из комнат в небольшом двухэтажном инженерном корпусе во дворе; на дверях вместо таблички еще была бумажка из клетчатой тетради, прилепленная скотчем, которому Виктор уже перестал удивляться. В комнате стояла пара столов, за одним из которых сидела дама лет сорока. Обратив внимание на кульман, телефон и арифмометр, Виктор машинально поискал глазами непременную трансляционную точку — без нее любое помещение здесь уже представлялось ему нежилым и осиротевшим, — все было в порядке: возле дверей висел большой круглый динамик в черном карболитовом футляре, с длинным шнуром в вискозной оплетке, причем регулятор громкости здесь почему-то оказался в радиорозетке.

— Здравствуйте. Это филиал института подвижного состава? — спросил он, входя.

— Здравствуйте. Вы Еремин будете?

— Да.

— Наталья Николаевна Дынцева, главбух. Геннадий Николаевич сейчас подойдет. Геннадий Николаевич Осмолов — это директор. Нас только что создали, так что сегодня у вас рабочего места еще нет, но это временно. Лишь бы войны не было. Вот одежду можно на вешалочку.

Виктор разделся и повесил пальто и шапку на стоящую возле двери красную деревянную вешалку. Дверь раскрылась, и в комнату, чуть запыхавшись, быстро вошел молодой человек еще комсомольского возраста, раскрасневшийся, со слегка взъерошенным чубом.

— Здравствуйте, Наталья Николаевна… Виктор Сергеевич? Здравствуйте. Осмолов Геннадий Николаевич, меня только что назначили, так что не волнуйтесь, я тоже в новом качестве осваиваюсь. Проходите сюда, садитесь. — И он подвел Виктора к стулу возле своего стола. — Ну что, вам, наверное, уже все рассказали? Стол и кульман дадим. Наталья Николаевна, мне Каргаполов из Коломны не звонил? Ну хорошо. Насчет вас мы полностью в курсе. Комната нормальная? Отлично. Филиал буквально вчера организовали, исследовательская база будет, мощности опытного производства будут. Плюс тесное взаимодействие с заводом, на четырнадцатом проекте ведомственности и местничества на дух не допустят. Номерные проекты — это модель реконструкции плановой системы народного хозяйства, переход от финансирования по организациям к финансированию целевых программ. Статью Косыгина читали? Штурмуем космос, укротили атом, теперь революционно меняем градостроительство и транспорт — все благодаря этой модели, и ее мы должны освоить раньше, чем Японская империя. Вы ведь, кстати, знакомы со счетной и моделирующей техникой? Это пригодится. Кстати, на направлении физического и математического моделирования будем специализировать бежицкий машиностроительный вуз. Вот, ознакомьтесь. — И он протянул Виктору переплетенный документ на отэренных листах, в котором Виктор без труда узнал свою отредактированную и дополненную кучей таблиц и графиков записку.

— Спасибо. В вузе меня уже устно немного ознакомили с этим.

— Теперь о деле. Вы, насколько меня поставили в курс дела, там, помимо экспериментальной научной работы, занимались перспективным проектированием и прогнозированием развития подотрасли на будущие полвека. Поскольку экспериментальной базы у филиала пока нет, то у вас сейчас будет такая задача… Конструкторские проработки новых машин до настоящего времени во многом велись методом тыка, использованием прошлого опыта, заимствования чужого, часто не совсем оправданно. Каждый конструкторский коллектив, каждое предприятие старалось родить свое, развели много дублирования, наплодили много опытных образцов, и с каждым трудности по доводке. Так дальше делать нельзя. Вам задание: изучить положение в отрасли и полученные результаты испытаний, — тут он кивнул на сложенную в углу пачку папок и отчетов в картонных переплетах, — определить, какие, на ваш взгляд, решения можно взять за базу для максимальной унификации машин нового ряда, какие направления работы окажутся ключевыми для развития отрасли, а где овчинка выделки не стоит. Основные соображения представите к завтрашнему утру. Чего-то не хватает — есть заводская и институтская библиотеки, заходите к кому угодно, спрашивайте у кого угодно, надо — запросим по заводскому электрофототелеграфу данные. Особо обратите внимание на развитие скоростных поездов. Вопросы есть?

— Машинку можно найти пишущую? — Виктор уже не сомневался, что при такой энергии руководителя у него со временем будет не только стол и кульман, но и персональный компьютер.

— Пишите пока начерно, мы найдем, где перепечатать. Надо с утра, потому что завтра вечером с этими соображениями вместе едем в Москву.

Смена закончилась. Заводская «овечка» вытолкнула очередную «Пятилетку» на Орджоникидзеград — оттуда эти машины со сборным составом раскидают по дорогам страны. Маневровые тепловозы вытолкнули с покраски — теперь они блестели черным лаком, как номенклатурные членовозы. Еще один неокрашенный вытолкнули из гудящего, задымленного, наполненного вспышками электросварки тепловозного цеха. Шумные ручьи рабочих текли через проходную. Усталые лица и улыбки, шутки, задорные глаза. «Ну что, Миш, сейчас бы в люлю? Не боись, пацан, через пару недель притрешься, как к гнезду, со смены еще по девкам побежишь!» — это какому-то вчерашнему пэтэушнику или фабзайцу, или как у них сейчас здесь… Что-то замученным никто не выглядит. «Товарищ инженер, позвольте в стороночку, а то нам сегодня еще детей да курей кормить», — это уже ему, розовощекая молодуха в платке, тянет за собой стайку подруг — прямо хоть сейчас на рекламный плакат какой-нибудь продуктовой фирмы. В раннем детстве Виктора доля худощавых людей как-то побольше была, а это уж прямо какая-то середина семидесятых. Или сцена из художественного фильма с лакировкой действительности. Вот что значит не было войны и разрухи.

К проходным подкатывали какие-то американистого вида автобусы — белые, с гофрированными бортами и красной полосой вдоль окон и табличками с названиями пригородных поселков — вот куда, видать, девчата торопились. Людей развозили по домам. Те, кто на трамвай, видимо, намылились через третьи проходные… ну ладно, нам-то все равно пешком. А что у нас с музыкой из репродуктора? Ого, «Сормовская лирическая»! Виктор обрадовался песне, как старой знакомой. Словно прилетела она из его детства, из его времени, пусть не так хорошо устроенного, чем это, но его, родного времени; пусть из менее устроенной страны, истрепанной войной, утомленной гонкой вооружений, но его родной. Пусть в нашей стране не было стольких красивых на улицах и проспектах в это время, пусть до девяностых не было мобильников, но зато были школьные и институтские друзья, была первая любовь, были мать с отцом и где-то там, в неизвестном пространстве-времени, его семья, дети — сын и дочка… Вернется ли он к ним когда-нибудь? Воспоминания вдруг нахлынули на него, накрыли с головой, как волна в разгулявшемся море; словно по морскому дну, машинально брел он в сторону своего нового временного жилья по улице, каждый метр которой его ноги помнили с малолетства.

На Комсомольской, возле старого доходного дома, Виктор неожиданно столкнулся с Вэллой; при виде него она просто засияла от радости.

— Добрый вечер, Виктор Сергеевич! Поздравляю вас! Хорошо, что… ну, это…

— Хорошо, что я не шпион.

— Да… Очень глупо все получилось, извините.

— Нормально, проехали. Я тебе не поломал личную жизнь?

— Нет, нисколько. Да, вам надо обязательно помириться с Зинаидой Семеновной… мне кажется, что вы ей нравитесь.

— Почему ты считаешь, что мы поссорились?

— Я ее на днях видела, случайно, возле больницы. Понимаете, она шла, и такая… такое лицо у нее было… вам обязательно надо с ней поговорить.

— Мы уже помирились. Все нормально, не волнуйся.

— Да? Знаете, наверное, это по-детски наивно, но я всегда, как себя помню, считала, что в мире должна существовать справедливость, и люди должны быть счастливы, и никогда, никогда, — она повторила это слово два раза, — не быть одиноки. И если два человека испытывают друг к другу симпатию, то это все равно как цветок; вот у нас в городе теперь стали сажать розы, и это, возникшее между ними, — как роза, ее надо беречь, укрывать на зиму и от ветра, поливать в жару, и, если быть неосторожными, можно уколоться и поломать, но зато какие прекрасные цветы будут на них по весне!.. Простите, я, наверное, опять глупости говорю…

— Ничуть. Вэлла, ты просто поэтесса.

— Ничего, это просто так, в голову пришло… Пусть ваши розы живут и пусть будут усыпаны благоуханными цветами… А мне пора, я побежала, мне так много еще надо успеть. Всего вам доброго! Берегите розы, берегите!..

— Спасибо! Тебе всего доброго! Удачи!

Виктор помахал ей рукой. Вэлла ответила, и вскоре ее фигурка затерялась во встречной толпе.

Он пошел по Комсомольской в сторону институтского общежития; через пару сотен метров в его голову полезли всякие прозаические бытовые мысли. Надо было заскочить в универмаг и обзавестись дешевым будильником с чашечкой наверху, а заодно купить хозяйственного мыла и порошка; не зря же он белье замачивал.

В общежитии он кинул на журнальный столик папку с черновиками своей записки, разделся и принялся за стирку. Радиоточка передавала инсценировки по рассказам Чехова, читал, судя по голосу, Ильинский — один из любимых актеров Виктора. Интересно, показывают ли здесь по телевидению старые немые фильмы с его участием? Ведь это был настоящий русский Чарли Чаплин…

А где тут рубашку сушиться повесить и прочее? Наверное, во дворе, там столбы стоят. Значит, надо было еще обзавестись веревками и прищепками, копеечная вещь, а вот поди ж ты, не учел. Дома-то на балконе веревки, да и складная сушилка в наличии, а тут нет. Все мудро продумали, кресло поставили, а вот сушилку — увы. А можно было из планок сделать и во встроенный шкаф убирать… Впрочем, после небольших поисков Виктор обнаружил в кухонной нише выдвигающуюся вешалку для полотенец и тряпок, а в шкафу одни из плечиков оказались отпрессованными из отходов бронестекла и, стало быть, вполне подходили, чтобы на них повесить мокрую рубашку. Затем он развязал папку и сел за свои записки, чтобы успеть набросать еще кое-какие появившиеся мысли и соображения, но работа не шла; Ильинский вновь пробудил у него ностальгию.

…Получается, что за две недели он так и не вспомнил о семье. Письма, конечно, отсюда не напишешь и не позвонишь, но все-таки как-то это… Не по-человечески это, нехорошо, так вот взять и забыть. Ну первое время надо было думать, как тут выжить, а потом? Потом… потом этот мир просто взялся играть на его слабостях. Думаешь, где найти заработок? А здесь вот просто нарасхват, интересная работа по специальности, перспективы роста, возможность самореализации — только твори. Не хватает на ипотеку, растут цены на жилье, плата за коммуналку, как на дрожжах, за эту хрущевскую панельную хибару, ТСЖ это склочное неизвестно кто придумал? Какие проблемы, пожалуйста, тут сталинки на горизонте, с высоким потолком, процент посильный… сколько ловил себя на том, что думаешь, в каком районе лучше взять и какую мебель поставить. Одиночество? Какое тут одиночество, тут — то работа, то дружеская компания, а там и знойные красавицы наперебой тащат в постель, предложение, от которого невозможно отказаться… Бабник, бабник, бабник!.. Эгоист и мелкий собственник. Плывешь по течению в ритме четыре четверти.

В дверь опять постучали. Виктор решил, что это вновь Зоя Осиповна, но это совершенно неожиданно оказался Никодимов, который сообщил, что его, Виктора, сегодняшнее дежурство в Осодмиле перенесено, потому что его (Никодимова) предупредили, что он (Виктор) будет занят важной работой перед командировкой. Виктор хотел предложить Никодимову чаю, благо зеленый эмалированный чайник как раз вскипел; но тот отказался, сославшись на то, что еще должен найти на сегодня замену.

Нежданный визит повернул течение мыслей Виктора совсем в другую сторону. Оказывается, тут ради него люди бегают, за него другой человек по морозу сегодня ходить будет с повязкой, чтобы только он смог еще выдать что-то для всех них ценное. А он тут углубляется в самоанализ и, как пришел с работы, ничего еще не написал. Разве это тоже не эгоизм?

Да и то, в самом деле: а ну как он вообще отсюда не выберется? Или выберется, а окажется, что в семье как был, так и есть он, его копия… или даже он сам здесь — копия. Как тогда?

Хорошая фраза в «Унесенных ветром»: «Я подумаю об этом завтра». Ничего еще не известно.

«Берегите розы, берегите…»

Он включил приемник, подкрутил ручку настройки; волна, на которую наткнулся, передавала хиты Аниты О'Дэй с оркестром Джина Крупа; голос певицы чем-то напоминал саксофон. Ну пусть так и будет. Он присел за столик, пододвинул к себе последний лист записки и открутил колпачок новой, выданной сегодня на работе темно-синей авторучки со стальным закрытым пером. Стало быть, высокоскоростное движение дальше будет в основном развиваться на электрической тяге…

— Да, многое у вас несколько неожиданно.

Осмолов быстро перелистывал записку Виктора. Интересно, он так быстро читает? Скорочтением у нас стали увлекаться где-то к семидесятым.

— Странно, что при таком прогрессе турбин в авиации и судостроении вы отводите им такую скромную, или, как вы пишете, нишевую роль на железнодорожном транспорте. Посмотрите, не только наши, но и зарубежные исследователи, особенно американские, в один голос пишут — у поршневых машин нет будущего, они достигли предела. Их заменят или турбины, или новые двигатели, например роторные. А вы предлагаете игнорировать авторитетных ученых, мнение лидирующих фирм и начать дорогостоящие работы по форсированию четырехтактных дизелей. Получается, что во всем мире ничего не понимают?

— Извините…

— За что извиняться? Вы абсолютно правильно сделали, что написали то, что думали! То, что говорят все, это любой… любой студент напишет. Просто не укладывается в голове.

— Так там я пояснил, что…

— Да. Но неужели действительно из-за этого? Из-за того, что при ведении поезда надо все время менять мощность двигателя, и турбина с ее моментом инерции не будет поспевать и вообще плохо работает на малой мощности? А как же положительные результаты «Дженерал электрик»?

— Ну вот Лебедянский сейчас доделывает турбовоз, это можно проверить. Да и как раз заполнит временно мощностный ряд до четырех тысяч сил, пока Коломна новый дизель для лодок не доведет, что у них в проекте. Или Харьков не начнет свой такой делать.

— Виктор Сергеевич… откуда вы это знаете? Про Коломну?

— Оттуда же. Это не для разговора здесь.

За окном свистнул маневровый паровоз и прогрохотал по рельсам с чем-то таким, от чего здание слегка задрожало, — то ли с очередным суперпаровозом, то ли с многоосной платформой, груженной литьем для нового турбоагрегата.

— Н-да… Тут еще ушат холодной воды на электронную коммутацию. Опять-таки: механическую коммутацию в тяговых двигателях сейчас только ленивый не хоронит, нашествие бесколлекторных двигателей пророчат с сегодня на завтра, а вы пишете, что на ионных вентилях это сделать невозможно, только на полупроводниковых, четырехслойных, с тиратронной характеристикой.

— На тиристорах.

— Вы видели эти самые тиристоры?

— Видел.

— Опытные в «Дженерал электрик»?

— Отечественные. — Виктор чуть не добавил «серийные», но подумал, что это уже слишком.

— Вы считаете, что ими можно коммутировать токи в силовых цепях электровоза?

— На создание и налаживание промышленного производства уйдет где-то до пятнадцати лет.

— Плюс применение, как вы пишете, интегральных схем, чтобы система управления могла модулировать фазные токи, питать двигатели синусоидой. Это вы требуете фактически создать под электронную коммутацию в СССР целую новую отрасль?

— Именно так, новую промышленность. От которой польза будет не только железным дорогам, но и энергетике, и целой куче отраслей.

— А пока мы будем строить новую промышленность, заграница уйдет вперед, так?

— Наоборот. До начала семидесятых за рубежом по этому направлению ничего для широкого применения не создадут. Зато Союз, вырвавшись вперед по тиристорам и микросхемам, обеспечит рывок в семидесятые, восьмидесятые и девяностые.

Осмолов немного промолчал, а затем вдруг спросил Виктора:

— Вы в шашки не играете?

— Давно не играл. А что?

— Здорово получается. Как будто страну в дамки проводите. Ладно, отвлеклись. По-вашему, получается, для развития железных дорог в будущем надо развивать кучу смежных отраслей… вот, например, тоже — сварка трением алюминиевых профилей, раскройка металла оптическими квантовыми генераторами, создание станков с числовым программным управлением… это не совсем железные дороги-то.

— Именно так. Этот транспорт будет зависеть от прогресса смежников. В паровозную эпоху можно было только паровозостроение само в себе развивать, а чем дальше, чем больше мы будем зависеть от тех, кто делает изоляцию для двигателей, электронику, резину… в общем, понятно. И от нашей исследовательской базы.

— Вот это самое главное! — Осмолов встал, машинально похлопал себя по карманам, видимо ища папиросы, потом махнул рукой; наверно, тут куча народу отучалась курить. — Теперь вам надо и в Москве так же связно это все объяснять. Все это отлично ложится в концепцию товарища Косыгина по реконструкции системы управления народным хозяйством. Нельзя дальше делить экономику на епархии, на «наше ведомство» и «не наше ведомство», каждая из отраслей друг дружку развивает! Я, кстати, прикинул эффект от унификации по той части записки, которую вы вчера набросали, вот… — Он порылся в листках на столе. — У нас получаются дополнительные мощности целого завода! Целый завод выгадываем без капвложений и строительства. И этот завод вы построили.

— Ну не совсем я… Это труд очень многих людей.

Тут из банка вернулась Наталья Николаевна с командировочным авансом, и Осмолов отправил Виктора со своим паспортом на станцию выкупать бронированные билеты.

…Путь от первых проходных через парк до выхода у клуба ОСААФ не отнял много времени. Памятник Пушкину стоял не на главной аллее, а на белой кирпичной пирамиде где-то у входа со стороны вечерней школы, где стояли синие деревянные ворота в виде арок и виднелась занесенная снегом спортплощадка с бревнами, турниками и кольцами. Фонарей на аллеях что-то не особо наблюдалось, так что ночью тут или влюбленные, или Осодмил. Вокруг некоторых деревьев виднелись оригинальные деревянные скамеечки, кольцом охватывающие ствол: тоже что-то из воспоминаний детства. На месте нынешней детской площадки за деревянным палисадником дремала парашютная вышка с вылинявшими плакатами «Будь готов к обороне страны!» и «Бога нет». Несколько ближе к выходной калитке в заборе со стороны фабрики-кухни виднелись сооружения старой детской площадки — видно, ее только начали строить, но пару каруселек уже поставили, как и цепные качели, а еще там были совершенно не отмеченные в детской памяти Виктора гигантские шаги с большим деревянным столбом. Через это все тянулась кривая тропка в снегу.

Клуба на углу у переезда Виктор не узнал: ни дать ни взять купеческий особняк; потом вспомнил, что здание это перестраивали после войны. Старый облик ему понравился больше, тем более что домик недавно подремонтировали и покрасили. У переезда он пропустил мимо себя грузовичок, напоминавший «Колхиду», но размером поменьше, примерно с чешскую «Avia», и перешел через рельсы на сторону вокзала.

Когда Виктор уже шагал по чисто выметенной и посыпанной песочком от гололеда платформе, он почувствовал некоторый мандраж. Опять та же дверь, опять кассы. Интересно, а если его сейчас обратно перебросит? Ладно, паспорт восстановим, лишь бы опять не в другое время…

Внутри вокзала все оказалось совершенно так же, как и в первое утро появления его в этом альтернативном мире. Чудес не было. Отстояв спокойную очередь из трех человек, Виктор выкупил билеты, с интересом наблюдая, как девушка созванивается по телефону со станцией, затем вытаскивает узкие твердые картонки и пробивает в них компостером узор мелких отверстий, складывающийся в цифры; эта простая и когда-то знакомая процедура выглядела теперь таким загадочным ритуалом, что можно было заглядеться. Девушка в конце концов смутилась и спросила у Виктора:

— Товарищ, вы, наверное, что-то спросить хотели?

— А… да. Вы случайно раньше не в артели «Прогресс» работали?

— Нет, вы обознались. Вот ваши билеты. Одиннадцатое и тринадцатое, нижние.

— Спасибо… Так я же просил в одном купе.

— Они и есть в одном купе.

«Видимо, я что-то забыл…»

Виктор оглянулся назад — за ним очереди не было, видимо, народу в те времена ездило немного. Он отошел от кассы в сторону окна и начал рассовывать билеты и сдачу по карманам.

И тут возле его уха что-то жжикнуло и с треском ударилось в деревянный переплет окошка кассы; одновременно сзади раздался даже не звон, а скорее какой-то хруст, и что-то обсыпало рукав пальто. Виктор машинально оглянулся; сбоку, в стеклах окон двойной рамы, на одной линии зияли два аккуратных пулевых отверстия с расходящимися лучами.

Любой, даже самый захудалый, герой фильма или фантастического романа, равно как и нефантастического, в этих случаях бросается на пол. Виктор же повел себя совершенно пофигистски — быстро прошел в простенок и только там начал соображать, что происходит. Не готов он был здесь психологически к столь банальным и пошлым вещам, как покушение с помощью пистолета с глушителем, — а именно это картина происшествия ему и напомнила. Во-первых, после нападения на лабораторию 6б он ждал каких-то экзотических посягательств, и вообще — что его пытаются похитить, а не убрать. Убрать его за эту пару дней сто раз можно было. Во-вторых, а почему в этой чертовой кассе, а не на улице, в парке, в темном переулке? Как жертву нападения неизвестных?.. В-третьих — у спецслужб масса возможностей все сделать чистенько, контактные яды, например. Намазали ручку двери в общаге — и все, тихо скончался от сердечной недостаточности. А тут прямо как в нашем сериале про криминал, или про дележку собственности, или про любовь. У нас вообще почти все сериалы — бабло, мочилово и постель, а между всем этим какой-нибудь дурак с пестиком бегает.

С другой стороны, на улице его еще найти надо, а на вокзал он несколько раз заходил, значит, его можно здесь ждать. И это тоже логично.

«Ну и что дальше будем делать?» — спросил себя Виктор, полез во внутренний карман пальто и нащупал там дерринджер. Впрочем, толку от этого девайса здесь было никакого — и патроны холостые, и, если ворвутся через дверь от платформы, даже и с боевыми уложат. Огнестрельное оружие хорошо, когда оно в руках профессионала, имеющего навыки ведения боя, и при постоянной тренировке. Да и через окно снайпер уложит хоть с пистолетом, хоть без.

Стекла больше не бились. На лакированной раме белела свежая отметина с полуотколовшейся щепкой. Мимо Виктора, между колоннами, по залу в сторону выхода на Вокзальную промчалась женщина в железнодорожной форме с погонами — молодая, статная, рыжая и круглолицая. С улицы донеслись приглушенные вопли:

— Стой! Стой, бандит! Я тебя узнала! Держите его!

Спустя еще пару минут женщина появилась снова, запыхавшаяся и встрепанная. Тугая грудь ее, словно пара вагонных буферов, гордо выпирала из-под темной форменной шинели и пружинно покачивалась в такт шагам; голливудские дивы с силиконом могли удавиться от зависти.

— Вы видели? — возмущенно выпалила она Виктору, переводя дух. — Вы видели?

— Кого?

— А вот… — Она что-то подняла с полу и подошла поближе. — Видали, что творят, бандиты?

На ее ладони лежала девятимиллиметровая пуля от «макарова».

— Представляете, из рогаток ворон бьют! Во шпана выросла! А эту гадость за Десной на стрельбище выкапывают. Стекло, стекло разбили — перед самой кассой, на виду, во бандиты-то, анархисты! Детприемник по ним плачет! Вот вы, образованный человек, что вы скажете?

— Да, положение с трудными подростками тревожит… Слушайте, а у вас на дороге нет энтузиастов, которые хотели бы кружок железнодорожного моделирования организовать? Не всех, но хоть кого-то бы с улицы к полезному делу увели.

— Есть! Есть у нас двое товарищей, и помещение им недавно дали в Доме пионеров, это тут, у Профинтерна, знаете? Ребят уже несколько у них занимается, но ведь пока то да се, у нас все стекла переколотят. Что же делать-то? Теперь клейстер надо заваривать, чтобы заклеивать, пока новые не вставили, а то дует…

— А у вас скотч… то есть клейкая прозрачная лента есть?

— Есть! Вот правильно, ею залепить можно, а то прислали, а что с ней делать, пока не знаем. Спасибо! Вот что значит образованный мужчина.

Она повернулась и пошла в сторону окошка дежурного по вокзалу; со спины она точно так же являла собой оживший символ неукротимой силы природы и плодородия. За демографию с такими можно было не беспокоиться.

Виктор вышел на улицу вместе с потоком народа, хлынувшего из теплого зала ожидания к подошедшей мотрисе — такой же красно-желтой, как и та, что он видел на переезде у Стальзавода, с полуобтекаемыми квадратными головами, отблескивающими в косых солнечных лучах заваленными назад прямоугольниками широких лобовых стекол, с гофрами на бортах, что упирались по концам вагонов в широко раскрытые зевы автоматических дверей. В головных вагонах глухо рокотали на холостых оборотах харьковские танковые дизели, внутри, в салонах, через окна виднелись мягкие, как в автобусах, кофейного цвета диваны, обтянутые текстовинитом. С шипением захлопнулись створки дверей, мотриса свистнула, пустила из выхлопных труб в небо два султана сизого дыма и резво покатилась в сторону Фасонки. Станция Орджоникидзеград вновь замерла в умиротворенном покое.

М-да. Тут действительно скорее из рогатки случайно уложат, чем киллеры. Ну что же ты со всем опытом следующего века сразу не просек, что пистолетная пуля так легко от деревяшки не отскочит, господин товарищ эксперт по самому себе? «Кто же вас лучше знает, кроме вас самих», — так, кажется? Стоп-стоп. Что-то в этой фразе не так, а что — непонятно.

Виктор поднялся по узкой лестнице на переходной мостик; свежий ветер с Болвы обдувал его лицо, посвистывал в проводах фонарей освещения.

«Кроме вас самих». Ошибочка. Оговорился Ковальчук, правильно будет «кроме вас самого». Или оговорился, или сказал в духе такого старорежимного чинопочитания — но это вряд ли, чего ему перед Виктором так вдруг заискивать. Конечно, оговорился.

Или проговорился?

Или нас таких тут не один? «Кроме нас самих». Интересно, интересно. «Нас самих» кто-то еще есть. А может, и вообще нас самих понаехало тут? И у всех хотят узнать про директиву «Аттила», а потом распределяют по отраслям?

Сойдя с мостика и прошагав наискосок стоянку перед автостанцией (радиорупор хрипловато отчеканивал римейк фокстрота «Еще одну чашечку кофе», пела, похоже, Тамара Таубе под оркестр Бадхена), Виктор направился в сторону проходных, назло через два парка, мимо заснеженных кустов, где можно было спрятать целую роту киллеров. Подспудное чувство опасности, таившееся в нем все эти дни, прорвало войну эйфории — ему словно хотелось показать всем своим видом: «Ну, кто тут на меня первый? Вот я, видите?» Он лишь сдержал себя, чтобы, переходя улицу, не протаранить мирно следовавшую мимо «Ударника» колымагу, похожую на «эмку», только на высоких больших рубчатых колесах: типа первого в мире комфортабельного внедорожника. И лишь когда он вновь достиг противоположного выхода из парка возле Пушкина на кирпичной пирамиде, он устыдился этого минутного порыва и почувствовал себя Неуловимым Биллом из анекдота, которого, как известно, никто не ловит.

Его записку с некоторыми непринципиальными осмоловскими уточнениями уже перепечатали, и они с шефом остаток времени провели, выверяя текст и исправляя опечатки (текстовые редакторы все-таки великая вещь, подумал Виктор). Потом Осмолов подкинул Виктору еще несколько составленных им документов, и они вместе как-то необычно быстро даже для привыкшего ко всему Виктора кое-что уточнили, подправили и дополнили. Поскольку читатель, наверное, уже замучен разными производственными деталями, то подробности горячего обсуждения, ход мыслей и разные идеи, мелькнувшие у обоих во время этого процесса, были безжалостно оставлены автором за рамками этого повествования. Особенно если читатель сам читает эту книгу в офисе или на какой-нибудь другой работе, то напоминать ему слишком часто про работу, даже пока не пыльную, было бы просто бестактно.

Короче, прокрутим время до того момента, когда Виктор вместе с Осмоловым опять выходят из проходных Профинтерна. Вот они идут вместе до Комсомольской, вот договариваются на вокзале Брянск-1 у ночного поезда, вот Осмолов идет на остановку трамвая на Куйбышева возле районной поликлиники, а Виктор шагает по Комсомольской… нет, он не сворачивает к общаге, а почему-то движется по Комсомольской в сторону почты.

Так, теперь вот с этого места и поподробнее.

…Итак, это был вторник, восемнадцатое февраля одна тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года по здешнему календарю, шестой час вечера по московскому, и где-то минус два по Цельсию. Надвигались сумерки, закатное небо было затянуто легкой дымкой, и в воздухе кружились редкие снежинки.

Виктор шагал мимо книжного к почте. Легкая морозная свежесть разливалась в воздухе. Жизнь кружилась вокруг него веселыми турбулентными вихрями, звуча в ушах дуэтом саксофона и скрипки. Люди навстречу спешили по своим делам, как казалось Виктору, с сияющими лицами, словно у них был праздник или они все были влюблены. Шагалось легко, и даже пальто середины прошлого века, которое казалось Виктору по сравнению с современными куртками хоть и теплым, но несколько тяжелым, как бы утратило свой вес и не стесняло движений. Гудки машин казались звуками тромбонов, звонки трамваев — колокольчиками, крики детворы, раскатывавшей ледяные дорожки на тротуарах, сплетались в какой-то многоголосый джазовый вокал. Он поймал себя на мысли, что ему просто хочется танцевать.

Кондитерский отдел дежурного гастронома встретил его плакатными призывами пить чай и кофе, а также перечислением несомненных достоинств бабаевского шоколада. Взгляд Виктора упал на витрину с тортами; среди круглых и продолговатых, как полено, произведений кулинарного искусства, украшенных кремом, шоколадной крошкой и желе, он заметил песочный, с рисунком в виде корзины, полной белых и чайных роз. «Вот это то, что надо», — подумал он, пробил чек и поспешил с картонной коробкой на остановку трамвая.

— Здравствуй. Ой, что это? Торт? Спасибо… Проходи…

Зина уже была дома, переодетая в халат; ее волосы, накрученные на бигуди, были влажными, от нее самой веяло свежестью, похоже, она, придя с работы, сразу же приняла душ.

— Слушай, ты меня так закормишь сладким, и я стану толстая и некрасивая.

— Не успеешь. Сегодня вечером я еду в командировку в Москву. У тебя ножницы есть?

— Да, вот, держи… Это ты вечерним поездом?

— В десять.

— А ты успеешь?

— Да. Сейчас шесть, у нас еще два часа.

— Полтора. На всякий случай.

— Пусть полтора. Смотри. — И он жестом фокусника поднял крышку.

— Розы… Ты все-таки сделал… принес цветы зимой? Молодец…

Виктор порывисто прижал ее к своей груди и поцеловал в манящий полуоткрытый рот. Зина сияла.

— Погоди, я сейчас чайник сниму.

— Тебе что из Москвы привезти?

— В каком смысле?

— Ну наверняка там будет время в магазины зайти, хоть в центре, может, в ГУМ или ЦУМ, в Елисеевский… взять что-нибудь.

— Ну что там можно в этой столице купить? — На лице Зины было написано самое неподдельное удивление. — Все, что есть, можно здесь заказать по каталогам или через Посылторг, какие-то копейки сэкономишь… В Москве можно в Третьяковку сходить, в музеи, в театры, правда, на хорошие спектакли или билеты дорогие, или надо заранее брать…

— Надо как-нибудь вместе съездить. Правда, отпуск, наверное, мне только осенью дадут.

— Так в театр летом не обязательно. Тогда лучше съездить в золотую осень. Побродить по Бульварному кольцу, Сокольникам… Ты знаешь, что в Москве сейчас Парк чудес строят?

— Читал. Как построят, туда с детьми можно будет ездить.

— Да… Красивые розы, жалко даже резать.

— Это ж не последние розы. Они вырастут на фабрике-кухне под золотыми руками фей кулинарного дела.

— Ты бы мог тут еще и журналистом работать. Да, ты же никогда Мавзолея Сталина не видел! И Дворца Советов! У вас же их нет. Вот будет время — обязательно сходи.

— Да, в Мавзолее Ленина я был, а вот Сталина… У вас ведь принято говорить, что Сталин жив?

— А как еще можно говорить?

— Ну да, верно… — промолвил Виктор, решив, что слова о смерти Сталина здесь очень строго и беспощадно караются.

— Вообще о Мавзолее Сталина просто невозможно рассказать, как там вот это все… — Зина сделала неопределенный жест руками. — Это надо просто видеть. Ты сам все увидишь и поймешь. Такого ты точно у себя там никогда не встречал.

«Ну понятно, культ личности, — смекнул Виктор, — Сталин и его Мавзолей здесь вещи священные и вызывают религиозные чувства, потому и не описываются».

— А торт просто изумительный, — продолжала Зина, — обязательно как-нибудь сделаю песочное тесто и попробую такой сделать. Только вот из крема так не получится. У них на фабрике мешки с разноцветным кремом, а у меня есть шприц для крема с насадками, но чтобы заменить цвет, это надо каждый раз его мыть и заряжать заново. Ты пей чай, а то потом торопиться будешь…

В коридоре вагона было тепло и привычно пахло углем из титана и чаем. Виктор нашел свои места — они оказались в четвертом купе, нижние. Он дернул в сторону ручку отделанной синим линкрустом двери: внутри царил полумрак, нарушаемый лишь светом окон вагона на соседних путях, Осмолова еще не было. Виктор щелкнул выключателем; две яркие лампы в квадратном плафоне над окном озарили помещение.

Купе соответствовало классу мягких вагонов. На полках были пружинные матрацы, а нижние полки к тому же имели мягкие спинки, которые можно было на время сна опускать вниз, а при необходимости и поворачивать горизонтально, делая из них третий ряд мест. Помимо массивных алюминиевых бра на торцевой стенке у каждого места для местного освещения, на столе, покрытом свежей крахмальной салфеткой, украшенной паровозами и синими надписями «МПС», стояла небольшая настольная лампа с матерчатым абажуром. Ниши над коридором были закрыты лакированными дверцами, которые Виктор, впрочем, счел совершенно излишними. Он сунул свой холщовый командировочный портфель в рундук под полкой, привычно выложил на столик свой билет и деньги, заготовленные за постель и чай, и, присев на свое место, стал ждать развития событий.

Освещенное здание нового вокзала, что виднелось через окна коридора, вернуло его к мысли о сталинской высотке на Покровской горе. Интересно, какой смысл ее городить в этом месте? Вид, конечно, фантастический, но здание выходит на отшибе, да и до Набережной будет тяжело спускаться. Со строгой римско-петербургской классикой Сталинского проспекта этот гибрид Эмпайр-Стейт-Билдинг и сельской шатровой церкви тоже мало вязался.

«Видимо, все дело в подражании, — подумал он. — Вот, скажем, восстановили в Москве на волне перестройки и демократии храм Христа Спасителя. Потом и в некоторых других городах захотели поиметь свои мегакультовые сооружения, чтобы по статусу быть похожими на столицу. Ну может, поменьше и поскромнее. И дошло до того, что теперь сколь-нибудь крупному городу просто неприлично не отдать последнее, чтобы только возвести свое статусное здание на видном месте. Видать, так же и здесь: вынь да положь областному центру небольшую копию университета на Ленинских горах или, на худой конец, гостиницы «Украина». Может, под новый корпус лесотехнического отдать собирались?» Он придвинулся к окну и крутанул коричневую рукоятку волюмконтроля. Из щелей пластмассовой решетки динамика послышался романтический блюз, незнакомый Виктору.

В дверях показался Осмолов с большим командировочным портфелем о двух застежках из желтой кожи. «Вечный портфель, — подумал Виктор, — надо будет когда-нибудь себе такой завести».

— Ну вот, успел. А вы из Бежицы на трамвае? Интересно, когда объездную через Болву закончат? Тогда можно будет маломерные автобусы прямо до вокзала пустить. А мы что, на этот раз, никак, одни едем?

Не успел Осмолов это сказать, как в купе появились две молодые женщины, одна в красном, другая в черном пальто, раскрасневшиеся и запыхавшиеся от бега. В руках у каждой было по небольшой авоське и ридикюлю.

— Здравствуйте. А здесь места двенадцатое и четырнадцатое?

— Придется, наверное, уступить дамам нижние места, — сказал Осмолов, взглянув на Виктора; тот кивнул.

— Ну что вы, не надо, неудобно даже… — замялась та, что была в черном пальто и немного пониже, с ямочками на щеках и каштановыми волосами.

— Все нормально, — ответил Виктор. — Я всю жизнь привык спать на верхних. А вы в Москву тоже в командировку?

— Нет. Мы монтажницы с «восьмерки», меня зовут Таня, а это моя подруга Света.

— Света, — подтвердила та, что была в красном пальто, высокая брюнетка с тонкими подведенными бровями.

— Очень приятно. Виктор.

— А по отчеству?

— Сергеевич.

— А меня Геннадий Николаевич. А вас по отчеству?

— Татьяна Викторовна и Светлана Николаевна… да зовите просто по имени, а то как-то уж очень официально получается. Будто мы на дипломатическом приеме.

— А вы в Москву на дипломатический прием?

— Ну что вы… Я говорю, мы монтажницы с «восьмерки», по итогам прошлого года лучшие по заводу. Нас от дирекции наградили трехдневным отпуском, билетами в Большой театр и оплатой проезда в оба конца.

— Случайно не на «Лебединое озеро»? — поинтересовался Виктор.

— Нет, «Лебединое» мы по ящику видели, мы на «Щелкунчик»… Не поможете пальто повесить, а то я никак не дотянусь?

Музыка прервалась, и женский голос по трансляции объявил об отправлении поезда и попросил провожающих освободить вагоны.

— А постель у проводника брать надо? — спросила Света, которая, видимо, реже ездила в поездах дальнего следования.

— Не надо, здесь принесут. Это в шестиместном самим ходить надо, а это четырехместное, для них разносят.

Вагон скрипнул тормозами, поезд дернулся, словно под электровозом постоянного тока, и соседний состав за окном медленно поплыл назад.

Дальнейшие дежурные хлопоты мало чем отличались от того, что обычно сопровождало пассажира в нашей реальности в экспрессе «Десна», недавно переименованном в «Паристый», за исключением разве что того, что здесь и на ночь подавали чай, на случай если севшие в поезд пассажиры успели замерзнуть по дороге на вокзал. Радиотрансляция в поезде была местной и передавала почти исключительно песни о романтике путешествий в поездах и железнодорожниках разных профессий, прежде всего, конечно, о машинистах. К одиннадцати вагон затих и улегся спать. Виктор вышел в коридор, где горело неяркое ночное освещение, и смотрел в окно; ему хотелось увидеть, как же в этой реальности изменилась страна. Но мир прятался во тьме, мимо окон мелькали стены леса, прерываемые короткими проплешинами болот или широкими паузами на пойменные луга какой-нибудь речушки с небольшими холмами и разбросанными в неизвестном порядке, словно фантазией неизвестного художника, островками кустарника. Иногда, ближе или дальше, виднелись неяркие огни окон деревенских домов, с редкими звездами фонарей на столбах, поставленных кое-где на сельской улице. В деревне в это время уже сидели по домам — разве что за исключением молодежи, но сезон и погода особо гулять не располагали. Встречавшиеся в изобилии по пути деревянные и каменные станции тоже как-то мало отличались от тех, что либо сохранились во времени Виктора, либо были снесены, но остались в его памяти. Семафоров на этом ходу уже не было, и если бы не встречавшиеся на станционных путях паровозы и старые вагоны да диковинные машины на переездах, можно было подумать, что он вновь попал в свое время.

За спиной дверь в их купе тихо щелкнула и отъехала. Виктор оглянулся; из темноты появилась Таня. На ней были вязаные жакет и юбка, со вкусом подобранные по цвету и фасону, которые вместе составляли ансамбль, достаточно нарядный, чтобы пойти в нем в театр, и вместе с тем его можно было не бояться случайно помять в дороге. Удобнее в этом плане могли быть только джинсы, но здесь они еще не вошли в моду настолько, чтобы в них можно было отправиться в Большой театр.

— Тоже не спите? Мне обычно на новом месте тоже вначале никак не заснуть, а потом привыкаю. Говорят, если чаще ездить в поездах, то привыкаешь. Но монтажниц в командировки редко отправляют. Разве что в прошлом году на «Искру» посылали, обучали паять под микроскопом.

— Да, если постоянно ездишь, то, наоборот, в поезде быстро засыпаешь. Я просто решил знакомые места посмотреть.

— А сейчас ничего не увидите: ночь. Да, вот мы с подругами решили на это лето накопить на круиз на поезде. Теперь ездят такие специальные туристские поезда, у них у вагонов два этажа. На нижнем этаже купе с полками, это вроде спальни, а днем люди едут на верхнем этаже, там кресла и вместо крыши большой стеклянный купол, чтобы все видеть.

— Понятно. Это как в американских вагонах фирмы Бадд.

— Ну вот, а это наши такие, и, чтобы стеклянная крыша не коптилась от паровоза, вместо него в крайних вагонах пассажиров нет, а там дизеля стоят и багажные отделения. Когда обед или ужин, останавливаются на определенной станции, туристам в вагоны все в судках приносят. Приезжают в большой город — им к вокзалу автобусы подают для экскурсии по городу, они там все интересное смотрят, в музеи, в театры ходят, а вечером спят в вагонах, и их в другой город везут. Представляете, сколько интересного за такой круиз можно увидеть?

— Еще бы! — подтвердил Виктор, догадавшись, что туризм, как и культурный досуг, здесь развивают в целях воспитания трезвости в обществе. — Главное, чтобы обслуживание было нормальное.

— Обслуживание отличное, мне уже рассказывали, кто ездил. А вы тоже в таких путешествовали?

— Нет, в туристских поездах не ездил, только на туристском речном теплоходе по Волге. Давно это было.

— Ну да, это небось еще в начале тридцатых, тогда турпоездов не было. А теплоходы в нашей стране еще до революции начали строить, я по ящику видела в передаче «Удивительное — рядом». А у вас дома какой ящик стоит?

— А у меня пока нет ящика. У меня комната в общежитии, там только казенный приемник. Правда, хороший.

Слово «общежитие» подействовало на попутчицу Виктора, как голос Лемешева; глаза ее радостно расширились, несколько большой, но симпатичный и гармонировавший с остальными частями лица рот превратился в загадочную улыбку, и даже тело ее под вязаными жакетом и юбкой моментально стало принимать какие-то соблазнительные очертания. Если попытаться перевести произошедшие с ней перемены в музыку, то это должна была быть какая-то блюзовая композиция.

— А мы со Светой тоже живем в общежитии, — медовым голосом джазовой солистки пропела она. — Так что вы заходите к нам, у нас много разных девчат живет, познакомитесь…

— А почему вы взяли, что мне обязательно с кем-нибудь у вас надо познакомиться? — полушутя в тон ей ответил Виктор.

— Ну как же! Вы же в общежитии живете! — с абсолютной уверенностью продолжила Таня джазовое соло. — А у нас недавно построили возле «восьмерки» женское общежитие, а других общежитий и домов нет… вот парни со смены и идут мимо наших окон на станцию в город.

Произнеся эти слова, она вздохнула:

— Так вот и завянет цветочек несорванный…

— Ну разве можно дать такому цветочку завять? — спросил Виктор и положил руку на талию Тани; она легко отвела его руку и прошептала: — Не здесь… Приходите в общежитие, я сейчас запишу адрес.

Она скользнула в дверь и через мгновение вернулась со своим ридикюлем, из которого вытащила листок из блокнота и карандаш.

— Вот. Это, значит, идете по Ново-Советской — знаете, где это, да? — за переездом, идете в сторону Бордович, там дальше дорога идет, вот по дороге и там, за заводом, у соснового леса, крупноблочное здание — это вот и есть.

Виктор вдруг понял, что это как раз примерно там, где он тогда пригласил к себе Лену. Правда, было там еще и мужское общежитие, и жилые дома, но все это построили гораздо позже. Да и работал он в это время на заводе, что стоял примерно там же, где, судя по всему, находится их «восьмерка». Это что же, можно всю историю по второму кругу прокрутить?

— Обязательно загляну. — Он все еще подозревал, что приглашение — розыгрыш, и старался придать разговору характер шутки. — Не посоветуете, где у нас в Брянске можно волосы покрасить, чтобы помоложе выглядеть?

— Зачем красить? Сейчас у многих седые. Вон, недавно Нонку из гальваники замуж выдали, так у нее парень еще сразу, как с японской вернулся, весь седой был. Весь-весь, начисто, хоть и молодой совсем. Война — она быстро года набавляет. Они там какую-то высоту держали до подхода наших, у них из роты всего двое осталось. Второй тоже брянский, у нас одно время устроился, кладовщиком, он на инвалидности был. Но проработал немного, болел потом, а прошлую весну похоронили. Не красьте, вам так идет. Правда.

— Ну идет так идет, — согласился Виктор. — Раз даме нравится, пусть так оно и будет.

— Да, а вы, кстати, по профессии кем будете?

— Инженер-механик. Но доводилось и в радиопромышленности работать, счетно-решающую технику обслуживать. На «Искре» вашей как-то был.

— Серьезно? — воскликнула Таня так, что Виктор уже всерьез заподозрил, не поет ли она в заводском джазе. — Так нам даже очень сейчас инженеры нужны, только возьмут не каждого. Это я могу переговорить с Алиной Павловной, а она переговорит с Семибратовым, а он потом…

«Ну вот, еще один вариант трудоустройства», — констатировал Виктор. Правда, изначально без документов туда соваться смысла не было, а потом как-то само в свою сторону закрутилось… Интересно, а у них в общаге все такие молодые, бойкие и красивые, как эта Таня? И действительно все так страстно горят знакомиться?

— …Но зато какие льготы по квартирным кредитам! Такого нигде не найдете. И садик новый будут строить, и заводскую поликлинику, и даже санаторий свой под Жуковкой в плане соцразвития стоит! И за это вкалывать стоит.

— Ну вкалывать нам не привыкать. Сколько себя помню: «Мы там, где ребята толковые, мы там, где плакаты «Вперед!», где песни рабочие, новые, страна трудовая поет…»[17]

— Здорово! Это Маяковский, верно?

— Не помню… может быть.

— Вы знаете, у нас же задание в этом году срочно ширпотреб осваивать, АРТы.

— Это те, которые… — И Виктор сделал жест, словно прикладывал мобильник к уху.

— Именно, и вот под них людей будут много набирать. Правда, выпускать будем не сами, которые… — Таня повторила жест Виктора, — а атээры, автоматические станции к ним. Вы же, наверное, читали, наши выкупили у американцев за картины патент на целлуларную схему расположения автоматических станций; вот их на местности поставить, как будто сотами, и где бы человек ни был, его АРТ найдет ближайшую и соединится. Американцы еще смеялись, дескать, АРТы будущего не имеют, и они потому разрабатывают видеотелефоны в автомобилях. А я считаю — американцам что, там ведь каждый на своей машине ездит, а у нас и пешком ходят, и в трамвае — надо маленький телефончик, чтобы в кармане носить. Пусть даже без видео…

«Ба, да это случайно не на Нинину абстрактную живопись патент фирмы Белл купили? Ну Нинон! Ну сексуальный символ Брянска и всего советского народа! Ну молодец баба. И пойдет из Брянска по всей планете сотовая связь».

— Отличная идея. Надо подумать, не попроситься ли к вам. Чтобы сделать специально дамский телефончик, вот таких размеров, — Виктор показал пальцами, — и чтобы раскладывался, как пудреница.

— Ой, шутник! — Таня взвизгнула от смеха и на миг ухватила Виктора за рукав. — Но время уже позднее, я спать иду. А насчет остального не забудьте. — И, подмигнув, она ускользнула за дверь купе.

— Да, теперь все, кто хочет выдвинуться, из Москвы на периферию едут, — рассказывал Осмолов, прихлебывая из стакана горячий утренний чай. — Ну разве что в искусстве только — крупные театры, художественные школы, студии, консерватории — это в столице. Но это тоже ненадолго.

Они уже сдали постели. За окном плыли окна многоэтажных домов и проносились встречные электрички. Радио пиликало веселые песни про столицу. Только что умывшиеся подружки с «восьмерки» завтракали напротив, наполняя купе свежестью взоров. Все вокруг дышало каким-то предвкушением радостной встречи с чем-то неизвестным, но очень приятным.

В купе зашла проводница в хорошо подогнанном по фигуре прикиде. Белый торжественный китель со все теми же ложками-погончиками подчеркивал стройность стана, бедра облегала юбка миди цвета морской волны, чем-то похожая на ту, что носили когда-то стюардессы, слегка прикрывавшая икры в чулках того же цвета; туфли из соображений практичности все же были на низком каблуке. Она вернула командированным их билеты и спросила, не нужно ли еще чаю, «а то уже скоро подъезжаем».

— Хорошо, что в пятьдесят первом железнодорожникам новую форму ввели, — заметил Осмолов, когда она вышла, — эта гораздо лучше смотрится, чем раньше. Особенно когда парадная.

— Слушай, Тань, а пора нам всем цехом коллективное письмо в Кремль писать, чтобы и для нас какую-нибудь форму придумали, — толкнула в бок подругу Света. — Заметила? Как только женщина в форме, на нее сразу же глаз кладут.

— Ну на вас и так нельзя не обратить внимания, — смягчил ситуацию Виктор. — И вообще наши брянские девчата красивее всех.

— А еще вернее и надежнее, — подтвердила Таня. — Так что на всяких столичных штучек не особо там смотрите…

Мимо окон плавно поплыли фермы дебаркадера Киевского вокзала, и поезд, застонав тормозами, стал. Они попрощались с попутчицами, поблагодарили проводницу, пожелав ей счастливого пути, и вышли на перрон.

Киевский вокзал — любимый вокзал киношников. Куда бы и откуда ни ехали герои, большей частью на экране они отправляются или прибывают на Киевский, под огромные паутинно-ажурные стальные параболы ферм, на которых покоится стеклянное покрытие длиной, равной высоте Эйфелевой башни. Чудо это было создано еще до революции, инженером Шуховым, но оно не переставало удивлять Виктора каждый раз, когда он приезжал в столицу.

В Минтяжмаш они поехали на метро, вход в которое, как и в знакомой нам реальности, был прямо с платформы вокзала, так что площадь Виктору увидеть не удалось. Арбатско-Покровская линия прекрасно существовала и здесь, и, что самое интересное, Виктор не заметил существенных отличий в облике станций, открытых в пятьдесят третьем году; то ли творческий замысел родился гораздо раньше, то ли мысль шла тем же путем. Хотя, возможно, отличия и были, но он по дороге просто не обратил на них внимания, пораженный одной, несомненно новой, деталью…

На станциях метро росли цветы!

На «Киевской» в конце платформы, вместо знакомого Виктору мозаичного панно в толщу стены уходила ниша, а в ней, под лучами батарей ламп дневного света, на каменных уступах, венчая длинные, извивающиеся стебли, распускались крупные красные, желтые, фиолетовые, белые бутоны неизвестных Виктору растений. Журчала вода в небольших декоративных водопадиках, и внизу, в мраморной чаше с гранитными островками, росли белые и желтые лилии.

— Это киевские биологи подарили, — подсказал Осмолов, — в честь нерушимой дружбы русского и украинского народов. Говорят, что дружба кончится, когда все цветы повянут, а они у них никогда не вянут: одни осыпаются, а на их месте тут же распускаются другие.

— Красиво… — только и смог произнести Виктор, а сам подумал: «Да, это, пожалуй, знак дружбы покруче, чем панно».

— На «Арбатской» и «Смоленской» тоже так сделали. А вот на «Площади Революции» сейчас обсуждают, надо ли или так оставить. Или же просто клумбу где-то сделать. Они ведь еще и воздух очищают.

Тут только Виктор заметил, что на станции, собственно, нет памятной ему суеты и ошалевших толп приезжающих-отъезжающих, перемешавшихся со столь же ошалевшими от толкотни жителями Белокаменной. Станция дышала свободой и простором, а от цветника шел мягкий аромат, чем-то напомнивший ему Сочинский дендрарий.

«Вот это дезодорант! Ну уж не думал, что и эта Москва удивит меня своим метро…»

Подошел сине-голубой поезд, из числа тех, что еще помнил Виктор; внутри вагона тоже ничто не изменилось. Они вышли на «Площади Революции», со все той же чередой бронзовых скульптур под арками, но перед выходом свернули в какой-то боковой тоннель, где стали на движущийся тротуар.

— Так прямо до Минтяжмаша и доедем, — пояснил Осмолов. — Ах да, вы же, наверное, давно Москвы не видели, а я вас все под землей таскаю. Ладно, сейчас будет переход, и перед Минтяжмашем выйдем, хоть Красную площадь увидите.

Действительно, вскоре травтолатор прервался в месте, где в боковом тоннеле отходила вверх еще одна лестница. Выход здесь не имел роскошного вестибюля и был совмещен с подземным переходом.

Первое, что Виктор увидел перед собой при появлении на поверхности, — это знакомый лес куполов храма Василия Блаженного. По правую сторону тянулись не менее знакомые стены и башни Кремля. А вот по левую…

В Зарядье, где в реальности Виктора до 2006 года стоял прямоугольник гостиницы «Россия», теперь вздымалась к небу огромная островерхая башня, восьмая сталинская высотка, которая стала бы самой большой и величественной, если бы только в новой реальности не был построен еще и Дворец Советов. Виктор с тревогой оглянулся назад; к счастью, от планов расширения Красной площади отказались, и ГУМ оставался там же, где и положено было ему стоять.

— Нет, ГУМ решили не трогать, — подтвердил Осмолов. — А все, что имело архитектурную ценность в Зарядье, теперь стоит в сквере-заповеднике.

«Ну и то хорошо, хоть что-то сохранили».

Здание Минтяжмаша по основанию было как раз примерно с «Россию», но высотой метров под триста, и, несмотря на циклопические размеры, не так контрастировало с ансамблем Кремля; в его пропорциях угадывалось даже что-то от Спасской башни. На самой нижней, всего в пять этажей, ступени, над широкой колоннадой входа красовался герб СССР; за ним виднелась вторая ступень, уже в восемь этажей; число этажей третьей ступени, поднимавшейся дальше косым крестом и украшенной скульптурами, Виктор уже затруднился сосчитать, а из середины нее вырастал к небу небоскреб ступени четвертой, углы которого были увенчаны небольшими башенками со скульптурами. На середине крыши этого небоскреба стояла пятая ступень всего этажей в пять и тоже со статуями по углам, из которой вонзался в небо золотой конус шпиля на небольшом барабане. На острие этого конуса сияла пятиконечная звезда в лавровом венке. Судя по размерам, всего этажей должно было быть около полусотни; сооружение, вполне достойное Третьего Рима. Виктору пришло в голову, что название Эмпайр-Стейт-Билдинг — Имперское государственное здание — подходило этому колоссу гораздо больше, чем известному американскому небоскребу.

Они прошли ко входу по широкой, чисто выметенной от снега дворниками лестнице мимо ряда то ли колонн, то ли столбов в античном стиле, несущих на себе гроздья уличных светильников.

— Заседание назначено на одиннадцать, — сообщил Осмолов. — Сейчас можно позавтракать в столовой, она в восточном дворе.

Виктору доводилось хоть и редко, но бывать в высотках, поэтому само по себе внутреннее убранство здания не явилось для него чем-то необычным; поражали только размеры. Колоннада входа сначала вела в открытый шестиугольный дворик, где заснеженные деревья переливались под осветительными фонарями; чтобы войти в здание, надо было пройти этот дворик до основания центральной башни. Возле дверей Виктор поднял голову и почувствовал себя актрисой в лапах Кинг-Конга: огромные крылья здания, как руки, охватывали его со всех сторон, а над ним нависал центральный колосс, казалось уходящий куда-то в бесконечность.

За дверьми их ждал мегавестибюль с мегагардеробом и десятками лифтов.

— Сколько же здесь народу работает? — поинтересовался Виктор.

— Кабинетов две тысячи, — ответил Асмолов, — а сколько народу в них сидит, наверное, один ВЦ знает. Счетные машины у них где-то в цоколе.

В столовой подавали официантки. Виктор сразу же заинтересовался меню, пытаясь узнать, чего же такого необычного здесь потребляет номенклатура.

Меню было многостраничным и разбито на несколько частей разного цвета, начиная с белой. К своему удивлению, в белом разделе Виктор обнаружил примерно то же, что было в диетической кафе-столовой на Куйбышева и по тем же ценам. В желтом разделе уже оказались блюда, которые можно было отнести к меню приличного советского ресторана, а в зеленом шли откровенные деликатесы; однако цены при переходе от раздела к разделу вырастали в разы. То есть здесь можно было взять то, чего не видел простой советский труженик, но и заплатить при этом надо было столько, сколько этот труженик не платил. В итоге, полистав меню, Виктор пришел к выводу, что если он просто пришел сюда есть, то надо заказывать из белого раздела; при этом у него мелькнула мысль кое-что проверить.

— А мне, пожалуйста, один стакан чаю, — сказал он подошедшей официантке, — только, пожалуйста, без варенья. И без сахара.

— Один чай без варенья и без сахара, — невозмутимо приняла заказ девушка. — Это все?

— Да, все.

— Поднести сейчас или чуть попозже?

— А можно и чуть попозже?

— Конечно, — ответила официантка, продолжая излучать радушие и гостеприимство.

— Ну раз тут такой прекрасный сервис, то можно тогда подправить на чай с вареньем и сахаром? И еще отварную рыбу с рисом и капустой, салат из капусты, стакан сметаны, два хлеба и пирожок с вязигой. А принести можно сейчас.

— Конечно. — Девушка быстро записала в блокнот и моментально вернулась с подносом, на котором стояло все заказанное.

— Здесь разные люди бывают, — пояснил Виктору Осмолов, который, кстати, заказал себе гуляш с гречкой. — Иные действительно только чай без сахара закажут, так что тут ничему не удивляются.

До одиннадцати Осмолов еще бегал с Виктором по разным кабинетам, согласовывая и подписывая какие-то бумаги филиала и оставляя обычно Виктора в приемной; время проходило в мелькании этажей за окнами лифта и дверей в бесконечных коридорах на разных этажах, так что Виктор начал чувствовать то же, что и гриновский Сэнди из «Золотой цепи», попавший в лабиринт синематографического дома. Масштабы здания начинали его скорее утомлять, нежели восхищать. Поэтому он совершенно искренне обрадовался, когда их вместе пригласили в один из больших кабинетов за длинный стол для совещаний.

В кабинете Виктор прежде всего обратил внимание на микрофоны, стоявшие возле каждого места. Усиления звука в таком помещении явно не требовалось.

— А это что, селекторные совещания здесь устраивают?

— Нет, в основном это для протокольного бюро. Там всю информацию на диски пишут.

— На что?

— Ну там аппараты стоят, похожие на патефоны, на них ставят целлулоидные диски с магнитным слоем, и головка на них записывает, кольцевыми дорожками. Дошла до конца круга — срабатывает шаговый двигатель, перемещается на следующую. Машинисткам так удобно печатать по отдельным фразам и находить необходимое место записи.

— Так это для вычислительных машин хорошо. А шаговый двигатель пусть управляется самой машиной.

— Ну так для них вначале и делали…

Ход совещания также был не совсем обычным. Практически не было ни вступительного слова, ни доклада, ни презентаций. Доклад заранее был разослан участником фототелеграфом, да и на столе перед каждым на всякий случай уже лежали его отэренные копии в прозрачном целлулоидном файле. В том же файле были сложены материалы уже присланных вопросов и замечаний и проекты решений — основным было создание рабочей группы по подготовке проекта программы унификации выпускаемой железнодорожной техники и оптимизации загрузки заводов.

Совещание продлилось минут сорок и вмешательства Виктора не потребовало. Осмолов ответил на вопросы, в перекрестном обсуждении быстро выявили места, где требовалась дополнительная информация и сопровождающие исследования, — в основном там, где развитие технологической базы СССР отличалось от того, что было знакомо Виктору по истории на период пятьдесят восьмого года. Например, для аппаратного регулирования электропередач можно было использовать любую элементную базу Минрадиоэлектронпрома, чего не учел Виктор, полагая наличие ограничений для гражданской техники… впрочем, это уже технические детали, которые более интересны участникам совещания.

Важно то, что на совещании не прозвучало ни самоотчетов, ни чисто ведомственных препирательств, ни попыток отфутболивать вопросы. В общем, ничего сверхъестественного в административной технике здесь не было, но значительно отличалось не только от советской бюрократии, с ее вечными ведомственными барьерами, но и постсоветской, с ее махровой показухой, очковтирательством и откровенным невежеством, которое сменило собой бытовавшее ранее невежество стыдливое и тщательно скрываемое за правильными общими словами. Чинопочитания также не чувствовалось, в связи с чем у Виктора постоянно возникало ощущение, будто он не в Москве, и только видневшаяся в окно циклопическая колонна Дворца Советов напоминала ему о его местонахождении. По-видимому, Осмолов, говоря, что карьеру теперь делают не в столице, ничуть не преувеличивал.

«Интересное дело», — подумал Виктор, глядя на ход совещания. Судя по всему, здесь не стали бороться с привилегиями. Бороться с привилегиями, как таковыми, глупо и бессмысленно, потому что общество без привилегий для элиты — это общество вообще без элиты, а такого за всю историю человечества еще не было. Здесь решили по-иному — привели к балансу привилегии и обременения. Например, можно выбраться в Москву, поближе к телу большого начальства, а вот использовать эту близость для собственного продвижения — это уже фигушки, это надо ехать на периферию, подальше от тела начальства, и там себя показать. И так, видимо, во всем, до мелочей, включая блюда в столовой.

Тут только Виктор вспомнил, что не обратил внимания на фамилию хозяина кабинета на дверной табличке. Из присутствующих в лицо он узнал только коломенского конструктора Лебедянского, который, кстати, неожиданно для Виктора поддержал программу унификации даже в ущерб собственной опытной машине. Чтобы для конструктора пойти поперек своего детища… Надо будет после совещания с ним пообщаться — живая история все-таки.

— У меня вопрос к товарищу Еремину…

«М-да, кажется, я рано расслабился. Кто же этот молодой человек в полосатом галстуке?»

— Машковский Константин Иванович. Вопрос такой: если учесть, что при решении задачи экономической оптимизации сложных систем выполняется принцип динамического равновесия Ле Шателье, то, например, вот этот тип промышленного тепловоза получается лишним. Если конкретно, то да, мы на его конструкции экономим металл, но в эксплуатации, учитывая тенденцию к росту веса обрабатываемых составов, его все равно будут добалластировать, то есть грузить тем же металлом. Насколько учитывался этот принцип при составлении типажа?

«Приплыли. Это что-то новое…»

Виктор мысленно перелистал в голове все вузовские учебники. Про Ле Шателье, французского ученого конца XIX века, в них, конечно, было. Только он был химиком, и его этот самый «принцип динамического равновесия» — это про химические реакции и технологические процессы, что связаны. Неужели они здесь в практическую экономику сумели его перенести? А у нас прошляпили? Или кто-то что-то написал, но не обратили внимания и забыли? Вот тебе и продвинутая личность XXI века. Приехал тут, как прогрессор, учить отсталых предков. Мак Сим Брянского уезда. Нет, надо срочно самому учиться. Хотя бы самообразованием.

— Константин Иванович… Дело в том, что по ряду причин раньше мне не довелось ознакомиться с этим методом оптимизации, надеюсь в ближайшее время восполнить этот пробел в своих знаниях — и тогда смогу дать достаточно полный ответ.

— Пишем в вопросы для рабочей группы…

Сразу после совещания к нему подошел Машковский и отвел в сторону в коридоре:

— Виктор Сергеевич, извините. Вы ведь, наверное, в лагере или осбюро сидели, а я тут с такими вопросами.

— Нет, я, мм… всегда был в вольнонаемном составе. Вы правильно задали вопрос, по делу, просто как-то с этими работами я случайно разминулся. Не подскажете, с чего начать знакомство с ними?

— Пожалуйста. — Машковский вытащил блокнот, написал на нем три названия, вырвал лист и отдал Виктору. — Вот лучше с этого начать, он понятней всего объясняет. Знаете, у нас тоже вот пришло несколько товарищей из лагерей, что за вредительство отсидели, вот сразу и подумалось…

«Какой-то у него вид совершенно непринужденный, — отметил Виктор, — и очень легко про ГУЛАГ рассуждает, без всяких недоговорок и намеков. Даже не как в перестройку, а как объяснить-то… Ну как будто это все абсолютно естественное явление, как для автолюбителя штраф ГИБДД. С такими здесь говорить не опасно? И что по службе должен делать в таких случаях эксперт МГБ? Хотя у него, как у эксперта, профиль весьма специфический».

— Виктор Сергеевич! — отозвал его Осмолов.

Виктор поблагодарил Машковского за… (чуть не сказал — ссылки) за названия работ, попрощался с ним и отошел.

— Рабочая группа, значит, собирается в час. Вы как смотрите на то, чтобы пообедать?

— Только позитивно…

Они шли по диагональному коридору в сторону лифтов. Коридор был без окон, с дверьми по обеим сторонам, и замкнутость пространства разбавляли только высокие потолки и декоративные колонны по стенам.

— Геннадий Николаевич, тут такое дело… Так получилось, что у нас, где я раньше работал, газеты особо некогда читать было, по трансляции в основном служебные сообщения, а приемник или телевизор из-за помех не послушаешь. Вопрос такой: а насколько сейчас можно свободно про лагеря говорить?

— Какие лагеря? Пионерские, военные, исправительные?

— Исправительные.

— Так про исправительные или там про репрессии врагов народа всегда можно было свободно говорить и в газетах писать. А что, на этот счет какое-то новое указание вышло?

— Нет, новых указаний не слышал.

— Насколько помню, всегда все открыто писали. Даже вон дома где-то валяется «Техника — молодежи» старая, вроде последний номер за тридцать шестой, там много статей про заключенных на стройке канала Москва — Волга, как они там работают, про ударников, даже поэма про них была, фотки… Могу поискать, если интересует.

— Спасибо, не стоит, сейчас некогда.

— Там только приукрашивали много. При бытовые условия, про отношения лакировка действительности была. Только сейчас эта тема уже неактуальна: социальной базы для массового саботажа, заговоров и вредительства давно нет, соответственно и необходимость в массовых репрессиях как средстве социальной защиты отпала. А так насчет каких-то запретов ничего не слышал.

Подошел лифт. Они вошли в кабину и мягко провалились вниз сквозь этажи.

«Ну очень интересно, — подумал Виктор. — В эпоху гласности, оказывается, разоблачать будет особо нечего. Ну да, конечно, привирали, лакировали… это можно поругать, но в принципе-то чего-то особо нового уже не скажут. Нет Запретной Темы. Типа — было когда-то, сколько раз уже об этом говорили… А сейчас социальной базы для массовых репрессий нет, так что обыватель может быть спокоен, как слон.

А интересно, у нас база для массовых репрессий есть? Вот если просто подсчитать всех, кто за девяностые и позже нанес обществу вред? Присвоил государственное, «оптимизировал» налоги, взял откат, развалил предприятие, использовал свое положение для перекроя бюджетных или корпоративных финансов в свой карман? Это же сколько у нас за вредительство сажать надо? И как же они будут трястись, чтобы этого не произошло? А ведь трусы, как известно, существа жестокие и безжалостные к тем, кого считают себя слабее. И им как раз из страха ничего не стоит пойти на массовые репрессии, если вдруг расплату почуют.

Это что же получается? Угроза репрессий у нас на самом деле ничуть не меньше, чем здесь, вот в этом другом Союзе, со сталинскими высотками и Берией во главе? Здесь запросто могут, но им на фиг не надо, у нас вроде как прав на это нет, но есть целый слой, который, если что, со страху готов пойти на что угодно, да и на то, что прав нет, этот слой никогда не смотрел! Тьфу, какая опять неприятная тема пошла… Ладно, вот и столовая, посмотрим, что там в белом меню».

…В работе время летит незаметно.

К пяти Виктор забыл обо всем, кроме машин будущего. Конечно, жалко, что под рукой ноута нет, а есть только логарифмическая линейка, но хорошая, двусторонняя, двадцатишкальная, и как много, оказывается, с нею можно сделать! А незнакомый ему конструктор Аноприев из Харькова так блестяще владел карандашом, что «отрендерил» в разных ракурсах носовую часть скоростного электропоезда не хуже «Автокада». Виктор не удержался и чуть подправил ее, чтобы было похоже на французский TGV, что установил рекорд скорости в четыреста километров в час.

Солнце заходило, превращая столицу в огромный торт с бледно-коричневатым кремом и карамельными фигурками зданий. Циклопическое здание выпустило их из пасти своих дверей. Щеки охватил пощипывающий кожу ветер: к ночи немного подмораживало. Осмолов просто по-мальчишески сиял: его обуял масштаб совершенных за день дел.

— Ну что вам в столице показать? — спросил он Виктора.

— Если вас не затруднит — две вещи: Дворец Советов и Мавзолей Сталина. Честно, никогда не видел за всю свою жизнь.

— Не проблема, как говорят в НАУ. Это рядом. Неужели никогда не доводилось видеть?

— Ну… так получилось. Многое в Москве видел, а вот усыпальницу такой великой исторической личности…

— Так это не усыпальница. Сталин жив.

То, что Виктор услышал от Осмолова, одновременно потрясало и ставило все на свои места.

— Собственно, это явление было обнаружено Левенгуком. Тем самым, который микроскопы изобретал, — пояснял Осмолов, когда они ехали на движущемся тротуаре в тоннеле к станции метро. — Так вот он обнаружил, что некоторых микроскопических червей после высушивания можно оживить. В начале нашего века наш отечественный ученый Порфирий Бахметьев теоретически доказал, что можно найти условия, при которых тело человека можно охладить и потом вернуть к жизни через много лет. Однако простым замораживанием этого сделать нельзя, потому что вода в клетках превращается в лед и разрушает их. Поэтому при обморожениях поражаются ткани организма.

Они свернули в переход, ведущий к станции, которая называлась «Охотный Ряд»; в реальности Виктора эту станцию должны были в прошлом году переименовать в «Имени Кагановича», в этой — обратно в «Охотный Ряд», затем ей было суждено долго называться «Проспектом Маркса», после чего в начале девяностых вновь стать «Охотным Рядом». Для перемещающихся во времени такая чехарда была очень неудобна.

— В двадцатых Лидфорс и Максимов обнаружили, что есть вещества, которые играют роль криопротекторов, то есть препятствуют образованию кристаллов льда и повреждениям тканей. Например, для опытов с небольшими фрагментами живых тканей оказался пригодным обыкновенный глицерин, но с полностью живыми организмами млекопитающих долго ничего не выходило. В СССР была создана лаборатория, которая занималась технологией криопротекции, и курировал ее лично Берия. Говорят, что идея заняться поддержкой таких исследований возникла у него в двадцать девятом после комедии Маяковского «Клоп», где Присыпкин замораживается и его оживляют в социалистическом будущем.

— Неужели Берии удалось получить эффективный криопротектор?

— Представьте, да. Только стоимость получения оказалась так велика, а процесс синтеза настолько долгим, что пока для одного человека производство этого вещества должно работать десять лет. А к началу пятидесятых открытия в области молекулярной биологии подтвердили возможность восстановимой консервации обреченных на смерть пациентов, да и технологии позволили создавать криоустановки требуемой мощности…

«Так вот почему Берия, — подумал Виктор. — Вот почему продолжателем был избран человек, который не умел играть на публику, как Хрущев, не расколотил графина в телемосту и не имел видимой харизматичности». В бытность Виктора Берия занимался ракетами и ядерным оружием, то есть тем, чем спасают страну. Но тех, кто спасает страну, могут и не заметить. А вот если сделаешь кому-то что-то лично… Здесь Берия, помимо всего прочего, получил в руки технологию, которая была нужна лично. Никто из элиты не мог дать Сталину того, что мог дать он, — продления жизни. Или хотя бы убедить, что он способен это дать. Бомбу он дал? Дал. Почему бы не это тоже?

Платформа довоенного «Охотного Ряда» почти не изменилась, разве что вместо круглых шаров ламп, свисающих с потолка, здесь все еще стояли металлические торшеры, как на «Новокузнецкой». Господство относительного аскетизма и белого мрамора. Столь же строгим было и оформление станции, на которой они вышли через одну: она так и называлась «Дворец Советов», хотя Виктору всегда помнилась как «Кропоткинская».

— Практически приехали. А остальное уже достаточно просто. Ученые заранее заказали требуемое оборудование, и в момент, когда стало ясно, что состояние товарища Сталина безнадежно, на основании его собственной воли был произведен биостаз. Согласно завещанию товарища Сталина, его репарация должна быть произведена, когда, во-первых, наука достаточно хорошо освоит технологию этой процедуры, и, во-вторых, это должно быть произведено в критический для страны момент. — Осмолов, видимо, цитировал какую-то брошюру или путеводитель.

Они вышли из небольшого двойного вестибюля станции, объединенного, как подковой, полукруглой арочкой, покрытой клеткой толстых стекол.

Виктор видел раньше изображения Дворца Советов на картинках и не далее как сегодня наблюдал его за Кремлем вживую, из окна восьмой высотки. Но все же он не ожидал, что здание окажется таким громадным. Величественная махина высотой приближалась к Останкинской телебашне, но у основания была почти такой же и по ширине. Этажи верхнего яруса поднимались над Москвой намного выше, чем знаменитый ресторан «Седьмое небо». Пожалуй, даже в двадцать первом столетии Дворец соперничал бы по размерам с величайшими сооружениями планеты, включая павший от рук террористов МТЦ. Впрочем, на Дворец, предусмотрительно расширявшийся книзу уступами, подобно легендарной Вавилонской башне, «боингов» явно бы не хватило.

«Человечество все-таки построило башню до неба…» — мелькнуло в голове.

И тут его ждало еще одно потрясение. Скульптура высотой метров этак семьдесят, стоящая на вершине здания, как на постаменте, вовсе не была фигурой Ленина!

На всех рисунках, что попадались Виктору раньше, на вершине Дворца Советов должен был стоять Ленин с поднятой рукой. И сегодня днем, увидев Дворец из окна Минтяжмаша, он тоже по привычке подумал, что это Ленин, и не стал присматриваться.

Скульптура на вершине тоже стояла с поднятой рукой. Но это была фигура женщины.

Это не был какой-то привычный для тридцатых годов аллегорический символ вроде колхозницы в знаменитой статуе Мухиной или женщины какой-то иной профессии, скульптуры которых украшали небоскребы высоток или тех же зданий на Сталинском проспекте. Здесь был заложен какой-то другой, особенный смысл. Виктор вдруг почувствовал, что женщина напоминает ему два знакомых образа — плакат «Родина-мать зовет!» и скульптуру на Мамаевом кургане, только без меча.

До него внезапно дошло, что вместо Ленина на гигантское, в сотни метров, здание, которое было видно из каждого уголка Москвы, как на постамент, была водружена фигура Родины, простершей руку над своими сыновьями, чтобы оберечь их от зла. Это был оберег, оберег для всей страны, всего народа.

— Ну как?

— Да… слов нет. Только раньше вроде везде на картинках другая статуя была. Или я что-то путаю?

— Нет, насколько помню, в сорок первом, после майской встречи, Сталин внес изменения в проект. На основании того, что самый главный памятник Ленину в Москве — это Мавзолей.

«После майской встречи… Дипломатия? Хотел продемонстрировать фюреру акт деидеологизации… или вообще отказа от экспансии мировой революции? А может, просто потому, что потенциальная война имела бы не классовый, а межнациональный характер, и для нее нужен был другой символ Победы?»

Статуя новым светилом сияла на вечернем небе в лучах заходящего солнца, которое уже оставило в тени площадь, стилобат и нижние ярусы Дворца, но все еще освещало воспарившую на самолетной высоте вершину. Хрустальный небесный фон за статуей наискось перечеркивал розоватый инверсионный след реактивного лайнера. Виктор жутко пожалел, что не захватил в то утро с собой старого пленочного фотоаппарата; какую потрясающую картину он мог бы сейчас запечатлеть! Несмотря на вечерний час, народ непрерывно подымался по гранитным ступеням к необъятной колоннаде, образующей подножие здания, и спускался от нее; Виктор подумал, что здесь, видимо, постоянно проводятся экскурсии или другие мероприятия.

— Не так давно здесь обсуждали предложение, чтобы антенны для телетрансляции поставить. Но решили, что они будут портить вид, и разместили только антенны телефонной связи, их спрятали, так что не видно. А для телевидения ставят новую телебашню. Там будет очень оригинальная конструкция, как у гибкой антенны для армейских раций, что в нашей стране в тридцатые годы изобрели. Будет тонкая, как иголка, и никаких растяжек, словно как парить в воздухе станет. Чудо техники.

Они поднялись вслед за народом по лестнице к подножию гиганта; Виктор огляделся вокруг в поисках Мавзолея Сталина, полагая, что это должно быть даже если и не слишком большое, то по меньшей мере приметное сооружение.

— Геннадий Николаевич, а вот вы говорили, тут где-то еще рядом и Мавзолей Сталина должен стоять. Его отсюда не видно?

— Так ведь мы уже рядом с Мавзолеем. Но его, конечно, не видно. Потому что он под Дворцом Советов.

Такого Виктор тоже не ожидал. Хотя все действительно было очень логично. Какой смысл здешним архитекторам создавать отдельное здание, которое передавало бы их представления о величии вождя, если можно положить его под самым большим и величественным зданием СССР? Под зданием, имеющим для здешнего общества священный смысл. Под зданием, которое здесь фактически храм номер один. В соответствии со всеми традициями соборных усыпальниц…

«Конечно, — думал Виктор, — было бы лучше, если бы все это священное сооружение возвели на новом месте, чтобы здесь потомки могли бы любоваться подлинным историческим храмом Христа Спасителя, а не копией, возведенной поспешно на волне революционных настроений конца века». Он был почему-то уверен, что, если бы решение принимали сейчас, то есть в здешнем пятьдесят восьмом году, а может, даже и в здешнем сорок восьмом, Дворец поставили бы где-нибудь на Воробьевых горах (а для Университета тоже нашли бы что-то приличное, а то и вообще построили бы уютный университетский городок в сосновом парке, что для науки полезнее). Однако развилка истории произошла в 1941-м, а не раньше, и рассуждать об этом было бессмысленно; первоначальные планы строительства Дворца относились ко времени, когда страна была еще расколота на ненавидящие друг друга лагеря и бродила анархией. Сама церковь уж слишком до этого была близка к телу власти, чтобы стать над усобицами так, чтобы к священнику в храм приходили облегчить душу и белые и красные. Ну и к тому же крещение Руси, во время которого были изничтожены языческие храмы, не могло служить примером веротерпимости и плюрализма мнений. Конечно, если верить летописям, сведение язычества было делом однозначно благим; с другой стороны, летописи создавали люди, напрямую связанные с церковью, так что судить по ним об этом вопросе — все равно что судить о снесении и закрытии церквей по тому, что писали лидеры партии большевиков в двадцатых годах. В общем, пока некому в этот период истории попасть, чтобы разобраться толком, что же там такое было.

Мавзолей был расположен глубоко под землей — очевидно, с учетом требований защиты при вероятном нанесении по Москве ракетно-ядерных ударов. От подземного вестибюля, где личные вещи запирались в автоматические камеры хранения, и проходных с рамкой металлодетектора вниз вел длинный эскалатор — пожалуй, такого Виктор не видел ни на одной станции метро. Он тут же вспомнил, что при строительстве фундамента были плывуны, но рассудил, что раз здесь дело связано с криотехникой, то и эта проблема должна быть попутно решена. Стены и потолок тоннеля были облицованы красным и черным гранитом, создавая обстановку торжественности и покоя; через равные промежутки на стенах были бронзовые барельефы, на которых в молчании застыли люди в разных местах страны, от среднеазиатских республик и северокитайских провинций до Финляндии и Чукотки. На лицах изображенных людей не было выражения скорби: скорее читались легкая грусть, ожидание и надежда, как перед долгим расставанием. Виктору понравилось, как удачно удавалось скульпторам передавать оттенки чувств. В самих изображениях не было напыщенности, парадности, показного благополучия, какое иногда было свойственно подобным произведениям нашей реальности этого периода; скорее, это было что-то вроде хроникальной энциклопедии жизни здешнего пятьдесят пятого. «До свидания», — говорили взгляды ленинградских рабочих, «Возвращайтесь», — глаза киевских студентов, «Мы ждем вас», — вторили им кубанские коневоды, и сварщик на стройке плотины на сибирской реке махал рукой: «Еще увидимся». Если и была здесь печаль, то, как в стихах Лермонтова, она была светла.

От эскалаторов коридор шел в высокий овальный зал усыпальницы, по стенам которой нисходящей спиралью шла смотровая галерея, закрытая пластинами толстого бронестекла и облицованная снаружи белым мрамором. В центре зала, на двухметровом постаменте из красного гранита стоял огромный овальный саркофаг, прозрачный, с гнутыми стеклами; было видно, что внутри него расположен второй саркофаг, граненый, с толстыми прямыми стеклами, повторяющий своими очертаниями наружный, а внутри него, в свою очередь — овальный стеклянный колпак. Никаких украшений или надписей не было заметно; ничего излишнего не должно было отвлекать взгляд от того, что находится внутри. Пола не было видно: постамент уходил в слегка колышущийся от неощущаемого за стеклами ветра ковер цветов. Казалось, саркофаг плывет по живому озеру из распустившихся разноцветных бутонов.

«Так вот отчего в метро цветы! — догадался Виктор. — Это, наверное, тоже часть программы».

Пространство мягко заливал свет, струящийся сверху, из-под голубого хрустального — уже в прямом смысле этого слова — купола. В лучах этого света Виктор заметил порхающих бабочек. Все это было совершенно непохоже на скорбный кубистический авангард Мавзолея Ленина; здесь все дышало продолжением жизни. Невольно вспомнилось лермонтовское:

И в центре всего этого светлого умиротворения и тихой радости жизни лежал Он.

Сталин выглядел таким же, как в знакомой Виктору кинохронике: в те времена, к счастью, не было фотошопа, и художественная ретушь была доступна в основном для официальных портретов. Это сейчас можно и видеозапись раскрасить, и гламур навести, а в будущем, наверное, многоядерные процы позволят лакировать прямой эфир и автоматически править ляпы общественных деятелей. Здесь же разница между оригиналом и лицензионными копиями была минимальной — разве что Сталин выглядел немного похудевшим — то ли в результате болезни, то ли так действовал биостаз. Лежал он в скромном довоенном френче, даже не новом, безо всяких орденов.

Виктор поймал себя на мысли, что, глядя на, строго говоря, не умершего Сталина, он испытывает прежде всего любопытство. Это примерно как в египетском музее туристам показывают саркофаг фараона, и они если и трепещут, то от осознания того, что видят нечто необычайное, уникальное, чего больше нигде на свете нет. И мало кому дела до того, кем был этот фараон. Может, он был прогрессивным и прорыл каналы для орошения пустыни, чем спас тысячи людей от голода, а может, заморил сотни рабов на строительстве пирамиды, а может, и то и другое вместе. Важно иное. Важно, что этот саркофаг — словно дверь, войдя в которую есть шанс познать жизнь иной эпохи.

Виктор слегка скосил глаза на окружающих, стараясь понять, что же они чувствуют при встрече со Сталиным. Он ожидал увидеть все что угодно — обожание, религиозный восторг, печать неизбывного горя, может, у кого-нибудь даже злорадство. Однако практически на всех лицах было отражено облегчение. Создавалось впечатление, что люди приходили сюда, устав от каких-то проблем или спросить совета, — и здесь, увидев воочию, что Сталин жив, обретали в себе силы существовать и бороться. Жить легче, когда знаешь, что есть к кому прийти.

Конечно, в этом всем был элемент сказки. Виктор даже понял, какой сказки — о мертвой царевне и семи богатырях. Хрустальный гроб и ожидание счастливого конца, когда тот, кто спит вечным сном, оживет и проснется.

Но каждая сказка для чего-то нужна.

Здесь не было шока, охватившего всю нашу страну в пятьдесят третьем.

Здесь не было задавленных на похоронах.

Ну почему у нас не могли до подобного додуматься?

Галерея сделала последний виток, и медленный людской поток понес Виктора и Осмолова в коридор к эскалатору. Виктора вновь поразило, какие у всех вокруг светлые лица.

А может, здесь все просто обретали надежду, что наука скоро научится синтезировать криопротектор в любых нужных для общества количествах и каждый доживет до дня, когда и он может вместо смерти отправиться в путь в далекое и счастливое будущее, где получит вечную жизнь, мир без войн, болезней, потерь близких и друзей… Кто знает!

Они благополучно забрали свои вещи и вышли из прохода в Мавзолей. Дворец Советов возвышался над ними на недосягаемой высоте, кинематографически сияя в движущихся голубоватых лучах зенитных прожекторов.

— Ну я теперь к своим заскочу, они недалеко тут живут, — сказал Осмолов, — а вы еще успеете на вечернюю обзорную экскурсию по Дворцу. Встретимся у поезда.

И он поспешил в сторону входа в метро. Виктор направился к главному входу, надеясь там спросить, где собираются на экскурсии, но тут перед ним вырос подтянутый милиционер в чине старшины.

— Прошу прощения, гражданин. Ваши документы, пожалуйста.

«Ну вот, наконец-то и удостоверение пригодилось, — подумал Виктор. — Интересно, а тут у иногородних проверяют документы или по иному признаку?»

— Пожалуйста. — Он с безразличным видом достал и показал в развернутом виде красную книжечку с тисненым щитом и мечом.

— Гражданский эксперт МГБ Еремин, — прочел старшина и сличил фотку. — Все в порядке, извините за беспокойство!

Старшина козырнул. Виктор засунул удостоверение обратно и уже собрался идти, как услышал за своей спиной голос:

— Эксперт Еремин? — Виктор повернул голову, сзади стояли два человека в темно-серых двубортных пальто, один из которых держал удостоверение той же формы, что и у Виктора. — Кулигин, подполковник МГБ. Вам надлежит следовать с нами.

— Извините, а… — начал было Виктор.

— Это приказ. — Кулигин рукой указал направление в сторону угла здания.

— Есть следовать за вами!.. Товарищ подполковник, разрешите поставить в известность майора Ковальчука, согласно ранее полученным указаниям?

— Нет необходимости.

«Что-то произошло? — ломал голову на ходу Виктор. — Срочный вызов?»

За углом здания стояла черная, полированная, как рояль, «мечта» с зашторенными окнами заднего салона. Кулигин открыл заднюю дверцу, сел и дал знак рукой Виктору.

Лимузин внутри оказался просторным, как «Чайка», несмотря на явно меньшие размеры. В заднем салоне здесь было пять мест на двух диванах напротив друг друга. Впереди, между колесными нишами и спиной к движению, разместился малый диван, на котором сидели с непроницаемыми лицами двое в штатском; задний диван был трехместный, и Виктор оказался на нем посредине, между Кулигиным и его спутником. Впереди, за стеклянной перегородкой, виднелись два места, которые занимал шофер и еще один человек в таком же темно-сером пальто.

«Это арест, что ли? — мысленно спросил себя Виктор. — Не, подполковник — слишком роскошно для такого. И пестика не забрали. Или, наоборот, телохранители? Опять неясно, с чего такая честь и товарищ в звании подполковника. Или у них меня два ведомства не поделили? И на улице меня пасли, и подполковник был нужен для того, чтобы меня от них выдернуть, как Штирлиц радистку Кэт из роддома? Недаром он был против того, чтобы Ковальчуку сообщить. И если да, то что они переиграли? Черт, никакой информации, одни домыслы».

Взревел мощный мотор. «Мечта» резво взяла с места, съехала по наклонному пандусу, врубила яркие фары дальнего света — Виктору сначала даже показалось, что они галогеновые, — и, взвизгнув шинами, с ускорением рванула по проспекту, чем напомнила скорее «бэху», чем что-нибудь вроде «Волги» или «ЗиМа».

«Ничего себе! Из будущего они, что ли, ее сперли?»

В душе Виктора победил инженер, и он полностью ушел в изучение еще одного чуда, которое ему встретилось за сегодняшний день. Салон был отделан натуральной кожей и деревом, и в него были аккуратно вмонтированы динамики, так что они неслись вперед по ночной Москве под бравурный фокстротик «Любимый ученик» (или «ученица», Виктор точно не помнил), чем-то напоминающий мелодией «Фишку номер один» Клячкина. Коробка точно была автоматической на гидравлике — водитель не отрывал обеих рук от руля. Справа от переднего дивана над нишей колеса виднелся аппарат с телефонной трубкой и рядом лампочек, цифр и кнопок; слева было тоже что-то вроде пульта, а за стеклянной перегородкой между креслами из салона был виден экран автомобильного телевизора.

Из-за того, что во втором салоне окна были зашторены, кроме стеклянной перегородки, Виктор никак не мог сориентироваться, где и куда они едут, и чувствовал только скорость по мельканию огней и плавным, но стремительным виражам, которые они закладывали на поворотах и из-за которых его кидало то на подполковника, то на его спутника. Они мчались, практически не снижая скорости и не останавливаясь на перекрестках; один раз Виктор заметил впереди, как зеленый светофор сменился сначала на желтый, но потом, словно испугавшись, вдруг сделался обратно зеленым.

Аппарат с трубкой запищал приятной соловьиной трелью; один из молчаливых попутчиков с переднего сиденья снял трубку и передал ее Кулигину.

— У аппарата. Да. Да. А хрен ее маму знает. Да. Именно так. Я тебе ее сейчас рожу, что ли? Местные ресурсы изыщи. До половины второго по московскому доложишь. Скажешь разбудить! Все.

«Ну вот, — подумал Виктор. — Поближе к верхам и более живой лексикон пошел. Хотя не факт, что это к лучшему…»

Вскоре машина вылетела куда-то на загородное шоссе и свернула в лес. Впрочем, уличные фонари на этой лесной дороге тоже стояли. Дорога упиралась в забор с металлическими подъемными воротами, перед которым, как на блокпосту, полотно дороги было загорожено змейкой из стальных противотанковых ежей. Под гудение электродвигателя стальная решетка поднялась вверх, и они проехали в небольшой двор перед вторыми воротами, из сплошных металлических листов; сзади вновь послышался гул электродвигателя, закрывавшего первые ворота. Дверца открылась, в машину заглянул офицер охраны, проверил документов и сверил лица сидящих с фотками на своем планшете. Рядом с машиной послышался лай собак.

«Похоже, это какой-то подмосковный ящик: завод или институт. А вот в те годы с радиоактивными веществами довольно небрежно обращались, так что, если это физики, лучше сразу просить дозиметр».

За вторыми воротами начинался лес: крупных заводских корпусов не было видно.

«Институт…»

«Мечта» покатила вперед и уже как-то неторопливо. Дороги на этом объекте были какие-то странные: узкие шоссейки, чисто выметенные от снега, но неосвещенные, извилистые, будто грунтовая лесная дорога, и как-то бессистемно ответвлялись. Дорожных указателей тоже не было видно. Все это было слишком непривычно даже для института; Виктору показалось, что он уже где-то видел нечто подобное, только никак не мог вспомнить где. За очередным поворотом дорога нырнула в бетонированную выемку с отвесными стенами, тоже изогнутую, и остановилась у ворот. В машину опять заглянул офицер охраны и проверил документы. Толстый ставень отъехал в сторону, и автомобиль, чуть подпрыгнув на рессорах при переезде направляющего рельса ворот, въехал в нечто вроде подземного гаража или стоянки.

Выйдя из машины, Виктор увидел еще четыре «мечты», позади которых и чуть в отдалении виднелся еще какой-то черный лимузин, по длине примерно с «Чайку», но с салоном, скорее напоминавшим по размерам автобус. Сама же машина по стилю напоминала то ли что-то из «Звездных войн», то ли боевой вертолет Ка-50. Неожиданно прямые, не свойственные концу пятидесятых, лобовое и боковые стекла как-то удачно сочетались с выгибами кузова. Радиатора не было видно, зато сзади виднелись какие-то крупные воздухозаборники, а впереди, под рядами фар, стоял довольно крупный спойлер. На взгляд Виктора, этот уникум немного уступал «мечте» по изяществу, но зато в нем чувствовалась какая-то инопланетная мощь.

«А может, тут действительно контакты с внеземными цивилизациями были? И тут что-то вроде их посольства? Нет, так и до прогрессоров можно дофантазироваться…»

— Туда.

Кулигин показал Виктору на вход в автоматический лифт, возле которого стояли двое часовых, а наверху, под потолком, открыто торчал серый ящик видеокамеры. Их немногословные спутники отправились к двери в другую комнату. Перед лифтом Кулигин сунул в стоявший на полу высокий стальной ящик, чем-то напомнивший Виктору кассу в троллейбусе семидесятых, какую-то картонку, и двери раскрылись. Лифт был здоровый, человек на десять, и в нем было еще двое охранников.

Ехали они, насколько мог понять Виктор, всего один этаж и попали в комнату с высокими потолками и строгим офисным дизайном интерьера; было такое впечатление, будто на лифте они въехали в начало семидесятых. Исчезли все признаки ампира; не было ни лепнины, ни резьбы по дереву, ни причудливых бронзовых деталей бра и люстр, ни основательной мебели. Вместо ковров и паркета под ногами было однотонное ковровое покрытие, стены понизу вместо дубовых панелей облицованы искусственной кожей, а потолок — анодированным алюминием. Лампы дневного света были по-современному спрятаны в квадратных углублениях на потолке. Высоту комнаты подчеркивали четыре тонкие круглые колонны, облицованные цветным литым стеклом, которое изнутри подсвечивалось лампочками. Они подошли к столу, где Кулигин достал из кобуры под мышкой свой пистолет, сдал охраннику и кивнул Виктору; тот отдал дерринджер и лежащий в кармане единственный боевой патрон. Охранник положил оружие в отдельные ящички, которые спрятал во вмурованный в стену сейф. Затем они сдали верхнюю одежду гардеробщику, которому Виктор также отдал свой портфель.

— А номерков здесь не выдают, товарищ полковник? — шепнул Виктор, не желая показаться невежественным и надеясь, что якобы невольная оговорка скорее расположит к ответу.

— Тут у всех хорошая память.

Их пропустили в одну из дверей, за которыми шел недлинный коридор с дверьми по обеим сторонам, заканчивающийся такими же дверьми с охраной; интерьер был столь же футуристическим. За этой дверью начинался выход в кольцевой коридор, вдоль наружной стены которого тянулись двери, а вдоль внутренней — окна с алюминиевыми рамами, за которыми при приглушенном освещении тихо дремал зимний сад-оранжерея под стеклянным куполом. В этом коридоре они вошли в лифт, поднялись еще на один этаж, прошли еще немного против часовой стрелки — Виктор заметил, что в центре сада свисает выключенная на ночь огромная хрустальная люстра, которая тянулась сталактитами подвесок сквозь несколько этажей. Затем они свернули вправо, в коридор, который оказался недлинным и завершался двойными дверьми, за которыми находилось что-то вроде приемной все в том же стиле футуристического офиса. Приемная была пустой и ярко освещенной; секретарь в белом парадном кителе был в звании полковника и сидел за огромным столом, на котором расположилась куча телефонов, коммутаторы, что-то вроде маленькой эракопии и телетайпа и небольшой ящик телевизора, похожий на автомобильный. Вдоль стен тянулись диваны, а наверху висело табло кварцевых часов, показывающих время с точностью до секунды. Кроме них, охраны и секретаря, в приемной никого не было.

Виктор подумал, что им придется ждать здесь довольно долго. Но секретарь, увидев их, произнес ровным голосом:

— Еремин Виктор Сергеевич, пройдите, — и нажал кнопку, открыв автоматические двери.

Виктор понял, что назад дороги нет, и вошел в небольшой тамбур, остановившись перед вторыми дверьми, услышав, как позади него захлопнулись створки. Тут же в разные стороны поехали створки вторых дверей, не оставляя много времени на раздумье. Он шагнул вперед.

Размеры кабинета ничем особенным Виктора не поразили, и какой-то особой роскоши он в нем не увидел. По интерьеру это можно было назвать скорее библиотекой, чем кабинетом; вдоль всех стен до самого потолка тянулись книжные шкафы, и даже в углу стояла легкая алюминиевая стремянка. В шкафы были встроены также приемник, по размерам похожий на тот, что Виктор видел у Нилон, и телевизор с экраном на двадцать один дюйм, но с люминофором не зеленого, а какого-то беловатого оттенка, похоже, цветной.

Более удивителен был стол в форме дуги, или, скорее, даже подковы, стоящий посреди кабинета, он напоминал пульт управления. По обоим краям на нем, подобно башням, высились надстройки, мерцающие экранами мониторов, по периметру дуги размещались какие-то панели с лампами и кнопками, а на одном из дальних концов подковы Виктор заметил даже что-то вроде печатающего устройства. Впрочем, после всего того, что он здесь видел, он бы не удивился, даже обнаружив на столе компьютерный терминал. Подробностей он рассмотреть не успел, потому что верхний свет в кабинете был погашен, горела только лампа над столом на длинном держателе, похожем на механизм чертежного прибора и очень популярном в нынешних офисах. Из середины подковы вырастал стол для конференций с полированной крышкой и микрофонами для стенографисток, возле которого стоял ряд легких стульев, сделанных из полированных трубок из нержавейки с мягкими сиденьями и спинками натуральной кожи.

В общем, на принадлежность к середине XX века здесь указывал только стол-пульт, остальное можно было бы отнести к гораздо позднему времени.

Стоящее за столом-подковой большое вращающееся кресло с подлокотниками было тоже достаточно современного вида. И оно было пустым.

— Проходите. Присаживайтесь, — раздался чуть простуженный голос откуда-то из тени позади стола-подковы.

Виктор подошел, отодвинул один из стульев у конференц-стола, на всякий случай попробовав его на прочность, и сел.

Хозяин кабинета тоже выступил из темноты в отбрасываемый лампой круг света и сел в кресло. Это был мужчина среднего роста, пожилой, практически лысый, в темно-коричневых брюках и коричневом толстом пушистом свитере, украшенном на груди светлой полосой, с высоким воротником, вязанным резинкой. Лицо его было скорее круглым, хотя и без излишней полноты, а глаза скрывал отблеск фасонистых очков с толстыми стеклами в золотой оправе.

Это был Берия.

Надо сказать, что, когда Виктор увидел в полутора метрах от себя живого Берию, никакого шока у него это не вызвало. Может, он уже устал удивляться, может, продвинутый интерьер резиденции, несмотря на кучу охраны, его настроил на спокойное течение мыслей. Во всяком случае, первой мыслью Виктора стало то, что он наконец-то понял, чей лимузин увидел на подземной стоянке.

«Как к нему обращаться-то? Черт, а я ведь за все время ни титулов его нынешних не узнал, ни воинского звания. «Товарищ генеральный секретарь»? Нет. «Дорогой и любимый товарищ…»? Нет, нет, только не это. «Господин президент»? Так я же не посол РФ в СССР. Может, по имени-отчеству? А, вспомнил, к Сталину все обращались «товарищ Сталин». А раз он продолжатель, то и, наверное, обращаются так же».

— Здравствуйте, товарищ Берия.

— Здравствуйте… товарищ Еремин. Можно по имени-отчеству. Вы ведь не в КПСС?

— Нет, то… Лаврентий Павлович, беспартийный.

«А голос у него точно простуженный. Может, это и к лучшему. А может, наоборот. Увидим. И кстати, ему доложили вообще, кто я и откуда? Или надо держаться версии о катастрофе на заводе? Или он как раз и хочет это узнать?»

— Перейдем к делу, Виктор Сергеевич. У вас появились за это время какие-то новые соображения по поводу директивы «Аттила»?

«Знает. Ну вот и хорошо. Хотя какого рожна хорошо? Сказать-то все равно мне нечего. Финита ля комедия. Не оправдал доверия».

— Никак нет, Лаврентий Павлович. Если честно — абсолютно никаких соображений не появилось — ни новых, ни старых. Никакой входной информации по этой директиве Гитлера у меня не было, значит, нет и выходной, читать его мысли на расстоянии, видимо, не способен. Можете меня расстреливать.

— Не могу, — спокойно ответил Берия. — В мирное время расстрелять человека в СССР можно только по приговору суда. По закону. А вас по закону, как иностранного гражданина, случайно и вопреки своей воле оказавшегося на территории СССР, надлежит при первой возможности вернуть на вашу родину. И эта возможность появится послезавтра утром.

— Простите… То есть послезавтра вы меня отправляете обратно в наше время?

— Да. Наши ученые определили, как это можно сделать без вреда для вас. Подробности вам объяснят позже.

— А как же мне тогда паспорт выдали? — спросил Виктор, хотя чувствовал, что это не самый главный вопрос.

— В порядке оперативных мероприятий. Вы ведь на данный момент еще даже не родились, нет здесь такого гражданина СССР. Но вернемся к делу. Скажите, с точки зрения оборонного опыта вашей страны, вашей науки, техники какие существуют возможности для нас, чтобы предотвратить введение в действие плана «Аттила» или максимально ослабить его последствия, обеспечить максимальное выживание нашего населения? В первую очередь такие, которые можно реализовать в течение ближайших месяцев или даже недель?

— Прежде всего — установить горячие линии между руководством всех стран, чтобы держать связь в случае провоцирования конфликта. Насколько я понимаю, Гитлер рассчитывает, что в войну втянутся все четыре ядерные державы?

— Это уже реализуется. Дальше.

— Потом, возможно, я чего-то не понимаю, но этот бредовый план, кроме Гитлера, должно разделять очень мало людей, в основном зацикленных фанатиков. Почему бы не ликвидировать Гитлера?

— Вы не в курсе. В случае смерти Гитлера автоматически начинается обратный отсчет времени операции, и ситуация становится неуправляемой. Остановить отсчет, кроме Гитлера, никто не сможет.

— Хм, такое впечатление, будто фюрер современных боевиков насмотрелся…

— Звучит невероятно, но допускаю даже это. Какой в этом случае выход в боевиках?

— Думаете, у него был кто-то из наших? — ахнул Виктор.

— В этой ситуации ничего не исключаю. Кажется, это называют брейнстормингом?

— Ну да, мозговой штурм… Значит, в боевиках… в боевиках главный герой добирается до системы управления и в последний момент вводит код, или физически выводит из строя взрывное устройство, или, если это компьютер, взламывает систему доступа…

— Исключено. Дальше.

— Ну если нельзя крякнуть систему… ну да, правильно. Надо шантажировать террориста. Захватить то, что ему дорого… вот тут, к сожалению, про фюрера я мало что знаю.

— Здесь все очень просто, — усмехнулся Берия. — Фюреру уже ничто не дорого, кроме этой бредовой идеи.

— Тогда — идею.

— Что?

— Угрожать отнять идею. То есть угрожать долбануть всем ракетно-ядерным потенциалом по его любимым убежищам для будущей арийской цивилизации. Лучше, договорившись совместно с американцами, чтобы наверняка. Типа, если что, никакие высшие расы все равно не выживут.

— Ну вот, уже что-то… — Берия откинулся на спинку кресла и потеребил правой рукой ворот свитера. — Но только ваш этот принцип гарантированного возмездия хорошо работает по отношению к НАУ, где за патриотическим размахиванием красно-синими знаменами всегда стояло здравое торгашество. Может, даже по отношению к Японской империи — там самурайский фанатизм опирается на хладнокровную азиатскую мудрость императора. Гитлер же в вашей реальности был склонен к самоубийственным шагам. Так вы говорите, абсолютную ПРО создать не удастся? Даже совместно с НАУ?

— Не удастся. Я уже рассказывал экспертам, что, например, на планы создания СОИ были найдены простые и эффективные решения противодействия. Например, раскручивание в полете боеголовки, запуск большого числа ложных баллистических ракет для исчерпывания противоракетной защиты и так далее.

— Жаль… И никаких технических средств спасения человечества так и не нашли? Создание колоний на других планетах или в открытом космосе, изменение организма так, чтобы он стал нечувствительным к радиации, или что-то подобное?

— Ничего. Только сознание того, что в ядерной войне не будет выигравшей стороны.

В кабинете повисла тяжелая пауза. Виктор обратил внимание, что Берия смотрит сквозь стекла очков куда-то поверх его головы.

— Наша наука тоже пока ничего радикального предложить не может. Хотя вы ей очень помогли. Даже не представляете, насколько.

— Тогда непонятно, почему вы решили меня отпустить.

— Почему вам это непонятно?

— Ну вы же имеете возможность получать и дальше от меня сведения о будущем. Какой смысл вам меня отпускать?

Берия грустно усмехнулся:

— Виктор Сергеевич, не надо советовать нам, как поступать с вами, тем более не надо советовать нам делать то, что вашим желаниям не соответствует, — и, помолчав, добавил: — Знаете, в чем основная слабость вашего общества? Вы все слишком гонитесь за своей сиюминутной выгодой. Поодиночке выживаете, приспосабливаетесь, соглашаетесь с установленным не вами и не под вас порядком жизни. Случайно вляпались в дерьмо — и все стараетесь в нем получше устроиться, даже выбраться не пытаетесь… Не обиделись, что я так резко?

— Нет, Лаврентий Павлович, — ответил Виктор, потому что действительно в этот момент не мог найти веских возражений. — У нас демократия и свобода слова, и критика любого общественного явления — обычная вещь.

— Это хорошо, — согласился Берия. — Вы правильно реагируете на критику. У нас, в советской стране, тоже демократия, и право каждого гражданина выступить со справедливой критикой любого государственного деятеля записано в Конституции. Вот я уже в порядке самокритики скажу — несколько лет назад мы допустили перегиб в отношении промкооперации и частника. Мало того что гонка вооружений и так сдерживает рост благополучия народа, так некоторые наши товарищи на местах вообще надумали, будто в условиях этой гонки негосударственный сектор, видите ли, мешает. Ограничивает возможность покомандовать. С частником надо думать, высчитывать, торгашом быть — а тут дал команду, и все. Артели пошли оказенивать, колхозы — в совхозы, личный скот у населения сокращали…

«Угу. У нас тоже такое было».

— А нас наверху вводили в заблуждение победными рапортами, — продолжал Берия. — И только прямая и честная критика простых советских граждан позволила увидеть ошибку и начать ее исправлять. Не заметили, что у вас в Брянске значительная часть продуктов в магазине — от частника?

— Что-то слышал. Насчет торга при закупках и машин от промкооперации.

— Вот-вот. Так что я от вас тоже жду критики — в чем, на ваш взгляд, основная слабость нашей системы? Только, пожалуйста, не говорите, что с вашим критическим мышлением, о которое разбилась пара спецагентов Гиммлера, вы ничего не заметили. Лжи я не люблю и не прощаю, — последние слова он неожиданно произнес холодно и жестко.

«Вот тебе на. И что же говорить?»

— На мой взгляд, недостатки вашей системы — это продолжения ее достоинств. От известной мне системы, существовавшей на моей памяти в СССР…

— Сложившейся в результате государственного переворота пятьдесят третьего года, — уточнил Берия. — Извините, продолжайте, я не буду перебивать.

«Ну да, с его точки зрения, это, конечно, переворот. И насильственное свержение».

— Короче, ваша советская система отличается от нашей советской, на мой взгляд, прежде всего большей просвещенностью и управленческой культурой верхних слоев правящей элиты и гораздо лучшим умением манипулировать массами. Появление двухпартийной системы с управляемой оппозицией — это, скорее, декорация. Сейчас это выглядит, скажу честно, едва ли не идиллией. Но что будет через два-три поколения, если в элите скопятся алчные и беспринципные карьеристы, которые снова примутся делить между собой власть и страну, используя ту самую более утонченную технологию манипулирования массами? Не приведет ли это к развалу государства? Или вообще к гражданской войне?

— Хороший вопрос…

— Конечно, я еще слишком мало изучил вашу систему, и, возможно, этот вывод односторонний, поверхностный и…

— Не надо дипломатии. Вы верно обозначили проблему: кто должен быть селекционером, чтобы сорт не выродился? И проще всего мне было бы сказать: до этого еще дожить надо. Только когда доживем, решать поздно будет. Так что придется ломать голову сейчас. А готового ответа у меня нет. Пока нет. Кстати, как у вас там зарекомендовал себя товарищ Машеров? Только без вот этих вот виляний. Я не Сальери, чтобы Моцартам в бокалы яд подсыпать.

— Только положительные отзывы. В период перед трагической гибелью в автокатастрофе — большой авторитет, развивается промышленность, на селе сохранены мелкие хутора, что препятствует оттоку в города, относительно хорошее снабжение товарами народного потребления — из соседних регионов ездят.

— Ну вот вам один из возможных продолжателей после меня. Возражения у вас есть?

— Никаких, честно говоря.

— Мне было особенно важно услышать это от вас… — Берия слегка повернулся в кресле, чтобы взглянуть на правый монитор, и щелкнул переключателем. — Собственно, вопросы, которые я хотел задать вам, я задал. Теперь жду ваших, если они есть.

«Что же спросить-то? Надо что-то важное, ключевое… От чего зависела судьба всего народа».

— Лаврентий Павлович, вы, наверное, единственный из людей, которых мне довелось видеть, которые хорошо лично знали товарища Сталина… Скажите, на ваш взгляд, почему Сталин, зная о планах Гитлера, не нанес превентивного удара по Германии? И почему нападение Гитлера оказалось для него такой неожиданностью? Ведь наверняка же он видел и цинизм, и коварство фюрера, и то, что он на нашу страну зубы точил. Почему так получилось?

— Превентивная война… Это хорошая мысль. И эти планы военные прорабатывали. Только вы ведь, наверное, помните изречение Ленина, что война есть продолжение политики иными средствами?

— Конечно. Еще в школе учили.

— Вот. А теперь представьте политические последствия такой войны. Никакого ленд-лиза, Рузвельт бы выступил на стороне Гитлера. Потому что мы — агрессоры, а Гитлер — жертва. Вы же знаете, что бы ни случилось, у Запада будут виноваты русские, потому что наша страна богата природными ресурсами и Запад хочет их скушать. Потом, думаете, в Европе в этом случае были бы рады освободителям? Ни в коем случае. Их бы запугали кровавыми комиссарами. В армию Гитлера с удовольствием пошел бы польский народ, чешский, болгарский, французский, все бы думали, что, воюя за рейх, они защищают свою родину от русских варваров. А как у нас смогли бы объяснить, с чего это Германия вдруг ни с того ни с сего стала нам врагом и мы на нее напали? Пошла бы масса недовольных войной, как в шестнадцатом, дезертирство, подняли бы голову националисты по всем республикам, да тут еще и продовольственные трудности… И кончилось бы это все тем, что армии наши завязли бы в Польше, пошло бы разложение войск, в конце концов — переворот и развал страны. И тогда уже немецкие танки могут по шоссе идти до Урала и дальше.

— То есть как в Первую мировую.

— Именно так. А в вашей реальности Гитлер напал — жестоко напал, это стоило множества потерь, но это сплотило страну, и вы избежали участи вымереть рабами.

— А почему тогда война оказалась неожиданной?

— Знаете, в то время политика всех держав была очень циничной. Англия и Франция сдали Гитлеру Чехословакию, Бек торговался с Риббентропом о совместной войне с СССР за Украину и выход к морю… А нашей стране жизненно важна была отсрочка на год, может, на два. Наверное, у вас теперь это знают. Новые заводы на Урале еще не построены, новую боевую технику еще доводить надо, у нее куча недостатков, армия автоматическими винтовками достаточно не вооружена… Превентивная война в таких условиях, а тем более какие-то завоевательные операции в Европе — полный бред. Короче, с Гитлером начались негласные переговоры о возможности участия СССР в совместной с Германией высадке в Британии где-то в сорок третьем году. Конечно, это был блеф, но Сталин считал, что Гитлер мыслит рассудительно и захочет одновременно и расправиться с Англией, и ослабить СССР. Видимо, поэтому в июне сорок первого года Сталин у вас и не ждал нападения. А Гитлер мыслил авантюрно, импульсивно. Только в вашей реальности он самоубийственно напал на СССР, а в нашей — так же непредсказуемо и внезапно бросился искать в нем стратегического союзника. Да так, что Британия начала бомбить бакинские нефтепромыслы, и тогда всерьез пришлось пригрозить высадкой. Я понятно объяснил?

— Да, — согласился Виктор, несколько придавленный обрушившимися на него неизвестными фактами, с учетом которых начало войны выглядело в совсем ином свете, чем он привык считать.

— Есть ли у вас другие вопросы?

— Нет, спасибо, — ответил Виктор, решив, что при дальнейших вопросах окажется, что он настолько много узнает, что его могут обратно в Россию и не выпустить.

— Тогда остается вам пожелать счастливого пути на родину. Хоть и недолго были, но след оставили… Знаете, у меня Серго все заводит песню про черного кота. — Он немного помолчал и добавил: — Ну, будем надеяться, все обойдется. У вас с Гитлером справились, у вас атомной войны не допустили. Чем мы хуже? Всего вам доброго! Да, извините, что руки подать не могу. Врачи запретили, говорят, при простуде иммунитет снижается, а они боятся, что у вас в будущем могут быть какие-то мутирующие вирусы. Приходится подчиняться.

— Все нормально! Всего доброго! Удачи вам!

«Ну и где же знаменитые обещания стереть в лагерную пыль? — думал Виктор, проходя с Кулигиным обратный путь по тем же коридорам. — А может, это такая политическая игра? Продемонстрировать, так сказать, сталинизм с человеческим лицом? Хотя, собственно, кому продемонстрировать? Можно подумать, что меня сразу же после возвращения обступят репортеры. «Сколько раз Берия обещал вас стереть в лагерную пыль?» «Скажите, кто из исторических деятелей имел больше женщин — Берия или Распутин?» Да и нашу прессу обычно интересует не человеческое лицо, а другие части тела. В общем, кто их разберет, этих политиков…»

«Мечта» оказалась на той же стоянке и с теми же попутчиками. Взревел двигатель, и они вновь выехали в тот же лабиринт объекта.

— К поезду успеете, и еще куча времени будет, — добродушно объяснил Кулигин. — Не обиделись, что сразу не сказали, куда везем? Тут некоторые как узнают, куда их везут, прямо в машине обделываются. Особенно из партийных и хозяйственных управленцев. Наобещать сорок бочек арестантов, умных людей оттирать, по чужим головам лезть, деньги народные разбазаривать — на это смелости хватает, а как отвечать — сразу кишка тонка. А шоферу потом мыть, и запах не сразу выветривается. Вот и приходится не говорить.

— Понятно, — сказал Виктор, а про себя подумал: «Это сколько же у нас дерьма разгребать придется…»

— Ну что, прямо к Киевскому?

— Скажите, а сейчас есть какие-нибудь дежурные универмаги, где можно часы посмотреть?

— А как же! «Транзит» на Комсомольской, как раз по пути. Часовой отдел у входа направо.

Загадочный «Транзит» оказался на том самом месте, где позднее построили «Московский»; что называется, свято место пусто не бывает. Занимал он гораздо меньшую площадь, но здание оказалось более высоким, с серой гранитной облицовкой и вылезало на площадь огромной стеной с колоннадой, скругленной по углам, чем-то отдаленно напоминая Фрунзенский универмаг в Питере. Впрочем, в пейзаж со стоящей неподалеку высоткой он вписывался несколько лучше, чем бетонный супермаркет брежневских времен.

«Мечта» лихо припарковалась возле разноцветных частных «фольксвагенов» у подъезда, которых редко перемежали «старты» и уже выглядевшие немодными «опели». Виктор проскочил внутрь, пробежался мимо заполнявших первый этаж отсеков автоматов, торговавших бутылками с молочными продуктами и разнообразными фасованными товарами первой необходимости, и, наконец, возле лестницы обнаружил витрину с надписью «Часы». Ассортимент оказался неплохим, на бархате под стеклом были разложены самые разнообразные дамские часы: белые, желтые, круглые, квадратные, в виде прямоугольного «кирпичика», с браслетами и без, со стрелками и цифрами разных цветов и формы и неизвестными Виктору названиями моделей. Даже были одни часы на браслете, циферблат которых закрывался крышечкой с самоцветом, но Виктор счел это непрактичным. В конце концов его взгляд остановился на желтых, стильных, без нарочитых купеческих завитушек часах вполне современного для семидесятых-восьмидесятых вида, с хорошо читаемым циферблатом с черточками вместо цифр и желтым браслетом из отдельных звеньев. Все это называлось «Утро» и выходило рублей триста местными.

— Вам не нужно что-нибудь подсказать? — с загадочными интонациями в голосе обратилась к нему девушка-продавец в малиново-розовой блузке и кокетливой косыночке на шее; униформа в магазинах почему-то совершенно не приживалась.

Кстати, Виктор заметил, что продавцы здесь были неплохими психологами и предлагали помощь покупателю лишь тогда, когда каким-то неведомым чутьем узнавали, что он действительно хотел бы что-то узнать, а не просто потому что от них требовали подходить и спрашивать: «Здрасте, что вам подсказать?»

— Скажите, а как, на ваш взгляд, вот это «Утро» подойдет в качестве подарка? С надежностью как, не жалуются?

— О! — засияла девушка. — У вас просто прекрасный современный вкус! «Утро» — новая модель, только что поступила. Вот, посмотрите поближе… Это стиль будущего — простые элегантные формы космического века. И через десять лет они будут выглядеть, как по последней моде. Смотрите, как они на руке. — И она немного покрутила их на своей руке с таким выражением, как будто давно о них мечтает, а может, это так и было.

«Ну что, пожалуй, они лучше всего смотрятся. Примерно «Чайка» семидесятого года», — решил Виктор.

— А как у них с размерами браслета?

— А он — видите — здесь можно замок переставлять, чтобы была разная длина. Даже звенья выкидывать не надо.

— А надежность?

— Получили медаль на всесоюзной выставке! Мы связывались с аналитической группой — никаких рекламаций. Выписывать?

— Да, пожалуйста.

Стук цифр, выбиваемых на кассовом аппарате, звучал как партия ударника в передающемся по трансляции универмага блюзе «Это лишь бумажная луна». Виктор сунул футлярчик в карман и поспешил к выходу.

— Ну все? Больше заезжать никуда не будем? — спросил Кулигин. — Вот и отлично. На Киевский…

…Состав из десятка вагонов с электровозом застыл под дебаркадером. Виктор показал билет проводнице — он никак не мог привыкнуть к этим торжественным белым кителям с погонами — и прошел в купе.

Осмолов уже был там.

— Ну как? Успели на экскурсию?

— Еще бы! Это нечто! Столько и такого в один день никогда не видел! На всю жизнь будет что вспоминать.

За стеной соседнего купе звучал шум и громкие голоса. Зазвенела гитара.

— Не поздний ли час, однако? — Осмолов слегка постучал в перегородку, но от этого ничего не изменилось.

— Может, у них свадьба? — спросил Виктор. — Пошли посмотрим.

В следующее купе набилось человек восемь парней и девчонок. На гитаре бацала тоже девчонка — коренастенькая, с прической под Уму Турман и озорными глазами. «Не грусти, не грусти, песню пой, песню пой…» Бессмертное творение Тихона Хренникова и Александра Коваленкова в любительском исполнении.

— На стройку, что ли? — весело спросил Осмолов.

— Ага. Мы — московские метростроевцы! А теперь в Киев, на усиление едем, метромост через Днепр сооружать.

«Ну вот, — подумал Виктор. — Народ полезным делом занят, метро строит. А я так и не смог задачу с «Аттилой» решить. Хоть что-нибудь хорошее для них сделать-то…»

— Слушайте, — сказал он, — я тут песню новую знаю, про строителей.

— Про Метрострой?

— Вообще про строителей. Могу научить. Только, чур, давайте тихо петь, чтобы не мешать соседям.

— Идет! А что за песня? Марш или лирическая?

— Она… Дорожная, в общем. Вступление, как будто стук колес. Тат-тара-та-тара-та-тара-тара-тата…

…Электровоз просигналил и плавно подал вперед. Мимо окон плыли заснеженные московские улочки под насыпью. В купе заглянула проводница.

— А что тут у вас за заговор такой?

— Тсс! Мы новую песню разучиваем!

— А знаете… она и про проводниц тоже. Отчасти.

— И отражает наш общий трудовой порыв. Вот свет в купе можно погасить, а трудовой порыв — нет. Вась, как там дальше?

За стенкой вагона тромбоном вступила встречная электричка, отыграв импровизацию, словно на барабанах, колесами моторных и прицепных вагонов; им чуть подыграли басы тяговых передач. Сотни людей мчались в новую жизнь, о которой они еще мало что знали, но большинству из них она уже виделась светлой и прекрасной.

— …Мне бы плакать, а я радуюсь, как дура. Прямо как в детском фильме.

— Каком фильме?

— Где медведя в мальчика превратили.

— А, вспомнил. Играли Абдулов и Симонова.

— А у нас — Лановой и Самойлова.

— А у нас они играли в «Анне Каренине».

— Все смешалось в доме Облонских…

По стенам и потолку комнаты проползли квадратные пятна света от въехавшей во двор машины. Пока они ползли над кроватью, Зина вытянула руку, чтобы рассмотреть время. Тускло блеснули желтый корпус и браслет.

— Где ты такие нашел? У нас их еще нет. Даже в каталогах.

— В «Транзите». Только что привезли. Новая модель.

— Всю жизнь мечтала именно о таких. Никогда не буду теперь их снимать. Только когда моюсь.

— Как в «Мертвом сезоне»: «Никогда не снимайте этих часов».

— Ага. Я эту картину точно так же видела, как ты — «Трое в одной лодке».

— «Трое в лодке» я видел. Только с Мироновым, Ширвиндтом и…

— …И почему нельзя было их снимать? — Она повернулась к нему и мягко положила ладонь правой руки на его затылок, взъерошив волосы.

— Там в часах был передатчик. Это фильм про разведчиков.

— Понятно. «Блоха».

— «Жучок».

— Опять ты с этими терминами Ю-Эс-Эс… Нет, это что-то ненормальное. Ты уходишь от меня в ночь…

— Под утро.

— Какая разница? Уходишь навсегда, к другой, я должна чувствовать себя брошенной любовницей… а я вот счастлива оттого, что ты нашел семью. Свободна и счастлива, как птица в сверкающей вышине майского неба. Но так же не бывает?

— Ну почему! Может, ты просто слишком долго жила тем, что старалась заглушить прошлое работой, а сейчас вдруг поняла, что все ушло, и что ты можешь просто жить, и скоро весна… так, наверное?

— Не знаю… это не только состояние души, это какая-то физическая легкость и невесомость… что-то непонятное.

— Наверное, просто эндорфинов прибавилось.

— Чего-чего прибавилось? Я не знаю этого слова. Это что, наркотики?

— Ну их только в семидесятых откроют. Это такие вещества, которые вырабатывает сам организм, подкорковые ядра мозга.

— Ну-ну, рассказывай… — Зина придвинулась к нему, приподнявшись на локте левой руки, ее тело слегка, дразняще коснулось Виктора, и от точек касания по нему словно растекся электрический заряд.

— Они борются со стрессами, нормализуют давление и частоту дыхания, работу почек, пищеварительной системы… ускоряют заживление тканей, повышают сопротивление нагноениям…

— Рассказывай… рассказывай…

— Разные эндорфины вырабатываются при возбуждении разных рецепторов… ну, я не врач, я точно не помню, что-то там с синапсами… возможны синтетические аналоги для обезболивания, реабилитации людей после экстремальных ситуаций, лечения наркомании… в общем, это все, что я слышал. Да, были открыты при изучении китайской медицины, когда обнаружили, что лекарства, которые блокируют действия обезболивающих наркотиков, снижают эффект иглоукалывания… не знаю, правда, насколько это объясняет…

— Ты… ты… — Зина порывисто прижалась к нему, обняв обеими руками и шептала: — Миленький мой… Хороший… Радость моя… Ты не представляешь, что ты сказал… это целое направление… — Ученый и женщина сочетались в ней самым невероятным образом.

— Тогда еще одну инъекцию эндорфинов… если не боишься…

— Нет, не боюсь… мне нравится, когда ты делаешь такие инъекции… даже очень…

— …Иногда человек знает, что его ждет впереди. А иногда — обстоятельства распоряжаются по-своему, — философски заметил Ковальчук.

Виктор не знал, что ответить. История откровенно его достала. Сначала попасть из пусть даже не совсем счастливого российского настоящего в СССР 1958 года, причем в альтернативный СССР, где Великая Отечественная должна вместо сорок первого начаться в этом самом пятьдесят восьмом, да еще и быть ядерной, чуть не оказаться похищенным монстрами, встретиться с живым Берией, вернуться обратно в наш мир до этой войны — и в двух шагах от дома повстречаться с майором МГБ из пятьдесят восьмого года, заброшенным в наше время…

— Если не секрет, вы тут один или с целым десантом?

— Один. А вы хотите спросить, не боюсь ли я, что вы сдадите меня в ваши компетентные органы? Да что вы! В то, что я из прошлого, у вас никто не поверит. Как подозрительного гражданина… ну, это тогда надо тут каждого второго хватать. Вот, например, того. — И он указал на какого-то бредущего мимо по тротуару гота. — К тому же учтите разницу в нашей с вами физической и иной подготовке, а также то, что у вас тут народ не бежит на помощь. Скорее, наоборот. Да и вообще — зачем? Я здесь не шпион, не диверсант, а просто частное лицо. Даже не иностранец. Мы с вами оба родились в СССР, оба дети империи. Вы не находите?

— А нарушение правил въезда?

— Каких правил? Назовите закон РФ, регламентирующий въезд из другой эпохи. Допустим даже, такие бы правила были. Но тогда и вы их тоже нарушили. Вас куда-то сдавали, арестовывали, ограничивали свободу передвижения?

Виктор промолчал. Регистрация, конечно, была подпиской о невыезде, но сугубо добровольной.

— Скажите, Виктор Сергеевич, кто из нас двоих мыслит как гражданин демократической страны, а кто — как житель государства с полицейским режимом?

«Ладно, — подумал Виктор, — посмотрим, зачем я вам понадобился. На словах все белые и пушистые».

— И какие услуги от меня здесь потребуются? Достать паспорт, деньги, найти квартиру, помочь устроиться в какое-то учреждение? С кем-то встретиться, что-то кому-то передать?

— Виктор Сергеевич, наши коллеги из ближайшего будущего, конечно, инициировали создание многих хороших полезных фильмов, они формируют чувство бдительности, и мы тоже этим займемся у себя. Но я уже сказал, что никакой тайной деятельности, ничего, противоречащего вашим законам, я здесь вести не собираюсь. Кстати, паспорт от вас не потребовался бы.

— Вы научились подделывать российский паспорт?

— Нет, но у вас здесь за деньги все можно сделать.

— Так для этого надо деньги подделать.

— Зачем? НАУ не спешит отказываться от американских долларов, они у вас тоже в ходу. А также золото царской чеканки, ювелирные изделия… А дальше — with the money I'll get freedom, так что вы в этом плане нас абсолютно не интересуете.

— Тогда в чем?

— Давайте отойдем к беседке, а то с деревьев капает.

Они сошли с тротуара и стали на детской площадке.

— Все дело в одном слове в предсказании Цванцигера. Это слово — zuvorkommen. На самом деле по предсказанию вы должны эту самую критическую угрозу zu-vor-kom-men, — произнес Ковальчук.

— Немецкий я знаю слабее английского. Цуфоркоммен, цуфоркоммен… То есть прийти прежде этой угрозы. Предшествовать. Ну так я прежде и пришел.

— Наладонников у нас, к сожалению, нет, а вот печатная версия… — Ковальчук вытащил из куртки карманный немецко-русский словарик и раскрыл на заложенной странице.

«Zuvorkommen… опережать, предупреждать… упреждать (кого-л.)», — прочел Виктор.

«Ох уж эти предсказатели! Вечно они что-то невразумительно промычат, а потом к этому привязывают великую сермяжную правду».

— Кажется, понимаю. Вы хотите сказать, что я должен эту угрозу упредить? То есть предотвратить?

— Именно так.

— Но это, насколько понимаю, наименее вероятный вариант перевода. Почему бы сначала не спросить у Цванцигера, что он имел в виду?

— Если бы это было возможно, обязательно бы уточнили.

— Понятно… хотя на самом деле непонятно, но черт с ним, с Цванцигером. Почему об этом не сказали, когда я у вас там был?

— Вы же сами сказали, что такой вариант перевода маловероятен. Дополнительные обстоятельства, к сожалению, вскрылись только после вашего ухода. Но, к счастью, выгодное расположение точек перехода позволяет исправить ошибку.

— И как же я ее исправлю? Буду летать, как Бэтман, и перехватывать ракеты?

— Это уже детали, которые имеет смысл обсудить уже у нас.

«А ведь он не шутит», — подумал Виктор.

— Знаете, я глубоко признателен вам за оказанное мне высокое доверие — предоставленную возможность спасти человечество, — начал он, — но вообще-то такой ответственный шаг надо обдумать и посоветоваться с семьей. Тем более что я по чистому времени несколько недель ее не видел.

— Я все понимаю, — ответил Ковальчук, — но отправляться надо уже сейчас.

— Если так срочно, почему бы не забрать из нашего времени какого-нибудь добровольца, более достойного для такого ответственного дела? Офицера-спецназовца какого-нибудь или… или убежденного коммуниста, который хотел бы вернуться в СССР? Странные предметы сейчас у всех есть…

— Вы же знаете, что и в нашей, и в вашей реальности СССР спасали в основном беспартийные и рядовые.

— Хм, не ожидал этого от вас услышать.

— Почему не ожидали? Так сказал на съезде товарищ Берия.

Виктор покачал носком ботинка валяющуюся под ногами оплывшую ледышку.

— Наверное, это глупый вопрос… А если я откажусь? Потащите силой? Усыпите? Будете шантажировать?

— Виктор Сергеевич! Я же не агент иностранной разведки. Вы вправе решать, как вы хотите. С нашей стороны никаких «но предупреждаю», никаких «учтите», никаких «это не в ваших интересах», никакого давления на вас. Вы свободно выбираете, куда идти. Делайте выбор сами.

— Ну раз вы сами не против… Извините, но я сейчас не могу вам помочь. Есть масса других людей, которые с удовольствием к вам поедут, — историки, журналисты, писатели, ну, не знаю… пацаны-экстремалы какие-нибудь… да вон за бабки или за квартиру народ к вам толпами поедет, ограничение для мигрантов вводить придется… Вы уж не обижайтесь, но я свой путь уже выбрал. Удачи вам.

— Все нормально! — почему-то улыбнулся Ковальчук. — Это ваше право. Доброго вам пути!

Виктор повернулся и осторожно, боком пошел по площадке в сторону тротуара, кося левым глазом, не выстрелят ли ему в спину. Руку подать на прощание он тоже поостерегся. Но Ковальчук не собирался стрелять и только поднял на прощание открытую ладонь.

По тротуару уже спешили прохожие. «Ну, не думает же он меня ухлопать у всех на глазах», — подумал Виктор и смело зашагал вперед.

…Бревенчатая стена сарая вылетела прямо перед ним — он едва успел вытянуть руку, чтобы на нее не наткнуться. Виктор оглянулся по сторонам; он стоял во дворе одноэтажного деревянного дома с верандой, точнее, одной ногой во дворе, а другой ногой в сугробе на улице, представлявшей собой ряд таких же деревянных домов; кусок забора в этом месте был снят вместе со столбами. С крыльца веранды на него удивленно вытаращились мужик в толстом свитере и женщина в накинутом на плечи пальто и сером козьем платке.

— Добро пожаловать в реальный мир, Нео! — раздался позади него знакомый голос Ковальчука.

Главный герой повести — не всегда супермен.

Конечно, приятно сделать его суперменом. Чтобы он, как в компьютерной игре, лихо косил врагов от страницы к странице, обладал железными органами и быстро регенерировал.

Неплохо, когда главный герой напрочь сражает всех интеллектом и выкручивается из всех ситуаций. В семьдесят третьем половина страны ночь не спала, потому что люди не знали, как Штирлиц объяснит Мюллеру отпечатки своих пальцев на чемодане радистки Кэт в следующей серии. Это классика жанра.

Но в жизни так не всегда бывает. Никто не считал, сколько людей полагает, что они совершают свободный выбор, и в конце концов оказываются обманутыми. Независимо от того, что именно выбирают — мобильного оператора, одежду на рынке, мясо в супермаркете… читатель может продолжить. Вот и здесь главному герою предложили свободу выбора и не предупредили о самой малости — что точка перехода будет там, где он видит совсем другой путь.

Виктору было даже не на кого обижаться. В конце концов, он сам не спрашивал, где эта точка перехода находится.

…Глаза у мужика на крыльце перестали быть такими округлыми, и он выдавил из себя:

— Здравствуйте, товарищ космонавт! С благополучным прибытием, значит, вас на брянскую землю!..

— Здравствуйте, товарищи брянцы! — в тон ему ответил Виктор. — Докладываю — полет прошел успешно! Посадка совершена в заданном районе! Готов к выполнению новых заданий Родины!

— А по ящику покажут? — спросила женщина, выглядывая из-за плеча мужика.

— Не уверен! Это еще пробный полет! Над многим надо работать. Но наши ученые отлично справятся с поставленными задачами.

К дому подъехали два грузовика — из одного выскочили солдаты, из другого стали разгружать детали нового забора.

— Тавалиса, сталисый селзанта, делевянный стенка где стависа?

— Там, там забор ставить! Ефрейтор Чжан!..

«Черт, никак не привыкну, что в здешний СССР входит кусок Китая…»

— Думаю, можно ехать, товарищ Еремин? Вас ждут, — обратился к нему майор Ковальчук.

— Спасибо! — крикнула ему вслед женщина. — Прилетайте еще! У нас и сарай новый хорошо бы поставить!

— Ну вот, а вы еще спрашиваете, почему именно вы, — произнес Ковальчук, когда они шли к знакомому серому «старту». — В драмкружок ходите?

«Это что, почти как из «Бриллиантовой руки», что ли?»

— В СТЭМе играл, в миниатюрах.

— Видно чувство юмора и склонность к импровизации. А это будет не лишним.

В «старте» мечтательно мурлыкало радио: «Там, за дальними далями, путь в небеса идет…»

— Куда едем?

— Пока в общежитие. Там переоденетесь в местное.

— В филиал я больше не возвращаюсь?

— Есть желание поработать? Скажите, а когда вы в детстве смотрели фильмы про разведчиков, у вас не возникало желания стать агентом?

— Нет. Почему-то такого не было.

— Правильно. Агента из вас никогда не получится. На каждом новом месте работы здесь вы развиваете такую яркую деятельность, что сразу видно, что вы не от мира сего. А агент должен быть незаметен. Так что в филиал возвращаться нет смысла. Вы его и так на четыре пятилетки вперед загрузили.

— Извините. Просто как почувствовал, что есть настоящее дело…

— Кстати, прогулка в ваше время дала возможность понять одну интересную вещь. Похоже, что ваш бизнес стремится деньги не столько делать, сколько делить. В основном развивают те деловые сферы, где квалифицированный персонал не нужен и можно в любой момент любого выставить за дверь и привести другого с улицы. Или вообще закрыть дело и открыть новое и набрать так же с улицы. Разные конторы, где нужен офисный планктон, стройки, что держатся на гастарбайтерах… Странно, с рейхом вы вроде не так дружили, а слово прижилось.

— Советская пропаганда. В семидесятые за это в газетах ругали ФРГ…

— Понятно. Короче, все к тому, чтобы зарплату получали директор и главный бухгалтер, а остальные — как в исправительных лагерях. Кстати, в наших нынешних лагерях с моральным стимулированием лучше: портреты передовиков и ударников-заключенных печатают газеты на воле наряду с портретами свободных граждан. Да и материальное есть, только большую часть заработка откладывают на целевые счета, чтобы начать нормальную трудовую жизнь после освобождения.

— А вы, однако, неплохой агитатор.

— Располагать к себе людей, завоевывать доверие, влиять на их мнение — как нам без этого? Короче, знаете, что напомнил мне ваш бизнес? Рабовладельческий Юг. Который до определенного момента находит, на чем процветать — в Штатах, например, он на хлопке процветал, — но должен пасть перед индустриальным Севером. Если, конечно, у вас не возьмутся за ум.

— Вы так быстро изучили нашу экономику? Или читали в мыслях?

— У вас свои секреты, у нас — свои. Кстати, приехали.

…Комната в общежитии была чисто убрана. Местная одежда висела в шкафу, на столе лежали часы — правда, на этот раз новые, с ракетой на циферблате, паспорт, удостоверение, местные деньги. В углу вместо холщового стоял портфель из кожзаменителя, коричневый, с двумя замками. На тумбочке будильник и электробритва, в ванной — полотенце, мочалка, зубная щетка… в общем, все было готово.

— Ну что ж, в этой спокойной обстановке и можно ввести вас в курс дела. Как вы уже знаете, развилка нашей истории приходится на весну одна тысяча девятьсот сорок первого года, когда Гитлер внезапно решил отказаться от нападения на СССР. Подлинная причина этого совершенно непредсказуемого шага выяснилась буквально в последние недели, когда некоторые представители секретных служб рейха, представляющие интересы лиц, близких к рейхсфюреру СС Гиммлеру, пошли на контакт с нашей внешней разведкой.

Ковальчук помолчал полминуты, потом спросил у Виктора:

— Не догадываетесь, что они сообщили?

— Гитлер узнал, что он в сорок пятом застрелится в бункере? От человека из будущего?

— Если бы не ваше прибытие, это считали бы блефом. Тем более что какого-то резкого технологического скачка от этого не последовало. Хотя, возможно, контактер прибыл из достаточно близкого будущего — того же сорок пятого года — или оказался крайне несведущим человеком, который не смог сообщить ничего полезного. Кстати, недолгое пребывание в вашем времени подтверждает возможность второго.

— Ну что ж, если контактер был достаточно убедителен, это многое объясняет. Жаль, что этого не было в нашем времени.

— Так вот, Гиммлер хочет отговорить фюрера от плана «Аттила», и ему нужен контактер.

— А того они что?..

— У нас нет информации.

— А это не может быть просто попыткой вытащить меня в рейх? После провала операции по моему похищению или уничтожению?

— Думаете, мы не проверяли эту версию? Потом, конечно, есть определенный риск. Но риск есть в любом случае. Вы хорошо представляете себе, что такое ядерная война, у вас было боевое применение этого оружия. Кроме того, не думайте, что я буду рисковать одними погонами.

— Вас при неудаче расстреляют?

Ковальчук пожал плечами:

— Во всяком случае, в живых не оставят. Но это детали.

Виктор Сергеевич удивлялся своему спокойствию.

Приключения на шею, оказывается, только начинались. Ну ладно, съездить, поговорить с живым Берией — он, во всяком случае, оказался политиком прагматичным и расчетливым. Нападение монстров — это похуже, но там хоть не один, его спасали. А здесь надо лезть черт-те куда в одиночку. Гитлер, Гиммлер… интересно, Мюллер с Борманом и Кальтенбруннер еще работают? Полный цветник из фильма про Штирлица. Правда, уничтожить такое количество советских людей они не успели и даже стратегическими партнерами были дольше. Но какая разница, если это не кино?

— У меня есть какие-то шансы для возвращения?

— Скажите, Виктор Сергеевич, я похож на смертника?

— Не производите впечатления.

— Это вас убеждает? Кроме того, вас будут прикрывать. Кто и как — для вашей безопасности лучше, если вы этого знать не будете… Странно, что вы не спрашиваете о возможности отказаться.

— Не хочу заставлять вас лукавить.

— Логично. Хотя… Есть вещи, которые нельзя заставить выполнить силой или обманом. Скажите, среди ваших родственников есть те, кто воевали в Великую Отечественную?

— Есть.

— А погибшие или умершие от голода, болезней среди них есть?

— Да. Тоже есть.

— Никогда не хотели за них отомстить?

— Таким способом?

— А есть другой шанс? Они прикрывали вас, ваших родителей, чтобы вы могли появиться на свет и жить. А те, кто начал дичайшую войну, самую страшную в вашей истории, здесь ходят безнаказанными и планируют вообще уничтожить все живое.

— Я понимаю…

— А вы помните охрану лаборатории 6б? Они погибли все. Только для того, чтобы вы, один, могли спастись.

— Слушайте, а ведь я даже цветы на могилы им не принес, почему-то так получилось.

— Ну потери были засекречены, и вообще-то было нежелательно, чтобы вы туда ходили. Есть более важная вещь, чем цветы… чтобы не быть должником за всех, кто за вас погиб в вашей войне здесь. Я не тороплю.

«А ведь Зина в нашей реальности погибла совсем девчонкой. И тоже ради таких, как я. Нескладно как-то все выходит».

— Как я должен убедить фюрера? Какие аргументы привести? Пригрозить, что перебросим из нашего мира SS-20 и разгрохаем рейх к чертовой матери? Или, наоборот, — что знаем, как взорвать все ракеты фон Брауна на старте лучом из Москвы? Наговорить-то можно чего угодно, только как бы он не расколол.

— Здесь я не знаю, плохо это или хорошо, но Гиммлер не объясняет, как именно он собрался убеждать с вашей помощью. Скорее всего, вы просто будете статистом. Покажут вас, мобильник, еще что-нибудь, и вы подтвердите то, что он хочет внушить фюреру. Либо вы откровенно, глядя в глаза Гитлеру, расскажете, что Союз развалился, что немцы живут просто в кайф, и Гиммлер добавит — майн фюрер, видите, как все хорошо без всякой войны сложилось, это предначертание судьбы, бросьте вы эту «Аттилу», и пойдем лучше пиво пить. В общем, инструкции получите если не от самого рейхсфюрера, то от его доверенного лица.

— Вас понял, — ответил Виктор, хотя совершенно не представлял, как и что он будет говорить по инструкциям Гиммлера. — А если он просто что-нибудь психическое использует? Гипноз или еще что?

— По нашим данным, Гиммлер в шоке от гибели двух, и, насколько мы знаем, пока единственных у него агентов-нейрофагов. Главное, погиб Учитель, а нового они будут искать… Они сами не поняли, как это действует, просто случайно наткнулись. Мы еще подкинули дезинформацию, что у людей будущего усилены способности к нейрофагии, и они непредсказуемо проявляются во время гипноза. Помните про погибших в 6б ученых?

— Да. Конечно.

— Мы организовали утечку информации, что это был несчастный случай при попытке применения к вам методов гипноза. Я понимаю, с точки зрения морально-этической… но вы тоже должны понять: это война.

— Понимаю. Если бы спецслужбы действовали, строго следуя правилам морали, как бы они вообще действовали?

— Ну вот видите… Хотя тут вопрос граней, какие средства оправдывают какую цель. Ладно, мы ушли в философию. Конечно, может быть случай, когда Гиммлер вообще не посчитается с жертвами среди своих людей. Но теория вероятности пока на вашей стороне… Слушайте, — неожиданно сказал он, вставая, — не знаю, как вы, а я не завтракал. Сейчас ставлю чайник и звоню, чтобы из нашей дежурной столовки прислали чего-нибудь в судках. Задействованным в операциях положено бесплатное питание или паек.

Виктор обрадовался будущей паузе. Тут и без нейрофагии на мозги столько навалили, что надо разгрести.

— В таком случае в чем будет заключаться моя подготовка перед операцией? — спросил он, рассчитывая просчитать, чем ему, возможно, придется заняться.

— В основном ускоренное изучение немецкого. Чтобы понимать, что говорят. Натренировать вас в разговоре не успеем, а вот слов нахвататься… Может, пригодится.

«М-да, похоже, действительно — статист».

Ковальчук встал, поставил на электроплиту чайник, потом подошел к приемнику.

— «Блох» убрали. Да, а что мы так сидим? Знаете, иногда замечаю, что когда что-то делаю, без музыки неуютно. Вы такого за собой никогда не замечали?

— Не знаю. Не задумывался.

Ковальчук нажал клавишу, и тишину комнаты нарушил веселенький старый фокстрот «Whispering». За окном было уже совсем светло, стыдливо розовело утреннее небо, и одно за другим, точно звезды, гасли окна общаг студенческого городка.

— Интересно, английские танцы тоже влияют на выработку этих ваших эндорфинов?

— Судя по настроению — наверное.

— Кстати, Нелинова уже, наверное, в Москву выехала — она просила у нас машину, чтобы не ждать поезда. Будет добиваться, чтобы головной институт по исследованию эндорфинов был в Брянске. Надо же периферию развивать!

«Зачем он упомянул про Зину? Предупредить, чтобы эти дни я ее не искал? А почему бы и нет?»

— Николай Александрович… Вы как-то сказали, что Гиммлеру невыгодно ликвидировать Берию. Почему?

— А для чего вам это знать?

— Не рассматривали такой вариант, что я нужен Гиммлеру для покушения на Берию?

— Как один из людей, который может оказаться близко от Берии? Конечно, рассматривали. Нет, такого не будет. Но вот почему — этого вы пока знать не должны. В целях вашей же безопасности.

— Понял.

— Да, я тоже в ближайшие дни буду отсутствовать. К месту передачи поедете вместе со старшим лейтенантом Хандыко. Его я вам потом представлю.

— Ну как, приступим?

Натаскивать Виктора по немецкому должна была Зоя Осиповна, что его уже совершенно не удивляло. В этой истории все как-то ловко складывалось одно к одному. Если селить его в общежитие, то поближе к своим соседям, — логично? А то, что Зоя Осиповна для МГБ была далеко не чужой, Виктор понял, когда в опустевшую после окончания последней пары аудиторию внесли в двух чемоданах такой же прибор, с помощью которого с ним занимались в 6б, только уже компактнее и легче. Самописец заменил встроенный микромагнетограф с бобинами на сто пятьдесят метров четвертьдюймовой пленки. Электроника буквально прогрессировала на глазах. Кроме того, в аудитории стоял магнитофон «Симфония».

— Кстати, Зоя Осиповна, как у вас с жильем, вопрос решился?

— Естественно! Мы с Борисом уже переехали. Я же говорю — Зощенко скоро перестанет быть актуальным, и тогда его вытеснит Ардов или Червинский с Массом. А про шашлыки не забывайте.

Говоря все это, Зоя Осиповна легко и свободно соединяла блоки аппаратуры проводами, щелкала тумблерами для проверки и что-то настраивала. Занятия иностранным языком это никак не напоминало.

— А что, с помощью этой штуки на меня, как на магнитофон, будут слова писать?

— Именно. Обучаемого вводят в особый вид сна… ну, вам, наверное, это уже рассказывали, и с ленты надиктовывают слова. Браслет создает обратную связь, чтобы аппарат сам настраивался по человеку. Представляете, когда появилась кибернетика, философы начали спорить, что машина мыслить не может, это лженаучно. А потом товарищ Берия выступил и сказал, что если кибернетика права, то машины могут регулировать человеческую память и прочее. И спорить сразу прекратили. Вы готовы?

…Последующее Виктор воспринимал как небольшой сдвиг во времени. Вот только стрелки часов показывали на одни цифры, а сейчас на другие. Ничего удивительного, он просто спал. Зоя Осиповна предложила ему сразу же какой-то вопрос по-немецки. Грамматику Виктор одолевал тяжеловато — все-таки намного меньше практики, чем с инглишем, а вот новые слова у него как-то сами выскакивали из памяти, как будто он всегда это знал. Значит, в память все-таки вложили.

— Интересно, — заметил он, — а так теперь все предметы легко учить можно? И почему-то грамматика все равно не продвинулась.

— Не все. Это помогает только зубрить, запоминать слова, фразы, а там, где требуется логическое осмысление, гипнопедия бессильна.

«Ну и это тоже нехило, — подумал Виктор. — Можно запихнуть справочники, стандарты, факты — и пусть человек разбирается с тем, что у него само всплывает в мозгу. А вот дальше начинается самое интересное. Факты можно подтасовать так, чтобы человек, их анализируя, приходил к заранее заданному выводу. Человек — во многом статистический аппарат: от того, что в него заложишь, во многом зависит то, что выйдет. Правда, это можно делать и без гипнопедии. Но тогда человек может сам влиять на то, что воспринимать и как к этому относиться. А тут это сразу прямо в мозг закачивают, без всякого личного контроля индивида. Как там — регулировать человеческую память и прочее… И прочее. То есть регулировать сознание. В конце концов, можно закачивать в мозги простые лозунги, которые получатель и должен воспринимать некритически. Бога нет. Сталин жив».

— Вы знаете, несмотря на ограниченность, гипнопедия может иметь большое будущее. Ученые собираются делать на базе этого маленькие приборчики на транзисторах, которые можно покупать в магазине и подсоединять к телефону. Вы включаете аппарат, набираете номер, и по телефонной трубке вам диктуют слова или цифры для запоминания, а аппарат передает ваши показатели на центральную машину, которая подбирает оптимальный режим введения вас в гипнотический сон. Только представьте, как далеко в своем развитии уйдет общество, где все будут знать три, пять, а то и десять, и больше языков! Сколько произведений будет прочтено в подлиннике! Как быстро будут осваиваться в нашем производстве открытия зарубежной науки!

— Но ведь для этого надо телефон в каждую квартиру. Это одних проводов сколько уйдет…

— АРТ! Вы совершенно забыли про АРТ! Да, их пока мало, они дороги, но я сама читала в «Науке и жизни», что скоро АРТ будет у каждого! В Брянске, — она понизила голос до полушепота, — в Брянске будут делать для них оборудование. Когда-то люди сидели при свечах. А сейчас посмотрите: свет — у всех, динамики — у всех, а ящики? И ящики скоро будут у всех. Вы видите?

— Конечно.

— Ну вот, и АРТ, уверяю вас, будет у каждого.

«А не потому ли тут так взялись за мобильники, что… У нас их только недавно догадались использовать для влияния на массовое сознание. А если здесь уже просекли фишку…»

— Ну мы отвлеклись от урока. Давайте еще раз проверим по тестам. Здесь на трафаретике слова, в окошки пишете на листе перевод, потом сверяем.

«Интересно, что будет здесь после всех этих инноваций в семьдесят восьмом. Неужели общество людей, которые все, в меру своих способностей, отдают себя работе, берут из общего котла, умеряя свои аппетиты по размеру этого котла, и счастливы в меру гармонии между самоотдачей и аскетизмом? То есть, проще говоря, они тут к восьмидесятому году коммунизм построят? Безо всяких лозунгов, на эндорфинах и гипнопедии? И чего еще они придумают, сменив Маркса и Энгельса на генетику и кибернетику? Может быть, это даже хорошо, что у нас эти науки некоторые встречали со скепсисом? А то кто его знает, чего наворочали бы товарищи ученые при тогдашнем политбюро с Хрущевым и программой построения светлого будущего».

Занятия с перерывами продолжались до вечера. Усталости не чувствовалось, но к концу дня масса слов стала совершенно непроизвольно носиться в мыслях Виктора, и в конце концов он без всякой причины ляпнул что-то вроде «нойес бедойтунг».

— Пожалуй, надо останавливаться, — сказала Зоя Осиповна. — Такой нагрузки я еще никому не давала. Но, понимаете, мне дали так мало времени…

— Вы не волнуйтесь, — ответил Виктор. — Что получится, то получится.

— Да. Что получится. — Она как-то беспокойно замяла в руках тетрадку в черном коленкоровом переплете, в которой была записана программа занятий. — Я, наверное, слишком форсирую, слишком… Извините…

— Зоя Осиповна, — спросил Виктор, — у вас что-то случилось?

— Нет, нет, ничего. У меня ничего. Понимаете… понимаете, нацисты уничтожили десятки тысяч евреев только потому, что… потому что у них такая национальность, и все… десятки тысяч стариков, детей, женщин, людей совершенно безобидных и порой просто беспомощных…

— Понятно, — сказал он, а про себя подумал: «А у нас они уничтожили миллионы евреев. Миллионы славян, миллионы людей других национальностей… Хорошо, что она никогда не будет об этом знать».

— У нас об этом долго старались не говорить. Пока они строили нам заводы, электростанции, давали новые технологии… Нет, я понимаю, так надо было, это сохранило столько жизней во вторую финскую и японскую…

— Я вас понимаю. Очень хорошо понимаю.

— Отомстите им. Я хочу, чтобы вы им отомстили… Я не знаю, что вы будете делать… что вам поручили… я не хочу знать, это мне не положено… только выполните это, пожалуйста, я вас умоляю… за них, за всех.

— Зоя Осиповна… Какого ответа вы от меня хотите?

— Ничего не отвечайте, не надо. Простите, я не выдержала и наговорила кучу лишнего.

«Ну что, что ей сказать… Нельзя даже подтвердить ее догадки. Мало ли».

— Зоя Осиповна, в моей семье есть погибшие по вине нацистов.

Зоя вскрикнула и прижала левую руку ко рту, глядя на Виктора большими круглыми черными глазами:

— Простите еще раз…

— Не надо. Я понимаю, почему надо форсировать подготовку. Будем форсировать, насколько получится. Мне больше нечего вам сказать.

Поразмыслив, Виктор решил, что максимально интенсифицировать подготовку он сможет, только отвлекаясь и переключая внимание после нее. Поэтому, поужинав, он отправился на последний сеанс в «Ударник», на этот раз — в синий зал. Там шла картина под названием «Маэстро, музыку!»; Виктору почему-то показалось, что это должна быть комедия.

Хроника перед картиной была длинной, черно-белой и в основном посвященной приближающемуся Дню Советской Армии. По экрану двигались танки, бегали солдаты в разгрузочных жилетах — видимо, здесь до них додумались самостоятельно, — взлетали в небо ракеты, и взрывы уничтожали старые Т-28 и БТ. Танки эпохи Тухачевского служили делу обороны страны, побывав лишь в ограниченных военных конфликтах, а то и просто простояв в запасе до момента, когда их решили отправлять в переплавку.

Что-то тревожное было во всей этой череде рапортов о высокой боевой выучке и готовности дать отпор любому врагу. Подростки в зале восторженно шептались, когда на экране стремительные, как гарпуны, зенитные ракеты разносили на куски самолеты-мишени («Во! Смотри! Впервые показывают!»), а на учениях солдаты успешно укрывались в щелях и окопах, спасали боевую технику, когда на горизонте вдруг вырос настоящий гриб ядерного взрыва. Виктор понял, что часть этих солдат, да, может, кто-то и из операторов, скоро умрет от лучевой болезни, потому что судьба не дала человечеству долгого срока искать путей выживания в будущей катастрофе; кто-то должен был идти в разведку и, возможно, не вернется. Ему вдруг стало мучительно стыдно перед этими бойцами за то, что они сейчас жертвуют своими здоровьем и даже жизнью за других, и за него тоже, а он хотел подставить вместо себя кого-то другого, да и сейчас не сказал ни да ни нет. Отмолчался. Правда, события развивались по принципу «молчание есть знак согласия». Галич как-то пел «Промолчи — попадешь в палачи», но это, оказывается, не всегда и не везде. Во всяком случае, в этой реальности все вроде так же, но многое иначе.

После короткого перерыва началась художественная картина, которая оказалась черно-белой малобюджетной мелодрамой. Однако с первых же кадров фильм затянул Виктора. Сюжет был о трубаче, который потерял зрение на японской войне и работал в небольшом джазе, который играл в кинотеатре между сеансами. Кассирша рассказывала ему действие фильмов, потому что он не мог видеть, что происходит на экране. Как указывалось в анонсе на афише, лента была «о мужестве человека, которого не сломали обстоятельства, который пытался не просто выжить, а наполнить свою жизнь, сделать ее яркой, полезной, чтобы люди видели в нем не жертву, не обездоленного судьбой, а полноценную личность, вопреки всему нашедшую свое счастье».

Трубач начал сочинять музыку, и один из его блюзов победил на всесоюзном конкурсе, он стал знаменит. Когда в финале ребенок задает ему вопрос, трудно ли сочинять музыку, не видя нот, он отвечает: «Понимаешь, я все время вижу их — наших ребят под Хабаровском, тех, что никогда уже не услышат моей трубы. И тогда музыка появляется сама».

Фильм по сюжету чем-то напомнил Виктору послевоенную ленту «Сказание о земле сибирской», однако отличался строгостью и отсутствием эпоса; скорее, эта была лента в стиле работ Юрия Германа или итальянских неореалистов. Прежде всего ему бросилась в глаза, наряду с режиссерской, операторская работа, восходящая своим стилем к эпохе немого кино; выразительные планы, игра светотени, умелое построение композиции кадра доставляло истинное удовольствие после цветных, но безвкусно снятых современных лент. Современное телевидение убивает искусство; оно требует все новых и новых одноразовых, как противозачаточные средства, работ, со стандартной заманухой для зрителя и дешевыми неоригинальными решениями. Показателем работы стало умение снимать быстро и бестолково, а искомое бабло получается за счет роста валового объема видеомусора. Более того, картина сейчас и должна быть достаточно дерьмовой, чтобы в нее без ущерба можно было всунуть логотип телеканала, рекламные паузы, наложенную рекламу и бегущие строки, то есть все то, что в конце концов заслоняет саму «фильму», и, наконец, чтобы по необходимости показа всего этого рекламного поноса ленту можно было сжимать или растягивать. Спасением от этой волны мути, выносящей наверх плодовитых бездарей и графоманов, подавшихся в сценаристы, может быть разве что полный запрет показов фильмов по телевидению.

Все эти грустные мысли просто сами собой лезли в голову Виктора, когда он смотрел кино без рекламы, без надуманных приемов, возбуждающих зрительский интерес на почти физиологическом уровне, и даже без попкорна.

Но вот фильм кончился, в зале неторопливо засияла бронзовая люстра под потолком, и так же неторопливо и тихо, не спеша расходился народ, растекаясь на улице под лучами уличных фонарей. Под ногами скрипел сухой снег, и людское дыхание парило на морозном, пахнущем угольным дымком воздухе.

От «Ударника» Виктор тоже пошел не торопясь, отчасти пережевывая картину, отчасти просто желая расслабиться и наслаждаясь снежинками, кружащимися в лучах фонарей, и заиндевелыми ветвями деревьев старого парка, которые при нем начнут вырубать ввиду почтенности возраста; новые вырасти еще не успеют, да и трудно им было расти под фундаментами беспрерывно кочующих с места на место пивных шатров и иных заведений.

Практически дойдя до дверей общежития, он услышал грохот. За полтора квартала впереди, по Мало-Мининской, где над крышами одноэтажных домов светили редкие уличные фонари на деревянных столбах, один за другим неторопливо проходили гусеничные артиллерийские тягачи, крытые брезентом. Они появлялись, как в кадре, в перспективе улицы, тянущейся отсюда до обрыва поймы Десны, отсвечивая фарами без светомаскировки, и вновь исчезали за другой границей кадра. Стоял непрерывный гул, и Виктор не мог понять, сколько же их там движется; но вот внезапно показался бронетранспортер, замыкавший колонну, и гул стал постепенно удаляться в сторону Орловской.

Что это было и почему гусеничную технику гоняли по асфальту, судя по всему, откуда-то из Советского района, вместо того чтобы пригнать на станцию и перебросить на платформах, — оставалось только гадать. Виктор еще немного постоял, вслушиваясь в ночь и пытаясь уловить в ней что-то вроде выстрелов или разрывов. Шум колонны гусеничной техники затих где-то у Стальзавода, со станции доносились крики паровозов. Затем где-то в вышине послышался гул самолета, но самого его Виктор, как ни старался, не заметил — то ли небо было затянуто дымкой, то ли самолет летел без огней.

Стоять стало холодно. Где-то совсем рядом в общежитии была открыта форточка; ветер доносил неразборчивые слова теледиктора, и затем зазвучал свинг. Джаз добавляет эндорфинов. Музыку, маэстро…

В комнате, как обычно, было очень тепло. Виктор постелил на диване, включил приемник и стал крутить ручки настройки, пытаясь среди музыкальных программ наткнуться на новости. Наконец ему удалось сделать это; но диктор перечислил достижения проходчиков метрополитена и металлургов, досрочно выполнивших плановые задания месяца, отметил рекорд некоего сварщика-кораблестроителя Синицына по километражу шва без единого дефекта, перечислил несколько крупных театральных премьер, дал анонс крупной художественной выставки, и после прогноза погоды станция погнала романтический блюз. Виктор выключил приемник и лег спать, так и не почувствовав пульса международного положения.

Сирены взвыли одновременно по всей Бежице, и сквозь их густое кошачье разноголосье проламывался басистый гудок Профинтерна; на этом фоне тщетно пытались до кого-то докричаться короткими частыми возгласами паровозы на станции Орджоникидзеград и заводских дворах. Казалось, вопит о помощи весь город.

Никогда еще Виктор так быстро не одевался. Деньги, документы, мыло, бритву… и все, что есть из пайка, в портфель, в портфель. Туда же все, что есть в аптечном шкафчике… да, соль, соль, как ее мало, а она будет на вес золота… спичек, черт, спичек вообще не покупал! Спичек! Растяпа! Электроприборы и свет — выключены… Прощай, общага.

Как много людей в коридоре. Все спешат с баулами, чемоданами, какими-то сумками… какой-то вокзал, на котором объявили срочную посадку. Из открытой двери радио: «…С собой иметь трехдневный запас питания, теплую одежду…» Лестница дрожит от топота ног. Вахтерша: «Ключи от двенадцатой… от сорок девятой… двадцать четыре…»

Только на улице до Виктора наконец дошло, что оно началось. Правда, паники не было, магазинов не громили, но в высыпавшей на улицу толпе кто-то кого-то терял, кто-то кому-то пытался что-то сказать, несмотря на какофонию сирен, и многоголосие криков било по сознанию.

— Маша! Маша-а! Ты где? Ма-аша-а-а!!!

— Мама, я боюсь, что это?

— Не надо, не надо, сейчас все уедем…

— Кафедра сварки, сбор у левой стороны крыльца!

— Ма-ша-а! Девочку не видели? Ма-а-аша-а!!

— Дульчинский где? Дульчинский где, я тебя спрашиваю? Бегом в третий корпус!

— Бомбардировщики НАУ были подняты по боевой, — бубнил кто-то в толпе прямо над самым ухом Виктора, — почему, не успел услышать, объявили тревогу…

— Слышал. Слышал. Первые удары по Москве и Берлину почему-то. Наши тоже запустили в ответ. Может, нас успеют вывезти.

— А рейх? Ноты протеста…

— Какие ноты? Какие, к такой-то матери, теперь ноты?

— Кафедра сварки! Кафедра сварки, здесь сбор!

Ворота корпуса открылись, и оттуда выехал институтский грузовик. «Женщины и дети! Только женщины и дети!» — орал кто-то в жестяной рупор. Выехал еще один грузовик.

«Да, не оправдали вы надежд, товарищ эксперт по самому себе. Не обеспечили. Человечеству теперь понадобятся совсем другие знания и совсем другой опыт, вам по жизни не знакомый. Хрен с вас толку, товарищ эксперт».

— Товарищ Еремин! Товарищ Еремин!

К Виктору протискивался милиционер с плоским прямоугольником ранцевой радиостанции за плечами.

— Сержант Лискин. Мне приказано сопроводить вас и предоставить место в эвакомашинах первой очереди.

— Место за счет кого?

— Ну, — несколько замялся Лискин, — кто-то позже поедет.

— Я не женщина и не ребенок.

— У меня приказ, — металлическим голосом произнес сержант, — военного времени.

— Вы же не будете в сотрудника МГБ стрелять? На радость противнику?

— А… а что делать? — Сержант Лискин был явно не готов к такому повороту.

— Доложить обстановку и действовать по вновь поступившим указаниям.

Сержант отошел, но через полминуты вернулся, протягивая Виктору черную трубку рации.

— Старший лейтенант Хандыко, — раздалось в трубке. — Бывший гражданский эксперт Еремин! По плану военного положения вы переведены в военэксперты с присвоением звания младшего лейтенанта. Приказываю вам немедленно следовать в пешем порядке к станции Орджоникидзеград, там сесть в эшелон с Профинтерна, направляющийся в район Ржаницы. По прибытии к месту назначения эшелона приказываю явиться к капитану МГБ Хростовскому и поступить в его распоряжение. Исполняйте приказ!..

«Младший так младший, — думал Виктор, пробираясь сквозь заполненные людьми улицы к вокзалу. — Звание все равно офицерское, и со снабжением небось получше, а то знаем мы, какое в войну снабжение. Но с другой стороны, и ответственности больше, чем у рядового состава, наверняка жить одной жизнью с солдатами и сержантами, а спать гораздо меньше, потому что за них соображать обязан». Потом до Виктора дошло, что рассуждать, как лично лучше устраиваться по службе в условиях начала мировой ракетно-ядерной войны, довольно бредово, хотя и отвлекает от сознания нарастающего глобального трындеца. Возможно, у людей в таких ситуациях осознание мирового трандеца вообще не наступает, и каждый до последнего втайне надеется, что трындец хоть и глобальный, но не настолько, чтобы коснуться его отдельно взятой шеи.

До Орджоникидзеграда идти было не так уж далеко, от силы минут пятнадцать, но на каждой улице, что тянулась вдоль рассекавшей Бежицу железной дороги на северо-запад, к выездам из города, дорогу преграждали автомобили, автобусы, грузовики, набитые людьми. На перекрестках регулировщики неохотно перекрывали движение для пропуска пешеходов. Уличные фонари были погашены, окна домов не светились нигде, и лица людей, что в странном, неведомом Виктору порядке в это предрассветное время спешили на, очевидно, указанные им пункты сбора, озарялись только фарами машин, рвавшихся из города подальше от опасности.

Сирены вдруг перестали выть, но по улицам и дворам неожиданно ожили бесчисленные громкоговорители-колокольчики, заговорили нестройным хором, странным изломанным эхом, которое повторялось и перебивало друг друга из-за каждого угла:

— Отбой воздушной тревоги… тревоги… ги… Граждане!.. раждане… раждане… В соответствии… вии… вии…

Виктору некогда было вслушиваться в эту многоканальную полифонию, он уже получил приказ, и его будущие действия были предрешены, но хор радиорупоров каким-то странным образом заполнял все, весь воздух, пропитанный легким морозным туманом, и нырнуть куда-нибудь в глубину, чтобы скрыться от их голосов, пронизывающих тело до нервных окончаний, было невозможным. Рупоры упорядочивали толпы людей и сообщали им направленное движение.

На станцию Виктор успел к самому отходу эшелона, и пока часовые проверяли документы, старая «эшка» выпуска времен первых пятилеток уже дала сигнал к отправлению. К счастью, состав, трогаясь, поначалу медленно полз мимо армейской платформы со стороны автостанции, и Виктор успел вскочить на одну из открытых платформ с какими-то ящиками под брезентом, где сидели какие-то рабочие. Более-менее сносных мест, то есть за ящиками, которые прикрывали от встречного ветра, не осталось, и Виктору пришлось присесть по ходу движения, надвинув на глаза шапку, подняв воротник пальто, прикрыв нос и рот шарфом и держась за правый борт платформы — хоть и однопутка, но привычка опасаться негабарита на встречном сказывалась. Портфель он зажал между коленями.

Было темно, огни везде притушены, и Виктор с трудом догадывался, где идет состав. Мимо проплывали какие-то остановочные пункты, с собравшимся подле народом, переезды со скопившимися машинами. Ехать на платформе было неудобно — встречный поток воздуха студил незакрытые части лица, паровозный дым лез в глаза и нос, платформу жестко подбивало на стыках, как деревенскую телегу, дергало и мотало. Лязгали сцепки, на каком-то колесе рядом стучал напиленный ползун. Попутчики Виктора молчали.

— Коль, а Коль! — посаженным голосом решился наконец заговорить один из них, мужик в годах с усами с проседью и в ушанке с опущенными ушами. — Ты че-нибудь из курева-то из дома прихватил?

— Не, Пахомыч, — откликнулся какой-то молодой парень. — Я ж бросил, и в хате ни шиша, даже махры для сада.

— Хреново. Теперь не достанешь.

— А по-моему, правильная политика была, чтобы курить бросали. Теперь и папирос не надо.

— Понимал бы ты… От курева зато жрать не хочется.

— А если ни жратвы, ни курева не будет? — подал голос кто-то из темноты, не различимый Виктору за складкой брезента.

— Тогда коры надо искать и хвои, — флегматично заметил тот, кого звали Пахомычем. — Хвоя — это чтобы цинги не было. А ее у нас в лесах вона сколько…

«Черта лысого, — подумал Виктор, — тут сейчас осадков будет почище, чем от Чернобыля. Даже у нас почему-то думают, что в Хиросиме люди сразу чик — и сгорели. Хрена там. Большая часть долго умирала — от ран, под завалами, от ожогов, от лучевой. И здесь — фармацевтические заводы уничтожат, природная среда заражена, будут дохнуть от болезней и накопления радионуклидов. Даже ядерной зимы не надо. Гады, как все точно рассчитали…»

— Послушайте! Послушайте! — внезапно и чрезвычайно взволнованно заговорил худощавый человек, сидевший напротив Виктора, похоже, что инженер. — Брянск — я все просчитал — Брянск расположен очень удачно для ядерного нападения. Четыре района разнесены на площади, равной Ленинграду. В центре — представляете, товарищи, в центре у нас болото. И атомную бомбу будут кидать куда? Правильно, в центр. То есть бомба упадет в болото. Это очень хорошо, что Брянск так построен! Это хорошо!

Частые гудки паровоза перебили его слова. Состав не остановился, а добавил хода, пытаясь уйти от опасного соседства с городом. Платформу стало мотать сильнее, и Виктор испугался, как бы она не сошла с рельсов.

Вдруг перед его глазами словно сработала фотовспышка, все залил белый ослепительный свет, которого не могли ослабить даже прищуренные от ветра глаза. Спину опалил жар, как будто сзади было раскаленное жерло домны. Рядом кто-то пронзительно закричал — то ли от боли, то ли от испуга. Виктор бросился вперед, на занозистые доски настила, прикрыв, как учили когда-то, голову руками. «Сейчас долбанет», — подумал он и открыл рот.

И тут до него дошло, что это, возможно, его последняя в этой жизни мысль.

Ночь разбросала по яркому бархату неба россыпь звезд. Стояла тишина — а может, это только так казалось.

«Да, перегнули вчера с гипнопедией», — подумал Виктор, лежа на диване и глядя в окно. В своей жизни он иногда видел сны про войну, но такой яркий и отчетливый — впервые. Прямо хоть кино снимай.

А может, они ему попутно с немецким агитацию против ядерного безумия подкинули? Для большего стимула, так сказать. Хотя зачем? Наоборот — это мы им можем показать «Письма мертвого человека». Или, еще лучше, музей жертв Хиросимы.

Скорее всего, это он сам себя накрутил. После кинохроники и оттого, что тягачи прошли. Мало ли чего они прошли. «Шла с ученья третья рота…»

Кинохроника, точнее, показ учений с применением настоящего ядерного оружия несколько смазал для Виктора благоприятные впечатления от нынешнего СССР. Вот взяли и сунули пацанов хватать рентгены, причем по приказу, и отказаться нельзя.

А с другой стороны, кто этого не делал во времена угрозы ядерной войны? У нас в перестройку рассказывали сенсации про ядерные учения на Тоцком полигоне 1954 года. Дескать, как коммуняки своего народа не жалели. Только вот из немногим более десятка таких учений только два были в СССР — тоцкое и семипалатинское, а восемь — в США. Оплот демократии, е-мое. И еще Виктор натыкался в Инете, что такие учения проводили Англия и Китай. В общем, кто не имел бомбы, тот и оказался в гуманистах. Не был, не состоял, не участвовал.

Виктор перевернулся на спину и уставился в тени деревьев на потолке, положив руки за голову. Спать уже не хотелось. Не то чтобы он боялся увидеть вторую серию — просто сон ушел.

«А не сон ли и этот план «Аттила»? — подумал он. — Ну какой идиот додумается уничтожить в ядерной войне все человечество в расчете на то, что останется миллиард людей его нации?»

И тут вспомнил, что где-то раньше насчет этого миллиарда уже слышал, причем в своей реальности. Видимо, гипнопедия стимулировала не только зазубривание, а и память вообще. Что-то знакомое ему попадалось месяца два-три назад. «Ну же, ну что это было…» И тут внезапно цитата сама всплыла в его мозгу, как веб-страница в браузере.

«Можно ли предположить, какое количество людских жертв может вызвать будущая война? Возможно, будет одна треть из двух тысяч семисот миллионов населения всего мира, то есть лишь девятьсот миллионов человек. Я считаю, это еще мало, если действительно будут сброшены атомные бомбы. Конечно, это очень страшно. Но не так плохо было бы и половину… Если половина человечества будет уничтожена, то еще останется половина, зато империализм будет полностью уничтожен и во всем мире будет лишь социализм, а за полвека или целый век население опять вырастет, даже больше чем наполовину…»

Это сказал Мао Цзэдун. В 1957 году, на Московском совещании представителей коммунистических и рабочих партий. Ввиду позорности и бредовости изречения великого кормчего в СССР его постарались замолчать и вспомнили лишь тогда, когда отношения с Китаем окончательно испортились.

«Ну, и кем после этого надо считать председателя Мао? — подумал Виктор. — Нет, идиотом его не назовешь. Простой идиот так не обдурил бы наших политиков. Безграмотным, но необычайно хитролобым невеждой, дорвавшимся до власти, — это да. Ну да, все понятно — погибнет миллиард, полтора миллиарда, даже два, остальные быстро народятся. И это ясно, за счет кого народятся: за счет Китая. И на планете будет доминировать одна нация с одним вождем, а вопрос с остальными — дело времени. Одним подсунуть Пол Пота, чтобы сами себя мотыгами забили, других массой задавить — и вот оно, то самое мировое господство. Руками великих ядерных держав».

От этого неожиданного вывода Виктор даже соскочил с дивана и стал быстро ходить взад и вперед по комнате. Оказывается, история параллельных миров не так уж фатально расходилась и стремилась возвращаться на круги своя. Все примерно в одно и то же время. У нас додумался Мао Цзэдун, но бодливой корове Бог рогов не дает. Здесь Мао пал жертвой японских империалистов, и светлая память его навечно будет сохранена китайским народом, как великомученика и борца за народное счастье. Идея, поносившись в воздухе, нашла другого исполнителя. Исполнитель должен быть достаточно безграмотным. Так, а как у нас в этом плане Адольф Алоизович? Что с его биографией? Четыре класса образования, хорошие оценки только по рисованию, в шестнадцать лет учебу бросает. Несколько раз проваливается в Венскую художественную академию. Бомжует и торгует акварелями. Ну потом фронт, рейхсвер, политическая деятельность… и все?

У, так он же темный… Вон взять для сравнения Берию: реальное с отличием окончил, затем среднее механико-строительное, затем три курса строительного факультета Бакинского политехнического института… Доучиться ему, правда, не дали, но он пытался наверстывать сам, по воспоминаниям сына, самостоятельно выучил английский, французский и немецкий языки. А фюрер? Вольфшанце, первого марта сорок второго: «Если у кого-то проявляется в какой-либо области ярко выраженный талант, зачем требовать от него еще каких-то знаний? Пусть дальше работает по своей специальности!.. Я в основном учил лишь десять процентов того, что учили другие. Я очень быстро расправлялся с уроками. И все же я довольно легко разобрался в истории…» Господи, да это же просто манифест невежества и самодурства… Причем манифест невежества и самодурства многих из нашего нового господствующего класса, что выскочили наверх из ниоткуда за время реформы. Учить десять процентов от того, что учат, как они считают, «совки», и легко разобраться в истории.

Ладно, сейчас не до нашего нового класса. Факт тот, что в извилинах фюрера, который считает, что можно ни черта не знать и мнить себя гением, вполне может угнездиться та же мысль, что и у Мао: все помрут, а наши расплодятся. И если Мао спокойно все это нес с трибуны в Москве, то фюреру в этой реальности никто и ничто не мешает перейти от слов к делу.

Это — раз.

Второе: Гиммлер, видимо, понимает, что научно доказывать таким что-либо абсолютно бесполезно. Им нужно показывать чудо. А чудо — это он, Виктор. В смысле, конечно, что его можно выдать за чудо. Которому фюрер просто по-ве-рит, сразу, без логических размышлений и эрудиции.

И тут Виктору подумалось, что это все немного странно. Цитаты к месту сами всплывают, нужные факты, как в поисковике… «Так, может, это и есть то самое озарение, которого тут все добивались? Но почему только сейчас всплыло? После второго пришествия? Неужели Ковальчук на детской площадке в подсознание мне информацию передать заложил? А может, вообще здесь два Ковальчука? Один тут, другой в нашем мире работает? Я же не видел, как он перешел… Черт, как все запутано».

Несмотря на не слишком спокойную ночь, голова была на удивление ясной. Надвигалось утро, и по всей общаге на разные голоса запели будильники. Виктор ощутил порыв к действию, врубил приемник и, сделав небольшую зарядку под тонизирующие звуки «Massachusets», поставил чайник и побежал мыться.

После завтрака в его дверь постучали. Зашел майор Ковальчук с худощавым парнем среднего роста и позднего комсомольского возраста; как оказалось, это и есть старший лейтенант Хандыко. Виктор вырубил несущийся из приемника блюз с двусмысленным для текущего момента названием «The walls keep talking»[18] и доложил о прозрении.

— Да, это, конечно, не то, чего нам бы хотелось, — несколько разочарованно произнес майор, — но все же кое-что. Про Мао Цзэдуна мы не знали. С этой вашей второй реальностью действительно не знаешь, где найдешь, а где… Остальное, в общем, известно. Так что при встрече с фюрером старайтесь не умничать и не показывать эрудиции. Держитесь проще и искренней. Вообще это только у нас в Союзе сейчас правило хорошего тона — литературная речь и разговоры об успехах науки и техники, даже с девушками, а в рейхе любят незатейливых открытых парней с чистым взором и здоровыми природными инстинктами. К счастью, вряд ли у вас там будет большой круг общения.

Он взглянул на часы:

— Ну вот, мне уже пора, в остальном вас в курс дела введет Георгий Иваныч.

Было двадцать третье февраля. День Советской Армии. Правда, еще не выходной. «Старт-В» салатового цвета мчал Виктора в сторону западных рубежей СССР.

Виктор поначалу был уверен, что ему, как гражданину, временно выезжающему из СССР за кордон, дадут кучу указаний и наставлений, что и как надлежит и не надлежит делать, и, возможно, спросят о том, кто является лидерами освободительного движения в Сомали. Ну и наверняка дадут какую-то специальную подготовку или хотя бы скажут, на кого в случае чего надлежит выйти.

Ничего этого не было. Более того, до отъезда Виктор не заполнял никаких бумаг, нигде не расписывался, и ему даже не делали прививок, что выглядело весьма странным. Вместо этого ему дня полтора накачивали словарный запас, дали отдохнуть и выспаться, среди ночи выдали вещи из его реальности и в сопровождении Хандыко отвезли на аэродром, где его уже ждал небольшой двухмоторный пассажирский самолет. В самолете Виктор тоже заснул. Он предполагал, что они летят в Брест, но самолет сел на какой-то военной базе подо Львовом, где они с Хандыко позавтракали в столовой и пересели на «старт-В», то есть внедорожник с кузовом от «старта» и вездеходном шасси. В машине Хандыко дал Виктору пачку рейхсмарок купюрами разного достоинства и немного алюминиевой разменной монеты.

— Распишитесь в ведомости в получении, — сказал он. — А то еще, чего доброго, опять побежите часы продавать, а на них еще фюреру глазеть.

— Нет, часов продавать не буду, — ответил Виктор, машинально думая, у кого бы там посмотреть курс обмена. — Да, Георгий Иванович! А вы вот так меня без инструктажа направляете?

— А какой инструктаж? Там вы сами по себе бродить не будете.

— Ну… как с кем обращаться, уживаться. Они же нацисты все-таки.

— Виктор Сергеевич, а в вашем мире как вы с нацистами уживаетесь? В бывшем СССР? В Прибалтике у вас нацисты, ветераны СС парады проводят, на Украине тоже есть нацисты, и даже у вас в России есть нацисты…

— Так у нас же не все нацисты.

— И там не все.

— Ну а насчет того, как себя вести, чтобы не уронить престиж нашей страны?

— Вы же взрослый человек. Вы уронили престиж Российской Федерации за время своего пребывания в СССР?

— Вроде нет… не знаю. А если они меня начнут провоцировать, склонять к сотрудничеству?

— Тяните время, насколько они вам это позволят. Когда прижмут — соглашайтесь, но торгуйтесь, выдвигайте свои условия, требуйте гарантий. Подписывать можете что угодно. В двадцать первом веке, как вы понимаете, этого всерьез никто не примет. Активных действий не предпринимайте, но держитесь наготове. Не раскисайте, не теряйте самообладания, не впадайте в панику.

— Это и так понятно.

— Поэтому этого вам и не разъясняют. Что вам еще сказать? «Помните, что от выполнения вашей задачи зависит судьба человечества»? Вы это и так помните.

— Да, конечно… Ну а если они захотят меня кровью повязать?

— Маловероятно. Палачей или террористов у них и так хватает. Сделать такие дикие ставки, чтобы так бездарно использовать, — вряд ли. Вот как аналитик, который прекрасно знает слабые точки советской системы и наблюдал в действии технологию ее развала, — в этом качестве вы для нас действительно можете быть опасны. Так что Гиммлер, скорее всего, захочет сделать из вас убежденного нациста.

— Из меня — нациста? У меня дед погиб на войне!

— Нацизм хорошо приспосабливается. Впрочем, увидите сами.

Дорога уперлась в лесной ручей, через который был переброшен небольшой пешеходный мостик. На другой стороне мостика стоял мужчина лет сорока в темно-коричневом фасонистом однобортном пальто и шляпе с узкими полями. Его худощавое лицо с итальянскими усиками озарила широкая улыбка, и он приветливо помахал рукой. Чуть подальше виднелся красный двухместный спорткар с откидным черным кожаным верхом, похожий на крупную рыбу с большими выступающими глазами-фарами и блистающей хромом решеткой радиатора в виде двух овалов, напоминающей то ли раскрытую пасть, то ли воздухозаборники реактивного истребителя.

— Ну вот, уже приехали. Перейдете на ту сторону, и там вам скажут, что делать. Не теряйтесь. Главное, не теряйтесь.

— А где же контрольно-следовая полоса, столбы и прочее?

— Вам они здесь нужны? Тогда, пожалуйста, не задавайте лишних вопросов. Ну ни пуха!

— К черту…

Под промоинами в снегу предательски журчала вода. Перила на мостике были с одной стороны, и Виктор все время смотрел под ноги, чтобы не поскользнуться на бревнах. Как только он ступил на другую сторону, мужчина с усиками подал Виктору руку и вежливо приподнял шляпу:

— Виктор Сергеевич? Меня зовут Дитрих Альтеншлоссер, мне поручено быть вашим проводником на территории рейха. Прошу вас, — и указал рукой в коричневой кожаной перчатке в сторону машины. По-русски он говорил без малейшего акцента.

— Альтеншлоссер? Интересная фамилия. Австрийская? — Виктор попытался уменьшить дефицит информации.

— Теперь нет Австрии. Как нет Франции, Польши… Есть рейх, вечный рейх, — уклончиво ответил Альтеншлоссер.

— А вы гражданское лицо или военный?

— Только не пугайтесь. Мое звание — штандартенфюрер СС.

— А чего пугаться-то? Прямо как у Штирлица.

Альтеншлоссер сделал слегка удивленную гримасу:

— Среди всех известных мне Штирлицев нет ни одного штандартенфюрера. Или бывшего штандартенфюрера. Не опишете подробней?

«Контактер не знал «Семнадцати мгновений весны»? Или этот Альтеншлоссер темнит?»

— Истинный ариец, характер нордический, выдержанный. С товарищами по работе поддерживает хорошие отношения. Безукоризненно выполняет служебный долг. Беспощаден к врагам рейха. В связях, порочащих его, замечен не был.

Альтеншлоссер громко расхохотался:

— Ценю ваше чувство юмора. Чувствуется, нас с вами ждет просто триумфальный успех. Зовите меня просто Дитрих. Мне можно звать вас тоже просто Виктором? Виктор, «фау» (он изобразил из пальцев букву «V») — победа.

— Да пожалуйста.

— Как на взгляд человека из будущего? — спросил Дитрих, указывая на машину.

«Перехватывает инициативу в разговоре…»

— Стильно. И сочетание цветов символично: красное, белое, черное.

— Намекаете на партийное знамя? Просто итальянцы последнее время делают неплохие машины. Заводы итальянской, французской, чешской провинций сейчас в основном выпускают народные автомобили, а машины среднего и большого класса делают в Германии. Каждый житель рейха в будущем должен иметь свою машину. Прошу вас…

Впечатление от внешней элегантности машины несколько портила некоторая теснота; чтобы залезть внутрь, приходилось поворачивать кресло, отделанное черной и красной кожей.

В салоне Дитрих передал Виктору документ, похожий на паспорт или удостоверение, в черной непромокаемой обложке.

— Это ваш пропуск. Гостевой пропуск. Вы — тибетец из Лхасы, гость самого рейхсфюрера. Это сразу снимает вопросы с полицией и иными официальными лицами.

— Но я же не знаю по-тибетски. Что за тибетец, который говорит по-русски?

— Мой дорогой Виктор, если в пропуске написано, что вы — тибетец, то для всех вы тибетец, даже если будете говорить на иврите. У нас такая система. Полиция в любой точке рейха легко может связаться по видеотелефону с центральным банком информации, где лежит ваше электронное досье, и верить будут данным досье, а не вам. Это очень эффективно против партизан и шпионов.

— Понятно. «Если на клетке слона написано «буйвол», не верь глазам своим».

— Должны ли мы верить своим глазам, если видим волка в овечьей шкуре?

Виктор развел руками:

— Вам виднее.

— Это подтверждено огромным опытом. Но! Не у каждого есть видеотелефон к банку информации, только у полиции. Во избежание инцидентов всегда ходите с сопровождающим. Сейчас, к сожалению, между нашими империями плохие отношения, и вы можете столкнуться с непониманием. Если же все-таки окажетесь один — ищите официальных лиц, хотя бы трамвайных кондукторов, они все осведомители. Еще вам необходимо носить на одежде вот это. — Дитрих достал две красные картонки с булавкой, на которой был изображен орел со свастикой и написано готикой «Ehrengast». — Как это у вас называют по-русски?

— По-русски это вообще не называют, это бейдж.

— Бейдж почетного гостя великого рейха. Чтобы не показывать пропуск каждому встречному. Статус почетного гостя дает вам право говорить не на немецком языке, не приветствовать членов партии и не отвечать на партийное приветствие. И вообще вести себя как иностранец.

— Можно даже «ку» не делать?

— Я не знаю, что такое «делать «ку». Видимо, в МГБ что-то напутали при вашем инструктаже.

Значит, контактер не знает про «Кин-дза-дза» или этот немец опять темнит.

— А у меня вообще не было инструктажа. Сказали, что у вас все расскажут.

Пусть побольше объяснит. Может, что и выловится.

— Конечно, расскажут. Да, и еще на случай, если потеряетесь, и на разные мелкие расходы. — И Дитрих протянул Виктору пачку рейхсмарок.

— Спасибо, у меня есть.

— Виктор, вы аскетичны, как герой Древней Спарты, но в рейхе личных денег не бывает слишком много. Это не СССР. Берите, берите.

— Спасибо. Где расписываться?

— К чему эти мелкие торгашеские расчеты? У нас с вами отношения на доверии.

И Альтеншлоссер повернул ключ зажигания. В этот момент Виктор понял, что путь обратно уже отрезан — по крайней мере, до выполнения задания.

Красный «фиат» легко вилял по изгибам асфальтированной лесной дороги. «И тут они все-таки по автодорогам обгоняют», — подумал Виктор.

Возле приемника торчало какой-то устройство с широкой щелью. Дитрих, не отрываясь взглядом от дороги, порылся правой рукой в бардачке, вытащил оттуда квадратную кассету толщиной с бутерброд и сунул в щель. Послышались звуки фокстрота с длинным названием «Auf dem dach der welt da steht ein Storchennest»[19] — Виктор вспомнил, что похожая музыка звучала в фильме «Смелые люди», в сцене со связной-цветочницей возле кинотеатра.

— Люблю музыку моей молодости, — признался Дитрих. — А вы, Виктор?

— Я тоже. «Этот День Победы порохом пропах…»[20]

— Да… Во сколько жертв обошелся нашим народам этот День Победы в вашей реальности? Как видите, могло быть иначе. В сорок первом осенью меня призвали. Прослужил в танковых во Франции. Осваивали матчасть трофейных «Сомуа». Виноградники на склонах, изумительные вина, горячие упругие подружки. Потом прокатились на юг. Никаких жертв, никто из местных там уже не хотел воевать. По-мальчишески завидовали тем, кто дерется в полках Роммеля. Познакомился с одной местной девчонкой, повеселились мы с ней, а потом она возьми и предложи мне подсыпать яд на офицерской кухне. Сыграл я перед ней такого простачка, а через нее удалось выйти на террористическую группу. Тут мне и предложили служить по другому ведомству. А вы не меняли круто судьбу из-за женщины?

— Нет. А что с ней потом было?

— С кем?

— Ну что подсыпать яд предлагала?

— А что в Союзе делают за попытку массового отравления в условиях военного времени? Фюрер как-то признался, что ненавидит шпионок за то, что они ложатся в постель ради задания и губят мужчин.

— Надеюсь, он сказал это не на основе личного опыта?

Дитрих зыркнул на него глазами через зеркало в салоне; Виктор ответил ему незамутненным невинным взглядом солдата Швейка.

— Разумеется, нет. Иначе ваши историки ухватились бы за такие факты. В обеих реальностях. К сожалению, нас все время стравливают американцы и англичане, их цель — владеть Азией. А наша с вами цель — сохранить мир. Вы за мир, Виктор?

— Спрашиваете. А что я должен делать? Что говорить, вообще как это все будет?

— Не торопитесь. Ваша роль будет простой и кульминационной в мировой истории. Вам все расскажут и покажут за пять минут. А до этого вы должны отдыхать и наслаждаться жизнью.

— Идеал бездельника. Или быка, откармливаемого на убой. Я как-то привык работать.

Машина вырулила на широкое шоссе, Дитрих добавил газу, так что стрелка спидометра запрыгнула за 130. Двигатель плотоядно урчал. Кассетник, перебиравший по очереди фокстроты, вальсы и танго, затянул «Was kann so schön sein wie deine Liebe»[21] в исполнении Гиты Алпар. Дитрих добавил громкость.

— Одна из моих любимых, — признался он. — Из немцев моего поколения так и не выветрилась сентиментальность.

— «Ваша записка в несколько строчек…» — подпел Виктор в тон мелодии. — У нас Шульженко пела.

— Вот видите, наши народы любят одни и те же песни. В годы становления партии рабочие переделывали много советских шлягеров. «Und höher, und höher, und höher…» Узнаете? «Все выше, и выше…»

— Почему рабочие?

— Вы думаете, в партию шли лавочники? Шли рабочие, революционный пролетариат с революционными песнями, которым они придумывали новые слова. Кстати, ваш марш — «Пам-парам-парарам, пам-парам-пам-пам…» — очень неплохо. Он мог бы звучать на наших парадах. Кто автор музыки?

— Давид Тухманов.

— Жаль… доктору Геббельсу будет сложно объяснить.

— А то, что вы напели, сочинил Хайт.

— Сейчас это не исполняют… Да, о рабочих. Знаете, я тоже из рабочей семьи и тоже привык работать. Из вас, Виктор, мог бы выйти добропорядочный немец. Гражданин.

— Почему именно немец?

— Потом объясню. Скоро вокзал.

— А разве мы летим в Берлин не самолетом?

— Мы летим поездом. Экспресс «Летучий Баварец».

Вскоре они влетели на улицу польского городка, обозначенного на дорожном указателе как «Рейхшоф», с аккуратными малоэтажными домиками под красными черепичными и зелеными железными крышами; белые, желтые, розовые, красно-кирпичные, они казались созданными из пряничной глазури и крема, словно весь город был огромным красивым тортом. Всюду виднелись надписи на немецком, готическим шрифтом — из-за скорости Виктор не успевал их прочесть. Встречные полицейские отдавали машине честь; Виктор заметил, что стражи порядка вооружены короткими автоматами, ну очень похожими на чешские «скорпионы», только с прямыми длинными магазинами патронов на тридцать, а на колясках полицейских мотоциклов стоят МГ-42. В его реальности «скорпионы» стали выпускать года на три позже. Видимо, чехи со «Збройовки» здесь раньше подсуетились составить конкуренцию столь любимому нашими киношниками творению фирмы «Эрфуртер машиненфабрик».

— Похоже, здесь вас хорошо знают.

— Их просто предупредили по радио. Вы любите пиво?

— Так себе. Не хочу полнеть.

— Здесь варят прекрасное пиво. К сожалению, в польских провинциях рейха после обострения отношений русских ненавидят гораздо больше, чем в Германии. Поэтому сейчас едем к Немецкому центру, оттуда по переходу идем на вокзал.

«Фиат» вырвался из уличной тесноты на асфальтированную площадь, вытянутую вдоль огромного здания в виде пяти многоэтажных блоков, объединенных понизу большим вестибюлем в два и четыре этажа. Центральный блок был этажей в двадцать пять и напоминал уступчатую верхушку американского небоскреба, отличаясь от сталинских высоток грузностью и массивностью. Каждая из ступеней была украшена фальшивыми колоннами, облицованными гранитом, так, как будто бы они были сложены из больших прямоугольных камней; блок был увенчан ребристым стеклянным куполом, что навевало некоторые ассоциации с рейхстагом, а на самой вершине его примостился круглый купол обсерватории. С центральным блоком арочными мостами соединялись расположенные по углам четыре блока этажей в семнадцать или восемнадцать. Над главным входом в виде тяжелой романской арки, как и следовало ожидать, красовалась свастика в круглом лавровом венке, а на фасаде повыше висел огромный портрет Гитлера. Все это вместе чем-то напоминало рыцарский замок, разукрашенный бронзовыми скульптурами.

Дитрих лихо запарковался у входа. Виктор поспешил нацепить на куртку гостевой бейджик. В само здание они не пошли, а спустились в какой-то длинный подземный переход, у входа в который стояли двое полицейских и висела табличка «Breitspurbahnhof». «Станция «Большая дорога» или что-то в этом роде, что ли?» — подумал Виктор. Тоннель был обложен желтоватыми плитками и красным гранитом. Народу было не слишком много, какого-то страха и зашуганнности в лицах встречных прохожих Виктор не заметил. Обычные пассажиры, идущие с поезда или электрички. В одежде как-то побольше элегантности и изыска, особенно у дам, в пальто которых подчеркивалась талия. Дамы рейха также выделялись профессионально сделанными прическами и более ярко накрашенными, чем в СССР здешней реальности, губами. Неясно, были ли это немцы или онемеченные поляки, однако, судя по внешнему виду, жизнь в рейхе эту публику вполне устраивала. На гостевой бейджик никто не пялился, и Виктор решил продолжить расспросы:

— А для чего Немецкий центр?

— Для укрепления и формирования нации. Например, для того, чтобы дать каждому возможность приобщиться к нашей великой культуре.

— Вы считаете, что у немцев самая великая культура?

— Зачем так упрощать? Но согласитесь, государства не везде поощряют развитие культуры и не везде заботятся о том, чтобы она не деградировала. Я имею в виду не только богему, и даже вообще не богему, а, например, культуру для самых широких масс, для каждого рабочего.

— Массовую культуру? — спросил Виктор, поглядывая на украшавшие тоннель мозаики с идиллическими пейзажами.

— Можно и так сказать. Взгляните на то, что творится в НАУ. Вместо великих идеалов в их массовой культуре господствует культ теле-, кино— и эстрадных звезд, погоня за сенсациями, за всем, что на рефлекторном, животном уровне привлекает внимание обывателя. Ради денег обывателей потчуют такими отвратительными зрелищами, как женский бокс, борьба в грязи, публичная демонстрация уродов. Шедевры их журналистики — выставлять напоказ родственников тех, кто совершил наиболее зверские преступления. Разве это — массовая культура? Массовая культура должна возвышать человека над животными инстинктами…

«Ну вот и нацистская пропаганда началась», — подумал Виктор, но тут же вспомнил, что издатели желтых журналов своим содержанием как будто взялись подтверждать эту агитку Альтшлоссера. Культ звезд, грязные сплетни… Может, закрыть эти издания по законам о борьбе с экстремизмом?

— А деловая культура? Учебники, издаваемые в НАУ, до сих пор сводят экономику к законам спроса и предложения, хотя правительство вынуждено вмешиваться в экономику. Но вспомните деловую культуру Ганзы. Честность и порядочность! Вот то, что было несущим каркасом нашего ремесла и торговли: честность и порядочность! Плута-пекаря, завышавшего качество своей муки, неоднократно окунали в чан с водой, да так, что еще немного, и он бы задохнулся или захлебнулся. Цены на хлеб не менялись четыреста лет! А представьте себе систему, где дела ведут только по закону спроса и предложения. Заводы начнут всучивать брак, делясь с управленцами торговых сетей долей выгоды, расцветет спекуляция, фиктивное предпринимательство, не приносящее обществу никакой выгоды, наконец — взятки.

«Да, пожалуй, и часть нашего бизнеса надо привлечь за пропаганду экстремизма своей практической деятельностью…»

— У вас окунают бизнесменов в чан с водой?

— Везде окунают, если выражаться образно. То есть законы против обмана и у вас есть, и в НАУ, и в Японской империи. Но у нас, в отличие от НАУ, экономике учат, начиная не с закона спроса и предложения, а с законов честности и порядочности. Немецкая культура — вот столп, на котором держится все в рейхе. Поэтому в Немецких центрах немецкую культуру не просто развивают — ею в них управляют. Культура, как показывает античный мир, может развиваться только в условиях строгой дисциплины и государственной организации.

— А обсерватория — чтобы в телескоп наблюдать за культурой?

— Вы большой шутник. Фюрер приказал везде строить обсерватории, чтобы снизить число умственных расстройств. Прошу вас…

Дитрих указал на лестницу, которая поднималась вверх из тоннеля на улицу.

«Вокзал, наверное. Посмотрим, что это за «Большая дорога» такая…»

В этой реальности Виктор уже начинал привыкать к тому, что его время от времени возьмут да и ошарашат чем-нибудь грандиозным, очередной шалостью человечества, возведенной ради того, чтобы показать остальным: «А не слабо нам и такое сваять!» Однако он не догадывался, что Немецкий центр — это только начало.

На перроне, куда они вышли из тоннеля, Виктор почувствовал себя лилипутом. Перед ним на рельсах стояло что-то скорее напомигающее вытянутый в зеленую колбасу пароход, чем то, что по размерам все мы привыкли считать поездом. Высота вагона была где-то раза в полтора больше, чем советского, однако отчасти из-за того, что габарит был квадратным, отчасти из-за двух рядов прямоугольных, вытянутых в длину окон зрительно с платформы поезд смотрелся едва ли не вдвое выше. На платформе не было видно снега или сырости — такое впечатление, что она подогревалась. Где-то впереди состав заканчивался большим красным газотурбовозом.

— Скажите, Виктор, у вас в России сейчас есть такие большие поезда?

— Нет. И во всем мире нет. Это невыгодно.

— Вот видите. А мы в рейхе можем себе позволить некоторые маленькие большие капризы. — Произнеся это, Дитрих коротко рассмеялся. — Это и есть «Летучий Баварец».

— Скоростной? Я слышал, у вас теперь есть скоростные линии.

— Да, двести пятьдесят километров в час. Больше не надо, потому что он не столько скоростной, сколько комфортабельный. Большие скорости мешают насладиться поездкой. Прошу вас.

Проводник, похожий на швейцара в форме с золотым шитьем, осмотрел их документы и пропустил в вагон через широкие автоматические двери.

Внутри вагона Виктор испытал ощущение, словно он попал на «Титаник». Коридор и ведущие на второй этаж лестницы были отделаны деревянными панелями. Разбираться в стрелках и надписях указателей не пришлось — Дитрих сразу повел его на второй этаж, в коридор, по обеим сторонам которого виднелись двери купе.

— Ширина вагона — шесть метров. Благодаря этому купе размещаются с обеих сторон. Вот наши.

У Виктора с Альтеншлоссером оказалось два одноместных купе, объединенных общим санузлом, как в спальных вагонах, только интерьер был немного побогаче — деревянные панели и кожаная обивка стенки над диваном. В купе также размещались столик, кресло, шкаф для одежды и туалетный столик с зеркалом.

— Ну вот. Вешаете сюда верхнюю одежду, цепляйте второй бейдж, умываемся, можете побриться, здесь в столике для мужчин одноразовые стерильные бритвы и кисточка, а также одеколон. Затем идем на первый этаж… как у вас в гостиницах называют комнату для завтрака?

— Ресторан или кафе.

— Можно и так. Идем завтракать в ресторан или кафе.

— А таких дорог в рейхе много?

— Пока шесть. Они очень дорогие. Даже до Италии и Испании нет, хотя там курорты для наших рабочих. Огромные пансионаты под солнцем вдоль побережья. Хотите туда съездить?

— А куда делся первый контактер?

— Хороший вопрос. У вас поручение это выяснить?

— Вы считаете, что меня это интересовать не может?

— Разумно. Но мой ответ вас удивит. Он сбежал. Спросите меня куда?

— Ну если вы знаете куда, то куда?

— В том-то и дело, что не знаем. Пошел в химический туалет и исчез. В химический, Виктор. Он даже через трубу не мог сбежать. Некоторые у нас полагают, что ваше ФСБ может похищать людей из нашего мира. Это правда?

— Никогда не слышал об этом.

— Ну если оно может, оно не будет вам докладывать. Да, можете в купе без свидетелей говорить свободно. Все, что здесь будет сказано, попадет в гестапо, а из гестапо — обратно мне.

— Тотальная прослушка?

— Зато можете быть уверенным, что какой-нибудь четник не взорвет бомбу в вагоне. Терроризм в рейхе не выживает. И ваш собеседник не напишет на вас ложный донос, потому что ответит за клевету. Впрочем, последнее вам и так не грозит. Так что пора думать о завтраке.

Где-то за стеклами прозвучал басистый многоголосый гудок, и поезд плавно тронулся, набирая скорость. Виктор совершил утренний туалет, и вскоре они с Альтеншлоссером спустились в зал, занимавший всю ширину вагона, с золотистой отделкой, и сели на диван за одним из столиков.

— Можете не стеснять себя с заказом, Виктор. Все это пойдет в счет расходов охранных войск. Можете любые деликатесы, вино, пиво, сигареты…

— Я не курю, и спиртное как-то с утра…

— Как пожелаете. А я, пожалуй, закажу охлажденное божоле.

«Значит, меня решили соблазнить бесплатным сыром. Ладно, позавтракаем на халяву, но особо разбегаться не будем, а то подумает, что в Союзе не кормят. Разберемся с меню. Eintopf — это у них вроде суп-пюре. Сосиски… А вдруг сильно перченые? Не будем рисковать. Бифштекс с картошкой вроде никаких сюрпризов не несет… салат из моркови — надо, витамины, свекла с творогом, диетическое, гут… потом кофе-гляссе, это, стало быть, с мороженым, идет. Вроде от этого не должно пронести».

Дитрих тоже особо много не набрал, но предпочел более плотную и сытную пищу, заказав салат с колбасой, свиные ножки с кислой капустой, яичницу и морковный торт. Похоже, в еде он был чужд особых изысков.

Возле столика возник стюард, казалось материализовавшись прямо из воздуха, и принял заказы. На небольшой эстраде в конце зала квартет исполнял приятные мелодии живым звуком. Виктор почему-то предполагал, что среди инструментов обязательно будет аккордеон, но состав был ближе к джазовому. Тут стюард вновь материализовался из воздуха, а на столе возникли блюда. Решив, что в нынешнем рейхе даже в условиях культа простых деревенских рубах-парней разговаривать за едой невежливо, Виктор углубился в тщательное пережевывание пищи, поглядывая в окно. Поезд уже набрал скорость, и почти весь пейзаж закрывало мелькание зеленой массы лесопосадок.

По идее, в столиках вагонного кафе тоже должны были быть микрофоны, но это не мешало остальным пассажирам держаться непринужденно. За столиком с другой стороны вагона две дамы не столько ели, сколько разговаривали. Чуть подальше молодой человек, которого Виктор почему-то счел коммивояжером, увлеченно о чем-то рассказывал своей очаровательной спутнице. Сзади, где весь столик занимали военные в полевой форме, громко расхохотались над чьей-то остротой. Видимо, народ привык.

После завтрака Дитрих расплатился чеком, и они вернулись в купе.

— Через полчаса в вагоне-кинотеатре начнется фильм «Стражи неба». По роману Гейнлейна. Не читали? Он должен быть у вас очень известен.

— Не слышал. Наверное, я что-то пропустил.

— Может быть. Это фантастика, сражения в космосе, пуф-пуф. Как вы смотрите на то, чтобы скоротать время?

— Положительно. Тем более что я еще не видел великого немецкого кино.

— Не разочаруетесь. У нас пока есть время. Вы не против, если я кратко введу вас в курс нашей общественной системы? А то у вас сложилось представление о нас по кровавой тотальной войне, а ваши кураторы из МГБ, видимо, не сочли нужным его разрушать. Во времена вашего детства был голод и массовые репрессии?

— Нет. У нас была оттепель.

— И у нас — оттепель. Вам говорили, что фюрер — теперь выборная должность? А рейх — юридически республика?

— Нет… Я не спрашивал.

— Правда, фюрера выбирают у нас не всеобщим голосованием. Фюрера выбирает сенат. Это позволяет не пустить к вершине власти демагогов или людей, подкупленных экономическими структурами, не позволяет развиться кумовству. Сенаторами становятся люди, которые не просто занимают высшие государственные должности, а сознают, что фюрером надлежит избрать лучшего из них. Примерно как выбирают римского папу или главу православной церкви. Кто выбирает? Знать! И сколько лет эта система держится. Все равно ведь всеобщие выборы — это ширма, декорация, с помощью которых, манипулируя сознанием масс, проводит нужного кандидата или своя национальная элита, или чужая держава. Так к чему тогда этот балаган? Я понятно рассказываю?

— В общем, да.

— Кроме сената, есть еще народное представительство. Чтобы не загружать вас сложными вещами, скажу так: народное представительство оказывает поддержку фюреру и может по необходимости вмешиваться в государственные дела. Как бы это объяснить… это похоже на народных депутатов СССР. Государство у нас правовое, все должны соблюдать закон, даже фюрер. Только фюрер может и издавать законы, и если он считает необходимым поступить не в соответствии с каким-то законом, он должен его отменить, для всех, а не только для себя, или попытаться его обойти. Остальная законодательная и исполнительная власть разделены. Никакой власти партии, никаких решений партии, напрямую обязательных для исполнения. Все только на основании закона и только закона.

«Красиво излагает, — однако, — подумал Виктор. Все они умеют красиво излагать. Насчет балагана — это он, конечно, едко подметил, но, когда вождя выбирает знать… знаем мы эту знать…»

— Очень заманчиво, Дитрих. Очень заманчиво выглядит. Но разве это не ведет к подавлению личности? Допустим даже, эта, как вы говорите, знать разберется в делах рейха лучше, не допустит казнокрадства, коррупции, дураков к власти, но ведь конкретный человек-то все равно остается — без бумажки букашка? Захочет знать — посадит эту букашку в блюдо с сиропом, захочет — ногой наступит. Ну не по глупости, а из каких-то высших своих интересов. Нет у нее свободы, у этой букашки.

— Формально вы правильно рассуждаете, Виктор. Личная свобода — это хорошо, это чертовски заманчиво… Как она привлекательна для всех, во все времена, эта личная свобода. И поэтому, Виктор, политики всегда смогут обманывать народ, обещая каждому личную свободу. Но хоть кто-нибудь из них ее дал? Каждый из них говорит: «Верьте в меня, идите за мной, я дам вам свободу». Люди верят, идут, и что? Тот же произвол, та же невозможность что-то поменять в обществе, то же бессилие маленького человека перед сильными мира сего. Даже пожаловаться некому. Все лгут, все скрывают горькую правду: личной свободы нет. Вся жизнь — это не борьба за свободу, это добровольный отказ от личной свободы. Чем выше человек поднялся в обществе, тем легче он от нее отказывается, потому что чем выше он в обществе, тем меньше может совершить в одиночку, тем больше нуждается в сотрудничестве с другими. Лифтер может нажимать кнопки в одиночку, а директор фабрики должен сотрудничать с массой людей. А сотрудничество, как вы понимаете, Виктор, требует организации, то есть принуждения, подавления личности — либо самопринуждения, либо принуждения со стороны. И победить угнетение со стороны можно, только выработав в человеке способность сознательно следовать организации, порядку. Чтобы свергнуть угнетателей, надо просто уничтожить в себе эгоизм.

— И как же его уничтожают?

— Для этого нужен порядок.

— Новый порядок?

— Для кого-то новый, для кого-то… Видите ли, Виктор, под порядком у нас понимают не только внешний порядок, когда все аккуратно расставлено по местам, улицы выметены, дымовые трубы прочищены и тому подобное. Порядок — это устой, принятый за норму образ действий, поведения, мышления. Например, порядок в экономике — это когда цена на товар установилась обоюдовыгодно для потребителя и покупателя и никто не пытается ее менять для сиюминутной односторонней выгоды, не злоупотребляет обстоятельствами, не спекулирует. Порядок требует либо всеобщей веры в этот порядок, либо принуждения. Я понятно выражаюсь?

— Честно говоря, не совсем.

— Тогда приведу пример, как я принуждал к порядку. Вы, наверное, решили по рассказу о Франции, что я жестокий и безжалостный по натуре человек? Отнюдь. Однажды мне довелось заниматься делом трех университетских ученых, на них написали доносы их коллеги — семеро уважаемых, авторитетных людей. Нет, я не разбирался в научных трудах. Но в беседе с обвиняемыми я быстро понял, что этим независимым, прямолинейным людям должны завидовать те, кто прячет свое невежество за близкие отношения с корифеями. Я определил наиболее малодушного из доносчиков, надавил на него, и он признался в том, что своим доносом хотел дезорганизовать важные научные исследования и нанести вред рейху. С испугу он быстро оговорил остальных: если он сумел оклеветать троих сам, то под нажимом может и семерых. Те тоже быстро раскололись и написали признания в заговоре и попытке нанести ущерб рейху. Затем я сделал вид, что их чистосердечное раскаяние меня тронуло, и предложил им всем написать признания, что они написали доносы из зависти, — предупредив, конечно, что их показания у меня останутся и при повторном проступке я дам им ход. В итоге, заметьте, никто не попал в концлагерь, а клеветники больше не смогут травить честных людей. Разве это не гуманно?

— Ну… жестокостью это не назовешь.

— Знаете, что в этом деле было самым трудным? Уговорить тех самых трех честных ученых, чтобы они отказались от признаний, которые уже написали до того, как я принял дело. Ох уж эта интеллигенция с комплексами вины… — Он взглянул на часы. — Нам уже пора в кинозал.

Кинозал находился через два вагона от того, где ехали Виктор с Альтеншлоссером. Это был длинный зал высотой в оба этажа вагона, стены и потолок которого также отделаны деревянными панелями. Кресла были мягкими и обиты бархатом, с обеих сторон шли два прохода, отделенные рядами тонких колонн, а поверху у потолка тянулся ряд окон, закрываемых механическими шторами. Погас свет — и сразу же, без выпуска кинохроники, начался фильм.

С первых минут Виктор понял, что «Стражи неба» — по сюжету почти то же самое, что и «Звездный десант» в его реальности. Творение киностудии UFA пронизывал культ милитаризма. Человечество будущего было превращено в большой военный лагерь и управлялось военными. Герои произносили высокопарные слова о том, что такое гражданин и гражданство, из них делали солдат, и они ожесточенно сражались с гигантскими омерзительными жуками на какой-то планете, рельеф и природа которой напоминали Ближний Восток. Правда, вместо компьютерной анимации была кукольная мультипликация и механические куклы, земные здания были не футуристического стиля, а какая-то смесь барокко с конструктивизмом, а прикид героев был слизан с формы СС. До Виктора дошло, что загадочный знаменитый Гейнлейн — это не кто иной, как Роберт Хайнлайн, каким-то образом оказавшийся популярным в рейхе.

Масштабность съемок потрясала ничуть не меньше, чем в современной версии. Были воспроизведены практически все спецэффекты, различаясь в основном в мелочах. Например, боевые корабли землян были сделаны в виде летающих тарелок, причем показаны явно не комбинированными съемками. Виктор вспомнил, что в его реальности книга Хайнлайна вышла в пятьдесят девятом году, — здесь, очевидно, творческий замысел созрел намного раньше.

Несмотря на захватывающую напряженность действия, мозг на этой картине отдыхал, и Виктор, глядя на страшные членистые конечности, раздирающие бедных героев, выжившие из которых, в свою очередь, жгли и разносили монстров (о, эти любимые компьютерные стрелялки!), попытался проанализировать то, что ему рассказал Альтеншлоссер.

А не сказал он, по сути, ничего нового. Рейх был роскошной казармой, где ничтожное положение обывателя компенсировалось потребительскими цацками. Автомобиль каждому, клевые прикиды, парикмахерши и косметика бабам, чтобы нравиться мужикам, работягам курорты на море — все это как-то сглаживает.

Ну и чем это отличается от социализма, который строит Берия? Пожалуй, по крайней мере одним — в бериевском СССР для Виктора был просто фантастический простор для творчества и реализации идей, но в материальном плане он мог рассчитывать на жизнь хоть и комфортную, но без излишеств, а здесь перед ним развертывался рай для халявщика, но только если не высовываться. Короче, на выбор — блистать умом или блистать шмотками. Ну и рейх создали сравнительно недавно по сравнению с существованием Российской империи, так что разные народы еще пока новой исторической общности не образовали. Как же они их интегрируют? От тотального истребления вроде как отказались; история, оказывается, не идет по экстраполяционным сценариям, которые так любят авторы антиутопий. Ладно, Дитрих расскажет, он сам в агитпропы набивается.

На экране продолжались героические разборки с тараканами, которые перли изо всех щелей несчастной планеты. Ага, мозг захватили в виде слизняка… ну, точно Хайнлайн. Пацаны в предыдущем ряду через пару кресел просто пожирали глазами экран. Женщины, конечно, с белокурыми локонами и безукоризненной красоты.

«Ну ладно, с фильмом все ясно. Посмотрим, что у нас с Альтеншлоссером. Дитрих играет такого рубаху-парня, который в школе млел от ножек Марики Рекк в «Хэлло, Жанин» и которого потом забрали в панцерваффе совмещать приятное с полезным. А потом этот парень нечаянно раскрыл коварный заговор и с тех пор в СС. По-моему, он переигрывает. Хотя перед кем тут играть? Я для него лох, профессор Плейшнер, только без лысины. Вот и ладненько, не будем разубеждать».

Кино завершилось сценой грандиозного парада звездных эсэсовцев перед фюрером (вставка кинохроники), с эффектным пролетом над трибунами летающих тарелок. Тарелки были вновь натуральными, причем сняты, похоже, на натуральном параде, хотя из всего увиденного и услышанного здесь можно было предположить, что дальше парадов они не пошли. Зажегся свет. Виктор с Альтеншлоссером направились в свое купе.

— Ну как впечатления?

— Американцы последние годы снимали нечто похожее, но для пятидесятых, конечно, потрясающая техника съемок. Кстати, о технике: билеты на этот гигантский поезд очень дорогие? Простой рабочий может ездить на такой роскоши?

— Да. Государство компенсирует большую часть стоимости билетов, чтобы сверхпоезд был доступен простым рабочим. Правда, это делается для более скромных, двухместных купе. Но каждый немец должен иметь возможность, проехав в этом поезде, ощутить величие нации.

— Такая гигантская дорога — для пропаганды величия нации? — удивился Виктор, подозревая, что после титанического здания конторы по надзору за культурой и обсерватории, которая должна сокращать число помешанных, это уже вопрос риторический.

Дитрих снисходительно улыбнулся:

— Об этом на ходу не расскажешь. Как вы смотрите, Виктор, если мы сейчас закажем в купе, как у вас говорят, «по пивку» и обсудим спокойно этот вопрос, а потом пойдем обедать? Небольшое нарушение диеты в такой командировке не повредит.

В купе Виктора Дитрих пощелкал переключателем поездной трансляции, выбирая подходящую программу, и настроил кондиционер-вентилятор, чтобы он подавал свежий воздух снаружи. Из динамика весело зачирикала Розита Серрано в магнитозаписи. За окном пролетали пейзажи нарождающейся весны. В дверь постучали — стюард занес на подносе бокалы с темным пивом. В воздухе витала атмосфера легкой беспечности.

— Это из Западной Богемии, Пилзен.

— Да. Действительно, неплохо.

— Теперь можно и о роли величия нации, так?

— Да, под пиво философия идет лучше.

— Философия философии рознь. Маркс сказал, что бытие определяет сознание, — брезгливо произнес Альтеншлоссер. — Это еврейская философия, мышление ростовщиков, коррупционеров, жалких, угодливых ничтожеств. Мы провозгласили новую философию: сознание определяет бытие. Сознание нации определяет бытие нации. Нация, которая осознала свое высокое предначертание и, исполненная достоинства, возвысится над миром. Нации, которые упиваются перемыванием собственных пороков, которые наслаждаются чувством собственной беспомощности, будут влачить жалкое существование, вымрут и станут удобрением тучных полей высокой нации. Тот же закон действует и для каждого индивида.

— Селекция по форме черепа?

— Я понимаю, Виктор, что вы помните тот грубый расизм, который захлестывал наше движение. Но кто не прошел через болезни экстремизма? Большевики расстреливали буржуев, католики вырезали гугенотов, во время крещения Руси уничтожались языческие храмы, в США было расовое рабство и полный геноцид индейцев. У нас сейчас UFA снимает свои вестерны, где индейцев показывают гордой нацией, уничтожаемой торгашами. Так вот, Виктор, грубый расизм у нас осужден фюрером. Мы сами признали эту ошибку и публично осудили ее.

Виктору показалось, что он слышит в этих тезисах что-то знакомое. Ах да, фильмы с положительными индейцами снимала DEFA, которая, собственно, во времена рейха и была UFA.

— Так вот, — продолжал Альтеншлоссер, — поскольку сознание определяет бытие, то теперь мы делим всех людей не по материальным признакам, а по их взглядам на цель жизни. И это совсем не сложно. Первый класс людей — это люди, которые используют данную им природой в процессе эволюции способность подавлять животные инстинкты. Люди, которые служат великой идее, нации, рейху, фюреру, ради которых они готовы жить и умереть. Их мы называем — граждане. Второй класс — обыватели, и их цель та же, что у всех животных, — воспроизводство рода. У них нет собственных великих целей, и они всегда находятся под внешним влиянием. Закон обывателя — быть как все! И если все подавляют свои животные инстинкты, то и они на это идут. Если все служат великой идее, нации, рейху, фюреру, то и обыватель способен служить великой идее, нации, рейху, фюреру. Таких мы называем — полуграждане, те, кто способен быть гражданами только в едином строю. И наконец, третий класс — неграждане. Цель жизни неграждан — удовлетворение животных инстинктов. И если животные удовлетворяют свои инстинкты настолько, насколько это требует выживание вида, то неграждане удовлетворяют инстинкты ради самого процесса удовлетворения. Они спариваются ради спаривания, а не чтобы иметь детей. Они обогащаются ради обогащения. Им важно отхватить больше от общего пирога, даже если остальные умрут с голоду. Честный труд они ненавидят и презирают; высшее их счастье — нажиться за счет других. Ради своей жизни они готовы убить кого угодно. Раньше все свойства неграждан приписывались евреям и еврейскому влиянию. Но сегодня мы отвергаем эту расовую зашоренность. Гражданином может быть каждый, если выберет достойную цель жизни. Теперь, Виктор, вы понимаете великий смысл «Стражей неба»?

Да уж, сказал себе Виктор. Нацизм мутирует покруче вируса гриппа и каждый год требует все новой вакцины. Изменился в этой реальности СССР, избавился, по крайней мере, от части глупостей, что натворили в этот период нашей истории, — и нацизм тут же бросился по его следам подкрашиваться и приспосабливаться. Содрали у СССР все. Красное знамя сперли и налепили на него свастику. Раскрученный бренд «социализм» содрали, прилепили к своему, как к дешевой китайской подделке под известную фирму. Песни революционные сперли и приделали свои слова. И эту идею насчет трех социальных типов тоже небось сперли у кого-то, кто мечтал о великом братстве людей, преодолевших низменные инстинкты. Сперли, вывернули наизнанку, заточили под нужды верности вождям и оболванивания доверчивых буратин, выстроенных в шеренги и колонны.

Вообще громить тех, кто стремится паразитировать, — какая прекрасная идея! И как легко ее обернуть для защиты тех, кто паразитирует! Как легко магнатам, тратящим астрономические доходы на виллы, выставить виновниками всеобщей бедности каких-нибудь Акакиев Акакиевичей в драных шинельках, или ученых, или конструкторов. С чего началась реформа? С той же самой идеи рейха, с борьбы с номенклатурной роскошью. А кончилась в девяностых разгулом просто непристойной роскоши на фоне тотальной бедности большинства.

— Интересно, Дитрих, а меня вы в какой класс запишете?

— Вы? Вы, Виктор, потенциальный гражданин, из которого ваше общество будущего всеми силами постаралось сделать обывателя. По счастью, не окончательно. А теперь, полагаю, неплохо и пообедать.

Обедать на этот раз они пошли не в кафе на первом этаже, а посидели в специальном вагоне-ресторане, с потолками во всю высоту вагона, где играл более многочисленный оркестр и певица развлекала пассажиров живым звуком. На сей раз Дитрих не заказывал спиртного, сославшись на то, что по приезде ему придется быть за рулем. Виктор предположил, что всей этой халявой его, возможно, прощупывали, к какому классу отнести, чтобы соответственно подбирать ключики. Дитрих, насколько он понял, постарался построить поездку так, чтобы все время не выпускать его из виду, несмотря на раздельные купе.

Во время послеобеденного отдыха поездное радио передало прогноз погоды. В Берлине обещали легкий мороз, минус два, днем с потеплением до нуля.

— Вы привезли русскую зиму в Германию, — шутя пожаловался Дитрих. — Декаду назад было до плюс десяти, и природа оживала. В Берлине на деревьях появилась зеленая листва!

По ностальгическому каналу поездного вещания, попеременно сменяя друг друга, романтически ворковал Руди Шурике и заливисто насвистывала Ильза Вернер.

— А у вас в поезде патриотический канал есть? Марши, торжественные песни и тому подобное? — поинтересовался Виктор.

— Есть. Но разве вам он интересен?

— Вообще-то нет.

— Мне тоже. Разве мы едем на войну? Никакого самопожертвования от вас не потребуется. Расслабьтесь и отдыхайте.

Они сошли с поезда на новом берлинском вокзале, построенном специально под суперпоезда. Когда ступили на платформу, у Виктора создалось впечатление, что у него тихо едет крыша.

Представьте себе Киевский вокзал, возведенный в куб. А может, даже и в четвертую степень.

Берлинское пристанище чудо-поездов представляло собой круглый зал под огромнейшим синеватым стеклянным куполом, вершину которого венчал цилиндрический фонарь, диаметром, как показалось Виктору, больше длины вагона; этот купол словно парил в невесомости над плоскостью перрона, похожей на лунный кратер.

В зал сходились пути с нескольких сторон, как будто именно здесь находился центр Вселенной. На перроне кипел обычный для вокзалов людской муравейник, бесшумно мелькали носильщики с тележками на дутых шинах, пассажиры сидели в ожидании поездов на диванах, сновали разносчики газет и агенты по встрече и посадке с табличками. В глазах рябило от табличек и указателей, в громкоговорителе приятный женский голос непрерывно извещал о прибывавших поездах, разъяснял, куда, в какую сторону идти, какие услуги можно найти на вокзале, и передавал разные объявления.

— Не потеряйтесь здесь, — предупредил Дитрих. — Прошу вас вот в ту сторону.

Привокзальная площадь встретила обоих спутников гулом и гудками машин. Здесь действительно чувствовался морозец, но вместе с тем в воздухе разливался какой-то тонкий, неуловимый аромат весны. На газонах солнечные лучи обращали в росу иней, осевший на уже проклюнувшейся невысокой зеленой траве.

— Чувствуете, Виктор? Это ветер доносит с канала Ландвер запах тающих льдов. Он все еще ощущается здесь сквозь железо и бензин.

По ступеням гранитной лестницы бродили голуби. Какая-то старушка бросала им прикорм. Лица прохожих выглядели веселыми и беззаботными, улыбки, похоже, были вполне искренними, а не дежурными. Вопреки ожиданиям Виктора, нацистская символика, знамена и портреты фюрера здесь в глаза не бросались. «Надеюсь, их не попрятали к моему приезду», — подумал он.

— Итак, мы находимся в центре рейха, где у нас большие дома, роскошные женщины и красивые автомобили. Немецкий автомобиль, Виктор, далеко опережает итальянский, и вы в этом сейчас убедитесь…

Можно было уверенно сказать, что слабостью Альтеншлоссера были спорткары. Казалось, у бордюра был припаркован не черный двухместный «мерседес», а реактивный истребитель. Низкая, стремительная, как гоночный болид, машина сияла безукоризненной окраской и хромированными деталями. Сходство с истребителем усиливали овальная форма салона, похожего на остекление кабины, окна для выхода охлаждающего воздуха позади колесных ниш, пересеченные двумя хромированными стрелами, узкие вытянутые выштамповки над колесами и узкий овальный воздухозаборник впереди, на котором вместо решетки молдинга красовалась только трехлучевая звезда на поперечном брусе.

— В этой машине воплощена немецкая техническая мечта. Алюминиевый кузов позволил сэкономить десятки килограммов веса. Ее приводит в движение мотор объемом в три литра с непосредственным впрыском топлива — впервые в мире! Благодаря этому изобретению он может разгонять машину до двухсот шестидесяти километров в час — даже чуть побольше, чем у поезда, на котором мы только что ехали. На этой машине можно устраивать гонки, Виктор! Каждый раз, когда я сажусь за руль, я испытываю гордость за немецких рабочих.

Он открыл дверцу, которая поворачивалась не вперед, как у большинства машин, а вверх, как фонарь самолетной кабины.

— Прошу вас.

Виктор погрузился в гнездо, отделанное приятной коричневой кожей. Дитрих прихлопнул сверху дверцу, залез с другой стороны, повернул ключ зажигания и дал мотору прогреться.

— Мы едем в рейхсканцелярию?

— Нет, мы едем в одно уютное место, где вы будете дожидаться аудиенции. Когда у фюрера появится удобное время и подходящее расположение духа для разговора, не всегда может предсказать даже рейхсфюрер. Да, в таких машинах положено пристегиваться шведским ремнем. Тоже новинка. Разберетесь?

«Мерседес» взял с места прямо как в фильме «Такси» Люка Бессона, подтвердив свою репутацию гоночной машины. Дома замелькали, так что Виктор, собственно, и не успел особенно рассмотреть Берлина. Запомнились ему главным образом две вещи. Во-первых, это выглядывающий периодически из-за других зданий гороподобный купол Народного Дома высотой в четверть километра, возле которого они так и не проехали, заметно уступавший Дворцу Советов по высоте, но, пожалуй, превосходивший его по объему. Во-вторых, он заметил, что в Берлине принципиально высоток не строят, а увлекаются монументальными зданиями прямоугольных форм, в которых есть что-то от древнеримских дворцов. Запомнилась какая-то титаническая (высотой примерно с башню у Красных Ворот, если брать без шпиля, и такая же в ширину) триумфальная арка тяжелых квадратных очертаний, здание из массивных, высящихся на фоне неба глыб-параллелепипедов, напоминающее лежащего сфинкса, мелькнувший в стороне стадион, похожий на увеличенную копию римского Колизея… На горизонте маячила исполинская мачта с растяжками, по высоте явно превосходящая Останкинскую телебашню.

Спортивная машина ракетой вылетела на загородное шоссе. Дитрих играючи обгонял попутные «хорьхи», «вольво», чем-то похожие на «Победу», элегантные зализанные «порше» и стильные леворульные «альфа-ромео» двухцветной окраски, не говоря уже о неторопливых мерседесовских такси, скромных «фольксвагенах» и тем более грузовиках и автобусах в крайнем правом ряду, мимо которых они проносились так, как будто те стояли на месте. Правда, какой-то франт на изысканном серебристо-сером родстере «БМВ» с акульими очертаниями попытался отстоять свое первенство, но тут Дитрих, пользуясь отсутствием ограничений скорости, нажал на газ, так что Виктора вдавило в кресло, и стремительной черной молнией обошел красавчика.

— Вечно эти сынки магнатов ведут себя на дороге как в своем салоне! — проворчал Дитрих. — Ну куда он лезет со своими стами пятьюдесятью против моих двухсот пятнадцати?

Виктор пробормотал в знак согласия что-то вроде «разумеется», не желая отвлекать Альтеншлоссера разговорами от процесса вождения. Он обратил внимание на то, что на трассе практически не было пешеходных дорожек, — только мостики или подземные переходы. Дорога шла в обход крупных городов и поселков; жилые кварталы и заводские трубы появлялись то справа, то слева в отдалении, где-то там, у горизонта, и казалось, что вся Германия состоит из транспортных развязок, бензоколонок, кафе, моек, дорожных закусочных, шиноремонтных мастерских и рекламных щитов, с которых лица с гламурными улыбками предлагали автомобили, стиральные машины, телевизоры, холодильники, кинокамеры, отдых в Италии и Испании, продукты и вина, новые киноленты и услуги страховых обществ. После одного из дорожных указателей они свернули на более узкое шоссе, обсаженное с обеих сторон рядами высоких деревьев, уже подернутых зеленой дымкой, и Дитрих несколько снизил скорость. Вскоре они остановились у решетчатых ворот ограды двухэтажной виллы под красной черепичной крышей, видневшейся в глубине сада.

— Вот здесь вы и проведете несколько дней перед аудиенцией, — сказал Дитрих, когда под колесами их черного родстера зашуршал гравий, покрывавший садовую дорожку к вилле. — Здесь довольно уютно. За пределы ограды вам лучше не выходить. Охрана будет снаружи, так что она не будет мешать вашему времяпрепровождению.

— Боитесь, что я сбегу?

— Нет. Здесь бежать бесполезно. В рейхе любого беглеца быстро найдут везде благодаря центральному банку данных. Первый же человек, которого вы увидите, сообщит о вас полиции. Уйти незаметным практически невозможно. Здесь не дикие сибирские леса, здесь каждый кустик учтен и пронумерован. Поэтому я не боюсь, что вы сбежите. Зато есть основания тревожиться и охранять вас. Помимо спецслужб рейха и СССР, есть еще Юнайтед Сикрет Сервис со своими интересами, есть, наконец, пятая сила. Разве в МГБ вам о ней не сообщили?

— Сочли излишним, надеясь на то, что СС организует образцовую охрану.

Дитрих широко улыбнулся. Подъехав ко входу в дом, он развернул машину и выключил мотор.

— Ну разумеется. Пятая сила — это террористы. Терроризм в рейхе лишен возможности крупных активных действий, но способен на отдельные локальные операции. Например, им почему-то может прийти в голову ликвидировать вас. Вообще эта вилла, как бы это назвать… наша маленькая ведомственная гостиница для особо ответственных лиц и деловых встреч.

— Понятно. У нас называется ВИП-отель.

— Пусть так. За садом ухаживает садовник Шульц, сейчас его нету, возможно, за время пребывания вы его вообще не увидите. Прислуга в доме — три человека. Экономка, Гертруда Боммер, приходит по утрам и принимает пожелания и замечания по всему хозяйству, — если что-то не устраивает, обращайтесь к ней. Кухарка, Катарина Вайс, работает днем на кухне, в течение дня может уходить за продуктами. Наконец горничная, Лиза Камински, наводит порядок в доме, накрывает на стол, отправляет белье в прачечную, топит печи и камины и выполняет функции, как это сказать… парамедика, это в СССР, кажется, называют «сандружинницы». Оказание первой доврачебной помощи, уход в случае болезни. На период пребывания гостей находится на вилле круглосуточно, живет в отдельной комнате. Впрочем, вы сами сейчас всех увидите.

ВИП-отель снаружи выглядел достаточно скромно и прятался от посторонних взглядов за посаженными в окружающем его парке деревьями, не выделяясь никакими архитектурными украшениями. Если бы не беленькие ставни-жалюзи и выступающее полукругом белое застекленное крыльцо с эркером на втором этаже, его можно было принять за советский жилой малоэтажный дом послевоенной постройки или не слишком крутую номенклатурную дачу. Окрашен он был в неяркий, но приятный желтовато-песочный цвет. В здешнем пейзаже вилла старалась закосить под заурядный коттедж, несмотря на размеры.

— Среди местных жителей пущена легенда, что вилла снята неким магнатом, чтобы скрыть встречи его и его приятелей с любовницами. Поэтому наличие вокруг нее людей в штатском, которые просят любопытствующих удалиться, ни у кого особых вопросов не вызывает.

Внутреннее убранство дома оказалось намного солиднее. Потолок и стены гостиной на первом этаже были отделаны резными дубовыми панелями, мебель тоже была из дуба, кресла и диваны обтянуты коричневой натуральной кожей. Вделанный в стену камин уже был растоплен, излучал мягкое тепло и играл отсветами пламени на зеркальных стеклах буфета и экране монументального шкафа телерадиолы «Филипс». Видимо, специально к их приезду радио транслировало легкую музыку в исполнении оркестра Марека Вебера, любимого в СССР за «Цыгана» и «Рио-Риту» (как выяснилось позднее, на это была получена специальная санкция рейхсминистра пропаганды). Прислуга к приезду выстроилась шеренгой в гостиной для представления гостю; горничная приняла и повесила одежду и тоже заняла свое место в ряду.

Экономка фрау Боммер оказалась женщиной лет под сорок, среднего роста, худощавой, со следами начала увядания на лице, которые старалась скрыть строгим выражением, под стать которому были жесткие прямые линии ее шерстяного жакета. Кухарке фрау Вайс на вид можно было дать немного за тридцать; это была невысокая, неинтересная, начинающая полнеть дама с круглым лицом и вздернутым носом. («По-русски не знает ни слова, зато прекрасно освоила русскую кухню», — прокомментировал Альтеншлоссер.) Наконец, горничная фройляйн Камински оказалась высокой девицей примерно между двадцатью и двадцатью пятью годами, со стройной, но не худой фигурой, локоны ее темно-каштановых волос были в прическе убраны немного назад, глаза и брови были подведены, что придавало ей несколько удивленное выражение лица, пухленькие губы ярко накрашены помадой, а сквозь темное форменное платье и белый передничек решительно прорывался вперед нетерпеливый остренький бюст. «Идеи идеями, — подумал Виктор, — а горничную явно не по принципу подавления инстинктов выбирали».

— Сейчас фройляйн Лиза покажет вам дом, — сообщил Дитрих, — она знает русский в достаточной степени. Прислуга поступает в ваше распоряжение. Мне, к сожалению, пора ехать. Когда понадобится, приеду, скорее всего, я. Завидую вам, Виктор, — мне никак не удается выхлопотать у начальства неделю отпуска. Приятного вам времяпрепровождения, как у вас говорят, будьте как дома. До свидания!

Фрау Боммер подала знак кухарке, и они обе удалились. Виктор остался в комнате со стоявшей чуть ли не навытяжку Лизой и уже хотел предложить ей присесть, когда она широко улыбнулась и заговорила с ним сама; акцент у нее был явно не немецкий, в основном она ставила не там ударения.

— Не желает ли герр Виктор посмотреть дом? Или он хочет сразу пройтись до своей комнаты и потом сделает вызов, чтобы посмотреть остальное?

— Вы полька? — догадался Виктор.

— Да, герр Виктор прав, я… я из польской провинции, так сейчас правильно. Так как герр Виктор желает?

— Простите, фройляйн…

— Лиза. Можно просто Лиза, без «фройляйн», если надо, так и позовите: «Лиза!» — так короче. Я всегда здесь буду.

— Лиза, покажите мне этот дом. Вы давно здесь работаете?

— Нет, недавно. Временно… потому что могу по-русски.

— Вот и хорошо. Показывайте.

— В доме два жилых этажа, — начала она, — на первом этаже здесь гостиная, вот там столовая, из нее дверь на кухню, блюда носить, ванная… а здесь хозяйственная кладовая, и рядом моя комната днем и заночевать. Вот здесь лестница, так… можно пройти наверх. Прошу вас, герр Виктор.

— Неудобно как-то впереди дамы. Прошу вас.

— Как прикажете. — Лиза пошла по ступенькам впереди, улыбаясь и слегка поигрывая бедрами, но без явной вульгарности, просто желая привлечь к себе его внимание.

— Хорошая лестница, — заметил Виктор, — не скрипит.

— Да, совсем не скрипит, это хорошо, герр Виктор не подумает, что у нас есть привидения.

— Я не верю в привидения.

— Да, я знаю, привидений нет… но это так загадочно, когда думаешь, что в доме привидения. На втором этаже у нас кабинет, библиотека, спальня и три комнаты для гостей. А вот отсюда, — она подошла к эркеру и раздвинула шторы, — хорошо любоваться закатом.

Из окон второго этажа действительно хорошо был виден парк. Внимание Виктора привлекла соломенная крыша какого-то маленького здания, затерявшегося среди деревьев.

— А там у вас, наверное, садовник живет? Или сауна?

— Нет, садовник приходит и держит инструмент в кладовой. А это господа называют «чайный домик», только он не похож на такой чайный домик, как в Китае. Он немножко похож на охотничий домик, но там не охотятся, там пьют чай.

— Интересно.

— Он не запирается, если герр Виктор хочет, мы можем туда зайти и пить чай. Я немножко знаю чайную церемонию.

— Нет, спасибо, как-нибудь потом. А в библиотеке только немецкие издания?

— Есть на разных языках, на русском тоже. Можно взять книгу и работать рядом в кабинете. Прошу, пожалуйста. — И она открыла дверь в кабинет.

Кабинет тоже был отделан классически: большой дубовый двухтумбовый стол, круглая бронзовая люстра на отделанном дубовыми панелями потолке, книжные шкафы, дубовое обитое кожей кресло… На тумбах стола, панелях, облицовывавших низ стен, и нижних дверцах шкафов красовался один и тот же узор в виде лаврового венка. Виктор поискал глазами бюстик вождя на постаменте, но такового, к счастью, не оказалось. На столе был телефон, мраморный письменный прибор с чернильницами и часы.

— Здесь есть фернзеер… по-русски телевизор, и радио. — Лиза отодвинула створку, за которой оказались экран, шкала и ручки настройки «блаупункта». — Телевизоры здесь есть еще в спальне и в комнатах для гостей. Это простые, а цветной вы видели в гостиной, он большой, и здесь такой поставить неудобно. Вот здесь, в столе, есть такая машинка печатать маленькая и этот… у нас он называется «диктиргерет». — Она выдвинула ящик стола, где, словно кошка, свернувшаяся клубком, устроился маленький катушечный «Стуцци» цвета молочного шоколада. — Герр Виктор говорит, он записывает, потом можно слушать. Диктиргерет заменяет стенографистку.

— Понятно.

— Бар вот здесь. — И Лиза раскрыла створки бара, заполненного дорогими винами и коньяками. На одной из полок также лежали сигаретные и сигарные коробки, трубка и принадлежности для курения. — Герр Виктор хотел бы выпить с дороги? Вино, коньяк, водка?

Виктор замотал головой:

— Не надо, я сам потом. Знаете, я пока хотел бы побыть здесь, освоиться с обстановкой. Спасибо за экскурсию, Лиза, вы можете быть пока свободны.

— Тогда мне принести бутерброды? — Виктор отрицательно покачал головой. — Кофе? У нас хороший бразильский. Сигары, папиросы или герр Виктор любит трубку?

— А кальян у вас есть?

— Кальян… Он был в шкафу в гостиной. Господин хочет кальян?

— Нет-нет, я так поинтересовался. Большое спасибо.

— Если что-то понадобится, я всегда в доме. — Лиза широко улыбнулась, сделала книксен и упорхнула за дверь.

Оставшись один, Виктор прошелся взад-вперед по кабинету, затем из любопытства открыл створки бара. Там он увидел…

Автор после долгих размышлений решил не описывать, что там увидел Виктор. Ибо описывать все это великолепие, что скрывалось за дверцами из полированного дуба, надо ярко и захватывающе. Настолько ярко и захватывающе, что это, пожалуй, подвигнет кого-нибудь из читателей к пьянству и алкоголизму. Будь на месте Виктора человек, питающий слабость к спиртному, он тут же пал бы, побежденный искушением и дьявольским соблазном.

Виктор вздохнул и закрыл створки бара. Может быть, так специально подстроено, чтобы он все это увидел и надрызгался. Он подошел к письменному столу и сел: кресло уютно приняло его в свое лоно, в настольных часах с шарами мерно крутился балансир. Окружающие вещи возвышали его самолюбие и верно служили ему. В душе зашевелилась потаенная мечта стать хозяином такого кабинета, сидеть по вечерам за различными бумагами в шелковом домашнем халате, а фройляйн Лиза будет приносить бутерброды на подносе, наливать в чашку свежеприготовленный кофе из белого фарфорового кофейника и добавлять туда немного хорошего коньяку. А платье ей надо мини. Но для этого еще надо лайкру изобрести…

«Разлагают незаметно», — подумал Виктор. Он подметил, что его с начала поездки все время стараются соблазнять то одним, то другим: красивыми машинами, роскошным суперпоездом, титаническими постройками, по сравнению с которыми человек чувствует себя потрясенным и раздавленным, барской роскошью, бездельем и, наконец, прелестями фройляйн Лизы. Правда, что-то было не так во всем этом с самого начала, что-то выглядело подозрительным, ненастоящим. Что-то здесь есть странное, слишком странное. Хотя чего тут непонятного? Бесплатный сыр в мышеловке — это предсказуемо… много бесплатного сыра…

«Слишком много бесплатного сыра, — вдруг мелькнуло в голове у Виктора. — Так, что не на мышей, а на слонов». Что он такое в этой игре? И что от него такое зависит, что его так обхаживают?

«Может, боятся, что я откажусь? А смысл? Смысл мне отказываться? И это они понимают. Тогда зачем? Зачем столько всего этого? Ну не будут в спецслужбах зря пыль в глаза пускать. Они каждому цену знают».

Он встал с кресла, походил по комнате, подошел к встроенному телевизору и, разобравшись в ручках и надписях, включил и подождал, пока кинескоп нагреется. Передавали футбол. Виктор переключил канал и попал на малобюджетную музыкальную комедию. Действие было понятно практически без перевода — на экране пели и танцевали девушки с зонтиками.

«А может, они просто тут свою выгоду имеют? И под меня заодно деньги прокручивают. Например, при строительстве этой виллы через какие-нибудь подставные фирмы долю поимели, а мной теперь прикрыть можно».

Мысль о том, что в ведомстве Гиммлера может процветать казнокрадство, как-то успокоила. Все-таки оно как-то понятней и привычней. Виктор выключил телевизор и, решив поподробнее осмотреть дом, открыл дверь.

Прямо перед собой в коридоре он увидел Лизу, которая смахивала кисточкой пыль с настенных светильников; точнее, в этот момент не смахивала, а поправляла темный перлоновый чулок, приподняв платье и обнажив практически полностью стройное бедро.

— Ах! — вскрикнула Лиза от неожиданности, глядя на него, и остолбенела в той самой позе, в которой ее застали.

— Извините… — пробормотал Виктор и сделал шаг назад.

Лиза очнулась и стремительно оправила платье, вспыхнув от волнения.

— Это вы простите меня, герр Виктор, я… так получилось…

— Да ничего, все нормально, не волнуйтесь.

— Нет, я должна была спуститься к себе, но боялась, что вдруг вы в это время увидите непорядок в одежде… Мы, женщины, всегда боимся, что в нашей одежде заметят небрежность… будут считать нас неаккуратными… в приличном доме с этим очень строго…

— Все в порядке. Слушайте, вы просто вся дрожите. Зайдемте в кабинет, я вам налью немного коньяку, успокоитесь.

— Нет-нет, герр Виктор, не надо, уже все прошло.

— Надо. Это я вас напугал, так что не лишайте возможности загладить вину перед вами.

Виктор открыл бар, взял наугад какую-то плоскую бутылку, наполнил две маленькие коньячные рюмки и развернул плитку шоколада.

— Берите. Тем более что вы предлагали мне коньяк, а я никогда не пью один.

— Спасибо… — Лиза выпила рюмку и скромно отломила от плитки пару долек закусить. — Герр Виктор очень добрый. Уже время ужина. Где герр Виктор прикажет накрывать — в столовой или кабинете?

— Как обычно, в столовой, наверное.

— Сейчас будет подано. Еще раз спасибо, все совершенно прошло!

Она резво ускакала за дверь, стуча каблучками-шпильками. Виктор аккуратно протер бокалы и бутылку бумажной салфеткой (хрен им, а не качественные отпечатки пальцев) и заглянул в смежную библиотеку. Была она похожа по интерьеру на кабинет, только шкафы до потолка высились по всем стенам, у одной из стен стояла деревянная наклонная лестница на колесиках, а посредине был столик, у которого расставлены диван и два кресла. В нише одного из шкафов Виктор обнаружил переносной магнитофон «Телефункен», а рядом на нескольких полках — записи каких-то аудиокниг, спектаклей и опер. Обычные бумажные книги были на разных языках; в одном из шкафов он обнаружил и русские. В художественной литературе авторы были в основном революционные, предреволюционные и эмигранты, включая Северянина, Гиппиус, Бунина, Брюсова, Сологуба и Бальмонта; зато среди политических Виктор неожиданно обнаружил четырехтомник Сталина, несколько книг Троцкого, мемуары Деникина, Краснова и Врангеля и толстую книженцию какого-то Белокодова под названием «Русский фашизм: путь, предначертанный Богом». «Пропаганда», — отметил он про себя. Из того, что бы почитать перед сном, наметил томик Есенина.

За дверью послушался стук каблучков.

— Кушанья поданы, герр Виктор может идти ужинать! — пропела фройляйн Лиза.

Столовая была более светлой комнатой, чем кабинет и библиотека, с отделкой стен шелком серо-стального цвета и кофе с молоком. Посредине стоял длинный стол с закругленными концами, возле которого разместилось восемь стульев; на стене напротив этого стола висело зеркало в деревянной раме, покрытой сусальным золотом, и такой же позолоченный резной пристенный столик с цветами. Кроме этой мебели, был старинный резной сервант, несколько кожаных кресел у журнального столика и приземистый шкафчик консольной радиолы, которую фройляйн Лиза включила и поставила долгоиграющую пластинку с мягкой релаксационной музыкой. Звучание агрегата оказалось сочным и приятным, и даже легкие шорохи и щелчки придавали ему некую ностальгическую душевность. Испытание сладкой жизнью продолжалось.

Принимаясь за еду, Виктор подумал, что фрау Вайс, незаметно трудившаяся на кухне, вне всякого сомнения, достойна благодарности и поощрения в приказе. Сделанное ею мясо в горшочках по-орловски просто приводило в состояние умиления. Дополняли ансамбль простые, но с любовью приготовленные салат из свеклы с черносливом и маленькие гречневые блинчики с икрой. К вспотевшему от холода графинчику с водкой Виктор решил не притрагиваться — не испортится, начнешь «для аппетита», а от безделья тут потихоньку и спиться можно. Неизвестно еще, сколько здесь торчать.

Фройляйн Лиза вошла как раз в тот момент, когда Виктор заканчивал трапезу.

— Не пожелает ли герр Виктор еще чего-нибудь к столу?

— Нет, спасибо, все просто изумительно. В СС всегда ищут путь к сердцу мужчины через желудок?

Лиза заливисто рассмеялась:

— Разве путь к сердцу мужчины всегда так прост?

— Женщинам виднее.

— Герр Виктор еще поработает в кабинете, желает прогуляться или принять ванну перед сном? На всякий случай я постелила в большой спальне.

— Вы необычайно предупредительны, Лиза. Давайте я хоть помогу вам посуду помыть. Кухарка, наверное, уже ушла.

— Нет-нет, не надо, эта работа входит в контракт. На кухне у нас моечная машина.

— Тогда, пожалуй, гулять я не буду, а ванну с дороги приму.

— Тогда я пошла готовить ванну. Вам добавить хвои или розовых лепестков?

— Спасибо, не надо, я сам там выберу и сам приготовлю. Не лишайте меня этого удовольствия.

— Как герр Виктор прикажет, — улыбнулась Лиза и унесла тарелки.

Виктору вдруг пришло в голову, что, пожалуй, ему не стоит оставлять артефакты и верхнюю одежду вне поля зрения. Куртку они, правда, забрали… ну, ладно. В конце концов, вряд ли он будет говорить с фюрером в китайской куртке. А вот насчет остального… мало ли что они ему прицепят. Может, рейхсфюрер просто решил Гитлера убрать. Скопируют по образцу костюм из взрывчатой ткани, или в мобилу тетрил засунут, или яды какие… А потом спишут на козни МГБ. На фиг, на фиг. Лучше никому в руки не давать. Если что — у меня инструкция держать вещи при себе, и не колышет…

Ванна была достаточно приличных размеров; чтобы повесить костюм, Виктор взял свободные плечики из гардероба.

— Позвольте мне отнести ваш костюм в спальню, — прощебетала тут же появившаяся рядом фройляйн Лиза, — а сюда принести халат из гардероба. Герр Виктор предпочитает шелковый или махровый?

— Не надо, спасибо. Халат — это, конечно, очень удобно, но я решил после ванны немного походить в своем костюме.

Лиза сделала недоуменное лицо.

— Как герр Виктор прикажет… Но я могла бы его погладить.

— Спасибо, не надо. Я так привык.

— Может, герр Виктор не доверяет прислуге и боится оставить свою одежду?

— Да я-то доверяю. Как бы это объяснить… В общем, у меня приказ: одежду в чужие руки не отдавать. Почему — не знаю. Но приходится выполнять. Такой вот орднунг. Унд дисциплин.

— О, я поняла, приказ нарушить невозможно. Я только хотела как лучше.

— Все нормально. Если вы понадобитесь, я вас позову.

— Конечно. Если я понадоблюсь слишком поздно и буду уже спать, когда меня позовут, герр Виктор может зайти в комнату и разбудить. Дверь не будет заперта.

— Вы не боитесь не запирать дверь на ночь?

— Здесь некого бояться, в доме на ночь только вы и я.

— Хм… вы же можете оказаться неодетой.

— Но герр Виктор тоже может оказаться неодетым.

— Логично… — пробормотал Виктор и подумал: «А ведь похоже на то, что она совсем не против того, чтобы к ней ночью зашли. Неужели в этой реальности польские красавицы такие легкомысленные? Или в рейхе теперь признак хорошего воспитания — порадовать горничную?»

Он закрылся, наполнил ванну и добавил хвойную таблетку, затем стал изучать стоявшие в шкафчике бутылочки и выбрал крем-шампунь «Лонда», который, как он понял, не был красящим. Кроме того, он обнаружил электробритву «Филипс» с новой сеточкой, что также было нелишним.

После ванны, посвежев, Виктор вначале прошел в гостиную — у него возникла идея проверить, что же в рейхе за цветное телевидение. Похоже, что это была система NTSC; цвета не расслаивались при движении, как в советской последовательной, но красный получался с несколько морковным оттенком. Цветных программ оказалось только две из шести. Одна была официальной, и на ней транслировали какой-то хроникальный фильм о поездке фюрера на строительство дамбы в Голландии, с митингами и обилием партийных знамен, а на другой показывали нечто похожее на мыльный сериал, где главная героиня, цветущая дама с округлыми формами, попадала в разные комические ситуации. На остальных четырех шли: выступление комедийных артистов, культурфильм, спортивное обозрение и учебно-просветительская передача по астрономии. Виктор не стал тратить времени, выключил телевизор и поднялся в спальню, прихватив по дороге из библиотеки томик Есенина.

В спальне притаившаяся в углу блаупунктовская телерадиола вновь поманила его благами цивилизации. Виктор переключил ее на радио и, повертев настройку, наткнулся на «Аве, Мария»; прекрасная музыка, выбивавшаяся из общего для этого затерянного времени синкопированного звукового фона, как нельзя лучше подходила этому дому и вечеру. Что же в этом мире будет с классической музыкой? Может, ее центр переместится в СССР, где, несмотря на свинговый мейнстрим, процветает культ академического образования и академического искусства?

Музыка затихла, и диктор заговорил по-итальянски. Виктор отключил радио: хотелось посидеть в тишине. Внезапно в дверь постучали.

— Войдите, не заперто!

На пороге показалась фройляйн Лиза.

— Герр Виктор звал?

— Нет, спасибо, Лиза. Вы действительно очень предупредительны, но я никого не звал. Может, это кто-то другой или на улице?

— Нет, в доме больше никого нет. Наверное, радио говорило, и мне показалось.

— Я думал, вы уже спите. Наверное, я разбудил вас своим радио?

— Нет-нет. Я еще не ложилась спать. Герр Виктор же не спит!

— А если я вообще не лягу спать? Если у меня бессонница?

— О, у нас есть хорошее средство от бессонницы. Я сейчас принесу.

— Не надо! — воскликнул Виктор. Ему вдруг пришло в голову, что мало ли они что тут за лекарство подкинут. Хотя, конечно, и в еду могут подмешать; но пока ничего странного не чувствуется. — Просто меня удивило, как вы готовы ждать моего вызова, пока я не засну.

— Но не только… Если герр Виктор хочет, я могу остаться.

«Остаться? Зачем? А, вот она о чем… Если красавица куда-то там бросается… Или она здесь секс-рабыня? А может, просто тут народ голодает — я тут жру спокойно, а она только на все это смотрит?»

— Лиза, вы можете взять продукты из холодильника, просто так, без этого. Ну как будто бы я ночью есть захотел, и вы там колбасы порезали, сыра.

Удивленное лицо Лизы стало еще более удивленным, затем она поняла и расхохоталась:

— Простите… Герр Виктор, наверное, подумал, что я от голода пошла на панель?

— Нет-нет, это… Ну просто случайное совпадение. Вы случайно выразились так, как иногда говорят женщины, которым нужен спонсор.

— Поняла, их в России называли содержанками. Нет-нет, мне не нужен этот, как его, спонсор. Совсем нет.

— Но ведь не влюбились же вы за полдня в мои седины. И не похожи на женщину, которой настолько уж не везет с мужчинами.

— Да, да, конечно. Герр Виктор смотрит на любовь очень серьезно… Венчание, кольца, семейное гнездо… Но у всех мужчин бывает и другая, короткая любовь, легкая, как утренняя роса: солнце встало, и все стало как прежде. Зачем же от нее бежать?

Виктор смолчал, пережевывая ситуацию. Лиза подошла к нему, присела на край кровати и заглянула ему в глаза.

«Как все банально. Обычная провокация. Только зачем? Шантажировать? Здешнему МГБ абсолютно до фонаря, с кем я тут буду валяться. Что-то узнать? Возможно».

— С таким мужчиной, как герр Виктор, должно быть счастливо много женщин…

«А может, они просто Гоголя начитались? Про Тараса Бульбу? Свели там Андрия с полячкой, ему и башню сорвало. И перешел на сторону противника. А что? От фройляйн Лизы вполне сорвать может. Так и тянет ее под простыню затащить. Или она все-таки просто тут по мужикам истосковалась? Все время в доме, личной жизни никакой…»

— А вам не будет неприятностей от связи с постояльцем?

— Нет-нет, можно не беспокоиться. В доме только герр Виктор и я. Нас никто не увидит, снаружи охрана. Если кто-то подъедет к воротам, я успею покинуть апартаменты…

«Все-таки провокация. Ну да, какая наивная девочка, не догадывается, что в таком доме могут быть спрятаны фотокамеры и микрофоны. А жаль. Красивая».

— Пани Лиза…

— Фройляйн Лиза.

«Микрофон. Знает. Прокололась. Какая ей была бы разница перед бурной ночью, как к ней обращаются…»

— Фройляйн Лиза… Наш мимолетный случайный роман был бы чрезвычайно заманчив. Но это как-то… Ну просто не в моей натуре, не в моем характере. Не обижайтесь. Вы изумительно красивы, от вас должны терять голову молодые мужчины, и вы обязательно найдете свое счастье.

— Но…

— Я желаю вам счастья и удачи. До завтра.

Лиза растерянно глядела на него, в ее глазах набухли слезы. Она вытащила платочек с кружевной оторочкой и начала усиленно их промакивать.

— Неужели… неужели я совсем не нравлюсь?

— Очень нравитесь. Но это же не значит, что я обязательно сейчас должен затащить вас в эту постель.

— Но как же… Но вы только увидите… — И Лиза начала поспешно расстегивать пуговицы на платье.

— Лиза! В чем дело? Возьмите себя в руки.

— Да, да, герр Виктор прав… это безумие… но тогда мне не оплатят контракт…

— У вас что, контракт с интимными услугами?

— Да, это лучше, чем делают те, что ложатся в постель с боссом ради того же, пытаются увести его и разбивают семьи. Это честно и законно.

— Согласен. Это вообще часть европейской культуры.

— Да, да, все культурно, никаких претензий и обязательств, никаких скандалов, даже никакой опасности. У нас хорошее медицинское обслуживание.

— Но понимаете, это не в моих правилах, когда мне покупают женщину.

— Но что же мне теперь делать? — И фройляйн Лиза вновь начала промакивать глаза.

— Давайте я подпишу акт приемки работ.

— Что?

— Расписку. Что вы доставили мне полное и глубокое удовлетворение на каждом ковре этого дома.

— Но так же нельзя. Это будет фиктивный документ. В рейхе это наказывается.

«…И фотокамеры…»

— Слушайте, я завтра потребую от фрау Боммер, чтобы вам контракт оплатили в любом случае, с зачетом всех услуг. Будет возражать — пожалуюсь Альтеншлоссеру. Не поможет — дойду до самого рейхсфюрера. А сейчас я не приказываю, а просто прошу вас привести себя в порядок, вернуться в свою комнату и лечь спать с чувством исполненного долга.

— Фрау Боммер, ваша девушка выполняет свои обязанности великолепно, и я восхищен ее данными и профессионализмом. Поэтому я требую, чтобы контракт был оплачен ей в полном объеме. Но дело в том, что я сам выбираю, с кем мне спать.

Было раннее утро, из приоткрытых окон лился весенний воздух и доносилось пение птиц. Телерадиола играла что-то похожее на «липси». Экономка стояла перед Виктором, несмотря на настойчивые приглашения сесть.

— Да, да, конечно, это есть наше упущение из виду. Для почетный гость для сам рейхсфюрер должен быть предложен выбор. Какой тип дам вы хотели бы иметь? Блондинка, брюнетка, шатенка, другой цвет? Высокая, низкая, худощавая, пышка, культуристка? Простушка, вамп, скромный, вульгарный, иные предпочтения? Немецкий тип, французский, итальянский, скандинавский, северный, западный и восточный славянский, романский, греческий? Как ей лучше одеться? Все есть будет подобрано как ваш воля. Может, господин желает две девушки или три?

«Это не экономка, а просто порносайт какой-то…»

— Спасибо, но мне вообще не надо продажных женщин.

— Простите меня, я немного не понимай. Когда мужчина в путешествии один, ему физически требуется такой услуга. Как ванна или бритва.

— С бритвой все нормально. Хорошая.

— Для пример, в вермахт есть целая система учреждений, где иметь девушка обеспечивать согласно талоны, если вдали от город особенно. Количество и качество услуга зависит от звание и заслуги перед фюрер. Такая услуга требовать каждый мужчина.

— Значит, я не каждый.

На лице фрау Боммер отразилась некоторая растерянность.

— Простите, я, кажется, понимай. Это запрещено в рейх, но для почетный гость может быть подобран мужчина…

— Не надо! Я не отношусь к меньшинствам!

— Простите, я не понимай, что есть меньшинствам?

— Ну я не отношусь к альтернативному стилю… — Недоумение не сходило с лица экономки. — Я традиционной ориентации… опять непонятно? Короче, я гетеросексуалист.

Фрау Боммер закивала.

— Да, да, я понимай. Но что же тогда… Да, да, простите, я должна быть догадливая сразу. Герр Виктор нужна дама, но для фантазий, запрещенных в СССР.

«Блин, ну ты и достала. У них тут в Европе какой-то культ озабоченности. Нет, скорее, этот культ поддерживается обычным гешефтом. Кого-то используют, а кто-то на этом деньги делает».

— Ага, нужна. И это дама — вы.

— Я? — Фрау Боммер была ошеломлена.

— Вы, вы. Вы идеально подходите для фантазий, запрещенных в СССР. Я скажу Альтеншлоссеру, чтобы прислали вас.

— Помилуйте! — Экономка сошла с лица. — Я иметь муж и пятеро детей… пожалуйста…

— Послушайте, фрау Гертруда, — сухо сказал Виктор, — если вам противно мое предложение, почему вы считаете, что ваши предложения не противны мне? Мне не нужна продажная любовь, любовь, раздавленная до услуг удовлетворения похоти. Разве это так трудно понять?

Экономка взяла себя в руки и задумалась. Очевидно, сказанное Виктором выходило за рамки установленного орднунга и требовало глубокого философского осмысления, недоступного для менеджеров нижнего уровня.

— Кажется, я понимай. Мне это рассказывали. Русский за граница иметь такой состояние, его называйт «ностальгия». Они хотят иметь то, что напоминайт об их отчизна. Герр Виктор нужно общество приличный дама для приличный светский бесед про отчизна: березки, русский поля, охота… Я правильно понимай?

— Уговорили. Согласен на общество приличной дамы для приличный светский бесед в этом уединенном месте. Но если вы опять какую-нибудь…

— Нет, нет, все будет точно согласно требований. Никакой проблемы.

…В библиотеке Виктор увидел горничную, которая протирала корешки книг.

— Фройляйн Лиза, я договорился, вам все оплатят.

— Спасибо! — Лиза восхищенно засияла. — Жаль, что я в рабочем, я так хочу вас расцеловать! Герр Виктор очень благородный, его надо любить без всякого контракта.

— Ладно. Встретите еще в жизни человека, которого будете любить искренне, горячо и без всяких контрактов. А когда у нас положен завтрак?

— Можно сейчас. Я побежала сказать кухарке. Спасибо, герр Виктор, спасибо!

— Да, Лиза, еще вопрос. Это правда, что в польской провинции сейчас ненавидят русских?

— Многие — да. Но это не так давно. Сейчас, когда с СССР другие отношения, и бильдфунк… на телезрении много рассказывают, что была Речь Посполитая, и Москва была польская, а потом все это как бы русские залили кровью.

— Конечно. Вы же видите, какие мы страшные.

— Так рассказывают, да… На UFA сняли кинокартину «Тарас Бульба», очень страшно. Там у русских выбритые головы и хвост из затылка. В картине русский вождь Тарас Бульба осаждает польский город, жители умирают с голоду, и сын русского вождя принес немного еды в город дочери воеводы, и за это Тарас Бульба его убил. А потом он заживо сжигал польских девушек в церквях и бросал в огонь младенцев, а евреев утопил в реке. Есть люди, которых это просто потрясает.

«Бедный Гоголь. Не ту рукопись сжег».

— Понятно. Лиза, если будут показывать, что русские людоеды, считайте, что это древний миф. Мне бы очень не хотелось, чтобы для моего завтрака кого-нибудь принесли в жертву.

— Герр Виктор веселый человек! Я побежала накрывать на стол.

Оставшись один в библиотеке, Виктор задумался.

Разговор с экономкой, конечно, вышел дурацким, хоть и не по его вине. Но почему они так хотят ему в постель бабу положить?

«Рассмотрим факты», — решил Виктор.

Горничная знает, что в доме микрофоны и фотокамеры. Хотя если здесь тотальная прослушка, догадаться несложно.

Экономка знает, что он, Виктор, — русский, а не русскоязычный тибетец. Значит, она хотя бы частично в курсе операции. И если она так настаивает, значит, спецслужбы хотят, чтобы у него был контакт с женщиной.

Но почему?

Версия первая: склонить к переходу на свою сторону. Отпадает. В таком дебильном виде, как предлагалось, это приведет скорее к обратному.

Версия вторая: выудить какую-то информацию. Ну если он всю ночь станет рассказывать о нанотехнологиях или протоколе TCP/IP, это будет полный бред. Значит, информация должна быть довольно краткой и заведомо известна Виктору. Например, причины провала нейрофагов. Допускаем.

Версия третья: скомпрометировать. Но тут непонятно, в чьих глазах. МГБ его репутация неинтересна и после отправки обратно они могут вообще отрицать его существование. В его же реальности компромат автоматически списывается на фотошоп, даже если предъявят негативы. Хотя в ведомствах Гиммлера этого могут и не знать… а, впрочем, если они всерьез рассматривают переброску фоток в наше время, то почему они не знают ничего о фотошопе? В общем, с этим вариантом неясно.

Версия четвертая: евгеника. Нацистам нужен биологический материал человека из будущего. Очень даже логично. Хотя могли бы, при их общей незакомплексованности, предложить более открыто.

«В общем, до конца неясно», — резюмировал Виктор. Он подумал о том, что с ним вообще здесь иногда происходили такие вещи, которые трудно поддаются объяснению. Например, почему Ковальчук давал ему дерринджер с холостыми патронами. Дерринджер — не шумовое оружие, оно предназначено, чтобы стрелять на поражение. В нем всего два патрона, но мощных, с большой останавливающей силой, чтобы у нападавшего сразу возник травматический шок. Какой смысл заряжать его холостыми? Хотя… возможно, расчет как раз и строился на том, что нападающий подумает так же. Значит, Ковальчук считал, что нападающий будет умным и хорошо разбирается в оружии. А почему тогда холостыми? Вот тут кто его знает. Может, нападающего надо было им живым брать, а может, просто боялись несчастного случая при обращении с оружием. Ладно, что об этом рассуждать, дерринджера здесь все равно нет…

Это очаровательное создание появилось в доме сразу после обеда и сказало, что ее зовут Наташа.

Она была на вид лет тридцати, несколько ниже среднего роста, стройная и худощавая, но без той современной искусственной изможденности, свойственной фотомоделькам. Ее светло-каштановые волосы были коротко острижены «под мальчика», видимо, по французской моде. Макияжем она пользовалась очень осторожно, лишь несколько корректируя природный цвет. Тонкий прямой нос, аккуратные брови, выразительные серые глаза, щеки с несколькими чуть заметными веснушками, придающими ей немного детской непосредственности, небольшой рот с губами, подкрашенными помадой неяркого оттенка, — все это было подобрано между собой в какой-то точной гармонии. Одета она была в светлый жакет с белой блузкой и светлую плиссированную юбку, которые не бросались в глаза, но тем не менее выглядели достаточно стильно.

— Меня прислали к вам в качестве переводчика и секретаря, — сказала она Виктору без всякого намека на акцент и протянула документы, из которых следовало, что ее полное имя — Натали Вольф.

— Виктор Еремин, можно просто Виктор. Переводчик, наверное, будет очень кстати, особенно так прекрасно говорящий по-русски.

— Так ведь я русская, урожденная Наталья Красновская. Во время гражданской мои родители эмигрировали в Париж, от них я унаследовала графский титул… К сожалению, родовые поместья остались в СССР, так что в этой жизни приходится устраиваться самостоятельно. Но я не сожалею об этом. Когда человек слишком много получает от жизни даром, это его развращает.

— Мы с вами сходимся во взглядах. Несмотря на то что мой род оказался на стороне красных.

— Неужели? В это трудно поверить. Вы скорее похожи на человека, окончившего гимназию и университет. Хотя действительно, среди революционеров были и люди, окончившие университет.

«А ведь она права. Десять классов советской школы — та же гимназия плюс институт, который сейчас имеет статус универа. Что она еще выведает?»

— Так вы сюда прямо из Парижа?

— Нет, после замужества я переехала в пригород Берлина.

Виктор заметил, что Наташа, однако, не носит кольца.

— Фрау Вольф приготовлена одна из гостевых комнат на втором этаже, — объявила появившаяся в дверях фрау Боммер.

— Спасибо. Я сейчас сама занесу свои вещи, их у меня немного, — ответила Наташа. — Мне зайти в кабинет для обсуждения планов работы?

— Знаете что, — подумав пару секунд, сказал Виктор, — после обеда я планировал прогуляться по саду, без этого в голову не приходят свежие мысли. Вы не возражаете, если мы обсудим работу во время прогулки? Погода солнечная.

— Как вы сочтете нужным.

— Кстати, вы обедали?

— Да, я заходила по пути в кафе.

— Тогда располагайтесь, и я жду вас в саду.

Наташа проследовала в холл и на лестницу. Фрау Боммер подошла поближе.

— Герр Виктор иметь какие-нибудь замечаний или пожеланий?

— Никаких. Считайте, что утренний вопрос полностью исчерпан.

— Я могу быть свободная?

— Да, конечно. Данке шен. Ауфвидерзеен.

…Виктор спокойно мерил шагами аккуратные серые дорожки и посматривал на небо, где с юга тянулась стая перелетных птиц. «Раньше здесь весна наступает, намного раньше. И чего этим европейцам все время не хватает, что они лезут в передел мира?»

Захрустел гравий. Наташа, одетая в легкое серое пальто, спешила от двери дома, держа под мышкой кожаную папку, а на плече ее висела дамская сумочка.

— Извините, я, наверное, долго возилась и заставила себя ждать…

— Все нормально. Наташа, это скорее я должен перед вами извиняться. Дело в том, что вас наняли в основном в качестве собеседницы. Но переводчик здесь тоже может понадобиться, и к тому же вы знаете обычаи рейха и можете разъяснить и помочь объясниться.

— Не стоит извинений. Это не самое плохое, что могут предложить. Правда, от «самого плохого» я всегда отказываюсь.

— Естественно. Ваш супруг, наверное, такого бы не понял.

— Возможно… Он погиб три года назад.

— Простите. Я не хотел напоминать…

— Ничего. Пауль Вольф был репортер «БФП», это здесь третий частотный канал. Может, слышали?

— Телерепортер?

— Да. Снимал военные сюжеты на Ближнем Востоке. Хорошие гонорары, известность, лучшее время в программе — это затягивало его, как морфий наркоманов. Арабы подстерегли группу машин, в одной из которых он ехал к месту съемок, и расстреляли из панцерфаустов и штурмовых винтовок. Никто не уцелел.

— Печально. Мои искренние соболезнования…

— Все уже в прошлом. Надо как-то жить. После Пауля остался коттедж, текущее содержание которого взяло на себя министерство пропаганды, некоторая пенсия… но все равно надо подрабатывать и копить.

— Ну да, тем более что дети, наверное…

— Нет, детей не успели завести. Сначала переезд в Берлин, потом Пауль все время мотался по командировкам, сдавал материал, отсыпался, опять мчался на аэродром… Ничего, что я так подробно рассказываю?

— Нормально. Вы же собеседница.

— Чувствую, что мне в этот раз повезло с работой. Иногда так хочется выговориться, а особо и некому или не так поймут.

— Мне тоже повезло. Впервые говорю с живой графиней.

— Знаете, я сначала тоже подумала, что вы из дворян, может быть, тоже из графской семьи. В Париже мне встречалось много людей с высокими титулами, хотя там граф может работать шофером.

— Нет, мой прадед был из крестьян, затем пришел работать на железную дорогу и выучился на путевого мастера.

— Это, верно, при императоре Николае было? Когда в Москву дорогу строили?

— Наверное.

— А в доме вы не хотели разговаривать, потому что стесняетесь микрофонов?

— Откуда вы знаете про микрофоны?

Наташа зябко повела плечами:

— Где их сейчас нет? Особенно в центре рейха.

— В любом случае я не собираюсь говорить что-то такое, что повредило бы вашей репутации или потребовало бы писать донесение.

— Я почему-то так и подумала.

Они подошли к небольшому пруду, украшенному по углам декоративными вазами, в которых еще не взошли цветы.

— Интересно, здесь могут быть микрофоны? — подумал вслух Виктор, глядя на вазу.

— Хотите послушать музыку? — Наташа порылась в сумочке и достала оттуда красную пластмассовую коробочку размером чуть больше портсигара — карманный приемник с часами. — Я пользуюсь им вместо будильника. И для того чтобы слушать музыку на прогулках. Сейчас найдем какую-нибудь станцию.

И, включив приемник, она быстро обнесла его вокруг вазы.

— Все нормально. Если есть проводка или антенна, начинает сильнее трещать.

— Потрясающе. Кто вас научил?

— Покойный муж. Журналисты, как и шпионы, многое знают. Только тогда были батарейные ламповые, с рамочной антенной, а до карманного я уже сама догадалась. Этот «Грюндиг» очень чувствительный. Семь триодов. Хотите взглянуть?

Виктор взял приемник левой рукой; помехи в динамике усилились.

— Видите, даже на ваш браслет от часов реагирует. Он у вас платиновый?

— Нет, титановый сплав. Но тоже проводит ток.

— Миром будут править физики. — Наташа выключила транзистор и убрала в сумочку. — Можете разговаривать более свободно.

«Если она тоже в курсе, что я не тибетец, — то о чем можно говорить более свободно? — задумался Виктор. — Ну что ж, продолжим о личном».

— Заранее простите, если этот вопрос будет слишком приватным… Вы не пробовали устроить свою личную жизнь? Даже при некотором недостатке в рейхе мужчин в связи с войной у вас, на мой взгляд, не должно быть недостатка в предложениях руки и сердца.

Наташа широко улыбнулась:

— Если вы это считаете приватным вопросом… Недостатков в предложениях нет, вы правы. Но на немце я уже обожглась… Не хотелось бы повторять.

— Ну не все же ездят на Ближний Восток и пропадают надолго. Наверняка есть выбор.

— Дело не в этом… — Наташа подняла из вазы засохшую прошлогоднюю былинку и помяла ее в руках; Виктор отметил, что она немного волнуется. — Вам не доводилось замечать, что иногда рассказать то, что у вас на душе, почему-то проще совершенно незнакомому человеку? Которого вы узнали пять минут назад и с которым вы, возможно, скоро расстанетесь? С которым вас никогда ничто не связывало и не будет связывать?

— Доводилось.

— Тогда вы не удивитесь… Ее звали Лотта Шульц. Тоже с «БФП». Рыжая, крупная и безотказная, как полицейский «вальтер». Пауль таскал ее по всем командировкам. Как журналистка довольно посредственная… он всегда объяснял, что с ней легко работать, она никогда не спорит, разумно осторожна, не суется, куда не надо. Она часто лезла в кадр, приучала к себе зрителя. По вечерам я сидела в коттедже, смотрела его репортажи, и мы постоянно встречались с ней глазами через экран. Разумная осторожность… да, она ждала за его спиной, когда он сломает себе шею, чтобы занять его место. Не получилось. Они погибли вместе, в одной машине.

— Извините, что я напомнил вам об этом…

— Не стоит; давно хотелось кому-то это все рассказать. Знаете, что в этой истории было самым тяжелым? Меня здесь никто не понимал. Он известен, он уже принадлежит им, а не мне. Советовали завести любовника. Не знаю, как бы вы на это смотрели, но я так не могла.

— Не пробовали уехать к родителям?

— Они погибли лет семь назад… автобус упал с моста, почти никто не уцелел. И тут появился Пауль, он тогда был во Франции и снимал хронику происшествий. Пришел делать интервью, потом заявил, что не может делать этот репортаж, передал материалы другому, а мне сделал предложение… Наверное, тогда он был действительно влюблен. Жаль, что все проходит. «Es geht alles vorüber, es geht alles vorbei»[22]… какая злая ирония, оказывается, может быть в этом вальсе.

Былинка переломилась; Наташа легким и решительным движением швырнула обломки в пруд.

— Когда мне сообщили, первое, что я почувствовала, — камень с души свалился. Все сразу разрубилось.

— Ну кроме немцев есть еще французы…

— Они скоро станут немцами. В учреждениях рейха можно говорить только по-немецки, на всех частных фабриках документация и счета — только на немецком, немецкие газеты, немецкое радио, немецкие книги, даже певцам публичные выступления только на немецком. Круглые сутки каждый француз читает, слышит, смотрит, что вся французская литература, живопись, наука, изобретения созданы либо немцами, либо в подражание немцам. Вначале они сопротивлялись, даже одно время со стороны могло показаться, что партизанское движение истощит победителей, дух свободы, дух Франции возьмет верх… Напрасно. Дух Франции, о котором тогда они так любили шептаться по своим квартирам, задавил дух обывателя. Не гестапо, не страх концлагерей, а обыкновенное «эго». Их новая Франция — маленький «рено», «пежо», «фольксваген» или «фиат». Все помешались на идее всеобщей автомобилизации. Вы представляете, я начала в Париже встречать людей, которые всерьез верят, что Наполеон воевал на стороне Пруссии, Великая французская революция была бессмысленным разгулом террора, а эпоха Просвещения — эрой бездуховности и потери высших идеалов. Довод на все один, и он убийственный: Франция рухнула, значит, она была плохой. Мы теряем мировую историю. Не знаю, смогли бы вы представить это и понять…

— Наташа, я вас прекрасно понимаю. Вы даже не можете представить себе насколько.

— Если вы этого не видели, но поняли, — у вас воображение писателя, — грустно усмехнулась она. — Просто замкнуться в мирке между работой, хозяйством и постелью, по вечерам вместе смотреть «Поместье в Розенбруннен» или «Моя милая гувернантка»… я не смогла бы так прожить.

— Хорошо, а русские? Есть же эмигранты, они, наверное, как-то ближе по менталитету? Туда же столько уехало дворян, интеллигенции, людей более близкого круга.

— Да, конечно. Но тут… как бы вам объяснить… многие из них не сделались немцами или французами, но они уже не русские. Они могут говорить по-русски, знают Россию, даже считают, что очень хорошо ее знают. Это люди, которые как бы повисли между двумя реальностями…

— Реальностями? — вырвалось у Виктора.

— Ну да. Они любят не реальную Россию, а ту, которая осталась в их прошлом, и ненавидят — ту, которая осталась в прошлом. Настоящей России, что сейчас существует, для них нет, они ее не знают и не хотят знать. И Францию или Германию они не смогли понять и до конца полюбить. Наверное, если бы между Парижем и Москвой были видеотелефоны, им было бы проще выскочить в нашу реальность.

— Сомневаюсь. Человека не всегда можно вытащить в другую реальность…

Еще распахивая интернет-целину во времена войны НАТО с Сербией, Виктор убедился, что существует часть эмигрантов, которые страдают комплексом подавленной вины перед Родиной. Как правило, это люди, которые в прошлом были достаточно восприимчивы к пропаганде и к влиянию стереотипов общественной жизни на личность; поэтому глубоко в подсознании, едва ли не на рефлекторном уровне у них укоренилась мысль, что бросать СССР или Россию — это предательство. В перестройку идея любви к отечеству на уровне осмысленного рассуждения, логики у них оказалась легко разбитой, так как покоилась на пропагандистских штампах, своевременно не обновляемых, а стало быть, устаревших и непрочных. Это и позволило им с достаточной легкостью покинуть Родину в поисках более устроенной и благополучной жизни. Однако после того как они оказываются за рубежом, неосознанное чувство вины и предательства, прошитое на уровне чувств и эмоций, начинает создавать у них психологический дискомфорт, который они подавляют в большинстве своем также бессознательно. Это подавление подсознательного комплекса вины они могут вести лишь теми средствами, которыми были разрушены стереотипы их мышления на логическом уровне, то есть они ищут оправдания себе, находя новые пути скомпрометировать в своих глазах или СССР, или СССР и Россию, или русских — у кого как получится. У некоторых это развивается просто в паранойю — на интернет-форумах их охватывает навязчивая идея «разоблачать инсинуации сталинистов», любое упоминание о каком-либо достижении в советское время вызывает у них появление пены у рта и желание оклеветать и само достижение, и тех, кто его создал, и вообще всех умных и грамотных людей в России, кто не соизволил уехать за кордон. Вне этой болезненной сферы эти бедняги обычно проявляют себя как нормальные и адекватные люди.

— Как сказать… хотя, конечно, каждый человек верит в то, во что хочет верить, и если он сделал образ красной России своей религией… Вы знаете, наверное, потерять свою страну — это огромная трагедия.

— Согласен.

— Но разве вы потеряли страну?

— Я могу понять, что это такое — потерять Российскую империю.

— Наверное, вы действительно писатель.

— Нет. Инженер по счетным машинам.

— Я думала, они сухие и мыслят формулами… Вероятно, в реальной России за вашу жизнь далеко не все и не всегда вас радовало?

— Ну… Россию ведь любят не за то, что она радует, а за то, что она наша…

— Как верно…

— Наташа… Насколько я понимаю, вас официально предупредили, что я не тибетец?

— Конечно. Все равно бы стало ясно с первых слов разговора. Взяли подписку о неразглашении.

— Тогда мне придется меньше говорить, чтобы меньше разглашать и больше слушать вас.

— Это даже интересно. Обычно мне приходилось больше слушать, чем говорить, если это не перевод.

— Да, и, наверное, если мы слишком долго будем бродить по саду, это может вызвать к вам лишние вопросы. Есть смысл часть времени быть на виду. Как вы смотрите на то, чтобы мы сейчас пошли на ужин, а затем посмотрели по цветному телевизору что-нибудь из великого искусства рейха? А вы будете переводить.

— Мы уже конспирируемся?

— Просто не хотелось бы напрягать служащих сомнениями и догадками относительно наших прогулок в саду.

— Тогда пусть лучше думают, что вы за мной ухаживаете.

— Да, пожалуй. Вы настолько очаровательны, что это будет выглядеть самым естественным поведением.

Наташа засмеялась:

— Вы очень убедительны в этой роли.

— Правда? Тогда я прикажу подать к ужину немного хорошего вина, чтобы мы могли отметить начало успешной работы. Руссише традитьон.

— Я всерьез подозреваю, что вы все-таки из дворян, но скрываете… В гостиной в доме есть фортепиано. Вы играете?

— Нет, к сожалению. Даже на гитаре не научился. А вот стихи иногда пишу.

— Вы мне их почитаете? Здесь сложно достать издания русских поэтов, особенно современных. А я играю на фортепиано и немного пою… когда были живы родители, мы часто пели по вечерам, но уже так давно не доводилось… Вы не хотели бы послушать?

— С превеликим удовольствием. Выключим свет и зажжем камин и свечи. Как в старые добрые времена.

Они направились по дорожке к дому. Виктор решил перевести разговор в полностью нейтральное русло.

— Кстати, у вас дома цветной телевизор?

— Нет. Цветные еще дороги. Их ставят в зажиточных домах, в видеосалонах, в женских комнатах при комбинатах бытового обслуживания, где ожидают выполнения заказа, в общественных местах… У нас обычный «Телефункен». Одно время у нас вообще все телевизоры называли телефункенами, но другие фирмы, которые начали изготавливать оборудование, стали протестовать…

«Интересно, сколько же тут еще ждать придется?» — размышлял Виктор, глядя в окно на заиндевевшие газоны и пруд, подернутый за ночь тонкой пленкой ледка. Заморозки усиливались, и прохлада чувствовалась в доме, несмотря на отопление.

Больше всего было непонятно, зачем его здесь маринуют. Человек из будущего не каждый день в рейх прибывает, и как-то трудно поверить, чтобы Гиммлер ждал какого-то особого расположения духа у фюрера. Может, его вообще не собираются показывать фюреру и план «Аттила» — блеф, а его держат здесь только для того, чтобы развратить роскошью, а потом начнут склонять к сотрудничеству? И все эти истории с женщинами — только прощупывание его слабых мест? И в том числе Наташа? А почему «в том числе»? Психологически она больше всего к себе располагает, значит, от нее-то и жди. А остальное что, для контраста?

«Есть в этой истории что-то непонятное, — думал Виктор. — Какая-то цепочка на первый взгляд случайных событий, мелочей, которые должны сложиться в неизвестную мне систему. Или… или это паранойя. Но в данном случае лучше паранойя».

Интересно, в каком управлении РСХА Альтеншлоссер, в шестом? И кстати, есть ли у них сейчас РСХА или уже по-другому? И вообще такое впечатление, будто перед передачей его сюда старались, чтобы он подобными вещами себе голову не забивал, но напрямую не забивать не требовали. Хотя Ковальчук практически ничего напрямую не требует, чтобы не вызывать протеста, он подводит к тому или иному шагу. Ну и к чему его подводят? К тому, чтобы он действовал не думая? «Чувство юмора и склонность к импровизации будут не лишними…» Хм, а ведь сходится.

С одной стороны, даже логично — фюрер импульсивен, и реакция на него, наверное, должна быть импульсивной. С другой… а, черт возьми, разве так кто-нибудь делает? Хотя, если верить историкам, для Бонапарта было лишь бы ввязаться в серьезный бой, а там видно будет… Или это тоже миф?

Ладно, попробуем подойти иначе. Есть еще одна сторона, которую он, Виктор, постоянно до этого выпускал из виду, — научные консультанты МГБ. Здесь, в этой реальности, от них очень многое зависит, да и вообще Берия здесь делает большие ставки на ученых. Что в этой комбинации предложат ученые? Физики-ядерщики — ничего. Генетики спорят. Что еще осталось? Кибернетика, электроника… «Кибернетика, электроника, а голова на что?» — Райкин сказал. Кибернетика, электроника, голова… тьфу, привязалось… Стоп. Что Зоя Осиповна там про кибернетику? «…Если кибернетика права, то машины могут регулировать человеческую память и прочее»… И это слова Берии. Стоп. Зацепка. Все это во что-то складывается, во что — непонятно. Что-то там у Винера было насчет кибернетики и головы, то есть человека, точно было. Норберт Винер, «Кибернетика, или Обратная связь у животных и машин…» Точно. Обратная связь. Короче, Винер показал, что в действиях человека есть обратная связь. А наш ученый, Анохин, его уточнил: сначала человек представляет себе будущее и прокручивает в голове модель ситуации, а потом начинает действовать… «Образ будущего координирует действия человека». Образ будущего… Так вот же он, образ будущего, он, Виктор, этот самый образ будущего и есть. То есть не убеждать фюрера он должен, а им самим, таким, как есть, собрались фюрера координировать. А значит, и нужен он им таким, как есть, из будущего, нетронутый носитель образа. Человек-дискета.

А тогда вопрос: зачем его здесь держат? СД хочет подкорректировать образ в каких-то своих интересах? И бабы тут при чем? Ладно, посмотрим. Пока постараемся образа будущего не менять. То есть оставаться самим собой.

Итак, планы на сегодняшний день.

Завтрак.

Попросить Наташу, чтобы подтянула по разговорному немецкому.

Сделать перерыв, прогуляться с Наташей в саду, пусть расскажет о жизни в рейхе, не по зомбоящику же судить. Почитать свои стихи.

Вернуться в библиотеку, посмотреть, чего есть интересного, чтобы Наташа помогла с переводом. Опять-таки какая-то прокачка по иностранному языку.

Обед.

После обеда продолжить обследовать с Наташей парк, посмотреть, что это за чайный домик такой.

Перевод телепрограмм.

Ужин.

Музицирование при свечах.

Все-таки не голое безделье. И кажется, такой расклад должен всех устроить.

Основных психологических противников, с коими придется общаться непосредственно, прорисовывается два: Наташа и Гитлер. Красавица и чудовище. Альтеншлоссер сознательно ушел с арены.

Начнем с Наташи. «Располагать к себе людей, завоевывать доверие, влиять на их мнение — как нам без этого…» Идеальное воплощение тезиса. Прелестна, умна, образованна, деликатна, откровенна, близка по менталитету, критически относится к режиму (должно вызывать доверие), графиня (должно тешить самолюбие). В личном плане свободна, что позволяет ухаживать, выглядит хрупкой и беззащитной, что вызывает желание защищать. Вместе с тем не видно, чтобы она была капризной или слабохарактерной, и на первый поверхностный взгляд поддерживает себя в хорошей физической форме. Просто пятый элемент какой-то.

Но это если с рациональной стороны. А о женщинах надо судить с эмоциональной.

— А вы вообще не против послеобеденных прогулок, тем более что сегодня заморозки? Я вдруг подумал, не застужу ли вас.

Они с Наташей только что вышли из дома; погоду для этого места Германии можно было бы назвать ясной и морозной, хотя это было всего несколько градусов ниже нуля. На освещенных солнцем местах иней уже начал оттаивать. Угольный кисловатый дымок из печей напомнил Виктору о детстве и паровозах на станции. Впрочем, в этой реальности там как раз сейчас паровозы.

— Нисколько. Если вы хотите иметь здоровый сон, то променад после обеда — просто идеальное средство. Я это знаю по себе.

— Наверное, мой умгангсшпрахе показался вам ужасным?

— Скорее, странным. Вы похожи на словарь и туристский разговорник.

«А вот тут я прокололся. Хотя все равно бы заметили».

— Наверное, из-за того, что больше с текстами имел дело. А разговорник бы не помешало не только зазубрить, но и взять с собой. Это мое упущение.

— А вы ведь не любите зубрить?

— Нет. Но что делать, раз приходится?

— Вам легче запоминать то, что поняли, увидели логический смысл. Поэтому и показалось странным, — Наташа широко улыбнулась. — А погода мне нравится: немножко напоминает Россию. Вы, наверное, о ней уже тоскуете?

— Еще нет, некогда было. Я же только третий день здесь. Кстати, как приехал, сразу похолодало.

— Испортится. Завтра обещают моросящий дождь со снегом…

— Вас это расстраивает?

— Да. Мне понравилось с вами гулять. Какое-то другое чувство, естественность. Как будто много лет назад, в Париже, когда еще они не пришли. С вами я возвращаюсь в прошлое. А дом — это снова рейх, который никогда не будет старой Германией.

— Наташа, а вы тоскуете по России?

— Я родилась во Франции, моя Россия — это мои покойные родители… Она жила в них и, наверное, передалась мне по наследству. А вы должны тосковать по России.

— Почему вы так думаете?

— У вас стихи такие. Которые вы мне перед обедом читали.

— Но они же не о России.

— В них Россия. А значит, и в вас.

— Большое спасибо, Наташа. Никогда не ожидал, что мое скромное любительское бумагомарание способно кого-то так впечатлить… Слушайте, я, наверное, расстроил ими вас?

— Нет. Мне вдруг стало почему-то светло и хорошо. Словно я очень долго решала какую-то задачу и не могла, а потом вдруг сам собой ответ пришел в голову, и я обрадовалась.

— А мне стало светло, когда вы вчера играли Шопена. Знаете, у нас на концертах почему-то чаще исполняют вальс ми-минор, а вы выбрали ми-мажор, ля-минор и… как это, забыл…

— Фа-минор. Они более созерцательные, как стихи Тютчева, написанные в Германии. А вальс ми-минор позволяет показать виртуозность игры, наверное, поэтому его и выбирают для концертов.

Дорожка, обсаженная липами, потихоньку привела их к тому самому «чайному домику», на который Виктор обратил внимание в первый день. Домик был действительно похож на охотничий, причем в старом сельском стиле: квадратный сруб из половинок пропитанных от гниения бревен, размером примерно метра четыре на четыре, венчала высокая шатровая соломенная крыша, сквозь которую пробивалась толстая квадратная сужающаяся кверху кирпичная труба. Ставни на окнах были закрыты. Они подошли поближе: перед домиком располагалась небольшая площадка с деревянной перголой для вьющихся растений, чтобы летом можно было ставить там раскладной стол и стулья. Солома на крыше оказалась синтетической, парковых электрических фонарей или какой-то электропроводки к дому не наблюдалось, зато на площадке стоял столб с уличной масляной лампой. Похоже, что хозяева хотели сымитировать здесь что-то вроде уголка, которого не коснулась печать цивилизации.

— Прямо Царское Село в миниатюре, — пошутил Виктор. — Дворец, в парке пруд — вот жалко только, что лебедей нет, — и охотничий павильон.

— Павильон Монбижу, где висели полотна Гроота. Вы там были?

— В Царском Селе? Да, только очень давно. А в самом павильоне не был, он в это время был закрыт.

— Наверное, после революции там было все в запустении?

— Нет. Когда мне довелось посетить эти благословенные места, где аллеи хранят шорох пушкинских шагов, там уже было все в порядке, — ответил Виктор и про себя подумал: «И даже не после революции, а после немцев».

— А я никогда не была, — с грустью призналась Наташа. — Бродила по залам Лувра и Галереи Старых Мастеров, по развалинам Колизея и Акрополя, а там не довелось. Только мечтала увидеть…

Только этот домик не похож на Монбижу. Но это не страшно. Мы можем это себе вообразить.

— Мне сказали, что они его не закрывают. Зайдем посмотрим, что там?

Виктор повернул кольцо из потемневшей меди и открыл дверь.

Обстановка внутри тоже оказалась весьма аскетичной и служила тому, чтобы отрешиться от благ техногенного мира. В доме была всего одна комната, в центре которой стоял квадратный стол из толстых досок, обработанный морилкой и окруженный жесткими деревянными стульями, такими же простыми и грубоватыми. Прямо напротив дверей к массивному кирпичному дымоходу была пристроена низенькая чугунная печь-камин. В комнате еще была пара кресел, мойка в углу, несколько разных полок, шкафчиков с посудой и разными причиндалами, назначение части которых было Виктору неясным, а также аккуратная поленница дров и лучины для розжига. Над столом висела масляная лампа с абажуром. Каких-то охотничьих атрибутов в этом скудном интерьере не наблюдалось. Не видно было и никаких следов того, чтобы это помещение служило кому-нибудь для жилья или работы: не было ни кровати, ни чего-то, чем можно было бы воспользоваться за ее неимением, ни инструмента, ни каких-либо материалов; вместе с тем помещение было ухоженно, чисто, и пыль протиралась не так давно.

Наташа тоже робко заглянула внутрь.

— Понятно. В рейхе были как-то в моде чайные домики в стиле простонародья. Чтобы не было ничего лишнего. Предлагаю спрятаться здесь, как в пещере, разжечь огонь и пить чай.

— Это не повредит вашей репутации?

— У меня возникло впечатление, что от меня здесь ждут, чтобы я ее немного подпортила. А у вас?

— Предлагаете не обманывать ожиданий? Тогда поищу, где тут спички, чтобы не сидеть в темноте.

— У меня есть спички. — Наташа вытащила из сумочки плоский пакетик отрывных спичек, подошла к лампе и зажгла ее. Красноватый загадочный свет озарил внутренности дома.

— Вы курите?

— Очень и очень редко. Но для виду ношу с собой хорошие легкие сигареты. А вы?

— Нет, никогда не курил.

— А что это мы сидим без музыки…

Наташа опять вытащила свой красный карманный «Грюндиг» и с деловитым видом обошла комнату и обвела мебель.

— Ничего нет.

Виктор подошел к печи и пошарил рукой под ней, потом постучал по стенкам.

— Вы полагаете, радиомикрофон выдержит нагрев?

«Вроде как бы ничего здесь, кроме окалины…»

— Не исключаю. Особенно если лампы.

Он устроил у задней стенки очага шалашик из щепок и коры, затем нашел на полке еще один пакет отрывных спичек и старые газеты для растопки, открыл заслонку и, создав зажженной газетой тягу, развел огонь, постепенно подкладывая поленья и следя, чтобы весь дым утягивало в трубу. С треском горящего сухого дерева из комнаты улетучилась сумрачность и угрюмость; простота обстановки перестала создавать параллели с тюремной камерой, и в какое-то мгновение Виктор понял, что здесь, в домике, в сущности, ничего больше не надо — это лишь отвлекало бы от спокойного созерцания пламени. Наташа осматривала шкафчики.

— Здесь есть свежая вода. Мы сейчас заварим чай. Здесь есть индонезийский. Пока не испортились отношения с СССР, в рейхе был краснодарский, но сейчас чай привозят из Японской империи, в основном китайский, а у него немного другой вкус… Похоже, этот домик построили еще при хороших отношениях с Россией.

— Почему так?

— Я нашла здесь русский чайник для заварки. Из гжели.

— Может, здесь жили русские?

— Дело не в тех, кто жил, а в чае. В русских чаях мало дубильной кислоты, и их можно заваривать, наливая мало кипятку. Жили здесь немцы, а если даже и русские, то дворянского сословия. Я нашла сливочник.

— Наташа, вы просто Шерлок Холмс.

— Шерлок Холмс не знал, как заваривают русский чай… Сливок или молока, к сожалению, нет, сладостей и закусок — тоже, только галеты, так что придется пить по-простонародному.

— Ничего не имею против.

…Тепло от чая и тепло камина, соединяясь, рождали чувство какой-то необыкновенной безмятежности и покоя. Виктору даже на миг показалось, что нет ни рейха, ни прыжков во времени; вновь поздняя осень с заморозками, второй курс института, колхоз под Дубровкой, вагончик, буржуйка, пили чай, и они случайно встретились глазами… Как она похожа! То же лицо… удивительно, как он раньше не вспомнил об этом, то же лицо, та же хрупкая фигура и невысокий рост, даже голос… наваждение какое-то. Из их романа так ничего серьезного и не вышло, через несколько месяцев все растаяло, как октябрьская радуга в тумане, но теперь… Неужели бывают такие совпадения? Или Наташа — это она? Или все сходство — лишь иллюзии, домысел, и сознание, привычно поправляя информацию органов чувств, воскрешая давно забытые грезы, выдает их за реальность?

Дрова в камине догорели, и угли распространяли ровный и стойкий жар. Пройдет час или чуть больше, и видение растворится в этом угасающем морозном дне весны.

— Наверное, этот домик создан для того, чтобы видеть свои мечты, — размышлял вслух Виктор. — Они приходят сюда… нет, не так: они уходят сюда. Уходят от быта, от телевизоров, газет и приемников, от митингов и парадов, от заведенных не ими порядков, от планов и проблем, от сплетен и склок, звонков телефонов, шума машин под окном и пустых разговоров, от всяких разных мелочей и минутных желаний, которые почему-то не исполнились… И вот когда они остаются здесь одни, без всего этого, к ним возвращается их настоящая мечта.

— Они переходят из мира в другую реальность… наверное, высшую реальность, где у них ничего нет, а только мечта.

— А домик — точка перехода.

— Виктор, а какая у вас мечта здесь, в этой реальности?

— Здесь? — Виктор немного замялся. — Она, наверное, большая, как море. И даже если она не сбудется… то пусть сбудется хоть немножко.

— Что же это за мечта?

— «Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженным».

— Прочитали где-нибудь в книге?

— Да. Но разве плохо попытаться достичь этой мечты?

— Наверное, нет… Хорошая мечта для мужчины.

— А вас, Наташа, какая мечта посетила в этом уголке приближения к высшей реальности?

— Ну… она не так масштабна.

— Личный секрет?

— Да… Нет, это для вас не секрет, но… Я не знаю, стоит ли это говорить… хотя, наверное, не сказать этого было бы невозможно. — Она слегка побледнела, ее тонкие пальцы мяли ремешок от сумочки.

— Наташа, ну что же вы себя так терзаете? Тогда лучше сказать, так будет легче.

— Хорошо… Только не пугайтесь. Мне очень хочется родить от вас ребенка.

— Почему от меня? — непроизвольно вырвалось у Виктора.

— Виктор, я знаю, что вас очень удивит мой странный выбор… — начала она тихо. — Все это выглядит очень непонятным и неразумным… но на самом деле все проще, чем вы могли бы подумать. Я хочу, чтобы в моем ребенке была Россия. Понимаю, что вы сейчас скажете, но, наверное, то, что называют наследственностью, — не простая биология, это надо чувствовать здесь, чувствовать всей собой… В вас есть Россия, а я… я не хочу онемечиваться, я хочу, чтобы наша Россия продолжалась здесь, в рейхе, чего бы они ни хотели. Вы, наверное, считаете, что я говорю глупости…

— Почему же… просто это так неожиданно…

— Нет, пусть, пусть глупости. Пусть это дворянские предрассудки… генеалогия, род, наследственность, чистота крови… пусть так. Но ведь должно быть что-то… ведь так скоро не останется французов, чехов, поляков, болгар, венгров, и нас, нас, русских здесь больше не будет, даже руин и музейных экспонатов, все перепишут на немцев, я так не хочу, не хочу… Не думайте, это не минутная слабость, я давно все обдумала, все решила для себя, просто это подходящий момент, такого больше не будет, может, никогда.

От волнения она раскрыла сумочку, вытащила оттуда пачку легких дамских сигарет, начала вынимать одну, но тут же сунула обратно, закопала пачку обратно куда-то в глубину сумочки и захлопнула защелку.

— Нет. Ни одной сигареты, ни капли вина больше.

— Правильно. Знаете, в СССР сейчас тоже бросают курить и переходят на трезвый образ жизни…

— Вы меня успокаиваете, как ребенка… — улыбнулась она, — а я со своим детством простилась очень давно… и это не розыгрыш.

Она легко поднялась со своего места, и не успел Виктор сообразить, как она опустилась на его колени, взяв его правую руку в свою левую ладонь и положив свою правую руку ему на плечо. Он почувствовал тонкий и стойкий аромат «Запрета», любимых духов Одри Хепберн, и его вдруг словно озарило; он узнал в нем благоухание болгарских роз, что цвели в жаркие летние дни восьмидесятых в брянских скверах, — то был запах юности и его малой родины. Плиссированное платье чуть приподнялось вверх, приоткрыв ее колени, затянутые в терилен светло-телесного цвета с серебристым отливом; Наташа не стала поправлять его; она посмотрела прямо в его глаза и тихо повторила:

— Это не шутка.

Виктор цеплялся за остатки логического мышления.

«Так не бывает, — думал он. — В этом доме не бывает случайностей. Но тогда для чего?»

Если это провокация, рассуждал он, то неясно, в чем ее цель. То, что это провокация, уже понятно: ему три раза предложили близость с женщиной, причем похоже, что времени у них нет. Они не ждали, что он влюбится и потеряет голову, а огорошили прямым предложением, правда, не столь примитивным. И времени на обдумывание нет. Надо хоть немного его потянуть…

— Я вас озадачила? — прошептала Наташа. — Но вас же не рассердила моя мечта…

— Просто боюсь шуметь, чтобы вы не вспорхнули, как мотылек. Я не хочу, чтобы вы улетали…

«В этом должна быть какая-то система», — подумал Виктор. Ему три раза предложили женщину. Три раза. На третий раз в России не положено отказываться. Почему? Из вежливости? При чем тут вежливость? Во многих русских сказках выбирают три раза, — может, они играют на особенностях русской психологии. Что предложили в первый раз? Интрижку с красивой горничной. Мечта обывателя. Обывателей большинство, логично, что в первую очередь. Обывателя, обывателя… А это не связано с делением по цвету штанов, о котором рассказал Альтеншлоссер? Первое предложение в расчете на обывателя, обывателей большинство. Второе — мелкое и грязное, мечты негражданина. Третье — да, Альтеншлоссер говорил слова «ради продолжения рода». Не для похоти, а для продолжения рода. И ради продолжения нации. Высокая идея… Близость с женщиной во имя нации, подчинение личного, интимного, нации — в рейхе идеал гражданина. Третий вариант, от которого он не должен отказаться. А если он откажется от всех? Признают неполноценным? И как это скажется на задании?

— Вы, верно, боитесь, что я хочу вас окрутить? Но вы лучше меня знаете, что мы с вами скоро расстанемся, и расстанемся навсегда.

— Я думаю о том, что произойдет с вами после этого. Не хотел бы поломать вам жизнь.

— Не поломаете. Даже наоборот… В рейхе с дефицитом мужчин целый культ матерей-одиночек. Для граждан, конечно, но брак с Вольфом дал мне паспорт гражданки рейха, это все равно что раньше фольксдойче…

«Рейхсфюреру, возможно, для контакта нужен именно гражданин», — думал Виктор. А может, контакт будет строиться из того, как его, Виктора определят. Нет, слишком уж роскошно… Хотя что такое «роскошно» для интересов рейхсфюрера? Если это касается его личной любимой шеи, СС пол-Европы в позу поставит.

— … После рождения ребенка одиноким матерям из числа граждан здесь дают другой класс налогов и еще пособие, такое, что можно не работать, пока дитя в младенчестве. Или можно работать, а для ребенка нанять няню, но я не хочу, чтобы это была няня, я хочу сама научить, передать все, что знаю, я хочу, чтобы ребенок слышал нашу, русскую речь, а не «Сказки перед сном» с телестудии, я сама расскажу наши сказки, я их все помню…

«Но и в таком случае это может быть провокация», — думал Виктор. Почему, почему его не предупредили, не проинструктировали… Никто ведь не сказал — ни Ковальчук, ни Хандыко — почему… Не знали, не предусмотрели? Да, как же. Прямо там такие простаки и сидят. Почему, почему… Как нарочно. Впрочем, почему «как»? Именно нарочно. Так что, им надо, чтобы он вляпался? А как иначе объяснить… Специально ничего не сообщали, чтобы влип и реагировал натурально, а не наигранно. Так что же, получается, по заданию он теперь должен… А что с ним потом будет? Хотя кому какая разница, что с ним будет…

— …Вы, наверное, заметили, здесь во всех фильмах положительный герой, если он не совсем юноша, а возмужавший человек, берет в жены именно женщину с ребенком, а еще лучше с двумя или тремя. Здесь считается, что это хорошая женщина, раз она решилась иметь детей, а если детей нет, то к ней относятся настороженно: то ли она не может иметь детей, то ли не хочет, а если так, она не может относиться к порядочным… Чтобы устроить личную жизнь, мне здесь все равно придется жить по их морали и сперва родить ребенка, а потом…

«Дурак я и эгоист, — внезапно сказал себе Виктор. — Может, завтра звезданет бомба и разнесет все это к чертям собачьим вместе с домиком, а я сижу и думаю о своей шкуре, какие неприятности огребу. Да по фигу, какие неприятности и чем оправдаюсь. Ничем не стану оправдываться. Все равно кранты были бы, а так — хоть люди на земле еще поживут… И в моем ребенке я буду жить тоже».

Он вдруг резко привлек к себе Наташу — она ахнула, но не сопротивлялась — и жадно, словно обезумевший от жажды путник в пустыне к хрустальной фляге с родниковой водой, припал к ее губам, коснулся кончиком языка их изнутри. У Наташи вырвались короткие, прерывистые стоны, она быстро сомкнула руки у него на шее. Все, что видел Виктор перед собой, — это ее закрытые глаза, аккуратное ушко, коротко остриженные волосы и пульсирующую жилку на виске.

— Сейчас, сейчас… Милый, спасибо, милый, милый…

— Подожди, тут… Тут нет кровати или дивана…

— Ничего… хватит кресла… я сейчас…

Тело Наташи выгнулось, как натянутый лук в руках стрелка, голова была запрокинута назад, глаза смотрели в балки потолка, из полуоткрытых губ вырывалось страстное дыхание, ее тонкие пальцы с неожиданной силой стискивали его плечи. Она вся уходила в порыв чувств, пронизавших, словно электрическим разрядом, ее плоть снизу доверху, и, казалось, она вот-вот упадет без признаков жизни. И когда она наконец упала, изможденная и счастливая, уронила руки и голову на его плечи и грудь, Виктору почудилось, что она невесомее шелкового платка.

— Спасибо тебе… спасибо…

— Наташа… Может, мне как-то остаться здесь, мы поженимся, я буду обслуживать арифмометры и пишущие машинки или в какую-нибудь торговую фирму… я хорошо угадываю, как развивается спрос на бытовую и счетную технику, мне везет всегда…

— Не надо… Мы скоро должны разойтись, не беспокойся обо мне…

— Ну а ты не пожалеешь?

— Non, je ne regrette rien… Прости, я забылась и перешла на французский, мне говорили, что ты не знаешь…

— Эти слова знаю. «Я ни о чем не жалею». Строка из песни Эдит Пиаф.

— Пиаф запрещена в рейхе, она хотела петь по-французски и уехала в НАУ, но там надо петь по-английски, и ее там мало кто знает, в основном французские эмигранты, и вроде последнее время она болеет… В Париже тогда я еще застала ее концерты…

«Бедная Пиаф, бедная Наташа… Неужели здесь, в этом мире, в скромном СССР, где люди ездят на трамвайчиках и где стандарт благополучия — квартира со всеми удобствами и высокими потолками, — люди действительно счастливее, чем где-то еще на Земле?»

…Вечером гостиную вновь наполняла музыка Шопена; пальцы Наташи летали по клавишам стремительно и страстно, и что-то победно-торжественное отдавалось в мелодии.

Поднимаясь к себе наверх, Виктор вдруг увидел фройляйн Лизу; она стояла у окна и протирала мокрые щеки носовым платочком; глаза ее были красными.

— Что-то случилось? Они все-таки не оплачивают контракт? Или что-то с близкими?

— Нет, с контрактом все в порядке, простите… с близкими тоже хорошо, герр Виктор очень заботлив… Это так, чувства…

— Лиза… вы случайно не ревнуете меня к фрау Вольф?

— Нет… это просто музыка, фрау Вольф чудно играет, это музыка сделала со мной что-то странное, я вдруг заплакала… Все хорошо, я уже в порядке, надо только помыть лицо…

«А ведь Шопен был польским композитором…»

На следующий день сразу же после завтрака под окнами послышалось плотоядное урчание мощного двигателя, и в холл бодрой походкой вошел Альтеншлоссер, мурлыча под нос мотив песенки «Любовь такая у матросов», той самой, с которой у Бондарчука в «Они сражались за Родину» офицер шел в атаку с сигаретой. На сей раз Дитрих был в серо-зеленой форме; Виктору тут же вспомнилась фраза: «А я думал, вы своих только в черное одеваете», — и он искренне пожалел, что мало лазил по военно-историческим форумам и весьма смутно разбирался в обмундировании и наградах. Железного креста у Дитриха точно не было, а смысл планок и ленточек оставался для него столь же неясным, как китайская грамота.

— Доброе утро, Виктор! Надеюсь, ваш завтрак был плотным? Я за вами. Нам предстоит небольшая приятная поездка, в случае успеха которой мы сможем вместе отпраздновать конец вашего заточения в этом замке. Если какие-то вещи остались у вас в спальне, возьмите все с собой. Я буду ждать вас в машине.

Виктор бросился наверх и, воспользовавшись случаем, заскочил в комнату Наташи. Она сидела в кресле и читала какую-то книгу, которую вчера перед сном захватила с собой из библиотеки.

— Наташа…

«Черт, тут же микрофоны. Нельзя так терять голову…»

— Сегодня с утра я буду занят, у меня деловая поездка. Когда вернусь, еще не знаю. Вы не могли бы в мое отсутствие посмотреть, есть ли в библиотеке книги по электротранспорту? Или хотя бы по электрическим машинам?

Наташа засияла; порывисто встав с кресла, она подошла к Виктору и осенила его крестным знамением:

— Я сделаю подборку. И буду молиться за вас, чтобы Господь послал вам удачи в ваших делах.

— Спасибо… Полагаю, у нас будет повод отметить успешное завершение. Вас можно будет пригласить скрасить наше общество?

— Да, конечно, но только без алкоголя.

— Хорошо, что-нибудь подберем… До свидания!

Спортивный «мерседес» с поднятым крылом дверцы нетерпеливо дрожал в ожидании старта. Виктор плюхнулся в кресло, застегнул шведский ремень и прихлопнул сверху дверцу, как фонарь самолета.

— Фертиг цум флюг![25]

— От винта! — улыбнулся Дитрих и дал газ.

Погода была теплее, чем вчера, но с неба, затянутого серым мятым брезентом облаков, действительно, как и сказала Наташа, сыпал снег с моросящим дождем. Дитрих включил дворники и ехал сравнительно осторожно.

— Тише едешь — дальше будешь, так? Будем ехать осмотрительно. Я должен доставить вас целым и невредимым для самого фюрера.

«Значит, у них все по плану. Сразу же после этого меня везут к Гитлеру. Что у них в плане это значило? Что теперь есть возможность давить на меня? Что теперь ясно, с каким соусом меня подать?»

— Я надеюсь, Виктор, вам не было слишком скучно в вашем заточении? Вам повезло — могло получиться так, что ждать пришлось бы дольше.

— Фюрер так загружен делами? Или его часто посещают люди будущего и он устал от визитов?

— Ни то ни другое. Понимаете, Виктор, народ убежден, что фюрер денно и нощно печется о судьбах рейха, ежеминутно решая задачи, от которых зависит судьба нации. Народу надо в это верить. На самом деле наш фюрер совершенно не может работать стабильно и организованно. Возьмем, к примеру, Берию: он работает как директор крупного промышленного концерна. Сначала он четко разделяет вопросы по приоритетам, что решать самому, а что могут решить исполнители, и все вопросы, которые могут решить без него, он передает другим, точно и тщательно подбирая людей, которые способны и хотят решать именно эти вопросы. Он организует структуру исполнения и отчетности с тем увлечением, с каким математики пишут программы для счетных машин. Он тщательно планирует свой день, свой труд, отдых, самообразование, общение с семьей, правильно используя каждую минуту. Он вас вызывал к себе?

— Да.

— Когда?

— После совещания. И после осмотра мавзолея Сталина.

— Правильно. Ему было нужно, чтобы вы поработали на совещании, увидели чудо — живого Сталина — и под впечатлением этого чуда смогли бы полностью отдавать свой интеллект в деловой беседе с ним. Точный расчет и планирование! Фюрер — это полная противоположность. Он абсолютно не может планировать своей работы и своего времени, занимается всегда тем, чем в данную минуту хочет, он не способен к кабинетной работе и не может выдерживать распорядок дня. Когда он пытается решить какую-то проблему, он может неделями заниматься всякими пустяками вроде планов пересадки деревьев с одного места на другое, утверждения буклетов выставок или порядка расстановки полицейских постов у народных зданий. Но, Виктор! В один прекрасный день он вдруг сразу излагает решение этой проблемы, безукоризненно верное и обоснованное железной логикой. Вдохновение и внутренний голос позволяют ему действовать точнее и безошибочнее, чем это делают интеллектуалы, изучавшие проблему шаг за шагом. Берия — талантливый руководитель, фюрер — гений.

«Опережающее отражение. Точно по Анохину. Гитлер не анализирует логических связей, он накапливает в подсознании информацию, подсознание строит для него картину будущего. Заглянув в это виртуальное будущее, Гитлер принимает решение. Видимо, у него по каким-то причинам возродились способности, которыми обладал человек на заре своего развития: сначала эволюционировала способность к интуиции, предвидению, созданию образа будущего, затем — речь и логическое мышление, и предвидение у всех ушло на второй план, а у него — нет. Да, и глаза, гипнотизирующие глаза: это подтверждает. До появления речи животные и первобытные люди передавали информацию, эмоции через взгляд. Если хочешь, чтобы кошка или собака поняли, чего от нее хотят, надо взглянуть в их глаза…»

— Вот так фюрер после доклада о вас несколько дней занимался другими вещами, пока на него не снизошло вдохновение, и тогда он сразу назначил аудиенцию. Так было и в прошлый раз, и благодаря озарению фюрера наша нация здесь, в этой реальности, избежала того краха и унижения, которые пережила в вашей. А ведь первому контактеру тогда у нас никто не верил. Чуть было не расстреляли сразу же, как шпиона. Первым поверил фюрер — и оказался прав. Разве это не доказательство гениальности?

«Чего же такого сделал первый контактер? Представим ситуацию: Гитлер утвердил директиву «Барбаросса», он ждет озарения, когда поставить дату, момент. Этим-то он и выиграл: никто не знал, когда он назначит, даже он сам. Его подсознание уже создало виртуальное будущее, и в нем он побеждает. И вдруг появляется человек из этого будущего, и оно оказывается совсем не таким, страшным… даже просто факт, что после войны останутся русские и они не будут рабами, есть то, что разбило фюреру его виртуальный мир, в котором он уже играл в победителя. Надо разбить картину будущего, которая сложилась у Гитлера теперь… но как? Что будет неоспоримым фактом ошибки? Действительно, тут никто заранее не спланирует».

В машине что-то запищало. Дитрих вырулил на обочину, затормозил и снял трубку телефона. Использовать «хэндз-фри» местные Бонды почему-то до сих пор не догадались. Маленький экран видео, торчащий из-под приборной панели, Дитрих включать не стал.

— Ja… Ja… Was?[26]

Виктор сперва подумал, что что-то случилось. Но лицо Дитриха обрело довольное выражение; речь же состояла из «да», «конечно» и «действуйте».

— Что-то произошло?

— Произошло. Фюрер в хорошем расположение духа, остальное, как говорят у вас, те-куч-ка. Теперь о деле. Директива «Аттила» предполагает возникновение ядерного военного конфликта между странами Гроссфир… «Большой четверки», не санкционированного руководствами этих стран. Появление ракетно-ядерного оружия вызвало необходимость реагировать, принимать решения на основании данных радиолокационной и иной разведки гораздо быстрее, и в процесс подготовки и принятия таких решений во всех странах включены электронные счетные машины. Усилиями внешней разведки рейха в программы, управляющие системами пуска ядерных ракет и выдачи команд стратегическим бомбардировщикам, введены элементы, которые по определенному сигналу должны вызвать пуск ядерных ракет по территории других стран, отдать команды экипажам самолетов и так далее… Чему вы усмехнулись?

— Я не усмехнулся, я слушаю.

— Вы усмехнулись про себя.

— Так ведь это же сценарий боевика «Терминатор-два». Троянская программа и прочее. Фантастика.

— В конце тридцатых Шпанов написал фантастическую повесть «Первый удар», потом это получилось сценарием для фильма. Там самолеты противника уничтожаются первым ударом по спящим аэродромам. Разве это не стало у вас реальностью? Ну с некоторыми поправками?

Виктор пожал плечами.

— Вот видите, не все, что пишут фантасты, — сказка, и не все, что пишут историки, — правда. Так вот, дать команду на отмену директивы может только лично фюрер, в случае его смерти или ухода от власти программы вводятся в действие автоматически. Короче говоря, чтобы предотвратить ядерную войну, надо уговорить фюрера, а фюрера уговорить невозможно. Как только он принял решение, на него не действуют никакие логические доводы.

«Он принимает решения из сформированной его воображением картины виртуальной реальности и не изменит его, пока сама картина не изменится. Кстати, раз он художник, то уж рисовать картины в мозгу он умеет».

— Тогда почему вы уверены, что у нас что-то выйдет?

— Простая логика. Если получилось в первый раз, почему не выйдет во второй?

— Первый контактер и подсказал идею «Аттилы»?

— Да. Предотвратил одну катастрофу, но случайно навел на мысль о другой.

— Он был из нашего времени?

— Да, разница в пару лет. Молод, уровень знаний ниже, чем у выпускника средней школы в рейхе, интересы чисто обывательские.

— Тогда вопрос: подхожу ли я? Слышал, что ваш фюрер не слишком любит образованных.

— А кто их любит? Поэтому, если вас о чем-то спросят, отвечайте прямо, искренне, без философских рассуждений и наукообразия. Уверенно и искренне, без лукавства. Обмануть фюрера все равно нельзя.

— О чем меня могут спросить?

— О чем угодно. План встречи в голове у рейхсфюрера. Если теряетесь, не стесняйтесь переспрашивать. Противная погода… Как жаль, что эта встреча не прошла вчера.

— Что еще я должен знать для встречи? А то мы так доедем, и я упущу что-то важное.

— Хотите знать правду? Одному дьяволу известно, что вы должны знать. Первый контактер рассказал за пару минут то, что все считали бредом или провокацией НКВД, и фюрер изменил ход истории. А ведь фактически для этого фюрер не имел никаких оснований. Радиотелефон у контактера не работал, потому что в гестапо эксперты поспешили посмотреть, из чего он сделан, такие часы, как у вас, в принципе можно изготовить, как и ручку, деньги и документы он по глупости сжег сам в первые часы, как попал сюда. Логика была бессильна. Но фюрера никогда не подводила его сверхинтуиция!

Они свернули с автобана на аллею, несколько раз менявшую направление; вдоль дороги Виктор заметил скрытые посты с оборудованными позициями для стрельбы, а в случайном просвете голых ветвей живой изгороди, которая тянулась вдоль асфальта, словно вдоль парковой дорожки, мелькнула спираль Бруно.

— Впрочем, Виктор, скоро вы сами все увидите. Мы уже подъезжаем. Это одна из новых резиденций фюрера. Вы не представляете, сколько немцев, да и не только, завидовало бы возможности такой встречи! А кто такой Штирлиц? — внезапно спросил Дитрих, без нажима и всякого перехода.

— Литературный герой серии шпионских романов, телесериала и анекдотов про разведку в германском тылу.

— Понятно. Наверное, что-то вроде нашего полковника Сизова из романов Марты Браун? Тонкая психологическая игра, использование интриг между ведомствами в аппарате МГБ, соперничества между госбезопасностью и партией, дьявольский ум и находчивость?

— Похоже.

— К сожалению, на нашем телевидении романы Браун считают литературой для умственной элиты, а сами увлекаются подражаниями Флемингу. Немецкие вестерны, немецкие Джеймсы Бонды… Вы дали хорошую мысль, Виктор! Нам нужен свой образ агента. Надо подкинуть заказ министерству пропаганды…

Виктор ждал, что в ставке фюрера будет подвал, провода, сыро и запах плесени. Однако вместо этого охрана пропустила их машину к большому зданию в парке, построенному в стиле рыцарского замка. Правда, в окрестностях его Виктор заметил оголовки вентиляционных шахт и подземные въезды.

В замке работали кондиционеры и увлажнители, дул приятный ветерок, и воздух был освежен кофейным дезодорантом. Их быстро провели по широкой лестнице на второй этаж, затем — через анфиладу комнат, довольно светлых и напоминавших европейские дворцы эпохи Ренессанса. Видимо, богемная душа фюрера все-таки требовала аристократической обстановки.

В конце концов они оказались в не слишком большом кабинете — примерно в половину от того, где Виктора принял Берия, — но зато полностью отделанном янтарем, включая мозаичные картины на стенах. Короче говоря, в этой реальности нацисты не украли Янтарную комнату из Царского Села, а построили свою. Книжных шкафов в кабинете почти не было, зато был изящный палисандровый столик с большими листами бумаги, на части которых виделись какие-то непонятные карандашные наброски. Виктор обратил внимание Дитриха на то, что все книги в кабинете были в формате ин-фолио, как и желтая кожаная папка на столе, которую он принял за папку для рисунков.

— Фюрер не носит очков, — пояснил Альтеншлоссер, — он считает, что становится похож в них на учителя. Поэтому книги и документы для него теперь приходится сначала печатать обычным шрифтом, а потом увеличивать на электрокопии, чтобы было как на таблицах для проверки зрения.

Виктор попытался представить себе Гитлера в кинохронике в очках. Действительно, выходило что-то похожее на учителя, который орет на учеников. Еще бы указку в руки.

Дверь открылась, и в кабинет вошел человек в форме СС, седой, пожилой, где-то под семьдесят, в очках с толстыми стеклами, худощавый лицом. Дитрих моментально щелкнул каблуками и вытянул руку в нацистском приветствии. Человек небрежно ответил. Виктор понял, что это и есть Генрих Гиммлер, рейхсфюрер СС. Правда, изменился и здорово постарел за 15 лет.

«Блин, а дипломатический протокол тут какой? Ничему ведь не обучили…»

— Гутен морген, — неуверенно произнес Виктор.

— Здрафстфуйт, Виктор, — ответил Гиммлер по-русски с акцентом (надо же шефу спецслужб рейха марку держать) и дальше обратился к Альтеншлоссеру, уже на немецком: — Это и есть тот русский из будущего?

— Так точно. Вещественные доказательства при нем.

— Хорошо. Останетесь переводить.

— Слушаюсь.

В кабинете повисла тишина ожидания.

— Вы можете сесть, — обратился Дитрих к Виктору.

— Спасибо за приглашение. Но сесть я всегда успею.

До Дитриха дошло, хоть и с некоторым опозданием.

— О чем он говорит? — тихо спросил Гиммлер.

— Игра слов. Он подбадривает себя шутками.

— Хорошо. Пусть.

Ожидание длилось еще где-то минут двадцать. Виктор убивал время, разглядывая уникальное убранство кабинета, — кто знает, когда еще удастся такое посмотреть. И еще он думал, что если рейхсфюрер так постарел, то как же сейчас Гитлер выглядит.

…Он узнал фюрера только по челке и усикам.

В кабинет какой-то пошатывающейся, но быстрой походкой вошел невысокий человек — если точнее, человек с несколько коротковатыми ногами, одетый в совершенно гражданский светло-серый костюм в полоску, но без галстука и в рубашке с распахнутым воротом. Лицо у него было не по сезону загорелым, почему-то без привычных по фотографиям и кинохронике морщин и теней под глазами. Усы и прическа были черными, без единого седого волоса; прическа была аккуратно уложена и блестела, как будто на нее не пожалели дамского фиксирующего геля. Было такое впечатление, словно это какой-то современный гламурный поп-артист, на скорую руку загримированный под Гитлера.

И тут Виктор понял, что фюрер просто сделал подтяжку лица и красит волосы, как будто он действительно стареющая звезда шоу-бизнеса.

Он вдруг почувствовал какую-то странную жалость к этому человеку. Проходя по коридорам замка, он ожидал, что будет испытывать ненависть к этому виновнику запредельных бедствий человечества в его реальности и будущему виновнику гибели человечества в этой. Но ненавидеть получилось в сущности нечего. Великий вождь оказался, по сути дела, лишь крышей для алчущей добычи нацистской Европы, которой нужен был кто-то, кто возьмет на себя ответственность за все, что она сотворит. И теперь эта крыша была озабочена потерей сценического имиджа.

Гиммлер и Альтеншлоссер привычно вскинули руки в партийном приветствии, фюрер сделал обычную отмашку. Виктор скроил дежурную улыбку и дружественным тоном произнес «Гутен морген!». По лицу фюрера слегка скользнула тень недоумения. Он не ответил — очевидно, ожидал другой реакции, как если бы звезда эстрады, появившись перед зрителями, вместо аплодисментов или свиста услышала бы равнодушное «здрасте».

Подойдя вплотную, Гитлер бросил на Виктора взгляд.

Виктору доводилось читать о гипнотизирующих глазах фюрера, о том, как он своим взглядом чуть не сбивал человека с ног. Но то ли с возрастом эта способность несколько ослабла, то ли Виктора смутила неожиданная и показавшаяся ему неестественно-фотошопной гламурность вождя, но ничего особенного он во взгляде Гитлера не заметил и с некоторым удивлением почувствовал, что рассматривает эти светло-голубые, с каким-то спецэффектным кошачьим блеском глаза весьма равнодушно. Взгляд показался ему каким-то пристальным, но неживым, словно бы его тоже подфотошопили и при этом с чем-то перебрали. То ли блеска много, то ли блики не там.

Взгляд Виктора тоже не смутил Гитлера. Тот уже вновь владел собой, видимо решив, что пришельцы из будущего и должны реагировать не как все.

Фюрер повернулся к Гиммлеру. По-видимому, он действительно был в хорошем настроении.

— Так, это тоже неплохой русский. Мне сказали, что ему пятьдесят, но я бы дал меньше. Белорусы или казахи живут очень здоровой жизнью и биологически еще долго будут превосходить немцев. Жаль, что вы, Генрих, устраиваете мне такие встречи слишком редко. Кстати, за завтраком в столовой новый официант опять поднес мне тарелку раньше других. Я тут же переставил ее Шреку…

«Кому-кому?»

— Шрек больше не водит мою машину, но по старой памяти я часто приглашаю его отобедать. Спросите у нашего гостя, понравилось ли ему в рейхе?

— Спасибо, — ответил Виктор, — мне устроили хороший прием, и я даже за недолгое время видел много интересных вещей. Например, двухэтажный поезд, у нас такого нет.

— Видите, Генрих? А кто-то убеждал меня, что такие поезда не имеют смысла. Они считают сиюминутную прибыль и не способны смотреть в будущее! Они не способны менять будущее! Вы можете представить себе, — обратился он уже к Виктору, — что такое менять будущее? Возьмем пример: в вашем будущем Сталин пережил меня, хоть и ненадолго. А в этом Сталин умер, а я жив. Ведь так?

— Когда я спрашивал здесь в СССР об этом, мне все говорили, что Сталин жив.

Эта фраза почему-то развеселила фюрера.

— Сталин жив! Сталин — жив! Вы видели хоть одного человека, который был бы заморожен и ожил? Это все равно что купить мороженую рыбу, бросить в таз, и она будет плавать.

— Я как-то читал о таком случае. Один приятель купил целую мороженую рыбу, положил в ванну с водой оттаивать, и она, то есть рыба, ожила.

— Но ведь он бросил рыбу, а не человека! Разве я не прав?

— В том, что бросил рыбу, абсолютно правы.

«Идиотский разговор получается. Как в «Королевстве кривых зеркал» с глупым королем».

Гитлер чуть задержался с ответной фразой. С одной стороны, с ним внешне соглашались. С другой — с ним соглашались так, что совершенно не соглашались. Двоичная европейская логика дала сбой.

— Мой фюрер, этот русский тоже подтверждает, что СССР развалился, — поспешил заполнить паузу Гиммлер. — Это доброе знамение! Высшие силы благоволят германской нации, все последние исследования, проведенные нами в Тибете, говорят о том, что на длинном и извилистом пути немцам предначертан успех…

— Вы докладывали, — прервал его фюрер, — исследования… да! Я всегда знал и без исследований, что СССР — колосс на глиняных ногах! Страна с накачанной экономикой, но со слабой идеей. Толкни ее — и она развалится. Надо только угадать момент. Первый русский из будущего был знамением. Он указал, что момент избран неверно. Что говорят ваши ясновидцы о втором русском?

— Они сходятся во мнении, что это тоже знак. Знак того, что германская нация может достичь своей цели с меньшими разрушениями и жертвами.

— Жертвы! — раздраженно пробурчал Гитлер. — Все постоянно твердят о том, что надо меньше жертв. Почему арабы не победили в сражении при Пуатье? Ведь тогда мир был бы исламским. Арабы навязали бы нашим предкам другую религию, главное в которой — распространять истинную веру мечом и подчинять ей все другие народы. А потом, в силу расовой неполноценности арабов, во главе новой империи встали бы омусульманенные германцы. Я в этом уверен. После решения еврейского вопроса все наши беды идут от того, что у нас не та религия. Почему в Японской империи религия ставит превыше всего жертву во имя отечества, а христианство исповедует какую-то дряблую философию мазохизма? Нацию надо приучать к жертвенности. Когда я собираю свое ближайшее окружение за обеденным столом, я всегда выкладываю лист для пожертвований и рассчитываю, что остальные будут поступать точно так же.

Гитлер сделал паузу, подошел к окну, повернулся и стал, опершись рукой на столик, чтобы быть со стороны света.

— Гиммлер, почему вы так боитесь, что нация понесет жертвы во имя осуществления своей мечты — создания вечного рейха на всей земной поверхности? Почему вы последнее время намекаете мне на отсрочку на какое-то неопределенное время, которое неизвестно кто увидит? Когда наша цель — вот она, рядом. И надо только не упустить момента! Мы бы никогда не были у власти, если бы так рассуждали!

— Мой фюрер, когда я смотрю на небывалые и грандиозные проекты, которые были реализованы в рейхе в последнее время, на прекрасные здания, в которых воплощены ваши идеи, у меня возникает вопрос: стоит ли все это превращать в прах, в руины, если плод созрел и вот-вот падет к вашим ногам? Картины деградации русских в будущем ужасны. Их раса полностью утратила жизненную силу, вымирание ее прогрессирует, образованные люди не востребованы, их интеллект больше не движет науку и технику, есть только новые рабы, которые собирают, продают и обслуживают то, что создано умом других рас, их тяга к свободе подавлена и заменена удовольствием от бездумных развлечений…

Гитлер молчал, но казалось, он совершенно не слушал рейхсфюрера.

— Руины, — неожиданно произнес он, — руины! Да вы знаете, Гиммлер, что эти здания как раз и построены ради того, чтобы обратиться в руины! Какие великие цивилизации оказали влияние на развитие Европы? Рим! Разрушенный Рим! Было стерто с лица земли государство, забыт язык, уничтожены книги и картины. Но руины Рима дали основу европейской цивилизации. Что должно стать основой для той поросли, которая подымется на Земле после ядерного пожара? Уродливые скрученные каркасы небоскребов Нью-Йорка и Токио? Нет! Кучи бетонного мусора на месте сборных сталинских домов? Нет. Лишь наши величественные руины сформируют будущее нации. Все эти дома специально строились так, чтобы быть разрушенными. Я отказался от высотных зданий, я приказал строить так, чтобы потомки видели не ржавые скелеты, а гранит и мрамор. «Аттила» — это лишь закономерный финал великого замысла, во имя которого строился весь рейх, замысла, рассчитанного на тысячелетия. Мы будем управлять временем через руины.

«Приплыли, — мелькнуло в голове у Виктора. — Полные кранты. Фюреру теперь важна не личная власть над миром при жизни, а великие руины. План не сработает. Ему теперь все равно, застрелится он в бункере или нет. И может быть, ему даже все равно, выживет ли немецкая нация в подземных городах. Она в его виртуальном будущем в любом случае навечно остается в виде памятника самому себе, в виде его любимых руин. Трындец. Он нарисовал себе такое виртуальное будущее, которого поменять невозможно».

И еще Виктор подумал о том, что Гитлера, наверное, привел к этой идее страх приближающейся смерти. Фюрер так и не смог найти ни в религии, ни в простой человеческой морали ответа на то, что же поможет ему быть спокойным в его последний час. Говоря о служении рейху, он, в сущности, всю жизнь подчинил служению себе любимому, своей жажде отомстить за не слишком счастливое детство и жалкое прозябание в золотые годы юности. Он требовал жертв, но собой ради кого-то так и не пожертвовал и оказался совсем один перед будущей всепоглощающей бездной.

И вот тогда-то, видимо, фюрер и нашел способ. Что там говорил Штирлицу генерал в вагоне из «Семнадцати мгновений»? Что-то вроде «поверьте, это не страшно, когда все вместе»? Оно и будет — все вместе. Останутся только руины. Вечные руины — это и есть вечный рейх.

Вместе… Раз «вместе», значит, дата «Аттилы» — это дата естественной смерти Гитлера. Так просто… Почему, почему он до этого раньше не додумался? Впрочем, теперь это уже все равно.

Гитлер продолжал говорить, повышая голос, и быстро сорвался на крик. Альтеншлоссер уже не переводил, а Виктор плохо разбирал слова с голоса, если они были нечетки и неразборчивы, — все-таки гипнопедия не заменит разговорной практики. Фюрер продолжал накручивать себя, как истеричная баба, лицо его побагровело, черты исказились и стали страшными, так что Виктор подумал, не разойдутся ли швы; тот начал вдруг страшно заикаться и давиться словами. Не в силах выговорить какую-то длинную фразу, фюрер забарабанил своими суховатыми кулачками по крышке стола, голова затряслась, и Виктор заметил, как в уголках губ его показалась пена. Исход разговора стал ясен. Этим припадком ярости вождь наглухо отрезал Гиммлеру всякую возможность капать себе на мозги.

Истерика прекратилась неожиданно и бесследно. Накачав окружающих эмоциями, фюрер вдруг стал совершенно спокойным и даже веселым. Обращаясь к Гиммлеру, он произнес:

— Я вчера говорил с авиационными специалистами. Они убеждены, что рентабельность пассажирских перевозок можно увеличить, переведя все самолеты на реактивные двигатели, и еще поднять вместимость до двухсот-трехсот мест. Скоро в рейхе появятся такие самолеты, на борту которых можно поставить даже ванну.

«А черт, все равно всем один конец…»

— Энтшульдиген зи михь, битте[27], — перебил Виктор, повернувшись к Гиммлеру, — но, кажется, господин рейхсфюрер обещал показать мне живого Гитлера.

Гиммлер по-русски, по-видимому, не понял и чуть не вылупил глаза от неожиданности, но все же сохранил самообладание.

— Что? Что он сказал? — спросил фюрер.

— Он сказал, что ему было обещано, что он увидит фюрера.

— И кого же он видит? Кого же он видит, позвольте знать?

— Кого вы видите, по вашему мнению, если не фюрера?

— Ну как сказать… С одной стороны, вроде похож. А с другой — вроде что-то не то. Не такой он какой-то.

— Переведите! Переведите в точности!

— Русский говорит, что он находит сходство и не находит сходства.

— Как это так — находит и не находит? Спросите!

— Что значит «похож и не похож»?

— Ну а я почем знаю? Так вот.

— Переведите!

— Он говорит, что не может этого знать.

— Но если он так говорит, значит, может!

— Если вы это утверждаете, значит, знаете почему!

— Да откуда? Вон он говорит, что будут руины, так он же тоже их не видел.

— Он говорит, что не может знать по той же причине, по какой не уверен, будут ли руины.

— С чего он взял, что не будет руин?

— Обоснуйте, почему руин может не быть.

— Ну как… Мало ли кому помешают.

— Он говорит, что они могут кому-то помешать.

— Кому?

— Кому могут помешать руины?

— А я почем знаю?

— Он говорит, что не может этого знать.

— Но если он так говорит… Нет! Не переводите.

Гитлер стал мерить шажками свою версию Янтарной комнаты. Виктор ждал, что фюрер сейчас заорет «Не делайте из меня дурака» или что-то в этом роде, но фюрер вдруг подошел к Гиммлеру и негромко, даже чуть заговорщицки спросил:

— Как вы объясните его слова?

— Русские часто отличаются неожиданной и непредсказуемой глупостью, мой фюрер, — ответил Гиммлер. Кстати, логически он был в определенном смысле прав.

— Глупость. Глупость… — многозначительно повторил фюрер, подняв указательный палец вверх, — у русских глупость — это приспособление, Гиммлер! Мы не можем знать, когда они блефуют. Они заставляют нас поверить в то, что они идиоты, и тут же всаживают нож в спину! Почему он уверен в том, что руин не будет? Тот, первый, был уверен, что я застрелюсь в бункере, он это знал, почему теперь этот русский уверен, что руин не будет?

«Бред какой-то несет, — думал Виктор, — но бред связный… к чему-то он клонит».

— Вы все скажете, что он не может объяснить. Да! Он представитель низшей расы, у него нет сверхинтуиции, дающей четкую и объяснимую картину. Он только предчувствует. Вы слышали его разговор — в нем нет никакой логики. Он живет интуицией. И его случайная глупость дала нам понять, что у него есть предчувствие!

Фюрер подошел к телефону, назвал в трубку номер. Трубка громко хрюкнула что-то вроде приветствия — видимо, у вождя начал слабеть и слух и в аппарат встроили усилитель.

— Лянге! Приказываю вам остановить обратный отсчет по директиве «Аттила»! Вы переходите в распоряжение рейхсфюрера СС Гиммлера!

Трубка хрюкнула «яволь» и что-то вроде «остановлен на счете семнадцать».

Гитлер повесил трубку.

— Вы поняли? Я отменяю директиву «Аттила»! Все ваши расчеты с самого начала были неверными! Если начнется ядерная война, на земле останутся только тараканы и русские! Вы поняли это?

Виктор тихо ошалевал. Только что фюрер упирался рогом за уничтожение человечества — и вдруг увидел в назло брошенной фразе насчет руин некий астральный смысл, если не перевернувший его виртуальное будущее на сто восемьдесят градусов, то по меньшей мере заставивший серьезно в нем усомниться. Похоже, что в данном случае Гитлер сам себя перехитрил, как гоголевский городничий.

А может, фюрер больше, чем смерти, боялся оказаться смешным? И как-то интуитивно почувствовал в словах Виктора, что человечество все-таки выживет и имя фюрера станет объектом насмешек тысячи лет? И внешне бредовой тирадой повернул опять все так, что все — дураки, а он, фюрер, — гений и провидец.

«Стоп… Да ведь оно сейчас действительно выживет, потому что… И как я, дубина, об этом сразу не вспомнил… Ну ладно. Все равно как минимум удалось спасти планету от десятков Хиросим».

Виктор вдруг почувствовал какую-то нечеловеческую усталость. Ему стало абсолютно все равно, о чем дальше говорят гламурный Гитлер с дряхлеющим Гиммлером. Он подумал, что если после того, что он тут натворил, его расстреляют, то лишь бы это сделали побыстрее.

Гитлер вновь пришел в прекрасное расположение духа, словно только что сорвал на сцене бурю аплодисментов. Он делился впечатлениями с Гиммлером о недавней беседе со Шпеером, на которой обсуждался проект тропического городка для строителей Асуанской плотины. Ну это понятно, свято место пусто не бывает. В реальности Виктора ее сначала строили англичане, возвели небольшую плотину, затем, в шестидесятых, при Насере, СССР построил мощную ГЭС, решившую проблему засух в Египте. Здесь, значит, построят немцы. Ага… храмы и памятники тоже, получается, выносят из зоны затопления. Ну понятно. Стратегическое место, Суэцкий канал, нефть…

Наконец фюрер попрощался с Гиммлером, бросил взгляд на Виктора, который на всякий случай сказал «Ауфвидерзеен!», хотя очень хотел «Чтоб тебя…», и, наконец, спина человека, столь наследившего в нашей истории, скрылась за дверью.

— Дитрих, вы вызвали охрану для сопровождения, когда поедете обратно?

— Полагаю излишним, господин рейхсфюрер. Замедлит движение и привлечет внимание.

— Смотрите. Вам нет смысла лишний раз напоминать, что если с этим русским что-то случится, то вместе с погонами вы потеряете голову.

На асфальтовой площадке перед домом Виктор заметил отпечатки шин большого авто. То ли громадный лимузин, то ли средний автобус. А может, это грузовик продукты завозил… Хотя, наверное, здесь он должен подъезжать с черного хода.

Фройляйн Лиза с привычной улыбкой приняла верхнюю одежду.

— Давайте не ждать, пройдем в кабинет — и там предварительно опрокинем по стаканчику, — предложил Дитрих.

Они прошли наверх. Виктор подумал, что Наташу, наверное, лучше позвать чуть позже, к столу, когда будет закуска.

— Держите. — Альтшлоссер протянул Виктору хрустальный стаканчик с красноватым напитком. — Это «Двин», самый крепкий в мире коньяк. Говорят, что Сталин приказал создать его специально для Хельсинкской встречи и потом присылал фюреру. Фюрер сам почти не пьет спиртного, но любил угостить подарком гостей. Итак, сталинский коньяк за нашу общую победу!

Виктор опрокинул стаканчик. Коньяк оказался хорошим и крепким, но, как он тут же понял, немцы его не закусывают. «Больше пить не буду, только за столом», — решил он, ожидая, что Альтеншлоссер сейчас попытается его споить. Но Дитрих не стал наливать по второй, а вместо этого взял из бара бутылку пива и одну кружку.

— Вы не обижаетесь, Виктор, что я не предлагаю вам пива? Насколько мне известно, у русских мало кто его пьет после коньяка.

— Нет, спасибо, тем более что у нас еще предстоит застолье. По крайней мере, хоть одна дама скрасит нам компанию и будет кого пригласить на танец.

— Вы имеете в виду Наташу? — переспросил Дитрих. — Один момент…

Он открыл дверцу стола и включил «Стуцци».

Виктор услышал два голоса, говоривших по-русски: один ему был незнаком и принадлежал мужчине; в другом он узнал Наташу.

Голос. При обыске у вас в сумочке был обнаружен перстень с ядом, копия того, который вы носите на руке. Для чего предназначался этот перстень?

Наташа. Мне дали задание отравить русского, к которому ваши люди меня наняли секретаршей. Его фамилия Еремин.

Голос. Когда вы это должны были сделать?

Наташа. Сразу, как только он вернется из поездки.

Голос. От кого вы получили это задание?

Наташа. Русская разведка… советская. Ко мне приходил человек из советской разведки и дал задание.

Голос. Кто этот человек?

Наташа. Он не назвал себя. Он только сказал пароль. Я могу описать его внешность.

Голос. Как давно вы связаны с советской разведкой? Отвечайте!

Наташа. Четыре года назад один знакомый просил передать подарок, как он сказал, своей невесте.

Голос. Кто этот знакомый?

Наташа. Он называл себя Карл Бернауэр. Случайный знакомый, у нас с ним были чисто дружеские отношения, где он живет, он никогда не говорил, и потом исчез.

Голос. Кому он просил передать подарок?

Наташа. Он назвал адрес в Берлине, квартиру… Когда я зашла туда, там было трое человек, они открыли посылку, и там оказалась спрятана фотопленка. Они сказали, что это снимки чертежей ракет и мне грозит смерть за соучастие в шпионаже, если я не подпишу документы о работе на СССР.

Голос. Раньше вы выполняли какие-нибудь его поручения?

Наташа. Да, он несколько раз просил бросить письмо в определенный почтовый ящик, говорил, что это тоже для невесты. Ссылался, что там слишком личное и его стесняет то, что на почте это могут читать. Я не могла отказать, он тоже мне помогал, однажды срочно нашел очень редкие лекарства для больной подруги, их делают где-то в Америке, якобы у него друг-дипломат… Если бы я знала, чем это кончится…

Голос. Почему вы не обратились в управление имперской безопасности?

Наташа. Я боялась… Я думала, что эти люди следят за мной и убьют.

Голос. Вы говорите неправду. Вы не пришли к нам, потому что вам наговорили, что в имперской безопасности сидят палачи, и вы в это поверили. Так? Отвечайте!

Наташа. Да…

Голос. Вас обманывали. В имперской безопасности служат ваши настоящие друзья. Они спасли вас от тяжкого греха — убийства, за который Господь отправляет в ад. Вы ведь православная христианка и верите в Бога? Вы знаете, что убийцы попадают в ад?

Наташа. Да.

Голос. Какие еще задания вы выполняли?

Наташа. Никаких. Ко мне потом никто не приходил, я не получала никаких писем… Я думала, что меня оставили в покое. Но на прошлой неделе ко мне на улице подошел их человек и назвал пароль.

Голос. Почему вы согласились убить человека?

Наташа. Они сказали, что этого русского все равно убьют… что его убьете вы.

Голос. Он не объяснил вам, почему мы должны его убить?

Наташа. Они сказали, что это русский ученый и знает много тайн, которые хочет получить рейх. И что с ним ведется игра, а потом его схватят и будут пытать. И что они просто хотят избавить его от мучений.

Голос. Почему они не предложили просто передать ему яд, чтобы он сам покончил с собой?

Наташа. Они сказали, что его запутали и что он мне не поверит. Будет считать, что его самоубийство подстроила имперская безопасность, чтобы не возвращать его в СССР.

Голос. Что вы должны были сделать потом?

Наташа. Завтра вечером я должна была ехать на своей машине домой. На шоссе меня должен попросить подвезти человек, это где-то…

Голос. Мы вернемся к вопросу о месте. Как должен выглядеть этот человек?

Наташа. Мне не сказали. Он должен насвистывать «Von acht bis um acht».

Голос. Это мелодия, запрещенная для радио, а в вашей машине могли быть микрофоны. Вы не подумали о том, что вас используют для единовременного задания, после которого исполнителя обычно ликвидируют, чтобы он не стал свидетелем? Что они убьют вас, прежде чем вас вызовут для дачи показаний?

Наташа. Нет… Я ни о чем не могла думать… Это все было страшно, и хотелось бежать куда-нибудь, все равно куда… Но мне казалось, они найдут меня везде…

Голос. Вам теперь нечего бояться. Так называемые чертежи ракет — фальшивка, обычная провокация МГБ. Ваша вина состоит только в недонесении. Но мы дадим вам возможность максимально ее исправить.

Наташа. А как же… Как же покушение?

Голос. Разве вы не сами нам о нем заявили? Сейчас вы возьмете бумагу и все спокойно напишете. Это будет документ, подтверждающий, что вы сами обратились к нам, сами во всем признались и информировали.

Запись кончилась, пленка зашипела размагниченным участком. Дитрих выключил диктофон.

— Знаете, я сначала хотел, чтобы это осталось чисто нашей внутренней неприятностью и просчетом. К сожалению, выяснились обстоятельства, которые требуют, чтобы вы это знали.

— Что с ней сделали?

— Пока ничего. Ее охраняют. И вообще, если вы хотите показать великодушие и благородство, вы можете оказать влияние на ее судьбу. К пожеланиям гостя рейхсфюрера отнесутся очень внимательно. Вы можете даже попросить отправить ее в СССР, хотя вряд ли это будет ей на пользу. Что у вас в России делают с киллерами, которые больше не нужны?

Виктор молчал. Полученное надо было переварить.

— Отправить в Россию, минуя СССР, к сожалению, мы ни вас, ни ее не можем, — продолжал Дитрих, — мы не знаем, как МГБ это делает. Уверен, что вам тоже этого не сказали. Можем дать ей другие документы и устроить там, где МГБ не доберется.

— Меня это не интересует. Это провокация, и Наташа — ваш сотрудник, — произнес Виктор, глядя в глаза Альтеншлоссера.

Тот пожал плечами и потянул еще немного пива из кружки.

— Я ждал подобной реакции. Вряд ли встреча с фюрером расположит вас к доверию, и вряд ли вы поверите, что фюрер и часть партайгеноссе — все граждане.

— Совершенно верно. Вы просто хотите скомпрометировать в моих глазах руководство СССР, чтобы я просил убежища. Я требую встречи с советским консулом. Вы же не хотите, чтобы из-за меня война началась?

Дитрих чуть не поперхнулся остатками пива.

— Из-за вас? Вы серьезно считаете себя такой величиной?

— Знания из будущего, которые могут нарушить стратегический паритет.

— Не проще ли им вас убрать, что они и делают? Но если хотите консула, то встреча будет, только позже. Сейчас вас придется перевезти в более безопасное место, потому что как только МГБ поймет, что Наташа провалилась, здесь появится их террористическая группа. А рейхсфюрер приказал мне обеспечить вашу жизнь и здоровье.

— Не верю. Вы просто тянете время, чтобы иметь возможность выкачать из меня все, что знаю.

— Насчет информации, Виктор, это как в Библии: «Ты сказал, не я».

— А вы действительно хотели бы, чтобы я все рассказал? — спросил Виктор. — Например, о том, сколько средств от проведения операций оседает в личных карманах, вплоть до рейхсфюрера?

— Вы блефуете, — быстро проговорил Альтеншлоссер.

— А вы не блефуете? Разве вы не знали, что в СССР никогда не было возможности несанкционированного запуска ракет путем взлома компьютерной системы? И что нейрофаги, бездарно потерянные вами, и как раз с моей помощью, были нужны именно потому, что воздействовать надо было на людей, а не технику? А после этого рейхсфюрер понял, что весь план рушится, и срочно бросился искать, чем отговорить Гитлера?

— У вас прекрасно развита фантазия, — ответил Альтеншлоссер.

— Если это фантазия, почему бы Гиммлеру не посмеяться над ней вместе с фюрером? Вы не полагаете, что фюрер поменял решение потому, что начал догадываться, а не потому, что нашел глубокий смысл в той чепухе, что я наговорил?

— Время фюрера слишком драгоценно для рейха, чтобы его терять. Поэтому что бы вы тут ни сочинили, это не уйдет дальше Гиммлера. А если даже произойдет чудо, то все будет опровергнуто.

— Значит, ваше обещание встречи с консулом — липа.

— А вы можете рассказать свои фантазии советскому консулу. Я бы сказал, что они у вас даже немного ограниченны. Почему бы не придумать, что деньги идут не в карманы, а… скажем, в специальный тайный фонд, который создан рейхсфюрером в противовес партийной кассе. Дальше — как красиво будет разворачиваться сюжет: фюрер покидает нас, и возникает вопрос, чей человек встанет во главе рейха: СС или партии. Для его решения у нас мало иметь пост, нужны еще и деньги. Как вам этот сюжет? А то вы вывели рейхсфюрера каким-то мелким вороватым клерком, не умеющим просчитывать партии больше чем на ход вперед.

— Красиво. Думаете, консула позабавит?

— Думаю, что да. Во-первых, для Берии гораздо предпочтительнее иметь дело с циничными прагматиками, чем с партийными товарищами, не отошедшими от идей «Моей борьбы». Во-вторых, партийные товарищи развалят рейх, в чем вы могли убедиться на собственном опыте. А это для Берии вовсе не есть хорошо. Развал ядерной державы неизвестно чем может кончиться, и даже если это не спровоцирует немедленной войны, то нарушит стратегическое равновесие не в пользу СССР гораздо больше, чем эти ваши изобретения будущего, для воплощения в жизнь которых потребуются десятилетия работы. Вместо нынешнего зыбкого союзничества с НАУ против нас и Японии Берия получит соперничество за передел европейского пространства. И это соперничество будет проиграно, потому что НАУ сразу же вернет себе Ближний Восток. Что у нас получается? НАУ — сверхимперия, и ее плутократия господствует над всем миром, так? Вот почему ни Берия, ни кто-то из его людей не будут использовать ваши домыслы против рейхсфюрера.

Виктор вдруг вспомнил, что в его реальности Даллес тоже договаривался о чем-то подобном именно с генералом СС Вольфом, а не с какими-нибудь партайгеноссе. Да, конфликт интересов в Европе, тогда США не нужно было усиление роли СССР, сейчас СССР не нужно усиление НАУ… Чем это невероятнее Мюнхена или пакта Молотова — Риббентропа?

— Если я правильно понял, я говорю с будущим фюрером?

Вот тут Дитриху несколько изменила профессиональная выдержка. На миг он застыл с кружкой в руке. Наверное, если бы Виктор заявил, что Альтеншлоссера сейчас расстреляют, тот бы глазом не повел. Впрочем, Дитрих тут же взял себя в руки и нашелся:

— Еще коньяку?

— Нет, спасибо. Чем не фантазия? Чтобы рейхсфюреру самому не светиться, введете пост канцлера, а на роль фюрера — простого весельчака моложе пятидесяти. Народ устал от тусовки фанатов, ему для отдыха нужен гламурный лидер и запрещенные свинговые танцы.

— Что мне нравится в вас, Виктор, так это то, что вы в любой ситуации шутите. А вот если логично рассуждать — в этой ситуации фюреру понадобился бы советник, который бы обладал большим опытом наблюдения развала империи при либерализации. Да, Виктор, да. С машиностроением мы сами разберемся. И с вычислительной техникой тоже. И с оружием будущего. Какой прок от военной и экономической мощи страны, если она в один прекрасный день сама разлетится на осколки? Ваши мелкие секреты нам не нужны. Нам нужен один, и крупный, — как дать людям свободы так, чтобы они в ней не утонули, как мухи в дерьме. Как отказаться от тотальной слежки, армии информаторов, как примирить в одной стране людей разных наций и религий, но без ваших последствий. Вы, Виктор, думаете, что вас будут делать нацистом. А как вам роль одного из основателей европейской демократии?

«Да. После такого предложения логично только коньяку сталинского тяпнуть. Пастор Шлаг отдыхает. Но на это разводиться не следует».

— Разве у вас мало демократов?

— Достаточно. И у вас было достаточно. И вы знаете, к чему это привело. Нужен хорошо информированный скептик.

— А если я откажусь, меня отправят к костоломам. Верно?

— Я все-таки уважаю коммунизм за этот культ самопожертвования. У нас он как-то хуже сложился. Идеал первых христиан — быть зверски замученными за веру. Но понимаете, у нас не конец тридцатых. Военное время, полевые условия, тупые методы неопытных мясников… Сейчас, Виктор, если бы вдруг нам понадобилось от вас чего-то принудительно добиться, вы бы не умерли смертью великомученика. Вы бы остались живым, с подорванным здоровьем и предателем. Довольно долгую оставшуюся жизнь вы бы испытывали даже не столько физические, сколько нравственные мучения, потому что вы не выдержали, вас заставили предать.

— Но вы же и так предлагаете мне предательство.

— Да вы что? Господь с вами, Виктор! Предлагать человеку, который по духу своему гражданин, предательство… Почему вы считаете меня таким глупым? Как я, столько лет имевший дело с разными людьми, смог бы найти в вас хоть какую-то склонность к добровольному предательству и рассчитывать на это? Каким образом?

— И что же вы тогда предлагаете, если не предать?

— Виктор, вы слишком заигрались в «Зарницу». Вернитесь в реальность, пожалуйста.

— В какую из?

— В любую, какая вам по вкусу. Войны нет. У вас там люди переезжают из России на постоянное жительство и работу в Европу, в Германию?

— Да, и довольно много.

— У вас считают их предателями?

— Нет. Но это другой случай.

— Чем? Тем, что между Россией и рейхом пока нет дипломатических отношений? Но это вопрос технический. Если в нашей реальности Сталин подписывал с фюрером соглашения и поднимал тост за его здоровье, с чего вы взяли, что этого не сделает ваш президент?

— Но этого-то пока нет. Здесь СССР.

— Разве вы гражданин СССР? В СССР вы иностранец, гражданин Российской Федерации. Ну подумайте, как вы можете предать государство, которому вы ни в чем не клялись, ни в чем не обязаны и которое вообще своим вас не признает? А у нас вы наконец получите гражданство. Вы перестанете быть человеком без родины.

— Разве Родину можно назначить?

— Я понимаю, вы имеете в виду корни. Родные места, знакомые дома, старые друзья, родственники. Но… Вас оторвало от корней, Виктор. Здесь вы не можете вернуться к старым друзьям и родным. Я понимаю, человеку сложно это сразу пережить, и в это не хочется верить. Но рано или поздно надо укореняться заново. Человек словно дерево: без корней он засохнет.

— У меня есть корни. Есть родной город, река та же, леса те же.

— Чем же вы измените своей реке? Это вообще-то остатки языческих религий — поклонение реке, лесу. Но пусть даже так. Разве мы собираемся им вредить? Мы собираемся сотрудничать с СССР. Наши концерны заинтересованы строить там заводы. Зачем мучиться и изобретать велосипед? Рабочие в СССР будут трудиться на образцовых предприятиях, собирая вот такие красивые «мерседесы», «БМВ» и «опели».

— Понятно. Опять ляйтеры вместо инженеров, чтобы вечно зависеть от левой ноги Круппа?

— А какой смысл развивать советские предприятия? У меня один знакомый был приглашен специалистом в СССР в первую пятилетку. Да, там хорошая, крепкая, быстро обучающаяся рабочая сила. Но в каких условиях! Халатность, саботаж, пьянство, прогулы, управляющие или жулики, или самодуры… Это бесполезная трата времени и денег. А покупатель имеет право за свои деньги купить хороший, надежный товар, а не то, с чем он будет мучиться.

— Это позиция обывателя, а не гражданина.

— Дать народу хорошие товары — позиция гражданина.

«Ясно, — подумал Виктор. — Подмена ориентиров. Это мы уже проходили в девяностом…»

Уважаемый читатель! Если вам говорят, что у вас нет внешних врагов, а ваш основной враг — ваше собственное государство, если вас убеждают, что работать против интересов своей страны — это не предательство, а работать для своей страны — пустая трата сил, то вас, скорее всего, психологически обрабатывают. Хотя в нашей реальности это будут уже не люди рейхсфюрера.

— Мы теряем время. Я требую звонка в консульство.

На улице раздался шум машины — похоже, небольшой грузовичок.

— Времени уже нет. Скоро здесь будет пуф-пуф, и надо провести эвакуацию. Сейчас в фургоне вывезут Наташу, она была с нашими людьми в гараже. Можете убедиться, что она в полном порядке, можете поговорить, только недолго.

— Видеть не желаю. Наташа — ваш агент и провокатор.

— Как знаете.

На улице хлопнула дверь, рокот мотора усилился и плавно угас, удаляясь.

— Теперь вы. Чтобы ваши друзья не разобрали вас на части вместе с машиной, вас придется везти в багажнике. Машину поведет фрау Боммер — на нее не подумают. При каких-то технических неурядицах в пути не кидайтесь на нее, тем более что она неплохо стреляет. Надеюсь, вы, как взрослый человек, не будете вынуждать вас, ради вашей же безопасности, запихивать туда насильно.

Виктор вздохнул:

— Ну что ж… Дайте только собраться с духом.

— Пожалуйста.

Виктор поднес руки к лицу, подойдя к углу комнаты, медленно провел ими ото лба вниз, словно в раздумье…

«Я же не давал им одежды, они не знают…»

Он бысто ухватил лацкан своего пиджака и засунул в рот.

— Химмель![29] — заорал Дитрих и дернулся к нему.

— Нажад! — процедил Виктор. — Ражгрыжу ампулу!

— Ну что за ерунда…

— Нажад! — Виктор вытаращил глаза, чувствовал, как жар от гнева прилил к его лицу.

— Ну, ну… — Дитрих отошел на полшага. — Поговорим спокойно.

— Шоедините ш коншулом, живо!

— Хорошо. — Дитрих подошел к телефону и поднял трубку. — Семь-три-двенадцать. Дайте связь с советским посольством, немедленно. Немедленно, я сказал! Сейчас они соединят, не волнуйтесь. Да? Говорит штандартенфюрер СС Дитрих Альтеншлоссер. Я прошу вас безотлагательно соединить меня с послом СССР в рейхе. Прошу доложить, что это дело чрезвычайной государственной важности… Да… — Он поднял голову. — За послом послали… Надеюсь, эта дипломатическая бюрократия не будет долго тянуть.

— Отойчите от штола.

— Хорошо. Пожалуйста. Вот мои руки. Я ничего не делаю.

Виктор осторожно подошел к столу и потянулся к трубке.

И тут у него в глазах внезапно потемнело, как будто от давления.

«Коньяк…» — подумал он и полностью провалился во тьму.

Он очнулся от того, что ему в бедро вонзили что-то острое. Хотел замычать, но все тело и лицо задеревенели; в бедре начал разливаться какой-то жар, поднимаясь выше.

— Подожди, миленький… сейчас…

Иглу выдернули; в нос резко шибанул нашатырь, наворачивая слезы на глаза. Виктор понял, что его держат руками и поднимают; память начала возвращаться, и он сообразил, что его вытаскивают из багажника. Брызнул свет; веки задвигались, промаргивая зрачки, и он вдруг увидел перед собой лицо Зины!

— Сейчас… так… очнулись…

Картина, которая открылась перед Виктором, была умопомрачительной.

Светлый зеленовато-голубой «опель» с белой крышей и раскрытым багажником висел поперек старой узкой улицы немецкого городка на уровне второго этажа на лапах автомобильного подъемника. Багажник оказался как раз впритык к балкону с железной решеткой, на котором, одетые в форму дорожной полиции, стояли Зина и какой-то мужик со «скорпионом» наготове. Собственно, на этот балкон Зина и затаскивала Виктора.

И тут Виктора начал неудержимо разбирать смех.

— Так это же… Помнишь…

— Потом. Ноги… Пошли… пошли… — Зина, как военная санитарка, перекинула правую руку Виктора через плечи и потащила в дом.

Он вспомнил.

Он рассказывал Зине эту комедию. Датская, конца семидесятых. «Операция начнется после полудня». Эпизод был именно оттуда.

Неужели эта бредовая комбинация здесь сработала? Хотя почему нет? В рейхе с его орднунгом, как уже убедился Виктор, ждут чего угодно, но в разумных пределах!

Они промчались через коридоры и лестницы старого дома с криками «Ахтунг!» и «Платц да!»[30]. За дверью парадного ждал полицейский мотоцикл — довольно недурственный байк от «БМВ», с коляской и торчащими в обе стороны цилиндрами мощного движка. Высоко поднятый глушитель с дырками, чем-то напоминавший кожух от «дегтярева», сиял хромом. На Виктора накинули черный форменный плащ, нахлобучили на голову шлем с очками и помогли втиснуться в «галошу», на которой хищно торчал вычищенный и смазанный МГ-42, Зина прыгнула за руль, мужик — на седло за ней, и они рванули.

Они летели нагло, с воем сирены; через пару кварталов перед ними вынырнул черный с белыми крыльями официально-тяжеловесный, будто предпенсионный чиновник народного учреждения, «БМВ-полицай», с вытаращенными фарами-пенсне, с округлым синим колпаком мигалки над лобовым стеклом и мегафоном на крыле, через который что-то орали. По спокойствию Зины Виктор сообразил, что это тоже наши.

Они проносились мимо частых постов на шоссе, которые абсолютно не обращали на них внимания и не задавали вопросов. Ни почему они превышали скорость, ни почему несутся с сиреной, ни почему нарушают все мыслимые и немыслимые правила, вплоть до проезда на красный. Дорожную полицию здесь словно вырубили.

Мимо мелькали аккуратненькие лесопосадки, дома и поселки. На поворотах налево колесо «галоши» поднималось в воздух. В одном месте они обогнали какой-то местный поезд с небольшим, как игрушка, танк-паровозом и прямо перед ним промахнули переезд мимо шлагбаума; мотоцикл взял барьер, как ретивая лошадь. То ли от укола, то ли от свежего воздуха, но Виктор постепенно приходил в себя.

Его начало захватывать какое-то по-детски легкое, беспечное волнение, словно он в кинотеатре и смотрит фильм про Джеймса Бонда. На резких поворотах хотелось вскрикивать «Э-эх!». В голове крутился запрещенный в рейхе квикстеп «Ночной экспресс на Варшаву».

«Видимо, заодно накачали еще и чем-то таким, чтобы не переживал, — рассудил он. — Как бы привыкание потом не началось. Хотя… от всего можно избавиться, лишь бы отсюда вытащили».

Несмотря на поднимавшуюся эйфорию, душу Виктора начали грызть червячки сомнения. Что-то не то, что-то неестественное было в этом приключении.

«Так не бывает. Все слишком легко. Почему бездействует полиция? Такое впечатление, будто у нее приказ нас пропустить. Если да, то от кого? Кто полезет против Гиммлера? Партаппаратчик Борман? А откуда у него возможность командовать полицией? И вообще, где он, этот Борман, в данной реальности? Может, его уже давно подсидели и спалили в концлагере. Черт, правильно в нашем СССР всех, кто выезжал, заставляли международное положение учить. А то сидишь тут в этой коляске как дурак, пока другие за тебя думают. Хотя… может, это как раз и задумывали так, чтобы я сейчас ничего не знал и поэтому делал все, что скажут?»

Встречный ветер тугой реактивной струей обдавал физиономию мерзким мелким холодным дождем, к которому добавлялись грязные брызги из-под колес. Сквозь защитные очки практически ничего не было видно, но протирать их было в лом. По постовой непромокаемой форме струились ручейки, ветер сдувал их назад, они растекались щупальцами, лезли за ворот. Только бы вырваться…

«Может, в рейхе сегодня действительно что-то произошло? СС должно уже все дороги перекрыть, а тут феркерсполицаи ухом не ведут. Партия организовала внутренний переворот?»

…Мотоцикл резко тормознул, и Виктор решился протереть очки. Впереди стоял небольшой горбатый фургончик «рено», его обогнал следовавший впереди «БМВ-полицай». Из «бэхи» выскочили трое людей в черной форме дорожной полиции со «скорпионами» и один в черном кожаном пальто и шляпе.

— Документы!

— Нас уже пять раз проверяла полиция! Вы видите пропуск?

— Не рассуждать! Документы ваши и пассажира!

Дверца слева открылась, и из нее высунулся человек в коричневой куртке, показывая развернутое удостоверение.

— Штурмфюрер СС Ганс Фогель. В чем дело?! Вы знаете, что с вами будет за срыв спецперевозки?

— Герр Фогель, сожалею, но у меня приказ задержать эту машину, имей вы даже документы обергруппенфюрера, и приказ стрелять при любом подозрительном движении, — ответил мужик в плаще, показывая что-то похожее на большой брелок для ключей. — У вас будет возможность жаловаться, а сейчас вы выйдете из машины и покажете, что в кузове.

— Кто вы такой? Кто вам дал право мне приказывать?

— Вам объяснят. Не заставляйте применять оружие.

— Идиоты… Вы до смерти будете за это объясняться…

Он открыл дверцу.

— Та самая женщина! Женщину — в нашу машину, вам — следовать за нами. И без глупостей!

— Не имеете права! У меня тоже приказ!

Полицейские вскинули «скорпионы». Тот мужик, что сидел на их мотоцикле, тоже вскинул свой и прицелился.

— Пулемет! — шикнула Зина.

Виктор поспешно приложился к прикладу МГ, передернув затвор. «Только бы на спуск не нажать, а то ненароком всех подряд уложить можно…»

Фогеля поставили лицом к задней стенке фургона. Из дверцы вытащили Наташу и быстро повели к «мерсу», шофера с Фогелем запихнули внутрь и закрыли фургон. Зина тронула байк с места, объезжая «рено»; возле полицейского «БМВ» она притормозила и соскочила с седла; двое мужчин подбежали к мотоциклу.

— Я сам! — поспешил ответить Виктор, поняв, что его будут вынимать из коляски.

К его собственному удивлению, он действительно легко из нее выскочил; Зина ухватила его за руку, открыла левую заднюю дверцу лимузина и толкнула внутрь, заскочив следом. Машина рванулась вперед, следом послышался треск мотоцикла.

— С вами все в порядке? — спросил человек в черном плаще, сидевший на переднем сиденье возле шофера. Он обернулся, и тут Виктор узнал Ковальчука.

— Даже слишком в порядке, — ответил он.

Виктор сидел на заднем диване роскошного винтажного авто, между двумя приятными дамами, с каждой из которых он успел познакомиться достаточно близко, и думал о том, что все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Как все они вообще смогли сюда попасть, в этот аппарат тотальной слежки и доносительства, и их до сих пор не вычислили? Да тут скоро на мышей номера навесят. Единственный ответ, который напрашивался, — по той же причине, по которой их сейчас не трогает полиция. Что тоже было из области фантастики. Если бы прочел подобный сюжет в Интернете, он не удержался бы и написал в комментах: «Аффтар, выпей йаду!» Но здесь это было реальностью. Кстати, о ядах…

— Третьего перстня там случайно не припасено? А то Дитриха на понт брать пришлось.

— Перстень — это версия на случай провала, — пояснил Ковальчук. — Независимо от того, поверит Альтеншлоссер в нее до конца или нет, он должен был сперва попытаться использовать ее для давления на вас, а значит, какое-то время поддерживать и гарантировать жизнь Наташе. Главный объект для него — вы, поэтому выгодная ложь для него была важнее. Потом ему подкинули дезинформацию о нападении, чтобы он попытался вас вывезти, а зная его характер, можно было ждать, что он будет действовать дерзко, авантюрно, а от нас ждать расчетливости. Основная задача Наташи — сохранить ваши часы.

— Часы? Это китайская сборка повлияла на фюрера?

— В часах на вашей руке ничего китайского нет.

— Ты же сам подсказал тогда, — улыбнулась Зина. — Забыл уже? «Никогда не снимайте этих часов…»

— Вам же было обидно за державу из-за наших «жучков». Вот мы и постарались исправиться и сделали копию вашего «Ориента» с передатчиком. Там внутри одна из первых советских микросхем. Уникальная, нигде в мире пока такой нет. Благодаря часам мы и узнали, когда вас повезут. Дитрих, разумеется, предусматривал, что на вас могут быть радиомикрофоны, тем более что вы отказались оставлять свою одежду где-либо, кроме как у себя на виду. Службам имперской безопасности потребовалось найти женщину с приличной репутацией, которая нашла бы возможность сблизиться с вами, чтобы просканировать одежду и личные вещи электронным устройством, замаскированным под карманный приемник. Вы его видели.

«Видите, он даже на ваш браслет от часов реагирует…»

— Миром будут править не физики, а психологи.

— Я не могла сделать так, чтобы прибор не среагировал, — пояснила Наташа, — но сумела объяснить ее так, чтобы ее приняли за ошибку. В прибор встроен микрофон, он передавал мои комментарии. Но вы не волнуйтесь, он включается только на момент сканирования.

— А почему бы им просто не усыпить и не обыскать меня?

— Они боялись это делать до встречи. Предполагали, что, заподозрив неладное, вы поведете себя по-другому и это сорвет все планы.

Дорога в этом месте сделала резкий зигзаг, и Виктор сначала чуть не свалился в объятия Наташи, а потом Зины.

«Ну ладно. Главное, чтобы они не ссорились и друг к другу меня не ревновали… Черт, самое время сейчас думать о всяких глупостях».

— Все-таки знаете, у меня такое впечатление, что я сплю.

— Почему?

— А как вы так легко здесь очутились и почему за вами не гонятся? И зачем надо было брать сюда Зину? Она же не профессиональный агент!

— В группе нужен был человек, которого бы вы лично знали и которому доверяли. Мало ли как вам прополощут мозги в имперской безопасности.

— А имперской безопасности кто мозги прополоскал, что нас не ловят?

— Ну это фокус, которого второй раз повторить уже не удастся. В рейхе сделали ставку на оснащение силовых структур техникой информации и связи. Благодаря мощной сети видеотелефонов полиция легко может связаться с центральным банком данных и проверить личность, отпечатки пальцев и так далее любого человека, любой машины. Но, строя свою систему, они слишком передоверились технике, тому, что в нее закладывают, тому, что она ее передает. Они сделали из нее культ, приписали безошибочность. У них человек на местах, тот же полицейский, стал подчиняться тому, что получает от машины, верить электронной бумажке, а не своим глазам. Их к этому приучили.

«…Если в пропуске написано, что вы — тибетец, то для всех вы тибетец…»

Виктор вспомнил, как отдавали им честь незнакомые полицейские, когда они ехали с Альтеншлоссером от границы к бывшему Ржешуву, как меняли сигнал светофоры. Да, в пятидесятых многие были убеждены, что машина может многое делать точнее человека, быстрее человека, она не обманет и не обманется, не ошибется, ее не подкупят… Какая наивность.

— Вы взломали центральный банк данных?

— Здесь это еще в новинку.

— Но наверняка же здесь есть какие-то администраторы, то есть особые программисты, которые наблюдают за работой системы, ее безопасностью…

— Сейчас пятьдесят восьмой год. Работа со счетной машиной считается уделом узкого круга высоких интеллектуалов, которые хорошо знают друг друга и каждый прыщик которых изучила под лупой имперская безопасность. Никому и в голову не приходит, что это можно сделать как у вас — не умея работать с машиной, просто запомнить и выполнить последовательность команд и действий, разработанных группой талантов где-то совсем в другой стране. Это же вы нам писали в своей докладной, что систему может взломать любая уборщица, если ей дать физический доступ к серверам?

— Ну… Образно. Но все равно же кто-то заметит, что что-то не так, что абсурд творится!

— Здесь слишком привыкли считать свой порядок идеальным. Человек четко выполняет свои обязанности, — если от него не требуют что-то замечать и докладывать, то даже если он что-то и считает глупостью, то это не его дело. В рейхе незапланированная инициатива наказуема.

— Альтеншлоссер сказал, что сейчас они пытаются работать по-другому, гибко, — упавшим голосом произнес Виктор.

— Я уже в курсе. Будем надеяться, что они далеко не зашли…

Минут через двадцать стало ясно, что надежды не оправдались. Рация в машине, настроенная на полицейскую волну, взорвалась кучей указаний неведомым постам и группам. Виктор понял, что развлекалово в духе «Бей первым, Фредди!» кончилось. Ему и Наташе выдали оружие; по иронии судьбы, ему досталась новая модель полицейского «вальтера» с глушителем, любимое оружие Джеймса Бонда, а Наташе — удобный, хоть и несколько тяжеловатый «зауэр» образца тридцать восьмого года.

— Тупо блокируют все дороги, начиная с ведущих на восток, — пояснил Ковальчук. — Поднимают вертолеты, части СС выдвигаются для развертывания оцеплений и прочесывания местности. Мы идем на северо-запад, в сторону побережья, значит, какое-то время еще у нас есть. Попробуем успеть добраться до штолен, там спрячем машины и будем действовать по другому варианту.

…Им пришлось остановиться, не доезжая до небольшого городка. Впереди выстроилась аккуратная колонна машин, ожидающих проверки. Откуда-то издали доносились сирены.

Дождь перестал, и о нем напоминала только намокшая у ворота одежда. Тучи расходились, в просветах появилось голубое небо. Легкий ветерок качал ветви деревьев у шоссе.

— Открутим коляску, я возьму его и попытаюсь прорваться до штолен, — предложила Зина.

— Подстрелят.

— Не успеют.

— Здесь Германия. Здесь в оцеплении сначала стреляют, потом думают.

Они замолчали.

— Долго стоять здесь нельзя. Прилетят вертолеты.

Над головой что-то оглушительно зашумело, и прямо над ними, казалось, чуть не задевая верхушки деревьев, мелькнуло серебристое дюралевое брюхо с крыльями, судя по размеру — что-то из флота гражданской авиации региональных линий. Шасси было выпущено.

— А давайте угоним самолет, — предложил Виктор.

Ковальчук удивленно посмотрел на него.

— Он идет на посадку, здесь рядом аэродром. Захватим самолет с пассажирами, потребуем лететь в Англию. Как в наше время.

— Собьют.

— С пассажирами?

— Могут и с пассажирами. Хотя… Назад, до поворота и налево!

«БМВ» взревел двигателем.

«Все лучше, чем так ждать…»

Моторы ревели. Винты со звоном рассекали воздух за бортом. Самолет, набирая скорость, мчался по взлетной полосе. В один из моментов он перестал подпрыгивать на стыках плит и оперся о воздух, тяжеловато проскользнув над вершинами деревьев, окаймлявших летное поле. Хлопнули люки — это убрали шасси. В салоне флюгбегляйтерина привычно предупреждала пассажиров о привязных ремнях, правилах во время полета и раздавала мятные конфетки, как будто ничего не произошло. Когда она поравнялась с дверьми, Виктор тоже попросил горсть для себя и группы в кабине. Надо полагать, с герметизацией здесь еще плоховато. Когда проползали через жиденький слой облаков, немного потрясло.

«Да, на Як-40 скороподъемность куда лучше была…»

— Ну вот, до заката успеваем до побережья, и еще с запасом, — прокомментировал Ковальчук. — Самолет надежный, французской фирмы, теперь это филиал Юнкерса. Разработан лет десять назад, доведен, зарекомендовал себя хорошо, его здесь используют на местных линиях и еще в южных колониях, как транспортник. Крейсерская около трехсот.

— А почему до побережья? — спросил Виктор. Он понял, что Ковальчук сознательно его отвлекает от тяжелых мыслей, но решил поддержать разговор.

— До Англии горючего мало. Мы поставили условие сесть в аэропорту в Гааге, там заправят, чтобы хватило до юго-восточного побережья.

— Имперская безопасность попытается захватить самолет в Гааге.

— Черта с два.

На этот раз все разъяснения для пассажиров были возложены на Грету, которая спокойно и с улыбкой рассказывала, как надо группироваться перед посадкой, и прочее. Виктор даже удивился ее самообладанию — видимо, к аварийной ситуации бортпроводниц в «Люфтганзе» тщательно психологически готовили. Из радиопереговоров, которые велись с землей от имени экипажа через Ковальчука, Виктор ухватил отдельные фразы о неисправности управления, из-за которого самолет не может удержаться на курсе и которое сейчас пытаются исправить. И еще он понял, что Ковальчук неоднократно просил землю указать их местонахождение по данным радаров.

Самолет неожиданно и резко пошел на снижение; у Виктора мгновенно заложило уши так, что не помогали запасенные конфеты; их трясло, ребенок в авиалюльке проснулся и заплакал, и его сразу бросились успокаивать Грета и Зина, а Наташа успокаивала мать; потом одному из пассажиров, не слишком пожилому, но уже поседевшему человеку, стало плохо, и ни в аптечке, ни у Зины не оказалось подходящего лекарства, а оно нашлось в чемоданчике у того самого эсэсовца, который спрашивал Виктора про свой «вальтер», и этот эсэсовец радовался как ребенок, когда седому господину полегчало. Грете пришлось выговаривать пастору, с которым чуть не сделалась истерика, — видимо, святой отец не слишком торопился к встрече с Всевышним, и только два милых старичка воспринимали происходящее спокойно и улыбаясь друг другу — возможно, оттого, что они думали, что уйдут из этой жизни одновременно и ни один из них не будет переживать тяжелой потери.

Виктор при всей этой кутерьме был задействован на побегушках. Заскочив в кабину по какому-то делу, он услышал, как Ковальчук сообщает диспетчерам что-то вроде «отказ двигателей» и «продолжаем быстро терять высоту».

— В салоне есть свободные кресла? — быстро спросил он, заметив Виктора.

— Одно.

— Черт! Всем остальным лечь на пол, сейчас будет касание! Бегите!

Виктор помчался. Свободное кресло оказалось как раз в самом хвосте.

— На пол всем, сейчас сядем!

— Вы — в кресло.

— Ей! — Виктор кивнул на Грету. — Это приказ!

Грету чуть ли не силой усадили в кресло и пристегнули ремни. Зажужжало выпускаемое шасси. Все бросились на пол в хвосте, у багажных полок. К Виктору подползла Зина, и не успел он чего-то сообразить, как она опять вонзила ему в бедро шприц-тюбик.

— Э! Ты чего?

— Ничего! Поднять тебе шансы на выживание.

— А остальным?

— Ты думаешь, это уже вагонами делают?

Виктор едва успел прикрыть голову руками. Самолет тряхнуло, и он начал прыгать на ухабах — видимо, полоса была в паршивом состоянии. Раза три Виктора отрывало от пола, и он шлепался обратно. «Ладно, — думал он, — все это не самое страшное…»

Что-то сильно ударило в самолет, загрохотало, захрустело, их рвануло вправо, и он боялся поднять голову, ожидая, что сейчас они врежутся во что-нибудь или машина перевернется. Вместо этого тряска прекратилась, и моторы, фыркнув напоследок, умолкли. И тогда Виктор понял, что они на земле.

Двое «невидимок» бросились открывать выходной люк. Из салона раздавались радостные крики. По проходу спешно выбирался Ковальчук с остальными «невидимками»; ему кричали «спасибо» и даже пытались пожать руки, несмотря на грозные окрики. Грета сорвалась со своего крайнего кресла в заднем ряду и бросилась целовать Виктора в обе щеки. Пришлось возвратить ее на место. Стокгольмский синдром бушевал в особо острой форме.

— Реакция эйфории после переживаний, — констатировала Зина. — Можно не обращать внимания. Помаду потом вытрешь, давай на выход.

Когда сознание начало возвращаться, Виктор услышал, что кто-то возле него разговаривает по-немецки.

«Все ясно, — подумал он. — Весь этот побег был всего только сном. Надо было раньше догадаться. Похищение из кинокомедии, взлом банка данных, угон самолета… Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Ладно, хоть в живых оставили. Что же предпримут наши? Обменяют на кого-нибудь? Нет, это вроде только агентов меняют или… а черт их всех знает».

— Я просто уверен, что он сегодня придет в себя, — раздался совсем рядом голос совершенно по-русски. — Если нет… ну, тогда можете меня четвертовать, как полного невежду.

«Тьфу, да это же латынь, а не немецкий. Надо оправдать доверие наших медиков…» Он сделал усилие и с трудом немного раздвинул веки.

— Смотрите! Смотрите!

— Дайте-ка пульс…

— Ну что, батенька, вы уже волноваться за вас заставили. Спите, как медведь в берлоге, чуть академиков друг с другом не перессорили. Лежите, лежите. Не все сразу.

…Конечно, в любом боевике с момента попадания на борт подводной лодки герой пережил бы уйму приключений. Лодка непременно должна была затонуть, и он спасся бы с аквалангом через торпедный аппарат, отстреливаясь из изобретенного в СССР раньше времени подводного автомата от итальянских боевых пловцов, а потом его в бесчувственном состоянии подобрали бы на борт моряки Шестого Атлантического флота НАУ, и он, придя в себя, прыгнул бы с борта авианосца в бушующий океан… нет-нет, захватил бы готовящийся к взлету корабельный истребитель-бомбардировщик и прыгнул с него прямо на палубу советского реактивного экранолета КБ Бартини, невидимого для радаров (кстати, почему о нем не было в повести?), и это явилось бы только началом приключений, потому что экранолет на самом деле угнан агентами японской разведки, владеющими карате в стиле «Отмороженный мастер» и имеющими на вооружении бронебойные сюррикены с дальностью прицельного броска до двухсот метров…

Но Виктор не пребывал в боевике. Он находился в другой реальности. А для реальности, даже для другой, он и так натворил слишком много.

… — Я в Москве? — спросил он, когда к нему вернулась способность говорить.

Пожилой врач с профессорской бородкой клинышком, которая делала его чем-то похожим на Айболита, и в старомодных круглых очках, дополняющих сходство, внимательно ощупывал его грудь и живот.

— Под Москвой. Но ненадолго. Забирают вас от нас, к сожалению. Говорят, март уже начался. Так это мы тоже знаем. Вы бы могли и до мая у нас побывать: у нас вишни красиво цветут… Пациент вы для нас, прямо скажем, очень интересный. Что поделать, у них свои соображения. Подавленного настроения, депрессии не ощущаете?

Забрали его уже утром на следующий день. В больничный двор въехала черная «мечта» с шофером и парой охранников. Выходя на крыльцо, Виктор вдохнул пьянящий воздух, озонированный солнцем, которое уже начало вытачивать остекленевшую филигрань на сугробах и отбрасывало синие тени от тех самых вишен, о которых вчера с увлечением рассказывал доктор. Из открытой дверцы доносились бодрые звуки старого фокстрота «Ho-hum». «Вот так — весна опять приходит, вот так — любовь уж близко ходит», — выводил дуэт из мужского и женского голоса. Виктор бросил себя на подушки кожаного дивана, захлопнул дверь, и мощная машина рванула навстречу ласковому солнцу и грядущей весне.

То ли солнце, то ли свежий воздух, то ли покачивание машины оказали усыпляющее действие, а может, он еще не совсем отошел, но через пару минут начал клевать носом, задремал и очнулся только во Внукове. На аэродроме они въехали прямо на летное поле, и Виктор даже было подумал, уж не везут ли его заново угонять самолет, но все оказалось проще — рейс был специально для него.

Это был Ил-12, специально для ВИП-персон, как пояснил потом Виктору сопровождавший его в самолете капитан МГБ, — малый разъездной самолет Берии, которым он пользовался еще при Сталине, а теперь использующийся в резерве или для небольших перелетов. Тот же капитан разъяснил ему, что часы, которые находились на руке Виктора, — уже его часы, из будущего. В салоне с обитыми шелком диванами царил вполне гостиничный уют, и бортпроводница сразу после взлета принесла из буфет-бара горячий завтрак (в медицинском центре он поесть не успел).

Лету до Брянска было часа полтора. На аэродроме его опять встретила машина — темно-синий «старт», — которая доставила его обратно к общежитию родного вуза. В машине ждал Ковальчук, который не стал задавать вопросов, чтобы Виктор быстрее освоился со сменой обстановки.

Только по дороге в Бежицу к Виктору пришло осознание того, что все кончилось и он наконец вернулся на Родину, пусть даже и в другой реальности. Что Альтеншлоссер в этом понимает! Виктор жадно ловил глазами каждый старый деревянный дом вдоль дороги, случайно прорвавшийся в его реальность; но теперь даже звонки трамваев казались ему родными.

Институтская одарила его все тем же солнцем и доносящимися из громкоговорителя на старом корпусе звуками музыки; по иронии судьбы, это оказался все тот же «Von acht bis um acht», мелодия, запрещенная в рейхе, но любимая в Союзе.

Его общажная комната с диваном было чисто убрана; Виктор сам включил приемник, чтобы что-нибудь лишний раз напомнило ему о том, что он наконец-то дома; ну, пусть не совсем, но не так уж далеко — по расстоянию в сторону Орловской и по времени лет на пятьдесят.

— Какие будут дальнейшие указания, товарищ подполковник?

— Ну какие указания? Отдыхайте, завтра вам надлежит отбыть на полвека вперед, вы должны быть достаточно свежим. Думаю, успеете сегодня увидеть Нелинову; кстати, вопрос о размещении института эндорфинов в Брянске в предварительном обсуждении решен положительно, как и вопрос о кандидатуре директора института. Да. Каких экспертов теряем…

Музыка в приемнике закончились, и стали передавать новости.

— С Наталией Вольф вам, к сожалению, встретиться не удастся… Нет, она ни в каких не в застенках, как вы сейчас подумали, она выполняет работу, и ради ее же безопасности вы не станете уточнять деталей. У нас к вам больше никаких вопросов нет. Может, у вас какие-то?

— Ну… какие тут в принципе могут быть вопросы…

— Наверное, ты последняя, с кем мне удастся просто по-человечески переговорить перед возвращением. Завтра я ухожу.

— А ты ведь один раз уже уходил.

— Боюсь, что на этот раз навсегда.

— Тогда не забудь про цветы… для нее… Кстати, как самочувствие? Никаких последствий не наблюдается?

— Нет, все нормально, даже сам удивляюсь.

— Я поговорить с тобой хотела. К нам тут приехал новый хирург, ему тридцать восемь, он раньше в Москве жил с семьей. А потом, представляешь, жена бросила его и ушла к какому-то профессору и детей оставила. Двое детей, оба мальчики.

— «Мальчик и еще мальчик…» Он тебе нравится?

— Ну… он хороший, только какой-то беззащитный… Оставил ей квартиру, все, уехал с детьми к нам на периферию… Специалист, конечно, классный.

— Главное, чтобы он тебе нравился.

— Так просто отпускаешь?

— Какое право я имею тебя удерживать? Просто, не просто… Считай, что очень не просто, но я хочу, чтобы ты наконец встретила свое настоящее счастье.

— Ты чудак. — Зина взъерошила ему волосы. — Я пока не знаю, где мое настоящее счастье.

— Узнаешь. Обязательно узнаешь. Я это точно говорю, потому что я из будущего.

— Ты просто добрый чудак из будущего.

— Твой хирург тоже чудак из будущего. Про таких потом будут снимать фильмы, добрые, хорошие комедии со счастливым концом. Мы сами делаем свое будущее. В вашей реальности это особенно заметно.

— Хочу, чтобы и в вашей было заметно.

— Попробуем… Жизнь еще не кончена.

Меланхолический блюз в исполнении Бетти Грейбл медленно замирал в приемнике, словно пламя угасающего камина. Последний розовый луч заходящего солнца скользнул по потолку и исчез в сиреневых сумерках. Нити, связывающие его с этим новым миром, ставшим за короткий срок таким близким, одна за другой обрывались.