Томас Гунциг (1970) — бельгийский писатель, один из самых ярких представителей современной франкоязычной литературы, лауреат премий Виктора Росселя и Издателей Бельгии.
Буйная фантазия, черный юмор и умение видеть абсурд в обыденном принесли ему славу «внучатого племянника Кафки». На русском языке опубликованы его романы «Смерть билингвы», «Что-то было в темноте, но никто не видел» и сборник новелл «Самый маленький на свете зоопарк».
«Всем, кто задастся вопросом, с какой стати мне вздумалось написать подобную книгу, я отвечу: просто ради собственного удовольствия и в знак любви», — говорит Гунциг о своем новом романе «10 000 литров чистого ужаса», в котором автор отдает дань любви целого поколения к жанру horror и, особенно, его разновидности survival (выживание). «Survival — это было жизненно, — поясняет он. — Жизненно и поэтому страшно. И потом, это завораживало, мы как бы открывали всякий раз простую истину — простую, но основополагающую для человеческой природы: зло существует, и… у него хороший вкус».
v 1.0 — создание fb2 — (On84ly)
Я хорошо помню, как впервые мало-мальски всерьез клеил девушку — это было на фильме «Большеногий и Хендерсоны»[1]. Сомнительного качества жвачка для подростков, снятая Уильямом Диаром, который, видно, не наигравшись, вернулся несколько лет спустя с «Ракетчиком», неудобоваримой историей о супергерое.
Так вот, я впервые клеил девушку, и было это где-то в середине 80-х, в ту пору, когда мои ровесники осваивали первые видеомагнитофоны, громоздкие коробки, близкие по устройству к посудомоечной машине, и первые, только что появившиеся видеоклубы, сказочные оазисы для начинающих вырожденцев, каковыми мы были.
Счастливых обладателей видеомагнитофона в ту пору — по пальцам пересчитать. Это было в новинку, стоило дорого, только родители, начисто лишенные чувства реальности, могли позволить своему чаду такое баловство — выкинуть сумму, равную тысяче евро, на технику, всего значения которой в то время еще никто не понимал… То есть не понимали родители, но их дети, взращенные на телевидении с его жалкой горсткой каналов и одной дистиллированной водичкой в программе, — дело другое. Для этих детей видео было все равно что мир, вдруг открывшийся человеку, просидевшему первые пятнадцать лет своей жизни взаперти. Ведь мы конечно же жаждали не комедий, не «кино про любовь», не всех этих официальных слюней, что шли в кинотеатрах и по телеканалам, бдительно охраняемым цензурой. Мы до дрожи в руках, как самые настоящие наркоши, жаждали запретного, грязного, круто замешанного, гнусного, рвотного, такого… такого, чему, быть может, и названия нет. Мы жаждали кино, до того страшного, что не найдется слов описать, такого кино, которое — хотелось бы, если возможно, — сделает из нас мужчин. В этом плане, надо признаться, работы было непочатый край: мы находились на том неблагодарном этапе взросления, когда лицо обсыпано прыщами, вытянувшееся тело становится тощим и нескладным, как у насекомого, а отношения с девушками сводятся лишь к переглядываниям украдкой да бесконечному самоублажению на ночь.
Видеоклуб был для нас почти экстремальным спортом: мы соревновались, добывая фильмы, в количестве откровенных сцен, грязных подробностей и — что, ясное дело, ценилось дороже всего, — голых девушек. Разумеется, дальше этого наше понимание не шло. С точки зрения политики нам было невдомек, что эти фильмы — пощечина «хорошему вкусу», политкорректности и обществу в целом, — подлинные рассадники анархии. А с точки зрения секса до нас еще не доходило, что зрелище отрубленной ноги может, если следовать извилистыми путями, которые указывает нам психоанализ, оказаться столь же благотворным, как ночь любви.
Из той благословенной для формирования внутреннего мира поры я помню несколько глобальных потрясений, оставивших следы, которые при мне и по сей день, подобные шрамам, украшающим мужчину. Помню «Подозрение» Дарио Ардженто, темную картинку, скверное качество записи — цвета были искажены, кровь то густо-черная, то неправдоподобно оранжевая. Помню музыку из «Гоблинов». Помню мой первый
Разумеется, не все было одинаково хорошо. Были и скверные актеры, и негодные сценарии, и провальные спецэффекты — но попадались и шедевры, спасавшие жанр. «Техасская резня бензопилой», «Ад каннибалов», «Зловещие мертвецы», «Рассвет мертвецов», «Токсичный мститель», «Живая мертвечина», «Хэллоуин», «Нечто», «Хромосома 3», «Оно» — эти фильмы, зачастую малобюджетные, снятые без комплексов, но с душой, принесли нам больше пользы, чем все на свете лекции по истории искусства.
Как раз в то время определились законы жанра и его границы: слэшер[3] с вереницей туповатых футболистов и грудастых девушек-нимфоманок, фильмы о живых мертвецах, которых Том Савини выкрасил в небесно-голубой цвет, снятые в Италии мафиози-эротоманами фильмы о каннибалах, фильмы о поборниках справедливости (несправедливо снискавшие репутацию фашистских), фильмы о бандах (хвала «Классу 1984 года» и «Ночным воинам», преподавшим нам азы жизни в обществе), но жанром номер один, абсолютным жанром все же был и остается
Меня и по сей день завораживает этот жанр, ничуть не устаревший — хоть он и пережил необъяснимый спад между 80-ми годами и началом 2000-х. Классическая схема обладает устрашающей силой простых вещей: группа молодых людей (или, реже, не совсем молодых), выходцев из городской среды, стереотипные характеры (красавчик, слабак, девушка…), каникулы, отъезд на отдых, момент «перелома», когда веселье вдруг сменяется нарастающей тревогой (парень, играющий на банджо в «Избавлении», сцена в баре в «Волчьей бухте», сцена в ресторане в «Беспечном ездоке», голосующий на дороге в «Техасской резне бензопилой»…). А затем, разумеется, встреча со злом, воплощенным в людях из глубинки, и гибель всех горожан — иногда, правда, выживает один, априори самый слабый, но «раскрывшийся» по ходу действия.
Можно, наверно, долго говорить о символической наполненности жанра: встреча молодежи, — энергичной, свободной, счастливой и беззаботной, — с реакционными и консервативными силами, которые без жалости и совести ее истребят… но я боюсь наскучить. В этом небольшом предисловии я хочу лишь порадоваться возрождению жанра как в США (с расцветом фильмов серии Б, зачастую недурно сделанных), так и в Европе: в Англии Кристофер Смит подарил нам «Крип» и «Изоляцию», а Нейл Маршалл — знаменитый «Спуск». Во Франции можно лишь снять шляпу перед ремейком «У холмов есть глаза», на диво смело снятым Александром Ажа. Во Франции же «Шайтан» Кима Шапирона позволяет предречь этому молодому режиссеру большое будущее.
Итак, всем, кто задастся вопросом, с какой стати мне вздумалось написать подобную книгу, я отвечу: просто ради собственного удовольствия и в знак любви.
Эд смотрел в окно.
День был чудесный. Солнечные лучи отвесно падали вниз сквозь ветви деревьев.
Голова болела.
Эд всматривался в блики на воде.
Он пытался понять, как блики складываются в узоры. Но они двигались слишком быстро.
Вот поэтому у него и болела голова.
Этажом ниже Тина сидела в кресле.
Она смотрела какую-то мудреную игру по телевизору.
Вообще-то она ждала сериала.
Очередной истории про старую даму, которая разгадывает всевозможные загадки.
И тут послышался шум.
Тина зажмурилась у телевизора. Она не хотела, чтобы это начиналось снова.
Каждый раз — одна морока. То устроить, другое уладить…
Но, открыв глаза, она поняла: началось.
Перед ней стоял Эд.
— Опять начинается, — сказал он.
— Знаю, — ответила она.
Патрис ждал уже добрых полчаса, когда остальные соизволили появиться. Эти полчаса ожидания на паркинге перед запертой на ключ старенькой «тойотой» испортили ему настроение, и, когда остальные наконец появились, его так и подмывало сделать какое-нибудь язвительное замечание, чтобы дать им понять, что он не пустое место, не «пятое колесо в телеге» и что, в конце концов, жить в дачном доме задарма они будут благодаря его, Патриса, тетке. Но ему понадобилось отлить. Так понадобилось отлить, что живот заныл. И вот, как раз перед появлением остальных, он окинул взглядом пустой паркинг, подумал, что университет 1 июля как вымер, обалдеть просто, и отлил на колесо «тойоты».
Тут-то они все и появились: Кати, Ивана, Джей-Си и Марк. Первой его увидела Кати.
— Эээээй! Патрис ссыт на твою машину!
Джей-Си, редкий придурок и будущий кинезитерапевт, напустился на Патриса:
— Мать твою, ты что — маленький, не можешь потерпеть десять минут? Фу, гадость, теперь всю дорогу будет вонять!
Патрис хотел отбрить его, но в голову, как назло, ничего не приходило. Он открыл рот и снова закрыл, не выдавив из себя ничего, кроме страдальческого вздоха.
— Да ладно, кончай, подумаешь, дело какое, — сказала Ивана.
Патрис задался вопросом: она вступилась за него, потому что он ей нравится или потому что она на втором курсе юридического и пользуется случаем попрактиковаться как будущий адвокат. Скорее всего второе, решил он: разве может такая девушка, как Ивана, запасть на него, Патриса, или даже просто захотеть за него вступиться? Он был маленького роста и не то чтобы толстый, но нескладный, носил круглые очки, в которых смахивал на генерала Ярузельского, но сменить оправу не решался, боясь, что станет еще хуже, и вдобавок его будущая профессия не представляла в глазах девушек никакого интереса: он учился на химическом. Ясно же, что для Кати и ей подобных химия — это наука очкариков и ботаников, наука о всякой дряни, от которой плохо пахнет и щиплет глаза. Он мог бы часами рассказывать ей о чудесах электролиза с единственным результатом — она просто уснет.
В общем, Патрис ничего не сказал в ответ. Промолчал. Утерся, как и полагается маленькому толстому очкарику.
— Ну что, едем?
Это сказала Кати. Таким голосом, словно звукооператор был пьян и переусердствовал с высокими нотами.
Патрис ее терпеть не мог. Красивая девчонка. Очень красивая. Типичная блондинка с обложки. Она уже перешла на третий курс психологического и мнила себя наследницей Фрейда, хотя чуткости у нее было не больше, чем у тапира. Ясное дело, зачем ей диплом: станет «менеджером по человеческим ресурсам» где-нибудь в рекламном, мать его, бизнесе. Будет, стерва в офисном костюмчике, с понедельника по пятницу компостировать мозги своим «ресурсам».
Джей-Си открыл дверцы и багажник и первым уселся за руль. В этом был он весь, красавчик-индивидуалист, с пеленок впитавший эгоистические ценности в семейке потомственных промышленников: и мамочка-то души не чает, и папочка настраивает «на выигрыш», и девушки бегают табуном, и конечно же чемпион среди юниоров по сквошу, а впереди — безоблачно-праздное будущее. Рядом с ним Патрис чувствовал себя ничтожеством из ничтожеств, со своей внешностью, со своими стариками — прогоревшими лавочниками, со своей жалкой работенкой в супермаркете… А еще Патрису в глубине души безумно хотелось быть на его месте и трахать такую девчонку, как Кати. Он ненавидел это желание, от которого ныло в животе, но ничего не мог с собой поделать. Он хотел эту дуру. Хотел, и все тут.
Рядом с ним села Ивана. Он улыбнулся ей. С Иваной надо было держать ухо востро. Именно в такого типа девушку он мог бы влюбиться. Красивая — не такая вызывающе красивая, как Кати, ее красота нежнее. Каштановые волосы до плеч, молочно-белая кожа, ореховые глаза… Патрису уже случалось влюбляться. Тысячу, наверно, раз, лет с двенадцати, и всегда события развивались по одному и тому же сценарию. Он становился лучшим другом девушки, ее наперсником и чем-то вроде талисмана. Был вынужден выслушивать все подробности ее сердечных и постельных дел. Глотать, не моргнув, фразы вроде «До чего здорово иметь такого друга, как ты, с тобой все просто…» А вечерами, в своей убогой комнатушке над родительской лавкой, он слышал, как разбивается вдребезги его сердце. Премерзкий звук…
Сказать по правде, он ни разу не довел дело до конца. Патрис был девственником двадцати лет от роду, под завязку набитым комплексами, как хороший эклер шоколадным кремом, и не видел никакого выхода из этого положения, которое чем дальше, тем больше был склонен считать проклятием.
Ему бы стать кем-то другим…
Но взять и стать кем-то другим — так не бывает. Его жизнь будет одним долгим неприятным моментом — с этим надо смириться.
Потратив прорву времени на попытки втиснуть в багажник большущий плоский кейс, Марк сел в машину последним.
— Что у тебя там? — спросил Джей-Си.
— Мой арбалет.
— А на хрена тебе арбалет?
— Стрелять по мишеням. Вешаешь на дерево мишень, целишься… Все равно, что гольф, если хочешь…
— А в зверей ты тоже стреляешь? — спросила Кати.
За него ответила Ивана:
— Марк никогда не выстрелит в живое существо.
— Я член Гринписа, — добавил Марк. — Стрельба из арбалета хорошо расслабляет и без лишнего шума.
Патрис поморщился. Марк… Он такой… Жутко славный… Это ведь с ним первым он заговорил о теткином домике и о возможности съездить на несколько дней после экзаменов на природу. А потом все завертелось: Марк нашел, что это отличная идея, рассказал Иване, она тоже одобрила, мол, им это пойдет на пользу. Марк позвал своего «старого лицейского друга», этого придурка Джей-Си, а тот уговорил Кати поехать с ними. Джей-Си, верно, думал, что неделя в такой компании станет чем-то вроде «хождения в народ» и что можно будет оторваться с выпивкой и травкой, чего он не мог себе позволить в шикарных отелях, где обычно отдыхал, а еще, в сущности, это был способ показать Кати, какой он «свой парень».
Вот так Патрис и влип. Теперь он, подобно неосторожному пловцу, который оглядывается на далекий берег и понимает, что ему до него не доплыть, горько жалел о своем предложении, но поздно. Надо было просто перетерпеть эти несколько дней, все равно как окунуться в ледяную ванну: стиснув зубы.
— Поехали, — рявкнул Джей-Си, нажав на газ.
И Патрису показалось, будто он идет ко дну.
В этом летнем домике Патрис бывал нечасто. По правде сказать, всего один раз и очень давно. Так давно, что, пожалуй, тот приезд остался самым ярким воспоминанием его детства. Ему было шесть лет, но он помнил все до мелочей. Еще бы…
Он помнил отцовский «рено-16». Помнил предотъездную суету, помнил, как радовалась мать встрече с той, кого все называли «тетя Мишлин», хотя никто толком не знал, кем она им приходилась, и помнил свою сестру, Лоранс.
Лоранс… Она была на два года старше его, но разговаривать не умела. И ходить не умела тоже. Родители пытались втолковать Патрису словами, доступными шестилетнему ребенку: «Твоя сестра больна», «в этом нет ее вины», «мы ее все равно любим», «она многое понимает»… Он не очень вникал в их объяснения. Да особо и не пытался. Сколько он себя помнил, сестра всегда была такой: молчала, не двигалась, всегда сидела в своей комнате, маме с папой приходилось купать ее вдвоем, менять памперсы два-три раза в день… и эти ее пустые, как у пластмассовой куклы, глаза… Если бы тогда кто-нибудь спросил Патриса, любит ли он сестру, он, наверно, ответил бы «да». Теперь, по прошествии времени, Патрис так не думал: он просто свыкся с нею и со всеми маленькими ритуалами, из которых состояла жизнь с сестрой-инвалидом. Он любил ее, как любят привычную вещь, или растение… в лучшем случае собаку или кошку.
Он любил ее, но какая-то темная частица в глубине его существа ее ненавидела. Ненавидела со всей силой ненависти, какую только способен испытывать четырехлетний ребенок, а сила эта колоссальна. Из-за нее он никуда не уезжал на каникулы, из-за нее жил в самой маленькой комнате, из-за нее родители редко с ним играли, из-за нее он не мог пригласить в гости друзей, разве что изредка и по одному… Часто Патрис во сне убивал сестру и просыпался со жгучим стыдом, точно совершил нечто ужасное.
Ему было стыдно, но это ничего не меняло. Наоборот, за этот стыд он ненавидел ее еще сильней.
Так что, когда заговорили о поездке в летний домик тети Мишлин, для него это стало настоящим праздником: впервые они куда-то собрались на каникулы. Отец погрузил инвалидное кресло Лоранс в багажник «рено», остальные вещи на крышу, и они отправились.
Патрис помнил дорогу, все было как в сказке, шоссе долго петляло по лесу, потом они свернули на проселок без названия, он шел под уклон, пробираясь между деревьями к озеру. Патрис помнил тетю Мишлин, ее длинные серые волосы, ее улыбку. Он помнил, что ему стало тогда любопытно, есть ли у нее дети и почему она живет совсем одна в глухом лесу, вдали от всего.
А лучше всего Патрис помнил озеро. Красивое озеро глубокого синего цвета. Большое, окруженное лесом, это озеро рождало в нем упоительное ощущение: казалось, оно существует только для него одного.
Патрис помнил, что сестру поместили на первом этаже, на старом раскладном диване, а им с родителями досталась большая комната наверху, рядом со спальней тети Мишлин. Он помнил, что погулять в первый день не удалось, потому что был уже поздний вечер. Пришлось сидеть в доме и смотреть, как мама и тетя Мишлин стряпают ужин. Отец тем временем выгрузил багаж из машины и перенес в дом — вещи Лоранс к ней на первый этаж, а их скарб наверх.
Патрис помнил, что уже в тот вечер разглядел дом на другом берегу озера и спросил тетю Мишлин, кто в нем живет. И он хорошо помнил, что вопрос пришлось повторить несколько раз, потому что тетя будто не слышала его. Наконец она все же ответила:
— Никого там нет, в этом доме. Жил раньше рыбак с семьей, да только они уехали, уж много лет как.
— А почему теперь там никто не живет? — спросил Патрис.
— Да кому нужен домишко у озера? Места здесь глухие, от всего далеко.
— А ты? Ты-то ведь живешь в доме у озера?
Тетя Мишлин вымученно улыбнулась и ответила не сразу.
— Я люблю это озеро.
Патрис помнил, как стемнело, — это была первая в его жизни ночь вдали от города. Впервые он видел за окнами такую непроглядную тьму — как будто стекла замазали тушью. И эта тьма сгущалась вокруг дома, на опушке леса и у берегов озера, там, куда не достигал свет лампочек.
Патрис помнил незнакомые звуки, к которым он прислушивался, пытаясь уснуть. Что-то скреблось в стены, шуршало, он не мог понять, что это.
— Ничего страшного, это ночная живность, грызуны всякие, насекомые, не бойся, — сказал ему отец.
Патрис помнил, что вскоре он услышал, как родители задышали ровно и глубоко, и помнил, как ему подумалось, что теперь, когда они уснули, он остался совсем, совсем один и что такое одиночество, наверно, мало чем отличается от смерти.
И еще ему подумалось, а смогла ли уснуть его сестра, одна внизу, у самого окна, выходившего прямо на черные деревья, но потом он решил, что все равно, раз она ничего не понимает, то и бояться ничего не может.
На какую-то секунду он позавидовал Лоранс.
Патрис помнил, что, за секунду перед тем как уснуть, он услышал звуки, доносившиеся из спальни тети Мишлин.
Как будто приглушенные рыдания.
И ему подумалось, что тетя Мишлин, верно, не так уж любит это озеро.
Кати не любила Патриса, он это знал, и она знала, что Патрис это знает. И пусть знает, ей плевать. Пусть хоть вообще исчезнет с лица земли — ей на него плевать. Такие, как Патрис, для нее — человеческий планктон, второй сорт, низшая форма жизни. Она училась на третьем курсе психологического и, если бы дала себе труд подумать, наверняка нашла бы ученые слова, чтобы его описать, но думать было неохота, и она попросту характеризовала Патриса как «ничтожество».
Вдобавок она его застукала: когда они пришли на встречу, он ссал на колесо машины Джей-Си.
Мало того, что ничтожество, так еще и противный.
И потом, она подозревала, что Патрис хочет ее трахнуть. Ее все хотели трахнуть. Кроме, разве что, педиков… Да и то, она была уверена, что с ее-то фигурой сумела бы завести любого педика. С ее фигурой она кого угодно сумела бы завести… Даже девчонок.
Даже зверей.
Садясь в машину, она нарочно выгнулась: пусть-ка Патрис посмотрит на ее попку и попускает слюни, — а потом посмотрела на него так, как она умела, чтобы под этим ее коронным взглядом он ощутил себя самым что ни на есть ничтожеством. Никого не спрашивая, она уселась на переднее сиденье рядом с Джей-Си. В конце концов, Джей-Си —
Джей-Си… Джей-Си… Джей-Си… Именно такого парня она искала все эти годы. Красавчик и при деньгах. К тому же потрясающий любовник, что еще нужно? С ума сойти, сколько дур мечтают о «большой любви», о «гармонии», скольким парам нужен какой-то там «диалог» — при мысли о них на ее лице всякий раз появлялась презрительная улыбочка. Джей-Си — отличный экземпляр для ее коллекции трофеев и гарантия комфортной жизни.
Кати поглядывала на дорогу, на убегающие деревья, на стену леса… Скучное зрелище. Кати вообще не любила деревню. За городом она была в последний раз, когда они с родителями ездили кататься на лошадях. Вернулась, искусанная комарами — все ноги в прыщиках. Деревня представлялась ей формой культурной отсталости. Вернее, даже противоестественным движением вспять: ведь развитие человечества предполагает переход из полей в интерьеры Филиппа Старка и ни в коем случае не наоборот. Но Джей-Си сказал, что захватит «все для расслабухи»: травку, кокаин, экстази. В деревне, по крайней мере, никто не помешает ловить кайф сколько вздумается.
Хотелось надеяться, что пресловутый дом Патрисовой тети окажется со всеми удобствами.
Кати обернулась к Патрису. Он смотрел в окно с отсутствующим видом и показался ей как никогда похожим на тюленя: толстые щеки, круглые глаза, жирно блестящая кожа.
— Патрис, — спросила она, — а почему ты не взял с собой свою девушку?
Патрис поднял голову и залился краской.
— Я… у меня нет девушки…
— Ну как же… Все парни обзаводятся девушками на первом курсе…
Патрис заерзал на сиденье и попытался улыбнуться.
— Я много занимался…
— Жаль… — вздохнула Кати с притворно сокрушенным видом. — Скажи, Джей-Си, правда, жаль?
— Очень жаль, — кивнул Джей-Си.
Патрис вдруг привстал.
— Здесь надо свернуть, — сказал он, — сразу после подъема.
— Прямо в лес, что ли?
— Да, по проселочной дороге.
Все посмотрели на дорогу, почти тропу, которая отлого спускалась в лесную чащу.
— Ты уверен, что по этой дороге мы приедем к какому-то дому?
— Да, к дому и к озеру.
— Надо было взять отцовский внедорожник, — хмыкнул Джей-Си, поворачивая.
И машина покатила вниз.
Ивана согласилась поехать ради Марка, чтобы сделать ему приятное. Она не любила такие «молодежные» уик-энды: слишком хорошо знала, чем они обычно заканчиваются, да и какой интерес не просыхать с утра до вечера за разговорами час от часу бессвязнее. Уж если на то пошло, думала она, почему бы не заняться этим в чьей-нибудь квартире. По крайней мере, можно уйти домой, когда захочется, не надо ни от кого зависеть и рассчитывать на трезвую голову дегенератов вроде Джей-Си.
А он дегенерат и есть. Для Иваны все эти элитные сынки имели в своей родословной столько эндогамных союзов, что о хорошей наследственности и речи быть не могло. Привычки богатых и облеченных властью не изменились со времен средневековья: олигархи, финансисты, «золотая молодежь» и прочие шестеренки машины капитализма по-прежнему ищут себе пару в своем кругу и чураются «плебса». Вот и получаются такие уроды, как Джей-Си. С виду хорош, сытый и смазливый, носит свитера из шотландской шерсти, ездит в шикарных машинах… А душа-то насквозь гнилая… Только дегенерат способен промотать за вечер столько, сколько она получает за месяц, работая четыре вечера в неделю официанткой в псевдоитальянском ресторане. Ей-то родители не помогают. Ее матери самой бы кто помог — она не может ни завязать с пьянкой, ни заплатить по счетам, ни даже сама заполнить бумаги на социальное пособие… Все это лет с двенадцати делала за нее Ивана.
А отец… Отец… Насколько она знала, он был жив-здоров и работал «втемную» в Канаде в каком-то итальянском ресторане. Да, и он тоже, просто семейное проклятие какое-то.
Ивана была зла на весь свет. Зло думала, зло училась, зло добивалась успеха. Вот уже два года она — самая блестящая студентка юридического факультета. Учеба для нее была, ни больше ни меньше, шансом на выживание.
Когда «тойота» катила по проселку через лес, Ивана повернулась к Марку. Они встречались уже год, и никогда еще ей не было так хорошо с парнем. Красавцем Марка не назовешь, но обаяние в нем просто убойное. Какой-то магнетизм, от которого у нее с первой минуты снесло крышу… и еще в нем привлекала почти женственная нежность… Она не понимала, как Марк мог дружить с этим придурком Джей-Си, но поклялась себе, что не станет «девчонкой, которая ссорит своего парня с друзьями». Роль не по ней.
— А это что тут? — спросил Джей-Си, указывая на маленькое кособокое строение — придорожный магазинчик.
— Я помню, это местная лавка, она уже тогда здесь была, — ответил Патрис. — В ней все есть: хозяйственные товары всякие, продукты…
Джей-Си затормозил так резко, что шины заюзили по гравию.
— Эээээй! Что ты делаешь? — взвизгнула Кати.
— Мне надо кое-что купить!
И, выскочив из машины, он скрылся в магазине.
Джей-Си отлично знал, чего он ждет от этих нескольких дней в деревне. Фифти-фифти: пятьдесят процентов траха, пятьдесят процентов кайфа. Он взял с собой травку и немного кокаина, но не хватало выпивки — и вдруг магазинчик у дороги, вот пруха-то, живем! Понятное дело, он ударил по тормозам, как только этот слизняк Патрис сказал, что здесь можно купить все.
Когда он толкнул входную дверь, тонкий голос прокричал у него за спиной:
— Джжжей-Сиииииии, подожди меня!
Он стиснул зубы: голос Кати раздражал донельзя. Как крысиный писк. Он обернулся и улыбнулся ей. Все-таки фигура у нее — зашибись. Джей-Си мог трахать ее до посинения, ему не приедалось, и он надеялся в этот уик-энд попробовать кое-что новенькое. Например, ему давно хотелось поиметь ее сзади. Он где-то вычитал, что девушке для этого надо выкурить побольше косяков, тогда войти легче.
— Я с тобой!
Какая же она все-таки дура! Он еще раз улыбнулся, взял ее за руку и открыл дверь.
В магазине пахло нафталином и жавелевой водой. Полки со всевозможными товарами тянулись вдоль стен.
— Что это за звуки? — спросила Кати.
Металлический лязг доносился откуда-то из-за прилавка.
Джей-Си пожал плечами, оглядывая полки в поисках бутылок со спиртным.
Кати ойкнула.
— Что еще? — Джей-Си не находил спиртного, и настроение у него стремительно портилось.
— Посмотрииии! — пропищала Кати, перегнувшись через прилавок.
Джей-Си заглянул за прилавок и понял, откуда звуки: зверек в клетке, то ли енот, то ли хомяк, пытался перегрызть прутья. Два ряда острых желтоватых зубов безуспешно царапали металл, издавая малоприятные звуки, похожие на визг электропилы.
— Тьфу ты, какая мерзкая тварь…
Договорить Джей-Си не успел, его перебил мужской голос:
— Это кот. Красавец, правда?..
Открылась задняя дверь за прилавком, и вошел мужчина в ковбойке и джинсах. Старый, лет шестидесяти, с серыми волосами. Он был так худ, словно долго лечился неподходящими методами, а на его лице оставила глубокие следы застарелая кожная болезнь.
— …Да не абы какой кот, я знаю семь колен его родословной. Как сейчас помню, двадцать лет назад попал ко мне котенок, ох и злой, скажу я вам, редко такого встретишь. Сызмальства бросался на все, что движется, каждый день приносил то птиц, то крыс… Вот мне и пришло в голову вывести породу. Я дал объявление «Ищу злых кошек», выбрал самую злющую и случил их. Когда родились котята, я опять выбрал самого лютого, оставил себе, выкормил сырым мясом, вспоил бычьей кровью… И так все двадцать лет… Теперь она у меня есть, новая порода… Ручаюсь вам, что свет не видывал такой хитрой, злобной и живучей твари, выпусти я его на волю — это будет всем хищникам хищник…
— А зачем это вам? — спросил Джей-Си.
— Я их продаю. Хотите купить?
— Мне-то он на кой?
Старик посмотрел на Джей-Си как на последнего недоумка. Потом пожал плечами и спросил:
— Ну ладно, вам-то что надо?
— У вас есть виски или водка?
— Нет.
— Нет спиртного? — слегка опешил Джей-Си.
— Нет. А вам оно на кой? Вы сюда приехали, чтобы потрахаться и упиться? А я вот не трахаюсь, стало быть, и не пью.
— Но послушайте… — попыталась вставить слово Кати.
— Если она покажет мне свою киску, я, так и быть, дам вам бутылку водки.
Джей-Си шагнул к лавочнику, сжав кулаки. Тот проворно нагнулся и поставил клетку с котом на прилавок. Аккурат между собой и Джей-Си… Зверек перестал грызть прутья клетки и уставился на Джей-Си желтыми глазами.
— Еще шаг — и я открою клетку… — произнес старик и широко улыбнулся. Зверек угрожающе рыкнул.
— Ну ты и мудак, — процедил Джей-Си, не сводя глаз с клетки.
— Теперь-то ты понял, для чего он может пригодиться, — спокойно сказал лавочник.
— Пошли отсюда. — Джей-Си подтолкнул Кати к двери.
Он сел в машину и рванул с места.
— Ничего не нашел? — спросил его Марк.
— Нашел — мудилу, который разводит котов и не продает спиртного.
— Немало, — отозвался Марк.
Машина ехала под уклон по узкой лесной дороге. Прошло с четверть часа; солнечные лучи пробивались сквозь листву, создавая симпатичные стробоскопические эффекты. Следуя указаниям Патриса, Джей-Си свернул на развилке вправо, на узкий проселок, круто спускавшийся к озеру.
С самого утра Марк сомневался, не дал ли он маху, вздумав собрать всю эту пеструю компанию на веселый уик-энд. Когда Патрис рассказал ему о тетином доме в глуши на берегу озера, он сразу подумал, что было бы здорово съездить туда с Иваной. Экзамены позади, за время сессии они вымотались, да и виделись редко, несколько дней в тихом месте наверняка пойдут им обоим на пользу. Марк сам не помнил, как вышло, что он предложил поехать с ними Джей-Си. Они с Джей-Си были друзьями с давних пор. Вместе ходили в школу, поступили в один университет… Марк знал, что Джей-Си раздражает Ивану донельзя — и взбрело же ему в голову в минуту оптимизма, что она лучше узнает его за этот уик-энд и тогда все изменится. Потом он, конечно, одумался и понял, что это бред, никогда Ивана не поладит с Джей-Си, да ему и самому, пожалуй, не нравится, каким стал друг детства. Но было поздно. Джей-Си загорелся и пригласил Кати с третьего курса психологического, типичную блондинку из анекдотов. Деваться было некуда, и Марк чувствовал, что весь уик-энд ему придется быть буфером между Иваной и Патрисом с одной стороны и Джей-Си с его подружкой с другой.
Надо попробовать хоть немного расслабиться, сказал себе Марк. Стрессы и страхи всегда были его проблемой. Он сделал несколько глубоких вдохов, впол-уха слушая, как Патрис дает последние указания Джей-Си. Может, все и обойдется. А если не обойдется, если будут напряги, стычки или просто тяжелая атмосфера в эти дни, он не должен зацикливаться на том, что это «его вина». В конце концов, он собирался получить удовольствие от поездки. Ему хотелось пострелять из арбалета — нет, не охотиться, от одной мысли, что можно убить живое существо, Марка бросало в дрожь, — просто этот спорт, требующий концентрации, здорово его успокаивал.
Марк, не удержавшись, прикусил изнутри щеку при мысли, что Ивана когда-нибудь его бросит. Он был уверен, что в этот день впервые прочувствует, что значит «умереть».
И все же он поймет ее.
— Вот! — сказал Патрис. — Это здесь!
— Здесь? — удивленно переспросил Джей-Си.
— Это же не дом… — протянула Кати.
— Летний домик. Двухэтажный, между прочим, наверху две спальни. Но если честно, мне помнилось, что он побольше.
Кирпичным был только фундамент, все остальное из грубых досок с наспех законопаченными щелями. Марк подумал, что домик и впрямь не в лучшем состоянии, но ему было без разницы. Зато место — просто мечта. Залитую солнцем поляну овевал напоенный ароматами ветерок с озера, а в прогалах между деревьями виднелись играющие на воде блики. Ивана взяла его за руку.
— Красиво, правда?
Марк кивнул:
— Мне тоже нравится.
Джей-Си открыл багажник, и все принялись выгружать вещи.
Эд пришел весь перепачканный, и Тина на него накричала. Эд сказал, что не пачкаются только те, кто ничего не делает. Потом он занес кулак, чтобы врезать Тине, но Тина пригрозила, что если он ей врежет, то будет сам готовить себе жратву сегодня и всю неделю.
И Эд ей не врезал.
Эд показал свою правую руку, всю в крови, и ранку у большого пальца и сказал, что порезался, работая в лесу.
Тина заметила, что это надо ухитриться, и пошла за йодом.
А потом наступил вечер, они посмотрели сериал по телевизору, Эд всплакнул, как всегда, и, как всегда, попросился лечь спать в одну кровать с Тиной.
Тина, как всегда, ответила, что не желает спать с ним в одной кровати. Что, во-первых, это неприлично, а во-вторых, он слишком грязен и было бы неплохо ему принять душ, а еще лучше ванну, да полежать в ней часа два, не меньше, иначе грязь въестся глубоко в кожу и никогда не отмоется. Эд в ответ опять занес кулак, и тогда Тина рассердилась не на шутку и огрела его по голове деревянной штуковиной, на которую она ставила посуду сушиться.
Эд, переставший было плакать, опять заплакал и ушел в подвал к своим «гадким вещам». Тина была очень сердита и сказала ему, что мама и папа, будь они живы, ни за что бы не позволили держать такую мерзость в подвале.
Спускаясь в подвал, Эд больно ломал пальцы, чтобы не думать о маме и папе. А потом Эд пришел и нашел свои «гадкие вещи».
И немного поиграл с ними.
Если не считать водонагревателя на кухне и почти новенького холодильника, в доме ничего не изменилось. Сплошное дерево, попросту, без затей: стены и потолок из пригнанных друг к другу сосновых дощечек, дубовый паркет; от всего этого в доме держался слабый, но стойкий запах смолы, к которому не сразу привыкнешь. Все та же разномастная мебель, тетины приобретения с окрестных блошиных рынков — она явно питала слабость к цветочным узорам и расписному дереву. Старый диван стоял на прежнем месте, только оранжевая обивка совсем выгорела и стала блекло-серой. Было чисто. Тетя Мишлин, видимо, наняла кого-то убрать в доме перед их приездом.
Размещались долго — все из-за этой дурищи Кати, которая все время «лезла в бутылку». Сначала она нудила, чтобы им с Джей-Си отдали спальню наверху в конце коридора, оттуда, мол, вид лучше. Потом, когда ей пошли навстречу, закапризничала: видите ли, «в этой комнате холодина, дует, ей нельзя здесь спать, потому что она подвержена отитам». Пришлось Марку с Иваной, хотя они уже устроились в первой спальне, перетаскивать вещи. Они не возражали, но Патрис видел, что у Иваны так и вертится на языке ядовитое замечание. Себе Патрис оставил диван в гостиной.
Когда все расположились, уже стемнело — сумерки сгустились незаметно, как фондю на медленном огне. Ночная живность взяла первые аккорды, но их вскоре заглушил голос Мэрилина Мэнсона, которого Джей-Си врубил на своем mp3-плеере, подключенном к мощным стереоколонкам. Вопрос об ужине стоял часов с четырех, и после битого часа споров решили, что каждый готовит для себя что хочет и когда хочет, при одном условии — мыть за собой посуду; запасы постановили не экономить, «а если будет охота, можно как-нибудь и поесть всем вместе…» Иначе говоря, ничего толком не решили.
Около восьми все сидели за столом. Джей-Си запивал пивом чипсы «Прингл», Кати крутила в руках блестящую упаковку от чего-то «обогащенного протеинами», а Марк, Ивана и Патрис с трудом доедали полкастрюли макарон с маслом и кусочками бекона, которые вздумалось приготовить Марку.
— Слушай, Патрис, а твоей тете зачем этот дом? — спросил Джей-Си. — Она что, с любовниками здесь уединяется?
Патрис покраснел, сам не зная, почему. Скорее всего, его покоробил такой тон в отношении тети, которая в этот час, должно быть, спала под действием тройной дозы гамма-гидроксибитурической кислоты или флунитразепама, прописанных врачом клиники, где ее держали уже больше десяти лет. Никто об этом не знал, и рассказывать ему не хотелось.
— Да низачем. Наверно, она просто любила эти места, во всяком случае, была к ним привязана, вот и не хочет его запускать. Два-три раза в год приезжают люди из ремонтной фирмы, делают необходимые работы. И уборщица приходит раз в месяц…
— А ты часто здесь бываешь? — с брезгливой гримаской спросила Кати. — Для любителей «назад к природе» самое место: пещерные условия, даже мобильная сеть не ловится.
Патрис полил макароны кетчупом и задумчиво посмотрел на красноватое месиво в своей тарелке.
— Да я здесь вообще не бываю. Был только один раз, в детстве, но… Потом родители не хотели больше сюда приезжать… А насчет сети — говорят, тут поблизости собираются строить ретрансляционную антенну… В скором времени…
Кати издала звук, похожий на квохтанье водяной курочки.
— А почему не приезжали-то больше? С соседями не поладили?
Патрис поморщился: Кати была совершенно невыносима. Она переоделась в стоивший, надо полагать, целое состояние светлый пуловер, под которым просвечивал лифчик из какой-то синтетики, тонюсенькой, как папиросная бумага. Обидно все-таки, что таким роскошным телом управляет крошечный мозг злобного грызуна.
— Нет, соседи ни при чем. Это из-за моей сестры. Когда мы в первый раз сюда приехали, она… Она пропала.
Идиотская улыбка на лице Кати сменилась глуповато-удивленным выражением.
— О чем это ты? Ты никогда мне не рассказывал… — протянул Марк с удивлением и обидой в голосе.
— Я тогда был совсем маленький. Больше двадцати лет назад…
— То есть, ты хочешь сказать, что был здесь двадцать лет назад с родителями и сестрой и что твоя сестра пропала? — переспросила Ивана, явно в шоке от услышанного.
Патрис уже пожалел, что выболтал эту давнюю историю, омрачившую его детство похуже неизлечимой болезни.
— Раз уж начал, давай рассказывай все.
Патрис замялся.
— Да рассказывать-то особо нечего. Мы приехали сюда с родителями и сестрой. Ее положили спать в гостиной, а все остальные ночевали наверху. Утром мама обнаружила, что ее нет на месте. Ее везде искали, в доме и вокруг. Отец вызвал полицейских, они приехали с собаками. Озеро прочесали сетями, но это ничего не дало. Через неделю поиски прекратили, сказали, что она, скорее всего, упала в озеро в глубоком месте или там, где оно соединяется с подземной речкой, вот… Ну и все… После этого мы с родителями вернулись домой. Мама убрала все вещи сестры в коробки, и отец отнес их на чердак, а в ее комнате устроил себе кабинет…
— И все? — спросил Джей-Си.
— Да. Почти.
— Почему почти?
— Мои родители не верили и не верят, что сестра просто так взяла и пропала.
— Почему? Когда пропадают дети, в большинстве случаев речь идет о бегстве. Или это глупейшие несчастные случаи… В курсе криминологии нам давали статистику… — начала Ивана, безуспешно пытаясь разрядить обстановку.
— Это не про мою сестру…
— Чем же она такая особенная, твоя сестра? — фыркнул Джей-Си.
— Она была инвалидом. Не могла ходить.
— Ты хочешь сказать, что ее похитили? — взвизгнула Кати, которую, похоже, взбудоражила эта история.
— Ничего я не хочу сказать. Это было двадцать лет назад. Моя сестра-инвалид спала в этой комнате, на этом самом диване, а утром ее здесь не было. Только смятая постель. И ничего больше. Ни крови, ни следов… Ничего.
Кати всегда хотелось, чтобы парни делали с ней что-нибудь этакое… нехорошее. Одних это пугало, другие, наоборот, возбуждались.
Джей-Си — возбуждался. Его глаза загорались злым огнем, отчего, в свою очередь, возбуждалась Кати.
Кати лежала на спине, ее руки были привязаны к стойкам кровати кожаным ремнем Джей-Си, который, пристроившись между ее раздвинутых ног, шуровал резиновым вибратором величиной с хорошую канистру.
После ужина Джей-Си достал травку, свернул хороший косяк, щуря глаза, раскурил его и попытался пустить по кругу, но безуспешно. Желание покурить изъявила одна Кати. Он свернул еще косяк, потом еще, и когда мир для них обоих стал похож на мультяшки «Луни Тюнс», они поднялись в спальню.
Джей-Си поставил на плеер Шейд, на его взгляд, это была самая подходящая музычка «для разогрева». Кати, хихикая, дала себя раздеть и привязать. Начали с минета, после чего Джей-Си достал вибратор и вот уже минут пять орудовал им.
Кати это уже надоело. Она смотрела в потолок, изучая пригнанные друг к другу дощечки, и никак не могла вникнуть в их замысловатый порядок.
И вдруг, в ту самую минуту, когда Джей-Си засунул неприятно сухой палец в задний проход, она услышала шорох. Потом стук. И тихий свист. Прямо над собой, на уровне окна. Она брыкнула правой ногой, отпихивая Джей-Си.
— Подожди. Что это было?
Джей-Си заерзал и посмотрел на нее с раздражением:
— Чего?
— Отвяжи меня. Я что-то слышала за окном.
— Ясное дело, слышала! Ночью в лесу такого наслушаешься, тут всякого зверья до хрена, и все хотят пожрать и потрахаться. Ну и что, мы тоже…
— Да развяжи ты этот долбаный ремень! Никакое это не зверье, я совсем другое слышала, прямо за нашим окном. Выключи эту гребаную музыку и посмотри, что там.
Джей-Си вздохнул. Это же надо так все испортить! Он встал, отвязал Кати, выключил музыку и подошел к окну. Смотреть было особо не на что: в свете звезд и месяца он увидел небольшую лужайку за домом, кротовые норы среди кустов папоротника, а за ними — черную стену деревьев.
— Ничего там нет.
Кати тоже высунулась в окно. Свежий ветерок коснулся ее лица, запахло листвой и сыростью. Оставшиеся в крови молекулы гамма-9 тетрагидроканнабинола слегка искажали ее восприятие действительности, все виделось словно через выпуклую линзу. Звуки, чуть усиленные, слышались как бы сквозь вату. Понимая, что чересчур накурилась, и почти жалея об этом — вдруг стало тошно, — она потерла глаза. А когда открыла их, кое-что увидела.
Метрах в пятидесяти от нее, там, где чернели первые стволы деревьев, названий которых она не знала, вырисовывалось что-то, очень похожее на человеческую фигуру. Неподвижную. Лицом к ней.
Волна адреналина смыла пары конопли.
— Джей-Си! Там кто-то есть. Он смотрит на меня!
От страха она перешла на шепот. Джей-Си, закатив глаза, вернулся к окну.
— Я никого не вижу. Темень. Да и вообще, тебе-то что?
— Блин, кто-то подглядывал за нами в окно! Чего доброго, еще и заснял, возьмет да и поместит фотки на порносайтах. Чего доброго, они там много лет провисят, наши детишки увидят, блиннн! А вдруг он, чего доброго, еще и дрочил…
Эту последнюю тираду Джей-Си счел чистой воды паранойей и посетовал, что травка пошла не впрок. Неуместный намек на «детишек» он проигнорировал: только этого ему не хватало с такой идиоткой!
— Сходи посмотри.
Джей-Си был в чем мать родила и уже начинал замерзать; к тому же он чувствовал, что подступившая волна усталости скоро накроет его с головой. Но при этом он проголодался и охотно умял бы остатки макарон, которые так и не доели Ивана, Марк и Патрис.
Есть хотелось, значит, так и так спускаться… Можно заодно выглянуть за дверь и стать «храбрым парнем» в глазах Кати.
А в качестве храброго парня ему наверняка легче будет достичь цели, намеченной на этот уик-энд: добиться, чтобы Кати «дала ему сзади».
— Ладно, сейчас, — сказал он, натягивая джинсы и футболку.
— Я с тобой.
Джей-Си поморщился. Если она пойдет с ним, выглянуть за дверь будет недостаточно, придется дойти до деревьев, где она якобы кого-то видела. Он вздохнул и надел кроссовки.
Кати влезла в спортивный костюм, и они вышли из комнаты. На цыпочках прокрались мимо двери Марка и Иваны, и Джей-Си пожал плечами: к чему такие предосторожности, если четверть часа назад они своей возней наверняка разбудили всех спящих в радиусе с полкилометра. Однако, спустившись в гостиную, они увидели, что Патрис крепко спит в позе эмбриона, приоткрыв рот. Джей-Си снял с гвоздя висевший у двери фонарик и вышел на крыльцо.
Ивана и Марк поднялись к себе вскоре после Кати с выродком Джей-Си, оставив Патриса устраиваться на раскладном диване в гостиной. Комната им досталась совсем крошечная, а от невесть откуда дувшего ледяного сквозняка продрог бы и морж. Ивана юркнула под одеяло, не сняв футболку, и с легким раздражением подумала, что Кати не сдуру захотела поменяться комнатами в последнюю минуту и что Марк мог бы все-таки хоть что-нибудь ей сказать.
Марк разделся и нырнул в постель, стуча зубами от холода. Прижавшись к ее теплому телу, он начал понемногу согреваться.
— Знаешь, — вдруг сказала она, — мне немного жаль Патриса.
— Почему? Потому что он один там, внизу, а мы с тобой здесь вдвоем?
— И да и нет. Из-за этой истории с его сестрой. Из-за его убогой жизни с родителями — невесело ему, наверно. Понимаешь, все в его жизни как будто написано старым карандашом и припорошено пылью. Он славный, трогательный, но от него веет чем-то таким…
— Несчастьем?
— Да. Ну разве может подобный парень понравиться девушке? Боюсь, быть ему вечным холостяком. Знаешь таких — однокомнатная квартирка, мебель из «Икеи», коллекция пластмассовых самолетов на полочке и микроволновка, чтобы разогревать готовую еду из супермаркета.
— Но ведь может сложиться и по-другому: вдруг он вылезет из своей раковины, встретит хорошую девушку, женится, заведет детей и… — Тут громкий стон из-за стены, из комнаты Джей-Си и Кати прервал его монолог.
Ивана спрятала голову под подушку.
— Этого только не хватало! Стенка тоньше папиросной бумаги, а соседи трахаются! Мне это напоминает первую родительскую квартиру.
— Зато музыку можно послушать.
— Я не люблю Шейд!
Марк провел рукой по ее волосам, запустил в них пальцы. Ивана это обожала. Она высунулась из-под подушки и улыбнулась ему.
— Нам надо успокоиться, правда? У нас есть эти несколько дней, и мы должны ими насладиться по полной. Ну и пусть в комнате холодина, ну и пусть за стеной каждый вечер оргии. В конце концов, могло быть хуже, если бы мы были старыми, больными и вообще никогда бы не встретились… Куда это наши голубки собрались?
Она услышала скрип соседней двери и шаги Кати и Джей-Си в коридоре.
— Наверно, хотят потрахаться при лунном свете, — предположил Марк.
— Потянуло на природу? Как-то это на них непохоже. Джей-Си и Кати выросли в такой привилегированной среде, что я иногда думаю: а вдруг они были первыми младенцами, зачатыми в пробирке.
— А я тебе говорил, как разбогател отец Джей-Си?
— Нет и не надо, мне его богатство до лампочки.
— Послушай, это интересно, прямо-таки для школьного учебника случай. Еще лет двадцать назад он не бедствовал, но и в деньгах не купался, жил на наследство, родословная у него длинная, предки за столько веков какое-никакое состояние сколотили, грабя Восток в крестовых походах и вешая крестьян, не плативших подати.
— Нехилое, наверно, было наследство…
— Да, но жизнь-то в наше время дорожает. Чтобы жить в большом городе в начале двадцать первого века, и не просто жить, а с комфортом — дорогие рестораны, шикарные клубы, гольф и теннис, брендовые шмотки, электронные прибамбасы, роскошные машины, — денег нужно куда больше, чем на содержание старого сырого замка с дровяным отоплением.
— Ну, и?
— Ну, и папаша Джей-Си призадумался, как ему не вылететь в трубу… Вот тут-то и случилось чудо.
— Ему встретился Бог?
— Бери выше! Ему встретился Интернет. В самом начале, где-то в девяносто третьем — девяносто четвертом, когда Всемирная паутина стала общедоступной, а Netscape и Yahoo только-только раскручивались.
— Смешно, как все мужики западают на эти технические игрушки…
— Слушай дальше… Он ломал голову, как бы исхитриться делать деньги, не пачкая наманикюренных ручек, и его осенила блестящая идея: скупить за гроши все домены первого уровня, чтобы…
— Первого чего?
— Первого уровня… Это значит с окончаниями com или net. Он купил пять или шесть и выбирал с умом: sex.com, porno.com, bitch.com… Выждал несколько лет и все перепродал.
— Просто как апельсин!
— Да уж… В общем, теперь, насколько я понимаю, он — негласный владелец нескольких сайтов «реалити-траха», через подставных лиц, конечно, и содержит штат сексуальных маньяков, которые колесят по миру, трахают в охотку все, что движется, снимают процесс на дешевые видеокамеры и выкладывают записи в Сеть, откуда их можно скачать за деньги.
— И наследник всего этого — Джей-Си…
— Да. Но я бы не хотел быть на его месте… Прикинь, в шесть лет он уже смотрел ролики, снятые в Паттайе с малолетками…
— Это наложило отпечаток… — протянула Ивана, напустив на себя задумчивый вид.
— Я знаю, что ты его не любишь.
— Он мудак!
И тут, как эхо вердикта Иваны, до них донесся вскрик на высокой ноте, короткий и пронзительный — словно осколок хрусталя упал в окно. Музыка ночной живности смолкла на долю секунды, затем постепенно возобновилась.
— Что это было? — спросила Ивана.
Казалось, она перестала дышать.
— Кати и Джей-Си на травке резвятся…
— Нет, девушка так не кричит, когда ее трахают!
— Знаешь, при этом по-всякому кричат.
— Девушка, которую трахают, так не кричит, — упрямо повторила Ивана.
Она привстала, пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте за окном. Марк сел и тоже всмотрелся.
— Слушай, они же никакие, весь вечер курили травку. Наверняка у них там ночные игрища…
— Джей-Си и ночные игрища? Скажешь тоже! Нет, серьезно, может, они провалились в какую-нибудь яму, ушиблись, покалечились, мало ли…
— Ты хочешь, чтобы я вышел посмотреть.
— Да.
Вздохнув, Марк встал и оделся. Ивана торопливо натянула джинсы и спустилась вслед за ним на первый этаж. Патрис спал как убитый. Входная дверь была приоткрыта в непроглядно черную ночь.
— Разбудим его? — спросил Марк, указывая подбородком на Патриса.
— Разбудим, если найдем покойника.
Марк подумал было, что она шутит, посмотрел на нее — Ивана не улыбалась. Он поискал глазами фонарик, который вроде бы видел днем у двери, но гвоздь был пуст.
Он покачал головой и вышел.
Ивана, стоя в дверях, смотрела, как он удаляется к опушке леса. Потом вдруг, словно что-то вспомнив, побежала следом.
— Подожди! — выпалила она. — Я могу тебе понадобиться.
Марк взял ее за руку.
Рука была ледяная.
Джей-Си не нравилась ночь.
Не нравилась темнота, не нравилась сырость, не нравились противные насекомые, мельтешившие в свете фонарика.
Эта ночь напоминала ему наказание, придуманное когда-то для него отцом: его запирали в сарае в дальнем углу сада, где хранился садовый инвентарь, старые цветочные горшки и мешки с компостом. В сарае, где не было ни единого фотона света, чтобы он мог хоть что-нибудь разглядеть. В сарае, куда однажды — он это видел своими глазами — забежала крыса, и он даже заснуть там не мог, боясь, что эти твари обгрызут ему лицо. Так сурово отец наказывал его трижды: в первый раз, когда ему было лет пять и он разбил граненое стекло навороченного буфета, в котором еще его предки выставляли напоказ ценную посуду. Во второй раз ему было восемь и он наябедничал отцу, что дядя, когда приходит в гости, каждый раз хочет, «чтобы он брал в рот его пипиську». И в третий раз — ему уже стукнуло двенадцать и он убил отцовского золотистого ретривера, застрелил дробью из пневматического ружья в упор между глаз, когда пес отдыхал после обеда на ковре в гостиной.
Вспомнив этот подвиг из своего детства, Джей-Си заулыбался. Но одновременно он вспомнил об отце, и его улыбка погасла.
Он оглянулся. В дверном проеме вырисовывалась фигура Кати. Даже за десять метров он видел ее расширенные зрачки — как есть идиотка под кайфом. Джей-Си втянул голову в плечи. Решено: он дойдет до опушки, осмотрится для виду, вернется и засадит ей в зад.
Да, хочет она того или нет, засадит. В конце концов, он тут морозит себе яйца ради нее, придется и ей для него постараться. Баш на баш.
Он дошел до места, где чернели первые стволы деревьев. Это были дубы и буки, их опадавшая по осени листва за бесчисленное множество лет слежалась в толстый ковер перегноя, в котором слегка вязли ноги. Он сделал еще несколько шагов и оказался под ветвями. Звезды померкли, теперь в их слабеньком свете едва вырисовывались очертания. Джей-Си снова оглянулся. Свет, горевший в доме, был еле виден отсюда: маленький желтый прямоугольник. Он описал дугу фонариком. Кроме стволов, голых или заросших мхом, который в электрическом свете казался серым, ничего не было видно.
Он уже хотел было повернуть к дому, как вдруг услышал кашель. Густой, глубокий кашель курильщика в нескольких метрах от себя.
Это было так неожиданно, что Джей-Си чуть не выронил фонарик. Инстинктивно он пригнулся и замер в позе борца сумо, изготовившегося атаковать противника.
— А ну выходите!
Грозного окрика не получилось: голос прозвучал так испуганно, что он сам его не узнал.
Как ни странно, куст дрока метрах в пяти впереди зашевелился, и вышел мужчина. Ростом не выше его самого, но что-то подсказало Джей-Си, что он наверняка много тяжелее. На нем была дурацкая ковбойка в красную и синюю клетку и полотняные рабочие штаны. Выглядел он старым, усталым и очень грязным. Джей-Си немного расслабился. Ничего страшного, всего-навсего какой-то бродяга шляется по лесу.
— Эй, сюда нельзя! Это частные владения! — Джей-Си вновь обрел свой голос и свою привычную уверенность.
В коровьих глазах мужчины выражения было не больше, чем в шарикоподшипниках. Он не реагировал, и Джей-Си шагнул вперед, выпятив грудь. После того, как они с Кати провели неделю в Марракеше, он был убежден, что, как никто, умеет отгонять нищих.
— Если вы сейчас же не уйдете, мне придется вызвать полицию.
На эти слова бродяга хоть как-то среагировал: нагнулся. Порядок, решил Джей-Си, сейчас подберет свою суму и свалит, — но когда мужчина выпрямился, в руке у него было что-то очень похожее на увесистый лом. Очень спокойно он поднял его над головой и обрушил на Джей-Си. Тот от неожиданности сглупил, рефлекторно подняв руку, чтобы защититься, и почувствовал, как ломаются кости предплечья. Он хотел закричать, но не смог издать ни звука, кроме удивленного «А!». Бродяга поднял лом и ударил снова.
Второй удар пришелся Джей-Си в висок. Это было странно, словно вдруг вырубилось электричество в дискотеке. Темнота и тишина окутали его мгновенно. Он почувствовал, что падает навзничь. Узнал кисловатый запах гнилья под слоем опавших листьев. Ощутил, как две сильные руки подхватили его за ноги и поволокли, точно куль, в лес.
Он попытался что-то сказать, но ни язык, ни горло не слушались. Попытался пошевелиться, но его мозг словно отключили от тела. Левой щекой он ощущал землю, которая становилась все более влажной, а потом его окунули в ледяную жижу.
Когда вода накрыла его с головой, он вдруг вспомнил маму.
Ему хотелось к ней на ручки.
Ему хотелось плакать.
Не сделав и трех шагов, Марк понял, что идти в лес без фонарика — верх идиотизма. Не потому что опасно, просто далеко не уйдешь, напорешься на какой-нибудь сук. Ивана выпустила его руку, но держалась рядом, явно встревоженная, даже напуганная.
— Ничего не видно. Мы так носы расквасим… — сказал он.
Ивана нахмурила брови и посмотрела на «тойоту», которая была припаркована у стены дома «носом» к деревьям.
— А ты включи фары машины Джей-Си, она очень удачно стоит. Спорим, что ключи у него в кармане куртки, а куртка валяется в прихожей.
— Спорим, что он и не подумал запереть машину.
Марк был прав. Дверцы «тойоты» оказались незаперты. Он нырнул внутрь и включил ксеноновые фары. За долю секунды молекулы инертного газа ионизировались и яркий голубоватый свет, мощностью не уступающий юпитерам на съемочной площадке, выхватил из темноты изрядный кусок леса. Марк вернулся к Иване, которая безуспешно пыталась что-нибудь разглядеть между деревьями.
— Стой здесь, — сказал он ей. — Я пойду.
— Не строй из себя мачо, я с тобой!
Марк и Ивана углубились на несколько метров в лес. Благодаря фарам все было видно почти как днем, но мощный косой луч удлинял тени и искажал очертания деревьев и кустов.
Они углубились еще немного и обнаружили кровавые следы.
Первым их заметил Марк. Несколько темных, липких пятен на ковре из опавшей листвы.
— Смотри! — произнес Марк севшим голосом.
— Что это?
У Марка сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Дело принимало серьезный оборот, и ему это совсем не нравилось. Казалось, будто он ухнул в глубокую яму.
— Это кровь.
— Ты уверен?
— Уверен. У меня отец охотник, я такие пятна видел миллион раз.
— Может, это от раненого зверя… — начала Ивана, но Марк перебил ее.
— Откуда я знаю? Но ничего хорошего в этом нет, — хмуро бросил он и позвал: — КАТИ! ДЖЕЙ-СИ!
Ивана посмотрела на него так, будто он спятил. После долгой паузы она взяла его за руку.
— Перестань. Успокойся. Может, это зверь, а может, и нет…
Марк глубоко вздохнул.
— Надо пойти по этим следам. Мне нужен фонарик и рулон туалетной бумаги. Отец так выслеживал подранков.
— Тебе в детстве скучать не приходилось, как я посмотрю.
— Я ненавижу охотников. Пожалуйста, сбегай в дом и разбуди Патриса, он должен знать, где найти еще фонарик. Принеси неначатый рулон туалетной бумаги или бумажное полотенце. Я подожду здесь — вдруг Джей-Си или Кати отзовутся.
— Ты останешься совсем один?
— Да, иди, пожалуйста. Скорее…
— А если здесь опасно?
Марк пожал плечами, стараясь показать, что ничего не боится, но в его взгляде Ивана прочла страх. Когда она уже бежала к дому, Марк окликнул ее:
— Ивана! Захвати мою куртку и… и арбалет…
Ивана махнула рукой и со всех ног припустила к дому, оставив Марка один на один с ночным лесом.
Футболка на нем была явно не по погоде. Ледяная сырость проникала под тонкий хлопок неприятным ознобом. Марк вспомнил, как не раз выслеживал дичь на охоте с отцом. Он пригнулся и окинул взглядом кусты вокруг на уровне пояса — там, где чаще всего ломаются веточки, выдавая присутствие животного или человека. Ничего особенного он не увидел и со вздохом выпрямился. До отца ему было далеко, тот наверняка сумел бы определить, в каком направлении ушел обладатель этой крови и даже сколько он весит. Марк пожал плечами. Он любил отца, но ненавидел эту его страсть к травле и смерти.
Он совсем замерз, к тому же назревала необходимость сходить по малой нужде, и тут вдруг послышался бесконечно жалобный стон, вызвавший в нем мощный приток адреналина.
— Кто здесь?
Марк пошел на стон и чуть не споткнулся о какую-то темную кучу.
— Черт! — выругался он.
На земле лежал Джей-Си. С разбитым лицом, весь в крови и грязи, облепленный листьями, насквозь мокрый, замерзший до такой степени, что не мог разжать челюсти, — но живой.
Марк услышал шаги — это возвращалась Ивана. Он окликнул ее:
— Иди сюда! Кажется, дела плохи. С ними что-то случилось.
Джей-Си у него на руках задрожал еще сильней.
Первое, что осознала Кати — что ей тепло и это, в общем, приятно.
Второе — что она лежит на чем-то твердом и не очень удобном.
Третье — что она не может двигаться и от этого немного страшновато.
Открыв глаза, она осознала четвертое — что понятия не имеет, где находится.
Пятое — что она лежит голая.
Шестое — что у нее ужасно болит голова и от этой боли, похоже, что-то замкнуло в ее краткосрочной памяти.
Седьмое — она увидела, что на нее смотрят.
И тут последние события вспомнились сами собой.
Она стояла в дверях, а Джей-Си уходил в лес. Вид у него был недовольный, но это ее мало волновало. Она знала, что права и что точно кого-то видела. Знала, что не уснет, если не узнает, кто это был. Она скоро потеряла Джей-Си из виду и так же скоро почувствовала себя скверно — одна на пороге, окутанная сырым дыханием ночного леса.
Кати не выносила одиночества. Одиночество действовало на нее, как зеркало, в котором она видела свое отражение. Это отражение ей не нравилось. Когда рядом не было подружек, с которыми можно «потрепаться», и парней, которые пялили на нее глаза, все ее убожество всплывало из потаенных глубин. Она понимала, что ей никогда не стать хорошим психологом, да и все равно никак не могла заставить себя заинтересоваться учебой. Хуже того… Ее вообще ничто не интересовало. Даже секс — и тот уже немного прискучил. Она словно отрывалась мало-помалу от собственной жизни, не зная, куда этот отрыв ее приведет. Оставаясь одна, она чувствовала себя несчастной и неизменно задавалась вопросом, когда же это началось. Трудный вопрос. У нее были добрые и любящие родители. Она выросла в прекрасном доме, в богатом, благополучном квартале. Ходила в хорошую школу, ей без счета оплачивали все прихоти, путешествия, наряды. Два ее брата шли по жизни с блеском, а она… Мало-помалу она поняла, что с ней что-то не так. У нее начались приступы беспричинной тревоги. Это могло случиться где угодно и когда угодно: ей не хватало дыхания, спазмы скручивали желудок и накатывала тяжелая, мучительная тоска вперемешку с необъяснимым, беспричинным страхом… Мало-помалу ее жизнь словно накрыло серой пеленой, но видела ее Кати, только когда оставалась одна. Поэтому она старалась как можно чаще выходить на люди, забывалась в бесконечных вечерах на крутых дискотеках, куда водили ее друзья, пила, курила и нюхала все, что ей предлагали: кокаин, экстази, косяки, спиртное. До встречи с Джей-Си она спала со всеми подряд, это был лучший способ не оставаться одной, но со временем заметила, что на нее начинают посматривать косо. Давая всем без разбора, она мало-помалу создала себе «репутацию» и поняла, что в конечном итоге все от нее отвернутся. Тогда, чтобы не остаться одной, Кати «обзавелась другом» в лице Джей-Си, и вопрос «репутации» был более-менее решен. Но одиночество грозило ей все так же часто. И страх перед ним стал постоянным. Однажды она попыталась заговорить об этом с Джей-Си, но он сказал что-то вроде: «Готово дело, начинается нудёж», и ей пришлось заткнуться.
Прикусив изнутри щеку, Кати подождала еще немного, а потом — все что угодно, только не одиночество! — пошла к деревьям, решив, что скажет Джей-Си, мол, плюнь. Она вдруг почувствовала себя очень усталой, захотелось лечь в постель, прижаться к Джей-Си и уснуть.
И вот тут-то, дойдя до деревьев, Кати увидела прямо перед собой этого здоровенного мужика.
А потом она очнулась в чем мать родила. Лежа на чем-то твердом, привязанная.
И этот мужик смотрел на нее.
Больше всего ее удивило собственное спокойствие. Нет, конечно, ей было страшно, непонятно, что происходит, сердце чуть не выпрыгивало из груди, кишки и мочевой пузырь распирало, она таращила глаза, не сводя их с мужика. Но не паниковала. Прекрасный пример воздействия адреналина на метаболизм. Однако она знала, что приступ паники реально грозит ей, когда гормон будет расщеплен специально для этого предназначенными ферментами.
И тогда положение станет из рук вон скверным.
Кати огляделась. Она находилась в большом помещении без окон. То ли склад, то ли гараж, кругом лежали всевозможные инструменты и еще какой-то инвентарь, назначения которого она не знала. У одной из стен на стальных крюках висело в ряд нечто похожее на полотняные мешки. Она снова посмотрела на стоявшего перед ней человека. Он что-то держал в руке. Предмет был легко узнаваем: опасная бритва.
— Тебе не понять, — вдруг сказал он. — Я знаю, что это нехорошо, но… Это так легко… Потому и делают это… Потому что легко.
Только когда человек поднес бритву к ее лицу, Кати запаниковала.
Патриса разбудили крики Марка и Иваны. Он открыл глаза. В гостиной горели все лампы. Он потряс головой, отгоняя обрывки странного сна, в котором его сестренка ела — сама! — за столом, накрытым почему-то посреди луга, и с недоумением подумал, с какой стати такая суматоха среди ночи.
Потом он увидел лежащего на полу Джей-Си, Ивану, — она спускалась по лестнице с одеялами, — и начал понимать.
Он вскочил, надел очки и кинулся к Марку, который раздевал и вытирал неподвижного Джей-Си.
— Что случилось?
Ивана едва не сбила его с ног, торопясь передать Марку одеяла.
— Патрис, — фыркнула она, — в первый раз вижу, чтобы кто-то так крепко спал. Мы здесь уже минут пять, не меньше.
Марк тем временем снял с Джей-Си футболку и возился со шнурками.
— Черт бы драл эти кроссовки, дай мне нож!
Патрис метнулся в кухню, нашел ножик для чистки овощей и протянул Марку. Пока тот разрезал шнурки кроссовок Джей-Си, Ивана рассказала, что произошло.
— А Кати? — спросил Патрис.
— Никаких следов. Не представляю, что могло случиться. Может быть, на них напал какой-то зверь, а может, грабитель… Не знаю. Ивана пыталась позвонить в полицию, но сети нет…
— Здесь поставят ретрансляционную антенну… — начал Патрис.
— В скором времени, знаю… Ты уже говорил. Надо отвезти Джей-Си в больницу, как только он хоть немного согреется. У него жуткое переохлаждение. По-моему, он упал в озеро. Да еще рука сломана и большущая рана на голове…
— Надо ехать сейчас же, — сказал Патрис.
— Ни в коем случае. У него же переохлаждение, гипотермия, если его сейчас сдвинуть с места, холодная кровь, которая под кожей, сразу растечется по всему телу и дойдет до сердца. От этого ему станет только хуже. Надо сначала раздеть его, обсушить аккуратно и постепенно согреть. Только после этого можно будет везти.
— Я нашла ключи, — сообщила Ивана. — Они были в куртке.
Марк закончил раздевать Джей-Си, и они с Патрисом осторожно перенесли его на диван.
— Ну, а что мы пока будем делать? — спросил Патрис.
Марк покачал головой.
— Не знаю. Надо бы поискать Кати. Может быть, она тоже ранена. У тебя есть еще фонарики?
— Понятия не имею. Я не был здесь с шести лет.
Патрис сразу почувствовал себя лишним и ненужным. Все чем-то заняты, а от него какой толк?
— Так поищи, сделай одолжение. Должен же у твоей тетки где-нибудь быть фонарик.
Потом к нему обратилась Ивана:
— А ты местность хоть немного знаешь? Есть тут опасные места или такие, где можно заблудиться?
Патрис задумался.
— Есть гряда скал, и в них… ну, вроде как ямы… Слева, ближе к озеру… И еще большой заброшенный дом на том берегу. До него с километр по прямой.
— Заброшенный дом… — Ивана поморщилась. — Это шутка? Не хочешь же ты, чтобы я всерьез поверила, будто мы попали в какой-то идиотский фильм про заброшенный дом с семейкой психов, которые истребляют бедолаг-туристов в округе?
— Нет. Я вовсе этого не говорил. Я просто ответил на твой вопрос… — пробормотал Патрис, видя, что Иване стоит отчаянных усилий не завизжать.
— Успокойся! — вмешался Марк. — Думаю, лучше всего сделать вот что: вы возьмете машину Джей-Си и съездите в ближайшую деревню…
— До нее ехать час! — перебил его Патрис.
— А магазин? В магазине обязательно должен быть телефон. Иначе как заказывать товар? — повысил голос Марк, чьи нервы тоже были на пределе.
— Ладно, хорошо, — сказала Ивана, глубоко вздохнув. — Мы возьмем машину, поедем в магазин, вызовем полицию, «скорую помощь», кавалерию, вертолеты… Вернемся и будем ждать их здесь. Идет?
Марк кивнул. Ивана и Патрис надели куртки поверх спортивных костюмов и вышли, оставив его одного.
— Ты водить-то такие тачки умеешь? — спросила Ивана.
Патрис вспомнил грузовичок отцовской лавки, на котором он учился водить.
— Должно получиться.
«Тойота», светя в ночь мощными ксеноновыми фарами, казалось, поджидала их, словно какое-то сказочное чудовище. Они сели, и Патрис повернул ключ в зажигании. Мотор издал слабый рык, но не завелся.
— Черт! — вырвалось у Патриса.
— Что, что такое? Почему не заводится?
— Не знаю… Фары давно горят?
— Ну… Минут двадцать… Мы включили их, чтобы…
— Значит, двадцати минут хватило… Эти фары… Они не родные… Джей-Си их поставил и, видно, подключил напрямую к аккумулятору… А он для такого напряжения не предусмотрен… вот и разрядился… сдох…
— Ненавижу автомобильных умельцев! — скрипнула зубами Ивана.
Они ни с чем вернулись в дом и обрисовали ситуацию Марку.
— Слушайте. Мы ведь даже не знаем, что произошло. Надо позвонить во что бы то ни стало. Идите пешком.
— Пешком! Но это как минимум…
— Я прикинул, с полчаса хорошим шагом, — устало сказал Патрис.
— Марк прав. Другого выхода нет. Только найди нам фонарик. А то в пяти шагах ничего не видно.
— Не знаю почему, но меня это совсем не вдохновляет, — протянул Патрис, ломая голову, где тетя могла держать фонарик. Вдруг всплыло воспоминание: у тети была керосиновая лампа… Он пошарил под раковиной, в посудном шкафчике и наконец нашел что искал в пирамиде старых кастрюль. Лампа была грязная и воняла керосином, но, похоже, могла еще послужить. Патрис поджег фитиль зажигалкой Иваны, и желтоватое пламя осветило стеклянный колпак.
— Жуть, — вздохнула Ивана.
— Ничего другого нет. Ну, идем и вернемся с подмогой.
Патрису хотелось, чтобы это прозвучало ободряюще, но голос его не слушался.
— Давайте скорей.
Оставив домик позади, Патрис и Ивана пошли вверх по узкой, засыпанной гравием дороге.
Впереди была ночь, казавшаяся им бездонной ямой.
Ивана шла, держа руки в карманах, чтоб было теплее.
Но она все равно замерзла, даже горло побаливало.
«Завтра ангина обеспечена», — подумалось ей.
Тут она вспомнила про Джей-Си, которому вот уж правда пришлось лихо, и о Кати, которая, возможно, лежала сейчас где-то раненая. Ивана впервые оказалась в экстремальной ситуации; раньше ей часто случалось спрашивать себя, что бы она в такой ситуации делала. Смогла бы прыгнуть в воду, чтобы спасти ребенка? Встать между жандармом и демонстрантом? Готова ли рискнуть жизнью или совершить что-нибудь «этакое», чтобы кому-то помочь? На все эти вопросы она так и не находила ответа. Только
И вот теперь она впервые в жизни на самом деле оказалась в подобной ситуации — и на что ее хватило? Брести по ночной дороге в надежде отыскать телефон? Внутренний голос ехидно нашептывал ей, что выглядит она жалко. Тот же внутренний голос нашептывал, что им надо было разделиться: одному пойти звонить, другому еще поискать в лесу Кати, третьему побыть с Джей-Си, да еще неплохо бы кому-то добраться до пустого дома на том берегу.
Но она боялась.
Боялась отправиться по этой дороге в темноте одна.
Боялась одна блуждать по лесу.
В общем, Ивана боялась ночи.
Она глубоко вдохнула холодный воздух. Дорога шла вверх, свет из окон домика позади постепенно убывал.
Патрис шагал рядом с ней, глядя себе под ноги. Судя по виду, он был в таком же напряжении, как и она. Ивана попыталась нарушить молчание.
— А твоя тетя много лет жила здесь совсем одна? — спросила она.
— Да. Я так и не понял, что с ней случилось, и даже толком не знаю, кем она приходилась моей матери.
— Она ей не сестра?
— Нет. Мы звали ее тетей, так… так проще… У матери была двоюродная сестра, она вышла замуж за человека, который уже имел дочь от первого брака. Эта дочь и есть моя тетя Мишлин.
— Действительно, такому родству, по-моему, и названия нет. Тетя — это хоть понятно. Но почему она жила здесь совсем одна? Как-то странно все-таки…
— Мне кажется, тетя из тех людей, кому не повезло в жизни, такие рано или поздно предпочитают удалиться от мира.
Ивана помолчала, раздумывая, стоит ли попросить Патриса рассказать о тете подробнее. Наконец она все же спросила:
— А почему ты считаешь, что твоей тете не повезло в жизни?
Патрис шмыгнул носом. В профиль, в темноте, очкастый и толстощекий, он выглядел маленьким мальчиком.
— У нее были проблемы… психологические… В общем, подростком она вдруг вбила себе в голову, что «одержима» какими-то силами. Думаю, для ее родителей это было ужасно, и ее мать… она не выдержала и покончила с собой…
— Действительно. Ужас.
— Самый ужас начался позже. Она требовала изгнать эти силы. И ее отец, хоть он и не верил во всю эту чушь, нашел экзорциста. Настоящего, с бумагой из Ватикана и все такое.
— Ну, и?
— Ну, и никто не знает, что там произошло. Несколько месяцев этот тип приходил каждый день, якобы совершал «одиннадцать обрядов по методике Папы Павла V», а потом сказал, мол, все кончено, он изгнал беса по имени Самаэль и девочка исцелена.
— Так это же хорошо?
— Да… Но она после этого оказалась беременной.
— Святой отец?
— Угу. Он, правда, клялся, что ни при чем, но больше некому. Представляешь, какой подонок — несколько месяцев насиловал малолетку чуть ли не на глазах у родителей.
— И… Она оставила ребенка?
— Хотела оставить, но он родился мертвым на седьмом месяце, что-то с сердцем. После этого она опять стала чудить. Чаще все было вроде бы нормально… Но это как море подо льдом, знаешь, сверху гладь, а под ней штормит. Иногда случались срывы, и она месяцами лежала в клиниках. С людьми она виделась все меньше, ей был нужен покой, вот она и поселилась в этом доме. Думаю, ей здесь было хорошо.
— А почему она больше здесь не живет?
— Не знаю. Она сильно сдала под старость, да и головой стала слаба.
Патрис обернулся, как будто услышал что-то. Дорога в этом месте поворачивала, и дом окончательно скрылся из виду. Ивана поежилась: ей вдруг показалось, будто они одни во всем мире. Это ощущение усиливалось оттого, что они теперь видели сверху изрядную часть леса, который под ночным небом был похож на странный черный мох. Озеро же, густочерное, смахивало на бездонную пропасть.
Ивана вдруг обратила внимание на одну неуместную деталь: что-то было в этой картине не так.
— Слушай, Патрис, ты ведь говорил, что в доме на том берегу озера никто не живет?
— Да, а что?
Ивана сощурилась. То, на что она смотрела, было далеко. Очень далеко. Но что может быть заметнее пучка фотонов в ночи?
— А то, что там в окне горит свет.
Джей-Си никак не мог согреться. А между тем он был уверен, что согревается. Голова была еще мутная, но сознание вернулось, и пальцы на руках и ногах, которые он сначала совсем не чувствовал, теперь неприятно жгло. Очевидно, это значило, что температура его тела приближается к нормальным значениям. Вот уже минут пять невыносимо болела правая рука. Такой боли он никогда прежде не испытывал: больно было до тошноты. Удар ему достался и вправду сильный — кость наверняка сломана, не исключено, что повреждены связки, нервы и мышцы. Как ни странно, висок, по которому пришелся второй удар окаянного бродяги, болел меньше. Но Джей-Си не знал, хорошо ли это…
Он все еще не мог вспомнить, как ему удалось выбраться из озера, куда его бросил этот псих. Вероятно, ледяная вода более-менее привела его в чувство, и он ухитрился доползти до того места, где его нашел Марк… Но до него было метров пятьдесят, не меньше… Он нахмурил брови, но голова сразу ответила ноющей болью: пытаться думать не стоило.
Джей-Си приоткрыл один глаз. Он лежал на диване в гостиной. Там, где должен был спать Патрис. Он шевельнул головой и увидел Марка, который стоял к нему спиной, лицом к окну, в напряженной позе, словно чего-то ждал. Джей-Си долго собирался с силами и наконец выговорил:
— Марк, а где все остальные?
Марк вздрогнул и обернулся. Вид у него был встревоженный.
— Джей-Си! Как ты? Как себя чувствуешь?
— Плохо. Где все?
Марк сокрушенно вздохнул.
— Где Кати — не знаю. Патрис с Иваной пошли звонить — в магазин, тот, что в двух километрах отсюда. У твоей машины аккумулятор сдох.
Новости падали одна за другой каплями кислоты. Боль в голове Джей-Си взорвалась, как бомба. Он закрыл глаза и попытался сосредоточиться.
— Я не понимаю. Где Кати? Как она могла… исчезнуть?
— Не знаю. Мы вообще не знаем, что произошло.
— Здесь ошивается какой-то бродяга. Больной на голову. Это он напал на меня и сбросил в озеро. Ах ты, черт! Значит, этот псих куда-то уволок Кати. Надо идти искать. Черт!
Марк повернулся к нему. Лицо у него было зверское.
— Я никуда не пойду, пока не приедет полиция. Искать — это их работа. Мало ли, вдруг тот тип, что на вас напал, вооружен… Откуда я знаю… Мало ли, кто это может быть… Безопаснее для всех нас остаться здесь и ждать… Я отсюда ни шагу не сделаю.
— Ну, ты и смельчак! — превозмогая боль, усмехнулся Джей-Си.
— Отвянь. Тебя стукнули по голове, да ты еще и под кайфом. Так что лучше заткнись.
Джей-Си медленно сел. Когда он принял вертикальное положение, его едва не вывернуло наизнанку — так стало скверно. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул прохладный воздух. Боль, разлившаяся было по всему телу, мало-помалу локализовалась в правой руке и голове и стала терпимой.
— Где моя одежда?
Марк посмотрел на него так, словно видел воочию операцию на открытом сердце.
— Тебе бы лучше полежать. Еще полчаса назад ты был скорее мертв, чем жив. Да ты сам и шнурки завязать не сможешь.
— Ты не врач.
— Ты тоже.
Джей-Си вздохнул. Спор отнимал слишком много сил. Он заметил в углу кучу тряпья. Марк поймал его взгляд.
— Твоя одежда мокрая.
Джей-Си встал. Голова немного кружилась, но ноги слушались. Он направился к лестнице и поднялся в спальню.
Войдя, он почувствовал себя так, будто вернулся домой после долгих лет отсутствия. Увидел валявшийся в углу вибратор, окурок косяка, смятые простыни, вдохнул запах Кати. У него сжалось сердце. Кати, конечно, дура, но ему была невыносима мысль, что она в опасности, что ей больно или страшно, что она совсем одна. Она терпеть не могла оставаться одна, он помнил, как она ему об этом говорила. Ей наверняка очень плохо сейчас…
Джей-Си сел на кровать, взял окурок косяка, прикурил. Глубоко затянулся, сказав себе, что действие травки поможет превозмочь боль. Выждав немного, он встал и полез в свой чемодан за чистой одеждой.
Вскоре он спустился в гостиную в чистых джинсах, кожаных кроссовках, пуловере из полартека и куртке из гортекса. Марк посмотрел на него как на законченного психа.
— Ну, и куда ты собрался?
— Попробую поискать Кати. А ты оставайся, если хочешь, так, наверно, даже лучше. Если ребята вернутся с полицией, скажешь, что я ушел к озеру.
Джей-Си говорил, выдвигая один за другим ящики буфета. Издав победный клич, он продемонстрировал свою находку — старенький карманный фонарик.
— Вот видишь, ничего-то вы без меня не можете. Стоило только как следует поискать. А с чем же они ушли?
— С керосиновой лампой… Слушай… Я не стану тебя удерживать, но ты все-таки придурок. Не железный же ты, в конце концов.
Джей-Си выпрямился. В правой руке он крепко держал большой кухонный нож.
— Этот ублюдок, что напал на меня, тоже.
Марк смотрел вслед Джей-Си. Он провожал его глазами, пока тот шагал, прихрамывая, к лесу, и, когда темный силуэт скрылся из виду, покачал головой.
— Вот придурок-то! — произнес он вслух.
Потом, не зная, что теперь делать, поставил чайник, заварил себе кофе, сел с дымящейся чашкой на диван и стал пить маленькими глотками.
Горький напиток взбодрил его. Он прикинул, что хорошим шагом, пожалуй, сможет догнать Ивану и Патриса, но одумался. Это ничего не изменит, а выходить одному опасно. Для всех лучше, если кто-то — пусть это будет он, — останется в доме «на всякий случай»…
Вопрос «на какой случай?» пришел ему в голову, но он от него отмахнулся, пожав плечами, и в задумчивости уставился на сложный узор толстого шерстяного ковра на полу. Вышитых на нем стилизованных зверей трудно было опознать. Кажется, собаки, летучие мыши, жуки, улитки, киты. Еще какие-то крошечные фигурки, и вовсе неразличимые в грубой вышивке. Марк не сразу понял, почему от их вида ему стало не по себе, потом всмотрелся получше и сообразил: все эти крошечные фигурки лежали по большей части скрюченные.
«Трупики», — подумалось ему.
В самой середине ковер был чуть-чуть приподнят — Марк не замечал этого раньше. Как будто под ним лежало что-то круглое. Лениво вытянув ногу, Марк зацепил ковер каблуком и потянул к себе.
Под ковром оказался люк.
Несколько мгновений Марк постоял, раздумывая, что ему делать с этим открытием. Это ход в подпол, решил он. А в подполе, наверное, найдутся фонари или другие вещи, которые могут пригодиться.
Делать ему все равно было больше нечего, кроме как ждать в одиночестве в гостиной. Он нагнулся и потянул за кольцо.
Люк легко открылся. Темень внизу была такая, словно посреди гостиной образовался абсолютно черный прямоугольник. Даже свет электрических ламп, который должен был бы рассеять эту тьму, ничего не освещал: его, казалось, всасывала черная пустота. Из люка потянуло сыростью и как будто солью — так пахнет овощной суп, остывая. И больше ничего — ни звука, ни отголоска, ни дуновения.
Марк посмотрел по сторонам и остановился на большой пепельнице из какого-то синего камня. Он взял ее — тяжелая, не меньше килограмма. Громоздкая, никому не нужная безделица, уродливая к тому же. На миг он задумался, не обидится ли на него тетя Патриса, потом решил, что в ее нынешнем состоянии она и не вспомнит об этой пепельнице из синего камня. И он бросил ее в люк. Подождал — но так ничего и не услышал. Это было странно. Такой тяжелый предмет по идее должен был упасть на твердую поверхность с довольно громким стуком, а при том, какая тишина стояла в доме, он не мог этот стук не услышать. Может быть, внизу была вода? Но тогда он услышал бы характерный всплеск.
Марк лег на пол и заглянул в черную дыру. Он ощутил лицом холодный сквозняк. Вытянул руку — та исчезла в темноте. Как будто ее отрезали на уровне бицепса. Пошарив, он наткнулся пальцами на что-то твердое — это была лестница.
Если в подпол ведет лестница, значит, там, внизу, должно что-то быть. Логично? Более чем логично. Марк на мгновение задумался. Потом взял с буфета оставленный там арбалет и, закинув его на плечо, вернулся к люку. Сел и осторожно свесил ноги в пустоту. Нащупав ступеньку, глубоко вздохнул, представил себе лицо Иваны, когда он встретит ее с фонариками и бог весть с чем еще, что найдет в этом подполе…
И начал спускаться.
Кати знала, что будет дальше.
Сначала ее станут искать. Полиция прочешет лес, обшарит озеро, ее фото покажут по телевизору, и женский голос за кадром опишет, во что она была одета. Но все это ничего не даст. Джей-Си, Патриса, Марка, Ивану допросят, поговорят с ее родителями, друзьями и знакомыми, но и это ничего не даст. А потом поисковую группу полиции расформируют, и мало-помалу, постепенно — как холодильник оттаивает — поиски прекратятся совсем. Студенты в университетских аудиториях немного поговорят о ней. Одни будут утверждать, что «близко знали эту фигуристую блондинку», другие — выспрашивать подробности. Через год о ней никто больше не вспомнит. Даже Джей-Си забудет ее и заведет себе другую фигуристую блондинку. Может быть, эта история даже пойдет ему на пользу, усилив «воздействие его ауры» на девушек. Он станет для всех «парнем той девчонки, которую так и не нашли».
А ее родители? Они погорюют. Отец предложит матери куда-нибудь съездить, чтобы развеяться, они отправятся в Азию, в Таиланд, например, посетят Ангкор, Вьетнам, бухту Алонг, а может, выберут Индию, организованный тур с пятизвездными отелями. Конечно, они все равно будут горевать и говорить о ней со слезами на глазах, попивая экзотические коктейли и заедая их жгучим карри, — но они будут жить. Ее не станет, а Земля будет по-прежнему вращаться. Люди умирают каждый день. Люди теряют детей каждый день — а жизнь продолжается.
Человек стоял перед ней, сжимая в руке бритву, и как будто колебался. Кати заставляла себя ни о чем не думать, но невольно всматривалась в его лицо. С ума сойти: она смотрела столько фильмов, в которых действовали психопаты всех мастей. В них всегда было хоть что-нибудь жуткое: искаженное пороком лицо или глаза, горящие огнем безумия. Но человек, которого она видела перед собой, походил на усталого пенсионера, собравшегося поработать в саду. Ничего особенного в нем не было. Довольно толстый. Лицо красное, видно, не дурак выпить, серые волосы, коротко остриженные и тщательно причесанные. Он был просто до ужаса нормальным.
И все же он раздел ее догола, привязал к верстаку и стоял перед ней с опасной бритвой в руке.
И это было совсем ненормально.
Ей хотелось, чтобы все произошло поскорее. Пусть этот тип перережет ей горло, чтобы она сразу умерла.
Но ведь если бы он хотел убить ее сразу, то не стал бы ждать, когда она придет в сознание.
Вероятно, это был один из тех маньяков, которые могут кончить, только глядя, как девушка мучается. Его, должно быть, обижали или били в детстве… люди, которых самих когда-то били или обижали… Она изучала подобные случаи на семинарах по психологии — и вот сама стала последним звеном в длинной цепи насилия и ненависти. Это было одновременно страшно и обидно до слез.
Человек с бритвой между тем, похоже, решился. С сосредоточенным выражением мастера, принимающегося за тонкую работу, он подошел к ней и сделал глубокий надрез от правого плеча до локтя.
Боль взорвалась огненным шаром в мозгу Кати, она закричала, этот крик, казалось, распространился по всему телу, напрягшемуся так, что захрустели кости.
Человек еще немного подумал и сделал второй надрез — от бедра до колена. Волной накатила тошнота, тело напряглось еще сильнее; не внимая больше разуму, оно с невесть откуда взявшейся силой отчаянно рвалось из кожаных ремней, которыми Кати была привязана к верстаку.
И вдруг раздался треск — один из ремней лопнул, освободив правую ногу. Ее мучитель удивленно уставился на порванные путы и попытался схватить Кати за ногу, но та успела согнуть колено и брыкнуть, метя пяткой старому хрычу в подбородок. Попала. Что-то хрустнуло, точно сломанный сучок, он выронил бритву и упал навзничь. Голова стукнулась о каменный пол, он дернулся, рефлекторно пытаясь подняться, и обмяк, точно подстреленный охотником зверь.
Долгую минуту Кати лежала неподвижно. В руке и ноге пульсировала боль. Теплая кровь затекла под спину. Она с такой силой рванулась, высвобождая ногу, что весь верстак перекосило. Кати напрягла мускулы здоровой руки — и винт, удерживавший ремень, зашатался и выпал почти без усилий. Освободив левую руку, она сумела отвязать правую, потом ногу.
Она была голая. Она была ранена. У нее шла кровь, и ей хотелось плакать.
Но она была жива.
И свободна.
В каком-то смысле ей крупно повезло.
Патриса пришлось уламывать бесконечно долго. Доводы Иваны были просты: до дома на том берегу ближе, и дорога идет под уклон. До магазина придется идти вверх и дальше. Но Патрис уперся. Он считал, что если в доме кто-то и есть, то это бродяги, или туристы, или мало ли кто еще мог туда забраться, но дом этот брошенный и совершенно нежилой, это ему говорила тетя, он уже много лет пустует, и очень сомнительно, чтобы у бродяг, туристов или мало ли кого еще в этом доме нашелся стационарный телефон. Наконец Ивана спросила:
— Это твоя тетя, которая в психушке, тебе сказала?
— Она не всегда была такой.
Ивана заговорила непринужденным тоном, который вырабатывала для своих будущих речей, хотя ночная тьма, сырость и холод не имели ничего общего с обстановкой зала суда.
— Нет, конечно. Но ты же сам говорил, что это у нее началось еще в детстве, а потом усугубилось. За все эти годы, когда она жила здесь совсем одна, мало ли что могло прийти ей в голову… Например, про этот дом, который на самом деле вовсе не пустовал…
— Этот дом пустует… Я…
— Ты там был? Ты хоть подходил к нему? — перебила его Ивана.
— Нет… — признал он.
— Ну и не тяни резину. У нас экстренная ситуация… Если там и правда пусто, тогда бегом в магазин…
— Если там пусто, мы потеряем время.
— А если там есть люди — выиграем.
В конце концов Патрис сдался. Стараясь не поскользнуться на камешках, противно скрипевших под подошвами кроссовок, Ивана размышляла о том, что произошло: в первый раз она взяла на себя принятие решения. Впервые преодолела дурацкую робость, из-за которой столько времени безвылазно сидела в библиотеках. Несмотря на весь драматизм ситуации, ей было почти радостно. Может быть, она и создана для этого — для критических ситуаций? Как знать, из нее мог бы получиться хороший стратег в военное время. Однако она понимала, что теперь вся ответственность за «операцию» ложится на ее плечи.
Понимала она и то, что если «операция» потерпит фиаско, ей придется признать свою ошибку и самой искать выход из положения.
Патрис сказал, что к озеру можно выйти, срезав напрямик через лес метров двести — триста, а потом надо идти вдоль берега. Они свернули с дороги там, где она делала поворот, спустились по пологому склону и оказались в лесу.
Ивана никогда не страдала клаустрофобией, но тут она почувствовала, как тысячи ветвей и миллиарды листьев всей своей тяжестью давят ей на плечи.
— Ты видел «Белоснежку»? — спросила она.
— Ты про ту сцену, где она бежит через лес и ей кажется, что деревья норовят сорвать с нее платье?
— Да. В свете этой лампы они и правда как будто двигаются.
Патрис повернулся к ней и выпалил почти сердито:
— Слушай, ты хочешь, чтобы я сдрейфил? Расскажи лучше о чем-нибудь приятном, ну хоть о книге… Что ты сейчас читаешь?
— Криминологию, о психиатрических экспертизах…
— Класс!
Минут через десять, исцарапав ноги о колючие кусты и сухие ветки, они вышли к озеру. По ту сторону черной водной глади дом отчетливо вырисовывался на фоне темной стены леса.
— Теперь вдоль берега — не заблудимся, — сказала Ивана и пошла вперед.
Патрис пожал плечами и зашагал следом.
Патрис был почти рад, что доверился «авторитету» Иваны. Бремя ответственности было не по нем, он это всегда знал. Он предпочитал идти у кого-то на поводу, сделать выбор было для него сущей мукой. Знал он и то, что эта черта характера не приветствуется в начале XXI века, в мире, населенном «руководителями» и «менеджерами». Патрису одним из них никогда не стать. Ничего не попишешь, это от природы, не в его силах изменить, и, если вдуматься, ничего страшного. Да, ничего страшного, вот только такому парню — робкому, не уверенному в себе и податливому — мало подходит роль соблазнителя… И это было всего обиднее. Он думал иногда, как много мог бы дать, если бы… Достаточно было бы хоть одной девушке сделать первый шаг — уж тогда он смог бы соответствовать на все сто.
Но этого первого шага ему не дождаться.
Патрис прикусил изнутри щеку и решил, что пора кончать жалеть себя.
Ноги вязли в черной прибрежной грязи, в ботинках хлюпала вода, он замерз, устал, а от невеселых мыслей сделалось совсем тоскливо. Он коротал время, пялясь на ягодицы шагавшей впереди Иваны, и не переставал удивляться человеческому мозгу, который в любой ситуации готов работать на выживание вида.
Он посмотрел на дом. Окно, в котором они с холма разглядели свет, находилось на втором этаже. Первый выглядел мертвым и нежилым. Патрис в глубине души ни на миг не верил, что они найдут телефон у забравшихся в дом бродяг, — а больше там быть некому. Чего доброго, еще и влипнут в неприятности…
Как будто и без того их мало.
С озера веяло легким ветерком, которого они не замечали в лесу. Патрис нахмурил брови.
— Ты чувствуешь? — спросил он Ивану.
— Сыростью пахнет…
— Нет, чем-то еще…
— А, да, пахнет, как в бассейне…
— Жавелевой водой…
— Ну, и какой твой вывод, юный химик?
Патрис оставил без внимания насмешку Иваны, просто ответил:
— Не знаю. Жавель — это гипохлорит натрия. Чтобы так пахло, где-то должен быть хлор, а я не представляю, откуда бы хлору здесь взяться. Я хочу сказать, странно: озеро в лесу, никакой завод поблизости не сбрасывает отходы — и вдруг хлор. Для хлора нужна химическая реакция, гидроксид натрия, то есть сода… Не знаю… Или где-то здесь месторождение карбоната натрия, но я думал, что они есть только в Северной Америке, Ливии и Египте.
— Слушай, я в этом ничего не понимаю…
— Все очень просто, для жавеля нужны хлор и натрий, а здесь нет и по идее быть не может осадочных пород, необходимых для образования солей натрия… Скорее, что-то занесено извне…
— Ты не мог бы поговорить о чем-нибудь другом? Это очень интересно, но лучше расскажи что-нибудь веселое, чем долдонить учебник химии для первого курса.
Патрис промолчал. Он был задет за живое. Ивана-то оказалась такой же, как Кати, — глупой и недалекой стервочкой. Где ей понять про запах хлора в озере? Что она вообще понимает? Ничегошеньки.
Ивана, видно что-то почувствовав, обернулась:
— Извини. Я устала и замерзла. Уверена, что ты тоже. Обещаю тебе, как только это кончится, ты мне еще раз спокойно все объяснишь. Хорошо?
Патрис промычал что-то неопределенное, давая понять, что ему без разницы. Но это было не так, и ее последние слова обидели его еще сильней: она решила, что его надо выслушать,
Переваривая свою обиду, Патрис даже не сразу сообразил, что они уже подошли к дому. Ивана остановилась перед дверью. Все ставни были закрыты. Изнутри не доносилось ни звука, прогнившее деревянное крыльцо заросло сорной травой.
— Вид самый что ни на есть нежилой, — буркнул Патрис.
Ивана подняла глаза и посмотрела на окно второго этажа, откуда пробивался свет.
— Нежилой. Но там кто-то есть. Я уверена…
— И ты собираешься постучать в дверь и попросить помощи?
— Именно, — кивнула Ивана.
И постучала.
У Джей-Си ужасно болела голова, а правый бок словно залили расплавленным металлом.
Но Джей-Си был зол.
Зол по-черному.
Ему хотелось отыскать старого хрыча, который его ударил, и хотелось ударить в ответ.
И пусть тот не рассчитывает на его снисхождение. Он с него шкуру спустит!
А еще Джей-Си хотел найти Кати.
Фонарик, который он отыскал в кухне, оказался дерьмовым и еле-еле цедил чахлый свет на стволы деревьев, но этого было достаточно, чтобы не расквасить в темноте нос и попытаться отыскать дорогу к озеру, где — он был уверен — частенько прогуливался этот псих. Видно, это был нелюдим-отшельник, каких только и встретишь в Богом забытой глуши. Люди такого сорта, порвавшие все связи с обществом, ненавидят цивилизацию и живут на полном самообеспечении. Этот тип, наверно, построил себе хижину в лесу, ловит рыбу и жрет ягоды. Джей-Си однажды видел по телевизору репортаж: парня нашли мертвым в лесной чаще. Судя по одежде и по кипе старых газет, он жил там один лет тридцать, не меньше. Вот и тот, который на него набросился, однозначно такой же, сбрендивший от одиночества.
«Ну и тем хуже для него, теперь он свое получит, нехрен было нарываться», — подумал Джей-Си, остановившись, чтобы перевести дух. Он долго пробыл без сознания, да и удар получил неслабый, ничего удивительного, что запыхался. Жаль, не захватил с собой косяк… затяжка-другая сейчас бы не помешала. Перед глазами все плыло, и он прислонился к дереву, пережидая головокружение.
— Месье, вам нехорошо? — вдруг спросил совсем рядом женский голос.
Это было так внезапно, что он вскрикнул от неожиданности и отскочил в сторону, направив чахлый луч фонарика туда, откуда раздался голос. Там стояла женщина в рабочей одежде с большим фонарем в руке, светя куда-то вниз, — в ярком свете были хорошо видны ее сапоги.
— Кто вы? Что вы здесь делаете?
Воображение Джей-Си уже прокручивало сценарий о целой семейке чокнутых, живущих в этом лесу и зверски убивающих случайных прохожих.
— Извините, но я собиралась задать вам тот же вопрос.
Женщина выглядела лет на пятьдесят — шестьдесят. Она была небольшого роста, щуплая; только толстая стеганая куртка придавала ей мало-мальский объем. На вид ничего общего с тем здоровенным бродягой. Джей-Си успокоился.
— Послушайте… Я… Я из шале здесь неподалеку… На нас напали, и моя подруга исчезла.
— Напали? Здесь? Это невероятно. Это… ужасно! Ладно, вот что, я живу тут рядом, пойдемте ко мне, позвоним в полицию.
У Джей-Си вдруг шевельнулось подозрение.
— А я думал, что здесь нет больше никаких домов.
— Вы, наверно, плохо знаете эти места. Идите за мной, здесь недалеко, и погасите ваш фонарик, от него все равно никакого толку. Мой совсем новенький.
По дороге старая дама сказала, что ее зовут Тина. Она одинока. Здесь не живет постоянно, наезжает время от времени — «сама, как большая девочка, на машинке», — когда ей хочется побыть несколько дней в тишине и покое, вдали от города. Джей-Си слушал вполуха, ему не терпелось добраться, позвонить и наконец отдохнуть немного. Ему даже удалось улыбнуться при мысли, что эта Тина, типичная старая холостячка, наверняка прячет дома бутылочку виски и, надо надеяться, предложит ему глоток.
Вскоре они увидели дом, о котором говорила Тина.
— Это ваш дом? — немного удивился Джей-Си.
— Да, не дворец, конечно, но все, что нужно, здесь есть. Заходите.
«Не дворец» — это было мягко сказано. Домишко выглядел еще более убогим, чем шале Патриса. Немногим лучше охотничьей хижины, и трех комнат наверняка нет. Тина повернула ключ в допотопном замке и открыла дверь. Щелкнув выключателем, она кивнула Джей-Си, приглашая войти. Внутри пахло затхлостью и мокрым бельем, надежды на бутылочку виски мигом растаяли.
— Хозяйка из меня неважная, — сказала Тина с сокрушенным видом.
Джей-Си досадливо пожал плечами, давая понять, что плевать на это хотел.
— А телефон-то у вас есть? — спросил он, форсируя события.
Тина встрепенулась и направилась к какому-то деревянному шкафчику.
— О, да-да, конечно… Присаживайтесь, хотите чего-нибудь выпить?
— Нет… Да, просто воды, — ответил Джей-Си.
В горле у него пересохло и саднило.
Тина метнулась к раковине и стала рыться в буфете. Джей-Си огляделся. Что-то ему не нравилось. Убогая обстановка, сумрак, грязь и вонь… Нет, дело было не в этом, но его мозг, заторможенный долгим беспамятством и косяком, никак не мог донести информацию.
— Держите.
Тина протянула ему стакан воды, и он выпил залпом. Она тем временем сняла трубку старенького черного бакелитового телефона, который стоял на перевернутом ящике, видимо, заменявшем ей стол, и выругалась:
— Тьфу ты! Опять.
— Что?
Джей-Си начинали изрядно раздражать дурацкие манеры старой дамы.
— Не работает. Линия здесь, знаете ли, ненадежная, то есть связь, то нет. Может, восстановится через десять минут, а может… через два часа, черт ее знает. Хотите чего-нибудь поесть?
— Нет!
От одной мысли о еде Джей-Си замутило.
И вообще он что-то хреново себя чувствовал.
Совсем хреново.
Его словно захлестывала какая-то мутная волна. Казалось, будто комната тает на глазах, и он вместе с ней. И тут, как ни странно, до него наконец дошло, что было не так: возле дома не стояло никакой машины. Как же Тина могла приехать сюда «сама, как большая девочка, на машинке», если машинки-то и не было?
Все расплывалось у него перед глазами. Он с трудом разглядел Тину, наклонившуюся к нему.
— Ваша… машина? Где она? — еле выговорил он непослушным языком.
— Моя машина? Что вы, никакой машины у меня нет. Я вам наврала, а вы и поверили… Живу я здесь.
Прежде чем окончательно потерять сознание, Джей-Си успел увидеть улыбку на лице Тины.
И улыбка эта была отнюдь не дружелюбной.
Марк никогда бы не подумал, что в подпол придется спускаться так долго. Метрах в десяти над его головой виднелся открытый люк — малюсенький квадратик света. Вокруг была непроглядная тьма.
Он вытянул вперед руку и ощутил ладонью что-то твердое, похожее на сырое дерево. Такая же поверхность оказалась справа и слева, а вот позади он, как ни шарил впотьмах, ничего не нащупал. Он подумал было, что лучше вернуться наверх и подождать остальных, но это значило упустить шанс блеснуть в глазах Иваны.
И потом, он уже так долго спускался, что наверняка был близок к цели.
По логике вещей.
И Марк полез дальше, осторожно нащупывая ногами невидимые ступеньки. Еще через несколько минут он поднял голову. Люк, уменьшившийся до размеров булавочной головки, был почти не виден. Бред, подумалось ему, должна же эта лестница куда-нибудь привести, не может она так и продолжаться до центра земли, и вообще, она здесь поставлена
Он сразу же понял, что подъем будет потруднее спуска. Руки болели, ноги тоже, колени начали дрожать от напряжения. Однако, прикинув расстояние, которое придется преодолеть, Марк решил, что справится.
И тут он упал.
Под его левой ногой треснула ступенька. Он не удержался, соскользнул на несколько метров вниз, сумел ухватиться за другую ступеньку, но под его тяжестью кусок лестницы отделился от стены. Марк отлетел назад, вскрикнул и, пролетев еще два-три метра вниз, уцепился за ступеньку, которая оказалась крепче. Он дрожал, как осиновый лист: падение в эту черную дыру с такой высоты наверняка стоило бы ему жизни.
Вообще-то, сказал он себе, стуча зубами, кто ее знает, какая там высота, но непохоже, чтобы конец был близок. С минуту он пытался успокоиться, потом поправил ремень арбалета на плече и снова полез вверх, ставя ноги не посередине ступенек, а ближе к краям, где они были надежнее. Он уже проклинал себя за дурацкую идею спуститься по этой лестнице, как вдруг обнаружил, что над ним, там, где он упал, лестницы больше нет. Только гладкая стена да ржавый гвоздь, оцарапавший ему руку, — вся верхняя часть лестницы рухнула во время его падения. Он всхлипнул, как маленький мальчик, которого забыли забрать из школы в первый день занятий. Вывод был очевиден: ему отсюда не выбраться.
Он подумал, не подождать ли здесь возвращения Патриса с Иваной или Джей-Си. Люк открыт, они догадаются, что он спустился. Может быть, даже услышат его, если он позовет… Но, во-первых, он не знал, когда вернутся Патрис с Иваной и тем более Джей-Си, а во-вторых, плохо себе представлял, что они смогут сделать… Даже если с ними придет полиция на поиски Кати, маловероятно, чтобы у полиции нашлось необходимое снаряжение, чтобы вытащить его отсюда, и придется ждать еще не один час.
В лучшем случае.
А в худшем…
Об этом он не хотел даже думать.
Надо было пораскинуть мозгами. Он выждал минуту и, когда сердце забилось в почти нормальном ритме, попытался рассуждать логически: до дна этой ямы вряд ли очень далеко.
До дна этой ямы
И возможно, там он найдет выход.
Возможно, найдет способ дать о себе знать.
Возможно…
Слишком много этих «возможно».
И все же не надо быть гением стратегии, чтобы понять: у него больше шансов, если он продолжит спуск, чем если останется на месте.
Медленно, осторожно он снова начал спускаться. Ободранные ладони саднили, болело левое колено — наверно, он ударился обо что-то, когда падал.
Еще минут двадцать Марк спускался. Он не понимал, сколько ни ломал голову, как мог оказаться под домом этот бездонный колодец и каким образом его ухитрились прорыть в скальной породе. Снизу слабо повеяло теплым воздухом со странным запахом какой-то химии. У Марка было четкое ощущение, что ему снится кошмар. Нескончаемый, изматывающий кошмар — и это ощущение усиливала паника, захлестывавшая его, по мере того как он спускался. Какой-то противный голосок нашептывал ему, что он никогда отсюда не выберется, что отсюда выбраться невозможно, что у него просто кончатся силы, разожмутся руки, он упадет, разобьется о камни где-то там, внизу, и умрет, один, вдали от всех и в непроглядной тьме. Перед его мысленным взором проплыли картины: отец и мать узнают о его смерти, мать, плача, убирает его бывшую детскую, потом он увидел свою кремацию, Ивану с опущенной головой. Вспомнил все свои школьные уроки, все науки, которые до сегодняшнего дня прилежно изучал, занятия спортом, чтобы поддерживать форму… Все это пропадет попусту. Он умрет на дне колодца из-за собственной глупости.
К своему удивлению, он заплакал.
И тут его нога коснулась земли.
Он добрался до дна.
Кати видела много фильмов, поэтому кое-что знала о выживании во враждебной среде: прежде всего никакой паники. Бессчетное множество раз она слышала фразу: «Страх — твой злейший враг», и пора было проверить на практике эту мудрую пословицу — не паниковать, работать головой, искать выход.
Разумеется, это было нелегко: Кати не знала, где находится, была серьезно ранена и только что чудом спаслась от смерти. Она сделала глубокий вдох и попыталась расставить приоритеты. Для начала надо было разобраться с физическим состоянием: она осмотрела длинную рану на руке и такую же на ноге, обе сильно кровоточили, но бритва, кажется, не задела ни вен, ни артерий, ни сухожилий, а кровотечение можно было попытаться остановить, наложив повязку. Кати огляделась: здесь были всевозможные инструменты, да, на крючке висело несколько грязных тряпок, которыми, видимо, протирали детали двигателя. Ничего мало-мальски чистого не нашлось. Делать нечего, она решилась взять одну из тряпок, постаравшись выбрать наименее засаленную. Выбрав, она разорвала ее на две широкие полосы и забинтовала раны, морщась и обещая себе, как только будет возможность, принять ванну с дезинфицирующим средством. Теперь надо было одеться, не могла же она выйти как есть, голышом, это верная смерть от холода. К сожалению, ее одежда сгинула бесследно. Негодяй то ли уничтожил ее, то ли куда-то спрятал. Еще раз констатировав, что выбора у нее нет, она подошла к своему мучителю. Тот лежал на полу без признаков жизни, но, кажется, еще дышал; струйка слюны вытекала изо рта, под полуопущенными веками виднелись потухшие глаза. Кати знала, что по-хорошему ей нужно его убить. Старый хрыч мог прийти в сознание с минуты на минуту, он тяжелее и сильнее, если он ее схватит, никто не гарантирует, что ей повезет и во второй раз. Но убить его было невозможно. Она просто не могла, и потом, чем, и потом, как? Перерезать ему горло опасной бритвой, размозжить голову… От любого из вариантов к горлу подступала тошнота. Что ж, убить она не могла, зато могла принять меры предосторожности. Кати стащила со старика рабочий комбинезон и желтоватую майку. Это было нелегко, он весил тонны, а ворочать старое жирное тело было так противно, что ее едва не вывернуло. Она сняла нейлоновый чехольчик, висевший у него на поясе. Там оказался мультиинструмент Лезерман модели «Супертул 200». Это она точно знала, потому что подарила такой же Джей-Си на день рождения в прошлом году. Почти все мужики обожали такие штучки, и до сегодняшнего дня Кати находила это полным идиотизмом. Но сегодня она просто отметила, что это может ей пригодиться. Даже сумела улыбнуться, положив его в карман. Старика, оставшегося в одних трусах, она перевернула на живот и принялась связывать ему руки электрическим проводом — на полке нашелся моток в несколько метров. Кати не знала толком, как это делается, обмотала запястья несколько раз и ухитрилась завязать крепкий на вид узел. Руки старика потихоньку начали синеть, и она было испугалась, что связала их слишком туго. Потом пожала плечами: ну и ладно… Наконец она надела майку и комбинезон. Они были ей здорово велики, к тому же воняли, но от холода защитить могли. Босые ноги она сунула в тяжеленные кожаные башмаки, которые тоже были велики размеров на сто, и подумала, что в комбинезоне и такой обувке наверняка похожа на клоуна. Она закатала рукава и штанины, прихватила на всякий случай валявшуюся на полу бритву и направилась к двери.
Кати ожидала, сама не зная, почему, что выйдет на улицу, — должно быть, это сработала не поддающаяся контролю наивная частица ее существа, уцелевшая с детства. Так что, когда за дверью оказался еще один подвал, освещенный голой лампочкой под потолком, заставленный пустыми коробками и старой мебелью, ее на миг захлестнуло отчаяние. Но она быстро взяла себя в руки, обнаружив в углу деревянную лестницу, ведущую наверх.
Она осторожно поднялась, пошарила рукой в поисках выключателя и вскоре нашла его на стене — старый, допотопной модели, на изоляционной пластине. Дешевенькая люстра осветила небольшую гостиную с закрытыми ставнями. Два больших, обитых велюром кресла, лакированный буфет, низкий столик, потертые ковры. Типичный буржуазный дом, знававший лучшие дни. И, судя по обстановке, эти лучшие дни давно миновали…
Окна были закрыты, ставни заперты на висячие замки с цепями. Так делают, покидая дом на долгий срок. На очень долгий.
Кати начала сомневаться, что человек, лежавший без сознания в подвале, был хозяином этого дома. Даже псих не стал бы жить с запертыми на замки и цепи ставнями…
«А впрочем…» — подумалось ей, и по спине пробежал холодок.
Она вышла из гостиной в холл, оклеенный неопределенного возраста обоями с узором из экзотических цветов. А вот и дверь. Тяжелая дверь из цельного дерева. Кати повернула медную ручку, но дверь не поддалась… Заперта на ключ. Она обшарила карманы комбинезона, но нашла только коробок спичек. Кулаки сами собой сжались. Если бы не раны, она без колебаний вышибла бы ставни стулом или еще чем-нибудь достаточно крепким…
Лестница, застланная вытертой до основы красноватой ковровой дорожкой, вела на второй этаж. Терять Кати было нечего. Там, наверху, могло найтись открытое окно. Боль в ноге и руке, до сих пор почти терпимая, набирала силу, накладываясь на поступавшую в мозг информацию. Ей вспомнился какой-то фильм про войну, где раненый солдат умолял дать ему немного морфия… Хорошо бы найти помощь раньше, чем дойдет до этого. Она перевела дыхание и, хромая, стала подниматься.
Второй этаж оказался совсем небольшим: одна дверь вела в заставленную мебелью спальню, другая — в комнату, которая, судя по всему, когда-то была детской, третья — в туалет с пожелтевшим унитазом. Ставни, как и на первом этаже, были заперты, и у Кати нарастало жуткое ощущение замкнутого пространства. Интересно, как такой ветхий дом еще снабжается электричеством? На этот вопрос она не нашла внятного ответа, а впрочем, ее это мало волновало.
За последней дверью, которую открыла Кати, оказалась ванная. Резкий запах хлора ударил в нос, она закашлялась и хотела было захлопнуть дверь, но вдруг заметила движение.
Какое-то движение в ванне.
Кати повернула выключатель, старенькая неоновая лампа затрещала над грязным зеркалом.
Ванна оказалась не пустой.
В ней что-то шевельнулось.
Кати шагнула ввперед, инстинктивно прикрыв рот ладонью — как будто это могло защитить от испарений хлора, — и заглянула в ванну.
Она была до половины заполнена розоватой жидкостью, на дне и стенах расплывались коричневые пятна. И в этой жидкости что-то плавало.
Что-то довольно большое. Что-то непонятной формы, отдаленно похожее на кальмара.
Но самое странное — у него было лицо. Человеческое лицо. Кажется, женское.
А самое конечно же страшное — два глаза, с любопытством смотревшие на Кати.
Это было уже чересчур — в ее сознании включилась цепочка защитных механизмов. Она закричала. Попятилась, но убежать не успела — длинная, тонкая белая рука высунулась из ванны и схватила ее за комбинезон. Кати замолотила по ней кулаками. Рука-щупальце была холодная и мокрая, и удары, похоже, не оказывали на нее никакого действия. Она потихоньку тянула Кати к ванне. Та упиралась ногами, но вторая рука, высунувшись, с неожиданной силой оторвала ее от пола.
Кати зажмурилась.
И упала в ванну, прямо под бок непонятного существа.
Ивана постучала в дверь второй раз, но ничего не произошло. Вместе с Патрисом, который следовал за ней по пятам, она обошла дом и с досадой убедилась, что все ставни закрыты и дом, судя по виду, действительно пустует давно, много месяцев, если не лет. Наверно, Патрис был прав: никакого телефона здесь нет и быть не может, они попусту потеряли время. Могли бы уже быть в магазине, конечно, нашли бы там кого-нибудь, позвонили и сейчас поджидали бы полицию и «скорую помощь» за чашкой горячего кофе.
С другой стороны, что, если они бы никого не нашли?
Что, если им вообще не на кого рассчитывать в этой истории?
Ивана подняла глаза. Они стояли как раз под тем окном, которое светилось, единственным окном с незакрытыми ставнями.
— Может, нам лучше вернуться? Мы будем полезнее там, с Марком, поможем ему с Джей-Си… А в магазин пойдем завтра утром…
Ивана метнула на него раздраженный взгляд. Возвращаться несолоно хлебавши?
— Послушай, раз уж мы здесь, попытаемся войти. Видишь, свет — значит, в доме есть электричество. А если есть электричество, может быть и телефон.
— Мы не можем так просто войти, это… незаконно, — ляпнул Патрис первую пришедшую в голову отговорку.
— Если бы там были люди, нам бы открыли. Очевидно, там никого нет. Ну, а если мы на кого-то наткнемся, то объясним, что у нас раненый и что девушка пропала. Думаю, нас поймут.
Ивана снова посмотрела на окно. Оно было не очень высоко. Метров пять, не больше, можно взобраться по водосточной трубе, потом закинуть ногу на подоконник… Главное, чтобы удалось его открыть. Она изложила свой план Патрису, который посмотрел на нее как на умалишенную.
— А если мы наткнемся на людей, которые нас не поймут? — спросил он с ноткой иронии в голосе.
Ивана не ответила.
— Я поднимусь, — сказала она. — Попробую открыть окно, если получится, лезь за мной. Или ты предпочтешь подождать здесь один?
Патрис покосился на деревья, вздымающиеся в нескольких шагах, на глубокую черноту озера.
— Нет… Я с тобой.
Ивана улыбнулась и полезла вверх.
Водосточная труба крепилась к кирпичной стене большими, выступавшими на несколько сантиметров гвоздями, два ряда кирпичей, положенных под прямым углом к стене, видимо, защищали ее от ветра. Поэтому лезть оказалось легко: надо было только прижаться к стене и главное — не поскользнуться.
— Ну как? — спросил Патрис, когда она добралась до уровня окна.
— Хорошо, — ответила она, стиснув зубы от напряжения.
Заглянуть в окно Ивана еще не могла, видела только дверной косяк. Она посмотрела вниз и подумала, что пять метров — это высоко, и упасть с такой высоты наверняка очень больно. Потом наклонилась и, держась одной рукой, попыталась ногой открыть окно.
Конечно же, створки даже не шелохнулись. Ивана почувствовала, как ее захлестывает разочарование, почти тотчас же перешедшее в ярость. Сказав себе, что терять все равно нечего, она резко выбросила ногу вперед и разбила окно.
— Что ты делаешь? — крикнул Патрис и отскочил, уворачиваясь от посыпавшегося стекла.
— Ничего!
Носком ботинка Ивана расшвыряла острые осколки, затем, в позе столь же опасной, сколь и неудобной, принялась ощупью искать шпингалет. Раздался щелчок, и окно открылось. Ивана скользнула внутрь.
Она оказалась в пустой и холодной комнате. Под потолком совершенно неуместный абажур, разрисованный сценами охоты, освещал пыльный пол. Ивана высунулась из окна.
— Все в порядке, давай полезай!
Патрис неуклюже вскарабкался по трубе и, тяжело дыша, ввалился в открытое окно. Он огляделся.
— Немноголюдно здесь…
Ивана кивнула на дверь.
— Пошли поищем. Если ничего не найдем, вернемся в шале.
Эта перспектива зажгла огонек надежды в глазах Патриса.
— Так и сделаем, — кивнул он. — Пошли.
Ивана осторожно толкнула дверь и вышла в коридор, тоже слабо освещенный. Патрис по-прежнему следовал за ней. Она открыла вторую дверь, за которой оказалась детская: небесно-голубые обои, картинка с олененком Бемби на стене. На маленьком письменном столе стояла фотография. Ивана посмотрела: маленькая девочка на крыльце этого самого дома улыбалась в объектив.
— Взгляни, — сказала она, протянув фотографию Патрису.
Патрис взял ее и посмотрел.
Лицо его побелело, рот открылся.
— Что такое? Что с тобой?
— Эта девочка… — еле выговорил он. — Это… Лоранс. Моя сестра.
Патрис держал фотографию дрожащей рукой. Но он все-таки был ученым или, по крайней мере, пытался быть.
Он знал, что ум подлинно научного склада должен быть открытым и критическим одновременно и только таким образом можно, поработав мозгами, понять этот мир. А если что-то остается непонятным, то непонимание
Но сейчас он ничегошеньки не понимал.
В логической цепочке событий что-то дало серьезный сбой: он смотрел на фото своей сестры у двери дома, про который ему всегда говорили, что в нем никто не живет… Это само по себе не укладывалось в голове, но тут он еще мог найти объяснения. Надуманные объяснения, но все же: похищение, например, какими-нибудь психами, мечтавшими о ребенке… Почему бы нет, идиотизм конечно, но годится для уголовной хроники.
Однако было еще кое-что. То, чему разум Патриса отказывался верить, хотя он это видел своими глазами: на фотографии сестра стояла. Его сестра, которая не могла ходить, которую он, сколько себя помнил, видел лишь на руках у родителей или в инвалидном кресле, его сестра, которую круглый год дважды в неделю возили на сеансы логопедии и в бассейн, чтобы ее ноги не атрофировались совсем, не отсохли, как ветви дерева в засуху, его сестра
Патрис был еще маленьким, но ему объяснили, что сестра никогда не сможет ходить. Никогда. Что-то было не так в ее позвоночнике, и никто, никакие врачи ничего не в силах с этим поделать.
Но мало того, что на этом снимке его сестра стояла — она еще и улыбалась. И это тоже было абсолютно невозможно. У его сестры всегда был безучастный, отсутствующий взгляд человека, который воспринимает жизнь как нечто вроде легкого сквозняка или отдаленного гула. А тут сестра улыбалась. Милой простодушной улыбкой, как улыбалась бы любая девочка лет десяти после хорошего денька на каникулах.
— Послушай, я, честное слово, не понимаю, что здесь творится. Лучше бы нам вернуться в шале…
Патрис сказал это севшим от испуга голосом. Он не находил в себе сил для дальнейших подвигов. Слишком много всего произошло за слишком короткий срок, чтобы его нервная система выдержала такой удар: фотография его доконала.
Ивана смотрела на него, хмуря брови.
— Хорошо. Ладно. Идем. Вернемся сюда завтра.
Патрис видел, что он напугал ее своим рассказом про сестру и что достойное восхищения хладнокровие, которое она выказывала до сих пор, ее покидает. Поколебавшись, он спрятал в карман фотографию сестры, и они вышли из комнаты.
— Давай уйдем через окно, я не хочу знать, что тут еще есть, — сказал Патрис.
— Я за тобой.
Они направились к пустой комнате, через которую вошли, и тут вдруг услышали странный, но очень отчетливый звук. Оба замерли.
— Что это было? — спросил Патрис.
— Как будто вода в засоренной трубе…
— Плевать! Мы не водопроводчики… Пошли отсюда!
Но Ивана снова заколебалась.
— Нет, надо пойти посмотреть. Иначе мы никогда не узнаем… Пойдем… Пожалуйста… Не оставляй меня одну.
Патрис сумел распознать в интонациях Иваны нечто новое: попытку кокетства. Он разозлился так, что рука зачесалась от желания влепить ей пощечину. В то же время другая половина его существа готова была клюнуть, чтобы хоть ненадолго потешить себя иллюзиями.
— Ладно. Идем, только потом сразу уходим, и больше я сюда не вернусь, не проси.
— Обещаю.
Они осторожно двинулись туда, откуда донесся звук, и оказались в грязной ванной комнате, освещенной холодным светом неоновой лампы.
— Никого, — протянула Ивана. — Наверно, просто в трубах шумело.
— Подожди. Мне кажется, в ванне что-то есть.
Они шагнули вперед — и застыли как вкопанные.
Они увидели розоватую жидкость.
Увидели нечто, похожее на кальмара.
Увидели женское лицо.
— Боже мой, — выдохнул Патрис.
— Бежим! — Ивана потянула его за рукав.
Патрис не двинулся с места.
— Что такое? — спросила Ивана.
— Это лицо…
— Что?! — Ивана почти кричала, на грани истерики.
— …Это лицо моей тети.
В ту же минуту из ванны высунулась белая рука и крепко вцепилась в куртку Патриса.
Придя в сознание, Джей-Си не спешил открывать глаза. Он чувствовал, что его организм находится в состоянии весьма шаткого равновесия, и любое резкое движение может повлечь за собой страшнейшую в его жизни мигрень… Или чего похуже… Потерять сознание дважды за неполных два часа — это уж точно не полезно для здоровья.
Он лежал на чем-то твердом и холодном; стояла тишина, только слабо потрескивала где-то вдалеке дефектная электролампочка.
Джей-Си осторожно открыл глаза. Потолок был высоко, сырость нарисовала на нем разводы, которые почему-то напомнили давний урок математики, множества, в которых он так ничего и не понял… Ай… Боль с силой ударила в виски. Он на минуту закрыл глаза, пережидая, потом, когда боль отхлынула, снова открыл. Он был в большой прямоугольной комнате, пустой и грязной, вероятно, в пристройке к убогой лачуге Тины, но стены, похоже, капитальные. В углу стоял холодильник, новенький, чистый, не вязавшийся со всем остальным. Джей-Си, морщась, поднял голову — судя по широкой откидной двери, он находился в гараже. Стиснув зубы, Джей-Си сел и привалился к стене. Хотелось отлить. Хотелось плакать. Было холодно, он закашлялся, горло саднило, а боль опять запустила острые пальцы в самую сердцевину мозга. За дверью послышался шорох шагов по гравию. Наверно, чертова старуха возвращалась. Он злился на нее, злился на самого себя за наивность — это же надо, пошел за ней, как дурак, даже не подумав, что тот старый псих мог быть не один. Он ненавидел глухомань, вот ведь — так влипнуть в городе точно не грозит, просто-напросто потому, что в городе
Не очень веря в успех, Джей-Си направился к двери, взялся за черную пластмассовую ручку и попытался открыть. Дверь скрипнула, но не сдвинулась ни на дюйм. От злости он заколотил по ней кулаками — она отозвалась звуком африканского тамтама.
— Откройте дверь! Откройте, не то я вышибу ее и снесу вам башку!
Кричать было наверняка бесполезно, но от этого становилось легче. Немного легче.
Шаги между тем приближались.
— Вы проснулись? — спросил голос Тины из-за двери. — Вот и хорошо, он предпочитает, когда не спят…
— Кто предпочитает? Я ничего не понимаю! Откройте! — Джей-Си сопроводил свои слова новым ударом в дверь.
— Нет-нет… Нельзя. Если я открою, вы уйдете, да еще мало ли что со мной сделаете…
Джей-Си попытался совладать со своей яростью, чтобы легче думалось.
— Послушайте, я вас не трону, я никому ничего не скажу, я уйду и забуду все это, как будто ничего не произошло.
От негромкого смешка Тины у него кровь застыла в жилах.
— Конечно же, ничего не произошло. Но скоро произойдет кое-что очень интересное, сами увидите, то-то вы удивитесь. И это обязательно должно произойти, он так хотел, чтобы произошло, и он будет счастлив, что это именно вы. Юноша… Их у него немного…
Джей-Си с радостью размозжил бы ей голову булыжником.
— Пусть только попробует этот старый хрен ко мне подойти, я ему такое устрою!
— Ну почему молодые люди так грубо разговаривают? — вздохнула Тина, будто ее и вправду это огорчало.
— В прошлый раз он застал меня врасплох, но теперь, клянусь, я его по стене размажу!
Выкрикивая угрозы, Джей-Си прекрасно понимал, что смешон: он был в руках этих людей, к тому же помнил, что тип, с которым он имел дело, очень силен.
— А-а-а-а, так это вы про моего беднягу Эда! Да он и понятия не имеет о том, что здесь происходит. Я пыталась ему объяснить, но он малость… того, понимаете? Людей он иногда приводит, это да, но ему невдомек, для чего они, а может, он боится… поди знай.
Джей-Си понял, что Тина не в курсе насчет Кати.
— Послушайте, мне кажется, ваш Эд… Мне кажется, здесь происходит что-то нехорошее. По-моему, Эд… он похитил мою подругу… Я бы не хотел… Пожалуйста…
Какое-то незнакомое раньше волнение вдруг охватило Джей-Си, нахлынуло с такой силой, что он заплакал. Безудержно зарыдал от усталости, боли и отчаяния.
— Я понимаю, что все это для вас нелегко. Мне очень жаль вашу подругу. Я схожу посмотрю, когда здесь все закончится. Знаю, Эд порой скверно себя ведет… Особенно с женщинами… Но он от них натерпелся, от женщин… Даже от нашей матери… Она все злилась, что он как малое дитя, лупила его за это и бранила… Однажды так ударила стулом, что бедняга три дня пролежал без памяти… К счастью, он пришел и все уладил…
— Кто все уладил? — тупо переспросил Джей-Си.
Он сидел, привалившись к стене, и рассматривал глубокую царапину на тыльной стороне правой ладони.
— Да он же, который в холодильнике.
Джей-Си повернул голову и уставился на маленький «Вирпул» метр сорок высотой. Эта старуха точно выжила из ума — выполняет инструкции, посылаемые из холодильника!
— Вы откройте его, не бойтесь. Я уверена, он обрадуется и будет очень милым. Он, знаете, такой милый иногда, правда-правда…
Мысли с трудом пробивались сквозь головную боль. Джей-Си решительно был сыт по горло всей этой абракадаброй. А старуха Тина за дверью настаивала:
— Ну же, давайте… Знаете, вы ведь нужны ему…
Джей-Си еще раз с подозрением покосился на холодильник. Бог весть, что она в нем держит… Он закрыл глаза и сказал себе, что все лучше, чем вот так сидеть сложа руки. Встал и сделал несколько шагов, отделявших его от изотермической дверцы.
Он секунду поколебался — вдруг пришло в голову, что старуха могла заминировать холодильник, — потом сказал себе, что она хоть и чокнутая, но не до такой же степени.
И открыл дверцу.
Из всех человеческих страхов, наверное, худший — страх темноты. Иррациональный страх, мучительный, душный, всепоглощающий. «Отец всех страхов», колодец кошмаров и близкий родственник смерти. Марк это хорошо знал. Он помнил квартиру, которую снимали его родители, когда он был ребенком. Эта трехкомнатная квартира располагалась в двух шагах от бойни, куда еще до рассвета фермеры гнали перепуганный скот. Квартира эта была частью другой, большой квартиры, в свое время разделенной на три маленьких, и комнату для Марка устроили в помещении без окна, которое раньше было просто площадкой между этажами. Стоило закрыть дверь — и в комнате наступала непроглядная, жуткая темнота. Сколько Марк ни просил оставлять ему зажженную лампу или хотя бы ночник, отец был непреклонен — мол, «мальчики темноты не боятся». Семь лет Марк ложился спать с сосущим страхом внутри. И каждую ночь, около четырех, его вырывало из глубокого сна жалобное мычание обреченных животных, страшные, кровавые картины заполоняли его воображение и стояли перед глазами до самого утра.
Марк наконец добрался до дна колодца, а вокруг было по-прежнему темным-темно. Тьма — все такая же черная, такая же непроглядная и безнадежная, как конец всего сущего. Закрой он глаза, это ничего бы не изменило. Все равно ни зги не видно. Он вытянул руки перед собой и ничего не нащупал. В стороны — то же самое. Лестница и стена, находившиеся позади, казались единственными вертикальными поверхностями в непосредственной близости. Марк прикинул: он спускался около часа со скоростью примерно одна ступенька в секунду. Расстояние между ступеньками — порядка тридцати сантиметров. Значит, за час получается: 3600 х 30 = 108 000 см, то есть 1080 метров, больше километра! Невероятная глубина. Марк знал, что самые глубокие угольные шахты порой достигают километра. Знал он и то, что пещеры запросто могут уходить на большую глубину, но чтобы такая бездна находилась прямо под домом и кто-то построил лестницу в километр длиной — это был полный бред. С чисто практической точки зрения — какой колоссальный объем земли и камней пришлось бы поднять, а для монтажа лестницы наверняка требовалось специальное оборудование… Он решил не ломать голову: объяснение, конечно, есть, не может не быть, но пока все это представлялось ему такой же несуразностью, как статуи на острове Пасхи. Он потянул носом. Все тот же запах жавеля — не сказать, чтобы неприятный, но какой-то въедливый. Холодно не было. Градусов пятнадцать — шестнадцать — во всяком случае, теплее, чем на улице.
Инстинктивно Марк все еще держался за лестницу. В этой невероятной темени, думалось ему, выпустить ее — все равно что броситься ночью в воду, и он не был уверен, что потом сможет ее найти. Он даже не был уверен, что найдет хоть что-нибудь. Здесь можно было идти неведомо куда десять минут, или несколько дней, или в следующую секунду провалиться в какую-нибудь расщелину…
И вообще, много чего могло произойти.
Но Марк знал, что оставаться на месте нельзя. Надо двигаться —
И, решившись наконец, Марк пустился в путь.
Давний страх вернулся к нему, тяжкий, мучительный, такой же, как в детстве, словно и вовсе его не покидал. В горле пересохло, дышать было трудно. Он шел, как слепой, осторожными шажками, вытянув перед собой руки. Прошло несколько минут; теперь, когда он удалился от лестницы, земля под ногами была единственной твердой поверхностью. Его внутреннему уху это совсем не нравилось, и оно напоминало о себе противным головокружением, от которого Марка шатало. Чтобы не упасть, он встал на четвереньки. Смешно, кто спорит, но так ему было лучше. Он продвинулся еще немного вперед. Руки ощущали что-то мягкое, словно тонкий слой какого-то органического вещества, странно шелковистого и чуть влажного, покрывал скальную породу. В какой-то момент пальцы наткнулись на круглый предмет, который от прикосновения вздрогнул и убежал в неизвестном направлении. Наверное, это было пещерное насекомое или еще какая-нибудь тварь из тех, что могут жить под землей без света. Марк с трудом удержал крик: а что, если их тут миллиарды смотрят на него, ползущего? Он прислушался, но ничего не услышал, кроме собственного дыхания и пульсации своей крови. Он пополз дальше, сознавая, что уже не сможет вернуться к исходной точке, а если бы и мог, это ничего не даст. Мало-помалу надежда дойти куда бы то ни было таяла, уступая место чувству обреченности.
Марк полз, казалось, бесконечно долго. Ладони болели, но особенно сильно ныли колени.
Он решил передохнуть и сел. Вдруг понял, что ему безумно хочется пить, и попытался вспомнить, сколько может человек прожить без воды. Кажется, он когда-то слышал, что совсем недолго: два дня, от силы три… Вряд ли больше. Ну вот, его ждет смерть от жажды, однозначно. Он встал, голова поплыла, и вдруг накатило какое-то безумие. Теперь он знал, что ему остается сделать только одно — и он это сделает. Прямо сейчас, не медля ни минуты.
Он побежал.
Это произошло так быстро, что Кати даже не успела испугаться. Скорее от неожиданности она проделала, упав в ванну, ряд рефлекторных, довольно беспорядочных движений. Инстинктивно задержала дыхание, руками безуспешно попыталась за что-нибудь ухватиться, потом встать, так же безуспешно.
Это было всего секунд пятнадцать назад. Существо цепко удерживало ее под водой — вернее, под розоватой жидкостью; щупальца кальмара с женским лицом обвили ее руки, ноги, плечи и даже голову.
Вот теперь Кати стало страшно.
По-настоящему страшно.
Она попыталась укусить, что ей удалось, зубы сжали мягкую плоть, но существо, похоже, этого даже не заметило.
Кати отчаянно билась, и до нее не сразу дошло, что она погружается все глубже. У ванны, казалось, не было дна. Но не успела она подумать, что захлебнется и умрет, как ощутила губами мягкое прикосновение и почувствовала, что ей силой раскрывают рот. Струя воздуха, зловонного, но вполне реального, ворвалась, надув ей щеки. Она вдохнула. Существо давало ей воздух — значит, оно не хотело ее убивать. По крайней мере, сейчас. Кати немного успокоилась, паника отступила, остался лишь обычный ужас.
Уже прогресс.
Потом ее вытащили из воды и положили на что-то твердое.
Плеск сменился тишиной.
Кати открыла глаза. Полная темнота.
Затем, медленно, как в кино, возник свет. Странный, белесый — скорее слабое свечение, источник которого Кати не пришло в голову искать.
Она находилась, похоже, в пещере. Над ней, на высоте в несколько десятков метров, свисали с черного каменного свода сталактиты. Она сидела на крошечном островке, ненамного больше ее самой, посреди озера, в черной воде которого ничего не отражалось.
Рядом с островком, наполовину высунувшись из воды, внимательно смотрел на нее кальмар с лицом женщины.
Кати даже бояться перестала. Она чудом спаслась из лап мучителя-маньяка, только что тонула, была уверена, что ее сожрет «эта тварь», ужасней которой она в жизни не видела, далеко опередившая даже тот утробный плод овцы, что ей пришлось однажды препарировать на занятиях по биологии. Мало того, она почти сутки не спала, да еще совсем недавно до одури накурилась с Джей-Си.
Ее нервная система потребовала передышки.
Она зевнула.
Женское лицо существа дрогнуло, и на нем появилось странное выражение — то ли сейчас расхохочется, то ли сблюет, — но оно вдруг заговорило:
— Ну вот, ну вот, ну вот… Он меня обижает… Ну вот, вы девушка… Девушек с яичниками у меня уже две… Две — это много… Пфффф… Я-то знаю… У меня и юноши тоже были… С члениками… Но у меня с ними плохо получилось, пришлось думать… Долго-долго-долго… Много-много дней… А они, которые у меня были, умерли, тело-то не вечно, но это естественно, потому что вы плохо функционируете и гадите к тому же… Ну вот, а теперь у него будет юноша, так нечестно, это потому, что он все больше по холодильникам, а я люблю ванну, вот мне ничего и не достается, разве только девушки иногда…
Кати все это надоело. Ей хотелось домой, и не было ни малейшего желания разговаривать с кальмарами.
— Послушайте, — начала она, попытавшись взять степенный тон, которым всегда впечатлял ее преподаватель поведенческой терапии. — Я ничего не понимаю. Если вы хотите мне что-то рассказать, начните с самого начала. Я вас выслушаю и скажу свое мнение.
Лицо кальмара дернулось раз-другой с шипящим звуком, похожим на фырканье моржа или тюленя.
— Метеоритное происхождение расщелины характеризуется присутствием в больших количествах силикатов, железа, никеля и особенно хлоритов. А это не есть хорошо, потому что со временем от этого заболевают. Видели бы вы их, они рожали младенцев, которые функционировали из рук вон плохо, и потому их топили в озере, но это было давно-давно-давно, триста шестьдесят пять миллионов дней назад, даже больше, но младенцев было много, очень много, так много, что это стало традицией — бросать сюда мертвых младенцев. За триста шестьдесят пять миллионов дней — сотни и тысячи младенцев. И были даже младенцы, которые функционировали, но с ними не знали, что делать, когда ничего не росло и ничего не бегало, а вашей биологии требуются протеины для переработки на свою химию, ну вот, и если младенцев было слишком много, — о-па! — в озеро. И когда случались войны, и когда пришли люди с Севера, и когда пришли люди с Юга, и когда герцог сражался с войском Папы Римского, и когда была чума, и когда была испанка, и даже когда девушка понесла от своего отца, а это запрещено, запрещено, строго запрещено, да еще она была молоденькая, очень молоденькая, совсем молоденькая, — о-па! — в озеро. А метеоритное происхождение характеризуется классом углеродных хондритов, и появились аминокислоты, и аминокислоты работали, работали, работали, нанизывали протеины, целые ожерелья из ковалентных жемчужин на нитях из пептиных связей. А младенцы все прибывали, и был сахар, и жиры, это хорошо для синтеза хромотографических носителей путем присоединения аминокислот и протеинов… И вот из цепочек ДНК и рибосом, которые плавали среди разложившейся под действием хлора плоти, получилась Я. А еще получился Он. Получились Он и Я.
Кати подумала, не попросить ли существо изъясняться понятнее, но решила, что, во-первых, в мозгах, или что там у этой твари, полная мешанина и ничего толкового из нее все равно не вытянуть, а во-вторых — и это было главное, — за каким чертом ей все это знать? Она хотела одного: вернуться домой, принять душ, показаться врачу, обследоваться, подлечиться и забронировать уик-энд в самом комфортабельном центре талассотерапии.
— Ладно, понятно, но сейчас-то мы что будем делать? — спросила она и услышала в собственном голосе такие знакомые занудные нотки.
Существо вдруг изменило цвет, словно под ее прозрачной кожей растеклась желтоватая жидкость.
— Мы поменяемся, Я и Он. Девушку на Юношу. Яичники на Членик. Наверху есть еще одна девушка и еще один юноша, только у этого юноши членик поплоше. Но если у меня две Девушки и один Членик поплоше, может быть, он и согласится поменяться.
Теперь существо смотрело вверх, казалось, оно что-то учуяло.
— Кто это — Он? — спросила Кати.
— Тот, кто в холодильнике… Бр-р-р-р, — поежилось существо. — Я ухожу. Я вернусь. Не лезь в воду. Не то они тебя съедят.
И, оставив Кати одну на островке, оно скрылось в черной воде, из которой вынырнуло.
Ивана поняла, что надо действовать быстро. Рука, высунувшаяся из ванны, тащила Патриса за куртку с такой силой, что он не устоял на ногах. Бледный как полотно, Патрис, крикнув ей полное ужаса «помоги», тщетно пытался удержаться за ножку ванны. Ивана вцепилась в его ногу, крепко, обеими руками, однако неведомое существо тянуло так, что и она заскользила по плиточному полу ванной. Она села, попыталась ухватиться за дверной косяк, но силища была колоссальная, казалось, ее суставы вот-вот переломятся, как сухарики. Ивана выпустила ногу Патриса — в его глазах удивление сменилось отчаянием, — и метнулась в детскую. Там она нашла то, что искала: железные прутья от разобранной кровати. Она взяла один, взвесила его на руке — неплохо. В ванной Патрис выл не своим голосом. Ивана кинулась туда.
Патрис из последних сил цеплялся за край ванны. Ему почти удалось выпростаться из куртки, но левая рука застряла в рукаве. Из ванны высунулось второе щупальце и держало его за волосы. Картина была кошмарная.
Преодолев желание убежать со всех ног, Ивана шагнула к ванне. Женское лицо существа — которое, если верить Патрису, было лицом его тети, — исказилось от усилия. Оно вздувалось и опадало, немного напоминая аппараты искусственного дыхания, которые ставят онкологическим больным в последней стадии. Вода вокруг существа вскипала розоватыми пузырями, они лопались, распространяя противный аммиачный запах, от которого щипало глаза и ноздри. Почему-то Ивана вдруг подумала об отце: он в этот час, наверное, крепко спит где-то в Канаде, возможно, рядом с какой-нибудь женщиной. Она позавидовала его спокойной жизни, ей захотелось позвать его на помощь, прижаться к нему — и пусть бы он разобрался с монстром из ванны. Она зажмурилась и вновь открыла глаза. Помочь ей некому. Все сама. Как всегда…
Ивана подняла железный прут и с размаху всадила его, точно кол, прямо в лицо Патрисовой тети. Оно оказалось мягким. Прут вошел, точно в теплое масло, но щупальца не разжались. Ивана снова подняла свое импровизированное оружие и снова всадила изо всех сил. Потом еще раз и еще. Ей показалось, что из продырявленного лба кальмара потекла желтоватая жидкость. Существо бросило на нее явно раздраженный взгляд: так могла бы посмотреть старуха, потерявшая место в очереди на распродаже. Рот кальмара округлился, из него вырвался вздох, щупальца разжались, и Патрис мешком свалился на пол.
Ивана бросила прут.
— Как ты?
Патрис весь дрожал и всхлипывал.
— Бежим отсюда!
Ивана заглянула в ванну.
— Иди сюда, посмотри!
Патрис нехотя поднялся. Ивана заметила, что он еле держится на ногах. Его зубы выбивали дробь.
Ванна была пуста. Ни кальмара, ни розовой жидкости — ничего.
Даже дна не было.
Только что-то вроде колодца с грязными стенками, на которых еще остались розоватые капли.
— Эта штука утекла вниз вместе с водой… Невероятно…
— Плевать… — выговорил Патрис, с трудом совладав с трясущейся челюстью. — Пойдем отсюда. Вернемся в шале, и сюда больше ни ногой. Никогда.
Но Иване вот уже несколько минут что-то не давало покоя. У нее возник вопрос, и она хотела получить ответ. Наклонившись над колодцем, она позвала:
— Кати?
Патрис вздрогнул.
— Ты спятила? Что ты делаешь? Эта штука может опять всплыть, и тогда…
Ивана жестом призвала его к молчанию. Из глубины колодца доносились какие-то всплески, напоминавшие шум далекого прибоя. Ивана пожала плечами. Что ж, хотя бы попытаться стоило.
— Пойдем, — сказала она.
И тут из колодца до них долетел голос. Слабый, больше похожий на шелест, но вполне отчетливый:
— …Я здесь…
Голос Кати.
Патрису это было на фиг не надо — «спасать Кати». Спасать людей — вообще не его работа. Он изучает химию, не занимается спортом, носит очки, он толстый, он до сих пор девственник, а когда дрочит, спермы извергает совсем чуть-чуть, он типичная лабораторная крыса и не чувствует в себе призвания спасателя. До сих пор он проявлял добрую волю. Он пошел за Иваной в ночь и холод, согласился свернуть к этому злополучному дому на берегу злополучного озера, согласился влезть по водосточной трубе в окно, согласился зайти в ванную в этом странном доме, где воняло чем-то странным, да еще обнаружилась фотография его сестры в пустой детской… Пропади все пропадом, он натерпелся страху, его и сейчас еще трясет!
Он сделал куда больше, чем требуется от спасателя по долгу службы. Ему даже чуть не оторвала руку и голову окаянная чертова тварь, у которой по неведомой, мать ее в душу, причине было лицо тети Мишлин.
Так что, будь там хоть Кати, хоть кто, пусть дальше играют в эти игры без него.
Оставалось только сказать это Иване.
Ивана тем временем наклонилась над дырой в дне ванны, видимо, соображая, как спуститься в этот колодец. Вот ведь чокнутая, с нее станется и прыгнуть. Она снова позвала Кати, но ответа не было.
— Послушай… Надо придумать что-нибудь другое. Нельзя туда лезть. Давай вернемся в шале и попросим Марка нам помочь. Или дойдем до магазина, может быть, там все-таки есть телефон… Но лезть туда нельзя, это безумие, понимаешь?
Ивана повернулась к нему, глаза ее метали молнии.
— Там Кати. Возможно, она ранена. Возможно, срочно нуждается в помощи. Надо спуститься сейчас же.
— …Это безумие… — еще раз повторил Патрис, лихорадочно ища убедительный довод.
— Безумие будет, если мы не спустимся. Я боюсь не меньше тебя, но нельзя же сидеть сложа руки. И потом, ты сам видел, с этой штукой можно справиться. Я уверена, что сделала ей больно железным прутом.
Ивана не стала дожидаться от Патриса ответа. Она села на край ванны, свесив ноги внутрь.
— Здесь не отвесно. Круто, но не отвесно. По идее, можно спуститься.
Внутренний голос Патриса прямо-таки вопил, призывая не слушать Ивану и бежать отсюда со всех ног.
— Там внизу темень…
— У нас есть лампа. Подержи-ка ее надо мной, я попробую. Спущусь на несколько метров, если получится, ты за мной. Ладно?
Патрис ничего не ответил. Молча поднял лампу, зажег погасший фитиль, протянул лампу к Иване. Ивана спустилась на метр, упираясь ногами в бугорки засохшей грязи. Переменила позу, прижалась спиной к стенке колодца и сползла еще на несколько метров. Патрис смотрел, как она удаляется. Ее мужество впечатляло, и ему было не по себе. Она держала лампу перед собой, освещая спуск, который становился все более пологим. Вот она подняла голову и помахала Патрису.
— Давай. Ничего трудного. Только сначала круто, потом нормально.
Патрис прикусил изнутри щеку и, проклиная себя, полез в ванну.
Он ощутил лицом волну теплого воздуха с тем же запахом жавеля, который впервые заметил на берегу озера. И снова задался вопросом, откуда бы ему взяться. Если где-то есть соляная кислота и двуокись марганца или что-нибудь в этом роде… Как бы то ни было, нужны очень большие количества, чтобы запахло целое озеро и, наверно, грунтовые воды тоже. В горле зачесалось, он вспомнил о синдроме Брука — жуткая гадость, астма, которая возникает, если долго вдыхать пары хлора, — и сполз по стенке колодца. Ивана ждала его, сидя на корточках, в пологой части, он кулем плюхнулся рядом с ней. Она показала ему ход, осветив его лампой. Очень узкий — продвигаться дальше надо было ползком.
— Кати! — снова позвала Ивана.
Никто не откликнулся. Патрис увидел на лице Иваны морщинку отчаяния, но она ничего не сказала и поползла первой.
Патрис последовал за ней; руки и ноги оскальзывались в мягкой грязи, места едва хватало, чтобы ползти на четвереньках. Ему пришло в голову, что, если та жуткая тварь вдруг вернется, орудовать железным прутом они здесь не смогут, и быстро отступить тоже не получится. Как давеча, когда они шли по тропке вдоль озера, он попытался отвлечься, уставившись на ягодицы Иваны, но подумал, что, может быть, сдохнет в этой грязной дыре, так ни разу и не потрахавшись, и от этого стало совсем кисло. Он прикинул, хватит ли здесь места заняться любовью, и решил, что нет — разве только в очень неудобной позе. Жалкие мысли, но, по крайней мере, он добился своего: отвлекся.
Ивана вернула его к действительности — она вдруг остановилась и погасила лампу.
— Ты что? — спросил Патрис, чувствуя близость острого приступа клаустрофобии.
— Я вижу свет, — сказала она. — Впереди, совсем близко.
Джей-Си распахнул дверцу холодильника.
Отпрянул. Упал навзничь.
И остался недвижим.
И разорвал тишину своей тюрьмы отчаянным криком.
Перед ним в открытом холодильнике, освещенное лампочкой в 15 ватт, лежало нечто, страшнее чего он в жизни не видел. Это был ком освежеванной плоти — руки, пальцы, ноги, все вперемешку. Там и сям были словно натыканы как попало глаза, рты, зубы, носы; заостренные хоботки и когтистые лапы росли, точно грибы, на остове какого-то мертвого животного. Ком занимал почти весь холодильник, приняв его четырехугольную форму, и походил на кус мяса, засунутый в слишком маленькую кастрюлю.
Но это было еще не самое страшное.
Самое страшное — что весь этот клубок, розовый и жирно поблескивающий, был, кажется… живой.
Он трепетал, тихонько шевелился, дышал и как-то противно хлюпал и причмокивал — словно выводок щенят сосал суку.
Джей-Си отполз назад.
Нет уж, дудки, он выберется из проклятого гаража, даже если придется сломать о дверь правую руку.
Левая у него уже сломана, а ничего, не умер.
Как бы то ни было, он ни секунды больше не останется взаперти с этим куском кошмара.
Джей-Си вскочил, кинулся к двери гаража и заколотил по ней что было сил.
Он слышал когда-то, как звери, попав в капкан, отгрызают себе лапу, чтобы освободиться, слышал, как один альпинист, запутавшись в тросе, ухитрился отрезать себе руку карманным ножом. Он не очень в эти россказни верил. Точнее сказать, не понимал, как можно до такой степени превозмочь боль, если ты живой.
Теперь он понял.
Он орал благим матом и бился в дверь. Его сознание целиком, всей своей энергией сосредоточилось на одной цели и вопило нервной системе: ВЫБРАТЬСЯ, ВЫБРАТЬСЯ, ВЫБРАТЬСЯ, ВЫБРАТЬСЯ, ВЫБРАТЬСЯ, ВЫБРАТЬСЯ, ВЫБРАТЬСЯ, ВЫБРАТЬСЯ, ВЫБРАТЬСЯ… Рука кровоточила, он ничего не чувствовал, до него едва долетал из-за двери голос Тины, которая уговаривала его «успокоиться», заверяла, что «не так уж это страшно», призывала «понять, что так надо, сделать над собой усилие».
Джей-Си не слушал. Он, как зверь, отгрызал себе лапу. Он увидел — и это его не тронуло, — что пальцы уже ободраны до кости и дверь гаража усеяна кровавыми брызгами. Упав на колени, он стал искать место, где можно подкопаться, но только окончательно разбил руки о ровный, без единой трещинки, шершавый бетон.
За спиной раздался чавкающий звук. Он обернулся. Нечто вылезло из холодильника и ползло по полу, беспорядочно отталкиваясь многочисленными конечностями. Джей-Си не верил своим глазам. Эта штука двигалась к нему, и множество маленьких глазок с сероватыми радужками внимательно смотрели на него.
Джей-Си вскочил, не помня себя от ярости.
— Ах ты, сволочная гадина!
Преодолев страх и отвращение, он шагнул к этой груде живой плоти и с размаху, со всей дури пнул ее ногой. Нога отскочила, ударившись обо что-то похожее на хрящ. Существо зашипело, выпустив из своих отверстий немного воздуха, и с неожиданным проворством повернулось к нему. С минуту они смотрели друг на друга; Джей-Си соображал, нельзя ли воспользоваться холодильником как оружием, опрокинув его на существо, но, прежде чем он решился, оно снова двинулось к нему, резво и почти весело перебирая конечностями, точно большой пес, радующийся возвращению хозяина.
Еще миг — и оно навалилось на Джей-Си. Под его тяжестью он опрокинулся навзничь. Существо, казалось, делало это миллион раз: одной из нижних конечностей оно крепко прижало к полу его ноги. Другими конечностями сноровисто скрутило руки и притиснуло свой бок к его лицу. Оно было теплое и мягкое, почти шелковистое, чуть-чуть напоминало кожаное сиденье дорогой машины, только неприятно пахло гнилыми овощами.
Джей-Си взвыл, когда нечеловеческая боль взорвалась в левом плече. Навалившаяся на него мерзость проткнула плечо насквозь заостренной, как дротик, конечностью и пригвоздила его к полу. В сознании вспыхнула абсолютная уверенность: он скоро умрет, но тело все еще продолжало извиваться и дергаться, пытаясь высвободить ноги. Эта тварь весила килограммов пятьдесят, вес Кати, но скрутила она его крепко, зажав суставы, как заправский мастер айкидо. Джей-Си попытался укусить ее, боднуть, но, наколотый, как бабочка на булавку, не мог поднять голову выше, чем на несколько сантиметров. Прямо над собой он видел смотревший на него глаз и рот, который вдруг заговорил:
— М-м-м… М-м-м-м… Юноша… Юноша… Хорошо… Есть членик, и мочевой пузырь, и семенные пузырьки, головка, мошонка, крайняя плоть, яички… Ты дашь, я возьму…
Джей-Си хотел закричать, но какой-то перепончатый отросток надавил ему на рот, просунулся глубоко, до самого горла. Он ничего не мог сделать. Он был целиком и полностью во власти этой твари. Хоть бы уж быстрее, пусть она перекусит ему горло или проткнет сердце, а если она этого не сделает, отключиться бы поскорее, чтобы не знать, что произойдет.
Увы, тварь не перекусила ему горло и не проткнула сердце.
И он не отключился.
Он почувствовал, как гибкое щупальце забралось к нему в штаны.
Почувствовал, как другой отросток полез в задний проход.
Наконец, он почувствовал, как что-то теплое и влажное сомкнулось, захватив его половой орган.
В точности как рот.
Марк бежал.
Он не знал, сколько времени бежал в непроглядной тьме, охваченный эйфорией отчаяния, потом, выбившись из сил, с пылающим горлом, остановился и присел на корточки, потому что прислониться было не к чему. Он попытался отдышаться, сказав себе, что встанет и пойдет дальше, как только восстановит дахание, и на минуту закрыл глаза, сосредоточившись на лихорадочном биении своего сердца, которое, казалось ему, никогда не уймется.
А открыв их, заметил свет.
Совсем немного света. Слабенькое молочно-белое свечение, но в нем прорисовывались очертания предметов.
Марк поднял глаза: далеко в вышине висела белесая дымка, которая, казалось, и была источником этого света. Он огляделся и увидел, что та же дымка окутывает его, сгущаясь в нескольких метрах от земли в плотный туман. Толку от всего этого было немного, он по-прежнему не знал, где находится, но хотя бы видел свои ноги, видел свои руки, что было для него равносильно воскресению из мертвых. Этого вполне хватило ему для поднятия духа.
Он обернулся в ту сторону, откуда пришел. Там было определенно темнее. Марк поклялся себе, что больше никогда не вернется в этот мрак, который чуть не свел его с ума, и пошел дальше. Он чувствовал себя так, будто уже почти спасся, но старался не терять голову, сознавая, что на самом деле до этого наверняка еще далеко.
Шагал он осторожно, ноги вязли в чем-то вроде красной глины, в которой — теперь он разглядел — упоенно копошились большие белесые насекомые. Вспомнив, как одно такое попало ему под руку, он содрогнулся от омерзения.
Так он шел еще довольно долго, окутанный, словно вуалью, фосфоресцирующей дымкой. Мало-помалу радость, окрылившая его, когда появился свет, снова сменилась отчаянием. Он все равно умрет, пусть при свете, а не впотьмах, и эти ползучие твари полакомятся его трупом. От злости он попытался растоптать одну, подвернувшуюся под ногу, но лишь вдавил ее глубже в слой грязи.
Он все шел и шел. Рот был сухой, как бумага, пробежка с блеском завершила обезвоживание его организма. Марк с горечью думал о холодильнике, который они по приезде битком набили всевозможными банками — с пивом, кока-колой, «Канада Драй» и «Оранжиной»; он готов был отдать палец (лучше с ноги) за право хотя бы облизать одну из них.
И вдруг, когда он размышлял, нельзя ли профильтровать грязь через рубашку, чтобы добыть воды, кто-то дотронулся до его руки.
Это было до того неожиданно, что подействовало, как электрический разряд. Марк отскочил в сторону, нашаривая арбалет, все еще висевший за спиной.
Прямо перед ним стояла и смотрела на него молодая девушка в цветастом платье.
Он открыл рот, хотел что-то сказать, но не смог издать ни звука.
— Что вы здесь делаете? — спросила девушка слегка раздраженным тоном человека, которого потревожили во время работы.
— Я… Я спустился по лестнице, а потом…
Девушка рассмеялась — словно зазвенели хрустальные колокольчики.
— И могу спорить, вы не нашли выключатель.
— Выключатель?
— Он под лестницей. Рядом с последней ступенькой. Найди вы его, вам не пришлось бы шагать километры в кромешной темноте. — Тут девушка нахмурилась: — Но что вы делали в шале? Вы воры…
— Нет… Нет… Мы друзья Патриса, и…
— Патрис! — воскликнула девушка. — Патрис здесь, в шале… О-о-о-о, как бы мне хотелось его увидеть!
Марк не мог понять, что эта девушка в легком платье делает в пещере в сотнях метров под землей. Ощущая пустоту в голове, он спросил только:
— Вы его знаете?
— Конечно. Я Лоранс, его сестра.
Марк помнил, что рассказывал ему Патрис о своей сестре; со словами девушки это никак не увязывалось.
— Он говорил нам, что его сестра исчезла и что она была…
— Инвалид… да… Знаю, синдром Ретта, ужасная гадость, разрушающая мозг одной из двадцати тысяч девочек. Знаете, каково это?
Вместо ответа Марк лишь глупо развел руками. Он ничего не понимал. Девушка улыбнулась — в других обстоятельствах он нашел бы ее улыбку очаровательной.
— Идемте со мной. Я вам все объясню.
Она взяла его за руку и куда-то повела сквозь туман.
Кати просидела на островке довольно долго. Ей было не то чтобы страшно, но очень не по себе. Не зная толком почему, она не чувствовала непосредственной угрозы своей жизни. Возможно, по простой логике: ведь если бы эта тварь хотела сделать с ней что-то плохое, то наверняка уже сделала бы; возможно, еще и потому, что Кати слишком устала, чтобы испытывать какие-либо эмоции, и, наконец, потому, что ей все равно ничего не оставалось делать, кроме как ждать.
Тварь велела ей «не лезть в воду», не то, мол, какие-то «они» ее «съедят». Кати не совсем поняла, что она имела в виду, долго всматривалась в воду, но ничего особенного не увидела, только тусклые блики, должно быть, оптический эффект люминесцентного свода. Правда, где-то далеко, слева, как будто что-то плавало, но это могло быть что угодно.
Во всяком случае, пойти посмотреть у нее желания не возникло.
Где-то капала вода, и ритмичный стук капель, разбивающихся о твердую поверхность, был единственным звуком в этой пещере. Кати вздохнула, порадовалась, что ей не хочется в туалет, и потерла плечи: становилось холодно.
Она лениво размышляла, поверят ли ей, если все это рассказать, и не захочет ли отец, чтобы она опять ходила к той психологине, к которой он отправил ее после развода с матерью, и поверит ли ей Джей-Си, и не придется ли ей «давать показания» в полиции, где полицейский будет слушать ее, хмуря брови, или, может быть, ее «свидетельство» зафиксируют какие-нибудь ученые для доказательства очередной сомнительной теории эволюции… И вот на этом месте она услышала, ясно и отчетливо, голос Иваны, звавший ее по имени.
Кати вскочила и откликнулась:
— Я здесь!
На миг ей показалось, что «весь этот бред» наконец-то близится к завершению, она стала озираться, высматривая Ивану, но тут поверхность воды заколыхалась и среди бурунчиков грациозно вынырнуло знакомое существо с женским, как будто постаревшим лицом. Увидев его, Кати поняла: что-то изменилось. Подумав немного, она поняла, кого существо ей напоминает: мадам Юттуа, ненавистную преподавательницу английского, которая постоянно к ней придиралась.
— Девушка ударила. Она ударила. Она ударила в глаз, а глаза сделать труднее всего. Она ударила в глаз, мой глаз, и повредила кусок. Мне не нравится. Я отступилась и ушла. Вот что мы сделаем. Я пойду и скажу Ему, что меняю яичники на членик. А если Он не согласится, мы поделимся.
Существо встало во весь рост. На короткий миг Кати увидела его тело целиком: оно состояло из хрящей и перепонок, соединенных между собой, казалось бы, беспорядочно, но на удивление функционально, и походило на скульптуру, созданную наширявшимся артистом из разлагающихся органических отходов.
Существо окутало Кати упругой мембраной, задвигались, сокращаясь, мышцы, и она, как и в первый раз, оказалась полностью обездвижена, точно муха, запутавшаяся в паутине.
Это было пять минут назад.
Больше Кати ничего не видела.
Мембрана залепила рот, и она почти не могла дышать.
Внутреннее ухо сообщало ей, что положение ее головы претерпевает существенные изменения. Проще говоря, ее мотало в разные стороны все быстрее и быстрее. Похоже, существо мчалось во всю прыть, и не всегда вверх головой. Должно быть, оно цеплялось за стены пещеры. В какой-то момент Кати задалась вопросом, на какой высоте они могут находиться, и взмолилась про себя, чтобы существо не упало.
Из-за резких движений существа, недостатка воздуха и сильнейшего запаха тины Кати ощутила обратную перистальтику двенадцатиперстной кишки, предвестницу неминуемой рвоты. Она стиснула зубы, но не могла совладать с непроизвольным сокращением брюшных мышц и диафрагмы. Тошнотворно-жгучий желудочный сок хлынул в рот и в нос, дышать стало совсем невозможно. В голове мелькнула мысль о Боне Скотте, первом солисте группы AC/DC, который умер, захлебнувшись собственной рвотой после попойки, и ее сердце мучительно сжалось.
Наверно, она ненадолго потеряла сознание или просто ее мозг взял на себя отбор информации и экстренных сигналов, поступавших в избыточном количестве, как бы то ни было, к действительности ее вернула звуковая волна собственного крика, когда она больно стукнулась лбом обо что-то холодное и твердое.
Закашлявшись, она выплюнула изрядное количество густой слизи, жадно вдохнула столько воздуха, сколько уместилось в легких, и только после этого открыла глаза.
Она была уже не в пещере.
Она была в большом помещении с голыми бетонными стенами и бетонным же полом. Слева от нее опускалась гаражная дверь.
Кати со вздохом встала. Снова накатила волна тошноты величиной с Тихий океан, желудок скрутило, глаза наполнились слезами, и ей не сразу удалось осмотреться.
В глубине помещения стоял пустой открытый холодильник.
В углу валялась куча тряпья.
А может быть, это была куча дохлых рыб.
Приглядевшись, она поняла, что это ни то, ни другое.
Это был Джей-Си.
То есть… это был Джей-Си и
Скопление лапок, пальцев, щупалец и какой-то требухи, тихонько подрагивая, оплетало его тело.
Кати завизжала бы, будь у нее побольше сил, но их не было, и она лишь зажала ладонью рот.
Обернувшись, она увидела существо с лицом старухи, которое приволокло ее сюда, — теперь оно старательно вылизывало свои покрытые грязью руки-щупальца.
— Ну вот, Он уже нашел членик. Он его берет. Я предложу обмен с овогенезом.
Кати увидела, что странная штука, обвившаяся вокруг Джей-Си, запустила щупальце между его ног. Лицо Джей-Си скрывала красноватая масса — судя по всему, брюшина, — и ей не было видно, в сознании он или нет, но полное отсутствие у него какой-либо реакции внушало ей самые худшие опасения.
Надо было что-то делать.
Можно ли подойти ближе? Опасно ли это? Как отреагирует штука, державшая Джей-Си, если попытаться его вытащить? Она не знала, но должна была хотя бы попробовать.
Из последних сил, пошатываясь, Кати подошла ближе. Она хотела было вытянуть длинную конечность с многочисленными сочленениями из-под спины Джей-Си, но едва коснулась ее ледяной кожицы, как невесть откуда взявшееся щупальце с размаху хлестнуло ее по лицу. Она отпрянула, поискала глазами что-нибудь, что могло бы ей помочь, и ничего не нашла.
— О-о-о, Он не отдаст членик. Так нельзя. Пока Он не возьмет весь. Надо попросить, — сказало существо с женским лицом противным тоном преподавательницы английского.
Закончив вылизываться, оно тяжело задвигалось в направлении группы, которую образовали Джей-Си и накрывшая его штука. Выбросив вперед одну из нижних конечностей, оно с силой пнуло штуку, явно наобум. Тоненько взвизгнув, штука отделилась от Джей-Си.
Кати не могла понять, где у нее верх, где низ, есть ли вообще голова, глаза. Это выглядело в точности как если бы ребенок с психическими отклонениями забавы ради прилепил множество пластилиновых конечностей к куску телячьей печенки. Кати попыталась рассмотреть, дышит ли еще Джей-Си, но оттуда, где она стояла, с уверенностью сказать было невозможно.
— Ты его остановил? — спросило существо с женским лицом.
Телячья печенка отозвалась на удивление нежным голосом, который легко прошел бы кастинг на место дикторши кабельного канала:
— Не-е-ет-не-е-ет… Только отключил когнитивные функции, потому что иначе он не соглашался дать членик.
— Через лобную долю?
— Да, да, очень чисто, простое иссечение белого вещества. Как обычно…
— И мне бы немножко членика, я тоже хочу, — заныло существо с женским лицом. — Смотри, что я принесла, яичники, они хорошо функционируют.
Телячья печенка подползла к Кати и поводила щупальцем перед самым ее носом.
— От нее плохо пахнет. Мой членик лучше.
— Мне бы хоть немножко. Я тебе потом верну. А пока отдам яичники. Решим дело миром. Не надо войны.
Кати чувствовала, что эта история может обернуться для нее очень, очень скверно, если она не предпримет хоть что-нибудь. Она понятия не имела, что эти твари собираются делать с ее яичниками, но у нее не было ни малейшего желания это узнать.
И тут ее осенило.
Ивана стояла по пояс в теплой воде и смотрела на плавающие вокруг сотни маленьких полуразложившихся тел, тысячи костей, конечностей, внутренних органов и еще не пойми чего, и от всего этого ей хотелось завизжать и задать стрекача.
Но она не могла.
Из этого кошмара, казалось, не было выхода.
Патрис стоял рядом с ней и, судя по остекленевшему взгляду, собирался хлопнуться в обморок. Она от души надеялась, что этого не произойдет, потому что знала, что у нее не хватит сил вытащить его из воды.
Еще несколько минут назад они ползли по узкому лазу в хлюпающей грязи, потом она увидела впереди полоску бледного света. После этого они скатились по склону, который снова стал круче, и угодили прямо в этот чудовищный суп.
Теперь они мокли в нем, и вернуться назад не было никакой возможности.
— Куда мы упали? — с трудом выговорила Ивана сквозь стиснутые зубы.
Патрис ничего не ответил. Похоже, он был в шоке. Он не отрывал глаз от бликов, которые отбрасывал бледный свет на мертвые тельца вокруг, словно именно в них искал ответа на великий метафизический вопрос. Ивана задевала ногами «эти штуки», плавающие у самого дна, мягкие и скользкие — их было так много, что на каждом шагу она рисковала потерять равновесие.
— Это, видимо, феномен люминесценции химического происхождения. Реакция с участием триаминофталгидразида, но я не понимаю, как это могло получиться здесь. Нужен гидразин, хотя… это ведь органическое соединение азота, так что от всего этого, что здесь плавает… Или, может быть, это микроорганизмы, тогда светится бактериальный люциферин…
Ивана не верила своим ушам. Или этот парень обладает невероятным хладнокровием, или у него совсем снесло крышу. Он читает ей лекцию по химии, стоя в яме, полной трупов! Ей хотелось заорать на него, чтобы заткнулся, но она не могла выдавить из себя ни звука. От страха и омерзения ее буквально парализовало.
— …Самое удивительное — что разложение органических веществ происходит, судя по всему, очень медленно. Такое количество тел… Их, наверное, сбрасывали сюда годами, даже десятилетиями. По идее все это должно было превратиться в ил. Кроме, разве что, костей и зубов. Но здесь много фрагментов в хорошей сохранности. Я знаю, такое возможно в анаэробной среде или при сильном холоде… Заметь, все зависит от содержания хлористого натрия в этой воде. Или она должна быть насыщена дихлоридом ртути, сулемой, но тогда нужны ртуть и концентрированная азотная кислота, а это вряд ли возможно… Подожди-ка…
Под изумленным взглядом Иваны Патрис окунул в воду палец и лизнул его.
— Ф-ф-ф-у! Соленая — жуть. Вот почему они не разлагаются…
— ДА ЗАМОЛЧИ ТЫ! РАДИ БОГА!
Патрис уставился на Ивану: она заорала на него так, словно он нес чушь.
— Я просто пытаюсь понять, что здесь происходит. Наверняка есть какое-то научное объяснение…
— ПЛЕВАТЬ НА ЭТО! МЫ В ДЕРЬМЕ! МЫ СРЕДИ ТРУПОВ, СКАЖИ ЛУЧШЕ, КАК ОТСЮДА ВЫБРАТЬСЯ!
Патрис огляделся с выражением ребенка, проснувшегося после долгого крепкого сна.
— Как выбраться… Я… Я не знаю… А Кати — мы ее слышали, но теперь больше не слышим, значит, она как-то выбралась, верно?
Ивана покачала головой. Откуда ей знать? Как она кляла себя теперь за то, что сунулась в эту ванну! Патрис хотел уйти и был прав, но пошел за ней, дурой. Во всем, что с ними случилось, виновата она.
— Извини…
Патрис пожал плечами.
— Наверно, надо попробовать найти сухое место.
Он протянул ей руку. Ивану удивил этот жест, неожиданный для болезненно застенчивого и неуклюжего парня. Секунду поколебавшись, она взяла его за руку.
Несколько долгих минут они молча шли среди плавающих тел. Ивана не хотела на них смотреть, но закрыть глаза не могла. В основном это были трупы младенцев. Раздувшиеся от воды, они походили на мячи для регби. Их кожа, обесцвеченная солью, под бледным подземным светом походила на слоновую кость; Иване вспомнился эпизод из «Несчастий Софи»[5], когда восковая кукла тает на солнце и ее глаза проваливаются внутрь головы.
Словно дрейфующие медузы, младенцы то и дело наталкивались на нее, а затем уплывали, плавно покачиваясь, в туман, где ничего не было видно. Ивана пыталась контролировать свое дыхание и сердечный ритм. Она знала, что именно таким путем может проникнуть панический страх, который непременно обернется истерикой, а позволить себе истерику здесь, в пещере, в супе из мертвых младенцев, — это будет конец.
Спокойно, твердила себе Ивана, тело — просто орудие, а разум надежно защищен корой головного мозга, и мозжечком, и промежуточным мозгом, с разумом ничего случиться не может.
Ей почти удалось успокоиться, как вдруг произошло то, чего она больше всего боялась. То, что составляло основу ужаса, охватившего ее, когда она упала в этот чудовищный суп.
Один младенец вцепился в нее.
И не отпускал.
Ивана судорожно стиснула руку, за которую держалась уже несколько минут, и пронзительно завизжала. Патрис вздрогнул и сначала решил, что она поскользнулась. Но, всмотревшись, он понял, в чем дело.
Что-то неуловимо изменилось в тусклых бликах на темной воде подземного озера.
Неуловимо, но очевидно.
Трупы младенцев зашевелились.
Все.
Сотни младенцев и прочая всевозможная падаль, плававшая у самой поверхности, — все это медленно стекалось к ним, плавными движениями напоминая амеб под микроскопом.
Хуже того: те младенцы, что были близко, уже тянули к ним ручонки, а их рты открывались и закрывались с неприятным клацаньем.
— Черт! — вырвалось у него.
Рядом с ним Ивана сучила ногами от страха и била по воде ладонями, пытаясь отогнать подплывавшие к ней тела.
— Они кусаются! — закричала она.
В тот же миг боль обожгла Патрису ляжку. Он ударил наобум, кулак наткнулся на что-то дряблое и холодное. Следующий укус пришелся пониже спины — зубы вонзились в мышцу, острые и крепкие, как клюв хищной птицы. Патрис почувствовал, что они, прокусив куртку, вырвали у него кусок мяса, и взвыл от боли.
— Надо бежать отсюда! Нас сожрут!
Ивана плакала, отчаянно молотя по воде кулаками. Ее левая рука была в крови, два младенца висели, вцепившись ей в живот. Постаравшись забыть о тех, что кусали его, Патрис потянул ее за руку и попытался бежать. Он всматривался в туман в надежде увидеть берег, но у окаянного подземного озера, казалось, не было ни конца, ни края. По пояс в воде, с повисшей на нем Иваной, которую приходилось тащить из последних сил, он продвигался до смешного медленно, а младенцы кишели вокруг все гуще.
Он на секунду обернулся — Ивана была бледна до жути, пустые глаза напомнили ему взгляд приговоренного к смерти с какой-то фотографии времен Второй мировой войны. Патрис хотел было сказать ей что-нибудь ободряющее, но слов не нашлось. Он задыхался, в боку кололо, в горле полыхал огонь, а Ивана казалась ему с каждой минутой все тяжелее. Обернувшись еще раз, он увидел, что она больше не бежит, а лежит, плавно уходя под воду. Он попытался приподнять ее — она весила тонны. Ее голова моталась из стороны в сторону, как у сломанной куклы, из огромной раны на шее толчками вытекала почти черная кровь. Ивана застонала. Она была еще жива. Патрис в ужасе понял, что сорвется на истерику, если не найдет убежище немедленно, а его срыв станет концом их обоих.
Вне всякого сомнения.
Он снова огляделся, и, когда увидел островок, глаза у него чуть не выскочили из орбит. Это было спасение. Их единственный шанс. Не обращая больше внимания на укусы, он подхватил Ивану под мышки и собрал все свои силы. Ничего не видя от слез, он еле тащил безжизненное тело, пятясь задом к островку, и проклинал все на свете: проклинал себя за то, что столько лет не занимался спортом, проклинал свою стариковскую физическую форму и лишний вес, проклинал родителей, которые не надоумили его есть поменьше жирного, проклинал свою застенчивость, всегда мешавшую ему переступить порог спортзала, проклинал свое телосложение, проклинал свою лень, проклинал свои запотевшие очки, проклинал химию, которую в глубине души ненавидел, проклинал Джей-Си и Марка, которых не было рядом, чтобы ему помочь. Он надсадно кричал. Руки болели нестерпимо. Плевать, он не отступит, он дойдет!
Сквозь бушевавшую в нем ярость он не сразу понял, что дошел.
Они были на островке.
Они были в безопасности.
Патрис рухнул без сил, словно выпотрошенный, но с таким облегчением, что не смог сдержать нервного смеха.
Их убежище было маленьким бугорком из камня и затвердевшей глины, на несколько десятков сантиметров выступавшим из воды. Мертвые младенцы так и кружили вокруг, точно почуявшие добычу пираньи. Они и впрямь походили на этих хищниц своим тупым и страшным упорством.
Ивана рядом с ним больше не шевелилась. Из раны на шее все еще текла кровь. Рана была нехорошая, видно, задета крупная артерия. Он скинул куртку, снял футболку и попытался сделать из нее жгут. Ничего не вышло. Не надо было особо разбираться в медицине, чтобы понять, что тут нужен хирург, срочное переливание крови, медикаменты… А что он мог сделать со своей грязной тряпкой? Ивана дышала слабо, как засыпающий ребенок, казалось, ей совсем не больно, но белая она была как мел, и огромные темные круги залегли под глазами. Никогда Патрис не чувствовал себя таким бессильным. Он просто-напросто не мог ничего сделать — сидел и смотрел, как она медленно умирает. Он погладил ее лоб. Ивана едва заметно вздрогнула, она была ледяная, и Патрис накрыл ее своей курткой. Ему хотелось плакать. Решительно, он прожил никому не нужную жизнь. Он ничем не помог сестре, ничем не помог тете, ничем не помог родителям в их горе, он замкнулся в неуклюжем теле, ограничил свой мир пыльными книгами, никогда и никому не мог подарить любовь, а теперь, здесь, вынужден быть зрителем агонии своей лучшей подруги. Патрис лег рядом и обнял ее. Он никогда в жизни никого не обнимал. Как странно. Тело Иваны было еще теплым, но казалось теперь легким, точно пустая бутылка. Он поцеловал ее в лоб. Ивана вздрогнула в последний раз, долгая судорога прошла по всему ее телу, с губ слетел невнятный звук, и Патрис понял, что она умерла.
Он долго лежал неподвижно. В голове не осталось ни единой мысли. Потом он сел, натянул промокшую от крови футболку, надел куртку и стал ждать.
Джей-Си что-то чувствовал.
Ну и ладно.
Ему было хорошо.
Джей-Си что-то слышал.
Ну и ладно.
Ему было хорошо.
Джей-Си что-то видел.
Ну и ладно.
Ему было хорошо.
У него немного болела голова.
Немного болели яйца.
Какое-то большое существо разговаривало с существом поменьше.
Ну и ладно.
Ему было хорошо.
Еще рядом была девушка.
Красивая.
Ну и ладно.
Ему было хорошо.
Лоранс повела его сквозь туман и вскоре нырнула в узкий лаз в стене пещеры. Она повернула выключатель, и ряд голых грязных лампочек осветил грубо прорытый в скальной породе коридор. Потолок был такой низкий, что Марку пришлось пригнуться, чтобы не удариться головой. Лоранс, обернувшись, улыбнулась ему, как бы извиняясь:
— Первобытные условия… Боюсь, вы привыкли к лучшему…
Коридор вывел их в куда более просторную пещеру, и Марк остолбенел: помещение очень походило на маленькую квартирку, обставленную в типично «подростковом» стиле. Каменные стены были прикрыты дощечками — деревянная обшивка в духе шале на лыжном курорте. К ним были приколоты кнопками постеры популярных певцов и афиши кинофильмов; большая фотография Мерилин Монро над вентиляционной решеткой висела в изголовье кровати, аккуратно застеленной сиреневым покрывалом с набивным рисунком — множество маленьких лошадок. Еще здесь был платяной шкаф, столик для рисования с эскизами цветов и большое кресло, рядом с которым валялись несколько книг карманного формата и старые номера модных журналов. Курилась ароматическая палочка, распространяя нежный аромат сирени, так непохожий на запах жавеля в «большой пещере».
— Хотите что-нибудь выпить?
Только тут Марк осознал, что умирает от жажды.
— Я… Да, я с удовольствием…
Лоранс направилась к маленькому холодильнику.
— У меня остались только «Айс-Ти» и диетическая кока-кола.
Марк выбрал кока-колу. Себе Лоранс открыла банку «Айс-Ти» и села на кровать.
— Вы можете присесть. — Девушка указала ему на кресло. — Вы, наверно, устали.
Марк кивнул и опустился на мягкие подушки. Кресло оказалось восхитительно удобным. Он вздохнул и сделал долгий глоток ледяной кока-колы.
— Спасибо, — сказал он и тут же почувствовал себя как-то глуповато.
— Не за что. У меня редко бывают гости. Честно говоря, вы, пожалуй, мой первый гость… То есть… Мой первый гость — человек…
— Вы обещали мне все объяснить…
Лоранс нахмурила брови, словно раздумывая, с чего начать.
— Мой брат, должно быть, говорил вам, что я исчезла много лет назад.
— Да, говорил.
— События той ночи многое изменили. Но я была мала… И потом, при моей болезни мозги работали плохо… Я вообще-то не очень хорошо помню, обрывками, как если бы все записали на листке бумаги, а потом разорвали его на тысячу кусочков, и найти удалось лишь несколько… Вот так мне помнится та ночь, когда я исчезла. Короче, я помню, как тетя разбудила меня среди ночи, помню, как она обвязала меня длинной веревкой, очень-очень длинной, потом, помню, куда-то спускала, и помню, как я увидела тени — это за мной пришли Друзья.
— Друзья?
Лоранс опустила глаза.
— Да, я думаю, надо начать с самого начала.
— Да уж, если ты хочешь, чтобы я понял, придется.
Марк поймал себя на том, что сказал ей «ты». В конце концов, они почти ровесники. Обстоятельства, конечно, странные, но в остальном — парень встречает девушку, событие самое что ни на есть банальное.
— Понимаешь… — начала она. — Я ведь не знаю подробностей, кое-что мне рассказали Друзья и Тина, остальное пришлось додумывать самой. Но Друзья так странно разговаривают, а Тина все путает, так что…
— Ничего, расскажи что знаешь.
— Ладно, ты прав. В общем, когда-то давно, я хочу сказать, очень давно, миллионы лет назад, сюда упал метеорит — вот в это самое место, где ты находишься. Озеро и целый лабиринт пещер под ним образовались, когда он упал. С этим метеоритом прилетели и Друзья. Только тогда это были еще не они, а всего лишь молекулы аминокислот — так, не пойми что. А еще метеорит содержал соли хлористой кислоты. Я в химии не очень разбираюсь, прочла две-три книги, и все, но я знаю, что эти соли — пакость ужасная, настоящий яд. Ну вот, от них у доисторических людей, которые здесь жили, стали рождаться дети-уроды, и родители бросали таких детей в озеро. Наверное, так и закладываются традиции: шло время, человечество развивалось, а эта «традиция» жила: детей-уродов, и нежеланных, и мертворожденных детей, — всех бросали в воду, на протяжении многих веков озеро было большой помойкой для младенцев.
— Весело.
— Что ж поделаешь… Да и не только младенцев… Туда бросали людей, от которых хотели избавиться: воров и убийц, больных чумой, «ведьм»…
— Много народу получается…
— Ты не представляешь… А самое интересное — химический состав метеорита был такой, что озеро стало очень соленым, а подземные воды еще солонее. Ну вот, а в соленой воде разложение происходит медленно, так что нашим Друзьям повезло — они смогли эволюционировать от стадии аминокислот до более продвинутой формы жизни. Высшей формы…
— Обалдеть…
— А что такого? Ведь и «классические» формы жизни на Земле появились примерно таким же образом… Короче, я о Друзьях… На протяжении веков и тысячелетий они питались живой материей, которую сбрасывали в озеро, благодаря этому развивались и в совершенстве освоили программирование генетического кода — в этом они просто гении. Вот и меня они «привели в порядок», избавили от этой гадости, синдрома Ретта, который испортил мне жизнь, а Тина и Эд, брат и сестра из дома на берегу озера, меня удочерили, так что Друзьям я в каком-то смысле обязана жизнью и поэтому живу здесь и помогаю им.
— Помогаешь?
— Ну да, ты же их не видел… В общем, я плохо представляю, как они сами ходили бы в магазин. Все покупки делаем мы с Тиной. Им нужен сахар, много сахара и… Ну, иногда еще кое-что. А второй Друг вообще предпочитает жить в холодильнике.
Марк допил кока-колу. Кофеин уже начинал действовать; он выпрямился и внимательнее посмотрел на Лоранс — она немного походила на брата, но трудно было сказать, чем именно. Глазами, овалом лица, чем-то в его чуть усталом выражении… Но в целом природа была к ней явно щедрее. Патрис — толстый, в очках и всегда какой-то скукоженный. Лоранс же оказалась настоящей красавицей, ее лицо поражало тонкостью черт, а глаза светились умом.
— Я, наверно, не все понял из того, что ты мне тут рассказала. Какие-то Друзья, Тина… И потом, я что-то не пойму, зачем твоя тетя тебя, маленькую, тогда украла? И почему не вернула тебя родителям, когда ты выздоровела?
Лоранс помрачнела.
— Мои родители приехали сюда… Ну тогда, когда я была маленькая… Они приехали не для того, чтобы «провести уик-энд на природе»…
— А для чего же?
— Они хотели меня убить.
— Что-что?
— Они хотели меня убить. Я думаю, они просто выбились из сил. У них опустились руки: чем старше я становилась, тем труднее было справляться с моей болезнью. И перспективы были нерадостные: они знали, что рано или поздно состарятся и будут вынуждены отдать меня куда-нибудь. Что ожидало меня? Жизнь в инвалидном доме среди таких же увечных и слабоумных, как я, которых ненавидят и третируют работающие за гроши санитарки. Родители привезли меня сюда и обо всем рассказали тете: у них был план замаскировать мою смерть под несчастный случай, будто бы я утонула в озере, представляешь? Ну, в общем… Тетя предпочла спустить меня сюда…
— Ты могла бы вернуться к родителям, когда выздоровела…
— Нет… Во-первых, я не думаю, что ребенок может жить с родителями, которые замышляли его убить, а во-вторых, они бы вряд ли поняли, что делала тетя и что потом пришлось делать мне для Друзей.
— То есть?
— Поставлять им живую материю… Людей… Для программирования генетического кода — только так они могут жить…
— Ты хочешь сказать, что ты… Ты заманиваешь сюда людей?
— Да, именно так… Я приманка.
Эти слова Лоранс произнесла с лучезарной улыбкой. Тоном человека, который гордится своей работой.
У Кати было всего несколько секунд на простой выбор: «что-то предпринять» или умереть. Как ни странно, она заколебалась. Сил не было, всему есть предел, она больше не могла: вечерний кошмар без паузы сменился кошмаром ночным, и никакой надежды на благополучный исход даже не брезжило. С тех пор, как она покинула спальню в шале, ей не давали ни минуты передышки. Так стоит ли продолжать трепыхаться? В конце концов, смерть — это тоже отдых. Но колебалась она недолго — не потому что испугалась смерти, просто смерть, которая ждала ее, сдайся она на милость существа с женским лицом и другого, похожего на телячью печенку, представлялась слишком уж неприятной перспективой.
Значит, надо было «что-то предпринять».
Существа между тем осматривали безжизненное тело Джей-Си, спокойно переговариваясь, точно два мясника над тушей. Кати сунула руку в карман комбинезона и крепко сжала лежавший там предмет, прихваченный ею несколько часов назад в мастерской старого хрыча. Отличный многофункциональный лезермановский инструмент — все, что только может понадобиться в экстренных ситуациях… Она достала его и раскрыла главный модуль, в основу которого инженеры-создатели поместили элемент «для резки проводов». Решительным шагом направилась к холодильнику, схватила удлинитель и перерезала резиновую обмотку, оставив на конце два пучка медной проволоки. Телячья печенка повернулась к ней, существо с женским лицом тоже.
— Если хочешь членик, — сказала телячья печенка, — сама лови яичники.
Женское лицо посмотрело на провод в руке Кати и нахмурилось.
— По-моему, она хочет защищаться…
— Это рефлекс, — отозвалась телячья печенка.
— Они бывают сильные иногда. Мне уже сделали больно. Повредили глаз.
— Ладно, я сам, но тогда весь членик мой.
Кати слушала их разговор вполуха, сосредоточившись на мысленном повторении движений, которые предстояло проделать. Пожалуй, это будет довольно близко к фехтованию. Когда ей было двенадцать лет, родители записали ее в секцию, и она помнила, что у нее неплохо получалось: «отступи, уклонись, атакуй». Главное — расчет и самоконтроль. Телячья печенка приблизилась, и Кати инстинктивно согнула ноги в коленях, обеспечивая себе устойчивость: «отступи, уклонись, атакуй». Только не напрягаться. От этого зависит быстрота движений. Она сделала глубокий вдох.
— Яичники — это масса интересного. Новые яичники — это новые коды, а новые коды — это новая жизнь…
Кати не слышала, что там бормочет телячья печенка: «отступи, уклонись, атакуй».
Когда телячья печенка протянула к ней одну из своих длинных конечностей, она выдохнула весь воздух, который набрала в легкие, отступила, уклонилась и атаковала. Бросила вперед руку с оголенным проводом и попала существу прямо в середину груди. Телячья печенка на удивление резво отскочила и со всей дури врезалась в противоположную стену. Электрический разряд явно на нее подействовал. Кати повернулась к существу с женским лицом. Оно смотрело на нее с самым настоящим ужасом, поджав губы и держась бледной конечностью за больной глаз. Кати ощутила в себе победоносную силу; зажав в руку провод, она сделала к ней шаг, другой, третий, полная решимости покончить со всеми тварями раз и навсегда. Существо попятилось, сердито фыркнуло и яростно заколотило в дверь гаража.
— Тина! Тина! Она злая!
В два прыжка Кати настигла ее и ткнула удлинителем в спину. Существо отчаянно дернулось всем телом, тоненько взвизгнуло и забилось в угол.
Кати сама не ожидала, что электрический разряд окажется таким действенным. По причине, над которой она не стала раздумывать, эти существа были намного чувствительнее людей. Кати улыбнулась, сама себе удивляясь: «Тем лучше». Не выпуская из рук своего оружия — лезермановского ключа и оголенного провода, — она направилась к телячьей печенке, которая порывалась встать. Попутно взглянула краем глаза на Джей-Си — он по-прежнему лежал со спущенными штанами, бледный, весь в синяках, но, кажется, чуть-чуть повернул голову в ее сторону… Что ж, он хотя бы жив. Она займется им после, когда закончит дело.
Кати открыла лезермановский нож — маленький скальпель из нержавейки длиной семь с половиной сантиметров. Голова ее была пуста, движения уверенны. Она подняла нож и ударила в красно-бурый бок телячьей печенки. Он оказался тверже, чем она ожидала, но лезвие вошло. Тварь издала трубный звук, из раны потекло что-то прозрачное. Кати всадила нож еще раз и еще, сопровождая каждый удар яростным криком. Услышав какое-то движение за спиной, она обернулась и увидела, что существо с женским лицом пытается открыть гаражную дверь. Кати с воплем бросилась к ней и глубоко вонзила лезвие куда-то в спину…
— О-о-о-о-о-о-о-о! — застонала от боли тварь.
— Ах ты, гадина! — заорала Кати и угостила ее новым электрическим разрядом, от которого та потеряла равновесие и упала.
Вдруг дверь открылась. В проеме стояла пожилая женщина с суровым взглядом.
В руках у нее было ружье.
И она целилась в Кати.
Кати не раздумывала ни секунды — она снова атаковала. Выставив вперед нож.
Как в фехтовании.
Как в двенадцать лет.
Лезвие вонзилось женщине в грудь, и в тот же миг грянул выстрел.
Кати увидела в небе оранжевый свет.
Почти утро, солнце вот-вот взойдет…
Больше она ничего не видела.
Перед тем как умереть, Ивана задумалась, есть ли что-нибудь после смерти.
Дальнейшее убедительно доказало, что нет.
Хлюп, хлюп…
Тело Иваны было еще чуть теплое. Он погладил ее волосы.
Хлюп, хлюп…
Впервые в жизни он гладил волосы девушки.
Хлюп, хлюп…
Было хорошо.
Хлюп, хлюп…
Ему бы так хотелось сделать это в других обстоятельствах.
Хлюп, хлюп…
И с живой девушкой.
Хлюп, хлюп…
Вокруг островка, послужившего им убежищем, суетливо сновали младенцы, вода плескалась, влажно хлюпая.
Хлюп, хлюп…
Патрис знал, что у него нет ни малейшего шанса выбраться отсюда.
Хлюп, хлюп…
Он задумался, каков же предел человеческой боли.
Хлюп, хлюп…
Вот и последний опыт, сказал он себе, это может быть интересно.
Хлюп, хлюп…
Патрис осторожно положил голову Иваны на камень островка.
Хлюп, хлюп…
Бледная и покинутая, она напомнила ему статую Мадонны, которую он видел в Ватикане, когда ездил с классом на экскурсию.
Хлюп, хлюп…
Он вошел в воду.
Хлюп, хлюп…
Один младенец тотчас укусил.
Хлюп, хлюп…
Последний опыт начался.
Хлюп, хлюп…
И подумать только, ему даже нечем делать записи.
Джей-Си поднялся.
Он не знал как сюда попал и не помнил как его зовут, но не задумывался об этом в голове все перемешалось как будто мысли превратились в сотни разноцветных конфетти в пластиковом пакете было немного холодно бррр перед ним лежала девушка лицом вниз в большой луже крови он не знал что надо делать он не знал что надо делать он не знал что надо делать перед ним была открытая дверь и он вышел еще одна женщина лежала только на боку тоже в крови и тоже не шевелилась он не знал что надо делать он не знал что надо делать он пошел прямо прямо прямо прямо над ним в небе были красивые цвета красный розовый белый серый наверно это что-то значило но он не знал что запели птички фить фить он не знал что надо делать он не знал что надо делать он не знал что надо делать немного болела голова он не знал что надо делать.
При виде выражения его лица Лоранс засмеялась.
— О-о-о-о, брось, тебе я ничего плохого не сделаю. Да и как бы я могла, ты наверняка сильнее меня, и потом… ты вооружен, — заключила она, кивнув на арбалет, который он положил рядом с собой.
— Если то, что ты мне рассказала, правда, это… ужасно… Ты заманивала сюда людей, чтобы их убили…
— Переработали. Нюанс не очевиден, признаю…
— Я все равно тебе не верю. Все, что ты рассказала, — это какой-то бред.
— Как угодно. В таком случае считай, что у меня снесло крышу. Ты есть хочешь? Тут мало что осталось, есть батончики «Марс». Я давно не ходила в магазин…
Марк согласился на «Марс».
— Мне надо выбраться отсюда. Одна наша подруга пропала, и еще у нас раненый.
— Твоя подруга пропала?
Марк вкратце рассказал ей об исчезновении Кати и о нападении на Джей-Си.
— Это наверняка Эд. Он редко видит девушек, так что, когда представляется случай, пользуется…
— Да как ты можешь жить с такими людьми! Это чудовищно! — возмутился Марк.
— О, знаешь ли, многие люди хранят деньги в банках и поощряют таким образом финансовые спекуляции, которые рано или поздно погубят этот мир. Люди дарят своим любимым бриллианты, а их, между прочим, добывают в африканских копях шестилетние дети, даже когда ты заливаешь бензин в свою машину, ты косвенно финансируешь террористические группировки… У всех руки хоть немного, да в грязи, знаешь ли…
Марк вздохнул.
— Как мне вернуться в шале?
Лоранс опустила глаза.
— Это невозможно.
— Как?.. — По спине Марка побежали мурашки. — Мне надо туда, я должен помочь Джей-Си, я должен вернуться домой…
— Нет. Ты попал сюда по воле случая. Мне очень жаль. Я попрошу Друзей, чтобы тебя не перерабатывали, объясню, что не могу без компании, мне срочно нужен друг, пока я совсем не спятила. Ты не можешь уйти.
— Но… Почему?
— Ты будешь болтать. Расскажешь обо всем. Сюда придут люди, чтобы причинить им зло. Знаешь, они ведь такие беззащитные.
— И как же ты рассчитываешь меня удержать?
Лоранс не поднимала глаз; было видно, что она пытается что-нибудь придумать. Марк слышал вдалеке плеск — наверно, где-то бил подземный источник или скопившаяся влага капала со стен.
— Чтобы удержать тебя, у меня есть разумный довод. Без моей помощи выхода тебе не найти, — сказала наконец Лоранс.
— А у меня, чтобы убедить тебя, есть оружие: скажи мне, где выход, или я всажу тебе стрелу в бедро. Я видел, как этот «довод» действует на лань — поверь мне, зрелище не из приятных.
С этими словами он взял арбалет и прицелился в Лоранс.
Она пожала плечами.
— Ладно, брось… Я покажу тебе, как отсюда выбраться. Я хотела только одного — чтоб было с кем поговорить. Думаешь, жизнь у меня веселая?
Марк ничего не ответил. Он тоже хотел теперь только одного — чтобы эта история поскорее кончилась.
Джей-Си шагал по проселочной дороге уже довольно долго.
Было хорошо.
Восходящее солнце слепило глаза.
Все правильно.
Он шел под открытым небом, запахи рассвета и свежести наполняли его ноздри, и тело покрывалось гусиной кожей.
Он чувствовал, что немного проголодался.
Там, где дорога делала поворот, был магазин.
Где-то в очень-очень-очень дальнем уголке его памяти с этим магазином было что-то связано.
Клочок сознания, не более ясный, чем свечной огарок, освещающий пепелище старого дома, подсказал ему, что там найдется что поесть.
Джей-Си толкнул дверь.
Она не поддалась.
Он толкнул сильнее.
Опять не поддалась.
Он заколотил в нее изо всех сил.
Навалился всем своим весом.
Что-то треснуло. И дверь открылась.
Хорошо.
Внутри были запахи — пахло чем-то, что можно есть.
Но был еще и звук.
Негромкий звук — что-то твердое скреблось обо что-то твердое.
Звук шел от прилавка.
Там была клетка.
А в клетке — что-то странное, о чем-то напомнившее уцелевшему клочку его сознания.
Он не знал, хорошо это или нет.
Но если это о чем-то напомнило уцелевшему клочку его сознания, то, может, это был папа. Или мама.
Они у него были, в детстве.
Папа и мама дают поесть.
И лечат, когда бо-бо.
Он открыл клетку.
И сказал: «Папа?»
Сказать «Мама?» он не успел.
Марк пошел за Лоранс, и она вывела его к водоему.
Странный свет играл на поверхности воды, гладкой, как банковская карта.
— Вот, перейдешь его вброд, а на той стороне есть узкий лаз, он ведет наверх. Ты выйдешь как раз напротив шале.
Марк посмотрел на нее с подозрением.
— А если ты мне врешь и никакого лаза нет?
— Тогда ты можешь вернуться сюда и всадить мне стрелу в бедро, как обещал.
Марк пожал плечами. Ему надоел этот торг. Он пойдет в шале — все наверняка уже там, — выпьет кофе, а завтра утром только его здесь и видели.
Он шагнул в холодную воду и пошел вперед.
Он не видел грустной улыбки на лице Лоранс.
Эд сидел в большом кресле.
Он решил, что просидит так весь день, пока не пройдет головная боль. В окно он видел Тину, которая сновала туда-сюда: ей надо было все убрать.
Работы много, но к ужину она управится.
В российском прокате «Гарри и Хендерсоны».
Изнасилование и месть
Слэшер (от англ.
Выживание
Популярная во Франции книга для детей, написанная графиней де Сегюр (1859).