Лаврентий Павлович Берия — одна из самых противоречивых фигур нашей истории. Мнения о нем высказываются полярно противоположные: палач № 1 — и эффективный менеджер, верный соратник Сталина — и его весьма вероятный убийца, большой любитель прекрасного пола — и хороший семьянин… Продолжать противопоставления можно бесконечно, и самое интересное — то, что все полярные мнения имеют под собой определенную почву. В разные времена у Лаврентия Павловича проявлялось то одно, то другое, поэтому все — и хулители, и хвалители — в равной мере правы и не правы. В судьбе Л. П. Берия, как в зеркале, отразилась отечественная история первой половины XX в., когда социальная группа (консорция) умных, талантливых, хитрых, коварных, жестоких людей захватила власть в огромной стране и использовала все — свои незаурядные способности, талант полководцев, инженеров, конструкторов, разведчиков, материальные ресурсы страны, физические, интеллектуальные и духовные силы народа — на распространение созданной ими системы по всему миру. И жизнь и деятельность Л. П. Берия, одного из самых выдающихся представителей этой консорции (позднее ее назовут классом номенклатуры), стала отражением всего исторического периода. И эта книга претендует на то, чтобы такое утверждение доказать.

Начнем вот с чего: все-таки есть серьезные основания думать, что именно Берия помог Сталину умереть и тем самым предотвратил новый виток массовых репрессий, сопоставимых с 1937 г., а возможно, и Третью мировую войну (об этом мы еще поговорим более подробно). И что он после смерти «вождя народов» замышлял куда более радикальные преобразования, чем те, на которые решился Хрущев. Ну, а то, что «дело врачей» прекратил именно Берия, — это факт бесспорный. И интересно то, как Лаврентий Павлович, один из вернейших соратников «вождя народов» на протяжении большей части карьер их обоих, «дошел до жизни такой» (в хорошем смысле этого слова).

А толчком для написания этой книги послужил выход личных дневников Л. П. Берия с комментариями Сергея Кремлева. Так вот, сталинист С. Кремлев, издавший со своими комментариями личные дневники Берия с 1938 по 1953 г., переданные ему другим ярым сталинистом, неким «Павлом Лаврентьевичем», не признает ведь за Берия этих (только что перечисленных) заслуг. На дыбы взовьется, отрицая их. Например, Кремлев полагает, что реабилитация врачей в апреле 1953 г., которую приписывают Берия, на самом деле была «продавлена» Хрущевым, который «вынудил» Лаврентия Павловича поставить свою подпись на деле реабилитации.

Зачем? Да затем, чтобы авторитетом Берия прикрыть тот факт, что врачи были «тягчайшими преступниками» и получили-де по заслугам (3. С. 178) (здесь и далее система ссылок на дневники следующая: первый — «Сталин слезам не верит», посвященный событиям 1938–1941 гг., при ссылках мы будем обозначать цифрой «1», второй — «Второй войны я не выдержу», о событиях военного времени — цифрой «2», наконец, третий — «С атомной бомбой мы живем», охватывающий период 1946–1953 гг., — цифрой «3»).

Но о «деле врачей» и демонизированном Кремлевым Хрущеве мы еще скажем. А пока обратимся к началу дневника. Кремлевские комментарии к нему посвящены совсем другим «заслугам». Впрочем, возможно, что и сам дневник — не подлинник, а подделка, такое мнение очень распространено как среди сторонников Сталина, так и среди его противников; не знаю, спорить не буду, скажу только, что в интернет-поисковике я пока не нашел даже намека на поддельность. Но необходимо иметь в виду: если это подделка, то — сфабрикованная ярыми сталинистами в апологетических целях. Если так, то содержимое дневника — свидетельство правоты известной русской пословицы: «Черного кобеля не отмоешь добела».

Из моих предыдущих суждений о Лаврентии Павловиче читателю должно уже быть ясно, что пословица относится не к Берии лично — он, как мы увидим, действительно не худший представитель сталинской номенклатуры, и даже не совсем к самому Сталину (ибо, как сказал Солженицын, все «на одного Сталина валить — надо же и чувство юмора иметь»)[1], а скорее к режиму в целом. Поэтому я и выбрал для своей книги такое название — «Исповедь коллективного негодяя», подразумевая под таковым сталинский режим в целом.

Однако вернемся к вопросу о подлинности дневника. Так вот, пока не доказано (или хотя бы не озвучено) обратное, будем все же исходить из того, что он — «настоящий». Отмечу только еще один аспект, характеризующий С. Кремлева как историка. Подводя итог деятельности сталинского окружения, он пишет, что «иуда Хрущев в новой России, которая, если будет жить, снова будет Союзной, Советской, Социалистической и Державной, заслуживает участи Тушинского вора, которого выкопали, сожгли и затем выстрелили им из пушки» (3. С. 224).

Ну, заклинаниями из серии «кто против Сталина, тот против России» сегодня никого не удивишь, а вот на аналогии со Смутным временем стоит остановиться поподробнее. Так вот, к сведению г-на Кремлева, из пушки выстрелили не Лжедмитрием II, которого и прозвали Тушинским вором (хотя он-то как раз того заслуживал), а Лжедмитрием I, человеком и правителем совсем не плохим. Стыдно такого не знать, тем более человеку, позиционирующему себя как историк и как патриот России! Кстати, эта посмертная экзекуция, как и убийство первого самозванца, отнюдь не была делом народным, противники преобразований подняли народ на восстание его именем, а убийство совершила пара сотен наемников, которых из-за беспечности самозванца нечем было остановить (подробнее см. об этому Н. И. Костомарова)[2].

И еще. Настоящее имя Сергея Кремлева — Сергей Тарасович Брезкун. Велик соблазн, подобно критикам Виктора Суворова, о котором мы не раз будем говорить, упорно называющим его Резуном (очевидно, эта украинская фамилия представляется им очень смешной), называть Кремлева еще более смешной его настоящей фамилией. Но мы этого делать не будем: переход наличности оставим нашим оппонентам-сталинистам, а сами будем именовать г-на Кремлева тем именем, которое он сам предпочитает.

Да просто потому, что Сталин — последний бастион самого гнусного и омерзительного мифа нашей истории — о полезности в России деспотизма.

А кто еще может стать таким бастионом? Николай I?

Так он Крымскую войну проиграл. Павел I? Так его «пруссаческие» военные реформы привели к поражениям русской армии в 1799 г. в Нидерландах и Швейцарии (а победоносным стал один Суворов, которому Павел разрешил «воевать, как знает»), а позднее — при Аустерлице и Фридланде. Иван Грозный? Тот вообще проиграл все, что можно. Точнее, сначала был-таки весьма эффективным правителем, но ровно до того момента, как разогнал и уничтожил «Избранную Раду» и от либеральных по тем временам реформ перешел к опричнине — а вот тогда сразу все вразнос пошло. Петр I? Не такая однозначная фигура: хоть и варварскими способами (и по методам, и по числу жертв этот преобразователь сопоставим со Сталиным), но стремился все-таки к Европе, а не к «железному занавесу» от нее.

Так что один Иосиф Виссарионович и остается. Тем важнее и актуальнее любой отзыв о нем, о его правлении и его ближайших соратниках. А главное — о результатах его правления.

Но вернемся все-таки к бериевским дневникам. Итак, анализ.

С чего начать? Общий фон дневника — обилие нецензурных выражений, ненависть к новой России, пещерный антисемитизм (последние два фактора — у комментатора, а не у самого Лаврентия Павловича, по крайней мере в первых двух томах; о третьем мы еще скажем), сетования из серии «не всех еще искоренили» (а вот это — у обоих, и вообще это любимая присказка сталинистов — «мало стреляли»; похоже, такого, чтобы стреляли «не мало», у них просто не бывает). Однако к чести Берия надо сказать, что у него количество таких рассуждений с течением времени постепенно уменьшается — в отличие от его комментатора.

В целом же пассажи такого типа раскиданы по всей книге; приведу только один (1. С. 205–206): дескать, в новых отраслях (в авиации, в танках) вредительства меньше, чем в старых (артиллерия или пути сообщения), потому что в последних работает много «старых (царских. — Д. В.) кадров», их, конечно же, «почистили, да не всех». Мы еще увидим опровержения этого тезиса самим же Лаврентием Павловичем, но сам примитивно-классовый подход интересен. Мы говорили о ненависти к новой России, но и к старой ее тоже более чем достаточно — по крайней мере у комментатора.

Чего стоит хотя бы фраза о «русских» (кавычки Кремлева. — Д. В.) царях. На этой фразе вообще необходимо остановиться подробнее. Рассказывая о неудачной Харьковской операции (май — июнь 1942 г.), Кремлев цитирует известного физика (а во время Харьковского сражения — гвардии майора) О. Д. Казачковского (как и всегда у него, без ссылки на источник): мол, неудача вызвана тем, что наступающие захватили склады, приготовленные немцами для своего наступления, а там был в том числе и шнапс; вот и «отметили». И комментирует: тут надо винить «расейский» «ванькизм», веками воспитывавшийся в определенной части русского народа «русскими» царями (2. С. 50–51).

Здесь мы с удивлением остановимся. «Ненавидеть Сталина — значит ненавидеть Россию», — с некоторых пор, как уже отмечалось, любят повторять поклонники «вождя народов». Но вот конкретный пассаж, после которого нельзя не спросить: ну и кто считает русский народ пьяным быдлом? И кто ненавидит Россию?

Даже если все сказанное о пьянстве и «российском ванькизме» правда, то позволительно спросить: неужели за четверть века своей власти большевики не смогли навести порядок хотя бы в этом вопросе? Чем бороться с по большей части вымышленными заговорами (о фантазиях Сталина, Берия и Кремлева в этой области мы еще будем говорить неоднократно), боролись бы с таким размахом против пьянства!

Впрочем, было ли с чем бороться? Я, по крайней мере, не припомню примеров, чтобы какое-нибудь наступление старой русской армии сорвалось из-за того, что солдаты захватили вражьи склады с водкой и перепились. Так, может, не в наследии «проклятого царизма» дело (если рассказанное о харьковском казусе — правда, конечно)? Но к этому я еще вернусь.

По всей книге раскидана и ненависть к интеллигенции. Вот, например, Берия задается вопросом: почему Франция проиграла войну Германии в 1940 г.? И отвечает на него очень просто: интеллигенция без войны была готова сдаваться: «Ну, эта ср..нь везде ср..нь» (1. С. 174).

Не мешало бы добавить: значительную часть «интеллигенции, готовой сдаваться без боя», составляли французские коммунисты, которые после подписания пакта Молотова — Риббентропа по указанию из Коминтерна приняли резолюцию о «поражении своего правительства в империалистической войне», за что, кстати, ФКП 26 сентября 1939 г. и была запрещена. Советские историки очень любили смаковать факт запрета французской компартии, но, естественно, умалчивали о его причине.

Вообще, к тому, кто и где был готов сдаваться без боя, мы еще вернемся, а пока вспомним: бериевское отношение к интеллигенции — для большевиков обычное. Как там у Ленина: «Не мозг нации, а г…». Лягает Лаврентий Павлович и интеллигенцию советскую: «Эти зас..нцы интеллигенты как плохо, ноют, как чуть наладилось, задницу готовы целовать». Это, правда, он цитирует Сталина (март 1942 г.), однако и сам тут же добавляет: «Гнилой народ. И нельзя без них, и воли давать нельзя» (2. С. 29–30). А вот запись от 1 апреля 1948 г.: «Первое апреля. Говорят, день дурака. Значит, большой праздник. У нас дураков хватает. Вчера Коба собирал творческую интеллигенцию. Как раз к празднику» (3. С. 59). Впрочем, и этого отношения к интеллигенции у Лаврентия Павловича вроде бы с годами становится меньше, особенно после войны. Но об этом дальше.

Пока же поговорим об отношении к интеллигенции со стороны большевиков (по крайней мере, довоенных) в целом, которое мы только что отметили. Стоит ли после этого удивляться (а удивляются многие, отнюдь не только сторонники советского режима, но и, например, такие современные авторы, как А. М. Буровский)[3], что интеллигенция в массе своей постепенно переходила в оппозицию к режиму, насколько, конечно, таковая вообще была возможна в СССР.

Так вот, удивляться-то на самом деле нечему: причина — не только такое вот третирование, но и вообще лишение свободы. Еще за 30 лет до процитированной записи в бериевском дневнике, в 1918 г., философ Лев Шестов писал: «Люди талантливые, даровитые по самой своей сути не могут мириться с рабством. Им как воздух нужна свобода. Большевики этого не понимают». Так и не поняли — и через 30 лет, и через 90… Едва ли поймут и через 900…

Интересен еще один пассаж: отрицается (комментатором) садизм Берия на том основании, что садист не может не любить охоту, а Берия ее не любил (1. С. 209). Логика железная (независимо от того, был Берия садистом или нет или был, но не всегда)! Для сравнения вспомним: кто там у Гитлера в окружении был заядлый охотник? Разве что Геринг. Но он-то как раз в особом садизме замечен не был!

А теперь перейдем к конкретике. Начнем с размаха репрессий. В комментариях имеется много анонимных (без указания конкретного источника, что, впрочем, как уже сказано, как для дневника, так и для комментариев к нему норма) ссылок непонятно на какие документы — причем не только в связи с репрессиями. Но нас интересуют они.

Например, вот количественные данные о репрессиях 1940–1941 гг. в Прибалтике (1. С. 251). Из этих данных следует, что репрессировано было всего-то 40 с небольшим тысяч, точнее 40 178 человек, в том числе арестовано 14 467 (5664 в Литве, 5625 в Латвии и 3178 в Эстонии) и выселено 25 711 (соответственно 10 187, 9546 и 5978), «включая три тысячи шлюх и бандитов»), О «шлюхах и бандитах» в прилагаемой комментатором таблице мы не видим ни слова, но даже не это самое важное.

Куда интереснее, что речь тут идет только об одной депортации, имевшей место с 14 по 17 июня 1941 г. А сколько депортаций было до нее? А после (с 1944 г., когда Прибалтика снова стала советской)?

Кремлев добавляет (там же — 1. С. 251), что перед войной проводилась также дополнительная «зачистка» западных областей Украины и Белоруссии, а также «пограничной зоны» Молдавии (кавычки мои, поскольку при сталинском размахе Молдавия попадала в «пограничную зону» целиком. — Д. В.), однако цифр не называет — и правильно делает. Ибо при упоминании цифр от «незначительности» мало что остается.

Так, 10 февраля 1940 г. при очередной депортации белорусских поляков им давали на сборы два часа, однако из-за нехватки железнодорожного транспорта им пришлось (в 37-градусный мороз!) ждать по четверо суток на станциях, в результате чего несколько тысяч умерло от переохлаждения. Самая массовая депортация поляков из вновь присоединенных областей охватила 26 тыс. чел., из них не менее 10 тыс. погибли в пути[4].

«Нашел кого цитировать — Солонина!» — воскликнет иной сталинист. Но почему Сергея Кремлева или, скажем, Юрия Мухина (о нем речь впереди) цитировать можно, а Солонина нельзя? Мы еще увидим, как этот автор «разбирает по полочкам» «Антироссийскую подлость» Ю. Мухина. Пока же отметим, что были, вероятно, и другие депортации, кроме 10 февраля и 13 апреля 1940 г., да ведь и не одних поляков депортировали. Так сколько было жертв депортаций?

А вот данные поуже послевоенной Грузии (3. С. 138) (сразу отметим, что эти репрессии делались не Берия, а возможно, и вопреки ему — но о позиции Берия в начале 1950-х гг. речь впереди): постановление Политбюро от 29 ноября 1951 г. о выселении из пределов Грузинской ССР навечно в Южный Казахстан «близких родственников… эмигрантов, изменников Родине (зная специфику нашего правосудия, можно предположить, что далеко не все из этой категории были теми, кого принято называть так во всем мире. — Д. В.) из числа грузин-аджарцев, проживающих в Турции.

Но есть еще один вопрос: а насколько можно верить приводимым цифрам? Встречая цифры ссыльных, из Прибалтики ли, из Грузии, откуда-либо еще, спросим себя: а что это за данные? Откуда?

Из архивов? Тогда почему без конкретных указаний дел, листов, фондов и т. д.? Сам же Кремлев признает, что в архивах по репрессиям «рассекречены крохи» (1. С. 114), поспешно добавляя тут же, что эти крохи отражают «картину, достаточно объективную».

Ой ли — с учетом того, какие динозавры в архивах сидят? Возьмем, например, полковника H.H. Шестопала. Автор цитируемой мною статьи, работавший с ним, отмечает его самодурство (например, вместо того, чтобы заниматься реальными проблемами учреждения, он запретил сотрудницам-женщинам… носить туфли; интересно, что же бедняжкам пришлось надевать — неужто кирзовые сапоги?), хамство («Законы… — все это мне до лампочки. До Ильича… Мы — архив Министерства обороны, мы особый архив, и закон нас не касается»), но главное то, что этот полковник всячески препятствовал автору статьи работать в архиве, причем речь шла не о сведениях по репрессированным или о чем-то еще таком, с точки зрения подобных людей, крамольном, а всего лишь о данных на одного погибшего в годы Великой Отечественной войны старшего лейтенанта[5].

Говорят, архивы сильно почистили. Это правда, только кто это сделал? По Кремлеву, «Берия архивы сохранял, а его хулители — от Хрущева до Горбачева и ельциноидов включительно — архивы уничтожают, а то еще того хуже, фальсифицируют» (1. С. 153).

Насчет фальсификации архивов сталинисты вообще говорят много и охотно, не утруждая себя, однако, примерами. Полагаю, что и их оппонентам не стоит себя утруждать опровержениями, пока не появятся эти самые примеры. Впрочем, о фальсификациях мы еще поговорим очень подробно. А вот насчет уничтожения архивов — тут ситуация более серьезная, и о ней тоже надо говорить подробнее. Разберемся.

Начнем с того, что архивы обильно жгли и в октябре 1941 г., когда возникла опасность оставления Москвы, и тут Берия не мог руку не приложить.

Что касается горбачевских, например, времен, то в 1990–1991 гг. архивы действительно обильно уничтожали. Так, 13 апреля 1990 г. в Институте военной истории было сожжено 7 (семь) тонн военных документов 1941 г. 10 июня 1991 г. в Генеральном штабе ВС СССР было сожжено 5 (пять) тонн документов того же периода[6].

Нет слов, это возмутительно. Только вот кто это делал? «Демократы» (назовем так условно всех противников коммунистического режима и всех сторонников развития России по европейскому демократическому пути)? Да их тогда к архивам Министерства обороны или, скажем, КГБ на пушечный выстрел не подпускали! А вот сами сотрудники жечь архивы могли.

В связи с этим новый вопрос: и какие же документы они жгли? Тут сталинисты дружно кричат… ну, понятно, что они кричат! Вот и Кремлев обвиняет (со слов ненавистного ему Д. Волкогонова, но, как всегда, без ссылки) «хрущевцев» в том числе и в уничтожении архивов, связанных с деятельностью Берия. Спрашивается, где гарантия, что архивные материалы уничтожили именно хрущевцы? В другом месте (на тех же страницах) Кремлев дает ссылку на Волкогонова же, который-де «знакомился с архивными данными об уничтожении 11 мешков из архивов Берии» без указания времени этого события.

Высказав это обвинение, Кремлев иронически спрашивает (3. С. 238–239): «Что было в этих мешках?.. Пыточные протоколы жертв Берия? Или, может, порнографические фото его постельных сцен с тысячами «невинных» девочек (а почему слово «невинных» в кавычках? Или это были отпетые проститутки? Но если Берия развлекался с такими, то… Не будем ханжами, но все же этот факт его характеризует не лучшим образом. — Д. В.)? Или рапорты «бериевских палачей» о расстрелах «невинных» маршалов и командармов?»

Что же, догадайтесь сами «с трех раз», какие документы сотрудники госбезопасности уничтожали в первую очередь. Имейте в виду, что происходило все это в условиях «гласности», когда наметилась реальная перспектива публикации архивов. Или, может быть, вы думаете, что раз «перестройку» объявили, то Крючков (председатель КГБ СССР в 1988–1991 гг., если кто не помнит) сотоварищи сразу «демократом» заделался?

Так или иначе, очевидно, что при разговоре о репрессиях архивами не обойтись. Поэтому обратимся к демографическим подсчетам. За период с 1 января 1950 г. по 15 января 1959 г. население СССР выросло со 178,5 до 208,8 млн чел. Если экстраполировать эти темпы прироста на 1913–1950 гг. (прирост почти 17 % каждые девять лет), то с учетом того, что на конец 1913 г. население России насчитывало 159,2 млн чел.[7], получим, что в 1950 г. в стране должно было жить 298,5 млн чел. Но есть и другие данные — о том, что население России в 1913 г. насчитывало не 159,2, а 169,4 млн чел[8]. Тогда в 1950 г. в СССР должно было жить 317,62 млн чел. Разница с фактическим населением 1950 г., таким образом, составляет 120–139,12 млн.

На долю жертв Гражданской войны приходится 12,75 млн, из них 6,5 млн — жертвы поволжского голода (которого не было бы без введенного большевиками «военного коммунизма»), а еще 1,5 млн — жертвы «красного террора»[9], потому из убыли населения мы исключаем 4,75 млн.

Далее, 27 млн, по официальным данным, погибли в Великой Отечественной войне. Правда, Марк Солонин достаточно убедительно доказывает, что военные потери СССР составляли «всего» 17–18 млн чел, а большие цифры выдумали, чтобы хотя бы часть сталинских репрессий списать на военные потери[10].

Кстати, обратим внимание, что советский справочник издания 1982 г. дает нам численность населения России в 1913 г. на 10,2 млн меньшую, чем советская книга издания 1936 г. Может быть, не я один методом экстраполяции цифры потерь от репрессий подсчитывал, вот и решили, чтобы такими методами жертв получалось поменьше, «стартовую» численность населения сократить?

Но если мы и не будем «мелочиться» и возьмем даже не официальную, а называемую некоторыми независимыми историками максимальную цифру военных потерь СССР — 35–37 млн чел., то за вычетом всех этих цифр набирается от 63,25 до 73,25 млн убыли населения. Ну, еще сделаем поправку на то, что 10–15 млн (по мнению профессора Курганова, 11 млн) не родилось из-за всяких социальных потрясений. Но и тогда 50–60 млн жертв террора и репрессий набирается.

При этом еще надо учесть, что в 1913–1950 гг. наше общество было более традиционным, чем в 1950–1959 гг., и женщины должны были бы хотя бы поэтому рожать больше, но опять-таки не будем мелочными. Таким образом, непонятным остается, куда делись (по разным методикам подсчета) еще от 45–50 млн до примерно 75 млн человек (средняя цифра — 50–60 млн); иначе как в жертвы террора и репрессий их не запишешь.

А теперь перейдем от масштабов репрессий к их направленности, для чего нам придется привести несколько примеров репрессий в отношении конкретных людей.

В качестве первого примера приведем авиаконструктора А. Н. Туполева (сидел с 1937 по 1941 г.). Кремлев пишет: «Я не буду вдаваться в долгие разъяснения, а просто скажу, что Туполев был как минимум скрытым антисоветчиком, а как максимум сознательным вредителем» (1. С. 189). Позвольте, но что значит — «не буду вдаваться»? С хрущевских времен честность и невиновность Туполева никогда и никем сомнению не подвергалась, значит, обратное утверждение надо бы доказать. Но нет — «жрите, быдло, что дают». Начальство сказало: враг — значит, враг!

Примерно то же говорится и о Льве Ландау: «Это явный антисоветчик, уже сидел» (2. С. 179). За что сидел — не объясняется, хотя в данном контексте следовало бы объяснить, тем более это было при Ежове, в отношении которого ни Берия, ни Кремлев не скрывают, что он «наломал дров» и много допустил «перегибов».

Очевидно, та же логика: сидел — значит, враг. И вообще, Ландау работает мало, с женщинами легкого поведения путается, ерундой занимается (у Берия гораздо грубее. — Д. В.) (3. С. 153).

Примерно то же говорится и о партийцах-оппозиционерах 1930-х гг. Например, по мнению С. Кремлева, оппозиционеров — Троцкого, Зиновьева, Каменева, Пятакова, Зиновьева, Бухарина, Енукидзе… «отверг процесс революционной перестройки России, потому что они «не были человечески доброкачественными» и «не смогли выдержать большевистской линии в своей жизни… А Берия смог!» (3. С. 238).

Ну да, как там у Николая Фоменко: «Добро всегда побеждает. Кто победил, тот и добрый!» Далее мы увидим, что Берия, похоже, «смог» устранить Сталина раньше, чем тот устранил его, на что «лопухи» из «ленинской гвардии» с их смешным и наивным лозунгом «нельзя выступать против партии (что в тех условиях означало: против Сталина. — Д. В.), ошибаться — так всем вместе» (сентенция Бухарина).

Но не только в виновности оппозиционеров или инженеров «старой формации» 1930-х, айв виновности арестованных после войны «в доску своих», например, маршала авиации Новикова или одного из соратников Берия — В. Меркулова, Кремлев абсолютно уверен: «Объективные основания для обвинений… увы, имелись» (3. С. 128). Коли так, не мешало бы конкретизировать — какие объективные основания. Но опять-таки конкретизации нет… Вернее, есть, но и ее надо детально анализировать.

Вообще, о вредительстве Берия говорит много, например, в авиационной промышленности. Скажем, некто И. П. Сергеев был расстрелян (13 февраля 1942 г.) за то, что в 1939–1940 гг. из-за «неотработанной технологии» был забракован 171 млн капсюлей авиационного пулемета ШКАС (у Кремлева — «Шкасс») (1. С. 202, 204).

Позвольте, но не ссылались ли мы совсем недавно на страницы 205–206 того же дневника: в новых отраслях (в авиации, в танках) вредительства меньше?.. Что, оказывается, и сюда «недобитые классовые враги» затесались?

А может быть, все было гораздо проще: Сталин заставлял руководителей авиационной промышленности (например, наркома Шахурина) подписывать обязательства (им собственноручно написанные) довести производство самолетов до такой-то цифры, не спрашивая, возможно ли это.[11]

Вот и Берия выражается примерно в том же духе. Сначала он говорит (в ноябре 1940 г.): «Не можете дать повышенный план — так зачем перед товарищем Сталиным хвастаться» (1. С. 298), как будто не знает, как они «хвастались», т. е. подписывали продиктованные Сталиным обязательства.

А чуть позже (сентябрь 1941 г.) он уже сам же пишет во вполне сталинском духе («нет ничего невозможного»): «Я понимаю, что срок нереален. А ты сделай реальным!» (l.C. 298). Вообще, этот подход — «Нет ничего невозможного, надо — значит, сделай!» — очень характерен для политиков и идеологов «сталинской» школы.

И тут вспоминается еще один любитель такого подхода — не кто иной, как Адольф Гитлер. Тот, правда, ведет себя гораздо откровеннее, по крайней мере в беседах с близким ему Германом Раушнингом (не мог Адольф Алоисович тогда подумать, что Раушнинг окажется «сукой», сбежит на Запад и опубликует там свои беседы с фюрером в книге под названием «Гиглер говорит»).

И что же «Гитлер говорит»? А вот, например, что. Национал-социализм есть то, чем мог бы стать марксизм, если бы освободился от своей противоестественной связи с марксизмом и с демократическим устройством. Ну, тут мы фюрера поправим: от имитации того и другого. Далее он и сам это признает: по Гитлеру, марксизм не рискнул освободиться от рудиментов научного мышления, предполагающего существование объективных законов и требующего хотя бы имитации доказательств.

На самом же деле, полагает нацистский вождь, не материальные обстоятельства диктуют человеческой воле, а наоборот. Нет никаких объективных экономических законов. Инфляция, спрос, предложение — все это чушь. Денег можно напечатать сколько угодно, а в лавку, где посмеют поднять цены, послать отряд штурмовиков — и не будет никакой инфляции.[12]

Прошу запомнить эту цитату; к этим взглядам Гитлера мы еще не раз вернемся. Пока же отметим, что, не рискнув (пока?) открыто «освободиться от рудиментов научного мышления, предполагающего существование объективных законов», Берия (а значит, и Сталин) объективно действует именно в том ключе, что «нет никаких объективных экономических законов» и что «не материальные обстоятельства диктуют человеческой воле, а наоборот».

И что оставалось делать тем, кто испытывает такой подход на своей шкуре и от кого требуют невозможного? Жертвовать качеством в угоду количеству, что же еще! Вот и браковались капсюли авиационных пулеметов, а наркомы вроде И. П. Сергеева становились «во всем виноватыми стрелочниками» и шли под расстрел… Аналогичной была и судьба Шахурина, но — позже (об этом ниже).

А если требуют найти нефть, которой нет? Вот на сайте «За Сталина!» история про известного хозяйственного деятеля той и позднейших (вплоть до ельцинской) эпох Н. К. Байбакова, которому Сталин приказывает найти нефть, говоря: «Будет нефть — будет Байбаков, не будет — не будет Байбакова»[13].

На счастье Байбакова, в Башкирии нефть нашли. А если бы ее просто там не было, тогда что? Что тогда, нам может рассказать Солженицын, который в «Архипелаге ГУЛАГ» приводит сведения о геологах, посаженных за «сокрытие», т. е. за неоткрытие полезных ископаемых.

Самое интересное, что история с Байбаковым приводится на сайте «За Сталина!» в рубрике «Юмор». Юмористы, блин! Как говорил один из героев Салтыкова-Щедрина, «если таковы их шутки, то каковы же их жестокости»!

Стоит ли удивляться, что Байбаков, по словам Кремлева, «клевещет» на Берия (почему не на Сталина — возможно, потому, что он, как и многие люди того времени, особенно коммунистических убеждений, искренне верил, что «это Берия творил репрессии, а не Сталин», который «ничего не знал». — Д. В.) (2. С. 175), причем в качестве единственного конкретного примера «клеветы» приводится заявление Байбакова (как всегда, непонятно откуда взятое) о том, что «Берия из карьеристских побуждений развил особую активность в поисках нефти в Татарии и Башкирии» (3. С. 255).

Подход по принципу «невозможное возможно» сказывался и в других отраслях. Например, причина аварийности в авиации, в которой Берия и Кремлев обвиняют расстрелянных в 1941-м генералов авиации (П. Рычагова, Я. Смушкевича и др., в том числе заместителя начальника Главного Управления ВВС РККА И. Ф. Сакриера — в связях с германской разведкой — как всегда, без каких-либо фактов). Берия пишет: «Самолеты бракованные есть, не спорю. Но ты их облетай, проверь. А главное, людей научи (выделено мною. — Д.В.)»(С. 230–231).

Стоп! Вот мы подошли еще к одной причине аварийности. 7 декабря 1940 г. обучение в летных школах сократили до нескольких месяцев (от трех до шести) и ввели принцип принудительного комплектования летных школ (уникальный случай в мировой истории!) Ну и чему можно «научить людей» за три-шесть месяцев, да еще и принудительно? И как тут не быть аварийности?

А пьянство в армии еще в 1938 г., о котором уже писалось (1. С. 232) — от чего оно? Не от страха ли перед возможным арестом? И тут еще вопрос: упоминавшийся «расейский ванькизм» под Харьковом в 1942 г. — это что, «наследие проклятого царизма» или все же результат времен более поздних?

А теперь вернемся к конкретным примерам репрессированных в годы Большого Террора и посмотрим, например, кого обвиняли в «терроризме» и/или «вредительстве».

Итак, перл из числа тех, о которых говорят: «Было бы смешно, когда бы не было так грустно». На полном серьезе утверждается, что в Винницкой области «дети репрессированных терроризировали комсомольцев (что, всех? Тогда комсомольцами уже были если не все поголовно, то большинство молодых людей от 14 до 28 лет. — Д. В.), издевались над детьми еврейской и украинской национальности»…

Стоп! А какой же национальности были они сами? Кто это такой многочисленный — в сельской местности Винницкой области издеваться сразу над украинцами и евреями, да еще и комсомольцев терроризировать? Но продолжим:

«…рисовали на стенах фашистские свастики». А это еще зачем? Чтобы привлечь внимание НКВД к своим «связям с фашистской разведкой»?

Но более того, «некоторые из них (16–17-летние мальчишки. — Д. В.) собирались совершить террористические акты против членов Политбюро (!!!!) (спецсообщение НКВД № 1973/Б от 7 июня 1939 г.) (1. С. 130–131) — что без какого-либо указания на архивы, читатель, видимо, уже догадался.

Сильно смахивает все это на солженицынскую базарную торговку, которую за слова об активисте «Ах, чтоб ему повылазило!» привлекли как за «террористические намерения»! Ну, или на дело тридцати свердловских школьных учителей во главе с заведующим областным отделом народного образования Перелем, которые, мол, устраивали в школах новогодние елки, чтобы жечь школы. Из тридцати арестованных по этому делу пятеро «умерли во время следствия» (в переводе с советского «новояза» — запытаны насмерть), 24 скончались в лагерях, один выжил, и только благодаря этому мы сегодня хоть что-то знаем об этом деле[14].

Заговоромания в кремлевских комментариях к дневникам Берия вообще чудовищна. Вот и О. Куусинен у Кремлева «в молодости член соглашательского Второго Интернационала», «соратник Бернштейна и Каутского», а в старости «воспитатель многих будущих «прорабов перестройки»» (1. С. 158). Ну, правда, результаты правления партий, входивших в «соглашательский Второй Интернационал» (т. е. социал-демократов), отличаются от результатов правления партий, входивших в «единственно правильный» Интернационал Третий, как небо от земли, ну так то же затесавшиеся в Третий Интернационал заговорщики виноваты!

Вот и М. А. Суслов (1902–1982; о нем еще предстоит разговор), «при всей своей ортодоксальности, производит впечатление скрытого троцкиста, позднее — возможно, под влиянием Куусинена — перешедшего на позиции подготовки реставрации капитализма в СССР».

Все свалено в одну кучу! «Троцкист, перешедший на позиции реставрации капитализма», да еще под влиянием Куусинена, — только в воспаленном мозгу сталиниста мог родиться такой бред!

И потом, позвольте, на кого «производит впечатление»? На Кремлева? И почему? Очевидно, все обстоит примерно как с «подкулачниками» 80 лет назад — в эту категорию «активисты» и местные власти могли записать фактически любого неугодного им крестьянина. «Я считаю, что ты пособник врага! И хватит этого»[15]. А, ну раз Суслов «был противником политической реабилитации Сталина, проект которой был подготовлен в 1969 году» (3. С. 40), — значит, скрытый троцкист и враг России, ясное дело!

Когда в 1987 г. вышел роман Анатолия Рыбакова «Дети Арбата», то его многие (автор этих строк в том числе) обвиняли в преувеличениях. Например, сильным преувеличением считали судьбу главного героя Саши Панкратова, который сначала был исключен из комсомола и из института, а потом и вовсе получил три года ссылки за эпиграмму на одного из институтских активистов в стенгазете. Нет-нет, никакой политики, просто в эпиграмме содержался намек на хороший аппетит («Свиная котлета и порция риса — вот лучший памятник на могилу Бориса»). Однако, прочитав дневник Берия, можно прийти к выводу, что Рыбаков не то что не преувеличивает, а еще и преуменьшает.

Итак, осенью 1938 г. Берия принимает у себя уже посаженную (и специально привезенную из лагеря) молодую вдову недавно расстрелянного Н. И. Бухарина (1. С. 90). Его резюме: надо бы выпустить, но ведь она «на всех углах будет кричать, что Н. И. не виноват… по-настоящему, ее надо бы расстрелять, потому что все равно языком звонить будет хоть по лагерям, хоть в ссылке…».

Во втором томе дневника Лаврентий Павлович, возвращаясь к проблеме бухаринской вдовы, добавляет: «Еще и к иностранным журналистам побежит (уверять, что Николай Иванович невиновен. — Д. В.)» (2. С. 126). Кто знает обстановку в СССР, тем более в сталинском, кто помнит, как жестко контролировалось общение советских граждан с иностранцами, — оцените всю, мягко говоря, необоснованность подобных опасений! Да кто бы ее к журналистам (или их к ней) пустил?!

«Но жалко, — продолжает Берия (вот, блин, гуманист! — Д. В.). — Пусть живет, и живет долго. Может, что-то поймет».

В нормальной стране человека с такими взглядами к правоохранительной системе на пушечный выстрел не подпустили бы! Да будь Бухарин величайшим преступником всех времен и народов, заслуживай он ста расстрелов, разве это повод держать в тюрьме его родных только за публичные заявления о его невиновности?! Добавлю еще, что пятнадцать лет спустя этот бумеранг вернется к самому Лаврентию Павловичу: его старую мать (1872 г.р., т. е. в 1953 г. ей был 81 год) выселят из Тбилиси в Гульрипшский район Абхазии, еще три десятка родственников (включая жену и сына) — в Сибирь, на Урал и в Казахстан (1. С. 229).

Впрочем, вероятно, я все же зря назвал Лаврентия Павловича гуманистом иронически. С точки зрения людоедского режима, поставившего его у власти, он действительно проявил недопустимый «ложный гуманизм», продиктованный «фальшивыми общечеловеческими ценностями». По крайней мере, так полагает С. Кремлев. Вот его резюме ситуации: в качестве главы НКВД Берия должен был принять решение о расстреле вдовы Бухарина.

Это за что же? Да потому, что «убедился в ее непримиримости». Ну в самом деле, заявления о том, что она уверена в невиновности мужа — с точки зрения тоталитарного режима крамола страшная! Партия и правительство ясно сказали: виновен, а ты, сучка, еще сомневаешься! Люди, понимаешь, осужденных отцов-матерей проклинают, чтобы на воле остаться (весьма распространенная практика того времени, что, впрочем, далеко не всегда спасало), а она, видите ли, уверена в невиновности мужа!

Да она ж еще крамольные стишки писала: «Черный ворон, злой, коварный, Сердце, мозг его (Бухарина. — Д. В.) клевал… Раскормился, все не сыт! И разнес он (Сталин. — Д. В.) по России Страх и рабство, гнет и стыд» (3. С. 253–254). Вот уж поистине: «Спасибо, за стишки в газете не расстреляли! Дали всего три года… Если бы царь судил вас по вашим законам, он бы еще тысячу лет царствовал!» (те же «Дети Арбата»). Только у реальной вдовы Бухарина, в отличие от выдуманного Рыбаковым Саши Панкратова, стишки были даже не в стенгазете, а в личном дневнике, и не отделалась она тремя годами, и не ссылки…

В качестве еще одного примера гуманности Берия приводится факт расстрела начальника одного из больших лагерей (Печорлага) Г. П. Большакова за плохую организацию питания зэков, которые мрут как мухи. Кроме того, дается распоряжение подвезти достаточное количество продовольствия, вещевого довольствия, белья и медикаментов и «ввести для ослабленных з/к усиленные нормы питания, разрешив израсходовать для этого 2,5 млн руб.» (зима 1940/41 г.) (1. С. 211).

Однако тут не «гуманизм», а голый расчет: если зэки перемрут, кто работать будет? Новых пригнать — нельзя: не 37-й год, страна уже к войне готовится, люди в других местах нужны. Вспомним, что ведь и в нацистских концлагерях заключенных раз в неделю досыта кормили мясом — чтобы работали хорошо. Давайте, что ли, на этом основании и Гитлера с Гиммлером в гуманисты запишем? Чем они хуже?

Кстати, смертность в Печорлаге была не такая уж большая — из 37 706 прибывших за 1940 г. умерло 3664 человека, менее 10 %. Для сравнения: на Беломорканале за зиму 1931/32 г., как считается, умерло 100 тыс. — 100 % первоначального числа зэков на стройке! Ну ладно, тут, допустим, виноват «враг народа» Ягода с его «перегибами», но и при Берии в Мариинском лагере, например, за короткий срок вымерло от тифа 15 000 чел.[16]

А может, дело в другом: Г. П. Большаков еще в 1937-м или 1938 г. был назначен начальником Западного отделения БАМЛага[17]. То есть явно еще «ежовский» (если вообще не более ранний — «ягодинский») кадр. Так, может, на «ежовца» все и повесили, использовав смертность в лагерях как предлог?

Вообще, в комментариях Кремлева приводятся данные о смертности заключенных в лагерях, взятые опять-таки непонятно откуда и смехотворно низкие (по Южному ИТЛ — 1,01 %, ниже, чем на воле в современной России (1,4 %) и в Чехии (1,1 %), и добавляется, что «основу труда в СССР составлял свободный труд, а не рабский» (1. С. 155). Что же, если имеется в виду, что зэки всегда были меньшинством в СССР, тогда согласен, хотя и тут сталинисты в разы занижают их численность. Только вот можно ли назвать «свободным» труд рабочих (о колхозниках не говорю), которые не имели права по Указу от 26 июня 1940 г. сменить место работы, зато по Указу от 19 октября того же года могли быть переведены на другое место работы без их согласия.

Впрочем, если бы и не было этих указов, то принудительный труд имеет четкие критерии: 1. Работать заставляют. 2. Условия труда безраздельно определяет работодатель. 3. Уход с работы или отказ от нее не допускаются мерами физического принуждения. И какого из этих критериев не было в наличии в сталинском (впрочем, и в послесталинском) СССР?

Говоря о свободе и рабстве, нельзя не сказать еще об одном аспекте проблемы.

Вот (в начале 1947 г.) Лаврентий Павлович пишет в дневнике о невозможности эффективного планирования в таких громадных масштабах, как масштабы всей страны, тем более такой огромной: «У них («буржуев». — Д. В.) план внутри завода, а у нас на огромную страну. (Можно бы еще добавить, что «буржуй» рискует своими деньгами, а советский чиновник из Госплана — государственными, т. е. ничьими — Д. В.). Как планировать? Выход вижу в подборе кадров и предоставлении им самостоятельности. Но надо обеспечить контроль». И далее: «Верить надо в людей» (3. С. 31). Ну, как «верили в людей» при Сталине — отдельная тема, а мы спросим: так все же что — самостоятельность или контроль?

И тут необходимо большое отступление: прослеживается аналогия с Петром I и его окружением. Пребывая в составе Великого посольства в Англии в 1698 г., Петр восхищался английским парламентом, на заседании которого присутствовал инкогнито. «Весело слышать, — сказал, по свидетельству А. К. Нартова, царь, — когда сыны отечества королю говорят явно правду, сему-то у англичан учиться должно»[18]. И действительно, Петр не гнушался и сам выслушивать правду от подданных, но он так и не понял, что для того, чтобы стремление говорить правду стало второй натурой человека, нужна свобода.

Вновь и вновь идеологи петровских реформ (например, Федор Салтыков) повторяют, что из английского опыта надо взять только то, что приличествует самодержавию, а И. Т. Посошков прямо осуждает порядки в «других государствах» (очевидно, имеются в виду уже ставшие на буржуазно-парламентский путь Англия и Голландия), когда короли «не могут по своей воле что сотворить, но самовластны у них подданные, а паче купецкие люди», тогда как, вообще-то, по мнению Посошкова, «царь как чему повелит быть, так и подобает тому быть неизменно»[19]. Вот и соратники Сталина явно не поняли таких вещей.

Однако главное в дневнике, судя по всему, внешняя политика, точнее, Вторая мировая война, ее пред- и постистория. Собственно, все правление Сталина — это так или иначе Вторая (или готовившаяся им Третья) мировая война. И весь Большой (и прочий) Террор — часть подготовки к войне, «укрепление тыла».

В самом деле, например, Большой Террор 1936–1938 гг. был необходим, помимо всего прочего, и для того, чтобы немедленно затем ввести драконовские указы, закрепощавшие рабочих на производстве (знаменитые Указы Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня и 19 октября 1940 г. о запрещении самовольного перехода рабочих с одного предприятия на другое и о возможности их принудительного перевода на другую работу), означавшие фактически — в мирное время, без всякого объявления военного положения, мобилизации и т. д. — перевод режима работы промышленности на военные рельсы, и чтобы никто не пикнул[20].

А коллективизация? Она тоже проводилась в интересах «мировой революции» (точнее, мировой войны, итогом которой должна была стать «Земшарная Республика Советов». Потому что «именно свободное крестьянство воспротивилось бы советизации Эфиопии и Антарктиды, ибо за Коминтерн и его авантюры расплачиваться мужику и кровь лить — мужику»[21].

Но возникает вопрос: кто враг? С кем война? На первый взгляд — явно не Германия.

Отношение к Германии в 1939–1940 гг. у Берия, как и у Кремлева, определяется, похоже, передовицами советских газет того времени. Так, доктрину «коллективной безопасности» выдвинул СССР (впервые — 6 февраля 1933 г., через неделю после назначения Гитлера рейхсканцлером)[22]. А 12 декабря 1933 г. ЦК ВКП(б) принял решение о развертывании борьбы за «коллективную безопасность» как внешнеполитической стратегии.

Зачем? Что, Сталин рассчитывал на поддержку Бельгии и Люксембурга — против Германии? А кто еще, кроме Г ермании, мог напасть? Даже Тухачевский был уверен, что война будет с Германией, и придумал поэтому «германско-польскую коалицию» против СССР.

Как бы то ни было, очевидно, что инициатива исходила от СССР. Зачем же Сталину заботиться о безопасности буржуазного Запада? Да и своих проблем выше крыши… И если уж идут переговоры о «коллективной безопасности», зачем информацию о них сообщать Гитлеру? А может быть, дать ему понять: подписывай пакт со мной, иначе всю Европу на тебя подниму[23]?

Так вот, Кремлев эту проблему — «зачем СССР коллективная безопасность» — решает гениально просто.

Он делает великое открытие: идея — западная! В комментарии он называет доктрину «коллективной безопасности» «морковкой, подвешенной к носу СССР», которой «демократический» (кавычки Кремлева. — Д. В.) Запад несколько лет небезуспешно направлял /политику/ НКИД СССР». И цитирует самого Берия: «Литвинов себя полностью изжил… Коба его ценит, называет Папашей, а теперь кончился Папаша».

Таким образом, Кремлев вбрасывает в наши головы мысль о том, что доктрину предложил Запад, а то, что исходила она, по-видимому от СССР, — это вина «агента влияния» Запада Литвинова. Кстати, Кремлев в скобках приводит настоящее, еврейское имя Максима Максимовича (1. С. 121).

Но об антисемитизме мы еще поговорим в конце книги, а сейчас отметим: в 1933 г. Сталин был уже непререкаемым лидером, и пойти против Сталина для Литвинова означало бы самоубийство[24]. Иными словами, без одобрения Сталина Литвинов доктрину «коллективной безопасности» выдвинуть бы не мог.

Так что придется искать другую причину того, почему «папаша» Литвинов до поры был у Сталина в почете, а в мае 1939 г. «кончился». Самый простой ответ — пришло время других решений, и «коллективная безопасность» уступила место прямому подталкиванию Гитлера к войне.

Кстати, позднее, уже в августе 1948 г., Берия пишет о конфликте индусов и мусульман в Индии: «Англии выгодно, нам — нет». Кремлев там же комментирует: «на основе провоцируемой (выделено мною. — Д. В.) национальной розни сразу же усилилась напряженность» (между индусами и мусульманами. — Д. В.) (3. С. 44).

Интересно, а борьбу индусов — маратхов, джатов, раджпутов и т. д. — против мусульманина, — Великого Могола Аурангзеба (1658–1707), тоже англичане спровоцировали? И чем противостояние выгодно Англии — как всегда, непонятно. Но непонятно — нам с вами, а сталинистам старой (а тем более новой) закваски и понимать не надо, им «и так ясно», что «все зло в мире — от англосаксов».

Вообще, ненависть к англосаксам — общая черта наших, по определению Е. Евтушенко, «борцов за несвободу» от Дугина до Кремлева. Но об англосаксах и о том, чем такая неприязнь к ним обоснована, мы еще поговорим, а пока вернемся к отношениям с Германией.

Прогерманские симпатии заметны и у самого Берия. Опять-таки это — видовая черта «борцов за несвободу». Например, того же Дугина. Основная мысль работ г-на Дугина: враг № 1 для России — «атлантизм» в лице в первую очередь США с примкнувшими к ним приокеанскими странами Европы. Основной геополитической задачей объявляется борьба с США посредством создания общеевразийского (в масштабах континента Евразия) единства через оси Москва — Берлин (выделено мною. — Д. В.) — Париж, Москва — Тегеран, Москва — Токио[25]. Конечная цель — полное разрушение США — «естественного» и даже «единственного» врага[26] по принципу: «Карфаген должен быть разрушен»[27].

Пакт Молотова — Риббентропа г-н Дугин считает «пиком стратегического успеха…» в их борьбе с ненавистным ему «атлантизмом»[28]. А вот победу над Гитлером в 1945 г. Дугин именует «псевдопобедой», которая на самом деле означала стратегическое поражение евразийства в борьбе с атлантизмом, так как две духовно близкие евразийские страны — Россия и Германия — воевали друг с другом, к выгоде «заклятых врагов обеих стран — атлантистов»[29].

Но вернемся к Берия. Вот запись в его дневнике от 12 августа 1940 г.: «У них (у немцев. — Д. В.) там не социализм, но чистого капитализма тоже нет. Государственный капитализм. И для народа делается много» (1. С. 191).

Чем государственный капитализм отличается от социализма, нам коммунисты так никогда и не объяснили. А в самом деле, в чем различие? Мое мнение: отличие капитализма (в том числе и государственного) от тоталитарного социализма в том, что отсутствует принудительный труд, то есть такое положение дел, когда, во-первых, работать заставляют, во-вторых, условия труда безраздельно определяет работодатель, а в-третьих, уход с работы или отказ от нее (забастовка, например) не допускаются мерами физического принуждения. Но уж к Третьему рейху это никак не относится — там принудительный труд еще как имел место!

А Кремлев добавляет еще, что осенью 1940 г. Сталин мог задуматься о крутом развороте в сторону Германии, но, «к сожалению», на него не решился (1. С. 198).

Расшаркивание перед немцами продолжается у Берия и после войны, например, при записи о ракетостроении: без немцев, мол, «так быстро бы не продвинулись. Великий народ!» (3. С. 97). Но это к слову.

К этим симпатиям Берия к нацизму (которые, надо отдать ему должное, с определенного момента исчезают) мы тоже еще вернемся. А теперь перейдем к самому пакту с Германией и его последствиям. Начнем с такого интересного факта: 27 августа 1939 г. Берия пишет о «тех областях /на Украине/, которые отойдут к нам» (1. С. 141).

Интересно! Поклонники Сталина и вообще «мирной политики СССР» с пеной у рта отрицают наличие каких-то секретных протоколов к пакту Молотова — Риббентропа; в таком случае откуда же Берия знает и пишет про «территории, которые отойдут к нам» за пять дней до нападения Гитлера на Польшу, но зато через четыре дня после подписания советско-германского пакта, если, по мнению историков-«ортодоксов», СССР лишь 17 сентября принял решение вступить в эти земли, «чтобы защитить их народы от ужасов войны» (сказать «от попадания в фашистскую неволю» в сентябре 1939 г. было, как бы сейчас сказали, «неполиткорректно»)?

А ведь у Берия — четкое понимание того, что впереди большие «освободительные походы», причем явно связанные с началом войны с Германией: «Все данные — за то, что немцы скоро начнут. Коба пока не решил, когда пойдем мы. Все равно надо готовиться, потому что наркомвнудельцам теперь воевать и воевать» (это тоже конец августа 1939 г.) (Там же).

Позвольте, это с кем же теперь «воевать и воевать»? «Внутреннего врага» вроде истребили, и Большой Террор за ненадобностью уже свернули. Да вот и XVIII съезд ВКП(б) прошел, и назвали его «съездом победителей». С кем же теперь воевать? Явно с тем, кто «за бугром». И, судя по тону дневника Берия («воевать и воевать»), «освободительным походом» в Польшу дело явно не ограничится.

С немцами пока — мир. Интересно читать записи, относящиеся к отношениям СССР с Германией. Уже весной и летом 1940 г. Берия пишет в дневнике, что немцы постоянно залетают на нашу территорию и нарушают границы. «Каждый раз говорят, что заблудились. Большинство, думаю, правда. Но разведку тоже ведут…» (1. С. 171). Пока, таким образом, на действия Г ермании смотрят сквозь пальцы.

А вот отношение к полякам — совсем другое, чем к немцам.

Сначала — речь о Катыни, куда же без нее. То, что польских пленных расстрелял не Сталин, а немцы, у Кремлева как бы само собой подразумевается. Так и пишет: «О «катынском» же «палаче» (кавычки Кремлева. — Д. В.) Берия вообще не разговор» (2. С. 99). Применительно к записи за начало декабря 1941 г. он констатирует (1. С. 313), что в беседе посла Британии Криппса (с главой Лондонского польского правительства Сикорским в Москве в начале декабря 1941 г. — Д. В.) нет ни слова о катынских делах, хотя при этом констатируется, что Криппс — «тот еще хорек», а Сикорский — «просто сволочь».

Позвольте, но как могла иметь место беседа о Катыни за 16 месяцев до того, как нацисты обнародовали сведения о расстреле поляков в этом лагере и сообщили об этом событии всему миру?

Через эти самые 16 месяцев, весной 1943 г., когда дело приобрело международную огласку, Берия пишет: «Немцы передали сообщение о раскрытии захоронения польских офицеров, расстрелянных НКВД в 1940 году… Коба был взбешен, потому что поляки в Лондоне тут же ухватились, сделали свое заявление… Можно предполагать, что это согласовано с немцами. А с Черчиллем наверняка. Вот Коба и злится» (2. С. 111).

В самом деле, 25 апреля 1943 г. СССР обвинил польское правительство в пособничестве «подлой фашистской клевете» и разорвал с ним дипломатические отношения, хотя ни одного совместного с Германией заявления польское правительство не делало, и не было никаких оснований «предполагать, что это согласовано с немцами», а обращение поляков в Международную Комиссию Красного Креста соответствовало всем нормам международного права[30].

Приведя последнюю цитату из бериевского дневника, С. Кремлев находит, что она — «важное подтверждение того, что и так, впрочем, ясно сегодня любому объективному аналитику (из чего это должно быть ясно — простите за каламбур, из дневников Берия и комментариев Кремлева совсем не ясно. — Д. В.): польских военнопленных расстреляли не сотрудники НКВД по решению Политбюро в 1940 г., а немцы в 1941 г.» (2. С. 111).

И в чем же это подтверждение? В том, что «Коба взбешен»? Но ведь само по себе это ничего не доказывает: любой преступник будет, скажем так, не в восторге, если люди узнают о преступлении, которое он надеялся скрыть!

Однако вот что интересно: в той же записи от 23 апреля 1943 г. Берия пишет, что поляки при приближении немцев «разбежались» из советских лагерей: «Им надо было идти в тыл самостоятельно, а они остались у немцев. Что ж, свое они получили. Эта публика всегда заявляла, что лучше быть мертвым, чем красным» (2. С. 111). Что предпочли остаться у немцев — вообще-то правдоподобно, с учетом того, что, во-первых, Германия подписала конвенцию 1929 г. об обращении с военнопленными, а СССР — нет, а во-вторых, как правило, энкавэдэшный конвой действительно убегал при приближении немцев!

Проблема в том, что при этом заключенных не бросали, а старались уничтожать, если не было возможности их эвакуировать, а в неразберихе Смоленского сражения последнее было, скажем так, нелегко. Это называлось «ликвидация по первой категории», причем расстреливали, кстати, не только осужденных, но и подследственных, чья вина еще не доказана! Ну, да тут НКВД «не заморачивался»: лучшее доказательство — то, что ты здесь, а не дома; арестован — значит, виноват!

Но допустим, что в неразберихе Смоленского сражения расстрелять поляков тоже не успели. Поверим в такую возможность. Однако как тогда объяснить, что в 1990 г. смоленская коммунистическая газета сообщила: мол, рассказывает участник войны, некто М. Задорожный, который «долго молчал»…

Стоп! Спросим: а почему «долго молчал»? Полвека молчал, а тут прорвало? Есть мнение среди поклонников Сталина, что в годы «перестройки» и в позднейшие многие молчали, потому что-де это было небезопасно (приводятся сведения о неких работниках прокуратуры, у которых-де были проблемы из-за несогласия с официальной «перестроечной» версией), так почему раньше ничего об этом не было сказано, например, в 1944 г., когда расследовалось, кто же все-таки поляков расстрелял, и советская сторона вынуждена была отбиваться от таких обвинений? Почему не выпустили этого солдатика свидетелем на Нюрнбергский процесс, когда 1–3 июля 1946 г. рассматривался вопрос о расстрелах в Катыни и советская сторона так и не смогла доказать виновность немцев (что, впрочем, не помешало СССР в «научных» трудах о Нюрнбергском процессе утверждать обратное)?[31]

Ну, да ладно. Посмотрим на сам рассказ М. Задорожного. Он сообщает, что в августе 1941 г. их полк остановился в лесу, не доходя до Смоленска. «Это было днем. Вскоре услышали автоматную и пулеметную стрельбу. Через некоторое время выбежал взволнованный солдат — зеленая фуражка, зеленые петлицы. Командир батареи лейтенант Кучкин спросил у него, что это за стрельба. Солдат ответил, что немцы ворвались в расположение лагеря военнопленных поляков, охрану перестреляли и расстреливают поляков. А этому солдату удалось убежать».[32]

Простите, но не делали так немцы с военнопленными ли (даже с советскими, с которыми вообще обращались гораздо хуже, чем с другими), с узниками ли сталинских лагерей, попадавшими им в руки, не расстреливали вот так сразу, не разбираясь и вопросов не задавая. Даже евреев, чтобы расстрелять, предварительно надо было вычислить, для чего пленных строили и на взгляд (или еще как-то — черепа там измеряли или еще что-нибудь, не знаю точно) определяли людей с еврейской внешностью.

И потом, все-таки конвой эвакуировался и поляки разбежались, как информирует нас Берия и подтверждает Кремлев, или конвоиров перестреляли прямо в лагере вместе с поляками, как сообщает Задорожный?

А вот у Юрия Мухина (в «Антироссийской подлости») имеет место уже третий сценарий: «…пленные взбунтовались и решили сменить исправительно-трудовые лагеря в СССР на лагерь военнопленных у цивилизованных немцев… С конвоем ушло только несколько человек, евреев по национальности, остальные остались ждать «обхождения в соответствии с принятыми международными нормами» (кавычки Мухина. — Д. В.). Вот и дождались».[33]

Так все же что там произошло: конвой эвакуировался и поляки разбежались, как утверждает Кремлев, или конвой — по Задорожному — перестреляли немцы вместе с поляками, или — по Мухину — конвой ушел, а поляки «не захотели» с ним уходить? И конвой «взбунтовавшихся» не перестрелял, что, как мы уже сказали, обязан был сделать и безо всякого «бунта», если не было возможности эвакуировать? Короче говоря, очевидно, что господа коммунисты разучились не только складно врать, но даже хотя бы согласовывать свое вранье друг с другом! Расчет на то, что глупый «пипл» все «схавает»? Впрочем, если да, то в отношении поклонников Сталина такой расчет в значительной мере оправдан…

А вот еще интересный момент. Сам же Кремлев обращает внимание на лакуну в дневнике Берия с 10 по 20 июня 1941 г., добавляя, что и в дальнейшем во второй половине 1941 г. и в 1942 г. имеются значительные лакуны, и высказывает предположение (со слов «Павла Лаврентьевича»), что «хрущевцы» вымарывали нечто невыгодное для Никиты Сергеевича, но по недосмотру (так как дневники писались на отдельных листах) не все вымарали. На чем основано такое предположение, опять же, из комментариев непонятно. Но о лакунах военного и послевоенного времени мы еще подробно поговорим.

А вот насчет лакуны с 10 по 20 июня у Кремлева мнение иное: Лаврентий Павлович в это время отсутствовал в Москве, выполняя какое-то важное поручение (1. С. 260, 262). Хотя тут все может быть гораздо проще: перед самой войной работы было столько, что ему было просто не до дневника. Правда, 10 июня 1941 г. в дневнике записано: «Был крепкий разговор. Без дураков. Коба выслушал. Георгий (Маленков. — Д. В.) меня поддержал. Пригласил (Сталин) от Всеволода (нарком госбезопасности В. Меркулов) Богдана (Б. Кобулов, заместитель В. Меркулова), тот по своей линии подтвердил. Коба сказал: ну, раз так, сам езжай и посмотри. Еду» (1. С. 259). Загадочно звучит, непонятно, о чем идет речь, но нет никаких оснований считать, что все десять дней Берия отсутствовал в Москве, даже если 10 июня куда-то и уехал (о том, куда и зачем он в этот день или в один из последующих между 10 и 20 июня мог уехать, мы еще поговорим).

Сам же Кремлев добавляет, что «при всем желании как-то выговориться наедине с дневником возможности для этого у Берии (вообще-то фамилия «Берия» не склоняется, но, цитируя комментарии Кремлева, мы будем следовать орфографии оригинала. — Д. В.), конечно, не было» (1. С. 262).

Но и последующие лакуны первых полутора самых трудных лет войны разве нельзя объяснить этим же — занятостью? Кстати, один из главных доводов противников подлинности дневника как раз в том и состоит, что Берия, мол, просто некогда было его писать. Но, повторяю, к военным и послевоенным лакунам мы еще вернемся.

А вот лакуна с 8 по 18 апреля и потом с 18 по 26 апреля 1940 г. (1. С. 171–172) — это интересно! «Запарки» с работой еще особой не было… Но вспомним, что как раз в апреле 1940 г. перестали приходить письма от пленных поляков их родным. Совпадение?

И чем объяснить наличие таких больших лакун? Тем, что Берия ездил в Катынь и руководил расстрелами лично, соответственно в Москве не был и дневник не вел? Маловероятно — не наркомовское это дело, ему было кому это поручить (о том, что «было кому поручить», мы тоже еще поговорим).

Кстати, 26 апреля 1940 г. Нарком НКВД Украинской ССР H.A. Серов получил орден Ленина, а начальник Управления по делам военнопленных и интернированных Наркомата внутренних дел капитан госбезопасности (звание соответствовало армейскому полковнику) П. К. Сопруненко — свой первый орден «Знак почета»[34]. Совпадение? Может быть, но чисто советское…

Как бы то ни было, очевидно, что Берия на месте расстрелов поляков не был, расстрелами лично не руководил, и лакуны в дневнике от этого появиться не могли. А вот цензоры, и отнюдь не «прохрущевские», здесь вполне могли постараться (да тот же «Павел Лаврентьевич»!). И что оттуда вымарали? Уж не записи ли о расстреле поляков?

Это, кстати, объясняет и разговоры «Павла Лаврентьевича» о «вымарывании дневников хрущевцами»: хочешь отмазать себя или своих сторонников — превентивно обвини в том же самом оппонентов! Что лучший способ защиты — нападение, не нами и не вчера придумано.

Вообще, в дневнике Берия то тут, то там снова и снова прослеживается, мягко говоря, неприязнь к полякам как к нации, вплоть до обзывания их «бешеными собаками, которых не переубедишь» (2. С. 111–112). В том числе и о Катыни он уже весной 1944 г. говорит: «…Правильно их немцы шлепнули. Нам спокойнее будет, когда в Польшу войдем. Меньше дерьма» (2. С. 154).

Стоп! Вот тут оппоненты вполне могут мне сказать: значит, из дневников Берия все-таки выходит, что поляков «немцы шлепнули»! В самом деле, тут противоречие. Но об этом мы еще поговорим.

А вот, например, такая характеристика поляков: «…Ведут себя по-хамски. Это понятно, по-другому они не могут» (2. С. 31).

Далее, постоянно (1. С. 158, 313 и т. д.) утверждается, что поляки не воевали за Польшу, хотя в сентябре 1939 г. вся мировая пресса, включая немецкую, писала о героическом сопротивлении поляков. Только советские лидеры говорили и писали, что Польша («уродливое детище Версальского договора», по публичной характеристике Молотова) сдалась без сопротивления…

Стоит ли удивляться, что в 1941 г. польская армия Андерса предпочла уйти в Иран к англичанам, чем Кремлев искренне возмущается (1. С. 203), как и сам Берия возмущается тем, что «хрен (у Л. П. гораздо грубее. — Д. В.) они будут воевать за русских» (1. С. 313). А равно возмущается Кремлев и тем, что «хотя благодаря Сталину поляки (но не те, что ориентировались на Лондон и Вашингтон, а те, что ориентировались на Москву) получили-таки огромные территориальные приращения за счет Германии. Но вместо того, чтобы поставить Сталину памятник из чистого золота, поляки предпочли облить его… грязью» (1. С. 99).

Позвольте, но те поляки, что не ориентировались на Москву (т. е. громадное большинство), — что они от Сталина получили? 1939 год, Катынь, полвека оккупации — сначала советско-нацистской, потом чисто нацистской, потом, наконец, чисто советской? И за это — памятник из чистого золота? М-да…

Возмущается Кремлев и многочисленными якобы случаями самоуправства поляков в Средней Азии: например, по его словам, в Кермине (Узбекистан) начальник штаба польской дивизии потребовал от председателя райисполкома немедленного ремонта мостов, дорог, пригрозив в случае невыполнения «ответственностью по законам военного времени», а командир дивизии «самочинно занял под госпиталь здание действующей школы» (2. С. 32–33). Не смахивает ли такое повествование о «польских бесчинствах» на советской территории (это вчерашних-то зэков, только что вышедших из ГУЛАГа!) на недавние (зима 2010/11 г.) обвинения в адрес российского гражданина в избиении аж 15 белорусских милиционеров во время протестов белорусской оппозиции на президентских выборах?

Выше говорилось о снисходительности Берия (по крайней мере, еще весной и летом 1940 г.) к нарушениям немецкими летчиками советского воздушного пространства. Однако такая снисходительность проявляется только в отношении немцев, которых как раз если не в тот момент, то в перспективе были основания опасаться. А вот поляки… Но о них уже сказано, поговорим о других. Хотя бы о финнах…

Как известно, 12 октября 1939 г. Сталин предложил Финляндии обменять Карельский перешеек (вместе, понятно, с мошной линией Маннергейма, что делало страну практически беззащитной) на карельские болота. Ну, понятно, Кремлев выражает опасения, что крошечная Финляндия (население которой в тот момент было меньше населения одного Ленинграда) может обстрелять с границы нашу «вторую столицу» своей дальнобойной артиллерией. Финляндия отказалась, тем самым, по мнению С. Кремлева, «сделав для СССР военный путь разрешения конфликта практически неизбежным» (1. С. 144).

Вот так! Не хотите «меняться» — силой отберем! На всякий случай, правда, Кремлев «отмазывает» своего кумира и таким образом СССР вообще от провокации в Майниле (когда произошел обстрел советской погранзаставы, в котором тут же, через час с небольшим, безо всякого разбирательства обвинили финнов): мол, обстрел произошел 25 ноября 1939 г. в 15.45, а Берия с 20.50 до 24.00 24-го и с 17.35 до 20.00 25 ноября сидел у Сталина, а поскольку, мол, вряд ли Берия мог передоверить столь деликатную операцию кому-то другому, то из этого и следует, что обстреляли действительно финны.

Добавляется при этом (голословно, разумеется), что «они (финны. — Д. В.) вели себя осенью 1939 г. крайне безрассудно и нагло. Чтобы убедиться в этом, достаточно познакомиться с записями и фактологией московских переговоров Сталина с Паасикиви и Таннером в октябре — ноябре 1939 года» (1. С. 148).

Ну так познакомьте, г-н Кремлев, читателя «с записями и фактологией московских переговоров», какие проблемы? Места в книжке мало? Ну хоть пару страничек посвятите, сразу все вопросы отпадут! Нет, чего-то стесняются! Такую стеснительность сталинистов при разговоре о чем-то для них неблагоприятном (если это неблагоприятное подтверждается документами, а подтверждать ох как не хочется) мы еще не раз будем наблюдать.

Впрочем, насчет «наглости и безрассудства» Кремлев по-своему прав. Нет, ну в самом деле наглецы: линию Маннергейма, которую 20 лет строили, за карельские болота не отдали! И «безрассудство» налицо: встретив в темном переулке громилу, отказались обменять полтинник на пятак, вот и пострадали — лишились полтинника вообще даром, да еще и по морде получили!

Это, добавим, не последний случай, когда Кремлев с вызывающей наглостью обвиняет самого пострадавшего в его избиении и ограблении: мол, предлагали же «по-хорошему»!

И не первый. Вот о вступлении Польши во Вторую мировую войну: «Англия и Франция спровоцировали Польшу на войну с немцами (так! — Д. В.) вместо достижения с ними разумного компромисса». Однако «конфликт между Германией и Польшей был потенциально локальным», и его «глобализировала Британия…, а также… Франция» (очевидно, тем, что в ответ на германское нападение на Польшу 3 сентября 1939 г. объявили Германии войну. — Д. В.) (1. С. 142–143).

Опа! Это уже прямо уголовная философия: «Тебя не бьют — не заступайся за тех, кого бьют, жди своей очереди» (литературный перевод матерного уголовного афоризма)!

А теперь — более подробно об инциденте в Майниле. Собственно, если, как сообщает нам Кремлев, «отказ Финляндии от переговоров с СССР сделал войну неизбежной», то дальнейшее можно не обсуждать. Обстреляли финны там что-то, не обстреляли, судьба их все равно уже была решена. Это не я сказал, это Кремлев сказал.

А все-таки — кто обстрелял? Начнем с того, что обстрел произошел не 25 ноября в 15:45, а 26 ноября в 15:45. Так что Берия, если уж действительно никому не мог передоверить «столь деликатную операцию», вполне мог успеть. Отметим, кстати, что с 3 по 27 ноября 1939 г. в дневнике Берия тоже имеется большая лакуна, причем она продолжительнее, чем упоминавшиеся лакуны в апреле 1940-го и июне 1941 г. и даже чем лакуна в последние предвоенные дни и после начала войны (последняя длится с 20 июня по 4 июля 1941 г.).

Отметим также, что совещания у Сталина с участием Берия в конце ноября 1939 г. имели место, кроме 24-го и 25-го, также и 27–29 ноября, а вот 26-го — нет! Все дело в том, что это было воскресенье! Но 31 (!) декабря 1939 г. тоже было воскресенье, да еще и предновогоднее, а Берия на совещании у Сталина присутствовал. А еще присутствовал он на совещании 15 ноября с участием Жданова, Ворошилова и других, а также деятеля Финской компартии, Коминтерна и ВКП(б) О. В. Куусинена. «Последнее, — пишет Кремлев, — говорит само за себя: подготовка к войне с финнами вступила в завершающую фазу» (1. С. 148–149).

Стоп! Какая еще подготовка к войне с финнами — если принять советскую точку зрения об «отражении финского нападения» — за полторы недели до этого самого «нападения» (если считать таковым инцидент в Майниле)?

Добавим еще свидетельство журналиста Анцеловича, который до войны работал руководителем Ленинградского ТАСС: «В ТАССе часто получали закрытые пакеты с надписью: «Вскрыть тогда-то». Вскрываем и в указанный в конверте день помещаем сообщение ТАСС в прессе. Получил я пакет осенью 1939 г. с распоряжением — вскрыть через две недели. Настало нужное число, вскрываю, читаю: «Вчера белофинны обстреляли пограничный участок территории нашей страны. Убито столько-то, ранено столько-то. СССР объявил финнам войну. Я поехал на место, проверил факты. Но объясните, как наши могли за две недели до событий узнать, как и когда финны нас обстреляют?»[35]

Нужны комментарии? Это не говоря уже о том, что за четыре дня (26–30 ноября 1939 г.), необходимые для штурма линии Маннергейма, войска к границе не подтянешь!

А теперь — снова насчет личного участия Берия в Майнильском инциденте… Вернее, о том, могли он кому-то «передоверить столь деликатную операцию». Так вот, командир полка, который красит заборы и чистит сортиры за своих подчиненных, — плохой командир. Нарком внутренних дел, который «никому не может передоверить столь деликатную операцию», — плохой нарком. Добавим, что Лаврентий Павлович имел подчиненных, которым и не такие операции можно было доверить. Скажем, его присутствие в Мексике в момент убийства Троцкого никем не зафиксировано.

Нет и никаких сведений о присутствии кого-либо из руководителей германских спецслужб в Глейвице 31 августа 1939 г. (кто забыл: вечером этого дня немцы, переодев заключенных соседнего концлагеря в польскую форму, инсценировали нападение на немецкую радиостанцию в Глейвице, что и послужило предлогом для нападения Германии на Польшу) — ни Гиммлера, ни Гейдриха, ни Кальтенбруннера, ни Шелленберга… кто там у них еще был?

Или на Глейвиц тоже «сами поляки напали», как г-н Кремлев? Судя по общему отношению автора и комментатора дневников к немцам и полякам («Англия и Франция спровоцировали Польшу на войну с немцами вместо достижения с ними разумного компромисса»), почему бы (в интерпретации Берия — Кремлева) и нет!

И потом, какие-то глупые у советской пропаганды получаются враги: всегда выбирают для провокаций против СССР самый неподходящий момент. Вот и финны дождались, пока Германия подпишет пакт с СССР и ввяжется в войну на Западе, чтобы уж наверняка никто помочь не мог! А заодно дождались, пока СССР рекогносцировку пограничных территорий завершит (командование Ленинградского округа занималось этим с января 1939 г.) и войска подтянет.

А в мае 1940 г. «литовцы ведут себя недружественно» (1. С. 173) — нашли время! Франция рушится под ударами Вермахта, англичане получили на орехи под Дюнкерком и рады были, что удалось добраться до другого берега Ла-Манша, а у Гитлера почти все войска на Западе. В Восточной Европе (да и в Центральной), кроме Красной Армии, мощных вооруженных сил нет. И в это время Литва ведет себя недружественно?

В циркуляре Молотова от 14 июня 1940 г. (без ссылок на архивы, естественно) и комментариях Кремлева также говорится о «недружественном поведении» руководителей Прибалтики по отношению к СССР. Оказывается, прибалты хотели… расторгнуть пакт с СССР и перейти под протекторат Германии (это когда все силы Германии были на Западе, а на Востоке оставалось 10 пехотных дивизий!)[36]. На 15 июня 1940 г. прибалтийские власти намечали проведение «балтийской недели» с явной антисоветской направленностью. Полиция начала аресты лояльных СССР граждан (это в условиях советской оккупации! Самому-то не смешно?).

Понятно, «подлым провокаторам» дали отпор, и 14-го же июня 1940 г. они согласились на создание «дружественных СССР» правительств. О последнем требовании СССР Кремлев без тени стыда пишет:

«14 июня 1940 г. Молотов беседовал с министром иностранных дел Литвы Урбшисом. Нынешним обитателям официального Кремля не мешало бы прочесть запись этой беседы, да и остальным их согражданам тоже — это (запись беседы. — Д. В.) хороший документ по русской геополитике. «Гордый» (кавычки Кремлева. — Д. В.) прибалт юлил как ошпаренный и на все соглашался». В общем, бандиты хвалятся тем, что до полусмерти напугали человека, приставив к его виску пистолет и заставив на все согласиться.

Примерно так же пятнадцатью месяцами ранее Гитлер вел себя по отношению к главе Чехословакии Гахе, когда в нарушение Мюнхенского соглашения заставлял его согласиться на полную оккупацию Чехии Рейхом. Правда, там было еще хуже: Геринг и Риббентроп чуть не гоняли Гаху с кулаками вокруг стола, на котором лежали готовые на подпись документы о капитуляции, угрожая, что в случае неподписания через полчаса Прага будет обращена в руины немецкой авиацией…[37]

Впрочем, кое-какие уроки из всего этого «нынешние обитатели Кремля», судя по пятидневной Кавказской войне в августе 2008 г., извлекли. И Саакашвили, который вел себя как маленький Сталин (и загонял в свою мини-империю всех, кто когда-либо имел несчастье к ней принадлежать, желания не спрашивая), на место поставили. Жаль, что в 1940 г. не нашлось сверхдержавы настолько же сильнее СССР, насколько Россия сильнее саакашвиливской Грузии, которая бы заставила «отца народов»… ну, галстуков он не носил… скажем, сгрызть от страха любимую самшитовую трубку!

Но вернемся в Прибалтику 1940 г. Сразу для контроля за созданием этих новых правительств (кстати, применительно к старым слово «правительства» Кремлев берет в кавычки) выехали: Вышинский в Литву, Деканозов в Латвию и Жданов в Эстонию. Ну, натурально, тут же начались «демонстрации трудящихся» (а это уже кавычки мои. — Д. В.) с требованиями отставки старых правительств… (1. С. 180–181).

Между прочим, Берия честнее Кремлева. У него этой лабуды про «демонстрации трудящихся» нет. Лаврентий Павлович, правда, считает, что «поддержку населения мы получили хорошую, это не Финляндия», однако сквозь такие заявления просвечивает реальная причина успеха в Прибалтике: «Вячеслав (Молотов. — Д. В.) провел большую подготовку (мы уже видели, какую. — Д. В.), литовцы сдрейфили и остальные тоже» (1. С. 178).

А вот ранее, в феврале 1940 г., применительно к Финляндии Берия признает, что больше рассчитывает «на свои диверсионные группы» (а не на «народное восстание». — Д. В.) (1. С. 158). Кому-то что-то еще непонятно после этого насчет главной движущей силы «демонстраций трудящихся в Прибалтике»?

Добавим, что Берия и раньше проговаривался. Например, о том, что в Грузии «антисоветские и антисоциалистические силы были традиционно сильны. Скажем, партия меньшевиков (антисоциалистическая сила? — Д. В.) в этой республике насчитывала до 1921 г. 80 тыс., а большевиков было всего 2 тыс. (1. С. 46). Казалось бы, если так, то уважайте выбор народа, и пусть правят меньшевики! Но нет, меньшевики у него — «самая вонючая публика» наряду с поляками (2. С. 111–112). И вообще, логика, как у Шигалева в «Бесах»: народ не согласен — так уничтожить народ! А в России в 1918 г. разве было иначе? Вспомните итоги выборов в Учредительное собрание и судьбу последнего.

А все-таки — с кем будет война?

Дружба с Германией дружбой, а намеки на истинные цели пакта с Гитлером прослеживаются уже в феврале 1940 г., когда Берия пишет: «Коба… говорит, пусть капиталисты морду друг другу бьют, а мы посмотрим и армию укрепим» (1. С. 160). Примерно в том же духе Лаврентий Павлович высказывается и менее чем три недели спустя: «Снова началась эпоха империалистических конфликтов, и надо использовать в свою пользу все противоречия. Вот они уже воюют друг против друга… А мы будем укрепляться. А там посмотрим» (15 марта 1940 г.)(1. С. 165).

Само по себе это еще ни о чем не говорит? Согласен. Но вот Берия касается работы железных дорог, Кремлев приводит его записку от 17 января 1941 г. Сталину, Молотову и Кагановичу, но почему-то не всю, а только «извлечения» (на полстраницы), хотя «хотелось бы привести полностью» (1. С. 214–215). Почему только полстраницы? Почему не хотя бы несколько страниц, если уж действительно объем книги не позволяет привести целиком?

Кстати, «извлечение» касается только того, что погрузку предполагается (по Львовской, Ковельской и Брестской железным дорогам) провести на 75 % в вагоны узкой колеи, а ведь железные дороги во вновь присоединенных областях (по крайней мере, в обслуживаемых этими железными дорогами) перешиты уже на широкую. И Кремлев делает вывод: бюрократы (или вредители?) из Наркомата путей сообщения игнорировали факт переоснащения путевого хозяйства, а бюрократы (или вредители?) из Генштаба проглотили это.

Ну, Кремлеву простительно, что он умнее «вредительства» ничего не придумал («Столетиями народ строил, создавал и всегда честно, даже на бар. Ни о каком вредительстве не слышно было от самых Рюриков. И вот, когда впервые достояние стало народным, сотни тысяч лучших сынов народа необъяснимо кинулись вредить», — иронизирует Солженицын)[38], а мы спросим: а может быть, это делалось с учетом будущего театра военных действий? Европейские-то железные дороги остаются узкоколейными!

И еще: там же (1. С. 215) говорится, что план перевозок «не предусматривает перевозки по Литовский, Латвийской и Кишиневской дорогам», что Кремлев тоже расценивает как «вредительство». А мы спросим: а зачем массовые перевозки к самой границе, если собирались обороняться? Например, в Молдавию, за Днестр? Когда немцы напали, возникла проблема — как эвакуировать все обратно через Днестр.

А как так получилось, что у самой границы оказалось 7 (семь) миллионов винтовок, которые перед войной были складированы (почти весь стратегический запас!) в западных округах и там были «благополучно» захвачены врагом (1. С. 271)? Зачем их туда свезли?

У Кремлева все просто: «Принять такое решение мог или кретин, или сознательный враг. Сталин о нем не знал, Берия этот факт не успел выявить». Ну, понятно, Кремлев прав, говоря, что «ни у Сталина, ни у Берия не могли дойти руки до всего» (1. С. 271). Но чтобы Сталин, вникавший самостоятельно в куда меньшие детали, не знал, что почти весь стратегический запас винтовок вывезен в западные округа? Не верю!

И не только то, где были размещены винтовки, говорит о многом. А тот факт, что окружной (в военное время — фронтовой) госпиталь Западного особого округа к 22 июня 1941 г. оказался в Бресте, у самой границы — он о чем свидетельствует? Причем до сентября 1939 г. он находился в Бресте — городе, где находился штаб округа. А как Брест стал советским — был перебазирован туда. Зачем?

Представим, продолжает В. Суворов, ситуацию: у рядового Иванова из 100-й стрелковой дивизии, расположенной под Минском, — аппендицит. И что же, прикажете доставлять его в госпиталь в приграничную полосу? И в самом деле, в госпиталь в Бресте возили солдат из Витебска, Могилева, Смоленска (запад Смоленской области тоже относился тогда к Западному особому округу). И Суворов делает вывод: расчет, очевидно, был на то, что после вторжения в Европу госпиталь окажется в тылу наступающих войск. Другое объяснение дать трудно[39].

А сосредоточение авиации у самых границ? Этого Сталин тоже не знал?! Может, не зря и Кремлев поминает В. Суворова-Резуна, попутно пиная ГРУ (до февраля 1942 г. — Разведуправление Генерального штаба) — «заведение вообще-то перманентно не очень надежное» — за то, что этот последний и Пеньковский вышли из его рядов (1. С. 239), как будто из НКВД — КГБ на Запад никто не перебегал! Да гораздо чаще!

Кстати, Пеньковский действовал не по собственной инициативе, а по заданию своего шефа — начальника ГРУ И. А. Серова. Но хрущевское время — отдельная тема, вернемся все же в 1941 год.

Так, может быть, автор «Ледокола» прав? И полные (или хотя бы частичные, но обширные) сведения о работе железных дорог СССР в первой половине 1941 г. эту правоту подтверждают? Потому и приводит Кремлев всего полстраницы? Типичный, кстати, прием «антирезунистов» — приводить «частично» неугодные им материалы.

Возьмем, например, вышедший в 1998 г. сборник документов «1941 год». Он напичкан сообщениями агентов разведки, в том числе не имеющими никакого отношения к теме, при этом многие из них повторяются снова и снова. А вот на полный текст «Плана Генерального Штаба Красной Армии о стратегическом развертывании Вооруженных Сил Советского Союза на западе и востоке» (от 11 марта 1941 г.) места не хватило. Из 16 страниц опубликовано всего четыре. И каких четыре? Подробно сообщается, сколько войск нужно для защиты северного побережья страны (От кого его защищать? От белых медведей? — Д. В.), закавказских, среднеазиатских, дальневосточных рубежей. А вот самое главное — развертывание войск против Германии и планы действий — опущено[40]. Почему?

Идем дальше. Выше Кремлев, как мы видели, сетовал, что Сталин не решился на «крутой разворот» в сторону Германии. Однако при этом уже 2 ноября 1940 г., накануне визита Молотова в Берлин (и за полтора месяца до того, как Гитлер утвердил план «Барбаросса»), Сталин задумался о том, чтобы начать формировать из пленных поляков (и чехов — а кстати, откуда в СССР в ноябре 1940 г. чехословацкие военнопленные? — Д. В.) войска для войны с немцами («отдельные военные части до дивизии») (1. С. 203). Таким образом, и тут косвенно подтверждается правота В. Суворова-Резуна.

И тут самое время снова вернуться к вопросу о том, кто же расстрелял поляков. Как мы видели, в апреле 1940 г. — лакуны в дневниках Берия, а четыре года спустя — запись: правильно, мол, их немцы шлепнули. Так кто же поляков расстрелял? И если это сделал СССР, то почему весной 1944 г. в дневниках Берия появилась запись о немцах?

Выскажу свое мнение, и можете спорить. Весной 1944 г., через год после скандала с расстрелом поляков, а самое главное, в ситуации, когда СССР «светило» после войны в лучшем случае овладеть всей Центральной и Восточной Европой, а с остальным капиталистическим миром до поры приходилось по-прежнему сосуществовать, Берия не рискнул даже личному дневнику доверить правду.

Ну, а весной 1940 г., в предвкушении «освободительного похода» до Ла-Манша, Тихого и Индийского океанов и установления «Земшарной Республики Советов», Лаврентий Павлович вполне мог пооткровенничать хотя бы в личном дневнике. Пока — только в личном дневнике. А после завершения «Великого Похода» можно будет и совсем не скрываться — победителей ведь не судят! Понятно, что в наши дни «Павел Лаврентьевич» или кто-то другой вымарал все это из дневников, отчего апрельские (1940) лакуны и возникли.

Подтверждается правота В. Суворова-Резуна и другими фактами. Вот приводятся данные о советских десантниках, переделанных с началом войны в пехоту. Кремлев упоминает о 13-й гвардейской дивизии прославленного А. И. Родимцева, но добавляет, что немногие знают, что в начале своего боевого пути эта дивизия была частью ВДВ. И сам приводит длинный список десантных частей, переделанных в пехотные. Так, например, 1-й воздушно-десантный корпус (ВДК) в июле 1942 г. был переделан в 37-ю гвардейскую стрелковую дивизию, 3-й ВДК в феврале 1942 г. — в 33-ю, 5-й в начале августа — в 35-ю и т. д., причем гвардейские звания они получали авансом, еще до первого боя.

Кремлев полагает, что десантное прошлое этих стрелковых дивизий, получивших звание гвардейских авансом, еще до всяких боевых заслуг, в официальной советской истории войны замалчивается потому, что в их формировании, возможно, сыграл большую роль Берия (2. С. 77–83).

Что же, может быть, и сыграл (хотя Кремлев и тут никаких доказательств, кроме «возможно» и «может быть», не приводит), но зачем было сначала создавать части как десантные (т. е. явно наступательные), а потом переделывать в пехоту? А Суворов-Резун в «Последней Республике», тоже перечисляя факты переделки ВДК в пехотные дивизии, объясняет, зачем это делалось. Если бы РККА успела ударить первой, то ее ВДК были бы использованы по прямому назначению. Задавить Германию — и после того вся наша авиация была бы брошена на обеспечение высадки десантов… Вторая (после разгрома Германии) возможность: для захвата территорий, которые германской авиацией слабо контролируются (Румыния, Болгария, Югославия и т. д.). Третья возможность: в условиях развала Германской империи для захвата… никем не контролируемых территорий Франции, Бельгии, Голландии и т. д. Четвертая возможность: захват никем не управляемых колоний разгромленных европейских метрополий и дружественной Британии[41].

Кстати, Берия в конце декабря 1941 г. пишет: «Сколько труда на ветер ушло! Сколько самолетов делаем, а их собьют!» (2. С. 9). Но почему их столько посбивали? Потому что столько самолетов оказалось летом 1941 г. у самой границы и их подавили на аэродромах? А почему они там оказались?

Почему несметные танковые и авиационные армады к концу года были потеряны из-за того, что склады с запчастями оказались у самой границы, или из-за того, что танки без поддержки авиации остались? Далее, и это самое главное, почему 85 % мощностей военно-промышленного комплекса находилось к июню 1941 г. на территориях, которые к концу года займет противник, и далеко не все предприятия успели эвакуировать? О 7 млн винтовок сам же Берия пишет выше. Но возникает вопрос: как так получилось? Зачем все это строили у самых границ или гнали к самым границам, если собирались обороняться?

Но вернемся в 1940 год. Никаких признаков «разворота» в сторону Германии во второй половине 1940 г. мы не заметим. Более того, во время визита Молотова в Берлин СССР предъявил Германии такие требования (например, признание сферой влияния СССР Финляндии, Болгарии, Турции)[42], выполнение которых ставило Третий рейх в полную зависимость от СССР, поскольку отдавало в распоряжение Сталина Скандинавию с шведской рудой и финским никелем и Румынию с ее нефтью, без чего Германия воевать не могла.

Берия еще в мае 1939 г. констатирует: «Если мы с ними (с немцами. — Д. В.) договоримся, то воевать с ними не придется». И далее: «Рано нам с ними воевать. А лучше вообще не воевать» (1. С. 121–122).

Что это — доказательство мирных намерений? Но применительно к маю 1939 г. второе высказывание можно было бы интерпретировать и иначе: рано с немцами воевать, пусть сначала они в Европе побольше захватят, чтобы было от кого «освобождать». «А лучше вообще не воевать» — а может быть, уже тогда намечалась комбинация: «занимаем Румынию, оставляем Германию без нефти — и воевать не понадобится»?

Интересно, что Кремлев пишет (1. С. 235): мол, если бы Англия заняла Балканы, она получила бы возможность бомбить нефтепромыслы Плоешти… Так и хочется заменить «Англию» некой другой страной! Кстати, «для Гитлера была жизненно важной румынская нефть — единственный надежный (выделено мною. — Д. В.) источник поставок в Германию» (Там же). Получается, что СССР — источник ненадежный? Интересное признание!

Тем более что и сам Кремлев несколько ниже признает и другое: что «негибкая политика СССР (в качестве конкретного примера приводится заключение «Договора о дружбе и ненападении с Югославией», только что, 27 марта, свергнувшей прогерманское правительство Цветковича, что и привело к нападению на эту страну Германии на другой день после подписания советско-югославского договора, 6 апреля 1941 г.) привела к тому, что Тройственный пакт (заключенный Германией, Италией и Японией 27 сентября 1940 г.; Кремлев почему-то пишет «1939» — вероятно, описка. — Д. В.)… стал приобретать не очень-то дружественный по отношению к СССР характер», хотя поначалу был направлен на нейтрализацию США и противодействие Англии. То, что этот пакт не имел антирусского (правильнее: антисоветского. — Д. В.) характера, лучше всего доказывается тем, что в ноябре 1940 г. Гитлер в беседе с Молотовым предлагал нам присоединиться к Тройственному пакту».

Причем «приобретать не очень-то дружественный по отношению к СССР характер» Тройственный пакт начал именно после визита Молотова в Берлин (1. С. 235–236), где вышеупомянутые советские требования и были предъявлены. Вскоре после того — 20–24 ноября 1940 г. — к Тройственному пакту присоединились Венгрия, Румыния и Словакия, 1 марта 1941 г. — Болгария, а 25 марта — Югославия. С чего бы вдруг?

Далее, а с чего бы вдруг СССР 5 апреля 1941 г. подписал пакт «О дружбе и ненападении» с Югославией? Сам же Кремлев признает, что Югославия была «одним из наиболее антисоветских государств в Европе», дала приют множеству белоэмигрантов (а что в этом враждебного — дать приют людям, вынужденным уехать из своей страны? Или она должна была выдать их большевикам на бессудную расправу? Хорошо известно, что стало с теми врангелевскими офицерами, которые поверили Беле Куну и Р. Землячке и не уехали из Крыма! — Д. В.), а дипломатические отношения с СССР установила «последней в Европе, если не считать Ватикана» — 25 июня 1940 г. (1. С. 236–238). Да, но зато она была важным плацдармом для давления на Германию. Кстати, дата установления дипломатических отношений в свете общей обстановки в Европе на тот момент тоже о многом говорит.

Ну и чем все это принципиально отличается от того, о чем писал Суворов-Резун? И не он один. И это не первый случай, когда вроде бы ярые критики автора «Ледокола» на самом деле повторяют его же слова.

Наконец, Кремлев повторяет и сталинское заявление о применении пыток, которое другие сталинисты неоднократно объявляли хрущевской выдумкой: «Известно, что все буржуазные разведки применяют физическое воздействие… (Это какие же — американская? Британская? Шведская? — Д. В.) Спрашивается, почему социалистическая разведка должна быть более гуманной в отношении… заклятых врагов рабочего класса и колхозников» (1. С. 94). Добавим, что «органы» сами определяли, кто «заклятый враг», и если он сам был рабочим или колхозником, то это ему не очень-то помогало.

Правда, 10 января 1939 г. Сталин шифровкой напомнил, что физическое воздействие — крайняя мера «в отношении лишь таких явных врагов народа, которые, используя гуманный метод допросов, нагло отказываются выдать заговорщиков, месяцами не дают показаний, стараются затормозить разоблачение оставшихся на воле заговорщиков (1. С. 93)…

В переводе с советского «новояза» это разъяснение звучит примерно так: если, скажем, не называют заговорщиков, которых нет или о которых они ничего не знают; или если они не признаются, а их непременно надо (ну хотя бы «с точки зрения революционной целесообразности») посадить…

Отметим еще, что признание подлинности сталинского заявления о применении пыток не мешает г-ну Кремлеву утверждать, что «пытки даже в МГБ Игнатьева («даже» — поскольку последний — министр госбезопасности СССР после войны — есть еще один, наряду с Хрущевым, тайный враг, по мнению комментатора; об этом подробно в конце книги. — Д. В.) не были нормой» (3. С. 131).

Так или иначе, война началась, и началась с грандиозных поражений. По Кремлеву, понятно, это произошло в том числе и потому, «что не были до конца вычищены из жизни страны неразоблаченные сторонники Троцкого, Бухарина, Тухачевского, Якира, Уборевича…» (3. С. 254) — короче, опять «мало постреляли».

Ну, вообще, такого, чтобы стреляли «не мало», у сталинистов, по-моему, попросту не бывает. Сколько ни стреляй — все недостаточно. И по большому счету, сталинский тезис об «обострении классовой борьбы по мере движения к социализму» оказался правильным — только с двумя оговорками.

Первое: под «социализмом» надо понимать тоталитарный социализм (есть и демократический социализм социал-демократов, он тоже далеко не идеален, но его обсуждение — отдельная тема) с тотальной принудиловкой и превращением всего населения в государственных рабов.

Вторая: под «классовой борьбой» надо понимать не сопротивление «недобитых эксплуататоров», а сопротивление общества тотальному порабощению. Но мы отвлеклись, продолжим все же рассказ о войне.

Итак, «не всех постреляли», вот и гнали «недобитые» все, что можно, к западным границам, а бедный Сталин ничего не знал. И Берия ему вовремя не сообщил, что почти вся армия под удар подставлена. Еще раз: сталинская империя была централизована, как никакая другая, скрыть от всевидящей власти можно было отдельные факты, но не массовый вывоз к границе, например, почти всего стратегического запаса тех же винтовок.

И вообще, что за манера такая: как за какие провалы отвечать — виноват кто угодно, только не тот (или не те), кто имел абсолютную власть?! Так не бывает!

Ну, а конкретно в разгроме Западного (Белорусского) округа, по Кремлеву, виноват командующий Белорусским округом «вредитель» Павлов, который тоже, «возможно (опять это «возможно»! — Д. В.), был связан с заговором Тухачевского». Вернее, сказано так: Сталина дезинформировали относительно намерений немцев Павлов — по вышеуказанной причине, а также Хрущев и (не смейтесь!) первый секретарь ЦК КП(б) Белоруссии П. К. Пономаренко; но этих двоих г-н Кремлев милостиво к заговорщикам не причисляет, а просто они «смотрели в рот Сталину» (1. С. 315).

Ладно, допустим, что так и было, что Кремлев в данном случае прав. Но тогда возникает вопрос: что же за атмосферу создал Сталин (и Берия как глава НКВД руку не мог не приложить), что, вопреки всем сведениям о приготовлении Гитлера к агрессии, ближайшие соратники продолжали «смотреть ему в рот», вместо того чтобы кричать о надвигающейся опасности!

Теперь насчет «главного виновника — Павлова». В первые дни войны все пять на тот момент живших и здравствовавших Маршалов СССР — С. К. Тимошенко, К. Е. Ворошилов, С. М. Буденный, Б. М. Шапошников и Г. И. Кулик — находились на Западном направлении, все «помогали» Д. Г. Павлову. А виноват он один? Кроме того, там же, в Белоруссии, находился Л. З. Мехлис с практически неограниченными полномочиями карать и миловать. И куча генералов, включая Г. К. Жукова, на которого Сталин с 26 июня возложил персональную ответственность за Западный фронт.

Павлов «беспечно» провел субботу 21 июня в театре? Так ведь это было по приказу! И не он один — его киевский коллега Кирпонос в этот день был на стадионе и смотрел футбольный матч. Кстати, зачем? Есть версия, что для усыпления бдительности тех же немцев.

Примерно так же, кстати, тремя месяцами ранее вели себя британские адмиралы в Александрии перед решающим ударом по итальянскому флоту у м. Матапан 28 марта 1941 г. (после какового удара итальянский флот практически перестал представлять из себя серьезную боевую силу). Перед самым сражением британские адмиралы и офицеры делали вид, что заняты исключительно светской жизнью: посещали клубы, театры, светские рауты… А потом, не прощаясь, тихо уходили, занимали боевые посты и выводили корабли в море…[43]

И вообще, есть серьезные основания думать, что виновных в поражении на генеральско-маршальском уровне (центральном, а тем более на уровне руководства округов) просто не было, поскольку готовились совсем к другой войне. И «козлов отпущения» банально назначили. За это говорит хотя бы список виновных, каковой я и позволю себе тут привести. В него, согласно сталинскому приказу, попали начальник штаба фронта Климовских, заместитель командующего авиацией фронта Таюрский (командующий застрелился, поэтому повязали зама), начальник артиллерии Клич, командующий 4-й армией Коробков… Вроде логично, однако вот начальника штаба той же 4-й армии Л. М. Сандалова, например, вскоре назначили (в чине полковника!) командующим этой армией. Почему? Да просто потому, что на момент определения виновных он еще не вышел с остатками своей армии из окружения, вот про него и забыли. И таких примеров, когда лица, рассуждая логически, не менее виновные, уходили от ответственности, немало. И уж совсем непонятно, как попали в список виновников разгрома, например, начальник окружного санитарного склада или начальник окружного Военторга[44].

Попутно Кремлев вместе с Павловым лягает и Г. И. Кулика, который, как он комментирует, в 1926–1930 и 1937–1941 гг. «бездарно» возглавлял Главное артиллерийское управление РККА (2. С. 28). Правда, результатом этого «бездарного» руководства было то, чТо артиллерия Красной Армии к 1941 г. была сильнее всей артиллерии остального мира, вместе взятого. Но если бы высказанное в отношении Павлова и Кулика и было правдой, в этом ли дело? Тогда в чем же причина разгрома 1941 г.? Только ли в том, что готовились совсем к другой войне?

Начнем, впрочем, с этого вопроса — с того, к чему готовились. И есть серьезные основания сказать: да, «готовились совсем к другой войне». Вспомним: с 10 по 20 июня в дневнике Берия имеет место лакуна и намек комментатора на то, что Берия не то 10 июня, не то с 10-го по 20-е, не то ближе к 20-му куда-то уехал. Куда?

В. Суворов сообщает нам, что операция «Гроза» готовилась на 6 июля 1941 г. Другие авторы указывают на другие даты — например, на 15 июля (М. Мельтюхов, «Упущенный шанс Сталина») или на «День Д+3» либо «День Д+17», где «День Д» — это дата высадки Вермахта в Британии (И. Бунич, «Гроза»).

Однако К. Закорецкий доказывает, что мобилизация (а по другой версии — и само начало войны) была запланирована на 23 июня, а для этого готовилась масштабная провокация по образцу Глейвица или Майнилы. Отсюда и неоднократно повторявшийся приказ войскам Красной Армии — «не поддаваться на провокации».

Итак, «Директива № 1» советского командования говорит буквально следующее:

1. В течение 22–23 июня возможно военное нападение немцев на фронтах ЛBO (Ленинградского военного округа), ПрибОВО (Прибалтийский особый ВО), ЗапОВО (Западный округ), КОВО (Киевский), ОдВО (Одесский). Нападение может начаться с провокационных действий (выделено мною. — Д. В.).

2. Задача наших войск — не поддаваться (выделено мною. — Д. В.)…[45]

Возникает вопрос: «не поддаваться» — на что?

Только, если говорить о причинах поражений 1941 г., проблема ли в том одном, что готовились совсем к другой войне?

И тут пора вспомнить про пресловутый «человеческий фактор». Сталинисты яростно отрицают, что в начале войны значительная часть (если не большинство) советских солдат обнаруживала нежелание воевать за сталинский режим, и только осенью 1941 г. война стала действительно народной и Отечественной, потому что люди поняли: пришлые душегубы еще хуже «своих».

Но вот перед нами снова дневник Берия, причем на этот раз нас интересует записка о наших военнопленных в Финляндии (1. С. 170). Из более чем пяти тысяч пленных (Кремлев приводит точную цифру — 5515, а Берия признает, что более 5000 — это много; и в самом деле — это много для войны, где советская сторона только наступала, а финская только оборонялась) только 450 (менее одной двенадцатой) вернули в Красную Армию, из остальных 344 человека были осуждены (в том числе 158 расстреляно) как «изобличенные в активной предательской работе или подозрительные по шпионажу», а прочие (подавляющее большинство) пошли в лагеря как «подозрительные по обстоятельствам пленения и поведения в плену».

Вот еще, кстати, сталинское «ноу-хау»: у нормальных людей наказывают не по «подозрениям», а за доказанные преступные деяния или как минимум намерения. В начале 1944 г. Берия еще раз демонстрирует это «ноу-хау» на примере калмыков: «Ненадежный народ, надо переселить, от греха подальше… Нам возможные базы для немецких диверсий ни к чему» (2. С. 144). Помилуйте, какие немецкие диверсии на Волге в начале 1944 г., когда фронт уже на Днепре? Ладно бы выселили летом 1942 г., когда фронт подходил к Волге… Да и за что? Сам Берия не приводит никаких данных об изменах калмыков, поэтому логика может быть только одна: по подозрению, «как бы чего не вышло».

А все-таки — за что репрессировали советских военнопленных, вернувшихся из Финляндии? Просто за то, что были в плену, тоже «на всякий случай»? Расхожее объяснение в последние годы, но тогда возникает другой вопрос: почему не всех до одного?

Сам Лаврентий Павлович говорит о необходимости фильтрации после освобождения из плена, и «кто достоин, отпустим, кто замарался, придется поработать на Колыме… То, что финны их обрабатывали, это ясно» (1. С. 170).

Это и в самом деле ясно. Известно, что бывший секретарь Сталина Б. Бажанов, например, собирался вести среди советских пленных в Финляндии антисталинскую агитацию[46]. Не ясно другое: как могли финны столько «наобрабатывать», что почти все пленные (судя по итогам «проверок») «замарались»? Да если половину из них осудили правильно, то это убийственный (для режима) показатель настроений народа!

А. Никонов пишет по поводу «зимней войны»: «Если бы советский народ не был народом зомбированных дураков, он бы задумался: как же так — надысь финны обстреляли нас, а нонче мы уже финнов громим! Когда же успели войска подтянуть? Это ведь дело не пары дней! Подготовка к войне — дело многих месяцев»[47].

А может, и задумались? Может, и не был наш народ таким уж «народом зомбированных дураков», как изображают его некоторые современные историки? И прав А. Солженицын, говоря, что «та вера без конца и края… вовсе не была достоянием общенародным, а только — партии, комсомола, городской учащейся молодежи… интеллигенции… да отчасти городского мещанства — рабочего класса (отчасти — потому что производственные Указы 1940 г. тоже не вербовали себе сторонников). (От себя добавлю: интеллигенции — тоже «отчасти», потому что человек умственного труда по роду деятельности должен хоть иногда думать. — Д. В.) Однако было и городское меньшинство, и не такое уж маленькое, во всяком случае — из нескольких миллионов», кто прекрасно понимал, что к чему, или как минимум задумывался.

А деревня (70 % населения на рубеже 1930–1940 гг.) — «она вся, подавляюще вся была трезва, несравнимо трезвее города, она… нисколько не разделяла обожествления батьки Сталина (да и мировой революции туда же»). Вот в финскую войну это и сказалось (об этом у Солженицына там же)[48]. А почему летом 1941 г. должно было быть иначе?

А иначе и не было. Вот записи в дневнике Берия за июль 1941 г.: «4 июля. Фронт провален, войска бегут» (1. С. 276); «9 июля. Ждал бардака, но такого бардака не ожидал. Коба уже был готов к бардаку, но к такому никто не был готов. А Коба тем более» (1. С. 278). Тоже вредитель Павлов виноват? Или «ср. ная интеллигенция»? Или просто опять «не всех почистили» (об этом в записи 9 июля тоже говорится: «И предатели оказались. И где оказались!.. Георгий (Жуков. — Д. В.) такс фронта и сообщает, похоже, наверху есть предатели. Недочистили!» (Там же.)

Ах да, вот и футболисты братья Старостины, если верить дневнику Берия, ждали прихода немцев, вели антисоветские разговоры (правда, со слов Кремлева, а не Берия) (2. С. 40–42). Вот только фронт эти футболисты при всем желании развалить не могли, поскольку на фронте не были…

И потом, если верить комментариям Кремлева, то еще в 1937–1938 гг. была ликвидирована шпионская организация, созданная сотрудником немецкого посольства в Москве фон Хервардом, и арестованные ее участники показали, что Старостин Н. П. был связан с Хервардом и выполнял его задания шпионского характера (Там же).

И их не арестовали тогда же?! Не верю! За куда менее убедительные подозрения стирали в пресловутую лагерную пыль. Выскажу свое мнение, и можете не соглашаться: никакого участия Старостиных в шпионаже не было, и лишь в 1941 г., чтобы прикрыть массовое нежелание воевать за сталинский режим, выдумали участие в заговорах еще с 1937 г. отдельных «недорасстрелянных».

Кстати, героическое сопротивление у границы в первые недели войны оказывали в основном пограничные войска, а не Красная Армия. Да, они были очень хорошо подготовлены, и заслуга Берия в этом была велика, и вполне возможно, что один пограничник летом 1941 г., как пишет Кремлев, стоил не менее пяти, а то и 10 простых красноармейцев и не менее трех средних рядовых Вермахта (2. С.8). Вот только дело ли в одной боевой подготовке? А может, и в идеологической тоже? Ведь в войска НКВД (и МВД — МГБ — КГБ после войны) отбирались бойцы более идейные, чем в обычную армию…

В целом же, похоже, Сталин недооценил роль морального фактора (как сказали бы в годы «перестройки», «человеческого фактора»), недооценил, скольким досадил его режим за предшествующие 12 лет, сколько людей испытывают желание свести теперь счеты или просто не хотят защищать режим. И. Бунич называл это «ошибкой в третьем знаке».

Об итогах Второй мировой войны для Сталина и для руководимого им СССР мы еще будем говорить, а пока поговорим вот о чем: почему в мае 1945 г., сразу после победы над Германией, СССР не начал боевых действий против вчерашних союзников с целью захватить всю Европу? Ведь предлагали (тот же Г. К. Жуков и не только), и как будто «смести» армии союзников в Ла-Манш было нетрудно…

Чтобы ответить на этот вопрос, постараемся сначала собрать данные о соотношении экономических потенциалов воюющих сторон, а также о динамике этого соотношения с 1941 по 1945 г., после чего попытаемся сказать: а насколько СССР был готов к затяжной войне (каковой, по определению, должна была стать война с США и Британией)?

Итак, по мере того, как война с Германией затягивалась, перед руководством СССР вставали новые вопросы. Вообще, анализ состояния советской экономики, включая военно-промышленный комплекс, говорит о том, что экономика СССР еще больше, чем германская, была рассчитана на блицкриг, а не на затяжную войну. Для начала представляется целесообразным поинтересоваться динамикой военного производства в СССР, США и Германии в 1941–1945 гг.[49].

Итак, за одну только вторую половину 1941 г. СССР произвел на треть больше орудий, в 10 раз больше минометов, на 25 % больше танков и почти столько же самолетов (8200 против 8400), сколько Германия за весь 1941 г. При этом надо учитывать, что перед войной, как уже сказано, основная масса (85 %) советских военных заводов размещалась в западных районах СССР, при нападении Гитлера их пришлось эвакуировать, так что несомненно, что за первую половину 1941 г. военное производство СССР было куда большим.

В 1942 г. СССР производил всех видов вооружений в разы (а минометов — на порядки, 230 тыс. против 9,8 тыс.) больше, чем Германия. А вот в 1943 г. соотношение стало куда менее выгодным для СССР, хотя советский перевес продолжал удерживаться. В 1944-м же году уже погибавшая, терзаемая ударами авиации союзников Германия превзошла СССР по производству всех видов вооружений, кроме танков и автоматов, в том числе по производству минометов — почти впятеро.

Что касается США, то их военное производство уже в конце 1941 г., сразу после вступления в войну, было сопоставимо (в пересчете данных декабря 1941 г. на весь год) с советским и германским, а в 1942–1943 гг. они превзошли по производству артиллерийских орудий и самолетов (о боевых кораблях не говорю) СССР и Германию, вместе взятые.

Короче говоря, похоже на то, что промышленность СССР была еще менее рассчитана на затяжную войну и еще более — на блицкриг, чем даже немецкая (не говоря уже об американской), что также косвенно подтверждает правоту В. Резуна-Суворова.

Но особенно это относилось не к промышленности, а к сельскому хозяйству. Вот и Берия в своем дневнике неоднократно говорит о продовольственных проблемах. Например, вот запись от 18 февраля 1942 г., что в северных лагерях пайка заключенного была 200 г хлеба (тогда как и на «штрафную» пайку мирного времени — 300 г — выжить было, по Солженицыну, практически невозможно), я даже не заикаюсь. Но вот запись об уральской «воле»: «На Урале с хлебом плохо, там и в городах есть мрут (так в тексте. — Д. В.)» (2. С. 25).

Кстати, в это время Берия еще надеется на то, что не в 1941-м, так в 1942 г. войну удастся завершить блицкригом. «Может, в этом году, если не закончим, так хоть со своей территории изгоним» (Там же). И действительно, 7 января 1942 г. Сталин отдал приказ о переходе в общее наступление по всему фронту, имея целью в том же году разгромить Германию и навалиться на Японию, пока США не оправились после неудач первых недель войны на Тихом океане.

План, как известно, не удался, и война продолжала оставаться затяжной[50]. И вот запись за июнь 1943 г.: «В некоторых областях голодают, особенно рабочие (выделено мною. — Д. В.), а подкормить нечем» (2. С. 119). В конце апреля 1944 г. приводятся конкретные цифры: «Только за март в Свердловске, Нижнем Тагиле и Серове умерло от дистрофии больше тысячи человек, по неполным данным (выделено мною. — Д. В.) больно дистрофией больше 20 тысяч человек» (2. С. 155).

Таким образом, чем дольше тянется война, тем с продовольствием сложнее. Это — города, причем Свердловск (нынешний Екатеринбург) — очень крупный промышленный центр; каково же было деревне?! Лаврентий Павлович ничтоже сумняшеся замечает: мол, рабочим особенно плохо, потому что «у них нет времени огород посадить и спекулировать» (Там же). Хочется кричать: а у колхозников с их обязательными планами поставок — есть?!

И это при обильных продовольственных поставках союзников. А если бы их не было? Собственно, о том, что было бы, если бы союзных поставок не было, достаточно ясно говорят некоторые цифры и факты о состоянии советского сельского хозяйства. Так, поголовье крупного рогатого скота к началу 1941 г. не достигало уровня 1916 г. (третий год Первой мировой войны и канун революции, если кто забыл), а своим хлебом страну — до официального начала массовой мобилизации в армию мужиков, тракторов, лошадей и грузовиков — сельское хозяйство тоже обеспечить не могло[51].

С началом войны, естественно, стало еще хуже: сибирские колхозники в 1942–1943 гг. получали на трудодень 240 г хлеба, члены их семей — 60–70 г (почти вдвое меньше, чем минимальный паек ленинградца в худшие дни блокады — 125 г. — Д. В.) (и это, добавляет цитируемый мною автор, по официальной статистике, фактически дела были еще хуже). Урожайность в Сибири составляла 4–5 ц/га, в степных районах — 2–3 ц/га[52]. Что касается скота, то за 1942–1944 гг. поголовье крупного рогатого скота упало в полтора раза, овец — почти на четверть, свиней — более чем в 2,5 раза[53]. А в Новосибирской области еще в мирное время (с октября 1940 г. по май 1941 г.) пало 35 000 лошадей, 21 400 голов крупного рогатого скота, 104 400 свиней[54].

Вот и объяснение того, почему не напали на вчерашних союзников: а кто бы нас в таком случае кормил? Объяснение не единственное, но о других причинах речь впереди. Летом 1946 г. (19 июля) Берия пишет в дневнике: «Голод как в 1933 г. мы не получим, но горя нахлебаемся. Думали отменять пайки, а придется урезать» (3. С. 26). А вот через два месяца, 17 сентября: «Голод будет, цены повышаем» (3. С. 27). Это — в мирное время, когда промышленность уже производила не только танки, но и тракторы, а мужчины, грузовики и лошади возвращались из армии. Зато поставки из США по ленд-лизу прекратились. А если бы война с союзниками? Ни тебе тракторов, грузовиков и мужиков, ни союзных поставок!

Разумеется, Берия в дневнике не находит ни одного доброго слова для союзников вообще и, в частности, не вспоминает о продовольственных поставках, которые спасли всю страну от участи блокадного Ленинграда, зато он (как и комментатор) немало упрекает англо-американцев в неоткрытии второго фронта. Ну вот хотя бы (2. С. 59–60): «Англосаксы поняли, что Гитлер увяз в России прочно, и теперь начинается война на взаимное истощение Германии и России». Это кремлевский комментарий к дневникам Берия от июня 1942 г. А вот в апреле 1943 г. сам Берия пишет: «Какой второй фронт! Союзники теперь будут тянуть до последнего. Им надо нас помотать и немцев тоже помотать. Для взаимного истощения» (2. С. 108).

Ладно, пусть так, но разве мы не видели, как двумя-тремя-четырьмя годами ранее так же рассуждали сами Сталин, Берия и прочие руководители СССР: пусть капиталисты друг другу морду бьют, а мы посмотрим, силы накопим… Теперь англосаксы вернули Сталину его же подачу, только и всего. «Пусть социалисты друг другу морду бьют, а мы посмотрим, силы накопим».

Насчет «социалистов» — не оговорка. Тоталитарный социализм Гитлера отличался от своего советского собрата только тем, что у промышленников не отбирали заводы, а всего лишь ставили их под жесткий государственный контроль: каждому предприятию указывалось, что производить, кому и по каким ценам продавать, что, по каким ценам и у кого покупать и т. д. И за труды нацистское государство оставляло, например, Круппу 6 % прибыли, а 94 % забирало себе. И чем это принципиально отличается от плановой экономической системы СССР? «Вы социализируете заводы и фабрики, а мы социализируем людей» — так сказал Риббентроп Сталину во время второго визита в Москву 27–28 сентября 1939 г. (это когда был подписан «Договор о дружбе и границе»).

Но вернемся к проблемам отношений с союзниками в годы войны. Вот запись от 17 ноября 1943 г.: «По сводкам, в Америке ежегодно выпускают 100 тысяч летчиков. Орава бездельников… Каждый год по 100 тысяч бугаев, и ни хрена (у Берия куда грубее. — Д. В.) не воюют. Надо сказать Кобе, пусть им в морду ткнет» (2. С. 139). О том, что к этому времени авиация союзников отвлекала на себя две трети Люфтваффе и всю авиацию Японии, Берия (и Кремлев) благоразумно умалчивает.

Лакуны в дневниках Берия в первые полтора года войны Кремлев объясняет не его занятостью, но тем, что «хрущевцы» вымарали их как невыгодные для себя. «Мог ли Берия, — пишет он, — не записывать в дневник что-то такое, что имело важнейшее значение… для страны? Думаю, вряд ли! Однако записей нет! Ни о, скажем, подготовке нашего наступления 1942 года в районе Харькова, ни о нарастании кризиса в районе Сталинграда…» (1. С. 262).

И в самом деле, роль сражения под Харьковом в истории Второй мировой войны огромна. После провала попытки разгромить Германию путем непрерывного наступления в 1942 г. был разработан новый план: заманить Вермахт в большую ловушку на Кавказе и там захлопнуть не менее пяти немецких армий.

План не удался, окружить удалось только 6-ю армию Паулюса в Сталинграде, но если бы он удался, то, скорее всего, Восточный фронт рухнул бы в том же 1943 г. и вся Европа вполне могла бы стать советской. Таким образом, это была последняя попытка закончить Вторую мировую войну тем, ради чего она начиналась, — «ледокольным» сценарием, захватом всей Европы и выступлением против Японии не в августе 1945 г., а на год-два раньше.

А чтобы «заманить» Гитлера, был разработан план удара под Харьковом с целью спровоцировать его на наступление именно на юге[55].

И в самом деле, согласимся с Кремлевым: могли Берия о таких важнейших планах не писать?

И кто тогда мог вымарать эти записи? Могли и «хрущевцы» (в плане отношения к внешней политике СССР как к «сугубо мирной» они ничем не отличались от сталинцев), могли и «кремлевцы» (тот же «Павел Лаврентьевич»), В данном случае это не так существенно…

Война шла к концу, а СССР, видя, что эту войну сталинским сценарием завершить не удастся, уже готовил ядерное оружие для следующей.

Интересно, что Берия не скрывает факта воровства атомной бомбы у американцев — об этом в дневнике множество упоминаний начиная с осени 1943-го и по крайней мере по лето 1946 г.

Так, 30 сентября 1943 г. появляется следующая запись: «Первухин (советский военный и государственный деятель, генерал-лейтенант инженерно-технической службы, в 1943–1944 гг. куратор атомного проекта по линии Совнаркома. — Д. В.) сейчас тянет «Мимозу» (комментарий С. Кремлева: так обозначали разведчики сбор материалов по разработкам атомной бомбы в США и по атомному проекту проблемы в целом) (2. С. 129).

26 мая 1944 г. снова упоминается «Мимоза»: «Первухин направил товарищу Сталину записку по «Мимозе»… Переговоры с Всеволодом (Меркуловым. — Д-В), они за этот год накопали по Урану (атомный проект США. — Д. В.) за кордоном. Говорит, особенно полезен Эмигрант». С. Кремлев комментирует эту запись: «Эмигрант — это скорее всего немецкий физик-эмигрант Клаус Фукс, передавший в СССР обширную первоклассную информацию» (2. С. 158–159).

Через неделю, 2 июня, Берия предполагает переговорить с Овакимяном (с 1943 г. — заместитель начальника Первого управления НКГБ СССР, ответственный за сбор атомной информации) (2. С. 162–163).

Два года спустя, 10 июня 1946 г., в дневнике появляется такая запись: «Академик Семенов обижается, что его привлекают (к атомному проекту. — Д. В.) меньше, чем он считает. А как иначе? Он хочет работать, как ученый, а Игорь (И. В. Курчатов, — Д. В.) работает с учетом агентурных данных» (3. С. 23).

Наконец, весной 1948 г. в дневнике Берия появляется запись о статье в американском журнале «Look» от 16 марта 1948 г. «Когда Россия будет иметь атомную бомбу?», написанной инженером-атомщиком Дж. Хогертоном и экспертом по экономике СССР Э. Рэймондом.

По статье выходит, что СССР получит атомную бомбу не ранее 1954 г., но Берия обещает ее Сталину «намного раньше, чем пишут эти два зас. нца». И в самом деле, американцы в своих прогнозах, вероятно, факт воровства не учли, хотя Кремлев и пишет обратное: «Авторы статьи уже были осведомлены, что русские получают из США разведывательную атомную информацию и пользуются услугами немецких атомщиков (3. С. 61–62).

А может быть, американцы были правы? Есть сведения, что атомный взрыв 1949 г. был блефом — был взорван тротиловый эквивалент хиросимской бомбы и распылен в воздухе стронций.

Вообще, советские лидеры были большими мастерами блефа. Особенно в этом преуспел Хрущев. Так, в 1959 г. он напутал американцев заявлением о том, что СССР «делает ракеты, как колбасу»[56]. Дж. Кеннеди выиграл президентские выборы 1960 г., обещав «ликвидировать отставание США в области ракетостроения». На самом деле, однако, у СССР в это время была всего 1 (одна) ракета (стоявшая в Плесецке), способная достать США, и то с вероятностью 41 %, причем на приведение ее в боевую готовность после отдачи приказа о применении требовались почти сутки[57]. А почему сталинский СССР, еще более «закрытый» для иностранцев, чем хрущевский, не мог так же блефовать десятью годами ранее?

Но вернемся к проблеме воровства атомных секретов. На фоне цитированных нами выше записей из бериевских дневников, мягко говоря, странно звучат слова, написанные Кремлевым на задней обложке третьего тома этих дневников: «Враги СССР врут, что Россия якобы украла свою Бомбу (это слово применительно к ядерным бомбам как Берия, так и Кремлев всегда пишет с большой буквы. — Д. В.) у Америки. Секретные дневники Берия неопровержимо доказывают: не украла, а сделала свою — потому-то советские оружейники и расшифровывали неофициальное название нашей первой Бомбы РДС-1 как «Россия делает сама».

Позвольте, но само неоднократное подчеркивание этого факта не наводит ли на совсем другие мысли? Вообще-то, чем больше, скажем, торговец на рынке при разговоре с покупателем напирает на свою честность, тем больше возникает подозрений в нечестности. Или если древний месопотамский царь называет себя Саргоном (эллинизированное аккадское слово «шару — кину» — «царь законный»), то у историков появляются серьезные подозрения, что он на самом деле узурпатор. И вообще, «ты сказал — я поверил, ты повторил — я усомнился, ты повторил еще раз — я понял, что ты лжешь» — не нами и не вчера сказано…

Из дневников Берия ясно, что атомная бомба нужна СССР не просто как «гарантия безопасности СССР от возможного нападения».

Так, 1 января 1945 г. Берия пишет: «Для меня война не кончается и уже никогда не закончится. Второй такой не выдержу, а какая-то все равно будет» (выделено мною. — Д. В.) (2. С. 185). Собственно, хотя бы то, что так много усилий потратили на Бомбу, говорит о том, что к какой-то войне готовились. Какая же это должна была быть война и за что? И главное — с кем?

Начнем с того, кто и что выиграл от войны. Похоже на то, что СССР выиграл только ту войну, которую ему пришлось вести, но вдрызг проиграл ту, к которой готовился: вместо «освободительных походов» до океанов по всей Европе, Азии и как минимум части Африки «малой кровью, могучим ударом» — изнурительная четырехлетняя война в основном на собственной территории с громадными жертвами и в итоге вместо «Земшарной (или хотя бы «Всестаросветной» — в рамках Европы, Азии и Африки) Республики Советов» (для чего и строился Дворец Советов, в стенах которого планировалось «принять в состав СССР последнюю республику») — лишь меньшая и худшая половина Европы, половина Кореи и кое-что в Китае; захват в 1949 г. всего Китая — уже другая история, не являющаяся прямым результатом Второй мировой войны, его могло и не быть, если бы США проявили больше твердости.

Хотя, впрочем, есть основания думать, что США сдали Китай Советам сознательно.

Чтобы это понять, о Китае необходимо сказать отдельно. Созданная в 1919 г., коммунистическая партия Китая (КПК) до 1941 г. действовала, как и другие компартии, по указке Коминтерна. Так, в 1937 г., с началом японской агрессии против Китая, она вошла в единый антияпонекий фронт, но уже в 1938–1939 гг., не прекращая борьбы с японцами, начала военные столкновения с Гоминьданом[58]. С осени 1939 г. официальной установкой КПК было: постепенно расходиться с Гоминьданом. При этом Чжоу Энь-Лай в Москве осенью 1939 г. обсуждал проблемы китайской революции, которую сделает советское оружие (выделено мною. — ДВ-)[59]

Но была и еще одна причина, почему СССР не начал войну против вчерашних союзников. Следующая глава, с которой начинается разбор этой проблемы, вызвана к жизни всего одной записью в дневнике Л. П. Берия. Подозреваю, впрочем, что были и другие, но уж их-то точно могли вымарать и «кремлевцы», и «хрущевцы», и многие другие «цензоры». Вот она.

9 июня 1943 г. «Немцы сильно бомбят Горький, докладывают, там сильные разрушения. Плохо». С. Кремлев комментирует: с 4 июня 1943 г. германские ВВС произвели ряд налетов на предприятия Горького, особенно на ГАЗ, и на заводы резиновой промышленности в Ярославле» (2. С. 119).

Вот это да! Это летом-то 1943 г., при уже подавляющем вроде бы перевесе СССР в воздухе (10,2 тыс. самолетов против 2,98 тыс. у Люфтваффе на Восточном фронте)[66], немцы «сильно» бомбят Горький, находящийся в 500 километрах в тылу? Факт настолько неординарный, что требует самого тщательного анализа. И начнем мы издалека, с довоенных времен.

Вот некоторые детали, характеризующие технический прогресс Германии 1930–1940 гг. Весной 1941 г. реактивный самолет Me-163 совершил планируемый полет, не включая двигателя. Осенью того же года он полетел уже с включенным двигателем. 18 апреля 1941 г. впервые взлетел Ме-262 с поршневым двигателем, а 13 марта 1942 г. — с турбореактивным, с которым и пошел в серию. Но не только в реактивном самолетостроении, а и во многом другом, например в торпедном вооружении, в ракетной технике, Германия опережала многие другие страны, в том числе и СССР. Ко второй половине Второй мировой войны Г ермания первой в мире создала сначала крылатые, а потом и баллистические ракеты. И зенитные ракеты она построила первой в мире, только в серию их пустить не успела[67].

А вот еще один пример. В 1944 г., когда запасы вольфрама, из которого делают сердечники для бронебойных снарядов, подошли в Г ермании к концу, немцы нечаянно сделали открытие. Они заменили вольфрам необогащенным ураном (полторы тысячи тонн которого еще оставались в качестве отходов от работ по созданию атомного оружия). Через несколько десятилетий обнаружилось (во время одной из войн на Ближнем Востоке), что такой снаряд при начальной скорости 1400 и более м/сек может пробить сразу два танка[68].

Перечисление немецких достижений, судя по всему, могло бы занять много страниц. Но, вполне возможно, это была только «верхушка айсберга». Тот же Виктор Суворов добавляет: «Ряд германских военно-технических разработок вообще не укладывается в наши представления об оружии XX века. Просто германские инженеры не успели воплотить их в жизнь. Слишком мало времени им отпустила история»[69].

Есть сведения о разработке в Германии летательных аппаратов JFM («Летающие машины внешних миров») на средства обществ «Вриль» и «Туле» с 1922 по 1927 г.[70].

Но когда мы говорим о степени разработанности в Германии тех или иных проблем, надо вспомнить: Гитлер освободил Германию от наложенных Версальским миром ограничений только в 1935 г., до этого немцы могли заниматься новейшими военными разработками только на территории СССР. Понятно, что немцы не могли заниматься на советской территории многими разработками, известными только их ученым и конструкторам, и вынуждены были отложить ряд программ до 1935 г. Неудивительно, что времени не хватило.

Тем не менее в 1930-х гг. в Германии разрабатывался «дископлан» А. Липпиша. В 1939 г. Г. Фокке получил патент на строительство летательного аппарата-дископлана, соединявшего в себе самолет и вертолет[71]. С 1937 по 1942 г. разрабатывались аппараты RFZ1, RFZ2, к 1941 г. процесс совершенствования этой модели привел к созданию RFZ7[72]. В 1943 г. Йозеф А. Эпп разработал модель дискового вертолета с диаметром 18 м и диском в 22 м[73].

С 1942 по 1944 г. имеется довольно много свидетельств испытаний немецких НЛО в Польше и Чехии, а 17 апреля 1944 г. Рихард Мите якобы испытывал «летающую тарелку» над Балтийским морем[74].

При конструировании части НЛО времен Второй мировой войны, по мнению уфологов, использовались разработки В. Шаубергера. Например, в Четвертом опытно-конструкторском центре СС разрабатывался проект особо секретной «летающей тарелки» «Хонебу-2». Диаметр летательного аппарата составлял 26,3 м, при этом двигатель, оборудованный в днище, в диаметре был 23,1 м и представлял собой «электромагнитногравитационный тахионатор», управление осуществлялось с помощью импульсных генераторов магнитного поля, скорость полета — от 6000 до 20 000 км/ч, продолжительность полета — несколько суток, экипаж состоял из 20 человек, а начало серийного производства было якобы запланировано на конец 1943 г. — начало 1944 г.

Другая «тарелка», предназначавшаяся для поддержки действий ВМФ, в диаметре составляла 76 м, в высоту до 30 м, была вооружена четырьмя трехорудийными башнями с калибром орудий 270 мм. В движение ее приводил двигатель, основанный на использовании практически неисчерпаемой энергии гравитации.[75]

Но все эти исследования на территории самой Германии, есть основания думать, также касались только «верхушки германского айсберга», сам же «айсберг» находился в той стране, откуда айсберги появляются. То есть в Антарктиде.

Началась эта история с Антарктидой задолго до Гитлера. Германия, объединенная позднее других ведущих мировых держав, соответственно оказалась обделенной при захвате колоний. Первая мировая война не решила эту проблему, а лишь усугубила, поскольку закончилась поражением Германии и потерей и тех колоний, что были (и наложенным Версальским миром запретом когда-либо снова ими обзаводиться). И нацисты, придя к власти, принялись исправлять положение. Объектом колониального устремления Третьего рейха стала Новая Швабия.

Эта территория, расположенная в Антарктиде между 20-м градусом восточной и 10-м градусом западной долготы, на Земле Королевы Мод, с декабря 1938 г. стала посещаться германскими экспедициями (первая — под руководством Альфреда Ришера). Летчики Люфтваффе облетели территория примерно в 600 тыс. кв. км, при этом через каждые 25–30 км сбрасывая вымпелы. Около 350 тыс. кв. км было сфотографировано с воздуха, для чего сделано 11 тыс. фотоснимков. Между Новой Швабией и портами Г ермании, в частности Гамбургом, существовало достаточно регулярное пароходное сообщение с помощью судна «Швабия».[76]

Но это было только начало. Начиная с 1939 г. в Антарктику регулярно отправлялись корабли Рейха, которые везли не только обычный для зимовщиков скарб, но и рельсы, вагонетки, горнопроходческое оборудование. По другим данным, уже с конца 1937 г. в Антарктику из портов Рейха… отправлялись корабли с экспедициями специалистов по сооружению секретных военных объектов. Вскоре немцы приступили к созданию огромной подземной суперсекретной базы в Антарктике, получившей кодовое название «Новый Берлин» и номер 211… В 1945 г. американские корабли-охотники загнали в устье реки у побережья Аргентины две подводные лодки немцев под номерами У-977 и У-530… Шел апрель, с исходом войны все уже стало ясно, и экипажи… предпочли… сдаться в плен. От них и стало известно о… базе… № 211.[77] Как бы то ни было, в годы Второй мировой войны немцы, имевшие весьма ограниченное количество крупных боевых кораблей, тем не менее отвлекали немало сил на охрану Новой Швабии.[78]

Выше мы говорили о «летающей тарелке» для ВМФ, вооруженной 12 270-мм орудиями. Так вот, в марте 1945 г. опытный экземпляр такой «тарелки» якобы улетел в Японию с целью замены своих 270-мм орудий на японские 450-мм. О. Фейгин, сообщая эти сведения, иронически добавляет: «Иных, более актуальных целей, похоже, в агонизирующем Рейхе не нашлось» (добавим: да и погибавшей в неравной борьбе с Америкой Японии в марте 1945 г. было не до этого. — Д. В.).

Между тем О. Фейгин, приведя эти сведения, добавляет, что из девяти научно-исследовательских предприятий с проектами «летающих дисков» восемь было эвакуировано «в Новую Швабию или Амазонию», а девятое взорвано.[79] Про Амазонию речь впереди, а сейчас спросим: а не могла ли и «морская» «тарелка» в марте 1945 г. не улететь в Японию, а эвакуироваться?

А вот краткий перечень легенд о Новой Швабии.

1. На территории ее есть подземный город с секретными лабораториями.

2. К концу войны здесь была создана вспомогательная база, предназначенная для хранения особо важных ценностей.

3. Летающие тарелки — плод инженеров Новой Швабии.[80]

И в самом деле, по данным американской разведки, в течение 1942–1945 гг. суда Рейха доставляли в Антарктику ученых, специалистов, обслугу и т. д., причем задачами населения колонии было получение принципиально новых видов энергии (не ясно точно, каких) и (внимание!) создание дискообразных летательных аппаратов. Возможно, подо льдами Новой Швабии был создан большой город с экологической автономией, позволяющей под ледяным покровом создавать оптимальные условия для жизни[81].

Между тем ситуация в мире менялась. Поражение Германии в войне становилось неминуемым. Автор уже высказывал в книге «Почему Сталин проиграл Вторую мировую войну» мнение, что Гитлер в декабре 1941 г. объявил войну США, потому что понял, что война проиграна, и решил хоть так отомстить Сталину, приведя американцев в Европу и украв у Сталина большую и лучшую часть результатов победы[82].

Так вот, предвидя поражение в войне, руководители Рейха стали эвакуировать за пределы Европы секретные производства, выпускавшие высокотехнологичную продукцию военного назначения. Из девяти таких предприятий, как уже сказано, лишь одно было взорвано (по другим данным — разбомблено авиацией союзников), а восемь бесследно исчезли. Куда? Как свидетельствует американский разведчик Уинделл Стивенс, они были вывезены именно в Новую Швабию.

Летом 1945 г. в аргентинский порт Мар-дель-Плата вошли две немецкие подводные лодки (не совсем понятно, те ли это две лодки, о которых речь шла выше, или другие). Арестовавшие их американцы допросили экипажи, но ничего существенного не узнали. По данным разведки, эти субмарины отбыли из Киля перед самым окончанием войны и вывезли неизвестных с лицами, скрытыми хирургическими масками.

Есть сведения, что Новая Швабия оснащена была такими высокими технологиями, которые и теперь считаются пионерными. Например, там разрабатывался генератор по методу уже упомянутого нами австрийского изобретателя В. Шаубергера, позволяющий получать энергию из вихревых потоков в неисчерпаемых количествах. Такие генераторы не требуют топлива и способны сколь угодно долго обеспечивать теплом и горячей водой, а также электричеством высокой мощности. Ну, а естественной средой для Новой Швабии послужила цепочка подледных озер, соединенных речными потоками[83].

А теперь вот о чем. Был ли этот вывоз новейших технологий в Антарктиду произведен вопреки желанию союзников? Если да, то получается, что с 1939 по 1945 г. немцы снаряжали в Антарктику экспедиции, а союзники, господствуя на море, а с 1942 г. и в воздухе, и уже имея к тому же, как мы далее увидим, свои виды супероружия, те же «летающие тарелки», и не только, все «прошляпили»? Верится с трудом! И в самом деле, есть некоторые основания думать, что вывоз от бомбежек (и угрозы захвата) союзников был только предлогом. Вспомним, что далеко не весь германский истэблишмент (военный, промышленный, научный) поддерживал Гитлера. Многих фюрер раздражал и пугал, особенно в интеллектуальной среде. Так, может быть, немецкие ученые и использовали угрозу поражения Германии как предлог, а на деле вывозили свои разработки в Антарктику с благословения союзников (с прицелом на использование последними в дальнейшем)?

Но о возможности такого варианта мы еще скажем, а пока вернемся в июнь 1941 г., на советско-германский фронт.

По словам американского уфолога болгарского происхождения В. Терзиши, выступавшего перед российскими космонавтами в Звездном городке в 1994 г., в Германии перед нападением на СССР «стояли готовые к полету ракеты». Они состояли из трех частей, одна из которых представляла собой ступень двигателя, а две другие предназначались для решения военных и научно-лабораторных задач. Эти ракеты предназначались для стратегических бомбардировок СССР[84].

Ну, про космонавтов мы еще поговорим, а применительно к планам космических бомбежек СССР зададим вопрос: так почему же не бомбили? А может быть, мы не все знаем? Вспомним, например, события первых дней войны: почему, например, спрашивает И. Бунич, советские историки объявили катастрофой потерю в первый день войны 1200 самолетов (и еще 650 на второй день. — Д. В.), когда их было 11 000 (только в первом эшелоне. — Д. В.)[85]. Кстати, в первый день, по официальным советским данным, из 1200 самолетов только 400 советские ВВС потеряли в воздухе — так как могли ухитриться на второй день потерять еще 650, если «внезапного удара по спящим аэродромам» уже не было.

Но даже не это главное. Сам факт потери 1850 советских самолетов в первые два дня войны от действий немецкой авиации — под большим вопросом. М. Солонин выпустил новую книгу — «Другая хронология катастрофы 1941. Падение «сталинских соколов». В этой книге очень подробно и скрупулезно описываются действия и гибель советских ВВС в Белоруссии (Западный Особый военный округ, с 20–21 июня — Западный фронт) и Прибалтике (Северо-Западный Особый военный округ, с 20–21 июня — Северо-Западный фронт) летом 1941 г.

Начинает Солонин с Северо-Западного фронта (далее — СЗФ), который был единственным из западных округов-фронтов, не имевших по крайней мере на первые дни войны наступательных задач, а только оборонительные. Это было понятно: наступать тут тяжело, будут мешать как оборонительные укрепления Восточной Пруссии, строившиеся тут веками, так и природные условия (дремучие Августовские леса, болота И т. д.)[86].

Соответственно, в Прибалтике не было сосредоточения советской авиации у самой границы, основные авиационные силы были сравнительно равномерно рассредоточены в 300-километровой полосе от границы до реки Даугавы. Более того, лишь два из 58 аэродромов находились на расстоянии ближе 50 км от границы[87].

Далее, немецкая авиация в первый день войны действовала тут весьма слабо в сравнении с тем, что она делала в соседней Белоруссии — в среднем 22 июня немцами было совершено не более одного вылета на один исправный самолет[88].

Общие потери авиации СЗФ в первый день войны — не более 35 бомбардировщиков и 30 истребителей из общего числа самолетов 750 (последняя цифра отдает преуменьшением, но не исключено, что имелись в виду только самолеты «до Даугавы». — Д. В.). Даже немцы, которые преувеличивали свои успехи, говорят об уничтожении на этом участке фронта в первый день войны 185 советских самолетов (менее четверти!)[89].

Отметим, что и боевой опыт летчики СЗФ имели. Так, в 9-м бомбардировочном полку (БАП) (7-я смешанная авиадивизия (САД), аэродром Паневежис) средний налет пилота составлял 150 часов, у командира полка — 293 часа, у командиров эскадрилий — от 200 с небольшим до 326[90]. В 40-м БАП (6-я САД, район Вентспилса в Латвии) средний налет пилотов составлял 170 часов, у командиров эскадрилий — от 300 до 460. Вдобавок этот полк имел опыт Финской войны.

Так вот, 22 июня в 4.30 аэродром Паневежис был атакован 12 немецкими бомбардировщиками. В результате на аэродроме сгорело 7 стратегических бомбардировщиков, повреждено было 14, из них быстро отремонтировано 5. Таким образом, в строю 9-го БАП оставалось 22 самолета, хотя после потери 4–5 самолетов в воздухе и 16 на земле должно было оставаться минимум 30. Но более того, в сводке о первом немецком налете о потерях на земле вообще ни слова не говорится[91].

На стр. 109 Солонин приводит сводную таблицу по 6-му БАП; 4, 6 и 7-му САД СЗФ. Так вот, к началу июля потери в воздухе в этих полках составляют 114 самолетов, на земле — 134.

Возникает вопрос: где же была и что делала в первый день войны весьма многочисленная (не менее 530 исправных машин) истребительная авиация СЗФ? Она не прикрывала бомбардировщики, но и особо активных боев не вела — так, например, противостоявший авиации СЗФ 1-й Воздушный флот Люфтваффе за первый день войны потерял один истребитель и два бомбардировщика[92].

А теперь разберем более конкретно отдельные воинские части. Так, в 31-м истребительном авиационном полку (ИАП) 8-й САД, по некоторым данным, было всего 37 машин, из них 24 неисправных, так что командиру пришлось в первый день войны вести неравный бой одному с 6–7 немецкими летчиками.[93]

Однако как могло две трети машин оказаться неисправными, если на 1 июня в полку числилось 54 самолета (причем новейших «мигов»!), только семь из которых были неисправны.[94] По другим данным, «мигов» в полку было не то 52, не то 63.[95]

Кроме того, в первый день войны полк совершил 120 боевых вылетов — не один же командирский «миг» их осуществил! А вот с 23 по 29 июня количество боевых вылетов самолетов полка составило (по дням) соответственно 8, 15, 12, 23, 8, 12 и 8.[96]

А вот 15-й ИАП той же 8-й САД в первый день совершил 202 боевых вылета, сбив 9 самолетов противника. Но уже 23 июня количество вылетов сокращается до 24, потери же составляют 18 самолетов, уничтоженных на аэродроме в Каунасе, 11 сожженных при перебазировании из Каунаса, а 13 «мигов» осталось (выделено мною. — Д. В.) на аэродроме Поцукай.[97]

61-й штурмовой полк (ШАП) той же дивизии 24 июня совершил всего три боевых вылета, воздушных боев не вел и потерь не имел.[98]

Это при том, что немцы не особо бомбили. «Противник сбросил несколько бомб» (чего за ревом своих моторов наши летчики и не заметили!), «сбросили всего пять бомб» — таких сообщений в архивах немало. В то же время упоминавшийся 31-й ИАП потерял (оставил) большую часть своих самолетов на земле, причем после 16.00 22 июня, т. е. о «внезапном ударе по спящим аэродромам» и речи быть не может. Причем людские потери полка с 22 по 29 июня составили всего три пилота — двое были ранены при выполнении боевой задачи, один погиб от несчастного случая[99].

Удары по расположению 10-го ПАП 7-й САД (аэродром Шяуляй) начались в 4.20 22 июня. Хотя было сброшено от 30 до 32 бомб, аэродром не был поврежден, а ни один из 23 «мигов» не получил даже легких поломок. Тем не менее уже к вечеру 8 самолетов числились потерянными безвозвратно на земле. А к 17.00 22 июня командование полка уже доложило, что «66 летчиков не имеют самолетов»[100]. И куда же они делись?

Аэродромы 57-й САД противник начал атаковать в 4.25 22 июня (аэродром Ораны под Вильнюсом, например). При первом ударе было повреждено три самолета, ранены один летчик и один красноармеец. Тем не менее позднее, 2 августа, командование дивизии доносит о «расстреле авиации на земле»[101], хотя имелось 48 боеготовых истребителей[102].

Даже в 6-й САД, которая в первый день войны вела упорные бои за Лиепаю, к 19.00 22 июня было потеряно 15 самолетов, из них 4 на земле[103]. Потери значительные, резюмирует М. Солонин, однако о «разгроме» и «расстреле» говорить еще не приходится[104].

Всего же в ВВС СЗФ к середине июля 1941 г. было потеряно 795 самолетов (кстати, больше, чем якобы имелось на 22 июня — см. выше), из них сбито в воздухе 150 (три четверти этого количества — 113 — приходится на бомбардировщики), не вернулось с задания 54, от аварий и катастроф вышло из строя 74, на земле же уничтожено 517[105]. И это — не последствия внезапного удара. Тогда что же?

Что касается Белоруссии (Западный Особый военный округ, позднее — Западный фронт, ЗФ), то по ней Солонин приводит[106] сводную таблицу. В ней даются данные по восьми истребительным (33, 41, 122, 123, 124, 126, 127, 129-й) и 74-му штурмовому полкам.

Так вот, к утру 22 июня в девяти полках имелось 629 годных к бою машин. Из них за первые сутки войны сбито в воздухе — 38, уничтожено и повреждено на земле — 148, в том числе при первом налете — 24 (из них 15 — в 74-м ШАП, а в большинстве полков — ни одного), однако к утру 23 июня самолетов остается всего 130, при этом судьба 313 машин просто неизвестна.

А командир 9-й САД генерал-майор С. А. Черных в 10.31 22 июня шлет паническую телеграмму: «Истребители уничтожены все. Прошу помощи!»[107] Это при том, что фактически в четырех полках дивизии имелось 352 самолета, в двух полках дивизии — 124 и 129, 67 самолетов было уничтожено на земле (по двум другим полкам сведений нет, да и в этих двух указанная цифра под вопросом), в том числе при первом налете ни одного, 9 сбито в воздухе (но и немцы в боях с 9-й САД потеряли 8–10 самолетов), однако к утру 23 июня осталось в строю всего 62 машины. Таким образом, неизвестна судьба 214 самолетов[108].

А теперь снова вернемся в 1941 год. Как известно, после того, как Гитлер нанес удар первым, Сталин тут же стал предпринимать яростные усилия с целью начать-таки операцию «Гроза», перейти в наступление и разбить Германию. Красная Армия немедленно начала массированные атаки, ввиду немецкого наступления вылившиеся во встречные бои. Так, 22–25 июня 1941 г. развернулось масштабное встречное сражение в районе Гродно, а 25–29 июня — на р. Щара. О встречном танковом сражении в треугольнике Луцк — Броды — Ровно 23–29 июня 1941 г. написано более чем достаточно, тогда как, например, встречное сражение севернее Даугавпилса, ставшее результатом наступления 21-го механизированного корпуса Д. Д. Лелюшенко, известно куда хуже[114].

Но были наступления не только на советской территории, но и на неприятельской. В первый день войны танковая дивизия полковника И. Д. Черняховского (будущего самого молодого генерала армии в РККА) двинулась в наступление на восточнопрусский Тильзит, а танковая дивизия подполковника Медникова (не знаю инициалов) из 14-го механизированного корпуса — на польский Демблин. 4-й механизированный корпус генерал-майора A.A. Власова (того самого) овладел Перемышлем. Но особенно активно советские дивизии начали наступать на юге, в Румынии. А 25 июня 1941 г. советские войска овладели румынским городом Килия в дельте Дуная[115].

Однако все эти встречные бои заканчивались поражениями Красной Армии — и это при подавляющем перевесе в количестве и качестве боевой техники! С. Захаревич пишет: «Хлипкие «скобки» немецких пехотных дивизий; на них несутся грозные жирные стрелы советских танковых корпусов, вот они останавливаются — и ах: хлипкие «скобки» двигаются дальше, а грозные жирные красные стрелы растворяются. Что случилось?» Или вот конкретный пример: 11-й механизированный корпус Мостовенко получил задание выбить противника из района Гродно, но не сумел, поскольку столкнулся с «чем-то». И это «что-то» не только остановило его, но и вывело из строя. И приходит к выводу, что Красная Армия имела дело с немецкой противотанковой обороной пехоты[116].

Позвольте, но разве сам Захаревич не приводит цитату из немецкого автора, из которой следует, что против, скажем, танков КВ немецкие пушки были бессильны? Вот, например: «Головной танк, в который я попал, невозмутимо продолжает движение»[117]. Таких цитат еще гораздо больше у Виктора Суворова.

Виктор Суворов приводит сведения об одном советском танке КВ, в течение суток сдерживавшем в районе Расейняя в Литве всю 4-ю танковую группу Вермахта[118]. А бывало и круче: танк КВ из дивизии Черняховского во время упоминавшегося удара на Тильзит попал в окружение и, когда кончились боеприпасы, гусеницами передавил десятки немецких танков, всего уничтожив до двух полков[119].

Так бывало и позже. Например, под Ленинградом один танк КВ блокировал дорогу. Обойти его невозможно — кругом топкая местность. 14 немецких прямых попаданий оставили только вмятины на броне. 88-мм противотанковое орудие танк уничтожил, прежде чем его успели установить. Наконец, 50 немецких танков провели отвлекающую атаку, а в это время новое 88-мм орудие, зайдя с тыла, влепило по танку 12 снарядов, три из которых пробили броню, и только после этого с советским танком было покончено[120].

Возникает вопрос: кто же останавливал всю эту силищу, имевшую такой подавляющий перевес? И не пора ли нам в связи с этим вспомнить о «летающих тарелках» Новой Швабии?

О том, что германские успехи 1941–1942 гг. определялись некими «тайными силами», в частности вынудившими СССР одержать Победу непомерно дорогой ценой, пишет и Б. У. Родионов[121]. Но почему же в таком случае в решающие моменты эти «тайные силы» оставляли Германию и она проигрывала (и проиграла)?

Это станет понятным, если вспомнить наше предположение о том, что Новая Швабия отказалась от поддержки Гитлера и сочувствовала западным демократиям. Понятно, что в этом случае «новошвабы» желали поражения нацизму, однако при этом они вовсе не хотели, чтобы «коричневое» господство в Европе сменилось «красным». Поэтому и начали летом 1941 г. оказывать поддержку немцам, чтобы разгромить несметные силы, собранные Сталиным против Европы. Их «летающие тарелки» и другие виды супероружия помогали Вермахту, но — незаметно, чтобы все ассоциировалось только с действиями последнего. Ну, а когда Красную Армию загнали достаточно далеко в глубь России, то поддержка прекратилась, и военная машина Вермахта быстро забуксовала.

В 1991 г. США одержали по истине молниеносную победу над Ираком в ходе операции «Буря в пустыне», разгромив с ничтожными потерями полумиллионную иракскую группировку в Южном Ираке и Кувейте. Одним из факторов, обеспечивших такой успех, по некоторым сведениям, стало применение против армий Саддама Хусейна психотронного оружия. Обработанные специальным излучением, иракские солдаты будто бы поддались жуткой, животного уровня панике и ударились в бегство, бросая буквально все, что мешало бежать. Так вот, есть основания полагать, что у истоков психотронного оружия стоял все тот же Тесла.

После закрытия в 1917 г. башни «Глобального электрического резонатора» Николы Тесла (по обвинению в том, что он-де передает через нее секретные сведения немецкой разведке) в окрестностях Лонг-Айленда, где находилась башня, начался массовый падеж животных, домашних и диких, а на соседний пляж начали в массовом порядке выбрасываться стаи дельфинов. Окрестные больницы переполнились сердечниками. Тогда «тупые солдафоны», как называл их Тесла, взорвали башню.[122] Однако опыты по созданию психотронного оружия на этом только начались. И продолжались они не только в Америке, но, похоже, и в Новой Швабии…

Слово А. Никонову. «Многие думают, — пишет он, — что 22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война. Это не так (и в самом деле — война стала Народной и Отечественной, как мы уже писали, несколько позже. — Д. В.). 22 июня начался ВОД — Великий Отечественный Драп. При крике «Немцы!» солдаты бросали винтовки, танки, минометы, обрезали постромки лошадей, влекущих пушки. И драпали, с ходу перепрыгивая двухметровые заборы».[123]

Почему это происходило? Из-за нежелания воевать за сталинский режим? Да, такое было. Но почему — такое бегство неуправляемым стадом? Почему, по словам писателя-фронтовика В. П. Астафьева, «одно-единственное, редкое, почти не употребляемое в мирной жизни роковое слово («Окружили!» — Д. В.) управляло несметными табунами людей, бегущих, бредущих, ползущих куда-то безо всяких приказов и правил»? Марк Солонин говорит о 140 тысячах таких только на Юго-Западном фронте только в первые две недели войны[124] — при том, что на этом фронте (Западная Украина) немцы за первые две недели продвинулись куда меньше, чем в Белоруссии и Прибалтике.

А вот статистика: лишь полтора миллиона перешли за первые два месяца войны к немцам — и это, вероятно, были те, о которых говорил Солженицын. Зато 2,5 млн попали в плен, два же миллиона просто разбежались[125].

Цифры вызывают сомнение хотя бы потому, что общая численность Красной Армии к началу войны безо всяких оснований дана в 8,9 млн чел. вместо 5,5 млн, хотя, возможно, Бунич, говоря о потерях Красной Армии к началу сентября 1941 г., считает в числе 8,9 млн и тех, что были призваны в эти два месяца. А о 2 млн дезертиров пишет и А. Никонов[126]. Так или иначе, пропорции (1,5 млн перешедших к немцам против 4,5 млн сдавшихся и разбежавшихся) говорят о многом.

А комсостав? Те, кто выбрал карьеру служения коммунистическому режиму? В 1941 г., пишет А. Никонов, Красная Армия потеряла одних только генералов два взвода. Образовался дефицит комсостава, так что, например, Северо-Западным фронтом командовал генерал-майор П. П. Собенников[127], а 4-й армией с 8 июля 1941 г. — полковник (!) Л. М. Сандалов (о нем уже говорилось). В сложившейся ситуации даже Иосиф Грозный, который в начале войны по привычке начал высочайше повелевать казнить своих генералов направо и налево, потом все-таки спохватился[128]. Никонов ошибается только в одном: генералов Красная Армия потеряла не «два взвода», а целую роту — 106 попало в плен и 20 (а также 182 432 офицера) пропало без вести[129].

К 6 июля 1941 г. Вермахт потерял 64 тыс. чел., Красная Армия только на трех фронтах (Северо-Западном, Западном и Юго-Западном) — 749 тыс., причем речь идет только об «учтенных» потерях. Танков немцы к концу июля потеряли 503 (плюс 21 САУ и 92 танкетки Pz-I), Красная Армия — 11 700. Плюс 19 000 орудий[130]. К концу же 1941 г. РККА лишилась 73 % танков, 61 % минометов, 70 % противотанковых пушек, 65 % ручных пулеметов, более 6 млн единиц стрелкового оружия. Расчеты показывают, что повредить такое количество вооружения немцы просто физически не могли. Все эти танки, винтовки, пушки были просто-напросто брошены в панике[131].

И в самом деле, например, в донесении штаба 9-й армии Вермахта от 26 июня 1941 г. говорится: «Обнаружение в лесах неповрежденных (выделено мною. — Д. В.) танков без экипажей позволяет сделать вывод о том, что они (экипажи) ожидают в надежных укрытиях момента для нападения»[132]. Приведя этот документ, М. Солонин иронически добавляет: «Фантазии немецких генералов не хватало на то, чтобы предположить другую причину появления на обочинах лесных дорог брошенных танков»[133].

Так в чем же причина? Уж явно не в трусости — трусом русский, советский солдат никогда не был. Тогда в чем?

Марк Солонин приводит отчет генерал-майора Тихонова на имя уполномоченного Ставки Главного Командования генерал-полковника Городовикова от 9 июля 1941 г. «Не вдаваясь в первопричины (выделено Солониным. — Д. В.) отхода войск Северо-Западного фронта, необходимо констатировать наличие в войсках следующих недостатков»[134]. Это в какие же «первопричины» не вдавались? Чему был посвящен «заговор молчания», согласно которому даже в секретных рапортах не следовало говорить о том, что и безо всяких рапортов знали и командиры, и подчиненные на всех ступенях военной лестницы»?

Нежелание воевать за режим? Так об этом по крайней мере в приказах говорилось, например, в Приказе № 0019 от 16 июля: «На всех фронтах имеются многочисленные элементы, которые даже бегут навстречу противнику и при первом же столкновении с ним бросают оружие». Да и в знаменитом сталинском приказе № 270 от 16 августа 1941 г. об этом говорится достаточно открыто[135].

А вот «отход без приказа начальника, без нажима пехоты, под давлением только танков или артиллерийского огня или огня минометов» (тот же генерал-майор Тихонов) — это нечто иное. Так что же?

И потом, почему паника так быстро и стихийно прекратилась? Ну, еще раз проявилась в первой половине октября, в том числе и в Москве? Может быть, не обошлось без «психотронного оружия»? Тогда все станет ясно. Повторим то, о чем говорили в предыдущей главе (добавив только, что на некоторые НЛО поставили психотронные аппараты): «новошвабы» желали поражения нацизму, однако при этом они вовсе не хотели, чтобы «коричневое» господство в Европе сменилось «красным». Поэтому и начали летом 1941 г. оказывать поддержку немцам, чтобы разгромить несметные силы, собранные Сталиным против Европы. Когда же Красную Армию загнали в глубь России, то поддержка прекратилась.

Впрочем, прекратилась поддержка, похоже, не окончательно. Интересно, что и в ходе советского наступления под Москвой (5 декабря 1941 г. — 20 апреля 1942 г.), и в ходе операции «Марс» (Ржевско-Сычевская наступательная операция Красной Армии 25 ноября — 20 декабря 1942 г.) советское командование отмечает господство врага в воздухе[136]. Как это могло случиться, если под Москвой к декабрю 1941 г. имелось превосходство в авиации — 850 самолетов против 600 немецких?

Далее, не все ясно с тем, почему немецкое наступление было остановлено именно в конце августа 1942 г.

Действие приказа № 227? Но после него Красная Армия отступала еще целый месяц, не говоря уже о том, что заградотряды были и раньше, но не очень-то помогали.

Красная Армия достигла естественных рубежей обороны? Верно для Сталинграда и участка фронта севернее его (по р. Дон) и для участка фронта в предгорьях Кавказа. Но между Сталинградом и Моздоком Вермахт остановили посреди степей, и ни к Астрахани, ни к Махачкале, ни к Каспийскому морю немецкая армия таки не прорвалась.

А в момент начала Сталинградского наступления (за неделю до Ржевско-Сычевской операции) советские войска имели 4500 самолетов против 3500 немецких[137]. И как при этом немцам удалось вывезти из-под Сталинграда почти треть армии Паулюса — 100 тыс. из 330 (если считать, что на поле боя было подобрано 140 тыс. трупов, а 90 тыс. попало в плен)? Это при том, что в промежутке между битвой под Москвой и операцией «Марс», например, летом 1942 г., при советском наступлении под Волховом, в воздухе доминировала как раз советская авиация[138]?

А почему, разбив (к 29 декабря) под Котельниково армию Манштейна, пытавшуюся деблокировать Сталинград, советские войска в дальнейшем потратили целых полтора месяца на путь до Ростова-на-Дону? Немецкие войска, переброшенные из Африки, где союзники прекратили активные действия в начале февраля, прибыли только в марте, они и нанесли контрудар под Харьковом (об этом я писал в первой книге). А в январе Красную Армию кто удержал?

Может быть, и тут снова вмешались НЛО Новой Швабии? Ведь полный успех под Москвой или Сталинградом сулил СССР опять-таки покорение всей Европы. Вот они и не дали этому произойти. А может, и НЛО не немецкого происхождения (о них речь впереди) руку приложили?

Ситуация с господством Люфтваффе в небе снова повторилась в июле 1943 г. над Курском[139]. Как раз примерно тогда, как мы видели, немцы бомбили и Горький, и Ярославль. И это при том, что Красная Армия, как уже сказано, имела к июлю 1943 г. 10 с лишним тысяч самолетов против 2980 немецких.

В ходе первого этапа Курской битвы на южном (белгородском) направлении немцам удалось пробить мощную советскую оборону, которую Красная Армия создавала три месяца, и нанести огромные потери нескольким советским танковым армадам. Так, под Прохоровкой 29-й танковый корпус 5-й гвардейской танковой армии потерял 153 танка из 199 и 126 САУ из 20, 18-й танковый корпус уже к часу дня 12 июля — 84 танка из 149 и т. д.[140].

Да как же так? Известно, что «Тигр» уступал советскому танку КВ, а «Пантера» передвигалась на тонких колесах — «тарелочках», которые быстро сминались (через два часа).[141]

Кто это сделал? Опять «новошвабские» НЛО? И в самом деле, чешские и немецкие средства массовой информации в начале 1990-х гг. сообщили, что сохранились показания 19 солдат и офицеров Вермахта, которые в Чехословакии осенью 1943 г. наблюдали за испытанием необычайного летательного аппарата (далее идет описание летающей тарелки диаметром около шести метров и вооруженной пушкой типа танковой)[142]. Вообще, в Праге базировались две группы немцев по строительству «летающих тарелок» (испытание первой «тарелки» прошло в феврале 1941 г.) и в Дрездене, и в Бреслау. Большая часть их разработок в 1945 г. досталась союзникам. Начав в 1938 г., немцы в 1942 г. якобы создали уже опытный образец разработанного австрийским конструктором Белонце «самолета вертикального взлета». Самолет якобы работал на воде; испытание прошло 19 февраля 1945 г.[143].

Куда позднее делись немецкие «тарелки», почему они не оказали влияния на исход войны, мы уже говорили: эвакуировались в Антарктику с молчаливого согласия западных союзников. А теперь поговорим о тех НЛО, которые встречали советские летчики после 1943 г.

24 июня 1945 г. Сталин не принимал Парад Победы, назначив делать это Жукова. Объяснение простое: такой исход войны Сталин считал не победой, а поражением.[148] И вопрос стоял по-прежнему: или коммунисты подчинят весь мир, или рано или поздно коммунистические режимы проиграют экономическое соревнование и «вылетят в трубу». Надо Сталину отдать должное (а с учетом всего сказанного, очевидно, и Берия): он сделал все, что в человеческих силах, и даже больше, чтобы максимально отсрочить «вылет в трубу». Но именно только отсрочить. Изменить объективные законы истории никакому гению не по силам.

С учетом всего этого мы снова вернемся к словам Берия о том, что «какая-то /война/ все равно будет». С кем же она будет? Рассуждая логически, с тем, кто выиграл. Кто же это?

Вероятно, тот, кто реализовал свои планы. Проанализируем англо-американскую геополитическую доктрину (в первую очередь адмирала Мэхэна), которая гласит, что для победы над «Хартлендом» (Россия и прилегающие к ней страны Восточной Европы и Северной Азии) нужно поставить под контроль «Рим-ленд» (приокеанские страны Европы и Азии от Норвегии до Японии). Сравним эти выкладки с фактическими итогами Второй мировой войны, и все станет ясно. Значит, с англосаксами и война!

Помимо геополитических, неутешительными для СССР были и технологические итоги Второй мировой войны. И отнюдь не только из-за атомной монополии США.

Выше мы говорили о разработках супероружия немцами, хотя и не сочувствовавшими Гитлеру. Но были аналогичные разработки и у англосаксов.

Как мы видели, немецкие разработки супероружия были задержаны тем, что до 1935 г. по условиям Версальского мира Германии было запрещено заниматься новейшими военными разработками на своей территории и она могла этим заниматься только на территории СССР. А поскольку едва ли Германия могла раскрыть СССР свои новейшие разработки, то развернуть их по-настоящему удалось только после 1935 г. Но не забудем при этом, что если Германию Гитлер вырвал из «цепей Версаля» только в 1935 г., то Америку Рузвельт сумел вырвать из «изоляционистской спячки» только в 1939–1940 гг. Началом такого «вырывания» стал личный контроль президента над разработками атомного оружия. И при этом, начав изобретать атомную бомбу едва ли не последними из великих держав, ибо к 1939 г. их опережали и СССР, уже сделавший большую часть открытий, относящихся к атомной бомбе, и Германия[149], США получили ее первыми.

При этом есть серьезные основания полагать, что весь военно-технологический потенциал, разработанный в США в годы Второй мировой войны, включая и атомную бомбу, был лишь верхушкой американского военно-технического «айсберга», созданного и продолжавшего создаваться негосударственными или полугосударственными организациями.

С 1884-го и до своей кончины в США жил и работал великий физик Никола Тесла — «король электричества» (10 июля 1856 г. — 7 января 1943 г.). Так вот, когда он умер, то тело покойника еще обмывали, а ФБР уже изъяло все документы из его сейфа.[150] И что же оно изъяло? Посмотрим.

Вот только некоторые из успешных опытов «электрического волшебника»: не исключено, что уже в 1890 г. он додумался до лазера — изобрел «высокочастотную кнопочную лампу, способную дематериализовать или испарять вещество».[151] В начале XX в. Тесла отправил из Америки волну, заставившую включиться лампочки в Австралии.[152] Примерно к 1920 г. довел до ума сверхлегкую безлопастную турбину с новым керамическим компонентом (начал он ее разрабатывать еще с 1906 г.), готовую к работе при температуре до 2700 градусов по Цельсию и сопоставимую с современной турбиной «Хэрриера» с вертикальным взлетом.[153] А уже в 1940 г. он спроектировал электрический луч диаметром всего в 0,00 000 001 (одну стомиллионную) сантиметра и напряжением 50 млн вольт.[154] Аппарат вертикального взлета (1908), суда на воздушной подушке (1910).[155] Всего не перечтешь… Однако есть основания думать, что все это — скорее всего тоже лишь «верхушка айсберга».

Так, похоже на то, что взрыв на Тунгуске в 1908 г. — это результат испытания Теслой электрического суперпоружия — «скорчерного плазмоида» (гигантский сгусток электроэнергии, нечто вроде огромной управляемой шаровой молнии). По крайней мере, об этом свидетельствует анализ личного дневника ученого, который он завещал опубликовать к столетию Тунгусской катастрофы[156].

А в 1934 г. Тесла объявил о том, что им созданы «лучи смерти», способные уничтожить до 10 000 самолетов противника на расстоянии до 400 км от границ обороняющейся страны, а также «миллионные армии» неприятеля. Речь, вероятно, шла об использовании сверхмощного СВЧ-излучения. Летит, скажем, бомбардировщик, и вдруг на борту его взрываются бомбы — без всяких видимых причин[157].

А с 1910-х гг. в США начались систематические разработки дискообразных летательных аппаратов — «летающих тарелок»[158]. В годы же Второй мировой войны счет таким аппаратам шел уже как минимум на десятки, а то и на сотни. Так, в начале 1942 г. свыше 150 неизвестных серебристых объектов «шеренгами» по 10–12 штук пролетели над Соломоновыми островами[159].

А уже после войны, зимой 1946/47 г., американская экспедиция адмирала Р. Бэрда имела столкновение с конструкторами супероружия из Новой Швабии, причем американцы потеряли как минимум один корабль (а то и несколько), десятки людей, четыре самолета сбитыми и 10 вышедшими из строя и ставшими непригодными к дальнейшему использованию, и вынуждены были ретироваться. Члены экипажей говорили о «выныривавших из-под воды» и атаковавших их «летающих дисках», о странных атмосферных явлениях, которые вызывали психические расстройства. Вот рассказ одного из них (не дословно): из-под воды вылетели какие-то диски. Успевшие взлететь с авианосца американские истребители «Корсар» были уничтожены неведомыми лучами, брызнувшими из носовых частей дисков. Эсминец «Мэр до к» загорелся[160].

Однако и «новошвабы», очевидно, понимали, что им придется столкнуться с кое-чем из американских чудес техники, о которых говорилось выше. И «летающие тарелки» у Америки были, и «лучи смерти», и еще кое-что. И это при огромном превосходстве в ресурсах. Исход войны в Антарктике, начнись она, сомнений не вызывает. А если создатели Новой Швабии были не за Гитлера, то тем более незачем им было с Америкой воевать. Известную самостоятельность, продемонстрировав силу, они себе обеспечили, а больше им ничего не надо было.

Но при этом и Америка, перед которой уже маячила угроза со стороны СССР, со своей стороны едва ли горела желанием связываться с таинственными «антарктами», кто бы они ни были. Неудивительно, что в дальнейшем, судя по всему, «победила дружба»: было достигнуто соглашение о сотрудничестве в области высоких технологий, с обменом последними, при этом «новошвабы» отказались от национал-социализма (если, конечно, было от чего отказываться…) и взяли курс на постепенную демократизацию, а США приняли на себя обязанность поставки сырья для нее. В принципе, не исключено, что эта Новая Швабия продолжает существовать и сегодня. Только постепенно она, скорее всего, превратилась из «Новой Швабии» в «Новую Америку». По крайней мере, известно, что некто немец Р. Шривт строил «летающие тарелки» для Германии с начала 1940-х гг., а в 1950 г. начал строить для США[161].

На этом мы прекращаем столь затянувшееся отступление и возвращаемся к бериевским дневникам.

Итак, Сталин начал подготовку к новой войне. И та сторона тоже это понимала — по крайней мере, такие западные деятели, как У. Черчилль.

Вот С. Кремлев приводит приказ Черчилля фельдмаршалу Монтгомери «тщательно собирать германское оружие и складывать так, чтобы его легче можно было снова раздать германским солдатам, с которыми нам пришлось бы сотрудничать, если бы советское наступление продолжалось» (и несколько ниже цитирует заявление Сталина от 25 июля 1945 г. о том, что в Норвегии остается примерно 400 тыс. неразоруженных немецких солдат).

Так вот, Кремлев ничтоже сумняшеся заявляет: «Черчилль мог бы выразиться и определеннее: если бы нам пришлось начать совместное с немцами наступление против Советов» (выделено Кремлевым. — Д. В.) (2. С. 205). На основании чего из слов Черчилля (где ясно говорится о советском наступлении против союзников и нет ни намека на обратный вариант) делаются такие выводы — непонятно. Впрочем, непонятно нам, нормальным людям. Сталинисты подразумевают само собой, что «миролюбивый» СССР «не мог напасть, потому что не мог напасть никогда», а вот «империалисты» ни о чем другом и не думают!

В отличие от многих других случаев, тут Берия вполне солидарен со своим комментатором. Вот запись от 10 января 1946 г.: «Бомба нужна как воздух, потому что нас уже обкладывают со всех сторон и скоро не будут считать за великую державу. А потом могут забросать бомбами. Сдачи мы дать не можем» (3. С. 10–11).

Какие основания в январе 1946 г. такое писать (даже знаменитой речи Черчилля еще нет), непонятно. Но даже когда эта речь 5 марта 1946 г. была произнесена, то в ней говорилось не столько о «железном занавесе» над уже попавшей под контроль Сталина Восточной Европой, сколько об угрозе уже Европе Западной.

Именно на претензии Запада на Восточную Европу напирает Берия в записи от 25 марта 1946 г.: «Черчилль заявил о железном занавесе. /Сталин/ сказал: Черчилль потому и разозлился. Мы их переиграли, создали надежный буфер по всей границе. Везде было их влияние, в Польше, в Румынии, в Венгрии, а мы все перехватили…» (3. С. 21).

Начнем с того, что как раз в этих странах перед Второй мировой войной влияния Британии (не говоря уже о США) не было, а скорее было влияние Германии (в Польше — отчасти Франции). При этом соседи СССР, равно как и великие державы, были враждебны друг другу. А вот в 1945–1946 гг. СССР оказался в кольце США и их союзников, выступавших единым фронтом. Этого не было бы, успей Сталин в 1941 г. нанести удар первым и дойти до Ла-Манша, Индийского и Тихого океанов, чему в значительной мере помешали усилия США и Британии. Так кто кого переиграл?

Кстати, речь Черчилля была ответом на речь Сталина от 9 февраля 1946 г., где открытым текстом говорилось о том, что, мол, Первая мировая война привела к победе коммунистов в одной стране, Вторая — к образованию мировой социалистической системы, а Третья приведет к полной победе коммунистов во всем мире. И речь произвела соответствующее впечатление в США: даже, например, лояльно настроенный к СССР член Верховного суда Дуглас охарактеризовал ее как «декларацию Третьей мировой войны»[162].

Еще некоторое время после того американцы продолжали строить иллюзии. В частности, в 1945–1947 гг. они сокращали свои вооруженные силы и ассигнования на оборону. Президент Трумэн, согласно опубликованной в «Правде» от 31 октября 1988 г. статье Дж. Л. Гедиса (США), «оптимистически смотрел на перспективы заключения соглашения со Сталиным». Советский историк Н. В. Загладин прямо отмечает, что Трумэн, присутствовавший в Фултоне, не согласился с Черчиллем. И только в сентябре 1946 г. он распорядился засекретить доклад своего помощника Кларка Клиффорда с «весьма критической оценкой того, как Советский Союз относится к своим обязательствам по соглашениям военного времени» (та же «Правда» от 31 октября 1988 г.). Тогда «его надежды на сотрудничество (с СССР. — Д. В.) окончательно рухнули»[163]. И лишь 12 марта 1947 г. в «Доктрине Трумэна» впервые было сказано об угрозе со стороны СССР (в основном для Греции и Турции, о которых в этой доктрине шла речь)[164].

И потом, если США собирались начать войну против СССР, чего ж не начали, пока тот еще атомной бомбы не имел? Сам же Берия неоднократно отмечает, что «реактивная авиация очень нужна. Англичане уже добились хороших результатов…» (запись 10 марта 1948 г.) (3. С. 57), что «по авиации /американцы/ нас крепко обогнали. И англичане тоже. Приходится копировать» (выделено мною. Это к вопросу о том, все ли делали сами. — В. К.) (запись 1 декабря 1948 г.) (3. С. 66).

Не стоит забывать и про американские разработки супероружия, связанного с космосом, частично мы об этом уже говорили, чуть ниже еще добавим. Здесь же отметим только, что Берия (а вероятно, тем более Сталин) явно недооценил возможности космоса. Вот он пишет (3 февраля 1951 г.) о С. П. Королеве: «Циолковский! Я ему говорю: «Ты что, делаешь ракету для космоса? Ты для Бомбы (именно так — с большой буквы — Берия атомную бомбу только и называет. — Д. В.) должен ракету делать!» (3. С. 122). Между тем есть сведения, что в СССР и Германии успешные космические эксперименты ставились еще соответственно в 1937-м (полет на Луну) и в 1942–1943 гг. (многолетнее пребывание человека в космосе, по некоторым данным, растянувшееся с 1943 по 1990 г.)[165].

Вообще, в СССР первая ракета взлетела только в 1933–1934 гг. К началу Второй мировой войны 150-кг советская ракета поднялась на пять километров. В Германии же в 1939 г. ракета весом 750 кг поднялась на высоту 13 километров. Этот образец имел кодовое название А-3.

Однако как Сталин, так и Гитлер недооценили тогда возможности космических программ и их свернули. А вот в США разработки околокосмических летательных аппаратов («летающих тарелок») начались гораздо раньше и не прерывались.

Так, английский физик (и в определенном смысле коллега Теслы) Артур Мэттьюз даже утверждал («в книге «Стена света: Никола Тесла и космический корабль Вселенной»), что югославский физик сам неоднократно путешествовал «к ближайшим планетам» на борту космического корабля «с Венеры»[166].

Известно, что в США ракетной техникой в предвоенные годы занимался Годдард, который первым в мире в 1926 г. запустил ракету с жидкостным двигателем. Мы рискнем предположить, что дальнейшие исследования были перенесены в Институт передовых исследований, созданный в 1933 г. на базе Принстонского университета.

И дело не в том, что американские военные бюрократы были умнее советских или немецких. Просто в демократической Америке, в отличие от тоталитарных государств, этим можно было заниматься и на частном уровне. Что Тесла, его ученики и преемники и делали.

Но вернемся к дневникам Берия 1946–1948 гг. Итак, «по авиации /американцы/ нас крепко обогнали. И англичане тоже». Даже если не принимать во внимание супероружие Теслы и его преемников, то непонятно, почему никаких агрессивных акций против СССР бывшие союзники не предпринимали, если они их планировали. Тем не менее, по Берия, оказывается (еще летом 1946 г.), что лидеры США и Британии — «бандиты, а не политики» (3. С. 26). Это почему же? Потому что, по Берия — Кремлеву, думают об атомной войне против СССР и последнему приходится вместо того, чтобы «делать тракторы и комбайны — делать Бомбу» (там же)?

Непонятно, правда, почему, если, по Берия, «сдачи дать мы не можем», они на нас так и не напали. А интересно, для сравнения, сколько минут колебался бы Сталин, начинать ли войну, окажись атомная монополия не у США, а у СССР? Но об этом мы тоже еще поговорим.

А вот запись еще по одной пограничной с СССР стране — по Корее — уже от 1950 г. «В Корее наступаем», — пишет Берия 30 июня, на шестой день начавшейся 25 июня 1950 г. войны, а Кремлев в комментарии отмечает, что после провозглашения двух корейских государств «создалась нестабильная ситуация», в результате чего войска КНДР «начали успешное наступление на юг» (3. С. 111).

Таким образом, выдумки об «агрессии американских империалистов и их марионеток» фактически отметаются, но при этом и вторжение не осуждается! И вообще, многие сталинисты, признавая то, что войну таки начала Северная Корея, тем не менее полагают, что войну глобализировали США тем, что вмешались.

Что же, вспомним комментарии Кремлева к началу Второй мировой: Англия и Франция спровоцировали Польшу на войну с Германией вместо достижения разумного компромисса, а потом, вступив на стороне Польши в конфликт, «глобализировали войну» (1. С. 142–143). Интересно, что такое «разумный компромисс» для Южной Кореи 1950 г. в понимании Кремлева? Отдать северянам Сеул? А для США? Отдать СССР Аляску?

А теперь насчет А. Я. Вышинского — почему применительно к нему Берия говорит «даже» (напомним: запись в дневнике от 3 января 1951 г. — «в ООН даже Вышинский ничего добиться не может» (3. С. 120)? Еще 2 марта 1949 г. Лаврентий Павлович в дневнике пишет, что Молотов на посту главы МИДа не подходит более, поскольку «теперь у нас внешняя политика не та, что раньше. Нужно тоньше, а у Вячеслава это не получается. Не артист» (3. С. 72).

И снова вопрос: так кто готовился развязать войну? И вообще, что делала в эти годы коварная Америка?

А она предлагала СССР участие в плане Маршалла. Вот и Берия пишет о совещании у Сталина по этому поводу (июнь 1947 г.): «Хотят поймать нас на золотой крючок. А вот вам хрен (у Берия гораздо грубее. — Д. В.)» И СССР отказался от «плана Маршалла», а также заставил отказаться Албанию, Болгарию, Венгрию, Польшу, Румынию, Чехию и даже Финляндию (3. С. 43). И это при том, что сам же Лаврентий Павлович немного ранее (летом 1946 г.), как уже говорилось, сетует: мол, в стране засуха, сейчас бы делать трактора и комбайны, а нужно делать Бомбу (3. С. 26). Ну так вам «план Баруха» предлагали по Бомбе — чего не приняли?

Справка. «План Баруха» — так называлось предложение американского политического деятеля Бернарда Баруха (бывшего советника президентов В. Вильсона и Ф. Рузвельта). Сделано оно было в 1946 г. и заключалось в следующем: США отказываются от производства ядерного оружия, а уже имеющееся передают в распоряжение Совета Безопасности ООН, и в дальнейшем его можно будет применить только с согласия последнего (то есть с единодушного одобрения всех пяти постоянных членов, включая СССР). В обмен на это остальные страны должны прекратить производство такого оружия и допустить в свои пределы контролеров ООН, чтобы те могли проследить за тем, что такого оружия действительно никто не производит.

Отдельный вопрос — почему США, зная о подавляющем превосходстве СССР в обычных сухопутных вооружениях, сделали такое на первый взгляд самоубийственное предложение. Думайте что хотите, а вот мое мнение: уже тогда они рассчитывали в случае нужды иметь «дубинку» пострашнее. То есть то самое «тарелочное» супероружие.

Но все же нас больше интересует, почему СССР это предложение не принял. Казалось бы, чем плохо? От атомной бомбы США отказываются. Что касается супероружия, то имелись основания утверждать, что США не контролируют полностью его производство и применение и что его создатели готовы предоставить его в распоряжение США только в том случае, если последним придется обороняться от нападения СССР (это отдельная большая тема, об этом будет сказано в другой книге).

Вот и радуйтесь — теперь можно будет комбайны делать вместо Бомбы. Обратим внимание, что Берия про «план Баруха» вообще не упоминает, и Кремлев тоже. Почему? Уж не потому ли, что нечем (кроме заклинаний в духе «империалистам ни в чем верить нельзя») объяснить отказ от участия в плане? А как объясним мы? Как, если не тем, что Сталину нужна была Бомба для войны за мировое господство?

И вот тут — следующий вопрос. Берия постоянно сетует на агрессивность США — вот и в Германии им «нужен контроль, а не мир». Мотивируется это тем, что США и Британия взяли курс на раскол Германии, а именно: ввели (22 июня 1948 г.) новую германскую марку отдельно от СССР (3. С. 63–64). Но что им оставалось делать, если в Восточной Германии устанавливался коммунистический режим? Как при этом можно было объединиться? И непонятно при этом, почему западные страны прекратили состояние войны с Германией 26 мая 1952 г., а СССР — только 8 января 1955 г., после смерти Сталина, а с Японией — 19 октября 1956 г.

К. Закорецкий объясняет это тем, что СССР надо было сохранять состояние войны с Японией, чтобы в нужный момент иметь возможность вмешаться: Япония из-за незаключения мирного договора с СССР вынуждена будет соглашаться на американское военное присутствие у себя, а в советских СМИ надо постоянно повторять, что Япония «оккупирована» американцами (что и делалось).

А 1 января 1952 г. «Правда» опубликовала новогоднее поздравление Сталина японскому народу. И там были, например, такие слова: «Глубокое сочувствие народов Советского Союза японскому народу, попавшему в беду в связи с иностранной оккупацией», заставило-де Советское правительство сделать исключение из того правила, что советский глава правительства не обращается к народу другого государства с пожеланиями. Так вот, Сталин желает «свободы и счастья…. полного успеха в борьбе за национальную независимость своей родины»[187].

А ведь странно: только что (8 сентября 1951 г.) США подписали мирный договор с Японией, так что об «оккупации» речи больше нет. А СССР этот договор не подписал — почему? Уж не от желания ли «помочь японскому народу освободиться от оккупации»? Вероятно, примерно такие же мотивы у Сталина были и для сохранения состояния войны с Германией…

Но не только о побежденных во Второй мировой войне странах говорили в таком тоне. Так, мне еще в начале 1980-х гг. приходилось читать книгу (жалею, что не запомнил ее названия) 1950-го или 1951 г. издания о тогдашней Франции. Так вот, пребывание на французской территории американских войск прямо сравнивается с немецко-фашистской оккупацией 1940–1944 гг., а французские рабочие в этом произведении тайно изучают труды Сталина и Мао Цзэдуна и ждут не дождутся прихода «Красной Армии — освободительницы».

Продолжим анализ ситуации. В вопросе о причинах обострения международной обстановки в 1945–1953 гг. Кремлев садится на любимого конька всех наших «борцов за несвободу» (определение Е. Евтушенко) — он пишет (как часто с ним самим и с людьми его взглядов случается, голословно), что «очень уж мы этому Западу мешали (и, кстати, мешаем по сей день) самим фактом своего существования» (3. С. 6). Причем, несмотря на расхожесть такого пропагандистского штампа, никто из оппонентов Кремлевых данную проблему не пытался анализировать. А надо!

Вообще, отношение к Америке у Кремлева на уровне передовиц «Правды» начала 1950-х («Самая уродливая цивилизация планеты» — не самый «смачный» газетный заголовок того времени): «Эти (нью-йоркские. — Д. В.) небоскребы лишь уродовали облик «Багдада-на-подземке» и придавали ему несуразный вид», тогда как «высотные здания, создать которые мог лишь творческий гений советского образца, украсили Москву» (3. С. 231).

А вот у Д. Андреева о «сталинских высотках» несколько иное мнение: «Эклектика… гигантизм, безвкусица и нуворишеское стремление к показной роскоши»[188]. Ну, да ладно, о вкусах не спорят, лично я ничего не имею против ни нью-йоркских небоскребов, ни «сталинских высоток». А вот другой, более относящийся к нашей теме, перл г-на Кремлева просто шокирует.

Начнем с того, что сталинский СССР он называет «мировым добром», а Запад во главе с США — «мировым злом». Так и пишет: «Предстояла борьба Мирового Добра и Мирового Зла за умы и души людей на планете» (3. С. 204). Ну, этого «добра», анализируя бериевские дневники, мы вроде уже достаточно накушались, однако Кремлев не устает нас поражать сталинской «добротой».

Вот, например, анализируется дело некоего майора Ульянича (3. С. 80–81). По поводу «ленинградского дела» (о нем подробнее мы еще поговорим) этот лектор политотдела 87-го стрелкового корпуса в декабре 1950 г. написал в частном письме: «Ленинград (т. е. партийные работники, выходцы из этого города. — Д. В.) насупил брови и требует, чтобы его понимали. Чувствуется, как струны натягиваются все сильнее и сильнее. (Прости, большего сказать не могу, не допрашивай, а догадывайся…)»

А может, и правда развал начался с того, что людям не захотелось больше жить в постоянном страхе, что за каждое неосторожное слово можно срок получить? Может, тоже захотелось, как в Америке, открыто (ну, или хоть как в позднем СССР, на кухне без страха, что сосед подслушает и донесет) обсуждать, кого бы предпочтительнее было видеть в руководстве? И даже — сказать страшно! — захотелось самим это решать (на выборах)? И кто кому в таком случае мешал (и мешает) «самим своим существованием»? Да последнее, впрочем, видно и из многого другого, хотя бы из следующего эпизода.

На XIX съезде ВКП(б) — КПСС Сталин страшно «наехал» на Молотова и Микояна. Кремлев, понятно, преуменьшает степень «наезда», категорически отрицает утверждения «демократических» «историков» (кавычки Кремлева. — Д. В.) о том, что Сталин чуть ли не смешивал Молотова и Микояна с пресловутой «лагерной пылью. Но это ложь. И говорить так есть основания не только благодаря наличию ряда воспоминаний о пленуме, но и прямо из анализа той ситуации» (3. С. 160–161).

Что же, с воспоминаний о пленуме и начнем. И действительно, если мы не верим «демократическим историкам», то разумнее всего послушать очевидцев. Писатель Константин Симонов, Вам слово:

«Сталин, высказав несколько общих фраз на тему о том, как важно в борьбе с врагом проявить мужество, отступить, не капитулировать, не счел нужным говорить вообще о мужестве или страхе, решимости и капитулянтстве. Все, что он говорил об этом, он привязал конкретно к двум членам Политбюро.

Сталин обрушился сначала на Молотова, а потом и на Микояна с обвинениями в нестойкости, нетвердости, подозрениями в трусости, капитулянтстве… Это было настолько неожиданно, что я сначала не поверил своим ушам, подумал, что ослышался или не понял. Оказалось, что это именно так.

Он говорил о Молотове долго и беспощадно, приводя какие-то не запомнившиеся мне примеры неправильных действий Молотова, связанных главным образом с теми периодами, когда он, Сталин, бывал в отпусках, а Молотов оставался за него и неправильно решал какие-то вопросы, которые надо было решать иначе… Такая же конструкция была и у следующей части его речи, посвященной Микояну, более короткой, но по каким-то своим оттенкам еще более злой и неуважительной.

В зале стояла страшная тишина. На соседей я не оглядывался, но четырех членов Политбюро, сидевших сзади Сталина за трибуной, с которой он говорил, я видел: у них у всех были окаменевшие, напряженные, неподвижные лица. Они не знали, так же как и мы, где и когда, и на чем остановится Сталин, не шагнет ли он… еще на кого-то. Они не знали, что еще предстоит услышать о других, а может, и о себе.

Лица Молотова и Микояна были белые и мертвые. Такими же белыми и мертвыми эти лица остались тогда, когда Сталин кончил, вернулся, сел за стол, а они — сначала Молотов, потом Микоян — спустились один за другим на трибуну…. и там — Молотов дольше, Микоян короче — пытались объяснить Сталину свои действия и поступки, оправдаться… Оба выступавшие… казались произносившими последнее слово подсудимыми, которые отрицают все взваленные на них вины, но которые вряд ли могут надеяться на перемену в своей, уже решенной Сталиным судьбе»[190].

Ну, и кому верить — очевидцу Симонову или «историку», не знающему даже, кем из русских самозванцев выстрелили из пушки?

Но в свете несомненной вроде (после всего сказанного, а мы еще скажем…) подготовки СССР к войне главное заключается в другом. Зададимся вопросом: за что же бедолагам такая немилость? При ответе на этот вопрос самое время заняться тем самым анализом ситуации, который предлагает г-н Кремлев. И слово на сей раз предоставляется не «демократическим историкам», и даже не очевидцам, а ему самому.

Так вот, по словам Кремлева, Молотов и Микоян поездили по миру, побывали в том числе и в Америке. И на них «это (то, что они там увидели, — достаток, комфорт, «довольный вид масс», экономическая и индустриальная мощь. — Д. В.) оказало деморализующее воздействие». Причем Кремлев признает, что Америка поражала не только на фоне послевоенной разрухи, но и на фоне 1930-х гг. И Молотов и Микоян «уже не считали, что нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики. Соратники с подобными настроениями Сталину не требовались…» (3. С. 74).

Кстати, о 1930-х гг.: например, обеспеченность советских горожан жильем с 1923 по 1940 г. сократилась с 6,5 до 4 м² на человека. При этом, например, на Урале она колебалась от 4,2 м² в Свердловске до 1,6 (!) м² в Магнитогорске[191]. Как может человек жить на 1,6 м², представьте сами. У меня не получается.

Между прочим, на Западе в период индустриализации в новых индустриальных городах ситуация с жильем была лучше, чем в старых. В сталинском СССР — наоборот: Свердловск (так с 1925 по 1990 г. назывался Екатеринбург) — старый город, еще при Петре Великом основанный, Магнитогорск — город новый, советский. Оно и понятно: в западные индустриальные города ехали рабочие по найму, в том числе и их строители, поэтому жильем для них приходилось озабочиваться, иначе кто поедет? В советские новые города ехали их строить если не зэки, то рабочие по «добровольно-принудительным» наборам, и еще вопрос, были ли их условия лучше зэческих. Вспомните хотя бы Маяковского:

«Под старою телегою Рабочие лежат… Сидят в грязи рабочие, Сидят, лучину жгут…» Даже зэки, и те жили все же в бараках и спали на нарах, а не «в грязи»!

В свете этого возникает вопрос: и откуда же такие (как у Молотова и Микояна) настроения взялись? Как там у того же Солженицына: «Да у вас, в конце концов, бытие определяет сознание или не определяет? Или только тогда определяет, когда вам выгодно? А когда невыгодно, так чтоб не определяло?»[192]

И потом, у кого такие настроения? Ну, ладно, Микоян — «фигура в конечном счете исторически жалкая» (по мнению С. Кремлева (3. С. 114), с которым я в данном случае согласен) — тот еще фрукт. Достаточно сказать, что, когда уже при Л. И. Брежневе он решил написать мемуары, приуроченные к полувековому юбилею своего пребывания в ЦК КПСС, то, уловив «дух времени», назвал их «От Ильича до Ильича. Пятьдесят лет в строю». Народ тут же переделал: «От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича. Пятьдесят лет в струю».

Но Молотов — вернейший сталинец, которого не переубедила даже расправа с женой (о ней ниже), как не переубедила, кстати, и жену. И если такой человек, побывав в США, был «деморализован», то ответ на вопрос, кто кому «мешал самим своим существованием», очевиден.

В общем, есть хороший резон согласиться с А. Г. Авторхановым: советский человек из контактов с Западом мог извлечь не только тот урок, что «у них скот живет лучше, чем у нас люди» и что «у американского солдата шоколада больше, чем у нашего картошки», но и то, что «у них министры — такие же обычные грешники, а у нас — боги-недотроги»[193]. Вот и майор Ульянич, возможно, насмотрелся на «ихнюю» политическую борьбу и раскатал, как говорится, губу, что и у нас неплохо бы так. За что и поплатился. И еще раз: так кто кому угрожал самим своим существованием?

Итак, фактов того, кто на кого в «холодной войне» нападал и готовился нападать еще яростнее, вроде бы более чем достаточно. Но это не все. Разработки оружия в СССР тоже о многом говорят. Вот, например, в сентябре 1947 г. Берия пишет об испытаниях противокорабельного управляемого ракетного снаряда (3. С. 45). А в мае 1952 г. сообщает нам об испытаниях в Крыму этого же снаряда (названного «Кометой»), На испытаниях снаряд прошил борт «Красного Кавказа» и вышел с другого борта (3. С. 149). У США, по К. Закорецкому, подобного оружия не было.

Это — для обороны? Допустим. Но как могут быть предназначены для обороны авиадесантные самоходки АСУ-76 выпуска 1949 г., АСУ-57 выпуска 1951 г., АСУ-57 П (П — значит «плавающая») выпуска 1954 г., если учесть, что и вообще они предназначены для перемещения воздушно-десантных войск,[194] каковые по определению есть войска наступательные? И таких примеров много.[195]

А строительство железных дорог — например, от Салехарда до Игарки? Как его объяснить? Необходимостью освоения Севера? Но что, после 1953 г. потребность в таком освоении отпала? Скорее, наоборот: теперь «на Севера» поехали в основном не зэки, а комсомольцы-добровольцы, так что потребность в развитии инфраструктуры резко выросла. Почему же это дорогу бросили?

Сам Кремлев пишет, что после смерти Сталина одной из инициатив Берия станет сворачивание ряда «нецелесообразных, но отнимающих много средств промышленных проектов» (3. С. 167). Это дорога «Салехард — Игарка»-то для освоения Севера «нецелесообразна»?!

Сам Берия среди «нецелесообразных, но отнимающих много средств промышленных проектов» (в записи от 1 апреля 1953 г.) называет также Татарский туннель (т. е. под Татарским проливом, отделяющим Сахалин от материка) (3. С. 213). Но бросили и его. Все эти объекты, отмечает К. Закорецкий, строились в большом секрете и были брошены. Но именно такова судьба большей части объектов, создаваемых по военным планам: со временем потребность в них отпадает…[196]

Итак, посыл первый — последняя фраза Закорецкого: все эти объекты строились в большом секрете и были брошены; но именно такова судьба большей части объектов, создаваемых по военным планам: со временем потребность в них отпадает.

Посыл второй: все эти объекты были брошены.

Вывод? Выводы делайте сами…

Понятное дело, для подготовки к войне необходимо укреплять тыл. И этот процесс шел! О подготовке чистки партийного Олимпа от «деморализованных» Молотовых и Микоянов уже сказано. Но ими дело отнюдь не ограничивалось.

Еще в феврале 1946 г. Берия констатирует, что больше трех миллионов коммунистов погибло в войну, причем «из них не меньше 200 тысяч это была партийная молодая гвардия… это все те же в будущем руководители экономики. Грамотные, честные, преданные…».

Тут мы прервем цитирования бериевского дневника и вспомним хотя бы сосидельца А. Солженицына по первой камере крупного инженерного работника Леонида 3-ва. Отметив узость кругозора 3-ва, не интересовавшегося ничем, кроме основной работы («Он считал, что существует американский язык…, о Пушкине не знал ничего, кроме скабрезных анекдотов, а о Толстом — только то, что тот — депутат Верховного Совета» (т. е. явно путал Льва Толстого с Алексеем Толстым. — Д. В.), Солженицын затем спрашивает:

«Но зато-то был он стопроцентный? Но зато-то был он тот самый сознательный пролетарский, которых воспитывали на смену Пальчинскому и фон Мекку («буржуазные» инженеры, расстрелянные в 1929–1930 гг. — Д. В.р. Вот поразительно: нет! Как-то обсуждали мы с ним ход войны, и я сказал, что с первого дня ни на миг не сомневался в нашей победе над немцами. Он резко взглянул на меня, не поверил: «Ах, Саша, Саша, а я уверен был, что немцы победят. Это меня и погубило!»[197] Вот вам и «преданный»!

Скажете, он и в тюрьму попал? Отвечаю: так ведь не за это: погубило его совсем другое, а именно то, что, зазнавшись, отказал какому-то прокурору в стройматериалах для дачи[198].

Но продолжим цитирование бериевских дневников: «… а сейчас лезет всякая ср. нь, как мухи на сладкое» (3. С. 13). Ну, насчет послевоенных, может, и верно (хотя вопрос: а те, кто «пролез» по многочисленным «сталинским» призывам 1924–1940 гг. вместо сначала оттесненных от власти, а потом и репрессированных «старых большевиков» — лучше ли были в массе своей? — Д. В.), однако почему Берия при этом умалчивает о тех, кто вступил в партию на фронте? Уж там-то точно не «лезли, как мухи на сладкое»: в ту пору единственной привилегией коммуниста (рядового члена партии, а не функционера, естественно) действительно зачастую было первым подняться в атаку.

Зато высшее партийное руководство у Кремлева в комментариях — просто ангелы во плоти. С пеной у рта он отрицает наличие в руководстве того времени интриг в борьбе за власть и карьеризма (ну, только расстрелянные в 1950 г. Кузнецов и Вознесенский «этот гнусный и гнилой дух» в партийное руководство при Сталине и вносили да еще Абакумова этими «бациллами» заразили, к чему тот, впрочем, и без их влияния был склонен (3. С. 48), за что, мол, и поплатились и они, и Абакумов, а так все началось с Хрущева).

Хотя из тех же бериевских дневников можно сделать и другие выводы. Так, в конце апреля 1944 г., когда возник вопрос о назначении Берия заместителем председателя Государственного Комитета Обороны, то Молотов, по словам Берия, вел себя так: «Радости не видно, что такой воз свалился. Завистливый все-таки человек. И злопамятный» (2. С. 155).

А теперь — о «ленинградцах». О Кузнецове Берия так и пишет: «Кузнецов парень с большими амбициями и зас. нец».

Характеристика, вообще-то, ко многим видным политикам подходящая, но отнюдь не достаточная для столь резкой оценки («гнусный и гнилой дух… вносили» и т. д.). Впечатление, что логика тут очень проста: кого расстреляли, тот и интриган и карьерист, а все прочие ни-ни! «Добро всегда побеждает: кто победил, тот и добрый». В переводе на сталинский язык: расстрелян — значит, виновен.

Есть, впрочем, и такие интриганы, которых «недорасстреляли», как Хрущева. Ненависть к последнему у Кремлева зашкаливает за все пределы: «Лишь один человек (если его можно назвать человеком) обманул Сталина, и это стоило тому жизни, а России ее державного величия». При этом обманул Хрущев не ум Сталина, а его душу, поскольку Сталин — «сам в своей нравственной основе человек чистый и простодушный» — просто не мог представить себе, что так может продать давний соратник» (3. С. 174–175).

Ну, если так, то на Иосифа Виссарионовича явно старческий склероз напал. Забыл, вероятно, в старческой «чистоте и простодушии», как в конце 1925 г. наехал, например, на Зиновьева и Каменева, которые полутора годами раньше спасли его от поражения в борьбе с Троцким. А на слова Зиновьева и Каменева о том, что неплохо бы, мол, об этом факте помнить и быть благодарным, ответил, что «благодарность — это собачья болезнь».

Впрочем, если все сказанное о «коварном Хрущеве, подло обманувшем чистого и простодушного Сталина», и принять за чистую монету, то возникает вопрос: и чего стоит «державное величие», которое держится на непрерывном терроре (см. выше хотя бы о майоре Ульяниче…) и которое даже и при этом единственный затесавшийся в окружение вождя интриган может порушить? А если таких «затесавшихся в окружение вождя интриганов» было много, то опять-таки вопрос: откуда они взялись? Может, слишком много майоров Ульяничей получали большие лагерные сроки «за длинный язык», то есть в переводе со сталинского «новояза», ни за что? И соответственно испытывали желание порушить созданную Сталиным систему и заменить ее чем-то более безопасным?

И потом: а куда МГБ смотрело (речь не только об МГБ как таковом — его шеф в начале 1950-х гг. Игнатьев, по Кремлеву, тоже «хрущевец», — но о спецслужбах в целом)? Ну, ладно, одного Хрущева проглядели, а если он был не один? Столько народу перестреляли, а настоящих врагов прошляпили? Тут впору цитировать слегка перефразированного Ленина («Падение Порт-Артура»): гроб повапленный — вот чем оказался режим в области госбезопасности, этой наиболее близкой ему, так сказать, специальности. Впрочем, все это относится к той точке зрения, что СССР порушили некие заговорщики. Я лично склоняюсь к тому, что это сделали объективные причины.

Но вернемся к началу 1950-х гг. Объяснение отсутствия интриганства дается с логикой железной: жаждой власти они не страдали, им этой власти хватало по горло, но она для них означала лишь большую ответственность и большую нагрузку, а не «новые акции, дворцы, фабрики, заводы, бриллианты для жен и любовниц» (3. С. 17–20, 48–50, 82). Кузнецов и Вознесенский, очевидно, были исключением — им власть все указанное давала…

Говорят, что эти двое (и Хрущев, надо думать) были «потенциальными сибаритами» и им было более чем соблазнительно возглавлять страну, которая будет через десять лет, — мощную и современную военную державу, уверенно обладающую ядерным оружием (3. С. 49).

Кстати, Вознесенский, получив за свой «научный труд» (кавычки Кремлева с припиской «его собственная «скромная» оценка». — Д. В.) Сталинскую премию (200 тыс. руб.), отдал ее на нужды четырех детских домов в Горьковской и Тульской областях. Так вот, по Кремлеву, это был «акт саморекламы» (3. С. 82). Ну да, тут хочется добавить: а принадлежавшие холдингу «Кузнецов, Вознесенский и К⁰» СМИ тут же начали пиар-акцию. Кремлев тут явно перепутал 1948 г. с 1998-м или 2008-м.

А если серьезно, то народ (если бы его мнение в сталинском СССР что-то и значило) узнать о таком поступке Вознесенского мог только с разрешения самого Сталина. А самого же Вождя такой «саморекламой» было не пронять — слишком дешево для него. Так что скорее Вознесенским двигал не расчет. А что-то другое.

Попутно Кремлев лягает некоего Г атовского (1903 г. — не ранее 1996 г.), которого Сталин снял в 1949 г. с поста главного редактора журнала «Большевик» за «угодливое восхваление» в журнале «книжки» (оценка явно Сталина) Вознесенского (3. С. 82–83). Так вот, в 1958–1965 гг. Гатовский — главный редактор журнала «Вопросы экономики», с 1965 г. — директор Института экономики АН СССР. Когда и почему он утратил свой пост, непонятно, но еще в 1996 г. оставался в Институте экономики уже Российской академии наук («антикоммунистической») главным научным сотрудником.

Никаких сведений о том, чем конкретно Гатовский в указанные годы занимался, Кремлев не сообщает, однако пишет: «Мы все удивляемся: с чего бы это советская экономика стала с какого-то момента пробуксовывать? А вот с подачи таких «ученых» и стала» (3. С. 83). Ну, ясен перец, раз в «антикоммунистической» РАН работал, да еще и врага народа Вознесенского похвалил, то он в развале советской экономики и виноват!

Вот только, возвращаясь к амбициям Кузнецова и Вознесенского, не было уверенности, что СССР через десять лет будет представлять из себя «мощную и современную военную державу, уверенно обладающую ядерным оружием». Просто потому, что одним оружием силен не будешь. Да и потом, о соотношении ракетного вооружения СССР и США через десять лет после «ленинградского дела», в 1959–1960 гг., мы вроде уже говорили.

Но ракет для державной мощи мало. Кушать тоже что-то надо! А, скажем, что было бы с нашим сельским хозяйством, продлись сталинская политика еще лет пять? Хрущев в 1953–1958 гг. сильно его поднял, это потом снова развалил. Кто при Хрущеве работал в сельском хозяйстве, те так и говорят: «Хрущевского десятилетия не было, было два по пять», причем первое пятилетие от второго отличалось как небо от земли. А если бы первого хрущевского пятилетия не было?

Кстати, о Хрущеве и сельском хозяйстве. Кремлев, силясь измазать разоблачителя «культа личности» как можно большим количеством черной краски, сообщает о печальном состоянии сельского хозяйства в Московской области, обвиняя в этом персонально Хрущева (3. С. 169). Но что, только в Московской области сельское хозяйство находилось в таком состоянии? Например, в октябре 1948 г. группа руководителей колхозов Кировской области написала анонимное письмо в ЦК ВКП(б) о печальном состоянии этой отрасли экономики в Кировской области.

Так вот, пишут они о том, «как живет и чем питается рядовой колхозник, влачащий в преобладающем большинстве случаев полуголодное существование… В большинстве колхозов области весь хлеб выкачивается в порядке хлебозаготовок, не оставляя зерно на семена, не говоря уже о фуражном фонде… Много председателей и бригадиров колхозов посажены в тюрьму только за то, что они выдавали зерно сверх 15 % от сданного государству, удовлетворив минимальные потребности… Если бы не приусадебные участки… много колхозников умерло бы от истощения… В сельскохозяйственных районах отмена продовольственных карточек не чувствуется. Раньше хлеб продавали по продовольственным карточкам, теперь по спискам и только работающим в учреждениях и организациях. Куда пойти колхознику за хлебом? Только в областной центр — город Киров. И идут… колхозники за 60–100 км, чтобы купить одну-две буханки хлеба. Далее констатируется, однако, что в Кирове — промышленном городе! — положение немногим лучше»[199]. Что, и тут тоже Хрущев виноват? Или все-таки те, кто индивидуальное хозяйство непосильными налогами обложил?

Между прочим, в «Правде» от 25 апреля 1950 г. вышла статья Хрущева с принципиально новыми положениями по укреплению и подъему благосостояния колхозов, причем есть основания полагать, что опубликована она была при поддержке Берия и Маленкова. Через год статья была напечатана повторно, за что «Правда» получила выволочку; тогда пришлось оговориться, что «статья тов. Хрущева печатается в дискуссионном порядке». Кончилось же тем, что напуганный Хрущев тоже бросился в объятия Берия и Маленкова. Кстати, сбылось пророчество Берия от 1 марта 1947 г.: мол, Мыкыта, когда один, может обос. ться, ему лучше быть в Москве при Кобе (читай: при Берия. — Д. В.) (3. C. 56–57). Испугался и бросился в союз с Берия и Маленковым и снятый в марте 1949 г. с поста министра обороны H.A. Булганин.[200]

Своим — МОЖНО?

А что касается интриганства, то, если говорить серьезно, смысл интриговать и добиваться большей власти был. «Номенклатурия» — страна горная: чем выше занимаемая должность, тем больше привилегий.[201] Кроме того, после войны появилась большая возможность тащить много всего из покоренной Восточной Европы, в первую очередь, естественно, из Г ермании.

Например, интересно, почему в дневнике практически не упоминается заместитель Берия (с 25 февраля 1941 г.) И. А. Серов. Только Кремлев вскользь упоминает, что «Серов был близок с Хрущевым» (3. С. 128). Может быть, именно потому, что Серов тащил трофейное добро вагонами?[202]

Кстати, если Серов уже при Хрущеве покровительствовал Пеньковскому, то вот отличный шанс лягнуть и Серова, и Хрущева. Ан нет: Серов — заместитель Берия. А Хрущев Пеньковского расстрелял, а Серова разжаловал из генералов армии в генерал-майоры. Не вписывается в стройную концепцию по Кремлеву: все, мол, развалили предатели хрущевы-серовы-пеньковские!

А теперь — снова к ворам. Скажете, воров периодически отлавливали и отстреливали или как минимум сажали — как, например, помощника Жукова по политчасти генерал-лейтенанта К. Ф. Телегина, получившего 25 лет лагерей за целый эшелон награбленного добра?[203]

Вот тут мы подходим еще к одной причине интриг в сталинском руководстве: в те времена никому, кроме Самого Главного, ничего не было гарантировано. Поэтому интриговать приходилось в том числе и за Его расположение, за то, чтобы Он решил, что интриганы — «друзья народа», а вот их противники — «враги».

Вот пример: в 1948–1951 гг. «абакумовские» хватали и сажали «бериевских» (и «жуковских» до кучи) за чрезмерное воровство в Европе. Кроме Телегина и другого генерал-лейтенанта В. В. Крюкова (мужа певицы Руслановой), сел, например, министр ГБ Татарской АССР генерал-майор ГБ Сиднев, в прошлом видный чин в советской оккупационной администрации в Германии.

Так вот, на квартире Сиднева в Ленинграде обнаружили около 100 золотых и платиновых изделий, тысячи метров шерстяной и шелковой ткани, около 50 дорогостоящих ковров, большое количество хрусталя, фарфора и другого добра, а также пять уникальных большой ценности гобеленов работы французских и фламандских мастеров XVII и XVIII вв. А кроме того, дамскую сумку, сделанную из чистого золота, 15 золотых часов, 42 золотых кулона, колье, брошей, серег, цепочек, 600 серебряных ложек и вилок (рекомендую почитать протоколы допроса)[204].

Но вот в 1951 г. Берия сумел убедить Сталина, что враг не он, а Абакумов. В июле 1951 г. того арестовали, и теперь «бериевские» стали хватать и сажать «абакумовских». И «сразу выяснилось», что у тех тоже «рыльце в пушку» («слитки золота и драгоценные каменья, штабеля золотой и серебряной посуды»).

Объяснять еще, кому и зачем нужны были интриги?

Не обходится дневник, и особенно комментарии, естественно, и без «вечной» темы. Вспомним: еще в мае 1939 г. Берия писал о Литвинове: «Он хитрый еврей, осторожный. В самом деле, половина полпредов была в заговорах, а на Литвинова никаких материалов нет» (1. С.121). Отметим: простое соображение, что Литвинов не был в заговорах замешан вообще (как и большинство других «признавшихся» дипломатов), в голову ни автору, ни комментатору не приходит вообще.

Итак, от евреев страну тоже надо было чистить; Кремлев не отказывает нам в объяснении, почему. Например, когда в октябре 1948 г. приехала в Москву Голда Меир, первый посол Израиля, то, если верить его комментариям, собралась толпа в 50 тыс. чел. и кричала: «Шолом, Голда! Живи и здравствуй!» (3. С. 134).

Ну, понятно, за такое им, поганцам, новый Бабий Яр устроить мало, а их всего только в Биробиджан собрались депортировать! Ну там половина должна была не доехать до места, пав жертвой «стихийного гнева советских трудящихся». Не говоря уже о том, что сам факт 50-тысячной демонстрации в сталинские времена вызывает, мягко говоря, большие сомнения.

А еще «евреи в Чехии копали под Готвальда, тут сомнений нет. А кто должен был Готвальда заменить? Сам Сланский» (это уже не Кремлев, это сам Берия, запись 4 декабря 1952 г.). Ну, и у нас они, естественно, «копали под Кобу». И полсотни тысяч евреев — это потенциальная уже не пятая, а по крайней мере 50-тысячная антигосударственная колонна (3. С. 134).

Так и хочется добавить: а еще они Бога распяли, и украли, я знаю, они у народа весь хлеб урожая минувшего года! Далее Берия рассуждает: «Если они хотят убрать Кобу, то какой-то кандидат должен быть. А кто?» Он перебирает Молотова, Маленкова, Ворошилова, Кагановича, Микояна, Хрущева и приходит к выводу, что никто из них. Кстати, вот мнение Берия о Хрущеве: «Мужик простой. Ума нет и работает все хуже, но не подлец». Естественно, Кремлев комментирует последние слова: как, мол, Лаврентий Павлович ошибался… (3. С.171).

Да и родственники у московских евреев были не только в Жмеринке и Бобруйске, но и на Западе (это опять Кремлев). Из последнего, по мнению Кремлева, неопровержимо следует, что «объективные корни у дела врачей» были (3. С. 176–177). Что же, железобетонная сталинская логика (мы с ней уже сталкивались на примере репрессий в послевоенной Грузии): родственников за границей имеешь — значит, враг.

Впрочем, в данном случае еще хуже: если даже не сам имеешь родственников за границей, а твои соплеменники. Хотя это общий подход антисемитов: у каждого народа есть свои мерзавцы, только евреям в этом праве отказано, и за преступления (или просто некрасивые поступки) каждого должен отвечать весь народ. Впрочем, разве Сталин такой подход применял только к евреям? А другие репрессированные народы? А раскулаченные крестьяне? А многочисленные другие спецпоселенцы, лагерные «члены семей врагов народа» (ЧСВН), «члены семей изменника Родины» (ЧСИР)? Ведь ограничения в правах распространялись и на тех, кто родился уже в ссылке и кого по-любому репрессировать было не за что.

Еще вопрос: а зачем при этом евреев держали в СССР? Казалось бы, чего проще: не хочешь терпеть тут — разреши уехать (даже Гитлер до начала Второй мировой войны выезду евреев и прочих недовольных режимом из Германии препятствий не чинил…). И в СССР, начиная с Брежнева, правители примерно так и делали.

А может, в свете подготовки к мировой войне не хотели усиливать врага притоком к нему «еврейских мозгов», потому и планировалось уничтожить (или как минимум нейтрализовать) их «дома» в биробиджанской тайге?

И в самом деле, Гитлер и Муссолини сделали подарок Америке, разделив даже физику на «арийскую» и «еврейскую», в результате чего самые продуктивные ученые-ядерщики оказались в США. Но ведь десять лет спустя такой же подарок Америке сделал и Сталин. Вернее, созданная Сталиным атмосфера национальной нетерпимости, вопреки тому, что не разрешали уехать — просто гнобили мозги.

Антисемитская кампания, развязанная в последние годы жизни «вождя народов», привела к тому, что нашлись научные работники (в основном группировавшиеся в МГУ), утверждавшие, что теория относительности Эйнштейна «чужда советской науке». (А ведь и Гитлер против этого возражал…) Есть основания думать, что на самом деле этих товарищей просто раздражало обилие еврейских фамилий среди разработчиков атомной бомбы. Подтверждением тому служит, например, реакция генерала госбезопасности Павлова на предоставленный ему И. Е. Таммом список талантливых молодых физиков, которых академик планировал привлечь к разработкам ядерного оружия. Генерал спросил, почему в списке так много евреев. И работники МГУ, зная о таких настроениях, писали и писали «наверх» в надежде, что их услышат…

Советскую атомную бомбу спас Курчатов. Когда Берия (курировавший, как мы уже знаем, создание советского атомного оружия) обратился к нему с запросом, Игорь Васильевич ответил, что в случае если квантовая механика и теория относительности будут объявлены «лженаучными», то об атомной бомбе придется забыть. Берия, понимавший, что с ним сделает Сталин, если атомная бомба не будет создана, сумел по своим каналам остановить намечавшееся «осуждение» теории Эйнштейна.[205]

Кстати, в дневнике Берия в записи от 10 февраля 1953 г. (правда, очевидно, из-за технических погрешностей не совсем ясно, писал это сам Берия или это комментарий Кремлева. Так или иначе, 13 июля 1952 г. в газете «Красный флот» была опубликована статья члена редколлегии журнала «Вопросы философии» A.A. Максимова «Против реакционного эйнштейнианства в физике».

В. А. Фок ответил на этот опус статьей «Против невежественной критики современных физических теорий»; группа физиков (в т. ч. И. В. Курчатов, И. Е. Тамм, Л. Д. Ландау, А. Д. Сахаров и т. д.) направила эту статью Берия, который, если верить Кремлеву, передал ее Маленкову — не в свои сани, мол, Лаврентий Павлович никогда не садился (3. С. 196–197). Непонятно только, почему для персонально ответственного за судьбу Бомбы Берия физика — «не свои сани».

Атомную бомбу спасли — Лаврентий Павлович помог, точнее, помогло то обстоятельство, что он лично головой за нее отвечал. Но сколько спасти не удалось! И почему? Да потому, что принцип концентрации власти в одних руках порочен сам по себе. Не может один человек, даже такая личность, как Сталин, все знать и во всем разбираться.

А подарков своим демократическим противникам тоталитарные режимы и в самом деле наделали. И не только в плане Новой Швабии или выдавливания в Америку «еврейских» мозгов.

Гульермо Мар ко ни (тот самый, который оспаривал у A.C. Попова изобретение радио) евреем не был — он был убежденным фашистом. Настолько убежденным, что когда он в 1930 г. после нескольких лет пребывания в США вернулся на родину, то сразу стал членом Большого Фашистского совета. Шесть лет Маркони и Муссолини жили, что называется, душа в душу. И естественно, Маркони работал. Например, в июне 1936 г. он провел очередной опыт — с генератором, который мог останавливать моторы машин на большом расстоянии.

А потом Маркони разругался с Муссолини и 20 июля 1937 г., как принято считать, скончался от обиды и разочарования. Но вот мертвым Маркони никто не видел. Были пышные похороны и вообще «все, что положено» в таких случаях, только вот гроб был закрыт. И есть серьезные основания думать, что изобретатель просто инсценировал свою смерть, чтобы ускользнуть от рук дуче. А может быть, он понял, что служит «дьявольскому» режиму, и решил тайно предложить свои услуги кому-то на Западе (скорее всего, в США)?

А может, и не в США? Есть версия, что вместе с Ландини (итальянский физик) и еще сотней европейских ученых Маркони основал колонию в джунглях Южной Америки — не то на юге Венесуэлы (в кратере потухшего вулкана), не то на востоке Перу. А может, колония была и не одна, а две или больше. Помимо всего прочего, Маркони строил там те же «летающие тарелки»[206].

Но Маркони перечень итальянцев — разработчиков супероружия не ограничивается. Так, Гвидо Таллаи строил дискообразные аппараты с 1932 г.[207], а Дж. Беллуццо (р. 1876) с 1942 г. разрабатывал в Италии, а затем в Германии дисковидные «летающие бомбы»[208]. Опять же — куда это все делось после 1945 г.?

А профессор Н. Геновесе из Калифорнии (тоже физик и тоже итальянец) уверял, что и сам некоторое время жил в таком городе в Андах. Город находился на высоте 4000 м над уровнем моря, в густых джунглях, вдалеке от дорог. С 1952 г. в этом городе разрабатывались летательные аппараты, способные передвигаться со скоростью миллион километров в час (!), т. е. в 15–25 раз быстрее, чем еще в 1948 г., а иными словами, способные добраться в любую точку планеты в считаные минуты[209].

А уже летом 1952 г. норвежские летчики во время учений обнаружили на Шпицбергене потерпевший крушение НЛО, способный летать на высоте свыше 160 км на расстояние более 30 000 км, с русскими буквами на измерительных приборах. Чей это был аппарат — советский? Но почему тогда, с учетом того, что Шпицберген фактически являлся совладением СССР и Норвегии, советская сторона первой не добралась до своего потерпевшего крушение летательного аппарата? Так ставит вопрос М. Б. Герштейн[210]. А мы спросим себя: а может, это были не советские, а антисоветские русские, проявившие себя враждебно Сталину и после (или еще во время) войны сбежавшие в какую-нибудь Южную Америку или Новую Швабию и от Сталина, и от союзников, от которых они вполне резонно могли опасаться выдачи на расправу Сталину?

В общем, выходил тоталитаризм боком и по части технических изобретений!

Но вернемся к проблемам предстоявших в 1950-х гг. «чисток». Берия и его комментатор оговариваются, что чистка (не только евреев, а всех) планировалась «без большой крови». Со слов самого Сталина: «Раньше против нас были внутри страны политические враги, которые готовили форменные заговоры (ну да, вроде упоминавшихся выше свердловских учителей, которые жгли школы, или винницких школьников, которые «терроризировали комсомольцев, издевались над детьми еврейской и украинской национальности». — Д. В.). А сейчас основной враг — бюрократ и разложившийся шкурник».

Сам Берия, приведя эти слова, пишет 27 октября 1952 г.: «Этих к стенке ставить незачем, уволить, а самых злостных — под суд» (3. С. 167). И Кремлев с ним согласен: теперь расстрелы «пятой колонны» имели бы не массовый, а знаковый характер: применять высшую меру социальной защиты (Кремлев так и пишет, без кавычек. — Д. В.) пришлось бы к десяткам, а не к десяткам тысяч (3. С. 204).

Начнем с того, что и в 1936–1939 гг. репрессированы были не «десятки тысяч», а миллионы. И тогда (на пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) в январе 1933 г.) Сталин тоже говорил, что «мы хотим покончить с этими элементами («недорезанными буржуями». — Д. В.) быстро и без особых жертв»[211]. А потом…

Выше мы уже говорили, что было потом, подробно разбирали вопрос об общих масштабах репрессий с 1917 по 1953 гг., теперь добавим пару фраз о Большом Терроре. Так вот, были 18,86 млн арестованных только с 1 декабря 1934 г. по 22 июня 1941 г., из которых 7 млн было расстреляно (в том числе за два «ежовских» года — 7,5 млн арестованных и 3 млн расстрелянных), а из остальных до середины 1950-х дожило 200 тысяч. Плюс примерно столько же было жертв коллективизации и Голодомора.

Кстати, и сам Берия в 1951–1952 гг. минимум дважды намекает на возможные предстоящие «перегибы». Вот 6 ноября 1951 г. в дневнике появляется запись: «Головы будут лететь. Вряд ли дойдет до расстрела, но дров там Коба наломает. Жалко Рапаву (А. Н. Рапава — до 1948 г. министр госбезопасности, в 1948–1951 гг. — министр юстиции Грузинской ССР, в ноябре 1951 г. арестован по «менгрельскому делу», или «делу Барамия», после смерти Сталина реабилитирован и назначен министром государственного контроля Грузинской ССР, летом 1953 г. снова арестован и в 1955 г. расстрелян. — Прим. Кремлева). Попал под горячую руку» (3. С. 137).

А 4 августа 1952 г. появляется запись по Тито: «Он, может быть, и му…к, но это же другое государство. Коба по национальному вопросу перегибает» (3. С. 155). Отметим, кстати, что нашумевшая статья в американском журнале «Кольере» от 27 октября 1951 г., которую мы уже упоминали, начинает Третью мировую войну именно с убийства сталинскими агентами Тито и последовавшего на другой день нападения СССР на Югославию.

Отказавшись от развязывания мировой войны в 1951 г., Сталин все же не оставлял идею в принципе. Очевидно, он все же решился воевать где-то весной 1954 г., когда должно было быть развернуто 100 дивизий (!) стратегических реактивных бомбардировщиков. Другие разработки советских вооружений в последние годы жизни «вождя народов» и в первый год после его смерти тоже говорят именно об этом.

Так, в начале 1952 г. в СССР был создан реактивный бомбардировщик Ту-16 (бомбовая нагрузка 3 т, радиус действия 5760 км), а к началу 1954 г. — Ту-95 (16 т, 8400 км)[212]. 12 августа 1953 г. под Семипалатинском была взорвана термоядерная бомба[213]. В 1953 г. были также испытаны новые мобильные комплексы для запуска ракет[214]. В декабре 1953 г. прошел государственное испытание первый советский вертолет Як-24[215]. И так далее…

Со своей стороны США и их союзники продолжали испытания и демонстрацию супероружия. Как мы видели, пик появлений НЛО в Америке пришелся на лето 1952 г.; в 1953-м же и в 1954 г. отмечается резкое усиление их активности на потенциальных театрах военных действий Третьей мировой войны, в том числе и в Европе.

Так вот, появлений НЛО в Европе зафиксировано: в 1937–1946 гг. — от одного (1937–1939, 1946 гг.) до пяти (1943 г.) в год, в 1947–1952 гг. — тоже (от одного в 1949 г. и 1950 г. до 6 в 1948 г.), зато затем следует резкий рывок: в 1953 г. — 24, а в 1954 г. — сразу целых 209 появлений НЛО — больше, чем за предшествующие 17 лет, вместе взятые! А вот потом — резкий спад: в 1955 г. — три появления, в 1956 г. и 1957 г. — по семь[216].

Впрочем, из 209 НЛО, появившихся, по Черноброву, в 1954 г., 204 зафиксировано над Францией[217]. А 27 октября 1954 г. над Флоренцией пролетела с огромной скоростью в направлении на северо-восток армада из 20 НЛО[218]. Наконец, 6 ноября 1954 г. над Римом в течение двух часов (с 11 до 13 дня) пролетело несколько десятков НЛО[219].

Однако Сталин явно не желал считаться с возможностями ответного удара противника с помощью супероружия. «Закусив удила», он вел страну к войне. Но для подготовки к войне требовалось провести чистку всех «сомневающихся» — от Молотова и Микояна до самых низов партийно-советского руководства.

А теперь вот о чем. Есть основания считать, что в основе всех интриг конца 1940-х — начала 1950-х гг. против «ленинградцев», всех «наездов» на евреев, дела Абакумова и т. д. лежит большой конфликт между «закусившим удила» Сталиным и группой его соратников, которые хотели предотвратить войну. В число последних входил и Берия…

Итак, в начале 1950-х гг. приближалась развязка, это было ясно. Сталин явно решил ликвидировать «старую гвардию» (т. е. «молотовцев») с помощью «молодой гвардии» («маленковцев»), чтобы потом ликвидировать и последних с помощью более поздних «выдвиженцев». И Берия, относившийся к «молодой гвардии», похоже, разгадал стратегический план Вождя. По крайней мере, так считал А. Авторханов[220].

Сразу оговариваюсь: к Авторханову я лично отношусь с большой осторожностью, ибо врет он иногда сопоставимо с Кремлевым, хотя и в противоположном направлении. Чего стоят хотя бы такие перлы: 22 июня 1941 г. Сталин якобы «ворвался» в здание Министерства (так у Авторханова; на самом деле тогда еще были Наркоматы. — Д. В.) обороны и начал ругать площадной бранью всю Красную Армию как предателей и трусов, а потом удрал на дачу[221].

На самом деле Сталин уехал на дачу не в первый же день войны и даже не на третий (как в 1956 г. скажет Хрущев), а на восьмой, и не принимал участия в руководстве страной и войной два дня (29 и 30 июня), и объяснялось это не трусостью и паникой, а осознанием того, что тщательно подготовленный «освободительный» поход в Европу в последний момент сорвался[222].

Или другой перл: якобы немцы в октябре 1941 г. рассматривали в бинокли Красную площадь (на самом деле — окраины Москвы в начале декабря, когда им на сутки удалось занять Красную Поляну. — Д. В.)[223]. Как бы то ни было, я считаю необходимым проверять Авторханова по другим источникам, что и буду делать.

Еще в начале 1946 г. Берия был освобожден от непосредственного руководства НКВД, передав 10 января свои полномочия С. Н. Круглову. При этом Берия стал заместителем Председателя Совета Министров СССР по линии ГБ, а также председателем Комиссии по атомной энергии[224], однако от такого реального рычага власти, как тайная полиция, он был отлучен. 15 января «Правда» опубликовала сообщение об освобождении Берия от обязанностей шефа НКВД «ввиду перегруженности его другой центральной работой» (цит. по: 3. С. 10).

А. Авторханов полагает, что это произошло оттого, что Берия (и назначенный командовать Одесским округом Жуков, и отправленный в Туркестан Маленков, но о нем чуть ниже) потерял свой пост и свое влияние оттого, что, во-первых, «видел сталинскую панику 1941 г.», а во-вторых, «проявил (во время войны. — Д. В.) недюжинные организаторские способности».

Ну, о «сталинской панике» мы уже говорили, а вот еще одна причина действительно могла послужить причиной падения влияния как Берия, так и Маленкова: во время войны «фактически Ставка находилась в их руках» — без их разрешения не только командующие фронтами, но и члены Политбюро, возглавлявшие военные советы фронтов (Хрущев, Жданов, Булганин), не могли непосредственно связываться со Сталиным[225]. Это могло серьезно напугать Вождя.

Одновременно начали «задвигать» и Маленкова. Еще в марте 1946 г. в перечне членов Политбюро на каком-то мероприятии (в то время списки публиковались не по алфавиту, а по весу в советском руководстве) Маленков занимал второе место после самого Сталина.[226] А уже 4 мая 1946 г. Берия пишет в дневнике: «Георгия выводят из Секретариата. Коба разгневан, что открылись безобразия по самолетам».

Комментарий С. Кремлева: во время войны Маленков курировал в основном авиационные вопросы, а нарком авиастроения Шахурин скрывал выпуск некачественных самолетов, а главком ВВС маршал авиации Новиков их принимал. Оба пошли под суд (3. С. 22). Ну, о непосильных обязательствах по строительству самолетов мы выше уже говорили, так что зачастую, похоже, работникам авиастроения было просто невозможно производить потребное количество самолетов и при этом надлежащего качества. Однако не был ли это только предлог для отстранения Маленкова?

Как бы то ни было, на сессии Верховного Совета СССР в феврале 1948 г. Маленков, хотя и возвращенный в Москву, занимает лишь восьмое место в списках «вождей». А вот третье место занимает A.A. Жданов.

Жданов обвинил Маленкова в провале советского атомного шпионажа (имелось в виду бегство из советского посольства в Канаде шифровальщика И. Гузенко): из западной печати было ясно, что все сообщения по атомному шпионажу посылались лично Маленкову. Обвинял Жданов и Жукова в том, что тот «метит в Бонапарты».[227] И не со ждановской ли подачи Сталин отправил Жукова командовать Одесским округом? По крайней мере, есть сведения, что это произошло после того, как Жуков оказал сопротивление назначению начальником ГлавПУРа ставленника Жданова генерала Шикина.[228]

Ждановские обвинения против Маленкова, Хрущева и их соратников заключались в том, что после войны якобы стала актуальной опасность выхода из повиновения народа, партии и армии, если будет продолжаться «оппортунистическая политика» указанных товарищей, в частности, в плане поощрения строительства частных жилых домов в освобожденных от немецкой оккупации районах, по увеличению приусадебных участков колхозников и т. д., а главное — если благодаря им «поднимут голову потенциальные шпионы, космополиты и низкопоклонники».

Более того, продолжал Жданов, в национальных республиках (а особенно в Украине у Хрущева и в Белоруссии у П. К. Пономаренко) «орудуют буржуазные националисты в литературе и бандеровцы в лесах», а в Советской Армии с ведома Маленкова партийные органы фактически ликвидированы и «царствуют личные ставленники Жукова, этого извечного врага института политкомиссаров».

Ну, и во внешней политике Маленков вместо «большевизации» Восточной Европы поддерживает там всякие «национальные фронты», а вместо безоговорочного отторжения «плана Маршалла» считает возможным принять его на определенных условиях (так ли это на самом деле, не знаю); короче, вместо «мировой революции» происходит поиск «мирного сосуществования» с капиталистами![229]

Очевидно, что все эти ждановские инсинуации против Маленкова, Хрущева и других были созвучны настроениям Сталина, который после провала попытки распространить коммунистический режим на весь мир в ходе Второй мировой войны собирался теперь начать подготовку к Третьей. Кроме того, Жданов собрал вокруг себя всех «обиженных» Маленковым — верных сталинцев Молотова, Ворошилова, Кагановича, А. Андреева и т. д.

Пострадал в итоге и Хрущев, «разжалованный» в марте 1947 г. из Первых секретарей ЦК (этот пост занял Каганович) в Председатели Совета Министров Украины. По этому поводу Берия, кстати, пишет 1 марта 1947 г. в дневнике: «Давно пора, но я бы Мыкыту и на Совмине не ставил. Ему лучше быть в Москве, при Кобе. Он когда сам, может обос. ться. Увлекающийся человек» (3. С. 34).

Вроде бы негативная характеристика, и Кремлев за нее ухватывается, чтобы лишний раз очернить Хрущева. Но зачем при этом Хрущеву (с точки зрения Берия) быть обязательно в Москве? С учетом того, что мы выше говорили о статьях Хрущева в «Правде» по сельскому хозяйству, Лаврентий Павлович вполне мог иметь в виду такой оборот: полезет «Мыкыта» поперед батьки в пекло и тем самым все дело загубит… Как бы то ни было, запомним эту фразу из дневника. Добавим еше, что и в Белоруссии «ждановец» Гусаров заменил «маленковца» П. К. Пономаренко.

А вот первым заместителем главы правительства вместо Маленкова стал ставленник Жданова H.A. Вознесенский. Секретарем ЦК по госбезопасности и армии стал другой «ждановец», А. Н. Кузнецов, который теперь стал давать директивы не только Меркулову и министру ГБ Абакумову, но и самому Берия, а главное — чистить «органы» от ставленников последнего. Удивительно ли, что Лаврентий Павлович назвал в своем дневнике Кузнецова «зас. нцем с большими амбициями»? И записями в дневнике дело отнюдь не ограничилось.

Берия понял, какое значение имеет опала Маленкова, которую он поначалу так недооценил, и принял все меры, чтобы вернуть его в Москву. После того Берия и Маленков заключили союз против Жданова и начали фабриковать анонимные обвинения против Вознесенского и Кузнецова (к чему и Хрущев руку приложил).

В конечном счете Сталин, с подачи Берия и Маленкова, стал подозревать, что Жданов ведет против него «нечистую игру». В итоге Берия и Маленкову удалось протащить в идеологический аппарат ЦК М. А. Суслова, которого Маленков раскопал в Ташкенте. Да-да, того самого Суслова, которого так негативно поминал С. Кремлев. И похоже на то, что он к дальнейшим, направленным против Сталина событиям действительно руку приложил.

«Ждановцам», с подачи Берия и Маленкова, удалось приписать планы: создания Российской коммунистической партии (РСФСР единственная из республик СССР вплоть до 1990 г. своей компартии не имела), переноса столицы РСФСР в Ленинград, а самое главное — фактической отставки Сталина (с оставлением «почетным председателем ЦК») и переходом поста Генсека к Жданову, главы правительства — к Вознесенскому, Первого секретаря ЦК РКП(б) — к Кузнецову; посты МВД и МГБ якобы предлагалось объединить и передать секретарю Ленинградского обкома Попкову[230].

Кроме того, Маленков и Берия сумели убедить Сталина в том, что не они выступают против большевизации Восточной Европы, а как раз Жданов выступает за «национал-коммунистический суверенитет» Восточной Европы вместо того, чтобы, согласно планам Сталина, просто включить восточноевропейские страны в состав СССР в качестве новых «союзных республик».

Наконец, Р. Конквест отмечает, что Жданова не сумел полностью одурачить знаменитый шарлатан от науки Т. Д. Лысенко, и советская биология была окончательно уничтожена только после смерти Жданова.[231] Так вот, дело тут в том, что с подачи М. А. Суслова (действовавшего по заданию Берия) удалось организовать выступление сына A.A. Жданова, Юрия, против Лысенко, которого Жданов-младший назвал «шарлатаном»[232].

Как раз в феврале 1948 г. Чехословакия и Югославия предприняли попытку выйти из Коминформа, только что (сентябрь 1947 г.) организованного Сталиным (и Ждановым) вместо распущенного в 1943 г. Коминтерна. Чехов удалось подавить, но Югославия вышла из советской сферы влияния. Берия в записи от 12 февраля 1948 г. замечает: «Коба злится. Снова неполадки с югославами. Сейчас они в Москве, тут же болгары. Единства нет» (3. С. 56–57).

Как итог — в очередном перечне имен в «Правде» от 27 июля 1948 г. Жданов вообще исчезает «по болезни», а вот Маленков поднимается на четвертое место.

А мы обратим внимание вот на что. С. Кремлев много пишет о лакунах в бериевском дневнике 1940–1942 гг., обращая внимание в том числе и на двух-трех-недельные пропуски, однако почему-то не замечает куда больших лакун в дневниках послевоенных. Вот и период падения Жданова фактически пропущен: лишь 31 августа 1948 г. упоминаются его похороны, а до этого имеет место 75-дневная лакуна — начиная с 17 июня (3. С. 64). Сам же Жданов последний раз до того упоминается весной 1947 г. (3. С. 39–41).

В чем тут дело? Может быть, сам Кремлев и/или «Павел Лаврентьевич» вычистили из дневников некоторые факты, опровергающие их утверждение об отсутствии интриг в сталинском окружении (вообще и против Жданова и его ставленников в особенности)?

Как бы то ни было, Жданова свалили (и уморили), повесив на него все внешнеполитические провалы: в Греции (поражение местных коммунистов в гражданской войне 1944–1949 гг.), в Берлине (неудача блокады Западного Берлина 1948–1949 гг.), в Проливах (неудача с попыткой создания там советской военной базы в 1946 г.) и т. д. И именно тогда подвергся критике журнал «Большевик» за восхваление работы H.A. Вознесенского «Военная экономика СССР в период Великой Отечественной войны»; за то же самое был объявлен выговор заведующему отделом агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) Д. Т. Шепилову. В ЦК вместо «вычищенных» по «ленинградскому делу» «ждановцев» вошел П. К. Пономаренко[233]. В Москву вернулся «сосланный» было на Украину Хрущев, в полном соответствии с пожеланием Берия — «ему лучше быть в Москве, при Кобе», а то, пока один, может дров наломать (впрочем, со статьями о сельском хозяйстве он и в Москве «дров наломал»).

Расправившись со Ждановым, Берия и Маленков повели атаку на аппарат МГБ во главе с соперником и врагом Берия (и возможным сторонником расстрелянных «ждановцев», как мы из комментариев Кремлева видели) B.C. Абакумовым: С. Кремлев вынужден признать, что дело Абакумова инспирировали Рюмин и Игнатьев вкупе с Маленковым (3. С. 173).

Не забыли победители и тех старых соратников Сталина, которых покойный Жданов собрал вокруг себя, — Молотова, Ворошилова и т. д. И вот здесь им очень помог рост в послевоенном советском номенклатурном руководстве антисемитизма — как раз у Молотова и Ворошилова были жены-еврейки, а Каганович сам был еврей.

Перед Сусловым Сталин поставил задачу — поднять «ждановщину» на новую ступень и от поисков и разоблачения «космополитов» и «низкопоклонников» перейти к разоблачениям «врагов народа»[234]. Но, как человек Берия и Маленкова, Суслов сумел и это дело повернуть им на пользу.

Вскоре у арестованных «сионистов» (т. е. деятелей различных отраслей науки, искусства и т. д., которых не объединяло ничего, кроме еврейской национальности) начали «выбивать» «признания» в том, что «Еврейский антифашистский комитет» во время войны вступил в контакты с западными разведками с целью установления их контактов с Молотовым и еще одним на тот момент верным сторонником Сталина — А. И. Микояном; «английским шпионом» стали называть даже К. Е. Ворошилова.

В итоге в марте 1949 г. Молотов лишился поста главы МИДа, а Микоян — министра торговли. Берия комментирует (в записи от 2 марта 1949 г.): «Предрешен вопрос по Вячеславу и Анастасу. Коба их снимает… Вячеславом он давно недоволен… Всегда может сфинтить и провалиться» (это Молотов-то?! — Д. В.) (3. С. 72).

10 августа 1952 г. были арестованы заместитель министра иностранных дел и начальник Совинформбюро Лозовский и еще примерно 20 деятелей культуры и искусства еврейской национальности. 12 августа Берия лаконично записывает в дневнике: «Расстреляли еврейский комитет» (3. С. 156). Жена Молотова отделалась ссылкой в Казахстан.

Но интересно еще одно обстоятельство. Понимал ли Сталин, что Берия, Маленков и компания плетут заговор против него? Едва ли, иначе немедленно принял бы меры. Но независимо от их действий, он, как уже сказано, планировал уничтожить сперва «старую» гвардию с помощью «молодой» (что полностью совпадало и с интересами последней), а потом — последнюю с помощью «выдвиженцев» (а вот этот шаг они намеревались упредить, нанеся удар сами).

С. Кремлев категорически опровергает мнение о том, что к концу жизни Сталина Берия утратил его доверие, мотивируя это опровержение, например, тем, что в 1952 г. Сталин командировал именно Лаврентия Павловича разбирать положение дел в грузинском партийном руководстве (3. С. 139), хотя, с другой стороны, признает, что Берия обижался, что Сталин видел на посту первого заместителя главы правительства не его (З. С.144).

Что же, целесообразно поэтому для начала, руководствуясь сталинским же принципом «факты — упрямая вещь», разобрать нюансы грузинского дела.

Итак, в январе 1949 г. состоялся XIV съезд КП(б) Грузии. По этому поводу в центральном печатном органе грузинских коммунистов сообщалось, что у грузинского народа — «два отца: Сталин и Берия». Но этого мало: когда дошла очередь до избрания почетных глав ЦК республиканской компартии, то Берия был избран единогласно, а вот что касается Сталина, то были если не проголосовавшие «против», то как минимум «воздержавшиеся».

«Правда» от 30 января 1949 г. отреагировала на этот демарш весьма жестко, хотя и завуалированно: рядом были помещены отчеты о съездах компартий Грузии и Азербайджана. Применительно к первому сообщалось просто, что Сталин и Берия «избраны» почетными председателями ЦК без указания нюансов, тогда как про азербайджанский партийный форум говорилось, что Сталин избран «единогласно». Это воспринималось как скрытый выговор Берия.

Вообще, в это время Сталин сильно «охладел» к грузинам. Сыграл свою роль, вероятно, и этот «демарш», но отнюдь не один только «культ личности Берия» был причиной недовольства Вождя. Так, очень недоволен он остался выступлением грузинского поэта Мдивани на своем 70-летии 21 декабря 1949 г.: когда поэт (сама фамилия которого не понравилась Вождю, поскольку напоминала о репрессированном в 1937 г. старом большевике Буду Мдивани) пожелал «отцу народов» жить «так долго, как живут на Кавказе — сто лет», Сталин недовольно спросил: «Зачем такие ограничения?» Мдивани со временем (достаточно быстро) исправился и в следующий раз написал: «На радость нам, на страх врагам — Живи, Отец, всегда!.»[235] Но неприятный осадок, как говорится, остался…

Неудивительно, что для проведения партийной чистки в Грузии Сталин направил туда не Берия, а С. Д. Игнатьева (сменившего летом 1951 г. на посту главы МГБ арестованного B.C. Абакумова)[236]. В результате чистки было, как сообщила «Правда» 30 января 1953 г., арестовано 427 секретарей обкомов, горкомов и райкомов. Для справки: на 1972 г. в Грузии имелось всего 67 районов и 51 город[237]; если мы прибавим к этой цифре руководителей парторганизаций Абхазии, Южной Осетии и Аджарии, а также нескольких секретарей обкомов (при Сталине в составе Грузии было несколько областей, позднее упраздненных), то все равно до цифры 427 не дотянем. Из этого следует, что если не все, то очень многие партийные лидеры были сменены неоднократно, как было и в 1937–1938 гг., когда зачастую многие обкомы, райкомы и т. д. несколько раз полностью сменялись. Так что мы можем согласиться с точкой зрения А. Г. Авторханова, что грузинская чистка 1951–1952 гг. по масштабам превосходила Большой Террор. Ну или, по крайней мере, не уступала ему…

Далее, как и в годы Большого Террора, в Грузии была создана чрезвычайная тройка в составе Первого секретаря ЦК Мгеладзе, министра государственной безопасности Рухадзе и главного прокурора; этот орган получил право приговаривать к тюремному заключению до 20 лет и даже к расстрелу.

Результатом чистки стало то, что на следующем, XV республиканском партийном съезде Берия не только не восхвалялся, но его имя было просто табу. Интересно и то, что, когда Сталин умер (или даже до того, сразу после начала его болезни), в Тбилиси прибыли люди Берия во главе с В. Деканозовым, которые арестовали руководство республики и выпустили из тюрем уцелевших жертв чистки[238].

И кто-то еще будет говорить о том, что Берия сохранял прежнее доверие Сталина? Однако для того, чтобы понять, какая судьба ждала Лаврентия Павловича в не очень далеком будущем, еще целесообразнее вспомнить прошлое, точнее, предшествующую эпоху «великих концептуальных перемен» — смену у руководства страны «ленинской гвардии» сталинской номенклатурой в годы Большого Террора — в масштабах не отдельно взятой Грузинской ССР, но всей страны.

Вообще, это был долгий процесс. Сначала на смену взявшей власть в стране консорции «профессиональных революционеров» по многочисленным наборам (особо тут надо отметить «ленинский», а фактически «сталинский» — ибо Сталин ведал уже тогда подбором кадров — призыв в партию в 1924 г.). Постепенно эти выдвиженцы — основа будущей «номенклатуры» — занимали все больше руководящих должностей. Однако «профессиональным революционерам» (они же «ленинская гвардия») до естественного ухода оставалось еще лет 10–15. Чтобы ускорить этот процесс, и был устроен Большой Террор с объявлением большей части «ленинской гвардии» «врагами народа»[239]. Так выглядела предыдущая «концептуальная перемена».

Внешним отражением этой перемены стали московские процессы 1936–1938 гг. над руководящими деятелями из «ленинской гвардии». Так вот, разве не Ягода организовал первый из трех московских процессов (Зиновьева — Каменева), что не помешало ему самому быть осужденным и расстрелянным на третьем (Бухарина и К⁰)?

А участие Берия в «тройке» (Берия — Маленков — Булганин), которая, по Кремлеву, и была создана 26 января 1953 г. Сталиным для осуществления тех самых концептуальных перемен (подробнее о ней чуть ниже), тоже говорит о многом. Разве после отстранения Ягоды с поста руководителя НКВД (30 сентября 1936 г.) не Ежов стал вторым человеком после Сталина в процессе «концептуальных перемен» 1936–1938 гг.? И что, уберегло это Ежова от участи его жертв? (Кстати, о «новом классе номенклатуры» — Кремлев называет автора этой концепции М. Джиласа «будущим выдающимся ренегатом» (3. С. 57).

И еще. В постановлении Политбюро по Менгрельскому делу было сказано, что «группа Барамия позорит и пачкает доброе имя менгрельских работников и порождает недоверие к ним, которого они не заслуживают». Это постановление упоминает и сам Лаврентий Павлович в дневниковой записи от 6 ноября 1951 г. (3. С. 137). Вроде бы прямая и однозначная «отмазка» для Лаврентия Павловича — тоже менгрела. А знаменитая сталинская фраза «ищите большого менгрела» пока документально не подтверждена, поэтому мы на нее ссылаться не будем.

Но ведь, если говорить о том, что, скажем, «группа Барамия позорит и пачкает доброе имя менгрельских работников и порождает недоверие к ним, которого они не заслуживают (выделено мною. — ДВ.)», то ведь, например, и про Бухарина до поры до времени говорилось, что «оснований для привлечения к ответственности не найдено» (сентябрь 1936 г., вскоре после того, как первые показания на Бухарина дани Зиновьев и Каменев)[240]. И что потом с Бухариным стало?

Так что и судьба Берия была, мягко говоря, весьма туманна. Кстати, вот еще одно совпадение: как и при Ежове, встал вопрос об объединении МВД и МГБ; реально это, правда, было сделано (и главой МВД назначен Берия) только 5 марта, когда Сталин не то уже умер, не то доживал последние часы (3. С. 212), но замышлялось-то при нем! По крайней мере, С. Кремлев предполагает, что 2 марта на несостоявшемся заседании «тройки» планировалось смещение С. Игнатьева с поста главы МГБ и объединение МГБ и МВД с назначением главой этого суперминистерства именно Лаврентия Павловича (3. С. 195).

Но ведь вспомним: падение Ежова началось с того, что он слишком много забрал власти, когда даже армейскую разведку (после казни ее шефа Берзина) себе подчинил (конец июля 1938 г.). Сталин испугался — слишком много власти (главное, всю разведывательную информацию) Ежов под себя подгреб. Ну, и начал осторожно, но быстро и неотвратимо отводить Ежова от власти, пока совсем не ликвидировал[241]. Так что хотя бы поэтому Берию должно было насторожить предложение «вождя народов» подчинить себе и МВД, и МГБ.

Партийный съезд не созывался с 1939 г., и есть серьезные основания думать, что Сталин и не планировал его созывать до завершения новой Большой Чистки, подобно тому, как и предыдущий, XVIII, съезд был созван только по завершении Большого Террора.

По плану же Берия и Маленкова предполагалось собрать августовский (1952 г.) Пленум ЦК ВКП(б) и назначить на нем XIX съезд партии. В конечном счете так и было сделано[243].

Итак, Сталин остался могущественным диктатором, но он больше не был диктатором всемогущим. Разумеется, такое положение дел Вождя никак не устраивало. И он прилагал все усилия, чтобы вернуть себе абсолютную власть. И готовил удар против вероломных соратников.

Собственно, контрнаступление Сталина началось еще на октябрьском пленуме: если из 18 заседаний XIX съезда он посетил только два (а свой доклад поручил Поскребышеву, что подтверждается и записью в дневнике Берия от 17 октября 1952 г. (3. С. 162), то на пленуме был очень активен. Однако избрание Бюро Президиума (аналога старого Политбюро, поскольку последнее было расширено до 25 человек и переименовано в Президиум, то возникла необходимость создать новый, более узкий орган, который теперь и будет все решать) тоже прошло неблагоприятно для Сталина: из 8 членов Бюро (9-м был сам Сталин) четверо были как раз — Берия, Маленков, Булганин и Хрущев, еще двое — из «старой гвардии» (Ворошилов и Каганович), которые тоже не могли не внушать недоверия Сталину хотя бы из-за «еврейского вопроса» (жена Ворошилова, как уже говорилось, была еврейкой), и лишь двое были преданные молодые выдвиженцы — Первухин и Сабуров[252].

И Сталин боялся! 17 февраля 1953 г. он принимал посла Индии К. Менона, и тот заметил, что во время беседы Сталин рисовал на своем блокноте волков, а Менону сказал: вот, мол, крестьяне хорошо делают, что уничтожают бешеных волков[253].

После провала контратаки на пленуме Сталин, понятно, не остановился. С известного письма Лидии Тимашук началась открытая стадия «дела врачей». Сами врачи были арестованы еще в октябре 1952 г., по крайней мере, этим временем датированы первые доклады главы МГБ Игнатьева о допросах врачей. Интересно, что С. Кремлев, считающий врачей виновными, проговаривается, что «дело врачей» инспирировал Рюмин вкупе с Игнатьевым» (3. С. 173). Ну, и зачем Игнатьеву, который, по Кремлеву, пытался вместе с Хрущевым свалить Сталина, инспирировать дело врачей, если они действительно были виноваты и при этом виноваты именно во вредительских действиях против Сталина и тех соратников, кто Сталину оставался верен?

Но посмотрим на «дело врачей» с двух сторон — со стороны Сталина и его противников.

А. Авторханов пишет, что после XIX съезда Сталин начал искать «еврейские корни» и в родословных взбунтовавшихся соратников. Искал, проверяя родословные до третьего колена. И находил! «Выяснилось», что у Хрущева есть внучка-еврейка, у Маленкова — зять-еврей, а что касается Берия, то чуть ли не его родная мать оказалась еврейского происхождения[254]; с учетом того, что у евреев национальная принадлежность считается, как известно, по матери, такие «генеалогические поиски» тоже были чреваты! Ну, а Молотова, как мы помним, он еще за пять лет до того «Молотштейном» обзывал!

Антисемитская кампания велась и в странах «соцлагеря». В Чехословакии арестовали еврея Р. Сланского, в Польше — будущего лидера страны В. Гомулку (у него еврейкой была жена)…[255]

Интересно, что арестованных врачей заставляли «признаваться» в попытках умертвить, кроме уже покойных A.A. Жданова и A.C. Щербакова, также военачальников — маршалов Василевского, Говорова и Конева, генерала армии Штеменко, адмирала Левченко, но не Жукова и Булганина, а также не Берия, Маленкова и Хрущева.[256]

Вообще, во время сталинских репрессий это был важный показатель: отсутствие того или иного руководителя в списках «потенциальных жертв» очередных «врагов народа» означало сталинскую немилость. Так, например, еще в 1936 г. (примерно с мая по август) неприятные минуты пришлось пережить Молотову, когда в «признательных показаниях» подсудимых первого московского процесса 1936 г. его имя отсутствовало в списках тех, кого якобы хотели убить подсудимые.[257]

Но что же делали сами новые оппозиционеры? Не знаю насчет других, но из дневников Берия не видно, чтобы он делом врачей был обеспокоен. Так, еще до публикации письма Тимашук (13 января 1953 г.) 10 января Берия пишет в своем дневнике: «С врачами дело ясное. Андрея (Жданова. — Д. В.) залечили, как когда-то залечили Щукина» (артиста, годы жизни 1884–1939, скоропостижно скончался 7 октября 1939 г. от неверно поставленного диагноза) (3. С. 185).

Ну, зачем было залечивать артиста, вообще непонятно, тем более что С. Кремлев добавляет: Сталин поручил Берия расследовать обстоятельства смерти Щукина, но без видимых результатов — так что, скорее всего, «врачи-вредители» тут ни при чем: будь хоть какие-то факты, указывающие на их вину, им бы еще тогда не поздоровилось.

А что касается A.A. Жданова, то о нем мы выше уже говорили. Есть сведения, что ему летом 1948 г. посоветовал поехать на отдых на Валдай сам Сталин (как мы выше могли убедиться — это было сделано с явной подачи Берия и Маленкова), хотя для человека с его болезнью выезд в такое место был равносилен самоубийству. Другой вопрос, хотел ли Сталин таким образом избавиться от Жданова или просто ошибся. Судя по имеющимся у нас фактам, явно скорее первое.

Так или иначе, при чем тут врачи? Разве что при том, что теперь — в лучших традициях 1930-х гг. — на них повесили смерть Жданова, чтобы иметь повод их уничтожить и таким образом лишить лечащих врачей с многолетним опытом уже самого Сталина. Вот и А. Авторханов считает, что «дело врачей» было сфабриковано Берия именно с такой целью. А старый деятель Коминтерна Ф. Боркенау, теперь живший в ФРГ, 23 января 1953 г. опубликовал в «Рейнском Меркурии» статью, в которой прямо заявил, что «дело врачей» — это заговор во главе с Маленковым[258]!

Короче говоря, если Сталин надеялся на волне «дела врачей» расправиться с евреями (и с «псевдоевреями» из своего окружения), то Берия и Маленков явно рассчитывали с помощью того же дела расправиться со сталинскими врачами, а потом и с самим Вождем. Ну, а Игнатьев, как мы видели, явно страховался, действовал по принципу «и нашим, и вашим», он выполнял все сталинские приказы, но при этом сообщал их содержание Берия, Маленкову и Хрущеву. Неудивительно, что все материалы против врачей очень быстро попадали к Берия и он все знал[259]. Вот и причина, почему «Рюмин вместе с Игнатьевым инспирировал дело врачей» (З. С. 173).

Помимо личных сталинских врачей (в первую очередь академика Виноградова), в декабре 1952 г. были арестованы многолетний секретарь Сталина А. Поскребышев (дело опять-таки подстроил Берия, организовав утечку секретных материалов из секретариата Сталина, за что Вождь и «опалился» (как говорили в Московской Руси) на своего преданного секретаря) и начальник его личной охраны генерал-лейтенант Н. Власик[260].

Место Поскребышева занял «маленковец» — первый секретарь Ленинградского горкома КПСС В. Н. Малин. Во время Великой Отечественной войны он был заместителем начальника Центрального штаба партизанского движения, а потом членом военных советов ряда фронтов. На этих постах он имел тесные контакты с Берия. В 1949 г. занял место уничтоженного «ждановца» Попкова в Ленинграде.

Понятно, Сталин наносил ответные удары. Так, в «Правде» 13 января 1953 г. появились такие слова: классы, мол, ликвидированы, но сохранились носители буржуазных взглядов и буржуазной морали — живые люди (если верить Авторханову, выделено в тексте «Правды». — Д. В.); они-то и ведут скрытую борьбу. Далее следуют призывы разоблачать «врагов народа» в русских областях и «буржуазных националистов» в национальных республиках.

Как бы то ни было, доверял Сталин членам «тройки» или просто хотел их использовать, как Ягоду и Ежова, но работа в направлении «концептуальных перемен» им велась.

26 января 1953 г. в руководстве СССР была создана «тройка» в составе Берия, Маленкова и Булганина, которая успела собраться только 4 раза (по понедельникам — 2, 9, 16 и 23 февраля) и сразу после смерти Сталина была упразднена так же скоропалительно, как и создана. С. Кремлев считает, что она была создана для каких-то очень важных преобразований в государстве, а также выводила (у Кремлева «вышвыривала») Хрущева из высшего руководства, поскольку представляла собою ту же руководящую «пятерку», что и раньше (Сталин, члены «тройки» и Хрущев), но уже без Хрущева (3. С. 189–193). Помимо всего прочего, в создании этой «тройки» С. Кремлев видит подтверждение того, что ни о каком недоверии Вождя к Лаврентию Павловичу речи не было.

Сам Берия 27 января 1953 г. записывает в дневнике: «Сказал (Сталин. — Д. В.)… в МГБ непорядки, это ему надоело, и он перебросит меня на МГБ и надо объединить с МВД. Сказал, готовься, Лаврентий, снова придется тянуть ЧК» (3. С. 188–189).

Вопрос: для каких преобразований все это готовилось? Чего хотел Берия, мы еще скажем, а пока — о планах Сталина.

По Кремлеву (и дневники Берия вроде бы это подтверждают), на следующем, несостоявшемся заседании 2 марта 1953 г. (о котором сообщает предельно лаконичная запись дневника от 23 февраля: «Собирались тройкой последний раз. Через неделю все начнется») должно было решиться многое «как в концептуальном, так и в кадровом отношении», а также должны были быть приняты принципиальные решения по «делу врачей» (3. С. 198–201).

Ясно, что врачам эти решения явно ничего хорошего не сулили. Но, помимо того, есть намек и на скорую войну: когда в Израиле взорвали бомбу перед советским посольством и Сталин тут же разорвал с Израилем дипломатические отношения, то в дневнике Берия появилась такая запись: «Коба настроен решительно. Говорит, если они пойдут на войну (обычный советский эвфемизм: «Если нам навяжут войну…» И в Финляндии, и в Корее, и в других местах, конечно, начали «они». — Д. В.), нам будет плохо, и Америке тоже. Но Англию мы просто прихлопнем» (3. С. 197).

Это — еще одно подтверждение того, что Сталин «закусил удила». Даже без детального анализа событий осени 1952 г., о чем еще будет книга, у Берия и других членов советского руководства должны были вызывать (и вызывали) беспокойство такие планы Вождя.

Но еще гораздо интереснее другой вопрос: что намечалось Сталиным «в концептуальном и кадровом отношениях»? Мы не знаем ответа, но тоже холодок по коже пробегает, вспоминая, что обычно готовилось в сталинском окружении в такой секретной обстановке раньше.

Тем более что выше мы уже говорили о симпатиях Берия (и явно самого Сталина — в тот момент они были заодно, это в начале 1950-х гг. их пути стали расходиться) к нацистам, цитировали и нашумевший бестселлер «Гитлер говорит» Г. Раушнинга. Повторим еще раз: национал-социализм есть то, чем мог бы стать марксизм, если бы освободился от своей противоестественной связи с марксизмом и с демократическим устройством. Марксизм не рискнул освободиться от рудиментов научного мышления, предполагающего существование объективных законов и требующего хотя бы имитации доказательств. На самом же деле не материальные обстоятельства диктуют человеческой воле, а наоборот. Нет никаких объективных экономических законов. Вспомним и цитаты из бериевского дневника на эту тему.

Так вот, после этих слов нацистский фюрер продолжает: ленинская идея сделать всех рабами государства — это хорошо, но зачем все эти мещанские увертки, что из рабства когда-то как-то возникнет свобода для всех и каждого? Рабство должно быть вечным!

Всеобщее образование — разлагающий яд. Каждое сословие должно иметь свое образование, а свободное образование — это привилегия правящей элиты. Низшим сословиям вообще будет «дарована» неграмотность (грамотность редко уживается с верностью)[262].

Сравним это, кстати, с высказываниями еще одного любителя Сталина и Гитлера и ненавистника Запада и демократии — уже цитированного нами А. Дугина: «Мы за рабство. Элита должна властвовать над ублюдками… Индивидуализм и независимость суждений — это черты Запада… Добродетели русского человека — любовь к хозяину и послушание».

Так вот уж не в этом ли ключе были задуманы «концептуальные перемены» 1953 года? Примерно подобным образом излагает сталинские планы А. Солженицын в романе «В круге первом»: «Почти все в стране удалось закрепить навечно, все движения остановить, все потоки перепрудить, все двести миллионов (жителей СССР. — Д. В.) знали свое место — и только колхозная молодежь давала утечку… Старается после школы обманным путем получить паспорт и увильнуть в город…

Образование! Что за путаница вышла с этим всеобщим семилетним, всеобщим десятилетним, с кухаркиными детьми, идущими в вуз». Ну и как с этим безобразием бороться? Да очень просто: «Установить бы по уставу сельхозартели, что как земля принадлежит ей вечно, так и всякий, родившийся в деревне, со дня рождения автоматически принимается в колхоз. Оформить как почетное право…»

Злобная фантазия матерого антисоветчика? Однако предыдущая эпоха «концептуальных перемен» 1929–1939 гг. — Коллективизация и Большой Террор — уже сделала некоторые шаги именно в этом направлении.

В свете этого актуальным становится вопрос о том, кто убил Сталина. Роль в этом деянии Берия Кремлев, естественно, категорически отрицает (3. С. 206), зато много обвиняет Хрущева и того же министра госбезопасности Игнатьева. Вообще, по Кремлеву, страшный Хрущев всех держал в своих руках — причем даже пока Сталин был жив! Ну, а уж после его смерти…

Вот и бедного Лаврентия Павловича чуть ли не угрозой убийства («Берия уже знал, что Сталин был убит, отравлен. Кто мог гарантировать, что та же судьба не постигнет Берия, если он не «прислушается» к словам того же Хрущева»?) заставил реабилитировать врачей сразу после смерти «вождя народов», причем заставил для того, чтобы реабилитация «этих мерзавцев и заговорщиков» опиралась на авторитет Берия (3. С. 215), хотя чуть выше сам же Кремлев признает, что Берия после смерти Сталина едва ли мог считать себя даже первым среди равных (3. С. 208). И в подтверждение этих слов цитирует его запись в дневнике от 21 декабря 1951 г.: «Пока меня знают все же мало. Больше Вячеслава (Молотова. — Д. В.) и Лазаря (Кагановича. — Д. В.). Даже Мыкыту (Хрущева. — Д. В.) знают больше» (3. С. 144). И чего же тогда «Мыкыте» опираться на авторитет Берия?

Уточним: Берия, конечно, имел куда больше реальной власти, чем Хрущев, но при этом в народе его действительно знали меньше. Что поделать, специфика чекистской (и вообще спецслужбистской — во всех странах) работы. Боец невидимого фронта, понимаешь!

И это не единственный пример того, как Кремлев нагло врет: «Запись в дневнике Берия от 1 апреля 1953 г. подтверждает, что реабилитационная инициатива в «деле врачей» исходила не от Берия, а от самого Хрущева».

Что же, процитируем запись Берия от указанной даты: «Официально направил записку Георгию (Маленкову. — Д. В.) по врачам… Специально поставил дату 1 апреля. Говорят, это день дурака. Пусть радуются».

Не совсем ясно, кто тут, по Берия, «дураки», но Хрущев даже не упоминается! Ну, а что касается «письма из бункера» от 1 июля 1953 г., где уже арестованный Лаврентий Павлович упоминает, что реабилитация врачей прошла «по совету т. Хрущева» (3. С. 213–215), то, во-первых, Берия мог и подольститься к Никите Сергеевичу для облегчения своей участи (жить-то хочется), а во-вторых, весной 1953 г. Хрущев отнюдь не был такой фигурой, чей совет на самом деле являлся обязательным руководством к действию. По крайней мере для Берия.

О том, что, по Кремлеву, помимо Хрущева и компании, были еще какие-то «кремлевские кроты и их хозяева, рассчитывавшие на много лет вперед», я уже писал. Ну, это не ново — «агентура влияния», которая-де все развалила. Вопрос только, почему мы не развалили их, у нас-то агентура влияния на «проклятом Западе» посильнее была!

Не верите? Тогда вот вам запись в дневнике Берия от 1 марта 1945 г. «Всеволод (Меркулов. — Д. В.) сообщил мне, что можно ждать их (американских ядерных испытаний. — Д. В.) результатов через два-три месяца. Это значит, что они могут под занавес ударить по немцам. Нам это никак не выгодно. Может, как-то попробовать затормозить?» Кремлев комментирует: «Запись Берия позволяет предполагать, что советским агентам в США были даны какие-то указания по максимальной затяжке сроков американских испытаний» (2. С. 190–191). И действительно, первое испытание американской атомной бомбы состоялось только 16 июля 1945 г.

Но вернемся к убийству Сталина. По версии И. Эренбурга (изложенной в 1956 г.), 1 марта 1953 г. состоялось заседание Президиума ЦК. На этом заседании Каганович потребовал, во-первых, прекратить «дело врачей», а во-вторых, отменить депортацию евреев. Его будто бы поддержали все члены Политбюро, кроме Берия (?!). Сталин будто бы набросился на своих соратников с бранью, и тогда Микоян сказал: если, мол, мы через час не выйдем отсюда свободными, то армия займет Кремль. В итоге Сталина от волнения хватил удар…

Версия не выдерживает критики хотя бы потому, что сейчас хорошо известно: удар у Сталина случился на даче, а не в Кремле. Это не говоря уже о разных «навороченных» подробностях, вроде того, что Каганович порвал свое удостоверение члена Президиума ЦК и швырнул Сталину в лицо или (согласно версии П. К. Пономаренко, озвученной через год и в общих чертах повторявшей эренбурговскую) что Берия кричал: «Тиран умер, мы свободны!»[263]

С другой стороны, у С. Кремлева (3. С. 199–206) тоже имеют место нестыковки. То есть то, что Сталин смотрел 27 февраля балет «Лебединое озеро», — вполне правдоподобно. То, что Хрущев соврал про очередное застолье у Сталина, поскольку на самом деле тот просто поужинал паровыми картофельными котлетками, фруктами, соком и простоквашей[264], — тоже. Вообще, тот факт, что обильного застолья не было, заставляет предположить: у Сталина собрался не весь обычный «ближний круг», а только три-четыре человека.

А вот дальше начинается путаница: то ли Сталин пригласил к себе Хрущева и Игнатьева вместе с Берия, Маленковым и Булганиным, чтобы «взглянуть им (Хрущеву и Игнатьеву. — Д. В.) в последний раз в глаза перед тем, как решить, как с ними поступить», то ли Хрущев и Игнатьев приехали сами, без «тройки», чтобы, напротив, самим посмотреть Сталину в глаза и «решить, жить ему или нет» (там же; опять-таки мы видим демонизацию Хрущева!)…

Куда правдоподобнее версия, изложенная самим Авторхановым: предполагалось вызвать у Сталина удар, не влекущий за собой мгновенную смерть, чтобы он умирал при свидетелях. Перед этим из Москвы под разными предлогами устранили сторонников Сталина (руководителей радио и телевидения, министра связи, редакторов «Правды» и «Известий», некоторых, как бы мы сейчас сказали, «силовиков»). Зато вызвали в Москву Г. К. Жукова. Предполагалось начиная с «часа X» вырубить связь сталинской дачи, конфисковать все ее машины, перекрыть все дороги к ней.

При этом Берия сообщил Сталину об «убийственных» показаниях на Хрущева и арестованных врачей, а когда Сталин стал читать «показания», женщина-врач, ставленница Берия, плеснула ему в лицо эфиром. Вождь стал терять сознание, а эта женщина и потом «пичкала» его эфиром, чтобы он медленно умирал.[265] По другой версии, один из врачей (доверенных людей Берия) вколол Сталину нечто, вызвавшее инсульт.

Как бы то ни было, Сталина хватил удар. Интересно, что еще 1 марта «Правда» вовсю пишет о «врачах-вредителях», но уже со 2 марта всякое упоминание о них исчезает со страниц газет. Но это и понятно: номер от 1 марта еще писался по реалиям от 28 февраля, до ночного переворота, а номер от 2 марта — по реалиям от 1-го, когда Сталин уже умирал.

Итак, резюмирует Авторханов, в решающий момент у Станина не осталось рядом никого: ни «старой гвардии» (Молотова, Ворошилова и т. д.), которых он сам же первыми предназначил к уничтожению и отлучил от себя, ни верного Поскребышева, ни преданного Власика, ни личного врача Виноградова…[266]

Ну, натурально, по Кремлеву, заговорщики должны были обставить смерть Сталина как «естественную», поскольку иначе их, по Кремлеву, «смел бы гнев народа», включая гнев вооруженной части народа — армии (3. С. 223). И всегда эта уверенность, что народ — за сталинцев, и не только народ советский, но и, скажем, югославский. Вот запись из дневника Лаврентия Павловича еще от июня 1948 г.: «В Греции Тито нам уже портачит. Значит, снюхался с Лондоном. Его туда всегда тянуло… Но открыто он с англичанами шуры-муры водить не сможет, народ не даст (выделено мною. — Д. В.)» (3. С. 64). Непонятно, правда, почему югославский народ должен был поддерживать не Тито с его самоуправлением рабочих на заводах, а Сталина, превратившего советских рабочих в крепостных…

Впрочем, в отношении населения крупных городов слова о «гневе народа», возможно, и имеют под собой некоторые основания, но 60 % населения тогда еще жило в деревне (только в 1961-м или 1962 г. городское население СССР превзойдет сельское). А деревня по мертвому Сталину отнюдь не убивалась. Вспомним Солженицына: «Деревня — она вся, подавляюще вся была трезва, несравнимо трезвее города…» Да и в городах не все было так однозначно. Любого, кто имел неосторожность высказаться против Сталина, тут же настигал «праведный гнев» Органов, это несомненно. А вот случаев народной расправы с такими в анналах истории не зафиксировано. Сказанное, конечно, не означает ни того, что не было массовой поддержки Сталина (тоталитарный режим тем и отличается от обычной деспотии, что держится не только на страхе, но и на энтузиазме, внушаемом пропагандой и достаточно обширными социальными мерами в отношении весьма широких слоев населения; однако верно и то, что «массовая поддержка» и «поддержка большинства населения» — не синонимы), ни того, что смерть Сталина не надо было маскировать как «естественную».

Так или иначе, началось заметание следов. Арестовали и отправили в Воркуту (где он стал главврачом лагерной больницы) министра здравоохранения А. Ф. Третьякова, который возглавлял две комиссии — лечившую Сталина и доказывавшую, что лечение было правильным; еще один врач — профессор Русаков — «внезапно умер». Третьяков был реабилитирован лишь через несколько лет[267]. Разогнали и разослали прислугу и охрану, многие из которых прослужили по 10–15 лет[268]. Арестовали и сына Сталина Василия (28 апреля 1953 г.), который, как некоторые (тот же Авторханов) считают, мог стать знаменем контрпереворота.

Но вот «Вождя и Учителя» не стало, и встал вопрос о том, как жить дальше. Само собой, все приготовления к Третьей мировой войне уже с 14 марта 1953 г. прекратились, и началось «послевоенное время»[269]. А кроме того?

В постановлении Пленума ЦК, Совета Министров и Президиума Верховного Совета СССР от 7 марта 1953 г. говорится об обеспечении «успешного проведения в жизнь выработанной партией и правительством политики». Сталин не упоминается! Авторханов сравнивает это постановление с манифестом Александра I, который обещал править не «в духе незабвенного родителя нашего», как то было принято у российских императоров, но «по сердцу покойной государыни» (Екатерины II)[270].

В послесталинских дневниках Берия проскальзывают намеки на радикальные преобразования. И в самом деле, как констатировал Авторханов, после Сталина быть великим и править успешно мог только Анти-Сталин. И Берия это понял[271]. Например, вот запись от 3 мая 1953 г.: «Русский народ у нас вроде главный, а на самом деле его положение хуже других… На Украине легче, сытнее. Кавказ рай…» Интересно, что это говорит грузин Берия русскому Маленкову. Кавказ в то время действительно был раем, насчет Украины не знаю, в Средней Азии жилось куда хуже, чем в России, просто там, как отмечено в том же дневнике, «развитие слабое, им пока много не надо», однако во многом Берия был прав. Согласимся, что данное высказывание актуально звучит и сейчас!