Какое-то время я работал помощником арбориста — деревья подрезал — и однажды упал с дерева, да так неудачно, что приземлился прямиком на чужую собаку. А я чем виноват? Но собачонка с перепуга тяпнула меня за ногу, а ее хозяйка долго гналась за мной по улице, размахивая палкой. После этого мне как-то расхотелось лазать по деревьям. Как ни взгляну на дерево или лестницу, а то и просто на пилу или даже топор, так пот и прошибет до самых бровей. Вот я и сказал хозяину, что увольняюсь. Хозяин был мужик что надо — в голове у него еще стальная пластина вставлена, — так он мне пожелал удачи и сказал, что, если я надумаю вернуться, он меня с удовольствием возьмет. На следующей неделе я нашел работу на свиной ферме. Хорошая работа была — стой с утра до ночи, облокотясь на ворота, да рассматривай окрестные поля, — да уж больно жалко мне стало свинок. Они так жалостливо смотрели на меня и хрюкали, как будто просили: «Выпусти нас, дружок!» — и вот однажды вечером я и выпустил шесть свиноматок. Они вышли за ворота и сначала встали как вкопанные, не веря своему счастью, только мигали белесыми ресницами, ну а потом как припустили! Трясли на бегу жирными задницами, хлопали ушами, а скоро все до единой исчезли в зарослях кустарника у ясеневой рощи — поминай их как звали! Я, понятное дело, сказал фермеру, что не виноват, мол, занят был в сарае, ничего не видел, да только он мне не поверил. Обругал по-черному да еще пригрозил, что если когда-нибудь еще увидит на своей земле, так застрелит до смерти из ружья. И ружье показал. Серьезный человек этот фермер, да только глупый, даже удивительно! Так я и пошел своей дорогой и с тех пор назад не возвращался.

Я тогда жил дома в своей комнате под самой крышей. Кровать у меня узкая, стены завешаны плакатами с моделями мотоциклов, от комода попахивает плесенью. На полу лежит вытертый ковер, а на окно мама повесила занавески, которые мне совершенно не нравятся. Окно моей комнаты, кстати, выходит на наш луг, оттуда видна вся деревня — зеленые садики, а за ними дома. Наша деревня называется Ашбритл, но вы ее вряд ли знаете. Домики у нас небольшие, палисаднички нарядные. Граница графства проходит как раз по нашей дороге. Наша деревня не так проста, как может показаться на первый взгляд, и имеет нрав скверный, пугливый и подозрительный. Она живет своим умом, у нее есть и сердце, и душа, и по ночам, особенно в ноябре, когда черноту ночи разгоняет лишь сияние далеких звезд, легко представить себе усталого прохожего, что бредет по тропе, ничего не подозревая, а деревня наблюдает за ним, затаившись, и ждет. Ждет момента, чтобы как-нибудь ему нагадить.

Мой отец работал садовником — он вообще мастер на все руки, все умел: газоны постричь, живые изгороди подровнять, мести дорожки, выращивать овощи, красить сараи, класть стены и чинить заборы. Отец тогда работал на шесть или семь человек зараз, и у каждого большой дом, и теплица, и джип, и он всегда делал свою работу на «отлично». Может быть, он и не знал латинских названий цветов и растений, которые выращивал, но землю любил всей душой и работал четко и аккуратно. Ездил мой папаша на старом, раздолбанном пикапе — подвеска с пассажирской стороны давно сломалась, так что, когда мы ехали на работу вместе, я всегда боялся, что сползу с сиденья прямо на дорогу, а отец, чтобы хоть немного выровнять машину, чуть не до пояса высовывался из своего окна. Ему платили наличкой, и по пятницам он отслюнивал себе двадцать пять фунтиков, а остальное отдавал маме — она хранила деньги в жестянке на холодильнике. Спорить с отцом я не любил: ладони у него были размером с тарелку, ботинки — с небольшую собачонку, из носа торчал пучок черных волос, а свою рабочую куртку он не менял по крайней мере лет пятнадцать. Нешуточный мужик с нешуточным голосом. Сказанного им слова уже не сдвинешь, лежит, точно валун среди поля, или торчит, словно дерево.

Мама прибиралась у людей. Вытирала пыль, полировала мебель, пылесосила, выносила мусор, иногда ходила за покупками для одной из наших старух-аристократок, которые и двух шагов не могли сделать, чтобы не упасть и не сломать себе какую-нибудь кость. Она ездила по деревне на велосипеде — старой развалюхе с корзинкой на багажнике и треугольниками полотна на заднем колесе, чтобы юбка не попадала в спицы. Мамины руки пахли пчелиным воском и пылью, и она всегда ходила дома в переднике, даже когда смотрела телевизор. Она никогда не повышала голоса, никогда не ругала нас с Грейс, если мы возвращались домой поздно.

Моя сестра Грейс в то время училась в колледже в Тонтоне, на кулинара, что ли. Что-то в этом роде. Вообще-то в основном она жила в городе, но, когда приезжала домой на каникулы, так и норовила испробовать на нас новые рецепты: то говядину в пиве со сливами приготовит, то цыпленка с сушеными абрикосами, а то свинину с орехами. Я как-то раз спросил, чего она возится так долго — неужели мы курицу без абрикосов не схаваем, — но она язвительно заметила, что, если мне не нравится ее стряпня, в следующий раз она меня за стол не пригласит. Я и заткнулся. Наша Грейс вообще на язык остра, скажет, как отрежет. Это она в отца пошла.

И вот, через неделю после того, как меня прогнали со свиной фермы, я сидел в своей комнате, слушал радио, гладил нашу кошку сначала по шерсти, а затем против и рассматривал поля и деревья за окном. Нашу кошку зовут Золушка, между прочим, очень нервная кошатина, но сидеть у меня на коленях ей всегда нравилось. Мне тогда стукнул двадцать первый год, а впрочем, это не важно. Мне могло быть и двадцать четыре. Или девятнадцать, никакой разницы. Все равно то, что случилось, случилось бы. В тот вечер отец вернулся с работы и сказал мне, что мистер Эванс ищет себе помощника. Его молочная ферма находилась в паре миль от маленькой деревни Стоули, что стоит на холме над узкой речкой.

— Мистеру Эвансу нужен разнорабочий, — сказал отец. — На тракторе поработать, корову подоить. Ты доить-то умеешь?

— А то сам не знаешь! — сказал я.

— Ну тогда сходи к нему, поговори. Да поторопись, а то он возьмет кого-нибудь другого.

Папаша у меня умеет донести до слушателей очевидные факты. У мамы-то лучше выходит то, что не так очевидно. Триста лет назад ее бы точно сожгли на костре, но сначала выволокли бы из дома, обвинив в неурожае капусты, испытали на центральной площади и признали виновной во всех бедствиях, что случились во всем приходе. Даже сейчас некоторые соседки при виде мамы или нашей кошки переходят на другую сторону дороги. Ну и черт с ними, мою мать с детства обучала этому делу ее мать, моя бабка, а ее — моя прабабка, и так до бесконечности, история теряется в глубине веков. Когда я говорю «этому делу», я имею в виду те тайные знаки, что природа показывает нам ежедневно; в стародавние-то времена все люди умели их распознавать, а нынче позабыли. А еще у мамы иногда бывают предчувствия: это когда она точно знает, что произойдет. Ну, типа интуиции или ясновидения. Моя мама умеет немного колдовать, только она называет это дело ворожбой. Когда-то мама сказала, что и на мне тоже лежат древние знаки и что у меня с рождения дар, только я сам его до поры не знаю. Она то и дело намекает мне на подоплеку своей ворожбы — то на какую-нибудь старую легенду, то на еще какой смысл. И хотя мама не объяснила, зачем она купила телячье сердце, пронзила его терновыми шипами и спрятала в дымоходе, но накануне того дня, как я собрался идти к мистеру Эвансу, она сказала так:

— Положи-ка себе в ботинки яблочные зернышки.

Идея зернышек состояла в том, что от потных ног они должны прорасти, а их ростки будут значить, что и моя жизнь пойдет в рост и всякое мое желание исполнится. Я так и сделал — набил ботинки семечками — и потащился к мистеру Эвансу.

Это оказался щуплый старик: вялый рот, глаза водянистые, как болото, зубы мелкие, а говорил он медленно, с трудом выговаривая слова. Отец мне рассказал, что у мистера Эванса недавно случился удар, поэтому он и ищет себе помощника, только мне это было без разницы. Мне просто нужна была работа. Так вот, его ферма занимала восемьдесят пять акров земли — в основном пастбища, где паслись его коровы-фризы и пара дюжин овец, а еще там была небольшая роща, несколько дряхлых сараев и длинный, низкий дом с маленькими окнами и камином в каждой комнате. Мистер Эванс жил в доме один; после того как он перечислил мои обязанности, он указал на трейлер, что стоял в углу двора, и сказал:

— Можешь жить там, если хочешь. Места немного, но есть кровать и газовая плитка.

— Спасибо.

— Если тебе работа подходит.

— А можно взглянуть на трейлер?

— Можно.

Я отпер дверь и заглянул внутрь. Там действительно было тесно, пахло мокрым деревом и гнилыми яблоками. Окна грязные, на полу — слой дохлых мух.

В углу, на месте сортира, стоял мешок старой картошки, давший течь по краям. Но я вдруг вспомнил про Рождество и как мне в шесть лет подарили губную гармошку. Я так дунул в нее тогда, что на всю жизнь вызвал у нашей кошки отвращение к музыке.

— Мне нужна помощь круглые сутки, — продолжал мистер Эванс.

Он разговаривал тихо, со старомодной вежливостью, но я знал, что он очень требовательный хозяин. Ему нравилось, когда все делалось так, как он велит, как делал его отец, а до отца — дед.

Я пару минут поразмышлял, мне неохота было возвращаться домой, поэтому я сказал:

— Да, мне это подходит.

А он сказал:

— Хорошо. Можешь начать завтра.

Так что на следующий день я переехал к нему. В трейлере не было электричества, зато был газ в синем баллоне, он шипел, когда я зажигал горелку, и как-то странно пах. Я подмел пол, вымыл окна, выбросил гнилую картошку, а мистер Эванс дал мне биотуалет и шланг для воды. Я поставил радио около кровати, отдраил плитку и пошел посмотреть, как он доит коров. Коровы привыкли к его рукам, так что я просто наблюдал издалека. Старик всех коров называл по имени: «Дейзи… Флоренс… Джо… Кудряшка…» — и обращался с ними нежно и терпеливо. Сначала ощупывал вымя, хорошенько обмывал соски, гладил по ногам, шептал что-то, успокаивая нервных и пугливых, а затем быстро и ловко надевал доильные стаканы и смотрел, как первые струйки молока бегут по прозрачным шлангам. И во время дойки он все время проверял вымя, чтобы посмотреть, опорожнилась корова или придется додаивать ее вручную. Затем отсоединял аппарат, смазывал соски йодом, потом ланолином, выпускал выдоенную корову на улицу и запускал на ее место следующую.

Во время работы мистер Эванс слушал радио, какую-то музыкальную программу с песнями прошлого века, а иногда и сам им подпевал. Пару раз он останавливался, чтобы перевести дух и дать отдохнуть рукам, и тогда становилось понятно, что он, в сущности, действительно довольно стар. Но остальное время он работал как часы — быстро, споро, приятно посмотреть! Видно было, что он любит свою работу, любит коров, пульсирующий звук бегущего по трубкам молока и чистый запах сена, молока и коровьего навоза.

Он уже почти закончил, когда в сарай неторопливо вошел кот, прошелся по стойлам, почесал бока о деревянные перегородки, дернул хвостом. Мистер Эванс как будто ждал его.

— Ты что-то поздно явился сегодня, — сказал он и пошел в маслобойню. Оттуда он вернулся с блюдцем парного молока и поставил его на пол около двери. — Давай, дружок, пей, пока не остыло… — Вот самая важная часть работы, — сказал мне мистер Эванс.

— Какая же?

— Ни в коем случае не забудь напоить молоком кота.

— Что же, — сказал я, — не забуду.

Когда мистер Эванс закончил, я вымыл стойла и желоб, а старик тем временем продул водой шланги и коллектор. После этого настало время провожать стадо на пастбище. Коровьи копыта выбивали из дороги мелкие облачка пыли, а вокруг моих буренок кружилась целая туча оводов. Мир вокруг застыл, озабоченно сморщился, как будто знал, что что-то должно произойти, но не мог понять, хорошее, плохое или серединка на половинку.

Я стоял и смотрел, как коровы разбрелись по полю и начали щипать траву. Солнце садилось. Грачи возились в кронах, каркали с веток и из разрушенных гнезд. Взлохмаченные черные перья, серые лапы, серые клювы — хулиганье на деревьях. Мне нравится, как они кричат и как с ленцой летят домой, но мне не нравится их характер. Нахальный и склочный. Люди говорят, грачи вьют гнезда только около денег. Если так, что они же забыли на этих деревьях? Но люди вечно так говорят: скажут одно, а подразумевать могут все, что угодно. Я вернулся к трейлеру, оседлал мотоцикл и поехал в «Глобус».

Наш «Глобус» в Эппли — это бар, но вообще-то он больше похож на жилой дом. Заходишь внутрь и попадаешь в коридор, в углу толстуха с фиолетовыми икрами наливает пиво из крана огромной деревянной бочки. Можно прямо в коридоре и пить, сидя на скамье, а можно пойти в комнату — там есть мишень для игры в дартс. Хозяйка наша — женщина серьезная: если кто чертыхнется или помянет недобрым словом королеву, она в момент вышвырнет его из бара. Я держусь от нее подальше, поэтому и в тот раз взял свое пиво и пошел пить на крыльцо. Я уже полчаса так сидел, когда приехал Спайк. Он тогда работал на ферме, где выращивают черную смородину, наверное, весь день опрыскивал кусты химикалиями, потому что воняло от него за целую милю и кашлял он чертовски. Он взял себе пинту пива и огромными глотками осушил всю кружку, а потом закрыл глаза и задумался. Мы со Спайком когда-то вместе ходили в школу и вообще знаем друг друга уже тысячу лет. Думаю, если бы я родился зайцем, Спайк родился бы лисой, и мы могли бы встретиться в каком-нибудь заброшенном карьере в лесу, чтобы помериться силами. Я бы начал лупить его передними лапами, а Спайк кружил бы вокруг меня, прыгая по гранитным плитам, пока не вымотал все мои силы. Спайк — жилистый, худощавый, с быстрыми глазами, у него такой вид, словно он все время ждет от жизни подвоха. У него еще вены на шее вздутые и одно ухо кривое. Может, в детстве защемило дверью.

В тот вечер Спайк был подозрительно тихий — наверное, замышлял очередную аферу. Он постоянно строил какие-то невероятные планы, например, как разбогатеть, да так, чтобы больше и близко не подходить к смородиновым фермам или где там он подрабатывал в последнее время. «Мне нужно-то совсем немного — пара тысяч, и все, нет меня здесь…»

Сколько раз я это слышал? Сколько раз обсуждал с ним сумасшедшие идеи? Черт-те сколько, вот что я скажу. То он хотел отгонять старые машины на продажу в Бристоль, то выковыривать окаменелости из скал около Лайма, а то изобрести новый способ сбора черной смородины или украсть стадо овец, которых он заприметил на поле по дороге в Киттисфорд, и загнать их знакомому чуваку в Уэльсе. Не думаю, что у Спайка были знакомые уэльсцы, а впрочем, чем черт не шутит! Я-то точно никого в тех краях не знаю, а если бы и знал, даже не подумал продавать им овец. И коз не стал бы им продавать. И коров. И даже свиней. У меня вообще плохо с планами, они мне ни к чему. Мне нравится работать на поле, нравится сидеть у окошка трейлера и мечтать.

— Эй, Спайк, о чем задумался?

— Так, ни о чем. — Он скрутил себе папироску, затянулся, оглядел тлеющий багровый кончик. Выпустил дым мне в лицо.

Я отвернулся, и в этот момент к бару подъехали на велосипедах мужчина и женщина. Они были одеты в одинаковые оранжевые жилеты, а их велики были с переметными сумками, на рулях — фары, на спицах колес — катафоты. Велики выглядели по-боевому, нечего сказать.

Мужчина взглянул на вывеску бара и спросил:

— Пропустим по одной?

— Давай, — сказала женщина, и они прислонили велосипеды к стене и, извинившись, протиснулись мимо нас.

Когда они исчезли внутри, Спайк сказал:

— Эл?

— Чего тебе? — сказал я.

— Ты умеешь хранить секреты?

— Не знаю, наверное. А что за секрет?

— Ну, я сам не знаю, может быть, это вообще и не секрет. Пока не секрет. Но я кое-что сегодня увидел.

— Ты кое-что увидел?

— Да.

— И что же это было?

— Мы с хозяином поехали по делам в Клейхенгер. Он хотел, чтобы я забрал трактор у старого Харриса и отогнал назад. Знаешь это место?

— У Харриса с фермы Моут?

— Ну да, того самого. Так вот, я туда поехал на автобусе. Соскочил там, завел трактор, еду обратно по дороге, что проходит за холмом Хенитон.

— Так это же как раз рядом с нами!

— Вот именно! — Спайк подул на пиво. — Короче, слушай. Еду я себе, и вдруг трактор заглох. Черт его знает! Я слез, стал вручную заводить и в этот момент заметил того чувака. Я вообще-то почти всех тут знаю…

— Ну и что?

— А то, что он шел за деревьями, а на плече нес инвентарь.

— Какой еще инвентарь?

— Обычный — грабли да мотыгу. С длинными черенками. Вроде как знал, куда идет.

— Ты уверен?

— В чем?

— Ну что он знал, куда идет?

— Вроде да, но как я мог проверить? Я должен был починить чертов трактор, а потом я завел его и поехал своей дорогой. Вот только мужик этот с тех пор у меня из головы не выходит. Я весь день про него думал. Такой здоровый, черт, высоченный… И знаешь, что самое странное? Вид у него какой-то типа нездешний…

— И это весь твой секрет?

— Да нет, есть еще кое-что… — Спайк допил свое пиво, а я тем временем прикончил свое. — Хочешь повторить?

— Давай.

Он отправился за новой порцией, а я остался на крыльце слушать блеяние овец на другой стороне дороги. В вечернем воздухе дрожал зной, не хотел отпускать уходящий день. Внутри бара хозяйка бранила кого-то за разговоры о политике. Я еще немного послушал, потом встал, вышел на дорогу и уставился на изгородь. Тут из бара вышел Спайк, и мы с ним зашли за дом и уселись на широкой скамье перед столиком.

— Так ты говорил, что проезжал под холмом Хенитон, — напомнил я.

— Точно. Вот я и решил разнюхать, что там делал незнакомый чувак. В тот же вечер и отправился.

— Разнюхивать — твое любимое занятие, верно?

Он так взглянул на меня, что на секунду я испугался, что он меня сейчас треснет. Спайк не из тех, кто спускает людям шуточки о себе. Он ужасно вспыльчивый, и, хотя потом быстро отходит и всегда извиняется за то, что накостылял по шее, дразнить его все равно нет смысла. У Спайка удар правой такой, что мало не будет, и к тому же одним ударом дело никогда не кончается. Но он спокойно ответил:

— Верно… — а потом рассказал, как оставил свой трактор на придорожной парковке и отправился по следу незнакомого чувака.

На ходу Спайк придумал себе готовую историю — у него на все готова история. Что будто он ищет двух овец, что отбились от хозяйского стада. «А вы их, часом, не видели? Они вроде сюда наладились…»

Спайк нашел под деревьями тропу, по которой шел незнакомец, и прошагал по ней с полмили. Пересек ручей по небольшому каменному мосту, и тут тропа разделилась на две. Одна шла вверх к коттеджу на горе, другая уходила вниз, в лес.

— Там было как-то странно, — сказал Спайк. — Совсем тихо, понимаешь? Ни птиц не слышно, ни ветерка, вообще ничего. Тихо, как в могиле. Я слышал только свое дыхание да звук шагов. Тропа стала совсем узкая, но нахоженная, словно ею часто пользуются. Я уже думал повернуть назад, как вдруг кое-что услышал.

— Что ты услышал?

Спайк приложил к губам палец и понизил голос:

— Я нырнул в кусты и залег там. Тропа заканчивалась на небольшой поляне. И там стоял тот самый чувак — около высокого парника на обручах.

— Что? Такого, в котором выращивают овощи?

— Точно.

— А что он там делал?

— Хрен знает, — сказал Спайк. — Это нам с тобой и предстоит выяснить. Он залез в парник, а я решил сделать ноги. Мне не захотелось ошиваться там одному. А получить от него кой-чего можно.

— Получить?

— Ага!

— И нам надо выяснить, что к чему?

— Конечно!

— А зачем?

— Ну, знаешь…

— Мы должны переться черт-те куда, потому что какая-то горилла залезла в парник посреди леса?..

— Эй, я не говорил, что он горилла!

— Но ты же сказал, что от него можно получить!

— Ну и что? Получить можно не только в этом смысле слова.

Спорить со Спайком, когда он входит в раж, бессмысленно и даже опасно. Лучше всего дать ему выговориться, поэтому я закрыл рот и молча слушал, пока он снова и снова объяснял мне, что да, мы именно это и собираемся сделать: выяснить, что та горилла делала в парнике посреди леса.

— Мы?

— За тобой должок, забыл, Эл?

И правда. Пару месяцев назад мы со Спайком выпивали в Веллингтоне, и я сказал одному придурку, чтобы он прекратил молоть херню насчет моего пива. Тот недоумок сказал, что я типа пью мочу, а не пиво, вот я и приказал ему заткнуть пасть. Иногда я открыто говорю людям, что думаю, а вот Спайк предпочитает разговаривать кулаками. Его собственные мозги, если не замышляют какую-нибудь очередную пакость, обычно работают на холостом ходу. Тогда еще кто-то сказал: «А ну повтори!» И я сказал: «Да пожалуйста!» — и повторил. Спайк пил в другом конце бара, но он всегда чувствует, когда назревает буча, он и из самого Майнхеда почуял бы неладное.

— У тебя все путем? — спросил он, неожиданно появившись за моим плечом. В одной руке он держал пустой стакан, а другую засунул в карман. Вид у него был совсем расслабленный.

— Да, — сказал я.

— Это что, твой приятель? — спросил Спайк, и недоумок, который обозвал мое пиво мочой, сделал шаг назад.

— Мы просто болтали о пиве, — сказал я.

— А тебе чего в своем углу не сидится? Подраться охота? — спросил его недоумок.

И Спайк сразу взвился прямо до потолка:

— Кому тут охота подраться?

Я не успел и слова вымолвить, как он схватил недоумка за загривок, крутанул на сто восемьдесят градусов и стал подталкивать к выходу. Не знаю точно, что там произошло, но, когда я протолкался к выходу, парень уже лежал на полу, а Спайк потирал ушибленный кулак.

— Еще хочешь? — спросил он.

Парень помотал головой.

— А то давай добавлю.

— Забудь…

— Забудь?

— Ага…

И это не единственный раз, когда Спайк за меня вступался. Однажды на ярмарке в Эппли один мужик решил, что я пялюсь на его девчонку, и хотел проучить меня, а в другой раз чья-то сестра спросила меня, люблю ли я пастернак, а я ответил, что терпеть его не могу. Да много чего можно припомнить. А если вы спросите, почему Спайк меня защищал, так я скажу, что у нас с ним было что-то вроде союза, ну, знаете, как в американских фильмах, где два совершенно разных типа вместе ищут сокровища. Спайк по жизни сначала делает, а потом уже думает, а я и шагу не ступлю, не обмозговав как следует. Он идет напролом, а я выжидаю. Он говорит, я задаю вопросы. Он зубами скрежещет, а я свои чищу по утрам. Я езжу на «Хонде-250» — ударной помеси кобылы с мотоциклом, а Спайк водит белый фургон с рулем размером с блюдечко и включает музыку на полную громкость. Он чуть не каждую неделю клеит новую девчонку, проводит с ней выходные, а потом заявляет, ему, дескать, надоело, и клеит другую. Я же только смотрю на девчонок и слюнки глотаю. И если честно, я сам удивляюсь, что мы с ним до сих пор не разосрались.

— Иногда, — проворчал Спайк, — смотрю я на тебя и думаю: а есть ли у тебя вообще яйца?

— В каком смысле?

— Сам знаешь, бля, в каком.

— Нет, не знаю.

— И вот я думаю…

— Что думаешь?

— Когда ты хочешь этим заняться?

— Чем «этим»?

— Ну, выяснить, что замышляет тот тип.

— Понятия не имею.

— Как насчет сегодня вечером? — спросил Спайк. — Я как раз туда собираюсь.

— Сегодня вечером? — Как только я это произнес, вдали раздалось хриплое карканье, позывные одинокого ворона. Большой птицы, опасной черной птицы, которой мама всегда советовала мне остерегаться. Ведь у ворона раньше перья были белого цвета, но после того, как он украл солнце, они обуглились и почернели. Вы это знали? А когда он пролетает в небе, на облаках остаются шрамы. — Берегись, — прошептал я. — Будь осторожен.

— Чего мне бояться?

— Ворона.

— Эл, чертов придурок, — презрительно бросил Спайк, — ты идешь со мной или нет? Или хочешь до старости прожить мокрой курицей?

— Иду, — сказал я, — только давай будем осторожны.

— Я всегда осторожен, — сказал Спайк. — Разве нет?

Я промолчал.

То лето было каким-то бешеным. Как барсук, которого посадили в просмоленную бочку, накормили перцем и заставили слушать монашеские песнопения. Годы спустя, после того как синоптики изучили записи и встретились за стаканчиком лимонада перетереть о своих делах, получилось, лето 1976 года было самым длинным и самым жарким за всю историю Британских островов. И это правда, я сам тому свидетель. День за днем солнце всходило в ярко-синее небо и выжигало землю досуха. Жарко становилось еще до восхода, а уж днем солнце прямо издевалось. На пустошах и торфяниках то и дело вспыхивали пожары, выгоняя из нор мелких зверьков. Деревья превращались в головешки, озера высыхали, кусты взрывались снопами искр, урожаи сгорали на полях. А в других местах плавился асфальт, а птицы от жары на лету замертво падали на землю. Власти запретили использование шлангов, приходилось носить воду ведрами из колонок, колодцы и родники пересохли. Политики рекомендовали народу принимать ванны по очереди. Ашбритл пропах едким потом, а в середине дня собаки ложились прямо на дорогу и отказывались подниматься. Трава пожелтела, потом покоричневела, цветы завяли. Коровы лежали в тени деревьев, лошади едва дышали, даже рыбы не вынесли жары и дохли, переворачиваясь вверх брюхом в реках, превратившихся в сточные канавы. Каждый день люди шли на огород и стояли над засохшими грядками, умоляя небеса пролить хоть небольшой дождик. Иногда на небо набегало облачко и медленно проплывало через деревню, белое, пушистое, совершенно бесполезное… А когда оно исчезало за горизонтом, люди качали головами и возвращались в дом или шли по своим делам.

Однажды я гулял по холмам и нашел мертвого зайца в поле за церковью. Не знаю, отчего умер тот заяц, но труп его так и остался лежать под деревом среди корней, съеженный, высохший и плоский, как рождественская открытка. На ощупь он оказался твердым как камень, не сгибался и даже не вонял, так что я подумал, а не взять ли его домой, поставить снаружи у дома под кухонным окном. На месте одного глаза зияла дыра, а рот искривился в злобной ухмылке. Брать зайца я не стал, чтобы нашу кошку не смущать, но мысль о нем, сухая и горячая, как летнее солнце, еще долго оставалась в моей голове.

Дни тихо плавились, а по ночам жара сгущалась и стекала на землю. Люди спали голыми, укрывшись лишь простыней, с открытыми окнами, раздвинутыми занавесками. Спали мало, урывками, а когда засыпали, видели во сне воду и прохладный ветерок. Трейлер мистера Эванса — мой дом — за день раскалялся, как сковородка, и как только я ложился в постель, то немедленно покрывался потом. Едкий пот тек по моей коже, проедал в ней борозды и канавы, скапливался в складках, щекотал за ушами. Стены и крыша трейлера потрескивали и постанывали на разные лады, измученные жарой мухи бились о стекло, и только комары зудели и жалили немилосердно — им все было по фигу.

Когда мы со Спайком вышли из бара, то сначала постояли на улице, гадая, долго ли еще продлится эта жара. Я говорил, что раз она тут у нас застряла, а мы застряли в ней, то ничего тут не поделаешь, но Спайк сказал, что я несу ерунду. Тогда я сказал, что моя ерунда ничуть не ерундовее его ерунды, и на этом мы расстались, сговорившись встретиться в половине девятого на площадке у дороги под холмом Хенитон.

Я заскочил проведать родителей: от Эппли надо свернуть направо, а потом проехать по лесочку до моста Трейсбридж. В старину на берегу реки у Трейсбриджа, в хижине, сплетенной из ивовых прутьев, жила настоящая ведьма — с каждого, кто переходил мост, она брала мзду. Если путник не давал ей монету, она насылала на него такую порчу, что он все равно не мог подняться на холм. Или ноги у него сводило, или он падал глазом на острый сучок, или лошадь отказывалась идти дальше, а бывало, у коляски отваливалось колесо, катилось под гору и пропадало в реке. Когда это дело ей надоедало или путников долго не было, ведьма оборачивалась хорьком и воровала у соседних фермеров цыплят. Цыплят она съедала сырыми, а их косточки обсасывала и вешала себе на шею вместо бус. Ведьма давно умерла, дом ее сожгли на радостях местные возницы, но до сих пор в этом месте чувствуется ее враждебное присутствие: иногда такой злобой с реки повеет, даже собаки прочь бегут. Я ударил по газам, чтобы проехать как можно быстрее проклятое место, стараясь не смотреть туда, где когда-то стояла ведьмина хижина, а затем на всех парах помчался вверх по склону. Так и долетел до Ашбритла.

Мама гладила рубашки, и отец стоял в огороде и тонкой струйкой лил на засохший салат оставшуюся от мытья посуды воду. Я пошел в гостиную и выглянул в окно. На улице стояла молоденькая девушка-хиппи и, запрокинув голову, глядела в небо. На голове у нее был повязан шарф в горошек, а сама она была одета в мешковатые шорты, крошечную майку и сандалии. Эти хиппи снимали коттеджи на Памп-корт, около булочной. Я их называю «хиппи», потому что их все так называли, но только поэтому. Может быть, их и по-другому можно было бы назвать, да так уж вышло, что они стали для всех нас «хиппи». Думаю, что вообще-то полезно давать людям определения и собирать их в группы: по крайней мере, сразу понятно, кто ты и кто они. Но наши хиппи были какие-то неправильные. Мы со Спайком сколько раз пробирались к их коттеджам и прятались за оградой, чтобы посмотреть, чем они там занимаются, но они никогда не делали ничего особенно интересного. Например, не раздевались догола и не катались в грязи. Не садились в кружок и не пели под гитару. Никогда не выходили на улицу ночью, чтобы петь под звездами. Не устраивали безумных вечеринок на всю ночь. Они вообще жили очень тихо, и, как мы со Спайком ни мечтали, чтобы они выкинули какой-нибудь фортель, ничего мы так и не дождались. Пришлось нам искать себе другие развлечения. А где их в Ашбритле найдешь? Много лет назад наш викарий позакрывал все бары, у нас нет ни магазина, ни даже автобусной остановки. Есть телефонная будка, можно посидеть там с полчасика или почитать объявления на стене деревенского клуба. Только там тоже ничего интересного нет: все сплошь про какие-то благотворительные распродажи, пожертвования и мобильные библиотеки. А между прочим, наша деревня Ашбритл тоже известна кое-чем, только в объявлениях про это ни слова не написано.

Во-первых, у нас на церковном дворе растет на кургане огромный тис, самое старое дерево во всей стране. Истинная правда! Когда родился Иисус, нашему тису уже было около тысячи лет, так что у него больше воспоминаний, чем у всех нас вместе взятых. Он просто необъятный в ширину, зеленый, развесистый, от корня идет несколько стволов, и все обломанные. В нем вывелся миллион разных насекомых, а еще птицы, белки и бог знает кто, а земля вокруг его корней белесая и мягкая. Некоторые старики кланяются, когда проходят мимо нашего тиса, а женщины дотрагиваются до подола юбки. Может быть, древние традиции уходят и воспоминания постепенно угасают, но не более того. Их отголоски по-прежнему реют в воздухе, как тени флагов.

А еще наша деревня прославилась историей о профессоре Ханте и его опытами над человеческой кожей. Ради них он похитил женщину и держал ее на заброшенной ферме за озером Маркомб. Сейчас-то от дома остались одни руины, но в них по-прежнему ощущается что-то жутковатое; когда мы были детьми, то на спор подначивали друг друга просидеть час в тени полуразвалившихся стен. И воображали, что стены стонут и вздыхают и хранят невероятные тайны, которые мы даже вообразить себе не могли. В детстве воображение питало нас, сочное и сладкое, как спелый экзотический фрукт.

Ну а если вы не слышали про тис или профессора Ханта, то уж наверняка знаете о нашем лорде Бафф-Орпингтоне. Когда-то его семье принадлежали почти все дома в деревне и большая часть земли в округе. Несмотря на то что сейчас у него осталось лишь несколько небольших полей да Белмонт-холл, старики до сих пор снимают перед ним шляпу и останавливаются, чтобы дать ему пройти. Не знаю, сколько ему сейчас лет — может быть, все восемьдесят, — но он нормально выглядит и нос не задирает. Конечно, о нем полно слухов: например, что он в молодости вел разгульный образ жизни и даже что он убил человека, — но я им не слишком верю. Слухи для того и нужны, чтобы им не верить, и, по мне, он мужик что надо. Я с ним знаком, он всегда здоровается со мной первым, спрашивает, как продвигается моя карьера, и передает привет родителям. Вряд ли это его вина, что он родился лордом, — мне кажется, он всегда добра хотел нашей деревне, а может быть, и нет. Точно не знаю. Да и не мое это дело.

Так вот, наш лорд Бафф-Орпингтон написал мемуары — историю своей жизни и своей семьи. Он ее назвал «Моя исповедь», и, между прочим, она стала бестселлером, — про историю, любовь, семью и всякие несчастья. Мама взяла ее почитать в мобильной библиотеке, быстренько прочитала и передала мне. Книга была разбита на главы, на первый взгляд друг с другом не связанные, которые назывались вроде «Садовники», или «Фондю», или «Деревенский праздник». Одна глава называлась «Мама», и она мне особенно запомнилась: вообще-то там все кончалось плохо, но я смеялся, когда читал ее. Мне кажется, в этом один из секретов хорошей книги: чтобы подхватывало и носило туда-сюда, как маятник в бурю. Глава эта начиналась так:

«Моя матушка, леди Патриция Бафф-Орпингтон, была урожденная Стаффорд-Хайнц. Ее отец, близкий друг Эдварда Элгара, полагал, что дочь сделала прекрасную партию, однако ее мать грозилась застрелить моего отца из револьвера своего кузена лишь за то, что он не из Вустершира. Единственное, о чем я жалею, — что мне не посчастливилось познакомиться с бабкой. Она погибла по нелепой случайности, став жертвой цапли за пять недель до моего рождения. Но имей я такое счастье, оно состояло бы в том, чтобы воткнуть ей в ухо вилку. По общему мнению, бабушка была весьма заносчива и вполне заслужила смерть на острие клюва рассерженной серой цапли ardea cinerea. Как часто случается, у матери-дьявола дочь выросла ангелом. Моя матушка была святой, истинной куртизанкой духа, из тех женщин, что блюдут сокровенные места для подлинной любви. На столике около кровати я держу несколько фотографий: на одной из них мама сидит на позолоченном стуле, а за ее спиной стоит отец, заложив правую руку за жилетку, и, несмотря на свою весьма импозантную фигуру, выглядит с нею рядом лишь темной тенью. Фотография сделана в 1932 году, губы мамы решительно сжаты, а в глазах сквозит ум, заставлявший заикаться половину ее обожателей. Другая половина бесславно сдалась, все, кроме отца, оказавшегося крепкой породы. Он дал себе слово жениться на самой красивой женщине в мире и сдержал его. Два с половиной года он осаждал эту казавшуюся всем неприступной крепость, но в результате долгих ухаживаний, включавших прогулки пешком и катание в открытой машине, сумел завоевать ее».

Раньше я хотел поступить в университет и научиться писать в таком же духе и выступать на радио, даже готовиться начал. Идея эта пришла после того, как я начитался журналов «Нэшнл Джиографик», пособий по ремонту машин, географических атласов, определителей птиц, кулинарных книжек Грейс и романов из передвижной библиотеки. А когда я прочитал мемуары лорда Бафф-Орпингтона, так вообще вдохновился. Хотелось стать чем-то большим, чем я был, попутешествовать, посмотреть мир, найти свое место в нем, в конце концов. Никогда бы не подумал, что мое место в мире — трейлер на старой молочной ферме.

Думаю, мама расстроилась, когда я сказал ей, что буду жить у старика Эванса. Она сказала, что не понимает, как это трейлер может быть удобнее для жизни, чем собственная комната. И еще она сказала:

— Сегодня утром в воздухе пахло гарью, но никто из соседей ничего не жег. — Она потерла глаза. — Будь осторожен.

— А чего остерегаться?

— Не могу сказать. Но ты сам знаешь, что значит, когда пахнет гарью.

— Конечно, — сказал я. В ее мире это означало неприятности: физическую опасность или сумасшествие. — Я всегда осторожен.

— Правда?

— Да, мама.

— Я поверю тебе, когда увижу это своими глазами, — сказала она, поцеловала меня, взъерошила волосы, а потом вернулась к плите.

Я пошел во двор, сел на ограду и стал смотреть, как работает отец. Он сказал, что жара спадет еще не скоро, если судить по тому, как ведут себя птицы: как будто чуют голодную осень и длинную зиму. Сегодня вечером они действительно пели тише обычного и не метались во все стороны как сумасшедшие. Отец спросил, останусь ли я пить чай, но я сказал, что мне пора возвращаться на ферму.

Когда-то мне приснился такой сон: как будто наш мир — голова, укрепленная на высоком шесте, и другие планеты тоже головы на шестах, а солнце — огненная голова. Его вспышки и газовые облака — волосы, а пятна — глаза и гневный рот. Солнце говорило со мной на языке, которого я не знал, а утром я проснулся в поту и в жару, и в глазах у меня жгло. Думаю, сведущий человек объяснил бы мне, что означает этот сон, а скорее всего, посоветовал бы меньше читать «Нэшнл Джиографик». Конечно, в «Нэшнл Джиографик» ничего не было написано про то, что Солнечная система представляет собой насаженные на жерди головы, но мне почему-то кажется, что в мире есть племя, которое в это верит. А может быть, и нет. В мире столько разных племен, и верят они в самые чудные вещи. Ну так вот, в тот момент в лесу мне показалось, что шест замедлил свое вращение, голова открыла рот, чтобы что-то произнести, и тишина свернулась в сгусток и упала на землю. Я даже запах ее почувствовал: там, где она просачивалась под землю, земля становилась красной, а тишина ползла дальше, пробираясь сквозь корни деревьев, кустов и травы. Я вспомнил, как когда-то решил посеять зерна кресс-салата: завернул их в мокрую фланелевую тряпицу и положил на подоконник. А когда пришел домой из школы, сразу побежал посмотреть, взошли ли они. Мама сказала мне тогда, смеясь: «Наберись терпения, Малыш. Они взойдут, но не так скоро».

Я прошептал:

— Спайк! Спайк! Что там у тебя?

Он ничего не ответил, но изнутри до меня донесся шорох, как будто жук поскреб лапкой по стеклу.

— Ну ладно, я иду к тебе. — Я отодвинул в сторону пластиковую занавеску и пролез внутрь парника.

Сначала я не понял, что ошеломило меня больше — запах растений или их вид. Постойте. Вид растений описать легко, но как описать запах? Каннабис. Травка. Ганжа. Дурь. Марихуана. Анаша. Двенадцать рядов первосортных кустов конопли, шишки уже набухли, листья налиты смолой. А запах, запах! Бросается в голову и душит, закручивает мозги в спирали. Я сделал неглубокий вдох, задержал дыхание и огляделся. Спайк стоял в проходе на четвереньках и глядел не отрываясь на крышу парника. Его губы медленно двигались, глаза были наполовину закрыты. Кажется, он молился. Молился своему богу. Пальцы его нежно гладили зеленые листья. Вдруг он наклонился вперед и погрузил лицо в глубину листьев. Прямо-таки утонул в них.

— Спайк!

Он пробормотал что-то нечленораздельное.

— Эй, Спайк!

Он открыл глаза:

— Я не сплю? Ты тоже видишь это?

— Да.

— Ты когда-нибудь… видел что-то подобное?

— Нет.

— Я балдею от этого запаха.

— А я от одного вида закосел.

— Полный улет…

— Ни хера себе, сколько дури!

— Обалдеть…

Спайк протянул руку и нежно погладил цветочную головку, потом лизнул палец и тихо присвистнул:

— Матерь Божья, а на вкус-то…

— Классно, да?

— Да не то слово! В это, бля, вообще невозможно поверить! — Он с шумом втянул сквозь зубы воздух. — Вот уж не думал…

Он повернул ко мне голову, и я увидел в его глазах нечто такое, чего раньше не замечал: какую-то безумную, надтреснутую тень, как у человека, плеча которого в коридоре старого дома только что коснулся призрак. Призрак, что живет в доме, засыпанном черепками и осколками разбитых стекол, доме, где по пустым комнатам гуляют сквозняки.

И в тот момент как слова высыпались из его рта, я услышал звук шагов: далекий хруст сухих веток и шелест листьев. Я приложил палец к губам, и Спайк спросил:

— Чего еще?

Я замахал руками, чтобы он замолчал, но он снова спросил:

— Чего ты?

— Кто-то идет, — прошептал я.

Спайк наклонил голову и прислушался:

— Вот черт!

— Шшшшш…

— Не-а…

— Да заткнись ты наконец!

Шаги приближались, листья шуршали, сучки хрустели, и тут я услышал голоса. Я пригнулся и попятился к выходу. Бесшумно отодвинул створку занавески и взглянул на Спайка — он застыл в проходе, глядя на растения широко раскрытыми глазами, как будто находился в трансе, как будто его заворожил их вид, их запах, их листья и цветочные почки. Только когда я подобрал с земли камень и швырнул в него, он пришел в себя и повернулся к выходу. А шаги между тем приблизились, голоса звучали громче.

Спайк вылез с глупой, многозначительной ухмылкой на губах. Ухмылка? Теперь-то я понимаю, что видел тогда: не простую улыбку радости, а нечто гораздо более дикое, необузданное, первобытное. Мне следовало что-нибудь сделать уже тогда, я должен был разглядеть и понять явленные мне знаки, но я лишь торопливо шнуровал веревку, пока Спайк сидел на земле, вертя головой и посмеиваясь. Я приложил палец к губам. Я сердито потряс головой.

Шаги замерли, и низкий тихий голос произнес:

— Вот они. Почти готовы…

Мы отползли в кусты, легли на землю и затаились.

Спайк толкнул меня локтем, раскрыл руку и показал полный кулак липких шишек. Улыбаясь во весь рот, он хотел что-то сказать. Я зажал ему рот рукой, следя за двумя тенями, которые двигались внутри парника. Мужчины стояли рядом друг с другом, и низкий голос произнес:

— Дадим им еще недельку, а? Как думаешь?

Его приятель что-то проворчал.

— Хочешь взять с собой немного дури?

— Нет.

— У меня дома есть готовая. Отборная, лучшая из всего урожая.

— Нет, оставь себе. Я заберу все на следующей неделе.

Мужчины медленно двигались вдоль рядов конопли, то и дело останавливаясь, чтобы осмотреть растения и обменяться впечатлениями. Когда они дошли до конца парника, я услышал низкий рык:

— Мать твою! Что за хрень? — Мужчина наклонился, чтобы рассмотреть зашнурованную веревку.

— Ты чего?

— Это было не так.

— Что было не так?

— Я ее зашнуровал по-другому.

— Да о чем ты, бля, болтаешь?

— О веревке, будь она неладна! — сказал мужчина с низким голосом и наклонился, чтобы расшнуровать ее.

— Давай назад… — прошипел я Спайку и попятился, глубже забираясь в колючую поросль и царапая лицо о ежевичные кусты. Я тянул Спайка за рубашку, пока он не сдвинулся с места и не зарылся с головой в кусты рядом со мной. — Ложись, черт тебя подери… — Я пригнул его голову к земле и сам уткнулся носом в сухой мох. Густая тишина ударила мне в ноздри, я ощутил запах тревоги, услышал, как муравьи стремительно бегут домой под защиту муравейника.

А через секунду полиэтиленовая занавеска раздвинулась, и из щели вылез звероподобный человек, распрямился и встал в двадцати пяти ярдах от моего носа.

Ростом мужик был футов шесть с гаком, волосы густые и черные, как вороново крыло, а каждая ладонь размером с кирпич. Лицо и руки выпачканы землей, ботинки старые, сношенные. Джинсы, клетчатая рубаха, широкий кожаный пояс. Он издавал тяжелое, низкое, яростное сопение. Глазки крошечные, глубоко сидящие — единственное, что было у него маленькое, — две узкие черные прорези, но я был уверен, что они все подмечали. Через пару мгновений наружу вылез и его приятель и полная противоположность. Совершенно лысый, одет в черный костюм, при галстуке и с серебряными часами на запястье. Меня поразили его бледно-голубые немигающие глаза и очень тонкие губы. Если первый казался медведем, то второй — ящерицей, я не удивился бы, если бы он вдруг высунул длинный раздвоенный язык и вылизал себе уши. В лесу он явно чувствовал себя не в своей тарелке. Он не глядел на Медведя, даже по сторонам не смотрел, только прямо перед собой. «Может, он слепой?» — подумал я. Нет, не похоже. Лицо его напоминало луну — такое же круглое, гладкое и ярко-белое, яркое, но злое, как безжизненная белая луна, что светит осенью над холодным болотом, над которым пролетает выпь. Лицо пупса. Белое. Яркое. Яркое и злое, как у злого пупса. Рот непроизвольно дергался. Пупс склонил голову набок и прислушался, и его лицо вдруг бешено перекосилось. Как у маньяка. Как будто он почуял кровь и с трудом сдерживается, чтобы не броситься на жертву и не задушить ее.

— Эй, стой-ка… — Он шагнул в нашу сторону так осторожно, что ни один листик не дрогнул, огляделся и прошептал: — Здесь кто-то был…

Медведь присел на корточки, скосив крошечные глазки, повел головой вправо, потом влево и вдруг взглянул прямо на меня. Я чуть не обделался со страху. Сердце заколотилось прямо в горле, но я не мог решить — бежать мне или продолжать лежать. Спайк застыл под моим локтем.

— Вот проклятые ублюдки… Эти деревенские недоноски!

Я почувствовал, как Спайк затрясся от возмущения.

Пупс покачал головой и медленно произнес:

— Ладно, забей! К концу недели нас уже здесь не будет.

— Да уж, давно пора валить отсюда.

Медведь поднялся на ноги, вытер руки о штаны и пошел назад к парнику. По дороге он еще раз остановился, оглянулся и опять посмотрел в нашу сторону, и мне показалось, что он сейчас заорет: «Вот они, держи их!» — но он лишь покачал головой, вошел в парник вслед за Пупсом и зашнуровал за собой веревку. Я взглянул на Спайка, а он на меня. Я приложил палец к губам, и мы стали ждать. Мы ждали долго, удостоверились, что Медведь с Пупсом ушли, и подождали еще с полчаса. Когда мы поднялись, было уже совсем темно, так что по тропе нам пришлось пробираться на ощупь, но скоро мы вышли к мосту.

— Выпить хочешь? — спросил Спайк.

Я мог только кивнуть. Спайк отпустил сцепление, и фургон медленно покатился под гору. Мой друг завел мотор, только когда мы подъехали к Ашбритлу, но тогда уж вдарил по газам, и мы полетели в сторону Эппли, к нашему «Глобусу».

На следующий день, закончив с дойкой коров, я отправился выпить чаю с мамой, папой и Грейс. Когда я стоял на кухне, прислонившись к раковине, и смотрел, как отец на огороде сражается с капустой, мама вдруг повернулась ко мне и произнесла:

— Послушай меня, Эллиот.

Когда мама называет меня «Эллиот», значит, дело серьезное. Обычно она зовет меня «Малыш». Я отвернулся от окна, и мама заставила меня посмотреть ей в глаза. Она ни слова не сказала, но так пригвоздила своим голубым взглядом, что шансов отвертеться у меня не было. У мамы симпатичное круглое лицо, прошитое тонкими красными жилками, нос — прабабушкина брошка, маленькие уши, длинные седые волосы собраны в пучок.

— Что, мама?

— Я все время чувствую запах дыма. Он очень сильный и становится сильнее и сильнее.

— Ох, ну мама…

— Не «мамкай» мне! Ты знаешь, что это значит. — Она постучала себя по голове, и глаза ее полыхнули, как свечи на сквозняке. — Что бы ты там ни затевал, немедленно прекрати это!

— Ничего я не затеваю!

— Ладно, может быть, сам ты и не затеваешь, но кто-то тебя впутывает во что-то опасное.

— Да никто…

— Это Спайк, да?

— Спайк?

— Да, именно Спайк. Что теперь он задумал?

— Ничего.

— Ты прекрасно знаешь, что мне ты врать не сможешь, Малыш. У меня от этого ладони звенят.

— Что, и сейчас звенят?

— Да. На, послушай.

Она протянула руки ладонями вверх. Я дотронулся до них и почувствовал легкое дрожание, вибрацию, как будто под кожей у нее звенел хор муравьев.

— Мам, ну ты же его знаешь. Он валяет дурака, как обычно.

— Нет, Малыш, все гораздо хуже. Он сам не понимает, во что может вляпаться. Поверь мне.

— Я скажу ему. — Я двинулся к двери, но тут вниз сошла Грейс:

— Чай готов?

— Через полчаса. — Мама торопливо повернулась к плите и занялась картошкой.

Мы с Грейс сошли с крыльца, обошли дом и вышли на улицу. Мы не собирались гулять вместе, но в результате рука об руку побрели по лугу в сторону церкви. Грейс на два года моложе меня, но с самого раннего детства именно она верховодила во всех наших играх: придумывала новые шалости и подначивала меня на всякие безумства. Она сообщала мне, что сегодня мы будем лазать по деревьям, сегодня — мастерим тарзанку, чтобы прыгать с нее в реку, а сегодня — идем в старый дом, где профессор-маньяк когда-то прятал свою несчастную жертву. Сестра всегда первая забиралась на дерево, первая хваталась за конец веревки или оборачивалась ко мне со словами: «Ну чего ты боишься? Здесь же никого нет…» — и смеялась, когда я робко возражал: «Но, Грейс…»

Теперь она заглянула мне в лицо и спросила:

— Мама с тобой говорила?

— Да.

— И что она тебе сказала?

Я пожал плечами:

— Сама знаешь. Как обычно.

— Что «как обычно»? — Грейс невозможно обвести вокруг пальца. Глупо было пытаться отделаться от нее этим «как обычно». — А ну-ка говори!

— Ну, она сказала, что чувствует запах гари и что у нее звенят ладони.

— Ты ей веришь?

— Не знаю…

Мы с Грейс никогда не обсуждали маму и ее особые знаки. Как-то не доводилось. Когда разговор заходил об этом, мы переводили его на другие темы, но тогда в первый раз Грейс сказала:

— Что же, стоит прислушаться к тому, что она говорит. Не такой уж это и бред.

— Что не такой уж и бред?

— Ее дар.

— Дар?

— Да, Эллиот, я сказала «дар». Тот, что она унаследовала от своей матери. Который, по ее мнению, унаследовал ты.

Я засмеялся:

— А ты — нет?

Грейс отрицательно помотала головой:

— Ты ж меня знаешь. Мисс Практичность. — Мы остановились перед огромным тисом, и я, как обычно, загляделся на его извилистые ветви. — Помнишь, когда мы были детьми, ты отказывался лазать на него? Ты говорил, что это особое дерево, хотя мама тебе про него не рассказывала. У меня никогда не было таких мыслей. Я лезла вверх, и все тут.

— Ты говоришь сейчас, как отец.

— А я и есть папина дочка. А ты — мамин сынок.

— Иногда мне хочется быть как ты.

— Почему?

— Понимаешь, с тобой все как-то…

— Что?

— Все как-то проще, что ли. Черное и белое… — сказал я, и, может быть, впервые в жизни Грейс сама взяла меня за руку и повела назад, мимо тиса, мимо каменного крыльца нашей церкви, мимо ворот и домов хиппи.

Я посматривал на нее сбоку: бледное лицо, которое никогда не загорало, россыпь веснушек на носу, короткий носик и стянутые в узел на затылке волосы. Такие лица можно встретить на фотографиях викторианской эпохи, знаете, где группа школьниц в смешных платьях сидит на крыльце школы. Такие лица переходят из эпохи в эпоху не меняясь. Они стары как мир и так же надежны, и современная чепуха отскакивает от них, не задевая и не оставляя следов. Грейс всегда говорила, что думала, а думала она много и тщательно и строила свой жизненный путь по намеченному плану. Однажды, сказала она мне, она откроет в Ашбритле ресторан, «никаких новомодных штучек, но вот увидишь, люди будут приезжать из других городов, только чтобы попробовать мои блюда». Я в этом ни минуты не сомневался. Такая уж наша Грейс — когда она что-то говорит, ей веришь, люди уже сейчас идут к ней за советом. И пока мы шли по траве домой, Грейс сказала мне:

— Слушай маму. И слушай себя. Слушай сердцем, — она постучала себя по груди, — и когда поймешь, для чего ты рожден, это тебе пригодится.

Я даже остановился от удивления и уставился на нее, а она искоса посмотрела на меня, как будто ждала, что сейчас я стану ей возражать. В детстве-то мы хоть и не дрались, но ругались довольно часто, а теперь я не думаю, что когда-нибудь мне захочется снова ругаться с Грейс. В тот жаркий день все было просто, слишком просто, мне даже захотелось вытатуировать слово «просто» у себя на сердце.

— Ладно, — пробормотал я, и хотя не очень понял, к чему Грейс клонит, но догадывался, а догадка все-таки лучше, чем эдакий рой ошалелых ос или погоня за собакой в кромешном мраке.

После нашего похода в лес я не видел Спайка несколько дней. Честно говоря, я не жаждал его видеть, особенно после маминых слов. Так что я целыми днями вкалывал на ферме, а по вечерам сидел у себя в трейлере и слушал музыку или читал книгу про жизнь птиц. Если вы меня спросите, как мне нравится больше всего проводить свободное время, я скажу не раздумывая: «Наблюдать за птицами!» Не то чтобы я всерьез верил, что птичьи крики могут накликать богатство или беду, или изводил блокноты, записывая в них латинские названия птиц и места, где заметил их в последний раз. И у меня никогда не возникало желания помчаться в другой конец страны, чтобы посмотреть на пичугу, случайно залетевшую туда из Америки. А вот наблюдать за парящим в небе канюком я просто обожаю и каждую весну жду прилета кукушки, а когда пашу поле на тракторе, то всегда разговариваю с важными грачами, собирающими червей в черной рыхлой земле.

Иногда мистер Эванс заходил ко мне в трейлер с двумя бутылками пива, и мы садились на ступеньки и неторопливо выпивали их, а он тем временем рассказывал мне истории о старых временах. Ферма-то принадлежала его семье уже два поколения. Его дед когда-то взял землю в аренду у Бафф-Орпингтонов, а отец выкупил ее, когда семья аристократов разорилась и начала избавляться от своих земельных угодий. Мистер Эванс помнил день, когда они стали землевладельцами.

— Отец сколотил козлы и поставил на них стол на улице, вон там, — он махнул скрюченным пальцем в центр двора. — Мы зарезали свинью, купили бочку сидра, мама испекла свежий хлеб, а соседи собрались со всей округи! Люди пришли издалека, чтобы поздравить нас. Мой отец никогда много не говорил, но в тот день его было просто не унять. Он такие планы строил! У меня тоже было полно планов, да только война распорядилась иначе…

Мистер Эванс не любил, когда его спрашивали о чем-то личном. Я это сразу понял. Поэтому я ждал, когда ему самому придет охота вспомнить былое, но уж если не придет — тогда все, ничего не поделаешь! Так что вопросов я не задавал, а когда он стал рассказывать, как после войны обменял своих лошадей на трактор, я просто покивал и пробормотал, что типа иногда мне самому хочется вернуться в те времена, когда жизнь была проще и неспешней.

— Но гораздо тяжелее, — заметил мистер Эванс.

С полчаса мы с ним поболтали, а потом он сказал, что пойдет смотреть новости. Я отсалютовал ему бутылкой пива и сказал:

— Спасибо за компанию.

— Пожалуйста, — сказал он. — Я только хотел сказать… — Тут он замолчал.

— Что?

Он покачал головой:

— Да ладно, ничего.

Он встал, опершись рукой о ступени, и пошаркал через двор к себе в дом. Поднял руку на прощание и исчез за дверью. А я остался сидеть на ступенях.

Я наблюдал за пустельгой, кружащей над нашим двором, когда появился Спайк. Птица явно нацелилась на мышь или полевку, потому что зависла в воздухе почти не двигаясь, регулируя высоту парения лишь легким подергиванием хвоста и крыльев, опустив вниз клюв, — неподвижно застывшая пуля, смертельно опасное чудо природы. Я уже говорил, по-моему, что Спайк — парень жилистый и крепкий, но в тот вечер, когда он прыжками мчался ко мне через двор, он вообще показался мне слепленным из одних перевитых жил — тугих, напряженных, натруженных за день. Правда, на лице его сохранялось давешнее глупо-счастливое выражение, оно даже стало еще глупее, чем раньше. Он шлепнулся рядом на ступеньки, хлопнул меня по плечу и возбужденно спросил:

— Ну и как насчет…

— Насчет чего?

Спайк мигом поднялся, залез ко мне в холодильник и достал бутылку пива.

— Ну и денек сегодня выдался!

— Да?

— О да! — Он свернул папиросу. — Черт-те что за денек!

— А что такое?

Спайк закурил и выдохнул дым в небо.

— Хочу тебе кое-что показать.

— Да?

— Точно.

— А я должен кое-что сказать тебе, Спайк.

— Валяй.

— Мама просила тебя предупредить, чтобы ты не делал того, что задумал.

— Чего-чего?

— Ты слышал. Она последние дни все время чувствует запах гари…

— Ага, и видит летающих кошек! — Спайк расхохотался и стукнул себя рукой по коленке.

— Поверь мне, Спайк, это неспроста.

— О да, конечно верю! Но знаешь, что говорят о твоей мамаше в нашем пабе?

— Догадываюсь.

— Так вот, приятель, это тебе давно пора вырасти из всей этой дурацкой магии. Пора глотнуть настоящей жизни, парень! — Он постучал бутылкой по ступеньке и отпил пива. — Вот чего тебе не хватает, парень. Настоящей жизни!

— И что это значит?

— Я тебе покажу. Пошли.

— Куда?

— Ко мне.

— А зачем?

— А это секрет.

Знаю я эти секреты Спайка, но в тот вечер я не смог быстро придумать отмазку, поэтому спустя пять минут я уже догонял на своей «хонде» его фургон по улочкам Гринхэма.

Спайк жил в маленьком, продуваемом сквозняками бунгало: гостиная, спальня, кухня, туалет, а сбоку был пристроен гараж. Осенью дом дрожал от ветра, летом нагревался до температуры кипения, а в дождь отсыревал так, что со стен капала вода. В сентябре, к примеру, на кухне у него воняло плесенью так, что меня тянуло блевать. Прибавьте к этому завывания ветра и тоскливый стук дождя по крыше, и вы поймете, что это было за местечко. Поэтому я обрадовался, когда Спайк сказал: «Пошли в гараж, покажу тебе кое-чего», — по крайней мере, не надо будет пить с ним чай. У него не заварка, а веник, скажу вам по секрету, а чашки он никогда не моет.

— Оʼкей. — Я последовал за ним, как человек в той песенке, что звучит у меня в голове, когда я выпью или когда решу, что умею играть на гитаре. Пару раз я действительно думал, что сумею ее сыграть, но больше не пробовал. Вообще-то я даже не представляю, с какой стороны подойти к гитаре. Я вспомнил гармошку, которую мне в детстве подарили на Рождество, и как я своей игрой снес крышу нашей бедной Золушке. Задумавшись, я с размаха наткнулся на Спайка — он остановился перед дверью гаража и теперь стучал пальцем себе по носу.

— Ты чего? — спросил я.

— А вот чего! — Он распахнул дверь, и я вошел внутрь. Я вошел, бросил один взгляд по сторонам, и кровь застыла у меня в жилах.

— Ни хрена себе, Спайк! Ты что, рехнулся?

— Я тебя предупреждал, дружок, верно?

— Ох, ни хрена ж себе…

Спайк довольно засмеялся.

— Что… о чем ты меня предупреждал?

— Что однажды мне тоже попрет.

— Ты, придурок гребаный, что ты наделал?

Пучки сохнущих растений свисали со стропил.

— Спайк!

Сотни пучков.

— Неужели ты…

Черт знает, сколько их там было. Точно несколько сотен, а может, и вся тысяча.

— Что я?

Нет, не тысяча, больше. Две? Три? Я не знал. Не хотел знать. Я хотел закрыть глаза, а потом открыть их и увидеть пустой гараж. Я сказал:

— Спайк, не могу поверить, что ты сделал то, о чем я думаю.

— А о чем ты думаешь, умник?

— Неужели ты спер весь урожай тех жутких типов?

Спайк смотрел на меня, и его тупая башка кивала и кивала, как будто у нее была своя жизнь, как будто ей было плевать, торчит ли она на хозяйской шее или гуляет по горам Непала. Землетрясения, наводнения, да пусть хоть яки откроют рты и вознесут хвалу собственному богу — голова Спайка все так же кивала бы, не останавливаясь.

— Ага, — сказал этот недоумок, — весь до последнего листика.

— Боже мой, мама… — я подождал, пока звук этого слова не растаял в воздухе, — как мама была права! Она во всем была права, парень, и теперь ты влип! Причем по-крупному…

Глупость человеческая — это слезы, слезы тех, кто остается с разбитым сердцем или башкой на чужой карусели, когда умные уже успели соскочить. Проблема дурака в том, что он разговаривает на языке, которого и сам не понимает. Я стоял в дверях гаража и смотрел на дурь, но язык отказывался шевелиться. Целую вечность я ничего не мог вымолвить. Да и что я мог сказать, а? И зачем? Слова рождаются у нас в голове, отламываются по кусочку, падают на землю. И что от них остается? Осколки. Обломки, которые поглощает земля, а много веков спустя вновь выкапывают на свет археологи, отчищают, отмывают, изучают, классифицируют и ставят под стекло. А потом на них пялятся скучающие подростки. Или мечтатели. Мне столько надо было высказать Спайку, но слова столпились у меня в голове и толкались локтями, желая пролезть вперед, а я их не пускал. Как будто знал, что произойдет потом, как будто мог подсмотреть будущее, увидеть веревки и острую, холодную сталь, почувствовать ужас и боль, услышать вопли, разорвавшие тишину леса. Но все, что я мог в тот момент, — тупо пялиться на пучки конопли, вдыхать их запах и думать о расплате.

Да, расплата. Я думал о расплате. Я чувствовал, что она не за горами, уже рядом, скручивает и морщит горячий воздух, шепчет, что от нее не уйдешь. Расплата настолько не сомневалась, что ей уготовлено теплое местечко в этой истории и в жизни Спайка, что, хотя она и сгорала от нетерпения, все же решила подождать. А чего ей торопиться? У нее в распоряжении вечность, он могла ждать сколько хотела, хоть до тех пор, пока звезды не начали бы падать на землю.

— Господи, Спайк, ну ты и влип… — прошептал я.

Он даже не смотрел на меня.

— Все оказалось гениально просто, чувак, верно?

— Какое на хер гениально? Гений долбаный…

— Эй, я понимаю…

— Да ты понимаешь, чего наделал, недоумок?! — заорал я, но он только засмеялся:

— Наконец-то и ко мне пришел белый пароход.

— Ага, линкор для проклятых идиотов!

Он продолжал смеяться:

— Иди в жопу, Эл, со своими проповедями!

— Сам иди!

— Ты что, не понимаешь? Я ждал этого момента всю свою жизнь! Это же стоит не меньше двадцати тысяч, въезжай, дурья башка!

— Двадцать тысяч…

— Как минимум. А может, и больше.

— Неприятностей у тебя точно будет больше, поверь мне.

— Каких еще неприятностей? С чего? Никто об этом не знает, кроме нас с тобой, а ты ведь не станешь болтать, верно?

— Ну ты, бля, даешь! Да после пары пива ты сам начнешь болтать направо и налево о своих миллионах и не успеешь и глазом моргнуть…

— Я не проболтаюсь!

— Ага, а я — римский папа! Я — папа, бля, и у меня балкон размером с твою развалюху.

— Ну да?

— Ага, я там деньги складываю.

Спайк передернул плечами:

— Со следующей недели мне уже никогда больше не понадобятся твои деньги, понял, чувак?

В тот момент я едва сдержался, чтобы не врезать ему. Мне так хотелось просто выйти из гаража, сесть на «хонду» и уехать куда-нибудь подальше, где никто не знает, как меня зовут. На какой-нибудь остров в Шотландии, например. Снять домик на окраине тихой деревушки и подождать, пока кончится вся эта буча, хотя я чувствовал, что ждать, вероятно, придется долго. Что же, я бы смотрел из верхнего окна на незнакомую мне улицу, наблюдал за незнакомыми людьми, ходил по своим делам, никого не трогая и ни с кем не общаясь. Я послал бы маме открытку, что со мной типа все в порядке, я в безопасности, чтобы она не волновалась, устроился бы на работу рыбаком, отрастил бороду. Я бы гулял по пустынному пляжу, вдыхая морской ветер, чувствуя, как мелкий песок сечет мне лицо, и слизывал бы с губ морскую соль. Вечерами я садился бы в дальний угол бара и медленно тянул свое пиво, и постепенно лицо и руки мои загорели и огрубели бы. И я бы встретил женщину с черными глазами и сильными руками, честную женщину, которая не падает в обморок при виде вспоротого рыбьего брюха. Мы с ней развели бы огород, и у нас в теплой клети жил бы пушистый кролик. Или два. Но друзья остаются друзьями, даже если они ведут себя как полные недоумки, так что вариантов нет, кроме как принять все как есть, поднять руки вверх и сказать что-нибудь в том смысле, что я типа с тобой или там полагайся на меня…

— Ну, — сказал я, — и когда ты это сделал?

— Утром. Около пяти утра. Я быстро управился.

Он рассказал, что пару дней провел около парника, караулил медведеобразного типа, который заведовал травой. Очень скоро Спайк выучил его расписание: полив растений в полвосьмого утра, потом в полдень, в полтретьего и в девять вечера, и тогда он решился.

— На все про все у меня ушла пара часов, не больше. Я хотел оставить записку, но решил не искушать судьбу.

— Искушать судьбу! Ну, Спайк, ты даешь!

Спайк прошел внутрь гаража, поглаживая на ходу стебли растений, чуть не целуя их. Казалось, этот чертов идиот влюблен — или нет, скорее он находился в трансе. Его лицо сияло, губы влажно блестели, а когда он снова заговорил, его голос даже пресекался от волнения:

— Каждый раз, когда я думаю о моем урожае, меня на ржач пробивает. К концу недели должен высохнуть, и я загоню его за бешеные бабки.

— Да? И как же ты намерен это сделать?

— Найду как. Я знаю одного пушера в Эксетере, он возьмет весь товар оптом, и тогда… — Спайк взмахнул руками, показывая, видимо, как он взлетает в самолете по направлению к Испании и Таиланду или еще куда-нибудь, где на него точно навалятся гангстеры или власти отрубят ему голову за наркотики.

Теперь я уже не просто мечтал уйти из этого гаража — я хотел бежать отсюда без оглядки куда глаза глядят, чтобы больше в жизни не видеть Спайка. Мечты о честной жизни в Шотландии уже не катили, так что я поднял руки вверх и сказал:

— Спайк, ты спятил. Говорю это как друг. Или ты выбрасываешь на хер это говно, или считай, что меня здесь не было.

— Ты что? О чем ты? Куда ты собрался?

— Отсюда надо валить со скоростью света, понял? Ты понял, Спайк?

— Ну и вали, раз ты такой трус. Убирайся! — Он отвернулся к сохнущей конопле, зашел в самую гущу кустов, так что я видел только его ноги в грязных сапогах.

Надо было что-то сказать, но толку от этого все равно не было. Я вдруг так устал, что даже мозги в голове отказывались ворочаться, так что я повернулся и вышел прочь из гаража, оседлал свой байк и уехал. Сам не знаю, куда я ехал, минут десять у меня в голове было совсем пусто. Наверное, я хотел притвориться, что меня никто не видит. Вечерело, темнота сгущалась, и, когда я доехал до Ашбритла и остановился среди полей, опустив голову на руль, в домах уже зажглись огни. Усталые, но довольные фермеры собирались поужинать, пропустить пивка, принять ванну и отправиться на боковую. Мужчины дремали перед телевизором, хозяйки мыли посуду — честные, простые люди, и проблемы у них были простые и честные: к примеру, что съесть на ужин — помидор или немного бекона? Я мог бы заехать к родителям, поздороваться, сделать вид, что просто проезжал мимо, но вместо этого вдруг решился и поехал в бар, что в Стейпл-Кроссе. Меня в этом баре знают, но я там появляюсь не часто. Для меня это место, где можно нормально отдохнуть, сесть с пивом в углу и подумать. А местечко-то интересное! Однажды стены там вдруг начали разговаривать голосами людей, живших сто лет назад, представляете, так что все решили, что здесь водятся привидения. Даже ученых пригласили! И, короче, ученые взяли образцы краски со стен и выяснили, что в той, старой, краске было полно железа, которое с годами намагнитилось, как магнитофонная лента, и стало записывать все, что люди болтали рядом со стеной. Записало споры фермеров о ценах на овец, вскрики девиц, которых щипали конюхи, болтовню мальчишек-половых о цыганках и сетования местного сквайра по поводу всеобщей лености. Теперь-то стены молчат. А жаль. Но кто-то не из здешних мест перекупил этот бар и перекрасил стены так быстро, что его не успели предупредить, что вместе со старой краской он стирает голоса давно умерших людей. Короче, теперь стены в баре белые, окна чистые, а на стенах развешаны старинные фотографии — стога сена и лошади, тянущие плуг. Я сел в углу, взял себе кружку темного и молча принялся за пиво, стараясь успокоить разболтанные нервы. Было непросто, но к концу второй пинты мир стал казаться веселее.

Я заказывал себе третью пинту, когда в дверях появились две девушки-хиппи из Ашбритла. Бармен их знал, назвал по имени и стал наливать им сидра. Они взглянули на меня, кивнули, улыбнулись и отвернулись к бармену. Одна девушка была рыженькая, с короткими волосами и веснушками, а у другой каштановые кудряшки были завязаны в хвостики. На рыженькой была клетчатая рубашка и джинсы, а на Кудряшке — юбка в полоску и блузка без рукавов. Обе были довольно грязные, руки и лица испачканы землей, как будто работали целый день на огороде. Кое-кто в Ашбритле считает, что хиппи паразитируют на нас, что они никогда не работают, только целыми днями курят траву да бренчат на гитаре. И еще что они никогда не моются. У нас в Ашбритле полно придурков, которые видят только то, что хотят видеть, всю жизнь хнычут да жалуются или жалуются да хнычут. То так, то эдак. А мне нравились наши хиппи. Они так прикольно одевались, ярко так, и музыка у них была классная. И еще мне нравилось, что им вроде бы плевать на то, что о них скажут или подумают другие. Наверное, в то время все было проще: и идеалы яснее, и разница между людьми лучше видна. Не знаю. Не могу точно сказать. С тех пор прошло много лет, и, хотя мертвецам сложно отстаивать свои идеалы из могил, хиппи все так же приходят ко мне во сне, и мы вместе смеемся, вспоминая молодость.

Я вернулся к своему столику, а через минуту девчонки-хиппи подошли ко мне, и рыженькая спросила:

— Здесь занято?

— Свободно. Садитесь, — сказал я.

Они сели.

Несколько минут я тянул свое пиво и слушал болтовню девчонок. Оказывается, у них сбежал козел. Сорвался с привязи, забурился в соседский огород, сожрал шесть кочанов капусты и несколько слив со сливового дерева. Девицы гнались за козлом до самой церкви, все вместе перепрыгнули через каменную стену и помчались в поле. Два часа бегали за ним, но так и не поймали. Тут я не выдержал, и, не извинившись, что встреваю в их разговор, брякнул:

— А моя бабка умела заговаривать овец…

Девчонки взглянули на меня, и Кудряшка спросила:

— Что она делала с овцами?

— Ну, заговаривала их. Накладывала заклятье, если хотите. Полагаю, что большой разницы между овцами и козлом нет. Так бабка могла бы вернуть вам вашего козла…

— Интересно, — сказала Кудряшка, подвигаясь ко мне на лавке. — И как же она это делала? — Глаза у нее были темно-коричневые, как спелые каштаны, выглядывающие из скорлупы, а губы розовые и влажные. Она пахла полем и землей.

— Не знаю. Она ведь никому не рассказывала. Мне кажется, она им пела.

— Что пела? Песни?

— Да. — Я был уже слегка пьян. — А вы умеете петь?

— Это зависит… — сказала она.

— От чего?

— От того, сколько я выпью.

— Или выкуришь, — заметила ее подруга.

Я расхохотался, и девчонки тоже, и мы начали болтать о том, кто как живет, и где, и чем занимается, и как кого зовут.

Кудряшку звали Сэм, а рыженькую — Роз. Они раньше работали в баре в Бристоле. А теперь они мечтали скопить деньжат и купить старую пекарню поблизости от того места, где жили, отремонтировать печи и открыть свой бизнес.

— А я помню времена, когда она еще работала, — сказал я. — У них были такие пончики — пальчики оближешь! Вмиг раскупались.

— Мы тоже будем печь пончики, — сказала Роз и пошла к стойке взять еще сидра.

Когда мы с Сэм остались одни, на мне секунду показалось, что стены опять засмеялись, заговорили на разные голоса и что в воздухе повисли давно произнесенные слова. Не знаю, слышала ли их Сэм, но наши глаза вдруг встретились, и в ее взгляде я прочел что-то такое… необычное… от чего мне стало хорошо. Как будто мы присматривались друг к другу и… в общем… понравились. Я решил, что это пиво кружит мне голову, забивает мозги всякой ерундой. Уже открыл было рот, чтобы ляпнуть какую-нибудь глупость, но в последний момент остановился. И правильно сделал. Слишком это просто: разыграть из себя идиота, а утром проснуться и с ужасом вспомнить, каких глупостей наболтал вчера — от безысходности, а вовсе не потому, что тебе это по-настоящему нужно. Что ж, в тот вечер по-настоящему мне нужно было лишь хорошенько напиться, а что до безысходности, так тогда я это слово только по радио и слышал.

Мы ушли из бара все вместе в половине десятого. Сэм и Роз спросили, не хочу ли я зайти к ним, посмотреть, как они живут, но мне надо было работать с раннего утра.

— Ты что, каждое утро работаешь?

— Нет, у меня по воскресеньям выходной.

— Ну тогда приходи к нам в гости в субботу вечером. Если хочешь, конечно.

— Оʼкей, — сказал я. — Зайду. — И поехал назад к своему трейлеру под чистым, ясным, теплым небом.

Светила полная луна, и дома я сел на кровать, прислушался к бурчанию пива в животе и ночным шорохам мелких зверьков в траве под окнами. Думаю, я просидел так где-то с полчаса, но потом до меня донесся посторонний звук, непохожий на привычные ночные шорохи. Я открыл окно и свесился с подоконника. Звук утих, но потом появился вновь, теперь уже ближе, качаясь, пробираясь сквозь плетни и изгороди, струясь над холмами. Полицейская сирена.

Дверь хозяйского дома распахнулась, и на пороге появился мистер Эванс. Поеживаясь, он постоял во дворе, склонив набок голову, потом побрел в мою сторону. Он встал под окном и негромко заметил:

— Да уж, сирену здесь нечасто услышишь.

— Это точно.

— Вроде едут в сторону Ашбритла.

— Ага.

— Полиция.

— Похоже на то.

— Или «скорая помощь».

— Кто его знает.

Старик покашлял, переступил с ноги на ногу. В спешке он вышел в шлепанцах — успел только накинуть халат поверх рубахи и кальсон. Болотистые глаза его холодно светились, губы блестели. Он недовольно пробормотал, что от звука сирены у коров может молоко свернуться, а потом попросил меня сходить на пастбище, проверить, все ли стадо на месте. Я не сомневался, что с коровами все в порядке, но идея прогуляться по ночному полю в лунном свете пришлась мне по душе, так что я быстро натянул ботинки и отправился. Я сказал мистеру Эвансу:

— Увидимся утром!

И он проворчал на это:

— Возможно, — повернулся и пошел к себе.

Я взял с собой фонарик. Правда, батарейки в нем садились и светил он совсем слабо, от луны и то больше света было. Тогда я погасил фонарик и пошел помедленнее, ступая осторожно, чтобы не подвернуть ногу. На луну наплыло облако, вдали заухала сова, сирена и свет фар растворились в темноте. Мир пах засухой, бедой, железом и пылью, сухая трава хрустела под ногами. Стадо паслось на дальнем поле над долиной реки, и когда я подошел к коровам, они немного завозились во сне. Некоторые из них стояли, другие лежали на земле.

В школе мы со Спайком развлекались опрокидыванием коров. Это жестокое занятие, но в те дни мы были полными идиотами, вообще ничего не соображали. Кстати, я знаю людей, которые утверждают, что корову нельзя опрокинуть, потому что коровы стоя не спят, и что вообще слух у них гораздо тоньше, чем у людей, и подкрасться к ним незаметно нереально, но все это ерунда. При желании каждый может опрокинуть корову. Конечно, лучше это делать вдвоем — корова-то тяжелая. Однажды мы со Спайком надрались как свиньи и пробрались на поле за Гринхэмом, где паслось стадо красных девонов. При этом заметьте, что красные девоны гораздо более чуткие, чем обычные коровы, и к тому же жутко агрессивны — могут боднуть так, что мама не горюй! Но та корова была тормознутая, как дерево или как Спайк, когда он накушается. Мы подскочили к ней и опрокинули ее на землю — она и мыкнуть не успела, — а затем за пару секунд домчались до берега реки. Сейчас-то мне, понятное дело, и в голову не придет коров опрокидывать, а если застану за этим занятием какого-нибудь мальца, так уши надеру ему собственноручно, но в те дни мы сами были безмозглыми мальцами. Зато потом поумнели…

Я медленно шел сквозь стадо, считая коровок. Я уже дошел до сорока двух, когда краем глаза заметил какое-то движение в лесу на краю поля. Сначала луч фонарика осветил дерево, потом вспыхнул еще один. Лучи погасли, затем снова зажглись, на этот раз более уверенно светя в темноту. Я присел на корточки и выглянул из-за коровьего бока. В лесу промелькнули фигуры людей, затем исчезли. Раздался задушенный вскрик, потом звуки борьбы. Короткий, полный боли вопль. Сухой треск, опять вскрик, на этот раз слабее, как будто на кричавшего набросили одеяло. А через пару мгновений фонари погасли, и в мире вновь воцарилась тишина. На луну снова наплыло облако. Коровы забеспокоились, некоторые повернули головы на шум, но особенно шевелиться не стали. Спокойные, разумные животные. Посмотрели, что никого нет, и вернулись к своей жвачке. Но лучи фонарей вспыхнули вновь, на этот раз медленно и методично прочесывая лес. Я мог бы подняться с земли и пойти разобраться с ними — до леса было всего-то ярдов двести, — выяснить, что делают там эти люди, потребовать, чтобы они убрались с нашей земли, чтобы не пугали коров. Но оттуда веяло опасностью, угрозой и чуткой настороженностью. Я увидел две неясные фигуры на опушке леса — часовые, или, если угодно, стражи. Высокие фигуры, черные на черном, под черным небом, пропахшим железистым запахом засухи. И я решил не лезть на рожон, а немного подождать, лег под теплый коровий бок и свернулся клубком, слушая бурчание в коровьем желудке и разглядывая луну. Корова бесстрастно жевала, иногда шевеля ушами, земля была жесткая, трава сухая, как трут. Прошло минут десять, затем пятнадцать, двадцать… Должно быть, двадцать, потому как я вроде задремал, а когда проснулся, луна все так же светила с небес, коровы толпились вокруг меня, а в лесу было тихо.

Я поднялся, прислушался. Подождал. Света фонарей больше не было. Не было слышно и голосов. Часовые ушли. Внезапно где-то вдали блеснули фары взбирающейся на холм машины, сверкнули еще раз и исчезли за поворотом. Я подождал еще пару минут для верности, а потом пошел к тому месту, где видел лучи фонариков.

Я не спешил. Я был настороже и полон решимости. Сердце гулко билось в груди, но ступал я абсолютно бесшумно. Я передвигался как полевка, пытающаяся обмануть бдительную сову. Я не выпрямлялся полностью. Я шел согнувшись, скользя ногами по траве, как индеец из племени сиу в своих мягких мокасинах. Я остановился. Прислушался. Двинулся дальше. Остановился. Двинулся. Прислушался к своему дыханию. Я дошел до кромки леса. Опять остановился.

Между мной и лесом оставалась низко протянутая изгородь из колючей проволоки. Я наступил на нее левой ногой, перенес правую ногу, шагнул вперед, приставил левую ногу. Остановился. Лес кишел ночными звуками, шелестел листьями. Я зажег фонарик, нащупал лучом еле видную тропинку, выключил фонарик и доверился собственному носу.

Лунный свет пробивался сквозь кружево листьев, бросая на землю разорванные белесые пятна, моя тень пританцовывала в лунных бликах. Я останавливался чуть не каждую минуту, прислушиваясь, не хрустнет ли под чьей-то ногой ветка, не раздадутся ли над моим ухом голоса. Нет, тихо. Я на секунду включил фонарик, снова выключил его. Обернулся, чтобы взглянуть на поле, где несколько минут назад сидел с коровами. Пошел дальше. Включил фонарик. Выключил. Остановился. Прислушался. И тут почувствовал тот запах.

Вы знаете, что у страха есть запах? Даже давно ушедший ужас оставляет после себя тот особенный запах, который ни с чем не перепутаешь. Мама бы его точно почувствовала, и я тоже. Он висел в воздухе — мускус и вонь, медь и ржавчина, огонь и вата. Я мог бы дотронуться до него, мог бы отломить от него кусок, положить в карман и держать там. Мог бы пугать им всяких неприятных типов, из тех, кто угрожал мне в баре, из тех, кто показывал мне нож. Этот запах заставил бы их драпануть со всех ног и больше не приближаться.

Я невольно шагнул назад и наступил ногой на сухой сучок. Он треснул. Лист, оторвавшись от ветки, мазнул мне по лицу. В лунном свете я уловил в деревьях какую-то странность, неправильность, ошибку природы. Я стоял неподвижно, забыв, зачем пришел. Мгновение застыло посреди настоящего, размазалось по нему, как неподвижная капля черной воды, ничего не отражающая, всепоглощающая, жадная, тянущаяся поглотить и будущее. И все вокруг меня застыло. Все, кроме… Все застыло, кроме черного пятна, что тихо покачивалось высоко в кроне дерева, примерно в двадцати футах от моего носа.

Я зажег фонарь и посветил им вперед и вверх, и движение луча пересеклось с другим движением. Мягким, ленивым, неторопливым покачиванием, как маятник в дедушкиных часах. В дорогих старинных часах, сделанных настоящим мастером с умными пальцами, в часах, отмеряющих время с точностью хирурга, мелодичным звоном отбивающих каждые полчаса. Но то, что я видел перед собой, не обладало точностью дорогих часов, и я не хотел это видеть, на секунду я отказался смотреть и задвинул изображение глубоко в мозг на самый край утеса и оставил там, но дальше не пошел. Я не мог столкнуть его с утеса вниз, я и сам не мог сдвинуться с места. И через секунду картинка вернулась назад, обдав меня своим зловонным, горячим дыханием: на фоне мирного леса, птичьего щебета и кружевных листьев качающаяся пара сапог, ноги в обделанных, мокрых брюках, клетчатая рубашка, безжизненные руки и искривленное судорогой лицо над толстым узлом веревки. Повешенный человек, только что повешенный, — тот самый тип, которого мы со Спайком видели у парника, медведеобразный громила с ладонями размером с кирпич и с маленькими буравчиками глаз. И вот он мертв, раскачивается на дереве, как игрушка на рождественской елке. Очень плохой елке, наряженной для очень плохого Рождества. Какие огромные сапоги! Я смотрел на него открыв рот, а размороженное время вдруг ударило мне в грудь, дыхание прервалось, я оперся о ствол ближайшего дерева и согнулся в приступе неудержимой рвоты, но ничего не вышло наружу, ни капли. Ничего.

Невозможно подготовиться к тому, что найдешь в лесу повешенного… Ничто не поможет, сколько бы ни воображал себе, как он болтается на дереве, сколько бы ни думал, чего бы ни наслушался и какими бы вопросами ни задавался.

Я смотрел на труп минут пять, не меньше. Он продолжал качаться, веревка поскрипывала, ветка прогибалась под его тяжестью. Все вокруг источало страшное напряжение, как будто это зрелище сдавило весь мир и тот в любую минуту мог лопнуть, как воздушный шарик. Если бы у меня была с собой булавка, я мог бы запросто проткнуть воздух, и тогда мир взорвался бы — и ничего бы не осталось. Даже булавки. Я закрыл руками уши, но это давление не уменьшилось. Я взглянул себе под ноги. Коленки у меня тряслись. Я снова взглянул на повешенного. Потом склонил голову набок, высунул язык и закатил глаза, копируя гримасу мертвеца.

Казалось, что он плывет, но он не летел. Казалось, что на дереве висит чучело, но это чучело еще час назад было человеком. В углу рта у него застыла кровь, и под носом тоже было измазано кровью. При жизни он был страшным как черт чуваком с ладонями как кирпичи и низким рокочущим голосом, а сейчас выглядел каким-то жалким, даже потерянным. Потерявшимся в непривычном месте, с непривычной пустотой под ногами.

Луч моего фонаря выхватил его руки. Странно, они были небольшие, слишком изящные для такого громилы, с грязью под ногтями. На секунду мне захотелось дотронуться до них, вымыть их, вытереть и завернуть в чистое полотенце. Никто не заслуживает того, чтобы умереть таким кошмарным образом, да еще вдали от семьи, от друзей. Никто не заслуживает того, чтобы умереть безымянным.

Я стал думать, как его звали и где остались его родители… Может быть, у него есть жена? Ребенок? Друзья? Будут ли его искать, оплачет ли кто-нибудь его смерть? Вспомнит ли его кто-нибудь теплым, любящим словом? Может быть, и в его жизни были золотые деньки, когда ночью раздавался тихий, счастливый смех, а утро приносило любовь? Возможно, через пару дней кто-то откроет газету, прочитает короткую заметку о мертвом теле, что болталось на клене среди резных листьев и лунного света, пока ночные птицы кричали вослед его смертельному ужасу, и скажет: «Матерь Божья, да мы же с ним вместе ходили в школу!» или «Э, да я ж только на прошлой неделе угощал его пивом…»

Я хотел пошевелиться, но мои ноги приросли к земле. Вросли и пустили глубокие корни. Кровь прилила к коже, запах ужаса оплетал со всех сторон тугим коконом. Как будто он любил меня, или желал меня, или и то и другое вместе, и если я не уступлю, то получу ножом в живот. Я не хотел умирать от удара ножом в живот. Я домой хотел! Сзади ухнула сова, и я застыл в холодном поту. Я слишком долго светил фонариком. Я щелкнул выключателем и вздрогнул от резкого звука. Ура, я могу двигаться! Я пошевелил затекшими пальцами и услышал их треск. Потом отступил на шаг, повернулся и пошел назад. И вдруг я понял, что уже не иду, а бегу, сломя голову несусь по лесу, через кусты, через колючую проволоку, падаю, поднимаюсь, и вот я уже мчусь к своему стаду через поле. Коровы увидели, как я бегу к ним, и некоторые из них быстро поднялись с земли и опустили головы, грозя мне рогами. Я обежал стадо, взлетел на холм и только там обернулся и посмотрел на лес.

Лес не изменился. Он все еще казался мирным, тихим местом, где птицы спят в своих гнездах, а мышки снуют под покровом травы — теплым, сухим и безопасным. Но сова следила за мной, не смыкая желтых глаз. Канюк выжидал. Лисы рыскали по лесу, то замирая на месте, то двигаясь вперед, принюхиваясь, прислушиваясь. Да, скоро кровь впитается в землю и лес забудет о том, что произошло там сегодня ночью. Но пока свежая кровь блестела в лунном свете, веревка натягивалась, и мир с натугой вращался и раскачивался. Я выскочил из ведущих в поле ворот, прямиком помчался к парадной двери хозяйского дома и заколотил в нее кулаками. Тишина. Никто мне не ответил. Я заорал:

— Мистер Эванс! — и снова заколотил в дверь кулаками, в этот раз еще громче.

Наверху вспыхнул свет и открылось окно. В нем появилась голова мистера Эванса, который взглянул вниз и гаркнул:

— Кто еще там хулиганит?!

— Это я! — сказал я. — Эллиот! Мне надо срочно позвонить от вас!

— Позвонить? Что ты болтаешь?

— Я нашел труп. Труп! В лесу.

— Чего?

— Он висит на дереве…

— Ты что, совсем напился?

— Нет!

— Тогда в чем дело?

— Я же сказал!

Он начал закрывать окно.

— Нет, постойте! Мне кажется, там в лесу кого-то убили!

Мистер Эванс остановился и посмотрел на меня сверху вниз. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, и его железные зубы блеснули в лунном свете.

— Пожалуйста, мистер Эванс. Впустите меня!

Наверное, что-то моем голосе убедило его, а может быть, он просто хотел стукнуть меня за то, что я поднял его с постели, но, так или иначе, через пару минут лестница заскрипела под тяжестью его шагов и он отодвинул засов. Я влетел в прихожую и, не говоря больше ни слова, схватил со стола телефон, набрал 999 и закричал в трубку: «Полиция!»

Они приехали через полчаса, два толстяка в сине-белой машине, и первое, что они сказали, было:

— Да что у вас тут сегодня происходит?

— Не знаю, — сказал я.

— Сначала эта стычка на дороге… — Полицейский махнул рукой в направлении холма, откуда раздавались сирены. — А теперь это… — Он вытащил блокнот. — Ну-с, так, значит, заявитель утверждает, что обнаружил в лесу тело человека, повешенного на дереве. Это вы звонили? — спросил он мистера Эванса.

— Нет, не я. Он, — хозяин ткнул в меня пальцем.

— Ну-ка, сынок, — полицейские подошли ко мне поближе, — пил сегодня, признавайся? Что пил? — Один из них принюхался. — Небось перебрал выдержанного яблочного сока?

— Так я и думал, — сказал мистер Эванс.

— Ну что, признавайся, пил?

— Да ни хера я не пил! — заорал я. — Не пил я, понятно? Не пил! Пошли, я покажу вам, что я видел.

— Не стоит… — нахмурившись, сказал тот, что был толще, — употреблять такие слова. Совершенно необязательно. — Он полез в карман. — Кстати, мы можем тебя арестовать за оскорбление власти…

— Давайте арестовывайте, но сначала пойдемте со мной, я покажу вам! — Я кубарем скатился с лестницы и замахал на них руками. — Быстрее!

Обернувшись, я увидел, что за моей спиной мистер Эванс крутит пальцем у виска, а другой рукой как бы подносит ко рту кружку. Полицейские понимающе кивали. На мгновение мне показалось, что они вообще не пойдут со мной, но затем они все-таки двинулись со двора и последовали за мной в сторону поля.

Я шел впереди, все время пытаясь не слишком сильно убегать вперед. Я-то привык бегать по полям, а эти два бедняги сразу запыхались, сопели, тяжело дышали, а потом один из них прикрикнул:

— Да не несись ты так!

И я остановился, чтобы им легче было меня догнать. Через пятнадцать минут мы уже стояли под тихо качающимся телом, они осветили его фонариками, и один пробормотал:

— Вот черт!

А другого в это время выворачивало в кусты.

— Когда ты обнаружил тело?

— Около часа назад. Может быть, меньше.

— Ты что-нибудь здесь трогал? Передвигал?

— Нет.

— Ты уверен?

— Конечно уверен!

Полицейский попытался настроить рацию. Сигнала не было.

— Ладно. Стен, приведи себя в порядок и отправляйся к машине.

Стен опять склонился над землей.

— А ты, — повернулся ко мне толстяк, — не уходи далеко. Ты нам еще понадобишься.

Остаток ночи прошел в суете. Приехало подкрепление, место вокруг тела оцепили. На рассвете приползла «скорая», набитая полицейскими с фотоаппаратами, чемоданчиками и ящиками. Все они расположились у опушки леса. Я отправился к себе в трейлер и часок вздремнул, а потом пришло время доить коров. Я работал как в тумане: ноги ватные, глаза закрываются на ходу, а в носу стоит запах ужаса. Когда я не думал про болтающее тело, я думал о Спайке. Я представлял себе, как он сидит в своем дурацком гараже под дурацкими пучками сушеной травы с дурацкой улыбкой на дурацкой физиономии. И как он тянет свои долбаные ручонки к растениям и гладит их по долбаным идиотским листикам. Ну зачем, Спайк? Ну почему ты не слушаешь, что тебе говорят? Зачем ты слушаешь только свою жадность, хотя жадность тебя вот-вот заведет в беду, так что даже сам не заметишь? Может быть, в этом-то все и дело. Если ты представляешь себе эту беду, то ты от нее защищен. Или что-то вроде того. Не знаю. Не все ли равно? Но мне было не все равно, хотя это уже мои проблемы.

Я повел коров на пастбище — хотя что это за пастбище такое: вся трава выжжена солнцем, над полем пыль столбом стоит, роса не в силах оживить мертвую зелень, только птицы разевают рты на изгороди, — и тут ко мне устремились два полисмена, и один из них спросил:

— Эллиот?

— Да.

— Эллиот Джексон?

— Ну? Я это.

— Это ты нашел тело?

— Ну я.

— Я детектив Поллок, а это следователь Браун. Мы хотели бы задать тебе несколько вопросов.

— Оʼкей.

— Нам придется отвезти тебя в участок.

— Это зачем?

— Ну, ты наш основной свидетель, нам надо записать все твои показания.

— Ну хорошо, дайте мне пару минут, я хоть умоюсь.

— Давай, только по-быстрому.

Я пошел в трейлер, разделся до пояса и как смог ополоснулся. Вода сбегала по телу, и я думал о том, что было бы клево вот так же смыть с себя воспоминания: запах крови и ужаса, скрип веревки, прыгающие лучи фонарей. Через десять минут я уже сидел в полицейской машине по дороге в Тонтон и не узнавал мир вокруг меня. Цвет полей, волосы полицейских, деревья, небо, дорога, даже салон машины — все как-то неприятно плыло и пульсировало перед моими глазами. Я раньше никогда не ездил в полицейской машине, и сейчас у меня почему-то возникло ощущение, что меня проглотила собака и я трясусь в собачьем пузе. Рация трещала, скучающий голос произносил слова, которых я не понимал. Я сказал:

— Я очень устал…

— Немудрено, сынок.

— Тебе удалось хоть немного поспать?

— Только час.

— Можешь покемарить здесь, пока мы едем.

— Спасибо, — сказал я, закрыл глаза и через секунду провалился в сон.

Во сне я видел говорящих коров и деревья с ногами, которые бродили от одной долины к другой. Облака ложились мне на лицо и заползали в рот, они пахли коровьими лепешками и молоком. Молоко лилось рекой, сливки бурлили, картошка дождем падала с небес… Я проснулся, вскочил и увидел, что мы заехали на парковку за полицейским участком.

Мне дали чашку чая и посадили в совсем голой комнате за стол. Два полисмена долго шуршали бумагами, а потом включили диктофон, назвали свои имена и мое, продиктовали дату, и Поллок попросил меня рассказать все с самого начала.

— И что же ты делал в поле в половине двенадцатого ночи?

— Мистер Эванс попросил меня проверить, все ли в порядке со стадом. С коровами.

— Мистер Эванс, твой хозяин?

— Ну да.

— А почему он попросил тебя?

— Ну, мы всегда так делаем. Проверяем, все ли коровы на месте.

— Итак, ты пошел проверить коров. И что ты сделал потом?

— Я увидел в лесу свет. Свет фонарей.

— Почему ты решил, что это фонари?

— Потому что они светили лучами, — сказал я. — Это же и так ясно. — Я рассказал им про голоса, крики, про тени часовых и про другие, более темные, глубокие тени.

Поллок задавал вопросы медленно, доброжелательным тоном. Он был худой, с рыжими волосами и чисто выбритым лицом. Когда я говорю, что задавал вопросы доброжелательным тоном, я имею в виду, что все остальное в нем меня тревожило. Мне казалось, что в любую секунду он может выключить притворную доброжелательность и включить злобу, пустить в ход свои кулачки, чтобы наставить синяков там, где не видно. Его маленькие зеленые глаза глядели на меня не мигая, и сидел он неподвижно, как монах. Пока шел допрос, второй полицейский, Браун, пялился на меня не отрываясь, а под конец наклонился вперед, задумчиво потер подбородок и сказал:

— Это и есть твоя версия?

— Да, — сказал я удивленно.

— А ты все нам рассказал?

— Конечно, — сказал я, — а что?

— Просто мне кажется, Эллиот, что ты что-то скрываешь. Чувство такое.

— Я рассказал все, что видел.

— И ты не узнал этого повешенного? Никогда раньше его не встречал?

— Нет, не думаю.

— Не думаешь? Полчаса назад ты говорил другое. — Браун снова наклонился вперед. Он играл не так хорошо, как Поллок, слишком прямолинейно и предсказуемо. Он вообще меньше следил за собой, в отличие от Поллока, и успел порядком раздобреть. Мордатый, губы жирные, а глаза стали, как у всех стариков, слезливые и отрешенные, может быть, потому, что они слишком много повидали в жизни и хотят на покой.

— Ну, знаете… — промямлил я.

— Нет, не знаю. Тебе придется объяснить.

— Может быть, я видел его в баре или еще где-нибудь.

— Может быть, ты видел его в баре или еще где-нибудь?

— Ну да. Типа в магазине.

— Типа в магазине?

— Ага.

— А в каком магазине?

— На почте. В Гринхэме.

— Так где же ты его видел — в баре или в магазине?

Я так устал, что слова сами выпали у меня изо рта. Я не мог их остановить.

— В баре, — сказал я не думая.

— Так, значит, ты видел его раньше?

— Может быть.

Браун наклонился ко мне. Он протер глаза, но лучше они от этого не стали. От него пахло кофе, сигаретами и мокрой шерстью.

— Ах, Эллиот, Эллиот. Может быть, а может быть, и нет. Хватит врать, говори правду, понял?

— Я устал.

— Представь себе, мы тоже.

— Хочешь кофе? — спросил меня Поллок.

Я не очень понимал, что он от меня хочет, но на всякий случай сказал:

— Да, спасибо.

— С сахаром?

— Одну большую ложку.

— Сейчас принесу.

Браун наклонился вперед и сказал:

— Допрос прерван в 11 часов 16 минут, 17 августа 1976 года, — и выключил магнитофон.

Поллок пришел назад с чашкой кофе, поставил передо мной на стол и спросил:

— Курить хочешь?

— Нет, спасибо.

— Не возражаешь, если мы закурим?

Я покачал головой, и в течение следующих десяти минут мы сидели молча в маленькой комнате среди клубов сизого дыма. Мне казалось, что мир стал светлее, подернулся дымкой и выцвел. В ушах у меня загудело, глаза начали слезиться. К тому времени как детективы досмолили свои сигареты и снова включили диктофон, я уже плавал среди вертящегося вокруг меня смутного и полузабытого: ряды кустов в парнике, стеклянные глаза повешенного, его хриплый голос, висящие в гараже пучки конопли, висящее тело среди леса, скрип веревки, коровы, спящие на лугу, мои собственные спящие глаза, запах трейлера и навоза, хиппи в баре, мистер Эванс в своем жилете…

— Эллиот?

— Эллиот!

Вздрогнув, я открыл глаза:

— Простите, я, кажется, отключился.

— Допрос возобновлен в 11 часов 31 минуту, 17 августа 1976 года, — сказал Браун.

— Просто расскажи нам, как все было, без вранья, и мы тебя сразу же отпустим, — добавил Поллок. На секунду улыбка слетела с его лица, и я увидел мелкие зубы. Они были белые и отполированы до блеска, как пастилки мятной жвачки.

— Я не вру, — сказал я.

— Но ты, может быть, видел убитого в баре. В каком баре?

— В «Глобусе». В «Глобусе», в Эппли.

— Он был один?

— Не помню.

— Уж постарайся вспомнить!

— Не могу.

— Постарайся, я сказал! — Улыбка совсем исчезла с лица, и Поллок наклонился ко мне, а Браун тоже наклонился вперед, так что мне совсем расхотелось допивать кофе.

— Мне кажется… кажется, он был с человеком в костюме.

— Человеком в костюме? Что еще за человек?

— Такой лысый чувак…

— Что? Лысый чувак в костюме?

— Да.

— Что же, теперь круг сужается. Ладно, о чем они говорили?

— Да не знаю я! Я не слышал!

— Кто еще был с ними?

— Никто, — сказал я и тоже наклонился вперед, пока головой не коснулся стола.

— Ладно, ладно, не умирай.

— Я устал.

— Конечно устал, никто и не спорит. Ну хорошо, Эллиот, так и быть, мы отпустим тебя домой, поезжай и поспи немного, но нам придется снова тебя вызвать.

Они встали, и Поллок пошел к двери, а Браун сказал что-то в диктофон. Я тоже поднялся, но ноги у меня дрожали и качались, как листья на ветру.

— Спасибо, — пробормотал я.

— Нет, тебе спасибо, — сказал Поллок, и улыбка вернулась на его лицо. Он потрепал меня по плечу. — В следующий раз постарайся все вспомнить более точно, хорошо?

— Хорошо, — сказал я, а Браун открыл дверь и сопроводил меня до стойки дежурного.

— Мы попросим кого-нибудь отвезти тебя домой, — сказал Поллок, — подожди здесь.

Он указал на стул. Я сел, не в силах ни спорить, ни возражать, и стал ждать. Сколько я ждал? Не знаю. Пять минут? Десять? Я заснул, а потом проснулся от того, что кто-то теребил меня за плечо.

— Мистер Джексон?

— А? — Я подскочил на стуле. На меня сверху вниз глядела женщина-полицейский. — Да, это я.

— Пойдемте, я отвезу вас домой.

— О, спасибо, — сказал я и пошел за ней, как теленок за маткой.

— Вот сюда.

Мы пересекли парковку и остановились перед проезжей частью, по которой мимо нас проехала белая полицейская машина. Она затормозила, припарковалась на углу, и из нее вылезли двое. Водитель был в форме, пассажир — в штатском. Водитель снял фуражку и вытер пот со лба. Пассажир шел без шляпы. У водителя были каштановые волосы, а пассажир был лыс, совершенно лыс, как колено, с голубыми глазами и тонкими губами. На полицейской парковке он вроде бы чувствовал себя как дома, но не улыбался. Если бы ему в башке просверлили дырку, из нее бы точно пошел дым — так он был зол. В лице его сквозила ярость, словно внутри у него бушевала буря, во рту и позади его глаз и звенела у него в ушах. На лацкане его пиджака я увидел полицейский значок. Кто-то из полисменов сказал ему: «Доброе утро, сэр!» — а он что-то буркнул в ответ, тряхнул головой и тут увидел меня. На мгновение наши взгляды скрестились. Его бледно-голубые глаза сузились, и в них я увидел демонов, настоящих, с красными глазами, сопящими носами и дергающимися хвостами, как рассерженные кошки раздувающих ноздри, орущих на меня, размахивающих трезубцами. Потом угол его рта поехал вверх в безумной ухмылке, судорожно дернулись руки, но тут темноволосый водитель раскрыл перед ним дверь, и он вошел внутрь полицейского участка.

По дороге на ферму у меня внутри впервые заныло от паники, словно в желудке были струны и кто-то дергал за них, наигрывая дрянную мелодию — бессмысленную, немузыкальную, такую жуткую, что от нее и собаки разбежались бы. Я решил было попросить женщину-сержанта отвезти меня обратно в участок, но сдержался. Она явно гордилась погонами и своей машиной, и все, что ей хотелось, — это болтать о погоде. А все, что хотелось мне, — это помолчать и подумать, что тут можно сделать. Лицо лысого, его дергающиеся губы, и шевелящиеся пальцы, и угрожающий взгляд. Я не знал, догадался ли он о том, кто я такой, почему я в полиции и что мне известно, но почему-то не сомневался, что демоны все ему расскажут. Они все знали. Все, что ему нужно, — и он к ним прислушается.

— Ну и когда же пойдет дождь?

Я покачал головой.

— Плохо, наверное, для вас, фермеров!

Я кивнул.

— А теперь и шлангами поливать запретили. Как же вы справляетесь-то?

Я передернул плечами:

— Сложновато.

— Еще бы!

Когда мы добрались до соседней деревни — Столи, — я попросил высадить меня и оставшуюся часть пути до фермы прошел пешком. Я шел медленно, тщательно обходя рытвины и камни, а когда пришел, застал мистера Эванса в сарае. Старик слез с горы душистого сена, вытер руки о штаны, крепко хлопнул ими и сказал:

— Прости, что не поверил тебе, парень. Наверное, ты чуть не умер со страху там, в лесу.

— Да ладно, — сказал я. — Все в порядке.

— А что говорят в участке?

— Они меня допрашивали. Часа два, не меньше, никак не могли остановиться. У меня голова разболелась.

— Они знают, кто это был?

— По-моему, да.

— А кто это сделал?

Я пожал плечами.

— А вы туда ходили? — Я кивнул в сторону леса.

— Нет, они приказали мне туда не соваться пару дней. Похоже, они еще надеются найти улики — следы там всякие и так далее.

— Ну да, им же нужны улики.

— А тебе, парень, нужен хороший, крепкий сон. Ты едва на ногах держишься.

— Да, это точно.

— Давай отсыпайся, поможешь мне в вечернюю дойку.

— Спасибо.

— Тебе что-нибудь принести? Может, чаю? Бутерброд?

Я покачал головой:

— Спасибо, у меня все есть, правда.

И я направился к трейлеру. Из дверного проема обдавало жаром. Я налил себе стакан воды, залпом выпил, лег, закрыл глаза и попытался заснуть. Сон пришел не сразу, но потом навалился на меня так тяжело, что я крепко проспал почти шесть часов. Когда я открыл глаза, то на секунду застыл в одном из мгновений отключенности от жизни, от всего окружающего, от чувств, воспоминаний и мыслей. В следующий миг все это нахлынуло на меня, и я рывком сел в кровати. Первое, что вспомнилось, был лысый чувак с блеклыми глазами — полицейский, блин, который еще неделю назад проводил инспекцию дури в парнике. Тот, кто знал повешенного, кто смотрел прямо перед собой, не оборачиваясь по сторонам, кто при разговоре все время дергал губами и тянул слова.

Это же рехнуться можно! Да не один раз, а миллион! Если стибрил кустик травы с подоконника у хиппи, тебе могут разок врезать. Но если украсть несколько сот кустов у продажного полицейского, да еще такого, чьи дружки повесили человека только потому, что заподозрили, что он их надул, тут уж и врежут, и отдубасят, и ногами измолотят, а потом приведут в исполнение смертный приговор. Дело-то известное.

Я умылся, переоделся и отправился к мистеру Эвансу. Он как раз выпускал последних коров из доильни.

— Ну что, выспался?

— Да, спасибо.

— Тебе получше, а?

— Да, гораздо лучше. — Я схватил швабру и ведро и принялся намывать пол.

— Оставь, я сам помою, — сказал мистер Эванс.

— Нет, позвольте мне. Мне надо чем-то заняться, — сказал я.

Я тер, поливал, отжимал и снова тер, и работа успокоила меня, настроение улучшилось. Паника и страх уползли куда-то и припарковались где-то снаружи сознания. Я почувствовал облегчение, будто чьи-то мягкие руки положили мне на лоб холодное полотенце. Но ненадолго — скоро страх вернулся. Мир казался ближе, чем когда-либо, плотный и черный. Я закончил уборку, проводил мистера Эванса и стадо до пастбища, удостоверился, что все коровы благополучно принялись щипать траву, а затем оседлал свою «хонду» и отправился на поиски Спайка.

Вначале я остановился в «Глобусе», но там никто Спайка не видел. Я не хотел задерживаться, но попробуйте-ка уйти, когда вокруг собралась толпа любопытных! Все хотели знать, как я нашел повешенного, как выглядело его лицо, сломана ли шея, была ли у него повязка на глазах и связаны ли руки.

Слухи ширились и росли с каждой минутой: кто-то говорил, что мертвец — наркодилер из Бристоля, другие уверяли, что это лондонский гангстер, задолжавший своему боссу миллион фунтов. Барменша сказала, что ей совершенно не важно, кем именно был при жизни повешенный, мир только выиграл от того, что избавился от негодяя вроде него, а самое неприятное в этой истории, что такие люди, как я, оказались во все это втянуты. «На вот. — Она протянула мне пинту сидра. — Угощаю. Выпей и выкинь всю это пакость из головы».

Вот так и пришлось мне задержаться в баре минут на тридцать, цедить свой сидр да слушать, как разрастаются слухи. К тому моменту как я ушел из бара, народ обсуждал новую версию: что повешенного, оказывается, принесло в жертву кровавому богу крови дикое племя сатанистов, обитающих в нашем лесу. Оказывается, в деревне много раз видели, как они танцуют вокруг костра голые, распевая заклинания на древнем, давно забытом языке, а по ночам таскают наших овец. В конце концов все согласились, что давно ждали от них чего-то подобного. Я уже выходил из дверей бара, когда один фермер вскочил, крикнув, что сейчас выведет из гаража свой «лендровер» и поедет охотиться на подонков, которые не дают честным людям спокойно спать по ночам. «Да, — подхватила его жена, — давно пора намылить шеи этим мерзавцем и вздернуть их, как они вздернули на дереве бедного невинного человека… Пусть-ка отведают собственного угощения…» Вечерело, я завел мотоцикл и поехал к Спайку домой. Выпивка меня немного успокоила, сгладила узлы и желваки, и, когда я миновал поворот на Эппли и выехал на дорогу, ведущую к дому Спайка, я уже знал, что скажу ему. Я усажу его на кухне за стол, запрячу подальше собственный страх и буду говорить разумно и взвешенно. Я прикажу ему очистить гараж от дури, выбросить ее куда угодно и уехать хотя бы на пару недель туда, где его никто не знает. Забыть о том, что это вообще случилось. Я объясню ему, что может произойти, если он меня не послушает. Нет, я объясню ему, что совершенно точно случится, если он не избавится от травы. Ну а если он и тогда будет артачиться, я опишу ему, как выглядит в лунном свете лицо повешенного. Легко.

Через три часа я лежал на кровати в своем трейлере. Ночь стояла душная, жаркая, — казалось, что я лежу в луже вонючего пота. Необходимо было принять душ, но сил не осталось даже подняться. Я попробовал почитать книгу, но не мог сосредоточить внимание на странице. Вместо того чтобы смирно стоять рядком, буквы дрыгались перед моими глазами, не давая понять смысл. Вздохнув, я включил радио и стал слушать какую-то женщину, которая рассказывала, как она провела отпуск в Италии. Хорошее место эта Италия, вот бы и мне туда съездить! Я бы тоже с радостью рассматривал старинные здания, пил холодное пиво и слушал о том, как жили древние римляне. Хорошо бы провести хоть недельку в компании веселых итальянцев! Вот люди! Радуются жизни, едят простую пищу и не усложняют себе жизнь… Хорошо сидеть в открытом кафе, потягивая белое вино, да смотреть, как мир вертится вокруг тебя. Мирная веселая толпа народа. Скутеры, девушки с голыми загорелыми ногами. Оливки. Томатный соус. И никакой опасности, подстерегающей тебя за углом или за гребнем ближайшего холма.

Приятно было вот так лежать в темноте и слушать журчание голоса из радиоприемника. Меня это успокоило. Спокойствие дорого стоит нынче, его надо ценить. Женщина рассказывала о Риме, о том, как древние здания скорбят по погибшим жителям и плачут кровавыми слезами. Иногда можно услышать, как они смеются, сказала она, но чаще они стонут. А когда ходишь по старым улицам, память о похороненных под ними костях многократно усиливает твои эмоции, будь то горе или радость… Да, это я понимаю, подумал я…

Итальянская программа закончилась в полночь, начались новости. Я выполз из кровати, выключил радио, прислушался к тихому шуршанию тишины за окном и, тихонько отодвинув занавеску, выглянул во двор. Все было тихо. Только ветки деревьев в свете луны отбрасывали на землю качающиеся тени. В такую ночь, как эта, не удивишься, если вдруг заметишь в углу двора вереницу эльфов. Да, в такую ночь эльфы вполне могли бы прокрасться на ферму, чтобы подстроить пакость надоедливым людям. А за амбаром мог притаиться голодный пес, он мог сидеть там, задрав голову к луне, высунув язык и мечтая о свеженьком мясце. Да, в подобную ночь и не такое могло случиться, но на самом деле во дворе никого не было. Я улегся в кровать и закрыл глаза.

Я тогда долго стоял над Спайком, сжимая в руках черенок лопаты. Прикидывал, каким образом лучше огреть его, примерял стальное полотнище лопаты к его черепушке. Никогда я не отличался агрессивным нравом, никогда даже не дрался… Но в тот момент я искренне верил, что другого выхода у меня нет. Страх парализовал мой разум, я и сам это понимал, но что мне было делать? А потом мне вдруг пришло в голову, что я, наверное, заразился. Заразился от Спайка его дурной болезнью, его безумием. Понимаете? Сначала он крадет траву, потом я нахожу повешенного бандита, потом он засыпает, я убиваю его лопатой, а потом скрываюсь. Как бы это выглядело, представляете? Все же подумали бы, что я убил его из-за травы! Вот идиот! Дурак ты, Эллиот, неужели это лучшее, до чего ты мог додуматься? Да еще всю жизнь потом мучиться угрызениями совести… Ну нет, мужик, приди в себя, успокойся, разберись, что надо делать, и действуй. Понял? Хороший мальчик, умный мальчик. Почти умный. Я набрал полную грудь воздуха, аккуратно выдохнул его и опустил лопату. Я даже отнес ее обратно во двор, а потом подошел к Спайку и прошептал ему на ухо: «Выкини на хрен всю дурь, Спайк!» Он не проснулся, и я оставил его там же, где и нашел. Спорить с обкуренным спящим болваном не было толку, но домой я ехал осторожно, как будто дорога стала ледяным катком, а я скользил по ней на коньках.

Стоял субботний вечер. Я вспомнил, что хиппушки, с которыми я познакомился в кафе, приглашали меня в гости в субботу, так что, подъехав к перекрестку, я на секунду задумался: свернуть ли мне домой или ехать прямо до Ашбритла? Я поехал прямо и через десять минут уже стучался в дверь их коттеджа.

Дверь мне открыла Сэм. В руке она держала банку сидра и, увидев меня, улыбнулась во все тридцать два зуба.

— Да это же Эллиот! — сказала она. — Эй, давай заходи! — Она взяла меня за руку и потащила внутрь. — Хочешь сидра?

— С удовольствием.

— Щас, погоди секундочку, — сказала она и пошла на кухню.

А я сел за простой деревянный стол. На подоконнике в банках из-под варенья стояли букетики цветов, а в длинных винных бутылках — какие-то композиции из сухих листьев. На стенах были развешаны симпатичные морские пейзажи, и весь дом был пропитан запахами свежей сдобы. Я почувствовал, как страх постепенно отходит, отползает от сердца и сменяется покоем. Как приятно! Жизнь может быть такой — тихой, неторопливой. Никаких безумных скачков — медленное, мирное существование. Комната вдруг показалась мне убежищем, местом, где я мог укрыться от невзгод.

Сэм передала мне бутылку и села напротив. Мы чокнулись бутылками и сделали по глотку.

— Ну и как твоя жизнь? — Ее голос звучал небрежно, но в то же время как-то осторожно, как будто она переходила реку вброд по скользким камням.

Я покачал головой:

— Да ужас.

— Господи, а что у тебя случилось? — Она наклонилась вперед и легонько тронула меня за колено. Я почувствовал прикосновение ее пальцев — мягких, как лапка котенка.

Я провел рукой по волосам. Фу, грязные! Давно пора помыться.

— Ну… — промямлил я и замолчал.

— Расскажи мне. Пожалуйста. Я умею слушать… Я взглянул на нее и почему-то поверил. Я поверил ей, но не мог заставить себя говорить. Мне не хотелось впутывать ее в эту историю, но, может быть, она и сама имела к ней отношение? Откуда я знал, что ей можно доверять? Можно ли доверять хоть кому-нибудь? Мне показалось, что я схожу с ума. Или что я такой же дурак, как мой бедный Спайк. «Да ну на фиг!» — подумал я и сказал:

— Знаешь, я нашел труп в лесу… Он болтался на дереве…

— Боже, так это ты нашел его?

— Да.

— Боже, какой ужас!

— Точно. Сплошной кошмар.

— Тут ты прав. Впрочем, сам-то он точно был кошмарным типом.

— А ты его знала?

— Не то чтобы знала… но несколько раз видела в баре.

— А как его звали?

— Фред.

— А что о нем известно?

— Только то, что он из Бристоля. Переехал сюда весной, жил на ферме под холмом Хенитон. Кажется, это была ферма его брата, а может, и нет, точно не знаю. Да мне какое дело? Но ясно, что там было нечисто.

— В каком смысле?

— В таком, что нельзя выращивать такое количество травы и не засветиться.

— Полагаю, ты права. А ты знаешь, что случилось?

— Я слышала, что какой-то идиот попер у Фреда всю дурь. — Она поднесла бутылку к губам и сделала глоток. — Вот не хотела бы оказаться теперь на его месте! Понятное дело, не так уж и много ее было, но эти люди… они такое никому с рук не спустят! Обязательно накажут его, чтобы другим неповадно было. Это у них закон железный. По-моему, они решили, что это Фред попер траву.

— Кто это «они»?

— Ну кто там ее растил.

— А ты их знаешь?

Она передернула плечами:

— Не знаю и знать не хочу. А ты?

— Упаси бог!

— Вот и хорошо.

— Но забыть не так-то просто. Тот мертвец так и стоит перед глазами…

— Вот жуть какая!

— Ужасно жутко, особенно по ночам… А еще полицейские разговаривали со мной так, как будто я там оказался не случайно.

— А чего ты ждал от нашей полиции?

— Как будто это я его повесил. — На секунду мне показалось, что ей можно все рассказать — о Спайке, о лысом чуваке с ледяными глазами и о том, что у меня с тех пор ломит от ужаса все кости. О сжимающемся от страха сердце, потной коже и сухом языке. Я глотнул сидра, покрутил его во рту и проглотил.

— А ты постарайся думать о чем-нибудь другом.

— Ну например?

— Не знаю… Что ты любишь?

— Что я люблю?

— Да, чем ты занимаешься, когда не работаешь?

Я немного подумал:

— Вообще-то я люблю читать.

— А что ты сейчас читаешь?

— Определитель птиц.

— Так ты любишь птиц?

— Ага, очень.

— Знаешь, я тоже. Я вчера видела трех канюков — они кружили друг над другом…

— Это, наверное, родители учили летать своего птенца, — сказал я авторитетным голосом. И мы поговорили о птицах и о том, как ужасна для бедняжек эта страшная засуха и как мы надеемся, что в будущем году им больше повезет. Мы желали птичкам всего хорошего. Я рассказал ей кучу историй про канюков, как они переносят души умерших фермеров на небесное поле и сеют их в облачные гряды. И как некоторые люди умеют читать тайные знаки в том, каким образом канюки складывают в полете крылья.

— А ты умеешь читать знаки? — спросила Сэм.

— Возможно, кое-что.

— Ой, расскажи мне!

— Я не говорил, что умею.

— Нет, умеешь, умеешь, я же вижу!

— Ну разве что пару знаков.

— Ну расскажи хоть об одном.

— Ну ладно. В общем, если два канюка кружат в противоположных направлениях, значит, в приходе будет пожар. Это — один из знаков. И знаешь что?

— Что?

— Так оно и бывает, — сказал я.

А Сэм сказала:

— Наверное, ты прав!

И я тогда сказал:

— Иногда мне кажется, что в мире происходит что-то, о чем мы и понятия не имеем, — и она сказала:

— Мне тоже так кажется.

И мы еще поговорили, и я почувствовал, как пришло спокойствие и вытащило частички безумия из моей головы. И запихнуло кусочки безумия в самодельную корзинку, накрыло салфеткой и унесло в темный чулан, а я все сидел и слушал Сэм.

Она так хорошо говорила, спокойно и тихо, а когда начала рассказывать мне, как очутилась в Ашбритле, как работала то там, то здесь, как перебиралась с места на место, как пыталась начать свое дело и осесть на одном месте и как у нее снова и снова не получалось, так я совсем утонул в ее голосе и ее глазах. Сэм родилась в Портсмуте. Ее отец служил в военно-морском флоте, и она все детство колесила туда-сюда.

— Плимут, Чатем, обратно в Портсмут, Фаслейн… После школы я хотела стать медсестрой. Проучилась в колледже какое-то время, но потом бросила.

— А почему?

— Сама не знаю. Кажется, мне просто стало жутко скучно. Ну а потом еще кое-что произошло. Я поехала на каникулы в Грецию и все время или пила в баре, или валялась на пляже, представляешь? Никогда так хорошо не отдыхала! В первый раз в жизни я проводила время как хотела, просто влюбилась и в город, и в народ, и вообще в этот дух… Средиземноморья. И вот за два дня до отлета хозяин бара спросил меня, не хочу ли я поработать у него. Поверь, ему два раза не пришлось предлагать! У меня и так начинало ныть под ложечкой, стоило мне вспомнить унылую комнату в Суиндоне, и эти палаты, больных, и занудные лекции, и дождь… Ну ты понимаешь!

— Еще как!

— Так я прожила в Греции несколько лет, встретила кучу замечательных людей, но потом хозяин бара продал его, и я потеряла работу. А когда я вернулась домой, у меня вообще не было мыслей о том, что делать. Я нашла работу в баре в Бристоле, но тот бар был жуткая дыра. Однажды подружка сказала мне, что хочет поехать повидать друзей здесь неподалеку, в графстве Сомерсет, а оказалось, что они живут в Ашбритле. Мы ехали всего на несколько дней, но почему-то задержались сначала на пару недель, а потом и месяцев. Мы приехали сюда в прошлом году.

— А я помню, когда впервые увидел тебя…

— Ну и когда?

— Прошлой осенью. Ты ехала на велике мимо нашего дома.

— Ну и что ты подумал обо мне?

— Что подумал… Ты мне показалась счастливой. Такой счастливой и свободной.

Сэм рассмеялась:

— Знаешь, наверное, ты прав. По крайней мере, я стараюсь быть такой.

Не знаю, что на меня так действовало — то ли сидр, то ли ее смех, и этот тихий голос, и милое личико, — да только перед глазами у меня все немного поплыло. Ее глаза… Так бы и нырнул в них, такие они были… особенные. Никогда не видел таких глаз — настолько карих, глубоких, но ясных, таких мудрых, как будто они понимали все еще до того, как я успевал произнести слово. Такие старые глаза и в то же время такие юные, свежие, острые, как глаза кошки. Или как глаза ястреба. Терпеливые. Выжидающие. Страстные. Меня так и распирало от желания высказать ей все это и еще кое-что, от чего я сам потом сгорел бы от стыда, и я уже потянулся было, чтобы взять ее за руку, но тут в комнату вошла вторая девушка, которую я видел в баре, и с ней несколько парней-хиппи. Они ездили на велосипедах в бар в Стейпл-Кросс и только что вернулись.

Сэм спросила меня:

— Ты помнишь Роз?

— Конечно, — сказал я, а Роз наклонилась и поцеловала меня в щеку. От нее пахло яблоками и рыбой.

— А это наши «3Д»: Дейв, Дон и Дэнни, — объяснила Роз.

Волосатые парни с влажными глазами пожали мне руку и пошли на кухню за сидром. Мы все расположились на лужайке за домом. Пампкорт состоял из четырех домиков, которые назывались «Милтон», «Парсон», «Галилей» и «Фирма». Хиппи снимали их у старого морского офицера, который жил сейчас в бывшем доме священника. Эти четыре коттеджа окружали небольшой двор с четырех сторон и были связаны между собой мощеными дорожками. Кухня, заросший цветами палисадник, огород, сидр, продукты и даже велосипеды были общими. Насколько я понял, ребята и готовили вместе. И если Дейву вдруг хотелось арахисовых орешков, он без стеснения брал их на кухне в «Парсоне», хотя сам обитал на «Фирме». А когда Роз надо было в туалет, она бежала к «Галилею», хотя сама жила вместе с Сэм у «Милтона». Воды в коттеджах не было — ребята брали воду из колонки во дворе и пользовались биотуалетами, а ванну принимали, нагревая воду в ведрах на огне, — похоже, им было наплевать на удобства. Зато им было не наплевать на то, что происходит в мире, на то, что мы сливаем всякую дрянь в море и загрязняем воздух. Наверное, они не знали, как поправить ситуацию в глобальном смысле, но все-таки помогали природе понемножку хотя бы собственным образом жизни. Роз обратилась к местному депутату парламента с предложением выдать каждому жителю страны по велосипеду, а Дэнни работал над собственной программой, нацеленной на то, чтобы обеспечить всех и каждого бесплатными семенами салата.

— Даже огород не нужен, — сказал он, — только деревянный ящик на окне.

— Тут надо подумать, — сказал Дейв.

— Подумать, спланировать, а потом сделать, — добавил Дон.

Я был с ними полностью согласен и уже хотел сказать что-нибудь умное, но вдруг, сам того не ожидая, брякнул:

— Мне вставать завтра в шесть.

— В шесть? — удивился Дон.

— Коров доить, — сказал я.

— О, ну да, правильно…

— Ни фига себе как рано!

— Да, фермерская жизнь рано начинается, — сказал я.

— Это точно, — сказала Роз.

Я пошел к двери, а Сэм пошла за мной, и, когда мы прощались, она вдруг прижалась ко мне и обхватила меня руками за шею. От нее пахло сеном, и ее тело было теплое и крепкое, крепкое, как обещание, как данное слово, и теплое, как игрушка в руках ребенка.

— Спокойной ночи, Эллиот, — сказала она, отстраняясь, и легонько поцеловала меня в губы. Совсем легко, нежно, как если бы птичка порхнула мне на губы и оставила на них пыльный след своих тонких лапок. Ласточка, например, или стриж, или даже воробушек. Какая-нибудь маленькая юркая птичка.

Я спросил:

— А ты хочешь снова повидаться?

— Конечно, — сказала она.

— Хорошо, — сказал я и чуть не спросил, спит ли она с Дейвом, Доном или Дэнни, или с Дейвом и Доном, или с Дэнни и Дейвом, или со всеми вместе, но не стал. Я и так знал, что она с ними не спит. Даже такому тупице, как я, это было понятно с первого взгляда. В ее глазах я увидел спокойное, тихое удовлетворение, как у кошки, держащей в зубах птичку, так что я повернулся и пошел к своей «хонде», чувствуя, что Сэм улыбается мне в спину. Она так и стояла в дверях коттеджа «Милтон» и махала мне вслед рукой.

Я поехал обратно на ферму и через пятнадцать минут уже лежал в постели в своем трейлере. Я думал о голосе Сэм и о том, как ее пальчики легко и нежно погладили меня по колену, а потом я подумал о том, как мало нам надо, чтобы прогнать страх. Я повернулся на бок, включил радио и стал слушать музыку. Передавали какой-то классический концерт, медленный и печальный, а потом началась передача о России, и незнакомый мужской голос долго рассказывал, как романтично бродить по заснеженным улицам и наблюдать, как весной на реке вскрывается лед. Я подумал о льде и снеге — очень неплохо было бы сейчас хоть ненадолго очутиться в прохладе, — а затем началась другая музыкальная передача — какая-то быстрая музыка из Германии, и я пощелкал пальцами в такт. Под полом трейлера послышался шорох — то ли мышь, то ли крыса, вдалеке пролаяла собака. Нормальные ночные звуки. Простые вещи, не оставляющие за собой следов.

Было уже за полночь, когда закончилась немецкая программа и начались новости. Я протянул руку, выключил радио и немного послушал, как бьется мое сердце. Я закрыл глаза и полежал в темноте, прислушиваясь и приглядываясь к ночным теням, но сразу же постарался прогнать их от себя. Нет, меня так просто не запугаешь! Я сильнее своего воображения, сильнее страха, я знаю, что неприятности не могут длиться вечно. Даже сама жизнь не вечна! Эта мысль меня успокоила, и я начал погружаться в сон, как птица в потоке теплого воздуха то взмывает вверх, то парит и пикирует вниз, к самой земле.

В воскресенье я подоил коров, выгреб навоз, подмел двор и уехал с фермы на целый день. Я не помогал мистеру Эвансу доить в воскресенье вечером, он дал мне отгул, так что я попрощался со стариком и отправился проведать маму, отца и Грейс. Мы всегда вместе обедаем по воскресеньям, так уж заведено, и вскоре я сидел на нашей кухне и рассказывал домашним о повешенном в лесу и о том, как меня допрашивала полиция, а они сидели, открыв рот, и смотрели на меня во все глаза.

— Мир сошел с ума, — сказал отец.

— Я знаю, — кивнул я.

— Но с тобой-то все в порядке?

— Вообще-то не очень. Каждую ночь снятся кошмары.

— Может быть, стоит обратиться к врачу?

— Зачем?

— Ну, он выпишет тебе снотворное или что-нибудь в этом роде.

— Да не хочу я снотворного! Как я встану утром после него?

Грейс как раз узнала новый рецепт приготовления цыпленка, поэтому послушала меня минут пять, а потом убежала на кухню заниматься подливкой. Когда я закончил свой рассказ, мама сказала, что хочет побеседовать со мной наедине, и мы с ней отправились в сад к сараю, где отец держал инструменты.

Когда мы встали около дверей, мама сказала:

— Тот несчастный в лесу, про которого ты рассказал, — он ведь имеет отношение к проделкам Спайка, верно?

— Да. Но я не знаю точно, какое именно.

— Я так и думала. Ты его раньше видел?

— Да.

— Тогда расскажи мне, что происходит? Что происходит на самом деле?

— Мама…

— Лучше расскажи мне все прямо сейчас!

— Я не могу. Я обещал. И я боюсь, что, если я тебе расскажу, ты тоже окажешься в опасности, понимаешь?

— А что, сейчас мне легче? Я каждое утро просыпаюсь разбитая, как будто всю ночь дышала дымом и гарью. Куда бы я ни пошла, меня везде преследует запах дыма, даже в доме уже витает. А когда я думаю о тебе, я вижу тени там, где их быть не должно, и это продолжается до тех пор, пока я не перестаю думать о тебе.

— И что это означает?

— Это означает «опасность», Малыш. ОПАСНОСТЬ! Такую, что ты даже представить себе не можешь.

Я не знал, что сказать. Что я мог сказать? Иногда мне казалось, что мама нарочно сгущает краски, чтобы меня напугать, и что на самом деле она не обладает способностью видеть будущее. Иногда мне даже казалось, что Спайк прав, что все эти потусторонние силы и так далее — сплошная чепуха, но штука в том, что как бы я ни пытался убедить себя в этом, все равно не мог, потому что мамины слова настигали меня в самый неподходящий момент и опутывали сетью, так что мне было не вырваться. Опутывали, затягивали, заставляли поверить. Как сейчас.

— Я думаю, — сказала мама, — что пора уже тебе научиться слушать себя, а не других. Слушать, что говорит тебе сердце, понимаешь? И читать знаки.

— Какие знаки?

— Малыш, ты прекрасно знаешь, о каких знаках я говорю. О моих, о твоих, о наших знаках. О древних знаках. Они же везде, ты и без меня это видишь.

Я взглянул более внимательно маме в лицо и увидел новые морщинки там, где раньше их не было. Волосы у нее на висках совсем побелели. Она была меньше меня ростом, но сама этого не чувствовала. Мне часто казалось, что она гораздо выше меня, а бывало, что я не сомневался, что мама в состоянии остановить голосом груженный углем состав. Ее голос, тихий, как полет мотылька, как дрожь, как прикосновение снежинки к ночному окну, порой мог меняться. Вот и сейчас ее голос изменился, лицо окаменело.

— Слушай свое сердце, Эллиот, — сказала она, — потому что, если не станешь его слушать, придет большая беда.

Я открыл рот, чтобы возразить, хотя понятия не имел, что именно, но, к счастью, в этот момент Грейс открыла на кухне окно и позвала нас за стол, и, пока мы шли к дому, мама тихонько шепнула мне:

— Если не хочешь делать это для себя, по крайней мере подумай обо мне.

— Делать что?

— Сам знаешь что, — отрезала мама и замолчала.

Когда мы все сели за стол, мама сказала, что больше не желает разговаривать о «всяких жутях», и тогда отец рассказал нам, какую работу он выполнил недавно для отставного майора из Киттисфорда. Это майор отличился на войне тем, что однажды захватил немецкий танк, имея лишь ручную гранату да пистолет. Его предки владели огромными участками земли, сотнями гектаров лучших пастбищ, целыми деревнями, стадами овец и коров и даже разводили лошадей. Но их состояние постепенно уменьшалось, они продавали участки земли то здесь то там, и теперь майор жил в бывшем каретном сарае, куда он перевез библиотеку и свой боевой пистолет. Он курил трубку, булькающую слюной и мокрым табаком, жаловался на сильные боли в спине, но, несмотря на расшатанное здоровье, обожал ловить форель. Вот тут, собственно, и начинался рассказ.

— У него на участке есть небольшое озерцо — практически не озеро даже, а пруд. Он развел в нем золотых рыбок, чудесные создания, плавают себе, никого не трогают. И представьте себе, что придумал этот чудак — купил дюжину форелей и запустил их в свой пруд, мол, пусть поплавают несколько недель, а потом он их выловит. Так, говорит, просто в качестве разминки перед настоящей рыбалкой.

— Это что, тот пруд, что виден с дороги? — спросила мама.

— Да. Ну так вот, буквально через пару дней он присылает за мной, чтобы я почистил ему дно пруда. Мерзкая работенка, скажу я вам, там все дно забито склизкой, вонючей грязью. Я успел поработать буквально пять минут и вижу — по воде на меня плывет дохлая рыба, раздутая, как пузырь. Я положил на землю инструменты и за майором… Он достал сеть и выловил эту дохлятину, — понятное дело, это оказалась та самая несчастная форель. Все двенадцать рыб достали мы из пруда, и все мертвее мертвого. Мы с ним тогда решили посмотреть, как золотые рыбки поживают. И что же видим? Осталось всего несколько жалких рыбок. Вот загадка-то!

— Какой вкусный цыпленок… — пробормотала мама.

— Ну, тогда мы пошли обратно в дом, и майор достал свой самый острый нож и вспорол форели брюхо. И что же оказалось…

— Что же? Расскажи нам! — сказала мама.

— …что все форели до единой набиты золотыми рыбками! Эти гадины обожрались до смерти! Представляете?

— Боже, какая ужасная смерть, — пробормотала мама.

— Я именно это и сказал! А когда майор закончил их потрошить, то велел мне сложить эту дохлятину в мешок и закопать в самом дальнем углу сада. Отвратительное было зрелище, я вам доложу.

— Да уж, могу себе представить! — воскликнула Грейс.

Так прошел обед, типичный для нашего семейства. После горячего я убрал со стола тарелки, Грейс вынула из холодильника желе, которое она приготовила на десерт, и тут я случайно выглянул в окно.

Ашбритл — маленький поселок, здесь все друг друга знают. Не только людей, но и собак, кошек, кур, машины, велосипеды. Если, к примеру, ты написал письмо и идешь на почту отправить его, десять человек по дороге обязательно спросят тебя, куда ты идешь. А если хозяйка не развесила белье в тот день, когда она обычно стирает, люди сразу начинают гадать, не случился ли у нее сердечный приступ после дневного выпуска новостей. Бывает, туристы заходят в нашу деревню посмотреть на старый тис, но больше просто так к нам никто не заезжает, поэтому, если на улице появляется незнакомая машина, это уже событие. Может быть, в приходской газете об этом и не напишут, но люди точно будут за вечерним чаем гадать, кто это был и по какой надобности к нам пожаловал.

И вот за окном я увидел незнакомую машину, а в машине — знакомого мне лысого чувака с лицом злого пупса. Он сидел выпрямившись, сложив руки, и глядел прямо перед собой, так неподвижно, что немного напоминал покойника. Я похолодел, во рту мгновенно пересохло, язык прилип к гортани. Я уставился на него, а он вдруг взял и медленно-медленно повернул голову в мою сторону. Неторопливо, как будто знал, что я стою у окна. Наши взгляды встретились. Рот его дернулся, оскалился в усмешке, обнажив зубы — белые, ровные. Он цокнул языком, потом еще раз. Я попытался отвести взгляд, но не смог — меня как будто парализовало. Окно машины было открыто, и его глаза показались мне совсем белесыми, как отсвет облаков на снегу, и такими же холодными. Несколько секунд он смотрел на меня не мигая, а потом что-то сделал в салоне машины и бросил на дорогу зажженную спичку. Но он при этом не курил, вообще производил впечатление человека, который в жизни не прикасался к сигаретам. Такой подтянутый, ухоженный, из тех людей, что фанатично преданы своему телу, маньяк здорового образа жизни, проводящий все свободное время в тренажерном зале, поднимая тяжести или лупя по груше. Прыгающий в зале перед боксерской грушей, вымещая на ней злость, — удар, еще удар, — ругаясь, потея, на шее — полотенце, с лица капает пот прямо на пол, растекается лужей по полу, а под ногтями скапливается кровь.

Он выглядел опасным, напряженным, как скрученная пружина, как готовая к броску змея. Стремительным. Расчетливым. Безмолвным, даже в момент крика. Как лесная сова. А затем он так же медленно отвернулся от меня, провел языком по губам, завел машину и неторопливо поехал прочь, а я остался стоять перед окном со стопкой грязных тарелок, глотая поднявшуюся из судорожно сжавшегося желудка горькую желчь.

Мне уже совсем не хотелось десерта, и я придумал какую-то отмазку — что-то по поводу коровы, которая вот-вот должна отелиться, и что мистер Эванс ждет меня сегодня пораньше, — но они мне не поверили. Конечно не поверили. Они знали, что я вру, видели это по моему лицу и по тому, как я поблагодарил Грейс за вкусный обед и похвалил отца за его интересный рассказ. Мама проводила меня до дверей. Она положила мне руку на плечо и внимательно заглянула в глаза, но ничего не сказала. Только кивнула, дотронулась средним пальцем до середины моего лба и отпустила. Я сел на мотоцикл, но поехал не на ферму. Я отправился к Спайку.

Я почувствовал запах еще до того, как увидел дым. Густой, темный, едкий, он висел в воздухе, и на секунду я даже решил, что мамины рассказы по запах гари — предвестник беды — правда. Я читал знаки, слушал свое сердце и — вот, пожалуйста — тоже начал ощущать запах пожара. Но когда я подъехал ближе, то увидел, что дорогу к дому Спайка загораживает пожарная машина. Над деревьями поднимались клубы жирного черного дыма, а где-то недалеко ревел, трещал и плевался огонь. Я бросил «хонду» около изгороди и хотел пробраться мимо машины, но меня остановил пожилой пожарный. На дороге валялись развернутые шланги, из одного из них тонкой струйкой сочилась грязная вода.

— Извини, сынок. Туда пока нельзя.

— А что случилось?

— Пожар, не видишь, что ли?

— В том маленьком бунгало?

— Именно там.

— А он-то в порядке?

— Кто?

— Ну, Спайк. Парнишка, который там живет.

— Дома никого не было… О пожаре нам сообщили соседи.

— Понятно… А когда мне можно будет пройти туда?

Пожарник передернул плечами:

— Не знаю, сынок. Не думаю, что скоро. Пожар-то не потушить — наверное, придется валить дом.

— Ладно, спасибо…

Я постоял на дороге, соображая, что мне делать, посмотрел, как ветер треплет клочья дыма, а потом поднял с земли байк и поехал обратно на ферму. Я ехал небрежно, газовал где не положено, а в голове у меня не прекращалось истерическое верещанье: «Хватит! Не надо больше! Довольно!» На повороте на Эппли я едва не вылетел из седла. Машину понесло к обочине, я затормозил ногой об изгородь, снял руку с руля и с полминутки постоял, делая глубокие вдохи. А потом отправился дальше.

На ферме меня ждала записка от Спайка, которую он просунул под дверь трейлера:

Я читал записку, когда из дома вышел мистер Эванс.

— О, ты разминулся со своим другом, — сказал он. — Он недавно заезжал.

— Да? А что он говорил?

— Да ничего. Похоже, сильно спешил.

— Спасибо, — растерянно сказал я, пытаясь унять обрывки гневных мыслей, что вертелись в голове. «Сколько можно?», «Зачем?», «Я устал!». Я действительно устал. Устал жить в постоянном страхе из-за чужой глупости, устал от нелепых смертей, от панических мыслей. Я хотел вернуть все назад. Назад, к тому времени, когда я переехал в трейлер мистера Эванса, когда я мог наблюдать за птицами, ни о чем не беспокоясь. Мог сделать себе чашку чая и выпить ее — неторопливо, смакуя каждый глоток. Или оседлать «хонду» и рвануть куда глаза глядят, просто так. А сейчас? До меня вдруг дошло, что мне давно пора поговорить кое с кем, и лучше сделать это не откладывая. Оставалось только надеяться, что они на месте, но если нет — какая к черту разница! Все равно человек должен делать то, что должен, даже если у него есть другие варианты!

Я доехал до телефонной будки в Эппли и бросил «хонду» в кусты. Я шел на риск, огромный риск, почти такой же, как если бы я решил прыгнуть с моста в реку, привязав себе на шею камень. Я это знал, но выбора у меня не было. Так как меня уже заперли в ловушку, в ловушку, которая стояла на полу страшной темной пещеры. Я слышал доносящиеся из темноты этой пещеры шорохи и шепоты и все прочее, что воображение может различить среди ночи.

Стоя около будки, я окинул взглядом дорогу и прислушался. В небе было тихо, но деревья кишели птицами. Здесь прошуршала сова, там каркнула ворона, тут семейство дроздов всполошилось, обнаружив поблизости кошку… Кто-то невидимый шуршал травой по ту сторону изгороди. Лиса? Барсук? Чуть дальше овцы тихо стояли, сбившись вместе и глядя друг другу в глаза, словно вели глубокомысленную беседу. Уж будьте уверены: если овцы собираются, как будто хотят поговорить, — быть беде, тут и к бабке не ходи! Некоторые утверждают, что суеверия — это, мол, как одеяло для бедняков, чтобы их разум спал спокойно, да только все они брешут. Никакое это не одеяло! Древние знаки и суевериями-то назвать нельзя. Они — как мост, перейдя который можно попасть в страну, где их подлинный смысл разгуливает в шляпе с пером и в вышитой рубашке, в бархатных штанах и больших кожаных сапогах. И такой смысл не ускользает, он ступает неспешно, позвякивая мелочью в кармане. Я засунул руку в карман, нашарил мелочь, позвякал ею и снова прислушался. Теперь вокруг было тихо.

В будке пахло кислой рвотой, пивом и окурками, на полу валялись пакеты из-под чипсов, и я сразу же вляпался в какую-то липкую дрянь. Я поднял трубку и набрал номер тонтонского полицейского управления, а когда там ответили, бросил в щель монетку и сказал:

— Могу я поговорить с детективом Поллоком?

— Минуту!

— Спасибо.

Через минуту я действительно услышал в трубке голос Поллока:

— Поллок у телефона.

— Алло! Детектив Поллок?

— У аппарата.

— Это Эллиот.

— Какой Эллиот?

— Ну Эллиот. Эллиот Джексон.

— Эллиот Джексон?

— Ну да, тот, кто нашел в лесу труп повешенного.

— Ах да. Конечно помню. Ну как ты поживаешь, Эллиот? Как твои дела?

— Дела — полный трендец.

Поллок усмехнулся:

— Ты что, вспомнил, что хотел мне рассказать?

— Возможно.

— Ну давай выкладывай.

— Я понимаю, что сегодня воскресенье и все такое, но не могли бы мы встретиться?

— Воскресенье, понедельник, четверг — нам без разницы, мы работаем без выходных.

— Так мне можно поговорить с вами? Лучше где-нибудь… в баре, что ли? Где-нибудь без свидетелей.

Он помолчал, раздумывая.

— Ну не знаю…

— Пожалуйста!

— Это что, так важно?

— Очень важно!

— Ну ладно… Ты знаешь бар «Черная Лошадь»? На Бридж-стрит?

— Нет, но я найду его.

— Встретимся там через час, идет?

— Идет.

Я доехал до места за сорок минут, заказал полпинты и нашел свободный столик в углу. В баре было полно народа, но на меня никто внимания не обратил. Мужчины играли в дартс, бросали мелочь в музыкальный автомат или пялились на женщин, а около стойки бара дремала утомленная жарой псина.

Поллок появился вовремя, заказал бутылку колы и сел рядом со мной.

— Знаешь, Эллиот, — сказал он недовольно, — вообще-то мы так не ведем дела…

— Да я иначе не могу, — пробормотал я, — я очень боюсь.

— Боишься? Чего же тебе бояться?

— Ну, не просто объяснить… — начал я.

— А ты начни с начала.

— А я могу вам доверять? — спросил я, понимая, что в любом случае иду на страшный риск.

— Ну конечно, Эллиот, — протянул Поллок. — Я же полицейский!

Я саркастически усмехнулся.

— Что в этом смешного? И что за вопрос?

— Нет, вы мне скажите честно, могу я вам на хрен доверять или нет?

— Да, — сказал он. — Ты можешь мне доверять.

Я взглянул в его глаза. Потом перевел взгляд на губы. Ни то ни другое ничего мне не сказало, но отступать было поздно. Слишком поздно.

— Ладно, — сказал я, — я вам расскажу.

Я начал с самого начала, с того дня, когда Спайк пришел ко мне и сказал, что видел незнакомого чувака в лесу около холма Хенитон, и как потом мы нашли целый парник дури, и как он попер всю эту дурь. И еще как мы напоролись на повешенного чувака (ну, до того как его повесили) и как теперь дом Спайка выгорел до основания, а в конце добавил:

— Я видел еще кое-кого с тем страшным Медведем.

— Ну да, ты уже рассказывал.

— Да, но после этого я видел его еще раз.

— Где?

— На парковке около полицейского участка.

— Что-о?

— Мне кажется, он служит в полиции.

Глаза Поллока сузились, он наклонился ближе ко мне и понизил голос:

— А почему ты так думаешь?

— Он был в штатском, но у него из нагрудного кармана торчал полицейский жетон. А еще кто-то назвал его «сэр». А сегодня я снова увидел его — около дома, где живут мои родители. Он сидел в припаркованной машине. Я думаю, что это именно он поджег дом моего кореша.

— Почему?

— Он бросил на дорогу зажженную спичку.

— Ну, знаешь, дружок, с такими доказательствами мы далеко не уедем.

— Я знаю. Но у него так неприятно дергается рот. И такие глаза… страшные.

— Ой-ой! У всех полицейских неприятный взгляд. Это профессиональное.

— Да, но не такой, словно тебя собираются задушить голыми руками.

— Н-да… — Поллок отхлебнул колы.

— Теперь понимаете, почему я спросил, можно ли вам доверять?

Он кивнул:

— Понимаю.

— Ну и как, можно?

— Я уже сказал тебе… Да. И знаешь почему?

— Почему?

— Потому что ты описал мне инспектора полиции Диккенса.

— Кого-кого?

— Диккенса. За глаза мы все зовем его «Дергун».

— Из-за его рта?

— Точно. Но поверь мне, Эллиот, с этим человеком лучше не шутить. На нем медалей и цацек больше, чем на рождественской елке, и он, как минимум, такой же колючий. И еще он совершенно бешеный…

— Так вы думаете, я вам лгу?

— Вовсе нет. — Он придвинулся еще ближе ко мне. — Наоборот. У нас в отделении есть люди, которые спят и видят, как бы вывести его на чистую воду…

— А почему? Что он такого сделал?

— Немало, Эллиот. Он много успел где отметиться… Я сам его терпеть не могу — злобный придурок. Но он очень осторожен, пока нигде не наследил, даже зацепиться не за что. Пока.

— Да кто же все эти люди?

Поллок задумчиво постучал себя по носу.

— Слушай, — сказал он, доставая из нагрудного кармана визитку и протягивая ее мне, — во-первых, сынок, считай, что тебе повезло, что ты доверился мне, а не кому-то другому.

— У вас лицо честного человека. — Я пригубил пива. — Мне так кажется.

— Да, моя жена тоже так говорит. — Поллок постучал по визитке ногтем. — Вот тут, смотри, мой прямой телефон. Если попадешь на кого-нибудь другого, ничего ему не говори, понял? Просто повесь трубку. А пока я переговорю кое с кем из Бристоля.

— С кем?

— Тебе лучше не знать. Но возможно, они сослужат тебе лучшую службу, чем твой так называемый лучший друг.

— Понимаю.

— Ты знаешь, где он теперь?

— Нет. Но я подозреваю, где он может быть.

— Хорошо. Потому что, если мои догадки подтвердятся, он нам понадобится.

— Зачем?

— Да, и ваша дурь тоже.

— Мне кажется, он успел ее вывезти.

— Ладно, постарайся найти его. Вбей в его башку хоть немного здравого смысла.

— Боюсь, это будет непросто.

— Сложное никогда не бывает простым, Эллиот. Думаю, ты и сам начинаешь это понимать.

— Думаю, что начинаю, — сказал я и откинулся назад, и на долю секунды мне показалось, что в лице Поллока я читаю какое-то странное выражение, граничащее с хитростью. И все же он был честен со мной. Либо он — гениальный лжец. — Ну, мать твою, я и попал! — вырвалось у меня, и он улыбнулся. По крайней мере, мне показалось, что это была улыбка, хотя, возможно, он просто скривился от колы или от новостей, которые я только что ему рассказал.

Вообще-то я хороший работник. Я никогда не спорю с хозяином, добросовестно выполняю все задания. Даже если хозяин просит меня сделать что-нибудь, что мне не так уж и нравится, я это обычно делаю. Мне все равно, что я испачкаюсь или порву рубашку. Да, я потею, когда работаю. Когда я потею, то снимаю рубашку, заправляю ее под пояс брюк и продолжаю работать. Во время работы я насвистываю или напеваю песенку и, если у меня есть время, позволяю себе пять минут передохнуть и послушать, как поскрипывает, поворачиваясь, земля. Но затем я всегда опять возвращаюсь к работе и потею снова.

Когда я работал на того арбориста, то всегда потел, и на свиной ферме тоже. А до этого я потел на мужика, которого звали Альберт. Он занимался тем, что изготавливал декоративную бетонную плитку. Мы с ним работали в сарае, стоявшем в дальнем углу его участка, месили цемент в стареньком смесителе, а потом заливали смесь в фигурные формы. Когда цемент застывал, мы выколачивали плитки из форм, составляли их в ряд и ждали, пока они полностью высохнут. А потом нагружали его грузовичок образцами и везли показывать в окрестные магазины садовых инструментов и центры ландшафтного дизайна, да только нам не везло. Хотя Альберт и был неисправимым оптимистом, он все чаще хмурился, потому что, где бы мы ни предлагали свой товар, хозяева качали головами и твердили, что уже покупают плитку у других поставщиков. «Но это же ручная работа!» — говорил Альберт, в волнении потирая вспотевшие ладони и нервно прищелкивая языком. «Оно и видно», — бросал обычно клиент, указывая на какую-нибудь каверну или трещину на плитке.

Я успел поработать на Альберта всего пару месяцев, а потом он совсем разорился и закрыл свое производство, а мне сказал, что лучше бы я поискал работу в другом месте. Он не сказал, что увольняет меня, но я и так видел это по его грустным глазам и подергивающимся губам. И все равно я уважал старика Альберта. Да, он проиграл, но не сдался: в последний раз, когда я случайно встретил его в баре, он сообщил мне, что намеревается купить старинный велосипед, на котором мороженщики в старину ездили, знаете, такой тяжелый, с морозильником у руля, и ездить вдоль берега моря на курорте Торки, продавая мороженое и охлажденные сласти. «Это настоящее золотое дно, я совершенно уверен, что быстро разбогатею», — сказал он, и я ему поверил. Я такой — людям верю, даже в себя стараюсь поверить. И знаете, если к вечеру рубашка у меня не намокает от пота, я понимаю, что провел этот день неправильно и что мне надо сказать самому себе пару слов наедине. Назовите меня старомодным, но это у меня в крови. Сам не знаю, что за фигня.

Короче, на следующее утро я с головой окунулся в работу — в основном чтобы унять панику и отвлечься от мрачных мыслей. Конечно, я мог бы попросить выходной у мистера Эванса, он бы мне не отказал, но дел на ферме было действительно невпроворот. И когда я закончил с дойкой, хозяин попросил меня сходить в лес нарубить дров ему на зиму. Я и пошел.

Роща была обширная, но негустая, неряшливая из-за обилия орешника и молодой поросли ясеня, составлявших подлесок, и резко шла под уклон, точно юбка, сползающая с бедра. Я взял с собой топор, пилу и пару мешков и, когда нашел хороший сухостой, принялся за работу. Рядом на дереве немедленно уселась малиновка, следя за мной одним глазом и, видимо, надеясь поживиться древесными жуками, и прыгала с ветки на ветку, попискивая. Тут я припомнил, как кто-то говорил мне, что малиновки так храбры только в Англии, а в других странах они вообще никогда не приближаются к людям, наоборот, забираются в самые густые кусты. Я сказал: «Какая ты храбрая птичка!» — и она что-то прочирикала мне в ответ, дрыгнула хвостиком и порхнула на срубленное мной дерево. «Но домой я тебя не приглашаю, поняла? — продолжал я. — Даже и не думай лететь за мной следом и залетать в дом. Все знают, что малиновка в доме — к смерти. Слышишь, что я говорю?» Птичка склонила головку набок, прыгнула на ветку рядом с моим лицом и уставилась на меня одним крохотным круглым глазом. Я вновь замахал топором, и, когда у меня был уже приличный штабель бревен, нашел толстый старый пень, и вытащил пилу.

Работенка была жаркая, пот лил с меня в три ручья, но, к счастью, в роще была какая-никакая тень. Вот так, за пилкой дров, я ненадолго отогнал от себя беду. Если бы беда была мышью, она сейчас шмыгнула бы в норку, свернулась клубком и обвила бы длинным хвостом нос. И дышала бы так тихо, что даже жук или самый крохотный муравей не услышали бы ее. Гора дров росла, беда совсем умолкла, и в голове у меня остались только приятные мысли о том, как тепло будет мистеру Эвансу зимой греться у жаркого камина. Вообще-то мне ужасно нравится запах пиленой древесины, он такой заманчивый, в нем есть обещание чего-то хорошего, как в только что сорванном помидоре или пышной горячей булке. Если бы дрова были человеком, я уверен, они умели бы слушать чужие рассказы, у них были бы добрые глаза, теплая улыбка, а в руке они всегда держали бы стакан прохладного лимонада. Ха! А говорили бы они медленно, обдуманно и взвешенно, используя простые слова, без всякой там зауми. Они бы и ведать не ведали, что в мире есть насилие, они никогда никому не угрожали бы, наоборот, охраняли нас от беды. Я начал наполнять дровами мешки, и на секунду мне показалось, что они прошептали мне: «Ничего, парень, пережди денек, и все встанет на свои места. Только денек пережди, а там опять сможешь спокойно спать».

Малиновке надоело наблюдать за мной, и она упорхнула куда-то, а я через час уже вернулся на ферму. Я вытряхнул наколотые дрова из мешков, сложил их в поленницу за домом, а затем пошел за коровами: наступало время вечерней дойки. Коровы уже ждали меня у выхода с поля, пыльные с дороги, со свистом отмахиваясь хвостами от надоедливых мух.

Когда я привел их на задний двор, мистер Эванс вышел на крыльцо и сказал:

— Не забудь дать коту молока.

— Я никогда про него не забываю.

— Молодец. — Он ушел в дом выпить чашку чая.

После дойки я съел бутерброд и отправился на поиски Спайка. Пораскинув мозгами, я решил, что он может скрываться в двух местах. Он мог, к примеру, поехать к сестре. Она жила в Веллингтоне. Вообще-то это было не слишком вероятно — в последний раз, когда он упоминал сестру, они вроде бы не разговаривали, — но я все равно решил проведать ее. Сестра Спайка открыла мне дверь сама — на бедре у нее сидел малыш. У нее был такой же жесткий взгляд, как у Спайка, только его еще усиливали опущенные углы рта, темные круги вокруг глаз и руки, тонкие, как спички. Пока мы стояли в дверях, из-за ее спины вышел огромный пес с повязкой на голове и странным косящим взглядом, оскалился на меня и зарычал.

— Да что ты! — сказала мне сестра Спайка. — Думаешь, я пустила бы к себе этого урода? Да не в жисть, даже если б мне заплатили!

— Но ты с ним общаешься?

— Нет. Последний раз мы виделись полгода назад, а то и больше.

— Понятно.

— Ну и что он теперь натворил?

— Да ничего особенного…

— Только не ври мне! С чего бы ты тогда ко мне явился?

— Да так… — сказал я. — Мы договорились встретиться в баре, а он не пришел. Вот я его и ищу.

— Правда?

— Ага.

Она покачала головой, но тут ребенок захныкал. Я видел, что она мне не верит, но, если честно, мне было плевать. Не нравилась она мне.

— Знаешь что, — сказала она наконец, — у меня полно дел. Иди давай, и если встретишь моего придурочного брата, привет ему от меня смотри не передавай…

Собака поднялась и сделала шаг в мою сторону. Вид у нее был голодный, глаза начали стекленеть.

— Ладно, тогда я пошел. Спасибо.

Сестра Спайка изумленно воззрилась на меня. Наверное, ей лет десять уже никто не говорил спасибо. А может, и говорил, не знаю. Как бы то ни было, она ничего не ответила, только хлопнула дверью прямо перед моим носом. Я постоял минутку, слушая ее удаляющиеся шаги, а потом пошел к своему мотоциклу.

После Веллингтона я направился в Милвертон. Дорога была спокойная, извилистая, к вечеру тени в высохших полях начали вытягиваться, а недалеко до поворота на Лэнгфорд Бадвилл с поля через изгородь вдруг сиганул небольшой пыльный вихрь. Он походил на призрака — иссохшую женщину в истлевшем желтоватом платье, с лицом, стертым временем, тяжелой работой и смертью. Вот так, кружась, она промчалась мимо меня прямиком к себе в преисподнюю и затерялась где-то на границе миров, там, куда заглядывать мне пока не хотелось.

Все же я остановился, чтобы посмотреть, что с ней станет, но вихрь исчез так же неожиданно, как и появился, сгинул обратно за изгородь. Я окинул взглядом пронзительно-голубое небо и грушевый сад за изгородью, услышал собачий лай, крутанул руль и, войдя в поворот, полетел вниз по дороге.

Милвертон — аккуратненькая деревушка, домики здесь богатые, садики ухоженные, за каменными изгородями растут ползучие розы, травка даже на кладбище подстрижена, и все машины аккуратно припаркованы. Здесь пахнет деньгами, но и тут есть места, куда не добираются ни запах денег, ни местная опрятность. Одно из таких мест я знал: позади высокого уступа у дороги на Тонтон примостился полуразвалившийся домишко с дырявой крышей, трухлявыми оконными рамами и дрянной музыкой, доносящейся с верхнего этажа. В садике громоздился мусор, а к передней стене была прислонена сломанная кровать… Здесь жили местные торчки, с которыми Спайк иногда общался, — они вроде бы снимали этот сарай, а больше ничего особенного по жизни не делали. Я постучал в дверь — никакого ответа. Я несколько раз крикнул в сторону верхнего окна, но оно не открылось, и тогда я поехал в местный паб, тот, что на главной улице, и там нашел одного из наркотов. Он был уже в жопу пьян, но когда я спросил его, не знает ли он, где сейчас находится Спайк, он ответил:

— А к-кто спрашивает?

— Я.

— А ты х-хто?

— Его друг.

— Это чё, у Спай-ка есть-таки д-друг?

— Да.

— Х-ха! Ты чё, бля, за дурака меня держишь?

— Никого я ни за что не держу.

Наркот посмотрел на меня мутными глазами, попытался выпрямиться на стуле, откинулся назад, засунул в ухо палец, поковырял, внимательно осмотрел добытую грязь и сказал:

— Слушай сюда, ублюдок, ты чё нах выеживаешься? Я ж тя сам в жопу, бля, отпердолю, понял? — Он громко рыгнул. — Я тя так отхерачу нах, что ты после этого ходить не сможешь. Ты понял?

— Эй, постой…

— Ты, говно сраное, я тебе не «эй»!

— Ладно. — Я на всякий случай сделал шаг назад. — Спасибо. Если увидите Спайка, скажите ему, что его искал Эллиот.

— Иди нах со своим Спайком, сам ему, бля, говори…

Я сделал еще пару шагов назад, повернулся и быстро вышел из бара, оседлал «хонду» и рванул из Милвертона, пока кто-нибудь из друзей этого урода не успел решить, что меня следует хорошенько отдубасить за наглость.

Я ехал куда глаза глядят, пока не доехал до Батеолтона, а там притормозил, чтобы полюбоваться зелеными лужайками, старинными домиками, рощами и увитыми зеленью низкими каменными оградами. Выехав на вершину холма, я решил поехать по дороге, что вела к Столи, но сначала остановился и внимательно оглядел расстилавшиеся передо мной поля. Конечно, я не очень рассчитывал увидеть Спайка прямо на поле, но, если честно, вообще понятия не имел, где его искать. Солнце садилось, окрашивая землю в мягкие золотистые тона. Мимо пролетела стая ворон — видимо, устраиваться на ночлег, только что подоенные коровы расслабленно брели обратно на пастбище. Лес неподалеку выглядел прохладным, деревья — прямыми, домики и фермы — надежными и безопасными. Так легко было поверить в эту обманчивую картинку, в этот мир и покой, в прохладу, в то, что жара наконец пошла на убыль. Что именно здесь — источник покоя, в этом месте, где радуга упирается в землю. Здесь и листья шуршат по-другому, и вода прозрачнее и холоднее, и даже земля закрывает усопших более мягким покрывалом. По вечерам здесь раздаются тихие переборы гитар и мелодичные звуки флейт, а на полянах, не боясь людей, играют кролики. Райские цвета, и райская тишина, место, где растревоженные люди могут встречаться, оставив все свои тревоги позади.

И люди на самом деле освобождались здесь от тревоги. Они протоптали тропинки через поля и холмы. Они шли держась за руки, говорили тихими, спокойными голосами, смеялись. И устраивали пикники в тени зеленых деревьев. Прислонившись спиной к старым калиткам, вместе пили пиво. А когда заканчивали и пить, и есть, и разговаривать, то закрывали глаза и погружались в тепло и уют, как в теплую ванну.

Я тоже сел на мягкую, заросшую травой обочину, положил голову на руки и сидел так не менее получаса. Мимо проехало несколько машин, потом трактор, вдалеке я заметил еще пару машин и тракторов, но белого фургона нигде не было видно. Рыча, пролетел мотоцикл, потом еще один. Над моей головой бесконечно кружил канюк. Потом пчела. Потом эскадрилья голубей. Еще одна пчела. Двое прохожих прошли низом через поле и исчезли в роще внизу холма. Я ждал, что они вынырнут на тропу чуть дальше, но они не появились. Может, орнитологи-любители ищут укромное местечко потрахаться. Невозможно понять, что люди затевают и о чем думают, когда видишь их со спины на расстоянии в полмили, так что я вновь сел на «хонду» и погнал ее в «Глобус», чтобы пропустить кружку пивка.

В баре только и разговоров было, что о пожаре в доме Спайка и как он сам напросился на неприятности. Кто-то сказал:

— Я зашел к нему на днях — так это просто свинарник. Весь дом завален дерьмом. На диван противно сесть, ей-богу. У него еще этот газовый фонарь был, совершенно доисторический, а плита… Даже вспомнить страшно…

— Да, но он никого не слушал… — сказал кто-то еще.

— Чего он не слушал? — спросил я.

— Не слушал, когда ему говорили, что нельзя жить в такой грязи.

— Ему бы хоть разок взять себя в руки.

— Но работник он неплохой, ничего не могу сказать. Всегда душу в работу вкладывает. Он ведь силен как бык, хотя по виду не скажешь.

— Это правда.

— Но ведь сила — это еще не все, верно я говорю?

— Далеко не все.

— Нужна дисциплина, правильно? Какая-никакая ответственность.

— Истинная правда.

— Эй, смотрите-ка, парни, о черте речь…

Я выглянул в окно и увидел, что к бару подкатывает белый фургон Спайка. Спайк припарковался за углом, и я вышел на улицу, чтобы его встретить. Он был бледен как мел, сухие губы потрескались, в глазах плескался страх. Вид у него вообще был какой-то безумный: затравленный взгляд, руки дрожат, ногти обкусаны в кровь. Я никогда раньше его таким не видел. Он выглядел как отражение моего крутого друга в каком-то кривом зеркале. Словно из Спайка высосали всю кровь и заменили чем-то холодным и бесцветным. Я залез в фургон и уселся на пассажирском сиденье. Спайк забил полиэтиленовыми пакетами с травой всю заднюю часть. Она уже упрела там и завонялась. Я сказал:

— Ты что тут забыл?

— Я не знал, куда мне деваться. Заехал к тебе, но тебя не было дома. Так что я просто кружил по окрестностям. Я боюсь…

— Ты боишься? — Мне пришло в голову, что я в первый раз слышу от него такое признание. И почему меня это не удивляет?

— Я до смерти напуган, Эл.

— Я нашел твою записку. Тебя ищут серьезные дяди, Спайк.

— Я знаю, черт подери!

— Они за что-то на тебя обиделись. Не знаешь, за что?

— Господи, Эл! Они сожгли мой дом! Мой дом, блин, все, что у меня было. Вся одежда сгорела, и пластинки, и телик, и мой плюшевый барсук.

— Как, и барсук?

— Ага, и он тоже.

— Вот дерьмо! Он же у тебя был уже сто лет.

— Я знаю. И мои картины.

Я положил руку на сгиб его локтя, и он уставился на нее с удивлением.

— Но у тебя же есть твой фургон, — сказал я.

— Ага.

— И дурь цела. Чудеса! Как ты умудрился ее спасти?

— Да я случайно запихнул ее в фургон еще вчера вечером. Думал встретиться с моим пушером в Эксетере.

— Ты собирался встретиться с твоим пушером в Эксетере? — Я нарочно повторил его медленно-медленно, как будто не мог поверить в то, что говорил.

— Да, но в последний момент застремался.

Я потряс головой:

— Ты сам знаешь, что тебе надо делать, Спайк.

— Что?

— Уехать. Исчезнуть.

— Исчезнуть?

— Да.

— Но как я нах это сделаю? Куда бы я ни пошел, они меня всюду найдут. Они же охотятся за мной, идут по моему следу, травят, как лисицу. — Он схватил меня за руку. Его рука была горячей и потной. — Если бы я только послушался тебя…

— Что ты такое говоришь?

— Господи, ну почему я тебя не послушался!

Я усмехнулся:

— Ну знаешь, тогда это был бы уникальный случай.

— Понимаешь, я же не представлял, что это может кончиться вот так. Я не думал…

— Да, Спайк, ты никогда не думаешь, это верно.

Он опустил голову на руки.

— Ладно, Эл. Теперь я тебя слушаю, оʼкей? Скажи мне, что делать.

— Хорошо, но с одним условием. Ты будешь выполнять все мои указания. Никаких пререканий, понял? Можешь мне пообещать?

— Я попробую.

— Ну нет, так не пойдет. Тебе придется пообещать мне, Спайк.

— Я попробую.

— Попробуешь?

— Ладно, я сделаю все, что ты скажешь.

— Ну что же, пора действовать. Но вначале ты должен мне довериться.

— То есть как это? — Спайк постучал себя по карманам, дрожащими руками вытащил пачку сигарет, вставил одну в рот и пять минут пытался зажечь спичку. Несколько раз глубоко затянувшись, он откинулся назад, выпустил струю дыма в лобовое стекло, а потом сказал: — Хорошо.

— И будешь делать все, что я скажу?

— Да.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Ну ладно. Перво-наперво нам надо спрятать дурь. Так?

— Так.

— Заводи свою перделку и поезжай за мной.

— А куда?

— Ко мне.

— Но ты…

— Мы же договорились, Спайк, никаких споров, так?

— Но я…

— Спайк!

Он поднял вверх руки, сдаваясь:

— Все, молчу.

Нам потребовалось десять минут, чтобы добраться до фермы, но эти десять минут показались мне длиннее дня. Откуда мне было знать, что они не следят за нами? Что они не прячутся за воротами, за изгородью, за кустами, за поворотом? У них-то выходных не было. Понятно было, что они не отстанут, пока не получат свое. Они могли следить за нами в бинокль с верхушки холма или из кроны дерева. Могли сидеть в машине, в фургоне, на мотоциклах, могли ждать на какой-нибудь ферме, прячась за занавеской, или залечь в поле за изгородью. Они могли следить за нами отовсюду. Следить, затаившись, как кошка у мышиной норы, подергивая усами и облизываясь в предвкушении ужина.

Когда мы приехали на ферму, я велел Спайку оставаться в фургоне. Он не возражал, сидел за рулем ссутулившись, положив руки на руль и то и дело нервно оглядываясь по сторонам. Мистер Эванс смотрел в доме телевизор. Я постучал, он открыл мне дверь, и я сказал ему, что объявился мой дружок. Я ткнул пальцем в сторону фургона. Спайк попробовал улыбнуться и вяло кивнул головой. Я знал, что мистер Эванс не любит, когда на ферме находятся посторонние, поэтому сказал:

— Я не хотел, чтобы вы волновались.

— А с чего мне волноваться? — спросил мистер Эванс и вернулся к своей передаче.

Мы пошли ко мне в трейлер, сели около окна и с полчаса пили пиво и болтали ни о чем. Мы старались не говорить о событиях последних дней, просто вспоминали наши детские проделки, какие мы с ним тогда штуки отмачивали и как нам иногда удавалось выйти сухими из воды, но, как только мы замолкали хоть на минуту, над нами повисала тишина, и я точно знал, о чем он думает, а он знал, о чем думаю я. Тогда я начинал новую историю, только чтобы не встречаться с ним глазами, потому что мне казалось, что еще немного — и он разрыдается. Я открыл еще пару бутылок пива, мы поболтали еще с полчаса, а затем я увидел, что свет на первом этаже в доме мистера Эванса погас. Значит, старик пошел к себе наверх. Было десять вечера. Ему давно пора укладываться спать.

— Давай дадим ему минут двадцать, — сказал я, — а затем поедем.

Еще бутылка, еще пара сигарет для Спайка, и вот свет погас и на втором этаже и дом погрузился в темноту. Когда мне показалось, что прошло достаточно времени, я сказал:

— Ну все, пошли. Делай только то, что я скажу.

Я залез в фургон Спайка, снял его с ручника, переключил на нейтральную передачу и велел Спайку подтолкнуть фургон сзади. Мы выкатили его через ворота мимо сенного сарая и докатили до дороги, которая вела вниз, в поле, на котором мистер Эванс выращивал кормовую капусту. В самом дальнем углу поля стоял ветхий сарай, где мистер Эванс держал старый прицеп, запасную борону и разный металлический хлам. Этого сарая вообще из дома почти не было видно из-за высокой изгороди, к тому же он оброс разлапистыми кустами орешника. Я остановил фургон у ворот, а когда Спайк открыл их, завел двигатель, въехал внутрь, развернулся перед воротами сарая и встал к ним задом. Еще полчаса мы потратили, расчищая в сарае место для фургона. Мы выкатили прицеп, вытащили борону, затолкали внутрь фургон Спайка, закрыли его старыми тряпками и рубероидом, а сверху набросали кипы прошлогоднего сена. Потом заволокли прицеп обратно, загородили вход бороной, а поверх рубероида кинули пару валков прошлогоднего. Теперь фургона вообще не было видно. Я запер ворота, а когда Спайк отвернулся, незаметно для него подложил под замок соломину.

— Ну что, порядок! — сказал я.

— Господи, Эл, спасибо тебе…

Я повернулся к нему лицом:

— Ты должен мне кое-что пообещать, Спайк.

— Что?

— Что ты не явишься сюда без меня. Если только я увижу, что ты здесь ошиваешься, клянусь, я больше в жизни не стану тебе помогать…

— Обещаю!

— Нет, поклянись! Клянись, что ноги твоей здесь не будет.

— Клянусь! Ей-богу, Эл, я больше на дурь в жизни своей не взгляну.

Я посмотрел ему в глаза и понял, что он говорит правду. Я надеялся, что он не передумает, иначе я потеряю друга навсегда.

— Ну хорошо, — сказал я, — а где ты собираешься жить?

— Не знаю. Я смотрю, ты тут неплохо устроился, у тебя две кровати, так что…

Я поднял руку:

— И не мечтай! Я довезу тебя куда ты скажешь, а дальше сам думай.

— Ну хорошо. Может быть, к сестре подамся.

— Не думаю. Я ездил к ней, когда искал тебя. Очень она зла, сказала, что даже за деньги не примет тебя. И чем ты ей так насолил?

— Да ничем. Дура.

— Ты такой врун, Спайк! Кстати, твои торчки из Милвертона тоже не особенно жаждут видеть твою физиономию.

— Ты чё, и к ним ездил?

— Ага.

— Пипец.

— Точно.

— Ну ладно, есть еще один чувак в Уивилескомбе. За ним должок.

— Хорошо, пусть это будет Уиви.

Мы пошли обратно на ферму, я посадил его на заднее сиденье «хонды», и мы отправились в путь. Я ехал осторожно и довольно медленно, не выдавая паники, угнездившейся у меня в животе, а на дороге в Батеолтон чуть не сбил лису. Спиной я чувствовал тяжелые удары сердца Спайка. Мне пришло в голову, что, наверное, в этом и состоит настоящая дружба — двигаться вот так вместе, вперед, сквозь ночь, ощущая биение сердец, да только причина такого путешествия должна быть какая угодно, кроме бегства. Ехать бы вместе медленно, не заглядывая в ужасе за каждый поворот, смеясь и переговариваясь. И улочки не таили бы угрозы, и поля бы золотились за живыми изгородями. Но мы не смеялись и не разговаривали. Только когда мы въехали в Уиви, Спайк рассказал мне, куда его отвезти. Тихая улочка на Голден-хилл. Ни людей, ни собак, ни даже кошек. Обрывки бумаги несло по улице ветром, вот и все.

Я спросил:

— Ну и чем займешься?

— Буду сидеть тихо, как мышь.

— Хороший план.

— Может быть, даже почитаю книжку.

Я не помнил, чтобы Спайк когда-нибудь сидел с книгой, но идея мне понравилась. Я спросил:

— А у тебя есть книга?

— У Джима их полно.

— Кто такой Джим?

— Да кореш мой, он вон там живет. — Спайк махнул рукой на соседний дом.

— Ладно, но только выбери какую-нибудь потолще.

— Угу.

Он протянул мне руку. Такой привычки я тоже за Спайком не замечал — руки пожимать, но встряхнул его горячую ладонь.

— Ну, будь, — сказал я, — только прошу, никуда не высовывайся. Я приеду проведать тебя через пару дней.

— Правда? Приедешь?

— Конечно.

— Спасибо тебе, Эл.

— Давай, Спайк, иди уже! — Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся в доме, и, решив, что теперь он в безопасности, отправился той же дорогой назад, в относительный мир и покой собственного трейлера.

Утром я подоил коров, переделал дела в коровнике и во дворе, а после завтрака дошел до капустного поля и проверил замок. Соломина по-прежнему торчала из-под засова, а заглянув в щели между досками, я удостоверился, что рубероид на месте и фургона совсем не видно — мне, по крайней мере, — да и запаха дури тоже не чувствовалось. Я постучал по деревянной двери, призывая удачу. На ферме меня уже ждал мистер Эванс с канистрой креозота, чтобы заново покрасить забор.

Мистер Эванс был в хорошем настроении, и, когда я рассказал ему, что отвез Спайка в Уиви, он поведал мне, что в былые времена они с друзьями частенько ходили туда на танцы по субботам.

— Да, вот были денечки… — По дороге к нему присоединялись друзья, и к городу они обычно подходили ватагой в шесть или семь человек. Ну мы и давали жару, — мечтательно протянул он, — все девчонки были от нас без ума.

— Не сомневаюсь!

— О да… — Он замолчал — видимо, рассказ всколыхнул в его душе какое-то особенное воспоминание, не просто о танцульках. Глаза его затуманились, он шмыгнул носом и вытер его о рукав рубашки. Иногда мистер Эванс казался мне совсем маленьким, тщедушным и слабым. — О да… — повторил он и снова замолчал.

Я уже хотел спросить его, что же случилось на танцах, но он меня опередил.

— Я тогда встретил одну девушку в Уиви. Прелестную девушку. Ее звали Мэри. Она работала учительницей в школе. Не думаю, что ее родителям нравился такой неотесанный мужлан, как я, с грязными ногтями и без всяких манер, но все равно…

— Что все равно?

— Война распорядилась так, как ей было угодно.

— Война?

— Да, сынок, она самая.

— А почему?

— Да потому что меня призвали. В 1941-м. Я раньше дальше Тонтона никуда не уезжал, а тут вдруг оказался в поезде, и нас повезли черт-те куда. Весь следующий год мы занимались строевой подготовкой, учились разбирать и собирать автоматы да чистили нужники на гауптвахте. Нас все время перевозили из одного лагеря в другой, мы никогда не знали, где окажемся завтра и когда дело дойдет до настоящего сражения. Я-то писал ей, конечно, только не знаю, получала ли она мои письма. Может быть, их цензура не пропускала. Или ее родители. Не знаю.

— А вы воевали? Ну, по-настоящему?

— Воевал ли я?

— Да.

Кисть в пальцах мистера Эванса застыла в воздухе, и на землю упали жирные капли креозота.

— Конечно воевал. Дрался как черт!

— А где?

Креозот так и капал с кисточки, проливая в пыль черные слезы.

— В Сицилии, — сказал он. — Все началось в Сицилии. Потом нас перевели на большую землю — в Италию. Немцы-то хорошо держались, этот народ умеет драться. А итальянцы драпака давали, стоило им чуток всыпать.

— А вам… это… приходилось людей убивать? — спросил я, но сразу же понял, что не следовало об этом спрашивать.

Он взглянул на меня и покачал головой:

— А зачем тебе это знать?

— Просто так, любопытно…

Мистер Эванс сразу насупился:

— Ах, ему любопытно! Что же, Эллиот, любопытствуй и дальше, да только больше мне таких вопросов не задавай! — Он явно закипал, но так как я еще ни разу не видел его по-настоящему сердитым, то не очень представлял, как это выглядит. Может, это было простое раздражение. — Есть вещи, о которых спрашивать не следует.

Я хотел было извиниться, сказать, что не желал его обидеть, но он так зыркнул на меня, что я понял, что лучше мне вообще заткнуться и больше не болтать. Его лицо сразу окаменело, глаза стали будто чужие, он с размаху, не глядя, шлепал кистью с креозотом об изгородь. Что же, надо было работать, на ферме всегда полно дел, каждый божий день, поэтому, как бы кто ни обижался, деваться некуда. Работа важнее, чем грустные воспоминания, важнее, чем любые вопросы и ответы. Надо работать, и все тут. Я так и поступил.

Когда пришло время обеда, мистер Эванс бросил кисть в ведро, повернулся и отправился к себе домой, не сказав мне ни слова. А я доехал до телефонной будки в Эппли и набрал номер Поллока. Подошел кто-то другой, так что я не стал разговаривать и просто повесил трубку, как он мне и велел. Я дошел до «Глобуса» пешком, через поле, сел снаружи, заказал сэндвич и бутылку колы. Мне было как-то не по себе, каждый раз, когда мимо проезжала машина, я вздрагивал, но сэндвич был хороший, свежий и немного поднял мне настроение.

Перед тем как вернуться на ферму, я снова позвонил Поллоку. На этот раз он сам поднял трубку. Я рассказал ему про дурь, и что я спрятал ее там, где никто найти не сможет, и что Спайк тоже достаточно хорошо спрятался.

— Ну молодец, — сказал Поллок и прочистил горло. — Мы тут пораскинули мозгами…

— Мы?

— Да, Эллиот, «мы». Ты знаешь такое выражение «без вора вора не изловить»?

— Ну да, знаю…

— Ну так вот, в случае с копами выходит то же самое. Только здесь уже одного копа мало будет.

— Ясно.

— Так что, парень, нам с тобой стоит снова увидеться… Мне тут кое-что надо доделать, но к семи вечера я надеюсь освободиться.

— Хорошо, давайте в семь, — сказал я. — Там же?

— Никогда не встречайся дважды в одном и том же месте, Эллиот. Я приеду в Веллингтон. Ты знаешь бар «Дельфин»?

— Да.

— Тогда там, — сказал он и повесил трубку.

Остаток дня я работал как робот. Докрасил забор, внес мешки с комбикормом в сарай рядом с домом, накопал картошки в огороде, подоил коров. Пару раз мозг даже отключался от постоянных мыслей о траве, о Спайке, о повешенном чуваке, так что когда мысли снова устремлялись в голову, на секунду они казались мне странным, но интересным сном, который я вижу прямо сейчас.

В «Дельфин» я приехал раньше времени, сел в углу со своей кружкой и взял пакет соленых палочек. Народу было немного, и все они выглядели так, как будто прямо там и жили, а пить начали еще до завтрака.

Вошел Поллок, прямиком направился ко мне, нагнулся над моим плечом и негромко произнес:

— Допивай и выходи, жду тебя на парковке, — и исчез, прежде чем я слово вымолвить успел.

Что делать? Сначала я решил, что это нормальный ход, — наверное, все копы так работают, но тут же засомневался, не ловушка ли это. Может, этот Поллок с самого начала все продумал и сейчас я допиваю последнюю кружку в своей жизни? Но что я мог поделать? С кем посоветоваться? Я допил пиво, отнес кружку бармену, поблагодарил его и вышел на улицу.

Поллок стоял около входа на парковку.

— Порядок? — спросил он.

— Типа того.

— Хорошо. Иди за мной.

Мы подошли к его машине, он открыл дверь и велел мне залезть внутрь:

— Давай-давай.

Я уселся на заднем сиденье рядом с мужчиной с коротко стриженными волосами и маленькими ушами. Он был в костюме, при галстуке и сидел тихо, сложив руки на коленях, как священник у алтаря. Так же спокойно и благостно.

Поллок сказал:

— Это инспектор Смит.

Я сказал:

— Добрый вечер.

Инспектор Смит кивнул, но ничего мне не ответил, все так же смотрел вперед. Потом дотронулся до плеча Поллока:

— Поехали.

— Есть, сэр.

Мы выехали из Веллингтона, и я спросил:

— А куда мы едем?

Но мне никто не ответил, так что я откинулся на спинку сиденья и отвернулся к окну. Я смотрел на пролетающих мимо людей, на домики, а когда мы начали подниматься по дороге, ведущей к Блэкдаун-хиллз, я считал коров и овец.

Блекдаун-хиллз — место тайное, довольно странное, здесь улочки скрываются в старинных крепостных укреплениях, а женщины ездят на велосипедах, недобро усмехаются щербатыми ртами и пахнут куриным пометом. В полях ржавеют поломанные трактора, по вечерам тайные любовники раскачивают изнутри старые машины, а пустельга подстерегает прячущихся в кустах кроликов. Пронзительный ветер свистит над заболоченными лугами, и духи солдат и летчиков охраняют заброшенные аэродромы, оставшиеся со времен Второй мировой войны. Здесь и коровы какие-то тощие, и овцы еще более нервные и пугливые, чем в других местах. Не знаю почему. Вообще-то никогда не знаешь, что происходит у овцы в голове, почему они иногда ведут себя так, а не иначе. Например, с чего они вдруг прыгают вертикально вверх на четыре фута или сигают друг за другом вниз с обрыва. В Блэкдауне обрывов, правда, нет, только крохотные поля, темные леса да высокие изгороди.

Мы ехали минут двадцать и на верхушке холма свернули на ухабистую дорогу, ведущую в буковый лес. Деревья стояли вокруг высокие, прямые, с густыми кронами, и, когда Поллок заглушил мотор, я открыл свое окно и стал слушать, как ветер шелестит усталыми листьями. Птицы свистели и трещали на разные лады, на несколько секунд вдруг замолкли, но потом запели с новой силой. Я чувствовал на себе их взгляды — внимательные взгляды черных бусинок-глаз, их склоненные набок головки были обращены в нашу сторону. Может быть, они думали, что я дам им зернышек или раскрошу для них горбушку хлеба? Нет, скорее всего они вообще ни о чем таком не думали. Я читал, что у средней птички мозг размером с горошину, так что чем она вообще может думать? Наверное, правы ученые: птицы действуют в основном так, как им подсказывает инстинкт. Я чуть было не спросил Поллока, знает ли он, как работает птичий мозг, но тут Смит повернулся ко мне и сказал:

— Итак, Эллиот.

— Что?

— Я работаю в Бристоле.

— Правда? — спросил я. Я был в Бристоле несколько раз. Я даже проехал по их подвесному мосту и посмотрел вниз на реку. А еще успел побродить по берегу реки и все удивлялся, зачем местные бросают мусор в кусты.

— Да, я работаю в отделении, которое занимается борьбой с коррупцией. Коррупцией в полиции. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Я же не идиот, — сказал я.

— Конечно нет.

— Вы проверяете Диккенса.

— Точно так.

— Он что, плохой полицейский?

Лицо Смита не изменилось, и я взглянул на него более внимательно. У него был нос, рот и глаза, как у всех людей, но само лицо казалось удивительно пустым. Лишенным черт, совершенно неприметным. Оно напоминало стену, за которой ничего нет. Ни садика, ни моря, ни дороги, ни людей. Представляете? Наверное, такое лицо идеально для работы секретного агента.

— Вот именно, — сказал Смит. — Он очень плохой полицейский. Он уже достаточно долго действует нам на нервы, поэтому пришло время с ним покончить.

— А почему вы раньше не могли с ним покончить?

— Ты задаешь слишком много вопросов, Эллиот.

— Правда?

— Да, а тебе стоило бы подумать о том, как говорить меньше, а делать больше.

— Может быть, я могу сказать то же самое о вас, — пробормотал я, и на мгновение выражение лица Смита все же изменилось. Углы рта раздраженно дернулись, он пару раз мигнул. Но пустота тут же вернулась обратно, шлепнулась ему прямо на лоб. Он поцокал языком.

— Ничего ты такого не скажешь. — сказал он.

Старая церковь в Столи высится посреди полей, как ковчег среди зеленых волн бескрайнего моря — одинокая капля теплого серого камня, приют для странников, жаждущих помощи и утешения. Мне нравилось это место, тихое, умиротворенное, сюда нас приводили на уроках истории, и учительница рассказывала про норманнских завоевателей и про человека по имени Генри Хоу. Он был богатым и влиятельным прихожанином и жертвовал нашему приходу много денег, так что после его смерти на одной из дверей в церковь выгравировали надпись: «Молитесь за душу его». Мне было тогда лет девять или десять, я прекрасно помню тот день: стоял пригожий весенний денек, на могилах цвели лютики, а Спайк дурачился и не желал слушать рассказ учительницы. Хотя я и сам всегда не прочь был подурачиться, в тот день я слушал ее очень внимательно, мечтая о том, как хорошо было бы родиться во времена сэра Френсиса Дрейка. Я бы сражался вместе с ним против Испанской Армады, грабил испанские корабли, а потом мы стояли бы рядом на приеме у самой английской королевы, и он положил бы мне руку на плечо и рассказал всем, какой я храбрец.

Я оставил «хонду» около входа на кладбище, постоял немного, глядя на увядающие на могилах цветы, а потом толкнул тяжелую дубовую дверь и вошел в собор. Внутри было пусто, темно и прохладно, я сел на скамью и постарался полностью погрузиться в спокойствие этого места. В Бога-то я никогда особенно не верил, мне всегда казалось, что не существует в мире сил могущественнее, чем силы леса или полей, поэтому молитву произносить не стал, просто сидел, склонив голову, и слушал тишину.

В одно из витражных окон билась пчела, ее гудение то стихало, то нарастало с новой силой. Она залетела слишком высоко — я все равно не смог бы ей помочь, поэтому я решил оставить пчелу на милость ее собственной судьбы. Кто знает, возможно, ей суждено спастись? Вдруг она найдет немного пыльцы на цветах, что украшают алтарь, а потом вылетит на волю через щель между створками дверей? Интересно, понимает ли пчела, с какой проблемой столкнулась? Может быть, она сейчас в панике, не знает, что делать? Способна ли она, к примеру, задуматься, постараться выработать план действий? Или же, как я читал в «Нэшнл Джиографик», пчелы представляют собой лишь простые механизмы, подчиняющиеся инстинктам, беспомощные и бесполезные без своей пчелиной матки, так же как и она беспомощна без них? Шестеренки, которые вертятся без устали до тех пор, пока смерть не заберет их, не способные ни сделать выбор, ни воспользоваться неожиданной возможностью? А пожалуй, подумал я, и даже вероятнее всего, так оно и есть. Я еще немного посидел, вдыхая запахи старого дерева, прохладного камня и ладана, а потом поднялся и вышел наружу, оставив пчелу биться о стекло в отчаянных и бесполезных попытках выжить, сродни, может быть, и моим собственным.

Когда я доехал до фермы, было уже половина девятого вечера. Я оставил байк во дворе, и тут из дома вышел мистер Эванс и сказал:

— Эл, тут тебя кое-кто искал. Я сказал, что тебя нет, но она решила подождать, так я пустил ее в твой трейлер.

— Ее? — спросил я.

— Ага.

— Спасибо, — сказал я.

— И вот еще что, — он немного замялся и несколько раз смущенно откашлялся, — я не хотел тебя обидеть нынче утром. Просто о некоторых вещах совсем не хочется вспоминать…

— Я понимаю, — сказал я. — Простите меня.

Он положил мне руку на плечо. Я думал, он мне еще что-нибудь хочет сказать, что-нибудь про войну или про ту женщину, которой он писал письма, но вместо этого он произнес:

— Похоже, она симпатичная девчонка. Смотри не повтори моей ошибки.

— Какой ошибки?

— Не упусти ее.

Он повернулся и захромал к дому, но в дверях обернулся:

— И смотри не опоздай утром на дойку.

— А я что, хоть раз опаздывал?

— Все когда-нибудь случается впервые, Эллиот.

— Да я подою их раньше, чем вы встанете.

— Я это так, на всякий случай, — сказал он и ушел в дом — к своей вечерней чашке чая у телевизора, чтобы потом, засыпая на ходу, подняться на второй этаж, в спальню.

Сэм сидела на подушках перед трейлером, подогнув под себя ноги, и читала книгу при свете свечи. На ней были коротенькие шорты и футболка, распущенные волосы пушились на плечах и груди.

— Ой, привет! Надеюсь, я тебе не очень помешала?

— Совсем не помешала. — Если честно, я не знал, как мне лучше поступить. Просто плюхнуться рядом? Поцеловать ее? От волнения меня даже немного замутило.

— Не нашла, где у тебя включается электричество.

— У меня только газовая лампа. — Я нащупал спички, уронил их, поднял, уронил еще раз и на пятый раз зажег лампу. — Хочешь чего-нибудь выпить?

— А что у тебя есть?

— Пиво.

— Чудесно!

Я достал из холодильника две бутылки, передал ей одну, сел рядом и вытянул ноги вперед.

— Ты что, устал? — спросила Сэм.

— Ага. Ну и денек выдался! Иногда… иногда мне кажется, что я прямо как пчела, что бьется в стекло…

— Какая пчела? Ты о чем? Что вообще у тебя происходит?

Я посмотрел в ее озабоченные карие глаза, на розовые губы, на изгиб шеи в том месте, где она переходит в плечи. Наверное, ее шея ничем не отличалась от шеи любой другой женщины, но у Сэм ключицы немного выступали, и в свете свечи и газового фонаря на них плясали тени. Даже если бы у теней не было особого желания плясать, они все равно заплясали бы, не устояли бы, чтобы не попробовать на ощупь нежную бархатистую кожу Сэм, подернутую прозрачным пушком.

Полагаю, что в тот момент у меня была возможность все ей объяснить, но мне не хотелось мешать танцу теней, не хотелось портить нам обоим настроение, выслушивать вопросы, находить ответы. Мне совсем не хотелось говорить — только слушать ее голос, поэтому я сказал:

— Знаешь, лучше сначала ты расскажи мне о том, как прошел твой день, а потом, может быть, я расскажу тебе о своем.

— Ну хорошо. — Сэм отпила из бутылки маленький глоток, поставила бутылку на голую коленку и промокнула губы пальцами. Даже то, как она пила пиво, поднимало мне настроение. — Утром я пошла на работу…

— Подожди, разве ты работаешь?

— Конечно работаю. Мы все работаем.

— А где?

— В Бамптоне. Там у друзей небольшой магазинчик. Я стою за прилавком.

— Что за магазин?

— Продуктовый… Они пекут для туристов всякие ништячки. Очень симпатичный магазинчик. Потом пришла домой, выпила чаю с нашей бандой, а потом решила пойти посмотреть, как ты тут живешь. Но по дороге случилась небольшая авария… — Она наклонилась вперед, отодвинула волосы и показала мне здоровенную шишку на лбу.

— Ух ты, — сказал я, — как же ты ее поставила?

— Поскользнулась на коровьей лепешке.

Я расхохотался. Не мог удержаться.

— Прости, — сказал я, прикладывая руку ко рту, — я не хотел… То есть я…

— Да ладно, я и сама понимаю, как это нелепо. — Она взяла меня за руку и немного потерла между пальцами. — Давай ты поцелуешь шишку, чтобы быстрее зажила.

Я взглянул в ее глаза, посмотрел на ее щеки. Я протянул руку, согнул мизинец и потер ей нос. Я легонько поцеловал ее в лоб.

Когда мои губы коснулись ее лица, Сэм закрыла глаза, а я закрыл свои и почувствовал, как она тихо дышит мне в шею. Она чуть вздохнула и подняла голову, и ее губы скользнули по моим и задержались там. А потом мы начали целоваться, и я вдыхал идущий из ее рта запах пива и еще какой-то еле слышный ванильный запах, напомнивший мне детство, когда мама пекла кексы и давала мне выскрести остатки сырого теста. Запах ванили, сахара и старой деревянной ложки. Я на секунду отстранился, пробормотал: «Точно!» — и мы стали целоваться еще сильнее прежнего, глубже и глубже проникая друг в друга. Как будто в стене, которую я всегда считал глухой, отворилась дверь, такая низенькая дверь, ведущая в дрожащий влажный сад, залитый солнцем. Солнечные лучи пробивались сквозь густую листву, заставляя листья трепетать. А под деревьями в траве стояли теплые лужи, и узкие тропинки вели от одной лощины к другой. Лощины были сотканы из сказанных шепотом нежных слов, а тропинки уносили с собой дурные мысли и воспоминания. Уносили их за самую далекую гору и там сжигали без остатка, а пепел съедали добрые звери и плели из дыма ленточки.

И вот дверь распахнулась еще шире, и я вошел в сад и прошелся под деревьями, трогая пальцами их огромные стволы. Они были такие гладкие, прохладные, а надо мной звенели листья. Мимо пролетела птичка, совсем ручная, задела крылышком по лицу, и пыльца ее крылышек стала воздухом. И в воздухе пахло сеном.

В саду играла музыка, которую играют буддийские монахи на колокольчиках, сосудах с водой и деревянных палочках. Музыка, которую узнают горы и ледники, которая может обертываться сама вокруг себя и превращать свои ноты в картины. И эти картины больше чем просто картины. Они пахнут кожей, волосами и сеном.

Пошел легкий дождик, совсем небольшой, и вокруг нас собрались звери и птицы. Зайцы, мыши-полевки, ягнята, кошки… Там, в одном месте, где соединилось несколько троп, сквозь ветки деревьев можно было увидеть море. Оно блестело и переливалось на солнце, и на нем я увидел маленькую желтую рыбачью лодку с красной рубкой. У нее были коричневые паруса, и она медленно, переваливаясь как корова на лугу, разрезала стеклянную поверхность моря. За ней летели чайки, а на мостике стоял человек и вглядывался в даль. Он был одет в клетчатую рубашку и синие джинсы. Он заслонил глаза рукой от солнца… Тут я открыл глаза и пробормотал:

— А я чувствую запах сада.

— И я.

Я снова закрыл глаза.

— И еще я вижу море.

— И я тоже.

Не знаю, как другими словами описать то, что я чувствовал в тот вечер, но точно знаю одно: никогда раньше я не испытывал ничего подобного. Ни с другими подружками, ни с кем. Может быть, мое состояние передалось Сэм, а ее состояние передалось мне и заставило меня видеть окружающие вещи совершенно в другом свете, но мир вокруг наполнился видениями. То мне мерещилось чистенькое кафе на улице, полной народа, то дрейфующий в океане плот, то деревянная скамья в тихом уголке парка. И когда Сэм спросила: «Можно, я останусь?» — это был единственный оставшийся вопрос, а ответ себя ждать не заставил.

Я поставил низкий столик между двумя топчанами, положил подушки, закрепил конструкцию простыней, и у нас получилась удобная двуспальная кровать. Сэм попросила чего-нибудь поесть. Я дал ей печенье, и она съела его, глядя мне прямо в глаза, медленно, подставляя руку под сыплющиеся на пол крошки. Она протянула мне полную крошек ладонь, и я ссыпал крошки себе в рот. Мы умылись. Я нашел чистое полотенце, дал ей зубную щетку и стакан воды. Мы постояли друг напротив друга, чувствуя, как земля притягивает нас к себе. Мы стояли лицом к лицу, и я протянул руку, чтобы дотронуться до ее лица. Все стало просто.

Она легла первая. Когда я пришел с улицы, она лежала на животе, подперев кулачками голову, и смотрела в окно на поля, луну и хоровод звезд. Вдали среди полей двигались тени — нервное овечье стадо. Еще дальше светилась башня церкви в Столи. В трейлере пахло чем-то новым, незнакомым. Словно бы примулой и полиролью… Сэм закрылась до пояса простыней. В лунном свете ее спина сияла белизной. Газовая лампа подмигивала, то вспыхивая, то затухая опять. Я лег рядом с Сэм. Она повернулась ко мне и положила руку на плечо, пальцем рисуя невидимые круги.

— По-моему, это лучший вид с лучшей из кроватей.

— Мне тоже так кажется.

— Ты можешь сделать его еще лучше…

— А ты можешь сделать меня лучше.

Утром Сэм помогла мне согнать стадо с пастбища. День начинался ясный, солнечный и жаркий, дождя не предвиделось, только зной. Мы дошли до нижнего поля, и, пока Сэм уговаривала отставших коров пойти с нами домой, я подошел к кромке леса и поглядел туда, где недавно видел повешенного. Лес не подал мне никакого знака, никакой подсказки, тихий и темный.

По дороге назад Сэм открыла ворота стаду, потом закрыла, продолжая что-то ласково говорить коровам, пока они проходили мимо. Я прислонился к воротам, наблюдая за моей девушкой. Мне нравились ее тяжелые каштановые локоны — они так мягко ложились ей на щеки, нравилось, как она тянулась и гладила животных по бокам, нравился звук ее тихого голоса, ее спина, сужающаяся к талии, ее глубокие карие глаза. Я вспомнил, что когда впервые увидел эти глаза, то подумал, что они похожи на созревшие каштаны, выглядывающие из осенней кожуры, этакие осенние жемчужины.

Когда все коровы собрались во дворе, она прислонилась к стенке доильни, а я приступил к дойке. Теперь уже Сэм наблюдала за моей работой, задавая мне бесчисленные вопросы: «Это для чего?», «А зачем ты так сделал?», «А коровам это нравится?». Она налила молока коту, помогла мне вымыть пол и убрать навоз, и мы пошли завтракать.

Когда мы ели, в дверь постучал мистер Эванс. Из-под мышки у него торчало ружье. Он кивнул в сторону изгороди и сказал:

— Когда закончите здесь, начинай красить коровник. В сарае найдешь побелку.

Позади меня в дверях появилась Сэм с тостом в одной руке и чашкой чая в другой. Мистер Эванс улыбнулся ей, немного закраснелся и сказал:

— Доброе вам утречко, мисс.

— Доброе утро, мистер Эванс.

— Как спалось?

— Отлично, спасибо.

Он взглянул на меня, вытащил ружье из-под мышки и махнул в сторону поля.

— Схожу посмотрю, что у нас делается в дальней роще. Эти кролики… занимаются тем, чем они обычно занимаются. — Он заговорщически подмигнул мне. — Причем слишком уж часто.

— Хорошее ружье, — заметил я.

— Не ружье, а винтовка, — сказал мистер Эванс. — Двадцать второй калибр. Отлично сбалансированная и мне по руке, ложится как влитая… — он протянул ее мне, — вот попробуй.

Я принял винтовку из его рук — да, она оказалась совсем легкой. Сложно представить себе, что из такого оружия можно убить человека. Я приложил винтовку к плечу и прицелился в изгородь.

— Осторожнее, — сказал мистер Эванс, — мы ведь не хотим неприятностей.

Я опустил винтовку и передал ему.

— Точно, — сказал я, — совсем не хотим.

Он снова сунул ее под мышку и отправился на свою охоту.

Когда мистер Эванс скрылся из виду, Сэм тихо сказала:

— Знаешь, я не люблю ружья.

— Я тоже, — сказал я, — уж слишком часто они стреляют, когда не надо.

И мы отправились обратно в трейлер, быстренько разделись и забрались под простыни.

Через пару часов я отвез Сэм в Ашбритл. Она слезла с мотоцикла, обняла меня, а я поцеловал ее очень крепко и сказал:

— Ты мне очень нравишься.

— Неужели больше, чем печенье?

— Гораздо больше.

— Я рада, — сказала она и подула мне в ухо.

— Увидимся завтра?

— Давай.

Я посмотрел, как она заходит в дом, а потом на холостом ходу спустился вниз с холма, докатившись прямо до дверей нашего дома. Мама была на кухне, слушала радио и пекла пирог. Когда я появился в дверях, она всплеснула руками и воскликнула:

— Малыш!

— Привет, ты чего?

— Я очень волновалась.

— Мама…

— Я услышала про пожар у Спайка…

— Да. Это просто кошмар…

— Как это произошло? С ним-то все в порядке?

— Не знаю, что произошло, — сказал я, — но бедный Спайк потерял абсолютно все. Не то чтобы у него изначально много было… Он сейчас живет у друга в Уиви.

— Он может пока пожить у нас.

— Нет, мама, поверь, этого тебе не нужно.

— Почему нет?

— Говорю тебе, не нужно.

Мама открыла духовку, вытащила пирог, потыкала его ножом, сунула обратно и вытерла руки о передник.

— Он что, попал в переделку?

— Да, мама.

— Ты расскажешь мне об этом?

— Просто он вел себя как идиот.

— Ну, это меня как раз не удивляет.

— Конечно нет. Но все-таки он мой друг.

Она потрепала меня по руке.

— Тут ты весь в отца, — сказала она.

Мамина рука была теплая и пахла сдобой.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты верный. Не бросаешь друзей в беде.

— Мам, а как еще можно поступить?

На свете ничего не сравнится с запахом пекущихся пирогов. Он такой уютный и трогательный, в нем столько воспоминаний и надежды. Я болтал с мамой, пока пирог не испекся. Конечно, она говорила, что он должен остыть еще пару часов, но я все-таки уговорил ее отрезать мне кусочек. Мама заварила чай, мы сели за стол, и она сказала:

— А разве больше ты ничего не хочешь мне сказать?

— Да, хочу. Я встретил девушку.

— Мы ее знаем?

— Она живет в коттедже «Милтон». На Памп-корт. Ее зовут Сэм. Она работает в Бамптоне…

— Это что, одна из тех хиппи?

— Некоторые их так называют.

— Например, ты, да и Спайк тоже.

— Да, — поправил я, — только они не просто хиппи.

— Не сомневаюсь. По мне, так очень симпатичные ребята. Мальчики всегда здороваются со мной. К тому же они все работают.

— Да. Просто они хотят жить собственной жизнью. Как все мы. Они никому не желают зла.

— Не сомневаюсь. А она хорошая девушка?

— О, мама, чудесная!

— Что же, я рада за тебя. А когда ты говоришь, что «встретил» ее, это значит, что ты за ней ухаживаешь?

Пирог был еще теплый и внутри весь пропитан малиновым джемом.

— Мы только пару раз встречались, но, наверное, можно сказать, что ухаживаю.

Мама взяла мою левую руку, приложила к сердцу, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Когда она выдохнула, я почувствовал слабое покалывание под кожей и звон в ушах.

— Что ж, кто знает, возможно, именно она принесет тебе счастье.

— Я тоже надеюсь на это.

— Только не забывай про знаки.

— Мама, мне иногда кажется…

— Что?

— Ну, Спайк говорит, что все это ерунда. Он говорит, что надо жить реальной жизнью и не думать о глупостях.

— Что же, немного такой «ерунды» твоему Спайку сейчас совсем не помешало бы… Но речь не о нем. Что касается тебя, Малыш, ты имеешь право на сомнение. Сомнение на самом деле очень полезно. Но поверь мне, очень скоро ты поймешь, о чем я говорю. Может быть, раньше, чем ты думаешь…

Я решил не спорить с ней, потому что уж слишком серьезно она об этом говорила, и сказал:

— Поживем — увидим, — и отобрал у нее свою руку.

Послышался легкий щелчок, как щелканье клювом маленькой птички. Мама улыбнулась и сказала:

— Уж если твой отец понимает знаки, так ты и подавно сможешь.

Я засмеялся, доел пирог и сказал:

— Ну, мне пора возвращаться назад на ферму.

— Конечно, сынок.

— А то мистер Эванс забеспокоится, куда я подевался.

Я поставил кружку и блюдце в раковину и чмокнул в лоб маму.

— Поезжай осторожнее, — сказала она.

— Я всегда осторожен.

— Нет, не всегда.

— Хорошо!

Я вышел из задней двери, обогнул дом, сел на «хонду», с ходу завел мотор и погнал через деревню в сторону фермы. Там я нашел канистру креозота и занялся покраской забора.

Мне нравилось красить — простая, приятная работа. Я красил минут десять, когда послышался первый выстрел. Ага, мистер Эванс подстрелил кролика. Я пробормотал себе под нос «первый готов» и продолжал водить кистью по доскам забора в ожидании следующего. «Вот и второй готов». Я докрасил забор, закрыл канистру крышкой и отнес ее назад в сарай, а потом отправился в коровник, чтобы приготовиться к вечерней дойке.

Сквозь едкий запах креозота в жаркий воздух просачивались другие запахи — Сэм, мама, сено, малиновый пирог… Не так ли и должна протекать жизнь — в тишине и покое, чтобы наши ощущения могли переговариваться друг с другом? Но жизнь протекала не так, как должна была или как мне бы хотелось. Пока я разбирался с клубком запахов, она переменилась. Ее переменил звук незнакомого мне мотора. Я подошел к окну и осторожно выглянул наружу. Во двор въезжал белый пикап; он остановился, немного не доехав до хозяйского дома. Кровь моя, как это всегда случается со мной при испуге, не застыла в жилах, а, наоборот, словно бы наполнила их с новой силой и потекла по ним как-то иначе, более осмысленно. В машине сидели двое. Водителя я не знал, а вот пассажира узнал сразу же. Лысый, с бледно-голубыми глазами и блестящим от пота круглым злым лицом. Он поднял руки и потер глянцевые щеки — на солнце блеснули серебряные часы. Он повернул голову, что-то сказал водителю, и тот вышел из машины и медленно направился в сторону моего трейлера. Он постучал в дверь, подождал минуту, затем резко пнул ее ногой. Дверь дернулась, но не поддалась. Тогда водиле пришло в голову, что можно повернуть ручку, и тут дверь распахнулась. Водила зашел внутрь, несколько минут гремел там чем-то, а затем вышел наружу, подошел к машине и что-то негромко сказал Диккенсу. Диккенс тоже вылез из машины, посмотрел на носки своих туфель и сплюнул. Я увидел, как губы его сложились в слова «Твою мать!». Он махнул рукой сначала в одну сторону, потом в другую, и водитель послушно пошел сначала в одну сторону, а затем обратно. Я отступил от окна, опустился на четвереньки, отполз к задней двери доильни и вышел наружу. На цыпочках пересек задний двор и шагнул в старый, полусгнивший сарай, где мистер Эванс держал кое-какой инструмент, мотки веревки, банки с краской и разный давно забытый хлам. Я взял крюк на длинном черенке — мы им пользовались, когда подстригали изгороди, — и залез по приставной лестнице на чердак. Здесь было душно и валялись растрепанные валки соломы. Доски пола давно прогнили, но ни дыр, ни торчащих гвоздей не было видно из-за разбросанной на полу соломы. Я спрятался у стены за валками. Отсюда было хорошо видно двор, заднюю часть дома и ближайшие поля. Я лег на бок, положил крюк рядом с собой и застыл.

Мне не пришлось долго ждать. Сначала водила появился во дворе как раз под моим окном. Он продвигался осторожно, на полусогнутых ногах, озираясь по сторонам, как будто готовился к прыжку, а глаза его так и стреляли туда-сюда. Невзрачный такой человечек, ничем не примечательный. Такого не заметишь, даже если он сядет рядом с тобой в автобусе. В руке он держал увесистую палку. Он тихо приоткрыл дверь в коровник и вошел внутрь, вышел с другой стороны и направился к моему сараю. Он просунул голову внутрь, но в этот момент во дворе появился Диккенс и рявкнул:

— Ну что, нашел его?

— Пока нет.

— Продолжай искать.

— Слушаюсь, сэр.

Водитель вошел в сарай и начал тыкаться во все углы, послышался грохот и злобная ругань — видимо, зацепился за что-то. Тень его упала на ступени лестницы, и я замер. Он начал подниматься наверх. Ступени протестующе скрипели, а потом его голова показалась над полом чердака, и я услышал его дыхание. Медленное, тяжелое, как ветер, что проносится по лощине. Как сопение быка. Или посапывание курицы, когда она устраивается на насесте. Я превратился в камень. Он вдруг тоже замер. Хриплые вздохи прекратились: он явно что-то почувствовал. Прошло секунд десять, потом двадцать, и водила поставил на пол одну ногу. Потом другую. Он шагнул в мою сторону, остановился, сделал еще один шаг. До меня донесся его запах — он пах пивом и гамбургерами. Он начал шарить своей палкой в кипах соломы, раскидывать их по полу. Оглушительно чихнул. Сделал еще один шаг и замер, прислушиваясь. В сарае повисла угрожающая тишина. И тут ее разорвал треск, прогнившая доска под ногой водилы проломилась, и его нога повисла в воздухе. Не успев найти опору, он полетел вниз с воплем «Бля!..», судорожно пытаясь за что-нибудь уцепиться. Не знаю, что именно он хотел схватить, но это не имело значения. Я не видел его, но мог хорошо представить себе, как выглядела эта картина: одна нога висит в воздухе, вторая под нелепым углом торчит то ли вбок, то ли вперед, пальцы судорожно хватаются за шершавые, занозистые доски. Водила опять выругался и постарался опереться на другую ногу, но тут под его локтем проломилась еще одна доска. Тут я осторожно приблизился и занес над ним мой крюк, глядя сверху вниз. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, в чем дело. Сначала он увидел мои ботинки, потом перевел взгляд наверх. Он так и висел в своей нелепой позе — левая нога в дыре, правая рука до плеча ушла под пол. Изъеденные древесным червем и гнилью доски прогибались у него под грудью, а потом послышался еще более сильный треск — пол так и заходил ходуном. Водила открыл рот, протянул ко мне свободную руку и прохрипел:

— Помоги!.. — То ли просьба, то ли приказ, но я не двинулся с места.

— А зачем? — спросил я.

— Да я… — успел сказать он.

Но в этот момент пол окончательно провалился, и он рухнул вниз с двадцатифутовой высоты.

Я отскочил, успев заметить, как он выпучил глаза и задрыгал ногами. Затем он исчез из виду, и снизу послышался страшный грохот и вопль боли. Я прыгнул на лестницу, кубарем скатился вниз и наклонился над ним. Он был без сознания. Из бедра у него торчали навозные вилы, на лбу расплывалось багровое пятно. Я вышел из сарая, пересек двор и нырнул в коровник. Как раз вовремя — буквально через секунду я услышал топот сапог. Я прильнул глазом к щелястой двери и увидел, как Диккенс промчался к сараю, заглянул внутрь и гавкнул:

— Эй, ты здесь?

Ответа не последовало.

— Ты здесь, спрашиваю?

Ничего. Он вошел внутрь.

— Вот черт…

Еще через минуту он снова появился в дверях, держа водилу под мышки, и поволок бесчувственное тело через двор к машине.

— Мать его… — бормотал он. — Мать его… — Он исчез за углом, а я на четвереньках перебежал на другую сторону доильни, к окну, выходящему на дом мистера Эванса, и, осторожно выглянув наружу, увидел, как Диккенс засовывает водилу внутрь машины. Он выпрямился и потер спину. Потянулся. Посмотрел на своего истекающего кровью приятеля, покачал головой и еще раз презрительно сплюнул себе под ноги. И в этот момент, как будто только его и ожидая, во дворе появляется наш бравый мистер Эванс: винтовка наперевес, лицо багровое от ярости…

— Какого хера вы тут делаете?! — заорал он.

При виде винтовки руки Диккенса взметнулись вверх.

— Я… — начал он.

— Что «я»?

— Мы… старинные друзья… Эллиота.

— В самом деле?

— Точно.

Мистер Эванс взглянул в сторону трейлера.

— Просто заехали поздороваться, так?

— Ну да.

— А с ним что случилось?

— Мы искали Эллиота… там. Мой друг споткнулся и упал.

— Ничего себе упал — на нем живого места нет!

— Да он…

— Так вы нашли Эллиота?

— Нет… — начал Диккенс, и в это время водитель застонал и открыл глаза. Он сморщился от боли, приложил руку к ране на бедре и поднес окровавленные пальцы к глазам.

— Проклятая сволочь… там… — просипел он, но тут его взгляд упал на мистера Эванса.

— Какая еще сволочь? — спросил мистер Эванс, потряхивая винтовкой.

Водитель перевел взгляд на Диккенса, потом снова на винтовку. Казалось, он вообще перестал понимать, что происходит вокруг, как будто только что очнулся от кошмарного сна и понял, что не проснулся, а лишь попал в другой кошмар.

— Больно… — простонал он. — Болит как сволочь…

— Знаете что, — заявил мистер Эванс, — валите-ка вы отсюда подобру-поздорову! Я передам Эллиоту, что вы заезжали его проведать, — если он захочет связаться с вами, я уверен, он сделает это сам.

— Что же, — сказал Диккенс, — неплохая идея.

— У меня полно неплохих идей, — сказал мистер Эванс, потрясая винтовкой.

— Что ж, в таком случае мы поехали. — Диккенс подхватил своего напарника под мышки и помог ему усесться на сиденье, потом сам сел за руль и медленно выехал со двора.

Я удостоверился, что пикап уехал, подождал для верности еще минут пять, а затем вышел из коровника и отправился на поиски мистера Эванса. Он был на кухне, мыл руки у раковины. На столе лежало три подстреленных кролика. Когда я вошел, он медленно повернулся ко мне, тщательно вытер руки полотенцем и вдруг швырнул полотенце мне в лицо и заорал:

— Что здесь произошло, едрена мать?

Лицо у него налилось кровью, взъерошенные волосы торчали на голове, как ячменная стерня. Он схватил разделочный нож и с такой силой воткнул его в стол, что нож закачался из стороны в сторону. Я в ужасе уставился на трясущуюся рукоять.

— Это не так просто объяснить…

— А мне плевать, сложно это или просто! Это моя ферма! Моя земля! Какого черта я должен, возвращаясь с охоты, наставлять ствол на двух отморозков, а? Отвечай! Ты что, хотел, чтобы я застрелил их?

— Но вы же не…

Он сделал шаг в мою сторону. Его гнев нарастал, глаза полыхали огнем, изо рта летела слюна. Никогда я не думал, что мистер Эванс может прийти в такую неописуемую ярость. Я всегда считал его одним из самых тихих жителей нашей деревни.

— Еще секунда, и я разрядил бы ствол в этого недоноска! Я уже снял винтовку с предохранителя! Палец лежал на курке! Если бы я нажал на курок, ты получил бы ответ на твой идиотский вопрос!

— На какой вопрос?

— На тот, что ты задал мне недавно, Эллиот. О войне. Вспомнил?

— Ах, на тот…

— Вот именно, «ах»… И поэтому, если не хочешь, чтобы я выкинул тебя с фермы пинком под зад да еще рассказал всем, что ты — самый никудышный работник на свете, немедленно объясни мне, что все это значит. Ты понял?

— Но, мистер Эванс…

Он сжал руками край стола так сильно, что костяшки пальцев побелели, а нож затрясся с новой силой.

— Никаких «но», Эллиот! Говори, мать твою!..

И что мне было делать? Куда деваться? Отступать мне было некуда, я не мог промолчать, поэтому я рассказал ему укороченную версию того, что произошло. Я сказал, что Спайк нашел в лесу парник с дурью и украл эту самую дурь у повешенного чувака и что нынешние посетители, скорее всего, имеют отношение к украденной дури. Я не сказал мистеру Эвансу, что спрятал фургон Спайка в его сарае и что один из бандитов — переодетый полицейский. Эти факты я опустил, так сказать, иначе старик, наверное, пристукнул бы меня на месте.

Когда я закончил рассказ, мистер Эванс набрал полную грудь воздуха и гаркнул:

— Идиот!!! Ты и твой Спайк — два сапога пара. Два идиота, один другого стоит!

— Но я ведь не…

— Заткнись! Если я говорю, что вы друг друга стоите, значит, так оно и есть.

— Но я…

Он наставил на меня палец, и я наконец-то понял, что мне действительно лучше заткнуться. В его жесте была не просто угроза, а реальная опасность.

— Сколько ты здесь работаешь?

— Несколько недель.

— Ты хочешь и дальше работать у меня?

— Да. Да, конечно, хочу!

— А я вот не уверен, что позволю тебе остаться.

— Вот черт!

— Именно так! Можешь и погромче крикнуть, да только это тебе не поможет.

— Но я же старался все уладить! Я предупредил Спайка. Я говорил ему…

— Ах так? Может быть, тебе следовало не просто поговорить с твоим дружком? Может быть, и прикрикнуть не мешало бы.

— По-моему, я даже кричал.

— По-твоему?

— Точно. Кричал.

— Ну не знаю. — Он покачал головой и отвернулся от меня. — Просто не представляю, что теперь делать…

— Мне так жаль…

— Тебе жаль, да?

— Да.

— Знаешь, после сегодняшней встречи я в этом почему-то не сомневаюсь. Как не сомневаюсь и в том, что ты скоро еще больше пожалеешь о вашей дурости. В общем, так. Веди коров на дойку, а я пока вызову тебе замену. По телефону. Возьми пару дней за свой счет — за это время ты должен уладить все свои дела, ясно? А потом решим, возьму я тебя назад или нет.

— Спасибо, мистер Эванс.

— За что это?

— За то, что дали мне еще один шанс.

— Кто сказал, что я его тебе дал? — Он шагнул ко мне, и на секунду я испугался, что он огреет меня по башке кулаком, уж больно угрожающе он выглядел: кулаки сжаты, в горле сипит, глаза сощурены в узкие злые щели. Но он только постучал себя по лбу согнутым пальцем и сказал: — Эллиот, если ты не полный идиот, думай, во что ввязываешься!

С этими словами он обошел меня, вышел из кухни в коридор, вошел в свою гостиную и изо всех сил хлопнул за собой дверью. А я так и остался стоять посреди кухни, пялясь на торчащий из стола разделочный нож. Я дотронулся до него пальцами и закрыл глаза. Я увидел вспышки света, услышал далекие тревожные птичьи крики. По крайней мере, мне показалось, что то были птичьи крики, а может быть, это мой мозг кричал от усталости и пережитого страха.

Вечернюю дойку я провел с огромным трудом. Я потел, как свинья, во рту было сухо, в глазах темнело, а когда очередная корова выходила наружу, с грохотом хлопая дверью, я подскакивал от ужаса. Я не знал, что именно предпримет Диккенс в следующий раз, но почему-то не сомневался, что он не остановится, пока не прикончит меня. Я видел его глаза сегодня — он смотрел на винтовку мистера Эванса без всякого страха, как на старого приятеля, которого случайно встретил в баре. «Ну да, вот ружье, оно может убить меня, но не убьет же! Я могу отобрать его у старика, но не стану этого делать. Я могу вернуться сюда в любую минуту, но не вернусь. Я подожду. Может быть, я и безумен, но я умен как черт и так же хитер. И терпелив. У меня много времени, столько, сколько я пожелаю…» Мне казалось, что именно так и думал Диккенс, уезжая с фермы. Конечно, точно я не могу сказать. Не знаю. Только он знает, что он там думал, но когда мистер Эванс появился у меня за спиной и крикнул: «А ты не забыл про кота?!» — я чуть не обмочился со страха.

— Да я никогда не забываю про кота!

Кот сидел на подоконнике.

— Ну то-то же.

Он ушел, я продолжал доить коров, но страх накапливался во мне, рос, распирал меня изнутри. Я старался задвинуть его назад, подальше, поглубже, но он вновь всплывал на поверхность моего сознания, шевелился, колол острыми иглами, шипел мне в уши страшные слова: «Ты уже мертв… Ты умрешь страшной смертью… будет больно… без головы… собаки поймают… бешеные псы… мы заточили им зубы… выбросим тебя из окна… ты упадешь с моста… съешь свое собственное сердце…»

— Да заткнись же ты!!! — заорал я в потолок.

«Мы сломаем тебе пальцы, все, один за другим… проткнем иглами глаза… и язык…»

— Замолчи!

«Накормим битым стеклом… Ты истечешь кровью изнутри… кишки лопнут… мы разрежем тебя, как сливу…»

— Нет!!!

Я включил радио на полную громкость и, чтобы заглушить страшные голоса, начал разговаривать с коровами. Это немного помогло: к тому времени как я закончил дойку, паника слегка утихла. Конечно, до нормального состояния было еще далеко, но по крайней мере мерзкие ублюдки в моем мозгу наконец заткнулись.

Я упаковал кое-какие вещи в рюкзак и привязывал его к багажнику мотоцикла, когда из дома снова вышел мистер Эванс. Старик успел успокоиться, его лицо уже не было таким красным, он даже пытался улыбнуться.

— Когда разберешься со своими проблемами, — проворчал он, — дай мне знать. Ты хороший парень, и незачем вести себя как полный идиот.

— Я не полный идиот!

— Я и не говорю, что полный.

Вообще-то мне показалось, что он назвал меня именно так, но я не стал спорить, а просто произнес очень вежливо:

— Спасибо, мистер Эванс, — и поехал в Ашбритл.

На вершине холма я заглушил двигатель и немного постоял, глубоко дыша, чтобы прийти в себя и собраться с мыслями. Руки у меня тряслись, сердце колотилось, и на мгновение паника снова вынырнула наружу и оскалила зубы.

— Ох, да пошла ты!.. — грозно прикрикнул я и отправился домой.

Мама была во дворе, снимала с веревки высохшее белье. Когда все белье было положено в корзинку, я помог маме донести ее до дома. Я сказал, что взял пару выходных и спросил, могу ли я снова пожить в своей комнате.

— У тебя неприятности, Малыш? — спросила мама.

— Нет.

Она взяла меня за подбородок и повернула лицо к себе так, чтобы я посмотрел ей в глаза.

— Ох, только не начинай врать. Когда это закончится, Малыш?

— Не знаю… Скоро!

— Да уж, не могу дождаться.

— Я тоже, — со вздохом пробормотал я, отнес рюкзак к себе в комнату и отправился навестить Сэм.

Сэм стояла на коленях посреди огорода на Памп-корт и разглядывала грядку с каким-то луком. Увидев меня, она улыбнулась, мигом поднялась с колен, подбежала ко мне, перепрыгивая через грядки, обняла и поцеловала в губы.

— Вот как зреет наше будущее, — сказала она.

— И что это значит? — озадаченно спросил я.

— Садоводство — наше будущее.

Я кивнул головой, хотя в упор не мог понять, о чем она толкует.

— Что вы там обсуждали с друзьями?

— Будущее за садоводством, — нетерпеливо объяснила Сэм.

— Ах вот оно что! Да, наверное, ты права. — Я не стал говорить, что за садоводством стоит также и прошлое и настоящее и что это ее изречение — типичное заявление представителей человеческого отряда хиппи. Зачем ее огорчать! Впрочем, думаю, она не слишком огорчилась бы, даже если бы я это сказал.

Не знаю. Сэм взяла меня за руку и потянула к грядке с луком. Она снова бухнулась на колени в пыль и заявила:

— Даже не знаю, оставить их еще ненадолго в земле или вытащить. Мне кажется, они все равно уже больше не вырастут.

— Мне тоже так кажется, — сказал я, и мы стали выдергивать лук из земли и складывать в корзину.

Приятная это была работка — хотя луковички уродились мелковатые, зато их было очень много. Земля была серая, пересохшая, а Сэм, работая, напевала под нос какую-то песенку. Никогда раньше не слышал эту песенку — она звучала как-то странно, как будто пришла к нам из тех мест, где фермеры живут в юртах, ездят на небольших лошадках и гоняют свои стада далеко-далеко через просторы выжженных степей. Я читал о таких кочевых племенах в «Нэшнл Джиографик» и в других книгах и смотрел про них передачи по телику. Их юрты сделаны из овечьих шкур, луга простираются на сотни миль, а летом зарастают травой — грубой, рыжей, пожухлой; когда ветер в степи колышет ее, кажется, что тени умерших детей собрались вместе и что-то тихонько шепчут в печную трубу.

Пока мы работали, пальцы Сэм то и дело касались моих рук, ее тихий напев плескался вокруг нас, как ласковая волна. И вдруг на меня сошло озарение! Меня как током ударило — я даже остановился, чтобы перевести дух. Не знаю, бывают ли у мамы такие моменты, но полагаю, что непременно бывают. Короче, представьте себе, мое тело как будто потеряло вес, в кончиках пальцев началось легкое покалывание, и вдруг я увидел себя стариком. Веселым стариком, счастливым и бодрым, у которого есть жена, дети и внуки. Который умеет приманивать свистом птиц и раскрашивать их перья историями о юртах и бешеных скачках через поля.

Когда я говорю «увидел себя», я не имею в виду, что действительно увидел свое лицо, — нет, небеса не разверзлись, никакие лики не явились мне с высоты. Я просто ощутил где-то глубоко внутри странное чувство — такой маленький горячий ком счастья, и он рос и ширился во мне, как хлеб в печи, и вкусом этого хлеба как раз и было ощущение себя стариком. Наверное, я плохо объясняю, но, знаете, не так-то просто объяснить нечто не поддающееся описанию. И кстати, если бы я попросил маму описать, что она чувствует, когда к ней приходят видения, она меня просто послала бы подальше. Велела бы мне заняться делом и не приставать. И вот я, переполненный теплым видением, в полной отключке сел на грядку, слушал мурлыканье Сэм и чувствовал, как солнце пригревает мне затылок. Момент прошел, я вернулся к работе, и вскоре мы закончили сбор лука, разложили его по ящикам и опустились на землю, прислонившись спинами к стене и слушая звуки уходящего дня.

Вдруг налетела оса, одуревшая от полета или от злости или от того и другого вместе. Из-за соседнего забора надтреснутым голосом прокукарекал измученный жарой петух. Пара ворон, хлопая крыльями, пролетела над нашей головой к себе в лес, и где-то высоко в небе, невидимый глазу, прокричал канюк, готовясь к вечерней охоте. Гавкнула собака. Мимо проехала машина, и сердце у меня заколотилось.

Сэм взяла меня за руку, перевернула ладонью кверху и легонько поскребла ногтями.

— Тебе хорошо? — спросила она.

Я хотел рассказать ей о том, что случилось днем, но решил не портить момент. Решил, что у нас с ней еще будет тысяча возможностей испортить тысячу других моментов и я всегда смогу рассказать ей все потом. Потом. А тогда мне действительно было хорошо и ужасно хотелось сохранить подольше это чувство.

— Да, а тебе?

— Да, очень.

— Здорово.

— Может быть, попозже съездим в бар?

— Давай, — сказал я, — но сначала мне надо кое-кого навестить.

— Кого?

— Одного человека.

— Какого человека?

— Одного моего знакомого.

— Ты что, Эллиот, решил говорить со мной загадками?

— Нет, — рассмеялся я. — Моего лучшего друга Спайка, вот кого.

— А где он сейчас?

— Живет у своего друга в Уивилескомбе. — Я встал и отряхнул руками штаны. — Не волнуйся, я быстро сгоняю туда и обратно. Просто он попал в одну переделку, и мне надо удостовериться, что с ним все в порядке.

— Ну да, конечно.

— Ты подождешь меня? Я вернусь через пару часов.

— Здесь подождать?

— Да, — сказал я и поцеловал ее.

Когда я был маленьким, я обычно прибегал домой после школы, торопливо запихивал в рот кусок пирога, запивал его апельсиновым соком, и мы с Грейс срывались кататься на великах. Бывало, она уезжала раньше и ждала меня в условленном месте, а то мы вдвоем ехали в Столи, на реку у старой мельницы, бросали велосипеды в траве и шли к мельничной запруде, где река расширялась, образуя заводь, и там часами качались на веревке, которую сами привязали к толстой ветке. Надо было разбежаться и пролететь над водой, распугивая уток. На конце веревки было привязано полено, так что можно было качаться и стоя и сидя. Стоя я мог раскачаться так, что пролетал над прудом почти горизонтально. А сидя можно было откинуться назад, запрокинуть голову, смотреть в небо и представлять себя птицей. Весной легкий ветерок играл в ветках дерева и обдувал разгоряченное лицо, летом солнце сверкало на воде множеством золотых монеток, как спрятанное на дне сокровище. Осенью листья слетали с дерева, кружились и падали в реку, и, бывало, удавалось поймать их ртом. Листья уносило вниз по течению, в сторону Трейсбриджа, к памяти о злой колдунье, что когда-то жила там, через леса и поля к Тонтону. Нам так нравилось качаться над рекой! В те дни мы ничего не боялись. Мы никогда не дрались с Грейс. Мы с ней дружили.

Ну а если нам хотелось настоящих приключений, мы отправлялись к развалинам дома на озере Маркомб, туда, где маньяк-профессор Хант держал похищенную им женщину и проводил над ней свои страшные эксперименты. Говорили, что с помощью специальных химических препаратов он превратил ее кожу в змеиную чешую, но что потом ее спас один человек, случайно зашедший в гости, чтобы оценить коллекцию книг старого лорда Бафф-Орпингтона. Когда профессор Хант узнал, что его женщину выкрали прямо из-под его носа, он сошел с ума и, прежде чем уехать туда, откуда он явился, поджег дом. Понятное дело, все это случилось много лет назад, тогда в наших краях и пожарных толком не было, так что дом выгорел дотла, ничего от него не осталось, кроме каменных стен, печных труб да полуразрушенного переднего фронтона крыши. А ведь когда-то был прекрасный особняк!

Проходили годы, старые кирпичи рассыпались в пыль, плющ и бузина росли теперь на месте комнат, где профессор в гневе изрыгал проклятия, где стонала и кричала измученная пытками женщина.

Однажды мы с Грейс отправились на развалины, хотя вовсе не планировали туда идти. Просто мы гуляли в лесу неподалеку от Белмонт-холла, хотели отыскать гнездо сони и сами не заметили, как ноги привели нас на холм прямо над домом профессора. Помню, мы стали бегать по полю, играть в пятнашки и хохотали как безумные. И тут Грейс крикнула:

— А спорим, ты побоишься зайти в гости к профессору!

И я, понятное дело, немедленно помчался через поле к развалинам.

Стены все еще хранили следы огня и дыма, все также пахли пепелищем, а переступив то, что когда-то было порогом, я споткнулся о почерневшую от времени доску, видимо часть бывшей крыши. Я обернулся, думая, что Грейс идет следом за мной, но ее не было видно.

— Грейс?

Ответа не последовало.

Я засмеялся.

— Ну и ладно! — сказал я и начал исследовать развалины.

Наверное, мне бы стоило стать исследователем. Не знаю, как ими становятся, может быть, есть специальные школы, где учат всему, что им надо знать? Одно мне ясно — если бы у меня было хоть чуть-чуть побольше смелости и авантюризма, я давно бы уже уехал в какое-нибудь удивительное место типа Монголии или Патагонии, на поиски чего-нибудь, спрятанного много веков назад. Например, сокровищ какого-нибудь тайного монашеского ордена или древнего царя, набитых золотыми монетами кувшинов, табличек, испещренных тайными знаками, или спрятанного в пещере таинственного предмета странной формы. Я бы привез все эти сокровища в Англию и написал о них в «Нэшнл Джиографик», на обложке поместили бы мою фотографию — бородатого, с ясными глазами и большим шарфом.

— Грейс?

Ответа опять не последовало, и я продолжал свои исследования. Вообще-то некоторые жители деревни утверждали, что профессор никогда не ставил жестоких опытов ни над какой женщиной, так что я решил найти подтверждение тому, что он их все-таки ставил. Может быть, среди битых кирпичей я найду пузырек с химикатами, которыми он ее обливал? Тогда я принесу его в деревню и всем расскажу, что старинные истории вовсе не выдумки! Я поднял палку и начал ковырять пол перед дырой в стене, где когда-то был камин. Я нашел камни, осколки фарфора и стекла, потом еще камни и немного золы, но пузырька не было. Я поднял черепок, послюнил палец и протер закопченную поверхность. Он оказался белым, с небольшим синим цветком в углу.

Снаружи послышались легкие шаги, как будто кто-то осторожно шел на цыпочках. Я сказал:

— Грейс, я здесь.

— Я знаю, — послышался ее голос позади меня.

Я встал.

— Ты давно уже здесь?

— Пару минут. А что?

— Не ври!

— Вот еще! Я…

— Да, ты… — начал я, но тут шаги послышались снова.

Мы с Грейс застыли на месте, и я выронил из рук фарфоровый черепок.

— Кто это? — прошептала Грейс.

— Н-не знаю…

Мы уставились друг на друга и невольно схватились за руки. Не помню, который был час, но солнце уже начинало садиться, вокруг обломков собирались длинные тени. Снаружи кто-то тихонько поскребся в стену. Мышь?

Грейс сказала дрожащим голосом:

— Уже так поздно…

Опять шаги.

Я сказал:

— Мне это не нравится.

— И мне!

Грейс шла первой. Мы вышли тем же путем, что и вошли. Она выглянула из-за стены, осторожно огляделась, потом обернулась ко мне и, повеселев, крикнула:

— Все в порядке!

Ее голова скрылась за стеной, и через секунду я услышал грохот камней, топот убегающих ног и вопль Грейс. Я помчался на ее крик, и тут прямо на меня выскочила овца, ударилась мне об ноги, перепрыгнула через остатки изгороди и исчезла в канаве.

Грейс сидела на земле.

— Мать твою! — потрясенно пробормотала она. Грейс никогда раньше при мне не ругалась, но мне и в голову не пришло читать ей морали. Я трясся от страха и только мечтал о том, чтобы как можно скорее оказаться дома, сесть в гостиной на диван и включить телик. — Проклятая овца! Напугала меня до смерти.

— Давай вставай, — сказал я.

— Погоди, приду в себя.

— Ладно, хорошо.

Грейс еще немного посидела на земле, а я стоял рядом и смотрел на солнце. Огромный желтый диск стал оранжевым, а вороны пачкали его огненную поверхность грязными черными крыльями. Они перекликались, как будто переругивались, хлопали крыльями, а потом исчезали в кроне старого-престарого дерева. Что они там делали? Сидели на ветках, ужинали, а потом укладывались спать? Никогда не видел, как спят вороны, засовывают ли они голову под крыло? Может быть, они перед сном выбирают у себя блох и клещей? А что, удобно: и полезным делом займутся, и поужинают заодно…

Мне снились вороны. Здоровенные птицы с лохматыми крыльями и длинными клювами. Они не давали мне спать, клевали меня в глаза, я махнул рукой, отгоняя их, и увидел склоненные надо мной головы врачей, которые светили мне в глаза ярким светом. Я попробовал сесть, но сразу же упал обратно на что-то мягкое. Помню, я пробормотал:

— Где я?

— Ты в больнице, Эллиот. В Тонтоне. С тобой произошла авария, помнишь? Ты ехал на мотоцикле…

— Авария? — и тут я все вспомнил. Память обрушилась на меня, как удар в живот, апперкот, нанесенный огромным кулаком размером с гору. Значит, это был не сон! Белый автомобиль, подъем на гору, встречные фары, свист ветра в ушах, полет в воздухе, падение. Сэм. Моя красавица Сэм с чистыми глазами и мягким голосом, с пальцами, пахнущими молодым луком.

— Сэм… — с трудом сказал я, снова пытаясь подняться, — где Сэм?

— Какой Сэм?

— Девушка, с которой я был. Ее привезли на «скорой».

— А-а, — протянул доктор, — не волнуйся, о ней позаботятся.

Мне не понравилось, как он это произнес: «позаботятся». Как будто мне самому уже вынесен смертный приговор.

— Я хочу ее увидеть.

— К ней пока нельзя. Какое-то время будет нельзя.

— Почему?

— Она сильно ушиблась. Сейчас ее оперируют.

— Оперируют! Господи, почему? Что с ней случилось?

— Знаешь, Эллиот, тебе следует отдохнуть. Поспи, поговорим после. Да, хочешь, чтобы мы позвонили твоим родным?

— Нет, но почему? Что вы ей оперируете?

Он посмотрел в пол, потом в потолок и немного похрустел пальцами.

— Она сильно повредила голову.

— Но она же была в шлеме!

— Я знаю.

— И что, он не помог?

— Боюсь, что нет.

— Но с ней все будет в порядке?

— Мы узнаем через несколько часов.

— Через несколько часов?

— Да, — сказал доктор.

Я откинулся на подушку, взглянул ему в глаза и сказал:

— Вы могли бы позвонить моей маме?

— Конечно! Где она живет?

Я назвал родительский адрес и их номер телефона, а потом отвернулся к стене, закрыл глаза и стал смотреть, как маленькие цветные огоньки пробегают под веками, подмигивают мне и гаснут. Некоторые из них имели форму снежинок, другие напоминали коров, а третьи звенели, как колокольчики под водой. Потом огни исчезли — наверное, я заснул.

Не знаю, как долго я спал, кажется, мне что-то снилось, но сейчас сложно вспомнить, что именно происходило тогда у меня в голове. Я видел двери, они открывались одна за другой, а из стен на меня выплывали лица людей: некоторых я знал, другие видел впервые. А потом все эти люди сели вместе со мной в летучий автобус. Настало время обеда — они кормили меня то ли едой, то ли пылью. Я услышал свое имя, но не мог понять, откуда доносится зовущий меня голос: из моего сознания или откуда-то снаружи?

— Эллиот?

Я открыл глаза.

— Эллиот!

Мама с папой стояли возле моей кровати. Мама держала меня за руку, а отец стоял несколько поодаль. Они выглядели какими-то седыми и старыми, гораздо более старыми, чем я их помнил.

У меня тогда возникло странное ощущение, когда все кажется нереальным. Я подумал: а вдруг я сейчас смотрю в будущее, когда мои родители уже состарились? Может быть, я и сам тоже состарился? Мне захотелось поднять руку и посмотреть, не покрыта ли и она морщинами и темными пятнами, как у глубокого старика. Я открыл рот, чтобы что-нибудь сказать им, но не смог — рот был совсем сухой. Пустой. Из него не выходило ни звука.

— Хочешь воды, Малыш?

Я кивнул.

Отец поднял с тумбочки чашку, мама налила в нее воды и поднесла к моим губам. Вода была сладкой на вкус, она скатилась по губам прямо в горло, наполнила мое тело легкостью, даже нога на секунду перестала болеть. Я уже не смотрел в будущее, я вернулся в настоящее. В настоящее.

— Спасибо, — прохрипел я.

— Что у вас случилось? — спросил отец.

Я покачал головой:

— Мотоцикл занесло, он проломил ворота в изгороди, и нас выбросило в поле.

— Я всегда боялась, что эти твои поездки добром не кончатся, — сказала мама.

— Моя девушка… Она сидела сзади.

— Да, доктор что-то про нее говорил.

— Что говорил?

— Что она сильно пострадала.

— Да, это я знаю…

— Она сейчас в реанимации.

— В реанимации?

— Да, так он сказал, но больше нам не удалось ничего из него выжать. Но про тебя он сказал, что все обойдется.

— Но Сэм…

— Да, Малыш, я понимаю…

— Мне надо ее увидеть…

— Не думаю, что тебе позволят. Пока еще к ней никого не пускают. Самое лучшее для тебя сейчас — лежать и попытаться как можно быстрее выздороветь.

— Лежать?

— Да, лежать.

Лежать? Не мог я лежать. Мне было жарко, меня знобило, голова раскалывалась от боли. Мне надо было встать, я должен был двигаться. Мне просто необходимо было увидеть ее. Я должен был хоть чем-то помочь ей, сказать, как мне жаль, побыть рядом. Просто подержать ее за руку. День и ночь. Мне надо было, только это мне и было надо.

Родители посидели со мной немного, постарались подбодрить, вспоминали смешные случаи из нашего с Грейс детства, как я ее дразнил, как она мне потом мстила, но лучше мне от этого не стало. Я попросил папу съездить к мистеру Эвансу и рассказать ему о том, что случилось, а маму я попросил поцеловать за меня Грейс, а когда они наконец ушли, уставился в потолок и лежал так очень долго, слушая пиканье аппаратов, храп пациентов и болтовню сестер. Через час я понял, что сойду с ума, если так будет продолжаться дальше. Я сел, свесил ноги на пол и осмотрел свою пострадавшую конечность. Ногу перебинтовали. Когда я перенес на нее вес тела, меня пронзила резкая боль, но я понял, что смогу идти. Я встал качаясь, и ко мне немедленно подбежала сестра:

— Куда это ты собрался?

— Мне нужно в туалет.

— Сейчас принесу утку.

— Не хочу я никакой утки. Я сам дойду.

Она подняла висевшую в ногах кровати табличку с историей моей болезни, почитала и сказала:

— Ну ладно. Ты знаешь, куда идти?

— Нет.

— Выйдешь из палаты и направо.

— Спасибо.

Пройтись по коридору было приятно. Еще приятнее было облегчиться в туалете. А после того как я сполоснул лицо и руки холодной водой, я вообще почувствовал себя почти здоровым. Возвращаться в палату не хотелось. Не мог я лежать. Я прошелся до конца коридора и выглянул в окно. В небе рождался рассвет: розовые, желтые, оранжевые полосы разбивали темную синеву неба, из кустов, с вершин деревьев, из-под стрех окрестных крыш вовсю заливались птицы. Я вспомнил о своих коровах. Они сейчас, наверное, идут с поля на утреннюю дойку. Я подумал обо всех людях, что лежали сейчас в кроватях… спали… видели сны… Я подумал о Сэм, о ее милом личике, о каштановых волосах, завязанных в хвостики, о ее разбитой голове. И пошел ее искать.

Я шел по коридору, пока не наткнулся на схему расположения больничных палат. Реанимация располагалась на два этажа ниже. Изо всех сил держась за перила, я спустился вниз по лестнице и быстро нашел это отделение.

Когда я толкнул тяжелую белую дверь, сестра, что сидела за столом у входа, подняла голову:

— Я могу вам помочь?

— Да. Сэм… моя девушка… Она здесь.

Сестра встала:

— А вы кто?

— Я Эллиот. Мы с ней вместе ехали на мотоцикле.

— Понимаю. Но посторонним здесь нельзя находиться, Эллиот, к сожалению, пустить вас сюда я не могу. Ваша подруга спит.

— Но я…

— Никаких «но», Эллиот. Таковы правила.

— Понимаете, мне надо просто… — У меня закружилась голова, и я схватился за край стола. — Просто посмотреть… посмотреть, как она… Ну пожалуйста!

Сестра взяла меня за руку и сказала:

— Вообще-то это против правил. Но знаете… знаешь… мне кажется, одну минуту ты можешь там побыть. Только минуту, не больше, понял? — Она подвела меня к стеклянной перегородке. — Она там, — и махнула рукой.

Сэм лежала на высокой кровати. Голова у нее была перебинтована, а из носа торчали трубки. В обе руки были вставлены катетеры, которые вели к капельницам. Над телом Сэм была установлена металлическая рама, не позволявшая простыне прикасаться к ее телу. Несколько расставленных вокруг аппаратов непрерывно гудели, пикали и мигали экранами. Сестра в белой марлевой повязке подошла к ней, пощупала пульс, отметила что-то на своем графике и ушла.

Я прошептал:

— Господи, не могу поверить…

— Через сутки можно будет сказать…

— Что? Что сказать?

— Выживет ли она.

Кровь моя в одно мгновение превратилась в лед.

— А ты кто, ее ближайший родственник?

Я потряс головой, отгоняя слезы.

— Нет.

— А ты знаешь, как их найти?

— Я знаю, где она живет. Ее друзья наверняка знают адрес ее родителей.

— Ладно, я тебя оставлю на минутку, не забудь записать мне их адрес.

Я кивнул, сестра ушла, а я прижался лицом к прохладному стеклу и не отрываясь глядел на спящую Сэм. Что происходит сейчас в ее голове? Работает ли ее мозг? Видит ли она сны, или ее сознание пусто, как чистый лист бумаги, безоблачно, как небо в июне, и безжизненно, как пустыня, где ничего никогда не происходит? Неужели оно останется таким до конца ее жизни? Руки Сэм, неподвижно лежащие поверх белой простыни, выглядели белыми, полупрозрачными, совсем неживыми. Я смотрел на нее, и вся ерунда и кровь прошедшей недели обрушивались внутрь меня, как стены взорванных домов. Я ощущал их тяжесть, свою потерянность и запах дыма, и больше всего мне хотелось разбить стеклянную перегородку, броситься на пол и истечь кровью рядом с ее умирающим телом. Не надо умирать, Сэм, нельзя, я не смогу жить без тебя! Но я ничего не мог поделать: бессмысленный круговорот моей жизни продолжался, бесконечный, невыносимый, пустой.

Конечно, я бывал в больницах и раньше, но в качестве пациента — никогда. И надо сказать, мне это совсем не понравилось. Еда была водянистая, безвкусная, другие больные стонали и храпели во сне. Если честно, мне ужасно хотелось свалить оттуда, но я не мог оставить Сэм одну. Не хотел оставлять ее дрейфовать в одиночестве, как щепку на волнах бескрайнего моря. Я лежал в кровати, глядел в окно на крыши соседних домов и сквозь полусомкнутые веки следил за работой медсестер. Время от времени я проваливался в сон, где меня преследовали одни и те же неясные страхи и картины. То мне казалось, что надо мной стоит Диккенс в белом докторском халате, с полным яда шприцем в руке, а то передо мной являлся Спайк и бросался с высокого утеса в бурное море. Из темноты выплывало улыбающееся, счастливое лицо Сэм, но лоб ее был залит кровью, рот беззвучно открывался и закрывался, а в глазах стояла чернота. В эти рассветные часы что-то произошло у меня внутри: медленно, но неуклонно во мне росла ненависть и презрение к самому себе, к своей дурацкой слабости и трусости. Я пытался найти выход из ужасного положения, в которое сам себя загнал, но не мог, и сколько раз я ни пытался отогнать дурные мысли, они упорно возвращались. По всему выходило, что я проклят и что все, к чему я ни прикоснусь, обречено на гибель.

На следующий день, когда я пришел проведать Сэм, у ее постели сидели мужчина и женщина. Сестра сказала мне, что это ее родители и что я могу подождать и поговорить с ними, когда они выйдут. Несколько секунд я наблюдал за тем, как они сидели и глядели на свою дочь. У матери в руках был носовой платок, и она все время вертела его и складывала треугольником то так то сяк. Наконец отец не выдержал, наклонился вперед и накрыл руки матери своими широкими ладонями. Его лицо было серым, а ее — мокрым от слез; лицо Сэм было белое. Я не рискнул задержаться там надолго. Я ведь трус, говорю вам. Я не представлял, что они мне скажут, но не сомневался, что они во всем обвинят меня. И еще станут задавать мне вопросы, на которые мне будет тяжело ответить.

Я искоса взглянул на сестру и пробормотал:

— Не, лучше я попозже зайду.

— Хочешь, я скажу им, что ты заходил?

— Не надо. Я ведь никогда раньше с ними не встречался. Наверное, сейчас не самый подходящий момент знакомиться.

— Наверное, ты прав, — сказала сестра, — момент действительно не лучший.

— Я зайду попозже. — Я бросил на Сэм последний взгляд и отправился в палату, к гадким запахам и грустным мыслям.

После обеда ко мне зашел врач, осмотрел ногу, почитал какие-то свои заметки и спросил меня:

— Ну-с, как мы себя чувствуем?

— Нормально, — сказал я, — но дома было бы намного лучше.

— Что же, — сказал доктор и что-то почеркал в блокноте, — думаю, утром мы сможем тебя выписать.

— Спасибо.

— Смотри в следующий раз не езди так быстро!

Я не стал говорить ему, что оказался в больнице вовсе не из-за того, что ехал слишком быстро. Я молча кивнул головой, проследил, как он выйдет из палаты и направится к сестринскому посту, а затем отвернулся и начал разглядывать занавески возле моей кровати. Они были желтые, их вид совсем не утешал.

А придя к Сэм, я и вовсе расстроился. Сестра сказала мне:

— Твоя подруга впала в кому, но возможно, она нас слышит. Хочешь посидеть с ней недолго и поговорить о чем-нибудь? Возможно, она чувствует и прикосновения…

— А что это такое — кома?

— Ну это как будто она спит, но только она не спит…

— Не понимаю.

— Она может проснуться в любой момент, через минуту, например… а может…

— Что?

— Не проснуться несколько недель.

— Или месяцев?

Сестра кивнула головой.

— Или вообще не проснуться?

— Этого я не знаю.

Я едва сдержался, чтобы не сказать что-нибудь язвительное типа: «А что вы вообще знаете?», но, к счастью, вовремя захлопнул рот. Я приказал себе молчать, не возражать, не спорить. Я не хотел, чтобы Сэм слышала, как я ругаюсь на ни в чем не повинную сестру, поэтому я молча кивнул, сел на стул рядом с кроватью, дотронулся до белой руки и тихо сказал:

— Привет, Сэм. Это я, Эллиот.

Я взглянул на сестру. Она улыбнулась мне и пошла назад к своему столу.

Я не представлял, что еще сказать. К тому же я ощущал неловкость и вину, поэтому не решился произносить слова вслух, а просто сидел рядом и гладил Сэм по руке. Я решил, что этого достаточно. Если она слышит, то знает: я здесь, если чувствует, то ощущает тепло моей руки. А если что-то видит в своей тьме, то пусть это будет поляна цветов под ослепительно-синим небом, полным птичьих голосов, и хрустально-чистая речка, что вьется между лесов и полей, где можно сесть на берегу и болтать ногами в прохладной воде. И может быть, все это утишит боль и поможет, станет надеждой и обещанием, и, держась за них, Сэм сможет вернуться ко мне обратно.

Я вернулся в палату и немного поспал, а может быть, и нет. Той ночью все казалось неправильным, лежать было неудобно, а спать вообще невозможно. В конце концов я опять отправился в отделение реанимации и посидел с Сэм еще с полчаса, а затем попрощался с ней и сказал, что скоро приду ее проведать. Утром я собрал вещи, подписал какие-то бумаги, и меня отвезли в Ашбритл. Водитель всю дорогу пытался разговаривать, но мне нечего было ему сказать. Я смотрел в окно на улицы, на дома, мимо которых мы проносились, а когда мы выехали из города и дома сменились изгородями и полями, я смотрел на них так же тупо. Я чувствовал себя таким же потерянным, как и раньше, но, кроме чувства ужаса и вины, внутри меня медленно нарастала ярость. Да, ярость, гнев, жажда мести, — они шли рука об руку с горем и со странным ноющим чувством, что все это происходит не со мной, что меня захлестнул кошмарный сон, который я сам придумал. Что за дурацкая идея! Я прогнал ее из головы палкой, забил до смерти на углу и повернулся к ней спиной.

Мама убрала мою комнату, застелила кровать свежим бельем, и на минуту я испугался, что сейчас начнется лекция на тему, как надо жить. Я уже приготовился выслушать подробный отчет о том, какие сигналы она утром прочитала в облаках, что пропели ей птицы и как странно выглядел кроличий помет, но она велела мне лечь и сказала, что принесет чаю. Я залез в постель, но не мог ни успокоиться, ни расслабиться. Мама села ко мне на кровать, расспросила про Сэм, и я рассказал ей все, что знал о коме. Мама постаралась ободрить меня, рассказала про один случай, о котором она прочла в газете: как девушка выпала из окна, ударилась головой об асфальт и тоже впала в кому. И как доктора говорили, что она не выживет, а она вышла из комы и позже стала знаменитой пианисткой.

— Медицина сейчас способна творить чудеса! — сказала мама.

— Да, я знаю…

— Ладно, я тоже постараюсь что-нибудь придумать.

— Для чего?

Мама загадочно постучала себя по носу.

— Потом скажу, когда придумаю. Главное, не волнуйся, Малыш.

Не волноваться? Я допил чай и уставился на зеленые поля и знакомые машины, но не волноваться не получалось. Наоборот, я волновался все больше. Я нервничал. Я трясся. Паника выедала из меня куски, откусывала, разжевывала, выплевывала и опять впивалась зубами. Я встал и пошел вниз, на кухню. Золушка замурлыкала, обошла вокруг моих ног, потерлась о брюки и отправилась на улицу греться на солнышке. Кто-то привез с поля мой мотоцикл, и теперь он стоял, прислоненный к отцовскому сараю.

Я вышел из дома вслед за кошкой и остановился рядом с байком. Переднее колесо было жутко смято, бензобак искорежен, зеркала разбиты. Я даже не представлял, с чего начинать ремонт, но все-таки решил попробовать и отправился в сарай. Внутри было душно, на стене висели садовые инструменты, около двери громоздились вставленные друг в друга цветочные горшки и мешок компоста. У окна стоял верстак, а на нем, в разной формы жестяных плошках и баночках, хранились болты, гайки, шурупы, гвозди, шайбы, крючки и разная металлическая мелочь. Ручной инструмент был разложен на деревянной полке. Я и сам не знал, что именно мне надо, наугад схватил какую-то деревянную коробку, открыл ее и наткнулся на россыпь металлических скобок, мотков проволоки и лески. Почему-то от вида этих жалких сокровищ мне стало так грустно, что я чуть не разрыдался. Я представил себе, как долго отец собирал этот не нужный никому мусор и как настанет день, когда мне придется самому разобрать его и выбросить большую часть на помойку.

Ну зачем ему понадобился ржавый кран, две треснутые пробковые плитки и неработающий велосипедный звонок? Или ботинок с дырой в подошве, мешочек, полный крышек от пластмассовых бутылок, и затвердевшая как камень малярная кисть с ручкой, замотанной обрывком веревки? Это что, ностальгия, или он действительно думает, что сможет возродить к жизни давно умершие вещи? Я не знал этого, но мне было не все равно, ведь этот сарай принадлежал отцу, даже воздух здесь был пронизан его духом, его чаяниями и надеждами. Сарай был его вотчиной, и поскольку отец не любил, когда посторонние копались в его вещах, я на всякий случай вышел на воздух, и вовремя — он как раз возвращался с поля. Пока отец не начал задавать мне вопросы, я быстро сказал:

— Извини, папа, я искал гаечный ключ.

— Зачем тебе?

— Вот… — Я мотнул головой в сторону «хонды».

— А, это… Хочешь, я починю твой мотоцикл, а, сын? Будет как новенький.

— А тебе не трудно?

— Нет, не волнуйся. Наоборот, будет чем заняться на досуге.

— Вот спасибо, папа.

— Ах да, звонил мистер Эванс. Сказал, что подождет, пока ты не поправишься.

— Он славный старик, — сказал я.

— А тебе я советую прислушаться к тому, что говорит мать, — назидательным тоном сказал отец. — Знаю, не всегда понятно, что она имеет в виду, но там у нее столько всякого творится, ты даже не представляешь! — Он постучал себя по лбу.

— Очень даже представляю, — сказал я, — и готов ее слушаться.

Тут отец, удовлетворенный, отправился полоть салат, а я пошел через поле к церкви и старому тису.

Старый тис. Я не раз слышал его рассказы, плач и жалобы. Его старинные напевы. Жуткие истории о кровавых ритуалах древности, о том, как его корни пили кровь, покуда ветви и сучья плели в воздухе свой узор. Когда-то к его стволам прибивали кишки живых людей, а их заставляли ходить вокруг ствола, метр за метром разматывая свой кишечник, и гудели тысячи пчел, и хохотали женщины, взывая к своим безумным богам, и дети стояли в ряд и пели хором, размахивая лентами. А боги смотрели на них и смеялись в ответ, кивали головами, довольные, и ждали следующего заклания. Текла кровь, завывали псы, ожидая поживы, и в воздухе стоял тошнотворный запах. Играла музыка — это звучали инструменты, давным-давно сломанные и сожженные. Багровый тис… Мне кажется, в те дни он и правда был багровый, но сейчас все вокруг было зеленым, тень дарила прохладу, а в ветвях пели птицы. Кто-то воткнул маленький букетик полевых цветов в растрескавшуюся кору, желтые и голубые головки успели поникнуть. Я тронул их пальцем, лепестки осыпались, а большие часы на фасаде церкви пробили полдень.

Комель нашего тиса полый, он расходится на шесть стволов. Даже в наше время люди приносят к нему больных младенцев, обносят вокруг, и младенцы выздоравливают. Я сел в середине между стволов, задрал голову и посмотрел наверх. Кора была слоистая, чешуйчатая, по ней бежали мелкие коричневые муравьи. Я тогда подумал, что, может быть, раз наше дерево помогает всем, кто в него верит, оно может помочь и мне. И если мозг Сэм умер, но ее тело продолжает жить, я мог бы привезти ее сюда, обнести вокруг стволов волшебного дерева и вылечить. А если привести сюда Спайка, его можно излечить от безумных идей. И всех злых, жестоких людей можно было бы смягчить одним видом этого дерева. А может быть, и нельзя. Не знаю. Жаль.

Я сидел под деревом не меньше часа, а когда поднялся, действительно чувствовал себя значительно лучше. Нога почти не болела, мысли в голове успокоились и текли ровной, спокойной волной. Я прошел мимо церкви, вышел через верхние ворота и постоял немного перед входом в Памп-корт. Я хотел было постучать, но передумал. Я разрывался между чувством вины и страхом. Родители Сэм наверняка уже позвонили ее друзьям и рассказали про то, что с нами случилось. Что еще я мог добавить? Я пошел по дороге к телефонной будке. Постоял внутри несколько минут, сжимая в руке трубку, пока ровный гудок не сменился на отрывистые. Тогда я повесил трубку, снял ее еще раз и набрал номер Поллока.

— Где ты был? — спросил он озабоченно. — Я пытаюсь связаться с тобой уже несколько дней! Что происходит?

— Я попал в аварию.

— В какую еще аварию?

Я объяснил. Я рассказал ему о белом автомобиле, который преследовал нас, о том, как мы влетели в изгородь, о больнице и о Сэм. Я слышал, как он щелкнул зажигалкой и глубоко затянулся сигаретным дымом. Когда я закончил рассказ, Поллок спросил:

— А сам-то в порядке?

— Ну да, более или менее. Ходить могу.

— Ты уверен?

— Да.

— Прекрасно. Потому что мы готовы к действию.

— Когда?

— Надо встретиться.

— Вам придется заехать за мной. Мой мотоцикл разбит на хрен.

— Ничего, я заеду. Сегодня днем?

— Да, конечно.

— Скажи, куда подъехать.

— Я дойду пешком до моста Трейсбридж, это у подножия холма Ашбритл, буду ждать вас там. Вы не перепутаете это место. Его за милю почувствуешь.

— То есть как это?

— Да ладно, не берите в голову…

— Я почувствую это место?

— Не важно…

Последовало молчание. Поллок задумался, прокашлялся и как-то неуверенно предложил:

— В половине второго?

— Идет, — сказал я и повесил трубку.

Я еще немного постоял, послушал пиканье гудков в трубке, а затем перешел дорогу и направился домой. Мама была на кухне, отец — в саду. Я пошел в свою комнату, лег на кровать и уставился в потолок, слушая знакомые, привычные скрипы и постукивания нашего дома. В этих звуках было умиротворение и покой — все, что я любил и к чему привык с детства, и я позволил себе ненадолго раствориться в них. Я чувствовал, что наш дом поддерживает меня, что меня здесь любят, и понял, что тисовое дерево действительно наделило меня частичкой своей силы.

— Да! — сказал я, обращаясь к потолку, и это короткое, емкое слово взлетело вверх, а потом отскочило назад, как резиновый мячик, и отпечаталось у меня на лбу.

Через час я уже стоял на мосту. Река текла медленно и вяло, деревья стояли сплошной стеной. В их листве ворковали дикие голуби, а с полей им в ответ блеяли овцы. Легкий ветерок кружил над кустами, ярко светило солнце, но дух враждебности и злобы, оставленный когда-то колдуньей, не пропал — он висел в воздухе невидимым ледяным туманом. Я постарался найти на мосту участок, где злоба колдуньи не имела силы, где лучи солнца могли беспрепятственно долетать до земли, но не смог.

Тогда я спрятался за стволом дерева и стал ждать. Прилетела сорока, пустоголовая черно-белая брехунья, перепрыгнула с одной ветки на другую, затем обратно, что-то непрерывно стрекоча. Мама всегда велела мне приветствовать сороку, и я задумался: если старинные суеверия — просто отражения наших страхов, то, признав свой страх, не сделаем ли мы суеверия явью? Иногда я удивляюсь мыслям, что родятся у меня в голове. Откуда-то появилась еще одна сорока. Одна — к печали, две — к удаче. Ого, еще одна! Три — к невесте… Как оно там дальше? Восемь — к поцелую, девять — к счастью, десять — спасешься от любой напасти. Я подождал. Но сорок было только три.

Поллок прибыл точно к назначенному времени. Он приехал один. Я вышел из-за дерева и подошел к машине, и на секунду выражение лица у него стало озадаченным. Но удивление сразу сменилось деланным равнодушием. Он перегнулся через пассажирское сиденье, открыл мне дверь и сказал:

— Запрыгивай!

Я так и сделал. Он развернул машину, и мы поехали назад, в сторону поворота на Эппли, а потом через Гринхэм выехали на шоссе. Мы направлялись к холмам Блэкдаунз, но, не доезжая устья высохшего ручья, Поллок съехал с дороги, остановил машину и выключил двигатель.

Пока двигатель, тихо пощелкивая, остывал, Поллок повернулся ко мне и сказал:

— Ну, Эллиот, ты и счастливчик, скажу я тебе!

— Правда?

— Точно!

— Почему-то я не чувствую себя счастливчиком. А моя девушка вообще лежит в коме, и врачи не знают, выживет ли она.

Он положил мне руку на плечо:

— Она поправится, вот увидишь.

— Откуда вы знаете?

— Поверь мне, Эллиот, так оно и будет. Надо иметь веру, мальчик мой. Ее теперь много вокруг — на любой вкус. Твердая и мягкая, тает во рту, а не в руках…

Я не врубился, к чему он клонит, и пожал плечами.

— Поверь мне, — снова начал Поллок, а потом обернулся и достал с заднего сиденья папку. Он раскрыл ее, вытащил лист бумаги и сказал: — Ну ладно. Смотри сюда. У нас есть план.

— Да ну?

— Точно. И ты — его часть.

— Прекрасно!

— Я расскажу тебе только то, что тебе следует знать, так будет лучше для всех.

— Оʼкей, я ничего больше и не хочу знать.

— Вот и молодец.

План, по словам Поллока, был не слишком сложен, но у него якобы уже «выросли ноги», так что он «готов пройтись по улицам города под флагом». Я-то вообще ничего не понял, но решил не подавать вида. Поллок сказал, что они дадут Диккенсу знать, что я продаю дурь одному чуваку из Бристоля, что я настолько напуган, что готов отдать весь товар за любую цену. Что мне лишь бы избавиться от травы, а там будь что будет. Мужик из Бристоля — «кое-кто, кого ты уже встречал».

— Кто именно?

— Инспектор Смит.

— Тот тип, что был с вами в прошлый раз?

— А ты не дурак, Эллиот!

— Чего не знаю, того не знаю. Об этом лучше спросите моих друзей.

Значит, в половине одиннадцатого послезавтра я должен был отвезти дурь к придорожному кафе на шоссе А38 между Тонтоном и Веллингтоном, припарковаться и ждать. Я знал то место: бывало, я и сам заходил туда. Неплохой кофе там варят, кстати, и завтраки очень даже вкусные. На завтрак подают две сосиски, два ломтика бекона, жареную картошку, помидор, здоровенную горку бобов с грибами и столько хлеба, сколько пожелаешь. И еще кетчуп в мягких пластмассовых упаковках в форме помидоров и чай в тяжелых фаянсовых кружках. На стенах висят порванные плакаты мировых достопримечательностей: канал в Венеции с проплывающей мимо гондолой, Тадж-Махал, Эйфелева башня. Но поддаваться искушению мне нельзя, выходить из машины тоже. Я должен тупо сидеть за рулем, а внутрь кафе не соваться. Только слушать долетающую оттуда паршивую музыку из разбитых колонок над барной стойкой и вдыхать доносящийся из кухни запах горелого масла. Инспектор Смит тоже приедет туда. Он будет одет как серьезный наркодилер и привезет с собой целый мешок поддельных денег. Там будут и другие полицейские, но я их не увижу. Больше мне ничего знать не полагалось. Диккенс тоже должен был появиться на каком-то этапе, но он не знает инспектора Смита в лицо, так что не сможет заподозрить никакого подвоха.

— Он привезет с собой пару своих качков, но ты не бойся. Мы тебя прикроем.

— Вы точно прикроете?

— Железно, Эллиот, железно!

— А что потом?

— А потом мы возьмем этого ублюдка.

— Точно возьмете?

— Ну конечно.

— А если у вас не получится?

— Эллиот, где твоя вера в полицию?

— Но что будет, если вы не сможете?

— Эллиот, мы разработали этот план до мельчайших деталей. Ничто его не сорвет.

— Так-таки и ничто?

— Гарантировано! Нам самим не нужен лишний риск. Мы не можем этого себе позволить. Слишком многое поставлено на карту.

Я уставился в лицо Поллоку. Он уставился на меня. Не знаю, за кого он принимал меня, но мне он напомнил персонажа фильма, который давным-давно показывали в кино. Не помню ни как назывался фильм, ни кем работал тот персонаж, но у того мужика лицо тоже было все в морщинах, а на лбу — россыпь мелких темных пятен. И такие же тонкие губы, и такие же большие и честные глаза. Мне казалось, что Поллок хорошо ко мне относится. Может быть, я так считал по наивности, может быть, я даже был полным идиотом, что согласился с ним сотрудничать, да только выбора у меня не было! Я оказался заперт в ловушке, меня используют втемную, и темнота сложила крылья у меня перед глазами. Мне ничего не оставалось, как верить ему и кивать, когда он рассказывал о своем плане. По дороге обратно я смотрел в окно на пролетающие мимо кусты, поля и рощи. Помню, что дорога показалась мне самым тихим, спокойным и мирным местом на земле, куда желания могли бы спускаться, чтобы отдохнуть от своих хозяев и немного поспать. Желания могли бы отдохнуть? Интересная мысль, а когда я подумал о снах, то понял, что желаю лишь одного: вернуться назад в то время, когда мои сны были чистыми, простыми и незамутненными, когда от самого страшного ночного кошмара лишь слегка пересыхало во рту.

Я вернулся домой, сел на лавку под кухонным окном и тупо глядел на облака, ласточек и стрижей, вьющихся в небе, — перелетных птиц, залетающих в Англию только на короткое лето. Они наедались мухами, резали небо в клочья, протыкали в нем дырки до крика, от их пронзительного визга голова моя пряталась в ладони, а в больной ноге начала биться и пульсировать кровь. Но я сидел и сидел, ничего не делая, пока отец не вернулся с работы, и тогда я принес ему бутылку пива, открыл ее и смотрел, как он пьет и вытирает платком пот — честный пот честного человека. Потом приехала Грейс и подсела ко мне, и я постучал ее по спине и поблагодарил за то, что она моя сестра.

— Мне так повезло! — сказал я, и это было почти правдой.

— Еще бы! — Грейс поцеловала меня в кончик носа, как сентиментальные люди целуют щенков, или кроликов, или конверт, прежде чем отправить его по почте любимой.

— Грейс! — сказал я.

— Чего?

— Ты никуда сегодня не идешь, правда?

— Нет, а что?

— Ничего… Просто хотел удостовериться.

Она посмотрела на меня как на сумасшедшего.

— Ты о чем, а? С ума сошел?

— Нет.

— Иногда я сомневаюсь, что ты нормальный.

— Я тоже, — сказал я.

— Никуда я не иду, — заявила Грейс, — даже когда умру, не уйду никуда — останусь здесь и буду тебя мучить.

— А если я умру первым?

— Не беда, я найду способ пробраться к тебе в могилу. Вырою яму, встану перед гробом и буду завывать, пока ты не проснешься.

— Вот спасибо, — сказал я.

— Подожди благодарить, рано еще. — Но Грейс посмотрела на меня таким странным взглядом, как будто ей и впрямь не терпелось повыть над моим гробом.

Тут вернулась мама, она обняла меня очень крепко и накрыла мой лоб ладонью — я сразу почувствовал вкус земли на губах.

— А ну-ка пошли в дом, — сказала мама, — я приготовлю вам кое-что вкусненькое.

Мы все отправились в дом, уселись за стол и стали смотреть, как мама вытаскивает из холодильника домашние колбаски и замешивает густое тесто.

Утром, пока кошка играла с клубком шерсти, а деревенские петухи гонялись за курами, мама шепнула мне, что кое-что придумала и что если у меня все же есть дар, как у нее, то колдовство должно сработать. Мама рассказала мне, что этим прежде пользовались и ее родная мать, и бабка, и еще двадцать пять поколений колдуний до них.

— Ну и что мне надо делать?

— Во-первых, — сказала мама, — надо иметь веру. Без веры все равно ничего не получится. А имея веру в себе, выбираешь в саду яблоко.

— Яблоко?

— Именно так. Откусываешь кусок, думая о своем самом сокровенном желании. Яблоко надо выбрать из нашего сада, понял? — сказала мама. — И, конечно, желание не должно быть связано с тобой. Только с кем-то другим.

— Ну а потом?

— Дальше берешь откусанный кусок и закапываешь около ее дома.

— Ее дома? Ты о чем?

— Ну хватит, Малыш, мне не до шуток!

— И что дальше?

— Ну а остальное кладешь в карман.

— А если у меня нет карманов?

— Знаешь, Эллиот, я рассказываю тебе о серьезных вещах. Если будешь шутить, заговор не сработает.

Ну был ли у меня тогда выбор? Конечно, я пошел к нашей самой старой яблоне, выбрал яблочко покраснее, вытер его рубашкой и откусил кусок. Я подумал о Сэм и ее поврежденном мозге, как он лежит внутри ее черепа со всеми своими кровеносными сосудами, нервными окончаниями и всякими там оболочками. Я представил себе, что яблоко — ее мозг, а откушенный кусок — его поврежденная часть, та, где мысли, воспоминания, чувства умерли, превратились в один мертвый клубок.

Выплюнув откушенный кусок в руку, я отправился к ее коттеджу и по дороге все просил те силы, что помогали маме, взглянуть с небесных высот на Сэм и вылечить ее, хотя бы постараться. Я нашел небольшое углубление прямо перед ее окнами, нагнулся как можно ниже, чтобы меня не было видно из окна, пробрался туда, присел и закопал кусок яблока. Потом закрыл глаза и сконцентрировал всю свою силу, собрав ее в один упругий шарик, сжал его еще сильнее и опустил в глубину своего сердца. Затем еще немного посидел, собирая растерянные мысли, потом открыл глаза, засунул остаток яблока в нагрудный карман рубашки, но в этот момент из-за угла вышел один из мальчишек-хиппи. По-моему, это был Дон, а может быть, и Дэнни. Если честно, я порядком струхнул, не знал, чего от него ждать, и даже отступил назад на пару шагов.

— Привет, — сказал Дон или Дэнни. — С тобой все в порядке?

— Типа того, — пробормотал я как идиот. — Вы знаете про Сэм?

— Конечно, нам звонили из больницы.

— Я… мне так жаль…

— Да ладно, вы же попали в аварию не по твоей вине, верно?

— Верно.

— Мы собираемся в больницу навестить Сэм. Похоже, ты-то сам дешево отделался…

Я пожал плечами:

— Ужас просто…

Дон протянул руку и коснулся моего плеча.

— Это судьба, Эллиот. — Он поднял глаза к небу. — Судьба — такая штука, от нее не уйдешь.

— Наверное, ты прав, — пробормотал я.

— Сэм — тетка сильная. Она выкарабкается.

— Будем надеяться.

Мы еще постояли друг против друга, но больше ни мне, ни ему ничего в голову не приходило.

— Слушай, — сказал Дон наконец, — заходи в любое время, понял? Если надо поговорить или вообще… Сэм всегда говорила о тебе только хорошее. У нее к тебе было по-настоящему, понимаешь?

— Спасибо тебе.

— Не за что. Это тебе спасибо. — Дон сжал мое плечо, а потом повернулся и пошел по дорожке в огород, туда, где еще недавно мы с Сэм дергали лук.

Я тоже пошел домой.

Мама ждала меня на кухне.

— Вот увидишь, все сработает! — заговорщически прошептала она, размахивая полотенцем. — Иди во двор, там отец заждался. Он решил сегодня заняться твоим мотоциклом.

У моего отца природный талант ко всяким железякам. Он может отремонтировать что хочешь, пользуясь лишь подручными средствами: однажды я сам видел, как он починил водяной насос при помощи спички и пары капель свечного воска, а в другой раз наладил нашу газонокосилку, вставив в нее цоколь от перегоревшей лампочки и закрепив конструкцию обрывком проволоки. Наш холодильник работает двадцать с лишним лет лишь потому, что отец знает о всяких там неонах и фреонах больше, чем самый крутой мастер по холодильникам, а мамин фен для волос, если его включить на полную мощность, может сдуть среднего размера собаку с нашего двора. И все потому, что отец когда-то выпил пива и по приколу вставил в фен турбонагнетатель усиленной мощности. Я вышел во двор. Отец сидел на корточках перед «хондой», задумчиво рассматривая переднее колесо.

— Принеси-ка мне инструменты, сынок, — сказал он негромко, и я понял, что он уже знает, что надо делать.

После полутора часов работы отверткой и разводным ключом, использовав целый моток проволоки и другие предметы не очень понятного мне назначения, отец встал, вытер руки о промасленную тряпку, швырнул ее себе за плечо и удовлетворенно сказал:

— Будет бегать, как новенький.

— Ну, пап, ты просто гений.

— Ха! Не благодари, пока не попробуешь.

Я немного проехался по траве: байк временами издавал странные лающие звуки, которых раньше не было, но двигатель работал без перебоев, колеса держали дорогу, а фары мигали безотказно. Я крикнул отцу, что хочу опробовать мотоцикл на дороге, и, прежде чем он смог меня остановить, уже летел прочь от дома в сторону тонтонской больницы и моей Сэм. Я специально разогнался как можно быстрее, чтобы выгнать из головы все до единой мысли. Галопом по европам. Палец на курке. Глазами на солнце. Тащи моржа на берег! Лови муху на лету! Мысли как пули влетали мне в голову и вылетали с другой стороны. Взять бы все эти мысли, собрать их, запечатать в конверт и отправить по почте в ад. Даже и не особенно сложно.

Сэм лежала все там же, в палате реанимации, а вокруг, как и раньше, гудели приборы. Мне дали белый халат, и сестра сказала, что в этот раз мне надо поговорить с ней по-настоящему.

— Не молчи, говори о чем хочешь. Представь, что она тебе отвечает. А если не можешь представить, говори и за себя, и за нее.

— Не так-то это просто.

— Поверь, ей сейчас гораздо тяжелее.

Я сел рядом с кроватью, посмотрел на экраны мониторов, послушал их тихое гудение и взглянул Сэм в лицо. Из ее ноздрей тянулись тонкие прозрачные трубочки, они слегка булькали. Глаза Сэм были закрыты, губы пересохли и потрескались, повязка сияла белизной. Мне вдруг показалось, что кровь моя превратилась в воду и капает из меня по капле, как из крана. Я взял Сэм за холодную, безжизненную руку, сжал ее пальцы и сказал:

— Привет, крошка! Это Эллиот.

— Мне так жаль… Я даже сказать тебе не могу…

— Я не должен был… не должен был ввязывать тебя во все это…

— Но знаешь, я все сделаю, чтобы этот кошмар как можно скорее закончился.

— Жизнь наладится, вот увидишь.

— Ты поправишься!..

— А когда поправишься, предлагаю уехать куда-нибудь вдвоем.

— Только ты и я, договорились?

— Куда бы ты хотела поехать?

— Ты была когда-нибудь в Корнуолле?

— Я там никогда не был, но мне очень хотелось бы съездить на море. Мы снимем маленький домик на самом берегу и ранним утром будем смотреть, как причаливают рыбацкие лодки…

— Мы еще будем гулять по пляжу, купаться, плескаться, плавать!

— Есть мороженое.

— А еще строить замки из песка. Ты любишь строить замки из песка?

— А еще мы запустим воздушного змея.

— Ну и вообще, заживем, как в детстве.

— Питаться будем жареной рыбой с картошкой…

— Пойдем в поход вокруг всего залива.

— Сядем за столик прямо на улице, будем есть и болтать с местными.

— Все что хочешь, Сэм! Что ты скажешь, то мы и будем делать. Мы даже можем вернуться в Грецию.

— То есть это ты можешь вернуться в Грецию. Понятное дело, я не могу, я ведь там ни разу не был…

— Мы можем найти тот бар, где ты работала. Хочешь? Найдем его и пообедаем там.

Вошла сестра, пощупала пульс у Сэм и одобрительно сказала:

— Прекрасная работа, друг мой.

— Я себя чувствую как-то глупо.

— Не говори ерунды! Один звук твоего голоса помогает ей справиться.

— Ладно…

— Сэм, послушай-ка, что сегодня произошло. Я говорил с Доном! Конечно, я не уверен. А вдруг это был Дэнни? Я их не очень различаю. А может быть, Дейв…

— Короче, они собираются приехать проведать тебя. Клево, да?

— Знаешь, я сначала испугался, что Дон полезет драться, но он так хорошо говорил со мной. Очень по-доброму. Сказал, чтобы я заходил в любое время.

Конечно, без тебя я туда не пойду. Подожду, пока ты не вернешься…

— Без тебя мне там нечего делать.

Я опять сжал ее руку. На экране монитора аппарат вычерчивал волнистые голубые линии. Я посмотрел в сторону сестры. Она подняла голову и одобрительно подняла вверх большой палец.

— Знаешь, на чем я сегодня приехал к тебе?

— На своем мотоцикле! Папа починил его, представляешь?

— Он почти как новенький, только теперь издает странные звуки, как будто лает. Ав! Ав!

— Но я ехал очень осторожно, можешь мне поверить.

— Не хватало мне еще одной аварии…

— А мама придумала для тебя заговор. Она велела мне откусить кусок яблока и закопать около твоего коттеджа…

— И еще она сказала, что если у меня есть дар как у нее…

— То тогда колдовство, скорее всего, сработает.

Я похлопал себя по карману с яблоком.

— И еще кое-что я хотел тебе рассказать…

Биииииииииииииииииии… — аппарат внезапно пронзительно заверещал, а лицо Сэм исказила судорога. Может быть, это был простой спазм, не знаю. Ее рот приоткрылся, и она издала тонкий, еле слышный писк, как попавшая в пианино кошка. Через секунду дверь распахнулась и в палату вбежали сразу три сестры. Одна из них начала нажимать на какие-то кнопки, другая в это время стягивала покрывало с кровати Сэм, пока третья придвигала к ее кровати каталку.

— Извини, мальчик, — бросила она мне, — тебе надо идти. Давай, давай… — И куда-то умчалась.

Я постоял перед стеклянной перегородкой, посмотрел, что медсестры делают с Сэм. Надо отдать им должное, работали они профессионально, четко и быстро. На каталке стоял еще один аппарат, но я не успел его толком разглядеть: одна из сестер опустила жалюзи, и они закрыли мне весь обзор. С минуту я стоял, разглядывая жалюзи, а потом пошел поискать кофе-автомат. Я сел на подоконник с пластиковой чашкой, наблюдая, как сестры, врачи, уборщики, санитары торопливо проходят мимо меня, каждый по своим делам. У всех в больнице были дела, кроме меня. Я чувствовал себя обманутым и ненужным, как будто мне подарили краденую игрушку, в которую нельзя играть. Больше всего мне хотелось лечь в постель, завернуться с головой в одеяло и заснуть. Я хотел темноты, маминого тепла и безопасности. Верните меня в прошлое, думал я, дайте мне самому решать, что мне делать, а не выполнять чужие решения. Отпустите меня.

Через час я снова пошел в реанимацию. Аппараты вновь гудели ровно и пикали через равномерные интервалы, а сестры вернулись к себе на пост. Одна из них сказала, что они испугались, что у Сэм началось мозговое кровотечение, но оказалось, что это была просто небольшая судорога. Я хотел спросить их, что это означает, но едва открыл рот, как все мои слова посыпались внутрь меня, и я почувствовал на щеках то, что вполне отвечало моему горю.

— Мне остаться? — спросил я наконец.

— Мне кажется, тебе надо поехать домой и хорошенько выспаться, — сказала одна из сестер. — Ты выглядишь совершенно измученным.

— Да, поспать не мешало бы.

— Ну так и поезжай.

— Не волнуйся, мы позаботимся о твоей подружке, — сказала другая медсестра.

Солнце сияло в больничное окно, цветы в горшках поникли, в коридоре пациенты в халатах сидели рядком на пластмассовых стульях и чего-то ждали. Когда я подходил к выходу, навстречу мне попались родители Сэм; ее мать едва шла, отец поддерживал ее за локоть, у него под мышкой был зажат старый, потертый белый медвежонок. Одного глаза не хватало, лапа болталась на нитке, и я хотел было остановиться и поговорить с ними, но не смог. Такой уж я трус. Родители Сэм выглядели еще хуже, чем в первый раз: совсем постарели, даже прямо идти не могли. И я опустил голову и прошел мимо них, выскользнул на улицу, на солнечный свет, и сел на верный байк, что дожидался меня во дворе. В голове у меня крутился звук, который издала Сэм, — то ли шипение, то ли мяуканье, — а в общем-то это был вопль отчаяния, посланный ею из сумеречного мира. Меня вдруг переполнило такой яростной злобой, что я вытащил яблоко из кармана и зафигачил его как можно дальше в кусты. И сразу же уехал с парковки, не дав себе времени пожалеть о том, что натворил.

Куда ехать? Домой не хотелось, и я решил проведать Спайка. Он был один, его друг ушел куда-то на целый день. Мы расположились на заднем дворе, сварили себе кофе, уселись на поленницу и положили ноги на стулья. Я рассказал Спайку про погоню, про аварию, и что Сэм оказалась в коме, а я в больнице, и что мотоцикл починили при помощи проволоки, и как я надкусывал яблоко, но этот придурок заявил, что не верит мне. Представляете? Я завернул штанину и продемонстрировал ему свою ногу, а потом предложил Спайку съездить в больницу взглянуть на Сэм из-за стеклянной перегородки.

— Если, конечно, у тебя духу хватит, — добавил я.

Спайк поднял вверх обе руки.

— Все, сдаюсь, ты выиграл. — Он закурил очередную сигарету. — Ты выиграл, чувак, я проиграл, я в полном говне.

— Необязательно все время жить в говне…

— Может быть, и нет, но так уж выходит.

— И кстати, никто ничего не выиграл.

— Как скажешь.

— Именно так и скажу!

— Ну не знаю тогда…

Мне показалось, что Спайк уже отбоялся свое и теперь впал в депрессию. В настоящую депрессию, без дураков, такую, когда идут к врачу, жрут таблетки и лежат в постели дни напролет в темной комнате. Он уныло пробормотал, что больше всего на свете хотел бы вернуться на свою черносмородиновую ферму.

— Да только поперли меня оттуда, — сказал он. — Мне еще повезет, если меня хоть куда-нибудь возьмут. О, как все задолбало!

— Эй, возьми себя в руки!

— Спасибо…

— Твое дело сейчас — пару дней никуда не соваться. Сиди тихо, понял? Возможно, мне удастся вытащить тебя…

Он глубоко затянулся сигаретой, с шумом хлебнул кофе и простонал:

— Нет, это какой-то кошмар…

— Поговорим об этом? Или нет, не надо! Ничего не говори, не хочу слышать.

— Да я и не собирался…

Так я и уехал. Я чуть было не предложил ему съездить со мной в Корнуолл — взять палатку, провести пару дней у моря, расслабиться с пивком на берегу, — но не думаю, что ему это пришлось бы по душе. Судя по виду Спайка, в тот момент ему хотелось одного — стать крошечным, незаметным, залезть в щелку и затихнуть. Или что-нибудь в этом роде. Поэтому я допил кофе, встал и сказал:

— Ладно, кому дело делать, а кому с кошмарами разбираться. Увидимся через пару дней.

— Ну да…

— Спайк!.. — начал я и замотал головой. Что еще я мог ему сказать? — Не вставай, я сам найду выход. — Я ушел, а он остался сидеть лицом к изгороди.

Наверное, в глубине души я всегда думал, что однажды Спайк закончит именно так — лицом к изгороди, признавая свое поражение: надежды растоптаны, самооценка — ниже плинтуса. Но когда я говорю «думал», то имею в виду, что просто сама такая мысль могла прийти мне в голову, но я даже вообразить себе не мог, что это произойдет в действительности. Спайк хоть всю жизнь и строил идиотские планы — в основном, как разбогатеть, — но дело у него никогда не доходило до их воплощения, по крайней мере пока он не увидел дурь в том парнике. Что характерно, первая же афера, с помощью которой он мечтал подняться до небес, шмякнула его со всего маху о землю.

— Н-да, типичный случай, — пробормотал я сквозь зубы, залезая на мотоцикл и выезжая из Уиви.

Пару часов я проездил просто так, потому что больше ничем не мог заняться, но потом мне и это надоело, и я вернулся домой. Мама налила мне чая и спросила, как себя чувствует Сэм, но я только покивал и буркнул, что она в том же состоянии и что ничего не изменилось. Я не стал говорить маме, что выбросил яблоко в кусты, и про Спайка тоже ничего не сказал. Единственное, что я ей сказал, так это то, что вечером меня дома не будет.

— Я поеду проветриться, — небрежно бросил я, — посижу с друзьями в баре.

— Это с какими еще друзьями?

— С моими.

Она мне, ясное дело, не поверила, и я, понятно, не стал рассказывать, в какой бар я поеду и с какими друзьями буду общаться. Просто обнял ее и вышел через заднюю дверь. Мотоцикл я оставил во дворе.

Около холма Хенитон я остановился и постоял как раз над тем местом, где когда-то стоял злосчастный парник. Я полез на холм, добрался до вершины и уселся прямо на землю. Земля была жесткая, каменистая, в голове моей гудели разные мысли. К северу от меня холмы Брендона простирались до национального парка Эксмур, к востоку сомерсетские равнины тянулись до подножия холмов Мендип и Полден. Поля вокруг были желтого и коричневого цвета, живые изгороди ровные. Ветер стих. Птицы ныряли в ярко-синее небо, как в море, вдалеке коровы выбивали копытами пыль, огненное солнце царило над землей. В воздухе пахло мокрой шерстью и мясом, а во рту у меня стоял привкус железа. Земля была сухая, неживая, как будто залетела в рот к мухе и та прожевала ее и выплюнула обратно, спрессовав как папье-маше. Но когда я встал и повернулся лицом в сторону лиловых вересняков Дартмура, что-то изменилось. В воздухе начинался бой. Я не сразу это заметил, а когда разглядел, то пришлось даже сморгнуть, чтобы напомнить самому себе: я в самом деле все это вижу, — и сморгнуть снова.

Облака! Они выстроились над вересковыми равнинами в тонкую линию. Немногочисленные, но самые настоящие! Когда солнце опустилось в них, они сделались цвета раны: в середине алые, а по краям розоватые, мягкие, кровоточащие и багровеющие. Рано или поздно, а дождь придет. Скоро облака начнут расти, разбухать, карабкаться друг на друга, а потом отяжелеют, превратятся в грозовые тучи и наконец лопнут, разорвутся и разродятся ливнем. И мир наконец-то напьется. Коровы от счастья поскачут по полю прямо на овец, овцы встанут на дыбы, собаки зальются смехом, а Роз, Дейв, Дон, Дэнни и все их друзья выскочат из дома в чем мать родила и нагишом будут танцевать под дождем. А реки тихо вздохнут от удовольствия.

Я просидел около часа, наблюдая за облаками. И немного успокоился, глядя на них, на грачей, летящих в сторону леса к своим гнездам, на затихающую к ночи землю, а потом и сам тронулся в путь. По дороге вниз с холма я остановился около небольшой березовой рощи, прижался лбом к гладкому стволу и провел по нему пальцами. Я почувствовал силу дерева, его спокойную уверенность, и она передалась мне. Я запрятал уверенность глубоко в сердце и отправился к сараю мистера Эванса за фургоном Спайка.

Быстро темнело. Я почти бежал по дороге, стараясь все же не выходить на середину, а один раз, завидев вдали свет приближающихся фар, резво перепрыгнул придорожную канаву и спрятался за заброшенным сараем. Когда я дошел до мельницы в Столи, я уже настолько выдохся, что мне пришлось несколько минут передохнуть около реки, слушая звезды. Я слышал, как они вращаются, то вспыхивают, освещая путь своим планетам, то опять тускнеют. Луна все еще ярко горела на небе, было тепло и душно.

На тропах возле мельницы Столи по ночам, говорят, носится огромная безголовая собака, безумная, слепая и голодная. Она ищет то, что потеряла, пытается вспомнить, как это — видеть, обонять, пробовать на вкус… За ней летит звук ее бестелесного лая, эхом отражаясь от стволов деревьев, взмывая вверх, к верхушке холма. Иногда она ждет, притаившись, в тени изгороди, чтобы броситься на прохожего, а иногда просто бездумно бегает по дорожкам, метя изгороди и камни, оставляя на земле капли крови. Некоторые говорят, будто увидевший это страшилище помрет в течение недели: его замучают страшные видения ее зияющей шеи и запах гниющих ран. А другие уверяют, что тот, кто найдет голову и вернет ее собаке, получит в награду дар обращать дождевые капли в серебро. Но я не хотел искушать судьбу — встреча с жуткой псиной мне вовсе не улыбалась, поэтому я втянул голову в плечи и быстрым шагом почесал на ферму по середине дороги.

Я обогнул нижнее поле в обход фермы, поглядывая, вдруг мистер Эванс появится, и двинулся дальше, вдоль живой изгороди по направлению к капустному полю, останавливаясь каждые пятьдесят ярдов и прислушиваясь. Но я ничего не слышал и никого не встретил, а когда добрался до сарая, то первым делом проверил, на месте ли соломина, которую я когда-то сунул за засов. Удостоверившись, что все на месте, я как можно тише открыл ворота и проскользнул внутрь.

Сарай весь пропах дурью, лунный свет, проникавший внутрь через щели в стенах, выхватывал из темноты узкие полоски старого прицепа, ржавых железяк и снопов соломы. Я стащил рубероид с крыши фургона, открыл заднюю дверь и заглянул внутрь. Все как было: дурь мощно воняла в своих мешках, аккуратно сложенных один на другой. Я открыл обе створки ворот как можно шире и с трудом выкатил наружу прицеп. Потом свернул рубероид и сложил в углу. Затем снял фургон с ручника, схватил одной рукой руль и как следует надавил плечом.

Мне потребовалось двадцать минут, чтобы выкатить фургон в поле, закатить назад прицеп и разложить бороны и прочий металлический хлам примерно так же, как они лежали раньше. Я закрыл ворота, вытер руки пучком соломы, залез внутрь фургона, сунул ключ в зажигание и глубоко вздохнул. Фургон завелся с первого раза. Я с минуту подождал, затем медленно проехал по полю, выехал через ворота и покатил по разбитой сухой дороге. Высоченные изгороди, что стояли с обеих сторон, загораживали луну, поэтому мне пришлось зажечь фары. Я ехал как можно медленнее, а миновав поворот во двор к мистеру Эвансу, выключил фары и вдавил педаль газа в пол. Мотор взревел, фургон пулей пролетел мимо крыльца, сработал датчик, и висящая над крыльцом лампочка автоматически зажглась. Проехав мимо моего трейлера, я взглянул в зеркало заднего вида — на пороге дома появился мистер Эванс с винтовкой наперевес. Он размахивал руками и что-то кричал, потом приложил винтовку к плечу. Раздался сухой щелчок, но в этот момент я завернул за угол и запрыгал по кочкам в сторону дороги. Пятьдесят ярдов, поворот направо, вверх по холму в сторону церкви Столи, а потом опять вниз к мосту и призраку собаки без головы. Снова наверх к Эппли, быстрее, еще быстрее, через перекресток, а там уж и рукой подать до Гринхэма и шоссе. Перед выездом на трассу я свернул на боковую дорожку, выключил двигатель и посидел немного в темноте. Сердце у меня билось, как у поросенка, которого собираются зарезать, ей-богу! Билось об ребра, прыгало как ненормальное, а со лба стекали целые потоки пота. Я вытер лоб рукавом и решил выждать на всякий случай минут пять. Погони не было. Вообще никого — ни машин, ни людей, ни даже звуков. Оранжевые фонари окрашивали дорогу в нереальные, кислотные цвета, наполняя ее звуками прошлых аварий: скрежетом тормозов, визгом шин, глухими ударами, стонами и криками боли. Ладно, довольно глупостей, никого нет. Тишина, покой и полосы гудрона на фоне живых изгородей. Я подождал еще пять минут, потом повернул на шоссе и поехал в Тонтон.

Не знаю, кому как, а мне до той ночи ни разу не приходилось водить машину, до отказа набитую первосортной коноплей. Первоклассной коноплей, только пахла она как сволочь, — сладкий горячий запах сначала пробурил несколько дырочек в моей голове и заполз в мозг, потом опустился вниз, через глаза в шею, ниже, ниже, заполнил легкие, сердце, желудок, и печень, и все прочее тоже. А затем закружился вокруг меня, расцвечивая ночь во все краски радуги. Щипал меня изнутри. Щип-щип-щип. Дергал за ресницы. Я открыл все окна, чтобы впустить внутрь свежий воздух, но это как-то не особо помогало. Мерзкая дурь! Пошла вон! Отстань от меня! У меня сегодня есть еще одно важное дело. Убирайся, в конце концов, хватит тянуть ко мне свои грязные лапы! Но дурь не слушалась, тихо шуршала в темноте. Полиэтиленовые пакеты шуршали. Мой мозг шуршал, в нем желтым грибом разрасталась паранойя, она твердила мне:

Куда ты? Стой.

Помедленней, не спеши.

Не спеши.

«Прекрати сейчас же!»

Не спеши, не спеши…

Забудь…

«Прекрати!»

Но паранойя не желала прекращаться, наоборот, дальше стало еще хуже. Дурные пары целиком заполнили мою голову, забились в ноздри и забаррикадировались там. Дорога стала какая-то странная. Не такая, как всегда. Вроде привычные виды, но все с каким-то вывертом. Бары, в которых я бывал, заправки, где я заправлял свою «хондочку» бензином, дома, в которых я мечтал жить. Вот круглая площадь, здесь я обычно замедляю ход. А на том углу я недавно ловил попутку. Вот поворот — странно, раньше он был гораздо круче. И всю дорогу свет этих натриевых фонарей, кругом сплошные желтые огни…

Дурь запела. Запела песни. Псалмы. Оперы. Нацистские марши. Эй-эй, это что, опять поворот? Огни впереди — грузовик? Еще один, ого! Ха-ха-ха! Целых два грузовика. Эй-ex, как лихо я сейчас проскочу! А это что? Еще бар? Ага, помню, здесь подают отменный сидр. Холм, за ним паб «Каменная виселица», и я в сотый раз удивился, с чего бы такое название.

Вывеска у него — виселица на двоих — каменная виселица, такая не обломится. Вот она стоит в темноте, плюется злобой, шипит, а над ней растворяются крики горя, страха, крики оборванных жизней. Прочь от меня! Я зачем-то включил дворники, опустил руку, зачем-то переключил передачу. Перед стеклом замаячили серые головы призраков — рты перекошены, мертвые глаза полны предсмертного ужаса, и во рту у меня сразу же пересохло. Кровь, сталь, камень, вонючая веревка, свет, мандарины, шерсть, пепел, дым, дерево, носки. Я чувствовал эти запахи по дороге к больнице, заехал в самый дальний угол парковки и вывалился из фургона на газон. Лежал на газоне и только моргал.

Конечно, я раньше курил дурь и ел дурь, но никогда еще до такой степени не погружался в нее. С головой, как в омуте, утонул в дури. Держите меня! Я лежал на газоне, а мир вертелся вокруг, звезды пели мне, травинки щекотали и щелкали, шевелясь, а когда я поворачивал голову на эти звуки, они трогали меня за уши и что-то шептали. Я слушал, как они живут и как я жил, они говорили мне вещи, которые никто, кроме меня, не мог знать. Откуда они узнали? Кто им сказал? Я взглянул на небо, и звезды объяснили мне, что, хотя сейчас темно, свет всегда где-то есть. Где-то. Он скоро зажжется, как искра, а из искры вспыхнет пламя.

Пламя? Кто здесь шепчет? У меня нет времени слушать эту чушь! Мне надо было что-то сделать. Куда-то пойти. В гости? Ну да, меня ждут! Я с трудом поднялся, прислонился спиной к фургону и тупо уставился на больничные окна. Они сияли. Внутри ходили сестры. А, вот врач прошел. А вот окно палаты — видны спинки кроватей. Яркий свет. Невыносимый. Не могу больше, не могу… Я упал на газон.

Я еще немного полежал на траве и тут услышал новый звук. Плеск бегущей воды. Я еще подождал, снова прислушался. Бежит. Вода?

Вода плескалась в небольшом фонтане. Я встал на колени и сунул голову под прохладную струю. О, какое наслаждение! Прохлада! Я опять засунул под воду голову, потряс ею, потом сел и стал ждать, чтобы вода стекла мне за ворот рубашки. Я посмотрел на больницу. Они сияла все тем же непереносимым светом. Я отошел к газону и повалился на него. Я не хотел спать, но глаза закрылись сами собой, и я провалился в сон. Сны мои были полны ярких точек, а когда я проснулся, мне прямо в уши пели птицы.

Девять утра. Я пошел в столовую при больнице и взял себе чашку кофе и сэндвич с беконом. Стоя около кассы, я вдруг увидел в зеркале свое отражение. Боже, неужели это я? Глаза красные как у кролика, в волосах ветки и солома, рубашка в травяных пятнах, да и щека тоже. Кассирша посмотрела на меня с подозрением, но когда я сказал: «Еще та ночка выдалась!» — она согласно кивнула и пробормотала: «Да уж…»

Я нашел укромное местечко около окна, подальше от сестер, врачей и других посетителей. Кофе был крепкий и сладкий, бекон — соленый, хрустящий, но свет все еще резал глаза. Я ел медленно, а после завтрака нашел туалет и хорошенько вымыл лицо и руки. Пригладил волосы, оправил рубашку и отправился в реанимацию к Сэм.

Она была в том же состоянии, что и раньше, — подключена к гудящим, подмигивающим, пикающим аппаратам, — я взял ее за руку и с полчасика посидел рядом. Я разговаривал с ней, но ее лицо не отвечало мне. С таким лицом она могла бы спокойно плыть под водой среди плавно колышущихся водорослей, бледно-зеленая, окруженная молчаливыми рыбами. Я смотрел, как тихо поднималась и опускалась ее грудь, а пару раз мне показалось, что я видел, как глаза ее под закрытыми веками задвигались. На кровати около подушки сидел плюшевый медвежонок, глядя в пространство единственным глазом.

На прощание я сжал ей руку и сказал так:

— Сегодня утром все должно решиться. Я закончу дела, а потом вернусь к тебе и после этого займусь только твоим лечением. Ты поняла?

На выходе я сказал сестре, что приду опять после обеда.

— Чего-то ты неважно выглядишь, — сказала сестра. — Не высыпаешься, что ли?

— Нет.

— Так пойди еще вздремни!

— Хорошо, постараюсь.

Путь до придорожного кафе занял у меня двадцать минут. Я ехал, распахнув все окна, высунув голову из окна, и почти не нанюхался дури. 10.15. На парковке стояло несколько грузовиков и еще один фургон, но больше никого не было. Я не стал вылезать — положил руки на руль и уставился на изгородь напротив. На нее выпорхнул крапивник и погнался за мухами — толстенький стремительный комок страха и страсти. Высоко в небе кружили два канюка, широкими кругами набирая высоту, растопырив железные когти, напрягая острые глаза в поисках пищи. Я услышал песенку крапивника, далекий клекот канюков. Минуты тянулись, сладкий запах снова полез в голову, сердце начало ритмично сжиматься. Ладони вспотели. Мир застонал и заскрипел зубами. Ветер откуда-то принес пригоршню пыли и швырнул о бок фургона. Я посмотрел на небо — от вчерашних облаков не осталось и следа. Температура вдруг резко скакнула вверх — стало совсем нечем дышать.

В половине одиннадцатого на парковку заехал белый «форд-транзит», затормозил и остановился недалеко от меня. На пассажирском сиденье я увидел небритого Поллока, заросшего рыжей щетиной, в темных очках. На глаза у него была надвинута мягкая фетровая шляпа, а по лицу стекал пот. Водителя я не узнал. Поллок посмотрел на меня и приложил палец к губам. Я отвернулся, продолжая терпеливо ждать. Я держал руки на руле, слушал ветер, птичьи разговоры, следил за тем, как пыль собирается в небольшие клубочки и катится по дороге, вдыхал запах анаши, бензина и дизеля.

Через несколько минут на парковку въехал еще один фургон. В нем за рулем сидел инспектор Смит в шапке и темных очках. Он припарковал свой фургон рядом с моим, опустил стекло и сказал:

— Доброе утро, Эллиот.

— Привет.

Он спустил очки на кончик носа, подмигнул мне, а затем снова вернул их на место.

— Ты в порядке?

— Скоро буду.

— Точно. — На его лице промелькнула улыбка, резкая и мгновенная, как удар бича. — Ну, что же ты мне привез?

— Можете посмотреть.

— Ну что, пошли, покажешь мне.

— Оʼкей.

Я вылез из своего фургона, а он — из своего, и мы обошли мой сзади. Я открыл заднюю дверь, и Смит прошептал:

— Веди себя как ни в чем не бывало.

— Постараюсь.

— Все идет по плану.

— Хорошо.

Он заглянул в кузов фургона, втянул ноздрями сладкий запах, тихо присвистнул и сквозь зубы пробормотал:

— Неслабая куча травы.

— А то! — сказал я, и он снова присвистнул и подмигнул мне. Смит выглядел таким уверенным в себе, что мой страх начал понемногу проходить. Мне показалось, что все не так уж страшно. — Травка что надо, — сказал я, входя во вкус.

Он передернул плечом, отвернулся от меня и пошел к своему фургону. Я заметил, как к его голове летит какой-то предмет, но ничего не успел сделать — послышался хруст и короткий вскрик. Я инстинктивно присел и выглянул из-за угла фургона. Инспектор Смит лежал на асфальте лицом вниз, а вокруг его головы разливалась темная лужица. Над ним стоял кто-то в сверкающих ботинках. Один ботинок пошевелился, ткнул Смита в бок, затем повернулся в мою сторону. Я посмотрел вверх и похолодел: на меня смотрели голубые глаза Диккенса.

— Эллиот! Наконец-то мы с тобой встретились. Я так давно этого ждал. — Глаза Диккенса были широко раскрыты и затуманены, а рот дергался в каком-то жутком ритме. В руке он держал испачканную кровью бейсбольную биту и слегка постукивал ей о руку.

Я оглянулся на белый «форд». Опять взглянул на Диккенса. Диккенс тоже посмотрел на белый «форд», улыбнулся ему, а потом мне.

— Прости, малыш, — сказал он. — Ты что, действительно думал, что я вот так просто дам тебе уйти?

— Ну я…

— Неужели ты думаешь, что сейчас тебя прибегут спасать?

Я в панике завертел головой, и в этот момент из дверей кафе выбежали двое мужчин. Они несли в руках черные бумажные пакеты. Мужчины на ходу вытащили из пакетов револьверы, остановились около «транзита» и наставили револьверы на дверцы машины. Дверцы распахнулись, и из «форда» тоже выскочили двое мужчин. Как только они увидели револьверы, то сразу же замерли и подняли руки кверху. Тут откуда-то появился Поллок, и мы все застыли посреди парковки: одни — с револьверами, другие — с поднятыми вверх руками. Диккенс помирал со смеху, а я вдруг ясно понял, что прямо сейчас обделаюсь от страха.

Поллок первым пришел в себя.

— Диккенс, по-моему, ты совсем рехнулся, — сказал он. — Ты хоть понимаешь, что с тобой сделают, когда поймают?

Диккенс сделал шаг в сторону Поллока и сказал:

— Поймают? Меня? Не ты ли это сделаешь, герой? Да мне вообще насрать на вас, понял? — Глаза его моргали как заведенные, рот дергался совершенно бесконтрольно, вообще казалось, что у него в мозгу яростно режут друг друга клешнями два огромных лобстера.

Я мог сомневаться во всем: в том, что происходящее со мной — не сон, что при мне один инспектор полиции проломил другому башку бейсбольной битой, что двое полицейских держат на мушке других полицейских. Но в одном я был уверен на все сто: Диккенс спятил совершенно.

— Это дело чести, — шипел он, брызгая слюной и наступая на Поллока, — товар тут ни при чем. Понял? Дело не в дури…

— Ну а в чем тогда? — спрашивал его Поллок. — Не забудь, мы знаем про тебя все! И про партию герыча, что ты взял на прошлой неделе в Бриджуотере, и про спиды, которые ты должен забрать в Эйвонмауте…

— Ах так… — протянул Диккенс, видимо совершенно не испугавшись. — Ладно, щас я тебе кое-что объясню, приятель. Никто не смеет мне пакостить, ясно? Хочешь, я засуну ствол тебе в зад — тогда ты быстро поймешь, как я наказываю тех, кто пытается сделать из меня болвана. Хочешь? — Он вытащил револьвер и не глядя выстрелил в одного из полицейских из «транзита». Мужчина заверещал как заяц и рухнул на асфальт, держась за простреленную ногу. — Вот так наказываю, — продолжал Диккенс как ни в чем не бывало…

— Диккенс! — Поллок сделал шаг в его сторону.

Диккенс поднял руку и прицелился Поллоку в голову.

— Показать тебе, как еще я наказываю плохих мальчиков? Ну скажи, что хочешь, чтобы я тебе показал…

— Да ты совсем спятил.

— Я спятил? Вот оно что! Раз я проучил кое-кого, так, значит, спятил? Я-то надеялся вас образумить. Ну нет так нет. Стало быть, я ничего в жизни не понимаю. Мне что-то даже и неловко.

Он повернулся ко мне, и теперь уже я был у него на мушке. Странно, но страха я в тот момент не испытал. Диккенс безумно улыбался мне во весь рот, а я лишь смотрел в аккуратную круглую дырочку, представляя себе ее гладкие полированные стенки и крошечные насечки наверху, там, где отводится назад предохранитель. Я смотрел, как палец Диккенса ложится на спусковой крючок, как огромная капля пота катится по его щеке и исчезает под подбородком. Время растягивалось и растягивалось, секунда превратилась в минуту.

— Ты… — у Диккенса заплетался язык, я с трудом понимал его, — ты поедешь с нами. Я дам вам всем хороший урок… вы не скоро его забудете… — Он опустил револьвер и стер слюну со щек, потом махнул рукой в сторону красного фургона, стоявшего на другой стороне парковки. — Давай, мальчик, шевели ногами. — Он схватил меня за рукав и резко дернул, так что я чуть не повалился, а затем еще наподдал сзади коленом.

В это время один из его качков ножом пропорол шины «форда», а другой залез в кабину фургона Спайка, завел двигатель и быстро выехал с парковки. Мне заломили руки за спину, связали по рукам и ногам и бросили на заднее сиденье красного фургона. Последнее, что я помню, были растерянные, испуганные лица Поллока и двух его людей, стоящих посреди парковки, огромное синее небо и резкие крики канюков, забирающихся все выше.

Надо вам сказать, что моя мама относится к словам с большой осторожностью. Она никогда не бранится, никогда не поминает Господа всуе, но более всего она боится произносить слово «заяц». Если она встречает зайца, то называет его как угодно, но только не «зайцем»: «король полей», «лесной кот», «капустный олень», «толстозадый», «лопоухий» и миллионом других прозвищ, которые она выдумывает на месте. Не знаю, приносит ли заяц беду или удачу или вообще ничего не приносит, но только мама в жизни своей не скажет слово «заяц», хоть режьте ее! Кто-то говорил мне, что в старину ведьмы, пытаясь избежать позорного стула, оборачивались зайцами и сигали в лес. Может быть, в этом все дело?

А я видел, как зайцы весной боксировали друг с другом, стоя на задних лапах. И во сне я часто вижу зайцев, таких любопытных маленьких зверюшек с розовыми носами, которые приглашают меня к себе в норку и бегают кругами вокруг моей головы.

Пока я лежал в отключке в машине Диккенса, мне снились зайцы. Когда меня пропихивали в заднюю дверь, я, похоже, сильно стукнулся башкой об острый угол, так что по дороге я то всплывал из обморока, то обратно погружался в него. Все это время со мной беседовал говорящий заяц, он довольно настойчиво звал меня в какое-то классное место, где с деревьев капало серебро и можно было купаться в озерах росы. Я сказал ему, что устал и хочу отдохнуть. Заяц был хорошо воспитан и не очень настаивал, так что мы с ним сели на кочку и стали наблюдать, как старая облезлая лошадь объедает деревянный столб. Озера росы, серебро на деревьях, лошади, поедающие столбы… У меня есть знакомые, которые обожают толковать сны, но моя мама говорит, что сон — это просто когда разум идет на вечеринку, и я ей верю. Во сне не увидишь будущее, он не откроет тебе твоих собственных скрытых страхов или желаний. Сны — как облака, которые иногда принимают форму людей или животных, не более чем движущиеся картинки, не имеющие особого смысла.

Не знаю, сколько времени я был без сознания, но когда заяц в конце концов махнул на меня лапой и я очнулся, мы все еще ехали. Голова у меня болела страшно, во рту пересохло. Я было подумал, не застонать ли, но вовремя одернул себя. Руки были стянуты за спиной, ноги скручены так, что не пошевелиться. Один из бугаев Диккенса вел машину, сам Диккенс сидел на пассажирском сиденье. Я приоткрыл глаза ровно настолько, чтобы охватить взглядом эту картину, затем снова закрыл их и напряг уши.

Мог бы и не напрягаться. Диккенс болтал не закрывая рта. Слова громыхали, как острые камни, которые трясут в жестянке у вас над ухом. По большей части я не понимал, что он несет: «они его не знают, они его еще узнают, а когда узнают, так ахнут, тогда им придется заново переписать книгу, а потом снова переписать ее, да еще и фильм переделать, а потом им ничего не останется, как поставить долбаный памятник в его долбаную честь». Чем дольше он говорил, тем яснее становилось, что он совершенно сбрендил. Брызги слюны вылетали из его рта и оседали на лобовом стекле, а слова звучали как на проповеди — «искупление», «бедствия», «чума», «гнев», так что, когда фургон подъехал к заправочной станции, мозги у меня закипали от боли и ужаса. Когда машина остановилась, я открыл глаза, поднял голову и застонал, и Диккенс тотчас обернулся ко мне.

— Живучий, мать твою… — сказал он и хлопнул меня по голове картой.

— Ой… — простонал я.

— Лежи смирно, приятель, — сказал Диккенс. — Скоро повеселимся.

— Мне надо поссать… — простонал я.

Водила оглянулся на меня:

— Точно, мне тоже.

Я попытался приподняться:

— Можно?

— Валяй ссы в штаны, еще не то предстоит.

— Ну уж нет, только не в моем, бля, фургоне.

— Где я скажу, там он и будет ссать.

— Но не в моем фургоне, мать твою!

— Если бы не я, ты не сидел бы сейчас в своем гребаном фургоне!

— А ты не смог бы без меня отбить дурь, так что не надо мне мозги скипидарить. Мне пофиг, когда и как этот пидор отдаст концы, но ссать в моем фургоне он не будет.

Диккенс тяжело посмотрел на своего бугая, а тот посмотрел на него с таким же выражением. Что-то промелькнуло в их глазах, я не понял точно, что именно — как будто маленькая молния проскочила.

— Ладно. Заправляйся и отведи его в гребаный сортир.

Бугай вышел из фургона и вставил шланг в отверстие бензобака. Диккенс вытащил из кармана перочинный ножик, открыл лезвие и начал чистить им ногти.

— Знаешь что, — сказал он задумчиво, — спасибо тебе. Не помню уже, когда у меня было такое хорошее настроение. Не могу дождаться, когда мы приступим к нашим играм.

— Вы о чем?

— Ох, Эллиот, не притворяйся. Ты прекрасно знаешь, о чем я. Наслаждение болью. Наслаждение чужой болью, Эллиот. — Он сложил ножик и опустил его в карман. — У меня даже мурашки бегут по коже, когда я думаю о том, что сделаю с тобой. Прямо как в ночь перед Рождеством.

— Не понимаю, о чем вы.

— Ох, Эллиот, ты очень скоро поймешь, поверь мне.

Человек Диккенса вытащил шланг из бензобака и повесил его обратно на стойку, хлопнул рукой по крыше фургона, открыл заднюю дверь и схватил меня за щиколотки. Он развязал веревку, посадил меня и сказал:

— Попробуешь хоть какие-нибудь фокусы, даже посмотришь не в ту сторону, и я сломаю тебе все пальцы, один за другим. Понял?

— Да, понял.

Он развязал мне руки и одним рывком вытащил из машины. Пока я стоял, качаясь, пытаясь унять головокружение, со стороны дороги донесся какой-то знакомый звук. Ну да, конечно, это же ревет двигатель Спайка — тот все никак не соберется его отрегулировать! А вот и сам фургон — вывернул из-за поворота и мчится прямиком в сторону заправки… Но только ехал он почему-то очень быстро. Слишком быстро. Когда фургон приблизился, я увидел за стеклом лицо водителя. Совершенно белое, голова болтается, рубаха залита блевотиной, но улыбка от уха до уха. Я его прекрасно понимал — сам еще недавно чувствовал себя примерно так же. Водиле хотелось пить, но он сам не знал, насколько сильно. Он уже дошел до зеленой стены, высокой, густой, душистой, непроходимой… Какой-то старик едва вывернулся из-под его колес и что-то проорал вслед, и на секунду водила попытался выпрямиться и нажать на тормоз.

— Мать твою!.. — потрясенно пробормотал бугай.

Слишком поздно. Белый фургон заехал колесом на бордюр, заскользил боком, отскочил назад на дорогу и наехал на урну. Из нашей машины выскочил Диккенс и заорал: «Что происходит, мать твою?!» Бугай отпустил меня и побежал в сторону белого фургона. Урна взлетела в воздух и с оглушительным грохотом рухнула на дорогу, разбросав в разные стороны мусор, затем откатилась к обочине. Фургон снова наехал на бордюр, и я услышал резкий хлопок — наверное, лопнуло колесо. Фургон врезался в фонарный столб, крутанулся вокруг своей оси; водитель крепко стукнулся лбом о руль, откинулся назад и оторопело приложил руки к глазам. Диккенс с бугаем побежали к нему, и я решил, что дольше оставаться тут мне не имеет смысла. Так что я пригнулся и дал деру.

Я добежал до густых зарослей, что росли на холме недалеко от заправочной станции, нырнул в подлесок, перекатился по земле и выглянул из-под густой листвы в тот момент, когда колеса фургона уже крутились вхолостую над придорожной канавой. Водительская дверь распахнулась, и водила, истерически хохоча, показался на подножке. Он махал Диккенсу руками и что-то кричал. Из магазинчика выскочили несколько человек в униформе — наверное, сотрудники заправки. Вдали послышалась сирена. Диккенс вдруг остановился и оглянулся назад. Я опустил голову как можно ниже и отполз в самую середину куста. Бугай держал в объятиях своего дружка, который все так же хохотал, орал и булькал. Диккенс постоял минуту, затем медленно направился в сторону красного фургона. Он старался выглядеть так, как будто суматоха его вообще не касается. Он сел в фургон, завел двигатель и медленно вырулил с заправки. Бугай что-то крикнул ему вслед, но Диккенс не остановился. Он глядел прямо перед собой — лицо его оставалось бесстрастным и ясным. Я наблюдал за ним, пока он не исчез за поворотом.

К этому времени к заправке подъехала полицейская машина. Бугай спохватился и попытался бежать, но из какой-то машины выскочил здоровенный мужик, схватил бугая за шею и ловко швырнул его, так что тот врезался в деревянный столик для пикника. Что-то мерзко хрустнуло, как будто ветка сломалась. Он заорал и схватился за ногу, и тогда здоровяк пнул его в бок. После этого бугай замолчал и больше не шевелился. Второй водила валялся на земле, умирая от смеха. Полицейский сел ему на живот, застегнул на запястьях наручники и попытался поднять, но в этот момент того снова вырвало — неудержимой желтой струей, дугой прочертившей воздух. Полисмен отпрыгнул в сторону, заорал «мать твою!», поскользнулся и повалился рядом. Из-за поворота с воем вылетела пожарная машина, визжа тормозами и оставляя черные следы на асфальте, остановилась рядом, и из нее выскочила целая бригада пожарников, которые тотчас же принялись разматывать шланг. Тогда я встал и отправился вниз к дороге.

Я шел не оглядываясь. Я запретил себе думать, выбросил из головы сумасшедший хохот обдолбанного водилы, угрозы Диккенса, визг сирен и крики боли. Я сосредоточился на шагах — мелких, но решительных. Надо идти вперед. Вперед, вперед. Запястья саднило, ноги болели, голова раскалывалась, но я не обращал внимания на боль. Не обращал внимания ни на что, кроме собственных шагов. Мои шаги становились все более твердыми, размеренными и свободными.

Пройдя с милю, я подошел к перелазу через каменную изгородь. Оттуда тянулась тропинка, и я отправился дальше по ней через поле. Я представления не имел, где нахожусь, но, оглядевшись, заметил вдалеке крыши домов. Солнце стояло высоко, тени почти не было. За моей спиной дорога змеилась на восток, а к северу на самом горизонте огромным глазом блестело море. Пели птицы, в небе неслись редкие высокие облака, блестели проезжающие по дороге машины. Здесь я был чужаком, я и сам это чувствовал. Если бы кто-нибудь увидел меня тут, то, наверное, принял бы за бродягу или за призрака, потерянную душу, заблудившуюся на краю неба и земли. В любом случае встречаться с местными жителями мне не хотелось. Я нашел укромное местечко около изгороди и улегся отдохнуть. Мне всего трясло, я ощущал, как адреналин проносится сквозь мышцы. Я закрыл глаза и сразу же уснул. Не знаю, сколько времени я проспал, но проснулся я от ритмичного чавканья и хлюпанья, раздававшихся у меня над ухом. Я с трудом открыл глаза и наткнулся взглядом на любопытные коровьи морды. С полдюжины телок столпилось около меня, пережевывая жвачку и роняя слюни на траву. Я пошевелился и сел, и они сразу же отпрянули, а когда я встал, бросились врассыпную. Я немного постоял, пытаясь сориентироваться, — тени сильно выросли, значит, было уже далеко за полдень. На горизонте вновь собирались облака. Я заметил человека, идущего по тропе через поле, и по привычке бросился на землю, затаившись в высокой траве. Напрасно. Тот человек был обычным фермером, и до меня ему не было никакого дела — он просто выгуливал свою собачку.

Я унял дрожь в ногах, направился в сторону деревни и через час уже подходил к ней. Называлась она Ведмор, тихое место с парой дюжин симпатичных каменных домиков, сонная собака валялась прямо посреди дороги. Проходящая мимо женщина с корзинкой остановилась и вежливо сказала:

— Добрый день!

— Подскажите, пожалуйста, который час?

— Половина четвертого.

— Спасибо.

У меня была пара фунтов в кармане, и я зашел в магазин, купил пирожок и бутылку минералки и сел обедать на автобусной остановке. Солнце припекало, пирожок показался мне страшно вкусным, а когда подошел автобус, я взял билет до Уэлса, сел на заднее сиденье и стал смотреть в окно на пролетающие мимо пейзажи. Через какое-то время утренние переживания немного улеглись и как-то отошли на второй план, и я смог ощутить себя обычным туристом, путешествующим по стране, — тихим, мирным человеком с пирожком в желудке и улыбкой на губах, наслаждающимся ласковым вечерним солнцем.

Уэлс — небольшой городок, но в нем есть старинный собор, поэтому мне было легко затеряться в толпе туристов. Я с полчала побродил по улицам, нашел телефонную будку и набрал номер полицейского отделения Тонтона. Я спросил, могу ли поговорить с Поллоком, но после многочисленных гудков, щелчков и кликов мне ответил незнакомый голос:

— Офис детектива Поллока.

— А он на месте?

— Нет.

— А вы знаете, когда он будет?

— Нет. Кто говорит?

— Не важно, — сказал я и повесил трубку.

Я пару минут простоял в будке, вытер пот со лба и позвонил домой. К телефону подошел отец:

— Эллиот! Где ты пропадаешь? Мы так волнуемся за тебя! Матери даже стало плохо — ей пришлось лечь в постель.

— Что? — Я в жизни не помнил, чтобы мама лежала в кровати посреди бела дня. — А что с ней?

— Голова сильно закружилась. Доктор считает, что она переутомилась.

— Господи!

— Вот именно Господи. Доктор еле уложил ее. Она все время твердит, что тебе грозит опасность. Тебе правда грозит опасность?

— Больше не грозит, — сказал я, — надеюсь, что мне удастся все уладить. Можно с ней поговорить?

— Она заснула, я не хочу будить ее. Где ты?

— В Уэлсе.

— Какого черта тебя туда занесло?

— Мне надо было кое с кем повидаться. Но я уже еду домой.

— Хорошо. Позвони, когда приедешь.

— Обязательно! — Я попросил отца поцеловать за меня маму, повесил трубку и пошел брать билет на другой автобус. Этот повез меня через Гластонберри в Тонтон.

По дороге я снова задремал, а когда открыл глаза, мы уже ехали по сомерсетской равнине. Ивовые рощи, чибисы и покосившиеся изгороди. Сушь. Маленькие домики на берегу реки, огороды и пастбища, стада коров, собак с разинутыми пастями, изумленные овцы. Просторные небеса, плоская земля, поблескивающие поля. В этих местах даже в безветренную погоду в воздухе чудится ветер, и тень дождя рисует свой след на земле.

Когда я работал помощником того обрезчика деревьев, мы выполняли работу в одной деревне, которая называлась Берроубридж. Посреди деревни там громоздятся развалины старинной церкви, а рядом с тем местом, где мы работали, бежит мутная, раздувшаяся от воды река. Из-за нее-то нас и позвали: на берегу росли три ивы, корнями уходя прямо в реку, так вот, они наклонились с обрыва к реке и своей тяжестью стягивали вниз часть берега. Нам надо было обрубить ветки, спилить деревья, чтобы остались одни пни, потом просверлить в пнях дыры и залить ядом. «Против яду никто не устоит», — усмехнувшись, заметил мой босс, а он знал о деревьях все.

Мне это совсем не нравилось. Не хотелось убивать невинные, совершенно здоровые деревья, а больше всего не хотелось заливать в дырки яд, но деревенский совет постановил убрать ивы, и если бы мы не стали этим заниматься, вместо нас пригласили бы кого-нибудь другого. И вот мы прибыли, вооруженные бензопилами и обвязанные страховочными веревками. Понятное дело, на верхушки деревьев лазал я, а босс снизу лишь выкрикивал команды. Когда я долез да верха первой ивы, я отвязался от страховки и огляделся по сторонам. Наверное, этот взгляд на мир с высоты птичьего полета и был самым приятным моментом в той работе. Вид оттуда действительно открывался замечательный: на солнце блестели зеркальные тарелочки озер и серебряные ленты рек, мягко стелились по ветру зеленые плюшевые равнины, оживляемые горстками ивовых рощ, из труб поднимался дымок, тонконогие овцы зачарованно глядели в небо. Я начал пилить, осторожно сбрасывая ветви вниз, следя за тем, чтобы какая-нибудь особенно пружинистая ветка не сбросила меня самого. Постепенно я слезал ниже и ниже, а босс тем временем относил ветки в грузовик и укладывал в кузов. Он показывал мне рукой, где еще остались неспиленные ветки, а когда я закричал ему, что устал и хочу отдохнуть, громогласно расхохотался.

— Я те дам отдохнуть! Работай, парень, я кому сказал!

Вообще-то он был хороший мужик, всегда позволял мне бесплатно забрать домой несколько поленьев.

И вот когда я перелез на нижний сук и уселся на нем, мне вдруг пришла в голову одна поразительная мысль: а ведь я — последний в мире человек, наслаждающийся видом с этого сука, вот сейчас отпилю его — и все! Я поразился глубине своей мысли и решил провести еще пару минут в созерцании. Река подо мной была мутной, бурной, по ее поверхности неслись воронки, маленькие вихри и водовороты, и я вдруг понял, что открыл одну очень важную тайну. А что, если я буду думать так обо всем? Ведь все, что я делаю, я делаю в последний раз, и все это есть только у меня одного, словно я единственный человек на белом свете. Трубить об этом незачем, но надо не забывать: я счастливчик, который что ни день получает подарок. Тут я вспомнил, как босс крикнул, чтобы я заканчивал мечтать и занялся делом, а то ради чего мы приехали в Берроубридж?

И вот сейчас автобус промчался сквозь Берроубридж, мимо реки, освобожденной нами от ив, мимо места, где Альфред Великий когда-то сжег хлеб в печи и получил нагоняй от жены рыбака. Автобус остановился, чтобы пропустить пару овец. Овцы остановились на обочине, подняли головы и уставились в окно прямо на меня. Мы несколько секунд смотрели друг на друга, а затем они отпрыгнули в сторону, перемахнули через изгородь и исчезли в поле. Еще через несколько минут в автобус вошла женщина с собакой и села напротив. У собаки были разные глаза — один светло-голубой, другой карий, а зубы желтые.

Я протянул руку, чтобы погладить ее, но женщина сказала:

— Я бы не стала этого делать.

— Ладно, — сказал я, поспешно убирая руку, и мы сидели, наблюдая, как равнины плавно переходят в холмы, а автобус все катился вперед, со свистом пролетая бесконечные поля, чистенькие деревеньки, пестрящие вывесками «Ночлег и завтрак» и написанными от руки объявлениями «Свежие яйца», поломанные трактора в полях и заброшенные парковки, на которых ритмично качались машины с запотевшими стеклами.

В Тонтоне я сошел с автобуса не доезжая реки, прошел по Хай-стрит, нашел телефон и снова позвонил Поллоку. На этот раз он сам взял трубку.

— Ну и что за херня? — спросил я.

— Он нас ждал.

— Он собирался меня убить!

— Мне очень жаль…

— Жаль? Вам жаль? Вы что, не слышали, что я сказал? Он хотел меня пытать, а потом убить!

— А что мне еще сказать? — Голос Поллока звучал так, будто он только что хорошенько получил по яйцам от начальства.

— Что, получили по яйцам? — спросил я.

— Угу.

— И на том спасибо.

— Слушай, Эллиот…

— Он связал меня по рукам и ногам и запихнул в свою вонючую машину, как мешок картошки. Он играл ножичком у меня перед глазами. Этот человек — полный псих!

— Расскажи, как это было.

— А я что делаю? Но я никак не могу врубиться…

— Во что?

— Из-за чего все эти разборки? Стрельба, угрозы… Из-за пары мешков дури?.. О чем тут вообще говорить? Не такое уж это великое богатство. Ну почему он никак не успокоится?

— Я же говорил тебе. Здесь замешана не только твоя дурь. Он приторговывает в других местах, поэтому не может допустить, чтобы хоть кто-то выбился из-под его контроля. Тогда и другие начнут таскать у него, как вы. Теперь врубаешься?

— О да! Наконец-то я получил разумное объяснение!

— Где ты сейчас?

— Здесь.

— Где это здесь?

— В Тонтоне.

— Так ты сбежал от Диккенса?

— Представьте себе! Где-то по дороге в Бристоль… — Я начал пересказывать ему, что произошло.

— Я знаю, — сказал Поллок. — Мы взяли его шестерок и фургон, но сам он ушел от нас.

— Да я видел, что произошло.

— А его красный фургон мы нашли в Бриджуотере.

— И что теперь? Дать вам за это медаль?

— Слушай, Эллиот…

— Ну?

— Мы найдем его.

— Очень на это рассчитываю. Этот маньяк знает, где я живу!

— Наши люди сидят у него дома.

— Ага, а он, я полагаю, сразу же попрется к себе домой.

— Нет, не думаю, что сразу попрется.

— Ну а другие версии у вас есть?

— Ну да, еще парочка.

— Он вернется, чтобы прикончить меня.

— Я понимаю, что ты напуган. Хочешь, я пошлю кого-нибудь из наших, чтобы обеспечить тебе защиту?

Я расхохотался.

— Защиту? Вы помните, что произошло сегодня утром? Не надо мне вашей защиты. С этого момента я буду защищать себя сам.

— Нет, Эллиот, это плохая идея.

— Да? У вас есть идеи получше? — Я не стал ждать его ответа и просто повесил трубку, вышел из будки и в сердцах плюнул на асфальт.

Я был страшно зол, зол, как рыба с крючком в глазу. Как горящий куст. Как канюк, только что схвативший полевку. Я шел быстро, опустив голову, злой как сам сатана. Не глядя перешел дорогу, чуть не врезался в старушку с сумкой на колесиках, не пропустил ни одного камня — все они отправились в канаву. Паника и страх отступили, теперь мной правил гнев. Я направился в сторону больницы, но, проходя мимо дверей бара, вдохнул затхлый запах пива и сигарет и решил зайти на минуту. Вообще-то я не люблю виски, но сейчас мне показалось, что стаканчик мне не повредит, придется как раз впору моему гневу и вытолкнет его наружу. Пламя в стакане. Жги меня! Я толкнул двери, вошел внутрь и огляделся. Навстречу мне повернулись три или четыре мрачных физиономии. Я подошел к стойке бара.

От толстого лысого бармена за версту несло потом. Он взглянул на меня, облизнул губы и буркнул:

— Ну?

— Полпинты горького, — сказал я, — и «Беллз».

— Двойной?

— Почему нет?

Он нацедил мне пива, бухнул кружку на картонную подставку, лихо плеснул мне в рюмку виски и с таким же стуком поставил рюмку рядом, а я положил на прилавок купюру. Пока он отсчитывал сдачу, я отхлебнул пива, а затем понес свои напитки в дальний угол.

Местечко было еще то. Липкий ковролин под ногами, липкие столы, пепельницы, полные окурков, музыкальный автомат сломан, у стены валяется старый облезлый пес, по виду какой-то больной. Я залпом выпил пиво, глотнул — виски обожгло мне нёбо, я закашлялся. И вспомнил слова Поллока, что самому защищать себя — плохая идея. Когда нёбо попривыкло, я сделал еще глоток и подумал, что Поллок ошибается на все сто. Наоборот, единственная защита, что есть у меня, — это как раз я сам, унаследовавший дар от мамы и сделавший его своим даром! Я — тот, кто нашел повешенного на дереве, тот, кто жил в трейлере и видел зайцев во сне, у кого на глазах чужой человек напоролся на вилы. Я — тот, у кого есть друг и подруга, сестра, мать, отец и работа.

Нет, виски не помогло мне выпустить ярость наружу. Скорее оно отвело ее в сторону, погладило по щеке, пошептало на ушко и велело на время затихнуть. Оно напело моей ярости песенку, что-то из классики, и на время внутри меня воцарилась тишина. Я не сразу проглотил остатки виски, сначала покрутил их во рту, и мне показалось, что я ощутил на языке вкус моря, утреннего тумана, слез и соли. Я попрощался с барменом и вышел на улицу с чувством облегчения, а может быть, и освобождения.

До больницы было рукой подать, но я шел медленно, нога за ногу, стараясь не думать ни о чем, чтобы дать виски раствориться в крови, а гневу — утихнуть. В коридоре я увидел знакомую медсестру и по ее радостному лицу понял, что что-то произошло. Она отвела меня в сторону, усадила на стул и сказала:

— Саманта вышла из комы сегодня утром.

— Правда? Она в сознании?

— Да.

— И как она сейчас?

— Сложно сказать. К вечеру будем знать больше.

— А можно ее повидать?

— Конечно! Она спрашивала о тебе.

И я пошел за сестрой в палату к Сэм, сел рядом и взял ее за руку. Она спала, обнимая своего медвежонка, но спустя полчаса пошевелилась, повернула голову и открыла глаза. Сначала она смотрела на меня не узнавая, как будто не понимала, кто я такой и как тут очутился, но вдруг в ее глазах вспыхнуло узнавание, и она сказала:

— Эллиот! Это ты?

— Привет! — сказал я.

— Знаешь, а я в больнице.

— Знаю.

— Я спала.

— Ага. Всего пару дней. Я приходил навещать тебя. И твои родители тоже приходили. Медсестра заставила меня разговаривать с тобой.

— Правда? А о чем ты разговаривал?

— О всякой ерунде.

Сэм улыбнулась:

— Мне снился сон.

— О чем?

— О собаках.

— Господи, неужели о собаках?

— Да.

— Хороший?

— Да, очень. Наверное, я от него и поправилась.

— А что случилось с теми собаками?

— Надеюсь, ничего плохого. Мы с ними дружили. Они кормили меня печеньем и учили танцевать собачий вальс.

Я сжал ее руку:

— Ну, теперь ты пойдешь на поправку.

— Да.

И мы стали болтать о приятных вещах: как они с Роз откроют пекарню в Ашбритле, и кто лучше, кошки или собаки, и какие фильмы мы хотим посмотреть вместе, и какие ей нравятся цвета, и как мы проведем воскресенье, когда ее выпишут из больницы. А потом Сэм уснула, а я купил билет на автобус до Веллингтона, позвонил отцу и попросил его забрать меня с ратушной площади. Я выпил еще пинту пива в баре и вдруг понял, что за этот день страшно устал. Сил у меня ни на что не осталось, только сидеть в баре, растворяясь в пиве, да слушать неторопливые разговоры людей, пришедших сюда провести пару приятных часов.

Мама лежала в постели и выглядела так, будто неделю ничего не ела. Щеки у нее ввалились, глаза были мутные, волосы грязные и растрепанные. Когда она увидела меня, то глубоко, судорожно вздохнула и улыбнулась вымученной улыбкой.

— Малыш… — Она похлопала по одеялу рядом с собой, приглашая меня сесть. — Я боялась, что ты умираешь.

Я сел на постель рядом с ней и сказал:

— Глупости. Я не собирался умирать. Ни одной минуты не собирался.

Но она протянула руку и пощупала мне голову. На голове у меня была здоровенная шишка, волосы перепачканы засохшей кровью.

— А это что?

— Меня ударили.

— Кто ударил? Спайк?

— Нет. Один чувак, когда запихивал меня в свой фургон.

— А зачем он это сделал?

— Наверное, потому, что я ему не очень нравился.

— Не понимаю. Как ты можешь не нравиться кому-то, кто тебя совсем не знает? В этом нет никакого смысла. Ты хороший мальчик.

— Мама, это долгая история.

— Понимаю.

— Я бы не хотел рассказывать ее тебе сейчас.

Мама повернулась и пристально посмотрела мне в глаза:

— Тебе придется мне все рассказать. Я не могу жить в неведении. Я от этого болею. Вам с отцом кажется, что я сильна как бык, но на самом деле это не так. Я многое вижу, многое понимаю, но не больше… В остальном я как все…

— Обещаю, что все тебе расскажу, но не сейчас, хорошо? — Я спустился вниз, чтобы сделать ей чашку чая.

Я провел ночь в своей старой комнате, а утром встал пораньше и отправился на ферму. Женщина, которую мистер Эванс нанял в мое отсутствие, доила коров. Я спросил, как ей наши коровки.

— Наитишайшие, — сказала она с улыбкой и похлопала одну из буренок по крупу, потом открыла стойло, чтобы выпустить ее наружу. — Никаких проблем с ними нет.

— Да, мы стараемся их не огорчать, — сказал я и пошел к хозяйскому дому.

Я постучал, мистер Эванс вышел на крыльцо, и тогда я сказал:

— Я вернулся.

— Неужели? — спросил он.

— Хотите поручить мне какую-нибудь работу?

— А ты что, хочешь поработать?

— Очень.

— Сначала скажи, ты разобрался со своими делами? Послал своего Спайка в задницу?

— Вроде того.

Мистер Эванс сердито нахмурился и зашарил глазами по моему лицу. Наверное, искал в нем подтверждение моим словам.

— Ну ладно. Возьми серп и сходи на дальнее поле — пора избавиться от чертополоха, все поле им заросло.

Я так и сделал. Как приятно было снова заняться любимым делом! Конечно, работа эта не самая приятная — по жаре срезать под корень толстые колючие стебли, но вокруг стояла тишина, только наше стадо наблюдало за мной с соседнего поля, размеренно пережевывая жвачку, да иногда взлаивала соседская собака. Птицы щебетали в небесах, канюки нарезали круги, а от запаха сухой земли кружилась голова.

Головки чертополоха созрели, и, когда я резал стебли, пушистые семена отрывались от серединки цветка, плыли по воздуху и тихонько опускались на землю. Мама когда-то объясняла мне, что по тому, как плывут по ветру семена чертополоха, можно предсказать неурожай, засуху и что-то еще — я не мог вспомнить точно, что именно, но это меня не сильно беспокоило. Когда я добрался до конца поля, то весь взмок от пота. Рубашку можно было выжимать, так что я снял ее и обернул вокруг пояса. К счастью, я додумался захватить с собой бутылку с водой и, сев на землю, жадно присосался к ней. У воды был вкус освобождения и надежды, честности и невинности. Правильная вода. Я вылил немного на руки, сполоснул лицо и провел влажными руками по волосам. На руках остался пыльный след. Я вытер руки о штаны, потянулся и зевнул. Я находился недалеко от того места, где Диккенс повесил несчастного Фреда, и я решил снова сходить туда. Поставив полупустую бутылку в тень, я перемахнул через изгородь и через пять минут был там. Кроме маленького кусочка синебелой ленты, что когда-то огораживала место убийства, да вытоптанного кое-где кустарника, ничто больше не напоминало о том, что здесь недавно произошло нечто ужасное. Но когда я встал под ветку, на которой когда-то качался труп, я почувствовал ледяной холод — словно палец смерти провел по моему лицу и указал мне путь в царство мертвого сердца. Я отпрянул, но ледяной луч успел нарисовать круг и звезду на моей груди и высосать силу из мышц. Старый тис тоже испускал холодные лучи, но не такой силы. Его воспоминания были размыты годами и людьми, что приходили посидеть под его сенью. Воспоминания тиса были подобны воспоминаниям старика, тихим, почти радостным, а здесь они были совсем свежие и сильные. Я отступил на несколько шагов и вышел из холодного круга, и тут тихий голос прошептал мне на ухо несколько слов. Я не знал того языка, но отчетливо понял смысл: беги из этого места и никогда не приходи сюда больше, а не то оно заразит тебя, выпьет твою душу и отдаст птицам — они унесут ее себе в гнезда и скормят птенцам. Мне пробрала дрожь, я быстро пошел по тропинке прочь, и в этот момент с дерева с шумом поднялся грач и полетел за дальнее поле.

В старину люди умели читать знаки во всем. Например, если грач, взлетая, поворачивал налево, это значило, что прошлое вернется, чтобы не давать тебе покоя. Пусть даже не твое прошлое, а чужое, все равно тебе придется нести за него ответ. Если он поворачивал направо — берегись! В будущем тебя ожидают большие неприятности. Если грач полетел прямо — за углом караулит смерть. Ну а если он садился на дерево, это значило, что пока у тебя все в порядке, жизнь идет своим чередом и даже, возможно, немного улучшится. Но как бы то ни было, ни в коем случае нельзя следить за полетом грача дольше минуты, иначе невестой твоей станет беда и оставит тебе у алтаря букет мертвых цветов.

Я нашел свою бутылку, отпил еще глоток и вернулся к работе. Когда я закончил, солнце стояло очень высоко и настало время обеда. Я вернулся в трейлер, сделал себе сэндвич, сел за стол у окна и ел, глядя в небо. С запада в нашу сторону медленно плыло единственное во всем синем океане белое облачко, на бреющем полете пикировали ласточки, а седой хвост, оставленный пролетевшим самолетом, пушился по краям и расползался в стороны. На минуту день показался мне совершенно мирным, словно все кости земли улеглись на покой. Вдалеке залаяла собака. Примерно за милю отсюда. Она лаяла пять минут подряд, а когда замолчала, я закрыл глаза и полчасика подремал.

На вечернюю дойку пришла подмена, так что я отправился домой навестить маму. Она уже поднялась с постели, сказала, что чувствует себя намного лучше и не понимает, что тогда на нее нашло. Мама возилась на кухне, варила куриный суп. Помешивая бульон деревянной ложкой, она рассказала мне, что в молодости ей казалось, что за ней всюду следует белая кошка с черными лапами и черной кисточкой на хвосте.

— Нет, когда все шло нормально, кошки не было, но она всегда появлялась, как только я начинала о чем-то беспокоиться. Она старалась не попадаться мне на глаза, караулила за углом. Словно приглядывала за мной. — Мама попробовала бульон на соль, качнула головой, добавила щепотку и продолжала: — А ты что-нибудь подобное в своей жизни видел?

— Нет, никогда, — сказал я. — А что, кошка и сейчас ходит за тобой?

— Нет, представляешь, она исчезла, когда мне было примерно столько лет, сколько тебе сейчас.

— И что это значит?

— Не думаю, что это вообще что-то значит. Просто она была да сплыла, только и всего. Знаешь, Малыш, с возрастом мне все больше кажется, что у вещей нет скрытых значений. Мы рождаемся на этот свет, выполняем свое предназначение, умираем. Вот и все. Иногда мы грустим, иногда смеемся и чаще всего сами выбираем, смеяться нам или грустить. Человек сам должен научиться пользоваться тем, что ему дано природой. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Начинаю понимать.

— Хорошо. — Мама еще раз попробовала суп и одобрительно кивнула. — Ты сегодня дома ночуешь?

— Нет, вернусь на ферму. Думаю, что утром доить буду я.

— Ты хороший мальчик, — сказала мама задумчиво, — но такой… доверчивый… — Она улыбнулась, и я увидел, как болезнь начала быстро-быстро уползать с ее лица, собралась на макушке и растаяла над маминой головой, как поднимающийся из трубы легкий дымок.

Мама принялась молоть перец, а я отправился на ферму. Когда стемнело, ко мне заявился Спайк на доисторическом мопеде, одолженном у приятеля. Мопед был совсем никакой, передняя фара расколота, все сиденье в дырках. Одно крыло держалось на единственном винте и дребезжало при езде, а пердел этот драндулет, как небольшая петардная фабрика. Спайк поставил мопед за трейлером и постучал в дверь. Наверное, мне следовало послать его подальше, но он смотрел на меня, как больная бездомная дворняга, остановившаяся в дождь у темного крыльца.

— Можно войти? — спросил он.

— Валяй.

Спайк сел за стол, а я вытащил из холодильника пару бутылок пива. Я вскрыл свою ногтем и жадно присосался к ней, а он только вертел бутылку в руках, тер наклейку и шмыгал носом. Он выглядел совсем забитым, потерянным, поникшим. Я рассказал ему о стрельбе около придорожного кафе и о том, как Диккенс взял меня в заложники… Я думал, он будет ахать от ужаса, но он только спросил:

— Так чё, выходит, моему фургону конец?

— Похоже на то, по крайней мере последний раз я его видел обернутым вокруг столба.

— А дурь?

— Тебя все еще интересует дурь?

— Ну да.

— Это вещественное доказательство. Скорее всего, ее отвезли в полицейское хранилище.

— Ах вот как, — сказал он.

— А чего ты ожидал?

Он покачал головой, глядя в пол, почесал голову и пробормотал:

— Уеду я отсюда на фиг.

— А куда?

— Все равно куда… Может быть, в Уэльс. Там я хоть на работу устроюсь.

— Наверное, устроишься, — сказал я, — но это значит, что ты решил сбежать. Раньше ты никогда не бежал от неприятностей.

— Да плевать мне! Я от всего этого устал.

— Вы только послушайте его! Ты устал?

— Да. — Он наконец открыл бутылку и сделал глоток.

— Интересно, а как, ты думаешь, чувствую себя я?

— Не знаю.

Я рассказал ему про угрозы Диккенса и дал пощупать желвак на макушке.

— Они собирались меня убить!

— Вот дерьмо!

— Не без того. И все из-за твоей проклятой дури.

— Ладно, я точно уеду в Уэльс… — Он помолчал, сделал еще один глоток и выдохнул сквозь сжатые зубы: — Не могу я здесь больше оставаться. Боже, что я за гребаный идиот!

Я готов был с ним согласиться, но в этот момент в дверь постучал мистер Эванс. Я открыл, и он спросил меня:

— Эллиот, ты сейчас свободен?

— Да, а в чем дело?

— Мне только что позвонил мистер Робертс. — Мистер Робертс работал управляющим на соседней ферме. — Там две наших коровы проделали в изгороди дыру. Он отвел их к себе во двор.

— Хотите, чтобы я сходил забрал их?

— Да, если тебе не сложно.

— Сейчас схожу. — Когда я произнес эти слова, я почувствовал, как что-то необъяснимо странное зашевелилось прямо в центре моего живота и разбежалось по рукам и ногам. Может быть, то, чего я ожидал все эти двадцать с хвостиком лет, заползло наконец внутрь, как паук заползает в постель, медленно, старательно перебирая тонкими лапами, ощупывая воздух впереди себя, вращая дюжиной всезнающих глаз. Волшебное существо, мягкое и жуткое, с тисками во рту и программой в голове. Оно двигалось по моим жилам, плескаясь в моей крови, и я почувствовал себя легким, пружинистым, упругим, готовым ко всему. Я встал, вытащил еще одну бутылку для Спайка, велел ему не высовываться и вышел в ночь, вооруженный палкой и фонарем.

Ферма мистера Робертса находилась подальше за дорогой, в самой низкой части долины, не доходя моста через реку, и продолжалась на другой стороне реки. Я шел быстро, постукивая палкой по изгородям, высматривая первые появляющиеся в небе звезды. Где-то ухнул филин. Кто-то — то ли лиса, то ли барсук — шмыгнул в темноту прямо из-под моих ног. Опять заухала сова, а вдалеке, ближе к мельнице Столи, глухо взревел двигатель машины.

Я дошел до калитки в изгороди, вошел на поле и оглянулся на ферму мистера Эванса. Свет в трейлере горел, я даже разглядел голову Спайка — темный силуэт на фоне окна. Тут Спайк протянул руку и задвинул занавески. За холмом мелькнули фары автомобиля и пропали. Я пошел дальше. Совы перекликались в лесу. Мама когда-то говорила мне про сов и про их перекличку, но я не мог вспомнить, что именно. Наверное, что-нибудь связанное с судьбой или с древними обрядами. А может, и нет. Я зевнул. Двигатель снова взревел, на этот раз немного ближе, а затем заглох, и больше я его не слышал.

На мосту я остановился и перегнулся через перила, чтобы посмотреть, как булькает вода, перепрыгивая через камни. С деревьев на меня разноголосо орала стая грачей. В воздухе пахло горелыми листьями.

Я ступил на тропинку, ведущую к ферме мистера Робертса, и, когда дошел до ворот, его собака залаяла. Собака колли, здоровенная, с обтрепанными ушами, бегающая на длинной цепи по всему двору. Я подошел к задней двери и постучал. Мистер Робертс, невысокий мужчина с удивительно белыми зубами, вышел ко мне в одной майке. Спущенные подтяжки болтались на уровне коленей. В зубах у него торчала неизменная трубка.

— А, Эллиот! Я как раз тебе поджидаю. Вон твои красавицы, стоят во дворе.

Он натянул сапоги и поманил меня за собой. Ферму мистер Робертс содержал в идеальном порядке, ничего не скажешь. Все было вычищено, надраено, разложено по местам. У парадного входа припаркован его мини-комбайн «масси-фергюсон». Коровы стояли в углу и жевали сено, которое мистер Робертс насыпал им в укрепленную на стене железную сетку.

— Хорошие коровки, спокойные, — сказал он.

— Они у нас такие, — сказал я.

Он раскрыл ворота и придержал их, пока я слегка постучал палкой по крупам коров, выгоняя их наружу. Я пожал ему руку на прощание.

— Ты завтра придешь починить изгородь, хорошо? — спросил он. — Я заделал дыру железной сеткой, но она долго не продержится.

— Первым делом приду. Не беспокойтесь.

Я побежал вперед догонять коров — надо было проводить их обратно в стадо.

Они шли неторопливо, и я положил каждой руку на спину и гладил их шелковистую шерсть. Грачи все не унимались, совы тоже, а когда мы переходили мост, запах горелых листьев стал так силен, что я даже огляделся по сторонам в поисках остатков костра.

— Ладно, прибавьте шагу, — сказал я коровам, и мы начали взбираться на наш холм.

А через секунду я услышал треск. Я говорю «треск», но я точно знал, что это был выстрел. Негромкий, но очень ясный. Сначала я не понял, что он мог означать. Мало ли кто решит пострелять, у нас и по ночам некоторые пуляют. Но потом я услышал еще один выстрел, который звучал по-другому. Винтовка мистера Эванса! Я ударил коров по крупам палкой, заорал на них «Хо! Пошли!», и мы все вместе помчались вверх по холму.

Стадо спокойно лежало на одном из боковых полей. Я нашел ворота, открыл их и загнал коров внутрь, затем хорошенько запер ворота и помчался по полю напрямик в сторону фермы. Прогремел еще один выстрел. Я не останавливался, пока не добежал до изгороди и, перепрыгнул через нее, поскользнулся, упал, поднялся, и вылетев из темноты во двор, остановился как вкопанный. Мистер Эванс, белый от ярости, стоял посреди двора, держа винтовку у плеча. Он повернулся ко мне и заорал:

— Эллиот!

— Что здесь происходит?

— Ты меня спрашиваешь?!

— Ну да…

— Кажется, я его подбил.

— Кого?

— Негодяя, что всадил пулю в мой трейлер. Вот кого! — Он махнул рукой в сторону дороги.

Вдали я увидел свет удаляющихся фар. Он исчез за холмом, появился на секунду и снова исчез.

— А кто это был?

— Да я почем знаю? Он не представился!

— А где Спайк?

— Спайк?

— Да.

— Вот уж понятия не имею, — грозно сказал мистер Эванс.

Я со всех ног понесся к трейлеру. Одно окно было полностью выбито выстрелом. Я распахнул дверь. Пол был усеян битым стеклом, в воздухе висел синий дым.

— Спайк, ты здесь? — Хрустя подошвами по стеклу, я вошел внутрь.

На столе стояла пустая бутылка, в пепельнице дымился окурок. Спайк лежал на полу лицом вниз, одна рука под головой. Я присел рядом и осторожно перевернул его на спину. Он застонал, открыл глаза, посмотрел на меня, облизнул губы и хрипло сказал:

— Чё за хрень?

— Кто-то пытался тебя подстрелить.

Он моргнул. Я тоже моргнул в ответ и помахал руками, чтобы развеять дым. Мне показалось, что дым тоже помахал мне рукой, как призрак.

— Чё, прямо из пистолета?

— Нет, Спайк, из арбалета! Очнись, мужик!

— Как это?

— А так это! Из пистолета. Пиф-паф! Прямо через окно, — я указал на разбитое стекло.

— Ох, ни хрена себе!

— Он думал, что ты — это я.

Спайк зашевелился и сел.

— Он думал, что я — это ты? А почему он на хрен так думал? И кто он на хрен вообще такой?

— Ты что, ничего так и не понял?

Пару секунд Спайк помолчал, пока до него наконец не дошло, в чем дело.

— Господи Иисусе!

— Ты не ранен?

Он ощупал живот, грудь, лицо. На лбу у него был глубокий порез, но других повреждений не оказалось.

— Я в порядке, — пробормотал он потрясенно.

Я сел на пол рядом с ним.

— Ты уверен?

В этот момент на пороге появился мистер Эванс. Он прошелся по битому стеклу и остановился прямо над нами.

— Эй, вы, придурки чертовы! — заорал он. — Вам все мало? Вас что, убить надо, чтобы хоть чему-то научить?

Я не знал, что на это ответить.

В глазах мистера Эванса дымилась и кипела злая кровь.

— Отвечайте! — заорал еще громче. Изо рта у него летела слюна. — Вы будете учиться?

Я потряс головой.

— Да или нет, я спрашиваю?!

— Не знаю, сэр.

Мистер Эванс указал на Спайка трясущейся рукой:

— Ты… — Он глубоко, с хрипом, втянул в себя воздух, и на секунду я испугался, что его сейчас хватит удар. Но я сразу же понял, что неправ. Старик был слишком силен для каких-то там ударов. — Вон с моей земли! Даю тебе десять минут! — Он повернулся ко мне: — А тебе… тебе я даю час.

Спайку не потребовалось десяти минут, чтобы смыться. Он пулей вылетел из трейлера — мистер Эванс не успел даже двор перейти.

— Ну все, — бормотал он на ходу, — с меня хватит.

Он схватил свой мопед, вытолкал его со двора на дорогу, запрыгнул на него, изо всех сил дергая за ручку, и погнал прочь, не оглядываясь.

— Куда ты? — крикнул я ему вслед, но мои слова проглотила пустота, и они растаяли в воздухе. Я стоял как дурак у разбитого окна, а в воздухе еще витал запах дыма, да надрывалась собака где-то вдалеке. — Спайк!

Нет ответа.

— Вернись!

Ага, держи карман шире. Он даже не снизил скорость.

Я вышел во двор. Мистер Эванс стоял на своем крыльце. Он похлопал рукой по винтовке, цокнул языком и сказал:

— Похоже, твой друг сильно напугался, — надеюсь, больше он сюда не вернется.

— Как бы то ни было, Спайк был моим другом, — понуро пробормотал я. — Может, он и полный идиот, но вообще-то он не такой уж плохой. Правда.

— Ты серьезно так считаешь?

— Да.

— И после всего, что тут у меня произошло, думаешь, твое мнение что-то значит?

— Думаю, да.

Он покачал головой:

— Если бы я не всадил тому негодяю пулю в зад, я бы сейчас уже звонил в полицию. И я бы попросил их, чтобы они впаяли тебе по полной.

— Ну и что же вы?

— Что?

— Что же вы не звоните в вашу гребаную полицию?

Он посмотрел на меня, как будто я его ударил.

— Ты… — В горле у него засвистело. — А я думал, что ты неплохой парень. Я думал, что могу на тебя рассчитывать… Я думал, мы с тобой сработаемся…

— Но я…

— Не смей мне возражать! Не смей, понял?! — Он взглянул на часы и постучал ногтем по циферблату. — У тебя осталось пятьдесят пять минут. — Он повернулся, вошел в дом и сильно хлопнул дверью.

Я немного постоял, рассматривая дверь. Вообще-то ее следовало подновить, краска-то вон как облупилась. Я сам мог бы покрасить ее когда-нибудь — взять кисточку, глянцевые белила и провести пару часов, наводя марафет. Но было поздно. Слишком поздно. Время ускользнуло от меня, время, как скользкий угорь, вывернулось из рук, и все, что мне осталось, — пустая ловушка.

Я собрал вещи и запихнул их в рюкзак за десять минут. Закончив сборы, я остановился на пороге и бросил прощальный взгляд на свой трейлер. Постель, на которой мы с Сэм когда-то провели ночь, выглядела мертвой и пустой, стол у окна был завален битым стеклом. Окурок Спайка догорел до фильтра. Я вынул его из пепельницы, раздавил пепел на кончике сигареты и выкинул в окно. Затем подобрал с пола свой рюкзак, отнес его к мотоциклу и привязал к багажнику. Голубоватый свет телевизора, падающий из окна гостиной мистера Эванса, мерцал и трепетал на земле двора, и на секунду я увидел в комнате его тень. Затем лицо старика появилось в окне, руки сложены вокруг глаз, чтобы лучше видеть, что происходит снаружи. Я знал, что он меня заметил, возможно, даже хотел сказать мне что-нибудь на прощание, но он лишь отвернулся, отошел от окна и резко задернул занавеску. Ни «до свидания», ни «спокойной ночи». Даже не кивнул. Я понимаю, что ничего другого и не заслужил, но, когда я выезжал со двора, мне стало невыносимо грустно. Неужели я не могу продержаться на одном месте дольше нескольких месяцев? Ферма мистера Эванса — это лишь последняя точка в долгой цепи неудач, а я — самый обыкновенный гребаный неудачник, которого угораздило оказаться посреди всей этой гребаной фигни. Вот с такими невеселыми мыслями ехал я домой, ни одной приятной мыслишки в голову не приходило. Сожаления, потери и разлуки, да еще и Сэм все лежит в постели, а ее голова блуждает незнамо где, точно лодка, которую относит от причала. Сначала волны начинают играть с упавшим в воду причальным канатом, легонько дергая, проверяя на крепость, а потом лодку подхватывает течение и медленно-медленно выносит из бухты в открытое море. И вот уже за кормой вода бурлит и пенится, морщится вдоль боков, а безжалостный ветер сердито толкает лодку то в одну сторону, то в другую. Проезжая через Столи, мимо мельницы, я клял ветер на чем свет стоит и выкрикивал имя Сэм. Я кричал, и плакал, и снова кричал, и, видно, слишком плохо следил за дорогой, потому что мотоцикл вдруг повело, да так сильно, что я едва смог его выправить. За мостом я остановился, уложил байк на обочину, вошел на мост и остановился посередине реки, глядя в воду.

Река катилась под мостом черная, маслянистая, как открывшаяся в ночи дыра, и мысли мои перескочили от Сэм к Диккенсу. Если мистеру Эвансу удалось его подстрелить, если старик ранил его, например, в плечо, куда этот Диккенс мог отправиться? И где он сейчас?

Что делает раненое животное? Где прячется? Какие инстинкты подсказывают ему, что делать? Какие оно задает себе вопросы, какие дает ответы? Откуда приходят эти ответы? Может быть, их роняют сверху деревья? Или они прилетают по воздуху?

И когда животное забивается в нору, какая нора ему больше по вкусу — мелкая или глубокая? Видит ли оно что-нибудь в темноте? Чувствует ли опасность или старается обмануть себя, что опасность уже миновала? Сворачивается ли клубком или в изнеможении падает на бок? Столько вопросов, но я не хотел слышать ответы. Уж слишком неясны они были, слишком серы, тусклы, невнятны.

Я посмотрел на кроны деревьев, что росли вдоль реки, и понюхал воздух. Я прошептал имя моей матери и вызвал дух ее матери, моей бабки. Конечно, я ничего особенного не ожидал, но не прошло и нескольких секунд, как я услышал шум. Когда я говорю «шум», я не имею в виду собственно шум. Это был даже не шум, а еле слышный шорох, какой издают сухие листья, когда их перебирает легкий ветер или когда луна ныряет в свое собственное отражение на воде.

Я опустил глаза вниз, взглянул на воду, но колеблющееся отражение луны вдруг застыло на поверхности воды. Я поглядел туда, где река промыла небольшую полость в песчаном берегу, и в этот момент воздух вокруг меня заледенел и мазнул по щеке холодным сквозняком. Что-то проскользнуло вдоль самой кромки воды и исчезло в тени кустов, но через секунду появилось вновь. Вначале мне показалось, что это чья-то тень. Или не тень? Нет, вроде тень. Я сделал шаг, чтобы посмотреть на ее поближе. Еще шаг. Но тут до меня долетел запах — настолько отвратительно тухлый, что меня чуть не вывернуло наизнанку. Запах гнили, разложения, смерти — как бы я его ни назвал, все будет слишком слабо. Он застрял у меня в горле, как удушливый угольный дым, и я невольно кашлянул. Тень застыла. Я тоже. Ночь вдруг показалась мне особенно темной. Ночь сама глубоко вздохнула и прижала тухлый запах к своей груди. Не знаю, сколько времени я простоял не дыша, но вдруг тень ожила и скользнула в заросли кустов, что росли на берегу. Теперь она двигалась быстро, шурша ветками, и через несколько мгновений появилась вновь, уже у края моста. Сложно вообразить такое, но вонь, казалось, еще больше усилилась. Тень уже не выглядела бесплотной, — сейчас я мог бы достать перочинный ножик, отрезать от нее кусочек и положить в карман. Хрустнула ветка, в воду посыпались мелкие камни, и на мосту я увидел нечто низкое, прямоугольное, темное до черноты. Полагаю, что я не удивился бы, даже встретив в тот момент Диккенса с кровавой раной в плече, но то был не Диккенс, — я вдруг понял, что смотрю на собаку. Вернее, на то, что когда-то было собакой. На собаку без головы. Правду люди говорили — выше шеи у нее ничего не было. Лаять она не могла. Дышать тоже. Ни смотреть, ни нюхать. Собака, шатаясь, двигалась в мою сторону, а я словно прирос ногами к мосту. Попытался сдвинуться с места, но не смог сделать ни шагу. Ноги стали чугунными, руки повисли как плети. Заплетающимся языком я пробормотал: «Иди прочь…», но даже ветер, похоже, не услышал моих слов. Я попробовал повернуть голову — не получилось. Хотел посмотреть на луну — не смог! Собака приближалась неровными скачками, и мне ничего не оставалось, как закрыть глаза и сделать вид, что это происходит не со мной. Не может происходить! Нет тут никакой собаки, я здесь стою один! Я приоткрыл глаз, но собака не исчезла — все так же трюхала по мосту, неотвратимо, как злой рок, и тут я заметил, что она к тому же хромает на заднюю ногу. Она случайно наступила хромой ногой на землю и вздрогнула, как от боли, а потом быстро поджала ее и опустила вниз безголовую шею, по привычке пытаясь обнюхать чей-то след. Ее мотнуло в сторону перил, и в этот момент меня захлестнуло чувство глубокого, безутешного одиночества. Откуда пришло это чувство? Вроде ниоткуда, но оно было настолько сильным, что на несколько мгновений я потерял и зрение, и слух. Я пошатнулся, ухватился за ветку. Она была горячая на ощупь. Тоска разрасталась, бурля, пробежала по артериям и венам и с силой застучала в закрывающие сердце клапаны. Я закрыл глаза, привыкая к ней, и застыл, слушая свое прерывистое дыхание.

Чего я ждал? Не знаю, но внезапно передо мной открылся тоннель — как черный зев на фоне черного берега. Меня увлекло вглубь тоннеля, он обернулся вокруг меня, как одеяло вокруг плачущего ребенка. Я пошел по нему, и тогда то странное паучье чувство, что я испытал накануне, вернулось и защекотало меня тонкими лапками. Оно гладило меня по лицу, волосатые лапки накинули мне на лицо паутинный кокон. И я вдруг увидел, как передо мной проплывают цветные картинки — сценки из моей жизни, из жизней знакомых мне людей. Было совсем не страшно, наоборот, интересно смотреть, как я, только маленький, бегу из школы с бутербродом в руке или стою над ручьем с самодельной удочкой. Вот отец лежит на земле, голова — под кузовом ветхого фургона, а вот мама запрокинула голову и внимательно изучает полет стаи ворон. Грейс с измазанными в муке руками. Спайк, толкающий меня сзади в воду вместе с моей удочкой. Вот хохочущий Спайк падает с наших качелей вниз головой прямо на камни. Кровь. Вид с верхушки дерева, хозяин свиной фермы демонстрирует мне свое ружье. Но главным в этих сценах были чувства. Чувство тревоги и томления, чувство, что я скоро доберусь до места, где меня очень ждут. Места, которое я уже когда-то видел — во сне или в другой жизни, а может быть, помню по маминым рассказам. Вначале это было приятно, но вскоре стало горько и тошно. Сначала вокруг было тихо, но потом — слишком громко и солоно. Все мои чувства перемешались, завились клубком, цветные сценки с участием моих друзей и родных закружились в водовороте памяти, и я услышал далекий бой колоколов, увидел яркую вспышку света в конце тоннеля, а потом понял, что все так же стою на середине моста.

Ноги мои обрели крепость, руки — силу, я отпустил ветку, сделал шаг назад и обернулся. Собака уже поравнялась со мной, но все так же брела, покачиваясь, по мосту. Я слышал клацанье ее когтей по деревянным балкам, видел опущенный хвост и больную лапу, которую она с трудом волокла за собой. Чувство одиночества быстро таяло в воздухе, но запах гнили и разложения оглушал, — казалось, он прожигал дыру у меня в ноздрях.

Мне захотелось протянуть руку и погладить клочковатый собачий бок, но, пока я раздумывал, собака добрела до конца моста и, пошуршав, исчезла среди зарослей на другой стороне реки. Я немного подождал, но собака не вернулась. Я и не хотел, чтобы она возвращалась, но в то же время очень этого хотел, и от этой неразберихи у меня разболелась голова. Что я мог сделать? Только оседлать «хонду» и отправиться домой.

Мама ждала меня на кухне. Она не могла знать, что я приеду, но я видел, что она понимает, что произошло. Я бросил рюкзак на пол, сел за стол и подпер ладонями подбородок. Рассказать ей о собаке и тоннеле? Или она и об этом уже знает? А сама она видела когда-нибудь ту собаку? Бывала в тоннеле? Это что, то самое место, которое проходишь, чтобы попасть в страну, где знаки и приметы уже совсем не те простые вещи, какими они выглядят тут? Я поднял глаза. Мамин взгляд был устремлен прямо на меня, и мне стало не по себе. Я открыл было рот, но она приложила палец к губам и отрицательно качнула головой.

Я откашлялся и сказал:

— Мистер Эванс выгнал меня.

— Я знаю, — сказала мама.

— Я знаю, что ты знаешь, — сказал я.

Я не стал рассказывать про то, что Диккенс едва не застрелил Спайка, приняв его за меня, а просто сказал:

— Ерунда, в общем, получилась.

Мама встала, поставила чайник на огонь и сказала:

— Чашка чая нам обоим сейчас не повредит.

— Мне кажется, лучше выпить чего-нибудь покрепче.

Я вытащил из холодильника бутылку пива, и в этот момент в дверях появился отец со здоровенным кочаном капусты в руках. Он положил кочан на стол, взглянул на рюкзак на полу и, вздохнув, пробормотал:

— Что, опять?

Я кивнул.

— Эх, Эллиот…

— Хочешь пива? — Я протянул ему бутылку.

— Ладно, давай.

Мы расселись вокруг кухонного стола, и я попытался объяснить родителям, что вовсе не хотел уходить от мистера Эванса. Он считал меня хорошим работником, но что было делать, ведь Спайк — мой друг!

— Ничего себе друг! Совсем никудышный… Тебе следовало бросить его много лет назад! Он всегда плохо на тебя влиял.

— Да, но друг…

— Знаю, знаю. Но, понимаешь, сын, иногда стоит и о себе подумать…

— А иногда стоит защитить друга.

Против этого им нечего было возразить, так что я откинулся на спинку стула, хорошенько глотнул холодного пива и уже было открыл рот, чтобы рассказать про встречу с собакой без головы, но быстро закрыл его. Незачем зря болтать, есть вещи, о которых не говорят. Я подхватил рюкзак и отправился к себе. Лежа в кровати, я слышал, как мама с папой гремят на кухне посудой, прибирая ее на ночь. Я закрыл глаза и позволил дню скатиться с пригорка в темноту. Дом щелкал и потрескивал, кошка неслышно прошла по коридору мимо моей комнаты, кровать скрипнула. Мир успокаивался на ночь, и я почувствовал, как моя кровь замедлила свой бег и на меня, как занавес, спустилась сверху тишина.

Я помню, что было дальше. Память моя ясна. Я мог бы заглянуть в нее — и сквозь все завихрения и водовороты увидеть дно. И разглядеть плывущих рыб и дым, плывущий вдоль по течению моих мыслей. Точно, именно такое было чувство: дым вплетался в мои мысли, закручивал их в кольцо, душил, так что высказать их я не мог.

На следующий день после того, как я уехал с фермы, а Спайк сбежал в неизвестном направлении, я позвонил Поллоку. Я рассказал ему, что произошло, а он проворчал, что мне следовало проинформировать его об этом раньше. На это я возразил, что, судя по тому, как лихо он облажался в прошлый раз, день раньше или позже все равно ничего не изменит, так какого черта я должен был напрягаться и звонить ему раньше. Видимо, он понял меня, хотя кто его разберет. Он казался подавленным, а когда я спросил, знает ли он, где сейчас Диккенс, Поллок ответил так:

— Мы нашли его машину в Бристоле. Заднее стекло пробито, на сиденье кровь. Но его в машине не было.

— Вы гений, Шерлок, — сказал я. — Что-нибудь еще?

— Я бы не беспокоился, — сказал он.

— Действительно, с чего мне беспокоиться? Вот только я каждую минуту боюсь в штаны наложить от страха.

— Да он сбежал.

— Сбежал? Вы уверены? Кажется, я уже это слышал. И куда же он сбежал на этот раз?

— В Испанию.

— Куда-куда?

— В Испанию. У него там дружки. К тому же я знаю, что у него есть парочка фальшивых паспортов. — В горле у Поллока свистнуло, как будто его проткнули.

— А вы уверены, что он в Испании?

— На девяносто девять процентов, — сказал он.

— То есть существует один процент вероятности, что он объявится сегодня дома у меня ночью, чтобы выколоть мне вилкой глаза?

— Думаю, Эллиот, что тебе не следует волноваться. Мы держим под контролем все порты, аэропорты, вокзалы — ему из страны не выбраться.

— Постойте, но вы только что сказали, что на девяносто девять процентов уверены, что он уже покинул на фиг страну, к чертовой матери!

— Конечно. Понимаешь, Эллиот, мы думаем…

— А я думаю, — сказал я, — что важно то, что он думает, а не вы. Потому как, судя по прошлому разу, вы-то думать не большие мастера.

— Слушай, — Поллок снова испустил тяжелый, усталый вздох. Я слышал, как этот вздох покидает его легкие и улетает прочь. Вздох отчаяния. — У тебя же есть мой номер телефона. Если увидишь его или заметишь что-нибудь подозрительное, звони немедленно.

— Не волнуйтесь, — сказал я, — непременно позвоню. — Я посмотрел на трубку, раздумывая, хочу ли я сказать ему еще что-нибудь, но потом молча положил ее на рычаг.

Я пил чай. Я теперь все время пил чай. Стал настоящим профессионалом по части заваривания чая. Я нагревал чайник, заливал заварку свежей, только что вскипяченной водой и оставлял настаиваться ровно на четыре с половиной минуты. Потом добавлял свежее молоко, иногда сахар, но не всегда. А когда я не пил чай, не глядел в потолок или не болтал с кошкой, я ехал в больницу к Сэм. Я смотрел, как мужественно она борется с болью, превращая боль и тьму во что-то хорошее и светлое. Иногда у нее сидела Роз, иногда Дейв, Дон, Дэнни или все вместе, и тогда мы рассаживались на пластмассовых стульях вокруг ее кровати и рассуждали об огороде, урожае, о том, когда снова пойдет дождь, о торфяных пожарах в Эксмуре и ценах на коричневый рис. Но чаще всего был только я — с корзинкой фруктов, немытой мордой и дурацкими разговорами о чае и всякой прочей ерунде.

Через две недели после того, как Сэм вышла из комы, ей разрешили вставать. Первые шаги от кровати до двери и обратно дались ей нелегко, но уже спустя несколько дней она сама ходила до туалета, а вскоре врачи сказали, что переведут ее из реанимации в обычную палату. В день, когда ее перевели, я впервые познакомился с ее родителями. Если честно, я страшно нервничал и ожидал самого худшего, но, прежде чем я успел вымолвить слово, ее мать взяла меня за руку и сказала:

— Саманта рассказала нам, что с вами произошло. Мы хотим сказать, что не виним вас в произошедшем. Наоборот, нам очень приятно с вами познакомиться. Саманта говорит, что все это время вы не отходили от ее постели.

Я не знал, что на это ответить кроме «Спасибо!». Отец Сэм посмотрел на меня поверх очков. Он напоминал старого строгого учителя, и я не был уверен, что он согласен с мнением жены. Он просто молча кивнул головой и сказал, что пойдет посмотрит, как там машина, а когда он ушел, его жена сказала:

— Не обращайте на него внимания, Эллиот. Он всегда такой с новыми людьми. Стесняется. Он скоро привыкнет к вам, вот увидите.

Сэм выделили отдельную палату с видом на небольшой палисадник, деревья и холмы вдалеке, и через пару дней она попросила, чтобы я принес ей альбом для рисования и мелки, и начала рисовать пейзажи. Поля, на которых пасутся овцы. Деревья с листьями и без листьев. Волны, накатывающие на берег, аккуратные фермы на холме. Одну картинку со стадом коров на заливном лугу Сэм подарила мне.

— Я повешу ее на стену, — сказал я.

Я приклеил ее скотчем прямо над своей кроватью, посмотрел на нее и увидел себя в сапогах посреди луга, увидел птиц, с криком разрезающих воздух над моей головой. Я услышал музыку, звуки рояля — тихие и осторожные, словно их играл кто-то понимающий. Играл, опускаясь в печальные ноты, наклоняясь вслед за звуками. И замирал в ожидании, точно жених у простого алтаря.

А когда я не сидел возле Сэм и не вглядывался в ее картину, отец брал меня на работу с собой. Однажды я попытался объяснить ему, что устал, но он строго прикрикнул на меня — нечего мне сидеть дома и страдать тоску! Так что пришлось мне ехать с ним и делать то, что он мне велел, как и положено хорошему сыну. Он тогда работал в Батеолтоне, в огромном старинном доме с полуразвалившимся теннисным кортом, дырявым парником и заросшим сорняками огородом. В доме жили две сестры, они унаследовали этот дом от своего отца. Они надевали на прогулку бриджи, твидовые полупальто и повязывали на голову шарфы. Одна из сестер занимала во время войны какой-то важный пост, другая была скульптором. Они ревниво охраняли свой мир от посторонних глаз и только холодно кивнули мне, прежде чем объяснить отцу его задание: накопать картошки, убрать во дворе и подстричь тянущиеся вдоль дорожки кусты. Я уселся в тени на перевернутый ящик и стал смотреть, как отец копает картошку.

Я и раньше не наблюдал за его работой, а уж в течение нескольких часов так точно никогда. Он работал медленно, методично окапывая увядшие стебли, вытряхивая на поверхность земли коричневые клубни. Клубни он брал осторожно, как будто они могли разбиться, счищал с них землю и складывал в корзинку. Отец выглядел как часть пейзажа, как еще одно дерево в этом саду. Пару раз он потянулся, чтобы размяться, потер спину, затем снова вернулся к работе. Он не просил меня помочь — казалось, ему вполне достаточно того, что я сижу рядом. Мой добрый, выдубленный ветром и солнцем отец. Я знаю, он тревожился обо мне, но работа помогала ему превратить эту тревогу во что-то хорошее. Он тоже обладал силой и магией — не такой, как мама, но все равно ощутимой, реальной и зримой. Через пару часов отец закончил копать, присел на ящик рядом со мной и налил нам из термоса по стаканчику чая.

— Да, сынок, когда я был молод, все было по-другому. Никогда у меня не было твоих проблем.

— Я вообще не знаю никого, у кого были бы мои проблемы.

— И я не знаю.

Чай был тепловатый, слабый и отдавал железом, я с трудом тянул его, ожидая, что отец скажет мне еще что-нибудь. Но он только вздохнул и покачал головой.

Тогда я сказал ему тихо:

— Папа.

— Что, сынок?

— Прости меня.

— Ну ладно, чего там, — пробормотал он смущенно, — не надо ничего говорить. Только пообещай мне одну вещь.

— Какую?

— В следующий раз, когда заметишь, что к тебе приближается неприятность, перейди на другую сторону улицы.

Я рассмеялся:

— Хочешь, я поклянусь тебе в этом?

— Нет, — сказал отец, — твоего обещания мне вполне достаточно. — Он улыбнулся, потрепал меня по плечу и откинулся на теплую изгородь, подставив лицо солнцу.

Спайк прислал мне открытку. Она пришла утром в самом конце августа. Он не написал, где остановился, но на открытке была изображена гора в Уэльсе, а на штемпеле стояло «Портмадог». Письмо гласило:

Я представил себе, как он сидит в крошечной комнатушке, лижет кончик карандаша, смотрит то в окно, то опять на свои каракули. Может быть, думает о том, сможет ли он когда-нибудь вернуться в Сомерсет, или же ему придется жить в Уэльсе до конца своих дней. Я скучал по Спайку, по его идиотскому смеху, по волосам, которые всегда стояли дыбом надо лбом. И несмотря на все, что произошло, самому себе я мог признаться, хотя бы шепотом, что мне не хватало его безумных идей, авантюр и приключений. Я снова перечитал открытку: «В след месице я приеду забрать кое что, увидемся тогда». Интересно, что это ему потребовалось забрать? Расческу, что ли, забыл у сестры? Коробку с леденцами в доме у дружбана? Шляпу на крючке на смородиновой ферме? Не знаю. Я перевернул открытку и посмотрел на картинку — на склоне горы паслось стадо овец. Они выглядели какими-то жалкими и голодными. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем Спайк решит украсть овец и продать их мяснику из Бирмингема? Пара недель? Я тряхнул головой, прогоняя непрошеные мысли, засунул открытку за уголок зеркала в спальне и отправился вниз. Мы с отцом собирались поработать на ферме, что стоит по дороге на Стейпл-Кросс. Отец решил, что мне довольно прохлаждаться, сидя на ящиках, и что пора начать помогать ему по-настоящему. И может быть, если у меня есть хоть капля разумения, я смогу чему-то у него научиться, чтобы мы могли потом работать вместе.

— Может быть, — сказал я.

— Я так и сказал, — буркнул отец.

Мы сделали себе по паре бутербродов, наполнили термос свежезаваренным кофе, залезли в отцовский пикап и поехали по деревне в сторону холма Хенитон, мимо того места, где Спайк когда-то нашел проклятую дурь, а потом по Берроу-лейн. Папин пикап, похоже, совсем отдавал концы, если судить по доносящимся из-под капота душераздирающим звукам — как будто голодные кошки терзают когтями железную птицу. Ферма находилась практически на границе имения, в котором когда-то жил сумасшедший профессор. Нам было поручено привести кусты в божеский вид. Не знаю, как называется этот кустарник с жесткими ветками, густой листвой и словно бумажными цветами. Старушка-хозяйка попросила нас прополоть его, вырезать мертвые стволы и подстричь по краям. Этим мы и занялись.

Мы проработали пару часов, насвистывая и напевая, а потом отец раскрыл сумку, достал термос, и мы сели на каменную изгородь перекусить и выпить кофе. Воздух был тяжелый, душный, но в его горячих струях вдруг явственно проскользнуло давно забытое ощущение. Если бы его можно было описать в цветах, оно непременно было бы темно-фиолетовым, а на вкус напоминало серебро. На звук это был бы колокольный звон, доносящийся со дна моря, только беззвучный. По крайней мере, вначале беззвучный. Первые полчаса стояла мертвая тишина. А потом разразилось, как сверкающий день, встающий из рассветной зари и охватывающий весь горизонт!

Началось исподволь, крошечным темным пятнышком над дальними горами, легкой линией, как будто ребенок рисует карандашом на листке, тонкой, со штрихами, ведущими вниз. Линия медленно расширялась, разрасталась, приближалась к нам, шипящий ветер сердито пробежал по кустам, взъерошил нам волосы. Отец толкнул меня в бок и, не веря своим глазам, спросил:

— Никак это дождь идет?

— Не, — протянул я, — это дым. — Но я ошибался.

Мы проработали еще примерно минут десять, когда на землю упали первые капли. Мелкие поначалу, легкие, как семена травы, что ветер бросает о стекло. Но небо к тому времени успело набухнуть и почернеть, облака спустились почти до земли, и внезапно тишину прорезал грохочущий раскат грома, прокатившийся от самых гор и растаявший у наших ног.

— Господи! — закричал отец. — Да это же настоящий дождь! Дождь!

И тут небеса разверзлись, как расколотое яйцо, и мир заполнился водой.

Теплые, толстые, чистые струи хлынули с неба, и я запрокинул голову и с наслаждением подставил им лицо. И отец сделал то же самое, откинул волосы со лба и расстегнул еще больше ворот рубахи. И земля внезапно заблагоухала — нежно, сладко, я этот запах не ощущал с июня! Благодарный, счастливый, полный обещания запах.

Еще один раскат грома, все ближе, и в ответ ему защебетали птицы. Из глубин кустов и деревьев, из-под стрехи дома, с телефонных проводов, что тянулись через сад до столба. Дождь не мешал им радоваться, и нам тоже не мешал, хотя мы промокли до нитки в первые же пять минут. Мы не стали прятаться под крышей, наоборот, скинули башмаки и шлепали босиком по образовавшимся в траве лужам, глядя, как маленькие ручейки бегут по дорожкам за изгородь и исчезают в ближайшем поле.

Старушка вышла на террасу с огромным зонтом и позвала нас в дом, но отец крикнул ей:

— Нам здесь хорошо!

Она засмеялась, я подхватил, и отец тоже, и старушка не ушла обратно в дом, а продолжала стоять на крыльце и смотреть, как все новые тучи, переваливаясь, несутся к нам с запада и как дождь набирает силу.

Мы и домой поехали под дождем, и когда сели пить чай, он не прекратился. Даже когда мне пришло время навестить Сэм, дождь лупил с той же силой. Или даже сильнее. Пришлось ехать медленно, объезжая появившиеся на дороге огромные лужи. В больнице пациенты ходили со слегка обалдевшими лицами, как будто им только что сообщили какую-то приятную новость и они собирались устроить по этому поводу большую пьянку. На крыльце стояли смеющиеся сестры с сигаретами в руках, а в окнах виднелись лица больных, завороженно следящих за мутными струями, бегущими по придорожным канавам.

Сэм тоже сидела на подоконнике с чашкой чая и улыбалась небесам.

— Не могу поверить, что это наконец случилось! — сказала она. — Я боялась, что дождь уже никогда не пойдет.

— Знаю! Мы с отцом работали утром возле Стейпл-Кросс. Тучи набежали за считаные минуты. Пришли из-за гор. Грохотало так, что уши закладывало.

— Ух ты! Здорово было, да?

— Классно! Мы промокли до нитки, но нам было все равно.

— Я тоже хочу промокнуть до нитки, — сказала Сэм.

— Я тебе это обещаю, — сказал я, обнял ее за талию и поцеловал.

Так мы стояли у окна, глядя, как шквальный ветер, завывая, бросает целые пригоршни дождя в окна больницы. Подошла сестра и спросила, будет ли Сэм есть на полдник пирог с мясом, и Сэм, смеясь, попросила принести ей самый большой кусок пирога, а в придачу яблочный штрудель со сливками. Сестра тоже рассмеялась, пробормотав что-то о соблюдении диеты, а я впервые за много недель почувствовал, что беда отступила и что нависшие над Тонтоном грозовые облака втянули в себя черные тучи, нависавшие над моей головой, и, сложив их все вместе, завязали в свой мешок, сотканный из дыма и шелеста.

Пейзажи впечатываются в сознание навечно. Исподволь, потихоньку они входят в человека, становятся частью его самого, как волосы и руки, глаза и пальцы. Если иного человека отделить от его пейзажа, то причинишь такую же боль, как если бы ему отрезали, к примеру, нос. А потом отвези такого человека назад после разлуки — и от одного взгляда на родные пейзажи все его болезни и горести немедленно пройдут. Я для себя это давно выяснил, недаром годами читал «Нэшнл Джиографик» и смотрел документальные фильмы по телику. Не важно, что это за пейзаж — монгольская степь, камбоджийские джунгли, аризонская пустыня или еле видный из-за небоскребов горизонт Нью-Йорка, — целебная сила остается одинаковой. А мой пейзаж — это цепи округлых холмов и речные долины западной Англии, и когда, проснувшись поутру, я вижу поля, перелески и изгороди, то понимаю — я гляжу внутрь собственного сердца.

В первый день осени, когда ветер дул с запада, пригибая деревья, сестра сняла наконец повязку с головы Сэм. На лбу у нее остался темно-красный шрам, но сестры сказали, что он заживет и не будет очень заметен. А к концу года волосы отрастут, и Сэм снова станет как новенькая.

— В рубашке родилась, — сказал врач, — мы боялись, что все будет гораздо хуже.

— Все и так вышло не очень-то хорошо, — заметил я, и врач согласился со мной.

Еще через пару дней Сэм выписали из больницы. Я приехал в Тонтон, чтобы сопроводить ее домой. Мы сели на заднее сиденье больничной машины и всю дорогу молча улыбались, держась за руки. А когда мы доехали до вершины холма, Сэм попросила водителя высадить нас там, и оставшуюся часть пути мы прошли пешком.

В воздухе стояла водяная пыль, словно ожидание дождя, она вилась вокруг нас, оседая на лицах и руках. Мы прошагали по мокрой траве через церковный двор и остановились около тиса. Мы несколько раз прошли сквозь его расщепленные стволы, задержались внутри них и там обнялись. Я почувствовал силу дерева, передавшуюся мне, — как будто небольшие электрические разряды пробежали по ногам. Сэм задрожала.

— Ты чувствуешь? — прошептал я.

И она кивнула:

— Да… Кажется, да.

Дерево качало над нами ветвями, осыпая своими воспоминаниями, отголосками и отсветами всего, что оно запомнило за свою долгую-долгую жизнь.

Я подумал было рассказать Сэм кое-что из старинных историй тиса, например про поющих детей и ленточки, про ритуальные жертвоприношения и смеющихся богов, но не стал. Вместо этого я сказал:

— Когда ты была очень больна, мама научила меня одному заговору. Она думала, что это может тебе помочь.

— И что же это было?

— Я должен был закопать кусочек яблока у тебя под домом.

— А зачем?

— Потому что мне мама так велела.

— И что? Ты закопал его?

— Конечно, — сказал я. — Я всегда слушаюсь маму. Мы завернули за угол церкви и остановились перед входом в их коттедж. Я указал на маленький треугольник земли:

— Вот тут я его закопал.

Сэм взяла меня за руку.

— Спасибо, Эллиот, — сказала она, — спасибо за этот заговор.

— Я бы хотел больше помочь, но ведь я не доктор…

— Спасибо за то, что сделал.

Она вошла в коттедж, и я пошел следом. Дома никого не было, и мы сели за кухонный стол. Сэм сказала:

— Что будем делать?

— Не знаю. Чего бы ты хотела?

— У меня есть одна идея.

— Ты мне расскажешь?

— Конечно.

— Ну давай говори.

— Сначала пойдем наверх.

— Хорошо.

И мы пошли в ее комнату. Ее маленькая спальня располагалась под самым потолком, крыша нависала над кроватью. На стенах висело несколько картин, на полу лежали старые коврики. В воздухе пахло чем-то сладким. Сэм сбросила туфли, легла на кровать и похлопала по покрывалу рядом с собой.

— Ложись рядом!

Я лег, а она взяла с тумбочки у изголовья книгу и передала мне. Я открыл ее на первой странице. Она называлась «Кожа Изабель».

— Действие происходит в Ашбритле, представляешь? — сказала она.

— Да ну?

— Да. Тут про одного сумасшедшего ученого-профессора, который похитил женщину и проводил над ней опыты.

— Точно! Кто-то мне говорил, что об этом написана книга. — Я перевернул страницы. Бумага пахла сыростью, страницы трещали, как осенние листья под ногами. — Его звали профессор Хант.

— Верно, так его и звали. Знаешь, их история напоминает мне чем-то нас с тобой.

— Это что же ты имеешь в виду?

— А вот почитай. Сам увидишь. — Сэм дотронулась пальцем до страницы, которую я открыл. — Можешь почитать мне вслух? Если хочешь…

— Почитать тебе?

— Да.

— Сейчас?

— Если хочешь.

Я не знал, смогу ли я, но сказал:

— Попробую.

Сэм сложила руки на груди, откинулась на подушки и закрыла глаза.

— А с чего начать?

— Все равно с чего, — пробормотала она.

— Ну тогда я, наверное, начну с начала.

— Хороший план! — одобрила Сэм.

Я начал читать, и мне понравилось чувство, которое сквозило за словами. Речь шла о том, как человек теряет что-то очень важное и снова находит это, и я хотел сказать Сэм, что и я ощущаю то же самое. Нежность и утрату, обретение и любовь. Одно предложение звучало так: «До того как я встретил тебя, я не чувствовал себя потерянным, но я не знал, где нахожусь». Я хотел прочитать эти слова еще раз, специально для Сэм, но она уже спала. Я положил книгу на тумбочку, наклонился и поцеловал Сэм в макушку. Потом откинулся на подушку и задумался.

О чем я думал? Наверное, мне следовало бы подумать о хорошей работе на молочной ферме, которую я потерял из-за того, что не смог вовремя послать своего придурка дружка куда подальше. Или о том, что птицы на самом деле — толстые дождевые капли, а свиньи — розовые тени наших душ, заблудившиеся в мире невзгод и бедствий, которые мы сами насылаем на себя. Или о том, что в общем-то ничего не мешает мне побросать вещички в рюкзак, сесть на байк, выехать из Ашбритла и найти работу где-нибудь поблизости, где меня еще не знают. Но я не стал размышлять на эту тему, просто поцеловал Сэм в макушку еще раз, провел пальцем по багровому шраму и сказал: «Привет». Сэм не проснулась.

Тогда я сел на кровати и выглянул в окно. Под окном спальни зажатое между облаками солнце истекало алой кровью, а черный дрозд пел из кроны соседнего дерева. Он пел сладко и нежно, словно медовая переливчатая флейта, словно ангелы в своих небесных домиках, словно обещание погожего вечера. Я посмотрел на поля, на изгороди, на деревья — мир вокруг был большой и спелый, как яблоко на ветке. Я увидел отца — он выходил из дверей нашего дома. Он постоял перед пикапом, повертел головой и плюнул на дорогу. Карбюратор уже ни к черту не годился, и отец собирался сегодня же заняться им. Затем я увидел худую, плешивую собаку, которая больше всего на свете обожала бегать за сухими листьями. Ее звали Ржава, и у нее был только один глаз. Она жила у людей на ферме по другую сторону реки. Ржава истерично залаяла на голубя, но быстро устала и легла прямо посреди дороги. Мимо пролетел еще один голубь, затем ворона. Что-то это значило, что-то важное. Но я не мог вспомнить, что именно. Тогда я снова лег рядом с Сэм, и обхватил ее руками, и слушал, как ее тихое сонное сопение растворяет в себе догорающий день.