Бабушка познакомилась со своим Ветераном осенью 1950-го. Она впервые в жизни приехала из Кальяри на материк. Почти сорокалетняя и бездетная: из-за su mali de is perdas[2] у нее всегда случались выкидыши на первых месяцах беременности. Потому врачи и прописали ей лечение на водах, и она отправилась туда, надев широкое пальто, высокие ботинки со шнурками и прихватив чемодан мужа, с которым он когда-то приехал к ним в деревню.

Замуж она вышла поздно, в июне сорок третьего, после бомбардировок Кальяри американцами, а в те времена в тридцать лет незамужняя женщина уже считалась старой девой. Не то чтобы она была уродина или у нее не было поклонников, напротив. Но только все кавалеры в какой-то момент вдруг начинали наведываться все реже и реже, а потом и вовсе исчезали, так и не попросив ее руки у моего прадеда. Любезная синьорина, непреодолимые обстоятельства не позволяют мне ни в эту, ни в следующую среду de fai visita a fustetti,[3] как бы я того ни хотел. Бабушка ждала, но на третью среду ей обычно подсылали pipiedda[4] с запиской, вновь откладывая визит, на этом все и кончалось.

Мой прадед и бабушкины сестры все равно любили ее и такой, в отличие от моей прабабки: она ее просто за родную дочь не считала и обращалась с ней соответственно, говорила, что та сама знает почему.

По воскресеньям, когда девушки ходили к обедне или прогуливались вдоль шоссе под ручку со кавалерами, бабушка собирала в пучок свои волосы, которые даже на моей памяти, в старости, оставались у нее густыми и черными, а тогда и подавно, и шла в церковь, чтобы спросить у Бога, почему, ну почему он так несправедлив к ней и не дает ей узнать, что такое любовь. Ведь любовь — это самое прекрасное, единственное, ради чего стоит жить на этом свете, а так что это за жизнь, когда встаешь в четыре утра и работаешь по дому, потом в поле, потом учишься вышивать — скука смертная, — потом с кувшином на голове идешь к источнику за питьевой водой, да еще каждую десятую ночь напролет печешь хлеб, а еще таскаешь воду из колодца и кормишь кур. Раз уж Бог лишает ее любви, пусть лишит и жизни каким-нибудь способом. Священник на исповеди сказал ей, что думать так — тяжкий грех и что на свете есть много всего другого, но бабушке на все остальное было наплевать.

Однажды моя прабабка подкараулила ее во дворе с плеткой для быков и давай хлестать, пока на голове не появились раны и не подскочила температура. Дело в том, что до нее дошли давно ходившие по деревне слухи, что кавалеры разбегаются от ее дочери, потому что она забрасывает их пламенными любовными стихами со скабрезными намеками, чем пятнает не только свою честь, но и честь всей семьи. Она все хлестала и хлестала ее и вопила «Бесовка! Бесовка!», проклиная тот день, когда отправила ее в школу, где ее научили писать.

В мае сорок третьего в деревне появился мой дед: ему было за сорок, он служил на Кальярских солеварнях. В Кальяри у него был прекрасный дом на улице Джузеппе Манно, прямо возле церкви Санти-Джорджо-э-Катерина, где за крышами Ля Марины проглядывало море. От этого дома и от церкви, как и от многого другого, после бомбардировок 13 мая осталась только воронка с грудой обломков. Бабушкина семья приютила этого непризывного возраста благопристойного синьора, который только что потерял жену, и чьи пожитки состояли из пожертвованного кем-то чемодана и кое-каких вещей, спасенных из руин. Более того, ему предоставили приют и кормили совершенно бесплатно. Еще до конца июня он попросил руки бабушки и женился на ней. Весь месяц перед свадьбой бабушка плакала дни напролет и на коленях молила прадеда отказать этому человеку, сказать ему, что она уже помолвлена и жених на войне. А сама она готова на все: если они не хотят ее больше видеть, уедет в Кальяри, будет искать там работу.

— De Casteddu bèninti innòi, filla mia, e tui bòlisi andai ingúni! Non cʼesti prus núdda in sa cittàdi.[5]

— Мàсса esti, — вопила моя прабабка, — Мàсса schetta! In sa cittadi a fai sa baldracca bòliri andai, chi scetti kussu pori fai, chi non sciri fai nudda cummenti si spettada, chi teniri sa conca prena de bentu, de kandu fiada pitica![6]

В общем, ничего не стоило выдумать жениха на фронте: в Альпах или в Ливии, в Албании, в Эгейском море или на борту Королевского флота Италии. Ну проще простого, только мои прадед с прабабкой слышать ничего не хотели. Тогда бабушка сама сказала жениху, что не любит его и никогда не сможет стать ему настоящей женой. Он ответил ей, чтоб она не беспокоилась. Он тоже ее не любит. Разумеется, если они оба говорят об одном и том же. Про «настоящую жену» он вроде бы все понял. Так что ж, он будет по-прежнему ходить в дом терпимости в районе Ля Марина, как ходил с юности — и ни разу ничем не заразился.

В ноябре «Радио Лондон» объявило, что военные действия на итальянском фронте, видимо, прекратятся и партизанам Северной Италии рекомендуется выжидать и использовать силы исключительно в акциях саботажа.

Дед сказал, что до конца войны, видно, еще далеко и он не может бесконечно сидеть у людей на голове, вот они с бабушкой и уехали в Кальяри.

Поселились в меблированной комнате на улице Сулис, с окнами во двор-колодец, общими кухней и туалетом. Хотя бабушка никогда никого ни о чем не спрашивала, она все же узнала от соседок все подробности о гибели дедушкиной семьи 13 мая сорок третьего.

В тот роковой день все, кроме самого деда, пораньше вернулись домой, собираясь отпраздновать его день рожденья. Его жена, leggixedda,[10]холодная и необщительная, именно в этот день, невзирая на военное время, испекла пирог и собрала всю семью. Одному Богу известно, как давно она начала закупать на martinicca[11] сахар по грамму и остальные ингредиенты. Вот бедняжка, да все они бедняги! Неизвестно, как так случилось, что, услышав сигнал тревоги, они остались дома, а не бросились в убежище под городским парком. Самая абсурдная, но, пожалуй, наиболее вероятная причина в том, что пирог еще не пропекся или тесто только поднималось, и они так дорожили им, этим чудесным пирогом. Повезло еще, что детей у них не было, говорили соседки, ведь жена, мать, сестры, зятья и племянники легко забываются. Вот и дед поспешил всех их забыть, понятное дело, достаточно взглянуть на вторую жену — красавицу. Он всегда был человеком веселым, сангвиником, бабником, одним из тех, кого мальчишкой фашисты для усмирения поили касторкой. Потом он всю жизнь над этим смеялся и шутки отпускал — казалось, он способен пережить все, что угодно. Любитель поесть и выпивоха, завсегдатай борделей, о чем знала даже жена — бедняжка, как она, наверно, страдала: ведь она сама-то была настоящей пуританкой, наверное, стеснялась даже мужа и раздевалась только в темноте, хотя скрывать-то ей было особо нечего, и вообще непонятно, с какой стати они взяли да поженились.

А вот бабушка была истинной женщиной. Конечно, именно о такой он всегда и мечтал: пышная грудь, копна черных волос и огромные глазищи, и потом, она такая нежная, вот они-то, видно, обожают друг друга, влюбились с первого взгляда и поженились через месяц. Жалко ее, страдалицу, с этими ее гадкими коликами, соседки ее так полюбили: пусть себе готовит еду, когда вздумается, как только здоровье позволит: не беда, если они уже успели прибрать кухню.

Однажды вечером дед, прежде чем усесться в расшатанное кресло у окна, выходившего во двор-колодец, достал из своего старого чемодана трубку, вытащил из кармана только что купленный пакетик табака и закурил, впервые с мая сорок третьего. Бабушка придвинула скамеечку и, сев на нее, стала на него смотреть.

— Так вы курите трубку. Я никогда не видела, чтобы кто-то курил трубку.

Все время, пока он курил, они молчали. А потом она сказала ему:

— Хватит тратить деньги на женщин из дома терпимости. Лучше покупайте на них табак, курите и расслабляйтесь. Объясните мне, что вы делаете с этими женщинами, и я заменю вам их.

Во времена улицы Сулис почечные колики мучили ее так ужасно, что казалось, она может и умереть. И конечно, именно поэтому ей не удавалось родить ребенка даже теперь, когда они наконец-то накопили немного денег и время от времени наведывались на улицу Манно взглянуть, во что она превратилась: именно там они надеялись вновь построить себе дом, и потому экономили, как могли. Особенно им нравилось смотреть на огромную воронку, когда бабушка в очередной раз беременела, но из-за этих камней, что засели у нее внутри, радость неизменно оборачивалась болью и кровью, которой она заливала все вокруг.

В пятидесятом доктора прописали ей лечение на водах. И велели ехать на материк, на самые знаменитые источники, вылечившие стольких людей. Итак, бабушка обновила свое свободное серое пальто на трех пуговицах, подаренное на свадьбу, в котором я видела ее на тех немногих фотографиях, что сохранились с той поры, вышила узоры на двух блузках, сложила все в старый дедушкин чемодан и отплыла на корабле в Чивитавеккья.

Источники находились в ничем не примечательном месте, солнца там и в помине не было, а из окна автобуса, что вез бабушку со станции в гостиницу, видны были только землистого цвета холмы с редкими пучками высокой травы вокруг похожих на привидения деревьев, да и люди в автобусе показались ей больными и бледными. Когда замелькали каштановые рощи и гостиницы, она попросила водителя подсказать ей нужную остановку, а потом долго стояла перед входом в гостиницу, раздумывая, не повернуть ли назад. Все было таким чужим и мрачным под этим затянутым тучами небом, что ей показалось, будто она уже в загробном мире, потому что так выглядеть может только смерть. Но на самом деле гостиница оказалась изысканной, люстры с хрустальными подвесками горели даже днем. В номере она тут же обратила внимание на письменный стол у окна: возможно, именно из-за него она не сбежала отсюда на станцию, потом на корабль — и скорее домой: вот бы дедушка разозлился, и был бы прав. Но у нее никогда не было письменного стола, да и за обеденным особо не посидишь, ведь писала она всегда тайком, на коленках, и прятала тетрадь, едва заслышав чьи-то шаги. На столе стоял пузырек чернил, лежала кожаная папка со стопкой фирменных бланков, ручка с пером и промокательная бумага. И первое, что сделала бабушка, даже не сняв пальто, вытащила из чемодана свою тетрадь и торжественно положила ее на стол, в кожаную папку, потом заперла дверь на ключ, опасаясь, что кто-нибудь случайно войдет и прочтет, что написано в ее тетради, и только потом села на большую двуспальную кровать и стала ждать, когда придет время идти на ужин. В зале было много квадратных столиков, накрытых белыми скатертями из фламандского полотна, белые фарфоровые тарелки, поблескивали приборы и стаканы, а посреди стояла вазочка с цветами, над каждым столиком висела красивая люстра с хрустальными подвесками, и все лампочки были зажжены. Некоторые столики были уже заняты, за ними сидели люди, которые показались ей похожими на души из Чистилища, столь печально бледны были их лица и в такой унылый, хаотичный гул сливались их голоса. Но много мест оставалось свободными, и бабушка села как раз за свободный столик и разложила на остальных трех стульях сумочку, пальто и шерстяную кофту, и когда кто-нибудь проходил мимо, она опускала глаза в надежде, что к ней никто не присоединится. Ей не хотелось ни есть, ни лечиться: она чувствовала, что вылечиться ей все равно не удастся и детей у нее никогда не будет. Дети бывают у нормальных женщин, веселых, без дурных мыслей, у таких, как ее соседки с улицы Сулис. Стоило малышам понять, что они в животе у сумасшедшей, они тут же бежали прочь, как все ее кавалеры.

В зал вошел мужчина с чемоданом: видимо, он только что приехал и даже еще не видел свой номер. Он опирался на костыль, но шагал быстро и легко. Бабушке этот мужчина понравился больше всех ее поклонников, которым она писала пламенные стихи и которых поджидала каждую среду. Вот теперь она убедилась, что не попала в мир иной вместе с другими душами из Чистилища, ведь на том свете такого не бывает.

У Ветерана был убогий чемодан, но одет он был весьма изысканно, и, несмотря на деревянную ногу и костыль, это был очень красивый мужчина. После ужина бабушка прямо с порога своего номера бросилась к столу описывать его во всех деталях, чтобы, не дай бог, не забыть, если им не доведется больше встретиться. Он был высокий, темноволосый, с глубокими глазами и нежной кожей: тонкая шея, сильные длинные руки с большими, по-детски наивными ладонями, пухлый, заметный, несмотря на короткую кудрявую бороду, рот, мягко изогнутый нос.

Несколько дней она наблюдала, сидя за столиком или на веранде, где он курил свои «Национали» без фильтра или читал, а она — вышивала крестиком скучнейшие салфетки. Она всегда ставила свой стул в сторонке, чтобы он не заметил, как зачарованно она разглядывает линию его лба, тонкий нос, беззащитную шею, кудрявые волосы, в которых уже проглядывала седина, щемящую худобу под белоснежной накрахмаленной рубашкой с засученными рукавами, сильные руки и добрые ладони, деревянную ногу, которая угадывалась под штаниной, и старые ботинки, так безупречно начищенные, что у нее просто слезы наворачивались — ведь как достойно выглядело его исстрадавшееся тело, до сих пор удивительно сильное и красивое.

Иногда и здесь выдавались солнечные деньки, и все преображалось: каштаны казались золотистыми, небо голубым, и веранду, куда Ветеран выходил курить или читать, а бабушка делать вид, что вышивает, заливало светом.

Он вставал, подходил к окнам и смотрел на холмы за стеклом, и каждый раз, когда он, постояв в задумчивости, поворачивался, чтобы сесть обратно, он смотрел на нее и улыбался как-то неопределенно, его улыбка нравилась бабушке чуть не до боли, и потом весь день ее переполняло волнение.

Я родилась, когда бабушке было за шестьдесят. Я помню, что в детстве она казалась мне очень красивой, и я всегда зачарованно смотрела, как она причесывается и делает старомодную sa crocchia,[22] волосы у нее не поседели и не поредели: она разделяла их посередине пробором, а потом собирала в два узла на затылке. Я так гордилась, когда она, улыбаясь своей юной улыбкой, приходила забирать меня из школы среди других мам и пап. Мои собственные родители, музыканты, вечно колесили по миру. Бабушка всю себя отдавала мне, как папа — музыке, а мама — папе.

Папа совсем не нравился девушкам, бабушка страдала и чувствовала свою вину за то, что заразила сына загадочной болезнью, отпугивающей любовь. В те времена уже были клубы, куда вся молодежь ходила танцевать и крутить любовь под песни «Битлз», но все это было не для моего отца. Время от времени он помогал каким-нибудь девушкам готовиться к экзаменам в Консерваторию — певицам, скрипачкам, флейтисткам — все они хотели заполучить его в качестве аккомпаниатора, потому что он был лучший. Но экзаменом все и заканчивалось.

Но вот однажды бабушка открыла дверь и увидела запыхавшуюся — ведь в доме на улице Манно нет лифта, — маму с флейтой за спиной. Вид у нее был смущенный, но решительный — так мама выглядит и сейчас, к тому же она была красивая, просто одетая и цветущая, она запыхалась, поднявшись по крутым ступенькам лестницы, но, отдуваясь, радостно смеялась без всякой причины, совсем по-девчачьи, тогда бабушка позвала папу, который играл, запершись в своей комнате, крикнула ему: «Она пришла. Та, которую ты ждал!».

Мама тоже никогда не забудет тот день, когда они должны были репетировать пьесу для фортепьяно и флейты, а в Консерватории не было свободных аудиторий, и папа предложил ей прийти на улицу Манно. Какими прекрасными показались ей бабушка, дедушка, дом — просто всё! Она-то жила в убогом районе на окраине, в сером бараке вдвоем с матерью-вдовой, моей бабушкой Лией, строгой, суровой, одержимой порядком и гигиеной, которая натирала воском полы, заставляла всех надевать тапочки и одевалась во все черное, мама должна была постоянно звонить ей и сообщать, где она находится, только мама никогда не жаловалась, ей это и в голову не приходило. Единственной радостью в ее жизни была музыка, которую синьора Лия, напротив, терпеть не могла и закрывала все двери, чтобы не слышать, как дочь занимается.

Мама уже давным-давно в тайне любила моего отца, ей нравилось в нем все, даже то, что он был явно чокнутый: всегда носил свитера задом наперед, не замечал, что лето давно прошло, и все ходил в майках, пока не зарабатывал бронхит. Поговаривали, что он и правда сумасшедший, и хотя он был очень хорош собой, девушки никак не хотели иметь с ним дело, и главное, потому, что в то время такие чудачества были не в моде, как и классическая музыка, а музыкант он был просто гениальный. Зато мама ради него была готова на все.

Через девять месяцев после лечения на водах, в пятьдесят первом, родился мой отец. Когда ему исполнилось семь, бабушка тайком от дедушки и вообще ото всех поступила прислугой к двум синьоринам: донне Долоретте и донне Фанни, что жили на проспекте Луиджи Мерелло, — она задумала учить сына музыке. Синьорины жалели ее, им эта ее идея казалась безумием:

— Narami tui chi no è macca una chi podia biviri beni e faidi sa zeracca poita su fillu depidi sonai su piano.[23]

Но они так любили бабушку, что даже установили для нее особый график: она отводила папу в школу «Себастьяно Сатта» и только потом шла на работу, и заканчивала пораньше, чтобы успеть забрать его и сходить в магазин; и во время каникул она тоже не работала. Вот дед, наверное, удивлялся, почему она всегда откладывает домашние дела на вторую половину дня, ведь у нее все утро свободно, но он никогда ни о чем не спрашивал и не упрекал ее, если вдруг дома было не прибрано или обед не готов. Возможно, он думал, что его жена по утрам слушает пластинки — теперь, когда им жилось лучше, она пристрастилась к музыке: Шопен, Дебюсси, Бетховен, слушала оперы и плакала над «Мадам Баттерфляй» и «Травиатой» — или ездит на трамвае на пляж Поэтто и любуется морем, а может, пьет кофе у своих подруг донны Долоретты и донны Фанни. Тем временем бабушка, отведя папу на улицу Анджои, спешила вверх по улице Дона Боско к проспекту Мерелло, к этим его виллам с пальмами, террасами с гипсовыми балюстрадами, садами с бассейнами для рыбок и фонтанами с амурчиками. Синьорины действительно ждали ее, чтобы выпить с ней вместе кофе, и подавали его на серебряном подносе — ведь бабушка была настоящей синьорой, и уж только потом она приступала к работе. Они разговаривали о мужчинах своей жизни, о женихе донны Фанни, который погиб в Витторио-Венето,[24] сражаясь в бригаде «Сассари», и донна Фанни всегда грустила в годовщину победы 24-го октября. Бабушка тоже кое-что рассказывала, конечно, не о Ветеране, не о своем безумии или борделях, а о кавалерах, которые от нее сбегали, и о дедушке, который, наоборот, сразу ее полюбил и на ней женился, синьорины смущенно переглядывались, будто говоря, мол, в этой истории все яснее ясного, только дурак не поймет: дед женился на ней из благодарности, но молчали и, наверное, думали, что она все же какая-то странная, и потому ни о чем не догадывается, может, из-за этой ее su macchiòri de sa musica e de su piano[25] — они-то считали, что это чистое безумие, ведь у них самих было пианино, но они к нему даже не притрагивались, только стелили на него вышитые салфеточки и ставили разные безделушки и вазы с цветами. А вот бабушка чуть ли не гладила его перед тем, как смести с него пыль, подышать на него и протереть до блеска специально купленной ею тряпочкой. Однажды хозяйки сделали ей такое предложение: обойтись без прислуги они не могут, но денег у них нет и платить ей нечем, так вот, если назначить определенную цену на пианино, бабушка сможет получить его в качестве платы за работу у них, а мужу своему она скажет, что подруги просто сделали ей подарок. В пианино была встроена лампа, которая освещала клавиши, ее они тоже учли, правда, лампу пришлось тут же продать, чтобы оплатить перевозку пианино с проспекта Мерелло на улицу Манно и его настройку. В тот день, когда пианино отправилось на улицу Манно, бабушка была просто на седьмом небе от счастья и бежала бегом с проспекта Мерелло на улицу Манно впереди фургона, повторяя про себя первые строки стихотворения, которое написал для нее Ветеран, все быстрее и быстрее, на одном дыхании, без точек и запятых: «И в серых буднях свой оставив след… И в серых буднях свой оставив след… И в серых буднях свой оставив след…». Пианино они поставили в большой светлой комнате с видом на порт. И папа не подвел.

Еще бы! Иногда о нем даже пишут в газетах и говорят, что он единственный сардец, который стал прославленным музыкантом, его принимают с почетом в концертных залах Парижа, Лондона, Нью-Йорка. У бабушки был специальный кожаный альбом бутылочного цвета для фотографий и газетных вырезок о концертах сына.

О сбегавших кавалерах, о колодце, об обрезанных волосах, о шрамах на руках и борделях бабушка рассказала Ветерану в первую ночь, которую они провели вместе, рискуя попасть в ад. Бабушка утверждала, что она по-настоящему разговаривала только с двумя людьми: с ним и со мной. Он был самым худым и красивым мужчиной, которого она когда-либо видела, и любил он ее долго и страстно. Прежде чем войти в нее, и не один раз, попросил ее раздеться, как можно медленнее, и ласкал и ласкал все ее тело, улыбаясь и говоря, что она красивая. А потом сам вынул шпильки из ее волос и зарылся ладонями в это облако вороных кудрей, совсем как ребенок, а потом помог ей раздеться догола и, уложив на постель, долго смотрел на нее, восхищаясь ее большой крепкой грудью, белой и нежной кожей и длинными ногами, и все ласкал и целовал ее даже в самых потайных меcтах, где ее никогда не целовали. И бабушка чуть сознание не потеряла — так ей было приятно. А потом уже бабушка раздела его, осторожно поставила протез в ногах кровати и долго гладила и целовала его культю. В душе она впервые возблагодарила Господа за то, что на свет родилась, за то, что спас ее из колодца и одарил ее красивой грудью и красивыми волосами, и даже камнями в почках. А потом Ветеран сказал ей, что она очень хороша в постели и ни в одном борделе, ни за какие деньги, у него не было таких женщин. Тогда бабушка с гордостью перечислила ему все те услуги, которые она научилась предоставлять мужчине. Добыча: мужчина ловит голую женщину в рыболовную сеть, в которой проделывается отверстие на уровне влагалища, только чтобы иметь возможность войти в нее. Она его рыба. Все ее тело в его распоряжении, но он может только гладить ее поверх сетки. Рабыня: мужчина ложится в лохань, и она ласкает его в воде, она оголяет грудь, и он распоряжается ей по своему усмотрению: лижет, кусает, при этом она не имеет права смотреть на него. Гейша: она просто рассказывает ему разные истории, чтобы отвлечь от будничных проблем, она остается одетой, и не факт, что потом они займутся любовью. Обед: она лежит, мужчина размещает на ней еду, словно на столе: к примеру, сует фрукт во влагалище, на грудь намазывает джем, мясную подливку или заварной крем, потом все это съедает. Девочка: теперь уже он купает ее в лохани, полной пены, и тщательно моет всю целиком, она из благодарности берет в рот. Муза: он фотографирует ее в самых непристойных позах: с раздвинутыми бедрами, когда она мастурбирует и мнет свои груди. Женщина-собака: на ней только пояс для чулок, она приносит мужчине газету, держа ее во рту, он ласкает ее сзади, треплет по голове или чешет за ушами и приговаривает: «Хорошая собачка, хорошая». Служанка: она приносит ему кофе в постель, одета скромно, но грудь наружу, и он приникает к соскам и сосет их, потом она залезает на шкаф, чтобы вытереть пыль, и трусов на ней нет. Нерадивая: он привязывает ее к кровати, собираясь выпороть ремнем, но дед никогда не делал ей по-настоящему больно. Бабушка всегда со всем справлялась безукоризненно, и после каждой такой «услуги» дед говорил, сколько бы это стоило в доме терпимости, и они откладывали эту сумму на строительство дома на улице Манно, и бабушка всегда хотела, чтобы что-то осталось и на табак для трубки. Но они продолжали спать на противоположных сторонах кровати и по-прежнему в спальне никогда не разговаривали друг с другом. Наверное, поэтому для бабушки столь волнительны оказались ночи, проведенные с Ветераном: на ее голове покоилась его рука, и он даже во сне, казалось, гладил ее волосы. Ветеран заявил, что, по его мнению, ее муж был просто счастливчик, а никакой не неудачник, которому досталась в жены сумасшедшая, как считала она сама, и она никакая не сумасшедшая, она существо, которое Господь создал в тот момент, когда ему просто надоело штамповать обычных женщин и в нем проснулась поэтическая жилка. Бабушка над этим смеялась от души и говорила, что он сам сумасшедший и поэтому не замечает, что и другие такие же.

В одну из последующих ночей Ветеран признался бабушке, что отец его погиб не во время бомбардировок в Генуе, а был замучен Гестапо. Фашисты выбросили его обезображенный пытками труп прямо на улицу. Но он так и не выдал ни свою невестку, ни партизан, которые из его дома связывались с союзниками. На них кто-то донес, и когда они почувствовали слежку, отец решил для отвода глаз остаться дома и дать возможность остальным скрыться в горах, в Апеннинах. На прощанье он пожелал невестке прожить счастливую жизнь с его сыном и спокойно стал ждать, когда за ним придут. Дочь Ветерана родилась в горах. Но, возможно, все было совсем не так, ведь Ветеран чувствует, что отец ее — немец. Но только он и представить себе не может, чтоб его жена влюбилась в кого-то, и потому он уверен, что отец его дочери — негодяй, который, скорее всего, овладел его женой силой, когда она пыталась спасти тестя. Дотронуться до жены он теперь не может, потому у них и нет общих детей. И он тоже стал завсегдатаем борделей. Ветеран расплакался и смутился: ему внушили с детства, что горе свое надо скрывать. Тогда бабушка тоже расплакалась и сказала, что ей, наоборот, внушали, что скрывать надо радость, и, может, они и были правы, только радости в ее жизни было мало: единственное, что ей удалось, это выйти замуж за деда, к которому она была безразлична, да и почему от нее все кавалеры сбегали, она так и не поняла, ведь мы на самом деле ничего не знаем про других людей, и Ветеран не знает, чужая душа — потемки.

Однажды она решила все же что-то прояснить, собралась с духом и — сердце при этом у нее билось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди — и спросила у деда: теперь, когда он узнал ее получше, хотя что он там такое мог о ней узнать, ну все же прожил же он с ней столько лет и больше не ходил в дом терпимости, так, может, он теперь ее любит? Дед ухмыльнулся, не глядя на нее, шлепнул ее по попе и даже не подумал ответить. В другой раз, когда она оказывала ему «услугу», о которой не может рассказать Ветерану, дедушка сказал ей, что у нее самая красивая попа, с которой он когда-либо имел дело. Действительно, что мы можем знать даже о самых близких — чужая душа потемки.

В шестьдесят третьем году бабушка с мужем и папой поехала навестить самую младшую сестру и зятя, перебравшихся в Милан.

Бабушка говорила, что, состарившись, стала бояться смерти. Не самой смерти, которая, должно быть, похожа просто на сон или путешествие, а того, что, как знала точно, она Бога обидела: Он дал ей в этом мире столько всего хорошего, а она не сумела стать счастливой — и вот этого Он ей никогда не простит. Она даже надеялась, что и впрямь тронутая, потому что иначе ей прямая дорога в ад. Она бы поспорила все-таки с Богом, прежде чем отправиться в преисподнюю. Сказала бы, что если Он создал человека вот таким, нечего рассчитывать, что человек этот будет вести себя, будто устроен иначе. Она и так изо всех сил убеждала себя, что эта ее жизнь и есть самая лучшая, а вовсе не та, другая, при мыслях о которой у нее заходилось сердце. Но было и за что попросить у Бога прощения от всего сердца: за кашемировое платье, которое дед купил ей в Милане и которое она порвала на эскалаторе, за чашку кофе, которую в первый год своего брака ставила в ноги кровати, как собачью миску, за дни у моря, которые пропадали впустую, потому что она только и думала, как на Поэтто, легко подпрыгивая на костыле, придет ее Ветеран.

И за тот зимний вечер, когда дед притащил домой мешок с зимней одеждой, неизвестно у кого одолженной, и стал звать в поход в горы Супрамонте, который организовали у него на работе для служащих солеварен, а у нее, хотя она никогда не была в горах, эта идея вызвала только непреодолимое раздражение и единственное желание — вырвать эту дурацкую одежду у него из рук и разодрать. Но он упирался и говорил, что настоящие сарды должны знать Сардинию.

Себе дед раздобыл уродливые спортивные ботинки и такой же уродливый толстый свитер, а для нее и сына — вещи намного лучше. Бабушка в конце концов нехотя согласилась и стала готовить бутерброды в дорогу, пока дед, обычно ей помогавший, почему-то грустно тренькал на фортепиано синьорин Долоретты и Фанни. Спать легли рано, потому что в пять должны были явиться в назначенное место, доехать до Оргозоло, подняться на Пунта-са-Пруна, пересечь лес Монтес, добраться до мегалитического кольца Довилино, пройти до Мамойады по горам, соединяющим Дженнардженту с Супрамонте. Всюду лежал снег, папа был вне себя от восторга, а дедушка сразу же стал стучать зубами: вся группа советовала ему согреться у камина в ресторане соседней деревни, съев равиоли, поросенка, зажаренного с картошкой на вертеле, и запив стаканчиком виноградной водки. Он упрямо отказывался. Сарды из долин и побережий должны знать сардские горы.

Монтес — один из немногих девственных лесов на острове, здесь никогда не вырубали вековых дубов; он стоял погруженный в тишину и засыпанный снегом по колено. Дед тут же промочил ботинки и штаны, но молча и не останавливаясь шагал вперед.

Шел он не медленнее других. Бабушка долго шла впереди, не вспоминая ни о сыне, ни о муже; потом, когда в долине показалось озеро Олади — ледяная гладь, будто перенесенная из сказочной страны в этот бесконечный одинокий простор, она остановилась, дождалась их и сказала:

— Смотрите! Смотрите, какая красота!

Потом они брели чащей пушистых дубов, где тонкие стволы, покрытые мхом, сплетаются в узоры, похожие на снежинки; бабушка захватила с собой несколько фантастически красивых листьев и собрала пучок тимьяна, чтобы дома варить с ним бульон. Поглядывая на свои изящные, подбитые мехом ботиночки, она сравнивала их с уродливыми ботинками деда, думала о том, что хорошо к нему относится, и жалела, что не любит. С тоской и болью она спрашивала себя, почему в любви, которой нет ничего важнее в мире, Бог устроил все так нелепо: ты из кожи вон лезешь, а ее нет как нет, а вот сейчас — ведешь себя как стерва, даже своего шарфа не предложишь, а он плетется за тобой по снегу, посиневший от холода, вместо того чтобы есть местные равиоли с картошкой и поросенка на вертеле, а ведь он так любит хорошо поесть. На обратном пути ей стало так плохо на душе, что в темном автобусе она положила голову ему на плечо и горько вздохнула.

На дедушку было страшно смотреть, казалось, что он промерз до костей.

Дома она набрала горячую ванну, приготовила ужин и с ужасом смотрела, сколько он пьет. Не больше обычного, но раньше она этого не замечала.

И все-таки ночью было прекрасно. Лучше прежнего. Бабушка, уложив папу, сидела на кухне в старом халате и нижней рубашке и задумчиво грызла яблоко. Дедушка закрыл кухонную дверь на ключ, чтобы ребенок не мог зайти, и началась их обыкновенная игра в бордель: он приказал ей снять халат и белье и лечь на накрытый стол, как будто она была его любимым блюдом, зажег плиту, чтобы она не замерзла, и принялся ужинать с этой божьей благодатью — легко касался ее, не пропуская ни одного уголка тела, и прежде чем что-нибудь съесть, даже вкуснейшую деревенскую колбасу, он проводил ею по бабушкиной киске — именно так это называлось в борделе. Она больше не рассуждала о любви и хотела только продолжать игру.

— Я твоя шлюха, — стонала она.

Потом дед облил все ее тело вином и слизывал, ссасывал его, особенно с ее масляной груди, бывшей его главной страстью. Потом он захотел наказать ее — то ли за то, как она вела себя в горах, то ли еще за что-то, деда всегда было трудно понять — и он вытащил из брюк ремень, заставил ее ходить по кухне по-собачьи и бил ремнем — но осторожно, стараясь не сделать больно и не оставлять следов на ее красивых ягодицах. Бабушка ласкала его под столом, взяла в рот — все это она уже научилась делать ловко, — но время от времени поднимала голову и спрашивала, хорошая ли она шлюха, сколько заработала, и никак не хотела прерывать игру в бордель.

После долгой игры дед закурил трубку, а она, как всегда, свернулась на своем краю кровати калачиком и заснула.

С Ветераном все было иначе: по ночам ее переполняло счастье от великого открытия, которое она сделала, и было не до сна; она любовалась им в блеклом свете ночи, и когда он вздрагивал, как будто слышал выстрелы или разрывы бомб на ломающемся надвое корабле, она легонько трогала его, и он в ответ притягивал ее к себе, поэтому даже во сне они не отдалялись друг от друга. Тогда бабушка набиралась смелости, делала себе норку в изгибе его тела, забиралась в нее и сама укладывала его руку так, будто он обнимает ее за плечи и кладет ладонь на голову: в этой новой для нее позе ей было так хорошо, что казалось невозможным предаваться такому бессмысленному занятию — спать, когда ты счастлив. Она даже стала думать: как же живут влюбленные? И возможно ли так жить? И не решают ли они рано или поздно, что надо все-таки есть и спать?

Черная тетрадь с красным корешком теперь принадлежала Ветерану; он читал ее с требовательностью учителя, за каждую орфографическую ошибку, повтор слова и прочее шлепал ее, взъерошивал волосы и требовал, чтобы она потом все переписала. «Не веерно, не веерно», — говорил он, растягивая «э», как делают в Генуе и Милане, и бабушка не обижалась — наоборот, ей это очень нравилось. И до дрожи упивалась музыкой, которую он напевал ей, изображая голосом все инструменты оркестра, а потом через какое-то время повторял, и она узнавала классические произведения и называла авторов; он пел ей оперные арии, подражая женским и мужским голосам, читал стихи — например, стихотворения своего школьного товарища Джорджо Капрони, которые бабушке особенно нравились, потому что переносили ее в места, где она никогда не была — в Геную, которая казалась ей похожей на Кальяри. Она была такой же вертикальной: когда подплываешь к городу, а бабушка однажды плавала на барже, кажется, будто дома построены один на другом. Ветеран, его приятель, бедняга Дино Кампана,[29] кончивший в сумасшедшем доме, — все они описывали город, похожий на Кальяри: темный, запутанный, загадочный и влажный, внезапно распахивающийся навстречу «средиземноморскому солнцу». И как бы ты ни спешил, ты задержишься у каменного парапета или у железной решетки и бросишь взгляд на ослепительное небо, море и солнце. А внизу — крыши, террасы с геранью, развешанное белье, агавы на склонах и люди, чья жизнь кажется сверху мелочной и суетной, но радостной.

Из всех бабушкиных постельных услуг Ветерану больше всего нравилась самая сложная, гейша. Потому что дед довольствовался перечислением того, что будет на ужин, а Ветеран давал задания посложнее: например, описать пляж Поэтто, или Кальяри, или родную деревню, или рассказать что-то о повседневной жизни, или о прошлом, или о том, что она чувствовала, сидя в колодце, — и задавал множество вопросов, и требовал подробных ответов. Так понемногу бабушка излечилась от своей немоты и с удовольствием говорила и говорила о белоснежных дюнах Поэтто, об их домике в бело-голубую полоску — бывало, приедешь туда зимой, чтобы посмотреть, не обвалился ли домик после шторма, а вход занесло горами чистейшего песка, так что если отойти к линии прибоя и оглянуться, то могло показаться, что стоишь посреди заснеженной долины, особенно в морозные дни, когда приходилось натягивать шерстяную шапку и варежки и дома стояли с задраенными окнами и дверьми. Только дома эти — голубые, оранжевые, красные, а за спиной двигается и дышит море. Летом приезжали соседи с детьми и везли на тележке все нужные припасы. У бабушки было платье с двумя расшитыми карманами и на пуговицах спереди, специально для купания. Мужчины, когда приезжали на выходные, ходили в пижамах, махровых халатах и все поголовно накупили себе темные очки — даже дедушка, который всегда считал, что их носят только те, кого ta ganʼe cagai.[30]

Как дороги ей были Кальяри, море, деревня с запахами дерева, очага, навоза, мыла, зерна, помидоров, горячего хлеба.

Дороги — но не так, как ее Ветеран. Он был ей дороже всего.

Вскоре после возвращения домой выяснилось, что бабушка беременна; за время беременности у нее ни разу не случились колики, живот рос, а дед и соседки не давали ей касаться до работы и оберегали cummenti su nènniri.[31] У моего папы была деревянная колыбелька небесно-голубого цвета и целое приданое, купленное из суеверия в последний момент, а когда ему исполнился год, дедушка закатил целый пир на кухне на улице Сулис: стол застелили расшитой вручную скатертью, дед купил фотоаппарат и, наконец, бедняга, в полном блаженстве съел кусок именинного пирога — в несколько ярусов, проложенных густым кремом, с шоколадом, бисквитом и свечкой. Бабушки на этих фотографиях нет. Как только запели «С днем рожденья тебя», она сбежала в комнату и от чувств расплакалась. И когда все пошли уговаривать ее вернуться, она все говорила, что не может поверить, что из нее появился ребенок, а не одни только камни. Она рыдала навзрыд, и сестры, специально приехавшие из деревни, и дедушка, наверно, думали, что она вот-вот что-нибудь выкинет и все поймут, что она бесноватая. Но бабушка встала с кровати, вытерла глаза, вернулась на кухню и взяла на руки ребенка. На фотографиях ее нет, потому что у нее были опухшие глаза, а на первом дне рождения сына она хотела быть красивой.

После бабушка была беременна много раз, но в этих детях, которые должны были стать папиными братьями, не было того самого-самого главного, они не желали рождаться и сдавались на первых месяцах.

В пятьдесят четвертом году семья поселилась на улице Манно. Они первыми съехали из общего жилья на улице Сулис, и хотя новый дом был в двух шагах, очень скучали. Поэтому дед по воскресеньям звал прежних соседей, на террасе жарил на решетке рыбу, сосиски, припекал хлеб с оливковым маслом, и в хорошую погоду они садились за стол на складные стулья, которые летом отвозили в домик, что на берегу в Поэтто. Улицу Манно бабушка полюбила сразу, еще до того, как на месте большой воронки и гор мусора построили дом. Терраса скоро превратилась в сад. Я помню вьющиеся по дальней стене виноград и плющ, расставленную по цвету фиолетовую, розовую, красную герань. Весной зацветал желтый лесок дрока и фрезий, летом — пахучие далии, жасмин и буганвилии, зимой на ветках пираканты завязывались сотни красных ягод, которыми мы украшали дом к рождеству.

Когда дул мистраль, мы надевали платки и бежали спасать цветы — расставляли горшки у стены, накрывали целлофаном, а самые нежные уносили домой, пока ветер не унимался и не переставал сметать все на своем пути.

Иногда мне казалось, что Ветеран не любил бабушку. Он не оставил ей своего адреса и, зная, где она живет, ни разу не послал ей даже открытки, хотя мог бы подписаться женским именем, и бабушка узнала бы его почерк, потому что хранила написанные им стихи. Ветеран не искал с ней встречи. Наверное, и он считал ее тронутой и боялся столкнуться с ней на ступенях дома или во дворе, дожидающейся его в любую погоду — под дождем, в тумане, в пекле миланского удушающего безветренного лета. Или наоборот. Может быть, его любовь была настоящей, и он не хотел, чтобы она сделала глупость и бросила ради него все, чем жила до сих пор. Зачем появляться и все портить? Прийти, чтобы сказать: «Видишь меня, это жизнь, которую ты могла бы прожить, но не прожила»? И взвалить на бедную женщину этот крест. Как будто она не достаточно страдала, когда резала себе руки и волосы в амбаре, и когда сидела в колодце, и когда по средам не отрывала глаз от двери. Чтобы принести такую жертву, чтобы уйти с дороги, надо любить по-настоящему.

Спросить я, конечно, не решалась, но мне всегда хотелось знать, не был ли Ветеран настоящим отцом моего папы. В последнем классе школы, когда мы проходили Вторую мировую войну, учитель спросил нас, был ли кто-нибудь из наших родственников на войне, и я, повинуясь какому-то инстинкту, сказала «да». Мой дед был лейтенантом морской пехоты, служил на тяжелом крейсере «Триест», в третьей дивизии Королевских военно-морских сил Италии, прошел через ад сражения у мыса Матапан в марте сорок первого, остался жив, когда «Триест» был потоплен III эскадроном 98-й группы бомбардировщиков В-17 на рейде Медзо-Скифо в Палау: это был единственный раз, когда дед побывал на Сардинии, и наше море он видел покрасневшим от крови. После выхода Италии из войны он был взят в плен немцами на борту легкого крейсера «Жан де Вьенн», захваченного Королевскими ВМС в сорок втором году, и помещен в концентрационный лагерь Хинцерт, где пробыл до отступления немцев зимой сорок четвертого: заключенных вели под конвоем по глубокому снегу и льду, тех, кто не мог идти, пристреливали или разбивали череп прикладом ружья, но, к счастью, колонну настигли союзники, и американский хирург ампутировал деду ногу. Бабушка говорила, что он остался красивым мужчиной, и в те первые дни в санатории она тайком заглядывалась на него, сидящего за книгой, склонив над ней свою мальчишескую шею, и на его влажные глаза, и улыбку, и сильные руки, открытые закатанными рукавами рубашки, и длинные, как у пианиста, пальцы, и все то, по чему она томилась до конца жизни. Думать о нем ей было грустно, и в то же время радостно.

С годами у бабушки снова заболели почки, и каждые два дня я заезжала за ней на улицу Манно и везла на диализ. Она не хотела утруждать меня и всегда ждала внизу, с готовой сумкой, куда клала ночную рубашку, тапочки и накидку, потому что после диализа она мерзла даже летом. Волосы у нее были по-прежнему черные и густые, в глазах молодой блеск, не выпало ни одного зуба, но ноги и руки были исколоты капельницами, кожа пожелтела, и вся она стала такой худой, что когда садилась в машину и ставила на колени сумку, казалось, что этот почти невесомый груз вот-вот ее раздавит.

Однажды, когда надо было ехать на процедуру, ее не оказалось на улице; я решила, что она неважно себя чувствует, и взбежала на ее этаж — опаздывать в больницу было нельзя. На звонок никто не ответил, я испугалась, что она потеряла сознание, и открыла своим ключом. Она спокойно лежала на кровати, полностью одетая, рядом на стуле стояла собранная сумка. Я попробовала ее разбудить, но она не отвечала. Меня охватило отчаяние: моя бабушка умерла. Помню, я побежала к телефону и собиралась позвонить кому-нибудь, кто бы приехал и воскресил бабушку. И большого труда стоило поверить, что ни одному доктору это не под силу.

Мама рассказала мне все это, когда бабушка умерла. Она всегда об этом молчала и не боялась доверять воспитание дочери свекрови, которую очень любила. Даже думала, что мы должны поблагодарить бабушку за то, что она взяла на себя всю нескладицу, которая, не будь ее, досталась бы папе или мне. У мамы есть теория, что в каждой семье кто-то один должен брать на себя нескладицу; так устроена жизнь, иначе мир бы окаменел и замер. Что нам не снятся кошмары, что у родителей в браке все мирно и гладко, что я выхожу замуж за первого своего парня, что ни у кого из нас не бывает приступов паники, что мы не пытаемся покончить с собой, спрятаться от жизни в мусорном баке, изувечить себя — все заслуга моей бабушки, которая расплатилась за всех нас. В каждой семье кто-то жертвует собой, чтобы было соблюдено равновесие порядка и хаоса и чтобы мир не застыл в одной точке.

Сегодня я приехала прибраться здесь, в доме на улице Манно, потому что, как только закончится ремонт, я выхожу замуж. Я рада, что рабочие обновляют фасад, ведь он уже стал сыпаться. Работы мы поручили архитектору, который еще и немножко поэт и с уважением относится к прошлому дома. Это его третье перерождение, сначала, в XIX веке, он был строже: два балкона на каждом этаже с поручнями из кованого железа, высоченные окна с двумя створками внизу и тремя поверху, входная дверь под аркой, украшенной лепниной; на крыше уже тогда располагалась терраса, и с улицы Манно виден был только внушительный карниз. Уже десять лет он пустует, мы не продали его и не сдавали, потому что очень его любим, а кроме любви нас больше ничего не волнует. Но нельзя сказать, что он стоит совсем пустой. Даже наоборот. Мой отец, когда возвращается в Кальяри после гастролей, приходит сюда играть на своем старом фортепиано, подаренном когда-то синьоринами Долореттой и Фанни.

Он так поступал, еще когда бабушка была жива: дома репетировала мама, и родителям приходилось следовать расписанию и играть по очереди. Поэтому папа брал ноты и приходил сюда, бабушка тут же принималась стряпать папины любимые блюда, но когда все было готово, мы стучали к нему в комнату и слышали один и тот же ответ: «Спасибо, потом, потом. Вы садитесь». Но я не помню, чтобы он когда-нибудь садился с нами за стол. Он выходил из комнаты только в туалет, и если там было занято — я, например, как всегда, долго копалась — бурчал, что пришел сюда заниматься, а тут никаких условий. Когда у него, наконец, подводило живот в какой-нибудь неурочный час, он шел на кухню, где бабушка обыкновенно оставляла ему накрытую салфеткой тарелку и кастрюлю воды на огне, чтобы быстро разогреть еду на водяной бане. Он ел в одиночестве, барабаня пальцами по столу, будто отбивал ритм в сольфеджио, и если мы вдруг появлялись на кухне и о чем-то его спрашивали, отвечал односложно, желая лишь отделаться и чтобы его оставили в покое. Мы как будто жили в концертном зале — и это было прекрасно, хотя не каждому придется по душе обедать, спать, ходить в туалет, делать уроки и смотреть телевизор, выключив звук, под музыку Дебюсси, Равеля, Моцарта, Бетховена, Баха и прочих. Конечно, нам с бабушкой было проще без папы, но его приезды в детстве мне очень нравились, и я обязательно по этому случаю сочиняла рассказ, стихотворение или сказку.

В самом начале девятнадцатого века, когда король сбежал к нам на Сардинию, потому что в Пьемонт вошли французы, семья трех сестер была богатой, но еще не знатной. Титул им достался, по рассказам, за то, что один их предок преподнес королю, который вечно хандрил и вечно бранил эту «чертову дыру» Сардинию и вечно хлопал дверьми в королевском дворце, замечательный сервиз, такой, что не стыдно на стол поставить.

Их особняк расположен в квартале Кастелло и построен был в семнадцатом веке, то есть еще до того, как их предок получил его в дар от короля вместе с титулом. Это здание в виде буквы «П». Когда-то семье графинь принадлежал весь дом с обоими крыльями и двумя воротами, выходящими на главные улицы квартала, по которым то и дело сновали их дяди и тети, бабушки и дедушки, двоюродные братья и сестры, прислуга и еще доктора, потому что у матери графинь было больное сердце.

Из трех частей дома благородным дамам осталось всего две: одна обращена в переулок, а другая — на главную улицу. По центру второго и третьего этажей выступают длинные балконы с балюстрадой из стилизованных гипсовых статуй, а справа и слева к ним примыкают балконы поменьше. На четвертом этаже — только окна в обрамлении небольших колонн, на которые нахлобучены фронтоны с ангелами на тимпанах.

За главными воротами роскошный атрий, и когда они открыты, многие останавливаются поглазеть или даже заходят внутрь, дворик выглядит строгим и тихим, как монастырь. По всему периметру атрия устроены ниши с бюстами предков, а в глубине — две беломраморные лесенки с такими же беломраморными перилами, встречаясь на высоте бельэтажа, они образуют балкон с аркой в центре, которая выходит уже на основную лестницу.

По бокам от арки две двери: правая — это квартира номер один, где живет бестолковая графиня, а левая — квартира номер два, проданная. Посередине, за аркой, — площадка, от которой расходятся лестницы, освещенные окнами с цветными стеклышками, как в калейдоскопе. Правая лестница ведет в квартиру Маддалены и Сальваторе, номер три, а левая — в квартиру номер четыре, проданную. На третьем этаже квартиры пять и шесть, обе проданы. И если подняться на четвертый этаж, то там квартира семь, проданная, и восемь, где живет Ноэми.

Маддалена и ее муж Сальваторе в надежде на скорое пополнение семейства заняли самый лучший этаж. Помимо окон во внутренний двор у них есть балкон, выходящий на улицу, и два окна в переулок, который выныривает на крошечную площадь, залитую слепящим светом с неба и с моря.

У двух других графинь почти все окна выходят в просторный внутренний двор, куда в свое время были обращены комнаты попроще.

За прошедшие годы из-за финансовых трудностей дом много раз кроили и перекраивали, и семейству остались только квартиры один, три и восемь, и Ноэми, старшая из сестер, считает делом чести выкупить всё назад, прежде чем она сама состарится и умрет.

В квартире бестолковой графини раньше никто не жил, там была кладовая. Она темная и убогая, но с Карлино, ее сыном, там безопаснее, а то он с тех пор, как научился ходить, то и дело выскакивает из дома и бегает по переулкам. Срывается с места, едва кончив есть, графиня даже не успевает вытереть ему лицо, и уголки губ так и остаются грязными. Она бросается за ним. Он мчится к мальчишкам, которые играют повсюду на площадях, но его в игру не принимают — никогда. И когда графиня находит Карлино и видит, что его опять гонят, лицо у нее становится грустным, и она берет его за руку и ведет домой, склонив голову набок.

Ноэми этих мальчишек не переваривает. По ее мнению, они не водятся с племянником потому, что у него очки, как у водолаза.

— Вот я им покажу, — говорит она.

У Маддалены и Сальваторе нет детей. А они только о детях и мечтают. Зато у них есть кот, полосатый, как тигренок, и его зовут Миккриу. Они обращаются с ним, как с ребенком, хотя Миккриу все же кот, а не человек, и, может, раньше ему жилось куда лучше, когда ничего у него не было, кроме собственных тигровых полосок, и никаких там плетеных корзинок, лоточков и мячиков, и игрушечных птичек.

Они еще не потеряли надежду родить ребенка, ведь оба здоровы — так сказали врачи. И каждый раз, когда они занимаются любовью, им может повезти. Но дети все никак не получаются, и именно потому, что оба совершенно здоровы, непонятно, как их лечить. Эту странную неспособность породить жизнь они пытаются побороть с помощью еды и секса. Муж говорит, что у жены тело порнозвезды: пышная грудь, тонкая талия, плоский живот, круглая попка и длинные ноги.

Друг другу они безумно нравятся. Например, когда обедают, Сальваторе вдруг просит Маддалену показать грудь. Маддалена всегда носит лифчики с застежкой спереди, и стоит ей расстегнуть блузку — груди выскакивают на волю, большие и упругие. Сальваторе встает из-за стола и начинает их ласкать, и тут они прерывают обед и удаляются в спальню.

Их спальня — самая красивая комната в доме: просторная, с расписными потолками, на полу дорогая плитка фабрики Джербино — зеленая, лазурная, бледно-желтая и розовая, — высокие окна, каждое в своей нише, кованая кровать с изысканными завитушками и парчовым покрывалом и створчатое трюмо. Перед этим трюмо Маддалена устраивает для мужа стриптиз, иногда даже под музыку, потому что ходила в танцевальную школу и танцует прекрасно. Еще им нравится заниматься любовью в машине. Она задирает юбку и демонстрирует Сальваторе, что на ней лишь пояс с чулками. Они тут же останавливают машину где попало, и потом им так хорошо, что хочется петь — еще и потому, что Маддалена ведь могла забеременеть.

И на пляже Поэтто им нравится заниматься любовью. В субботу Сальваторе не работает, и они с Маддаленой идут с утра пораньше на море, пока там никого нет. Нагулявшись, ложатся на полотенца, и Маддалена мужа всячески провоцирует: натирает кремом соски или проводит пальчиком по лингаму — так называется член в Камасутре — а потом берет его за руку и проводит его пальцем по своей йони — так в Камасутре называется вагина — пока лингам у него не твердеет до неприличия, так что, если на пляже кто-то вдруг появляется, ему приходится ложиться на живот.

Запретные дни для Маддалены и Сальваторе самые грустные — значит, и в этот месяц ребеночек у них не получился, но после воздержания желание вспыхивает с новой силой.

Маддалена без ума от своего мужа и, когда его нет дома, открывает шкаф, целует его одежду и вдыхает его запах.

Маддалена многое рассказывает сестрам и гувернантке, которую они зовут нянюшкой, а та нет-нет да что-нибудь и сболтнет, какой-нибудь пустяк, но у людей богатая фантазия, они чего только себе не вообразят.

Не так давно бестолковая графиня решила забрать обратно нянюшку и поселить у себя. Она обменяла всю мебель из своей гостиной на кровать с письменным столом, шкаф из ДСП и желто-зеленый пуфик из кожзаменителя.

Семейство, с которым она поменялась, ей даже спасибо не сказало, но она все равно рада, ведь это, как всегда, люди бедные, и за ее мебель они выручат немало, к тому же у нянюшки будет своя комната, пускай и неказистая — да чего там, просто безобразная.

Гостиная была у графини единственной приличной комнатой. Единственной, где приятно было находиться. Самая ценная часть квартиры, сияющая отблесками позолоты, с парчовыми креслами, диваном и скамеечками для ног, золочеными деревянными рамами и куклами искусной работы. На стенах висели портреты предков, а портреты родителей были самые большие, да еще и в костюмах девятнадцатого века. У мамы графинь на портрете вид был жалобный, словно ей хотелось всем сказать: «Простите, что я такая смешная, наряженная в кружева, да еще эти рукава с буфами, а главное, простите, что мне так повезло».

Их маме все завидовали, потому что она, бедная и убогая, вышла замуж за богатого и знатного — вот ведь какое везенье. Она была дочерью egua, проститутки, которая родила ее сама не зная от кого, не доносив и семи месяцев. Ребенка она не хотела, так не хотела, что, когда девочка родилась в день Богоявления, назвала ее именем ведьмы Бефаны. Она оставила дочь монашкам, которые положили ее в коробку из-под обуви, проделали в ней дырочку и так поили молоком. Девочка была просто кусок мяса, без кожи, никто не решался к ней прикоснуться. То, что она выжила, — просто чудо.

Тем временем мама-egua вышла замуж, у нее родились еще дети, и муж, человек, по-видимому, хороший, взял девочку домой и звал ее Фана. В три года она очутилась среди совершенно незнакомых ей людей. Поначалу ей даже понравилось, что теперь она спит в небольшой комнатенке, где у нее своя тумбочка, стул и часть шкафа, а не в зале с длинными рядами кроватей вместе с монашками, но держалась она все время в стороне, одна-одинешенька, и каждое утро ее рвало только что выпитым кофе с молоком под ноги первого же, кто к ней подходил, и она убегала, сгорая от стыда. Тогда мама-egua отправила ее к тетушкам — старым девам, сестрам мужа, и там ей поначалу тоже понравилось, потому что комнатка у нее теперь была своя собственная, а на стенах были нарисованы вьющиеся цветы, там даже был комод, а на нем — вращающееся зеркало и куча расчесок и щеточек, и флакон с пульверизатором. Но всё было такое изящное, что она чувствовала себя не в своей тарелке, словно гостья в большом чужом доме, и изо всех сил старалась, как и положено гостям, не делать ничего такого, что могло бы не понравиться новоявленным тетушкам, выбрала себе креслице в углу у окна, где на подоконнике стояла огненно-красная герань, там читала, делала уроки и, будь ее воля, там бы и ела, держа тарелку на коленях.

Выросла она вовсе не ведьмой, а красавицей, и отец графинь, знатный, богатый, но большой чудак, женился на ней и звал ее ласково Фанучча. Конечно же, семья не одобрила его выбор и даже лишила большей части наследства, которое предки, впрочем, начали проматывать еще в те дни, когда король хлопал дверьми и твердил, что наш королевский дворец — жалкая лачуга.

Говорят, правда, что отец наследство не промотал, а потратил на лечение жены, у которой было больное сердце. Хотя, возможно, главной причиной ее болезни была неожиданно свалившаяся на нее удача, ведь ей самой не верилось, что из облезлого уродца она превратилась в красавицу, вышла замуж по любви, родила трех дочерей, живет в этом потрясающем дворце, и у нее прислуга и все такое прочее. И чувствуя себя виновной в нарушении мирового порядка — ведь где это видано, чтобы дочь проститутки попала из картонной коробки в самый роскошный в городе особняк — она изо всех сил старалась не привлекать к себе внимания. Одевалась всегда во что-нибудь неприметное и даже потрепанное, а густые волнистые волосы стягивала в пучок. Ходила, ссутулившись, в стоптанных бесформенных туфлях, встретив кого-нибудь, бледнела, а если ей делали комплимент, чуть не падала в обморок. Прислуге, и особенно нянюшке — одного с ней возраста, такой же умной, доброй и красивой, но, конечно же, не такой везучей — она всячески давала понять, что это они — хозяйки в доме, и сама не принимала никаких решений без их одобрения.

Ей казалось, что если она вот так съежится и спрячется, то убедит всех, что на самом деле ей вовсе не повезло и за мировой порядок можно не беспокоиться.

Местные старожилы утверждают, что маленькие графини казались скорее дочерьми нянюшки, которая воспитывала их по своему усмотрению. Перед школой девочки должны были перестелить постель. Перестелить, а не заправить. Потом приготовить себе завтрак, вскипятить молоко, сделать тосты, вымыть чашки и молочник. Маддалена и Ноэми научились делать всё как следует. Но самая младшая не научилась ничему. Даже за другими доделать не могла, только все портила.

— Tenisi is manus de arrescottu! У тебя руки-крюки! — выговаривала ей нянюшка. — Вот ведь бестолковая! По-другому и не скажешь!

Так и прилипло.

Иной раз графиня вдруг начинала бунтовать: «А вот возьму и испеку вам чудесный творожный торт, белоснежный, с украшениями?! Или сыграю на скрипке венгерские танцы?! А может, спою красивым голосом целую оперу?! Или научусь водить самолет?!»

Нянюшка только фыркала и отмахивалась.

— Insàraza deppèusu zerriài a sʼesorcista! Придется изгонять из тебя злых духов!

На самом деле нянюшка хотела, чтобы девочки росли такими же, как все. Не ощущали себя богачками. Тем более что богатыми они уже не были, а постепенно беднели и беднели и распродавали все, чем владели, но самый большой урон нанесли им расходы на лечение матери, вот и осталось у них от всего особняка всего три небольшие квартиры.

Нянюшка вышла замуж поздно, за вдовца из своей деревни — у него уже были взрослые сыновья, но этот поздний брак оказался для нее не таким уж счастливым. Понятно, что она скучала по своим графинюшкам. Все вспоминала, как в окна хлестал дождь или бушевала гроза и они все вместе спали в огромной кровати и забывали о том, что творится за окном, хотя уже и матери их не было на свете, и отец совсем ненадолго ее пережил. Наверняка она скучала даже по бестолковой графине, которой ничего нельзя было поручить — а ведь сколько раз молила Бога прибрать к себе бедняжку, которая временами и на ногах-то едва держалась, а когда возвращалась из школы, ее рвало.

Ей редко удавалось навестить их, но иногда она приезжала вместе с мужем на машине, и всегда привозила им гостинцы: фрукты, овощи, деревенских кур, яйца и непременно домашние сладости — и, если никого не заставала дома, оставляла сумки в атрии.

А вернувшись в деревню, только и думала, что об этом доме, выходящем на сырую и темную улочку, и внезапном слепящем свете маленькой, открытой всем ветрам площади сразу за домом, нависающей над бескрайним Кальяри. И о лазурных ночах, и о луне, и о звездах, что виднелись в окнах графского дома — таких сияющих она больше не видела нигде и никогда.

Теперь она овдовела, да и прибаливать начала. Их с мужем дом был завещан его сыновьям, и они его продали, а ее собственный, где она жила, пока не поступила в услужение в Кальяри, теперь принадлежал ее племянникам: Элиасу и его брату с семьей. Элиас — человек хороший, но он и так помогал брату обрабатывать землю и ухаживать за скотиной, вдобавок у него у самого была маленькая строительная фирма. Куда ему еще и о тетке заботиться!

Вот бестолковая графиня и решила забрать нянюшку обратно к себе.

Ноэми пыталась отговорить ее и сначала вразумляла по-хорошему. Просила подумать как следует. Няня стареет. А вдруг она заболеет и за ней придется ухаживать? А сестра-бестолочь не справится? И что ж тогда, отправлять ее обратно? Лучше уж вообще не приглашать. И потом, она что, забыла, что нянюшка у них с характером? Так пусть вспомнит, как она когда-то всеми ими командовала. К тому же у нянюшки давным-давно своя жизнь.

Ноэми даже напомнила графине, как нянюшка молилась, стоило сестре напортачить: «Gesú Cristu miu, si da dèppis lassai aici, liandèdda! Господи Иисусе, чем такие мучения, уж лучше забери ее к себе!».

Но по-хорошему не получилось. Графиня пожимала плечами и говорила, что все эти благоразумные люди ей страшно надоели. Тогда Ноэми перестала с ней здороваться, встречаясь на лестнице, а увидев из окна, захлопывала ставни.

В конце концов Ноэми выдвинула главный аргумент — они бедны. Откуда взять деньги? У нянюшки, конечно, есть пенсия, но ведь понятно, что старикам рано или поздно потребуется дорогостоящее лечение. Что они будут делать, если у них каждый грош на счету?

Графиня парировала пункт за пунктом. Ах, значит, они бедные? А на настоящих бедняков сестра не хочет посмотреть? Она распахивала окна на улицу, где на веревках сохли лохмотья — хоть огородное пугало наряжай.

Надо сказать, что в Кальяри в квартале Кастелло до сих пор богатые и бедные, ученые и неучи живут бок о бок и все всё друг про друга знают, потому что улочки узкие, и люди переговариваются, открыв окна и двери, и их прекрасно слышно, особенно летом в жару, когда всё распахнуто настежь. А те, что живут под горой, даже зимой двери не закрывают, и воздух пропитан запахами плесени и мыла — зимой они белье сушат дома; а еще пахнет едой, и едят они тоже при открытых окнах и дверях и всех, кто проходит мимо, приглашают к столу.

Хотя бестолковая графиня и считает, что не так уж они бедны, она очень переживает, когда вечерами сестры собираются вместе и считают свои деньги, ведь постоянной работы у нее нет. Сальваторе работает в банке и платит по кредиту, на который была выкуплена квартира, где живут они с Маддаленой: та защитилась с отличием, но шьет и готовит — в основном, сладости для одного ресторанчика по соседству — на дому и без четкого графика, чтобы не переутомляться на случай, если забеременеет.

Бестолковая графиня, вообще-то, учительница, но работа у нее бывает только временная, да и та ей в тягость. Школу она никогда не любила, говорит, что задыхается там, домой возвращается бледная, жалуется, что в классах слишком пыльно, а учеников слишком много, и о чем бы она ни пыталась им рассказать, ей не удается их заинтересовать, и они над ней смеются и издеваются и, стоит ей отвернуться к доске, кидаются бумажными шариками, блеют и лают, и поди пойми — кто именно. Когда графиня училась в лицее, домашние задания за нее делала Маддалена, и курсовые в университете тоже, и даже занималась с ней перед каждым конкурсом на штатную должность, но графиня, едва речь заходит о конкурсе и о том, что ей придется сдавать экзамены, впадает в панику: сердечко у нее колотится как бешеное, ноги дрожат, и она говорит всем, что идет на экзамен, а сама вместо этого бродит по городу, а потом возвращается, волоча ноги, и голова клонится набок сильнее, чем обычно. И врет, что недобрала баллов или что экзамен перенесли на другой день, Маддалена ей верит, а Ноэми, конечно же, нет — та идет в инспекторат, выясняет правду и заявляет графине, что так она ничего в жизни не добьется. Маддалена встает на защиту: «Ну подумаешь, экзамен!»

Когда нянюшка переехала к ним и увидела, в каком состоянии их часть дома, то предложила в строители-подрядчики своего племянника Элиаса.

Он сделает им скидку, да и любит Элиас работать в городе.

Тетя волнуется за него, ведь жениться он и не думает и, как бы ни выматывался на работе, когда ему хочется женской ласки, он наряжается, прихорашивается и отправляется на поиски подружки, и вся его личная жизнь сводится к случайным связям с молоденькими девушками, которые рано или поздно бесследно исчезают. Бедный Элиас!

Когда сестрам надо поговорить о чем-нибудь важном, то, если погода хорошая, ни дождя, ни ветра, они идут на пляж Поэтто — длиннющий, с мелким белым песком.

Ранним утром на нем ни души, а если в предыдущие дни шел дождь или дул мистраль, все вокруг отчетливое и яркое, чудесно пахнет свежей рыбой, и настроение такое веселое, словно в праздник, когда накрыт большой стол. В такие дни сестры бродят по щиколотку в прозрачной, как хрусталь, воде, и волны ласкают им ноги.

Сейчас они уже не мечтают, как раньше, как бы выкупить проданные квартиры, а обсуждают, в основном, приезд Элиаса.

Сестры говорят Ноэми, что, вполне возможно, у них с Элиасом что-нибудь да получится. Ноэми злится и просит оставить ее в покое, о любви она, мол, вообще не думает, а они, ее сестры, ведут себя, как дети. Разве они не слышали, что сказала нянюшка? Элиас смотрит только на молоденьких. Все мужчины в возрасте Элиаса зарятся на молоденьких, а ровесницы им неинтересны. Ну разве что довольствуются женами, с которыми давно вместе. А ведь Элиас и женат-то никогда не был. В его возрасте еще можно родить детей, и если уж он решится так поздно жениться, не выберет он для себя старуху, которая и родить-то вряд ли сможет или родит, не дай бог, какого-нибудь дебила.

Тогда графиня говорит: «Фу, как же мне надоели все эти благоразумные люди!». А Маддалена: «Возраст тут ни при чем. Женщины и помоложе тебя, случается, родить не могут!».

Но в общем, если не обращать внимания на все эти глупости, единственное желание Ноэми — поскорее начать ремонт, сэкономить на рабочих и снова выбиться из голодранцев в люди.

Теперь, когда к ним заявился Элиас со своими рабочими и занялся реставрацией заднего фасада, Ноэми всё время дома, следит за работой и экономии ради может сама покрасить окно или залезть на карниз и поправить водосточный желоб. Совсем рехнулась. Но вообще-то, если подумать, есть в ней что-то от птички, обустраивающей свое жилье.

Всем известно, что она готова жизнь положить, только бы восстановить фамильное гнездо и выкупить когда-нибудь квартиры номер два, четыре, пять, шесть и семь. Но они слишком бедны, вернее, не так богаты, чтобы отремонтировать сразу весь дом, и ремонт идет участками, но едва они приведут в порядок что-то одно, как другое рядом рушится.

Графини последний раз видели Элиаса еще чумазым мальчишкой, противным грубияном, и таким его и запомнили. А он оказался светлокожим, руки, хоть и в мозолях, изящные, как у пианиста, а взгляд открытый и жизнерадостный.

Ноэми с ним подружилась. Ей нравится, что он остается работать сверхурочно: докрашивает окно, повиснув на мостках, или доштукатуривает участок стены. И постепенно они подружились.

— Почему бы вам не продать этот дом, — крикнул он ей как-то с мостков, — и не переехать всем вместе в красивый, новый с гаражом и лифтом?

Ноэми, проверявшая лепнину в столовой, где никто никогда не обедает, резко обернулась и подошла к окну, чтобы объяснить ему, как важна вся эта старина и что она считает своим долгом сохранить то, что осталось от старого Кальяри, который, хоть и пострадал от бомбардировок, но все равно прекрасен. Вот он, Элиас, никогда не задумывался, почему в Кальяри никогда не скучно? Всё потому, что город стоит на склоне — весь из подъемов и спусков, и сколько по нему ни броди, он всегда разный: из густой тени вдруг выходишь на яркое солнце, а когда меняется ветер, то Кальяри меняется вместе с ним, и узнать его по-настоящему жизни не хватит.

— Раз уж мы с вами все равно беседуем, — сказала она в конце концов, — может, выпьете кофе?

— Спасибо. Налейте в бумажный стаканчик, я выпью прямо тут, на лесах.

Но Ноэми вернулась с подносом и фарфоровыми чашечками с серебряным рисунком — теми самыми, из королевского сервиза. Она поставила всё на подоконник, и они выпили кофе в небесах.

Он сказал ей, что вот так, в оконном проеме, она напоминает ему настоящий портрет, такие только в музеях висят, и что ее портрет он бы с удовольствием повесил у себя дома. А про тот новый дом с гаражом он просто так сболтнул, ведь он тоже обожает все старинное.

С того дня Ноэми носит ему кофе по всем правилам: на подносе, в фарфоровых чашках, с серебряными ложечками.

Другие рабочие, глядя на них, шутят и посмеиваются, да и те, кто живет в проданных квартирах, наблюдают за ними из окон и судачат. Ведь Ноэми старше Элиаса, и их дружба, которая могла бы показаться такой романтичной, на самом деле выглядит довольно смешно. Но сестры, понятное дело, надеются, что Элиас и Ноэми поладят, и ничего странного и тем более смешного в этом не видят.

Но вот недавно случилась одна неприятность. Возможно, Элиас застеснялся, чувствуя на себе пристальные взгляды приятелей, да еще и зрители стояли у окон. Он уронил чашку, и та разбилась. Ноэми бросилась в сад подбирать осколки, но склеить чашку было уже невозможно. Элиас тоже спустился с мостков и поспешил вниз.

— Ничего, ничего, — повторяла Ноэми, хотя губы и руки у нее дрожали.

С кофейным ритуалом было покончено. Отныне окна перед мостками будут закрыты.

— Всего лишь чашка! — все твердит Маддалена. — Подумаешь!

Элиас был убит. Он-то знает цену такой вот чашки. Не один год сам собирает старинную посуду, что когда-то украшала столы благородных семейств, с тех самых пор — рассказывает его тетушка — как влюбился в сервиз, который те же самые графини подарили ей на свадьбу.

Коллекция у него замечательная и все пополняется, так что часть ее пришлось перевезти в коробках в комнату тети — в деревенском доме ей уже не уместиться. Так нянюшкина комната превратилась в музей, где Элиас может работать экскурсоводом.

Воскресенье — самый тяжелый день для бестолковой графини.

— Мама, сделай лесёвое личико! — кричит ей Карлино, едва проснувшись.

Какое уж тут веселье, если ни одна живая душа не зовет их в гости? А если вдруг кто и решится, то уж второго приглашения им не дождаться.

Если они идут гулять в парк, Карлино тут же с восторгом лезет играть к другим детям. Только никто с ним не хочет водиться.

Летом еще хуже. Море на Сардинии великолепное, не запирать же ребенка дома. Сальваторе, Маддалена и Ноэми охотно берут их с собой и не ропщут, но Карлино все тянет к детям и их отцам — ему подавай настоящие семьи.

Кто встречал графиню с Карлино на пляже, знает, что Карлино, едва завидев море, вырывается и кидается в воду прямо в одежде. Мать бросается за ним, стаскивает мокрую майку и штанишки и натягивает плавки. По всему пляжу разбросаны детские игрушки. Карлино цепляется за какого-нибудь отца, который катает на себе сынишку, и тоже пытается залезть на него.

Иногда кто-нибудь из любопытных спрашивает, есть ли у ребенка отец? Неужели графиня не видит, как он льнет к чужим папам, вешается им на шею?

Разумеется, отец у него есть, отвечает графиня, Карлино ходит к нему два раза в неделю на уроки музыки. Музыки? Такой маленький? Да ей просто надо выйти замуж. Не так уж трудно подыскать Карлино другого отца — было бы желание, а муж найдется.

Другие дети, нацепив надувные поплавки с резиновыми крылышками, берутся за руки и мчатся к морю.

— Я тоже хочу быть летучей рыбой! — бежит за ними Карлино. — Я тоже хочу крылышки!

Но их уже и след простыл.

Графиня вернулась бы домой, но так нельзя — надо терпеть.

Другие матери натираются маслом для загара и вытягиваются на шезлонгах — их дети после купания мирно едят, закутавшись в халаты. И держатся от Карлино подальше. Но это чудо вымазанное песком, солью и помидорными семечками не дает им покоя, и только они построят замок из песка, он тут же его рушит. Прибегают мамы:

— Зачем ты всё испортил? Зачем?

Когда бестолковая графиня радостно объявила отцу Карлино, что беременна, тот заплакал.

Графине стало его ужасно жалко, и она сказала, что все это ерунда, не надо так волноваться, не нужно ни признавать ребенка, ни жениться на ней, ни жить с ними — ведь у нее есть Ноэми, Сальваторе и Маддалена, и четверо взрослых уж как-нибудь одного ребенка вырастят.

Он успокоился, Карлино признал, но с графиней с того самого дня заниматься любовью больше не захотел.

А про графиню никак не понять, красива она или нет — скорее нет, чем да. Уж очень безвкусно она одета. Это очень расстраивает Маддалену, которая прекрасно шьет и охотно приодела бы сестру. Она подолгу заставляет ее стоять перед собой, снимает мерки и создает из веленевой бумаги и булавок идеальную выкройку. Платье великолепно, но стоит графине его надеть, как оно тут же теряет всю прелесть: ну не сочетается облегающее платьице со стоптанными туфлями, и выглядит в нем графиня как нищенка — хоть милостыню подавай. Тогда сама графиня отдает наряд Ноэми — ей, а не Маддалене, у которой слишком пышная грудь, да и размер другой. Но Маддалена не сдается и снова принимается за дело, опять достает швейную шкатулку с разноцветными нитками, иголками и булавками, и пытка начинается заново.

Хотя графиня и плохо одета, у нее всегда есть поклонники. Вот только познакомиться с ними никто из родственников не успевает, потому что очень-очень скоро графиня снова рыдает, сжавшись на кровати в комочек, и Сальваторе, Маддалена, а теперь еще и нянюшка и Карлино садятся у изголовья и ждут, когда вдруг наружу высунется рука, и тогда они принимаются ее гладить, или нога, которую Карлино начинает щекотать, и вот графиня уже смеется. Тут вступает Сальваторе, который, хоть и говорит всегда одни банальности вроде «закрылась дверь — откроются ворота» или «все лучшее у тебя еще впереди», но графиня верит ему безоговорочно, и потому его слова производят нужный эффект.

Графиня наконец встает с кровати и говорит, что пора ей прийти в себя и заняться делом: она сходит в департамент образования и поищет для себя подработку.

Отец забирает Карлино два раза в неделю после обеда и отводит к себе домой, где учитель музыки учит отца и сына играть на рояле.

Отец Карлино никакой не пианист, и вообще его работа не связана с музыкой, но с самого детства он мечтал, что станет музыкантом. И как только у него появились деньги, он тут же купил Стейнвей и нанял учителя себе и сыну.

Отец Карлино иногда откровенничает с Маддаленой и нянюшкой и говорит, что сын у него какой-то туповатый, и не только потому, что в свои пять лет он так плохо говорит — он вообще какой-то не такой. Вот только на рояле играет неплохо. Да, когда они занимаются музыкой, Карлино просто молодец и ведет себя как нормальный ребенок, так что он, его отец, чуть ли не доволен, что у него есть сын.

С Ноэми он, разумеется, таких разговоров не ведет, и Маддалене никогда бы и в голову не пришло передать его слова старшей сестре, но та как будто все равно в курсе и может повторить слово в слово все, что говорит отец Карлино, и за это она его осудила, приговорила и перестала здороваться.

Графиня же, наоборот, все защищает его и говорит, что детей-то он, бедняжка, не хотел и предупреждал ее, и в компенсацию за то, что когда-то он встречался с ней, бестолковой, она все дарит ему мебель да посуду, из той, что получила по наследству, и дом ее всё пустеет, и каждый раз она ругается из-за этого с Ноэми, а потом начинают хлопать окна и двери, потому что бестолковая графиня любит, когда всё бедно и убого, а богатства совсем не признает.

Она водит дружбу даже с цыганами. Например, с Анжеликой, у которой маленький сынишка Антонио — он единственный, кто соглашается играть с Карлино. Ноэми твердит, что все цыгане грязнули и ворюги, но, по крайней мере, Анжелика и малыш Антонио чистые и пахнут хорошо: сама же графиня снабжает их шампунем и гелем для душа и ни разу не заметила, чтобы в доме что-то пропало. Еще Ноэми говорит, что они вруны ужасные — что правда, то правда, но графиня объясняет ей, что у них другие правила поведения, иная жизненная философия и они не придают вранью такого значения, как мы.

Как все цыганки, Анжелика умеет гадать. Она предсказала, что графиня когда-нибудь полетит, как птица. Это всех поразило, ведь понятно, что полететь она может разве что вниз из окошка или с бастиона Сен-Реми.

Элиас забрался на леса под окном Ноэми. Как Ромео на балкон Джульетты.

Ноэми не устояла, открыла окно и спросила, откуда он знает Шекспира. Тогда Элиас рассказал ей, как учился в лицее и его родители шли ради этого на большие жертвы, а сам он вставал в четыре утра, чтобы успеть к первому автобусу и вовремя добраться из деревни в Кальяри, в лицей Деттори — самый лучший на всей Сардинии. Без лишней скромности признался, что был одним из лучших. Только одноклассники оказались полными придурками и смеялись над ним, говорили, что от него воняет овечьим сыром, хоть он и мылся почаще их. Да и родители, как назло, назвали его Элиас — не могли выбрать имя попроще? Так он и бросил учебу. Но всё, что успел выучить до предпоследнего класса лицея, не забыл. Хотелось ему стать ветеринаром, да куда там. А может, даже пойти в университет — учиться на агронома или архитектора. Ну да ладно, что тут поделаешь. В конце концов ветеринаром он все же стал, и агрономом тоже — раз помогает брату обрабатывать землю и ухаживать за скотиной. И даже немножко архитектором, потому что, когда ему предлагают заняться реставрацией, он, прежде чем взяться за дело, свое мнение высказывает.

Графини довольны, что Элиас ухаживает за их сестрой. Вот только смущает их, что он убежденный коммунист и, когда в городе что-то не так и известно, кто в этом повинен, он тут же готов отправить человека прямо на каторгу. При этом он читает мужские журналы типа «Важных персон» и вечером не спешит к себе в деревню, а бродит по городу, разглядывая в витринах дорогие галстуки, костюмы и модные туфли. И если покупает себе такие туфли, то потом хранит их завернутыми в веленевую бумагу и бережет как зеницу ока.

Еще им не нравятся его джинсы на бедрах и сильный запах парфюма, и то, что он постоянно оглядывается на молоденьких девушек.

Поначалу их беспокоило, что Элиас, сын сардских пастухов, скорее всего, относится к любовным связям слишком серьезно. Что будет, если Ноэми потеряет к нему интерес? Теперь — все наоборот: они думают, что уж лучше бы Элиас придерживался традиционных взглядов, а то слишком много вокруг него вьется женщин — все-таки, парень он перспективный, да еще и привлекательный: руки — как у пианиста, светлокожий, прямой взгляд, тонкое лицо.

Ноэми никак не поймет, привлекает ли его она сама или только ее титул, и его страсть к старинной посуде говорит не в пользу бескорыстного увлечения. Но больше всего настораживает то, что они с братом судятся у себя в деревне с соседями, которые запрещают им открывать окна, выходящие в соседский двор, и вот тут возлюбленная-судья может прийтись как нельзя кстати.

И Элиасу, конечно, не все в Ноэми нравится. Нет, он не считает ее уродиной, только уж очень она высокая, худая и серьезная, и волосы у нее слишком черные, и платья все одного цвета, темные да строгие — никаких там складок, вырезов и драпировок. Он бы попросил ее сменить свой гардероб, но молчит и думает, что Ноэми виднее — что он, в конце концов, понимает в элегантности?

Еще он не любит, когда Ноэми вдруг начинает поучать его, как ему одеваться, или изводит лекциями о правильном питании, холестерине, давлении и сахаре в крови. Ни разу еще не бывало, чтобы Ноэми спокойно съела чудесные гостинцы, что он привозит из деревни. Напротив, капризничает, встает в раздражении из-за стола и вообще отказывается есть.

Не получается у него и показать Ноэми окрестные красоты — она тут же донимает его вопросами: «Сколько туда ехать?» или «А стоит ли?». Как-то раз он хотел сводить ее посмотреть на пионовые розы, которые растут в одном из самых пленительных уголков Сардинии. Надо только подняться по тропинке, что идет в гору, пройти по ней с километр вверх вдоль порожистого ручья среди папоротников и нарциссов, в тени каменных дубов, тисов и замшелых грабов. И там в зеленой чаще, в диких колючих зарослях попадаются кусты этих роз без шипов с большими блестящими и нежными листьями и розовыми бархатистыми цветами. И хотя цветут они весной, а сейчас осень, бывает, если повезет, они расцветают дважды за сезон, второй раз — в сентябре-октябре. Элиас сначала забрался туда один, посмотреть, расцвели они или нет, и только потом стал уговаривать Ноэми взглянуть на это чудо. Но она сочла путь туда утомительным и шла всю дорогу с недовольным видом и всякий раз, когда Элиас, завидев цветущий куст, бежал к нему и звал Ноэми полюбоваться им вблизи, она только плечами пожимала и говорила, что устала и хочет одного — скорее вернуться домой.

Ноэми все пытается понять, что в ней привлекает Элиаса, и поскольку, увы, думает о людях всегда самое плохое, полагает, что Элиаса притягивает графский титул. Что он хочет взять реванш за все, что в жизни не сложилось. А может, и того хуже — все дело в тяжбе с деревенскими соседями. Ноэми уже изучила дело, добралась до сути и считает, что как только с окнами все решится, Элиас из ее жизни исчезнет.

Своими опасениями она делится с сестрами, и те пытаются убедить ее, что все это — полная чушь, а бестолковая графиня добавляет, что главное — сделать доброе дело, и Ноэми должна быть счастлива, если может кому-то помочь. А Ноэми говорит, чтоб она помолчала — она и без того слишком много другим помогает, а особенно ей, бестолковой графине, которая ни одного дела довести до конца не может — такая уж она нежная и чувствительная, и всё-то ее пугает: от утреннего будильника до тесноты в классе и детских шалостей. Привыкла, что Ноэми все равно позаботится и о ней, и о сыне. Тут сестра заливается слезами и не знает, чем утереться, потому что носового платка у нее, как всегда, нет, и говорит, что Ноэми права, что лучше бы ей умереть, а то она так всем надоела. Тогда Ноэми протягивает ей платок и говорит, что, чем хныкать, пора б ей научиться за себя постоять, не давать себя в обиду. В жизни ничего так просто не дается, за все надо бороться. А сама графиня никакая не добрая, а просто лентяйка.

Правда, для Элиаса Ноэми ничего не жалко, она даже подарила ему фамильную мебель для его деревенского домика — точнее, комнаты, потому что большую часть дома занимает брат с семьей.

Элиас и Ноэми приглядываются друг к другу, словно люди разной породы, но сестры уверены, что всё у них получится.

Сестрам, правда, не нравится, что Элиас ухаживает за Ноэми только у них дома, когда их никто не видит, а стоит им вместе куда-то пойти — держится на расстоянии, созванивается с разными людьми по мобильному, договаривается о встречах, а заодно упоминает, что сейчас вот гуляет с одной приятельницей, она судья и графиня.

Но в семье его уже полюбили. Терпят и джинсы на бедрах, и джемпера в обтяжку — может, в молодости не успел оторваться, ведь жизнь в пастушеской семье нелегка. Терпят, что ухаживает за Ноэми только у них дома. И бог с тем, что он принял в подарок комод и кровать с тумбочками и теперь Ноэми тоже, как младшая графиня, спит на матрасе, а ночник ставит на пол.

Конечно, замечательно, что Ноэми наконец-то, впервые в жизни, поддалась чувству. Она даже попросила Маддалену сшить ей новые, яркие платья и терпеливо сносила изнурительные примерки, во время которых младшие сестры с торжественным видом ее изучали, а Маддалена все яснее понимала, что надо не только сменить гардероб, но и поправить пинцетом брови, закрасить седину и сделать чистку лица, чтобы кожа засияла. И о нижнем белье тоже стоит подумать. Предстать перед Элиасом в таком виде просто невозможно.

Пока сестры колдовали над Ноэми, та стояла навытяжку, как солдат по стойке «смирно», в ожидании приказов командования, в смётанном на живую нитку платье, а на лице — всевозможные маски вроде яичного белка с огурцами и тому подобного.

В конце концов с преображением Ноэми было покончено. Помолодевшая и улыбающаяся, она никак не могла оторваться от зеркала и без конца оборачивалась к сестрам и нянюшке: «Да неужели это я?»

С тех пор как Ноэми стала почти красавицей, в деревне они с Элиасом занимаются любовью день и ночь. Но по возвращении, у входа в дом, она обнимает всю семью и говорит громко, так, чтобы все слышали: «Наконец-то я дома. Вырвалась из этой вонючей глуши. Там прямо гробовая тишина. Кошмар».

По мнению тетушки, Элиасу нравятся женщины, но на бурные чувства он не способен и, например, страдать по Ноэми не станет. Ему куда лучше без всяких там переживаний, и когда Ноэми начинает жаловаться, что он не очень-то ее любит, он чувствует, что его загоняют в угол.

— Мы расстанемся, — говорит Элиас.

— Почему?

— Не будет же это длиться вечно. Ничто не вечно.

Когда Элиас ночует у Ноэми, рано утром он завтракает в «Кафе Де Кандия», но сначала обязательно проходит по улице Фоссарио и любуется Кальяри. И думает, что жизнь прекрасна, и ему бы хотелось, чтобы так было всегда. Может, он и согласен с Ноэми, что даже у тайного романа есть, в конце концов, свои законы, предсказуемость и рутина, но тут ничего не поделаешь. Пусть уж лучше их отношения так и останутся негласными, какой смысл следовать общим правилам.

Он вполне счастлив у себя, в далекой деревне, но ему приятно думать, что до города и Ноэми, если что — всего два часа на внедорожнике.

И было бы просто великолепно, если бы все притворялись, что ничего не замечают.

Но тетушка не может скрыть своей радости, словно Элиас — крепостной крестьянин, завоевавший благосклонность своей госпожи. И каждый раз, когда он уходит рано утром или приходит поздно вечером, как делают все любовники, скрывающие свой роман, она выглядывает на лестницу и приглашает его зайти к ней, скажем, рано утром и позавтракать гренками из пышного хлеба moddizzosu или сардским печеньем с кофе. Но Элиасу больше нравится завтрак в «Кафе Де Кандия».

В детстве он мечтал жениться на одной из маленьких графинь, у которых работала его тетушка. Они иногда приезжали в деревню с отцом и няней. А вот мать их никто никогда не видел.

Потом он встретил их уже взрослыми барышнями на тетушкиной свадьбе, но почти не обратил на них внимания — так поразил его их свадебный подарок, серебряный кофейный сервиз: поднос, кофейник, молочник, сахарница и чашки с блюдцами — золотистые, серебристые, сверкающие, покрытые лазурью, как на покровах Девы Марии с полотен пятнадцатого века.

А Карлино, хоть он и косит и носит смешные очки, как у водолаза, вовсе не урод. И, хоть и коверкает слова и порой лепечет не пойми что, вовсе не дурачок. С тех пор как он обнаружил, что одна из голов волшебного дракона живет рядом, за стеной, он то и дело забирается на кирпичную лесенку, перевешивается через стену и зовет соседа:

— Дракон! Дракон! Ыди сюда!

Если сосед не отвечает, он никак не унимается, и бывает, что жильцы из проданных квартир высовываются из окон, кричат на него и ругают и требуют, чтобы он шел домой и не шумел, да еще грозят вызвать полицию.

И он печальный возвращается домой.

Но когда сосед в саду и слышит его крики, то подходит к стене и разговаривает с Карлино. Стена совсем низкая, чуть выше человеческого роста, но сосед и не пытается через нее перелезть. Графиня как только видит, что сын разговаривает с соседом, первым делом бежит подкраситься и причесаться, а потом появляется у стены под каким-нибудь предлогом — например, развесить высохшее белье или полить уже политые цветы.

Она старается завязать с ним разговор и иногда предлагает ему перелезть через стену и посмотреть на их красивый сад или приглашает зайти в гости, но сосед вечно занят, благодарит и отказывается: «Спасибо, как-нибудь в другой раз». Никто в округе ничего о нем не знает — не человек, а загадка.

Но Карлино, похоже, задает ему кучу вопросов и получает ответы, потому что потом рассказывает, как может, что у соседа есть лодка и он ездит на ней ловить рыбу, а еще он умеет водить самолеты и учит людей летать. Карлино теперь ходит, задрав голову.

— Маса лёт! — ликует он, завидев в небе самолет. — Маса лёт!

А недавно сосед вот что надумал: если наловит много рыбы, то передает с Карлино несколько рыбин — для мамы.

Она чуть сознание не теряет от счастья и тут же бежит к стене, чтобы пригласить его поужинать вместе с ними, но он уже вернулся к себе и графине не докричаться, а если она выходит на улицу, поворачивает за угол и звонит у ворот — не открывает. Она, набравшись смелости, пробирается до самой лестницы, до стеклянной двери, и видит, что у соседа горит свет, слышит, что включен телевизор. Как-то раз она спросила его, почему у него в квартире все время слышны голоса и музыка, даже когда дома никого нет, и сосед ответил, что никогда не выключает ни свет, ни телевизор — оставляет как фон. Потому что очень неприятно, когда дома темно и тихо.

Той женщины, которая жила с соседом, играла на скрипке и выращивала цветы, больше нет. Теперь осень, и цветы поникли и засохли.

Элиас пригласил Ноэми сходить поужинать в большой компании — наконец-то все увидят их вместе.

Маддалена счастлива, что у Ноэми наконец сложилась личная жизнь и она уже не синий чулок и хочет устроить праздник. Приготовила клецки с креветочным соусом, потом — икру тунца с мелко нарезанными артишоками, а на гарнир — верхушки спаржи в соусе из анчоусов. Весело напевая, она возилась с клецками и всем остальным, а Сальваторе тем временем подбирал вино.

Бестолковая графиня тоже хотела всех удивить, приготовить что-нибудь необычное и изысканное. Она попросила Анжелику помочь, посоветовать ей из румынской кухни что-нибудь необычное.

— Бифштекс! — предложила Анжелика. — Постный бифштекс!

— Да это же слишком просто, этим никого не удивишь.

— Тогда колбаски!

Так графиня ничего и не приготовила. Как всегда.

Невзирая на протесты Карлино, праздник закончился до полуночи.

Маддалена и Сальваторе погасили свет и оставили окна открытыми, потому что на Сардинии осенью жарко: листья опадают, но еще можно купаться.

Луна, как матовая лампа, освещала стол, посуду все еще не убрали, и в лунном свете она слабо мерцала.

— Разденься и сядь за стол, чтобы на тебя светила луна, — сказал Сальваторе.

Маддалена разделась, и они снова сели за стол. Бокалом с ледяным вином она провела по соскам, чтобы они затвердели. Грудь встала торчком и в лунном свете казалась еще больше.

— Расставь ноги пошире. Смочи свою йони вином и оближи пальцы. Скажи, какой у них вкус.

Он поднялся из-за стола и встал перед ней.

— Теперь расстегни мне ремень и вынь мой лингам. Оближи его хорошенько, как ты умеешь. Скажи, какой у него вкус с вином и запахом твоей йони.

Она обмакивала пальцы в вино и совала их в йони. Лизала лингам и пыталась описать оттенки вкуса. Пока они не кончили вместе, не сдержавшись: он ей в рот, а она себе в руку, и не успели войти друг в друга, а ведь, может, как раз в тот день она смогла бы зачать.

Маддалена чувствует себя несчастной. Потому что не может быть настоящего без будущего. Они так обезумели от желания, что упустили шанс, а вдруг именно сейчас сперматозоиды Сальваторе были сильней, чем обычно, а яйцеклетка Маддалены — гостеприимней.

Потом Сальваторе ушел в спальню и тут же заснул. А Маддалена вышла на балкон в прозрачной ночной рубашке, ей и в голову не пришло, что кто-то может ее увидеть, никогда она об этом не думает, хотя ночь была светлая, нежно-голубая, и все вокруг в огнях: и улица, и море.

Она услышала чьи-то голоса. Это Элиас шел с какой-то очень молодой девчушкой, а за ним небольшой кортеж: еще девушки, и среди них Ноэми. Она была в красном облегающем платье и атласной шали, с жемчужным ожерельем — ни дать ни взять, заботливая матушка ведет домой дочек в мини-юбочках и коротких маечках в обтяжку. Но на самом деле это девушки провожали Ноэми до дома. Расцеловали ее на прощание: «Спокойной ночи. Спокойной ночи». Тогда и Элиас, возглавлявший шествие, на мгновение вернулся к ней и чмокнул ее сначала в одну щеку, а затем в другую. И они двинулись в обратный путь. Чуть слышно, с легким щелчком захлопнулись ворота — Ноэми не хотелось будить близких.

Собрав все самое вкусное, что оставалось на столе, Маддалена пошла кормить Миккриу, который только и мечтает, как бы ему снова стать бродячим котом.

Правда, потом все же забеспокоилась и поднялась к сестре. Так и есть, она застала ее в слезах, и краска с ресниц текла по щекам.

— Любовь — это не для меня, — рыдала Ноэми. — Я это всегда знала. Ничего я в ней не понимаю. На этом ужасном ужине, куда он меня пригласил, мы даже сидели в разных концах стола, а он делал вид, что так и надо, как будто я просто его приятельница. Обманщик, не просто так он за мной ухаживал. И чего он ко мне привязался? Жила себе спокойно, а теперь как подумаю, что он исчезнет, умереть хочется. Плевать мне теперь на все, даже на вас, а ведь вы — моя семья. Плевать на твоего ребенка, а раньше я все молила о нем Бога. Плевать, если наша сестра наложит на себя руки. Пусть, может, так оно и лучше. Что у нее за жизнь? Да и у нас тоже? И на дом мне теперь плевать. Помнишь, как я его любила? Только о нем и думала: заботилась, экономила, ночи не спала — все прикидывала, что да как. А теперь, если Элиас опоздает, если вообще не приедет — я бы своими руками снесла этот дом вместе со всем, что в нем осталось. Дребедень все это. Мертвечина. А Бога я теперь прошу только о том, чтобы Элиас позвонил, приехал за мной и увез в эту ужасную деревню. Правда, ужасную. А для меня это лучшее место на свете. Я не создана для любви. Сил моих больше нет. Ненавижу я эту любовь. Ненавижу!

Всю дорогу сестры пели от радости: такое приключение — поездка к Элиасу в деревню. Конечно же, он хочет познакомить семью брата с родней невесты.

Сальваторе был на работе, а Карлино они оставили с нянюшкой, чтобы не мешал.

Они поднялись в горы по тропинкам, петлявшим по зарослям можжевельника, теревинфа, филиреи, мастиковых и земляничных деревьев. И чем старее были деревья, тем отчетливей им казалось, что они попали в какой-то сказочный мир. А далеко внизу виднелось море.

Что бы там Ноэми ни говорила, она прекрасно освоилась в деревне, и сестры просто диву даются, как это она ничего не боится.

За считанные месяцы она изучила здесь каждую тропку, и с животными сдружилась — любо-дорого посмотреть, а ведь Миккриу раньше просто в упор не видела.

У овец, как всегда осенью, народились ягнята, и Ноэми, заметив, какими глазами смотрит Маддалена на резвящихся с ягнятами овец, дала ей подержать ягненка — на счастье. Но овца жалобно заблеяла, и Маддалена тут же опустила ягненка обратно на землю.

Больше всего Ноэми привязалась к козам, даже звала их по именам, потому что если козы к тебе не приучены, то в кошару не вернутся — так и будут бродить сами по себе. С овцами проще. Куда их поведешь, туда и пойдут.

У брата Элиаса в овчарне — крыша с можжевеловыми балками, камин, который Ноэми умеет разжигать, а из окошек видно море.

Элиас пришел с четырьмя видами овечьего сыра, свиной щековиной с фигурными хлебцами и жареными лепешками sebadas с медом земляничного дерева, и они весело всем этим перекусили, а потом пошли к Элиасу домой, в деревню.

Дом Элиаса они уже видели много лет назад, когда его тетушка выходила замуж: там жили отец и дед Элиаса, и тетушка, разумеется, тоже — пока не нанялась прислугой в Кальяри. Теперь он живет там с братом, невесткой и племянником.

Попав в дом снова, Маддалена с графиней сразу же поняли, почему Ноэми больше не пытается отослать нянюшку обратно: здесь для нее просто нет места, а пока был жив муж, она жила у него.

Как и все дома в горах Сардинии, дом у Элиаса и его брата каменный, высокий и узкий. Темная тесная лесенка ведет в комнаты с глухими окнами на втором и третьем этажах, но на четвертом — где только одна комната, комната Элиаса — все вдруг меняется: там светло, просторно и красиво, и кровать Ноэми с тумбочками потрясающе смотрится у окна, в которое видны горы и небо, как на картине с Мадонной.

Есть еще крохотная кухонька, а в ней старинные сервизы с изображением почти того же самого пейзажа, что виден с балкона, который Ноэми уставила горшочками с цветами и пряностями — такая красота, просто загляденье.

У брата Элиаса места много, но при этом темно, как в тюрьме, и на самом деле он прав, что судится с соседями, с которыми они не разговаривают, потому что те давным-давно, когда еще были живы деды, запретили открывать два окна, выходящие к ним во двор, а это действительно несправедливо — все комнаты получаются темные, без окон, и только две выходят на улицу.

Ноэми ищет способ возбудить против соседей дело и помочь Элиасу, но тому, в общем-то, вполне хватает его маленькой комнаты с кухонькой. По-настоящему в этом заинтересован лишь брат, и для Ноэми это очень важно, ведь они скоро породнятся. Хотя будущий деверь, похоже, об этом пока и не подозревал, обращался с Ноэми почтительно, как с одной из тетушкиных хозяек, но без особой сердечности, и разговаривал только о тяжбе с соседями.

В общем, эта экскурсия к Элиасу никакого отношения к свадьбе не имела.

На прощание брат Элиаса сказал: «Спасибо за всё», — и они отправились обратно в Кальяри.

Все небо над их головами было усыпано звездами — таких сияющих и близких они никогда в жизни не видели. И луна была огромная, хоть и всего четвертинка. Ну и зачем всё это? Всё это ни к чему.

Они ехали молча, только Ноэми в какой-то момент сказала:

— Ну и наглец. Наверное, считает, что его дело в шляпе.

— Да нет же, — возразила бестолковая графиня, — он просто благодарен за то, что мы приютили его тетушку!

Если Сальваторе, вернувшись домой, застает на плите суп, а жену в халате за швейной машинкой, ему это как будто даже больше нравится. Но такое случается редко, ведь всем известно, что суп или вид женщины, хлопочущей по хозяйству, отбивают у мужчины желание.

Маддалена к тому времени, как муж должен вернуться, становится у окна и высовывается из него так, что видна вся грудь. Потом, понятное дело, он входит в комнату и видит ее со спины: в поясе для чулок, например, и без трусиков, а юбка задрана, и тут он на нее набрасывается, а груди пляшут по подоконнику — хорошо хоть, что дом напротив снимают студентки.

Летом она ходит по дому без лифчика, в прозрачных коротеньких маечках и без трусиков, в мини-шортах на бедрах.

Сальваторе, как бы он ни устал, когда жена в таком виде, устоять не может — он задирает ей майку и сжимает соски, и запускает руку между ног, и чувствует, что там влажно. Тогда она берет его за руку и ведет в спальню, ложится, задирает майку и выставляет большие упругие груди — третий размер чашечка С. Стягивает шортики и принимается мастурбировать, и другой рукой, все так же лежа, расстегивает на нем ремень и брюки и берет его лингам в рот. Он стоит перед ней, как был, в офисном костюме, и тут уж ему ничего не остается, как продолжать в том же духе.

А еще ей нравится, когда Сальваторе привязывает ее к кровати, совершенно голую, все прелести напоказ. Сальваторе наслаждается, доводя ее до экстаза, ведь привязанная она мастурбировать не может, и только он ее ублажает: намазывает ей тело кремом, ласкает клитор и посасывает соски. Она умоляет взять ее, а он заставляет поклясться, что она больше хочет его, чем забеременеть, и только когда она в этом клянется, доводит ее до оргазма.

Маддалена любит Сальваторе. По ночам она часто смотрит на него спящего и думает, как он красив, и никакие другие мужчины ей даром не нужны. Улучив момент, когда он в полусне невзначай коснется ее, она кладет его руку на свое йони, и Сальваторе в конце концов просыпается и занимается с ней любовью. А потом ей бы заснуть спокойно, но она начинает думать, что брак без детей не может быть счастливым, и тогда ей становится грустно, она сворачивается калачиком и плачет над своим бесплодным лоном.

Везде и повсюду Маддалена пытается возбудить мужа. На море она играет в мяч без лифчика — бегает, тряся своей роскошной грудью. Загорает она в крошечных стрингах, лежа на животе и демонстрируя свою соблазнительную попу.

Ей нравится смотреть, как растет в плавках мужа его лингам, и когда они садятся в машину, чтобы ехать домой, он первым делом ищет укромное местечко, где бы перепихнуться, и называет ее egua, но она не обижается, а наоборот, чувствует с облегчением, что теперь все логично, потому что у egua редко родятся дети.

Ноэми ее упрекает: нельзя так прилипать к мужу. И правда, Маддалена очень прилипчивая и ревнивая. Сальваторе все твердит ей, что его не так легко совратить, и это утешает Маддалену. Она представляет себе, как женщины кидаются на Сальваторе, а он — неприступен, как скала, равнодушен ко всем, кроме жены.

Однажды он повстречал одну свою коллегу, дотронулся до ее волос и спросил, что она с ними сделала, зачем изменила прическу. Маддалена с трудом это пережила, но ни слова не сказала. А вот вернувшись домой, бросилась к сестрам, и Ноэми просто взбесилась.

Маддалена, для которой старшая сестра — главный авторитет, ведь у нее системное мышление, тут же умолкла, но коллега с ее новой прической без конца является ей в кошмарах, и тогда она просыпается вся в поту и говорит Сальваторе, что ей снилось, будто в дом залезли воры.

Но иногда Ноэми и впрямь перегибает палку и в приливе злости на зятя напоминает Маддалене, что поклонников у нее было хоть отбавляй — выбирай любого. Были и куда лучше, чем Сальваторе, который не такое уж сокровище, чтобы мучиться из-за него день и ночь и все время бояться, как бы какая-нибудь девица его не увела.

Но стоит Ноэми уйти, нянюшка утешает Маддалену и говорит, что ее сестра злюка, типичный синий чулок и не знает, что такое любовь.

Бедняжка Элиас, вот влип!

Ноэми уже пожалела, что подарила Элиасу комод, кровать и тумбочки — не заслужил он такой щедрости. Теперь ее раздражает, что приходится спать на матрасе и нагибаться, чтобы включить ночник, и посмотреть на себя в зеркало можно только в ванной, а белье негде хранить, кроме как в коробках.

Ноэми анализирует свое поведение и даже цыганку Анжелику просит помочь придумать, что можно сделать, чтобы Элиас всегда был с ней рядом. Тут как с болезнью: средство есть, но неизвестно какое — его еще не открыли. Анжелика дает ей советы и говорит, что тоже переживает из-за мужа, когда он уезжает в Румынию и неизвестно — вернется или нет и любит ли на самом деле ее и сына. Но у Анжелики вечно оказывается та же самая беда, что у собеседника, и непонятно — нарочно она это выдумывает или правду говорит.

Утешая Маддалену, она рассказывает, что тоже никак не могла родить ребенка, графине говорит, что тоже всего боится и подумывает о смерти, нянюшке — что в ранней молодости тоже была гувернанткой, а потом переехала в Италию и ужасно скучала по своим воспитанникам. Но все-таки она понимает, что чувствует другой человек, словно и правда пережила то же самое. Теперь многие из соседей останавливаются поговорить с Анжеликой и даже приглашают к себе в гости. Дарят ей всякую всячину для Антонио и даже дают деньги — то ли потому, что она такая славная и умная и они убедились, что бестолковая графиня давно ее привечает и ничего с ней до сих пор не случилось, то ли их разбирает любопытство и они надеются выведать у нее что-нибудь о сестрах, особенно, что там происходит у Ноэми с Элиасом.

Ноэми наверняка считает, что раньше ей жилось куда лучше — по крайней мере спала спокойно, закончив свои расчеты и продумав, как выкупить проданные квартиры, и еще она поняла, что на самом деле и любовь, и красота могут оказаться для человека ужасны и невыносимы.

Она ушла в отпуск, сидит дома и все ждет, не объявится ли Элиас. Просит Сальваторе навестить Элиаса и сказать ему пару ласковых. Надавать по шее. Перебить овец брата. Но главное — съездить в деревню с фургоном и забрать оттуда ее вещи. Хочет отвести нянюшку к нотариусу, чтобы та лишила любимого племянника наследства — оставшегося у нее клочка земли — а еще грозится, что как-нибудь зайдет к ней в комнату и перебьет всю его коллекцию тарелок и супниц.

Зять, сестры и нянюшка рады бы сделать для нее все, что угодно, но только не то, о чем она просит. Поэтому она видеть их больше не желает и даже не здоровается, когда встречает на лестнице — правда, иногда останавливается и обрушивается с упреками: «Если б не я, вы бы жили на улице».

И Карлино она к себе тоже не пускает, а когда он звонит ей в дверь, кричит: «Пошел вон! Чего трезвонишь?»

Нянюшку она обзывает дармоедкой и тунеядкой и обвиняет бог знает в чем: «Это ты убила мою мать — дала ей таблетки, а сама знала, что она хочет отравиться! Убийца! Втюрилась в нашего отца, мечтала занять мамино место, да не тут-то было!»

Все так переживают за Ноэми, что, конечно, не замечают, что творится с бестолковой графиней, у которой только и мысли, что о соседе. Она прополола сад, выгребла опавшую листву и сухие ветки и потащила два больших мешка с мусором к мусорному баку. Тут-то она и столкнулась с соседом, его «Веспа» стояла возле собора.

Он сразу выхватил мешки у нее из рук: «Дайте сюда!» — она и ахнуть не успела. Так и дошли вместе до мусорных баков.

Теперь каждую ночь она думает о соседе. О том, как он схватил ее мешки. И засыпает с улыбкой: как же много значат такие пустяки. А утром просыпается с радостной мыслью: «Он обо мне позаботился».

Вспоминает, как сосед застегнул куртку и поднял воротник и, подойдя к «Веспе», надел шлем. Ей очень понравилось, как он тронулся с места. Лихо, как мальчишка.

День был просто ослепительный. Где-то вдалеке — лазурное, взъерошенное мистралем море и небо. Золотисто-желтое солнце над крышами. Колокольный перезвон.

Графиня каждую ночь вспоминает удаляющийся рокот соседской «Веспы», а еще — как ветер выметает пыль со всех улиц и закоулков, и кажется, что со всех зданий вокруг сдернули какую-то пелену.

Нянюшка пытается хоть чем-то порадовать Ноэми. Она готовит ей ее любимые блюда, поднимается наверх, на четвертый этаж, звонит в звонок, стучит изо всех сил, но Ноэми упорно не открывает.

Нянюшка не сдается, возвращается с тарелкой равиоли, приготовленных так, как принято у них в деревне — с картошкой, разными сырами и подливой из баранины. Приносит еще жареные лепешки sebadas и пресный хлеб pistoccu с нарезанной щековиной. Перечисляет за дверью лакомства. Ноэми если и открывает дверь, то налетает на нее как фурия: кричит, хватает за плечи и трясет — жильцы из проданных квартир даже пугаются.

— Кровопийца, дармоедка, думаешь отделаться какими-то равиоли? Я тебя ненавижу! Всегда ненавидела!

Но нянюшка приходит опять и опять, несмотря ни на что.

Как-то раз она приготовила свои фирменные пирожные, всю душу в них вложила. Вместо дешевого испанского миндаля взяла сардский, вылущила его, сняла кожицу и, прежде чем натереть, просушила хорошенько. Взбила белки с сахаром в белоснежную крепкую пену, измельчила лимонную цедру в муку и все хорошенько вымесила.

Разложила свои пирожные на подносе, каждое завернула в цветную веленевую бумагу. Красотища. Она и стучала, и звонила, а в ответ — ничего, тишина.

Возможно, она совсем отчаялась тогда, потому что, спускаясь по лестнице, оступилась, упала и сильно ударилась головой о ступеньку. Стук был такой сильный, что жильцы из проданных квартир выскочили на лестницу. Вышла даже Ноэми и увидела нянюшку, лежащую без сознания среди разноцветных пирожных, рассыпанных по ступенькам. Ноэми плакала и просила у нянюшки прощения, говорила, что совсем она не злая, а просто несчастная, только нянюшка пусть лежит не двигаясь, пока не приедет «скорая».

С тех пор как нянюшка в больнице, сосед уже сам появляется у стены и зовет бестолковую графиню, спрашивает, как дела и не нужно ли помочь. Однажды они столкнулись на улице — графиня как раз шла из булочной, и не бывает такого, чтоб она донесла хлеб до дома, не отломив ни кусочка. Сосед, проезжавший мимо на «Веспе», остановился и стал расспрашивать про нянюшку и сестру. Графиня проглотила кусок не жуя и принялась рассказывать, как обычно, подробно-подробно, и пока она говорила, сосед стряхивал с нее крошки, и казалось, это занимало его больше, чем ее рассказ.

В другой раз они разговаривали через стену, поднялся ветер, и графиня замерзла, тогда сосед сбегал в дом и принес ей свой шарф, а она долго его благодарила и с тех пор хранит этот шарф под подушкой, чтобы в это трудное для них время ей снились хорошие сны.

Она даже решилась на подработку в каком-то далеком поселке, и сосед каждый вечер подбадривает ее через стену.

Когда по утрам бестолковая графиня идет в школу, ей кажется, что все люди, которых она встречает и которые тоже идут на работу, как и она, всю ночь не спали и умирают от страха. Вернувшись домой, она зовет соседа и рассказывает ему, например, о коровах, которые в окрестностях школы, как ей кажется, какие-то грустные.

Тогда сосед говорит: «Ну что ж, поплачем вместе, пожалеем еще и коровок», — и графиня покатывается со смеху, и такой мелочи ей достаточно, чтобы назавтра опять пойти в школу.

Но на днях случилось так, что сосед опять надел на палец кольцо, и, когда он спросил графиню, как дела дома, она не смогла выдавить ни слова. У нее задрожали коленки, а сердце так заколотилось, что чуть не выскочило из груди. И она убежала в дом, забилась под одеяло, и Сальваторе с Маддаленой просто не знали, что делать.

Сальваторе заявил, что если она плачет из-за мужчины и секса, то это очень плохо, потому что секс — штука грязная и пора с этой дурной привычкой завязывать.

Маддалена побледнела, и тогда он подмигнул ей — конечно же, он шутит.

Карлино, который видел, как радовалась мама, надевая шарф, вытащил его из-под подушки и повязал ей на голову, но она зарыдала еще сильнее.

Так и подработке пришел конец.

Была, правда, и другая причина отказаться от работы. Графине казалось, что ученики над ней смеются: уж очень правильно она говорит, все звуки выговаривает, вот им и смешно. Она случайно видела, как они передразнивают ее: тянут букву «о» и говорят «чмо», «козел», «пидорас» и другие неприличные слова, вытягивая губы трубочкой. Она попыталась говорить, как принято на Сардинии, даже потренировалась, но ничего у нее не вышло, только еще хуже стало, и теперь, подходя к школе, она словно немеет. И пусть ей никто не верит, но она больше так не может, ненавидит свою правильную речь и стыдится, что не делает ошибок. А все из-за того, что им преподавали в лицее фонетику и глупая спесивая учительница нарочно убирала им сардский акцент.

— Ноэми! Ноэми! — кричали из сада бестолковая графиня и Маддалена, чтобы сестра спустилась к ним и посмотрела на чудесным образом распустившиеся цветы — сажали-то они их не в сезон. Но упрямая Ноэми не отвечала. Она вечно твердит, что они сажают всякую ерунду, не стоящую внимания.

Тогда сестры прогулялись по саду, и, хотя для цветов сейчас не лучшее время, хотя Ноэми сад забросила, он все равно великолепен.

Потом они увидели ее, Ноэми, израненную окровавленную птицу, лежащую на груде черепков, и над ней — нянюшку, читающую заупокойные молитвы.

Нянюшка рассказала, что Ноэми ворвалась к ней в комнату, похватала с полок и из коробок коллекцию Элиаса, бросилась с ней в сад и, тарелку за тарелкой, супницу за супницей, расколотила о землю.

Потом бросилась на груду черепков и умерла.

Когда нянюшка привезла Элиаса к Ноэми, все рассчитывали на положительный результат. Думали, Бог вознаградил их за заботу о старушке. И наверное, раньше они ошибались, а бестолковая графиня была во всем права, и счастье, которое свалилось на Ноэми, тому подтверждение, и, как знать, может, Маддалена и Сальваторе, которые всегда хорошо относились к нянюшке, тоже получат свою награду и родят ребенка. И добро восторжествует над злом. Но в жизни добро и зло перемешаны, и то одному человеку повезет, то другому, и так до бесконечности.

Однажды, когда совсем стемнело, Маддалена и Сальваторе вышли прогуляться и на площади бастиона Сен-Реми, где бары открыты допоздна, встретили Элиаса со стайкой молодых красивых девушек в мини-юбках. Несмотря на то что было холодно, на нем, как всегда, были джинсы на бедрах, короткая кожаная курточка и джемпер в обтяжку, а голова бритая — видно, волосы у него за это время заметно поредели. От него сильно пахло парфюмом. Он вертелся среди девиц, но вид у него был рассеянный, словно он искал кого-то взглядом — возможно, ту единственную, кого здесь не было. Сальваторе с Маддаленой переглянулись: пожалуй, с Ноэми ему было лучше, и если б она увидела его сейчас, наверное, поняла бы, что он несчастлив.

Они остановились и поболтали с ним немного.

— Надеюсь, у Ноэми все хорошо, — обронил он.

Маддалена набралась смелости и спросила, удалось ли им добиться права открывать окна в соседский двор. Элиас как будто не сразу понял, о чем речь. Потом вдруг сообразил: «А, вы об этом!». Оказывается, дело они проиграли, ну и ладно, стоит так переживать из-за ерунды. Вышли из положения, устроили проем в потолке, так называемый «световой колодец», и над ним большой фонарь с открывающимися створками. Он сам все спроектировал и сделал.

Тут-то они и пригласили его на ужин. Как-нибудь на днях. Не откладывая в долгий ящик.

Он посмотрел на них испуганно, чуть побледнев, и на лице у него было написано: «Вы в своем уме? Там же Ноэми», — но потом вдруг повеселел.

И тут же выражение лица изменилось: «Хорошо, я приду».

Теперь они говорят нянюшке, что снова разбогатели и выкупили обратно все квартиры, которые продали в трудные времена, а когда соседи появляются в окне или встречаются им на лестнице, объясняют, что эти люди просто снимают у них жилье и платят кучу денег.

Нянюшка счастлива и, глядя вверх, делает неприличные жесты — дескать, вот вы все и в заднице, старые хозяева взяли и все выкупили.

Маддалена беременна. Она больше не хочет, чтобы Сальваторе привязывал ее к спинке кованой кровати, вдруг Луиджино — так они решили назвать сына — это каким-то образом повредит, хотя сейчас он — всего лишь крохотный комочек у нее в животе. И Сальваторе тоже страшно боится потерять Луиджино и с женой теперь занимается любовью с крайней осторожностью и совсем недолго, и закончив, говорит: «Вот и все», — как бы успокаивая Маддалену, что он вел себя деликатно и Луиджино не пострадал.

Когда Маддалена, раздевшись, ложится в постель, то непременно кладет руку на живот и нежно улыбается Сальваторе, который тоже ложится рядом и накрывает ее руку своей, и вместо того, чтоб заняться любовью, они говорят о Луиджино.

Над всем домом витает страх, что Луиджино передумает и исчезнет. Сальваторе не хочет, чтобы Маддалена резко вставала, или поднимала кастрюли, или сидела, сгорбившись, за швейной машинкой — ему кажется, что это вредно для сына.

Маддалена больше не ревнует мужа и, когда он идет куда-то с коллегами, не изводит себя мыслями о том, сколько красивых женщин там будет, а спокойно остается дома с будущим сыном, а мужу говорит: «Повеселись хорошенько».

Сосед встречает графиню, нагруженную покупками, и та объясняет, что это из-за будущего племянника, потому что Сальваторе весь день на работе. Тогда сосед паркует свою «Веспу» и доносит ей сумки до самого дома, а графиня всю дорогу рассказывает о том, какие успехи делает Луиджино в материнском чреве.

Графиня готовит и убирается в доме, а цыганка Анжелика, которую никто уже не считает воровкой, присматривает за нянюшкой, пока Антонио с Карлино играют.

Никто, кроме мужа, не имеет права и близко подходить к Маддалене, и в первую очередь графиня с Карлино или цыганка Анжелика со своим сыном, ведь мало ли чем они могут ее заразить: краснухой, например, которой Маддалена не болела. Поэтому, когда графиня поднимается наверх, Маддалена закрывается в своей комнате и, пока та носит покупки, готовит и убирает квартиру, разговаривает с ней через дверь. Если нет дождя, графиня выходит на улицу, а Маддалена — на балкон.

Кота Миккриу прогнали. Ведь коты иногда болеют токсоплазмозом, а от этого дети родятся слепыми. Поначалу Миккриу явно был доволен, что гуляет на воле и все, что у него есть, — это полоски на спине, но теперь он, конечно, сожалеет обо всем том, что утратил.

И все же Луиджино они потеряли. Приехала «скорая помощь» и забрала Маддалену — та лежала в луже крови, плакала и твердила: «Я знала, я знала!» Потом в больнице ей сделали выскабливание, и она видела, как Луиджино выкинули в какое-то мусорное ведро.

Врачи, правда, говорят, что Маддалена здорова и может иметь детей. Но ведь никто не заменит ей Луиджино, хотя она и не успела толком с ним познакомиться.

Даже цыганка, которая умеет предсказывать будущее, говорит, что Маддалена родит сына. Но сама Маддалена уже ни во что не верит. Иногда она не хочет даже вставать и лежит весь день в темноте с закрытыми ставнями, свернувшись калачиком, а все родственники суетятся вокруг нее: Карлино пытается рассмешить ее, графиня — напоить чем-нибудь горячим, Ноэми кричит, чтобы как-то растормошить, а муж все твердит: «Закрылась дверь — откроются ворота: может, Луиджино был больной, а следующий родится здоровым и крепеньким», а нянюшка молит Господа Бога — пусть заберет к себе бедняжку, чем ей так мучиться.

Маддалена гонит всех прочь:

— Не буду ни есть, ни пить — никогда. А все, что вы говорите, — одни банальности.

Иногда графиня оставляет Карлино с Маддаленой в надежде, что так ей будет легче. Карлино спрашивает у тети, куда ушел его кузен и почему? Вдруг это он, Карлино, виноват? Он зарничал, вот малыш и сбежал.

— Нет, ты ни в чем не виноват, — рассеянно отвечает ему Маддалена. — Никто не сделал ничего плохого, и все равно это случилось. Я знала! Я знала! — и начинает рыдать.

— Он вернется! — утешает ее Карлино.

И все-таки без племянника Маддалене еще хуже, потому что при нем ей хотя бы приходится открыть ставни, и в комнату проникают свет и свежий воздух, и надо пойти на кухню и приготовить ему перекусить. Она и не подозревала, что Карлино может сказать и что-то дельное. После первого разочарования она перестала обращать на него внимание. Задвинула на задний план.

Иногда графиня просит ее, как в старые добрые времена, забрать племянника из садика. Маддалене, конечно, не хочется вылезать из постели, но потом, когда она соглашается, одевается и проходит несколько метров от дома до садика, Карлино здорово поднимает ей настроение. Он несется к ней и вопит как оглашенный: «Это моя тетя! Это моя тетя!» — и в восторге виснет у нее на шее, покрывая поцелуями.

Вчера впервые за долгое время все собрались в столовой Маддалены и Сальваторе. Весна, все окна открыты. Тут-то графиня и предложила:

— Первым делом надо как-нибудь вечером пригласить на ужин Элиаса. Я его встретила.

— А он придет? — спросили хором остальные.

— Конечно. Он ждет еще с тех пор, как его приглашали Сальваторе и Маддалена. Решил, что мы передумали.

— У меня столько посуды для его коллекции, и очень интересной. Например, большие блюда работы Джузеппе Пера: по ободу нанесен губкой синий кобальт, а дно расписано розами, — небрежно бросила Ноэми.

Все, кроме нянюшки и Карлино, перестали есть и молча переглянулись.

— Он точно согласился? — спросила Ноэми.

— Точнее некуда, — радостно подтвердила графиня.

— И как он там?

— Мучается.

Ноэми улыбнулась и принялась за еду. Нянюшка ничего не спросила — возможно, Элиаса она уже и не помнит. А для Карлино Элиас так мало похож на отца, что и вовсе не существует.

— Но ведь я не могу его пригласить, — продолжала Ноэми.

— Я сам приглашу его на днях, — вмешался Сальваторе. — С удовольствием с ним повидаюсь.

— Тогда начну готовить коробку с новой коллекцией, — выпалила одним духом Ноэми.

Тут графиня, перескочив с пятого на десятое, завела речь совсем о другом: сосед водит самолеты, легкие.

Соседу она рассказала о себе все: про желание умереть, про отца Карлино, который вот-вот обзаведется вторым ребенком и теперь счастлив, даже про рояль, который непонятно куда девать, и про то, что уроков музыки больше не будет.

Сосед внимательно ее выслушал и потом сказал ей самые прекрасные в ее жизни слова: что сам он натерпелся всякого, просто не хочет об этом говорить, такой уж у него характер, но когда он зовет ее и она подходит к стене, он чувствует, что достиг тихой гавани.

Тихой гавани. Представляете?

И он сказал, что ей надо просто стараться приземлиться точно на взлетную полосу, как на самолете, и больше ни о чем не думать, только о том, чтобы не разбиться. А еще она может слетать с ним до Корсики, и ей это будет полезно. А когда она привыкнет к полетам, он бы научил ее водить самолеты.

И он не боится взять ее с собой в самолет — в конце концов, справлялась же она в одиночку, когда Маддалена была беременна, а Ноэми в больнице, и работу она теперь тоже не бросает и не обращает внимание ни на шуточки, ни на шум, ни на бумажные шарики.

И есть кое-что еще, продолжала графиня, о чем знает только сосед, потому что никто, кроме него, в это просто не поверит: однажды ей все же удалось создать кулинарный шедевр, творожный торт, и она перевернула его на блюдо пышным, целеньким, аппетитным. И завопила что есть мочи: «Скорее, скорее, идите сюда!» Но никого не дозвалась, а тут торт взял и развалился. Страшно расстроенная, она села за стол и съела то, что получилось. Очень вкусно.

Она попыталась еще раз сотворить это чудо, спросила у нянюшки, не помнит ли она, как вынимать десерт из формы. Разумеется, она не помнила. А Маддалена сказала, что обычно торт кладут в морозилку, но с творогом так поступать нельзя, потому что сыворотка отделится и получится полное безобразие.

В общем, графиня никак не может доказать, что ей удалось создать шедевр. Разве что ей поверят на слово. Сосед ей поверил.

И кстати, сосед сказал, что у него дома рояль прекрасно поместится, потому что дом у него большой, потолки высокие, комнаты просторные и мебели почти нет. Он пригласит того же учителя, и если по методике нужно, чтобы вместе с мальчиком занимался кто-то из родителей, то, хоть он и не настоящий отец, все равно попробует.

Графиня говорит: любила она многих мужчин, но таких, как сосед, еще не встречала.

После того как сосед пригласил ее полетать на самолете, графиня, сама не зная зачем, пошла в сад и перелезла через стену. Карлино, которому это всегда строжайше запрещалось, полез за ней, в восторге от новой забавы, хотя вся забава состояла в том, чтобы сесть у подножия стены, но не у себя во дворе, а со стороны таинственного соседа.

— Мы выкупили все то крыло? — спросила нянюшка.

— Да, сейчас пойдем подпишем договор, а потом тебе все расскажем.

— Только соседа, ради Бога, не выгоняйте, а всех остальных — пожалуйста!

— Договорились.

Карлино, совершенно счастливый, шнырял в высокой траве, а за ним — Миккриу, который теперь живет то в доме, то на улице, и такой умница, что к любому положению легко приспосабливается.

Но что за человек этот сосед? Ведь они его толком и не знают. И непонятно, влюблен он в их сестру или, может быть, просто жалеет. Просто не верится: бестолковая графиня — и вдруг летчица. И тихая гавань, ну надо же. Но говорится ведь в Священном Писании: «Камень, который отвергли строители, соделался главою угла. Это от Господа, и есть дивно в очах наших».[41] Дивно, но против всякой логики.

И Маддалена все задает себе вопросы, а ответов не находит. И как раз поэтому в ее голову закрадывается мысль, что все плохое, о чем мы думаем, — неправда, и в глубине души зарождается странная, нелепая надежда на счастье.

Из соседского дома больше не слышно, как раньше, телевизор или радио. Возможно, сосед перестал бояться тишины. И если честно, гораздо приятней будет слушать, как этот чертенок Карлино играет на рояле.

И Маддалене снова хочется заняться любовью с Сальваторе. Она зарывается лицом в висящую в шкафу одежду мужа и с трепетом вдыхает его запах, и когда он утром уходит на работу, она осторожно кладет голову в мягкую податливую впадину, оставленную его головой на подушке, и старается лежать в ней, не шевелясь.

А еще Маддалена выдвигает ящик со своим лучшим бельем и приходит в ужас от унылого, лежалого запаха. Она замачивает белье в самом душистом шампуне — из тех, что привозит из гостиниц Ноэми — и развешивает сушиться на солнышке, и в почти уже летнем воздухе от этих танга, крошечных лифчиков, колготок в крупную сетку, бюстье с застежкой спереди и прозрачных комбинаций разливается запах чистоты и праздника.

И внезапно она вспоминает, что накануне, пока муж готовил ужин, ему позвонили, и он произнес слово «сентябрь», но не сказал ни кто звонил, ни что он собирается делать в сентябре, а стоял, по-прежнему склонившись над плитой. Может, они с любовницей назначали дату побега, и теперь он нарочно не смотрит на нее, прячет глаза — счастливые или смущенные?

Тогда она вспоминает, что значит ревность: сердце бьется как сумасшедшее, коленки дрожат, и хоть бы уж все поскорее закончилось, лишь бы так не мучиться.

Но потом она, конечно, думает, что ничего мы на самом деле не знаем наверняка и знать не можем, и ждет не дождется, когда Сальваторе вернется с работы, чтобы лечь с ним в постель и заняться любовью.

Ведь, как бы там ни было, а замечательно заниматься сексом по любви.

И летать на самолете, а потом зайти на посадку, приземлиться точно на взлетную полосу и не разбиться — тоже, должно быть, чертовски приятно.