«Когда-нибудь и на нашей улице опрокинется грузовик с шоколадными пряниками!» – назойливо крутилась в голове фраза сомнительной оптимистичности, горячо любимая моей подругой Веркой, когда я сходила с трапа самолета на чужестранную бетонку. Испания встретила солнцем, сиявшим с безупречно синего неба с такой жизнерадостной простотой, что заподозрить его в каком-либо подвохе было бы сущим кощунством. Тогда как в России оно не подарило мне даже скудной прощальной улыбки.

Справиться с волнением оказалось сложно. Оно, ненадолго обезоруженное приветливым солнцем, вновь вернулось к боевой готовности, когда я в длинной очереди туристов ожидала паспортного контроля. И вместо того чтобы спокойно стоять на месте, я вертела головой по сторонам, то и дело одергивая куртку и подтягивая джинсы. Чем вызвала любопытство у таможенника, отчасти переходящее в подозрение. Он долго изучал мой паспорт, бросая на меня строгие взгляды, и наконец что-то спросил. Что – непонятно: мой испанский, который я самостоятельно изучала дома, хоть и сдвинулся с нулевого уровня, но до свободного разговорного еще не дорос.

Таможенник повторил вопрос по слогам, но я смущенно развела руками: простите, не понимаю.

– Куда ви? – с жутким акцентом спросил он. Подозреваю, ему пришлось выучить эту фразу не только на русском языке.

– А! К мужу. А… ми маридо. Да. То есть «си», – ответила я и для пущей убедительности потрясла перед окошком рукой с обручальным колечком. Таможенник ничего не ответил и наконец-то поставил в мой паспорт штамп.

«А с испанским у тебя, Дарья, бо-ольшие проблемы, – ехидно отозвался внутренний голос. – Как же ты будешь с мужем общаться?» – «Как-нибудь… Как раньше», – отмахнулась я от собственных сомнений, выходя в просторный зал барселонского аэропорта Прат. Какие тут могут быть сомнения, когда, со слов все той же Верки, на моей улице рассыпалось шоколадно-пряничное содержимое кузова не одного грузовика, а каравана фур. Выйти замуж за обеспеченного европейца, который пылинки с тебя сдувает, – это, по мнению моих подруг и коллег, лотерейный билет с Гран-при.

Толкая перед собой тележку с чемоданом и сумкой, я вышла в зал ожидания и завертела головой, отыскивая в толпе встречающих Антонио.

– Ола, гуапа![1] – раздалось справа. И мой муж без старомодной робости заключил меня в объятия. Мой муж… Все еще непривычно, что этот мужчина, с которым я познакомилась не так давно и с которым мы до свадьбы виделись слишком мало – мой муж. Муж мой. Я мысленно, как леденец во рту, катала эти два слова, меняя их местами и снова выстраивая в нужной последовательности, все еще удивляясь их необычному «вкусу», привыкая к нему и не отваживаясь решить, нравится ли он мне или нет.

– Ола! – отозвалась я и стеснительно сомкнула руки за его спиной. От Антонио пахло одеколоном, запах которого очень подходил ему: не прозрачно-свежий, как легкомысленная юность, а выдержанный, словно коллекционное вино, с классической можжевеловой нотой и терпкостью мускатного ореха. Такой же зрелой и классической была его красота.

Мы с ним представляли собой довольно колоритную пару, выигрывающую на контрастах: Антонио – старше меня почти вдвое, а моему облику излишнюю инфантильность придавали белесые, сильно вьющиеся волосы, которые Верка называла «одуванчиковым пухом», веснушки на носу и худые, как у подростка, коленки.

– Как ты? – спросил Антонио меня на испанском. Надо отдать ему должное, он старался подбирать для меня наиболее простые фразы и произносил их чуть ли не по слогам.

– Хорошо.

– Идем?

– Да.

Семеня следом за Антонио (мужем называть его еще было слишком непривычно) к машине, я чувствовала себя маленькой девочкой, которую отец повел на воскресную прогулку в парк. И хоть это был мой второй приезд в Испанию, я вертела головой по сторонам, будто все видела впервые: умиляли и удивляли пальмы, казавшиеся мне особо экзотичными в это время года – в конце октября. Когда-нибудь они станут для меня обыденными, а в восхищение, переходящее в ностальгию, будут приводить российские березки. Но сейчас, задирая голову, чтобы лучше рассмотреть высокие разлапистые верхушки, которые лениво трепал южный ветер, я улыбалась во весь рот. И Антонио, оглянувшись, чтобы проверить, не отстала ли я, весело бросил мне:

– Гуапа!

Красивая. Открытые дружелюбные испанцы не скупятся на комплименты, это я поняла еще в свой первый приезд.

Переглядываясь и дурашливо улыбаясь друг другу, мы погрузили в багажник синего «БМВ» мои вещи и отправились в путь.

Мы неслись по скоростной автомагистрали куда-то на север от Барселоны под аккомпанемент льющихся из магнитолы испанских песен, время от времени прерываемых журчащим каталонским наречием радиоведущего. Мы не разговаривали, лишь иногда молча переглядывались, и я, от напряжения сжимая ладонями собственные колени, затянутые в грубую джинсовую ткань, стеснительно улыбалась Антонио. Все слова, фразы, которые я учила на испанском языке и репетировала перед отъездом, забылись. И из восьми уроков, повторенных в самолете, мне запомнилась только дурацкая фраза: «Это кот. Кот находится под столом», не имеющая к встрече с Антонио – моим мужем– никакого отношения. Вот если бы в машине чудесным образом оказался стол, а под ним – кот, тогда, наверное, я смогла бы порадовать ма (а еще больше – себя) познаниями в языке.

– Как ти? – спросил по-русски Антонио, встревоженный моей видимой нервозностью.

– Хорошо, – кивнула я ему и призналась: – Ничего не помню из испанского языка!

Муж, не отрывая взгляда от дороги, чуть склонил голову влево, прислушиваясь ко мне. Он, похоже, не понял мою фразу. Его русский хоть и был лучше моего испанского, но тоже лишь тщетно тянулся на цыпочках до свободного разговорного уровня. Беда. «Беда», – повторила я про себя и, вздохнув, отвернулась к окну. Как всегда. В первые мгновения встречи мы с Антонио переставали понимать друг друга. И излишнее стеснение лишь усугубляло наше языковое фиаско. Но через некоторое время мы находили общий язык – в буквальном смысле слова.

Пейзажи за окном не были такими однообразно-березовыми, как если бы мы ехали русской дорогой. Густые, невероятно изумрудные в конце октября леса (кое-где осенняя желтизна все же коснулась листвы, дав легкий намек на календарную осень, но эта желтизна не отливала золотом, как в России, а была скучно-коричневого оттенка) сменялись такими же зелеными полями, которые обрывались аккуратными торгово-промышленными зонами – маленькими, словно карманными фабриками и соседствующими с ними огромными павильонами коммерческих центров. И не успевала я как следует рассмотреть вывески на них, как мой взгляд уже упирался в неожиданно выросшую гору. Равнины здесь проигрывали в счете горам и даже не пытались взять реванш. Горы, горы, горы – куда ни посмотри. Горы, закутанные в зеленые меха лесов. Горы, чьи острые верхушки горделиво, как коронами, украшены старыми, что дух захватывало от их древности, камеными развалинами, бывшими когда-то за€мками или церквями. «Жилые» горы, как я их про себя окрестила, с пуэблами – испанскими поселками. Такие горы, словно новогодние елки, были усыпаны до самых макушек беспорядочной россыпью красно-белых домиков. Горы оставались позади, и я видела уже другие деревни, занимающие не акробатические висящие позиции вдоль склонов, а выстроенные на привилегированных равнинах. Такие пуэбла четкостью линий напомнили мне макетные городки. Нередко попадались одинокие дома, особняком стоявшие на краю поля. Двух-трехэтажные, но казавшиеся приземистыми из-за массивных каменных стен, вдавливающихся своей тяжестью в землю. И как правило, старые настолько, что их возраст смело можно считать не десятками лет, а столетиями. Какие-то дома были жилые: я видела припаркованные машины, белье на веревках. Но часто попадались дома полуразрушенные, заброшенные. Видимо, прежние хозяева, устав от отшельничества, подавались жить в город, оставляя свои жилища медленно умирать. И чем дальше мы удалялись от Барселоны, тем чаще встречались такие запущенные хозяйства. Внезапно мне пришло в голову, что дом Антонио может оказаться особняком, затерявшимся где-то между полями, лесами и горами. И я повернулась к мужу так резко, что он, отвлекшись от дороги, вопрошающе вскинул брови.

– Нет, нет, ничего, – замотала я головой.

К моему облегчению, мы вскоре свернули на дорогу, подъемами и впадинами напоминающую «американские горки», что вела к видневшемуся вдали пуэбло. Значит, не домик в поле, а «домик в деревне». Уже хорошо, хоть и далековато от населенной, более близкой мне, экс-жительнице мегаполиса, Барселоны.

Мы проехали почти весь поселок, в котором мне ничего не запомнилось: он закончился прежде, чем я успела что-либо рассмотреть. И, вынырнув из желоба узких улиц на резко раскрывшееся ладонью пространство, промчались через небольшую коммерческую зону с бензозаправкой и павильоном, торгующим керамикой, поле (все же поле! Не «домик в деревне») к огороженному каменным забором с вьющимся по нему плющом домине.

– Это – дом, да, – чуть ли не впервые за всю дорогу открыл рот Антонио. В его голосе послышались и плохо скрываемая гордость (а гордиться было чем: дом внушал уважение и своими размерами, и древностью стен), и беспокойство, а понравится ли мне это место.

Понравится. Я в этом не сомневалась. Оно мне уже нравилось потому, что казалось таким экзотичным.

Мы прошли небольшой двор, миновали арочную дверь и очутились в квадратной прихожей, освещенной вмонтированными в каменные стены светильниками, напоминающими старинные газовые рожки. Как я потом заметила, такие рожки освещали и коридоры, и лестницы, и гостиную. Прихожая была почти пуста, если не считать скамейки, старинного высокого комода из темного, почти черного дерева и висящего над ним зеркала в оправе в тон комоду. Две лестницы по обе стороны прихожей вели наверх, и я, с любопытством оглянувшись на одну из них, подумала, покажет ли Антонио мне дом. Он, поняв мой взгляд, засмеялся:

– Вамос![2]

За дверью передней оказалась кухня-столовая, длиной и антуражем похожая на залы таверен из исторических фильмов. Длинный деревянный стол, накрытый парадно-белой тканой скатертью, и расставленные по его периметру стулья количеством не менее двадцати. Старомодный буфет с вполне современным сервизом. Голые, как и в прихожей, стены, на коих в качестве декора развешаны старинные предметы кухонной утвари. Мне казалось, что в помещении из голого камня должно быть холодно и сыро, однако стены толщиной почти в метр надежно хранили тепло, источником которого был камин, сейчас не растопленный, но с сохранившимся в нем пеплом от недавней топки. Я в восторге вертела головой по сторонам, восхищаясь столь точно сохранившейся обстановкой старины, не идущей, к моему удивлению, вразрез с современной техникой, какой была напичкана маленькая кухня в дальнем углу столовой. То ли Антонио обладал столь отменным вкусом, то ли здесь поработал хороший дизайнер, но, без сомнения, удалось добиться отличной гармонии антикварных вещей с современными.

Не успела я оглядеться тут как следует, как муж ввел меня в следующее помещение – огромную гостиную, соседствующую со столовой. Как и прихожая, гостиная была почти лишена мебели. Только глубокие диваны, расставленные вдоль трех стен, и каменный стол. На нем – телевизор и DVD. Не удержавшись, я со священным трепетом тронула стену – словно прикоснулась к святыне. Впрочем, этот дом и был самой что ни на есть старинной реликвией. По письмам Антонио я пыталась раньше представить его себе, но все равно мое воображение проиграло.

Антонио, не произнося ни слова (они тут и не были нужны, могли бы ненароком разрушить наваждение погружения в другую эпоху, полную тайн), с улыбкой повел меня дальше. Мы вернулись в прихожую и вошли в дверь, расположенную под одной из лестниц. Я пригнула голову, чтобы не удариться о низкую притолоку и мысленно отметила, что впредь надо быть осторожной: притолоки не везде были рассчитаны на мой стосемидесятичетырехсантиметровый рост. Комната оказалась бильярдной. Я не умела играть в бильярд и поэтому не могла в полной степени оценить прелесть и необходимость бильярдной, но, судя по выражению, застывшему на лице мужа, он ожидал от меня радости. И я, соответствуя его ожиданиям, засмеялась, выражая свой восторг.

– Идем туда, да? – Антонио указал пальцем наверх, и я кивнула. Да, конечно, мне хочется осмотреть весь дом.

Ступени лестницы, по которой мы поднимались на второй этаж, оказались выщербленными, со стертыми покатыми краями. Они были неудобны, но внушали уважение к своему возрасту. Антонио мне писал, что при реставрации дома решил одну лестницу заменить на новую, потому что некоторые ступени были разрушены, но вторую оставил как есть, отреставрировал лишь перила и верхнюю площадку. Мы поднимались по «старой» лестнице.

Второй этаж оказался современным, здесь произвели глобальную реконструкцию. Я обратила внимание, что стена, отделяющая лестничную площадку от салона, тонкая и не каменная, значит, новая.

– Ремонт, – кивнул Антонио, подтверждая мои мысли о том, что раньше этой стены не было.

– Это мой кабинет, – сказал он по-русски, когда мы вышли из салона в узкий коридорчик. И открыл передо мной первую дверь. Внутрь мы не стали заходить, я лишь окинула взглядом помещение, заметив рабочий стол с компьютером и книжный шкаф. Кабинет как кабинет. Я не посягаю на него.

По коридору дальше находилась спальня. Наша спальня. Разглядывая огромную кровать, то ли старинную, то ли специально сделанную «под старину» – высокую, с металлическим каркасом, декорированным завитушками и лепестками, я испытала некоторое беспокойство и волнение, думая о предстоящей ночи. Хоть мы с Антонио были мужем и женой уже не только по документам, от последней (и второй по счету) нашей «супружеской» ночи до предстоящей пролегла пропасть в два месяца и почти в четыре тысячи километров. Километры между нашими странами. Два месяца, которые мы жили врозь, каждый в своей стране, ожидая, когда будут готовы мои бумаги на выезд.

– Это наш… – Антонио пощелкал пальцами, вспоминая слово и, не вспомнив его, произнес на испанском: – Наш дормиторио.

– Наша спальня, – поправила я его.

– Да, да! Спал-лня, – букву «л» он произносил без смягчения, но как-то по-особому раскатывая ее на языке, будто ириску. – А теперь идем в твой комната.

Моя комната находилась примерно «на границе» двух половин этажа, и к ней вели два коридорчика: от старой лестницы, по которому мы уже прошли из салона, и от второй, еще пока не показанной мне. Комната оказалась небольшой, метров девять, из мебели в ней были небольшой диванчик, шкаф для одежды с ящиками и трюмо. Но что больше всего понравилось мне, так это персональная ванная комната, смежная с комнатой, отделанная светло-салатовым кафелем, с зеркалом и стеклянными полочками для моих косметических приндалежностей. Отдельная ванная – пик вожделения.

– Миленько, – одобрила я и оглянулась на нетерпеливо ожидавшего моей реакции мужа. – Мне нравится.

Антонио молча кивнул, но было заметно, что очень обрадован тем, что угодил мне.

На второй половине этажа вдоль второго коридорчика, ведущего через салон уже к отремонтированной лестнице, располагались три гостевые комнаты. Стандартные, похожие на гостиничные номера, с минимумом мебели, с примыкающими к ним ванными комнатами. Абсолютно современные комнаты с новыми тонкими обычными крашеными стенами. Видимо, раньше здесь было одно цельное помещение, которое при реставрации разбили на небольшие гостевые комнаты.

– Тебе нравится дом? – спросил меня муж по-русски.

Но не успела я ответить, как в дверь постучали. В комнату вошла некрасивая женщина: возраст ее было сложно определить. Она была одета в широкую футболку и мешковатые джинсы, которые обтягивали полные короткие ноги и проигрышно подчеркивали низкий огромный зад. Черные волосы женщины были туго стянуты на затылке в скучный узел, открывая скуластое смуглое лицо третьеплановой героини латиноамериканских сериалов. Цепко скользнув по мне колючим взглядом угольно-черных глаз, она словно нехотя разомкнула тонкие и высушенные солнцем губы:

– Ола.

– Ола, – поприветствовала я ее.

– Это – Роза, – представил мне женщину Антонио. – Она помогает… Она делает это.

Не найдя слов, он изобразил, будто метет пол. Я поняла и засмеялась:

– Убирает дом!

– Да! Да! У-би-рай-ит.

– Очень приятно, Роза, – с улыбкой обратилась я к женщине, хоть та, конечно, не понимала русского и напряженно следила за нашим коротким диалогом с Антонио на незнакомом для нее языке. Но я надеялась, что моя улыбка покажет этой женщине с насупленным лицом мое расположение к ней.

Роза, проигнорировав улыбку, повернулась к Анитонио и что-то эмоционально застрекотала ему. Голос у нее оказался низкий, хриплый и шел в диссонанс с певучим, обворожительно-мягким голосом мужа, речь которого лилась мелодичной песней, тогда как речь женщины вызывала у меня ассоциации с треском сухих сучьев.

Антонио, видимо, дал Розе некоторые инструкции, и та, еще раз недовольно взглянув на меня, удалилась. Я ожидала, что после ухода домработницы муж поведет меня и дальше показывать дом, но Антонио повернулся ко мне и сказал:

– А комер![3]

Есть мне хотелось, я немного расстроилась из-за того, что приходится прерывать осмотр дома. Оставался еще этаж, я указала пальцем на потолок и спросила, тайно надеясь, что Антонио покажет мне сейчас и третий этаж:

– А там что?

– Ни-че-го, – по-русски и по слогам ответил он, как показалось мне, недовольно. Показалось, потому что на его лице тут же появилась невинная улыбка:

– Ремонт. Но. Не работать…

И он, чтобы его слова стали мне более понятны, изобразил жестом, будто запирает дверь. Об этом он тоже писал мне – что дом почти готов, но последний этаж все еще нуждается в реконструкции. Я бросила полный сожаления взгляд на лестницу, ведущую на третий этаж, и, чуть замешкавшись на площадке, стала спускаться в столовую вслед за мужем.

…Если бы в этот день, первый в этой стране, мне удалось хотя бы на мгновение заглянуть в будущее, я бы, наверное, не мешкая, собрала вещи и под любым предлогом вернулась на родину. Но даром предвидения, к сожалению, не наделена.

Я благополучно проспала время завтрака и пробудилась уже тогда, когда стоило заботиться о полновесном обеде, а не о чашке чая и бутербродах, составляющих мой привычный утренний рацион.

Антонио в комнате не было, что не удивило: он писал мне, что по старомодной привычке встает ни свет ни заря.

Джинсы и футболка с длинными рукавами так и валялись с вечера в кресле. Одевшись, я прошлась по спальне, разминаясь от сна и стараясь не глядеть на разобранную постель, которая звала обратно и сулила самые медовые сны, которые бы компенсировали плохую ночь. Спала я беспокойно. Даже не спала, а находилась в какой-то странной, тягучей, как разогретая карамель, и быстро тающей дреме. Моему сну мешали звуки, которые издавал этот дом, словно страдающий бессонницей старик. Хотя мне казалось, что никого, кроме нас с Антонио, здесь быть не должно: укладываясь спать, я увидела в окно торопливо направляющуюся в сторону поселка домработницу Розу. Но дом, казавшийся днем тихим, ночью будто ожил и наполнился звуками. Какие-то стоны или вздохи, от которых я проснулась в первый раз и вначале подумала, что во сне стонет мой муж. Но нет, Антонио спал спокойно и бесшумно. Второй раз меня разбудил громкий стук упавшего тяжелого предмета, и, испугавшись, я еще долго лежала без сна. А под утро мне показалось, будто с тихим шумом приоткрылась дверь в нашу спальню и раздались тихие, крадущиеся шаги по направлению к кровати. Я не решилась открыть глаза, так и лежала, крепко зажмурившись, пока шаги не прошелестели обратно к двери. Недостатка в воображении у меня нет, а ночью, щедро подпитываемое темнотой и звуками, оно сорвало бы овации, если бы мне вздумалось обратить его в творчество. Представляя себе бог знает что, я пугливо жалась к спящему мужу, который впервые за непродолжительный период нашего знакомства стал мне по-настоящему родным и близким лишь потому, что вот так, обнимая его, я могла разделить с ним свои страхи. Между нами в эту ночь ничего не было: Антонио благородно решил дать мне отдохнуть с дороги и выспаться. Знал бы он, что за эту ночь я устала так, как не уставала за полный рабочий день.

Я приняла душ, переоделась в чистые джинсы и футболку и после этого спустилась в столовую, откуда доносилось позвякивание посуды.

– Ола! – жизнерадостно поздоровалась я с Розой, которая расставляла в навесном кухонном шкафчике тарелки. Женщина, не оборачиваясь ко мне, равнодушно бросила:

– Буэнос диас, сеньора.

Доброго дня. Слово «сеньора» она выдавила нехотя, будто я, по ее мнению, совершенно не заслуживала этого обращения.

Мне хотелось спросить у нее про Антонио, а также попросить завтрак, поскольку мой желудок проснулся и требовательно заурчал, но я не знала, как обратиться к ней. Мой словарный запас был слишком мал, однако заявить о голоде по-испански я могла. И также могла спросить о своем муже, но Роза, одним своим хмурым видом, говорившим о явном нежелании общаться, подводила черту под короткими фразами, изученными мной. Но все же я отважилась и сказала на испанском:

– Роза, ты красивая!

И улыбнулась ей как можно любезней, дабы заретушировать ложь льстивого комплимента. Роза отреагировала на комплимент снисходительной улыбкой и, наконец-то повернувшись ко мне, выжидающе уставилась на меня черными выпуклыми глазами. От ее взгляда мне снова стало не по себе, я еле удержалась от того, чтобы не опустить взгляд. Набравшись смелости, задала короткий вопрос на еще непривычном мне языке – где мой муж? И получила развернутый, довольно эмоциональный ответ, из которого, ясное дело, не поняла ни слова. Ну и как общаться? Я чуть не застонала от отчаяния, и на моем лице, видимо, отразилось такое страдание, что Роза, сжалившись, развела руками и выдала лаконичное:

– Но!

То ли не знает, где Антонио, то ли мой муж куда-то ушел, и это «но» означает, что его нет дома. Ладно, разберемся… Я вздохнула и сказала, что голодна.

– Кафе? – с ударением на последнем слоге спросила Роза. «Кафе»… Хочется ли мне кофе? Нет, я бы предпочла чай и большой бутерброд. Но домработница уже проворно плеснула в небольшую чашку темного, как деготь, кофе и щедро долила молока. Поставив чашку на небольшой подносик, она положила рядом два пакетика с сахаром и ложечку. Все. Забирай, сеньора, свой завтрак и проваливай. Она ничего мне не сказала, но я это поняла по выражению ее лица. И почему она меня так невзлюбила?

– Спасибо, Роза, – в отместку поблагодарила я ее по-русски и с подносиком в руках поплелась к себе наверх.

Кофе закончился слишком быстро, и в желудке вместо сытости образовалась еще большая пустота. Я посмотрела на свои наручные часы и вздохнула: до обеда часа два. Ну и что мне делать? И где, черт возьми, мой муж? Неужели он так просто ушел, не оставив Розе никаких инструкций насчет меня и какого-нибудь сообщения мне? Сомнительно! Но возобновлять попытку разговорить угрюмую домработницу совершенно не хотелось. Поэтому я порылась в сумке, вытащила учебник испанского и, почти бегом спустившись по лестнице, выскочила во двор. В поисках мужа, да и просто из любопытства, обошла дом кругом и увидела, что реставрационные работы все еще не закончены, но, похоже, пока приостановлены. Внутренний двор был завален строительными материалами, а сам дом с задней части, начиная от полуразрушенного козырька на уровне второго этажа и до самой крыши, закрыт строительной сеткой ярко-зеленого цвета. Под козырьком, видимо, раньше располагался другой выход, но сейчас дверной проем был заложен новыми, подобранными по цвету и форме «в тон» старыми камнями. Козырек пока остался, поскольку с него было удобно вести строительные работы. Антонио я не встретила и, усевшись на оставшийся с лета разложенный шезлонг возле бассейна, открыла учебник. Чтобы этот языковой вакуум, в который я попала, едва успев приехать, не свел меня с ума, я должна как можно быстрее овладеть испанским хотя бы до более-менее нормального разговорного уровня. Однако меня хватило на прочтение лишь двух новых уроков, после чего я, окончательно запутавшись в спряжениях глаголов, закрыла книгу и вытянулась в шезлонге, подставив незагорелое лицо теплому, но уже не обжигающему октябрьскому солнцу.

Лежала я в блаженном спокойствии недолго: рядом раздался тихий шелест травы, а через мгновение кто-то вспрыгнул на шезлонг. Я вскрикнула от легкого испуга и открыла глаза. Но, увидев примостившуюся у меня в ногах кошку с неопрятной свалявшейся грязно-белой шерстью, рассмеялась:

– Кис-кис, иди сюда.

Кошка, видимо, не понимала русского и, презрительно фыркнув, спрыгнула с шезлонга на траву. Но не ушла, а села чуть поодаль и вперилась в меня изучающим взглядом разноцветных глаз – голубого и желто-карего. От того, что ее глаза были такими контрастными по цвету, от того, что смотрела она на меня так пристально, мне стало не по себе.

– Иди сюда! – попыталась расшевелить я ее, лишь бы избавиться от этого взгляда. – Кис-кис!

Кошка потянулась, томно выгибая спину и не спуская с меня глаз. «Я здесь хозяйка, а ты – кто?» – прочиталось мне в ее взгляде.

– Тоже теперь хозяйка! – попыталась пошутить я с ней. На что кошка, громко фыркнув, повернулась и, задрав кверху распушенный грязно-белый хвост, с достоинством удалилась по направлению к дому. Мой статус хозяйки она не приняла, это точно.

Оставшись в одиночестве, я задумалась о своей жизни, которая представлялась мне раскрытой книгой: прочитанные страницы, отделенные от непрочитанных линией переплета. Моя «книга» разломилась на две части: первая – «до». До нашей первой встречи с Антонио, до писем от него, до этого аэрофлотовского билета в одну сторону. И вторая – «потом», к чтению которой я приступила с волнительным ожиданием чего-то нового, необычного, чего еще никогда не было в моей жизни и, казалось, никогда и не будет. Прочитав лишь первую «страницу», сложно сказать, насколько тебе понравится сюжет и не разочарует ли финал своей недописанностью или нелогичностью. Я боялась ошибиться в своих надеждах. Но что с уверенностью могла сказать себе, лежащей в шезлонге на краю бассейна, так это то, что на данный момент моя «прочитанная» жизнь на фоне новой бассейно-шезлонговой казалась более тусклой.

Я закончила экологический факультет, после вуза отправилась работать не по профилю (честно говоря, мне как-то сложно представлялось, куда бы я могла пристроиться со своей специальностью), а в первую откликнувшуюся на мое краткое резюме, не изобилующее трудовыми подвигами, фирмочку, торгующую посудой. Работа мне не нравилась, но я прилежно выполняла обязанности и за довольно короткий срок сделала карьеру сомнительной прелести, от помощника менеджера по продажам до старшего менеджера. Можно сказать, что в отношении учебы и работы я просто плыла по течению, отдавая предпочтение некой стабильности, чем рискованным, но делающим жизнь менее монотонной поискам «себя».

Одно время по молодости мне пророчили неплохую модельную карьеру. Вроде обладала внешними данными, нужными для подобной деятельности: высокий рост, худоба до костлявости. Однако я, как девочка-подросток, которая видит в зеркале лишь гадкого утенка, не любила свою внешность. Не комплексовала, просто не любила. Хотя, парадокс, именно в подростковом гормонально-слезном периоде я себе нравилась. Что случилось потом? Не знаю. Мне просто хотелось быть другой. Иметь темные, отливающие глянцем, идеально прямые волосы, а не белобрысый «одуванчиковый пух», который не укладывался ни в одну прическу (единственным выходом было носить длинные волосы и заплетать их в косу). Мое лицо люди называли «кукольным» и хорошеньким, а мне отчаянно хотелось отделаться от этого сомнительного барбиобразного комплимента. Я и в самом деле была чем-то похожа на куклу: фарфорово-белая кожа, чуть вздернутый маленький нос (предмет маминой гордости, которая считала, что по-настоящему хорошенькая девушка должна обладать маленьким аккуратным носиком) и светло-голубые глаза. Я могла бы любить свое лицо и гордиться им, но не любила за эту всеми признаваемую кукольность. И чтобы хоть как-то бороться с ненавистным мне «имиджем», вместо ожидаемых от меня оборчатых и кружевных юбок и платьев носила джинсы, спортивного стиля свитера, толстовки, футболки и обувь на плоской подошве. Можно было порадоваться тому, что моя фигура отличалась от «барбиобразной» тем, что у меня хоть и были аккуратные узкие бедра и ноги длиной не подкачали, но отсутствовал бюст. Но это отличие от Барби доставляло не радость, а, понятное дело, огорчение.

У меня даже имя было кукольное – Даша.

Антонио говорил, что моя внешность в Испании экзотична и потому еще более привлекательна. А мне, напротив, нравилась южная красота, и я боялась, что на фоне ярких испанок острее почувствую свою не «экзотичность», а блеклость.

Возможно, причиной такого ревностного, граничащего с паранойей отношения к южной красоте послужило то, что мой бойфренд Иван, с которым мы встречались без малого пять лет, за месяц до нашей свадьбы изменил мне с одной знойной красоткой. Не знаю, как там у них сложилось дальше. По слухам, Иван недолго переживал мой уход и закрутил уже открытый роман с разлучницей.

Я грустила по поводу измены и расторгнутой свадьбы ровно десять месяцев – до января этого года. А потом поддалась Веркиным уговорам, и мы с ней отправились в брачное агентство, которое специализировалось на знакомствах с иностранцами. У моей подруги, имевшей не один неудачный опыт несложившихся отношений с нашими соотечественниками, возникло стойкое убеждение, что мужчину мечты нужно искать не на родине и в республиках-соседках, а за рубежом. Честно говоря, я не разделяла подобной одержимости подруги и отправилась с ней за компанию. Но анкету все же заполнила, положенный взнос уплатила и фотографии сделала.

Отклики пошли сразу. Не могу сказать, что все написавшие нам «женихи» были сплошь принцами. Верке, которая параллельно мониторила в поисках иноземных женихов просторы Интернета, порой попадались такие экземпляры, что с них можно было писать многотомные истории психиатрических заболеваний. Хорошо, подруга благодаря своему выстраданному опыту нескладывающихся отношений раскусывала таких «букетников болезней» еще во время переписки и нокаутировала личные встречи. Я же, в отличие от нее, наивно встретилась с первым попавшимся «женихом», который как раз гастролировал по великой и могучей России в поисках невест.

Ко мне в Москву на свидание заглянул в день отлета в свою картофельную Америку – уже поистратившийся и, я бы сказала, поистрепавшийся «принц» (о, этот чуть ли не в совершенстве владел русским, что меня и подкупило), поскольку, как выяснилось в ненавязчивом разговоре, он совершил довольно долгий и утомительный «гастрольный тур» по невестам. И из этого путешествия американец увозил в своем сердце трехфиалковый букет русских красавиц: ярославской Маши, ивановской Юли и московской Даши, то есть меня. Жених терзался сомнениями, какому «цветку» в итоге отдать предпочтение. Святая простота, он даже разложил на не совсем чистом столике в дешевом кафетерии, где мы с ним встретились, веер из фотографий русских красавиц и спрашивал у меня совета. Я мстительно ткнула пальцем в самую страшную «невесту» из глухого Тамбова – чудовищно толстую тетку с накрашенными алыми губами и выбеленными перекисью почти до прозрачности волосами, составляющими незабываемый контраст с угольно-черными мохнатыми бровями.

– Эта! – уверенно ответила я обескураженному «жениху». У того даже отвисла челюсть, а открытый рот стал идеально круглым, как буква «О».

– Но почему? – спросил меня этот то ли Билл, то ли Джон.

– Гром-баба! – с восхищением ответила я. – Посмотри, какая красавица! Куда твои глаза смотрели, когда ты эту девушку отверг? К ней и возвращайся. А таких, как мы…

Я пощелкала пальцами по почетно занимающим самый чистый уголок стола отобранным фотографиям трио «Даша-Маша-Юля».

– Таких, как мы, в твоей Америке полно! А вот таких – нет. Настоящая русская красавица! Ее и бери в жены. Она тебе и борщ сварит, и картошки с луком пожарит, и на груди своей пригреет.

– А ты? – с надеждой спросил Джон-Билл.

– А я – нет. Потому что картошка у меня подгорает, а грудь такая, что и прижать не к чему, – усмехнулась я. Не знаю, наверное, иронии моей он не понял. Потому что улетал Джон-Билл в свою Америку с растерзанным сердцем, в котором бились за место ярославская Маша, ивановская Юля, ваша покорная слуга и тамбовская тетка, против мощи которой наше трио ничего поделать не могло.

А я после первой и единственной встречи с иноземным женихом решила завязать с этой авантюрой. И в тот день, когда собиралась набрать номер агентства, чтобы заявить о том, что выхожу из игры, меня опередила звонком взволнованная «сваха» Нина. Она велела срочно приехать в агентство, а все мои хлипкие возражения и просьбы убрать анкету из базы данных решительно отмела.

– Приезжай, и немедленно! – таков был ее приказ. Я повиновалась – отчасти потому, что хотелось узнать, что такое приключилось, ради чего меня вызвали в срочном порядке.

– …Испанец. Состоятельный и важный господин. Наш VIP-клиент, – с придыханием перечисляла Нина достоинства нового жениха, который остановил выбор на моей анкете. Я же слушала ее безо всякого интереса и лишь выжидала, когда она сделает нужную мне паузу для того, чтобы вставить свое веское слово о том, что импортные женихи меня больше не интересуют и я собираюсь расторгнуть контракт.

– Огромный частный дом с садом и бассейном недалеко от Барселоны. Винный бизнес, экспорт во многие страны, – продолжала наизусть расхваливать мне жениха Нина. При этом ее глаза лихорадочно блестели, будто она оценивала редкостной величины алмаз. Я же всегда была равнодушна к золоту и камням, поэтому и бровью не вела, слушая сваху. Откуда Нина все это знала, волновало тоже мало. Я была тверда, почти тверда в своем решении завершить эту брачную авантюру сегодня же, не встречаясь с этим, как его…

– …Антонио Мартинес Баррэра, – торжественно, словно представляла на дипломатическом приеме, объявила сваха мне полное имя кандидата на руку и сердце.

– Это его так зовут, да? – наивно поинтересовалась я, уже знавшая по латиноамериканским сериалам, что «там» любят называть детей трехэтажными именами: между первым именем в честь папы и последним – в честь мамы вставить все имена игроков любимой футбольной команды, не забыв при этом и запасных.

Нина посмотрела на меня как на полную дуру и нахмурилась.

– Антонио – это его имя. А Мартинес Баррэра – фамилия. У испанцев по две фамилии.

Она, проработавшая в сводническом бизнесе не первый год, наверняка уже изучила тонкости каждой нации. Я мысленно в знак уважения к знаниям Нины сняла перед ней шляпу.

– В общем, Дарья, прихорашивайся, в субботу он собирается с тобой встретиться.

Ох. Вот это удар под дых. Я даже невольно согнулась на стуле, будто и в самом деле получила удар в живот.

– Нина!..

– Слушай, детка, – приблизила ко мне она свое мастерски накрашенное не молодое, но выглядевшее молодым лицо. – Я уже не одной нашей девочке счастье устроила. И некоторые кривлялись похлеще тебя, а теперь вон из-за кордона письма благодарственные шлют. Этот Антонио настолько завидный жених, что ты себе и представить не можешь. Богатый, знатный, красивый, несмотря на то что ему сорок девять лет…

– Сколько?! – ужаснулась я. Старше меня на двадцати три года, чуть ли не вдвое. Кого мне сватает эта плутовка Нина? Наверняка какого-нибудь самого завалящего хрыча, которого никто брать не хочет даже с наклеенной бирочкой, заманчиво сулящей: «Распродажа! Скидка 70%». Этот Антонио, запылившийся на самых дальних полках брачного агентства, видимо, решил щедро заплатить Нине комиссионные, лишь бы его пронафталиненную персону выставили в витринный ряд.

– Детка, ты этого Антонио не видела! Говорю тебе, мужик – стоящий. И не только кредитная карта в нем привлекательна, поверь мне, он и внешне еще о-го-го. Некоторые мужчины с возрастом лишь краше делаются. А уж испанцы и сами по себе красивы. Я знаю Антонио уже порядочный период времени, он наш давний клиент. Поверь, многие девочки желали с ним познакомиться, я ему гору фотографий наших девушек предлагала – таких красавиц, что не устоишь. Но Антонио всем во встрече отказал. Искал свою жемчужину, как говорил. А тут увидел твои фотографии, которые я ему позавчера отправила, и тут же перезвонил сообщить, что в пятницу прилетает встретиться с тобой. Ты только представь – летит специально, чтобы увидеть тебя!

– И чем я ему так глянулась?

Странно это. Странно. Первой красавицей я себя не считала, а фотографии, которые мне сделали в агентстве, не были удачными.

– Глянулась, и все, – сердито отрезала Нина. И с надеждой спросила: – Ну как, Даш? Поедешь к нему на встречу?

Я в знак согласия лишь обреченно вздохнула, подумав про себя, что, может, отправлю на эту встречу Верку…

И все же поехала на свидание сама. Но если сказать честно, ехала без особого энтузиазма, ожидая увидеть клон американского жениха Джона-Била, чье сердце разрывалось между несколькими русскими невестами. В этот раз не американец, а испанец, но суть от этого, на мой взгляд, не менялась. И неважно, что там пела мне сваха Нина про разборчивость нового жениха, остановившего свой выбор на моей анкете, я все равно была уверена, что этот незнакомый мне Антонио тоже проехался жениховским туром по российским просторам.

Дабы иностранец более-менее сориентировался в линиях московского метро и не потерялся в их паутине, встречу мы назначили в кафе неподалеку от брачного агентства. Эта дорога была знакома и Антонио, и мне, так что найти друг друга не составило бы особого труда. Предполагалось, что испанец сам узнает меня по фото. Впрочем, сваха Нина тоже показала мне его фотографию. Однако испанец мне не запомнился. Помню, мелькнула мысль, когда я увидела фото, что да, в общем-то Нина права, недурен собой, но фотография могла оказаться и десятилетней давности. Откуда мне знать, сколько лет анкета этого Антонио пылится в архивах брачного агентства в ожидании «жемчужины»? С такой разборчивостью жених успел уже и состариться.

Мы сразу узнали друг друга, будто были знакомы и виделись неоднократно. Едва я вошла в кафе, на ходу растирая варежкой покрасневший на февральском морозе нос, из-за столика возле окна навстречу мне поднялся невысокий, как мне показалось на первый взгляд, импозантный мужчина в представительском костюме. Он больше сошел бы за бизнесмена, поджидающего партнера на бизнес-ланч, чем за мужчину, ожидающего девушку на романтичное свидание.

– При-ивьет! – неожиданно поздоровался Антонио по-русски и, притянув меня к себе, по-свойски расцеловал в обе щеки. Уже потом я узнала, что испанцы при встрече и прощании целуются два раза, а тогда, помнится, смутилась и немного растерялась. Внешне Антонио выглядел моложе своих сорока девяти лет и был довольно привлекателен, даже, пожалуй, гораздо привлекательней, чем на бездушном цифровом фото. Черные, с благородной проседью волосы, несколько пижонски удлиненные и зачесанные с помощью геля назад. Легкий загар и идеальный, словно вылепленный скульптором профиль. Антонио сразу же объяснил мне, что немного говорит по-русски (я тут же ответила, что не знаю по-испански ни слова, а английский, который учила в школе и университете, успела забыть), но чтобы нам проще было общаться, у него в ноутбуке установлен переводчик. К слову сказать, мы с Антонио тогда, в нашу первую встречу, умудрились разговориться, почти не прибегая к машинному переводу. К концу вечера я запомнила несколько слов на испанском: «ола» («привет»), «грасиас» («спасибо»), «гуапа» («красивая») и еще пару-тройку, чем привела моего собеседника в неописуемый восторг.

Помню, Антонио то ли в шутку, то ли всерьез посетовал на то, что ему очень нравится Россия, но вот кофе оставляет желать лучшего. И рассказал об испанских кофейнях, которые есть на каждом шагу. И можно прийти туда в любое время, взять газету, заказать кофе и сидеть так долго, как тебе хочется. Почему-то эта кофейная тема расположила меня к испанцу еще больше. Он рассказывал, используя простые русские слова, но картинка, которую пытался обрисовать, нисколько не страдала от нехватки словесных красок, напротив, иностранный акцент, игнорируемые спряжения и падежи лишь придали ей особую пикантность, даже уютность. Мне в тот момент ужасно захотелось оказаться в солнечной Испании, сидеть в маленькой кафешке, пить расхваленный кофе со взбитым до пены молоком и читать какую-нибудь интересную книгу. И никуда не торопиться. Принять испанский ритм жизни, по сравнению с которым московский – это бег на выживание по узким улочкам от раздразненных быков. Я, потягивая горячий чай и слушая Антонио, смотрела в заснеженное окно на рано спускавшиеся на землю сердитые сумерки, и мне хотелось сойти с дистанции, сделать остановку, передышку, чтобы, глянув со стороны на несущуюся эскалаторную ленту московской жизни, осмыслить спокойно, что я хочу, чего добиваюсь, зачем оказалась на этой ленте и нужно ли это мне. Антонио ничем не напоминал американского «гастролера» Джона-Билла, он создавал впечатление серьезного человека, уверенно идущего к своим целям и не мечущегося меж нескольких возможностей, не зная, какой отдать предпочтение. И вместе с тем, несмотря на кажущуюся серьезность, он был не лишен чувства юмора, чем нравился все больше. Мне казалось, что главное препятствие в общении, которое может возникнуть между русским и иностранцем, – это разное чувство юмора. Но, к моему удовольствию, смысл многих шуток и поговорок оказался одинаковым. Мы в тот вечер увлеклись поиском общих пословиц и почти ничего не рассказывали о себе. Будто действительно были знакомы очень давно и успели хорошо изучить друг друга.

После кафе, помнится, я повезла Антонио ужинать на Мясницкую, в пролетарско-студенческий ресторан популярной сети «Му-му», нисколько не озаботившись тем, что, возможно, такому внешне элегантному иностранцу не с руки будет толкаться в очереди с подносом. Но мне в первую очередь думалось о вкусных салатах и ароматном борще, которые там подавали, и хотелось, чтобы Антонио тоже оценил по достоинству тамошнюю кухню. Оценил. И принял с юмором и неким умилением эту мою выходку – отказаться от предложенного им респектабельного ресторана в пользу дешевого общепита системы самообслуживания.

До его отъезда мы увиделись еще три раза.

– Ты поедешь со мной в Испанию? – спросил Антонио в последний вечер. Для верности он перевел эту фразу с помощью переводчика, потому что вопрос казался ему чрезвычайно важным. И я, думая об испанских кофейнях и размеренном образе жизни, о солнце, которое сияет с безоблачного синего неба круглый год, кивнула, молча принимая предложение. Меня не смутило то, что я дала так скоро, лишь после четырех встреч, согласие малознакомому человеку ехать в его страну. Пусть только и на неделю, с туристической целью.

– Я куплю тебе тур, – пообещал Антонио, вначале переведя эту фразу в компьютере, а потом зачитав мне. Мы в тот же вечер отправились в туристическое агентство и забронировали тур в Барселону. Антонио, несмотря на мои возражения и предложение самой оплатить поездку, отсчитал затребованную девушкой-оператором сумму и решительно сунул ее мне в руки.

В ожидании моего приезда он писал мне каждый день с помощью косноязычной программы-переводчика длинные подробные письма. Так, в письмах, мы постепенно и узнавали друг о друге. Я узнала, что Антонио никогда не был женат, в молодости уехал в Латинскую Америку и там довольно неплохо раскрутил бизнес (какой именно – он умолчал), но пару лет назад вернулся в родную Испанию, занялся экспортом вин, купил старинный дом, бывший в запустении, и постепенно его реставрирует. Дом огромный, живет он в нем один, если не считать женщины Розы, приехавшей с ним из Латинской Америки и помогающей вести хозяйство. Моя мама, которой я читала эти письма, бросалась из крайности в крайность. От излишних переживаний за свою единственную дочь, которая намылилась ехать далеко-далёко к заморскому принцу, она выискивала в письмах фразы, компрометирующие безупречную репутацию Антонио.

– Вот, вот, смотри, ему почти полтинник, а он до сих пор не был женат! Что-то здесь не то! Это ненормально, Даша! Либо он тебя обманывает и у него – богатое прошлое, либо что-то у него не в порядке… гм… ну, в интимном плане. Как так можно!

Я парировала, что она меряет все российскими мерками, по которым женятся-разводятся очень рано, а в Европе (не знаю, в Латинской Америке, может быть, тоже?) семью заводят уже осознанно, имея прочную материальную базу и, следовательно, гораздо позже. Мама хмыкала, поджимала губы и тут же начинала противоречить сама себе:

– Смотри, Дашка, не упусти такого жениха! Ну что ты здесь забыла, какое будущее тебя ожидает в нашей нестабильной стране? Дурой будешь, если упустишь его! Ну и что, что ему уже под пятьдесят, значит, умный и зрелый человек. Смотри, какие письма хорошие тебе пишет!

Я смеялась и уверяла маму, что все сложится так, как и должно сложиться, и если Антонио – моя судьба, то никуда ни я от него, ни он от меня не денемся.

Мы так и не попробовали ужин, который приготовила для нас Роза. Утомленные любовной игрой, но удовлетворенные и счастливые, мы забылись в объятиях друг друга, не найдя сил даже на быстрый душ, не говоря уже о том, чтобы спуститься вниз и перекусить. Но посреди ночи я проснулась от противного сосущего чувства в желудке. Вначале мне снился сон, в котором я унизительно клянчила у Розы суп, а она у меня на глазах с торжествующей улыбкой опрокидывала всю кастрюлю в раковину. Потом я, одержимая идеей найти место, где можно поесть, бегала по какому-то поселку, но все закусочные и рестораны на пути либо закрывались прямо перед носом, либо в них не оказывалось свободных мест, либо заканчивалась еда. Так я проснулась от голода и решила спуститься в столовую, поискать в холодильнике что-нибудь съестное.

Я нащупала на полу чудовищное платье «привет восьмидесятым», кое-как напялила его на себя и выскользнула за дверь. Коридор был слабо освещен светильниками-рожками и в их приглушенном, каком-то мертвенном свете показался мне бесконечным каменным тоннелем. На цыпочках, оттого что холод плиток обжигал босые ноги, я добежала до лестничной площадки и только там сообразила, что «путешествовать» и дальше босиком по каменным полам чревато для здоровья. Позднее зажигание, как сказала бы Верка: надо было сразу, выйдя из спальни, завернуть в мою комнату за обувью. Я еще несколько секунд потопталась на лестничной площадке в сомнениях, стоит ли возвращаться или все же спуститься в столовую и быстро пошарить в холодильнике, уповая на русское «авось» – авось прокатит, и цистит от гуляний босиком по холодным полам меня минует. Но все же разумно решила вернуться. Тем более что в моей комнате можно наконец-то сменить это трикотажное позорище на милую телу и сердцу домашнюю одежду.

Я так же на цыпочках добежала до своей комнаты, быстро переоделась в забракованный мужем костюм и прямо на босу ногу обула кроссовки. Теперь можно и на штурм холодильника отправляться. Надеюсь, мой сон не был вещим и Роза не выкинула несъеденный ужин в помойку, а рачительно убрала в холодильник.

Выйдя из комнаты, я почему-то повернула не налево, где находилась спальня, а направо и по другому коридору мимо гостевых комнат направилась к новой лестнице. Свет в этой, пустующей части этажа, как ни странно, был более ярким, и это меня подкупило.

Проходя мимо последней гостевой комнаты, я неожиданно услышала за дверью плач. В тишине спящего дома он показался мне громким, хотя на самом деле всхлипывания были еле слышны, удивительно, что я их вообще заметила. Я вернулась на шаг назад и, оглянувшись по сторонам, боязливо припала ухом к двери. Нет, определенно, в комнате кто-то плакал. От страха в области желудка мне стало так холодно, будто я залпом опрокинула в себя стакан ледяного молока. Даже дыхание перехватило. В доме только мы с Антонио, кто же там плачет, за этой дверью?

Роза. Ну конечно! Увлеченная постельной акробатикой с супругом, я не могла видеть, ушла ли домработница, как вчера, к себе домой или осталась здесь. И сейчас, затаившись в этой комнате, о чем-то горько плачет. Возможно, ей требуется помощь – стакан воды, например. Я решительно нажала ручку, но дверь не поддалась. Женщина заперлась, словно предвидела, что мы можем потревожить ее уединение.

– Роза, Роза, это вы? – закричала я, одновременно барабаня в дверь и от волнения забыв, что домработница не поймет меня. – Роза, откройте! Что с вами?

Всхлипывания смолкли, но уже через мгновение возобновились и переросли в рыдания. С женщиной явно была истерика. Я всерьез испугалась: что же случилось, что заставило Розу так плакать. И как бы она не натворила в состоянии аффекта чего-нибудь ужасного.

– Роза, Роза, это ты? – заколотила я с удвоенной силой в дверь и, спохватившись, перешла на испанский: – Эрес ту? Роза?

Рыдания снова смолкли, но мне, однако, не открыли. Я подергала ручку и, нахмурившись, вновь прижалась ухом к двери, обращаясь в слух и пытаясь понять, что сейчас там делает домработница. Но за дверью была тишина, будто несчастная женщина, испуганная тем, что ее обнаружили, обернулась в мышонка. Мое воображение тут же угодливо подсунуло жалостливую картинку: зареванная Роза сидит на полу, прижавшись спиной к кровати, и зажимает себе рот ладонью, дабы всхлипывания не были мне слышны. От такой картинки я едва сама не заревела и уже подняла руку, чтобы вновь постучаться, как вдруг по ту сторону двери раздался такой громкий стук, будто в дверь с силой запустили стеклянной вазой, и последовавший за ним звон рассыпающихся осколков. Я вскрикнула и резко отпрянула от двери. И тут же уперлась спиной во что-то мягкое, оказавшееся для меня настолько неожиданным, что от испуга я заорала, резко дернулась, теперь уже вперед, и шибанулась лбом в дверь.

– Кариньо, кариньо![4] Ке те паса?! Что слю-учи-илос?!

Этим «мягким», на что я наткнулась, оказался муж, который незаметно для меня подошел сзади. Я развернулась к Антонио и, прежде чем ему ответить, приложила ладонь к груди и сделала два глубоких вдоха, чтобы немного прийти в себя.

– Ты… Ты меня напугал. Я испугалась. Боюсь. Тенго мьедо, понимаешь?

– Извини, – повинился Антонио и растерянно хлопающими ресницами и сокрушенно поджатыми губами стал чем-то похож на провинившегося ребенка. – Я не хотель дать тебе… как это сказать… страх? Да, страх.

– Ладно, проехали, – махнула я рукой. Муж повторил за мной слово «проехали» с вопросительной интонацией, явно не понимая его значения, но мне было не до просветительских работ в области русского языка, меня волновало другое.

– Там Роза плачет, – ткнула я пальцем в закрытую дверь.

– Роза? – удивился муж. – Роза в доме. В другом доме, да. Здесь – нет.

– Но там кто-то плачет! Женщина! Если не Роза, то кто?!

– Женсчина? Плачет? – забормотал Антонио, удивленно округляя и без того большие глаза. И неясно было, то ли он переспрашивает, потому что не понял, о чем я говорю, то ли понял и очень удивился тому, что кто-то плачет в гостевой комнате. Но все же прислонился ухом к двери и с полминуты послушал.

– Не плачет, – повернулся он ко мне.

– Сейчас – нет, но раньше плакал! Раньше, понимаешь, до того, как ты пришел! У тебя есть ключи? Надо открыть комнату и посмотреть!

Я для надежности изобразила жестом, что нужно отпереть дверь. Антонио вскинул брови и развел руками:

– Не надо ключ! Правда! Эта комната откры-ти. Да, я так сказаль?

– Ни фига она не открытая, – пробубнила я себе под нос и машинально нажала на ручку, как делала и раньше. И дверь вдруг поддалась мне, на удивление, так легко, что я, никак не ожидавшая того, что она откроется, чуть не упала внутрь комнаты, спасибо, благоверный вовремя ухватил меня за талию одной рукой, а второй быстро нажал выключатель.

– Господи, – только и нашла что сказать я. Открытая дверь, которая всего минуту назад была заперта. И совершенно пустая комната. Никого. Никого, кто бы мог в ней так громко и отчаянно рыдать. И даже не было осколков от разбившегося стеклянного предмета. Ничего.

– Кариньо… – посмотрел на меня с укоризной муж. Я покачала головой, не зная, что ему ответить. На всякий случай цепким взглядом окинула небольшое освещенное помещение, надеясь увидеть запасной выход, но ничего похожего не обнаружила.

– Но ведь… Правда! Я слышала! Женщина плакала. А потом что-то разбила! Такой стук был, ты должен был слышать, ведь в этот момент уже был за моей спиной! Ты ведь слышал, да? – эмоционально забормотала я, но Антонио лишь качал головой, то ли не понимая мое тарахтение, а если и понимая, то не веря мне.

– Дзынь! Слышал такое, да? Антонио! Бум, а потом – дзынь? Ну скажи, что слышал! – взмолилась я, но муж обнял меня и ласково привлек к себе.

– Кариньо, вамос. Спать. Да, идем. Идем, кариньо. Ты… это, усталь. Да?

– Я есть хочу. Кушать, – буркнула я, запоздало вспомнив о первоначальной цели своего путешествия по дому.

– Кушать? Сейчас? – удивился он.

– Ну да, а что? Я не ужинала. И хочу кушать. Пойдем на кухню? Вместе? Я боюсь одна. Ну давай же, идем, только бутерброд – и все.

Я потащила его за собой за руку с упрямством ребенка, который тащит мать к витрине с игрушками. Антонио не стал мне перечить и послушно пошел за мной, однако про себя, наверное, удивляясь моей странной манере перекусывать по ночам.

В холодильнике я, проигнорировав какие-то пластиковые коробки с едой, нашла нарезку хамона (мясо вяленого окорока) и сыра. И положив все это великолепие на длинный овальный ломоть дырчатого хлеба, уселась за стол. Антонио сел напротив и, подперев кулаками подбородок, с умилением, как на экзотичную обезьянку, уставился на меня.

– Что-о? – смущенно улыбнулась я ему, энергично жуя.

– Ничего, – усмехнулся он. – Ты очень красивый, Даш-ша, да. И это… как сказать… смешной, да?

– Красивая и смешная, – педантично поправила я его. Если муж хочет говорить по-русски, то пусть прислушивается к правильному произношению.

– Тебе не нравится платье? – огорченно спросил он, и я чуть не подавилась бутербродом. Очень своевременный вопрос, я что, и ночью, для того чтобы, например, выйти в туалет, должна рядиться в старомодное тряпье, очень неудобное к тому же?

– Нет, – честно ответила я ему. И раз уж начала эту тему, решила развить ее: – А тебе нравится? Но почему?

– Я… как это сказать… – пощелкал пальцами Антонио, подбирая слова. – Мне нравится эта мода. Я не люблю мода, который есть сейчас. Мне не нравится девушка в брюки, да? Девушка в юбка – секси. Ты очень секси, Даш-ша, когда в платье.

Вот уж приехали – «секси», с подплечниками-подушками. Я напоминала себе деревянного солдатика в мундире. Не знаю, почему возникло такое сравнение. И вообще, где муж откопал это убожество?

– Чье это платье, Антонио? – подозрительно спросила я, откусывая большой кусок от стремительно заканчивающегося бутерброда. Лучше уж говорить о странном увлечении мужа старой модой, чем думать о плаче в пустой комнате. От воспоминаний о недавнем эпизоде холодок прошелся по позвоночнику, и я зябко поежилась.

– Не понимаю, – развел руками муж и скорчил мне сокрушенную мину, будто и в самом деле не понял моего вопроса. Понял, понял, не так уж плохо ты знаешь русский, пусть и коверкаешь слова и падежи игнорируешь, но понимаешь, понимаешь!

– Откуда платье? Где ты взял его? – терпеливо повторила я, поменяв вопросы, но оставив их смысл.

Муж неопределенно махнул рукой куда-то в сторону и загадочно улыбнулся. Ну и как это расценивать?

– Антонио!

– Купиль, – повинился он. – Я купиль в один магазин. Старый магазин, старая мода. Я купиль целый этот… как сказать, чемодан, да?

В этот раз я уже закашлялась, все же подавившись остатками бутерброда. Целый чемодан такого тряпья?! Ч-черт, и он что, заставит меня носить все это, делая из меня посмешище? Представляю, что могу обнаружить в этом чудо-чемоданчике. Вот уж поистине пролегла между нашими поколениями трещина непонимания. Я, как современная девушка, хоть и не особо увлекалась модой, но старалась придерживаться ее, а мой муж, человек другого поколения, похоже, слишком увяз в моде его молодости. Ну если не юности, то такой, зрелой молодости. Когда там у нас носили подобные платья? В восьмидесятых? Или в семидесятых? Или все же в девяностых? Я не очень разбиралась в старомодных тенденциях, поскольку тогда была еще мелкой и наряды мне подбирала мама.

Муж подскочил ко мне и захлопал по спине, помогая прокашляться.

– Антонио, – прохрипела я, вытирая рукой слезы с лица, к которому от натужного кашля прихлынула кровь. – Я тебя правильно поняла, ты купил мне чемодан старых платьев? Но зачем?

Каждое слово я произнесла четко и раздельно, сопровождая их жестами, думая, что так муж меня лучше поймет. Антонио присел передо мной на корточки и, глядя мне прямо в глаза, взял за руку и серьезно произнес:

– Кариньо, я куплю тебе много одежда. Новая одежда, какую хочешь. Завтра, да? Но у меня есть маленький… как это сказать… капричо?

– Каприз.

– Да, каприс. Мне нравится старый мода. Я говориль. Ты можешь делать мне маленький каприс? Ты краси-ва-я, да? Правильно говорю?

Я кивнула, и он, воодушевившись, продолжил:

– Ты красивая в старый платье тоже, мне нравится. Я прошу маленький игра: ты и-ног-да одеваться в новый старый платье, да?

– Секси, – усмехнулась я. Мой муж, оказывается, своеобразный фетишист, раз его так заводят древние тряпки. Прочно же он застрял в старой моде. Или есть какая-то тайная причина, объясняющая его странное пристрастие? Нет, нет, лучше не копаться в его прошлом, я не любительница «археологических раскопок», всегда придерживалась мнения, что все, что было – то прошлое. Для моего же спокойствия лучше.

– Секси, – с улыбкой кивнул он мне, решив, что мы таким образом «договорились». Я иногда наряжаюсь в старые платья, а за свой маскарад в итоге получаю фантастический секс, какой у нас был этой ночью.

– Идем спать, кариньо? – кивнул в сторону выхода Антонио, поняв, что я не собираюсь снова лезть в холодильник. Я кивнула и встала. Он взял меня за руку, как ребенка, и повел за собой. Дом спал. Но когда мы поднимались по лестнице в спальню, мне послышался какой-то шорох за спиной. Вздрогнув, я непроизвольно сжала ладонь Антонио и резко оглянулась. На нижней ступеньке сидела кошка – моя вчерашняя «знакомая» – и провожала нас внимательным взглядом.

– Что ты, Даш-ша? – оглянулся муж, желая увидеть, что меня испугало.

– Ничего, – покачала я головой и, помедлив, добавила: – Услышала шум. Но это, кажется, кошка.

– Кошка? В доме нет кошка, кариньо.

Я не стала с ним спорить, потому что когда оглянулась повторно, кошки уже не было.

Последущие дни оказались похожими друг на друга, словно написанными под копирку. Когда я просыпалась, Антонио дома уже не было. Возвращался он довольно поздно, и я целыми днями была предоставлена сама себе. Мой день начинался с позднего завтрака, который состоял в основном из чашки кофе с молоком или какао, поджаренного тоста с джемом или круассанов. Затем я принимала душ и после него бралась за учебник испанского языка. До обеда, который неизменно начинался в два часа, училась или читала художественные книги, привезенные из России. Занятия с Любовью Федоровной были назначены на послеобеденные часы по понедельникам, средам и пятницам. По вечерам я гуляла в саду, а затем в своей комнате вновь делала задания или просто читала.

Антонио звонил мне при любой возможности, иногда по нескольку раз на дню. Он подарил мне новенький мобильный телефон с испанской сим-картой, и наши телефонные разговоры теперь не были разорительными. Я пользовалась своим стареньким телефоном с московской симкой лишь для коротких разговоров с мамой, чтобы сообщать, что у меня все в порядке. Мама каждый раз задавала три обязательных вопроса: не скучаю ли я, хорошо ли кушаю и сплю? И на все вопросы я отвечала утвердительно, практически не обманывая ее. Скучаю? Нет, мне некогда, усиленно занимаюсь языком. Хорошо ли кушаю? О-о, объедаюсь! Роза готовит чудесные обеды: мясо, жаренное или приготовленное на гриле, соусы, гарниры из фасоли, чечевицы или картофеля, овощи и десерты. Обманывала я маму, лишь говоря о хорошем сне: мне не хотелось признаваться в том, что со дня приезда стала страдать бессонницей. То долго не могла заснуть от холода, которому, казалось бы, и взяться было неоткуда: толстые стены должны были надежно удерживать тепло от растопленного камина и современных электрических батарей. Но холод непостижимым образом проникал под толстое одеяло и ощупывал меня ледяными пальцами, не давая уснуть. А если я засыпала, то потом обязательно просыпалась, но уже не от холода, а от посторонних шумов. Тихая, едва слышимая музыка, льющаяся то ли из коридора, то ли с верхнего этажа. Что-то из классики, навязчивое и прилипчивое. И я уже не могла понять, слышу ли эту мелодию каждую ночь, потому что она и впрямь где-то звучит, или она, привязавшись ко мне, раздается в моей памяти. Убаюкивающий мотив, однако же, напротив, будил меня, но оставался неслышимым для крепко спящего рядом Антонио. В одну ночь я отважилась и, превозмогая страх, вышла в коридор, чтобы узнать источник музыки. Но в коридоре было тихо. Когда я вернулась в спальню, проснулся потревоженный мной муж.

– Ты слышишь музыку? – тихо спросила я его.

– Какую музыку?

– Тс-с! – прошептала я и приложила палец к его губам. – Слушай!

Антонио послушно прислушивался несколько секунд, после чего отрезал:

– Ничего нет. Спи, Даш-ша.

И не успела я что-либо ему ответить, как до моего слуха уже донеслось его тихое похрапывание.

Иногда вместо музыки меня будили какие-то шорохи, легкие стуки, шуршания, тихие крадущиеся шаги. Шаги раздавались за нашей дверью, и в такие мгновения я, прижавшись всем телом к мужу, замирала в ужасе, ожидая, что дверь сейчас откроется, и войдет… Кто войдет – я не знала. И от этой неизвестности становилось еще страшней. Ночью страхи множились, они жили в темноте и питались ею. И то, что утром могло казаться дурным сном и игрой воображения, ночью представлялось сценами из голливудских триллеров, воплотившимися в реальность.

Однажды днем я бесстрашно поднялась по обеим лестницам – старой и отреставрированной, – чтобы узнать, что находится наверху. Новая лестница обрывалась площадочкой, такой узенькой, что практически упиралась в глухую стену. Куда больший интерес представляла другая лестница, по воле моего мужа не тронутая реставраторами. Она тоже заканчивалась площадкой, куда более широкой, и дверью в стене. К сожалению, дверь оказалась запертой. И с этих пор, как я ее обнаружила, она не давала мне покоя, словно любопытной жене из сказки про Синюю Бороду. Что за ней скрывается? Может быть, просто какой-нибудь чердак, на котором хранятся старые вещи и прочий хлам.

На мои жалобы на бессонницу и ночные шумы Антонио отреагировал обыденно, списав мои страхи на нервы и гипертрофированное воображение. Но после недолгих размышлений заявил о том, что шум могут производить мыши, ветер, «играющий» наверху каким-нибудь мусором или оторванной черепицей. Я не стала спорить, сделала вид, что поверила – для собственного же успокоения. На всякий случай супруг сообщил мне, что у него есть хороший знакомый врач, который бы мог выписать мне от расстройства нервов и бессонницы какое-нибудь средство. Но я отказалась. Спасибо, как-нибудь обойдусь.

Наши планы на субботнее рандеву с морем жирным крестом перечеркнула высокая температура, с которой я проснулась на следующее утро. Моих сил хватило лишь на то, чтобы с трудом дойти до туалета и приползти обратно в постель. Акклиматизация? Кто его знает. Я лежала в кровати, тихонько поскуливая от чудовищной ломоты в теле и жара, облизывающего мой лоб и щеки. Когда мне захотелось перевернуться на другой бок, кровать вдруг будто завертелась подо мной каруселью, и я вцепилась пальцами в скомканную простыню, словно всерьез опасаясь того, что не удержусь на этом «аттракционе». Антонио, хоть я и протестовала, позвонил знакомому врачу, который незамедлительно приехал.

Это оказался невысокий полный дядечка с пышными усами, которые, видимо, в какой-то степени должны были компенсировать полное отсутствие растительности на голове. Шумный, смешливый и невероятно болтливый. За время осмотра, который длился довольно долго, потому что этот эскулап то и дело отвлекался на разговоры с Антонио, не замолчал ни на секунду. Пытался шутить со мной, задавал вопрос за вопросом, но я, если честно, ничего не понимала.

После мои жалобы с помощью Антонио были переведены, на вопросы получены ответы. И доктор по имени Хавьер, вытащив из портфеля блокнотик, принялся строчить названия медикаментов. Что со мной, он так и не сказал, но, видимо, тоже связал мое недомогание со сменой климата, поскольку многие из задаваемых им вопросов были связаны с моей страной: как я там себя чувствовала, были ли сходные симптомы.

Антонио пробежал взглядом протянутый ему листочек и, бросив на меня взгляд, о чем-то быстро заговорил с Хавьером. Из его речи я поняла лишь две фразы: «Нервы…» и «Плохо спит», но и так стало ясно, что Антонио спрашивает у врача совета, как быть с моей бессонницей. Ладно, не возражаю, если тот пропишет какие-нибудь капельки или таблетки для улучшения сна – прекрасно.

Антонио и врач еще о чем-то вполголоса посовещались, стоя возле моей кровати, а потом удалились, и я погрузилась в глубокий, без видений сон. Я впервые спала в этом доме сладко, спокойно и умиротворенно. Парадокс, но, для того чтобы хорошо выспаться, понадобилось заболеть.

Проснулась я поздним вечером – лишь для того, чтобы принять принесенные заботливым мужем лекарства, выпить чашку какао и вновь погрузиться в оздоравливающий сон.

На следующий день, опять не поставив в известность мужа, я отправилась в поселок. Роза сегодня должна была прийти к обеду, поэтому я могла совершить прогулку, спокойная за то, что никто (читай – вездесущая домработница) не позвонит моему мужу с сообщением, что я опять куда-то самовольно ушла. Впрочем, что такого в моих прогулках? В конце концов, я не обязана сидеть дома взаперти и выходить по специальному разрешению. Да, конечно, понимаю, что Антонио беспокоится за меня. Но я пообещала ему быть осторожной, но не клялась кротко ждать его возвращения возле окна в своей «горнице» с вышиванием в руках.

Мне хотелось вновь встретиться с сеньором Давидом и расспросить его о русской женщине. Не знаю почему, но меня заинтересовала история соотечественницы, которая, как я воображала, тоже эмигрировала сюда.

Я сунула в сумку телефон, учебник испанского (повторю до прихода Любови Федоровны урок), взяла оба ключа – от входной двери и калитки и, ощущая себя школьницей, которая, накрасившись маминой косметикой, втайне от родителей сбегает на первое свидание к мальчику, отправилась на прогулку.

Сеньора Давида я так и не встретила. Обошла весь парк три раза, честно прождала минут сорок на лавочке, рассматривая редких прохожих и привставая в надежде, что это сеньор Давид, если видела вдруг кого-то, направляющегося в сторону парка. Но нет, мне не повезло. Глупо, и почему я была уверена в том, что вновь встречу дедулю «в тот же час на том же месте». Час не тот же, хоть место и то. Возможно, сеньор Давид и приходит сюда почти ежедневно, но после обеда, а не с утра. К сожалению, ждать так долго его не могу. Я разочарованно захлопнула учебник, который держала на коленях раскрытым, но за все время ожидания не прочитала ни строчки, и отправилась домой, в этот раз выбрав для возвращения другую, параллельную «моей» улочку.

Было время второго завтрака. Через неплотно прикрытые двери маленьких кафешек просачивался дразнящий кофейный дух. И у меня, с любопытством заглядывающей в большие окна-витрины, создавалось впечатление, что вся жизнь поселка сконцентрировалась именно в этих маленьких кофейнях. Несмотря на, казалось бы, рабочий час, они были переполнены людьми, которые, расположившись за столиками или вдоль вытянутых барных стоек, неторопливо пили кофе. Я, поддавшись общему «кофейному настроению», тоже вошла в стеклянные двери одной из кафешек, встретившихся на пути.

Я заняла свободный столик и заказала кофе с молоком подошедшему ко мне молодому парнишке-бармену с взъерошенными гелем по местной моде волосами. Он одарил меня понимающей улыбкой и вернулся обратно за стойку. В ожидании кофе я достала из сумки учебник и раскрыла на заложенной странице, но успела прочитать лишь половину абзаца.

– Ты иностранка? – спросил бармен, ставя передо мной кофе и с нескрываемым любопытством заглядывая в мой учебник. Я кивнула и застенчиво улыбнулась.

– И откуда?

Скоро я привыкну к тому, что люди здесь запросто завязывают беседы с соседом по столику в кафе, продавцом в булочной, просто встретившимся тебе человеком. Наверное, все эти походы в магазин, кафе, аптеку, химчистку, поликлинику – не столько необходимость купить продукты и лекарства, сдать одежду или посетить доктора, сколько возможность поговорить. Общение как образ жизни, все еще чужой мне, в недавнем прошлом несшейся по конвейерной ленте мегаполисной жизни, привыкшей рассчитывать чуть ли не каждую секунду «на необходимые и полезные дела»…

– Из России, – ответила я. Парень, нисколько не заботясь о том, что, возможно, возле барной стойки кто-то ожидает свой заказ, присел за мой столик с намерением завязать беседу. Ох уж эта испанская простодушная склонность к общению! Мне стало неожиданно весело и легко, и мой панцирь зажатости, закомплексованности, скрытости пошел крупными трещинами, обещая в скором времени и вовсе развалиться. Ну что ж, это, наверное, к лучшему – такие перемены.

– При-ивьет! Пака! Краси-ивья. Да? – выпалил бармен тут же все свои познания в русском языке и, засмеявшись, представился уже на испанском:

– Я – Алехандро.

– А я – Даша, – ответила я и про себя подумала, что сейчас мое имя вновь произнесут как «даЧа». Но нет, Алехандро, от усердия наморщив лоб, повторил его почти верно, единственно, смягчив «ш» до «щ».

– Тебе нравится кофе, Даща?

– Да.

Он, воодушевившись моим ответом, прострекотал какую-то длинную фразу, из которой я не поняла ни слова.

– Что? Не понимаю. Я плохо говорю по-испански. Изучаю. – И я постучала ногтем по твердой обложке учебника.

Алехандро повторил уже медленнее, но я вновь развела руками. Тогда парнишка, засмеявшись, указал на меня пальцем, потом, привстав из-за столика, сделал вид, будто куда-то идет, махнул в сторону барной стойки и изобразил, что подносит к губам чашку.

– Маньяна? – закончил он свой театр словом, которое я знала, – «завтра».

А, кажется, поняла. Спрашивает, приду ли я завтра. Вместо ответа я пожала плечами. Алехандро поцокал языком и вновь что-то проговорил, сопровождая свои слова сурдопереводом – языком жестов. Сказал, что если я приду, кофе мне будет бесплатно. Я засмеялась и поблагодарила.

– Ты туристка?

– Нет, я живу здесь. Мой муж – испанец.

– О, – с пониманием и некоторым почтением произнес он. – Сколько времени ты в Испании?

– Мало, – призналась я. – Две недели.

– Две недели?! – удивленно округлил черные глаза-маслины бармен. – Ты хорошо говоришь по-испански.

– Нет, – недоверчиво засмеялась я.

– Да-да! Две недели… И ты живешь в нашем пуэбло?

– Нет. Я живу в доме… – слов мне не хватило. Как объяснить, что дом находится за пределами пуэбло? Пауза затянулась, но тут мне в голову пришло решение. Я порылась в сумке в поисках ручки, взяла бумажную салфетку и принялась рисовать:

– Это – пуэбло. Это – дорога. Это – мой дом, очень большой и старый. Понимаешь?

– Ты там живешь? – вытаращился на меня Алехандро. – В темном доме?

– Почему он темный? – удивилась, в свою очередь, я. – Там есть свет.

– Нет, – замотал головой Алехандро и, тщательно подбирая слова, постарался объяснить: – Темный – потому что страшный. Есть одна история…

Я почувствовала, что мое сердце забилось часто-часто в предвкушении какой-то тайны, которая сейчас мне откроется. Страха не было, только горячее желание узнать, что же за история связана с домом. Но Алехандро, раздразнив мое любопытство, тут же и разочаровал:

– …Но я ее не знаю. Я живу здесь мало времени.

– Но что говорят люди об этом доме? – в отчаянии взмолилась я.

– Там никто не хочет жить, – немного подумав, ответил Алехандро. – Говорят, что дом – «esta maldita».

– Что? – не поняла я последнее слово.

– Мальдита, мальдита… Это… э-э-э…

– Алехандро! – сердито окликнула моего собеседника тучная женщина в возрасте и указала на барную стойку. – Работать!

– Извини, – подскочил парень, вспомнив наконец-то о своих обязанностях.

Я понимающе развела руками и улыбнулась.

Алехандро ушел принимать заказы у новых клиентов. Признаться, я ожидала, что он вскоре освободится и вернется продолжить разговор со мной, оборванный, что называется, на самом интересном месте. Но нет, Алехандро, собрав заказы, помахал мне рукой и скрылся на кухне, а его место за барной стойкой заняла окликнувшая его женщина. Я допила кофе и расплатилась с сеньорой. Уже на улице меня осенила идея посмотреть непонятное слово, произнесенное Алехандро, в словарике моего учебника. Я остановилась и, присев для удобства на корточки, извлекла из сумки учебник и торопливо зашелестела страницами. Мальдита, мальдита… Неужели нет? А вот, есть! «Проклятый, проклятая…»

«Говорят, что этот дом – проклятый».

Возвращалась я домой в некотором смятении, не в состоянии отделаться от зловещего смысла последней фразы, сказанной барменом. Дом – проклят. В другой ситуации я бы не придала значения подобным словам, отнесла бы их к местному фольклору и тут же забыла. Но сейчас к этой фразе органично, словно гарнир к основному блюду, вписывались все те шумы и звуки, которые пугали меня. Под соусом намека на некоторую историю, произошедшую в страшном темном доме, это «блюдо» казалось теперь чересчур острым и приобрело совершенно другой «вкус». Мне бы и хотелось выбросить из головы все мысли о доме, дабы не пугать себя еще больше, ведь куда спокойней думать, что стоны, крики, шорохи, музыка – вина мышей, крыс, ветра, кошки, сорванной черепицы… Но это все равно что приказать себе не думать о розовом слоне. Что мне писал о доме Антонио в письмах? Да ничего подробного! Лишь то, что этот очень старый дом был куплен им два года назад, а до этого принадлежал одной знатной фамилии. К моменту покупки пропустовал без малого пятнадцать лет (помнится, прочитав об этом в письме, я удивилась. Как-то сложно было принять и понять, как может дом пустовать столько времени) и сильно обветшал. Антонио добился разрешения у местной администрации на реконструкцию и вложил в нее уже немало денег. Однако, как я успела убедиться на примере верхнего этажа, реставрация все еще не доведена до конца. Пока шел ремонт, Антонио жил на съемной квартире в Барселоне и в дом переехал практически перед самым моим приездом. Все. Больше ничего он мне не рассказывал.

И только когда я уже почти пришла, мне удалось переключить мысли на другую тему, более оптимистичную и радостную. Я ожидала прихода Любови Федоровны, по которой за время болезни успела изрядно соскучиться. Мне не терпелось показать ей выполненные упражнения и похвалиться тем, что вчера и сегодня я вполне успешно попрактиковалась в языке с местными. Думая о том, что мои успехи доставят ей радость, я с улыбкой на лице открыла дверь и вошла в прихожую.

– Роза, ты здесь? – крикнула я на испанском, подозревая, что домработница все же опередила меня. Но ответа не получила. Вместо этого откуда-то сверху раздался короткий, резко оборванный мелодичный звон, будто кто-то открыл музыкальную шкатулку и тут же, не дав ей разыграться, захлопнул. В этот момент я как раз занесла ногу над первой ступенькой лестницы, но так и замерла с поднятой на весу ногой. Внутри будто кто-то толкнул маятничек моего сердца, до этого отсчитывающий ровный ритм, и он вдруг заходил туда-сюда с удвоенной амплитудой. Господи… «Возьми себя в руки», – приказала я себе и на цыпочках двинулась вверх по лестнице. Но не успела пройти и нескольких ступеней, как меня вновь остановила механическая музыка, на этот раз полившаяся ровно, без запинок, уверенно. Знакомая мне по бессонным ночам мелодия, на этот раз она звучала гораздо громче и ближе. Я вцепилась обеими руками в перила, чувствуя, что мое сердце-маятничек заходило с такой частотой, что вот-вот сорвется, сломается, разобьется. Стиснутая в ледяных объятиях ужаса, я не могла сделать ни шагу – ни назад, чтобы выскочить из этого ужасного дома на улицу, ни вперед, чтобы узнать источник музыки. Не знаю, сколько бы я еще так простояла на лестнице, парализованная страхом, вызванным невинной на первый взгляд мелодией, но в этот момент, словно для того, чтоб уж окончательно меня добить, послышался неторопливый цокот каблуков, будто кто-то осторожно и медленно спускался по лестнице мне навстречу. При этом мелодия стала звучать громче, она плыла ко мне. И когда передо мной на ступени в тусклом свете освещающих лестницу и днем рожков упала блеклая тень, я заорала так громко, как никогда в жизни еще не орала.

И в ответ, синхронно с моим, раздался другой, не менее испуганный женский крик, сопровождающийся грохотом упавшего тяжелого предмета и звоном запрыгавших вниз по ступенькам каких-то шестереночек, колесиков и дисков.

– Сеньор-ра! – женский визг оборвался сердитым окриком, который привел меня в чувство, подобно хорошей пощечине. Замолчав, я подняла глаза и увидела стоявшую несколькими ступенями выше Розу с грозно сдвинутыми бровями и поджатыми губами. Не дав мне опомниться, домработница что-то закричала, сопровождая свою гневную речь активной жестикуляцией. Распаляясь, она голосила все громче и громче, тогда как я, не понимающая из ее быстрой, как стрельба пулемета, речи ни слова, запоздала со своим вступлением и какое-то время слушала женщину молча, растерянно хлопая глазами и непонимающе переводя взгляд со все еще катившихся по ступеням с жалобным звоном шестеренок на какие-то деревянные дощечки, которые домработница без излишних церемоний пнула к моим ногам.

– Роза, что это?!

Я наклонилась, подняла одну из дощечек и какую-то детальку. Пусть и с опозданием, но стала вырисовываться более-менее понятная для меня картина. Роза разбила эту шкатулку… нет, пожалуй, не шкатулку, а часы, напуганная моим неожиданным криком. И теперь вешает вину за угробленные часы на меня. Черта с два! По вине этих часиков я плохо спала несколько ночей, минуту назад чуть не получила разрыв сердца от страха, услышав вновь их музыку, на этот раз в контексте слухов о «проклятости дома». Не знаю, видимо, от пережитого страха, мои мысли засуетились в сумасшедшей панике и выстроились в нелепую комбинацию, что это именно Роза с каким-то злодейским умыслом специально заводила где-то спрятанные часы, чтобы они своей музыкой будили меня по ночам.

– Роза, где ты взяла эти часы?! – закричала я в ответ в попытке перекричать разбушевавшуюся домработницу. Удивительно, она оборвала себя на полуслове и замолчала, вытаращив на меня и без того большие и выпуклые глаза. Пауза затянулась, и я, потеряв терпение, сорвалась на истеричный визг:

– Зачем ты это делала?! Зачем?! Говори, дура!

Конечно, русский, на который я невольно перешла, ей понятен не был, но интонации она прочитала безошибочно и, подбоченясь, вновь ринулась в словесную атаку. Я не отставала, выплескивая на домработницу все свои пережитые страхи, где-то в глубине души, однако, понимая, что женщина совершенно не виновна в моих страхах и просто по стечению обстоятельств попалась мне, что называется, под руку. Так же как и я – ей. Мы, просто воспользовавшись таким поводом, как разбитые часы, выплескивали друг на друга сдерживаемые ранее эмоции. Роза, невзлюбившая меня с самого начала, не могла открыто заявить о своей неприязни ко мне, сейчас ухватилась за возможность вылить на меня ушат словесных помоев, а я, тоже крича в ее адрес отнюдь не нежные слова, избавлялась от пережитого страха.

– Даша, Дашенька, что тут у вас происходит? – неожиданно в нашу горячую словесную баталию, проходящую на двух языках, вклинился удивленный и растерянный голос. Мы разом смолкли, и я, оглянувшись, увидела Любовь Федоровну с книгами в одной руке и мотоциклетным шлемом – в другой. За ее спиной маячил Антонио, который вообще-то должен был бы вернуться домой к вечеру, не раньше. Но, видимо, сегодня закончил все свои дела досрочно.

– Что слючилось, кариньо?

Мы с Розой переглянулись и одновременно заговорили, каждая жалуясь на своем языке. Что говорила, обращаясь целенаправленно к моему мужу и игнорируя учительницу, Роза, понятно мне не было. Я же выбрала своим «адвокатом» Любовь Федоровну:

– Эти часы! С музыкой! Они не давали мне по ночам спать! Будили и пугали! А Антонио говорил, что нет никакой музыки, она мне слышится. Я не знала, что и думать! Понимаете?!

– Понимаю, деточка, успокойся, успокойся.

– Антонио, видишь, не слышалась мне эта музыка, не слышалась!

– Я не понимаю, Даш-ша… – повернулся ко мне муж. – Что ты сказаль?

– Часы! Вот они! – ткнула я пальцем на обломки часового корпуса и, перехватив колючий взгляд домработницы, нервно спросила, обращаясь уже к Любови Федоровне: – Что говорит Роза? Что она говорит моему мужу?

– Роза говорит, что собиралась отнести часы вниз, чтобы вытереть с них пыль. Но когда спускалась с ними по лестнице, услышала дикий крик, от неожиданности выронила их и разбила. Она говорит, что ты, Даша, закричала первая и так громко, что сильно напугала ее.

– Еще бы я не закричала! Вхожу в дом, зову Розу, она не откликается. Думаю, что я одна, и тут слышу эту музыку… И шаги мне навстречу! Как я могла отреагировать? Как бы вы отреагировали на моем месте?! Любовь Федоровна, переведите это Розе и моему мужу!

Преподавательница послушно перевела Антонио и все еще хмурой домработнице, теперь уже жадно прислушивающейся к нашему разговору на русском.

– Даш-ша, это часы! Это только часы, кариньо! Почему ты так напугаль… напугалься, да? – всплеснул руками Антонио, едва дослушав Любовь Федоровну.

– Это не «просто часы», Антонио! Как ты не понимаешь! Музыка из этих часов звучала по ночам, пугая меня, потому что я не знала ее источника! Что я могла думать? Да что угодно! Даже поверить в «проклятость» дома, о которой говорят…

– Деточка, какая «проклятость», что ты! – засмеялась Любовь Федоровна и мягко положила ладонь мне на плечо. Антонио вопросительно посмотрел на учительницу, прося перевести ему мою фразу, и после того, как женщина ему ответила, усмехнулся:

– Кариньо, кто тебе такое сказаль?

– Неважно, – буркнула я.

– Даш-ша, ты не должен верить. Люди – попугаи, я тебе говориль вчера, ты помнишь? – проникновенно глядя мне в глаза, заговорил муж.

Роза вся обратилась в слух нервно, как животное, раздувая ноздри от того, что мы вновь говорили на непонятном ей языке.

– Кариньо, ты усталь. Ты болел, да, ты… как это сказать, трудный неделя, да? Нервиоз. Ты видишь, музыка – это часы. Это не дом, это часы, которые вот, бах, их нет. Понимаешь? Их нет, нет музыка. Пойдем в комнату, кариньо, ты должен отдыхать.

С этими словами Антонио меня обнял и попытался увести.

– Я не хочу отдыхать, я буду заниматься с Любовью Федоровной!

– Деточка, думаю, твой муж прав, ты и в самом деле сильно перенервничала, тебе лучше отдохнуть. Пропустим занятие – ничего страшного, я приду в другой раз.

– Не уходите, пожалуйста!

– Хорошо, деточка, – покладисто, будто разговаривая с тяжелобольной, согласилась Любовь Федоровна и, обращаясь к моему мужу и домработнице, что-то принялась им объяснять. У меня не было сил вслушиваться, чтобы понять. Я всецело доверилась моей учительнице. Антонио, выслушав ее, закивал, а Роза, что-то буркнув, бросила на меня быстрый взгляд и стала спускаться по лестнице.

– Пойдем, Дашенька. Мы поднимемся к тебе, ты приляжешь, Роза принесет кофе…

– Лучше чай! – отозвалась я.

– Роза, не кофе, а чай! – тут же крикнула вслед домработнице Любовь Федоровна. И вновь обратилась ко мне: – Антонио переоденется и тоже поднимется к тебе. Мы немного побудем с тобой, а потом ты будешь отдыхать. Хорошо?

Я покладисто кивнула и уже в комнате спросила у Любови Федоровны:

– А где все же эти часы находились? Почему я слышала их, а Антонио – нет?

– Роза сказала, что убирала салон и услышала мелодию из кладовки, которая находится между кабинетом и спальней. Открыла дверь и обнаружила эти часы. Хотела привести их в порядок – почистить, вытереть пыль, но разбила. Я так думаю, Дашенька, что они стояли себе в кладовке бесхозно. Может быть, были заведены, как будильник, и в определенный час будили тебя музыкой.

– А не могла их Роза заводить?

– Ну что ты, деточка! – засмеялась Любовь Федоровна. – Зачем ей это? Часы и сами могли пойти от какого-то удара, например, опрокинулись на пол.

– Похоже на правду, – вздохнула я. – Когда я будила Антонио, они уже отыгрывали свой музыкальный сет.

– Ну вот! – обрадовалась женщина. – А ты – «проклятый дом, проклятый дом». Ваш дом – замечательный! Уютный, большой, интересный! Кто тебе подобную глупость сказал?

– Так… – потупилась я. – Ходила гулять в поселок, разговорилась в кафе с одним мальчиком…

– Даша, ты опять ходиль в пуэбло? – недовольно спросил вошедший в комнату Антонио. За ним следом молчаливой тенью скользнула Роза, поставила чашку с чаем на трюмо и удалилась.

– Мы же говориль вчера, что я волнуюсь!

– Но я не могу только сидеть дома, Антонио! Я и так несколько дней провела в комнате, когда болела! Ты работаешь, а мне что остается делать?! Тем более что мне нужна практика в языке. Я хочу разговаривать с людьми!

– Но люди говорят много вещи, глюпые вещи! Ты все слушаешь, Даша, и нервни-ча-ишь, да? Я волнуюсь за тебя. Ты болель, плохо спаль раньше. Много нервиоз. Это плохо. Ты долзен отдыхать, спать, кушать, не слушать плохие новости, да? То, что говорят люди, как попугаи. Это плохо, кариньо.

– Плохо, когда я сижу только дома, Антонио! Мне нужно гулять, понимаешь?

– Но есть сад, Даша…

– Антонио, не понимаю, почему тебе не нравится то, что я хожу гулять в пуэбло? Мне нужно выходить из дома!

– Антонио, Дашенька в чем-то права, – мягко вмешалась Любовь Федоровна, и я посмотрела на нее с большой благодарностью.

– И вы тоже по-своему правы, – поспешно добавила она, заметив, что Антонио нахмурился. – Вы правы, когда говорите, что волнуетесь за нашу девочку, потому что она еще плохо знает город, страну, язык. Но лишать ее прогулок тоже нехорошо. Если вы разрешите, я могу составить ей компанию! Вот как раз я хотела попросить у Дашеньки помощи. Дело в том, что мой муж скоро поедет в Россию, где у нас живет дочка, я хотела бы передать ей подарки – купить кое-что из одежды. Дочь моя немного старше Даши, но такая же худенькая и высокая. Мне хотелось бы попросить Дашу сопровождать меня по магазинам, когда я поеду в Барселону за покупками, чтобы выбрать подарки для моей дочери.

Антонио слушал Любовь Федоровну с вниманием, старательно вслушиваясь в русские слова, но, судя по его растерянному выражению лица, многого не понял. Любовь Федоровна повторила ему по-испански, и мой муж, чуть подумав, что-то быстро ответил. Женщина усмехнулась и покачала головой:

– Нет, Антонио, все будет замечательно, не волнуйтесь.

– Хорошо, – после некоторых колебаний ответил он. И обратился ко мне: – Кариньо, ты хочешь ехать в Барселоне? Покупать? Да?

– Конечно! – в восторге ответила я. – Когда?

– Завтра, Дашенька.

– Ура! – закричала я и, не удержавшись, как ребенок, запрыгала на месте от восторга.

– Я зайду за тобой в девять утра, идет? Мы поедем на электричке.

– Это хорошо! – засмеялась я. – Мотоциклов я боюсь.

– Кариньо, я дам тебе деньги. Купишь, что ты хочешь. Подарок, – улыбнулся муж.

– Ой… – растерялась я, не зная, как реагировать. Еще несколько минут назад чувствовала себя напуганной и несчастной, а сейчас – невероятно счастливой. – Спасибо!

Он лишь улыбнулся и ласково, как котенка, потрепал меня по волосам.

– Отдыхай, Даш-ша.

– Я неуставшая, правда. И уже успокоилась. Думаю, что мы не должны пропускать занятие, как вы думаете, Любовь Федоровна?

– Как скажешь, деточка, – улыбнулась преподавательница. Антонио лишь развел руками принимая мое упрямство.

До железнодорожной станции, которая находилась в другом пуэбло, расположенном у подножия горы, мы доехали на автобусе. Купили билеты и в ожидании электрички присели на металлическую, выкрашенную в пожарно-красный цвет лавочку.

– Сколько нам ехать по времени? – поинтересовалась я у Любови Федоровны.

– Чуть больше часа. Выйдем в самом центре и дальше – пешочком по улочкам и магазинчикам, – весело ответила она. Похоже, ее настроение тоже играло как по нотам в предвкушении долгой прогулки. По случаю «парадного выхода» моя спутница сменила будничные джинсы на юбку из тяжелой и, видимо, дорогой материи и приталенный жакет, а кроссовки – на элегантные «лодочки» на невысоком каблуке. Я же не изменила своему джинсово-спортивному стилю, но, увидев Любовь Федоровну в такой красивой и женственной одежде, решила купить себе что-нибудь нарядное, благо муж снабдил меня довольно крупной суммой.

Солнце благословляло нас с безупречно чистого неба, такого высокого и синего, как в южный летний день. И странно было думать, что мой самый нелюбимый месяц в году – ноябрь – может быть таким ярким, теплым, улыбчивым. Я поделилась своими мыслями с Любовью Федоровной, и она засмеялась:

– Даша, во-первых, это лишь начало ноября, потом похолодает. Во-вторых, осень в этом году выдалась аномально теплой, об этом даже по телевизору ежедневно передают.

Подошла электричка, мы вошли в полупустой вагон и заняли места: я – у окна, моя спутница – рядом со мной.

– Любовь Федоровна, а как вы оказались в Испании?

– О, это долгая история… Ну а если коротко, то уехали мы из России в начале девяностых всей семьей – я, муж и дочка, которой тогда было двадцать лет. Наша эмиграция была скорее вынужденной. Мой муж, бывший ученый, после того как перестали платить зарплату в его институте, занялся бизнесом. Поначалу себе в убыток, но постепенно все пошло в гору. И когда мы уже решили, что все пойдет как по маслу, на мужа «наехали» бандюганы. Не помню уже, из-за чего сыр-бор пошел, но мужа обязали выплатить довольно крупную сумму, которой у нас не было, и в довольно сжатый срок. Продали все, что могли, в том числе и квартиру. Она у нас хорошая была, трехкомнатная, в центре, после продажи переехали в «однушку» на окраину. Небольшая часть денег после продажи квартиры и выплаты осталась, но муж опасался за дочку – мало ли что с ней бандиты могут сделать. И принял решение вывезти нас за границу. Почему Испания? Да кто его знает… Методом тыка. Выехать в Испанию тогда было проще. Вот и вся история. Дочка закончила местный университет, но пять лет назад вернулась в Москву. Ну что ж, ее выбор. За это время многое в России поменялось. Три года назад она вышла замуж. Хочу вот передать ей, ее мужу Сереже и внуку Никитке подарочки. Кое-что купила уже, осталось Юльке – дочери – одежду подобрать.

– А вы почему не вернулись в Россию, когда ваша дочь уехала? – полюбопытствовала я.

– Снова глобально менять жизнь, начинать опять с нуля… Не тот возраст уже у нас с мужем, Дашенька. У мужа – небольшой магазинчик, друзья-приятели. У меня – тоже, бывших подруг всех растеряла, здесь за пятнадцать лет обросла новыми знакомыми-приятельницами. Потерять и их… С чем я останусь, Даша? Мне хочется спокойной старости.

Любовь Федоровна засмеялась, но как-то грустно. Помолчала, обдумывая что-то, словно колеблясь, говорить или нет. И все же призналась, словно открыла большой интимный секрет:

– Но по березкам и снегу скучаю. Снится часто березовая роща. И заметенные снегом тропки.

Мы обе замолчали, глядя в окно на пейзаж, который прямо-таки просился на картину: свинцовые волны моря с зефирными шапками пены, пустынные песчаные пляжи и растрепанные ветром верхушки высоких пальм. Железная дорога шла вдоль изгибающейся береговой линии, но, несмотря на живописность морского пейзажа, обе мы – и я, и Любовь Федоровна – ненадолго в мыслях предались ностальгии по родным снежным пейзажам.

– М-да… – вздохнула моя спутница. – Россия. Полюбила я страну Испанию, но Россия осталась в сердце первой любовью, которая, как известно, не ржавеет.

– Почему вы с мужем не едете?

– Недавно ездила, в августе. Магазинчик на кого оставлять? Мы с мужем решили в отпуск по очереди, – улыбнулась Любовь Федоровна и сменила тему: – А ты, Дашенька, как оказалась здесь? Понятное дело, приехала к мужу, но с ним где познакомилась?

Я откровенно рассказала Любови Федоровне нашу незамысловатую историю знакомства.

– Честно говоря, Даша, я думала, что познакомились вы с Антонио по Интернету.

– Ну а брачное агентство – чем не Интернет, – усмехнулась я. – Почти то же самое, только тебе «кандидатуры» подбирают. Моя подруга Вера так и ищет себе мужа – и через агентство, и через Интернет.

– Ох, девки, – вздохнула то ли огорченно, то ли неодобрительно Любовь Федоровна. – Рветесь вы за границу, думаете, жизнь тут медовая. Сколько наших девчонок так пытаются себе заграничное счастье найти, да потом разочарованными на родину возвращаются.

– Родина тоже, бывает, разочаровывает, – буркнула я, имея в виду свою историю с изменой друга.

– Конечно, – согласилась моя наставница. – Но если уж решила эмигрировать в другую страну, должна попрощаться с иллюзиями, что все будет легко и просто. Многие наши девочки не задумываются о трудностях, а их, Дашенька, ой как много. Не хочу тебя пугать, просто предостерегаю.

– Да не пугаете, – засмеялась я. – Кажется, с иллюзиями я уже попрощалась.

– Но ты не отчаивайся, все рано или поздно войдет в свою колею. Ты молодая, тебе и язык легче дается, и знакомых проще заводить. И работу потом найдешь. А захочешь – в университет поступишь, не дома же тебе, в самом деле, сидеть. Я переехала в довольно зрелом возрасте, привыкала очень долго к новой жизни. И язык не давался, и по подругам скучала, и по работе бывшей. Да просто первое время было ощущение, что увязла в болоте: после активной московской жизни очутиться в размеренной испанской. Стресс на стрессе был. Вот, опять тебя пугаю.

– Не пугаете!

– Это хорошо. Надо быть оптимисткой, Даша. Не ждать всего и сразу, ценить семью – и все получится. Муж у тебя неплохой. Неважно, что старше тебя настолько. Это даже лучше – с жизненным опытом, твердо на ногах стоит. И тебя очень любит.

– Вы говорите, как моя мама, – улыбнулась я. – Она тоже уповала на его опыт и материальную базу. Да и я, если честно, Любовь Федоровна, купилась на то, что Антонио – уже зрелый мужчина, знающий, чего хочет, нагулявшийся. Мой бывший жених, которого я любила и с которым встречалась без малого пять лет, изменил мне за месяц до свадьбы. Не нагулялся, видимо, на знойных красоток потянуло. Ну и черт с ним! Поэтому на его фоне Антонио показался мне очень надежным. Ну а то, что не умираю от страстных чувств к нему… А нужны они – такие чувства, которые выжигают душу дотла? Лучше любить разумно, чем слепо, пусть и всем сердцем. Я так считаю.

– Тебе видней, Дашенька, – вздохнула Любовь Федоровна. И послышалось мне в ее вздохе одобрение.

Так, за разговорами, время пролетело незаметно. И, признаться, я даже несколько огорчилась, когда Любовь Федоровна, оборвав свой рассказ, довольно смешной, про некоторые свои похождения в Испании, сказала, что на следующей остановке мы должны выходить.

– Площадь Каталунии, наша. Это центр.

Мы вышли на подземной станции, поднялись по короткой эскалаторной ленте и, пройдя по длинному туннельному переходу, оказались в сердце Барселоны – на площади Каталунии, от которой, словно артерии, отходили самые широкие улицы города. После недолгого совещания мы с Любовью Федоровной решили первым делом пройтись по «магазинным» улицам: пешеходной Порталь Анхель с магазинчиками линий медиакласса и элитному Пасео де Грасиа. А потом, если останутся силы, прогуляться по знаменитому туристическому Рамбласу от площади к порту или углубиться в паутинную сеть извитых узких улочек Готического квартала.

Наш шопинг продолжался почти три часа, и итогом несколько изнурительного, но чертовски приятного «спорта» стали купленный для дочери Любови Федоровны деловой костюм от MaxMara с парой блузок этой же марки и три недорогих, но симпатичных свитерочка. Я же по привычке бросалась к милым сердцу джинсам и толстовкам, но, глядя на Любовь Федоровну, первым делом решительно направляющуюся к вешалкам с юбками, жакетами и элегантными пальто, вспоминала, что собиралась купить не очередную вещичку спортивного стиля, а нечто эдакое, женственное, струящееся, облегающее, короткое или, наоборот, длинное. Стыдно было бы спустить всю наличность на майки-кроссовки. И я, изменив своему стилю, купила на первом этаже огромного, с узкими вытянутыми глазницами окон, напоминающими бойницы в крепостной стене, универмага «Корт Инглес» дорогую кожаную сумку. И в цвет ей – светлые сапожки на изящном каблучке.

– Молодец, – одобрила мои покупки Любовь Федоровна. И предложила отметить их отличным обедом в каком-нибудь ресторанчике. А потом – прогуляться по Рамбласу.

Мы неторопливо пообедали, каждая заказав себе комплексное меню по довольно экономной цене, которое включало в себя два блюда, кофе и десерт. Я предпочла салату немного экзотичное для меня сочетание сладкого и соленого вкусов: тонко, до прозрачности нарезанный хамон, подаваемый с дольками сладкой сочной дыни. И на второе – приготовленное на гриле мясо с овощами. А к кофе в качестве десерта попросила каталонский крем с янтарной карамельной корочкой.

Фонтанирующая настроением, кипящая жизнью, которая не замирает даже на священные часы сиесты, многомашинная, многолюдная, многоязычная туристическая Барселона разительно отличалась от тихих, живущих своей жизнью небольших пуэбло. Мы слились с общим потоком туристов и местных жителей, праздно прогуливающихся по широкому, однако казавшемуся узким для такого количества людей бульвару Рамблас, и направились от площади к порту. Любовь Федоровна много знала и рассказывала очень интересно, и я с раскрытым ртом слушала ее рассказы. О том, что с фонтаном Canaletes, расположенным в начале бульвара, связано много поверий, например, что если выпить его воды, то обязательно вернешься в Барселону. Что возле фонтана собираются фанаты футбольной команды «Барса». Любовь Федоровна рассказывала и о том, что в древние времена на месте бульвара протекала речушка, поившая население римского поселения, а потом, в Средние века, служившая местом слива нечистот для барселонцев. И только после того как река высохла, ее русло стало чем-то вроде прогулочного места. Я вертела головой по сторонам, рассматривая сувенирные, цветочные и торгующие птицами и животными палатки. Останавливалась возле «живых скульптур» – неподвижно замерших на невысоких пьедесталах людей, наряженных в костюмы и выкрашенных под бронзу, серебро или гипс. И до того сходных с настоящими скульптурами, что трудно было не вздрогнуть от неожиданности, когда какая-нибудь из фигур меняла положение, чтобы сфотографироваться с туристом, положившим монетку в банку.

– А вон в том доме, Дашенька, с драконом и зонтиками, в котором сейчас находится банк, раньше был зонтичный магазин. И этот дом с восточными элементами в архитектуре принес своему владельцу небывалую удачу: тот стал миллионером, продавая зонтики. А вот в этом театре «Лисео», Даша, начинали свою карьеру Монтсеррат Кабалье и Хосе Каррерас.

Я старалась рассмотреть все, что показывал мой «экскурсовод».

– Осторожно, Дашенька, смотри-то смотри, но про сумку не забывай, так как в людном туристическом месте могут промышлять нечистые на руку люди. Проще говоря, воришки. Зазеваешься останешься без денег и документов, – предупредила Любовь Федоровна, заметив, что я потеряла бдительность, зазевавшись на очередную живую скульптуру.

– Не устала? – спросила заботливо у меня она, когда мы вышли с бульвара к высоченной колонне с фигурой Колумба наверху.

– Нет, – замотала я головой.

– Ну и хорошо!

Мы немного прогулялись по набережной, любуясь стройными тонкими мачтами яхт, в очередной раз пожалели о том, что не захватили с собой фотоаппарат, и повернули назад. Но возвращались уже не бульваром, а узкими улочками Готического квартала, темными и прохладными, поскольку солнечный свет не баловал эти места.

– Здесь можно заблудиться и бродить часами, – поделилась своими ощущениями я. – Эти улицы – словно лабиринт, а мы – его пленницы. Но красиво здесь так, что нет слов, одни эмоции. Красиво и жутко.

Любовь Федоровна засмеялась:

– Красиво и жутко, ты права. Не советовала бы я тебе потеряться в этом «лабиринте», а то есть тут некоторые места – не совсем благополучные для одиночных прогулок, особенно для молодых девушек. А вообще, Дашенька, раньше, вплоть до середины XIX века, вся Барселона помещалась в этой старой части, но потом встал вопрос о ее расширении. И когда были снесены стены, окружающие город, началась застройка площадей, раньше занятых полями. Застройка велась по единому плану: одинаковой ширины улицы должны были пересекаться строго под прямыми углами через равные интервалы. Так появился на свет квартал Эщампль, название которого с каталонского переводится как «расширение». И эти геометрически выверенные квадраты улиц по диагонали пересекают две магистрали – Диагональ и Меридиана. Углы домов на всех перекрестках срезаны на 45 градусов, так что образуются небольшие восьмиугольные площади. Такая планировка не типична для Европы, поэтому Барселона в своем роде уникальна.

– Уникальна! – эхом отозвалась я, по уши влюбленная в этот город еще со времен своего первого приезда.

На одной из узких улиц мы набрели на магазинчик, торгующий маскарадной одеждой, и я, любопытствуя, остановилась возле витрины, рассматривая королевские наряды и одежду танцовщиц фламенко.

– Вообще-то рано еще продавать маскарадную одежду, карнавалы проводятся обычно где-то в феврале. Но, видимо, магазин рассчитан на туристов, – пояснила Любовь Федоровна и, перехватив мой заинтересованный взгляд, улыбнулась:

– Можем зайти.

В основном все размеры была рассчитаны на детей, но платья и туфельки танцовщиц фламенко были и на взрослых барышень. Я, стеснительно щупая пышную многоярусную юбку кроваво-алого цвета одного из платьев, подумала, а не купить ли мне его. В качестве женского каприза, атрибута страсти и чувственности. И неважно, что надевать его я не буду. И что платье «ненастоящее», сшитое для продажи туристам, тоже неважно. Я уже собралась было спросить о цене, как добрый смех Любови Федоровны заставил меня очнуться от наваждения:

– Дашенька, я тебя умоляю!

– Любовь Федоровна, вы ничего не понимаете! – засмеялась я в ответ. – Вы прожили в Испании уже столько лет и потеряли туристическую алчность к открыткам с видами моря, архитектурой Гауди, кастаньетам и платьям для фламенко. А я – нет. И не поверите, мечтой жизни было увидеть фламенко вживую, не по телевизору. Страсть, чувственность, драма!

– Ох, Даша. Тут представления с фламенко в основном рассчитаны на туристов. Как и коррида, которую каталонцы, к слову сказать, не любят…

– Да знаю, знаю уже. Антонио мне рассказывал как-то, – отмахнулась я. Но платье оставила в покое, хоть и с сожалением.

– Ола! – поздоровалась со мной немолодая сеньора, стоявшая за прилавком. – Вам помочь?

– Нет, нет, спасибо, – замотала я головой, скованно улыбаясь. Не люблю, когда в магазинах предлагают помощь. Порой бывает сложно отказаться от ненужного, в общем-то, товара, усердно впариваемого продавцом-консультантом. Мне куда больше нравится смотреть все самой, без навязчивой «помощи». Но сеньора и не думала навязываться. Она лишь улыбнулась и вновь углубилась в газету, которую до этого читала.

Этот магазинчик, небольшой и полутемный, оказался настоящим «бабушкиным сундуком», в котором среди ненужного аляпистого и усыпанного блестками карнавального хлама оказались и старые вещи, вышедшие когда-то из моды, но вошедшие в нее опять благодаря почти возведенному до культа слову «винтаж». Заметив в глубине магазина вешалки со старомодной одеждой, я бросилась к ним, охваченная внезапно возникшей идеей сделать своеобразный подарок мужу, которому так нравятся старомодные стили.

– Я хочу купить что-нибудь из этого, – пробормотала я подошедшей ко мне Любови Федоровне. – Только не нахожу того, что мне надо…

– Зачем тебе это, Дашенька?

– Любовь Федоровна, понимаете, сейчас очень модно и стильно носить старые вещи, вышедшие из моды сколько-то там десятилетий назад. Но подбирать их нужно умело, конечно, – с загадачной улыбкой отговорилась я, усердно перебирая вешалки. – Не знаю, что выбрать… Спросите у владелицы магазинчика, каких годов тут костюмы? Я, если честно, в стилях разбираюсь не очень…

Любовь Федоровна послушно отошла и заговорила с сеньорой, которая отложила газету, увидев мой интерес к вешалкам.

– Дашенька, это имитация, – разочаровала меня моя спутница, возвращаясь ко мне. – Магазин маскарадный, и эта одежда – тоже для карнавалов. Сшита под моду прошлых лет.

– А-а, – протянула я. Но в этот момент наткнулась на нейлоновую блузку ядрено-голубого цвета с широкими подплечниками, похожую по стилю на ту, которую недавно просил меня надеть Антонио. И в моей голове созрел другой план. Смутно в памяти замаячили картинки из моей дискотечной молодости. Неважно, что это было уже начало, если не середина, девяностых. Что мы тогда носили? Джинсы-варенки, мини-юбки, лосины… А мода-то возвращается!

– Покупаю это! – решительно сорвала я с вешалки облюбованную блузку. – Любовь Федоровна, не делайте такие большие глаза, у меня уже другая идея возникла… А это убожество подойдет как нельзя кстати. У меня просьба… Мы можем ненадолго заскочить в какой-нибудь недорогой магазин молодежной моды? Хочу купить кое-что.

Моему мужу нравится игра в «переодевания»? Что ж, в этот раз проявлю инициативу. К блузке в магазине молодежной моды я купила ужасные черные легинсы, которые в мой подростковый период звались «лосины» и которые опять вошли в моду, джинсовую мини-юбку с какими-то стразами, а в отделе бижутерии – пластмассовые серьги-кольца и браслеты. И, стараясь не реагировать на явно читающееся на лице Любови Федоровны возмущение моим безвкусием, сунула покупки в большую сумку к купленным ранее сапогам.

– Надеюсь, ты не наденешь это с сапожками и сумочкой. Это непростительно, – все же не смогла удержаться от замечания Любовь Федоровна, видимо, всерьез решив, что я буду носить джинсовый «макси-пояс», больше подходящий размалеванной девчонке-подростку, с женственной сумкой дорогой марки.

– Не волнуйтесь, это так, баловство, – усмехнулась я.

Мы распрощались с Любовью Федоровной, выйдя из электрички. И дальше до поселка, на окраине которого находился наш с Антонио дом, я поехала на автобусе самостоятельно. Время плавно катилось к позднему вечеру, и надо было возвращаться домой, но я, поддавшись еще одному капризу, решила зайти в поселок в кафе, где вчера познакомилась с барменом Алехандро. Мне хотелось увидеть его и подробней расспросить о «проклятом доме», в котором мне выпала сомнительная честь жить. Не выходил у меня из головы вчерашний разговор, хоть тресни. И хотя бармен сказал, что не знает самой истории, я могла бы попросить его узнать ее. Ведь наверняка кто-то в этом поселке располагает сведениями, почему о доме ходят такие слухи. Зачем мне это? Глупое любопытство расправило крылья и на все мои увещевания, что без этой истории мне жилось бы спокойней, презрительно чихало.

Алехандро в кафе не оказалось. Я неторопливо выпила две чашки кофе, надеясь дождаться его. Но напрасно. Ну что ж, видимо, не судьба. Я мысленно показала кукиш поскучневшему любопытству – на вот, получай, меньше знаешь – лучше спишь. Но, расплачиваясь за кофе с сеньорой, которая работала тут и вчера, все же спросила про Алехандро. Так как мой словарный запас все еще был сильно ограничен и мне не представлялось возможности завуалировать свой интерес какими-либо уловками и предлогами, то прозвучал он прямо и неприкрыто: мне нужен Алехандро, где он, когда будет? Женщина в ответ что-то быстро проговорила.

– Не понимаю, – покачала я головой. Хоть на грудь вешай табличку с просьбой говорить со мной медленно, по слогам и выборочными словами.

– Позже, – ответила барменша.

Это «позже» не имело временного лимита, оно могло растянуться и до позднего вечера, и до завтрашнего утра. Я не могла больше ждать и, с сожалением разведя руками, направилась к выходу.

Но когда я уже шла по улице, за спиной неожиданно раздалось радостное:

– Ола, руса![7]

Я оглянулась и, к своей сумасшедшей радости, увидела Алехандро. Все еще не веря в подобную киношную удачу, я расплылась в недоверчивой улыбке и поставила сумки на землю. Сейчас, когда мы с ним оба стояли, а не сидели, я заметила, что он гораздо ниже меня ростом. И лет ему, наверное, восемнадцать, не больше. Волосы, как вчера, взъерошены и «зацементированы» гелем. Одет Алехандро был, на мой взгляд, совсем не по погоде, скорее по-летнему – в обрезанные до колен, открывающие смуглые худые икры джинсы, мокасины и красно-синюю футболку с символикой национальной гордости – футбольной команды «Барса». Подобные футболки продаются в сувенирных лавках, и любой желающий может приобрести себе «экипировку» с номером и именем Рональдиньо, Чави или Де€ко.

– Как дела? – жизнерадостно спросил меня Алехандро и, не дожидаясь ответа, пригласил: – Пойдем пить кофе!

– Я уже выпила две чашки.

Алехандро наморщил лоб, огорчаясь, и я, дабы порадовать его, честно призналась:

– Я искала тебя.

– Меня? Почему? – засверкал белозубой улыбкой парень и, красуясь, привстал на цыпочки, чтобы сравняться со мной ростом.

– Хочу знать историю дома, в котором живу.

Алехандро наморщил лоб, соображая, о чем я его прошу, а потом, вспомнив наш вчерашний разговор, хлопнул себя по бедру и засмеялся:

– Даща, я не знаю эту историю!

– Ты можешь спросить… Мне нужно ее знать, это очень важно.

– Хорошо, я спрошу у Марии. – Он кивнул в сторону бара. – Это моя тетя. Она живет здесь давно. Ты когда придешь в бар?

– Не знаю, – честно ответила я ему.

– Приходи завтра! – воодушевился парень и, пощелкав языком, добавил: – Ты очень красивая! Хочу такую невесту, как ты.

– У меня уже есть муж, Алехандро, – весело засмеялась я и погрозила ему пальцем.

– Неважно! – фырнул он, не вкладывая в эти слова никакой серьезности, просто наслаждаясь игрой слов и легким флиртом, как наслаждаются прохладным соком в летнюю жару. – Если у тебя есть сестра, скажи ей, что есть Алехандро… Алехандро красивый и веселый, да?

Я собралась было подыграть ему и тоже ответить что-то в таком духе, но, случайно глянув в сторону, к своему удивлению и некоторому ужасу, увидела нашу Розу, стоявшую неподалеку и наблюдающую за нами. Ее-то что сюда принесло? И вообще она должна быть в доме.

Заметив, что я ее увидела, Роза растянула тонкие губы в лягушачьей улыбке и направилась к нам:

– Ола, сеньора! Ола…

Она с намеком поприветствовала Алехандро и выжидающе уставилась на меня, надеясь, что я его ей представлю.

– Ола, Роза. Что ты тут делаешь? – проигнорировала я ее намеки.

– Домой иду, сеньора. Мой дом – здесь рядом.

«Ну и иди к себе, ворона», – сердито добавила я про себя. Но вслух спросила:

– Антонио дома?

– Да, сеньора, – кивнула Роза.

Удивительная покорность и разговорчивость! Ладно, задерживаться мне не стоит, пойду, пожалуй, тоже. Я торопливо попрощалась с домработницей и барменом. Но, отойдя от них на несколько шагов, не удержалась и оглянулась. Вот черт, идут вместе, и Алехандро, размахивая руками, что-то рассказывает Розе. Нашел кому… Пожалуй, не стоит мне завтра приходить в этот поселок, надо выждать время, потому что сорока Роза обязательно принесет на хвосте новости моему мужу, что я опять гуляла по поселку и заводила новые знакомства. По опыту знаю, что это ему не понравится.

Похоже, Антонио специально отпустил домработницу пораньше – решил порадовать меня интимным ужином. Когда я вошла на кухню, он в повязанном поверх джинсов клетчатом фартуке колдовал над приготовлением какого-то блюда. Судя по дожидающимся своей очереди тарелкам с огромными креветками, мидиями и другими морскими гадами, блюда с нарезанным сырым мясом, готовилось что-то масштабное.

– Паэлья, Даш-ша, – охотно ответил он на мой любопытный вопрос, что собирается приготовить. – Это будет паэлья.

– Романтичный ужин, – промурлыкала я и по-кошачьи потерлась щекой о его спину. Как здорово, что я купила наряд для его излюбленной игры в «переодевания»! Вечер ожидается волшебный!

– Что ты купиль, кариньо? – словно угадав мои мысли, спросил муж.

– Сю-юрприз!

– Я хочу видеть! Это красивый?

– Ну-у, да! Тебе понравится, – пообещала я.

Антонио, держа на весу мокрые руки, повернулся ко мне и с детским нетерпением попытался заглянуть в пакет, который я держала в руке.

– Нет, Антонио! Это ты увидишь на мне!

– Хочу видеть!

– Хорошо! Я надену это к ужину. Сколько у меня есть времени?

– Полчаса, кариньо.

– Хорошо! Я приму душ, а потом приду к тебе сюда. Через полчаса.

Я поцеловала его в щеку и со смехом убежала к себе. Мое настроение скакало разухабившимся чертенком. Так бывало раньше, когда я собиралась совершить какую-нибудь милую проказу. Принимая душ и готовясь к великой сексуальной битве, я вылила на себя чуть ли не полфлакона ароматизированного геля для душа. Хочу, чтобы моя кожа благоухала ванилью.

После я распаковала покупки и натянула на себя лосины и мини-юбчонку. Проигнорировав бюстгальтер, надела нейлоновую рубашку прямо на голое тело. Вспомнив, что в юности рубашки завязывала узлом на животе, сейчас сделала то же самое. Новые сапожки – простите меня, Любовь Федоровна, я обещала вам не надевать купленную безвкусицу с ними, но это только сейчас. Не с кроссовками же, в самом деле… Затем сделала себе бешеный начес «привет восьмидесятым» и завязала всклокоченные волосы в хвост на боку. Как раньше, во времена моего дискотечного тинейджерства. Пластмассовое барахло в уши и не запястья. Агрессивные румяна «а-ля Дед Мороз» на скулы, жирные черные стрелки. Красотка! Подойдя к шкафу, я осмотрела себя в зеркальную дверцу и хихикнула. Шлюха шлюхой, прости господи. Но раз подобные игры разжигают у моего мужа необычный сексуальный аппетит, что ж.

– …Что это? – тихо спросил после долгой, ужасно долгой паузы Антонио, когда я в таком виде появилась перед ним на кухне.

– Это я, – пролепетала я, почему-то пятясь назад.

– Вижу. Что это? – небрежным брезгливым жестом указал он на мою блузку, и я, устыдившись, прикрыла руками грудь, неприлично просвечивающуюся сквозь нейлон.

– Тебе не нравится?

– Нет, – резко ответил муж и со звоном положил ложку, которую до этого держал в руке, на каменную столешницу кухонного столика. – Ты как… как пута!

«Пута» – проститутка, шлюха. Я и сама понимала, что выгляжу продажной девицей. Но услышать это от Антонио, которому нравился подобный стиль… В прошлый раз он заставил нарядиться меня ничуть не лучше, и была я для него в тот момент сексуальной красавицей.

– Антонио, тебе ведь нравится игра… Хотела сделать тебе подарок. Это – старая мода, я так одевалась, когда была девочкой, тогда все так одевались! И это было модно! Ты же говорил, что тебе нравится старая мода…

– Даш-ша, это мне не нравится, – категорично ответил он, вновь указывая на мой «наряд». – Когда мы играем, я даю тебе одежда. Ты не должен покупать.

– Да черт с тобой! – взорвалась я порохом. – Не будет больше игр! Думаешь, мне нравится одеваться в дряхлое тряпье, которое ты мне притаскиваешь?! Не знаю, где ты его купил, кто его до этого носил! Но запомни, я больше ни это, ни то дерьмо, что ты мне притаскиваешь, не надену! Я буду одеваться так, как нравится мне. Кончились игры! Финита ля комедия!

Антонио ошарашенно слушал меня, вряд ли понимая, что именно я кричу, однако общий смысл, кажется, понял:

– Кариньо, я не хотел делать тебе плохо. Даш-ша…

Он сделал ко мне шаг, вытягивая руки, чтобы обнять меня, но я увернулась и в запальчивости выкрикнула:

– Не трогай меня!

И убежала.

Закрывшись в ванной, я дала волю слезам. Впервые я плакала в этой жизнерадостной стране, в которой должна была быть счастлива, но неожиданно почувствовала себя несчастной, одинокой, чужой. К ужину я не вышла. И категорически отказалась мириться с Антонио, хоть он и приходил ко мне в комнату. Свернувшись на узком диване защитным калачиком, я притворилась спящей. Муж посидел рядом со мной, осторожно гладя по спине, но я даже не пошевелилась.

– Я люблю тебя, кариньо. Очень-очень люблю, – прошептал он мне на ухо, прежде чем выйти из комнаты.

Когда Антонио ушел, я открыла глаза и еще долго лежала без сна, чувствуя теперь уже свою вину перед ним. По-хорошему надо было бы встать, отправиться в спальню, залезть под одеяло к нему и, крепко-крепко обнимая, сказать на ухо тоже что-то теплое, трогательное, признательное. Но мне не хотелось обнимать его. И тем более признаваться в любви, которой я сейчас совершенно к нему не чувствовала. Мой мешочек будто опрокинулся, и высыпавшиеся из него монетки раскатились по полу. И не было сил собирать их и вновь складывать в мешочек. Потом. Когда-нибудь. При дневном свете, в котором все обиды тают.

Конечно, с Антонио мы помирились. Просто оба сделали вид, что не было того неприятного эпизода. Если не таить в сердце обид, то и жизнь кажется куда проще и светлее.

А жизнь моя и в самом деле стала будто светлее. Антонио был со мной ласков, нежен и внимателен, более того, он как-то умудрился выкроить несколько свободных дней, и у нас появилось время для совместных прогулок. Мы брали машину и ехали на побережье, где под шум волн с упоением целовались. Или просто, взявшись за руки, бродили по кромке у самой воды, рискуя намочить ноги. И Антонио каждый раз мне рассказывал что-нибудь интересное. В основном это были испанские сказки. Или истории, которые он придумывал на ходу – про море, которое сегодня сердится, потому что, наверное, видело плохой сон, про солнце, застенчиво выглядывающее из-за набежавшего облачка, как невеста – из-под фаты, про ветер, который где только не побывал и что только не видел. Он был чудесным рассказчиком – мой муж. Единственное, он не любил рассказывать о себе и своей семье. Все мои вопросы, касающиеся его жизни до нашей встречи, оставались без четких ответов. Да, Даша, жил я в Америке много лет. Что я там делал? Работал много, кариньо, очень много работал. Моя работа – это бизнес, Даша, тебе будет скучно, я лучше расскажу тебе вон про ту птицу… Моя семья? Моих родителей уже нет в живых, это грустная тема, кариньо, давай будем слушать море. Слышишь, что оно говорит тебе?.. Оно говорит: «Я тебя люблю».

Мой муж так и оставался для меня знакомым незнакомцем. Близким и одновременно далеким. Он словно подпускал меня до определенной черты, но дальше давал от ворот поворот.

– Ты много любил женщин, Антонио? – спросила я у него как-то.

– Много? – задумался он и решительно ответил: – Нет. Только одну. Любил и буду всегда любить одну. Тебя, Даша.

Ответ, который хотела бы услышать любая женщина. Но почему-то именно из-за этой проникновенности, с которой он произносился, не казался искренним. Впрочем, вопрос мой был глуп, как на него по-другому мог бы ответить мой муж? Без вариантов.

Нагулявшись по морю, мы ехали в уже хорошо знакомый нам ресторан, где кухня была потрясающе вкусной. Каждый день я заказывала себе что-то новое, но неизменным блюдом оставались полюбившиеся мне каталонские тосты. Подрумяненные хрустящие овальные ломти хлеба, которые следовало натереть зубчиком чеснока, половинкой разрезанного поперек томата и полить немного оливковым маслом. Просто, но вкусно невообразимо, особенно если сверху положить тонкий ломтик хамона.

Кухня в ресторане была разнообразной. Супы из рыбы и моллюсков, супы с пастой, наваристый, как домашний, куриный бульон, под который особенно хорошо шли эти каталонские тосты. Цыпленок на гриле, говядина на гриле, соусы с благоухающими травами, острый соус али-оли из чеснока и оливкового масла. Испанский вариант итальянской лазаньи – блюдо под названием «каналонес» – мясной фарш, завернутый в трубочки из теста, по вкусу и консистенции напоминающий пасту, под соусом бешамель и сыром. Рыбные блюда, традиционная паэлья – рис с приправами, с мясом цыпленка и морепродуктами.

– Кушай, Даш-ша, кушай, – повторял Антонио, с умилением глядя на то, как я с аппетитом проголодавшегося мужика-чернорабочего уминаю заказанные блюда. Если так пойдет и дальше, то я значительно прибавлю в весе. Впрочем, наверное, это бы мне не помешало. Я молча кивала, потому что разговаривать с набитым ртом не полагалось, а муж, еще больше веселясь, подначивал меня:

– Кушай, кариньо, кушай.

И в шутку таскал у меня с тарелки листики салата.

В воскресенье – последний «отгульный» день Антонио – мы тоже, особо не мудрствуя, решили с утра отправиться к морю. Супруг немного замешкался, отдавая Розе какие-то указания, и я, не дождавшись его, вышла на улицу, решив, что ждать на свежем воздухе лучше. И только я вышла из дома, как увидела, что за воротами прогуливается Алехандро – бармен из кафе.

– Ола, гуапа! – увидев меня, обрадованно замахал он руками.

– Что ты тут делаешь? – удивилась я и тревожно оглянулась на дверь – не вышел ли муж.

– Пришел увидеть тебя, – простодушно признался Алехандро и, хлопнув себя по бедрам, засмеялся, будто удачной шутке. – Ты не пришла в кафе.

– Извини, не смогла.

Я снова украдкой оглянулась на дверь, и паренек понимающе кивнул:

– Боишься мужа?

– Нет, не боюсь, – храбро ответила я и решительно открыла калитку, выходя к нему.

– Я пришел сказать, что узнал историю.

Алехандро сделал эффектную паузу, ожидая моей похвалы, удивления, радости. И я, отвечая на его ожидания, громко ахнула:

– Правда?

Ну давай же, давай, не тяни! Черт тебя побери! Я мысленно поторопила его, чувствуя, что волнение уже красит мои щеки горячим румянцем. Но мой знакомый и не спешил сразу открывать все карты, явно наслаждаясь моим нетерпением.

– Алехандро!

– Это старая история, Даща. И очень-очень плохая.

– Ну? – грозно сдвинула я брови, потому что, сказав пару незначительных фраз, он вновь замолчал. Продавец секретов – не иначе. Я бы не удивилась, если бы за продолжение своего рассказа он попросил у меня какую-нибудь плату. И в этот момент я испытала к Алехандро такую злость, что с трудом удержалась от того, чтобы не заорать на него.

– В этом доме никто не жил много лет. Потому что люди боятся жить здесь. Говорят, дом проклят, и тот, кто поселится в нем, тоже будет проклят. Он повторит жизнь тех, кто раньше жил в нем. И плохо кончит. Когда-то произошла одна плохая история…

– Даш-ша!

Я, вся обратившись в слух, уже проникшись атмосферой рассказа Алехандро, вздрогнула от оклика мужа и резко обернулась. Антонио стоял за моей спиной. Не знаю, когда он подошел, не замеченный ни мной, ни Алехандро, и что из нашего разговора услышал.

– Даш-ша, кто это? – спросил муж. Надо сказать, спросил без раздражения, спокойно, будто из простого любопытства.

– Ола, сеньор! – предупреждая меня с ответом, влез разговорчивый парень. – Меня зовут Алехандро. Я – знакомый вашей сеньоры, работаю в кафе у Марии. Вы, наверное, знаете это кафе? Там подают самый вкусный кофе! Приходите к нам, мы угостим вас бесплатно!

– Спасибо, – без особого энтузиазма ответил Антонио. – Может быть, придем.

– Мы будем рады! Я должен идти, сеньор, Мария меня ждет, – белозубо улыбнулся Алехандро и повернулся ко мне: – До свидания, сеньора Даща.

– Что ему надо? Откуда ты его знаешь? – уже не сдерживая своего раздражения, спросил меня муж, когда Алехандро, весело насвистывая какой-то мотивчик, направился к поселку.

– Однажды пила кофе в его кафетерии, поэтому и знаю. А что тут делает? Просто пришел передать привет от сеньоры Марии. Это его тетя, хорошая женщина, – ляпнула я первое, что пришло в голову. Антонио лишь хмыкнул, но от дальнейших расспросов воздержался.

День не был благоприятным для прогулок по побережью. Небо затянули тяжелые тучи, сулившие скорый дождь. Ветер отнюдь не ласково трепал верхушки пальм на набережной, хлестал по щекам, срывал куртку. Мы не стали спускаться к морю, а отправились сразу в кафе, где заказали себе по чашке горячего кофе с молоком.

– Антонио, расскажи мне, как и у кого ты купил этот дом? Я слышала, что с ним связана какая-то история…

– Глупости! – брякнул о стол чашкой муж, рассердившись не столько натурально, сколько для видимости, чтобы я отстала от него со своими расспросами. Ничего, перетерплю.

– Этот мальчишка, бармен, сам не знает, что говорит. Он слушает, что говорят люди-попугаи и приносит тебе эти новости.

Ага, значит, Антонио все же подслушал наш разговор с Алехандро. Тем лучше, что я сейчас напрямую его спросила, а не утаила вертевшийся на языке вопрос.

– Если ты так хочешь знать, Даш-ша, дом я купил у его владельца. Это очень уважаемый человек, который много лет прожил в этом доме. А раньше – его родители, родители отца… Этот человек, который продал мне дом, много лет не жил в нем, потому что уехал, как и я, в Латинскую Америку. Я собирался вернуться в Испанию, искал дом и нашел этого сеньора. Это респектабельный сеньор, Даш-ша, успешный, у него хорошая жизнь. И никакой плохой истории с ним не произошло. Вот и все. Поверь мне, кариньо, если бы дом был проклят, как рассказывает тебе твой глупый знакомый, я бы его не купил, – с усмешкой закончил Антонио, откровенно посмеиваясь над моими страхами и предрассудками.

И я, закрыв эту тему, больше не стала приставать к нему с расспросами.

На следующий день Любовь Федоровна не пришла ко мне. Я напрасно прождала ее в гостиной на первом этаже до конца нашего предполагаемого занятия, а когда все сроки ожидания истекли, вышла на кухню к гремящей кастрюлями домработнице:

– Роза, не знаешь, где моя преподавательница?

Не прерывая своего сверхважного занятия – отмывать жир с большой сковороды, – Роза покачала головой, так и не удостоив меня словом. Я еще с минуту потопталась возле нее, ожидая, что та все же что-то вспомнит касательно Любови Федоровны и ответит, но Роза, совершенно не обращая на меня внимания, отставила вымытую сковороду и, наклонившись к посудомоечной машине, принялась выгружать из нее чистую посуду.

– Все с тобой ясно, – невежливо проворчала я себе под нос, вернулась в гостиную, собрала с дивана учебники и книгу, которую читала в ожидании Любови Федоровны, и отправилась наверх. Не хотелось бы звонить Антонио, чтобы не отвлекать его от работы, но беспокойство за мою учительницу росло, поэтому я взяла мобильный и набрала номер мужа.

– Антонио, это я. Ты можешь говорить?

– Ола, кариньо! Да, немного.

– Антонио, Любовь Федоровна не пришла. У тебя есть номер ее телефона, я хочу позвонить ей? Вдруг что-то случилось? Я волнуюсь.

– О, кариньо… – вздохнул после недолгой паузы муж. – Извини, забыл сказать. Твоя преподавательница уехала в Россию.

– Когда? – глупо спросила я. Что-то не складывалось, не получалось. Я знала, что муж Любови Федоровны должен был уехать на днях, но моя учительница оставалась присматривать за магазинчиком мужа во время его отсутствия.

– Антонио, Любовь Федоровна мне не говорила, что собирается уезжать. Ее муж – да, но не она.

– Даш-ша, она позвонила мне вчера вечером. Что-то случилось, она уехала вместе с мужем. Извини, я не сказал тебе вчера.

В его голосе было столько вины, будто каялся муж не только в том, что забыл предупредить меня об отъезде учительницы. Хотя я понимала его и прощала забывчивость: не до того ему было, я его сильно встревожила своими ночными «приключениями». Но новость, которую он мне сейчас сообщил, расстроила сильно. Я очень привязалась к Любови Федоровне, более того, полюбила ее. Она стала для меня неким светом, буфером между мной и все еще присматривающейся ко мне стране. Господи, о чем я думаю? Свет, буфер… Не об этом я должна думать. У Любови Федоровны что-то случилось, вот почему она уехала вместе с мужем. Что-то с дочерью?

– Кариньо?.. – осторожно позвал меня муж, так как я молчала.

– Что случилось у Любови Федоровны? – почему-то шепотом спросила я.

– Ничего страшного, – торопливо ответил Антонио, услышавший тревогу в моем голосе. – Ничего страшного, просто что-то важное. Она должна была уехать.

– Когда она вернется?

От сердца немного отлегло. Я просто буду терпеливо ждать возвращения моей учительницы и старшей подруги. И постараюсь найти, чем занять себя в ее отсутствие.

– Не знаю. Не знаю, Даш-ша, она мне не сказала. Потом она обязательно вернется к тебе. Обязательно.

– Хорошо.

– Кариньо, как ты? Я волнуюсь за тебя.

– Не надо за меня волноваться, все хорошо. Роза приготовила вкусный обед, я съела все, а утром долго…

– Кариньо, сегодня вечером придет сеньор Хавьер. Доктор, ты помнишь его? – не дал договорить мне Антонио. Он будто и не слушал моего ответа, занятый тем, как сообщить мне второе известие, которое бы не обрадовало меня.

– Зачем?! Зачем, Антонио?!

– Кариньо, – начал он твердо и уверенно. – Я волнуюсь. Ты плохо спишь, боишься, много нервничаешь. Сеньор доктор даст тебе другие медикаменты, чтобы ты спала хорошо и тебе не было страшно.

– Антонио! Я не собираюсь…

– Тш-ш, Даш-ша, не сердись. Это будут витамины, я попрошу, чтобы тебе дали только витамины. Но пусть сеньор Хавьер придет.

– Ладно, – буркнула я. Но тут же вновь взбунтовала: – Антонио, но я тебя не просила звать этого Хавьера!

– Извини, кариньо, ты права. Я не должен был так делать, но я беспокоюсь. Очень-очень беспокоюсь. Ты вчера долго времени была на улице без пальто, ты могла заболеть. Пусть доктор тебя посмотрит.

– Я уже сказала, что да. Да!

– Не сердись, – ласково попросил он. – Я скоро приеду и привезу тебе подарок. Что ты хочешь?

– Не знаю. Ничего. Нет, привези что-нибудь сладкое.

– Хорошо. Я буду дома через час. Кариньо, ты очень хорошо говоришь по-испански. Ты очень-очень хорошо уже говоришь!

– Неправда, – засмеялась я, польщенная. Уроки с Любовью Федоровной все же не прошли зря. Я и правда стала гораздо свободней изъясняться. И понимала все, что муж мне говорил. Прогресс!

– Я тебя люблю, – интимно понизив голос, сказал мне по-русски Антонио и отключил вызов.

Один час до его приезда. Один час. Для того, что я задумала – мало, лучше не рисковать. Я прошлась по комнате, наматывая на палец прядь волос – вредная привычка, с которой, помнится, в детстве пыталась бороться моя бабушка, говоря, что надо избавляться от навязчивых жестов, так же как и от слов-«паразитов». Благодаря ее воспитанию, я до сих пор старалась следить за своей речью, дабы не заполнять паузы в разговоре, когда они возникали, режущими слух «э-э», «это самое», «ну, в общем» и тому подобной шелухой. Только вот избавиться от привычки наматывать на палец волосы, когда нервничаю, так и не смогла.

Да, я нервничала. Нервничала, словно обдумывала план ограбления банка. На самом деле всего лишь собиралась пробраться на третий этаж и попытаться отыскать вход в другое помещение (а я была уверена в том, что оно существует!), но не знала, когда и как это сделать. При Розе я не рискнула – боялась, что эта вездесущая дама застукает меня в тот момент, когда я буду пытаться отпереть дверь на третьем этаже. Черт, эта Роза практически живет в нашем доме, уходит уже тогда, когда возвращается с работы Антонио, за редким исключением. Но если бы это «редкое исключение» случилось сегодня, сейчас, я бы все равно не отважилась подняться на верхний этаж, опасаясь досрочного возращения мужа.

А нужно сделать это как можно быстрей, чтобы Антонио не заметил пропажу из ящика стола ключа, который я, замирая от страха (вдруг в кабинет войдет Роза) взяла и спрятала в своей комнате, в ящике с нижним бельем.

Когда же мне это сделать? Ночью. Остается только ночью, потому что на милость случая, когда счастливо совпадут отсутствия в доме Розы и моего мужа рассчитывать не приходилось. Антонио всегда засыпает быстро и спит крепко – в этом я уже удостоверилась. Остается только не заснуть самой, пробраться наверх, постараться максимально быстро и бесшумно обследовать верхнее помещение и вернуться обратно в кровать. Ключ положу на место завтра.

Антонио вернулся домой вместе с доктором Хавьером. Я зараннее приготовилась к долгому осмотру, зная уже, что эскулап излишне болтлив и его визит растянется на добрый час. Но, видимо, доктор сегодня банально спешил, и весь его визит свелся к тому, что он торопливо меня послушал – не простыла ли я, ночуя накануне на лавке в слишком легкой для прохладной ночи одежде.

– Прекрасно, красавица! – жизнерадостно объявил доктор, складывая фонендоскоп в чехол и вытаскивая из нагрудного кармана рубашки ручку. – Не вижу повода для беспокойства. Но принимай вот это для профилактики простуды. А вот это – для хорошего сна.

Он быстро что-то начеркал на листке и сунул его мужу.

– Завтра куплю, – сказал Антонио, убирая листок в портмоне. – Аптека уже закрыта.

– Будут проблемы, звоните!

Отсалютовав на прощанье и пожелав мне здоровья и сладких снов, доктор Хавьер удалился.

Ужинала я без аппетита, волнуясь перед предстоящим «выходом на дело». Честно говоря, даже стала сомневаться, стоит ли вообще рисковать и так уж ли мне хочется знать, что находится на верхнем этаже. Сейчас, в преддверии ночи, мой страх только рос, и затея в одиночку исследовать заброшенный этаж на наличие секретного помещения уже не казалась такой авантюрно-привлекательной, как днем. К тому же я боялась, что Антонио проснется и не обнаружит меня в кровати. Что я ему тогда скажу? Как жаль, что у меня нет снотворных таблеток, которые в лучших традициях детективных сюжетов можно было бы подмешать в питье мужу. Те таблетки, которые мне выписывал в первый раз доктор Хавьер, закончились. Может, подождать до завтра, когда Антонио принесет из аптеки новое снадобье, выписанное для меня? Испытаю на муже, прежде чем принимать самой. Честно говоря, пить выписанные мне таблетки или порошки (не знаю, что там будет) я не собиралась. Обойдусь.

– Кариньо, что с тобой?

Оказывается, муж, отложив вилку и озабоченно хмурясь, смотрит на меня. Ужасно, если он наблюдает за мной уже долго, не заподозрил бы чего.

– Все хорошо, – через силу улыбнулась я.

– Ты что-то сказала, – продолжал настаивать он.

Во дела! Я еще, сама не замечая, стала вслух разговаривать. Пожалуй, погорячилась насчет решения отказаться от выписанных медицинских снадобий, они мне не помешают. Надеюсь, не размышляла вслух, как бы получше усыпить мужа, чтобы потом прокрасться без помех наверх? Спасает лишь то, что Антонио не владеет в совершенстве русским языком.

– Да, сказала, что мне нравится это мясо, – невинно ответила я, отправила в рот большой кусок и принялась энергично жевать. Вот уж поистине, лучше жевать, чем говорить.

– Мясо вкусное, – согласился со мной Антонио. – Но ты будто думаешь о другом, ешь плохо.

– Думаю о Любови Федоровне. Мне без нее грустно.

– Она вернется, – с улыбкой пообещал Антонио.

– Буду ждать.

Так за ужином и не решила, отправляться ли после того, как муж уснет, исследовать дом или все же благоразумно заснуть, а завтра вернуть на место ключ и фонарик, который я тоже прихватила из кабинета Антонио. И вообще забыть о существовании третьего этажа. Думала я об этом и принимая душ. Голоса разделились почти поровну. Мне было страшно, но в то же время я понимала, что, если не узнаю, что там находится и является источником шума, никогда не избавлюсь от своего страха. Ведь пугает всегда неизвестность. Я сознавала, что поступаю неблагоразумно и просто рискую – мало ли кого я могу встретить на верхнем этаже, вдруг, там прячется бродяга, который может не пощадить меня? Но, вытирая досуха кожу большим махровым полотенцем, уже приняла решение. Иду.

Антонио, как я и ожидала, заснул быстро. Он не стал сегодня затевать любовные игры, за что я ему бесконечно благодарна – не до этого мне было. Какое-то время я еще лежала рядом с ним, прислушиваясь к его негромкому похрапыванию и боясь пошевелиться, но потом нарочно шумно повернулась на другой бок, проверяя, проснется он или нет. Не проснулся. Тогда я тихим мышонком выскользнула из постели, схватила лежащий рядом на тумбочке домашний костюм и, ежась от холода, потому что одеваться здесь не рискнула, на цыпочках босиком добежала до своей комнаты.

Ключ. Фонарик. Все это я торопливо засунула в карман домашнего костюма. Кеды на резиновой подошве. Уф. И впрямь, будто собираюсь на ограбление банка. Спокойно, Даша, вдох-выдох, вдох-выдох.

Дом спал. Или притих, будто охотник, заманивающий доверчивого, любопытного зверя в ловушку. Стараясь дышать ровно, я на цыпочках, миновав гостевые комнаты, дошла до новой лестницы: решила начать с нее.

Рожки освещали и лестницу, и площадку плохо, но я не рискнула включить фонарик, приберегла его до того момента, когда войду за запертую дверь в полупустое темное помещение. Собственно говоря, мне хотелось сейчас лишь удостовериться, что стена, в которую практически упиралась лестница, – новая, «не родная». Я даже тихонько простукала ее костяшками пальцев – действие, подсмотренное в каких-то то ли приключенческих, то ли детективных фильмах. Но это мне ровным счетом ничего не дало. Стена как стояла на месте, так и осталась стоять, и тайных кнопок, открывающих ее, не обнаружилось. Ну что ж, задерживаться здесь не имеет смысла. Я сбежала по этой лестнице на первый этаж, дабы лишний раз не мелькать перед спальней на втором этаже, пересекла прихожую и поднялась на третий уже по другой, старой лестнице.

Замок поддался – вопреки моим опасениям. Я часто «не дружила» с незнакомыми замками, проще говоря, не могла их открыть. Но этот, словно утомленный гнетом вверенной ему тайны, легонько щелкнул – тихо, будто вступил со мной в сговор. И дверь приоткрылась с легким скрипом. Я торопливо шагнула в темное неприветливое нутро и зажгла припасенный фонарик.

Метр за метром исследовала я холодные и сырые стены, с трудом преодолевая страх и брезгливость, когда касалась их. Больше всего боялась наткнуться пальцами на какую-то ползучую живность. Мышей и крыс я почти не боялась, а вот пауков и слизняков – да. Поэтому с особой тщательностью освещала камни, прежде чем дотронуться до них. Три стены были сложены из старого камня, а одна, та, за которой, как я предполагала, должно находиться другое помещение, была цементной. И вот эта стена как раз и не давала мне покоя. Конечно, она могла наглухо разделять две половины этажа, и вход на другую половину был лишь с площадки, но я все же не теряла надежды на то, что есть и другой вход. Чувствовала интуитивно.

Я обошла все помещение два раза, но ничего, что могло бы привлечь мое внимание, не обнаружила. Стены как стены, камни как камни, ни намека на дверь, щель, лазейку или какую-нибудь кнопку, открывающую тайную дверь, Видимо, единственный вход на другую половину этажа был все же с отремонтированной лестницы и его по каким-то соображениям замуровали. Я еще раз, прежде чем уйти, осветила стены и сваленную в углу сломанную мебель: стулья, кресло, буфет и покосившийся шкаф. Обычный чердачный хлам. Но это помещение не было чердаком, и вещей маловато… Поддавшись какому-то наитию, я подошла к шкафу и распахнула дверцы.

Вот она. Дверь. Новая. Из крепкого на первый взгляд дерева. Замаскирована старым шкафом с выломанной задней стенкой. Волнуясь от превкушения близкой разгадки тайны, я уже собралась войти в шкаф и толкнуть дверь.

– Кариньо?!

От неожиданности я отпрянула назад и с резким стуком захлопнула дверцу шкафа.

– Что ты тут делаешь, Даш-ша?

Слов, чтобы хоть как-то объяснить мужу свое появление здесь, у меня не нашлось. Впрочем, они бы меня не спасли.

Я очнулась не мгновенно. В себя я приходила постепенно. Словно по очереди вступали в игру музыкальные инструменты, внедрялись посторонние звуки: какое-то бумажное шуршание, осторожные шаги, будто ходили на цыпочках, приглушенный до шепота разговор, звук задвигаемой шторы, скрип приоткрывающейся двери. И последним в мое сознание, окончательно разбудив его, вклинился голос мужа:

– Кариньо, зачем ты это сделала? Зачем?

Я открыла глаза и увидела нависшего надо мной Антонио. Его красивое лицо искажала гримаса страха, тревоги, удивления.

– Что – сделала? – шепотом спросила я, осматриваясь. Нахожусь в спальне, в кровати. В комнате, помимо мужа, присутствует уже известный мне доктор Хавьер.

– Это, – тронул он меня за руку. Я опустила глаза и увидела, что мои запястья туго забинтованы. Я вопросительно посмотрела на доктора, но тот, наклонившись к уху Антонио, что-то сказал ему, на что тот кивнул. И доктор, попросту не заметив моего вопросительного взгляда, вышел из комнаты.

– Что случилось, Антонио? – тревожно спросила я, потому что ситуация начала не на шутку пугать своей непонятностью.

– Отдыхай, кариньо, отдыхай, – со скорбной миной произнес он, игнорируя мой вопрос.

– Что случилось, Антонио?! – уже громче повторила я и, несмотря на его протесты, села. Голова сильно кружилась, движения давались с трудом от сильной слабости. Похожую слабость я испытывала, когда принимала душ. Душ. Зеркало. Чужие глаза у моего отражения. Кровавые подтеки. Голос. Это все вспомнилось, но вот что было потом? Под молчаливым взглядом мужа я опустила глаза на свои руки и внимательно осмотрела их, будто видела впервые. Ранку на пальце, который я обрезала о край зеркала, удалось обнаружить не сразу – такая она была маленькая. Странно, что этот крошечный порез спровоцировал такое количество крови. Или это была кровь не из пальца? И вообще не моя кровь? И не кровь? И не было ее вовсе?

А запястья – забинтованы…

– Я нашел тебя в ванной, – после долгого молчания наконец-то разжал губы Антонио. – Ты лежала на полу, а твои руки… Ты порезала вены, Даш-ша. Зачем, кариньо, зачем? Мы с тобой все решили… Что все будет хорошо. Не понимаю, кариньо, зачем?..

– Нет-нет, – горячо зашептала я. – Я не резала себе вены, правда. Ты мне веришь?

По глазам мужа было видно, что ему бы хотелось верить мне, но он не верит.

– Я не делала этого, Антонио! Мне стало плохо, когда я принимала ванную. А потом…

И осеклась, подумав, что рассказывать мужу о странном видении в зеркале не стоит. Только усугублю ситуацию, которая и так уже поворачивалась не в мою пользу. Что же произошло там, в ванной?

– Что – «потом»? – жадно ухватился за мою недосказанность Антонио.

– А потом – не знаю. Я очнулась уже здесь, сейчас.

Разочарование в глазах мужа было неподдельным. Похоже, он ждал, что я расскажу ему подробности, как и почему вскрыла себе вены.

– Ты была в ванной на полу, – снова начал он по кругу. – Кровь, много крови…

– Где? На зеркале? – порывисто спросила я.

– И на зеркале тоже. Это потому, что ты порезала руки.

– Антонио, я не резала себе руки! Порезала только палец, вот, смотри! Но это случилось, когда я вытирала зеркало. Но вены – нет. Зачем мне это делать?

– Я тоже тебя спрашиваю – зачем? – наморщил лоб Антонио.

И я громко застонала от бессилия, потому что переубедить его в том, что я не пыталась совершить суицид, показалось невозможным.

– Тебе плохо, кариньо? – встревожился муж.

– Да, мне плохо. Я хочу спать, – ответила я, лишь бы прекратить этот бессмысленный разговор. Вернемся к нему позже, сейчас мне сложно спорить. Я действительно все еще нехорошо себя чувствовала, видимо, от потери крови. Мне бы уснуть – вновь уснуть, сбежать в сон от тревожных мыслей. Потому что я действительно не понимаю, что произошло там, в ванной. И мне от такого провала в памяти, мягко сказать, неуютно.

– Спи, кариньо, – погладил меня по щеке Антонио. И, поправив на мне одеяло, поцеловал в затылок и вышел.

Почти весь следующий день я проспала и встала уже к вечеру, к возвращению мужа. Меня все еще шатало от слабости, но я прошла в ванную, чтобы умыться и почистить зубы. И не без некоторой дрожи глянула в зеркало, которое так напугало меня вчера. Зеркало как зеркало, без кровавых подтеков – я специально оглядела его внимательно, выискивая следы вчерашнего происшествия. И отражение как отражение. Пусть и синяки под глазами, излишняя бледность, но это было мое изображение.

Умывшись, я присела на край ванны. Что-то не получается. Не складывается. В моей голове. Я точно помню, что принимала душ и все поначалу было хорошо. Потом – наваливающаяся слабость. Зеркало. Чужие глаза в нем. Кровь, растекающаяся по зеркальной поверхности, не из порезанного пальца. И голос, отчаянно призывающий бежать. Мне хотелось думать, что вчерашнее происшествие приснилось, но забинтованные запястья утверждали, что произошло что-то, что выпало из моей памяти.

Господи. Ничего не понимаю. Да и чем я могла порезаться? Даже бритвы у меня не было: я пользовалась для депиляции специальным кремом и эпилятором. Что же случилось? Муж не может дать мне объяснений, он, похоже, знает не больше моего. Может, разыскать Розу и спросить у нее? Пожалуй, так и сделаю, тем более что все равно собиралась спускаться вниз что-нибудь перекусить. Но прежде чем выйти из ванной, я развязала бинты и внимательно осмотрела свои руки. На запястьях – по тонкому поперечному порезу, будто по ним провели лезвием. Я осторожно потрогала запекшиеся корочки и решительно выбросила бинты в мусорное ведро. Прочь лишнее напоминание.

Я всегда относилась отрицательно к суициду. Пусть и не была особо верующей, но самоубийство считала страшным грехом. Никогда бы я не решилась на такое, находясь в здравом уме и твердой памяти. Но сейчас насчет «твердой памяти» я сомневалась и, если уж начистоту, то и «здравого ума» – тоже. Так что не знаю, что я могла вчера выкинуть. Не знаю.

Я переоделась в своей комнате в джинсы и любимую толстовку и бегом спустилась вниз.

– Роза! – громко крикнула я. И, не услышав ответа, вновь позвала домработницу. Но она не отозвалась. Я вошла на кухню, посмотрела на настенные часы – почти девять вечера. Роза, видимо, сделала свои дела и ушла, не дожидаясь ужина. Я прошла к плите и приподняла крышку оставленной на ней кастрюли. Какой-то рыбный суп, очень ароматный и еще горячий. От такого аппетитного запаха у меня закружилась голова, и я решила не ждать Антонио и поужинать прямо сейчас. Тем более что за весь день ничего не съела, и вчера тоже, если не считать принесенного мне мужем сока. Поэтому я с чистой совестью налила себе пиалу супа и, взяв большой ломоть свежего хлеба, принялась жадно есть. Роза – отличная кухарка, и при всей моей несимпатии к ней, я была ей очень благодарна за такую вкусную и питательную еду.

Насытившись, я решила выйти во двор подышать воздухом. К тому же оставаться одной в доме больше не хотелось. Но когда я дернула ручку входной двери, обнаружила, что она – дверь – заперта. Роза, уходя, заперла ее. Ничего страшного, сбегаю в комнату за ключами.

Но искать их мне пришлось долго. Я безуспешно перерыла всю сумочку, в кармане которой должны были лежать ключи, проверила карманы всей одежды, пересмотрела ящики, но, увы, ключей не было. Я их где-то потеряла. Остановившись посреди комнаты и обхватив ладонями голову, будто это помогло бы мне, попыталась вспомнить, когда в последний раз пользовалась ими. Но никаких мыслей насчет того, где я могла их оставить, так и не возникло.

Делать нечего, придется сидеть в ожидании Антонио взаперти. Я спустилась с книгой вниз, зажгла везде, где можно, свет, потому что дом продолжал внушать мне панический страх, особенно когда я вновь осталась одна. Может, попросить Розу жить в доме? Надо будет поговорить с мужем на эту тему. Хоть какая-то компания. Читая, я то и дело прислушивалась, не раздастся ли какой посторонний шум. Но нет, дом безмолвствовал. Он словно играл со мной в прятки: когда я ждала подвоха, все было спокойно, но как только расслаблялась, как, например, вчера, получала «сюрприз». В полной тишине, нарушаемой лишь тиканьем настенных часов, я наконец-то дождалась Антонио и, накрывая на стол к ужину, повинилась, что где-то потеряла ключи.

– Сделаем новые, – успокоил меня муж.

– Может, надо поменять замок?

– Нет, – ответил Антонио и спросил о моем самочувствии.

– Все хорошо. Правда хорошо, – с излишней бодростью ответила я. Говорить о вчерашнем мне не хотелось. Если Антонио вдруг вновь начнет спрашивать меня, зачем я «это сделала», сорвусь, разобьюсь в непосильной попытке доказать, что у меня и в мыслях не было кончать жизнь самоубийством. Но муж, правильно угадав мое настроение, не задавал никаких вопросов, касающихся вчерашнего вечера. Напротив, будто стараясь обойти щекотливую тему, расспрашивал о каких-то совершенно отвлеченных вещах: как прошел день, что мне снилось, какую книгу читаю и о чем она. Мы немного поговорили, а потом отправились спать. Несмотря на то что весь день я провела в постели, заснуть мне удалось довольно быстро, видимо, все же я была еще очень слаба.

Я бежала так быстро, как, наверное, не бегала еще ни разу в жизни, но при этом мне казалось, что будто я топчусь на месте. Так бывает во сне, когда тебе снится погоня: преследователь близко, ты его видишь, убегаешь из последних сил, но твои ноги словно увязают в болоте, и как бы тебе ни хотелось, бежать быстрее не можешь. Так и сейчас, от страха, что Антонио бросился за мной в погоню и вот-вот настигнет, я чувствовала себя будто стреноженной. Каждая секунда – дороже золота. Никогда время не было таким дорогим для меня. И если бы мне предложили сделку: за каждую резервную секунду расплатиться годом жизни, я бы, наверное, отдала без сомнений десяток лет. За десять секунд, если бы они только спасли меня. Сейчас.

Без документов, без денег (десять евро, которые случайно оказались в моей сумочке, – не в счет), в чужой стране. Куда мне податься и что со мной будет – сейчас эти проблемы не казались для меня важными, их очередь еще не наступила. Мне бы сейчас убежать как можно дальше от этого страшного дома, человека, который был и все еще остается моим мужем и которого я сейчас смертельно боюсь. «Решай проблемы по мере их поступления», – советы мудрой Верки всегда кстати. Эх, знала бы моя подружка, в какой переплет я попала… Знала бы раньше, пять раз бы подумала, прежде чем соблазнять меня идеей импортного замужества. Если я останусь жива и когда-нибудь выберусь из этой ситуации, первое, что сделаю, – отговорю подругу от брака с иностранцем.

Я мчалась в поселок, хоть и понимала, что, если муж бросится за мной вдогонку, первым делом отправится в населенный пункт. Это просто и логично – я побегу туда, где есть люди, где можно попросить помощи и укрытия. Но, несмотря на такие опасения, я все равно, уповая на небо, везение и простое русское «авось», бежала в поселок, со страхом прислушиваясь, не едет ли сзади машина. Один раз послышался шум двигателя, и мое сердце обреченно оборвалось: все. Я на пустой дороге как на ладони, людей – нет. Но машина, на мгновение разрезав темноту светом фар, промчалась мимо. Не Антонио. Я облегченно перевела дух.

В поселке – автобусная остановка. И если сесть на автобус, можно доехать до пуэбло, откуда идут электрички на Барселону. Но только вот рассчитывать на то, что в такой поздний час автобусы все еще ходят, не стоит. Да и, если подумать, наверное, плохая идея – садиться в автобус. Меня запомнят и расскажут потом об этом разыскивающему меня Антонио. Нет, бежать, бежать. До той самой станции, пусть и не знаю я направления. Как-нибудь, если небо не оставит меня в этот момент, если поможет.

И когда я добежала до поселка, за спиной раздался громкий и веселый голос:

– Чика, чика! Ола, чика![8]

Я как раз пробегала уже торговую зону, которая находилась в преддверии поселка, когда за спиной послышался этот громкий и веселый голос. Я не обернулась и попыталась прибавить ходу, хотя уже почти выбилась из сил. Никогда не любила бег, да и другими видами спорта не увлекалась. Такой марафон для меня – впервые.

– Чика!

Обладатель голоса, к моему ужасу, бросился за мной вдогонку, и мое воображение, остро реагирующее сейчас на малейший шорох, тут же «порадовало» двумя вариантами развития событий: преследователь – подвыпивший хулиган-грабитель-насильник, для которого я – потенциальная жертва, или, второй вариант, это человек, помогающий моему мужу отыскать меня. Вдруг Антонио уже успел узнать о моем побеге и организовал поиски? Какой из вариантов хуже – сказать сложно. Впрочем, если это грабитель, то поживиться ему будет нечем, мне самой впору выходить с пистолетом на большую дорогу – сшибать монеты.

– Сеньорита!

Шаги преследователя раздались совсем рядом, и я инстиктивно вильнула в сторону, дабы сбить его с толку и выиграть несколько секунд, позволивших бы мне убежать. Но по закону подлости споткнулась и растянулась на дороге.

– Сеньорита! Эстас бьен? Ке те паса?[9] – раздался надо мной обеспокоенный голос.

– Ничего, ничего, все хорошо, – ответила я по-русски и, спохватившись, повторила по-испански. Неловко поднявшись, отряхнула колени и, поморщившись, потрогала пальцем свежую ссадину на ладони.

– А, вы – та иностранка, которая покупала лекарство от газов! – обрадованно воскликнул мой преследователь и засмеялся. Мне же было не до смеха – и от настоящей ситуации, и от воспоминаний об инциденте в аптеке. Я наконец-то посмотрела на посмеивающегося надо мной парня и узнала в нем фармацевта, который был как раз главным участником аптечного представления, а не просто зрителем. Он что, гнался за мной для того, чтобы в лучших русских традициях «вернуть должок»? «А за „козла“ ответишь!»

– Да. Извините, – смущенно пробормотала я. – Тогда в аптеке я хотела купить медицинский уголь. Но ошиблась. Слова – «уголь» и «козел» – они похожи.

Дурацкая и опасная ситуация. Мне бежать надо без оглядки, а не извиняться и пытаться объясниться за давний конфуз. Бежать.

– Неважно, – оборвала я себя на полуслове. – Извините, я очень спешу.

– Я закрывал аптеку, собирался ехать домой, но увидел, что вы бежите. Подумал, что – в аптеку, но потом решил, что у вас случилось что-то другое. Решил предложить помощь.

Как благородно! Только вот время я потеряла. Драгоценные секунды, которые даже готова была выторговать за несколько лет жизни.

– Да. Случилось. Я ищу автобус, чтобы доехать до железнодорожной станции.

– Но автобусы уже не ходят! – воскликнул молодой человек. – Поздно.

– Ясно, пойду пешком. Вы мне очень поможете, если скажете, где находится станция.

– У меня есть мотоцикл – возле аптеки, если хотите, могу вас отвезти.

Мотоцикл. В другой ситуации я бы сто раз подумала и отказалась от подобного предложения, потому что панически боялась мотоциклов. Но сейчас это было просто спасением.

– Да, спасибо! Помогите мне, пожалуйста…

И все же, когда я села на кожаное гладкое сиденье сзади парня, мой ужас перед предстоящей поездкой возрос до невероятных размеров.

– Не бойтесь, – бросил мне через плечо молодой человек, почувствовавший ужас, когда я крепко обхватила его талию.

– Не могу не бояться! Я в первый раз еду на мотоцикле.

Он лишь засмеялся и нажал на газ.

Я не имела возможности в полной мере насладиться «ночным полетом» – ездой на мотоцикле, потому что этот отрезок времени просто выпал из моей памяти, стерся страхом и ожиданием, что мы вот-вот разобьемся или я на каком-нибудь повороте вылечу из «седла». Но мы благополучно добрались до станции.

– Последняя электричка через три минуты, – сверился с расписанием, висящим на белой кирпичной стене, мой спаситель.

– Спасибо, – благодарно улыбнулась я. – Если бы не вы… С вашей помощью.

– Тебе повезло, что я работал в аптеке до ночи: делал ревизию.

Мы торопливо попрощались: расцеловавшись по-испански в обе щеки. Но имя аптекаря я так и не узнала и вспомнила о том, что не спросила, как его зовут, уже в поезде. Последняя просьба, которой я обременила парня, – помочь мне с автоматом, продающим билеты (я вытащила десятку, но молодой человек сам оплатил мой билет до Барселоны). Все. Створки турникета. Захлопнувшиеся за моей спиной двери электропоезда. Свобода.

Я в изнеможении плюхнулась в кресло и прикрыла глаза. Убежала. О том, что делать дальше, не думалось, мои мысли, сердце, душа увязли в сладком сиропе ощущения свободы. Главное, что электричка уносила меня дальше и дальше от поселка, страшного дома, чужого человека, которого я боялась и который все еще был моим мужем. Как жаль, что у поезда нет крыльев, он не может взлететь, подобно самолету, и увезти меня не до Барселоны, а до родной Москвы.

Уставшую и перенервничавшую, меня сморил сон, и я уснула так сладко и крепко, убаюканная пьянящим чувством свободы, как, наверное, спит только младенец, который еще не знает, что мир, в который он пришел, полон проблем, опасностей, тревог. И, поспав какой-то отрезок времени, я пробудилась отдохнувшая, будто обновленная. Но во сне растворилась моя эйфория от обретенной свободы, и мозг заработал в другом направлении: где я, что делать, как быть?! Я бросила взгляд на табло над дверями, на котором высвечивались остановки и время, и убедилась, что спала час. Значит, до Барселоны еще не доехали, но уже близко. Города я не знаю, была лишь в центре. Разумней всего выйти там, чем на незнакомой мне окраине. А что потом, что потом, а?

Денег – десять евро. На них можно купить ужин, только в этот ночной час рестораны наверняка уже закрыты. Если и открыты – то дискотеки в туристических местах, но ужинами там не кормят, и цены на все бешеные – не с моими десятью евро туда соваться. Разумней купить телефонную карточку, чтобы попытаться связаться с домом. Но где продают карточки, я тоже не знала. Вернее, понимала, что можно зайти в какую-нибудь лавочку и спросить, но все магазинчики закрыты. Еще разумней – обратиться в консульство. Но где оно находится, как туда доехать, когда оно открывается?

Черт. Мой побег грозил мне куда большими проблемами, чем я предполагала. Да что я могла предполагать в состоянии аффекта?

Размышляя, я не забывала поглядывать на табло, чтобы читать остановки. Мне не улыбалось выйти в каком-нибудь незнакомом малонаселенном пуэбло. В мегаполисной Барселоне мне будет как-то проще сориентироваться – так я считала. И мои ожидания увенчались успехом: на табло наконец-то загорелась надпись, извещающая о том, что следующая остановка – «Площадь Каталунии». Центр.

Я поднялась наверх с подземной станции и от того, что так и не решила, что мне делать и куда идти, двинулась в сторону знакомого мне Рамбласа. От площади к морю, а потом, если ничего другого не придумаю, – обратно.

Увы, ночная Барселона оказалась менее приветливой и жизнерадостной, чем дневная. Нет, она была так же многолюдна и шумна, как и днем, но контингент ее теперь был совершенно иной, и шум – тоже. Похоже, что сегодня был какой-то ночной разгульный праздник молодежи, а может, и не праздник вовсе, а обычный еженощный «слет» представителей неформальных молодежных течений. Нетрезвые парни в бесформенной неопрятной одежде и под стать им бесшабашные девицы. Молодые, не обремененные моральными принципами, скученные стада животных. От подобных групп молодежи, разогретых алкоголем и кажущейся вседозволенностью лучше держаться подальше. Я, опустив лицо, прибавила шагу, дабы поскорей проскочить через толпу, но все же случайно задела плечом одного паренька в надвинутой на брови полосатой трикотажной шапке.

– Иха де рута! – тут же незамедлительно полетело мне вслед оскорбление. «Дочь проститутки», что-то в этом роде. Я проигнорировала брошенную мне реплику. Главное, чтобы парень и его дружки не привязались ко мне. Так хотелось перейти с шага на бег, но это могло бы спровоцировать их, как свору псов, броситься мне вдогонку.

– Ла перра![10] – наградил меня еще одной репликой отморозок. Я сцепила зубы, чтобы сдержаться и не высказаться по-русски в его адрес еще крепче. Нельзя. Равносильно самоубийству. Хоть они и не поймут «великий и могучий», но любая реакция с моей стороны повлечет ответную реакцию.

Миновало. Я облегченно перевела дыхание, но шаг не замедлила, продолжая быстро идти по ночному бульвару в сторону порта. Неразумно я поступила, выбрав этот маршрут. Надо было оставаться на площади, а не искать приключений, отправляясь на самостоятельную прогулку по ночному бульвару. Но теперь путь назад – к площади – отрезан мне группой молодежи. Проходить вновь через их толпу я не рискнула и поэтому продолжала упрямо двигаться вперед.

Отмеряя шагами метры так нравившегося мне Рамбласа, фестивально-праздничного днем, а сейчас показавшего мне свою нелицеприятную ночную изнанку, я еле сдерживала слезы. Эйфория от полученной свободы развеялась слишком быстро, как наркотический туман, и я оказалась перед лицом скалившей в злобной насмешке гнилые зубы действительности. Куда идти – не знаю, «прямо» – это сомнительный «адрес». Что делать – вообще без понятия, все мои размышления в теплом и безопасном поезде насчет «перекусить, а потом отправиться на поиски посольства» сейчас казались наивными. И страх, и просыпающаяся паника начали подкатывать к горлу волнами тошноты. Не хватало еще, чтобы меня вырвало.

Господи…

Мама, наверное, волнуется, что от меня нет долго вестей. И волнуется не без повода. Но если я когда-нибудь выберусь из этой переделки и вернусь домой в Москву, никогда не стану рассказывать ей об этой ночи. Никогда. Мне бы пережить ее – эту ночь. А днем город повернется ко мне улыбчивым лицом, и проблемы, которые сейчас кажутся страшными, как искаженные неровным фонарным светом асимметричные тени, станут куда проще. Только эта ночь. Одна ночь.

Мои планы спокойно, без приключений дойти до набережной опять нарушили. Когда я прошла уже почти половину бульвара, за спиной раздались крики, свист, звон разбившегося стекла и топот. Нервно оглянувшись, я увидела, что на меня мчится толпа молодежи, с которой мне уже довелось повстречаться в начале бульвара. Или другая группа подростков – не знаю, без разницы. Я лишь предположила, что пьяные молодые люди что-то натворили, например, разбили витрину, и теперь спасались бегством. Или попросту полиция решила прекратить «фиесту» и разогнать всех. Как бы там ни было, но толпа агрессивной молодежи мчалась теперь на меня. И я совершенно инстиктивно, чтобы не быть сбитой с ног, сорвалась тоже на бег и, свернув с бульвара, заскочила в какой-то переулок.

Я долго бежала по этому узкому и длинному, как кишка, плохо освещенному переулку, и мне все казалось, что за мной гонятся. Похоже, за сегодняшний вечер у меня успела развиться мания преследования.

Переулок плавно влился в другой – кривой и более узкий. Такой узкий, что если бы я остановилась и вытянула в ширину руки, то могла бы коснуться противоположных стен. Я не знала, что могут быть такие узкие улицы. Теперь знаю, но если когда-нибудь выберусь из этой каменной паутины петляющих и пересекающихся улочек, то постараюсь о них забыть.

Я миновала еще пару улиц, и на смену отступившей мысли о преследовании пришла не менее страшная – я заблудилась. Я петляла в этих переулках, как в безвыходных лабиринтах, провоцирующих своей теснотой приступ клаустрофобии, и дабы не задохнуться от кажущейся нехватки воздуха, периодически поднимала лицо к высокому и удивительно звездному небу. Мне казалось, будто гляжу я на него из глубокого каменного колодца.

Пробежала через арабский квартал, даже ночью кипевший чужеродной мне жизнью. Гортанная громкая речь, звон тарелок, чье-то заунывное пение, детский крик, женский плач – все эти звуки слились в одну общую какофонию, режущую слух грубым диссонансом, но одновременно неожиданно взбодрившую меня. Не задерживаться. Это – не моя жизнь, чужая. И как бы притягательно ни манили светом открытые в этом квартале арабские кафешки и маленькие лавки, торгующие специями (кому ночью могут понадобиться специи???), женскими платками, дешевой бижутерией и тапками, я не должна здесь задерживаться. На пороге одной из кафешек сидел немолодой араб, вдумчиво покуривал трубку, сладковато-тошнотворный дым которой заполнил чуть ли не весь квартал. Но при моем появлении он встрепенулся, словно внезапно разбуженный воробей. Когда я поравнялась с ним, протянул руку, чтобы схватить меня за ногу, но я ловко увернулась от похотливого касания. Вслед мне полетела громкая тирада. Черт с тобой, я все равно не понимаю твоего языка, можешь кричать мне вслед все, что угодно.

После суетливых метаний по улицам и переулкам я наконец-то вышла на какую-то пятачковую закрытую площадь и устало присела на приступок возле одной двери. Сейчас мне уже было сложно сказать, что хуже – оставаться и дальше под одной крышей с Антонио или эта «свобода», у которой в действительности оказался горький вкус. Опустив лицо на сложенные на коленях руки, я сгруппировалась, будто пыталась закрыться в своем внутреннем мирке, оградиться от опасной ночной жизни, в которую невольно окунулась и в которой рисковала захлебнуться.

Что бы на моем месте сделала Верка, окажись в подобной ситуации? Не знаю почему, но в трудные моменты мне всегда вспоминалась моя уверенная, оптимистичная и насмехающаяся над трудностями подружка. У нее не бывало безвыходных положений, и хоть жизнь ее периодически кусала, относилась она к этому, как к игривым покусываниям несмышленого щенка. Что бы Вера сделала в подобной ситуации? Нет, я – не она, и мне сложно сейчас представить ее на своем месте, наверное, Верка бы просто не допустила подобной ситуации.

Неожиданно я почувствовала, что рядом со мной кто-то присел, и подняла голову. На меня пахнуло резкими, душными духами, по сравнению с которыми дым от трубки обкуренного араба – просто нежнейший свежий аромат. Я непроизвольно поморщилась и резко повернулась к тому, кто решил порадовать меня своим обществом. Это оказалась женщина, одетая совершенно не по погоде: чересчур блестящее платье, щедро декольтированное и с таким количеством разрезов, что юбка просто представляла собой множество узких полосочек ткани. Когда женщина садилась, все эти полосочки-тряпочки бесстыдно оголяли ее полные, далекие от совершенства ноги. Заметив, что я обратила на нее внимание, моя соседка приблизила ко мне густо размалеванное лицо и что-то быстро спросила. Я не поняла из ее речи ни слова, хоть она вроде и говорила на испанском.

– Простите, не понимаю. Говорите медленно. Я – иностранка, – устало ответила я ей, досадуя про себя, что и здесь мне не дали посидеть в одиночестве.

– Я тоже! – засмеялась женщина и, порывшись в расшитой блестками маленькой сумочке, вытащила пачку сигарет.

– Куришь? – спросила она меня. И когда я отрицательно покачала головой, закурила сама.

– Откуда ты?

– Из России, – ответила я равнодушно. Мне как-то стало все равно – молчать или разговаривать с этой странной женщиной. Она посмотрела на меня с явным интересом, будто оценивая, а затем с непонятной мне гордостью похвалилась:

– Я знаю одну девушку, которая тоже, как и ты, из России. Или нет, еще какая-то страна есть, похожая на Россию. Не помню. С нами работает. Хочешь, позову?

И, прежде чем я успела что-либо ответить, громко заорала на всю площадь:

– Анна, ты тут?

Я только сейчас, оглядевшись, поняла, что нахожусь здесь не только в обществе «блестящей» женщины. На этой небольшой и более-менее освещенной площади прохаживались, общались, сбившись в небольшие стайки, или просто сидели в одиночестве на ступеньках и курили девушки, одетые так разномастно – от будничных джинсов и топиков до вечерних туалетов, подобно моей собеседнице, что я невольно усмехнулась про себя. Девушки на любой вкус, как коробка с конфетами ассорти. Впрочем, я оказалась недалека от истины: девушки и в самом деле были «на любой вкус». Проститутки. Теперь настала моя очередь с повышенным интересом рассматривать мою собеседницу: я никогда не видела проституток так близко, никогда с ними не общалась. А девица (скорее всего по возрасту она была гораздо младше меня, но выглядела как уставшая от жизни взрослая женщина), видимо, уже привыкшая за время своей «карьеры» к оценивающим взглядам, нисколько не оскорбилась тому, что я на нее вытаращилась. А может, и вовсе не обратила на это внимание.

– Анна?! – продолжала орать она, подзывая, с ее слов, мою соотечественницу.

– Анны нет! – так же заорала в ответ ей одна из девушек. – Сегодня не работает!

– Нет Анны, – сообщила мне моя соседка. И, отвернувшись от меня, вновь заорала что-то своим компаньонкам, то ли что-то спрашивая, то ли сообщая. Та проститутка, которая ответила, что загадочная Анна не работает, так же, не утруждая себя тем, чтобы подойти ближе, прокричала что-то в ответ. И не успела я мысленно удивиться тому, как жители этой улочки могут спать в подобных условиях, как распахнулось окно на втором этаже дома напротив, в него высунулась пожилая сеньора и разразилась гневной тирадой, которая спровоцировала со стороны скучающих в ожидании клиентов проституток радостное оживление. И в адрес сеньоры полетели куда более развернутые фразы. Завжикали поднимающиеся жалюзи в других домах и этажах, и в окна стали высовываться разгневанные жители. Видимо, это была давняя война между облюбовавшими этот пятачок проститутками и населением улицы, потому что свара вспыхнула мгновенно, словно дожидалась своего часа и мелкого повода. Ругались ожесточенно, но с видимым удовольствием, будто выплескивали копившуюся долгое время агрессию и усталость – жители и скуку – проститутки. Галдеж стоял такой, точно поднялась разом стая потревоженных птиц. Наверное, этот ор разносился по всем переулкам, сообщающимся между собой замкнутой «кровеносной» системой. И я бы не удивилась, если бы ругань по цепочке распространилась и дальше. Моя «соседка», когда завязалась ругань, вскочила на ноги и, мгновенно забыв обо мне, бросилась в самую гущу событий. Я тоже поднялась, чтобы постараться уйти без потерь, потому что одна сеньора уважаемого возраста, которая поливала проституток совсем неуважительными эпитетами, в помощь словесной артиллерии принялась метать из окна в девиц помидорами и яйцами. Визг, крик, овации соседей, когда помидор угодил в одну из проституток, взрыв негодования товарок пострадавшей и как ответ – в окна полетел мусор из опрокинутой девушками урны и даже туфля одной разгоряченной жрицы любви. Свист, улюлюканье, одобрительные крики. И среди этого гама – отчетливый крик: «Полиси€я! Полиси€я!» Нервы кого-то из жителей сдали, и он принялся звать стражей порядка. Ну что ж, попасть в полицию заодно с разухабившимися проститутками мне совсем не хотелось, тем более что при мне не было документов. Так что я тихо-мирно попятилась назад и нырнула в соседнюю улочку, уже смирившись с тем, что впереди меня ждет еще какой-нибудь неприятный и опасный «сюрприз». Но судьба, видимо, вдоволь наизгалявшись надо мной этой ночью, на этот раз сжалилась и новогодним подарком под елку подложила приятный сюрприз в виде выхода из этого лабиринта улиц на широкое и освещенное пространство, оказавшееся, к моей великой радости, набережной.

Я села на лавку и обняла себя руками, потому что холодный ветер, дующий с моря, тут же с радостью принял меня как очередную жертву и залез под куртку с похотливыми ласками. Я мгновенно замерзла, но, несмотря на холод, решила, что останусь тут до утра. Хватит с меня ночных блужданий по улицам, это место мне кажется куда безопасней. Через некоторое время я привыкла к ветру и даже немного согрелась. Меня больше никто не тревожил, не пугал, не лез с расспросами и разговорами, и я немного поплакала, жалуясь сама себе на несложившуюся жизнь. Слезы принесли облегчение, мысли оттаяли и заработали, как хорошо смазанный моторчик. Скоро наступит утро, я первым делом отправлюсь в кафе и выпью горячего кофе с какой-нибудь сладостью. Потом, может быть, обращусь в полицию и спрошу, как мне доехать до посольства. Я еще не решила, что буду говорить там, о чем просить и на что жаловаться, но решение обратиться за помощью именно в посольство казалось мне самым верным. Что еще? Буду добиваться развода с Антонио, жить с ним я не собираюсь, желаю вернуться на родину. Да, вот так, и никак иначе.

Под шепот моря я задремала. И приснилась мне моя мама, которая готовила завтрак, а я собиралась на свою бывшую работу, но никак не могла отыскать то блузку, то колготки, то сумочку и в итоге демонстративно уселась на стул, заявив, что на работу не пойду. А мама, уговаривая меня, как маленькую девочку, похлопывала по плечу, но я сердито скидывала ее ладонь.

– Сеньорита, сеньорита, проснитесь! Здесь нельзя спать.

Я нехотя открыла глаза и со сна не сразу поняла, что нахожусь не у себя дома в Москве на теплой кухне, в которой уютно пахло яичницей, поджаренными сосисками и чаем, а на залитой ранним солнечным светом набережной, и будящий меня человек – не моя мама, а полицейский.

– Сеньорита… – пожурил он меня. Но улыбнулся при этом ясной и ласковой улыбкой, что мне стало так тепло внутри, будто моей души коснулся солнечный луч.

– Все хорошо? – вежливо осведомился страж порядка, и я, все еще обласканная этим внутренним теплом, машинально кивнула. Да, у меня все хорошо, просто замечательно.

Спохватилась я лишь тогда, когда полицейский отошел от меня уже на довольно значительное расстояние. И все проблемы, чуть опоздавшие со своим пробуждением, навалились тяжелым грузом, требуя немедленного решения.

– Подождите, сеньор, подождите! – бросилась я за полицейским – он направлялся к служебной машине, возле которой прохаживались-осматривались еще двое его сотрудников.

– Мне нужна помощь!

Все трое повернулись ко мне с вежливым интересом.

– У меня… Мне… – что сказать им? Как объяснить все то, что произошло со мной. Да и им ли рассказывать? Может, эта полиция просто должна следить за порядком на улице, а не вникать в проблемы с мужьями сбежавших из дома иностранок.

– Я – иностранка, – начала я. – Русская. У меня нет документов, нет денег. Не знаю, что делать.

– Нелегалка? – осведомился пожилой полицейский – самый старший из этой компании. Остальные – и разбудивший меня, и его товарищ – были молодыми, лет тридцати.

– Нет, нет! Есть виза. Но у меня нет паспорта, – поспешно пробормотала я, оробев от строгого, как мне показалось, взгляда сеньора.

Второй полицейский, не тот, который разбудил меня, задал мне вопрос. И увидев, что я не поняла, повторил, сопровождая свои слова жестом, будто что-то вытаскивает у меня из сумочки. Ясно! Спрашивает, украли? Да, в какой-то мере меня обокрали: муж лишил меня документов и денег.

– Да, да, – энергично закивала я. – Что мне делать?

Пожилой принялся обстоятельно что-то объяснять, но я, признаться, понимала не все. Ясным было лишь то, что мне нужно идти в комиссарию и заполнить там документ. Но где эта комиссария находится, как ее найти, к кому там обратиться?

– Пожалуйста, не понимаю. Помогите, – взмолилась я, обращаясь почему-то именно к тому полицейскому, который меня разбудил и который сейчас не принимал участия в нашем разговоре, просто молча слушал. Не знаю, почему я выбрала в «помощники» именно его, может быть, из-за того, что, обласканная и согретая его солнечной улыбкой, наивно посчитала, что он не откажет мне в помощи. И я не ошиблась. О чем-то вполголоса переговорив со своими товарищами и получив от них, видимо, порцию шутливых подколок, полицейский махнул мне рукой:

– Идем.

Комиссария располагалась не так уж и далеко, всего в пяти-семи минутах ходьбы. Но это время одновременно и растянулось для меня до бесконечности, и промелькнуло одним мгновением. Не знаю, может ли так быть. Я почему-то сильно оробела в обществе сопровождавшего меня полицейского. И дело было не только в его униформе, которая проводила между нами официальную границу «потерпевший (хорошо хоть не преступница!) – страж порядка». Но и в том, что парень был симпатичным. Настолько, что мой мозг вместо полезных вариантов решений рождал нелепые, глупые и совершенно неуместные в моей экстремальной ситуации мысли. «Повезло же его девушке или жене… Нет, свободным он не может быть, однозначно… Сам-то догадывается о том, что так хорош собой?..»

– Все в порядке? – оглянулся он на меня, потому что я, витавшая в своих мыслях, значительно приотстала. И этот вопрос вернул меня на землю, заставил вспомнить о переплете, в который я попала, о том, что нужно искать какой-то выход из ситуации. И что полицейский вообще-то не в кафе меня ведет, а в комиссарию, где я должна буду заявить… О чем заявить? Нет, черт возьми, он слишком хорош!

– Да, – кивнула я. – Да.

Полицейский привел меня в небольшую комнату, в которой из мебели были лишь большой металлический шкаф и стол. За столом сидел полный мужчина среднего возраста в такой же униформе, какая была на моем сопровождающем, и что-то неторопливо печатал на компьютере. При нашем появлении он без особого интереса выглянул из-за монитора и, вытянув в смешную трубочку толстые губы, вопросительно посмотрел на моего спутника. «Что за экспонат?» – прочитала я в его взгляде и впрямь почувствовала себя экспонатом. «Мой» полицейский принялся что-то быстро объяснять, из чего я поняла, что тот нашел меня спящей на лавочке, а потом я заявила, что меня обокрали.

– Русская? – спросил меня «конторный» полицейский, выслушав объяснение своего молодого коллеги.

– Да, – кивнула я и вздохнула, вживаясь в роль обокраденной.

Толстяк, пыхтя, выдвинул ящик стола, глубокомысленно покопался в нем, вытащил лист бумаги и, прежде чем протянуть его мне, старательно изучил. Но все же разрешить свои сомнения не сумел, потому что, придвигая мне лист, спросил:

– Это на русском?

– Да, – ответила я, бегло ознакомившись с текстом. Что-то вроде заявления, в котором нужно подробно перечислить, что и как у меня украли и написать предполагаемую стоимость украденного.

– У вас есть ручка? – спросила я, не отрывая взгляда от бумаги. И что мне писать? Надо было сразу сказать правду, что меня не обокрали, а что я сбежала от мужа. А теперь не знаю, как расхлебывать заваренную кашу. Интересно, полагается ли мне какое-нибудь наказание за то, что я ввела в заблуждение представителей закона?

Молодой полицейский, который все еще находился в комиссарии и вполголоса разговаривал с «конторным», на что-то указывая тому в компьютере, повернулся ко мне и с готовностью протянул лежащую на столе ручку. Я взяла ее и благодарно улыбнулась: спасибо. Но, повертев ручку в руках, со вздохом вернула ее, так ничего и не написав.

– Нет. Извините.

Оба полицейских недоуменно подняли головы.

– Почему? – серьезно спросил молодой.

…А серьезным и чуть строгим быть ему тоже идет… Не о том я думаю, не о том.

– Понимаете, у меня другая история… Более сложная. Мои документы – у мужа. Он взял их без моего разрешения.

Полицейские переглянулись между собой, старший отодвинул клавиатуру от себя, сложил руки в замок и уставился на меня черными уставшими глазами.

– Говорите! – поторопил он меня, потому что я в нерешительности замолчала. А молодой, тоже заинтересовавшись, присел на свободный стул и, поймав мой растерянный взгляд, подбодрил улыбкой.

Эта улыбка… Обогретая ею, я решилась и, сделав глубокий вздох, принялась рассказывать. От волнения я сбивалась и, наверное, делала много ошибок в языке, потому что некоторые мои фразы полицейские не понимали и просили повторить. Но слушали внимательно, иногда хмурились и переглядывались, «конторный» делал себе какие-то пометки на листе.

Я рассказывала о том, как и почему вышла замуж за Антонио, о доме, в который он меня привез. О том, что мне страшно там жить. Что я сбежала, потому что услышала напугавший меня разговор мужа с неким сеньором Санчесом.

– Чем вас так напугал этот разговор? – устало осведомился старший. Молодой молчал и, чуть склонив голову набок, рассматривал меня.

– Чем? Я подумала, что он хочет меня убить, – выпалила я, хотя на самом деле уже не была уверена в том, что правильно истолковала подслушанный отрывок разговора.

– Повторите, пожалуйста, как можно точней, что вам удалось услышать, – вновь попросил «конторный». Я постаралась воспроизвести все в точности, ничего не забыть и не перепутать.

– Как вы сказали, «консул»? Он назвал второго сеньора консулом? – на этот раз встрепенулся уже молодой.

– Да.

Молодой вскинул брови, но промолчал. Вместо него вопрос задал его коллега:

– Вы сказали, что дом вас пугает. Почему?

Я нехотя призналась, что дом, в котором живу с мужем, в народе пользуется дурной славой, что будто там раньше произошла какая-то история. И в доме на самом деле происходят странные вещи, но мой муж не хочет мне верить и очень неохотно отзывается на мои просьбы исследовать закрытый «на ремонт» третий этаж. И мне кажется, что дело вовсе не в том, что этаж закрыт на ремонт, а в чем-то другом. На этом месте полицейские опять переглянулись, молодой хотел что-то у меня спросить, но отвлекся на запищавшую рацию, а потом, встав, коротко попрощался и ушел. Я проводила его взглядом, мысленно пожалев о том, что он ушел: рассказывать в его присутствии мне было как-то комфортней. Но делать нечего, я повернулась к молчаливо ожидавшему продолжения моего рассказа «конторному» полицейскому.

– Вначале я обнаружила, что дом – закрыт, мои ключи пропали. Потом пропали и документы, и деньги. Я нашла свои ключи в кейсе мужа, понимаете? Он не стал отрицать, что я их потеряла, хотя на самом деле это он забрал их! А потом этот разговор с сеньором Санчесом… И я сбежала из дома. Я боюсь своего мужа, понимаете, боюсь… – закончила я шепотом.

– Он вас бил?

Бил ли меня Антонио? Нет. Однозначно нет. Он, наоборот, был ласков со мной, слишком ласков. Так я честно и сказала полицейскому.

– Это – частная жизнь, мы не имеем права вмешиваться, сеньора, – вздохнул с некоторым облегчением страж порядка. – Вот если бы муж бил вас, тогда бы все было по-другому.

Он, огорошив меня таким заявлением, потому что я уже почти понадеялась на то, что мне окажут какую-то помощь, выдвинул ящик стола и принялся невозмутимо копаться в нем.

– Послушайте! Сеньор! – закричала я в отчаянии. – Этого мало – того, что я боюсь мужа? Того, что он забрал у меня документы?! Того, что мне пришлось убежать ночью из дома?! Да, меня он не бьет! Может быть, только сейчас. А что будет потом – не знаю! Может быть, он убьет меня! Это тоже будет «частная жизнь»?!

– Почему он должен убить вас? Сеньора, вы уверены, что правильно поняли разговор мужа с его приятелем? Я не вижу никаких оснований полагать, что муж хочет вас убить, – поднял на меня уставшие глаза полицейский. И я поняла его – поняла его усталость. Он, видимо, просидел в этой душной конторке всю ночь, разбираясь с нарушителями, ворами, хулиганами. А может быть, утонул в бумажной работе. И сейчас, когда, наверное, его смена подходила к концу, ему на голову свалилась я. И, вместо того чтобы собираться домой, он должен решать проблемы моей «частной жизни». Но, черт возьми, кто мне еще поможет?!

– Почему он должен меня убить? Не знаю. Но я ему больше не верю! И боюсь. Я нашла у мужа пистолет… Перед тем как услышала этот разговор.

– У него есть разрешение на оружие?

– Не знаю. Послушайте, сеньор, мне уже ничего не надо. Только скажите, где находится русское посольство? Или как туда позвонить? Думаю, там помогут решить мои проблемы.

Полицейский ничего не ответил на этот выпад, лишь бросил на меня усталый взгляд и, подвинув к себе клавиатуру, занес над ней пальцы.

– Как вас зовут?

Я назвала и, после того как он непонимающе переспросил, попросила листок бумаги и ручку, чтобы написать.

– Вот так.

– Хорошо, – кивком поблагодарил меня полицейский и принялся набивать мои имя и фамилию в компьютер. – Про оружие. Вам надо написать об этом в документе, без него мы ничего не можем сделать.

– Не буду я ничего писать! – запротестовала я. – Дайте мне просто адрес посольства, я сама решу свои проблемы.

– Спокойно, сеньора, – поднял ладонь полицейский, внимательно изучая что-то на мониторе. – Спокойно. Я сам свяжусь с посольством. Но вам надо будет подождать.

– Хорошо, – покорно согласилась я.

И сеньор, бросив еще один взгляд на монитор, записал что-то себе на листке бумаги и удалился в соседнюю служебную комнатку, плотно прикрыв за собой дверь. Но вскоре вернулся:

– Посольство не отвечает. Еще рано, придется подождать.

– Хорошо, – снова согласилась я и пересела на свободный стульчик в углу.

Ждать мне пришлось долго. Очень долго, потому что полицейский отвлекался на телефонные звонки, на новую пострадавшую, которую привел в комиссарию, как раньше и меня, другой, незнакомый мне полицейский. Но с этой дамой, оказавшейся англичанкой, все было более-менее просто: ее действительно обокрали, и она безропотно написала заявление.

– Может, можно позвонить в посольство еще раз? – напомнила я о себе, когда дама-англичанка удалилась.

– Подождите, – коротко ответил «конторный» и снова вышел в соседнее помещение.

Я осталась одна. Паршивое настроение усугублялось еще тем, что мне ужасно хотелось есть, а из другой комнаты вкусно пахло кофе. Я уже и не рада была тому, что затеялась вся эта волынка, лучше бы в самом деле написала заявление о том, что меня обокрали на улице, и отправилась бы в посольство. Толку, чувствую, было бы куда больше.

А от вкусного кофейного духа даже закружилась голова. Может, набраться наглости и попросить чашечку кофе? Пожалуй, так и сделаю, когда этот неторопливый толстый страж порядка вернется. В ожидании его я открыла сумку, чтобы покопаться в поисках завалявшейся карамельки или жвачки. И мои поиски увенчались успехом: в закрытом отделении я нашла подтаявший леденец от боли в горле. Ну хоть что-то. Я тщательно очистила леденец от размокшей и липкой бумажки и сунула в рот. Жить уже веселее. Пожалуй, действительно, попрошу кофе. Скажу, что ничего не ела со вчерашнего вечера.

Копаясь в сумке в поисках леденца, я наткнулась также на пакет с газетными вырезками, о котором совсем забыла. Показать «конторному» или все же предъявить это в посольстве? Мои сомнения усугублялись тем, что я не знала, о чем говорилось в статейках, кто эта женщина, так чудовищно на меня похожая, и кто этот молодой мужчина? Пожалуй, лучше действительно показать вырезки в посольстве и попросить перевести их для меня. И если в них нет ничего важного, просто забыть о них.

– Ола! Как дела? Все еще тут? – раздался над ухом веселый, совершенно не соответствующий моему настроению голос. От неожиданности я выронила пакет и рассыпала его содержимое по полу.

– Все еще тут, – проворчала я, маскируя недовольством смущение и радость от того, что вернулся мой полицейский. Парень оказался куда проворней меня и, присев на корточки, быстро-быстро собрал все вырезки.

– Возьмите, – протянул он их мне с улыбкой.

– Нет, возьмите лучше вы. Не знаю, что там написано. Я могу говорить по-испански, но читаю плохо. И у меня не было времени читать. Не знаю, может быть, там что-то важное. Возьмите вы, – сделала я упор на последнем слове. И сердито кивнула в сторону пустого стола: – Ваш сотрудник мне не верит.

– Не верит? – засмеялся, показывая безупречные белые зубы полицейский. – Может быть, он вам верит, а вы думаете, что нет. Где он?

– Ушел звонить в посольство. Как все медленно.

– Извините, сеньора, – развел руками и лукаво усмехнулся парень. Но вырезки все же сунул себе в карман. Скорей всего, выбросит, едва выйдя из комиссарии. Ну да и фиг с ними. Мне бы в посольство. Там меня поймут лучше.

– А вы пришли узнать, как я? – набралась наглости я на отдающий пошлостью флирт. Видимо, от усталости границы между дозволенным и недозволенным стерлись, и мне стало почти все равно, что подумает обо мне этот молодой человек.

– Нет, – с улыбкой разочаровал он меня. – Работа, красавица. Работа. Мне нужно взять один документ.

– Могли бы обмануть, сказать, что да, пришли узнать обо мне, – хмуро проговорила я, не скрывая своего разочарования. Но все же потом улыбнулась, переводя все в шутку.

– Не могу, красавица. Я – слишком ответственный, не обманываю.

– Не верю, – покачала я головой и оглянулась на звук открывающейся служебной двери. Наш нелепый словесный флирт прервал вовремя или не вовремя появившийся уставший и заспанный «конторный» полицейский. И мой «герой», мгновенно нацепив маску серьезности, подошел к столу и что-то попросил.

– Вот, – пошарив по столу в поисках нужной бумаги, протянул ему какой-то документ «конторный». Молодой ознакомился с текстом и удовлетворенно хмыкнул, а потом, кивнув в мою сторону, о чем-то тихо спросил.

– Интересно, – пробормотал вполголоса старший и повернул монитор к молодому. – Сам смотри.

Пока «мой» полицейский, хмурясь, изучал что-то на экране, «конторный» повернулся ко мне с лучезарной улыбкой:

– Все хорошо, сеньора! Представитель посольства уже выехал! Надо немного подождать.

– Прекрасно! – обрадовалась я. – Извините, можно попросить у вас чашку кофе? Я ничего не ела со вчерашнего дня.

– Да, да, сеньора, – поспешно закивал служащий комиссарии и, что-то шепнув бросающему на меня короткие взгляды молодому полицейскому, удалился в соседнюю комнату.

Кофе мне принесли быстро. Он пах просто одурманивающе. Я обхватила горячую чашку обеими руками и, поднеся ее к лицу, зажмурилась от удовольствия, вдыхая крепкий аромат. Мне было все равно, о чем сейчас спорили и перешептывались за столом два полицейских, мое сознание задешево продалось кофейному духу.

– Не думаю, не верю, – долетали до меня обрывки разговора. Молодой с чем-то не соглашался, старший, чуть повышая голос, пытался ему что-то втолковать. А я, жмурясь от удовольствия, как пригревшийся на солнечном пятачке котенок, маленькими глоточками пила сладкий кофе.

– Ладно, как хочешь, – в сердцах и довольно громко сказал молодой, после чего решительно двинулся к выходу.

– Адьес, сеньора, – коротко попрощался он со мной, я молча кивнула ему с благодарной улыбкой. И вновь глотнула кофе. Мое настроение было почти чудесным. Не знаю, что подняло его – улыбка этого полицейского, горячий кофе или ожидание того, что скоро за мной придет представитель русского посольства.

Но когда я увидела, что за «представитель» появился на пороге, чашка упала у меня из рук и разбилась одновременно с моими надеждами. В комиссарию уверенным шагом вошел Антонио.

– Это моя жена!

Антонио прошел к сидевшему за столом «конторному» полицейскому.

– Вот документы. Здесь брачный сертификат и ее паспорт.

Он выложил на стол документы, которые до этого сжимал в руках и развернулся ко мне:

– Кариньо, как ты? Что ты сделала, я так волновался! Кариньо, пойдем домой, ты, наверное, устала. Моя любимая девочка…

В его голосе было столько сладости и нежности, что полицейский, который принялся листать мой паспорт, посмотрел на Антонио с видимым сочувствием.

– Не трогай меня! – взвизгнула я, когда муж попытался обнять меня. – Уйди! Я боюсь тебя!

– Хорошо, хорошо, девочка, не трогаю тебя. Все, все. – Он выставил руки ладонями вперед, будто сдаваясь, и, ласково приговаривая, попятился назад. Что за комедию он ломает? Откуда столько приторности в его голосе и неискренней нежности? Разговаривает со мной, будто с ребенком или…

– Да, вот медицинский документ о том, что она… – Антонио, не спуская с меня взгляда, будто боялся, что я вновь сбегу, вытащил из-за пазухи еще какую-то бумажку и выложил ее на стол перед полицейским.

– Антонио, что ты здесь делаешь! – закричала я, немного приходя в себя от шока, вызванного неожиданной встречей.

– А что здесь делаешь ты? – прошипел он мне так тихо, чтобы полицейский не смог его услышать. И не успела я что-либо ему ответить, как страж порядка громко сказал:

– Вы женаты недавно.

– Да, – ответил ему Антонио и вновь, повернувшись ко мне, вцепился в меня взглядом сторожевого пса.

– Сеньор Мартинес, – обратился к супругу полицейский. – На документе только подпись врача…

– Да нет же, – раздраженно ответил муж и подошел к столу. – Вот здесь – подпись судьи. Документ официальный, все в нем есть.

– Да, извините.

Что за документ? Что задумал Антонио? Я обеспокоенно вытянула шею, пытаясь разглядеть бумагу, лежащую перед носом полицейского.

– Мы можем идти, сеньор полицейский? – с преувеличенной учтивостью, выдающей плохо скрываемое раздражение и нервозность, спросил Антонио. – Моя жена, думаю, не спала всю ночь, она голодна и напугана. А при ее болезни любой стресс приведет…

Дальше я не поняла, что он сказал. Но и того, что услышала, уже было достаточно. Какая болезнь? О чем он?!

– Антонио! Что это за документ?! Что происходит?! Сеньор полицейский, вы звонили в посольство?! Где представитель?! Почему здесь мой муж?

– Тише, сеньора.

– Не нервничай, кариньо, все хорошо. Все хорошо, – успокаивающе приговаривая, Антонио взял меня за руку, но я тут же ее выдернула и вновь закричала:

– Сеньор полицейский! Послушайте…

– Сеньор, вы видите, моя жена слишком нервничает, нельзя ли быстрей?

– Мне нужно сделать фотокопии документов, – с неудовольствием, что мы его торопим, ответил полицейский. – После этого вы можете идти.

– Антонио, что происходит? – громким шепотом спросила я мужа, когда полицейский с моим паспортом и другими бумагами скрылся в соседней комнатке, где, видимо, был ксерокс.

– Ничего, кариньо, ничего. Ничего хорошего для тебя, – гаденько улыбнулся он мне. – Можешь кричать, плакать, бить меня, кусать – это все будет только хуже для тебя. В том красивом документе, с которым только что ушел сеньор полицейский, сказано, что ты – сумасшедшая.

– Что?! – обомлела я.

– Что ты – сумасшедшая. Агрессивная. У тебя это… как сказать по-русски, – перешел он на мой язык, видимо, чтобы полицейский нас не понял, если вдруг услышит. – У тебя ши-зо-фре-ния. Ты слышишь голоса, шум. Ты – боишься. Ты – агрессивна. Ты хотела сделать суицид. И можешь повторить. Ты – опасна. Ты не должна находиться одна. Вот что написано в этом документе. И он – официальный, с подписью доктора. А сеньор судья сделал подпись, что ты нуждаешься в моей помощи, не можешь без меня. Я твой… Не знаю, как это по-русски. Неважно. Важно то, что у меня есть этот документ. Вот так!

– Это фальшивый документ! – закричала я. – Фальшивый! Кому ты заплатил, чтобы его сделали?

– Извини, кариньо, я не понимаю твой русский, – гадко ухмыльнулся Антонио и крепко вцепился в мое запястье.

– Я не сумасшедшая!!! – закричала я вышедшему к нам полицейскому. – Этот документ – фальшивый! Фальшивый!

– Сеньор полицейский, долго еще? – недовольно спросил муж. – Моя жена нервничает, нам лучше поехать домой.

– Вам нужна помощь? – вежливо осведомился «страж порядка». Черт бы тебя побрал! Это мне нужна помощь, мне!

– Да! – закричала я.

– Нет, – прошипел Антонио, и я, изловчившись, в отчаянии укусила его в плечо. Не больно, потому что преградой послужил толстый свитер, в который был одет он.

– Вот видите, сеньор! – обрадованно закричал муж, которому эта моя выходка и в самом деле пришлась на руку. – Давайте документы, мы уходим.

– Сеньор, я могу вызвать врача… Чтобы помочь вашей жене…

Ишь как заговорил сейчас! А раньше, раньше почему не хотел помочь мне? Это он позвонил моему мужу? Но как, как? Я зло зыркнула на предателя-полицейского, но он не заметил моего взгляда, потому что в этот момент, ожидая ответа, таращился на Антонио.

– Нет, спасибо, нам не нужна помощь. Мы едем домой, – отрывисто и жестко сказал муж и, крепко обняв меня за плечи, повел из комиссарии. Я больше не брыкалась и не вырывалась, поняв тщетность своих попыток, и только лишь в дверях оглянулась и внятно сказала полицейскому:

– Я не сумасшедшая.

– Извините, сеньора, – виновато развел руками он. – Не могу ничего сделать, документ официальный. Ваша жизнь – частная.

Я больше ничего не стала говорить, и так все ясно. Этот полицейский, погрязший в бюрократии, мне не помощник. И от его сочувственного взгляда стало лишь тошно.

В машине за всю дорогу я не произнесла ни слова. Мыслей не было, голову будто заволакивал туман. Полная апатия ко всему происходящему. Что будет потом, когда мы вернемся в дом, что будет со мной вообще – мне как-то враз стало все равно. Антонио тоже молчал, и его молчание было куда красноречивей крика, оскорблений, злобного шипения. Но мне было «параллельно», как выразилась бы Верка, злится он, не злится. Инстинкт самосохранения, видимо, так перетрудился за минувшую ночь, что сейчас попросту сдал позиции. Уснул. Умер. И без него, без его работы мне и правда стало безразлично, что там маячит впереди.

Ни слова я не вымолвила и тогда, когда Антонио, крепко взяв меня за руку, ввел в ненавистный мне дом.

– Ты сделаль очень плохо, кариньо, – сказал он мне на русском и, все так же держа за руку, повел наверх.

– Ты должен просить прощения у меня, потому что я очень был нервный. Искал тебя, да.

Я и на этот раз проигнорировала его реплику. Мы поднялись на второй этаж, и Антонио завел меня в первую из гостевых комнат.

– Ты будешь здесь, Даш-ша, это твоя новая комната. Думай. Я жду твоих извинений.

С этими словами он вышел и запер за собой дверь. Я вздрогнула от этого звука поворачивающегося в замке ключа, словно сейчас за мной захлопнулась не деревянная дверь комнаты, а тяжелая металлическая дверь тюремной камеры. Понятно, зачем привел сюда: в моей комнате замка не было, в этой – был.

До обеда я просидела на придвинутом к подоконнику столе, тупо уставившись в окно. Мыслей не было. В душе – вакуум. Полная апатия. Я не отреагировала даже, когда вновь услышала скрежет ключа в замке, продолжая упорно рассматривать ветку неизвестного мне дерева с остатками словно пергаментных, темно-коричневых листьев.

– Даш-ша, я принес тебе обед, – сказал Антонио, подходя ко мне и ставя рядом со мной на стол поднос. Я равнодушно покосилась на подношение и подтянула ноги ближе к себе, будто желая отстраниться и от Антонио, и от принесенной им еды.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – спросил он меня на испанском.

Я сделала вид, что не поняла. Тогда Антонио перешел на русский:

– Плохо, кариньо. Я жду твое «извини». Ты сделаль очень, очень плохо. Я волновался, да. Где ты быль? Сеньор полицейский позвонил мне утром. Где ты быль ночью? Даш-ша?

Мое молчание вместо ответа. Антонио, разозлившись, подошел ко мне вплотную и, вытаращив глаза, тихо-тихо, но довольно внятно прошипел мне на испанском:

– Ты не уйдешь опять. Не уйдешь. Я тебя найду везде. Это очень просто. Ты – сумасшедшая. И достаточно моего заявления в комиссарию о том, что ты потерялась, как тебя начнут искать. С тем документом, что у меня есть, мне не нужно ждать сорок восемь часов. Тебя начнут искать, как только я заявлю о твоей пропаже. Потому что ты сумасшедшая, сумасшедшая!

– Я не сумасшедшая! – сорвалась я, хотя собиралась и дальше хранить каменное молчание. Но сорвалась из-за того, что поняла, почему Антонио так быстро нашел меня. Просто, обнаружив мое бегство, он без промедлений подал заявление в местную комиссарию, предъявив документ о моем мнимом психическом расстройстве. А полицейский в барселонской комиссарии, набрав на компьютере мою фамилию, увидел сообщение о моем розыске. Дура, а я-то ведь всерьез поверила, что он отправился звонить в посольство! То-то «конторный» толстяк стал так со мной ласков и внимателен, даже кофе пожертвовал. Посольство – предлог, на самом деле он звонил Антонио сообщить, что его «сумасшедшая» женушка обнаружилась.

– Конечно, кариньо, ты не сумасшедшая! – засмеялся муж. – Но об этом знаем лишь ты и я! Ты права, документ фальшивый. Вернее, фальшивая в нем лишь подпись судьи. Если есть деньги, можно купить нужную подпись. Только надо знать, к кому обратиться. Например, к сеньору Санчесу, который отлично знает свое дело! А документ – настоящий, кариньо, настоящий!

Я отвернулась, сделав вид, что мне куда интересней смотреть в окно, чем выслушивать нелепые признания от Антонио. На самом деле я с трудом удерживалась от того, чтобы не пнуть поднос с едой.

– А хочешь, я расскажу тебе, как получил этот документ? Интересно? Тебе должно быть интересно. Всего лишь надо было убедить уважаемого доктора Хавьера в том, что у тебя проблемы, и он написал бы нужный мне документ. Это оказалось сделать не так сложно. Мне помогло то, что ты боялась дома. А Роза, рассказав мне о твоей встрече с мальчишкой-барменом, сказала интересную вещь: мальчишка напугал тебя, сказав, что дом – проклятый! Прекрасная идея! То, что нужно. Кариньо, тебе не интересно?

Я покачала головой.

– Обманываешь. Интересно. Даш-ша, любовь моя, этот твой новый знакомый… Мальчишка-бармен. Ты не должна была с ним встречаться. Мне очень не понравилось то, что ты с ним встречаешься! Ты моя, Даш-ша, понимаешь? Ты – моя жена! Ты должна любить меня, других мужчин нет для тебя! Этот мальчишка красив, ты могла бы влюбиться в него. А ты должна быть моей, кариньо. Я боялся тебя потерять. Снова. Второй раз – нет. Ты – моя, моя, моя. Ты – сумасшедшая для всех, а я – твой муж, который должен всегда быть с тобой. Хорошее решение, да? – вкрадчиво прошептал мне Антонио, приблизив губы к моему уху. И я брезгливо отстранилась от него. Господи, о чем он говорит? Неужели из-за того, что приревновал меня беспочвенно к бармену Алехандро, с которым я пару раз просто по-приятельски поболтала, решил объявить меня сумасшедшей?! Привязать к себе «официально» этой чертовой медицинской справкой?! Запереть дома, никуда не выпускать, опасаясь, что я соблазнюсь романом на стороне?! И о каком «втором разе» он говорит? Да это он сумасшедший! Он!

– И еще, кариньо, если люди будут знать, что ты – сумасшедшая, они не будут верить твоим словам. Ты очень любопытная, а это плохо. Знаешь, что «любопытство кошку убило»?

Прямо намекает на мои попытки выяснить, что находится за запертой дверью на третьем этаже. Не интересны мне уже эти «секреты», совсем не интересны.

– Я хотел заплатить доктору Хавьеру, чтобы он написал медицинский документ, но потом решил, что будет лучше, если доктор сам увидит, что у тебя проблемы. Этот мальчишка с историей о проклятом доме дал мне хорошую идею. Ты думаешь, что дом проклят, что он страшный? Хорошо! Сожалею, кариньо, мне нужно было это сделать…

– Что сделать? – бесцветным голосом спросила я, уже понимая, что услышу сейчас нечто отвратительное.

– Извини, кариньо, извини, – почти искренне повинился Антонио, вновь подвигаясь ко мне ближе. – Я тебя очень напугал, но это было нужно. Помнишь ту ночь, когда ты спала на улице? Это я сделал. Обманул тебя, сказав, что у меня – деловой ужин, и вернулся домой, когда ты уже спала. Это была небольшая игра. Ты меня искала, я прятался и шумел… Я даже не ожидал, что все получится так хорошо! Разбил вазу, чтобы ты поднялась наверх. Ты же ведь хотела узнать, что находится наверху, да?

Значит, тварь, это ты… Чудесно! Браво, спектакль удался на славу, я и впрямь чуть не спятила в ту ночь. А осколочки от вазы, я так понимаю, потом тихо-аккуратно убрал, пока я металась полуживая от страха во дворе? Жаль, не придала я тогда особого значения тому, что у Антонио была поранена ладонь, купилась на его отговорку, что порезался в ресторане, а ведь могла бы и догадаться, что поранился на самом деле, собирая осколки разбитой вазы. Сволочь! Дрянь! И спокойно дал мне уснуть во дворе, чтобы потом сымитировать свое «возвращение» и беспокойство. Мразь! Слушая Антонио, я крепко стиснула зубы и постаралась дышать ровно и глубоко. Потому что, если я сорвусь и накинусь на него с кулаками, это обернется против меня. Любая агрессия с моей стороны теперь будет расценена не в мою пользу – с этой чудо-справкой о моей якобы невменяемости и подверженности вспышкам агрессии. Не хватало еще, чтобы меня упекли в местную психушку.

– …Утром я рассказал все доктору Хавьеру, и он выписал тебе лекарства от нервов. Но мне нужен был медицинский документ! И я дал тебе сок с лекарствами. Немного больше порошков, чем нужно, и ты уснула. А я немного поранил твои руки, совсем немного, кариньо, чтобы тебе было не очень больно. И позвонил доктору Хавьеру… Я должен был это сделать, Даш-ша.

– Это ты сумасшедший, не я, – разжала я губы.

И Антонио неожиданно легко со мной согласился:

– Да, ты права, я сумасшедший. Сумасшедший от любви. Зачем я тебе это все рассказал? Затем, чтобы ты знала, что я – сумасшедший и на все готов, чтобы ты была со мной. Я не хочу тебя потерять, кариньо. Потерять снова… Ты – моя жизнь. И если ты уйдешь… Нет, ты не уйдешь. Никогда не уйдешь от меня. Не сможешь.

Он встал, собираясь выйти. Но прежде чем уйти, наклонился к моему уху и тихо произнес:

– Я тебя люблю. И мы всегда будем вместе. Всегда.

Когда за ним захлопнулась дверь и в замке два раза повернулся ключ, я дала волю своим чувствам и, схватив поднос, с силой брякнула его об пол. На мгновение мелькнула ужасная мысль, что Антонио, услышав грохот разбившейся посуды, вернется, но он не вернулся. Я села прямо на пол – на чистый, не заляпанный упавшей едой участок и, глядя на осколки тарелок, беззвучно заплакала. Это были не осколки разбитой посуды, это были осколки моей разбившейся жизни.

И от этого выстрела я очнулась. Резко открыв глаза, я с недоумением посмотрела на молочно-белый потолок и перевела взгляд на выкрашенные бледно-голубой краской стены. Незнакомая комната, ничего не имеющая общего с моей комнатой в доме мужа. Нет, я не в доме Антонио. И эпизод с выстрелом – это всего лишь часть глубокого нездорового сна.

Словно почувствовав, что я очнулась, в комнату вошла женщина среднего возраста, одетая в медицинский брючный костюм.

– О-ла, – нараспев поздоровалась она со мной.

– Здравствуйте, – отозвалась я по-русски, еще не очнувшись от долгого сна, в котором ухаживающая за мной женщина, одетая в ужасно некрасивое платье, была русской.

– Ке? – спросила женщина, присаживаясь рядом со мной на стул.

Конечно, она не поняла. Она – не русская. Испанка. И все, что я «видела» раньше – другую женщину, кошку – было лишь моим сном, видениями, порожденными болезнью.

– Извините. Это приветствие по-русски, – ответила я по-испански и завозилась, чтобы сесть.

– Но! Но! – запротестовала она, и я послушно не без удовольствия опустила голову обратно на мягкую подушку.

– Где я?

– В госпитале. Не волнуйся, все хорошо. Маленькая болезнь, – успокоила меня она. Но я, вопреки ее утешениям, разволновалась. Что за болезнь? Один раз я уже так очнулась, и меня попытались уверить в том, что я совершила попытку суицида. А потом муж тряс в полиции справкой о моем сумасшествии. Не упрятал ли он на этот раз меня в испанскую психушку?!

– Что за болезнь? – спросила я, наверное, слишком нервно, потому что испанка зашикала и, улыбнувшись, тронула меня за плечо.

– Что произошло со мной? – продолжала я настойчивые расспросы. И женщина, которая, видимо, была медсестрой, ответила длинной развернутой фразой.

– Не понимаю, пожалуйста, повторите.

– Лестница, – ответила она одним словом, которое, однако, сделало картину для меня такой ясной, будто мне ее расписали. Лестница. Я с некоторым облегчением перевела дух: значит, я в больнице, потому что упала, а не потому что меня сюда упрятал муж как умалишенную. Да, теперь все вспомнила.

– Как давно я здесь?

– Два дня, – ответила медсестра и, для того чтобы я лучше ее поняла, показала два пальца.

Два дня. А мне казалось, что болею уже очень-очень долго. По крайней мере видения, которые я поначалу приняла за правду, растянулись в какой-то безразмерный период. Остальные мои вопросы медсестра решительно пресекла категоричным заявлением, что мне не следует много разговаривать, потому что я слаба. И что меня сейчас будет осматривать доктор. А потом, если он разрешит, со мной поговорит полиция.

– Полиция? – эхом отозвалась я, не то чтобы удивляясь, скорее безразлично.

– Да. Доктор был против, но у полиции есть много вопросов к вам.

Я кивнула, но про себя все же скептически отметила, что раньше, когда мне нужна была помощь, у полиции вопросов не было, а сейчас – появились. Под понятием «полиция» я имела в виду того «конторного» дядьку в униформе, погрязшего в бюрократии, на которого все еще сердилась и обижалась. А потом, мыслями плавно перекинувшись с этого сеньора на симпатичного молодого полицейского с солнечной улыбкой, почти оттаяла от теплой радости, затопившей мою встрепенувшуюся в глупой надежде душу: а вдруг это он хочет побеседовать со мной? Ведь он тоже оказался в некотором роде участником событий. Может, у него возникли какие-то вопросы, связанные с газетными вырезками, которые я ему сунула? Наивная надежда из разряда первых девчачьих сексуальных фантазий, когда грезишь о том, чтобы объект подарил тебе очередной взгляд и улыбку, и млеешь потом добрых два дня, анализируя слюнявое воспоминание о случайном взгляде. А уж фантазии о робких неумелых поцелуях – это что-то из разряда высшей лиги. Но все же пусть со мной пока побудет эта полудетская-полувзрослая фантазия, раз от нее на душе становится так светло.

Доктор был немногословен и слишком серьезен. Я даже засомневалась в принадлежности его к улыбчивой и разговорчивой испанской нации. Быстро осмотрев меня, задав всего пару-тройку вопросов, он остался удовлетворен моим состоянием (слава богу, ничего я себе не сломала-свернула, получила лишь сильные ушибы). И сказал медсестре, что разрешает визит полиции, если та не будет слишком утомлять меня разговорами.

Рождество я встретила в шумной и большой семье Даниэля. Поначалу я жутко стеснялась, потому что мне пришлось знакомиться со всеми его близкими – родителями, старшей сестрой, ее мужем, двоюродной сестрой, тетушкой, дядюшкой и еще какими-то знакомыми, которых я не запомнила, но которые пришли в большой дом родителей Даниэля на рождественский ужин. Однако, погрузившись в атмосферу доброжелательности и искреннего интереса ко мне, я быстро забыла о стеснении. И уже помогала маме Даниэля на кухне раскладывать по тарелкам обязательные на рождественском ужине сладости, в то время как он сам рассказывал всем желающим (а ими оказались все без исключения) нашу историю знакомства.

Сразу же после Рождества я уехала, вернулась в свою родную Москву. Но, встречая Новый год дома, я по испанской традиции под бой курантов съела двенадцать виноградин – на счастье. Отправляя в рот ягоды, я думала о Даниэле, который в отличие от меня в эту новогоднюю ночь работал. Что поделать – издержки его профессии. Но я знала, что, когда проснусь поздним постпраздничным утром, в электронном ящике меня будет ждать письмо от него. За эти три дня нашей разлуки он написал мне уже шесть писем – по два каждый день.

И еще: заканчивая свой рассказ, я не могу не упомянуть о некоторой странной вещи, произошедшей со мной в канун Нового года. Даниэль в одном из писем мне написал, что в старом доме Антонио нашли умершую от старости, а может быть, и по какой-то другой причине белую кошку. По всей видимости, это была моя знакомая киска с разноцветными глазами. И в этот же день, когда я моталась в предпраздничной суете по торговому центру в поисках недостающих для ужина продуктов, ко мне вдруг подошла молодая жещина, одетая в старомодное драповое пальто с меховым воротником.

– Спасибо тебе, – тронула она меня за руку холодными как лед пальцами. – Теперь я спокойна.

И прежде чем я успела как-то отреагировать на эту странную встречу, она уже растворилась в толпе суетившихся в предпраздничной горячке покупателей. Женщина, с которой мы были так похожи, как родные сестры и отличались лишь цветом глаз. Один глаз у нее был голубой, как у меня, другой – светло-карий.

Привет, красивая! (исп.)

Идем! (исп.)

Кушать! (исп.)

Ласковое обращение в Испании.

Что? (исп.)

Роза, иди сюда (исп.).

Привет, русская! (исп.)

Девушка, девушка! Привет, девушка! (исп.)

Ты в порядке? Что с тобой случилось? (исп.)

Собака, сука! (исп.)