Весной 1929 года фрау Елизавета Эрдман путешествовала на поезде из Вены в Милан. В надежде сохранить к концу поездки бодрый вид, она позволила себе роскошь, — купе первого класса, и большую часть времени провела без попутчиков. Она любовалась пейзажем, перелистывала журнал или, прикрыв глаза, повторяла про себя партию, которую предстояло исполнить в «Ла Скала». Поезд был почти пуст; она в полном одиночестве расположилась в большом, уютном вагоне-ресторане и заказала обед. Официанты, окружившие единственного посетителя, действовали ей на нервы. Она быстро покончила с едой и спаслась бегством, возвратившись в купе.

Они остановились у крохотной тирольской деревни. Вместо нормальной станции одна-единственная платформа, но на ней ожидала целая толпа людей, и фрау Эрдман решила, что встречают какую-нибудь важную персону. К ее неудовольствию, вскоре выяснилось, что это туристы, обремененные чемоданами и рюкзаками. Они просто оккупировали поезд. Купе второго класса не вместили всю ораву; они просочились в ее вагон. Пять мужчин и женщин с рюкзаками наперевес ворвались в купе, ей пришлось быстро положить свой багаж на койку. Даже в проходе, прислонившись к окнам и дверям, стояли люди. После суетливой процедуры вселения, вещи разместили на верхней полке, так что рюкзаки и лыжи нависли над головой фрау Эрдман, а ей самой показалось, будто мясистые туши попутчиков плотно зажали ее в угол. Туристы напялили на себя столько одежды, что все, даже трое мужчин, казались беременными; они галдели, громко смеялись, обращаясь друг к другу с грубоватой фамильярностью приятелей, познакомившихся во время проведенного вместе отпуска. Любого, не принадлежащего к их компании, они воспринимали как чужака. Окруженная со всех сторон пузырящейся массой пошлости, Фрау Эрдман испытала легкий приступ клаустрофобии. Пузырящаяся масса, — именно такой образ возник перед глазами. Она поднялась, извинилась за то, что, проходя, задела ноги попутчиков, и дошла до двери.

Как нарочно, именно сейчас ей захотелось в туалет. Но оглядевшись, она увидела, что придется буквально пробиваться сквозь толпу людей, причем многие сидели на чемоданах или рюкзаках. Какой-то юноша поймал ее напряженный взгляд и жестом показал, что она может пройти. Но фрау Эрдман, мрачно улыбнувшись, помотала головой, словно говоря: «Не стоит тратить столько сил, лучше подождать!» Юноша растянул губы в ответной улыбке. Он угадал смысл невысказанной фразы, и она его позабавила. Фрау Эрдман заметила, что он стоит в центре свободного «островка» рядом с открытым окном, и протолкалась к нему. Высунув голову наружу, жадно вдохнула свежий воздух.

Почувствовав себя намного лучше, она прислонилась к стеклянному окошку двери. Молодой человек попросил разрешения закурить, и, услышав, что дама не возражает, предложил ей сигарету. Она отказалась, на что новый знакомый заметил, что число курящих леди увеличивается с каждым днем; неужели ей ни разу не хотелось попробовать? Да, ответила фрау Эрдман, в молодости она любила курить, но бросила из опасения, что испортит голос. Она сразу же пожалела о своих словах: случайная фраза наверняка повлечет за собой вопросы, а ответы заставят заподозрить, что она ищет повод похвастаться. Он действительно поинтересовался, чем занимается новая знакомая; пришлось признаться, что она профессиональная певица, едет в Милан и будет выступать в Опере. Да, ей досталась одна из главных партий.

Все это произвело большое впечатление. Он внимательно изучил довольно невыразительное лицо попутчицы, на котором уже обозначились морщинки, — однако у нее такие красивые глаза и чувственные губы! — в тщетной попытка вспомнить, видел ли он ее фотографии в газетах. Он изучает геологию в университете, сказал юноша, и мало разбирается в музыке, но ведь о театре Ла Скала в Милане слышал каждый. Наверное, она одна из «великих». Женщина рассмеялась, став почти привлекательной. Потрясла головой. «Увы, нет! Я просто замена. Вы наверное знаете, кто такая Серебрякова?» (Юноша не знал.) «Вот она как раз великая певица. Партию исполняла она, но упала с лестницы и сломала руку. Ее дублерша оказалась не готова, и у дирекции возникли серьезные трудности. Понимаете, опера идет на русском, а в мире существует не так много сопрано со знанием языка, у которых выступления не расписаны на месяцы вперед. Я оказалась единственной, кого они смогли найти!» Фрау Эрдман звонко рассмеялась и вокруг глаз зазмеились морщинки. Она осталась довольна своей непоказной скромностью; приятно чувствовать свободу от иллюзий собственного величия.

Ее собеседник запротестовал, но она настаивала: «Правда, правда! Только так я и получила роль. Меня это совсем не беспокоит. Я считаю, что мне очень повезло. Мне ведь почти сорок, и лучше петь я уже не стану. А теперь собираюсь исполнить в Ла Скала одну из главных партий. Будет что вспомнить!» Она пожала плечами.

Настала очередь юноши рассказать о себе. Нынешним летом он сдает выпускные экзамены, а потом надеется найти место учителя в Риме, и жениться на любимой девушке. После недели долгожданного отдыха, — лыжи и походы в горы, ночи под звездным небом, — он как раз едет к ней. Он прекрасно расслабился. Она расспрашивала его о прелестях альпинизма, но молодой человек разочаровал ее, оказавшись совсем скупым на язык, когда речь зашла о духовном аспекте его любимого времяпровождения. Он лишь поделился своей самой заветной мечтой: забраться на Юнгфрау. Фрау Эрдман почему-то развеселили его слова, но она скрыла улыбку, понимающе кивая головой, когда он описывал все трудности восхождения.

Остались позади прозрачные озера и цветущие долины Тироля, поезд с грохотом скрылся в туннеле. Темнота не располагала к беседе. Подземное путешествие длилось достаточно долго, оба успели осознать, что у них нет ничего общего, в том числе и тем для разговора, поэтому, когда вагон вынырнул из мрака, продолжали молчать. Наконец, фрау Эрдман сообщила, что все-таки предпримет небезопасный поход в туалет, чтобы помыть руки. На обратном пути, с трудом проложив себе путь, добралась до юноши и они пожелали друг другу удачи и доброго пути. В купе она расположилась на тесной койке, разглядывая стекло окна, по которому хлестал разбушевавшийся ливень, полностью скрывший пейзаж.

К счастью, на следующей станции, уже в Италии, к составу прицепили несколько пустых вагонов; по поезду прошли проводники и приказали всем, кто едет вторым классом, занять свои места. Фрау Эрдман облегченно вздохнула и расположилась в своем купе поудобнее. Времени оставалось достаточно, чтобы пройтись по всей партитуре; но самая первая сцена, в которой усталые крестьяне возвращаются с полей, навеяла сон, и она перестала читать. Когда поезд проезжал окрестности Милана, она стала нервничать, с трудом заставила себя дышать нормально. Встала перед зеркалом, чтобы поправить прическу и накрасить губы. Вдруг все поймут, что она уже слишком стара, чтобы играть юную девушку? Перед глазами возникла сценка: у встречающих заметно вытягиваются лица, на них написано разочарование.

Но если те, кто собрался на перроне, испытали подобное чувство, они умело скрыли его. Высокий, немного сутулый, лысеющий мужчина с поклоном выступил вперед, представившись сеньором Фонтини, директором театра. Его низенькая, пухлая, аляповато одетая жена сделала реверанс; фрау Эрдман пожала руки еще четырем или пяти встречающим, в смятении пропустив мимо ушей их имена. Потом ее ослепили вспышки фотокамер; сеньор Фонтини с помощью своих товарищей буквально пронес ее сквозь гудящую толпу репортеров, выкрикивавших вопросы диве, держа наготове блокноты. В сутолоке она оставила в купе один из чемоданов, некий помощник администратора бегом отправился за ним. Наконец, они покинули вокзал, над ней услужливо раскрыли зонтик, чтобы уберечь от дождя, посадили в автомобиль и повезли в отель. В вестибюле здания, расположенного в самом сердце города, ожидала еще одна группа встречающих, и ей вручили букет цветов. Но сеньор Фонтини, не желавший трепать нервы своей приглашенной звезде — замене Серебряковой, проложил путь к лифту и лично проводил в предназначенный для нее номер на третьем этаже. Посыльный и швейцар, держась немного позади, тащили багаж. Сеньор Фонтини поцеловал ей руку и предложил отдохнуть несколько часов. В половине девятого он пригласит ее на ужин. Оставшись в роскошном номере, фрау Эрдман без сил опустилась на диван. Просторные, богато обставленные апартаменты вполне подошли бы особе царской крови. Всюду стояли вазы с цветами. Она скинула одежду, приготовила ванну. Нежась в теплой воде, наслаждалась комфортом и чувствовала, будто ее окружили всеобщей заботой. Но что случится, если ее выступление не оправдает такого внимания?

Одевшись для ужина, она присела за небольшой кабинет, — он стоял у окна, выходившего на оживленную улицу, — и быстро набросала несколько строк на открытке, предназначенной тете. «Милая тетечка! Снаружи льет, как из ведра, в моих апартаментах цветы как в оранжерее. Да, именно апартаментах! Я потрясена тем, какое значение мне здесь придают. Я не о цветах! Боюсь, что не смогу спокойно перенести ужин, не говоря уже о завтрашней репетиции, а тем более — о выступлении! Наверное, придется упасть с лестницы и сломать ногу. С любовью, Лиза».

А внизу, за богатым столом, казалось, стонущем под тяжестью серебряных приборов, хрусталя и цветов, царила великая Серебрякова, прекрасная, стройная, элегантная, несмотря на сломанную руку. В тридцать с небольшим уже одна из величайших сопрано в мире. Она должна была вернуться в Советский Союз вчера, но решила задержаться, чтобы пожелать удачи преемнице. Лизу поразило доброе отношение к ней звезды такой величины. Мадам Серебрякова даже заявила, что давно восхищалась голосом фрау Эрдман: в Вене она слышала в ее исполнении «Травиату». Сама она тогда совершала свое первое турне за рубежом, и ее еще никто не знал.

Ее добродушный юмор и теплота заставили Лизу расслабиться. Русская дива очень смешно рассказывала, как упала с лестницы театра, а потом тщетно пыталась продолжить выступления. «Я поняла, что ничего не получится, — деланно бесстрастным тоном говорила она, — только когда увидела, как хохочут зрители». Они не восприняли юную романтическую Татьяну, на протяжении всей оперы, действие которой охватывает много лет, демонстрирующую руку на перевязи. Один из ведущих критиков, похвалив Серебрякову за мужество, ехидно посетовал на то, как плохо лечили переломы в царской России.

«Тогда мы попробовали дублершу», — со вздохом сообщил сеньор Фонтини и развел руками. — «Что тут скажешь? Ужасно. Три вечера спустя мы играли в пустом театре. Но завтра, обещаю вам, проблем со зрителями не будет. Ваш приезд вызвал огромный интерес».

Он так настойчиво подчеркивал ее важность, словно пытался создать впечатление, будто Серебрякова звезда второй величины, а дирекция с самого начала хотела видеть у себя именно Эрдман. Лиза с улыбкой выслушала его лесть, ничуть не обманываясь относительно реального положения дел. Однако ее постепенно охватила странное чувство, что она действительно может спеть партию Татьяны не хуже русской знаменитости. Она больше не беспокоилась и о своем возрасте: четвертый участник ужина, известный русский баритон, оказался намного старше, чем она себе представляла. Виктор Беренштейн, который исполнял партию Онегина, щеголял совершенно седой гривой волос, ему наверняка минуло пятьдесят. Тучнеющий мужчина с землистым цветом лица, он, щурясь сквозь стекла массивных очков в роговой оправе, рассматривал свою новую партнершу. Лиза тоже оглядела его. Как хорошо, что она всего лишь инструмент, доносящий до зрителя музыку Чайковского и слова Пушкина, отметила она про себя; в реальной жизни даже представить трудно, как можно влюбиться в такого Онегина, при всем его шарме и дружелюбии. Самым привлекательным в этом человеке, кроме голоса, конечно, были его руки. Мускулистые, но удивительно деликатные и выразительные, они казались изящнее своего хозяина. Он даже бифштекс разрезал красиво, держа нож своими длинными тонкими пальцами.

Как и Серебрякова, Беренштейн выразил восхищение ее голосом. Он очень рад, что она сразу согласилась приехать. Он слышал запись Шуберта в ее исполнении на старой шипящей грампластинке. Лиза сообщила, что ни разу не записывалась; подобная неловкость заставила его покраснеть, и он стал сосредоточенно кромсать жесткий кусочек мяса.

Оба русских исполнителя (они требовали, чтобы к ним обращались по имени, Виктор и Вера) работали в Киевской опере. Лиза стала расспрашивать их о прекрасном городе, где она на самом деле родилась. В ее биографии такое не упоминалось, и разговор оживился, а Виктор понемногу оправился от неловкости. Когда ей исполнился год, они переехали в Одессу, обьяснила Лиза, потом она несколько раз побывала в Киеве во время каникул. Ей тогда очень понравилось. Собеседники в один голос превозносили красоты родного города. Конечно, здесь был сущий кошмар, но мало-помалу, нормальная жизнь налаживается. Доказательство — их приезд в Милан. Раньше их отправляли за границу только в составе группы с массой запретов.

«Вы никогда не хотели вернуться?» — спросила Вера. — «Не скучаете по родине?»

Лиза покачала головой. «Я не знаю даже, где моя родина. Я выросла на Украине, но моя мать полька. Говорят, во мне есть даже румынская кровь! Я живу в Вене почти двадцать лет. Вот и попробуйте угадать, где мой дом!» Собеседники понимающе кивнули. То же самое можно сказать и о них. Вера родилась в Ленинграде, Виктор родом из Грузии, оба они евреи. «Я имею в виду национальность, а не религию», — торопливо прибавила Вера. Явно стремясь включить в разговор заскучавшего сеньора Фонтини, она спросила, что считает своим домом он. «Ла Скалу», — ответил итальянец. Все рассмеялись, а Виктор предложил тост в честь прекрасной родины хозяина.

Обстановка оживилась, за столом много смеялись. Вера демонстрировала суховатый юмор, а Лиза, немало удивив присутствующих, и даже саму себя, просто сыпала остротами. Возбужденная всеобщим вниманием и выпитым вином, она заставила всех корчиться от смеха, рассказывая одну за другой абсурдные, но правдивые истории. Виктор чуть было не подавился вином.

Серебрякова предупредила, чтобы он не пил слишком много. Завтра утром репетиция, на его пении могут сказаться последствия сегодняшних излишеств. «Он опьянеет даже от молока», — доверительно сообщила она Лизе, не обращая внимания на его протестующие возгласы. Ерунда, уверял Виктор, он ни разу в жизни не напился. Вера молча закатила глаза. «Ты права», — вздохнул он, отодвинув подальше полупустой бокал; Серебрякова одобрительно похлопала его по руке. В ответ он стал поглаживать ее ладонь Они нежно улыбались, не отрывая глаз друг от друга. Лиза уже решила, что между ними существует интимная связь. Сначала она подумала, что их связывает просто дружба, товарищеские отношения людей, проработавших много лет в одном театре, а теперь оказавшихся вместе на чужбине. Казалось совершенно естественным, что, когда они переговаривались, подбирая подходящую фразу на итальянском, называли друг друга на «ты». Но позже, глядя на подвыпившего Виктора, она поняла, что они любовники. Лизу немного шокировало, что Серебрякова с ее безупречными чертами, овальным личиком, продолговатыми зелеными глазами и длинными светлыми волосами (серебристыми, как и ее фамилия), выбрала себе такого непрезентабельного мужчину намного старше ее. Воистину, вкусы у всех разные. Маленькое открытие по непонятной причине расстроило ее. Дело не в ханжеской морали, хотя она знала, что у Серебряковой есть муж, и ее партнер тоже явно не был холостяком. Возможно, ее неприятно поразило то, что они даже не пытались скрыть свою связь. Например, пожелав доброй ночи сеньору Фонтини и зайдя в лифт, Вера закрыла глаза и положила голову на плечо Виктора; только неудобная повязка на руке помешала теснее прижаться к нему. Беренштейн обнял ее за талию и стал гладить волосы. Когда они вышли на втором этаже и попрощались с фрау Эрдман, он и не подумал убрать руку.

Здесь, в просторном номере, окруженная тишиной и нелепыми цветами, Лиза остро ощутила свое одиночество и ненужность. Перед тем как лечь, обнаружила на лице новую морщинку. Лиза рано проснулась и спустилась в ресторан задолго до того, как начали разносить завтраки. Она допивала последнюю чашку кофе, и тут показались Виктор и Вера. Вместе.

Когда объявился сеньор Фонтини, чтобы отвезти ее в оперу, они спустились в вестибюль, и он указал на горку чемоданов и шляпных коробок. «Это все дивы», — сообщил он. — «Видите, она путешествует налегке!» Серебрякова уезжала днем, сразу после репетиции. Она очень просила Лизу разрешить ей послушать ее пение. Лиза, слегка задыхаясь от нервного напряжения, молча улыбнулась, оценив деланно бесстрастный тон итальянца. Снаружи ее согрели теплые лучи весеннего солнца, потом она оказалась в прохладной кабине автомобиля, который доставит ее к зданию оперы, за два квартала от гостиницы. Она забыла первые фразы арии Татьяны, пришлось заглянуть в партитуру.

В артистической уборной тоже стояли цветы. Ее увлекли дальше, в примерочную, где в течение часа пытались подогнать под размеры костюма Веры, — так ей показалось. Лизу, не привыкшую, чтобы с ней обращались, как со звездой, все это так ошеломило, что она не проронила ни слова, пока ее дергали и теребили, словно пчелиную матку. Дивные платья придется укоротить, а в некоторых местах — удлинить. Потом ее утащили в гримерную, чтобы скрыть морщинки и создать впечатление гладкой девичьей кожи, а тем временем женщины из примерочной быстро подшивали наряды. В нее запихнули кофе; ее запихнули в платье. Им не нравились ее длинные, немного тусклые, начинающие седеть волосы. Совсем не нравились. Вечером ей выберут парик. Озабоченные охи дам вызвало ее слегка блестевшее от пота лицо. Лиза смущенно призналась, что у нее жирноватая кожа, и такое случается, особенно когда она нервничает.

И вот она на сцене. Ее приветствовали аплодисментами музыканты оркестра, хор, зеваки, несколько зрителей в партере (включая Серебрякову). Ленский, красивый молодой итальянец, осужденный в очередной раз пасть на дуэли от пули Онегина, поцеловал ей руку; так же поступил бородатый румын средних лет (придурковатый старый князь, муж Татьяны в последнем акте). Сеньор Фонтини представил ее тощему, язвительному и строгому дирижеру, знаменитому своим необычайным талантом и энергией, — человеку, перед которым Лиза почтительно преклонялась. Ему было уже за шестьдесят; всем своим видом он словно говорил: «Почему мне приходится мучиться с калеками и старухами?». Он произнес несколько лаконичных советов, почему-то на ломаном немецком языке. Лиза подошла к оркестровой яме, обменялась рукопожатием с концертмейстером. Онегин широко улыбнулся ей. Лиза кивком показала, что готова. Все, за исключением сестры Татьяны, Ольги, и мадам Лариной, поспешно ушли со сцены. Дирижер поднял палочку.

Позже, когда он постукивал о пюпитр, обращая внимание на ошибки, его недовольство вызвала лишь игра духовых. В адрес Лизы он пробормотал короткий комплимент. Серебрякова одобрительно кивнула и подняла большой палец кверху. Репетиция шла успешно. В ее исполнении были явные ошибки, но она как правило сразу же исправляла их. Стало ясно, что ей предстоит скорректировать движение по сцене и жесты с остальными певцами. «Все это появится очень скоро», — успокоил ее Виктор после того, как они закончили. — «Каждому заметно, что вы прирожденная актриса. Вы движетесь как балерина. Ну, конечно, вы в свое время почти стали балериной! Такое сразу бросается в глаза. Но главное — это настоящее пение! Какое счастье, что вы смогли приехать!» Вера бросилась на сцену и порывисто обняла ее здоровой рукой. «Обворожительно!» — воскликнула она. — «Великолепно!» Потом призналась, что во время сцены с письмом Онегину, у нее на глаза навернулись слезы. «Я впервые по-настоящему услышала ее!»

Великодушие знаменитой певицы так тронуло Лизу, что она даже не нашла слов, чтобы выразить благодарность. Она еще не оправилась от одного эпизода ближе к концу оперы, когда сама не смогла сдержать слезы. В той сцене она отвечала опечаленному Онегину, что все еще любит его, но ответное чувство пришло слишком поздно: она другому отдана и сохранит верность законному мужу. Дойдя до слов: «А счастье было так возможно!», она вспомнила студента из Санкт-Петербурга, которого любила всей своей страстной душой, как Татьяна Онегина. И совсем как герой поэмы Пушкина, этот человек отверг ее щедрый дар ради бесплодной мечты, иллюзии свободы. Она еще не закончила арию, когда на нее нахлынули непривычно яркие воспоминания. В какой-то момент она испугалась, что не сможет петь. Лиза злилась на себя. Настоящий исполнитель должен стремиться заставить плакать зрителей, но сам оставаться холодным и уж по крайней мере не хныкать.

Все же она снова испытала радость при мысли, что успешно справилась с некогда непреодолимым препятствием. Дирижер одобрительно кивнул ей; сеньор Фонтини воскликнул: «Браво!», правда, с довольно хмурым видом; а концертмейстер Моро выразил свое одобрение, постучав смычком по скрипке. Из оркестровой ямы раздалось еще несколько хлопков, потом все отправились освежиться. Позже предстояла еще одна репетиция. Вера и Виктор пригласили ее перекусить с ними в их любимой траттории неподалеку, где все довольно дешево, и быстро обслуживают. Серебрякова заявила, что не сядет на дневной поезд; теперь, когда она услышала, как поет Лиза, никто не заставит ее покинуть Милан до вечерней постановки. Виктор не скрывал своего ликования: на виду у рабочих сцены, он обнял Веру и нежно поцеловал в губы.

Во время легкого обеда, Лиза попросила у них помощи. Советы оказались настолько точны, что она не могла понять, как такое не пришло в голову ей самой.

Их беседу прервало неожиданное появление оборванного и тощего маленького попрошайки. Он умоляюще протянул руку. Лицо нищего обезобразила какая-то страшная болезнь. Прежде чем официанты успели прогнать его, Лиза отдала ребенку всю мелочь. Ужаснее всего, когда страдают дети. Новые друзья с грустью согласились с ней. Вот что больше всего заставляет верить в Советский Союз, заметил Виктор. «Конечно, сразу все изменить не удасться, еще сохраняется чудовищная бедность. Но мы наконец движемся в верном направлении».

Вера согласилась; их спокойная уверенность в завтрашнем дне произвела большое впечатление на Лизу. Они продолжали говорить о политике и музыке, — в основном о последней, — пока не настало время возвращаться на репетицию. Вера, извинившись, отправилась в отель передохнуть. Онегин и его бывшая Татьяна разыграли сцену нежности, задевшую Лизу; она отвернулась.

И вот, ее первое выступление в Ла Скале. Как только поднялся занавес, пришла спокойная уверенность в своих силах; когда она пела: «А счастье было так возможно», никакие эмоции ей не мешали. Зато с каждой минутой она все больше, почти на уровне инстинкта, вживалась в роль под влиянием вдохновенного пения и игры Беренштейна. Они поклонились публике под гром аплодисментов, почти овацию. Все стоящие за кулисами бросились поздравлять ее, но главным свидетельством удачи было то, что Онегин молча округлил большой и указательный пальцы буквой «о», словно говорил: «Отлично. Мы сработаемся». Лиза совершенно искренне сказала, что он замечательно выступал. Во время репетиций она так и не смогла решить, нравится ей манера пения Виктора, или нет, но на сцене он ее заворожил. Конечно, его голос уже начал «стареть», и разумеется он знал это; но признаки неумолимого физического увядания только добавили красок в его богатую палитру. Виктор отмахнулся от поздравлений, недовольно пожав плечами. «Был голос, да весь вышел. Я больше не могу взять верхние ноты. Это моя лебединая песня». Но Серебрякова, стиснув его руку, воскликнула: «Ерунда!»

Наклонившись, он шепнул Лизе: «Мы устраиваем небольшую вечеринку в нашем номере. В честь твоего первого, а ее последнего выступления в Милане. Приходи обязательно!» Наш номер! Она почувствовала себя оскорбленной. Такие вещи не следует выставлять напоказ. Однако она с благодарностью приняла приглашение, только сейчас ощутив (с опозданием на три часа), как перехватывает дыхание от нервного напряжения. Ей и в самом деле следует немного выпить и расслабиться. Переодевшись, они сели в автомобили и отправились в отель. «Наш» номер утопал в цветах, он оказался еще более роскошным и элегантным, чем ее собственный. Просторное помещение быстро наполнялось людьми, вскоре здесь стало негде протолкнуться; в воздухе клубился сигаретный дым, множество голосов сливалось в монотонный гул; официанты с подносами разносили вино.

Опустошив несколько бокалов, Лиза рассказала Виктору, как сначала боялась, что окажется слишком старой для роли. Он расхохотался и заявил, что в Киеве последнюю Татьяну пришлось доставить на сцену в кресле на колесиках! Зато он наверняка самый древний Онегин в мире! «У тебя как раз подходящий возраст. Сколько тебе? Тридцать пять, тридцать шесть? Так вот, в тридцать девять только приобретаешь свою лучшую форму, а ты легко сойдешь за восемнадцатилетнюю! Да, да, я совершенно серьезно! Но абсолютно седой старик пятидесяти семи в роли двадцативосьмилетнего молодого человека — это уже слишком даже для самого благодарного зрителя! Хорошо еще, что итальянцы с детства приучены верить в чудеса!» И он снова расхохотался.

К ним подплыла Вера, и Виктор объяснил, почему смеялся. «Но Лиза, дорогая, ты еще совсем свеженькая!» — воскликнула Вера. — «Поверь, твой голос стал намного лучше с тех пор, как я слышала тебя в Вене, а ведь я еще тогда восхищалась им. Ты обязательно должна приехать в Киев, правда, Виктор? Как только появлюсь дома, скажу нашему директору. Конечно, он знает о твоих успехах, и умрет от счастья, если заполучит к себе на сезон. Ты остановишься у нас. Мы придумаем, где тебя разместить поудобнее, несмотря на трудности, потому что», — ее зеленые глаза заблестели, — «я жду ребенка! Да, да, но это пока секрет. Ни одна живая душа не знает, кроме Вити и тебя, так что, пожалуйста, не говори никому. Потому-то я и уезжаю, — чтобы отдохнуть, — хотя страшно не хочу оставлять его одного. Присматривай за ним, хорошо? Мы так счастливы! Я почти довольна, что упала и сломала руку, хотя», — улыбка на мгновение поблекла, — «последствия могли быть гораздо серьезнее. Понимаешь, я все равно бы не выдержала целый сезон! Я думала, что смогу на время отказаться от выступлений, но теперь поняла, что не хочу. Никогда еще не чувствовала себя такой счастливой! Когда ты приедешь, у нас уже появится маленький!»

Ее радость заразила Лизу; Виктор тоже неловко улыбался. Вопросы морали — не мое дело, подумала Лиза; она знала лишь, что оба проявили к ней доброту и великодушие, и они ей очень нравились. Она сжала руки Веры и воскликнула, что страшно рада за нее, добавив, что очень хочет приехать, несмотря на то, что не сможет петь в Миланской опере. Но они уверили свою подругу, что здесь никаких проблем не предвидится: ее примут обратно с распростертыми объятиями. Потом ее похитил сеньор Фонтини, чтобы представить двум богатым покровительницам театра — старым дамам, у которых кости скрипели, словно сухие листья. Они суетились вокруг нее и охали. Она спаслась, воспользовавшись оживлением присутствующих: директор призвал всех к тишине. Потом произнес довольно невнятную речь, в которой приветствовал появление превосходной фрау Эрдман и с сожалением прощался с неподражаемой госпожой Серебряковой. Все подняли бокалы, выпили в их честь, а потом дирижер потребовал у дивы спеть на прощание. Его просьба встретила шумную поддержку. Крики стали громче: Серебрякова отказывалась, ее старались увлечь к роялю, где уже в нетерпении ждал Делоренци, дирижер (великолепный инструмент был частью обстановки, такой же стоял и у Лизы).

Наконец, прекрасная дива, — белая перевязь, словно часть вечернего туалета, составляла элегантное целое с черным шелковым платьем, — улыбаясь, позволила пронести себя через просторную комнату. Окруженная толпой друзей и обожателей, она перекинулась несколькими словами с Делоренци. Раздались безмятежные звуки вступления к «An die Musik» Шуберта; потом сопрано запела. Но собравшиеся не удовлетворились, и тогда, — Виктор достал откуда-то потрепанные ноты, — она исполнила трогательную украинскую балладу. Постоянно повторяющиеся, но с бесконечными вариациями, элементы вплетались в единую цепь мелодии, каждая фраза звучала звонко и ясно, прозрачно-чистая, как хрустальный бокал, полная тоски по щедрой земле родины. Все слушали как завороженные. Когда последние звуки растворились в воздухе, казалось, голос продолжал петь в сердце каждого. Собравшиеся были так потрясены, что никто не хлопал. Дирижер поднялся со стула, встал на цыпочки, — он отличался очень маленьким ростом, — и расцеловал ее в обе щеки.

Лизе стало совсем худо. Когда Вера запела, она начала задыхаться так сильно, что едва не выбежала из комнаты. Она подумала, что сейчас умрет. Дело совсем не в том, что она услышала, как один из музыкантов вполголоса сказал своему товарищу после исполнения Шуберта: «Вот это настоящий голос!» Лиза ничуть не завидовала; она сознавала, что никогда не сравнится с Верой, чье пение настолько близко к совершенству, насколько такое возможно на Земле, или даже на Небесах. Она не только преклонялась перед талантом Серебряковой, но искренне привязалась к ней, — возможно даже немного влюбилась, хотя знала ее всего один день.

В какой-то степени виноваты духота, сигаретный дым, громкие крики и теснота. Но главной причиной оказались слова Веры о том, что она ждет ребенка: приступ начался, когда дива с восторженным видом раскрыла свой секрет. По какой-то неведомой причине, новость ужасно потрясла Лизу. Когда Вера закончила балладу, Лиза пробралась к ней и задыхающимся полушепотом поблагодарила за замечательное пение и вечеринку. Но теперь она должна прилечь, потому что дым действует на горло. «Ты не подождешь газетных отзывов?» — разочарованно спросила Вера.

Укрывшись в тиши своего номера, где из-под толстого ковра, покрывавшего пол, доносились лишь приглушенные голоса снизу, Лиза распахнула окно и судорожно втянула в себя воздух. Она понемногу начала приходить в себя. «Может быть, я по натуре просто озлобленная старая дева?» — подумала она, раздеваясь. Лиза постоянно ворочалась, металась, и заснула, когда сквозь занавески уже заблестела заря. Ей приснилось, что она стоит у глубокого рва, заполненного бесчисленными гробами. Прямо под ногами она видела сквозь стеклянную крышку одного из них обнаженный труп Веры. Она оплакивала подругу, стоя в длинном ряду скорбящих, а над головой уже раздавался грохот. Лиза знала, что вскоре оползень обрушится на нее и похоронит заживо, но зазвонил телефон и она проснулась. Это была Вера; она спрашивала, все ли в порядке, потому что на вечеринке Лиза задыхалась и выглядела совсем несчастной. Лиза сказала, что ее сейчас мучил кошмар, и поблагодарила за то, что ее разбудили.

«Хорошо, теперь забудь о плохих снах и остальной ерунде — нам только что принесли газеты. Отзывы превосходные! Честное слово! Именно таких ты и заслуживаешь. Мы скоро спустимся позавтракать: мой поезд отправляется через час. Вставай быстрее и присоединяйся к нам. Мы захватим с собой газеты. Витя хочет с тобой поздороваться». После небольшой паузы, низкий голос Беренштейна с чувством произнес: «Привет!» Потом трубку повесили. Она спрыгнула с постели, чувствуя прилив бодрости, забежала в ванную и быстро оделась. Лиза добралась до ресторана даже немного раньше своих друзей. Они протянули ей газеты, открытые на той странице, где помещаются театральные обзоры. Прежде чем она начала читать, Вера успокаивающе взяла ее за руку и сказала: «Ты только помни, что критики здесь ужасные циники. Поверь мне, это хорошие отзывы, лучше, чем были у меня, — правда, Витя?» После секундного колебания, он кивнул.

Лизе рецензии вовсе не показались хвалебными, скорее наоборот. «С сожалением вынуждены отметить, что обладательница двух здоровых рук, Эрдман, выглядела слабее однорукой Серебряковой», — писал один из обозревателей. Другой назвал ее голос «сырым и провинциальным» и отметил, что в ее пении больше эмоций, чем чувств. Бесспорно, имелись и благожелательные отзывы: «умелое исполнение», «достойная уважения попытка», «сцена с письмом Онегину сыграна и исполнена с подлинным чувством», «внушительный потенциал». «Поверь мне, здесь это считается очень хорошими отзывами», — убеждала ее Вера. Она снова сжала ей руку: друзья видели, что Лиза расстроена.

Но она так переживала вовсе не из-за рецензий. Они и в самом деле оказались совсем не плохими. Ее еще до приезда предупредили о миланских критиках, она знала, что в словах Веры есть доля правды. Нет, просматривая газеты, она испытала потрясение, и теперь злилась на себя за ужасную глупость. Один из обозревателей написал: «Совершенно уникальная артистическая и музыкальная слаженность дуэта Беренштейна-Серебряковой возникла во многом благодаря их долгой совместной работе в Киевской опере, но без сомнения, главная причина состоит в том, что они супруги». Теперь она вспомнила, где впервые увидела фамилию Беренштейн — в статье, посвященной диве. Серебрякова, конечно, ее сценический псевдоним. Теперь это казалось очевидным. Почему она решила, что они любовники? Позднее Лиза просмотрела программу, врученную ей сеньором Фонтини в день приезда: там все было написано черным по белому. Она тогда прочитала ее, но по непонятной причине пропустила это место.

Вера, быстро покончив с кофе, вскочила, наклонилась, чтобы обнять и поцеловать на прощание Лизу. Муж набросил на нее красную накидку, застегнул на спине; она объявила, что ждет Лизу в Киеве в следующем году. «Не провожай меня. Заканчивай завтрак. Удачи! Скоро увидимся!»

В свой первый выходной, Лиза посетила мессу в Соборе, но грандиозное сооружение давило на нее, и она твердо решила больше здесь не появляться. Все слишком официально. Она предпочитала маленькие неприметные храмы на окраинах: там намного легче проникнуться верой. Даже в Вене слишком много католиков, и все же там Церковь не присутствует всюду, как в Италии. Невозможно верить в насаждаемую повсеместно и непоколебимую в своей уверенности доктрину. Даже «Тайная вечеря» Леонардо, которая украшала монастырь неподалеку, заставила содрогнуться. Безупречная симметрия. Люди едят совсем не так.

Наверное, чем ближе ты к Богу, тем труднее в Него поверить. Вот причина предательства Иуды, и истории с Петром. Возвращаясь в отель под свежим впечатлением от «Тайной вечери», ей пришлось пройти мимо стоящих в ряд на краю улицы зловонных писсуаров. Хотя она отвернулась и ускорила шаг, краем глаза заметила две торчащие над верхним краем жестяной «коробки» головы. Мужчины с грубыми, обветренными лицами оливкового цвета, переговаривались как ни в чем не бывало. Она поздно спохватилась, и в голову успела прокрасться кощунственная мысль: вот стоят Иисус и Иуда с задранными хитонами, облегчаясь после последней трапезы, и увлеченно беседуют между собой. Как, наверное, трудно было Иуде, одному из приближенных Иисуса, признать в Нем Сына Божия. Еще труднее Марии на небесах рядом с Ним. Значит, для Него самого это тем более невозможно. Торчать там как какой-нибудь Борис Годунов… Его, наверное, давно тошнит от всякой «священной» фальши.

Бунтарский порыв прошел, но оставил ее в мрачном настроении. Перед тем как написать открытку тете, она внимательно посмотрела на картинку: нечеткую фотографию Плащаницы, хранящейся в Турине. Лиза не впервые видела ее репродукцию, и часто размышляла, действительно ли это подлинный плащ Иисуса. Но здесь такие мысли воспринимались по-другому, ведь реликвия находится совсем недалеко. Она решила, что, если посмотрит на нее вблизи, снова обретет веру, и когда выдался еще один свободный день, поехала в Турин.

Она взяла с собой Люсию, свою дублершу, — девушку из хора, чей катастрофический провал в роли Татьяны стал причиной срочного приглашения Лизы. Уроженку Ломбардии с роскошными иссиня-черными волосами, сочными алыми губами и лучистыми черными глазами, прикрытыми длинными ресницами, выбрали скорее за внешность, чем из-за ее вокальных данных. Никто не ожидал, что Серебрякова, знаменитая своим железным здоровьем, заболеет хоть на одно выступление. Но судьба подарила Люсии шанс стать звездой, и она его упустила. Гордые родители и шестеро братьев и сестер в тот вечер стали свидетелями того, как ее освистали. Лиза хорошо понимала, какое ужасное унижение перенесла девушка, и приложила немало сил, чтобы сблизиться с ней и попытаться хоть немного восстановить веру в себя. Опасаясь показаться навязчивой, она повела себя подчеркнуто строго и «официально», заявив, что хочет порепетировать с ней несколько арий. Девушка, естественно, вначале держалась отчужденно и даже недружелюбно; но она страстно любила музыку. Часы, потраченные на разучивание партитуры и совместные репетиции, оказались настолько захватывающими и важными, что девушка совершенно изменила свое отношение к певице. Лиза, в свою очередь, с большим удовольствием помогала ей исправить недостатки в технике исполнения: у Люсии оказался неплохой голос, с помощью Лизы она добилась явных успехов. Если девушке снова придется выступать, теперь она вполне способна справиться.

Лиза считала эти уроки важными, потому что приступ астмы после первого выступления, — к счастью, продолжавшийся недолго, — заставил подумать о том, что когда-нибудь она не сможет появиться на сцене. Так что, кроме чистой благотворительности, у нее имелись чисто профессиональные причины помогать дублерше.

Теперь их связывала крепкая дружба, к которой у Люсии примешивалась немалая толика преклонения, а у ее наставницы — материнской нежности, ведь девушке не исполнилось еще и двадцати. Люсия была истовой католичкой и хорошо знала Турин; когда Лиза предложила вместе с ней совершить «паломничество», она с радостью согласилась.

И вот она перед ними. Конечно, подлинная Плащаница недоступна для глаз верующих, стоявших, как и они, когда были в Соборе, на коленях перед одетой в железо святыней. В музее висит ее точная копия в натуральную величину; четко видны следы от гвоздей и бичей, и даже подлинные черты Христа. Все это в свое время проявилось не на фотографии, а на ее негативе. Рядом с ними монахиня, по щекам которой струились слезы, не отрывала взгляда от отпечатка лица Спасителя. Вновь и вновь осеняя себя крестом, она бормотала: «Ужасно! Ужасно! Ужасно! Грешные люди! Грешные, грешные люди!» Лиза расчувствовалась. Изможденное, искаженное мукой, и все же величественное лицо и тело; руки, словно в порыве присущей человеку стыдливости, прикрывают гениталии. Пристально вглядываясь в изображение, она прониклась уверенностью, что видит подлинные черты Иисуса.

Вернувшись в Собор, она отправилась в исповедальню и сказала священнику, что, увидев копию Плащаницы, она больше не верит в Воскрешение. Немного подумав, святой отец объявил, что не следует судить так скоро о чем-либо, тем более из-за реликвии, чья подлинность никем не установлена. «Мы не утверждаем, что это Плащаница Иисуса. Только, что она могла принадлежать Ему. Если вы считаете ее фальшивкой, это никак не связано с верой в Воскрешение». «Но, в том-то и дело, святой отец, что я уверена в ее подлинности».

По голосу она поняла, что исповедник озадачен. «Почему же вы тогда говорите, что потеряли веру?»

«Потому что человек, которого я увидела, умер. То, что выставлено в музее, напоминает засушенные цветы».

Священник посоветовал вернуться домой и помолиться в тиши комнаты.

Лиза исповедовалась и своей юной подруге. Они сидели на скамейке у реки, подкрепляясь хлебом и сыром и греясь на солнце, прикрытом темными облаками. На сей раз Лиза поделилась житейскими проблемами. Она рассказала девушке о всех своих несчастьях: холодных отношениях с отцом и (что не так важно) братом, неудаче с балетом, частью из-за плохого здоровья, но главное — из-за отсутствия таланта, разводе с мужем, вопреки до сих пор сохранившемуся убеждению в нерушимости брака. Она завидовала Люсии, ее большому дружному семейству, чья любовь поддерживала девушку, ее юности и красоте, залоге будущей счастливой семейной жизни. Сама Лиза поздно начала заниматься пением и долго болела, ей придется смириться со статусом просто хорошей исполнительницы, а у Люсии по крайней мере есть надежда когда-нибудь стать великой.

«Как вы можете обходиться…» — девушка опустила голову, залившись краской от собственной дерзости.

«Ты хочешь сказать — обходиться без любви? Ну, я стараюсь больше не думать о таких вещах. Да, было нелегко. Я не лишена… чувств, уверяю тебя. Хороший способ — полностью увлечься нашей работой».

«Я никогда не смогу так ей увлечься», — девушка лукаво опустила глаза на свое обручальное кольцо.

«Ты очень мудро поступаешь, дорогая».

Они помолчали. Лиза не могла отделаться от навязчивой мысли, что, не прикройся так деликатно Иисус, церковь не смогла бы выставить Его образ на всеобщее обозрение.

По дороге в Киев, Виктор остановился на ночь в Вене у Лизы и тети. Он объявил, что пожилая дама просто очаровательна и может служить образцом европейской культуры. На самом деле, она вовсе не такая пожилая, ее состарили мучительные приступы ревматизма. К счастью, болезнь не затронула рук, так что она могла показать свое умение и талант в игре на пианино. Она сетовала на болезнь, из-за которой не поехала вместе с племянницей в Милан, и упросила их продемонстрировать хоть малую толику того, что она пропустила. Под ее энергичный аккомпанемент, Виктор и Лиза исполнили финальную часть оперы со страстью и подлинной непосредственностью, которой им все же недоставало на сцене. Увы, все хорошее приходит слишком поздно!

Несколько месяцев с момента приезда Лизу, впервые за долгие годы, обуревали плотские желания. Однажды вечером после выступления ее провожал домой сын одной из подруг тети, привлекательный, но пустой и самовлюбленный молодой человек чуть старше двадцати. Он упросил ее остановить такси у его дома, «чтобы пропустить стаканчик-другой на ночь». Лиза сказала, что у нее началось «недомогание», но юноша заявил, что если она не против, ему все равно. Вообще-то, она была против, подобные вещи казались уродливыми и отвратительными, но позволила ему настоять на своем. Инцидент немного успокоил сексуальный голод, — и это все, что о нем можно сказать, — причем обошлось без галлюцинаций, непременных спутников ее интимных моментов. Без сомнения, они не мучили ее потому, что зачать в подобном состоянии невозможно.

Однако Лиза чувствовала себя униженной, потому что юноша не испытывал ничего, кроме извращенного любопытства и тщеславия. Она отказалась от всяких контактов с ним, но через месяц снова посетила его квартиру. Когда все закончилось, он стал безжалостно и грубо допрашивать ее о прежних любовниках. Она, конечно, ничего ему не сказала, зато, вернувшись домой и проверив, не нуждается ли в чем-нибудь тетя, честно ответила на его вопросы самой себе. Результат неприятно поразил ее. Она спала, разумеется, со своим мужем Вилли и Алексеем, петербургским студентом, ее первой и, наверное, единственной любовью. Хорошо, но чем можно оправдать другие связи? Молодой офицер, соблазнивший семнадцатилетнюю девушку в поезде по пути из Одессы в столицу. Очевидно, во многом виновато отсутствие раздельных купе в русских вагонах; кроме того, дьявольский в своей дерзости порыв к независимости, опьяняющее чувство несущегося сквозь ночь состава, и непривычка к шампанскому. Но на самом деле, это было просто бесстыдное любопытство, желание «попробовать». Такая же краткая, бессмысленная и похотливо-животная, но осложненная острым привкусом адюльтера, связь с музыкантом из оркестра, — она провела с ним ночь вскоре после мобилизации мужа. Через несколько лет случайно встретила его в Гайстене и, ошеломленная, не смогла даже заговорить с ним. Наконец, этот юный денди, оставивший после себя сознание нелепости и постыдной мерзости случившегося. Итого, включая мужа, пятеро! Много ли женщин в Вене отличаются подобной неразборчивостью, за исключением представительниц низших сословий, торгующих своим телом? Хорошо еще, что она больше не чувствует желания исповедоваться. Так или иначе, сегодняшний случай — последний. Пятнадцать лет она «сублимировала» желания, — вплоть до нынешней постыдной связи, — и знает, насколько спокойнее хранить чистоту. Или просто безразличие бесполого существа.

После удачного дебюта в роли звезды миланской сцены, популярность Лизы заметно выросла; она постоянно выступала в опере, давала сольные концерты, и полностью посвятила себя музыке. Она часто получала весточки из России. В одном из писем Виктор сообщил новость, которая особенно обрадовала ее. Он согласился исполнить партию Бориса Годунова в будущем году в Киеве, — как баритон, он умер, это будет его лебединая песня, — и дирекция с энтузиазмом согласилась на его предложение пригласить Лизу на роль Марины Мнишек, польской жены Самозванца. Скоро должно прийти официальное письмо. Они с нетерпением ждут встречи. Вера обвела рамочкой слова «лебединая песня» и приписала внизу: «старая история!». Она добавила от себя несколько строчек: как замечательно увидеть Лизу в Киеве, на нее саму уже не налезает ни одно из платьев, но к приезду подруги она снова станет стройной и встретит ее с толстощеким младенцем на руках.

Но примерно месяц спустя, появилось еще одно письмо, где, несмотря на теплый дружеский тон, между строк проглядывал иной, зловещий смысл. Постановка отложена, поскольку оперу сочли не соответствующей современным запросам. Виктор и Вера очень расстроены, они в любом случае будут рады видеть ее, но, очевидно, лучше на какое-то время отложить поездку, пока младенец не подрастет, а Вера немного освободится. К тому времени, возможно, дирекция решит все-таки одобрить «Годунова». Правда, Виктор уже не исполнит ведущей партии, он решил прекратить выступления.

Лиза послала им голубой детский свитер, который сама связала. Она ответила, что все понимает, и в любом случае, не смогла бы оставить тетю одну, — приступы ревматизма усилились.

Через две недели пришло письмо, которое ошеломило ее, словно неожиданный удар по лицу. Вера умерла при родах. Причина — неудачное падение в Милане. Правда, так считал только Виктор. Ребенок здоров. Мать Виктора сразу же покинула свой дом на Кавказе и приехала, чтобы ухаживать за внуком. Он очень старая, но все еще крепкая; ее помощь очень пригодится. Говорят, младенец — точная копия матери. Виктор не может поверить, что любимая умерла. Он выбросил все грампластинки с ее записями, потому что не способен слышать знакомый голос и сознавать, что ее больше нет. Но стоит включить радио, — а там Вера поет колыбельную Брамса.

На следующий день в венских газетах появились сообщения о смерти знаменитой певицы, словно кто-то спешил подтвердить содержание письма.

Лиза проплакала несколько суток. Казалось невероятным, что она способна испытывать такое безутешное горе, так тосковать по подруге, которую видела всего один день. Она не знала, что ответить Виктору. Снова и снова садилась за письмо, но обычные выражения скорби и сочувствия казались невыносимо фальшивыми, хотя шли из глубины сердца.

Она оплакивала Веру и после того, как прошло первое потрясение. Зимой того же года пришли новости из Ленинграда о смерти Людмилы Кедровой, ближайшей подруги, бывшей преподавательницы в Мариинке. Они переписывались много лет, несмотря на периодические осложнения политической ситуации. Лиза ни разу не забыла о дне рождения своего крестника. Людмиле исполнилось всего пятьдесят; ее убил рак. Уход из жизни двух близких людей, оставшиеся без матери дети, — эти мысли терзали ее, не переставая.

Какое-то время, она тоже болела, — снова, через много лет, дали о себе знать боли в груди и внизу живота. Последствия испытанного горя, решила она; странно только, что гибель Веры расстроила ее намного больше, чем смерть давней подруги. Возможно, вместе с ней она оплакивала и свою судьбу? Вера ассоциировалась с единственным днем в ее многолетней карьере, когда с ней обращались, пусть это было незаслуженно и даже нелепо, как с важной персоной. С тех пор, хотя она выступала гораздо чаще, чем до поездки в Милан, ничего по-настоящему серьезного ей сделать не удалось. А теперь предложений все меньше и меньше. Она однажды проснулась и обнаружила, что перешагнула сорокалетний барьер. Остальные поняли это много раньше. Она стала одной из тех, кто так и не сумел подняться выше среднего уровня; немногие желали включить ее в свою постановку. Конечно, для такой как Патти, Галли-Курци или Мельба, в сорок лет все только начинается; но если ты просто талантлива — это смерть. По крайней мере, так она чувствовала; ей казалось, что петь она тоже стала неважно. Лиза сознавала, что ее навязчивые страхи беспочвенны, что это ненормально, и объясняла их тем, что стала жить полноценной жизнью только после тридцати, поэтому болезненно воспринимала каждый прожитый год. То ли из-за периодических неприятностей с дыханием, то ли просто потому, что она перестала верить в себя, голос потерял былую чистоту. Вдобавок ко всему, у нее начались проблемы с зубами. На некоторые дантисту удалось поставить золотые пломбы, но четыре пришлось удалить. Вставная челюсть больно задела самолюбие и сказалась на голосе. Какая нелепость — петь «Liebestod», сознавая, что у тебя искусственные зубы!

Даже больше, чем смерть подруг, ее преследовали мысли о событии, которое произошло в другой стране и лично ее никак не коснулось. В Дюссельдорфе судили и приговорили к казни убийцу, от рук которого погибли десятки людей. Дело в силу разных причин оказалось сенсационным, поэтому широко освещалось прессой, в том числе, австрийской. Преступник убивал без разбора мужчин, женщин и детей, хотя в основном его жертвами становились девушки и маленькие девочки. Он держал в ужасе весь Дюссельдорф, и когда его, наконец, поймали, общественное возмущение было так велико, что властям пришлось использовать заржавевшую гильотину, — первая смертная казнь в Германии за много лет. Австрийские газеты, каждая на свой лад, — от крикливо-сенсационного стиля желтой прессы, до серьезных рассуждений солидных изданий, — активно включились в разгоревшийся спор о допустимости высшей меры наказания. Конечно, такая тема никого не оставила равнодушным; у каждого имелось свое мнение, каждый считал свои взгляды абсолютно верными.

Лиза очень переживала из-за убитых детей, но отказывалась признавать право отнимать жизнь. Многие из друзей разделяли ее взгляды. Другие с такой же страстью и убежденностью в своей моральной правоте, доказывали, что маньяков вроде Куртена следует уничтожать, как бешеных собак. Спорили яростно. Одна из подруг Лизы, школьная учительница Эмма, в нормальном состоянии сама доброта и кротость, внезапно побагровела и, вне себя, выбежала из кофейни, где они сидели. Перед этим она швырнула Лизе на колени бульварную газету, где смаковались самые омерзительные подробности дела. Пришлось то и дело сдерживать приступы тошноты, но она заставила себя дочитать статью до конца.

Как и следовало ожидать, у преступника было неописуемо ужасное детство: десять детей в одной комнате с родителями, отец алкоголик-психопат, они питались собаками и крысами, мальчика изнасиловала старшая сестра. В школьные годы Куртен занимался мастурбацией и мучил животных. Все это лишь доказывало, что он не по своей вине превратился в чудовище. Однако вторая часть статьи заставила задуматься, не стала ли смерть лучшим выходом для самого несчастного. Он убивал, чтобы напиться свежей крови. Однажды ночью, не сумев найти себе жертву, он так терзался от неудовлетворенного желания, что подобрался к спящему на озере лебедю, отрезал голову и высосал кровь. Утверждали, что перед казнью он выразил надежду, что, когда упадет нож гильотины, он успеет услышать звук хлынувшей крови.

В статье приводились другие страшные подробности. Через много месяцев после убийства, он выкапывал тела жертв и совокуплялся с трупами. Еще чудовищней в своей обыденности показалось то, что он продолжал безмятежно жить со своей женой, которая так до конца и не подозревала о его тайных занятиях и страстях. Но именно образ лебедя и последние слова убийцы преследовали Лизу несколько недель, словно кошмар наяву. Иногда она замирала посреди улицы, перед глазами возникал спящий лебедь, несущееся вниз темное лезвие.

А сознание того, что только по милости Бога она стала Елизаветой Эрдман из Вены, а не Марией Ханн из Дюссельдорфа! Вот она просыпается одним погожим утром, полная энергии и сил, предвкушая маленькие радости сегодняшнего дня, — покупку косметики, танцы… знакомится с милым обаятельным мужчиной, потом совместная прогулка по лесу, а дальше… Дальше — ничего. А если (страшно даже представить себе), она родилась бы Петером Куртеном… Подумать только, провести всю жизнь, единственную, подаренную тебе Богом, в шкуре маньяка-убийцы… Однако мысль, что кто-то обречен сыграть роль Марии, или ее убийцы, полностью отравляла радость от того, что она стала Эрдман…

Из газеты Эммы она узнала, что когда Куртена еще искали, по всей Германии допросили больше миллиона мужчин. Однако убийцы среди подозреваемых не оказалось; даже прокурор на суде признался, что обвиняемый казался «довольно приятным человеком». Пока он сидел в тюрьме, пришло несколько тысяч писем от женщин. Примерно половина содержала угрозы страшных пыток, а остальные — признания в любви. Лиза плакала, читая все это; плакала снова, когда сидела с тетей Магдой. Та решила, что племянница до сих пор горюет по умершим подругам, и пожурила за неспособность отвлечься от прошлого и жить сегодняшним днем.

Но ведь она думала как раз о сегодняшнем дне. Хотя убийцы больше нет (Лиза молилась, чтобы там, куда попадают после смерти, он преобразился в иного Петера Куртена), где-то, прямо сейчас, другое чудовище обрекает на самые ужасные пытки такое же человеческое существо.

Лишь много недель спустя она снова погрузилась в свою обычную жизнь, а мучительная боль постепенно превратилась в периодические недомогания. Заголовки, напоминающие о деле «дюссельдорфского монстра» давно уже исчезли из газет, девятидневная пища для любителей сплетен, а ей еще долго не давали покоя страшные видения: лицо маленького мальчика, лежащего на матрасе в комнате, где живут еще одиннадцать человек; застенчивый добрый мужчина в очках, которого уважали сослуживцы и любили дети; и белый лебедь, устроившийся на ночь на краю озера, чтобы крепко заснуть и уже никогда не проснуться.

После ужасных, отравленных сомнениями недель, утомительного ритуала укладки багажа и мрачных прощальных сцен, первая неделя в Киеве показалась блаженным сном. Широкая улыбка Виктора, стоящего на платформе вокзала; встреча с Колей и его престарелой бабушкой; торжественный «прием» в Опере и приветствия милых молодых людей, учеников Виктора; поездки и прогулки по городу, попытки воскресить воспоминания о короткой встрече с ним много лет назад. А как приятно (несмотря на неловкость при мысли, что они принадлежат к привилегированному слою), что квартира расположена в самом сердце города, на Крещатике, с его элегантными магазинами, театрами и кинозалами. Затем, после короткой простой церемонии, — свадебные торжества, от которых остались еще более сумбурные впечатления, чем от встречи в театре; разговоры об учениках, если, конечно воспитание Коли не отнимет слишком много времени. Пришлось помочь матери Виктора собрать вещи, а когда выпадала свободная минутка — выпить с одним, другим третьим… Времени на раздумья не оставалось, мелькнула лишь одна мысль: она не ошиблась.

Лиза решила, что они повезут мать Виктора до Тифлиса на поезде, и вернутся по Черному морю; можно сесть на корабль в маленьком портовом городе Поти, доплыть до Одессы, а оттуда доехать до Киева. Это будет их небольшим медовым месяцем, и прекрасными каникулами для маленького Коли. Морское путешествие должно произвести на мальчика такое впечатление, что он быстрее утешится после прощания с бабушкой; кроме того, расслабляющая атмосфера плавания поможет Лизе и ребенку лучше узнать друг друга, сблизиться.

Мать Виктора оказалась совсем крохотной и сгорбленной, но бодрой восьмидесятилетней старушкой с редеющими волосами и веселыми огоньками в глазах. Кажется, она радовалась больше всех, потому что ехала умирать в родную деревню. Третья женитьба сына вовсе не расстроила ее, напротив, она испытывала явное облегчение. Она очень любила внука, и горько оплакивала скорое расставание, но для такой пожилой женщины воспитание ребенка — непосильная работа.

В Тифлисе старушку передали с рук на руки целой орде родственников и друзей, которые принялись причитать над ней так, словно получили бездыханное тело. Лиза видела, что ее муж сильно расстроен встречей и, одновременно, прощанием со своим прошлым, а особенно тем, что, скорее всего, в последний раз обнимает мать. Расставание причиняло слишком сильную боль; к счастью, они почти сразу пересели в поезд, который доставит их через горы к побережью. Вскоре вагоны медленно поползли наверх, — два мощных локомотива, словно слоны, толкали состав вперед, — а за окном тянулся величественный пейзаж. Но они оба слишком погрузились в свои мысли, чтобы обращать внимание на красоты природы. Наконец показалось Черное море, и поезд помчался к побережью. В Поти они легко нашли грузовое судно, способное принять пассажиров. Лиза снова встретилась с морем своего детства.

Когда Виктор знакомил ее с четырехлетним сыном, он сказал: «Поздоровайся с тетей, она будет твоей новой мамой», потом взял ладошку мальчика, вложил в ее руку и деланно серьезным тоном произнес за него: «Здравствуй, Лиза». Взрослые засмеялись, и лед был сломан. Она подняла мальчика на руки, обняла и поцеловала. Коля, — вылитая копия мамы, воскликнула она; те же прямые белокурые волосы, зеленые глаза и озорная улыбка. Да, когда она поцеловала ребенка, он ей улыбнулся, и Лиза решила, что все ее планы с морским путешествием на самом деле уже ни к чему, она сразу пришлась мальчику по душе. Он продолжал обращаться к ней по имени, «тетя Лиза». Что ж, она не возражала, пусть назовет «мамой» позже, когда сам захочет, или даже никогда. «Он просто ангелочек, Виктор!» — воскликнула она изумленно, когда мальчик без звука пошел спать в их каюту. — «От него никакого беспокойства не будет». Виктор хмыкнул и сказал, что это просто затишье перед штормом.

Но Лиза не верила, что в их отношениях ожидается буря. Несколько буйных порывов, да, наверняка; но она чувствовала, что справится. Конечно, она годилась мальчику в бабушки, однако по сравнению с лысой старушкой, игравшей роль временной мамы, должна ему казаться молодой. Лиза позаботится о том, чтобы он не испытывал недостатка в друзьях.

Коля любил приключения. Вскоре он обнаружил, где находится мостик, и назначил себя первым помощником капитана. Все утро он вел корабль по волнам, а на обед его приводил улыбающийся матрос. Но после утренних трудов, он радостно приветствовал папу и тыкался в колени новой маме: «Здравствуй, тетя Лиза!» Они с мальчиком гуляли по палубе и любовались дельфинами. Лиза объяснила ему, что зимой вода покрывается льдом, а перед сном, когда раздевала и укладывала в постель, придумала забавную историю об огромном ките со смешным именем Порфирий. Много сотен лет назад он приплыл в это море, потому что тоже любил приключения. Плохие моряки пытались поймать его, но Порфирий неизменно превосходил их и умом, и быстротой. Мальчик увлеченно слушал, следя за ней круглыми глазами, стал сосать большой палец и вскоре сам себя убаюкал.

Пока он спал, Лиза и Виктор ужинали с офицерами и другими пассажирами. Даже те, кто не любил музыку, слышали о Беренштейне. Все просили знаменитость что-нибудь спеть под аккомпанемент крошечного старенького пианино. Он шутливо заметил, что давно уже перестал выступать, и посоветовал им уговорить Лизу, не меньшую знаменитость. В итоге новобрачные спели дуэтом. В каюте он упрекнул ее за ложь, будто у нее пропал голос. В «Борисе» следовало выступать ей, а не ленинградской выскочке Бобринской! Она со смехом отвергла лесть, но шум разбудил Колю. Лиза села рядом с койкой и стала тихонько напевать колыбельную. Вскоре мальчик крепко спал.

Даже в темноте раздеваться и ему, и ей было неловко: они впервые спали в одном помещении. В киевской квартире она ночевала во второй спальне, вместе с матерью Виктора. Переходить в другую комнату после свадьбы сочли чересчур явным и неприличным, тем более, что оставалось всего несколько дней до отъезда. Виктор с трудом пристроился на узкой койке; но как только они обнялись, исчезло чувство неловкости, обеих охватило ощущение спокойной уверенности и счастья. Это не была безудержная страсть молодых, да они и не могли позволить себе такое, ведь рядом спал ребенок. Приходилось следить за тем, чтобы не шуметь. Возможно, такое неудобство даже помогло: им не пришлось изображать необузданную чувственность, как пристало влюбленным… хотя временами оба жалели об этом.

Они неторопливо, бесшумно двигались в такт мерному плеску волн и поскрипыванию обшивки. Никаких пугающих видений: только мерцание знакомого с детства, а потом забытого маяка в иллюминаторе. Пока они занимались любовью, она прислушивалась к ровному дыханию ребенка. Пульсирующий огонек зажег ярким призрачно-белым светом седые волосы мужа.

Путешествие позволило достичь всего, на что она надеялась, и даже немного больше. Когда они прохладным (конец лета) утром пришвартовались в Одессе, мужчина, женщина и ребенок уже начали воспринимать друг друга как членов семьи. Один из фотоснимков, сделанных во время плавания, ясно показывает намечавшееся сближение. Высокий, грузный Виктор в пальто и шапке, прислонился спиной к лодке, обратив полное, привлекательное лицо к своей жене, и с гордостью смотрит на нее; Лиза, с поднятым воротником и растрепавшейся от ветра прической, наклонила голову, с неменьшим обожанием следит взглядом за маленьким мальчиком, который стоит между ними и держит родителей за руки. Коля улыбается, глядя прямо в объектив, его глаза прикрыты, — в момент съемки он не удержался и моргнул.

Он снова, — в десятый раз за ночь, — проснулся, и снова разочарованно вздохнул, потому что до рассвета было еще далеко. Стены все время шуршали. Больше никогда не придется слушать по ночам эти звуки. От возбуждения пересохло во рту. Вот бы сейчас приказать солнцу взойти, чтобы наконец отправиться в путь. Когда он в первый раз «переехал», они просто поселились в другом конце города, и жить стало плохо. Здесь просто свалка. Ну и пусть, сегодня они поедут за границу, через пустыни и горы, — все дальше и дальше отсюда. Завтра ночью он заснет уже в поезде! Когда наконец все начнется? Утро вот-вот наступит, скоро он услышит, как проснулась мама.

В поезде они с Пашкой поиграют в карты. Все-таки плохо, что другие ребята останутся, с четырьмя намного интереснее. Вообще-то, Паша нормальный парень, но с ним одним не очень весело. Жалко, что не поедут остальные из их компании. Жалко расставаться со здешней жизнью. Тут было интересно: шастать повсюду, искать, что можно стащить, чтобы тебя не поймали, и в школу ходить не надо. Да, паршиво, что снова придется учиться, хотя мама конечно обрадуется. Она и сейчас не дает ему покоя, заставляет делать всякие задания, но, к счастью, через пару часов устает и позволяет уйти. А комнату жалко оставлять навсегда? Да, немножко, потому что, хоть здесь и свалка, это все-таки их дом. Но там окажется столько нового, что он быстро о нем забудет.

А вот без Шуры точно будет скучно. Он его лучший друг. Правда, иногда кажется, что Шура больше дружит с Пашкой. Он никогда никому не признается, но если честно, немного злится. Мама говорит, что потом другим детям тоже разрешат туда поехать. Ему нравилось ходить в гости к Шуре, там можно есть, сколько хочешь, и его мать тоже нравилась: она молодая и веселая. Вот бы его собственная была не такой старой. А то стыдно. Теперь она еще страшно кашляет все время, не переставая. Только бы не умерла. Вот она ворочается и хрипит за «занавеской», тканью, натянутой между их кроватями. Отлично, значит скоро наступит утро.

Когда просыпаешься, нельзя понять, поздно сейчас, или рано. Конечно, можно взглянуть на окно, но ту часть комнаты напрочь закрывает занавеска. Кромешный мрак. А если сейчас только полночь? Неожиданная мысль заставила его похолодеть. Да нет, не может быть! Почему-то он чувствует, что скоро наступит утро, а встать сегодня придется очень рано, еще до рассвета.

Он повернулся на другой бок и постарался скоротать время, рисуя в уме картины тех мест, куда они отправятся. Единственной пищей для воображения служили истории из Библии, которые рассказывала мама, но они не очень-то помогали. Да и скучные они. Лучше думать о путешествии. Он любит кататься на поезде, хотя мама говорит, что в первый раз его стошнило, и он ужасно себя вел. Но тогда он был совсем маленьким, и уже все забыл. Зато не забыл свою самую долгую поездку, до самого Ленинграда! Это когда он спал в комнате большого дома, который раньше считался настоящим дворцом. Ему тогда исполнилось только пять или шесть лет, но он многое помнит. Их встретили двое, один старый, другой помоложе, а когда он выглянул из окна, к своему удивлению увидел воду. Еще он кажется плавал на корабле, но очень давно, и не представляет себе, что там происходило. Вообще, память, — странная штука. Скажем, он уверен, что не забыл свой первый день рождения. Стоит сосредоточиться, и видишь, как тебя берет на руки и поднимает бабушка, чтобы задул свечу на праздничном торте. Но ведь это было намного раньше корабля. А может, он только вообразил все, потому что сто раз видел фотографию в альбоме. Там его подносит к столу бабушка, а рядом улыбается папа.

Он представил себе, что слышит мерный стук колес, как тогда, во время поездки в Ленинград и обратно. Наложил на воображаемый ритм шелест тараканов, снующих по стенам. Получилось интересно. Ему нравилось прислушиваться к тишине, нравилось ловить разные звуки, особенно ночью, а потом вспоминать их. По музыке у него были одни двойки, и он сказал родителям, что терпеть ее не может: папа и мама здорово расстроились. И он не соврал. То, что их заставляли учить, он действительно ненавидел. Нотные знаки и всякую скучную ерунду. Но когда вырастет, он станет (страшная тайна) сочинять музыку. Мама с ума сойдет от удивления! Если не умрет раньше. Он поежился.

Папа у него тоже старый. Ну и пусть, только бы вернулся. Он представил себе отца, каким запомнил его, когда, полусонный, увидел в последний раз. Папа обнял его, велел вести себя хорошо и беречь маму. Если поездка в Ленинград — лучшее, что он пережил, то это, точно, самое плохое. И не только ночь, когда отца забрали, но и недели после нее. Ребята издевались и обзывали его, говорили, что папа — предатель Родины. Так было еще до того, как у них самих посадили родителей; потом стало еще хуже. Его начали бить. Вскоре им пришлось переехать. Но он точно знал, что папа не предатель. И мама тоже знала. Он не мог понять, почему надо сажать в тюрьму за то, что много-много лет назад отец ездил за границу, и поставил оперу о злом царе. Теперь его наверняка придется освободить, а когда папа придет сюда к ним, никого уже не застанет! Неожиданно мысль об отъезде перестала его радовать. Он представил себе, как отец стучит в дверь, и, не дождавшись ответа, грустно отворачивается и идет прочь.

Снова сухой кашель за занавеской; значит, мама совсем проснулась. Сейчас встанет, разожжет огонь и приготовит завтрак. Успокоенный, он уютно свернулся калачиком в теплой постели. Опять стало тихо, как будто она готовилась подняться. Он ждал, когда послышится знакомый набор звуков: скрип кровати, треск половиц, вздохи, шелест натягиваемого платья, шуршание туфель. Но из-за занавески доносилось только редкое покашливание, и постепенно его окутала дремота. Ему снилось, что вернулся отец, и все они катаются по заснеженным улицам.

Старая женщина какое-то время лежала, перебирая в уме все, что предстоит сделать. Потом вылезла из постели; ее пробрала дрожь, потому что стояло промозглое осеннее утро, и было еще совсем темно. Зато, если они придут пораньше, займут хорошие места. Она прислушалась, не доносится ли шум сверху, но семейство Щаденко еще не проснулось. Медленно натянула на себя одежду и, хотя все еще дрожала, немного согрелась. Дело не только в холоде: нервное напряжение и неясные страхи не отпускали ни на минуту. Именно на такой случай она припрятала теплую одежду и белье для Коли. Перед сном сложила все на стуле возле кровати мальчика. Им предстоит провести в поезде одну или даже две ночи, а в вагоне может оказаться очень холодно. Она не стала одевать туфли, чтобы не разбудить сына. Пусть отсыпается. Он наверняка утомился после вчерашней беготни.

Она вытащила свечу, которую припасла на Новый год. Разожгла огонь в печке, потратив последние запасы щепы. При таком освещении она уже не выглядела старой, несмотря на седые волосы и скованность в движениях, — на вид ей было не больше пятидесяти. Древней она казалась только Коле, а еще, почти все время, самой себе. Когда печка хорошенько разогрелась, надела туфли, накинула пальто, тихонько отодвинула засов, и ощупью нашла путь в темноте двора. Открыла дверь нужника. Неловко присела над дырой, стараясь не вдыхать зловонный воздух. За спиной послышался тихий шорох. Длинная серая тень мелькнула под ногами и растворилась в мраке двора, — она научилась не закрывать дверь, чтобы крысы могли выскочить. Подрагивая от отвращения, все еще чувствуя прикосновение юркого тельца к лодыжке, она оторвала кусок от газеты «Украинское слово». Быстро привела себя в порядок, встала, опустила одежду. Как только снова оказалась во дворе, вдохнула полной грудью. Здесь, в Подоле, всюду проникала вонь от гниющего мусора, смешанная с запахом прогорклого жира. Но она уже привыкла, а по сравнению с ароматом здешнего туалета, воздух снаружи казался свежим и чистым. Постояла немного, потом вернулась в дом.

Стараясь не шуметь, она сняла пальто, расстегнулась, налила из ведра в лохань немного воды, тщательно следя за тем, чтобы израсходовать ее как можно меньше. Вода здесь на вес золота: каждый день одному из них приходится набирать ее в Днепре. Спустив платье, она торопливо помылась. Теперь сверху доносился приглушенный топот. Хорошо, что они отправятся вместе с Любой. Она положила на сковородку остатки картофельных очисток. Горячие оладьи прибавят Коле сил перед долгой дорогой. Картошка зашипела, она с наслаждением ощутила аромат еды.

Пора будить сына. Совсем недавно она ласково шептала ему на ухо, что надо вставать, щекотала. Но теперь он стал стесняться, и, чтобы дать ему почувствовать себя хоть немного самостоятельным, она натянула посередине комнаты старую занавеску. Так что она просто подошла к его постели и громко окликнула сына. Он недовольно замычал; завтрак почти готов, сказала она. «Сегодня у нас оладьи!» — подкупала она его. Коля снова застонал и повернулся на другой бок, но она знала, что скоро мальчик спрыгнет с кровати. Он с таким нетерпением ждал, когда настанет время отправиться в путь.

Пока она занималась завтраком, он натянул штаны и фуфайку, подошел, соблазненный восхитительным ароматом еды, принюхался, сел за стол. Она объявила, что сначала надо сполоснуться, но до этого сходить в туалет, потому что воды осталось мало, так что помыться второй раз не получится. Прожив три последних года в таких ужасных условиях, они не заболели только потому, что тщательно соблюдали элементарные правила гигиены. Мальчик проворчал, что еще не хочет, но натянул пальто, ногой распахнул дверь, вышел.

За завтраком он снова расспрашивал о стране, в которую их отправят. Лиза с трудом припомнила, чему ее учили в детстве: благоухающие апельсиновые рощи, ливанские кедры… Иисус ходит по воде, «роза Шарона»… В ее памяти закон божий и география образовали причудливую смесь, последнюю она никогда не любила, и теперь чувствовала себя полной невежой. За окном начало светать, она бросила взгляд на ужасный двор, заваленный отбросами, на горы мусора вдалеке. «По сравнению со здешней жизнью, там рай. Нам будет хорошо. Вот увидишь».

Но Коля выглядел не очень радостно. Он сильно расстроен тем, что его лучшие друзья, Шурка и Бобик, не могут поехать, ведь они не евреи. Она знала и другую причину беспокойства: мальчик боялся, что потом их не сможет разыскать отец.

«Не волнуйся, он нас найдет. Они составят списки всех, кто уехал. Когда папа вернется в Киев, он получит точный адрес и сразу приедет к нам.» Лиза старалась, чтобы выражение лица и голос не выдали ее, и притронулась к шее, где висел крестик. Каждый раз она говорила себе, что еще не пришло время сказать мальчику правду: его отец не вернется. Когда они окажутся в безопасности, подальше отсюда, там, где можно начать новую жизнь, она все ему откроет.

После завтрака она использовала последние запасы воды, чтобы сполоснуть тарелки, вытерла их и положила вместе с другими вещами. Чтобы хоть как-то выжить, почти все пришлось заложить или продать, но то, что осталось, едва уместилось в стареньком чемодане. Пока на него не сел Коля, Лиза никак не могла защелкнуть замки. Для верности она обвязала его веревкой. К счастью, он был очень прочным, и в свое время обошелся ей недешево. Она потратила на него часть денег, подаренных отцом, когда ей исполнилось семнадцать. Лиза вспомнила, как уезжала из Одессы. Сегодня ее преследовало то же самое странное и неприятное ощущение, что и тридцать с лишним лет назад. Грудь казалась совершенно полой, и в то же время такой тяжелой, словно ее накачали свинцом.

Кроме чемодана, они возьмут с собой бумажный пакет. В нем бутылка воды, луковицы и пара картофелин. Коля украл их несколько дней назад, когда по всему городу грабили склады и магазины. Она едва не умерла от страха за сына, и все-таки решила оставить еду. Трудно уличить в краже горстки овощей, а возвращать их владельцу почти так же опасно, как стащить. Она доверила пакет Коле, наказав крепко держать его и не ронять.

Они оделись, постояли, неуверенно глядя друг на друга. Нельзя показывать мальчику, как ей страшно, подумала она, и весело произнесла: «Попрощайся с тараканами навсегда!». Но Коля чуть не плакал. Ведь он совсем еще ребенок, несмотря на «взрослые» повадки! Она прижала его к себе. Все будет хорошо, сказала она, я так рада, что у меня есть ты, мой помощник.

Оставив свои вещи на крохотном пятачке перед дверью, они поднялись на второй этаж посмотреть, как обстоят дела у Щаденко. Но Люба и ее дети метались по комнате, у них еще царил полный беспорядок. Три ребенка и престарелая свекровь, за которой нужен постоянный присмотр, — Люба уже сейчас, в начале утомительного дня, выглядела уставшей. Она натягивала платье на самую младшую, Надю; на полу валялась одежда. Как всегда, Павел и Ольга совсем ей не помогали, а в углу ныла старуха. К ее причитаниям прибавились вопли Нади, — она только сейчас поняла, что любимую кошку Баську с собой не возьмут. Мать утешала ее: Бася не пропадет, на заднем дворе полно объедков. Но девочка была безутешна. «Я могу помочь?» — спросила Лиза. Люба покачала головой. Вы идите, постарайтесь занять хорошие места, сказала она; они подойдут позже. Люба понятия не имела, как доставить свекровь к вокзалу, но они, как всегда, что-нибудь придумают.

Рядом с деревянным ящиком лежали сапожные инструменты. Лиза недоумевающе взглянула на подругу; та покраснела и опустила голову. Никакие слова не помогут: Люба понимает, что если мужа все-таки освободят, только чудо поможет ему разыскать семью, но обязательно возьмет с собой его вещи. К тому же, Лиза чувствовала себя виноватой: почти все, что принадлежало Виктору, пришлось продать, чтобы как-то прокормиться. Но ведь ее посылки и письма возвращались, значит, Виктора почти наверняка нет в живых, а муж Любы, насколько она знает, пока содержится в одном из лагерей. Его арестовали за то, что он однажды пожаловался клиенту на отвратительное качество кожи, с которой приходилось работать.

Судя по звукам, долетавшим из других квартир, там тоже начали собираться. «Ты лучше иди», — сказала Люба. — «Так рано народа должно собраться немного». Коля нетерпеливо пятился к двери, но Лиза не спешила уходить, охваченная сомнениями. Но, кажется, лучше ничего придумать нельзя, — прийти пораньше, занять лучшие места… Две седоволосые женщины обнялись, Люба всплакнула. Она всегда отличалась большой чувствительностью. Пока она вытирала глаза, Коля вытащил из кармана замасленную колоду карт и показал Паше: он не забыл! Потом они спустились, — мальчик впереди, мать следом за ним, — подняли чемодан и зашагали по узкому проулку, ведущему к улице. Наступил рассвет, но было еще довольно темно.

Дойдя до конца проулка, они ошеломленно остановились. Исход охватил весь Подол! Вместо того, чтобы быстро добраться до назначенного властями места, пришлось нырнуть в гигантский людской поток во всю ширину улицы, медленно текущий вперед. Однажды Лиза оказалась среди болельщиков, спешащих на футбольный матч, но к стадиону шли в основном мужчины, к тому же не обремененные багажом. Сегодня люди, сбившиеся в ползущую по улице человеческую массу, как улитки, тащили на себе свой дом: старые фанерные футляры, плетеные корзины, ящики со столярными инструментами… Все здоровые мужчины ушли вместе с армией, и толпу составляли увечные, инвалиды, женщины и их плачущие дети. Старики, прикованные к постели больные отправились в путь вместе с остальными. У некоторых пожилых женщин на шее, словно гигантские ожерелья, висели связки луковиц. Впереди Лизы шагал мускулистый паренек: он нес на себе древнюю бабушку. Очевидно, многие семьи скинулись и наняли телеги, чтобы перевезти своих стариков и вещи. В Подоле обитали лишь беднейшие из бедных, но у каждого оказалось больше утвари, чем они могли нести с собой. Впереди скопилось настоящее море людей, и Лиза осознала: только если очень повезет, они смогут найти сидячие места, а занять их для Любы и ее семейства попросту невозможно.

Чемодан оказался очень тяжелым, слишком тяжелым для Коли, — он растрогал Лизу своей вежливостью, предложив временно обменяться поклажей, — и сначала она даже была довольна, что людской поток впереди то и дело замирал, так что приходилось ждать. Она с облегчением ставила чемодан на землю, переводила дух. Добротное изделие настолько выделялось среди жалкого скарба остальных, что она даже испытывала неловкость. И вот, во время одной их таких вынужденных остановок, случилось нечто чудовищное. Из дворика дома выскочила старуха в грязном платке, схватила их чемодан и убежала обратно. Лиза и Коля с криками протолкались сквозь толпу, добрались до калитки. Но от стены отделились двое мускулистых мужчин и преградили путь. За ними виднелась целая гора награбленных вещей. Лиза умоляла, плакала; мужчины стояли как вкопанные. Люди медленно двигалась вперед, проходящие мимо отводили глаза. Ни полиции, ни солдат, помощи просить не у кого. Лиза с мокрым от слез лицом отошла от забора. Коля тихонько взял ее за руку, и толпа унесла их с собой. Она перестала плакать и вытерла глаза, ее переполняло чувство полной безнадежности и отчаяние при мысли о навсегда потерянных сокровищах — письмах, альбоме с фотографиями, картине Пастернака, одежде, так тщательно упакованных прошлым вечером.

В окнах домов, мимо которых они шли, виднелись лица жителей. На одних явственно читалась жалость, другие расплылись в злорадной улыбке. Появились группы солдат, они пристально разглядывали проходивших. Несколько немцев окликнули девушку, которая шла впереди Коли: «Komm waschen!», указывая на двор, как будто хотели, чтобы она там убрала. Она обернулась на крик, и при этом заметила Лизу, но, кажется, не обратила на нее никакого внимания. Зато Лиза сразу вспомнила дочь первого виолончелиста Оперы, обратилась к ней по имени, — Соня, — и девушка пристально оглядела седоволосую женщину, тщетно роясь в памяти. Наконец, она узнала супругу Беренштейна, хотя та сильно изменилась. Лиза боялась, что девушка откажется с ней общаться, и приняла бы это как должное. Ясно, что Виктор пожертвовал ради безопасности своей семьи свободой и даже жизнями многих музыкантов Оперы. Среди тех, кого он назвал следователям, оказался отец девушки. Но Соня обрадовалась, что встретила знакомого человека, хотя раньше они почти не общались. Она пропустила их вперед.

Может быть, Лиза знает, когда отправляется поезд, спросила Соня. Девушка боялась, что они не смогут попасть на него. Снова пришлось остановиться, и она встала на цыпочки, пытаясь разглядеть, что случилось. Но кроме бесконечной серой массы голов и наполненных семейной утварью телег, не смогла ничего различить. Она безнадежно вздохнула. Соня устала, тяжелый чемодан оттягивал ей руку. «Вы мудро поступили, лучше идти налегке», — сказала она, кивнув на пакет, который сжимал мальчик. Лиза поделилась своим горем. После кражи чемодана у них не осталось ничего. «Постарайтесь не расстраиваться», — отозвалась девушка, — «ходят слухи, что багаж они отправят отдельно, а когда мы приедем в Палестину, разделят все вещи поровну».

После ужасных, отравленных атмосферой хаоса дней, кошмарного путешествия в переполненном вагоне, они наконец высыпали из поезда на маленькую пыльную платформу в середине бесконечной равнины. Их ожидал нелегкий переход на другую сторону по узенькому мосту, зато как приятно потом было вдохнуть полной грудью напоенный сладостью воздух, как хорошо, что их просто пропустили, без толкотни и грубости, без всяких формальностей. Там уже стояли наготове автобусы.

Молодой лейтенант, отвечавший за группу, в которую входила Лиза, от смущения немного заикался, когда зачитывал список, и это сразу разрядило атмосферу. По приглушенному хихиканью пассажиров он понял, что неправильно произнес одно из сложных имен, и смущенно улыбнулся. Особенные затруднения вызвала фамилия Лизы. На блестевшем от пота лице, — стояла очень жаркая погода, — выделялась белая полоска шрама, прорезавшая щеку и лоб. В кармане форменного кителя торчала бесполезная перчатка.

Когда автобус, подняв тучу пыли, тронулся с места, лейтенант опустился на свободное сидение рядом с Лизой. «Извините, мне так неловко!» — он улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. «Как я понимаю, это польская фамилия?» — поинтересовался он; Лиза кивнула. На самом деле, ей было неловко из-за своей оплошности. Не желая больше выносить притеснения, через которые пришлось пройти при предъявлении документов, она решила не называться ни Беренштейн, ни Эрдман. Остановилась на Морозовой. Но в последний момент, повинуясь странной прихоти, указала девичью фамилию матери, Конопника. Теперь уже поздно что-то исправлять. Молодой офицер интересовался, как прошло путешествие на поезде. «Ужасно! Просто ужасно!» — откликнулась Лиза.

Юноша сочувственно кивнул и заметил, что, по крайней мере, теперь они как следует отдохнут в лагере. Там, конечно, не хоромы, но довольно комфортабельно. Потом их пошлют дальше. Вы и представить себе не можете, сказала ему Лиза, как много значит после всего пережитого услышать нормальный дружеский голос. Она взглянула в окно, на унылую пустыню под раскаленным небом, и пропустила мимо ушей следующий вопрос. Юноша повторил: «Чем вы занимались в прошлой жизни?» Он явно обрадовался, узнав, что сидит рядом с певицей. Сам он небольшой знаток, но очень любит музыку, и, кроме прочих обязанностей, на него возложили организацию концертов в лагере. «Вы не откажетесь нам помочь?» Лиза сказала, что с удовольствием примет участие, если ее голос покажется приемлемым.

«Я Ричард Лайонс», — лейтенант протянул ей левую руку над спинкой сидения. Она неловко пожала ее, почему-то тоже левой рукой. Имя показалось знакомым; наконец, она вспомнила, что встречалась с его дядей во время отдыха в австрийских Альпах! «Он думал, что вы погибли», — воскликнула Лиза. «Как видите, это не совсем верно», — криво усмехнулся лейтенант, и прикоснулся к пустому правому рукаву. Разумеется, он знал отель, в котором она останавливалась, потому что частенько ездил туда сам покататься на лыжах.

«Великолепные там виды».

«Да, но здесь тоже красиво», — отозвалась она, снова бросив взгляд на песчаные дюны. «Мир прекрасен».

Она воспользовалась случаем, чтобы узнать, как здесь можно разыскать родных. Он вытащил блокнот из нагрудного кармана и записал фамилию ее мужа, ловко удерживая книжечку и ручку одной рукой. Лейтенант обещал навести справки. «Можете не сомневаться, ваши родственники тоже сейчас просматривают списки новоприбывших». Лиза поблагодарила его за доброту. Пустяки, сказал юноша, всегда рад помочь.

Он извинился, встал и прошелся по автобусу, подбадривая пассажиров. Смертельно уставший Коля спал, уткнув голову ей в плечо. Она подвинулась, чтобы ему было удобнее. Грудь ужасно ныла. Однако вскоре все равно пришлось разбудить мальчика: автобус остановился. Несмотря на усталость, пассажиры не сдержали изумленно-радостных возгласов, увидев перед собой настоящий оазис, — ярко-зеленую траву, пальмы, искрящуюся воду. Само здание больше походило на отель, чем на временный лагерь. Лизе с сыном предоставили отдельную комнату. Здесь сладко пахло деревом. Брусья были из кедра, балки из пихты.

Коля сразу же помчался с Пашей обследовать окрестности, но Лиза так вымоталась, что буквально рухнула в постель. Когда уже стало смеркаться, ее разбудил негромкий стук в дверь. Она не сомневалась, что пришел Коля, — мальчик пока не запомнил, где их комната, и боялся ошибиться. Неодетая, — она еще не распаковала вещи, — Лиза открыла дверь. Перед ней стоял лейтенант. Застав ее в таком виде, он покраснел, извинился, что побеспокоил. Юноша ужасно заикался: ему следовало догадаться, что после долгого переезда дама рано ляжет спать. Он просто хотел сообщить, что ее мужа Виктора в списках нет, зато в них значится некая Вера Беренштейн. Кроме того, нашелся еще один человек с ее редкой фамилией — Мария Конопника. «Но ведь это моя мать!» — обрадованно воскликнула Лиза. Он просиял от удовольствия и пообещал посмотреть еще.

Время летело незаметно. В столовой она приглядывалась к собравшимся и каждый раз находила знакомые лица. Однажды Лизе даже показалось, что она увидела Зигмунда Фрейда, — глубокого старика, у которого повязка полностью скрывала нижнюю часть лица. Он обедал, — точнее, пытался есть, — в одиночестве. Она испытывала такую почтительную робость, что не решилась подойти и поздороваться с профессором. К тому же, она могла ошибиться: говорили, что старик приехал сюда из Англии. И все же, разве спутаешь с кем-то другим его благородный профиль? Когда же он засунул сигару в маленькое отверстие, не закрытое повязкой, — все, что осталось от рта, — и с явным трудом несколько раз затянулся, последние сомнения исчезли. У нее возникло немного хулиганское желание написать ему открытку (с изображением лагеря, других здесь не продавали) примерно такого содержания: «Фрау Анна Г. приветствует Вас и просит оказать ей честь, выпить вместе с ней стакан молока» Возможно, он улыбнется, вспомнив повара в белом отеле. Пока она вертела открытку в руках, собираясь купить ее, неожиданно осознала, что старый добрый священник из ее «дневника» на самом деле Фрейд. Как она раньше не догадалась? Это же очевидно! Тут она похолодела: профессор с его всепроникающей мудростью наверняка сразу все понял и решил, что она смеется над ним. Значит затея с открыткой, которая напомнит ему неприятный эпизод прошлой жизни, выглядит по меньшей мере нетактично.

Однажды Фрейда, сидящего в кресле-каталке, провезли мимо нее в санчасть. Профессор бессильно повесил голову и не заметил свою бывшую пациентку. Он был ужасно болен и очень страдал. Если она сейчас подойдет, то своим появлением заставит еще больше усомниться в правильности диагноза, и только ухудшит его состояние. Лучше держаться подальше и надеяться, что здешние доктора сумеют ему как-то помочь. Кстати, они производят впечатление очень опытных специалистов, способных справиться с любой проблемой. Загруженный работой молодой врач, который ее осматривал, проявил умение и осторожность. И все-таки она вздрогнула, когда он коснулся болезненных участков. «Как вы сами думаете, в чем тут дело?» — спросил он, когда Лиза невольно отпрянула. Таблетки, которые он прописал, заставили боль отступить.

Теперь она окрепла настолько, что стала посещать занятия по языку, — причем они располагались рядом с классом Коли! Лиза решила как следует изучить идиш. До сих пор она знала одну-единственную фразу, которой ее научила Кедрова. В переводе она означала: «Бурные воды не могут потушить любовь, и наводнение ее не затопит». Она всегда отличалась способностью к языкам, и учителя были довольны.

Странно, что не только евреи попали сюда, — в списках значилась ее мать.

На следующий вечер после приезда (по крайней мере, ей так показалось, время здесь шло незаметно), к столику подошел молодой лейтенант и смущенно пригласил на танец. Среди них оказалось множество музыкантов, в том числе из Киевского оркестра, и они быстро сформировали ансамбль. Во время обедов здесь в полную меру проявлялся дух всеобщего братства; супружеские пары не замыкались друг на друге, стремясь подбодрить тех, кто остался одиноким. Лиза все еще страдала от боли в бедре, но не захотела обижать застенчивого молодого офицера, выказавшего столько внимания и доброты. Зазвучал вальс, и они стали кружиться, умудрившись продержаться до конца танца. Смеясь, шутливо поздравили друг друга. Немалое достижение для двух инвалидов: он однорукий, а она практически одноногая! Вечер выдался прохладным, и они решили немного прогуляться. Он привел ее к волшебному месту рядом с оазисом, где росли прекрасные лилии. У нее начались месячные, но ему было все равно.

Однако подлинным чудом, — на этом сошлись все обитатели лагеря, — стало появление через несколько недель после прибытия первого поезда из Киева «нелегального иммигранта». Люди бросили работу и удивленно смотрели на зверька, упрямо ковылявшего мимо виноградника. Тем утром Люба Щаденко вместе с детьми и свекровью оставалась в комнате; она услышала, как кто-то царапает по двери. Когда открыла, увидела маленькую черную кошку, жалобно мяукающую у ее ног. Это была Бася, тощая, как скелет, лапки — подушечки кровавой плоти, но живая и невредимая, их Баська! Вскоре она лакала молоко из блюдца, а потом свернулась клубочком на руках у Нади и довольно мурлыкала. Повинуясь присущему ее породе особому чутью, они каким-то немыслимым образом пересекла город, пустыни и горы, чтобы найти свою семью. Скоро она отъелась и как ни в чем ни бывало носилась по лагерю, став живым талисманом и всеобщей любимицей.

Черная кошка приняла самое деятельное участие в бурном празднике сбора винограда. Урожай выдался отменный. Когда все стали горланить застольную песню, Лиза впервые за много лет испытала свой голос. Он звучал хрипловато и неуверенно, однако она осталась довольна. Некоторые даже повернули голову, словно выискивая, кому принадлежит такое звучное сопрано.

Куда ни ступи — всюду Баська! Однажды она даже умудрилась прервать киносеанс. Хотя сами кустарно снятые документальные фильмы редко вызывали интерес, Лиза почти не пропускала их, чтобы лучше усвоить язык. Тем вечером они с Любой смотрели сюжет о поселении в Эммаусе. Показывали тюремный госпиталь, врачи которого, как утверждалось, добиваются успеха даже с самыми трудными заключенными. Среди опрошенных выделялся пациент в очках, с располагающей внешностью, проходивший по двору в сопровождении вооруженных охранников. Они не спускали с него глаз и в комнате отдыха, когда он играл с детьми. Комментатор произнес его имя, Куртен, таким тоном, словно зрители хорошо знали, о ком идет речь. Действительно, Лизе показалось, что она слышала такую фамилию и даже видела его фотографии в газетах, но она не сумела припомнить, что он совершил. Она уже собралась обменяться впечатлениями с Любой, как вдруг экран заполнил огромный кошачий силуэт! Задремавшие зрители сразу проснулись, послышался хохот. Всеобщая любимица умудрилась попасть в проекционную, и теперь безмятежно вылизывалась на глазах у собравшихся. Ее наградили аплодисментами, зрители требовали продолжения. Бася оказалась намного интереснее фильма!

В одно прекрасное утро они увидели, как четверо мокрых пушистых черных и беленьких комочков, мяукая, тычутся в живот гордой мамы. Люба уверяла, что произошло настоящее чудо: в свое время Баське сделали операцию и она просто не могла родить… Но факт оставался фактом, а Бася стала еще большей героиней в глазах поселенцев. Все дети спешили полюбоваться на новых жителей лагеря, и пытались подольститься к Наде, чтобы девочка отдала им котят.

Однако, смеясь, повторяла Люба, самое большое чудо в другом: куда подевался их отец?