Керри, с любовью. Д. И. К.

10 августа 1281 года

Залив Хаката, Япония

Арик Тимур вгляделся в темноту, наклонил голову вле­во, едва не коснувшись бокового ограждения, и услышал плеск весел. Звук постепенно усиливался. Ког­да от шума воды его отделяло всего несколько футов, Тимур отпрянул, скрывшись в густой тени, и втянул голову в плечи. «На этот раз незваных гостей ждет особенно радостный прием», — подумал он с мрачным предчувствием.

Шлепки весел стихли, по раздавшемуся стуку дерева Ти­мур догадался, что лодка причалила к корме большого судна. Тонкий серп полуночной луны давал мало света, но благодаря кристально чистому прозрачному небу он усиливался ярким сиянием звезд, и корабль был хорошо виден. Он стоял, словно окутанный прозрачным белым туманом. Тимур осторожно опу­стился на колени, наблюдая, как сначала одна темная фигура начала карабкаться по кормовому трапу, за ней — другая, по­том еще одна, пока, наконец, на палубе не появилось с десяток человек. Под их многослойными кожаными доспехами блестели разноцветные шелковые одежды, шуршавшие при каждом движении. Взгляд Тимура остановился на сверкавших, острых как бритва катана, дуэльных мечах с одним отточенным лезви­ем, которыми были вооружены толпившиеся пришельцы.

Дичь, заглотнув приманку, оказалась в ловушке. Командир- монгол повернулся к стоящему возле него мальчишке и кив­нул. Тот выхватил из-под одежды тяжелый бронзовый коло­кольчик и принялся трясти им. Металлический звон разорвал тишину прохладной ночи. Пришельцы застыли на месте, оше­ломленные неожиданным сигналом тревоги. В тот же миг из темноты бесшумно выскочили три десятка воинов и, яростно потрясая оружием, набросились на незваных гостей. Полови­на погибли сразу под ударами множества копий, пробивших длинными металлическими наконечниками слабую кожаную броню. Оставшиеся в живых выхватили мечи и попытались было сопротивляться, но солдаты, превосходившие числом, смяли их. Спустя несколько секунд все было кончено — мерт­вые тела и умирающие валялись на палубе. В живых остался лишь один человек, по виду — дервиш.

Одетый в расшитый узорами красный шелковый халат и мешковатые штаны, заправленные в короткие сапожки из мед­вежьей шкуры, он не походил на воина из крестьян. С неверо­ятной скоростью и точностью движений, изумивших нападав­ших, он отбил мечом нацеленные на него копья, прорвался сквозь кольцо окружения и оказался возле группы из трех че­ловек, защитников корабля. Короткими быстрыми ударами он свалил их всех на палубу, а одного едва не рассек пополам.

Видя, как смертоносный вихрь уносит его воинов, Тимур вскочил и, выхватив из ножен меч, ринулся вперед. Дервиш заметил его и, искусно отразив атаку очередного воина, с раз­ворота полоснув его окровавленным мечом по горлу, встретил Тимура резким выпадом. За свою жизнь монгол участвовал во множестве схваток, убив более двадцати человек. Он хладно­кровно ушел в сторону, избегая удара. Кончик меча рассек его одежду, пройдя всего в нескольких миллиметрах от кожи. Как только лезвие меча ушло в сторону, Тимур, вскинув руку, ткнул своим мечом в бок нападавшему. Дервиш на мгновение замер — лезвие прошло сквозь его грудную клетку и рассекло сердце. Ноги дервиша подкосились, глаза, смотревшие на монгола, начали закатываться. Спустя секунду он уже лежал на палубе.

Защитники корабля издали победный клич, который эхом пронесся над заливом и дал знать остальным кораблям флота вторжения о том, что очередная попытка вражеского нападе­ния на один из кораблей успешно отражена.

—  Вы храбро сражались, — похвалил Тимур собравшихся вокруг него воинов, главным образом китайцев. — Бросьте тела

японцев в воду и смойте с палубы их кровь. Сегодня мы можем спать с чувством выполненного долга.

Под восторженные крики воинов Тимур присел на корточ­ки возле поверженного им самурая и вытянул из его рук окро­вавленный меч. В тусклом свете корабельных фонарей он вни­мательно рассмотрел оружие, восхитился прекрасной работой японского мастера, бритвенной заточкой меча, одобрительно кивнул и только после этого сунул оружие себе в ножны.

После того как мертвые тела были бесцеремонно сброше­ны в воду, к Тимуру подошел капитан корабля, сурового вида кореец по имени Йон.

—  Хороший бой, — бесстрастно заметил он. — Сколько еще нападений нам придется отбивать?

—  Как только с берегов Янцзы прибудет остальная часть флота, сразу же начнется сухопутная операция. Мы разгромим японцев, и налеты на суда прекратятся. Возможно, наша се­годняшняя хитрость надолго отпугнет врага.

Йон недоверчиво хмыкнул.

—  Мой корабль давно должен быть в Пусане. Вторжение превращается в катастрофу.

—  Я бы тоже предпочел, чтобы флоты подошли разом, а не поодиночке, — раздраженно ответил Тимур. — Но даже и так у меня нет сомнения в победе.

Капитан, покачав головой, зашагал к матросам. Тимур вы­ругался себе под нос.

Зависимость от корейского флота и китайских пехотинцев связывала его по рукам и ногам. Он никогда не ходил в бой пе­шим. С десятью туменами монгольской кавалерии он бы по­ставил Японию на колени в неделю. Однако желанием голода не утолишь. Тимур принялся с неудовольствием размышлять над словами капитана. К сожалению, Йон был прав. Вторже­ние действительно началось неудачно, и, будь Тимур суевер­ным, он бы решил, что над ними тяготеет проклятие. Когда наглые японцы отвергли требование Хубилая, императора Ки­тая и хана ханов монгольской империи, платить ему дань, ос­тавался только один способ привести их к покорности — втор­жение с моря. Отправленный в 1274 году на завоевание Япо­нии флот оказался безнадежно мал. Кроме того, не успел выса­женный небольшой отряд как следует закрепиться, как разра­зился небывалый шторм. Основная часть судов затонула, гор­стку уцелевших разметало по морю.

Сейчас, через семь лет после первой попытки, следовало избежать прошлых ошибок. Хубилай-хан собрал мощную ар­маду, состоящую из Восточного корейского флота и Южного китайского, с берегов Янцзы, включавшего в себя крупные бо­евые корабли. Сто пятьдесят тысяч воинов, монголов и китай­цев, погрузились на корабли и направились к берегам Японии. Предполагалось, что вся эта армия разом высадится на острове Кюсю, прорвет оборонительные укрепления, сметет и разда­вит защитников острова. Однако корабли еще только предсто­яло собрать. Первым к берегам Японии прибыл Восточный ко­рейский флот и в стремлении к славе попытался с налету выса­дить десант к северу от залива Хаката, но потерпел неудачу. Воины столкнулись со столь яростным сопротивлением защит­ников, что вынуждены были ретироваться назад, на корабли. Тимуру не оставалось ничего другого, как дожидаться подхода остальных кораблей.

Тем временем японских воинов, успешно отразивших пер­вую атаку захватчиков, постепенно охватывала уверенность в победе. Они осмелели и стали нападать на отдельно стоящие суда. Под покровом ночи десятки небольших лодчонок с пя­тью-шестью воинами выскальзывали из бухт, подходили к ко­раблям, воины взлетали на палубы и устраивали настоящую резню. В конечном счете все они гибли, и утром волны выбра­сывали на берег их обезглавленные и обезображенные тела, но защитников острова это нисколько не останавливало. Насту­пала ночь, и следующий корабль подвергался еще более ожес­точенному штурму. Головы нападавших монголы оставляли в качестве трофеев. Дабы обезопасить себя от атак, кораблям пришлось теснее подойти друг к другу. Тимур пошел на хит­рость — подвел свой корабль почти к самому берегу. Уловка сработала — в первую же ночь японцы клюнули на приманку, к судну подошла лодка со штурмовой группой, и все нападавшие полегли под ударами мечей и копий.

В стратегическом плане победы в ночных боях монголам ничего не давали, но зато поднимали боевой дух застоявшихся воинов. С момента выхода из Пусана они уже три месяца нахо­дились на кораблях, сидели в тесных трюмах. Заканчивался провиант, корабли начинали гнить, постоянные вспышки хо­леры и дизентерии косили ряды армии вторжения. Тимур ждал прибытия остального флота, с появлением которого, он верил, все разом изменится. Опытным дисциплинированным китай­цам не составит большого труда разбить малочисленные, слабо вооруженные группы самураев. Им бы только высадиться на берег в достаточном количестве. «Если флот с Янцзы подой­дет, конечно», — мрачно подумал Тимур.

Утро следующего дня выдалось ясным и солнечным, с юга дул легкий бриз. С кормы своего мугуна, вспомогательного ко­рабля, капитан Йон обводил взглядом берег, покрытый толпа­ми народа. Корейский флот являл собой впечатляющее зрели­ще. Почти девятьсот самых разных судов растянулись вдоль всего залива. Основную их часть составляли широкие массив­ные джонки, к ним примыкали лодки поменьше. Отдельные суда, как у капитана Йона, достигали в длину восьмидесяти футов, большинство же не превышало и двадцати. Все корабли и лодки были построены специально для вторжения в Японию. Тем не менее при всей своей внушительности Восточный ко­рейский флот должен был показаться японцам карликом по сравнению с приближающейся с Янцзы армадой.

В половине четвертого пополудни с мачты послышался го­лос дозорного, и вскоре вся гавань наполнилась радостными криками и грохотом барабанов. На горизонте показались точки кораблей Южного флота, медленно приближавшихся к япон­скому берегу. С каждым часом точки увеличивались. Сначала они превратились в сплошную линию, а затем, казалось, все море покрылось кораблями и лодками под кроваво-красными пару­сами. Более трех тысяч судов, несших на себе сто тысяч воинов, появились из Корейского пролива. Подобные силы участвовали во вторжении только семь веков спустя, в Нормандии.

Издали трепещущие красные паруса напоминали волны кровавого ветра. Всю ночь и половину следующего дня, флоти­лия за флотилией, китайские джонки входили в залив и зани­мали позиции вдоль берега. Военачальники приглядывали ме­ста, удобные для высадки. Сигнальные флаги реяли на мачте самой большой джонки, где монгольские и китайские генера­лы разрабатывали план нового вторжения.

Стоя за каменными стенами береговых укреплений, япон­цы в ужасе глядели на поражающий своей численностью флот. Мощь его превосходила решимость защитников острова. Мно­гие пали духом и обратились к молитве, отчаянно прося у богов защиты и помощи. Даже самые бесстрашные самураи призна­вали невозможность долгого сопротивления.

В это же время в тысячах миль к югу от острова собиралась другая сила, куда более грозная, чем флот Хубилай-хана. На­бирал мощь вихрь из ветра, дождя и поднятой вверх морской воды. Страшный тайфун образовался, как и многие другие, в теплых водах Тихого океана, недалеко от Филиппин. Породил его сильный фозовой дождь, в результате которого окружаю­щий его фронт высокого давления разрядился и теплый воздух смешался с холодным. Всосав теплый воздух с поверхности оке­ана, вихревые потоки в конце концов превратились в бурю. Набирая силу, она понеслась над морем и вскоре выросла в со­крушающий тайфун. Столб дикого вихря вздымался к небу, ско­рость его постоянно росла, пока не превысила сто шестьдесят миль в час. Супертайфун, как их называют сегодня, шел строго на север и вдруг непонятно по какой причине сменил направле­ние и двинулся на северо-восток, точно в сторону южных остро­вов Японии, туда, где сконцентрировался монгольский флот.

Мысли генералов и капитанов флота вторжения были заня­ты одним — высадкой. Никто из них не обратил внимания на вдруг посвежевший ветер. Все суда собирались приближаться к берегу.

—  Получен приказ переместиться южнее, — сообщил Йон, кивнув в сторону головного корабля эскадры, на мачте которо­го заиграли сигнальные флаги. — Первая группа высадилась и расширяет плацдарм для подхода кораблей. Мы поплывем вслед за китайской флотилией, выйдем из залива Хаката и подгото­вимся к высадке подкрепления.

—  Наконец-то мои воины почувствуют под ногами твердую землю, — отозвался Тимур. Как все монголы, он привык сра­жаться на суше, верхом. Высадка с моря была для монголов так­тикой незнакомой, отработанной второпях совсем недавно, поскольку только таким образом можно было захватить Корею и южный Китай.

—  Скоро, очень скоро, вы окажетесь на суше и вступите в бой, — заверил Тимура капитан, наблюдая, как матросы вытя­гивают каменный якорь.

Настороженно поглядывая на быстро темнеющий горизонт, Йон повел свой корабль вслед за китайской флотилией, вышел из залива Хаката и направился вдоль берега на юг. Появившее­ся вскоре небольшое облачко быстро разрослось и в конце кон­цов заволокло все небо. Как только темнота окутала флот, по­дул ветер, море заволновалось и заморосил частый дождь. По­степенно он перешел в сплошной ливень. Струи его хлестали по бортам, заливали палубу. Корейские капитаны поняли, что надвигается шторм, и начали отводить свои суда от берега. Ки­тайцы, не знавшие признаков бури и не умевшие действовать в открытом море, продолжали стоять недалеко от берега.

Тимур не мог заснуть в болтающейся койке и вышел наверх. Восемь его воинов стояли, перегнувшись через борт. От силь­ной качки их выворачивало наизнанку. В угольной черноте ночи повсюду над водой плясали слабые огоньки свечных корабель­ных фонарей. Большинство судов оставались скреплены цепями, Тимур видел, как фонари на них одновременно взмывали и падали под накатывавшими волнами.

—  Я не смогу высадить твоих воинов! — прокричал Йон между порывами воющего ветра. — Шторм усиливается. Нуж­но уходить в море, иначе нас разобьет о скалы.

Тимура самого сильно тошнило, поэтому он ничего не ска­зал, а лишь слабо кивнул. Как и его воины, он хотел только од­ного — поскорее выбраться с опостылевшего судна на берег, но понимал, что сейчас приближаться к берегу означало идти на верную смерть. «Йон прав. Как ни горько, а из шторма сле­дует уходить», — думал Тимур, с ненавистью глядя на берег.

Ион приказал поднять на фок-мачту реечный парус и раз­вернуть корабль носом на запад. Могучий неповоротливый ко­рабль, подпрыгивая на нараставших волнах, начал медленно уходить в открытое море.

Вокруг царил хаос. Флот раскидало по морю. Несколько китайских судов, стоявших на рейде в заливе Хаката, в панике безуспешно попытались высадить войска на берег, остальные предпочли отойти от него подальше. Часть флота вообще не двинулась с места, продолжая стоять на якоре. Горстка кораб­лей, в основном из эскадр Восточного флота, устремилась за капитаном Йоном и стала перегруппировываться. В эти мину­ты мало кто верил, что тайфун, сокрушивший в 1274 году мон­гольский флот, может повториться. Вскоре сомневающиеся убедились, как они ошибались в своих предположениях.

Тайфун набрал силу и подкатился ближе, неся с собой по­токи дождя и ветра. Сразу после рассвета небо почернело и яро­стный шторм набросился на корабли. Дождь хлестал горизон­тально, его тяжелые струи с невероятной силой били в паруса, разрывая их, сталкивали между собой корабли. Волны неслись к берегу и ударяли о камни с грохотом, разносившимся на мно­гие мили вокруг. С диким ревом супертайфун четвертой кате­гории обрушился на Кюсю.

Десятифутовая лавина дождя и ветра прошла по берегу ос­трова, уничтожая дома, деревни, защитные заграждения. Сот­ни людей были унесены в море. Неистовые порывы ветра вы­ворачивали с корнем вековые деревья, поднимали в воздух, и те гигантскими снарядами летали над землей, сшибаясь друг с другом. Беспрерывный дождь залил несколько миль береговой линии слоем воды глубиной в фут, превратил долины в озера, переполнил реки, заставив их выйти из берегов. Стремитель­ные потоки воды и грязи, сметая все на своем пути, хлынули на города и деревни, за считанные секунды превратив их в затоп­ленные руины и уничтожив тысячи людей.

Однако кошмар на побережье не шел ни в какое сравнение с тем, что творилось на море. Монгольский флот оказался в эпицентре урагана. К ревущим ветрам и ливням прибавились гигантские волны, вздымавшиеся, казалось, до самого неба. Горы воды обрушивались на корабли, опрокидывая и разламы­вая их в щепки. Налетавшие волны срывали находившиеся у побережья суда с якорей, стремительно несли их к берегу и раз­бивали о камни и скалы. Водовороты, круша корабли словно бумажные коробочки, втягивали их с экипажами в морскую пучину. Суда проваливались в ненасытные жерла одно за дру­гим словно костяшки домино. Легкие корабли просто рассы­пались в кипящей воде на глазах у пораженных ужасом воинов. Солдаты гибли тысячами, поскольку не умели плавать, но и матросы ненадолго переживали их.

Тимур и его воины в отчаянии хватались за палубные над­стройки на борту корейского мугуна. Корабль швыряло из сто­роны в сторону, как пуговицу в стиральной машине. Йон уме­ло вел судно сквозь клыки шторма, навстречу волнам. Несколь­ко раз деревянное судно кренилось почти до самой воды, и тог­да Тимуру казалось, что его вот-вот смоет с палубы. В такие мгновения Йон бросался к рулю и выправлял курс. На его ре­шительном лице играла презрительная усмешка. Только когда перед ними возникла чудовищная пятнадцати метровая волна, лицо просоленного морями Йона побледнело.

С диким ревом стена воды обрушилась на корабль. Сокру­шительная лавина смела с палубы людей и мачты, погребла суд­но в морской воде и пене. Спустя несколько секунд корейский корабль полностью исчез под яростной волной. Сидевшие в трюме солдаты почувствовали тошноту от резкого падения, удивились внезапно наступившей темноте и тишине. По всем законам корабль должен был рассыпаться, но он оказался на редкость крепким — дерево устояло. Когда гигантская волна прошла, корабль всплыл, неожиданно, будто привидение, по­явившись на поверхности взбесившегося моря.

Тимур, падая в воду, успел из последних сил дотянуться и схватиться за бортовую веревочную лестницу. Всплыв, жадно глотая воздух, он поднял голову и с ужасом обнаружил, что с палубы сорвало все мачты. Позади него, со стороны кормы, раздались отчаянные умоляющие крики и тут же смолкли, заглушенные воем ветра. Обернувшись, Тимур увидел беспомощ­но бьющихся в воде капитана Йона и с десяток матросов и сол­дат. Крепче вцепившись в веревку, Тимур лишь сочувственно глядел, как новая волна подхватила их и понесла в море.

Без мачт и команды корабль оказался во власти стихии. Волны крутили его, бросали из стороны в сторону, погружали в воду. Он должен был давно утонуть, но крепкий корпус, сра­ботанный искусными корейскими корабелами, выдерживал бурю. Он стойко держался на воде в отличие от китайских су­дов, то и дело исчезавших в морской пучине.

После нескольких напряженных часов непрестанной бол­танки ветер и дождь начали постепенно стихать. На мгновение вдруг выглянуло солнце, и Тимур подумал даже, что шторм за­кончился. Однако это был только первый удар тайфуна. Про­шел его эпицентр, после которого всегда наступает краткая передышка, а затем все повторяется. Тимур поднялся на палубу, заметил там двух уцелевших матросов-корейцев и приказал им взять на себя управление кораблем. К тому времени когда вновь поднялся ветер и начался дождь, Тимур и матросы по очереди хватались за руль, стараясь справиться с кораблем, ставшим неуправляемым в смертоносных волнах.

Отчаявшись повернуть судно и придать ему нужный курс или хотя бы унять качку, они мужественно боролись за то, что­бы просто не дать кораблю утонуть. Они и не заметили, как поймали встречный ветер и устремились в противоположном направлении, на юг. Налетев на Кюсю, тайфун утратил силу. Порывы ветра ослабли, но, налетая на корабль со скоростью более девяноста миль в час, они швыряли его из стороны в сто­рону. Ослепленный каплями дождя, Тимур не имел представ­ления куда они плывут. Несколько раз корабль опасно прибли­жался к береговой линии, изобилующей мелкими островками, торчащими из воды скалами и мелководьями, невидимыми во мраке шторма, чудом минуя их. Ни Тимур, ни два матроса не знали, что лишь случайно избежали гибели.

Тайфун бушевал день и ночь, а затем начал постепенно сти­хать, ветры улеглись, ливень перешел в мелкий моросящий дождь. Корейский мугун, потрепанный, с прохудившимся дни­щем, начал прибиваться к берегу и вскоре гордо уткнулся в него. Без капитана и матросов, смытых в море, изрядно пострадав­ший от тайфуна корабль все-таки выдержал все напасти, вы­стоял. Море успокаивалось, Тимура и его спутников охватило чувство невероятной удачи.

Остальным кораблям монгольского флота вторжения по­везло куда меньше — смертельный тайфун уничтожил их. По­чти весь китайский флот, вышедший из устья Янцзы, погиб — частью утонул в море, а частью был выброшен на береговые скалы и превращен в обломки. Вдоль берега плавали останки гигантских китайских джонок, корейских военных кораблей, весельных барж. Над водой то и дело проносились крики о по­мощи и тонули в свисте ветра. Тысячи солдат, одетых в тяже­лые кожаные доспехи, утонули сразу. Тех, кто уцелел от пер­вых ударов стихии и от страха держался на плаву, накрывали и утаскивали на дно гигантские волны. Избежавших смерти в море и выбравшихся на сушу поджидали самураи, маленьки­ми группами кружившие по берегу, усеянному трупами. Из­дали зрелище напоминало громадную длинную поленницу дров, приготовленных для костра. Полузатопленные мачты, рули, части корпусов, весла и обломки палубных надстроек плотным слоем покрыли море от Кюсю до самого горизонта. Японцы потом говорили, что по ним можно было перейти за­лив Имари, не замочив обуви.

Остатки флота вторжения потянулись назад, к Корее и Ки­таю, с невероятной новостью — мать-природа снова разруши­ла план завоевания Японии. Хан Хубилай потерпел сокруши­тельное поражение, самое страшное со времен правления Чин­гисхана. Оно показало всему миру, что войска великой импе­рии не были столь уж неукротимы.

Японцы восприняли удары тайфуна-убийцы как чудо. Не­смотря на принесенные им разрушения, он избавил Кюсю от завоевания и покарал захватчиков. Многие считали появление тайфуна результатом непрерывной одиннадцатичасовой молит­вы богине Солнца в храме Исэ. Божественный промысел ока­зался сильнее монголов — верный знак благоволения небес к Японии и защиты в отражении иностранных интервентов. Вера в божественный ветер камикадзе была необычайно сильна. Па­мять о нем прошла через века и отозвалась в названии летчиков-смертников времен Второй мировой войны.

Тимур и оставшиеся в живых матросы ничего не знали о потерях флота вторжения. Они предполагали, что корабли ушли в море для перегруппировки, чтобы вернуться с окончанием шторма и начать высадку основной части войск.

—  Мы должны присоединиться к остальным кораблям, — сказал Тимур. — Император ждет победы. Нам надлежит ис­полнить свой долг.

Задача была непростой. После трехдневной болтанки в кро­мешной тьме, без мачт и парусов, они представления не имели, куда их вынесли волны. Погода прояснилась, но судов в море никому увидеть не удавалось. Хуже того — как выяснил Тимур, никто из матросов не умел управлять кораблем, тем более в от­крытом море. Один из них был коком, а второй, очень пожи­лой, — корабельным плотником, и оба ничего не смыслили в навигации.

—  Земля Японии должна находиться к востоку от нас, — сказал плотник, и Тимур согласился с ним.

—  Поставьте новую мачту и паруса, — приказал он. — Мы отправимся на восток, ориентируясь по солнцу и звездам. Най­дем остальной флот и присоединимся к нему. Он наверняка находится недалеко от берега.

Плотник заявил, что корабль не выдержит морского пла­вания.

—  Корпус сильно поврежден, в днище течь. Нам нужно спасаться, плыть на северо-восток, в Корею, — умолял он.

Но Тимур и слушать его не желал. Матросы наскоро со­орудили временную мачту и паруса, подняли их. Снова по­чувствовав решимость, монгол-пехотинец, превратившийся в моряка, уверенно повел корабль к восточной части горизонта, стремясь побыстрее прийти на место, бросить якорь и вступить в сражение.

Прошло два дня, и за все это время Тимур и его люди не видели вокруг ничего, кроме воды. Земли Японии не появля­лись. Мысли об изменении курса разогнал очередной тропи­ческий шторм, подошедший к ним с юго-запада. Он был, ко­нечно, слабее тайфуна, но двигался медленно, широкой поло­сой. Пять суток корабль сражался с высокими волнами, про­ливными дождями и диким ветром, метавшим его по океану. Казалось, потрепанное судно вот-вот не выдержит качки и раз­валится. Временная мачта и паруса снова упали за борт, в водо­ворот, днище дало новые течи, и корабельному плотнику при­ходилось по целым дням сидеть в трюме, кое-как заделывая их. В довершение всех неприятностей ураган вырвал руль и унес его в море вместе с двумя вцепившимися в него воинами.

Когда отчаяние охватило самого Тимура и он уже перестал надеяться на спасение, шторм вдруг утих. Однако по мере того как погода прояснялась, уцелевшие все больше впадали в па­нику. Вокруг них на неделю пути было одно лишь море, а про­визия между тем начинала таять. Воины умоляли Тимура повернуть корабль в Китай, но течение, направление ветров и отсутствие руля делали это невозможным. Одинокий корабль беспомощно дрейфовал в океане без мачты и парусов, без на­вигационных инструментов, без надежды взять нужный курс.

Часы превращались в дни, дни — в сутки, и в конце концов Тимур потерял счет времени. Спустя неделю кончилась прови­зия, и ослабевшие солдаты стали ловить рыбу и собирать дож­девую воду. Штормовое ненастье сменилось ясным небом и солнечной погодой. Сильные ветры уступили место легким бри­зам, погода сделалась жаркой. Жизнь словно угасала в кораб­ле, как и в людях на его борту, он вяло и бесцельно плыл по плоскому морю, повинуясь тихим ветеркам. «Еще немного, — думал Тимур, — и над гибнущим кораблем появится облако смерти». С каждым рассветом на палубе обнаруживался новый труп — голодные, изможденные солдаты уходили во мрак смер­ти ночью. Тимур глядел на своих солдат, и его жег стыд. Их судь­ба — умереть в сражении, на земле, а не от голода, вдали от ро­дины, посреди океана.

В полдень, когда изнуренные воины дремали на палубе, с одного из бортов вдруг послышался странный шум. «Птица! — крикнул кто-то из солдат. — Попытайся убить ее!» Тимур при­поднялся на коленях, затем медленно встал. Он увидел, как трое солдат с разных сторон подходят к борту, на котором сидела большая, с длинным черным клювом чайка. Осторожно наблю­дая за приближавшимися голодными людьми, птица несколь­ко раз подпрыгнула. Один из солдат протянул темную исхудав­шую руку, поднял с палубы деревянный молоток и метнул в чайку, надеясь оглушить ее. Чайка увернулась, лениво замаха­ла крыльями и с громким негодующим криком взмыла в небо. Пока раздосадованные воины проклинали товарища за промах.

Тимур внимательно следил за направлением полета чайки. Та умчалась на юг и вскоре скрылась за горизонтом. Прищурив­шись, он принялся разглядывать участок, где исчезла чайка и где небо смыкалось с морем, и вскоре брови его удивленно по­ползли вверх. Он помотал головой, протер глаза и снова посмот­рел на юг. Нет, глаза его не обманывали, он видел землю. Зри­тельные образы, навеянные то ли воображением, то ли мечта­ниями, дополнило обоняние — нос его различил в соленом влажном запахе моря сладковатый цветочный аромат суши. Глубоко вдохнув, он прохрипел:

—  Земля. — Затем, обращаясь к солдатам, сказал уже гром­че: — Я вижу землю! Все, кто может, вставайте! Поведем к ней корабль.

Заслышав его слова, истощенные, смертельно уставшие люди словно ожили. Обратив свои взоры в ту сторону, куда смотрел Тимур, они вскоре поняли, что ему не мерещится, и принялись за работу. Выломав громадную балку, поддерживавшую мачту, они приладили ее на корме вместо руля, примотав канатами. Трое солдат встали к ней, а остальные, похватав все, что подверну­лось под руку: палки, доски, даже сабли и метлы, — принялись изо всех сил грести, направляя разбитое судно к земле.

Далекое темное пятнышко медленно темнело и увеличива­лось, и вскоре превратилось в сияющий изумрудом остров с покрытыми буйной растительностью горами. О каменистый берег, встающий из моря почти вертикально, бились и рассы­пались на множество брызг волны. На подходе к нему корабль попал в противопоток, и тот понес его в небольшую бухту.

—  Осторожно! Впереди — камни! — крикнул корабельный плотник, увидев прямо по курсу торчавшие из моря громадные зазубренные валуны.

—  Все на левый борт! — заревел Тимур, глядя, как корабль двигается на невысокую каменную гряду.

С полдюжины человек устремились туда, кто бегом, кто ползком, и отчаянно захлопали по воде импровизированны­ми веслами. В последний момент им удалось чуть отвернуть корабль в сторону. Раздался скрежет борта и днища о камни, судно покачнулось, но и на этот раз выдержало удар. Очередная угроза миновала, и вздох облегчения вырвался из груди воинов.

— Здесь нам не причалить. Опасно, — крикнул плотник. — Придется снова идти в море.

Тимур всмотрелся в стоявший впереди утес. От него было совсем недалеко до берега. Высотой доходивший до ватерли­нии, черно-серого цвета, широкий как стена, покрытый, слов­но пятнами оспы, щербинами, он преграждал путь кораблю, оставляя между собой и скалистым берегом бухты слишком узкий проход.

— Разворачиваемся! Навались! Все разом!

Вода под кораблем закипела. Ожесточенно работая само­дельными веслами, воины развернули его, и он, подхваченный подводным течением, направился в море. Выйдя из бухты, Ти­мур приказал идти вдоль берега. Вскоре скалы и камни начали редеть, все чаше стали появляться чистые участки. Наконец плотник вскинул руку и, указывая на большую, в форме полу­месяца, бухту, выкрикнул слова, которые все так давно жажда­ли услышать:

— Вон там можно высадиться.

Тимур кивнул, и воины из последних сил повели судно к берегу. Войдя в бухту, они направили корабль на песчаное мел­ководье и гребли до тех пор, пока он прочно не сел на мель всего в нескольких футах от берега.

Истомленные плаванием люди едва смогли спуститься на берег. Выхватив меч, Тимур, с трудом волоча ноги, спотыка­ясь, двинулся вперед, на поиски воды. Заслышав шум и плеск, они направились на звук, прорубаясь сквозь густой папорот­ник, и вскоре вышли к пресноводной лагуне, питавшейся от небольшого водопада, сбегавшего с каменистого выступа. Вне себя от радости, Тимур и его люди бросились к ней и, присев на колени, принялись жадно зачерпывать пригоршни холод­ной сладковатой воды.

Радость их, однако, была скоротечной: воздух задрожал от тревожного гула барабана — это оставшиеся на корабле воины подавали им сигнал готовиться к бою. Одним движением вско­чив на ноги, Тимур воскликнул:

— Все назад! На корабль!

Не дожидаясь воинов, он бросился к берегу, туда, где стоял корабль. Вода и хлынувший в кровь адреналин успокоили боль и придали Тимуру сил. Продираясь сквозь джунгли, он слы­шал, как стук барабана становился все настойчивее и громче; когда же он выбежал на песок, тот сделался невыносимым.

Взгляд старого солдата быстро скользнул по окружающим водам и сразу же обнаружил причину тревоги. По направле­нию к бухте и севшему на мель кораблю плыло узкое каноэ. В нем находилось пятеро полуобнаженных мускулистых муж­чин, мерно работавших веслами. Каноэ стремительно приближалось к берегу. Тимур отметил бронзовый цвет тел гребцов и коротко стриженные черные волосы. На шее у некоторых из них висели бусы, украшенные крючкообразной костью, ле­жавшей на груди.

—  Каким будет приказ? — спросил Тимура тощий воин, прекратив с его появлением тревожно колотить в барабан.

Тимур помедлил, затрудняясь с ответом. Он хорошо пони­мал — его истощенное воинство сможет одолеть разве что га­рем из престарелых жен.

—  Возьмите копья, — спокойно проговорил он. — Встаньте за мной в шеренгу.

С корабля спустились несколько остававшихся там воинов. Пережившие шторм остатки его отряда, едва волоча ноги, ото­шли, кое-как построились, ощетинились несколькими копья­ми. Потрепанное штормами и оголодавшее войско немногого стоило, но Тимур хорошо знал — в случае необходимости его солдаты с готовностью отдадут жизнь за своего командира. Ти­мур положил ладонь на рукоять самурайского меча. «Только бы не выронить его в бою», — подумал он.

Тем временем каноэ приближалось к берегу, напротив того места, где стояли монголы. Как только дно его процарапало песок у края воды, сидевшие в нем люди вышли из него, затем гребцы молча вытянули каноэ на берег и с торжественным ви­дом выстроились рядом. Несколько минут обе группы подозри­тельно разглядывали друг друга. Наконец один из прибывших направился к Тимуру и остановился перед ним. Невысокий, футов пяти ростом, не больше, с длинными белыми волосами, стянутыми шнурком из древесной коры в конский хвост, он был старше остальных. На шее у него болталось ожерелье из акуль­их зубов. Он быстро заговорил на странном певучем языке, про­изнеся длинную фразу, показавшуюся Тимуру приветственной. Тимур кивнул в ответ, не спуская глаз с соплеменников стари­ка, неподвижно стоявших у каноэ. Старик еще несколько ми­нут лопотал, затем повернулся и направился к каноэ и, нагнув­шись над бортом, стал что-то доставать оттуда.

Тимур крепче сжал рукоять меча и обернулся к своим лю­дям, взглядом предупредив быть начеку. Он успокоился, толь­ко когда старик выпрямился, держа в руках жирного тунца ве­сом не менее тридцати фунтов. Вслед за стариком другие ост­ровитяне, достав из каноэ тростниковые корзины с рыбой и моллюсками, поднесли их к ногам Тимура и его людей. Оголо­давшие воины, дождавшись одобрительного кивка своего ко­мандира, с жадностью набросились на еду, время от времени бросая благодарственные улыбки радушным хозяевам. Старик подошел к Тимуру и протянул ему сосуд из свиной кожи, на­полненный водой.

Завоевав таким образом доверие незнакомцев, аборигены замахали руками в сторону джунглей, приглашая их идти за ними. Тимур и его воины, не желавшие отдаляться от корабля, не­охотно последовали за островитянами и через пару миль труд­ного пути, проходившего по склонам гор, через густые зарос­ли, вышли на небольшую поляну. В центре ее находился ого­роженный загон, где рядом со свиньями возились дети, по пе­риметру загона стояло десятка три крытых соломой хижин. Поодаль, на самом краю поляны, виднелась хижина больше других, с высокой крышей. Здесь жил вождь маленького пле­мени, в котором Тимур не без удивления узнал уже знакомого ему седого длинноволосого старика.

Пока готовились праздничные кушанья, жители деревни с изумлением рассматривали гостей; когда же еда была готова, их с большим почетом пригласили к трапезе. Корабль, оружие, одежда незнакомцев свидетельствовали о великом знании, их встретили с радостью, втайне надеясь на их помощь в возможных конфликтах с соседними племенами. Сами же воины, ко­рейцы и китайцы, были счастливы уже тем, что избежали гибе­ли в море и голодной смерти. Островитяне предлагали им пищу, кров, женщин, и воины принимали все с громадным удоволь­ствием. Лишь Тимур проявлял сдержанность, считая подобное гостеприимство несколько странным, и, пока его воины, впер­вые за много недель наслаждались едой и покоем, он, сидя ря­дом с вождем, молча жевал жареную рыбу, поглядывал по сторонам и мысленно задавался вопросом: «Доведется ли мне ког­да-нибудь снова увидеть родную Монголию?»

Маленький отряд Тимура обосновался в деревне и в после­дующие несколько недель вполне свыкся с местным укладом. Сам Тимур поначалу селиться в деревне не хотел. Каждый ве­чер он возвращался на начинавший гнить корабль и спал там. Только когда побитые штормами борта судна начали разваливаться, он хоть и без большого желания, но перебрался к своим воинам.

В первое время он часто думал о жене и четверых своих де­тях, но когда корабль осел и развалился на части, Тимур оста­вил всякую надежду на возвращение. Воины его с радостью приняли новые условия жизни в тропиках, не сравнимые с уны­лой и опасной долей солдата китайской или монгольской ар­мии. Тимур, ставший воином еще мальчишкой, получивший в сражениях не одну рану, считал подобное отношение недопус­тимым. В душе он оставался верным слугой своего хана и счи­тал своим долгом при первой возможности вернуться к нему на службу. Но корабля не было, останки его лежали на дне бухты, а с ним исчезла и последняя надежда вернуться домой. С горь­ким сердцем Тимур уступил обстоятельствам, смирившись с горьким существованием отшельника на большом, затерянном в океане острове.

Текли годы, мало-помалу смягчая суровую натуру бывало­го воина. Постепенно он и его люди выучили мелодичный язык аборигенов, и суровый Тимур с удовольствием делился расска­зами о своих приключениях с местным вождем. Маху, как его звали, в свою очередь, поведал монголу о том, как его предки, совершив несколько поколений назад сказочное по масштабам путешествие, приплыли сюда с другого берега громадного моря на гигантских кораблях. Остров пришелся им по душе роко­том, идущим изнутри гор, и клубами дыма, выходящими из их вершин. Посчитав это добрыми знаками богов, они поселились здесь. С тех пор милость богов не иссякала — климат острова оказался благодатным, земля его в изобилии давала фрукты, а море — рыбу и моллюсков. На острове не было недостатка в ручьях и речках с питьевой водой.

Тимур посмеивался в душе над стариком, считая его леген­ды пустыми россказнями. «Как, — думал он, — эти примитив­ные люди могут совершать далекие морские путешествия в сво­их убогих каноэ?

—  Хотел бы я увидеть хотя бы один ваш гигантский ко­рабль, — однажды сказал он вождю с усмешкой.

—  Я покажу тебе корабль моих предков, — гордо ответил тот, раздраженный недоверием Тимура. — Ты его увидишь и сам во всем убедишься.

Тимура удивила серьезность в голосе Маху, и он тут же пой­мал его на слове. На следующее утро они отправились в путь. Через два дня, когда Тимур уже начал сожалеть о своем любо­пытстве, перед ними внезапно открылся небольшой кусок пес­чаного берега. Ноги Тимура начали увязать в песке, он остановился. Вождь тем временем молча вытянул руку и показал в дальний конец берега.

В первый момент Тимур ничего не понял. Пристально вгля­дываясь в кромку моря, он видел только два громадных бревна, лежавших перпендикулярно берегу. Ничего больше он не за­метил — песок был пуст. Однако, приглядевшись, он догадался, что это не просто бревна, а опоры для огромного плота, лежав­шего неподалеку и почти целиком засыпанного песком.

Не веря своим глазам, Тимур бросился к плоту. Он мчался к нему словно завороженный. Пролежав на берегу многие годы, возможно, даже десятилетия, старинный примитивный парус­ник оставался целым. Дерево нигде не прогнило. Приблизив­шись, Тимур увидел катамаран, состоящий из двух могучих бре­вен-опор, на которых крепилась большая платформа-палуба длиной футов в шестнадцать. Рассыпалась только единствен­ная мачта катамарана. Платформа кое-где рассохлась, но дос­ки ее даже не подпортились. Что же до двух опор, то они выгля­дели так, будто деревья для них только что повалили и обрабо­тали. Получалось, что Маху рассказывал вовсе не сказки. Со­мнений не было — перед Тимуром лежало судно, вполне спо­собное пересечь океан. Зачарованно разглядывая части ката­марана, Тимур видел в нем надежное средство уплыть с остро­ва на родину.

— Ты доставишь меня домой, к моему императору, — про­шептал он, не сводя взора с лежавшей на берегу деревянной конструкции.

С помощью островитян, работавших под руководством плотника-корейца, Тимур начал восстанавливать старинный ката­маран. Из нескольких росших неподалеку крепких деревьев соорудили новую палубу. На веревки и канаты пошли прочные кокосовые волокна — ими связали бревна и прикрепили к па­лубе мачту. Большой парус сплели из тростника. Всего за не­сколько недель забытый в песке древний океанский путеше­ственник был восстановлен и подготовлен к новому плаванию.

Тимур мог бы просто приказать своим воинам собираться в путь, и те бы покорно последовали за ним, но он хорошо пони­мал, что многие из них не захотят повторно рисковать своими жизнями, отправляясь в опасное плавание по океанским во­дам. Кроме того, многие из них женились на островитянках, обзавелись детьми. Когда Тимур вызвал добровольцев, из все­го его отряда вышли только трое. К ним присоединился и ста­рый Маху. Тимур с уважением отнесся к решению своих вои­нов остаться, не стал увещевать и требовать, хотя и понимал, что столь небольшой команды для управления катамараном явно недостаточно.

На палубу снесли провизию и стали ждать, когда Маху объ­явит о наступлении подходящей для отплытия погоды.

Прошло несколько недель, прежде чем задул нужный ве­тер, и старый вождь наконец сказал Тимуру:

— Богиня Хина открывает нам безопасный путь на запад. Пора отправляться.

— Я доложу императору о приобретении им новой колонии на далеком острове, — прокричал Тимур собравшимся на бере­гу, после чего волна прибоя подхватила катамаран и дующий с острова бриз начал быстро уносить его в открытое море. Загру­женный большим количеством пресной воды и провизией — сушеной рыбой и местными фруктами на многие недели пути, — катамаран отправился в новое плавание.

Когда цветущий остров исчез за волнами, путешественни­ки на мгновение испытали неуверенность, подумав, не совер­шили ли они глупость. Наплыли тяжелые воспоминания о страшных испытаниях, перенесенных ими почти десять лет назад. «Будут ли теперь силы природы более благосклонны к нам?» — размышляли они.

Один Тимур был уверен в правильности своего решения. Он полностью доверял Маху. Старик не имел большого опыта морских переходов, но зато умел определять путь по солнцу и звездам; наблюдая за облаками, он хорошо предсказывал пого­ду. Маху сказал Тимуру, что в начале осени ветер переменится и понесет их в сторону его родины. Кроме того, Маху умел ло­вить тунца на тонкую нитку и костяной крючок, куда в каче­стве наживки насаживал летающих рыб, и тем пополнял их ра­цион.

На удивление команды, потерявшей морской опыт, плыть на катамаране в открытом океане оказалось гораздо легче, чем они предполагали. Каждое утро их приветствовало светлое небо, тихая и солнечная погода. Так прошло две недели. Несколько раз небольшие шальные ураганы с крепкими ливнями попро­бовали их судно на прочность, и оно успешно выдержало про­верку. Ливень же обеспечил их запасом питьевой воды. В про­должение всего путешествия Маху, сохраняя спокойствие, от­давал команды, поглядывая на солнце днем и звезды ночью. Несколькими днями позже, разглядывая облака на горизонте, он заметил их необычное скопление на юго-западе и неожи­данно объявил Тимуру:

— Земля в двух днях пути отсюда, на южной стороне.

Радость и волнение охватили команду при мысли вскоре вновь оказаться на суше. Но к чьей земле они приближались?

На следующее утро на горизонте показалась маленькая точ­ка, становившаяся с каждым часом все больше и больше. Ока­залась она не землей, а кораблем, шедшим встречным курсом. По мере его приближения Тимур увидел низкую корму и белые треугольные паруса. Он догадался, что перед ним не крупная китайская джонка, а скорее арабское торговое судно. Он уга­дал. Судно приблизилось к ним, матросы опустили паруса, и темнолицый человек в халате и чалме приветственно помахал Тимуру. Тимур несколько минут изучающее смотрел на него, и, не заметив в его фигуре и жестах угрозы, поднялся к нему на борт.

Корабль был небольшим. Шел он из Занзибара. Капитан корабля, приветливый разговорчивый араб, поведал Тимуру, что поставляет товары во дворец самого Великого хана. Сейчас он вез в Шанхай крупный груз золота, слоновой кости и спе­ций, которые надеялся выгодно продать, а на вырученные день­ги закупить китайский фарфор и шелк. Капитан пригласил то­варищей Тимура к себе на корабль, и те охотно приняли его приглашение. Покинутый катамаран отправился в свободное плавание по Тихому океану.

Капитан судна втайне подумал, что за спасение монголь­ского военачальника ему предоставят более выгодные условия торговли, и не разочаровался в своих ожиданиях. Не успел он пришвартоваться в порту Шанхая и переброситься парой-трой­кой фраз со стражниками, как к кораблю начали стекаться тол­пы народа. Слух о прибытии солдат, тринадцать лет назад уча­ствовавших в неудачном вторжении в Японию, распространил­ся с быстротой пожара. Вскоре в порт явились представители из дворца и предложили Тимуру и его спутникам следовать за ними в Императорский город Тату для аудиенции с императо­ром. По дороге Тимур расспрашивал сопровождающих о поли­тике и войнах, происходивших во время его отсутствия.

Большая часть сведений была удручающей. Вторжение в Японию, как ему рассказали, закончилось катастрофой — тай­фун уничтожил более двух тысяч судов, почти сто тысяч вои­нов утонули. Тимур с горечью узнал, что его командующий и многие из его товарищей не вернулись на родину вместе с остатками флота. Япония так и осталась непокоренной, что мно­гих раздражало. Хубилай-хан настаивал на третьем морском походе к ее берегам, а его советники мягко, но настойчиво от­говаривали его от этого предприятия.

Менее чем за десяток лет империя расшаталась. За неуда­чей в Японии последовало поражение во Вьетнаме, куда на по­давление недовольства Великий хан отправил экспедиционный корпус. Кроме того, постройка Великого канала до Чунду едва не обернулась финансовым крахом. Слухи о пошатнувшемся здоровье императора породили вопросы о его преемнике. Сам факт правления империей Юань монголом вызывал в народе негодование. Ни у кого не оставалось сомнения в том, что им­перия Хубилай-хана, победившего в 1279 году династию Сун и объединившего Китай, медленно клонилась к закату.

По прибытии в столицу Тату Тимура и его спутников про­вели в Императорский город, прямо в личные покои импера­тора. Тимур, прежде не раз видевший императора, был оше­ломлен представшим перед ним зрелищем. Замотанный в де­сятки метров шелка, Хубилай-хан покоился на мягком ложе. Обрюзгший, изможденный, он смотрел на вошедших глубоко запавшими темными глазами. Подавленный недавней смертью любимой жены и потерей второго сына, Хубилай-хан, страдая от одиночества, в последнее время очень много ел и еще боль­ше пил. Излишества подкосили и без того слабое здоровье восьмидесятилетнего владыки, некогда внушавшего трепет и благоговение. Тимур заметил, что тучный хан страдает подаг­рой — одна нога его, сильно опухшая, лежала на высокой по­душке. Рядом с ложем, на расстоянии вытянутой руки от него, стоял кувшин с кумысом.

— Командующий Тимур, ты вернулся после долгого отсут­ствия, чтобы и дальше исполнять свой долг воина, — прогово­рил хан скрипучим голосом.

— Как прикажет мне мой император, — ответил Тимур и глубоко поклонился.

— Поведай мне о своих приключениях, Тимур, и о той та­инственной земле, где ты потерпел кораблекрушение.

Пока Тимур рассказывал о страшном урагане, унесшем его корабль от берегов Японии, и о плавании по бурному морю, слуги внесли невысокие резные стулья. Тимур и его спутники сели. Выпив поданную ему чашку кумыса, Тимур продолжил свое повествование уже несколько живее. Он сообщил о том, как ему повезло, когда их корабль прибило к цветущему остро­ву, населенному дружелюбным народом. Он представил импе­ратору Маху, сообщив, что без него не смог бы найти катама­ран и выйти в море. Историю своих странствий он закончил

встречей с торговым кораблем под командованием капитана-араба, направлявшегося в империю.

—  Ты достойно пережил все трудности, — кивнул хан. — Земля, к которой тебя прибило ураганом, действительно так прекрасна и обильна?

—  Очень обильна, хан. Там прекрасный климат, много дож­дей, растут диковинные съедобные плоды и водится много рыбы.

—  Позволь поздравить тебя, император, — заговорил мор­щинистый старец с длинной седой бородой и бесстрастным лицом, тронный советник-конфуцианец, стоявший возле ложа. Ни сам Тимур со своими спутниками, ни его живописный рас­сказ, казалось, не произвели на мудреца никакого впечатле­ния. — Ты прибавил новые земли к своей империи.

—  Правда, что ты оставил на острове монгольский гарни­зон? — спросил Хубилай.

Тимур мысленно обругал хитрого конфуцианца, лишившего его славы первооткрывателя. Он понимал — оставшиеся на ос­трове люди давно забыли воинское искусство и превратились в рыболовов и домоседов, а верность хану они потеряли задолго до кораблекрушения.

—  Да, — солгал Тимур и слегка покраснел. — На острове остался небольшой отряд. — Он повернулся к Маху, пряча гла­за от позора, но тот все понял и лишь согласно кивнул.

Хубилай внимательно посмотрел мимо сидящих, на проти­воположную стену зала, словно на ней вдруг появились знако­мые ему лица и фигуры. Тимур подумал, что от постоянного пьянства у хана начались видения.

—  Я хочу увидеть этот чудесный остров, землю, откуда над моей империей встает солнце, — наконец мечтательно прошеп­тал Хубилай.

—  О да, хан, судя по его словам, это самый настоящий рай земной, — пробормотал конфуцианец и прибавил: — Прекрас­ная земля, как и всякая другая в твоей империи.

—  Ты знаешь, как доплыть туда, Тимур?

—  Нет, хан, я не моряк, но Маху может найти путь к остро­ву, он хорошо ориентируется по звездам и солнцу. Я уверен — на крепком корабле он обязательно доплывет туда.

— Ты хорошо послужил империи, Тимур, и верность твоя будет вознаграждена. — Хубилай начал задыхаться, закашлял­ся, изо рта его вылетел сгусток мокроты и расползся по шелко­вому халату.

— Благодарю тебя, мой император, — ответил Тимур, сно­ва поклонившись. Внезапно позади него возникли два воина из числа дворцовой стражи и проводили его вместе со спутни­ками из покоев хана.

С чувством горечи и сожаления покидал Тимур дворец. Ве­ликий Хубилай-хан оказался потрепанной старой оболочкой некогда энергичного грозного владыки, правителя империи, равной которой не знала мировая история. Безжалостный, как и его отец, Хубилай, отличавшийся от него мудростью, пони­мал значение наук. При нем они расцвели, как никогда преж­де. Он открыл дорогу купцам, ученым и путешественникам, ввел законы, провозглашавшие веротерпимость, щедро финансиро­вал географические открытия, содействовал развитию астро­номии и медицины. Просвещенный правитель, умевший смот­реть вперед, теперь превратился в полуживую развалину. «С его смертью, — думал Тимур, — все пойдет на спад, и в конце кон­цов империя рухнет».

Покидая величественный дворец, Тимур вдруг заметил, что рядом с ним нет Маху. Ему показалось странным, что старого вождя оставили в покоях императора. Несколько часов Тимур прождал его, но тот так и не появился, и в конце концов Тимур направился домой, в свою деревню, к семье. Он никогда больше не видел Маху, благодаря которому вернулся на родину, но часто вспоминал его, задаваясь вопросом о его дальнейшей судьбе.

Прошло всего два месяца, и гонцы понесли в города и де­ревни печальное известие — Хубилай-хан скончался. Здоровье великого императора не выдержало разрушительных действий возраста и алкоголизма. В Тату, городе, который он избрал сто­лицей империи, в ознаменование его славного правления была устроена пышная церемония. Позднее в южной части города, на том месте, где сейчас стоит Пекин, был сооружен алтарь. По окончании траурных церемоний погребальная процессия вы­ехала из города. Гроб Великого хана везли на богато украшеь ной повозке, за ней шла тысяча воинов, каждый из которых ве двух коней. Мрачный караван двинулся на север, в Монголии на родину Хубилай-хана, где в горах Хангай, в тайном мест была вырублена громадная усыпальница. Гроб с телом Xyбилай-хана поместили туда, вместе с животными и наложниц; ми, положив рядом несметные сокровища, собранные со все империи. Дабы никто не нашел места захоронения Великого хана и не нарушил его загробного покоя, всю прилегавшую усыпальнице территорию затоптали копытами коней. Каменетесов и строителей, вырубавших усыпальницу, казнили сразу же после завершения ими работы, как и воинов, сопровождавших процессию. Командирам же под страхом смерти запрет ли разглашать место захоронения. Спустя несколько коротких лет история потеряла след усыпальницы Хубилай-хана, а память о нем рассеяли ветры, что неустанно проносятся по склонам гор, поросших густыми лесами.

Тысячью милями южнее, на рассвете, крупная джонка oтшвартовалась от причала в Шанхае и тихо заскользила вниз по Желтой реке, к Тихому океану. Это было одно из немногих больших торговых судов императорского флота, способных бороздить океан, двухсот футов длины, с четырьмя мачтами и десятком парусов. Поскольку в империи Юань еще продолжался траур, обычный государственный флаг на джонке не был поднят как, впрочем, и какой-либо другой.

Несколько человек, находившихся на берегу, удивились столь раннему и скромному, почти незаметному отплытию океанской джонки — суда такого класса обычно провожали с большой помпой, — и только единицы отметили, что на борту её находится вдвое меньше экипажа, чем обычно. На палубе рядом с капитаном джонки стоял темнокожий старик с длинными седыми волосами. Он показывал рукой на небо и что-то говорил на странном, незнакомом языке. Величественная джонка уплывала от берегов цивилизованного мира к далекому, ешё не нанесенному на карты острову, затерявшемуся посреди бескрайних вод.

4 августа 1937года

Сяньду, Китай

Эхо донесло далекий приглушенный рокот племенного барабана войны. Сначала в воздухе поплыл мерный гул, переросший через несколько секунд в час­тые глухие удары. Редкие паузы между ними внуша­ли призрачную надежду на то, что произошла ошибка и гроз­ный звук, предвещавший кровь и смерть, вот-вот прекратится. Затем к гулу присоединился тихий треск барабана поменьше — прорезав воздух, он долетел до ушей солдат, и те приготови­лись к обороне.

Ли Хант вытянулся во весь рост в свежевыкопанной тран­шее, поднял руку и аккуратно положил на сложенную из гли­няных кирпичей стену совок. Археолог, получивший образо­вание в Оксфорде и работавший по заданию Британского му­зея, был одет, как обычно на раскопках — в длинные, защит­ного цвета, брюки и просторную рубашку с двумя большими накладными карманами, мокрые от пота и покрытые тонким слоем грязи и пыли. На голове его красовался не классиче­ский пробковый шлем, а мягкая, изрядно помятая шляпа с ши­рокими полями, заслонявшая глаза от яркого летнего солнца. Усталыми карими глазами он всмотрелся в восточную часть широкой долины, откуда доносился звук. Впервые за все вре­мя пребывания здесь далеко на горизонте, в трепещущем ма­реве жаркого утреннего воздуха он заметил маленькие облач­ка дыма.

—  Цендинь, похоже, артиллерия скоро подойдет еще ближе.

Из соседней ямы бесшумно вылез невысокий широкопле­чий человек в длинной тонкой шерстяной рубашке с красным поясом. Разрез глаз у него был почти европейским, кожа — чер­ной от загара. Местные китайцы с первого взгляда узнавали в подобном типе внешности монгола. Позади него, в траншее, несколько землекопов-китайцев тяжелыми лопатами и совка­ми продолжали рыть сухую землю.

—  Пекин сдают, — произнес он. — Смотрите, уже беженцы потянулись. — Он ткнул пальцем в неширокую дорогу, прохо­дившую в миле от них. В клубах пыли по ней катилось с полдю­жины телег, запряженных волами и набитых нехитрым скар­бом. — Нужно прекращать раскопки, сэр, иначе попадем в лапы японцев.

Хант инстинктивно положил руку на кобуру с автомати­ческим револьвером «уэбли-фосбери», висевшую у него на бедре. Пару дней назад, ночью, ему пришлось стрелять из него в группу мародеров, пытавшихся украсть корзину извлечен­ных из земли экспонатов. Вся инфраструктура Китая разваливалась, везде шныряли шайки бандитов, к счастью, по боль­шей части невооруженных и глупых, потому не слишком опас­ных. Другое дело солдаты японской императорской армии, сквозь ряды которых им предстояло просачиваться. Или про­биваться.

Китай рушился под колесами японской военной мощи. С момента захвата в 1931 году Маньчжурии японской Квантунской армией, набранной в основном из китайских предателей, японские генералы, поработившие Корею, только и ждали мо­мента захватить Китай. Шесть лет приграничных инцидентов и хорошо отрежиссированных «случайных» стычек закончились в конце концов агрессией. Испугавшись роста и победы наци­оналистической армии Китая под руководством Чан Кайши, японская императорская армия вторглась в 1937 году в север­ный Китай. Хотя китайские войска по численности во много раз превосходили японские, оснащены они были гораздо хуже. В них отсутствовала строгая дисциплина, у многих солдат не было даже начальной военной подготовки. Собрав под свои знамена всех, кого только можно, Чан Кайши проявил исклю­чительный военный талант. Он избрал тактику постоянного изматывания противника. Его отряды нападали на японцев внезапно днем и отступали ночью. Китайцы стремились лю­бой ценой замедлить продвижение японских войск в глубь тер­ритории страны.

Хант вслушивался в грохот японской артиллерии, возвещав­шей скорое падение Пекина, и понимал, какая страшная опас­ность нависла над Китаем. Захватив Пекин, японцы двинутся на столицу страны, Нанкин, возьмут его, и армии Чан Кайши останется только откатиться еще дальше на запад. С нарастающим чувством собственного поражения Хант, вскинув руку, глянул на часы, затем обернулся к Цендиню.

—  Скажите кули, чтобы к полудню заканчивали раскопки. Днем упакуем экспонаты, я завершу отчет об экспедиции, и вечером отправимся на запад. — Окинув взглядом дорогу, он вдруг заметил шедшую через место раскопок группу солдат ки­тайской армии, подавленных, в изодранной форме, озираю­щихся по сторонам, скорее всего дезертиров.

—  Завтра вы вылетаете в Нанкин? — спросил Цендинь.

—  Если в Китае еще летают самолеты. Правда, в подобной ситуации в Нанкин лететь неразумно. Я думаю взять самые важ­ные экспонаты и улететь на север, в Улан-Батор. Обо всем ос­тальном, включая инструмент и вьючный обоз, боюсь, придет­ся позаботиться вам. Через пару-тройку недель встретимся в Улан-Баторе. Я буду ждать вас там. Потом сядем на Трансси­бирский экспресс и поедем на запад.

—  Мудрое решение. Местная власть все равно падет. Долго сопротивляться они не смогут.

—  Внутренняя Монголия не имеет для японцев особого стратегического значения. Скорее всего этих защитничков, — Хант махнул в сторону, откуда звучала канонада, — самураи погонят дальше и в конце концов разгромят. На несколько дней или даже недель они задержатся в Пекине помародерствовать, а потом снова двинутся в наступление. Времени нам должно хватить.

—  Жаль, что приходится уезжать. Мы еще не закончили раскопки зала Великой гармонии, — сказал Цендинь, осмат­ривая лабиринт траншей, тянувшихся вокруг них и напоминав­ших сеть окопов времен Первой мировой.

— Да, опозорились мы, — произнес Хант и недовольно по­мотал головой. — Ладно, по крайней мере доказали, что охотни­ки за сокровищами основательно тут порылись, и не один раз.

Хант пнул ногой извлеченный из земли кусок мрамора, и тот покачнулся; археолог наблюдал, как оседает пыль, взлетев- j шая с маленькой детали некогда величественного император­ского зала. В отличие от большинства археологов, выискивав­ших в Китае древние гробницы, забитые изделиями из бронзы, ч Ханта интересовало более близкое время, эпоха династии Юань.

В Шанду он проводил третье лето — раскапывал остатки императорского летнего дворца, построенного в 1260 году. Работу он начал с каменистого склона пустынного холма, никак не ожидая вскоре наткнуться на останки былого великолепия, на изумительной красоты дворец, возведенный почти восемь веков назад и лежавший теперь у его ног.

Дошедшие до наших времен китайские хроники скудно рассказывают о той эпохе, лишь Марко Поло, венецианский путешественник, в своей «Книге» дает поразительное описа­ние Китая тринадцатого века, Шелкового пути и расцвета Шанду. Возведенный на огромной насыпи в центре окружен­ного стеной города, величественный дворец был окружен ле­сом из привезенных деревьев с дорожками из лазурита, при­дававшими всему месту волшебный голубоватый оттенок. Изящные сады и фонтаны располагались между официаль­ными и жилыми зданиями, окружавшими главное сооруже­ние, Та-Ань Ко — зал Великой гармонии, — служившее мес­том отдыха императора и высотой, равно как и роскошью, боль­ше походившее на дворец. Выстроенный из зеленого мрамора и простого камня зал, сверкавший позолотой, со стенами, ин­крустированными отполированной до зеркального блеска плит­кой, украшали картины и скульптуры лучших китайских мас­теров. Вначале он служил летней резиденцией императора, сбегавшего сюда от удушающей пекинской жары, но вскоре Сяньду превратился в научный и культурный центр. Когда здесь соорудили медицинскую школу и астрономическую об­серваторию, город сделался местом постоянного пребывания ученых, как китайских, так и иноземных. Постоянно веющий на холме бриз обвевал свежестью императора и его гостей. От­сюда император управлял империей, простиравшейся от Сре­диземноморья до Кореи.

Кроме того, здешние места были личными охотничьими угодьями императора, что добавляло им славы. На шестьдесят квадратных миль раскинулся громадный, огороженный глухим забором парк — дивные леса, орошаемые многочисленными ручьями, луга, поросшие густой травой. В парке водились кабаны, олени и другая дичь. Здесь император и его гости тешили себя охотничьими забавами. Дорожки в парке были приподня­ты над землей, дабы никто из сановников не замочил ноги. Дожившие до наших дней гобелены рассказывают о том, как охотился император, — сидя на богато убранной лошади, ря­дом с которой бежал прирученный и натренированный на по­иск подстреленной добычи гепард.

Века забвения, пренебрежения и шайки грабителей обрати­ли пышный дворец в невзрачные развалины. Даже Хант с тру­дом различал в них сады, фонтаны, речушки и деревья — ведь они существовали очень давно, несколько столетий назад. За это время цветущая земля превратилась в бесплодную равнину, уны­ло тянувшуюся вдаль, к коричневым холмам. Безжизненная ме­стность, где лишь ветер, шелестевший по высокой жухлой тра­ве, шептал о былой славе города. Сяньду, романтическое назва­ние Шанду, получивший известность благодаря поэзии Сэмюэ­ла Тейлора Колриджа, живет теперь только в мечтах.

С разрешения китайского правительства три года назад Хант приступил к раскопкам. С каждым совком выкопанной земли он восстанавливал границы зала Великой гармонии — сначала главное помещение, затем кухню и обеденный зал. Многочис­ленные изделия из бронзы и фарфора, извлеченные на поверх­ность, рассказывали ему о повседневной жизни дворца. К ра­зочарованию Ханта, он не обнаружил ни великолепных экспо­натов, ни терракотовых армий, ни ваз эпохи Мин, которые про­славили бы его имя в археологии. Работа подходила к концу, оставалось раскопать только остатки спальных покоев импе­ратора. Большинство его коллег, не желая попасть в плен к японцам, уже выехали в восточные области Китая. Хант, каза­лось, получал мазохистское удовольствие, оставаясь в центре заварушки, ожидая опасность, упрямо надвигавшуюся с севе­ро-запада Китая, находящегося рядом с Маньчжурией. Люби­тель старины и приключений, авантюрист в душе, он сознавал, что находится в центре вершащейся истории.

Хант также понимал, как обрадуется Британский музей лю­бым привезенным им экспонатам для запланированной выстав­ки под названием «Сяньду». Хаос и угроза нападения японцев шли ему на руку. Они не только придавали драматическое оча­рование историческим находкам, но и облегчали транспортиров­ку их на запад. Местные власти из соседних деревень уже сбежа­ли, правительственных чиновников, выдававших разрешение на вывоз старинных предметов, он не видел уже несколько недель. Ситуация позволяла ему братье собой любые ценности. При том условии, конечно, что ему самому удастся выбраться.

— Мне кажется, я слишком долго держал вас тут, вдали от семьи, Цендинь. Сомневаюсь, что русские позволят японцам шнырять вокруг Монголии, поэтому вам лучше уехать из этого кошмара в более безопасное место.

— Да, моя жена мне обрадуется. — Монгол улыбнулся, по­казав ряд белых острых зубов.

Их разговор прервал слабый гул пролетавшего неподалеку самолета. К югу от них в небе появилось небольшое серое пят­нышко, разрослось до тучи и ушло на восток.

— Японская разведывательная авиация, — задумчиво прого­ворил Хант. — Плохой знак для оборванцев-националистов. Ту­говато им придется, если японцы возьмут под контроль небо. — Археолог вытянул из кармана пачкусигарет«Красныйлев» и, пока Цендинь с явной тревогой рассматривал самолет, закурил. — Чем скорее мы отсюда уберемся, тем лучше, — заключил он.

Позади них, водной изтраншей, возник какой-то шум. За­тем над землей появилась чумазая голова землекопа-китайца. Он что-то торопливо залопотал, завращал глазами.

— Что случилось? — спросил Хант, отводя в сторону руку с набитой марихуаной сигаретой.

— Он говорит, что нашел какую-то деревянную лакирован­ную вещь, — перевел Цендинь и направился к траншее. За ним последовал Хант.

Они подошли к краю траншеи и заглянули внутрь. Земле­коп, не переставая болтать, взволнованно указал совком себе под ноги. Подошли другие рабочие. В земле у ног нашедшего виднелся край большой пластины желтого цвета, похожей на поднос для кушаний.

— Цендинь, прикажите им продолжать раскопки! — рявк­нул Хант, жестом отгоняя рабочих.

Монгол спрыгнул втраншею и принялся осторожно совком и щеткой удалять грязь с находки. Хант вытащил блокнот и ка­рандаш. Сделал набросок места, зарисовал выступавший из зем­ли предмет. Перевернув лист, начал зарисовывать находку по мере того, как Цендинь вытягивал ее из земли.

Когда находка была извлечена и очищена от грязи, Хант обнаружил, что это большой деревянный, покрытый лаком ла­рец. Его поверхность сплошь покрывали мелкие изящные изоб­ражения животных и деревьев. Все детали были выписаны с уди­вительным тщанием. Изображения были инкрустированы перламутром. Крышку ларца, как с любопытством отметил Хант, украшало крупное изображение слона. Стараясь не повредить рисунки, Хант смахнул с днища ларца комочки грязи, Цендинь извлек ларец и положил на плоский камень у края траншеи.

Землекопы, побросав совки, во все глаза глядели на богато украшенный ларец. Подавляющая часть находок экспедиции Ханта не имела большого значения — то были в основном фар­форовые черепки. Изредка попадались резные изделия из не­фрита. За последние тридцать лет обнаруженный им ларец являлся единственным по-настоящему ценным предметом.

Хант внимательно осмотрел его. Внутри находилось что-то тяжелое и при движении перекатывалось по дну ларца. Ногтя­ми больших пальцев Хант попробовал найти щель между кор­пусом и крышкой, а когда нашел, попытался открыть ларец. Поначалу крышка не поддавалась — за восемьсот лет она проч­но срослась с корпусом, — но в конце концов уступила и слегка приподнялась. Хант снова поставил ларец на камень, сунул пальцы в зазор между корпусом и крышкой, надавив посиль­нее. Крышка со скрипом поползла вверх. Хант снял ее и поло­жил рядом с камнем. Цендинь и остальные рабочие, вытянув шеи, как болельщики на футбольном матче, старались разгля­деть содержимое ларца.

Внутри его оказались два предмета. Хант вытащил их и по­казал столпившимся вокруг рабочим. Это были свитки из шку­ры какого-то животного, с черными и желтыми пятнами — ле­опарда или гепарда, перевязанные кожаными полосками и свя­занные между собой. Помимо них в ларце находилась потемневшая бронзовая трубка, с одной стороны запечатанная, а с другой — закрытая колпачком. Китайцы заулыбались и захи­хикали. Они понимали важность находок, но совсем не пред­ставляли их значимости.

Хант отложил в сторону свитки и занялся трубкой. От вре­мени она стала темно-зеленой, что лишь делало ярче искусно выполненное по всей ее длине изображение дракона, хвост ко­торого завивался на колпачке как нитка на катушке.

— Давайте же, открывайте, — проговорил Цендинь взвол­нованным нетерпеливым голосом.

Хант легко снял колпачок, поднял трубку к глазам, посмот­рел внутрь. Затем повернул ее открытым концом вниз и, под­ставив под нее ладонь, осторожно потряс.

Из трубки выпал туго смотанный кусок шелка бледно-голу­бого цвета. Цендинь схватил одеяло, встряхнул его и разложил на земле у ног Ханта. Археолог подождал, когда осядет пыль, за­тем опустился на колени и, положив шелк на одеяло, принялся разворачивать его. Он оказался довольно большим, не менее пяти футов в длину. Цендинь заметил, как дрожат руки обычно не­возмутимого археолога, разглаживавшего складки на шелке.

Глазам их открылся живописнейший пейзаж, тщательно вы­писанный в мельчайших деталях, — горная вершина с глубоки­ми ущельями, долинами и ручьями. Однако картина явно пред­ставляла собой не только произведение искусства. Полевому ее краю шла надпись, выполненная уйгурской вязью — самой ран­ней монгольской письменностью, привнесенной тюркскими пе­реселенцами в азиатские степи. С левой стороны, за рамкой кар­тины, ясно виднелись изображения помельче — группа женщин, явно чей-то гарем, табун лошадей и стадо других животных, во­оруженные люди, окружавшие большие деревянные сундуки. Безжизненный пейзаж оживляла одинокая фигура, изображен­ная в самом центре. Это был верблюд, стоящий на невысоком холме, украшенный попоной с выписанными на ней двумя сло­вами. Странно, но верблюд плакал, из глаз его лились и падали на землю преувеличенно крупные слезы.

Хант изучающее смотрел на картину, и лоб его покрывался потом. Он вдруг почувствовал, как у него перехватило дыхание, а сердце забилось сильнее. Хант заставил себя сделать несколько глотков воздуха. «Не может быть», — подумал он.

—  Цендинь... Цендинь, — пробормотал археолог и, словно напуганный картиной, тихо сказал: — Это уйгурское письмо. Можешь прочитать его?

От изумления глаза помощника распахнулись до размеров серебряного доллара. Он, очевидно, тоже разгадал смысл изоб­раженного пейзажа.

Заикаясь и стуча зубами, он начал переводить текст, време­нами сбиваясь на пересказ:

—  На левой стороне говорится о некоем горном районе... «В жилище на вершине горы Бурхан-Халдун, что находится в горах Хэнтэй, спит наш император. Река Онон утоляет его жаж­ду, между долин погребенных».

—  А что написано на верблюжьей попоне? — прошептал Хант, тыкая дрожащим пальцем в центр картины.

—  Темучин-каган, — задыхаясь и понизив голос до почти­тельного, почти беззвучного шепота, ответил Цендинь.

—  Темучин, — будто в забытьи, повторил Хант.

Хант и Цендинь вдруг осознали, что рабочие-китайцы хотя и не понимали истинного значения находки, но все-таки дога­дывались — обнаружено нечто в высшей степени ценное. Вол­на чувств нахлынула на Ханта, когда он постиг всю значимость шелковой картины. Как ни старался он мысленно усомниться в ее содержании, поразительная точность и сила изображения подавляли его скептицизм. Плачущий верблюд, дары, деталь­ное описание местности, надпись на попоне. Темучин. Имен­но так звали когда-то мальчишку, ставшего впоследствии величайшим завоевателем. История человечества знает его noд другим, царским, именем — Чингисхан. Старинное шелковое полотно, обнаруженное Хантом и развернутое на неприглядном одеяле, являлось не чем иным, как картой, указывавшее место его захоронения.

Когда Хант наконец понял, что открыл тайну тайн, то рухнул на колени как подкошенный. Археологи всего мира десятилетиями мечтали о подобной находке. В жестоком противоборстве Чингисхану удалось одолеть своих противников, объединить рассеянные по степи монгольские племена и начать победоносный поход, равного которому не знала история. Е период между 1206 и 1223 годами он во главе своих орд захва­тил все земли от Египта на юге до Литвы на севере. Умер Чин­гисхан в 1227 году, на вершине своего могущества, и, как знали историки, был тайно погребен в горах Хэнтэй, на территории Монголии, недалеко от того места, где родился. Гробницу его скрыли от посторонних глаз. Согласно монгольскому преданию вместе с ним похоронили сорок наложниц, а в гробницу поло­жили несметные сокровища. Простых воинов, свидетелей по­гребения, убили сразу, а с командиров взяли клятву под страхом смерти не выдавать местонахождения гробницы.

Всякие намеки на местоположение усыпальницы исчезали по мере ухода свидетелей, ни один из которых не нарушил дан­ной клятвы, унеся ее с собой. Лишь верблюдица, согласно ле­генде, спустя примерно десять лет выболтала тайну. Как гласит старинное поверье, двугорбая верблюдица, мать верблюда, пре­данного земле вместе с великим вождем, пришла в горы Хэн­тэй, на всеми забытое место, оплакать своего сына. Хозяин вер­блюдицы догадался о причине ее горя и предположил, что там, где она стоит, должно быть, и находится усыпальница Чингисхана. Однако на этом сказание заканчивается, место упокое­ния Чингисхана, расположенное неподалеку от его родного стойбища, веками оставалось нетронутым.

Теперь же благодаря найденной Хантом и лежащей перед ним шелковой картине легенда обрела реальность.

—  Это величайшая, священная находка, — прошептал Цен­динь. — Она приведет нас к гробнице Чингисхана.

—    Да. — У Ханта, представившего себе ожидавшую его сла­ву, опять перехватило дыхание. Найти усыпальницу Чингисха­на — невероятная, немыслимая удача.

Внезапно его охватил страх — он подумал, что среди род­ственников землекопов-китайцев могут оказаться охочие до древностей бандиты. Торопливо свернув шелковое полотно, он вернул его в лакированный ларец. Затем обернул ларец одея­лом и засунул в кожаную сумку, которую уже до самого вечера не выпускал из рук.

Просеяв землю в месте обнаружения ларца и ничего боль­ше не обнаружив, Хант неохотно приказал заканчивать раскоп­ки. Рабочие молча сложили инструменты: лопаты, заступы и метлы — в деревянную повозку и выстроились за деньгами. За свой тяжелый труд, который кое-кому из них был явно не под силу, они получали сущие гроши, но охотно шли к Ханту, по­тому что в бедствующем, голодном Китае, особенно в дальних провинциях, никакой работы не было вовсе.

Расплатившись с рабочими и распустив их, упаковав и уло­жив находки на три повозки, Хант и Цендинь пообедали, пос­ле чего Хант ушел в свою палатку и принялся готовиться к отъез­ду. Впервые за все время раскопок он чувствовал беспокойство. Волнуясь, он сделал последние записи в личном рабочем жур­нале, подробно описав ларец и шелковую картину, и только тогда в полной мере осознал, что с момента их обнаружения находится в серьезной опасности. Он знал о нападениях маро­деров на археологические экспедиции в провинции Шаньси, об избиении ученых, о грабежах. Одного его коллегу едва не застрелили, отнимая бронзовые изделия трехсотлетней давно­сти. Не лучше вели себя японцы. Ханта, британского гражда­нина, они, возможно, и не тронут, но все находки отберут. Как знать? Не станет ли картина, изображающая место погребения Чингисхана, проклятием Ханта? Таким же, как гробница фараона Тутанхамона для лорда Карнарвона и его коллег, обна­руживших ее, по утверждению многих, на горе себе.

Положив под раскладушку сумку с ларцом, Хант заснул. Спал он беспокойно, тысячи мыслей вертелись в голове, сту­чали кузнечным молотом. Завывающий ветер, раскачивавший палатку, делал ночь еще более жуткой и зловещей. Хант под­нялся с рассветом, сразу схватился за сумку и облегченно вздохнул — ларец был на месте. Японцы, к счастью, находились еще далеко. Рядом с палаткой стоял Цендинь, жарил на огне козье мясо. Возле него суетились двое мальчишек, его помощники.

—  Доброе утро, сэр, — приветствовал он Ханта. — Еще не­много, и чай будет готов. Спустя пару минут он подал Ханту чашку дымящегося чая и сообщил: — Все упаковано, мулы за­пряжены, мы можем отправляться.

—  Вот и замечательно, — ответил Хант. — Если не трудно, соберите мою палатку и положите на повозку сумку с моими вещами. Она стоит под раскладушкой. Только осторожнее, в ней хрупкие вещи. — Хант присел на перевернутую плетеную корзину и, с удовольствием прихлебывая крепкий чай, стал любоваться рассветом.

Спустя час после отъезда Ханта послышался звук далекой канонады, но археолог находился уже более чем в миле от места раскопок в Шанду. Его маленький караван, состоявший из трех повозок, подъезжал к маленькой деревушке Ланьцюй. Миновав ее, Хант влился в небольшую группу беженцев, направлявших­ся на запад. В полдень караван въехал на мощенную камнем улицу старинного городка Дуолунь. Возле одной из придорож­ных харчевен Хант остановился пообедать. Поев безвкусной лапши и запив ее бульоном, в котором вместо жира плавали маленькие жучки, Хант поехал дальше. Сидя на повозке, он то и дело всматривался в чуть затянутое светлыми облаками небо. В точно назначенное время воздух прорезал отдаленный тихий стрекот мотора. Хант, вскинув голову, наблюдал, как приближается, увеличиваясь, серебристый самолет. Шел он ниже об­лаков. Прежде чем он оказался над караваном, Хант выхватил из кармана платок, привязал его к палке, которой погонял му­лов, и поднял ее. Таким примитивным способом археолог по­казывал пилоту направление ветра. Пилот покачал крыльями, давая понять, что сигнал Ханта принят, и пошел на снижение. Сделав широкий разворот, он ловко и быстро посадил шумную машину на поле возле дороги. Хант очень обрадовался, увидев, что это трехмоторный «фоккер» — самолет маневренный, устой­чивый и безопасный, предназначенный специально для поле­тов над необитаемыми районами. Хант с интересом прочитал на кабине название машины: «Счастливая Бетти».

Пропеллеры еше продолжали вращаться, когда дверь в цен­тре фюзеляжа открылась и оттуда на землю выпрыгнули два человека в потертых кожаных куртках.

—  Вы Хант? — спросил пилот, высокий, с тяжелым морщи­нистым, но приветливым лицом. — А я Рэнди Шодт. — Гово­рил он с сильным американским акцентом. — Это мой брат Дэйв. Мы прилетели за вами. Нам приказано доставить вас в Нанкин. По крайней мере так говорится в контракте. — Он похлопал себя по нагрудному карману куртки.

—  Занятно. И что же делает пара янки в такой глуши, вдали от родины? — проговорил Хант.

—  Летает в основном, — рассмеялся Шодт. — У нас на вер­фях в Эри, штат Пенсильвания, работы совсем нет.

Хант усмехнулся. Пилот производил впечатление человека разговорчивого, не привыкшего лезть за словом в карман.

—  Нас наняло китайское министерство путей сообщения, вести воздушное наблюдение за строительством железной до­роги между Пекином и Нанкином. Правда, сейчас, в связи с наступлением японцев, все работы остановлены, — пояснил Рэнди Шодт, продолжая улыбаться.

—  Вам придется изменить маршрут, — посерьезнел Хант. — Мы полетим не в Нанкин, а в Улан-Батор.

—  В Монголию? — спросил Шодт, почесывая затылок. — Далековато. Хотя... В конце концов; чем дальше от японцев, тем лучше. Хорошо, я согласен.

—  Пойду проложу маршрут и заодно проверю, хватит ли у нас горючки, — сказал Дэйв и направился к самолету. — Хоте­лось бы надеяться, что у них там есть бензоколонки, — бросил он на ходу и засмеялся.

Шодт помог Ханту проследить за погрузкой в салон «фоккера» наиболее ценных экспонатов и инструментов. Когда кор­зины и ящики почти заполнили грузовой отсек самолета, Хант взял сумку с лакированным ларцом и осторожно положил ее на переднее пассажирское сиденье.

— До Улан-Батора лететь на сто пятьдесят миль меньше, чем до Нанкина, но общий перелет туда и обратно превышает расстояние, указанное в контракте с Британским музеем, — произнес Шодт, разворачивая на коленях карту. Столица Мон­голии Улан-Батор была отмечена на ней крупной красной звез­дой. Находилась она в центре северного района страны, в че­тырехстах с лишним милях от китайской границы.

— Сейчас я напишу вам официальный запрос на измене­ние курса, — сказал Хант, вытащил ручку и блокнот и через несколько минут подал Шодту листок. — Уверен, что музей оплатит дополнительные расходы.

— Не сомневаюсь. Едва ли директор музея обрадуется, если ваши находки попадут к японцам. — Шодт снова рассмеялся. — Дэйв проложил маршрут и говорит, что долетим мы быстро. Нам предстоит пересечь пустыню Гоби. К счастью, «Счастливая Бетти» оборудована запасными баками, и мы догадались их за­полнить. Сообщите, когда будете готовы.

Хант направился к двум оставшимся повозкам с упакован­ным оборудованием и экспонатами. Возле первой стоял Цен­динь, держа под уздцы мула и поглаживая ему уши.

— Цендинь, лето у нас с вами выдалось трудное, но плодо­творное. Вы оказали мне неоценимую помощь.

— Сэр, вы оказали мне честь, назначив своим помощни­ком, и я никогда этого не забуду. Кроме того, вы сделали гран­диозное для моей страны открытие. Мои потомки будут вам особенно благодарны.

— Цендинь, прошу вас направиться с этими повозками в Шицзячжуан. Оттуда вместе с грузом поезжайте железной до­рогой в Нанкин. Там вас встретит представитель Британского музея, которому вы все и передадите. Я жду вас в Улан-Баторе. Мыс вами должны закончить исследование нашей последней находки.

— С нетерпением жду следующей экспедиции, — ответил Цендинь, крепко пожимая археологу руку.

— До свидания, друг мой, — сказал Хант.

Он вскарабкался в фюзеляж нагруженного экспонатами «фоккера». Взревели три радиальных двигателя, каждый мощ­ностью двести двадцать лошадиных сил. Цендинь смотрел, как

Шодт развернул «фоккер» по направлению ветра, дал полный газ, отчего двигатели оглушительно взревели, и пошел на взлет. Самолет несколько раз высоко подпрыгнул на кочках и нако­нец поднялся в воздух. Описав над полем грациозную дугу, Шодт медленно набрал высоту и взял курс на северо-запад, к монгольской границе.

Цендинь не двигаясь наблюдал, как самолет постепенно превращается в маленькую точку. Только когда он совсем ис­чез из виду и шум его моторов стих, Цендинь ощупал внутрен­ний карман куртки, чтобы убедиться — скатанная в трубочку шелковая картина находится там же, куда он положил ее нака­нуне в ранний предрассветный час.

Спустя два часа после взлета Хант потянулся за сумкой и и вытащил из нее ларец. Скука, вызванная однообразием поле­та, смешанная с волнением при мысли о сенсационной наход­ке, казалась невыносимой. Он не мог удержаться, чтобы еще раз не полюбоваться своим сокровищем. Держа в руках ларец, он ощущал тяжесть находившейся в нем бронзовой трубки с картиной. Внезапно его охватила тревога. Он скорее почувство­вал, чем заметил какую-то странность. Откинув крышку лар­ца, он увидел аккуратно сложенную часть шкуры гепарда. Она лежала так же, как он сам свернул и положил ее. Бронзовая труб­ка находилась рядом. Хант взял ее и удивился — она казалась тяжелее, чем прежде. Трясущимися пальцами он быстро снял колпачок, и из трубки сразу же посыпался песок. Когда послед­няя песчинка выпала на пол, Хант заглянул внутрь. Шелковый свиток исчез.

Глаза у Ханта вылезли из орбит, он задыхался от осозна­ния, что его одурачили. Шок быстро сменился злостью, он об­рел голос и дико заорал пилотам:

— Назад! Поворачивайте назад! Возвращайтесь!

Просьба его осталась без ответа. Пилоты не обратили на его крики никакого внимания. У них появились свои, куда более серьезные причины для беспокойства.

Двухмоторный бомбардировщик «Мицубиси G3M», изве­стный на Западе под названием «Нелл», не выполнял боевое задание по поиску и уничтожению целей, а всего лишь совер­шал рутинный полет, лениво кружа на высоте девяти тысяч футов, вел разведку местности, искал следы русской авиации, которая, по слухам, базировалась в Монголии.

Японцы, легко покорившие Маньчжурию и успешно про­двигавшиеся в глубь северной части Китая, начали с большим интересом поглядывать на порты и угольные бассейны Сиби­ри. Русские, заподозрив неладное, подтянули к границе с Ки­таем дополнительные силы; кроме того, подписанный недав­но с Монголией договор о ее защите позволял им вводить в северную часть страны войска и в случае необходимости ис­пользовать там авиацию. Поэтому японцы, готовясь к прямо­му вторжению в Монголию с территории Маньчжурии — ак­ция была намечена на 1939 год, — усиленно собирали развед­данные о погранзаставах, прощупывали пограничные укреп­ления.

«Нелл» впустую летал над восточной Монголией — ни войск, ни следов строительства аэродромов для русских самолетов лет­чики не обнаружили. «Если и есть в Монголии какая-то воен­ная активность, то намного севернее», — заключил старший пилот. Он не видел под собой ничего, кроме редких кочевьев, верблюдов и бескрайней пустыни Гоби.

—  Только песок и камни, — произнес второй пилот, моло­дой лейтенант по фамилии Миябэ, и широко зевнул.

—  Буферная территория перед плодородными северными землями, — ответил капитан Нобудзи Нэгиши. — Молюсь, что­бы нас перевели на передовую, когда начнется северная кам­пания. Мы и так пропустили самое интересное в китайской операции — не видели взятия ни Шанхая, ни Пекина.

Осматривая расстилавшуюся под ними плоскую равнину, Миябэ краем глаза уловил слабый блеск. Окинув взглядом го­ризонт, он увидел его источник. Покосившись на командира, лейтенант сказал:

—  Капитан, вижу самолет. Идет впереди нас, немного ниже. Вон он, — вытянул лейтенант руку в перчатке, показывая на­правление.

Нэгиши напряг зрение и тоже заметил его.

—  Трехмоторный «фоккер», летит на северо-запад, в сто­рону Улан-Батора, — отозвался он. — Наконец-то и мы сра­зимся.

—  Но, командир, это гражданская машина. И по-моему, даже не китайская, — произнес Миябэ, изучая фюзеляж «фоккера». — Нам приказано атаковать только китайскую авиацию.

—  Любой полет всегда связан с риском, — небрежно бро­сил Нэгиши. — К тому же летчик не должен отказываться от боевой практики.

Миябэ хорошо знал — никто не осудит их, если они про­явят излишнюю агрессивность на китайском театре военных действий. Да ему и самому в душе хотелось вступить в воздуш­ный бой. Пилотам бомбардировщиков редко выпадает такая возможность. «Фоккер» для них — легкая добыча. Его нужно только догнать и не упустить.

—  Стрелкам — приготовиться! — гаркнул капитан по селек­торной связи. — Атакуем воздушную цель.

Экипаж штурмового бомбардировщика, состоявший из пяти человек, разом напрягся. Стрелки приникли к орудиям и пуле­метам. Все почувствовали себя охотниками. Роль неожиданная и приятная, поскольку бомбардировщики чаще сами станови­лись добычей маленьких юрких истребителей. Капитан Нэги­ши прикинул на глаз курс трехмоторника, потянул на себя штур­вал, и бомбардировщик стал медленно совершать правый раз­ворот. Однако раньше, чем «мицубиси» оказался над «фоккером», тот исчез.

Вскоре он показался впереди. Максимальная скорость «ми­цубиси» вдвое превышала скорость «фоккера», и Нэгиши быст­ро догнал его.

—  Головные пулеметы — огонь! — прокричал капитан, ког­да расстояние между машинами позволило сделать прицельные выстрелы.

Однако «фоккер» не собирался дожидаться, когда его изрешетят тяжелыми пулями. Рэнди Шодт давно заметил японский самолет, но не придал ему никакого значения, пока тот не на­чал пристраиваться ему в хвост. Поначалу он надеялся, что «ми­цубиси» совершает безобидный облет местности, но надежды его растаяли, когда тот не просто лег на его курс, а явно начал готовиться к атаке. Шодт понимал, что уступает японцу в ско­рости, поэтому ему не оставалось ничего другого, кроме как попытаться уйти от преследования за счет высокой маневрен­ности своей машины.

Не успел башенный стрелок нажать на гашетки пулемета, как «фоккер» резко ушел влево и словно растаял в воздухе. Бом­бардировщик ушел вперед, а пули улетели в пустоту, не нанеся «фоккеру» никакого урона.

Неожиданный маневр «фоккера» застал врасплох капитана Нэгиши. Выругавшись, он попытался как можно быстрее раз­вернуть бомбардировщик. Внезапно самолет затрясся, а по фюзеляжу разнеслось эхо выстрелов — это боковой стрелок заметил «фоккер» и дал в его сторону длинную очередь.

Громче всех в эти минуты ругался Хант — от постоянных резких виражей корзины с экспонатами начали сваливаться и разъезжаться по всему салону. Одна из них ударилась о борт. По донесшемуся из нее громкому треску Хант догадался — раз­билась старинная фарфоровая посуда. Хант не понимал причин странного поведения Шодта до тех пор, пока во время од­ного из маневров не заметил в окне силуэт японского бомбар­дировщика. Внутри у него разом похолодело.

Шодт изо всех сил старался выйти из-под линии огня, ис­пользуя все уловки и приемы. Он надеялся, что измотает япон­ца и тот просто отстанет от него, но вышло с точностью до на­оборот — упорство, с которым он боролся за жизнь, лишь ра­зозлило Нэгиши. Нежелание «фоккера» становиться легкой добычей подхлестнуло охотничий азарт капитана. «Мицубиси» неотступно преследовал цель. Снова и снова Шодт уходил в виражи, пытаясь сбросить с хвоста бомбардировщик. Тот на время отдалялся, иногда исчезал из поля зрения, но потом сно­ва возвращался. Так продолжалось до тех пор, пока один из японских пулеметчиков не поймал «фоккер» в прицел.

Первым вышел из строя задний стабилизатор «фоккера». Град пуль сначала пробил его, а вскоре и вовсе сорвал. Нэгиши жадно облизнул губы. Без стабилизатора самолет не может по­вернуть ни вправо, ни влево. По-волчьи скалясь, капитан при­близил бомбардировщик к «фоккеру», до гибели которого, как он полагал, оставались считанные минуты. Снова загрохотал пулемет. К изумлению Нэгиши, «фоккер» снова юркнул впра­во и вдруг замер в воздухе.

Шодт не собирался так просто сдаваться. Даже на двух мо­торах он мог долго уходить от японца. Последняя очередь про­шила фюзеляж, не задев рулевое управление. Хант уже не воз­мущался, слыша треск фарфора, а лишь вздыхал и кисло мор­щился.

Нэгиши, разгадав тактику Шодта, снова пошел на разво­рот. Описав широкую дугу, он зашел в бок «фоккера». В таком положении уйти из-под огня «мицубиси» было попросту невоз­можно. Прогремела третья очередь. Шквал пуль превратил об­шивку установленного на крыле левого двигателя «фоккера» в обломки. Повалил дым. Шодт успел перекрыть подачу в двига­тель топлива, не дав вспыхнуть пламени. Прилагая все свое уме­ние, он продолжал удерживать машину в воздухе на оставшихся двух двигателях, но песочные часы уже отсчитали его время. Следующая очередь, выпущенная верхним боковым стрелком «мицубиси», перебив управление руля высоты, закончила по­лет «Счастливой Бетти».

Потеряв способность держаться в воздухе, изрешеченный пулями, поврежденный «фоккер» начал снижаться. Шодт бес­помощно смотрел, как приближается земля. К его удивлению, машина продолжала сохранять равновесие и шла вниз довольно плавно, лишь нос ее был чуть опущен. Перед самым приземле­нием Шодт отключил двигатели, чтобы избежать взрыва, и сра­зу же почувствовал сильный толчок. Сначала в песок зарылось левое крыло, отчего самолет неуклюже покатился словно отвалившееся колесо телеги.

Экипаж «мицубиси» не без некоторого разочарования на­блюдал за кульбитами «фоккера». Нэгиши и вся его команда ожидали, что самолет взорвется, но вместо этого «фоккер», про­катившись по земле, дважды высоко подскочил, а затем сва­лился в песчаный овраг.

Несмотря на сложности, с которыми столкнулись, сбивая беззащитный гражданский самолет, японцы испытывали ра­дость.

— Отлично, ребята, — сказал Нэгиши по селектору. — Толь­ко в следующий раз действуйте точнее и быстрее. — Он развер­нул бомбардировщик и лег на обратный курс, в Маньчжурию.

Шодт и его брат погибли сразу — их раздавило кабиной, смятой при вращении самолета, на первом же обороте. Хант уцелел. Неполных двое суток он пролежал в помятом фюзеля­же с перебитым позвоночником и почти оторванной ногой, цепляясь за жизнь. Из последних сил он дотянулся до сумки с ларцом и прижал ее к груди. Испуская последний вздох, он даже не догадывался, что ключ к тайне несметных сокровищ, кото­рым суждено ошеломить мир, все еше остается в его руках.

Озеро Байкал,

Сибирь 2 июня 2007 года 

Неподвижные воды самого глубокого в мире озера, по­добно ограненному алмазу, излучают бездонный про­зрачный синий цвет. Питаемое древними холодны­ми потоками, без ила и отложений, озеро Байкал состоит из кристально чистой, изумительной воды. Помогает ее поддерживать и крошечное ракообразное, байкальская эпишура, пожирающая водоросли и планктон, которые загрязняют большинство пресноводных озер. Это делает байкальскую воду прозрачной настолько, что в безветренный день можно увидеть серебряную монету, лежащую на глубине ста футов.

Окруженная скалистыми заснеженными вершинами с севе­ра и непроходимой, состоящей из березы, лиственницы и сос­ны тайгой с юга, голубая жемчужина Сибири маяком красоты оживляет неприветливый пейзаж. Расположенное в самом серд­це Южной Сибири озеро длиной четыреста миль имеет форму полумесяца, изгибающегося вдоль северной границы Монго­лии. Глубина Байкала, этой гигантской массы воды, достигает в некоторых местах мили. Озеро обладает пятой частью всех запасов пресной воды на планете, больше, чем Великие озера Северной Америки, вместе взятые. Берега его пустынны, за исключением нескольких маленьких рыбацких деревушек, по­этому Байкал можно смело назвать морем дикой свободы и спо­койствия. Лишь на северной оконечности озера есть более или менее значительные населенные пункты. Иркутск, полумил­лионный город, расположен в сорока пяти милях западнее Байкала, а в небольшом отдалении от его восточной части на­ходится старинный город Улан-Удэ.

Тереза Холлема, голландский геофизик, оторвала взгляд от ноутбука и залюбовалась окаймляющими край озера пурпурны­ми горами, увенчанными у вершин хлопковыми шарами обла­ков, наслаждаясь видом голубого неба, так редко баловавшим ее на родине, в Амстердаме. Глубоко вдыхая чистый прохлад­ный воздух, она словно старалась слиться с окружающим пей­зажем, запечатлеть в памяти ощущения.

— Приятный денек, не правда ли? — спросила Татьяна Боржин. Она говорила глубоким голосом, но довольно монотон­но, что характерно для русских, владеющих английским язы­ком. Резкий тон и деловой вид резко контрастировали с ее внеш­ностью. Очень похожая на местную жительницу, бурятку, Тать­яна на самом деле была монголкой. Невысокая, с длинными черными волосами, бронзовой кожей и миндалевидными глаза­ми, она отличалась естественной, здоровой красотой. Правда, взгляд у нее всегда был очень пристальным, словно она все в жизни воспринимала с необычайной серьезностью.

— Даже не думала, что в Сибири так красиво. От озера про­сто дух захватывает, — отозвалась Тереза. — Какое оно тихое и спокойное.

— Да, но эта мирно спящая жемчужина в любой момент мо­жет стать дикой и злой. Сарма, северо-западный ветер, врывает­ся сюда с силой урагана. На местных кладбищах похоронено не­мало рыбаков, отказавшихся уважать могущество Байкала.

Легкий холодок пробежал по спине у Терезы. Местные жи­тели, как она успела заметить, часто и с большой охотой рас­сказывали о духе озера. Древние воды Байкала были гордостью и культурным наследием сибиряков, а защита их от промыш­ленных отходов, начатая группой местных экологов, превра­тилась в общемировое движение, даже российское правитель­ство поразил размах протестного движения, когда оно лет пять­десят назад надумало возвести на южном берегу Байкала цел­люлозно-бумажный комбинат. Тереза искренне надеялась, что их присутствие останется незамеченным и не вызовет атаку ре­зиновой армады гринписовских лодок.

«Да и наша деятельность на озере вполне безобидна», — убеждала она себя. По договору с работодателем, компанией «Ройял датч шелл», Тереза должна была всего лишь проверить часть озера на наличие под ним запасов нефти и в душё даже не надеялась их найти. Сама же компания, по ее мнению, про­сто заигрывала с любыми подвернувшимися под руку сибир­скими предпринимателями в надежде вовремя занять нишу и в будущем получить значительный и выгодный контракт.

До приезда в Сибирь Тереза ни разу не слышала о нефтяном консорциуме «Аварга», но знала — на российском нефтяном рынке вертится множество фирм. Все «сливки» достались, как и везде в мире, компаниям, близким к правительству: «ЮКОСу» и «Газпрому», — остальным приходилось довольствоваться куска­ми пирога помельче. Однако насколько могла судить Тереза, у нефтяного консорциума «Аварга» не было ни крошки.

— Они явно не вкладывают доходы в исследования и разра­ботки, — пошутила она со своими коллегами, приданными ей в помощники инженерами компании «Шелл», входя на борт видавшей виды рыбацкой лодки, арендованной для исследова­ния озера.

— Просто интересно, как эта посудина еще держится на воде, — отозвался Джим Уоффорд, высокий добродушный гео­физик из Арканзаса, с густыми усами, в которых пряталась улыбка.

По всем законам суденышко с высоко поднятым носом, на котором они находились, должно было затонуть лет десять на­зад. Краска на деревянных бортах давно облупилась, повсюду пахло плесенью, гнилью и тухлой рыбой. Металлические части лодки не чистились десятилетиями, а палуба если и мылась, то только проливным дождем. Тереза с тревогой обратила внима­ние на непрерывно работающий трюмный насос.

— Своих судов у нас нет, — отрезала Татьяна, представи­тельница нефтяного консорциума. Она с самого начала вела переговоры с компанией «Шелл». Других сотрудников «Аварги» Тереза не видела.

— Все нормально. Недостаток пространства вполне ком­пенсируется отсутствием комфорта, — отозвался Уоффорд с усмешкой.

—  Да, конечно, ничего страшного. Лично я ко всему готов, лишь бы где-нибудь в укромном уголке завалялась баночка чер­ной икры, — вторил Уоффорду его напарник, Дэйв Рой, инженер-сейсмолог, говоривший с мягким бостонским акцентом. Рой уже знал, что только на озере Байкал водится огромных размеров осетр, дающий до двадцати фунтов икры.

Тереза помогла Рою и Уоффорду внести на лодку монито­ры, кабели, диски и разложить на тесной палубе двадцативось­мифутовой рыбацкой лодки.

—  Икры захотелось? Это с пивом-то? — Она деланно по­морщилась.

—  На самом деле пиво и икра прекрасно сочетаются друг с другом, — ответил Рой с самым серьезным видом. — Содержа­щийся в икре натрий способствует появлению жажды, которая прекрасно утоляется напитком на основе солода.

—  Другими словами, икра — хороший предлог, чтобы вы­пить пива?

—  Чтобы выпить пива, не нужен предлог, — негодующе от­ветил Уоффорд.

—  Сдаюсь, — рассмеялась Тереза. — Где уж мне спорить с алкоголиком, а уж с двумя-то — тем более.

Татьяна равнодушно, без тени улыбки, наблюдала за их ве­селой перепалкой, затем, когда все оборудование оказалось на борту, кивнула капитану, мужчине в жаккардовой твидовой шляпе, с морщинистым строгим лицом, украшенным крупным носом картошкой, имевшим от частого употребления водки устойчиво лиловый цвет. Тот немедленно скрылся в малень­кой рулевой рубке, завел шумный дымный мотор, потом отце­пил причальные канаты. Лодка медленно, с едва заметными рывками, стала уходить от причала небольшой рыбацкой дере­вушки Листвянки, стоявшей в юго-западной части озера и за­пруженной летом толпами туристов, в тихие воды Байкала.

Татьяна развернула карту озера и обвела пальцем неболь­шой район милях в сорока к северу от Листвянки.

—  Проводить исследования будем здесь, в бухте Песчаной, — сообщила она геологам. — Рыбаки утверждают, что часто виде­ли там на поверхности воды маслянистые пятна. Это свидетель­ствует о просачивании со дна углеводорода.

— Татьяна, я полагаю, вы не собираетесь просить нас вести глубоководную разведку? — осведомился Уоффорд.

— Я догадываюсь об ограниченных возможностях вашего оборудования, но нам их вполне хватит. Относительно высо­кие запасы нефти, по нашим данным, имеются в центре озера, но глубина там слишком большая. Поэтому исследовать мы будем только четыре района в южной части Байкала, недалеко от берега, то есть предположительно на мелководье.

— Много времени нам не потребуется, — сказал Рой, под­соединяя к трехфутовому желтому буксировочному диску во­донепроницаемый кабель. В дополнение к изображению дна озера, полученному с помощью акустики, установленный на диске датчик гидролокатора бокового обзора должен был ука­зать примерную глубину озера.

— Все участки расположены вдоль западного берега? — по­интересовалась Тереза.

— Только один, основной. В бухте Песчаной. Чтобы до­браться до трех остальных, а они находятся на восточном бере­гу, нам предстоит пересечь озеро.

Мимо пристани протарахтела старенькая рыбацкая лодка, неподалеку, оставляя за собой пенные буруны, прошло грузо­вое судно на подводных крыльях, возвращавшееся в Листвян­ку с противоположного берега реки Ангары. Изящное, гладкое, оно выглядело неуместно среди деревянных рыбацких лодчо­нок, болтавшихся на волнах вдоль берега. Выйдя из маленькой гавани, лодка с исследователями, обогнув скалистое западное побережье, повернула на север. Непроходимая тайга и густая высокая трава подступали почти к самой воде. Любуясь богаты­ми красками ландшафта на фоне голубого неба, Тереза не могла себе представить, как дико и неприютно выглядят здешние мес­та зимой, когда озеро покрывается льдом толщиной четыре фута. От этой мысли Тереза поежилась и подумала, что ей очень по­везло оказаться на озере сейчас, в самые длинные дни.

Впрочем, для Терезы, инженера-нефтяника, это было не важно. Она обожала путешествовать и согласилась бы, просто ради эксперимента и накопления опыта, побывать на озере и в январе. Наделенная ясным аналитическим умом, она специаль­но выбрала себе профессию, дававшую возможность посетить самые разные места. Тереза долгое время работала в Индоне­зии, Венесуэле, странах Балтии, совершала в поисках место­рождений нефти и газа множество случайных, коротких, как сейчас, двухнедельных поездок по глухим уголкам планеты. Работая в области, традиционно считающейся мужской, она не чувствовала себя ущемленной. Ее живой общительный харак­тер и привлекательная внешность легко разрушали стереоти­пы и барьеры. Высокая, спортивная, с длинными черными во­лосами и задорным взглядом карих глаз, она многим нравилась и пользовалась этим.

В сорока милях к северу от Листвянки в западный берег озе­ра врезалась небольшая бухта Песчаная, защищавшая узенькую полоску песка. На подходе к ней Татьяна повернулась к Терезе и объявила:

—  Исследования начнем здесь.

Капитан оставил двигатель работать на холостых оборотах, и лодка начала медленно дрейфовать вдоль бухты. Рой и Уоф­форд с кормы опустили в воду диск с гидролокатором бокового обзора, Тереза закрепила на поручне спутниковую антенну и подключила ее к компьютеру гидролокатора. Татьяна взгляну­ла на эхолот, установленный в рулевой рубке, и крикнула:

—  Глубина тридцать метров!

—  Хорошо. Не очень глубоко, — отозвалась Тереза, когда лодка снова тихо пошла вперед, оставив диск в ста футах позади себя. На мониторе появилось и начало прокручиваться цветное изображение дна, очень четкое благодаря использованию циф­ровой аппаратуры, обрабатывавшей звуковые сигналы, посту­пающие с датчиков на диске.

—  При глубине максимум пятьдесят метров результаты мы получим точные, — сказал Уоффорд. — Если окажется глубже, то нам понадобятся и кабель подлиннее, и судно покрупнее.

—  И икры побольше, — прибавил Рой, не перестававший шарить жадным взглядом по углам лодки.

Убогое суденышко покачивалось на волнах, изредка то ухо­дя к берегу, то возвращаясь; капитан, с побитым непогодой и алкоголем лицом, легко держал штурвал, пока четверо его пас­сажиров, толпившихся на корме, наклонившись, смотрели на монитор. Они отмечали необычные геологические образова­ния, Тереза и ее коллеги, опытные геологи, пристально вгля­дывались в изображения, искали признаки утечки углеводоро­да, обращали внимание на необычные геологические образо­вания и записывали их координаты. Конечно, для полноты ре­зультатов затем обычно берутся пробы воды и грунта со дна, для чего делается неглубокое бурение и проводится геохими­ческий анализ образцов, ведь просачивание может происходить изнутри, однако первым делом геологи используются гидроло­катор, который точно показывает, имеет ли смысл проводить дальнейшие исследования.

Увидев, что лодка подходит к северному краю бухты и ка­питан собирается развернуть ее, Тереза поднялась и расправи­ла затекшие плечи. Исследование первого участка заканчива­лось. Тереза обвела взглядом озеро и заметила почти в самом его центре крупное грязно-серое пятно корабля, очень похожего на исследовательское судно. На кормовой палубе находил­ся старенький вертолет. Винты его вращались, он явно соби­рался взлетать. Присмотревшись, Тереза заметила на мачте два флага — российский и американский. «Похоже, ведут совмест­ную научную работу», — подумала она. Готовясь к поездке, она много читала о Байкале и с интересом узнала, что западные уче­ные проявляют большой интерес как к самому живописному озеру, так и к его уникальной фауне и флоре. Изучать Байкал, его поразительно чистую воду съезжались геофизики, микро­биологи и экологи со всего мира.

— Последний заход! — прокричал Рой с другого конца па­лубы. Спустя двадцать минут они подошли к южному берегу бухты, завершив проверку дна. Гидролокатор показал три по­тенциально многообещающих структурных образования. Тере­за занесла их в файл, отметив как «требующие дальнейшего изучения».

— Все, сворачиваемся. Начало сегодняшней программе по­ложено. Здесь нам больше делать нечего, — изрек Уоффорд и повернулся к Татьяне: — Куда теперь?

— Вот сюда. — Татьяна ткнула изящным пальчиком в учас­ток у противоположного берега озера. — Расположен в тридца­ти пяти километрах к юго-востоку от бухты, где мы находимся. Придется пересечь озеро.

—  Давайте не будем вытягивать диск на палубу. Скорость лодки небольшая, с кабелем ничего не случится. Заодно посмот­рим глубину, — предложила Тереза.

—  Как скажешь, — отозвался Уоффорд, опустился на палу­бу и, вытянув ноги, положил их на перила. Удобно развалив­шись, он лениво посматривал на монитор, но вдруг равнодуш­ное выражение его лица сменилось любопытством.

—  Очень странно, — пробормотал он.

Рой склонился над монитором. Сероватое изображение дна озера вдруг сделалось волнистым, затем вовсе исчезло, и по экрану взад-вперед побежали, накладываясь друг на друга, ос­троконечные линии.

—  Диск отскакивает от дна? — предположил он.

—  Нет, — ответил Уоффорд, проверяя глубину. — Он идет в сорока метрах от дна озера.

Помехи продолжались еще несколько секунд, затем исчез­ли так же внезапно, как и появились. Экран снова показывал ровный ясный контур.

—  Возможно, какому-то местному осетру понравился наш диск и он решил отхватить от него кусочек? — пошутил Уоф­форд, довольный что оборудование снова работает нормально. Последние его слова отчасти заглушил далекий низкий рокот, эхом пронесшийся над водой.

Затем послышался еще более далекий и низкий гул, похо­жий на отголосок громового раската, незнакомый исследова­телям. Отзвук его стоял над озером примерно полминуты. Все разом повернули головы на север, откуда донесся необычный грозный шум, но источника его не увидели.

—  Строители ведут взрывные работы? — недоуменно про­говорила Тереза, пытаясь найти объяснение происходящему и заглушить тревогу.

—  Возможно, — ответил Рой. — В любом случае это далеко отсюда.

Покосившись на монитор, он заметил краткий всплеск шума, исказившего изображение, после чего картинка вновь стала ясной и четкой.

—  Мне все равно, что это, — поморщился Уоффорд, — лишь бы наше оборудование не вышло из строя.

Щурясь от яркого света, капитан Говард прижал к гла­зам потертый бинокль и обвел взглядом сверкавшие перед ним ярко-голубые открытые воды Персидско­го залива. Фарватер в это время дня обычно походил на громадный шумный улей, заполненный сухогрузами, тан­керами и боевыми кораблями, стремившимися обойти друг дру­га, чтобы занять место получше, особенно на подходе к неши­рокому Ормузскому проливу. С наступлением в Катаре вечера, к удовольствию капитана Говарда, судоходное движение обыч­но почти прекращалось. Впереди него из залива появился на­груженный сырой нефтью громадный танкер. Милях в двух от кормы виднелось небольшое буровое судно. Довольный, что на внешнем рейде не было других кораблей, кроме танкеров, Го­вард облегченно вздохнул и перевел взгляд на нос своего судна.

Без бинокля он не мог ясно увидеть его, поскольку тяже­лый форпик находился от капитана на расстоянии восьмисот футов. Капитан видел, как впереди, над белой верхней палубой его массивного супертанкера «Маржан», колеблется жаркий воздух. Судно Говарда входило в разряд «очень больших танке­ров для транспортировки жидких грузов» — расчетная вмести­мость его трюмов составляла более двух миллионов баррелей сырой нефти. Это был громадный корабль, превосходивший своими размерами небоскреб Крайслер-билдинг. В многочис­ленные трюмы корабля, похожие на громадные бочки, закачи­валась нефть, добытая на изобильных нефтяных полях Гавара.

Проход через Ормузский пролив неизбежно вселял в Говар­да безотчетную тревогу. Хотя американский военно-морской флот в заливе зримо присутствовал, все входящие в водный путь коммерческие суда военные охватить не могли. Причины для волнения имелись: в небольшом отдалении находится Иран, а страны Аравийского полуострова кишели террористами. Про­хаживаясь по мостику и посматривая на горизонт, Говард знал, что не перестанет волноваться до тех пор, пока не возьмет на борт груз и не выйдет снова в открытые воды Аравийского моря.

Внимание Говарда привлекло неожиданное движение на палубе, он подкрутил бинокль и принялся наблюдать за жили­стым моряком с косматыми светлыми волосами. Тот на пол­ной скорости, лавируя между перегородками, трубами и кла­панами, летел по палубе на потрепанном желтом мопеде. Го­вард проследил, как он зашел на поворот и пронесся мимо раз­валившегося в шезлонге полуголого человека с секундомером в руке.

— Смотрю, первый помощник все еще пытается побить мой рекорд, — произнес Говард с усмешкой.

— Думаю, ваш рекорд продержится еще день, не больше, — не оборачиваясь, отозвался старший помощник, склонивший­ся над цветной береговой картой, и уверенно кивнул.

Говард рассмеялся про себя. Тридцать человек команды его супертанкера в минуты затишья, когда нефть заливали или выкачивали, выдумывали себе развлечения, чтобы скрасить скуку, вызванную долгими трансатлантическими переходами. Чаще всего для этих целей использовался разболтанный мопед, служивший для перемещений по громадной палубе. Мат­росы сооружали подобие трека, раскладывали на нем препят­ствия в виде груды канатов и устраивали соревнования по мотокроссу. Относились к игре серьезно, словно речь шла о крупном заезде вроде «Индианаполис-500». К сожалению мат­росов, капитан завершил карьеру палубного мотогонщика, по­казав лучшее время, и до сих пор его рекорд и не был побит. И никто из них не знал, что в молодости Говард, живший на юге Калифорнии, был мотогонщиком и участвовал в профессио­нальных соревнованиях.

— Подходим к Дахрану, сэр, — доложил старший помощ­ник Йенсен, афроамериканец, говоривший с мягким Хьюстон­ским акцентом. — До Рас-Таннуры осталось двадцать пять миль. Отключить автопилот?

— Да, переходим на ручное управление. Уменьши скорость до десяти миль. Сообщи начальнику причала, чтобы его люди готовились принять концы примерно через два часа.

Капитану такого супертанкера, без преувеличения — ма­монта мореплавания, прежде всего необходимо предвидеть каж­дую мелочь. С пустыми трюмами и высокой посадкой, гигант­ский корабль был чуть более маневренным, но для стоящих на мостике он оставался той же малоповоротливой громадой.

Вдоль западной береговой линии пыльная коричневая пус­тыня уступила место городу Дахрану, корпоративному центру и родине нефтяного конгломерата «Сауди Арамко». Миновав его и находящийся рядом с ним порт Даммам, супертанкер «Маржан» двинулся к тонкому полуострову, выступавшему в залив с севера. Полуостров, словно щупальца гигантского спру­та, опутывали трубопроводы Рас-Таннуры.

Рас-Таннура — Великие ворота саудовской нефтяной ин­дустрии, ее центральный пост. Более половины всей добывае­мой в Саудовской Аравии сырой нефти экспортируется из ком­плекса Рас-Таннура, владельцем которого является государство. Паутиной трубопровода он связан с богатейшими нефтяными полями в центральной, пустынной части страны. На кончике полуострова выстроились десятки огромных резервуаров — хра­нилищ сырой нефти, главного богатства Саудовской Аравии. Рядом с ними расположены баки с природным газом и продук­тами нефтепереработки. Все эти сокровища ожидают транспор­тировки в Азию и на Запад. Чуть поодаль высятся корпуса са­мого крупного в мире нефтеперегонного завода, где сырая нефть перерабатывается в нефтепродукты. Однако самая впечатляю­щая особенность Рас-Таннуры как раз не видна.

Капитану Говарду с мостика открывался великолепный вид на побережье, но он равнодушно отвернулся от резервуаров и трубопровода. Взгляд его застыл на шести супертанкерах, при­швартованных попарно к стационарному терминалу под назва­нием «Морской остров». Терминал больше чем на милю вда­вался вводу. Подобно оазису, дающему воду и еду измученным жаждой, изголодавшимся верблюдам, терминал «Морской ос­тров» наполнял бездонные желудки супертанкеров сырой неф­тью, мощным потоком лившейся из резервуаров на берегу. Не­видимая под волнами сеть тридцатидюймовых выпускных труб две мили тянулась по дну залива к глубоководной станции закачки.

Пока «Маржан» неторопливо скользил к причалу, капитан Говард наблюдал, как три небольших буксира выравнивают греческий танкер у «Морского острова». Следующим на погруз­ку вставал его «Маржан». Управление супертанкером принял на себя лоцман, повернув судно бортом к пустому причалу в самом конце загрузочного терминала, как раз напротив гре­ческого судна. Пока они ожидали, когда буксиры подхватят сброшенные «Маржаном» концы и подтянут к терминалу, Го­вард залюбовался двумя шеренгами из семи супертанкеров. Ог­ромные, длиной более тысячи футов, намного больше «Тита­ника», они являли собой образцы самого современного кораб­лестроения. За годы работы, а до «Маржана» он долго водил и крупные танкеры, Говарду доводилось видеть сотни больших судов, но и теперь зрелище супертанкера водоизмещением сто шестьдесят тысяч тонн и выше наполняло его благоговейным трепетом.

Внимание Говарда привлекло показавшееся вдали араб­ское каботажное судно с грязно-белым парусом на одинокой мачте, и он посмотрел в сторону полуострова, восхищаясь изя­ществом парусника. Тот обогнул часть береговой линии, про­шел мимо черного бурового судна, вставшего совсем недавно позади «Маржана», и направился на север, не удаляясь от по­бережья.

—  Концы отданы по левому борту, сэр, — прервал мысли Говарда голос лоцмана.

Говард молча кивнул, и вскоре все те же три буксира пота­щили массивный корабль к причалу терминала «Морской ост­ров». Затем на берегу заработали мощные насосы и в пустые трюмы «Маржана» из труб полилась нефть, отчего супертанкер начал медленно оседать. Теперь, когда корабль был причален и началась закачка, капитан Говард позволил себе немного рас­слабиться. Он был свободен от своих обязанностей по крайней мере на несколько последующих часов.

 Морской окунь оглядел голубовато-стальным глазом длинную фигуру, плывущую к нему. Он бы принял ее за акулу, если бы она двигалась не так медленно. На дельфина она тоже не была похожа — кожа хоть и голубоватая, но слишком уж яркая, почти слепящая. К тому же перемещалась она под водой как-то странно, да и вид у нее был не совсем рыбий — заканчивалась фигура не хвостом, а двумя длинными желтоватыми отростками. Так и не решив, кто это — друг или враг, окунь счел за лучшее пропустить непонят­ное существо. Он отплыл в сторону, затем направился в поис­ках пищи к другой стороне рифа.

Проносившаяся в голубом мраке Саммер Питт даже не за­метила большую рыбу. Все ее внимание было сосредоточено на желтом нейлоновом шнуре, натянутом вблизи дна в качестве ориентира, вдоль которого она сейчас и плыла. Ее гибкое тело грациозно двигалось в воде в ровном темпе, проходя в футе- двух над шишковатыми краями кораллового рифа. Обеими ру­ками Саммер сжимала цифровую видеокамеру, снимая цвет­ное изображение рифа по обе стороны от желтого шнура.

Видеосъемку Саммер вела по заданию НУМА, одним из рабочих проектов которого была оценка состояния коралловых рифов в районе Гавайских островов. Отложение осадков, исто­щение рыбных запасов и эпидемии среди морских водорослей вследствие загрязнения и глобального потепления вызывали медленную, но неуклонную деградацию коралловых рифов по всему миру. Хотя гавайские рифы пострадали меньше осталь­ных, не было никакой гарантии, что и они не подвергнутся серь­езному разложению и массовой гибели — явлениям, давно от­меченным среди рифовых отложений вокруг Австралии, Оки­навы и Микронезии. Мониторинг здоровья рифов давал воз­можность определить, какое влияние оказывает на них деятель­ность человека, и заранее минимизировать негативный эффект.

Методология отличалась замечательной простотой. Видео­кадры изучаемого рифа сравнивались с типовыми изображе­ниями, полученными несколько месяцев или даже лет назад в тех же местах. Подсчет количества рыбы и придонных, обита­ющих в ложе океана организмов давал вполне ясное представ­ление о состоянии здоровья рифа. В проект НУМА входило исследование нескольких десятков рифов, окружавших остро­ва. На основании подобных работ делалась оценка состояния вод всего региона.

Лениво отталкиваясь ластами, Саммер плыла вдоль шнура, пока не достигла конечной точки — песчаной ямки, отмечен­ной воткнутым в дно штырем из нержавеющей стали с пласт­массовой пластинкой наверху. На пластинке имелась надпись, сделанная жировым несмываемым фломастером. Саммер протянула руку, повернула табличку надписью к объективу, сняла ее, местность и только потом выключила камеру. Отворачива­ясь от пластины, она заметила краем глаза в расположенной неподалеку кучке песка какой-то предмет. Заинтересовавшись, несколькими короткими взмахами ласт она подплыла побли­же, скользнув над горкой из небольших камней. Маленький осьминог полз по камням. По мере того как он то набирал в жабры воду, то выпускал ее, тельце его то поднималось, то опус­калось. Саммер полюбовалась умненьким беспозвоночным, но он вдруг раздул мантию и изменил свой цвет, сделавшись по­чти прозрачным, и, перебирая щупальцами, кренясь по сторо­нам, побежал к рифу. Саммер перевела взгляд на песчаную куч­ку и увидела выступающую из нее часть небольшого круглого предмета. С него на Саммер смотрело миниатюрное и, как ей показалось, улыбающееся лицо, словно радующееся тому, что его наконец нашли. Саммер стряхнула с него тонкий слой пес­ка, осторожно вытянула предмет, поднесла к маске.

Это оказалась маленькая фигурка девушки в развевающем­ся красном платье, волосы девушки были искусно уложены в высокую прическу. Пухленькие розовые шеки придавали ей сходство с херувимом, узкий разрез глаз выдавал азиатку. Ху­дожественное исполнение фигурки не отличалось особым изяществом, но поза девушки и одежда свидетельствовали о ста­ринной работе. Уже по привычке, в тайной надежде увидеть штамп «Сделано в Гонконге», Саммер повертела в руках стату­этку, даже стряхнула с нее песчинки, но никаких надписей не обнаружила. Сунув незанятую руку в песок, Саммер пошарила в нем, но никаких других предметов вблизи от того места, где она сделала свою находку, не нащупала.

Внимание ее привлекли серебристые пузырьки воздуха еще одного аквалангиста — мужчины, который, упершись колена­ми в риф, брал с него образцы отложений. Саммер подплыла к нему, помахала рукой перед его маской, затем показала фар­форовую фигурку.

По мере того как Дирк — брат Саммер — рассматривал на­ходку, его светло-зеленые глаза зажигались любопытством. Худощавый, высокий, как и отец, Дирк, названный также в его честь, уложил образец в специальную водолазную сумку, закрепил его там, вытянулся и знаками попросил Саммер показать ему место, где она обнаружила фигурку. Они отплыли от рифов, миновали отмель и приблизились к каменистому кусоч­ку дна. Там Саммер и увидела смеющееся личико фигурки. Дирк подплыл к сестре, и они вдвоем начали кружить возле отмели, в нескольких футах от дна, внимательно разглядывая его. Дви­гались они к берегу. Неподалеку от него волнообразная песча­ная поверхность внезапно обрывалась слоистым, искривлен­ным участком лавы. Дальше от берега песчаное дно шло под крутой уклон на глубину до пятнадцати тысяч футов. В центре песчаного участка возникла колония кораллов. Дирк спустил­ся пониже и оглядел его. Колония кораллов тянулась прямой линией футов десять, после чего исчезала под песком. Дирк отметил, что песок меж­ду колонией кораллов и слоем лавы, идущим вверх по берегу и образующим стену, имеет более темный цвет. Саммер прибли­зилась к небольшому круглому коралловому кусту, поднимав­шемуся со дна, и помахала Дирку. Тот, оттолкнувшись от боль­шого прямоугольного камня шириной почти шесть футов, бы­стро подплыл к сестре и начал осматривать куст. Прижавшись всем телом ко дну, обтянутой в перчатку рукой он ощупал его край, покрытый жесткими наростами, затем провел ладонью по поверхности. Он надавил на толстый слой налипших мор­ских водорослей в центре куста, и тот начал разрушаться. Кив­ком подтвердив интерес, Саммер придвинулась поближе и сня­ла объект с близкого расстояния. Затем ныряльщики, бросив осматривать куст, стали кружить дальше в поисках новых на­ходок, но так ничего и не обнаружили. Вернувшись к точке, с которой начали осмотр, они оттолкнулись от слоистого дна и пошли вверх. Поверхность океана находилась от них на рас­стоянии тридцати футов.

Головы их выскочили из сапфирово-голубой воды круп­ного залива Келиули в юго-западной части Большого остро­ва. В нескольких сотнях ярдов от них находился скалистый берег с застывшей лавой. Грохот волн, разбивавшихся о кам­ни, эхо разносило по всей бухте, превращало его в глухой ро­кот, сопровождавшийся шипением водной пены, устилавшей всю прибрежную полосу.

Дирк подплыл к маленькой надувной лодке, болтавшейся на якоре неподалеку, перевалился в нее. Не отстегивая аква­ланг и пояс с балластом, он перегнулся через борт и, вытянув руку, помог сестре забраться в лодку. Саммер сорвала с лица маску и, задыхаясь, начала хватать ртом воздух. Отдышавшись, она спросила брата:

— Что скажешь о кораллах в центре песчаного пятна?

— Отмечается некоторая линейная зависимость.

— Я тоже так подумала. Нужно бы накопать по краям не­много песку — проверить, не все ли еще там эти кораллы по­жрали.

Она вытащила из своей водолазной сумки фигурку и при­нялась рассматривать ее в солнечном свете.

— Полагаешь, кораллы могут скрывать следы кораблекру­шения? — усмехнулся Дирк, вытягивая булинь и заводя малень­кий подвесной мотор.

— Откуда тогда эта девчушка сюда попала? — ответила Сам­мер, вертя в руках статуэтку. — Интересно, сколько ей лет.

— Представления не имею, — отозвался Дирк. — Она меня не интересует. Меня больше занимает та прямоугольная плита.

— У тебя есть относительно нее какая-то идея?

— Идея-то есть, окончательные выводы я сделаю только после того, как хорошенько проанализирую данные на компь­ютере.

Дирк поддал газу, и маленькая лодка поскакала на невысо­ких волнах к стоявшему на якоре в полутора милях от них научно-исследовательскому судну светло-бирюзового цвета, при­надлежавшему НУМА. По мере их приближения к корме все четче вырисовывалась надпись, сделанная на транце крупны­ми черными буквами: «“МАРИАНА ИКСПЛОРЕР” — мор­ские исследования». Дирк подвел лодку к левому борту, остано­вился под небольшим подъемным краном, причальные тросы которого свисали над самой водой. Пока Дирк и Саммер при­вязывали тросы к петлям на резиновых бортах своей лодки, над поручнями показалась мужская фигура. Мускулистый торс, гу­стые усы и холодные стальные глаза — мужчина казался копи­ей легендарного шерифа Уайатта Эрпа, разве что акцент у него был густой, техасский.

— А теперь крепче держимся за портки, ребята, — прокри­чал он и нажал на кнопку лебедки с гидроприводом.

Не прошло и двух секунд, как Джек Далгрен вытащил лод­ку из воды и опустил на палубу судна. Помогая брату и сестре снять водолазное снаряжение и уложить в кладовую, он спро­сил Саммер:

— Удалось заснять последний риф? Капитан интересо­вался, можно ли поднимать якорь и отправляться в другой район исследований, Лелеиви-Пойнт, с восточной стороны острова.

— Отвечу так: и да и нет, — отозвалась Саммер. — Со сбо­ром данных мы в общем-то закончили, но мне хотелось бы еще разок сплавать, посмотреть на риф.

Дирк протянул Далгрену найденную сестрой фигурку.

— Саммер полагает, что мы наткнулись на место крушения корабля с несметными сокровищами, — улыбнулся он.

— Несметные культурные сокровища для меня ничем не хуже, — парировала сестра.

—  Какие признаки кораблекрушения обнаружили? — с интересом спросил Далгрен.

—  Строго говоря, никаких, — пожал плечами Дирк, — толь­ко один занятный каменный предмет. Нужно посмотреть ви­деозапись.

Дирк и Саммер приняли душ, переоделись, а затем снова встретились с Далгреном в одной из лабораторий, устроенных на борту корабля. К тому времени Далгрен уже подключил ви­деокамеру к монитору и просматривал отснятый материал на большом экране. Как только появился прямоугольный камень, Дирк, быстро вытянув руку, нажал кнопку «Пауза».

—  Не припомню сразу где, но мне уже доводилось видеть такие же камни, — задумчиво проговорил он, уселся за сосед­ний компьютер и принялся щелкать клавишами. — Вот, нашел. На конференции по подводной археологии, в докладе одного малазийца об обнаружении останков погибшего корабля.

Прошло несколько секунд поиска, и Дирк вышел на нуж­ный сайт с копией доклада, содержавшей фотографии прово­дившихся под водой раскопок. Дирк пролистал изображения и нашел снимок большой каменной плиты. Увеличив изображе­ние, он увидел его структуру и детали. Это был прямоугольный кусок гранита, с одной стороны стесанный под конус; в центре камня имелись два сквозных отверстия.

—  Если счистить с него все наросты, будет точная копия плиты, обнаруженной Саммер, — заверил Далгрен, сравнивая изображения на компьютерах.

—  Идентичны не только по форме, но даже по размеру, — отметил Дирк.

—  Ладно, умники, сдаюсь. Говорите, что это, — тихо рас­смеялась Саммер.

—  Якорь, сестрица, — ответил Дирк. — Точнее, каменный балласт, который укладывался в деревянный дрек. В дни, когда никто не слышал ни о свинце, ни об олове, люди в простоте своей мастерили якоря из подручного материала — дерева и камня. Просто и надежно.

—  И о каких же днях ты нам рассказываешь? О заре море­плавания, наверное, — произнес Далгрен.

Дирк кивнул.

— Вот поэтому-то камень меня и заинтересовал. Уж очень якорь, найденный Саммер, похож на этот, — ткнул он пальцем в экран.

— Хорошо, мы согласны, ты прав, — заявила Саммер. — Но только к чему все твои аналогии? Кстати, а что за обломки обнаружили твои малазийские докладчики?

— А обнаружили они, дорогая сестричка, — Дирк на мину­ту замолчал, перелистал несколько фотоснимков, остановив­шись на компьютерном изображении длинного четырехмачто­вого старинного корабля, — вот такое судно. Поверишь, что это китайская джонка тринадцатого века?

Крейсер «Анцио» Военно-морских сил США вышел с места своей стоянки у берегов Объединенных Араб­ских Эмиратов, неподалеку от Ормузского пролива, и, повернув на север, начал пересекать Персидский залив. Далеко не самый крупный корабль в составе военных сил в заливе, оборудованный системой «Иджис» крейсер класса «Тикондерога» был самым опасным. Оборудованный РЛС с фазированной решеткой, расположенной в мощной палубной надстройке, корабль мог засекать, вести и уничтожать цели на суше, море и в воздухе в радиусе двухсот миль. Одно нажатие кнопки — и с вертикальной пусковой установки, расположен­ной в трюме, вылетала одна из двадцати двух ракет «томагавк» или «стандарт», в считанные секунды уничтожая цель.

Вся электронная начинка управлялась из боевого инфор­мационного центра — полутемного помещения, спрятанного в глубине корабля. В приглушенном голубом свете ламп капитан Роберт Банз пристально смотрел на один из крупных экранов, висевших на стене. Регион залива, окружавший корабль, пест­рел передвигавшимися изображениями различных цветов и форм с нанесенными на них символами. Каждый символ соот­ветствовал морскому и воздушному судну, попадавшему в поле зрения радара. Одно изображение в виде красного круга медлен­но смещалось слева направо в направлении Ормузского проли­ва, пересекая курс «Анцио».

— Двенадцать миль до перехвата, — доложил сидящий ря­дом матрос, один из специалистов по радиоэлектронному сле­жению, сидевший в комнате неподалеку от капитана.

—  Следить не отрываясь, — отозвался капитан. Кадровый офицер флота, старательный и неглупый, пользующийся ува­жением команды, Банз с удовольствием выполнял свою мис­сию в заливе. Тоску по жене и детям заглушало в нем чувство ответственности, а нередко возникавшие опасные ситуации придавали сил и вносили особую остроту в рутинную работу.

—  Через три мили пересечем иранскую границу, — предуп­редил моложавый офицер, помощник капитана по боевым дей­ствиям, стоявший возле него. — Они явно идут туда, в безопас­ное место.

—  Полагаю, иранцы не станут укрывать их после острова Харк, — ответил Банз. — Пат, я иду на мостик, буду следить оттуда. Ты остаешься здесь за командира.

—  Так точно, капитан. В случае чего свяжусь с вами.

Банз вышел из полутемного командного центра, поднялся

на мостик, залитый отраженным от воды солнечным светом. У руля стоял темноволосый офицер и, прижав к глазам бинокль, следил за идущим впереди черным судном.

—  Старший помощник, это и есть наша цель? — спросил капитан.

Брэд Найт, старший помощник, он же начальник опера­тивной разведки «Анцио», кивнул.

—  Так точно, сэр. Буровое судно. Воздушная разведка под­твердила. Название «Байан стар», порт приписки — Куала-Лумпур. Наши спутники засекли его и в Рас-Таннуре, и в районе острова Харк накануне землетрясений. — Найт скользнул взгля­дом по носовой части палубы, где взвод морской пехоты в пол­ной боевой экипировке готовился спускать на воду две лодки «зодиак».

—  Похоже, абордажная группа готова, сэр.

—  Отлично. Посмотрим как поведет себя буровик.

Банз приблизился к сидевшему радиооператору и скоман­довал буровому судну остановиться для досмотра и приема на борт группы инспекторов. Оператор передал приказ сначала по- английски, затем по-арабски. Буровое судно не отвечало.

—  Идет, не снижая скорости, — сообщил оператор, следя­щий за судном на радаре.

— Не поверю, что они нас не видят и не слышат. Два истре­бителя «F/A-18» с авианосца «Рональд Рейган» поочередно ле­тали над ними больше часа.

— По-моему, придется действовать по старинке. Дадим залп чуть повыше носа, сразу все увидят, — произнес Банз. Для та­кого случая на крейсере имелись не только две пятидюймовые пушки, но и кое-что позлее.

Когда расстояние между крейсером и буровым судном со­ставляло менее двух миль, оператор неожиданно выкрикнул:

— Сэр, они резко снижают скорость.

Банз, нагнувшись, посмотрел на экран радара. Буровик дей­ствительно уже не так резво стремился на юго-восток.

— Подходим с левого борта. Морской пехоте — пригото­виться.

Изящный серый крейсер резко взял курс на северо-восток и вскоре поравнялся с буровым судном. Теперь их разделяло всего полмили. Морские пехотинцы быстро спустили на воду лодки, погрузились в них и, заведя моторы, устремились к бу­ровику. Не успели они отдалиться на десяток ярдов, как Найт неожиданно повернулся к Банзу.

— Капитан, у кормы вражеского судна вижу две спасатель­ные шлюпки. Полагаю, команда покидает борт.

Банз взял у него бинокль и начал внимательно осматривать буровое судно. Две спасательные шлюпки с людьми, одетыми в черные комбинезоны, отчаливали от судна. Банз качнул бинок­лем в сторону старенького покинутого буровика как раз в тот момент, когда из его трюма показались клубы белого дыма.

— Мерзавцы подожгли судно, — презрительно скривил он губы. — Передайте морпехам, пусть возвращаются.

Команда «Анцио» с удивлением наблюдала, как буровое судно начало быстро осаживаться в воду. Прошло всего несколь­ко минут, и соленые воды Персидского залива начали погло­щать буровик. Сначала в воду ушел затопленный водой нос. Корма поднялась, потом, словно гигантский нож, начала вон­заться в воду, и, наконец, с неожиданным всплеском скрылась в волнах.

Покачивая головой, Найт наблюдал, как над затонувшим судном пузырилась вода.

—  Пентагону такой финал не понравится. Нам было при­казано захватить судно в целости и сохранности. На его борту находится какая-то новейшая разработка военного характера.

—  У нас есть команда, — ответил Банз, кивая в сторону спасательных шлюпок, направлявшихся, как ни странно, не к иранскому берегу, а к крейсеру. — А если Пентагону что-то нужно на судне, пусть поднимают его. Пожалуйста, вот оно. Лежит в иранских водах, на глубине всего триста футов, — прибавил он с легкой улыбкой.

65

Прохладный легкий ветерок обдувал склоны горы Бурхан-Халдун, подхватывая и раздувая сине-красные государственные монгольские флаги, во множестве реявшие высоко над голова­ми собравшихся. Гигантское полотнище шириной пятьдесят футов реяло над величественным гранитным мавзолеем, фасад которого мастера — резчики по камню закончили украшать все­го два дня назад. Мавзолей, пока пустой, был окружен плотной толпой, состоявшей из государственных деятелей, важных гос­тей и представителей прессы, тихо переговаривавшихся между собой.

Сначала по толпе прошелестел густой взволнованный ше­пот, потом все стихло, а затем послышалась мерная четкая по­ступь, приближавшаяся с каждой секундой. Из-за жиденькой сосновой рощицы показалась рота солдат и офицеров монголь­ской армии. Чуть наклоняясь вперед, они поднимались вверх по склону. Это была первая из длинной вереницы колонн, со­провождавших останки Чингисхана к последнему месту упо­коения. Погребение сопровождалось отданием всех воинских почестей великому предку.

Во время битвы при осаде города Иньчуань в северо-запад- ном Китае Чингисхан упал с лошади и спустя несколько дней от полученных травм скончался. Тело его тайно вернулось с похоронной процессией в Монголию и тайно же было погре­бено на склонах горы Бурхан-Халдун в 1227 году. История, правда, не сохранила описание процессии. Доподлинно извест­но одно — воины Чингисхана хотели на время скрыть от вра­гов смерть своего повелителя и навеки от человечества место его погребения. Поэтому уместно было бы предположить, что привезли его не в роскошном саркофаге, а в чем-то более про­стом, возможно даже, в убогом и неподходящем для случая предмете, а сама процессия не отличалась роскошью. Похоро­нили его в безлюдном месте, рядом с несметными сокровища­ми. Прошло восемь веков, и никто уже не делал тайны из его перезахоронения.

Неделю саркофаг с телом великого монгольского воина на­ходился в Улан-Баторе. Попрощаться с великим предком при­шли свыше двух миллионов человек, более двух третей населе­ния страны. Тысячи людей приезжали и приходили в столицу из самых дальних уголков Монголии, чтобы посмотреть на саркофаг с телом. Три дня к мавзолею шла похоронная процессия, и вдоль всего ее пути днем и ночью толпами стоял народ с фла­гами и портретами древнего военачальника. Женщины и дети махали руками и плакали, провожая глазами саркофаг и про­цессию. День похорон был объявлен национальным днем тра­ура, а последующий день — национальным праздником поми­новения. В день погребения многокилометровый караван под­нялся по временной дороге к тихому местечку недалеко от ос­нования горы Бурхан-Халдун, где, согласно легенде, родился военный правитель Монголии.

Питт, Джордино, Ганн, Тереза и Уоффорд сидели в первом ряду трибуны для самых почетных гостей, всего в нескольких ярдах от президента Монголии и руководства парламента. Когда похоронная процессия приблизилась, Питт, наклонившись, подмигнул сидевшему рядом с ним мальчику. Нойон и его ро­дители, приглашенные на торжество Питтом, с невыразимым почтением и восторгом взирали на саркофаг с телом хана. Гла­за мальчишки раскрылись от удивления.

С величайшими, невиданными доселе в стране почестями, достойными славы Чингисхана, тело его везли на желтой по­гребальной колеснице, запряженной восьмеркой белоснежных, ступавших в ногу коней. На колеснице стоял гранитный сар­кофаг, спасенный Питтом от наводнения. Он был весь усыпан цветками лотоса.

Перед самым входом в усыпальницу несколько старых лам в светло-красных одеждах и желтых полукруглых шапках тихо заняли места во главе процессии. Внизу два монаха задули в радонги, громадные телескопические трубы, и их глубокий ба­ритон разнесся над долиной. Эхо подхватило его и понесло дальше. Монахи начали долгую заупокойную молитву, сопро­вождая ее гулом барабанов, звоном тамбуринов и возжиганием благовоний. По завершении церемонии ламы так же бесшумно отошли в сторону, как и появились, уступив место старому шаману. Век Чингисхана был наполнен мистицизмом, шама­низм играл важную роль в жизни скотоводов. Седой длинно­бородый шаман, одетый в оленьи шкуры, выкрикивая закли­нания, исполнил ритуальный танец вокруг огромного костра, в котором лежали овечьи кости. Пронзительными криками он восхвалял останки хана, провожая их из страны вечно голубого неба в загробную жизнь на покорение небес.

Когда церемония закончилась, гранитный саркофаг вкати­ли в мавзолей, затем кран опустил шеститонную полирован­ную гранитную плиту, навеки закрыв его. Позднее многие из присутствовавших утверждали, что в этот момент слышали да­лекий отзвук грома, хотя небо было абсолютно безоблачным. Чингисхан вновь обрел покой в своих любимых горах, и усы­пальница его с той поры является Меккой для туристов, исто­риков и всех монголов.

Когда толпа начала рассеиваться, появились Иван Корсов и Александр Саргов, сидевшие чуть поодаль, рядом с россий­ским послом.

— Да у вас просто нюх на исторические сокровища как на суше, так и на море, — рассмеялся Саргов, по-дружески обни­мая Питта и Джордино. Хватка у него была все та же, медвежья.

— Премия за попытку отгадать, кто же пытался затопить «Верещагин», — ответил Питт.

— Вижу, вижу, — кивнул Саргов. — Кстати, наш совмест­ный проект на Байкале еще не закончен. «Верещагин» сейчас находится на ремонте, но к следующему сезону корабль будет готов. Надеюсь увидеть вас обоих.

— Обязательно приедем, Александр.

—  Надеюсь, сейша больше не появится, — прибавил Джор­дино.

Корсов бочком, с обычной своей улыбкой от уха до уха, приблизился к Питту.

—  Наслышан о вашей деятельности, — сказал он. — Впе­чатляет. Если захотите устроиться на работу в ФСБ, всегда го­тов дать рекомендацию. Нам нужны люди с такими талантами.

—  Вы бы пореже распространялись об этом. Если дойдет до моего босса, у меня могут быть неприятности. Он подобных шуток не понимает, — рассмеялся Питт.

Подошел президент Монголии в окружении небольшой свиты. Саргов торопливо попрощался, и краем глаза Питт за­метил, как незаметно растворился в остатках толпы Корсов. Президент, невысокий лощеный мужчина лет сорока пяти, за­говорил на безупречном английском и почти без акцента.

—  Мистер Питт, от лица всего монгольского народа хочу поблагодарить вас и сотрудников агентства НУМА за спасение останков Чингисхана для наших потомков.

—  Великая историческая личность заслуживает вечной жиз­ни, — ответил Питт, чуть кивнув в сторону мавзолея. — Жаль, сокровища из его прежней гробницы утеряны.

—  Да. Считаю национальной трагедией, что сокровища Чингисхана разошлись по частным коллекционерам ради обо­гащения Боржина и его родственников. Возможно, нам удаст­ся выкупить часть их на доходы, полученные от экспорта неф­ти. Археологи, правда, уверены, что значительная часть со­кровищ находится в гробнице Хубилай-хана, которую Боржину, к счастью, не удалось найти. Надеюсь, они находятся на территории Монголии, возможно, неподалеку отсюда.

—  Хубилай-хан, — повторил Питт и посмотрел на мавзо­лей. На гранитном фасаде он заметил изображение волка, вы­крашенное в синий цвет.

—  Так гласит легенда, мистер Питт. А теперь мне хотелось бы поблагодарить вас за раскрытие преступной деятельности семейства Боржин и за помощь в предотвращении дальнейше­го беззакония. Специальная комиссия занимается сейчас рас­следованием всего, что связано с этой семьей. Память об их действиях будет похоронена вместе с телом самого Боржина.

—  Надеюсь, Татьяна сотрудничает со следствием.

—  Более чем охотно, — сказал президент, пряча тонкую усмешку. Татьяна находилась в специальной тюрьме и была го­това на все, только бы сократить срок своего пребывания там. — С ее помощью и при содействии ваших компаний, — прези­дент кивнул Терезе и Уоффорду, — нам удастся использовать фантастические нефтяные ресурсы на благо всей Монголии.

—  Китай не собирается требовать назад Внутреннюю Мон­голию? — поинтересовался Ганн.

—  Подобный шаг политически опасен. Мировое сообще­ство признало передачу Внутренней Монголии, население края приняло его с восторгом. Нет, китайцам придется удовлетво­риться нефтью, которую мы пообещали поставлять им по очень выгодным ценам. По крайней мере до тех пор, пока не закон­чится строительство нефтепровода до российского порта На­ходка. — Президент улыбнулся и помахал рукой российскому послу. Тот стоял в нескольких ярдах, о чем-то разговаривая с Сарговым.

—  Доходы от нефти должны получать те, кто больше других в них нуждается, — заметил Питт.

—  Мы изучили опыт одного из ваших штатов, Аляски. Часть доходов следует распределять между всеми жителями, а оста­ток направлять на совершенствование систем здравоохранения и образования, на инфраструктуру. Пример Боржина ясно по­казывает — ни цента доходов не должно оседать в одном кармане.

—  Благодарю вас, господин президент. Я хотел бы обратить­ся к вам с личной просьбой. В пустыне Гоби мы обнаружили самолет, потерпевший крушение лет семьдесят назад.

—  Я знаю, мне о нем сообщил помощник, занимающийся вопросами, связанными с древностями. Монгольский универ­ситет уже собрал группу ученых и студентов. Вскоре они от­правятся на раскопки самолета. Тела пилотов и пассажира бу­дут отправлены на родину для достойного захоронения.

—  Они этого заслуживают.

— Разумеется, мистер Питт, — ответил президент и посмот­рел на помощника, тихонько потянувшего его за рукав. Прези­дент кивнул и собрался уже быстро попрощаться, как вдруг снова повернулся к Питту.

— Простите, чуть не забыл, — произнес он. — Народ Мон­голии хочет сделать вам подарок. Я слышал, вы любите такие вещи.

Он повел рукой в сторону грузовика с открытым кузовом, остановившегося ярдах в ста от процессии. В кузове находился длинный предмет, накрытый брезентовым чехлом. Пока Питт и остальные удивленно гадали, что это может быть, в кузов за­прыгнули двое рабочих и сдернули чехол. Под ним оказался пыльный и грязный «Роллс-ройс» Боржина.

— Здорово же тебе придется с ним повозиться, — пробор­мотал Уоффорд, оглядывая древний автомобиль.

— Моя жена Лорен будет в восторге. — Питт натужно улыб­нулся.

— Я бы очень хотела как-нибудь с ней познакомиться, — заметила Тереза.

— Заходи, когда появишься в Вашингтоне. Хотя, я слышал, вы с Уоффордом на некоторое время остаетесь здесь?

— Компания предоставила нам три недели оплачиваемого отпуска. Мы едем по домам, потом снова возвращаемся сюда.

По взгляду, который она бросила на Джордино, и тону ее голоса Питт догадался, что слово «возвращаемся» относилось не к Уоффорду.

— Неужели ты надеешься за три недели вылечить и приру­чить неистового морского волка Джордино?

— Думаю, у меня получится, — хитро ответила она.

Джордино широко улыбался, опираясь на трость и держа

на весу плотно перевязанную ногу.

— Спасибо за заботу, босс, но я всегда мечтал увидеть Зюй­дерзее.

Они попрощались, и Питт направился к грузовику с «Роллс-ройсом». Ганн, немного задержавшись, последовал за ним.

—  Министр энергетики Монголии только что сообщил мне, что цены на нефть снизились сегодня еще на десять долларов, — сказал он, вставая рядом с Питтом. — Трейдеры успокоились, узнав о гибели нефтяного концерна «Аварга», ответственного за землетрясения. Учитывая сообщения о гигантских запасах нефти в районе Внутренней Монголии, эксперты предполага­ют дальнейшее падение цен. Поговаривают, будто очень скоро уровень цен станет даже ниже того, что был до землетрясений в Персидском заливе.

—  Главное — улеглась паника и предотвращена возмож­ность глобальной рецессии. Может быть, промышленно раз­витые страны наконец-то извлекут нужный урок и всерьез зай­мутся созданием возобновляемых источников энергии.

—  Пока их основательно не прижмет — не займутся, — ото­звался Ганн. — Я краем уха услышал неважную новость. Пента­гон лютует: им не досталось ни одного из трех устройств, разра­ботанных фон Вахтером. Два, как сам знаешь, уничтожены, а третье затонуло вместе с буровым судном в Персидском заливе.

—  И при чем тут агентство НУМА? Мы не несем никакой ответственности за последствия.

—  Да, конечно. Повезло Дирку и Саммер — они случайно натолкнулись на брата Боржина. Точнее, он о них споткнул­ся. — Ганн покачал головой. — Доберись он до Валдиза, как планировал, такое бы на Трансаляскинском нефтепроводе ус­троил, Персидский залив детской забавой показался бы.

Питт, казалось, даже не вслушивался в слова Ганна.

—  Саммер обнаружила останки затонувшего китайского корабля, — произнес он, посмотрев на Ганна отсутствующим взглядом. Внезапно глаза его заблестели.

Ганн не удивлялся поведению босса. Тот нередко забывал обо всем и думал на несколько шагов вперед. Поэтому Руди продолжал как ни в чем не бывало:

—  Ладно, устройства пропали, но ведь куда-то подевались и рабочие записи фон Вахтера. Скорее всего сгорели. Боржин наверняка держал все записи профессора в своей резиденции. В общем, пропала технология, черта с два теперь чего восста­новишь.

—  Ты сильно сожалеешь об этом?

—  Я? Нет, конечно. Хотя было бы просто интересно посмот­реть на документацию. Да и вообще, лучше бы она была у меня, чем попала в руки таких, как Боржин.

—  Между нами, сообщаю тебе, — инструкция, которую ты взял в лабораторном корпусе, выдержала огонь и воду.

— Инструкция на устройство фон Вахтера?! — воскликнул Ганн. — Да по ней же восстановить акустико-сейсмический отражатель — полгода работы. Надеюсь, она хранится в надеж­ном месте?

— Надежнее не бывает, — заверил его Питт.

— Ты уверен? — допытывался Ганн.

Питт подошел к задней части «роллса» и открыл большой кожаный чемодан, расположенный в багажном отделении ав­томобиля. На дне его, в пыли, лежала инструкция на акусти­ко-сейсмический отражатель с торчащим из нее обломком стрелы.

Ганн тихонько присвистнул, затем медленно прикрыл гла­за ладонью и отвернулся.

— Считай, что я никогда ее не видел.

Питт застегнул чемодан, лениво обошел автомобиль. По небу с запада наплывали серые облака, обещая сильный дождь. Остававшийся возле усыпальницы народ начал быстро расхо­диться по машинам и автобусам. В ливень спуститься с горы, не говоря уже о том, чтобы въехать на нее, было трудновато.

— Пошли отсюда, хватит, нагляделся. — Ганн подхватил Питта за руку и повел к взятому напрокат джипу. — Ну как, босс? Летим в Вашингтон? — весело спросил он.

Питт внезапно остановился и, обернувшись, в последний раз внимательно посмотрел на мавзолей Чингисхана.

— Нет, Руди, — ответил он, покачав головой. — Лети один, а я на несколько дней задержусь.

— Где? Ты остаешься здесь? — удивился Ганн.

— Нет. — Питт, хитро улыбаясь, подмигнул ему. В глазах его светились странные огоньки. — Я решил немного поохо­титься. На волка.

66

Пока «Мариана иксплорер», исследовательский корабль, принадлежащий агентству НУМА, огибал покрытой лавой длин­ный крючковатый палец Кахакахакеа-Пойнто, солнце успело раскалить палубу. У входа в уже знакомую бухту в заливе Келиули капитан корабля Билл Стенсет приказал сбавить скорость. Впереди и слева по курсу он заметил покачивавшийся на по­верхности воды красный маркерный буй. В семидесяти футах под ним лежали останки бурового судна ушедшего в небытие нефтяного концерна «Аварга», частично придавленные отвалив­шимся от скалы куском лавы. Дальше к берегу начиналось мел­ководье, и Стенсет приказал заглушить моторы и бросить якорь.

—  Прибыли. Бухта Келиули, — возвестил он, поворачива­ясь к задней части мостика.

Питт сидел за столом из черного дерева, застеленным кар­той, и, держа в руках лупу, изучал гавайское побережье. Рядом с ним лежала старинная карта из шкуры гепарда, найденная им в пустыне Гоби в потерпевшем крушение «Фоккере», рядом с телом Ханта. Дети Питта, Дирк и Саммер, стояли рядом, с ин­тересом заглядывая ему через плечо.

—  Итак, перед нами место преступления, — сказал Питт- старший, поднимаясь с кресла и подходя к иллюминатору. Он потянулся и зевнул — недавний перелет из Улан-Батора в Го­нолулу через Иркутск и Токио вымотал его.

Теплый влажный ветер приятно ласкал кожу, освежал и бодрил, особенно после сна в холодном самолете, успевшем взлететь до того, как легкий снежок перерос в буран.

Возвращение Питта на Гавайи сопровождалось легкой ме­ланхолией, усилившейся трехчасовой задержкой в Гонолулу. Из-за нелетной погоды все рейсы местных авиалиний на Хило откладывались, и Питт, взяв напрокат машину, отправился че­рез горы Коолау, на восточное побережье Оаху. В стороне от основной автомагистрали, неподалеку от Каилуа-Бич, нахо­дилось маленькое кладбище, небольшой ухоженный участок земли, окруженный сочной растительностью, откуда хорошо просматривался океан. Питт неторопливо шел по нему, раз­глядывая могильные плиты разных цветов и размеров. Под те­нистыми ветвями цветущей плюмерии он нашел могилу Сам­мер Моран.

Его первая и самая глубокая любовь, мать его детей, Сам­мер Моран умерла совсем недавно. Попав в тяжелейшую авто­мобильную катастрофу, она уцелела, но Питт не знал об этом и жил уединенно. Он был убежден в гибели жены и даже о смер­ти ее узнал случайно. Много лет он провел в безуспешных по­пытках стереть всякую память о ней, но однажды к нему при­ехали его дети. Вернулись давно забытые чувства, появилась гнетущая мысль о том, насколько бы иначе сложилась его жизнь, знай он, что Саммер жива и воспитывает их близне­цов. Он и его теперешняя жена Лорен полюбили детей, но чув­ство потери не исчезало. Иногда к нему примешивалось и лег­кое негодование: время, которое он мог бы провести с Саммер, казалось ему безнадежно потерянным.

С горестным сердцем он нарвал цветков плюмерии, влаж­ных и свежих, тихо осыпал ими могилу. Он долго стоял возле нее, задумчиво глядя на океан. Мягкие волны его второй люб­ви, моря, смыли остатки боли. Усталый, утомленный жарой, но с новой надеждой он покинул кладбище.

Стоя на мостике рядом с детьми, он ощущал себя счастли­вым — ведь в них жила и частичка Саммер. Им передались его дерзость и авантюрный склад характера. Мысли Питта верну­лись к тайне затонувшего старинного китайского судна.

—  Маркерный буй стоит как раз в том месте, где Саммер отправила на дно буровое судно, — улыбнулся Дирк, кивнув на поверхность воды за иллюминатором. — Обломки затонувше­го китайского корабля лежат почти рядом с мертвой точкой пещеры, — сказал он, поводя рукой вправо.

—  Все артефакты датируются как минимум тринадцатым веком? — спросил Питт.

—  По крайней мере все на это указывает, — ответила Сам­мер. — Найденная керамика относится к периоду от поздней династии Сон до ранней династии Юань. Образцы дерева — в основном вяз — датируются примерно тысяча двести восьми­десятым годом. На знаменитых китайских верфях Лонцзяна ис­пользовался вяз и другие породы, этот факт косвенно подтверж­дает наши выводы.

—  Местные геологические хроники также не противоречат им, — сказал Дирк. — Поскольку обломки корабля находятся под лавой, мы проверили все известные источники о вулка­нических извержениях на Большом острове. Хотя самый из­вестный и активно действующий вулкан здесь Килауэа, в не­давнем прошлом частенько извергались и Хуалалаи, и Мауна-Лоа. Мауна-Лоа расположен ближе к бухте и за последние сто пятьдесят лет извергался тридцать шесть раз. Сколько лавы из него попало на дно во время более ранних извержений — никто не знает. Местным геологам удалось собрать и подверг­нуть радиоуглеродному анализу образцы угля, извлеченные из-под слоев лавы. Кстати, как выяснилось, одному из образцов лавы, взятому из соседнего залива Похуэ, примерно восемьсот лет. Мы не знаем наверняка, какая именно лава прошла через пещеру и накрыла обломки погибшего корабля — та же самая, от того же извержения или нет, но я думаю, что это она. И если я прав, то наш корабль построен не позднее тысяча трехсотого года.

—  Интересно, подтверждаются какие-нибудь наши пред­положения твоей таинственной картой на шкуре гепарда? — поинтересовалась Саммер.

—  Невозможно сказать точно, к какому времени относится изображенное на ней морское путешествие, но некоторые сов­падения есть, — ответил Питт. — Прежде всего гигантские размеры первого корабля, четырехмачтовой джонки. Найден­ные вами обломки, особенно детали руля, откопанные Дир­ком и Джеком, вполне им соответствуют. К сожалению, под изображениями нет объяснительного текста. Только несколь­ко слов по краю карты, и они переводятся как «Долгое путе­шествие в рай».

Питт снова уселся за стол и принялся рассматривать изоб­ражения на гепардовой шкуре. На некоторых из них отчетливо просматривались четырехмачтовая джонка, идущая под пару­сами, и два корабля сопровождения поменьше. Следующие рисунки показывали долгое океанское путешествие и прибы­тие кораблей к группе островов. Относительно друг друга они располагались примерно так же, как самые крупные из восьми гавайских островов. Однако самой интригующей была послед­няя картинка, на которой изображался корабль, стоящий на якоре возле утеса. Огонь и дым окутывали и его, и все побережье. С особенным интересом Питт разглядывал охваченный пламенем флаг на мачте джонки.

— Вулканическое извержение передано с абсолютной точ­ностью, заметил он. — Кажется, что горит сам корабль, но это не так. Он вовсе не горит, огонь вырывается из вулкана на берегу.

— Обрати внимание на ящики на борту джонки, — замети­ла Саммер. — Не за ними ли охотился Тонг, или младший Бор- жин. Возможно, корабль вез значительные сокровища. Вот по­чему они так хотели с помощью искусственно вызванного зем­летрясения пробиться сквозь толщу лавы.

— Полагаю, ты права, — отозвался Дирк. — По-моему, тоже все дело в этих ящиках. Если верить рисунку, груз свезли на берег, где он был уничтожен извержением вулкана.

— А ты уверен, что он был уничтожен? — спросил Питт с загадочной улыбкой.

— Да как же он мог уцелеть в таком аду? Какие сокровища уцелеют в потоках вулканической лавы? — спросила Саммер. Она взяла увеличительное стекло, стала разглядывать послед­ний квадратик рисунка, и брови ее поползли вверх. Она увиде­ла, что ящики окружены черными камнями и огонь не касается их. Ни над ними, ни вокруг них не было языков пламени.

— Вообще-то, судя по картинке, ящики целы, — смущенно проговорила она. — Значит, ты думаешь, они сохранились?

— Думаю, что попытка того стоит. По крайней мере удос­товеримся, правя или нет.

— Ну а если они погребены под лавой? — возразил Дирк.

— Ты хотя бы из вежливости поверь старому бойскауту. — Питт, улыбаясь, направился к выходу с мостика.

Оптимизм отца не убедил Дирка и Саммер. С изрядной до­лей скепсиса они последовали за ним на корму и стали разби­рать водолазное снаряжение. Затем они погрузились вместе с ним в «Зодиак», и Джек Далгрен опустил лодку на воду.

— Первого, кто найдет вазу эпохи Мин, ожидает бутылка текилы, — пообещал он.

— Приготовь соль и лайм, — прокричала ему в ответ Саммер.

Питт повел «зодиак» к берегу, срезал угол, подплыв к бли­жайшему берегу бухты, и в нескольких ярдах от линии прибоя заглушил мотор. Дирк спустил через борт лодки якорь, после чего они облачились в водолазное снаряжение.

—  Будем двигаться параллельно берегу как можно ближе к линии прибоя, — инструктировал детей Питт. — Смотрите не заденьте о волнорезы.

—  Что мы, собственно, ищем? — спросил Дирк.

—  Лестницу в рай, — шутливо ответил Питт и, загадочно усмехнувшись, натянул на лицо маску. Потом сел на край лод­ки, плюхнулся спиной в воду и исчез под небольшой волной.

Дирк и Саммер, торопливо надев маски, последовали за отцом.

Они сгруппировались на дне, менее чем в тридцати футах от поверхности. Вода здесь была темной и мутной. Волны при­боя накатывали на скалистый берег, покрывая его пеной и во­дорослями, уменьшая видимость до нескольких футов. Саммер заметила, как отец кивнул ей, затем повернулся и поплыл во тьму. Она поспешила за ним. Последним двигался Дирк.

Дно представляло собой неровный слой лавы, резко под­нимавшийся слева от них. Даже под водой Саммер чувствова­ла, как набегающие волны относят ее в сторону. Чтобы избе­жать столкновения со вздымавшейся горой лавы, ей приходи­лось часто переворачиваться и отталкиваться от нее ластами.

Она минут двадцать плыла за ластами и тонкой струйкой пузырьков, выходящей из бризера ее отца, после чего он вне­запно исчез в темной воде впереди нее. Она предположила, что они находятся примерно на полпути от крутого берега бухты, и, проплыв еще минут десять на взгляд и на ощупь, убедилась в правильности своего предположения.

Перемещаясь вдоль линии прибоя, она чувствовала, как волны относят ее к стене лавы. Она снова перевернулась на спи­ну головой к морю и уже собралась было оттолкнуться от нее, как вдруг еще более мощная волна отбросила ее к берегу. Сам­мер сопротивлялась, но силы были явно неравны, и вскоре третья волна придавила ее спиной к лаве. Она услышала скрежет стального акваланга о камень.

Саммер не пострадала от столкновения и спокойно ждала, пока волна пройдет над ней и она сможет продолжить путь. Она уже приготовилась отталкиваться от лавы, но внезапно заме­тила над головой темное пятно в скале. Приблизившись к нему, она заглянула внутрь и увидела перед собой круглый, как тру­ба, длинный ход, чуть изогнутый вверх и тянувшийся к берего­вой линии. Чтобы проверить, не ошиблась ли она и не обычная ли это глубокая полость, Саммер достала фонарь и посветила им внутрь отверстия. Луч фонаря, хоть и неяркий в мутной воде, не отразился, наткнувшись на противоположную стену. Ока­залось, что это действительно очень длинный ход.

Сердце ее замерло, когда она наконец догадалась, что имен­но этот ход и ищет ее отец. Она прижалась к стене и, когда но­вая волна прошла над ней, принялась стучать фонарем об ак­валанг. Эхо разнесло под водой стук металла.

Почти сразу появился Дирк, удивленно взглянул на сестру, проследил за движением ее руки и с еще большим удивлением посмотрел на отверстие. Примерно через минуту к ним подплыл отец, заметил отверстие и погладил Саммер по голове. Вклю­чив фонарь, он легко проник в отверстие и поплыл. Саммер и Дирк следовали за ним.

Питт сразу догадался, что находятся они в лавовой трубе, туннеле с почти идеально круглыми и гладкими стенками, слов­но пробитыми и отшлифованными специальными машинами. На самом же деле трубу образовал постоянный поток горячей лавы. Снаружи он постепенно охлаждался, внутри же оставал­ся раскаленным. В конце концов горячая центральная часть его вытекла, образовав трубу. Размер у лавовых труб бывает самый разный — одни достигают в ширину пятидесяти футов, другие, такие, правда, встречаются крайне редко, тянутся на несколь­ко миль. Труба, на которую натолкнулась Саммер, оказалась неширокой — диаметр ее составлял всего шесть футов.

Тридцать футов Питт плыл по ней, отмечая по глубиноме­ру небольшой подъем. Внезапно труба расширилась, Питт за­метил отражение от фонаря и увидел над головой поверхность крошечного озера, чистого и спокойного. Высунув голову из воды и поводив по сторонам фонарем, он разглядел с трех сторон гладкие черные стены лавы, вертикально уходящие в воду. Четвертая сторона имела углубление в виде громадной ниши. Питт словно нехотя или растягивая удовольствие, медленно направился туда, а чуть позади него в футе от поверхности воды, освещая ему путь своими фонарями, плыли Саммер и Дирк. Они приблизились к стене, высунулись из воды и, вытащив изо ртов регуляторы, заговорили.

—  Поразительно! — воскликнула Саммер. — Полость под водой оказалась входом в туннель, который привел нас в по­тайное озеро. Дышать здесь, правда, не очень приятно, не ме­шало бы кондиционер повесить.

Воздух над озером был сырым и отдавал плесенью. Саммер подумывала, не воспользоваться ли ребризером.

—  Когда-то пещера была много больше, но потоки лавы, стекавшие с близлежащих гор, постепенно сузили ее, — сказал Питт. — Нам просто повезло, что осталась лавовая труба.

Дирк снял бак, пояс с балластом и обвел фонарем сначала пол ниши, затем стены возле нее. Внимание его привлекла странная тень.

—  Саммер, взгляни, кто это там позади тебя? —спросил он.

Саммер обернулась и вскрикнула от страха, увидев стоящую над ней фигуру мужчины. Когда же она осознала, что фигура — всего лишь статуя, страх ее сменился изумлением.

—  Глиняный воин? — спросил Дирк.

Саммер посветила по сторонам фонарем и заметила непо­далеку еще одну фигуру. Обе они изображали воинов среднего роста, в боевых одеждах, с вылепленными из глины мечами в руках. Саммер придвинулась к одной из них, внимательно рас­смотрела детали — гладко зачесанные волосы, миндалевидные глаза, тонкие свисающие усы.

—  Терракотовые воины императора Циня? — спросил Питт. — Или копии тринадцатого века?

Саммер вопросительно посмотрела на отца.

—  Откуда здесь фигуры тринадцатого века? Кто их сюда мог завезти?

Питт подошел к фигурам и заметил узенькую тропинку, прорубленную в лаве.

—  Они приведут нас к ответу, — произнес он.

Он протиснулся между фигурами и двинулся вперед. За ним, не отставая ни на шаг, держась за руки, шли Саммер и Дирк. Истоптанная тропинка, обогнув несколько стен лавы, неожи­данно закончилась просторным искусственным образованием, напоминавшим формой круглую пещеру. 

Питт и его дети остановились при входе, пораженные уви­денным. Лучи их фонарей скользили по громадным стенам, по выбитым в них многочисленным углублениям, в которых стояла целая терракотовая армия. На шее каждой фигуры ви­села тяжелая золотая цепь с украшением или амулетом, усы­панным драгоценными камнями. Внутри пещеры, перед сте­нами, плотным кольцом стояли еще скульптуры, главным об­разом животных, но не в натуральную величину, а меньше. Одни фигуры были вырезаны из нефрита или простого кам­ня, другие позолочены. Олень бесстрашно пасся рядом с боль­шими соколами. В самом центре пещеры стояли фигуры двух вздыбленных лошадей, а между ними — многочисленные сто­лы и шкафчики с ящичками, покрытые слоем многовековой пыли. У громадного тикового стола располагалось роскошное ложе, на столе лежал тонкий коврик, на котором в свете фонарей поблескивала золотом старинная посуда — изящные тарелки, блюда, различные приборы, кубки. Напротив стола лежала гора украшений, на некоторых из них имелись надпи­си, сделанные арабской вязью или китайскими иероглифами. На других столах светились зеркала, изумительной резьбы шка­тулки и мелкие статуэтки, украшенные драгоценными камня­ми. Саммер осторожно приблизилась к ближайшему шкафчи­ку и выдвинула первый попавшийся ящик. Внутри его находи­лись отделанные красным шелком коробочки с янтарем, сап­фирами и рубинами.

Скульптуры и драгоценности не заинтересовали Питта. Он смотрел мимо статуй и сокровищ, в центр пещеры, где на не­большом каменном возвышении лежал длинный деревянный ящик желтого цвета, с богатой резьбой по бокам. Питт подо­шел к нему. Рядом с ящиком стояло чучело гепарда, изготовившегося к броску. Шерсть на нем поднялась дыбом, когти были выпущены, зубы оскалены. Гепард был как живой — казалось, вот-вот, рассекая воздух, ринется на Питта. Он осветил фона­рем верхнюю часть ящика и улыбнулся, увидев знакомое изоб­ражение — крупную резную фигуру волка синего цвета.

—  Позвольте представить вам покойного императора им­перии Юань, Хубилай-хана.

—  Хубилай-хана? — почтительно выдохнула Саммер, и глаза ее округлились. — Не может быть.

—  Я думал, его похоронили где-нибудь рядом с Чингисха­ном, — сказал Дирк.

—  Да, по крайней мере так гласит популярная народная ле­генда. Однако многое в ней не сходится. С помощью сейсми­ческого прибора Боржин обнаружил могилу Чингисхана, но до гробницы Хубилая так и не добрался, хотя она должна была находиться где-то рядом. Потом здесь появился доктор Тонг. Зачем он, отложив выполнение приказа разрушить Трансаляс­кинский нефтепровод, остался на месте древнего кораблекру­шения? Очевидно, он хотел найти здесь то, что его брат высо­ко оценил бы. Подозреваю, в Монголии им в руки попал ключ к разгадке тайны местонахождения усыпальницы Хубилая либо они наткнулись на гробницу, якобы его, но оказавшую­ся пустой.

—  Пока не вижу никакой связи с Гавайями, — пробормота­ла Саммер.

—  Перейдем к истории с картой на шкуре гепарда. Архео­лог доктор Хант откопал ее в Сяньду — вот вам прямая связь с Хубилаем. Предание гласит, что у императора были дрессиро­ванные гепарды, с которыми он охотился. То есть шкуру для карты дал один из его любимцев. Вероятнее всего, Хант откопал две карты — одну на шкуре гепарда, другую — на шелке, и как раз последняя, как я предполагаю, точно указывала место­нахождение могилы Чингисхана. Отец Боржина стал облада­телем карты на шелке, а сын убедил себя в том, что только она имеет ценность. По какой причине — не знаю, но оба они поначалу не поняли значения карты на гепардовой шкуре. Мне же все стало понятно, как только я увидел на ней изображение синего волка.

—  Какого синего волка? — недоуменно спросила Саммер.

— Вот этого, — ответил Питт, показывая на верхнюю часть ящика. — Синий волк — знаменитая эмблема ханов-императоров, созданная Чингисханом. Приглядитесь к последнему рисунку на шкуре, и вы увидите флаг с изображением синего волка, развевающийся на одной из мачт пылающей джонки. Подобный флаг никогда не появился бы в отсутствие хана. Об­наруженные вами обломки соответствуют по размерам нари­сованной императорской джонке, отправившейся в плавание из Китая. Джонка эта была изготовлена спустя полвека после того, как умер Чингисхан. Следовательно, он просто не мог совершить это морское путешествие. Вместе с тем дата совпа­дает с периодом правления Хубилай-хана. И с годом его смер­ти. Вот так карта на шкуре гепарда и рассказала мне о послед­нем путешествии Хубилая.

—  Но почему он отправился на Гавайи? — допытывалась Саммер, проводя лучом по саркофагу. На мгновение она задер­жалась взглядом на грубом деревянном посохе, прислоненном к нему. С его потертой ручки свисали бусы из зуба акулы.

—  Последние его годы были очень трудными. Возможно, «путешествие в рай» было частью его плана отойти в вечность на прекрасном далеком острове.

—  Должно быть, здесь собраны все сокровища, привезен­ные Хубилаем из военных походов, — сказал Дирк, ошелом­ленный количеством золота и драгоценностей. — Возможно, есть даже часть сокровищ Чингисхана. Представляю, сколько все это стоит. Баснословные деньги.

—  Сокровища Чингисхана у монгольского народа украл Боржин. Думаю, в Монголии будут только рады получить на­зад сокровища Хубилая. Уверен — они найдут для его усыпаль­ницы более подходящее место на горе Бурхан-Халдун, где Хубилай-хан встретится с вечностью.

Вид открытой ими гробницы изумил и потряс их. Обходя пещеру и восхищаясь древними украшениями, они незаметно для себя продолжили разговор почтительным шепотом. Свет их фонарей начал тускнеть — садились батарейки. Тени фигур потемнели и удлинились. Казалось, пещера пропиталась тай­нами и аурой Средних веков. Питту и его детям почудилось, будто и они соприкоснулись с ними. Когда луч фонарика Пит­та отразился от поблескивавшей стены, он вдруг вспомнил о настоящем Сяньду, воспетом незабываемым стихотворением Сэмюэла Колриджа.

—  «Тень купола дворца услады плыла размеренно меж волн, — начал он декламировать тихим голосом, — где из пе­щер и водопадов и ропот слышался, и стон».

Саммер подошла к отцу и сжала его руку.

— Мама всегда называла тебя неисправимым романти­ком, — тихо улыбнувшись, произнесла она.

Свет их фонарей Совсем ослаб. Питт и Саммер направились к тропинке. Пока они в последний раз осматривали пещеру, к ним незаметно приблизился Дирк.

— Сначала ты спас саркофаг Чингисхана. Теперь отыскал усыпальницу Хубилая и сокровища целой империи, — восхи­щенно произнес он. — Прославился на века.

Саммер утвердительно кивнула.

— Пап, иногда ты просто великолепен.

Питт раскинул руки, обхватил детей за плечи и прижал к себе.

— Да, вы правы, — сказал он и широко улыбнулся. — Иногда мне очень здорово везет.

 Отрицательный персонаж фильма «Приключения Роки и Булльвинкля».