Давным-давно, ранней осенью, семеро детей играли на лугу, после чая. Когда им надоело плести венки и вязать букеты, они забрались в лесистую лощинку. Посидев там немного, старшая из девочек, Мэй, сказала брату, которого звали Гэбриэл:

— Смотри-ка, звезда! И как близко, прямо над деревьями!

— Да, — согласился Гэбриэл, — она близко. — И спросил друга: — А ты её видишь, Бренд?

Бренд и Херн рассеянно обернулись, а Марджори и Оливия зашептали друг другу, что звезда не бледнее узкого месяца, поднимавшегося из тёмной сети ветвей. Только Элфин, самый младший мальчик, просто смотрел на звезду круглыми совиными глазами.

— Какая яркая! — сказал Гэбриэл. — И вроде бы приближается…

— Эй, что там? — крикнул Херн. — Кто-то идёт к нам.

Дети вскочили, стараясь не выказать страха. Девочки прижались друг к другу, мальчики двинулись вперёд. По сумеречной траве ступала леди в тёмном платье, и лоб ее светился бледным пламенем. Подойдя поближе, она откинула капюшон. Одежды её были тех глубоких тонов, какими окрашиваются вечером холмы, косы — темны, как сумрак, глаза — светлы, как звёзды.

— Здравствуйте, мои дорогие, — нежным голосом сказала она. — Не пугайтесь, я — Звезда вечерней зари.

— Какое красивое платье! — проговорила Марджори. — Фиалки и медь… да, фиалки и медь с тёмной оторочкой!

— А волосы! — сказала Оливия. — Вот бы мне бронзовые косы…

— Тоже мне, косы! — сказал старший мальчик. — Я бы хотел стать таким высоким.

Самый младший подошёл к ней и взял её за руку. Она засмеялась, села на траву и колокольчики, и посадила его к себе на колени. Потом все молчали, пока Элфин не встал с её колен, пристально глядя на неё.

— Что ж, пойду, — сказала она, поднимаясь. — Может быть, мы ещё увидимся. Не забывайте меня.

И медленно удалилась, а через минуту-другую на небе засияла звезда.

Домой дети шли счастливые, беседуя о каком-то острове, на котором есть волшебный сад, и дома были так счастливы, что сразу легли.

Утром, за столом, они вспоминали прекрасную леди.

— Какое платье! — сказала Мэй. — Синее-синее, даже лиловое.

— Да что ты! — возразила Оливия. — Оно как огонь, а капюшон — как роза.

— Синее! — разволновалась Мэй. — Такое, с пурпурным отливом. Правда, Гэбриэл?

— Не знаю, — отвечал брат. — По-моему, оно белое. Корона и пояс — золотые, а на поясе — меч.

— Ничего подобного, — сказала Марджори. — У неё в руке книга.

— Вы что, смеётесь? — удивился Херн. — Да она вся закутана во что-то сизое.

— Нет, синее!

— Нет, огненное!

Надвигалась ссора.

— Скажи ты, Элфин, — предложил Гэбриэл. — Разве она была не в белом?

— Оставь его в покое, — заметил Бренд. — Сам видишь, он ничего не помнит.

Гуляя, они так спорили, что едва не подрались, но Гэбриэл сказал:

— Знаете, мы все ошиблись. Ну, посудите сами, могла к нам спуститься звезда? Кому-то она привиделась, он как-то внушил это нам. Забудем этот сон, из-за него мы только ссоримся. Элфин мудрее нас, хотя он и маленький.

И они пошли домой, стараясь забыть звезду.

Осень перешла в зиму, и однажды они забрели в то самое место. У тропки, протоптанной в снегу, сидела старая женщина и дрожала от холода. Элфин сразу бросился к ней, ликуя:

— Звезда! Звезда!

— Добрый день, мои дорогие, — сказала она, поднимаясь. — Так я и знала, что мы увидимся. Ничего, что вы спорили обо мне. Меня видят по-разному, но некоторые, — она взяла Элфина за руку, — смотрят мне в лицо и его запоминают. Певцы и пророки вашего мира узнают меня в любом столетье, в любой одежде. А вы… что ж, только не думайте, что меня нету. Лучше надейтесь встретиться со мной, когда меньше всего этого ждёте.

Жил-был маленький мальчик, которого звали Томми — именно звали, поскольку крестили его «Товия Теодор». В роду было много Товий, вокруг не было Теодоров, но родители всё же решили всем этим не хвастаться и делать вид, что он — Томас. Считается (особенно в книгах), что Томми — самое имя для мальчика, а Томкинс — обычная фамилия для взрослых. Кое-каких Томми я знаю, Томкинсов — ни единого; а вы? Однако исследование это заведёт нас слишком далеко.

Словом, как-то в жаркий день Томми сидел на траве у домика, который его родители сняли на лето. Домик был белый, и нашему герою казалось, что стены его — какие-то голые. Летнее небо было синим, что показалось ему скучным. Тускло-жёлтая крыша была, естественно, тусклой и даже пыльной, а розовые кусты стояли таким ровным рядом, что хотелось выбить один-другой, как кеглю. Траву он рвал, словно волосы младшей сестры, хотя сестры у него не было, равно как и брата. Он был единственным, а сейчас — и одиноким ребёнком. В том настроении, которое овладело им, взрослые пишут трактаты о своём мировоззрении, или романы о браке, или проблемные пьесы. Десятилетний Томми не мог столько натворить и рвал траву, словно волосы воображаемой сестрёнки, когда услышал сзади, в саду, какие-то звуки.

Обернувшись, он увидел молодого человека в синих очках и сером костюме, таком светлом, что на ярком солнце он казался белым. Волосы у пришельца были, собственно, жёлтые, но как бы и белые. Их частично закрывала соломенная шляпа, однако, верности ради, гость держал в руке сине-зелёный зонтик. Томми удивился, как он попал в сад, и решил, что ему пришлось перепрыгнуть через изгородь.

— Тоскуешь? — запросто спросил пришелец.

Томми не ответил, и странный гость спокойно снял очки.

— Надень-ка их на минутку, — приветливо сказал он. — Очень помогает.

Из чистого любопытства Томми их надел, и всё странно изменилось. Розы стали чёрными, стена — синей, трава — синевато-зелёной, как павлиньи перья.

— Совсем другой мир! — сказал молодой человек. — А теперь попробуй вот эти.

И он извлёк другие очки.

— Иногда, по ошибке, их считают розовыми, — пояснил он. — Но они куда ярче.

Томми надел их и оторопел, потому что всё запылало. Небо стало пурпурным и очень блестящим, точнее — сверкающим, а розы раскалились докрасна. Он поскорее снял очки, а гость предложил ещё одни, жёлтые. Сменились они зелёными, и Томми побывал в четырёх мирах.

— Ну вот, — сказал незнакомец. — Выбирай, какой мир тебе нравится.

— А кто ты? — спросил Томми, вдумчиво глядя на него.

— Да кто его знает… — ответил гость. — Наверное, твой пропавший брат.

— У меня нет брата, — сказал Томми.

— Значит, он давно пропал, — не сдался незнакомец. — Честное слово, я жил в этом доме.

— Ты был маленький? — осведомился Томми. — Такой, как я?

— Да, — серьёзно сказал странный человек. — Я был очень на тебя похож. Я тоже сидел на траве и маялся. Мне тоже надоели эта стена и даже красивое небо. Меня тоже раздражали крыша и ровный ряд кустов.

— Откуда ты знаешь, что я чувствовал? — испугался Томми.

— Я сам это чувствовал, — отвечал с улыбкою гость, — и тоже думал, что надо изменить цвета, скажем — пойти по синей дороге, между голубыми полями. Один знакомый волшебник исполнил моё желание. Я оказался в лесу, среди синих растений вроде гигантских кашек и колокольчиков. Птицы были синие, как попугаи, а понизу бегали синие зверьки.

— Люди там были? — спросил Томми.

Гость немного подумал и сказал:

— Да, конечно, но где люди — там беды. Они не очень ладили. Вот, к примеру, стояла там рота под названием Голубая Прусская, но была и морская бригада Ультрамаринов. Можешь представить, что вышло. — Он опять помолчал. — Однажды, в полукруге синих садов, я увидел бирюзовое здание, и оттуда вышел человек в венце из крупных сапфиров, с синей бородой. Это был Синяя Борода.

— Ты испугался? — спросил Томми.

— Да, сначала, — кивнул гость, — но тут же подумал, что он не так черен, вернее — не так синь, как его малюют. Мы потолковали, и я, в сущности, понял. ему приходилось жениться на Синих Чулках.

— На чулках? — удивился Томми.

— Это такие женщины, — объяснил гость. — Они всё время читают, да ещё вслух. Словом, я оттуда ушёл, мне помог волшебник. Границу там толком не определишь, как между цветами радуги. Когда я пробирался сквозь павлиньи и бирюзовые леса, мир становился всё зеленее, и я пришёл в зелёную страну. Ты скажешь, что там было приятно, и до какой-то степени не ошибёшься. Но тоже, знаешь, надоест — зеленщики, зелёнка, зелья всякие… Словом, вскоре я перебрался в жёлтую страну. Сперва она мне понравилась — лимоны, короны, подсолнухи, но есть и жёлтая пресса, и жёлтая лихорадка. Через оранжевые края — шафран, апельсины, пламя — я перебрался в красную страну и тут всё понял.

— Что же ты понял? — спросил Томми, буквально обратившийся в слух.

— Наверное, ты знаешь стихи «Розово-алый город, древний, как время»? Вроде бы красиво, а жить в таком городе нельзя. Роз вообще не разглядишь, а всё остальное так пылает, что захочешь чего угодно, хоть бурого, хотя его в спектре нет. Проведя десять минут на алом песке, под малиновым небом, среди багряных деревьев я возопил: «Нет, не могу!» — и тут же всё изменилось. Передо мной стоял волшебник с бородой, бесцветной, как слоновая кость, и глаза его сверкали алмазным блеском.

— Да, — сказал он, — угодить тебе нелегко. Что ж, попытайся сам.

Я огляделся и увидел разноцветные горы, вроде физической карты или закатных облаков, только твёрдых. Слои были изрыты, искрошены, как каменоломня, и я понял, что это — то самое место, откуда берутся цвета, Божья коробка с красками. Прямо передо мной была расщелина, то ли пустая, то ли перегороженная стеной застывшего воздуха, или света, или воды. Если туда попадала краска, она зависала, как птица в небе.

— Ну, — сказал волшебник, — делай свой мир. Мне надоели твои капризы.

Я осторожно принялся за работу. Сперва я набросал голубого и синего, чтобы оно оттеняло сверху белый квадрат в середине, поставил по вдохновению золотое пятно, а внизу прибавил зелени. Что до красного, я понял один секрет: его должно быть очень мало; и посадил на белом, прямо над зелёным, несколько алых пятен. Трудясь, я открывал понемногу, что же я делаю, а это с нами, людьми, бывает редко. Я всё яснее видел, что заново создаю то, что мы сейчас видим, — белый домик с жёлтой крышей, летнее небо, зелёную, траву, ровный рядок роз. Вот почему они все здесь. Может быть, тебе это будет интересно.

Сказав так, он резко повернулся, и Томми не успел посмотреть, как он прыгает через изгородь. Да и вообще, он не мог бы оторвать взгляда от белого домика.

Мистер Вернон-Смит, окончивший Оксфорд, обитающий в Тутинге и написавший книгу «Интеллектуальная элита современного Лондона», просмотрел свою строго, даже сурово отобранную библиотеку и решил, что «Рождественская песнь» Диккенса как раз пойдёт приходящим уборщицам. Будь они мужчинами, он бы насильственно предложил им браунинговский «Сочельник», но женщин он щадил, а Диккенса считал вполне занятным и безвредным. Коллега его Уимпол, тоже занимавшийся низами общества, стал бы читать им «Трое в одной лодке», но Вернон-Смит не поступался принципами, или, как он бы сказал, достоинством. Не желая укреплять и без того плохой вкус, он твёрдо решил предлагать им только Литературу. Диккенса, худо-бедно, можно было причислить к ней — не элитарной, конечно, и не особенно полезной, но вполне пригодной для уборщиц.

Конечно, он сделал необходимые пояснения. Он сообщил, что Диккенс — не первоклассный писатель, ибо ему недостаёт серьёзности Мэтью Арнолда. Предупредил он и о том, что ему свойственны непозволительные преувеличения; и зря, поскольку слушательницы постоянно встречали точно таких же людей. Бедные не учатся в университетах и не обретают универсальности. Входя во вкус, лектор сообщил, что в наши дни невозможен такой сумасшедший скряга, как Скрудж; но поскольку у каждой уборщицы был очень похожий дядя, дедушка или свёкор, они не разделили его убеждённости. Вообще, он был не в ударе, к концу совсем сбился, стал говорить с ними, как с коллегами, и даже сообщил, что с духовной (то есть — с его) точки зрения тот плотский, земной план, на котором находится Диккенс, вызывает глубокое огорчение. Сославшись на Бернарда Шоу, он сказал, что можно попасть в рай, как можно пойти в концерт, но скука там — точно такая же. Заметив, что всё это — не по зубам аудитории, он поспешил кончить лекцию и снискал щедрые аплодисменты, поскольку рабочие люди уважают ритуал. Когда он шёл к выходу, его остановили трижды, и он ответил каждому вежливо, но с той торопливостью, которой не допустил бы в своём кругу. Щуплая учительница спросила с лихорадочной кротостью, правда ли, что Диккенс не прогрессивен. Она это слышала в лекции по этике и перепугалась, хотя в прогрессивности разбиралась не больше, чем кит. Женщина покрупнее попросила его дать денег на какие-то супы, и тут его тонкое лицо стало строгим.

— Нет-нет, — сказал он, качая головой и продвигаясь к двери. — Так нельзя. Система Бойга, только система Бойга.

Третий, почему-то — мужчина, изловил его на крыльце, под звёздным небом, и без околичностей попросил денег. Таких людей Вернон-Смит считал отъявленными мошенниками и, как истинный мистик, верил принципам больше, чем свидетельству чувств, которые могли бы подсказать, что вечер — холодный, а мужчина — слабый и седой.

— Зайдите в пятницу, — сказал он. — От четырёх до пяти. Там с вами побеседуют.

Мужчина отступил в снег, виновато улыбнувшись. Когда Вернон-Смит спустился со ступенек, он стоял наклонившись, словно завязывал шнурки. Однако это было не так; пока филантроп натягивал перчатки, в лицо ему угодило что-то крупное и круглое. Ослепнув на мгновенье, он машинально стряхнул снег и смутно, как сквозь лёд или сонное стекло, разглядел, что человек кланяется с грацией учителя танцев. Сказав: «Весёлого вам Рождества», незнакомец исчез.

Целых три минуты Сирил Вернон-Смит был ближе к людям, чем за всю свою возвышенную жизнь, ибо если не полюбил их, то хотя бы возненавидел. «Мерзавец! — бормотал он. — Грязное чучело! Снежками бросается, видите ли! И когда они только усвоят цивилизацию? Да что говорить, если улицы в таком виде! Одно искушение для идиотов. Почему снег не чистят?!»

И впрямь, снег лежал или даже стоял стеной с обеих сторон дороги, а впереди, в глубине, мерцали белые холмы. Было на удивление тихо, и вскоре лектор понял, что заблудился и забрёл в неведомый пригород. Ни одно окно не светилось, ничто не светилось, кроме снега. Вернон-Смит, человек современный и мрачный, одиночества не выносил, а потому — даже немного ожил, когда в спину ему угодил другой снежок. С сердитым восторгом кинулся он за мальчиком, удивляясь, что может так быстро бегать. Мальчик был ему нужен, нужны и люди, хотя он не мог бы сказать, любит их или ненавидит.

Пока он бежал, всё вокруг менялось, оставаясь по-прежнему белым. Домики растворились или утонули в снегу, а снег принял очертания скал и утёсов. Вернон-Смит не думал об этом; но, когда нагнал мальчика, заметил, что у него червонные волосы, а лицо — серьёзное, как совершенная радость. Удивляясь сам себе, он спросил впервые в жизни:

— Что это со мной?

А мальчик ему ответил:

— Я думаю, вы умерли.

Тогда (тоже впервые) он подумал о своей посмертной участи. Оглядев белые скалы, он спросил:

— Это ад?

И по взгляду мальчика понял, что оба они — в раю.

Повсюду в белых снегах играли дети, сбрасывали друг друга со скал, скатывались с крутых склонов — ведь в раю можно бороться, но нельзя никого покалечить. Смит вспомнил, как счастлив бывал он в детстве, скатываясь с песчаных дюн.

Прямо над ним, словно крест святого Павла или огромный колокольчик, возвышался пещеристый утёс. Далеко внизу, словно под воздушным шаром, лежали снежные равнины. Мальчик взобрался на утёс, много раз едва не сорвавшись, схватил другого мальчика за ногу и бросил вниз, на серебряное поле. Тот погрузился в снег, как в воду, вынырнул, скатал огромный снежок и сбил им вниз первого мальчика вместе с утёсом. Тот тоже утонул в снегу и птицей из него вылетел. Смит же стоял один на огромном куске скалы, высоком, как колокольня.

Далеко внизу мальчики, судя по их жестам, предлагали ему спрыгнуть. Тогда и узнал он веру, как незадолго до того узнал всю ярость любви. Нет, веру он когда-то знал — отец учил его плавать, и он поверил, что вода выдержит, не только против доводов разума, но и против доводов инстинкта. Что ж, он доверится и воздуху. Прыгнув, он прорезал и воздух, и снег, а, погружаясь в сугробы, узнал миллионы важных вещей. Он узнал, что мир наш — снежок, и звёзды — снежки. Узнал он и то, что человек не станет достойным рая, пока не полюбит белизну, как любят мальчики белые снежные шарики.

Погружаясь всё глубже, он проснулся, как бывает обычно в таких случаях, и с удивлением увидел, что лежит на тротуаре. Люди решили, что он напился; но, если вы поверили в его обращение, вы поймёте, что он не обиделся, поскольку пьянство гораздо лучше гордыни.

Питер Пол Смит облачился в новый костюм, но он не шёл в гости. Лицо его прикрыли очки, которые сделали бы честь американскому автомобилисту, но он не собирался вести машину. Штаны его были мешковаты, как гольфы, но не собирался он и гонять мяч. Можно сказать, что он надел форму, но не из тех, что связаны для нас с почти кокетливым блеском. Можно сказать, что он был в купальном костюме, но самый придирчивый критик не обвинил бы его в нескромности. Собственно, такой костюм носят водолазы, а отличается он совиной головой, слоновьими ногами и занимательной штукой, вроде обезьяньего хвоста, выросшего не на месте. Если бы городской совет силой внедрял эти костюмы, он одновременно снял бы проблему общих пляжей и повысил образовательный уровень. Но подождем, ведь теперь — век реформ, что прекрасно знал Питер П. Смит, поскольку участвовал в программе, связанной с реформой таможенного контроля, которая и вынудила д-ра Робинсона со стаей ассистентов опускать его в пучину вод.

Там, в пучине, было легче, чем он думал. За первые полчаса он лишь однажды почувствовал, что воздуха ему не хватает, но это быстро прошло и ничему не помешало, ибо он пришёл в себя на сером илистом дне. Поначалу вокруг царила тьма, словно в пещере, но она постепенно редела, и наконец он увидел рыбьи профили, очерченные тонкой линией света, словно не только у ангелов, но и у бесов есть сияние. Свет становился всё ярче, обращая сумрак в прозрачную среду. Смит сравнил её с зеленой зарёй и вспомнил дикарский миф о солнце, утонувшем в море, однако быстро привык, и ему даже показалось, что он сотни лет гуляет по илистому дну. Гигантские извилистые водоросли казались ему привычными, как деревья, вокруг которых кружат странные птицы. Он удивился было, что птицы не поют, но вспомнил, что здесь, в погребённых небесах, обитают немые рыбы.

Остановившись, он стал смотреть на что-то вроде стены с очень чётким отверстием, за которым мелькали пятна и полосы всех возможных оттенков, словно ты заглядываешь в сад через решётку входа. Собственно, это сад и был, хотя росли в нём только морские анемоны, расположенные чётко, как на чертеже. Прямая тропа вела к какому-то куполу, который темнел на фоне зеленоватой зари, отливая серым блеском свинца или олова. Возможно, то был огромный шлем; подходя к нему, Смит увидел, что из окон на него кто-то глядит.

Незнакомец снял с крючка какой-то аппарат вроде телефона, приставил его к шлему пришельца, и тот услышал голос с явственно американским акцентом.

— Эй, вы! — сказал голос. — А инспектор вас видел?

— Какой ещё инспектор? — удивился Смит.

— Наш, — отвечал местный житель, — наш, городской.

— Господи! — воскликнул Смит. — Тут что, живут люди?

— Сейчас нас только 75 тысяч, — сообщил незнакомец, — но город растет. Да вы что, не знаете? Мистер Палтус купил по дешёвке атлантическое дно — все думали, тут один ил — и построил фабрики. Скажу вам не хвастаясь, это — новая цивилизация. Раньше думали, рай на небесах, а будет он на дне моря!

— Сад у вас правда райский, — признал водолаз, — анемоны очень красивы. Наверное, вместо пони вы держите морских коньков.

— Старик не любит всяких глупостей, — ответил туземец. — Он говорит, нам не до садов. Сами понимаете, мы все у него на приколе, можно сказать — на цепи.

— Да, да, — кивнул Смит. — Какая тяжёлая жизнь! Зависеть от того, накачают ли вам воздух Бог знает откуда!

— Где вы живёте? — резко спросил туземец.

— В Бромтоне, — отвечал Смит, с удовольствием отмечая, что говорить совсем легко, как по телефону.

— Много там ручьёв? — осведомился собеседник. — А может, у вас в саду колодец или вы собираете дождевую воду? Нет, вы зависите от того, пустит ли её кто-то Бог знает откуда. Не вижу особой разницы! Воздух у вас свой, вода — чужая, а у нас наоборот. И нам, и вам не выжить, если что испортится.

— Должно быть, вы очень доверяете мистеру Палтусу, — сказал Смит. — Представьте, что он продаст фабрики, или сойдёт с ума, или рабочие забастуют. Кто они, эти боги, от которых зависит ваша жизнь?

— Минутку! — сказал местный житель. — Что-то я забыл фамилии тех, кто снабжает Бромтон водой.

— Господи, — воскликнул П. П. Смит, — а я и не знал их!

Печально глядя куда-то за купол, он разглядел то, что сперва казалось ему очень высокими и тонкими деревцами. Это были трубочки, они мерно дёргались, потом — затихали.

— Работа идёт, — сообщил ему собеседник.

— Какой ужас! — ахнул Смит. — Просто марионетки…

— По-моему, — сказал туземец, — и вы на них похожи. Сколько у вас проводов — телефонных, телеграфных!.. Кстати, занятно, что вы вспомнили о марионетках. Наше начальство — там, наверху — предложило, чтобы эти трубки шли прямо к рукам и ногам… Эй, куда вы?

— Обратно! — крикнул Смит. — Туда, на воздух!

— Где ж вы его возьмёте? — глухо проговорил океанский житель. — И вообще, обратно вам не вернуться. Вам не стать дикарём, который пьёт из ручья. Воздух в ваших городах скоро придётся подавать из деревни. Кроме того, я вас не пущу.

Он схватил П. П. Смита за самый важный жизненный центр, другими словами — за трубку, но и тот исхитрился схватить его. Так они держали друг друга, пока герой наш не ощутил, что всё темнеет. Медленно возвращаясь к жизни, он увидел, что над ним хлопочут люди под руководством д-ра Робинсона.

— Всё в порядке, — заверил тот. — Вы не пробыли внизу десяти минут, когда эта штука за что-то зацепилась. Спокойней, спокойней! Куда вы так торопитесь?

— В Бромтон, — отвечал Смит, вставая на дрожащие ноги. — Хочу посмотреть, как там что.

Прочная дружба между ученым и поваром началась, когда повар бросил в учёного кастрюлю. Если бы не этот галльский жест, учёный убил бы повара; а так они стали уважать и даже любить друг друга. Быть может, это сообщение надо бы пояснить.

Повар плыл из Америки, где был шефом в роскошном отеле, во Францию, где собирался стать простым крестьянином. Потерпев кораблекрушение, он доплыл до острова в большой кастрюле, прихватив с собой не два меча, как Робинзон Крузо, а два огромных ножа, чтобы защищаться от акул. Тем самым, он мог разрезать мясо, если оно ему попадётся, точно так же, как мог состряпать обед, если будет из чего стряпать.

На его счастье, из лесу вышел профессор, очень похожий на дикаря, но в цилиндре и с ружьём. А самое главное, он тащил большого кабана.

— Вот, щёлкнул, — сообщил он повару. — Прекрасное вышло фото!

— Ещё прекрасней, — заметил повар, — что у нас есть кабан.

— Дело в том, — разъяснил учёный, — что я изобрёл фоторужьё. Неужели вы о нём не слышали?

Очень уж много лишних забот, — продолжал он, — треноги всякие, камеры. Эта штука снимает и стреляет сразу. Представляете, сколько я успел! Львы в последнем прыжке, падающий слон… Вот только с моей рассеянностью… Видите ли, меня представили многим земным правителям. Естественно, я хотел запечатлеть их, что и делал в конце беседы, но, проявив фотографию, с огорчением обнаруживал агонию или труп. Помню, снял я премьера в прыжке, но он был какой-то странный. Словом, мне пришлось бежать на этот остров.

— Прекрасно вас понимаю, — отвечал повар. — Можно представить, как за вами гонялись. Вам грозил суд, а то и самосуд…

— Не скажите, — возразил профессор. — Мною скорее восхищались. Хотели сделать царем, а кто попроще — богом.

Повар удивился, а рассеянный профессор отрешённо смотрел на него.

— Вы очень фотогеничны, — сказал он в конце концов. — Просто пират, с такими ножами! Надо бы…

И он неспешно поднял фоторужьё. Но повар, ничуть не рассеянный, кинул в него кастрюлю, которая дала возможность понять ошибку.

Профессор и повар подружились. Следующая схватка только укрепила их дружбу.

Однажды учёный объяснял другу устройство своего фоторужья, расписывая при этом преимущества таких механизмов над древним оружием вроде больших ножей. Однажды, поведал он, ему удалось взять в плен целую толпу дервишей, которые не боялись смерти, но резко возражали против фотографий.

— Это показывает, — заключил он, — как много даёт современная наука.

— Мне кажется, — сказал повар, — дело тут не в новой науке, а в древнем предрассудке. Если бы не было заповеди, камера вам не помогла бы. Что ж до ружья, мне припоминается случай, который и сейчас рассказывают у нас в Бургундии, чаще всего — тем, кому ещё нет шести.

— Это случилось с вами? — спросил профессор.

— Видимо, да, — ответил повар, — но я был так мал, что знаю всё из преданий. У меня или ещё у кого-то был злой дядя, которого звали доктор Симон. Носил он фрак, шляпу, бакенбарды и очень длинное ружьё. За ним всегда ходила очень пятнистая собака. Да что там, вы и сами их видели в старинных детских книжках! Племянник дядю боялся и вечно от него бегал, но недобрый доктор кричал ему: «Не убежишь! У меня самое длинное в мире ружьё». И впрямь, и в саду, и в парке, и в лесу мальчик видел чёрное дуло, глядящее на него, словно зловещий глаз.

Рассказывал повар медленно, словно душа его витала в дальних садах, среди мохнатых деревьев, под пышными облаками; но вдруг сел прямо и сказал деловито:

— Он помолился святому Николаю, который не замедлил прийти во сне и дать довольно странный совет: «Не беги от него, беги к нему». После этого святой как-то слишком быстро исчез, хотя и в облаке славы, но мальчика он не подвёл. Завидев дуло, тот буквально приник к нему, и доктору оставалось дёргать ружьё, чтобы обрести необходимую дистанцию. В конце концов он сам попытался убежать, всё в тех же целях, но мальчик, заметим — очень умный, обзавёлся большим ножом и успешно гнал родича через поля и долы. У этой истории есть не только красивая виньетка, но и мораль: «Глуп, кто глядит на край земли».

— Не верю, — сказал профессор и подпрыгнул, взмахнув ружьём, от чисто умственной радости.

Необитаемый остров, на котором поселились повар и профессор, стал свидетелем ссоры между закадычными друзьями. Причины её весьма тонки, а значит — интересны пытливому уму.

Профессор был исключительно кроток и деликатен. Правда, он убил немало народу, но по рассеянности, стремясь сфотографировать их своим знаменитым фоторужьём. Однако у него, как у всех учёных, был и предмет ненависти. Он твердо верил, что морского змия нет и быть не может, беспощадно обличая всех, кто думал иначе. Представляете, как неудобно вышло, когда, гуляя у моря, повар увидел этого самого змия, длинного, словно морской парад. Повар был коренастым, круглоголовым и здравомыслящим французом, но и он забеспокоился, представив себе, как воспримет это зрелище его чувствительный друг. Тут профессор вышел из хижины, машинально щёлкнул фоторужьём и убил чудовище. Повар огорчился; живой змий мог нырнуть или вообще исчезнуть, мертвому же змию предстояло долго тлеть у берега. Действительно, он лежал на песке, свернувшись кольцами, большими, как римские арки. Профессор походил около него и, к удивлению повара, зевнул.

— Что-то я сплю, — сказал он. — Сны всякие снятся…

— Вот что, — сказал повар, — применим логику. Если вам снится змий, снятся и убеждения. И то и другое — мнимости. Но если убеждение мнимо, змий может оказаться настоящим.

— Ах, надо бы проснуться! — сказал профессор. — Не кольнёте ли вы меня одним из ваших ножей? Поскольку они мне снятся, это не больно.

Пока повар колебался, профессор выхватил у него нож и взмахнул им, восклицая:

— Да и вы мне снитесь! Наяву я к вам очень привязан и, если убью вас во сне, проснусь от горя. Тогда мы с вами позавтракаем.

Сказав так, он кинулся на повара, но тот, как все французы, прекрасно фехтовал. Вскоре профессор выронил нож и явственно очнулся. Минуту-другую он стоял в отчаянии, потом заметил:

— Совсем из головы вылетело! А где доказательства, где факты? Проявим фотографию… сейчас, сейчас…

Перепрыгнув через змия, напоминавшего каменный вал, он нырнул в хижину и вынес оттуда реактивы, чтобы узнать наконец, есть ли змий на фотографии.

Когда оказалось, что морское чудище оставило отпечаток не только на неверной сетчатке, но и на безупречной пластинке, профессор начал бредить, поскольку только в бреду люди видят всяких змиев.

Повар ухаживал за ним с дружеской нежностью и профессиональной прытью. Прыть эта очень пригодилась, поскольку профессор не стрелял дичи и приходилось есть злосчастного змия. Стряпал его повар искусно, приправляя травами, скрывая соусами, чтобы больной не догадался, что он ест. Мало того, повар ещё и гордился, ибо слышал от иезуитов, что сумасшедших и больных можно вводить в заблуждение. Лгал он не воровато, как наш бакалейщик, глядящий при этом на копчик носа, а весело, смело, браво, как лгут потомки латинян.

Сперва он сказал, что круглые ломтики — это жирафья шея, а когда профессор распознал излишнюю солоноватость, пояснил, что жираф долго плавал в море и, кстати, его длинную шею можно было принять за мифическое чудище. Войдя во вкус, он предположил, что свою роль сыграло и прибрежное растение, входившее в соус.

— Корни его, — сообщил он, — уходят в воду, где шевелятся, привлекая рыб. Такой корень с рыбой на корне, высунувшись из волн, мог сойти за змия.

— Как просто! — удивился профессор. — Что же я сам не додумался?

— Сегодня, — говорил повар через несколько дней, — я приготовил птицу, которую называют цепным жаворонком, поскольку плавают они цепочкой, ухватив клювом чей-то хвост. Когда первая из них взлетит, цепь тянется за ней, что очень похоже на длинную змею.

— Вот-вот! — оживился профессор. — Я думаю, они пытаются съесть друг друга.

— Но не могут, — отвечал повар, — клюв слишком мал. Недаром их называют и «неудачливый живоглот».

— Да, да, да, — тихо ликовал профессор. — Я знал, что есть разумное объяснение.

Когда он окреп и осторожно вышел из хижины, змия уже доели и ничто не мешало смотреть на зелень острова и синеву моря.

— То, что случилось, чисто субъективно, — говорил профессор. — Я бы так сказал, оно — внутри нас.

— Теперь — да, — согласился с ним повар.

Жил-был рыцарь, которого мы можем назвать изгоем, поскольку его отовсюду гнали. Естественно, он скрывался и прятался, так что ему было нелегко ходить по воскресеньям в церковь. Вёл он себя довольно дико, бился, дрался, всё ломал, но воспитание получил хорошее и не хотел пропускать службу. Хитрость и дерзость помогали ему разрешить эту задачу, хотя прихожане пугались, когда на них сыпались многоцветные осколки и сквозь разбитый витраж врывался рыцарь, повисевший немного на химере. Удивлялись они и тогда, когда он падал им на голову с колокольни, где предварительно прятался в одном из колоколов. Наконец, им не очень нравилось, что он прорывал подкоп с кладбища и вылезал уже в храме из-под какой-нибудь плиты. Конечно, им хватало благочестия сделать вид, что ничего не случилось, а некоторым — и справедливости, благодаря которой они признавали, что даже изгой должен как-нибудь попасть в церковь. Однако позже, в городе, они обсуждали всё это, и слухи ползли по стране.

Рыцарь, которого звали сэр Лаврок, настолько обнаглел, что стал появляться на рыночной площади.

Мало того, он посетил коронацию и дал королю несколько советов с печной трубы. Иногда, на охоте, король и его свита замечали, что он примостился на дереве, откуда расточает всё те же советы и благодушные пожеланья. Естественно, они пытались его поймать, но никак не могли найти, где же он прячется. Признавая за ним бесспорное первенство в игре, именуемой «прятки», они полагали, что при таких наклонностях не стоит развивать свой дар.

Однажды в стране случилась беда из тех, которые, слава Богу, нам уже не угрожают. У северных граница появилось чудище, которое мы краткости ради назовём драконом. Оно топтало всё и вся слоновьими ногами, а потом, размяв это в какую-то пасту, слизывало языком, напоминающим морского змия. Пасть, надо сказать, была у него вроде китовой, только без уса. Ни стрелы, ни ядра его не брали, он был покрыт очень толстым железом. Некоторые считали, что он весь железный, без пустот, а сделал его один просвещённый чародей. Если кто возражал, что не видит ничего просвещённого в умении изготавливать вредоносных чудищ, его укоряли за отсталость, как правило — до встречи с драконом.

Из чего бы дракон ни состоял, он был явно живой, что доказывал завидным аппетитом и весёлым нравом. Когда он двинулся к столице, топча дома и замки, король с придворными перебрались на башни, обычные люди — на деревья. Пока он походил на гору, сине-лиловую от дали, можно было поспорить о том, какой способ прятаться лучше; но, увидев его вблизи, все быстро решили, что надёжнее — не высоты, а расщелины. Однако он с козьей резвостью расшвыривал камни, а там — пытливо и споро исследовал ущелья и пещеры огромным языком.

Те, кто висел на скалах, с интересом заметили, что над их головами появился сэр Лаврок, препоясанный мечом, с копьём наперевес, и ветер взметнул, словно пламя, его рыжие волосы. Только он, вечно игравший в прятки, не пытался теперь спрятаться.

— Я не боюсь, — ответил он на испуганные крики. — Что-что, а прятаться я умею. Сейчас я знаю место, куда дракону не попасть.

— Что вы говорите! — возопил лорд-канцлер, вползавший в кроличью норку. — Да он без зазрения совести вошёл в Верховный суд!

— Я знаю здание, — сказал рыцарь, — куда он войти не сможет.

— Эта наглая тварь, — сообщил гофмейстер, — пошла в королевскую спальню.

— Что ж, — отозвался рыцарь, — в эту комнату он не войдёт.

— От него и в пещере не спрятаться! — вскричал из-под земли морской министр.

— Ничего, — заверил рыцарь, — эта пещера для него закрыта.

Дракон тем временем ходил взад-вперёд, словно белый медведь, прикидывая, что бы такое разрушить. Когда он глядел на горы, люди лезли повыше, с удивлением замечая, что рыцарь спускается вниз. Наконец тот спрыгнул на равнину и кинулся к чудищу.

Что было дальше, никто не понял. Одни закрыли глаза, другие упали ничком, третьи говорили впоследствии, что пыль всё от них скрыла, четвёртые наконец — что рыцарь забежал за чудище, стоявшее в то время задом, к ним. Как бы то ни было, рыцарь исчез.

Случилось так, что на склоне стояла третья дочь короля, принцесса Филомела. Прочие члены семьи расположились в высохшем колодце, а она задержалась — и по рассеянности, и по непрактичности. Волосы у неё были светлые и длинные, глаза — синеватые, как небо у горизонта. Обычно она молчала и дремала, но тут оживилась и воскликнула:

— Нашёл! Ах, и правда нашёл!

Дракон, надо сказать, вёл себя очень странно. Чем важно прогуливаться перед публикой, он прыгал и скакал, хватая лапами воздух.

— Что это с ним? — спросил начальник королевской псарни, склонный к изучению животного мира.

— Он злится, — отвечала принцесса, — потому что рыцарь удачно спрятался.

Видимо, дракон злился и на себя, поскольку он скрёб и терзал свою шкуру, словно собака, ловящая блох.

— Он себя, часом, не прикончит? — с надеждой спросил лорд-канцлер. — Конечно, я не отвечаю за его душу, но замечу, что у него есть причины для раскаяния.

— С чего ему себя убивать? — спросил гофмейстер.

— А с чего бы ему так вертеться? — откликнулся лорд-канцлер.

— Дело в том, — сказала принцесса, — что сэр Лаврок хорошо спрятался.

Пока она это говорила, дракон как бы раздвоился: одна пара ног стояла спокойно, другая просто лягалась; один глаз бешено вращался, другой обрёл ту кротость, с какою глядит сонная корова. Потом, достигнув единства стиля, дракон повернулся и затрусил прочь благодушной рысцой.

Началась последняя глава нашей саги, ещё более странная, чем самые дикие злодеяния загадочного чудища. Дракон никого не трогал; он всех пропускал вперёд; он (правда, не без труда) перешёл на растительную пищу. Осторожно следуя за ним, толпа вошла в столицу и совсем уж удивилась, поскольку он направился к церкви. Там он преклонил колени и, как ни странно, открыл пасть, а принцесса туда нырнула.

Самые умные догадались, что внутри сидит рыцарь; но отчёт наш обращён именно к умным, и мы не будем объяснять им внутреннее устройство дракона, равно как и смысл всей истории. Скажем только, что свадьбу сыграли в драконе, ведь он находился в церкви, а умные уж сами поймут, что хотела сказать принцесса, когда воскликнула: «Мир очень изменится, если в нём сможет спрятаться рыцарь».

Канцлер и гофмейстер её не поняли.

Страна Голубого Цветка стала называться так только после того, как могучий и прекрасный Король Амор спустился с гор, где стоял его замок, и занял место на троне. Прежде она называлась Страной Короля Мордрета, а поскольку первый Король Мордрет был на редкость злым и жестоким, то и в названии не было ничего весёлого.

За несколько дней до рождения Амора его слабый, эгоистичный и совсем ещё юный отец — которого тоже звали Король Мордрет — погиб во время охоты, а прекрасная и ясноглазая мать умерла, когда ему было всего несколько часов от роду. Однако перед смертью она успела послать за своим глубоко почитаемым другом и учителем, который считался самым старым и мудрым человеком на свете и уже давно жил среди гор, в пещере, куда удалился, чтобы не видеть царивших внизу ненависти, нищеты и разора.

То был удивительный старик. Почти великан ростом, он обладал огромными голубыми глазами, глубокими, как море, и такими же ясными, как у прекрасной Королевы, — казалось, они видели всё на свете, и глубина их не заключала иных мыслей, кроме самых чистых и возвышенных. Люди с робостью смотрели, как он величественно шествует по улицам их города. Имени его никто не знал. Для них он был просто Старейший.

Прекрасная Королева возлежала на ложе из золота и слоновой кости и, откинув расшитый полог балдахина, указала на спящего рядом с ней крошечного малыша.

— Он родился Королем, — сказала она. — И только вы можете ему помочь.

Старейший окинул малыша внимательным взглядом.

— Ручки и ножки — длинненькие, крепкие. Он вырастет настоящим Королём, — сказал он. — Доверьте его мне.

Королева взяла новорожденного на руки и протянула учителю.

— Заберите его теперь же, пока он не услыхал, как ссорятся люди у городских ворот, — сказала она. — Отнесите в замок на скале, и пусть остаётся там, пока не придет срок спуститься вниз и править королевством. Когда солнце скроется за облаками, меня уже не будет, но с Вами он научится всему, что положено знать королям.

Взяв ребенка, Старейший завернул его в свой длинный серый плащ и, величественно прошествовав через дворцовые ворота, оставил позади злосчастный город и равнину и направился в горы. Когда он начал подниматься по их крутым склонам, солнце уже садилось, окрашивая скалы в золотые и розовые тона и озаряя заросли диких цветов и кустарников, среди которых, казалось, невозможно было отыскать хоть какую-нибудь тропинку. Но Старейшему и безо всяких троп были ведомы все пути мира, и он продолжал своё восхождение, в то время как маленький Король Амор крепко спал в складках его серого плаща. Наконец он достиг вершины и, пробившись через заросли дикого винограда, испещрённого, словно звёздочками, бледными, источающими сладкий аромат бутонами, остановился и устремил свой взгляд на замок, и небо над ним, и лежащее далеко внизу море, и долины.

Небо было теперь тёмно-синим и освещалось мириадами звезд, и всё кругом было так тихо, как будто мир остался где-то за тысячи миль; и грязь, нищета и людская вражда казались отсюда чем-то нереальным. Везде чувствовалось дыхание прохладного ласкового ветерка. Старейший развернул маленького Короля Амора и положил его на ковёр из душистого мха.

— Звёзды совсем близко, — сказал он. — Проснись, юный Король, взгляни на них и знай — это твои братья. И твой брат-ветер доносит до тебя дыхание твоих братьев-деревьев. Ты у себя дома.

Тогда Король Амор открыл глаза и улыбнулся, увидев звёзды в тёмной синеве прямо у себя над головой, и, хотя ему не исполнилось ещё и дня от роду, вскинул вверх свою маленькую ручку, непроизвольно коснувшись ею лба.

— Он приветствует их как Король и воин, — сказал Старейший, — пусть и сам ещё того не сознавая.

Огромный замок поражал своим великолепием, несмотря на то что в нём уже без малого сто лет никто не жил. В течение трёх поколений его царственные владельцы не удосуживались подняться сюда и посмотреть на мир с высоты. Не зная ничего о ветре, деревьях и звёздах, они жили в своих городах на равнинах, охотились, прожигали жизнь и взимали непомерные налоги со своего несчастного народа. А замок коротал все зимы и вёсны один. У него были высокие башни и зубчатые стены, ясно выделявшиеся на фоне неба, и большой пиршественный зал, и палаты для сотен гостей, и караульные помещения для тысячи воинов, а на просторном королевском дворе можно было свободно устраивать рыцарские турниры.

И вот, среди всего этого простора и великолепия жил теперь маленький Король Амор — один, если не считать общества Старейшего и его помощника, такого же старого, как он сам. Оба, однако, знали секрет, позволявший им сохранять молодость, несмотря на все прожитые годы. Они знали, что приходятся братьями всему сущему, и ещё, что у человека, не ведающего злых и тёмных мыслей, не может быть в мире врагов. Они были сильными, мудрыми и правдивыми, и даже самый дикий зверь, проходя мимо, останавливался и приветствовал их, и они понимали его язык.

Тёмные мысли были им неведомы, а потому был неведом и страх, и дикие звери, в свою очередь, тоже не испытывали перед ними страха, и тоже понимали их речь.

Каждый день на рассвете они поднимались на стены замка и смотрели, как сверкающее солнце медленно выходит из пурпурного моря.

Маленький Король Амор навсегда запомнил то утро, когда Старейший осторожно разбудил его ни свет ни заря и, завернув в свой длинный серый плащ, стал подниматься по узкой винтовой лестнице, пока они не оказались на верхней площадке этого огромного замка, достававшего, как представлялось малышу, до самого неба.

— Солнце вот-вот поднимется и разбудит мир, — сказал Старейший. — Смотри, юный Король, не пропусти это чудо.

Амор поднял головку и приготовился смотреть. Он ещё только-только начинал осознавать окружающий мир, но ему нравился Старейший и всё, что тот говорил и делал.

Далеко внизу под скалой лежало море. Ночью, спящее, оно выглядело тёмно-синим или лиловым, но теперь постепенно приобретало новый оттенок. Небо тоже менялось, становясь всё бледнее и бледнее. Потом и небо и море сделались немного ярче, и вот по земле и по водам разлился нежный румянец и все маленькие облачка на небе стали совершенно розовыми. Король Амор улыбнулся, потому что в кронах деревьев и зарослях кустов уже слышались птичьи голоса и что-то ослепительно-золотое поднималось из-за края океана, рассыпая по волнам сверкающие блики. Оно поднималось всё выше и выше и сделалось таким ярким и чудесным, что он невольно вскинул ручку и радостно вскрикнул. Но в следующее мгновение ему пришлось отпрянуть назад, потому что рядом раздался громкий шум и мощное хлопанье крыльев — то снявшийся с соседней скалы орёл воспарил в сияющие утренние небеса.

— Это орёл, наш сосед, — сказал Старейший. — Он проснулся и полетел приветствовать солнце.

Маленький Король сидел словно завороженный, и, когда из слепящего блеска на краю мира выскочил шар из живого золота и огня, ему уже не надо было объяснять, что взошло солнце.

— Так оно появляется каждый день на рассвете, — сказал Старейший. — Давай смотреть вместе, и я кое-что расскажу тебе о нём.

Потом они сидели на стене и Старейший рассказывал. Он рассказывал о маленьких зёрнышках, спрятанных в тёмной земле и ждущих, чтобы ласковое тепло солнца вызвало их к жизни — тогда они покроют вспаханные поля волнами пшеницы; рассказывал о семенах прекрасных цветов, согретых, пустившихся в рост и выбрасывающих каскады благоуханных соцветий; он рассказывал о корнях деревьев и о густом соке, который — разбуженный этим теплом — поднимается к ветвям и дарит им пышную листву, трепещущую на летнем ветерке; и рассказывал о мужчинах, женщинах и детях, радостно спешащих навстречу этому золотому чуду.

— И каждый день оно греет, каждый день зовёт, и пестует, и встречает новую жизнь. Но многие забывают об этом чуде. Когда идёшь, держи голову выше, юный Король, и не забывай смотреть вверх. Помни о солнце.

С тех пор они поднимались сюда каждое утро и вместе смотрели на чудо зарождающегося дня; а когда небо в первый раз за всё это время стало вдруг тяжёлым от туч и солнце не появилось из-за края мира, Старейший сказал ещё одно.

— Всё золото теперь там — за серым и лиловым занавесом. Это тучи отяжелели от мягкого дождя. Потом их прорвёт, и дождь обрушится на землю ливнями и великолепными грозами, и жаждущая земля выпьет его. И всё будет пить его — и семена, и корни, — и мир наполнится радостью и свежей жизнью, и забьют прозрачные родники, и ручьи побегут с весёлым лепетом через зелёную лесную сень. И для зверей на водопоях будет вдоволь свежей и чистой воды, и люди почувствуют себя обновлёнными и полными свежих сил. Когда идёшь, держи голову выше, юный Король, и не забывай смотреть вверх. Помни о тучах.

И слыша это каждый день, Король Амор хорошо усвоил, что такое солнце и туча, и полюбил их, и стал чувствовать себя их братом.

В тот день, когда ему довелось впервые увидеть грозу, Старейший снова взял его наверх, и вместе они смотрели, как тёмные тучи извергают на землю потоки воды, и как молния пронзает их пурпур своими ослепительными копьями, а гром бьёт и крушит какие-то невидимые глазу твердыни, и ветер ревёт вокруг замка на скале, и бьётся о его башни, и гнёт ветви самых могучих деревьев, и обволакивает землю пеленой дождя. Король Амор стоял прямо и невозмутимо, как маленький солдат, но на душе у него было неспокойно: он спрашивал себя, где прячутся все мелкие птички и где теперь орёл — в гнезде или улетел?

Пока бушевала гроза, Старейший стоял не шелохнувшись. В своем длинном сером плаще он казался ещё выше обычного, и его странные глаза были глубокими, как море. Наконец он сказал, спокойно и размеренно произнося слова:

— Это голос неведомой людям силы. И хотя она говорит, никто из людей ещё до конца её не понял. Внимай ей. Пусть душа твоя притихнет. Слушай, юный Король. Когда идёшь, держи голову выше и не забывай смотреть вверх. Не забывай о грозе.

И так Король научился любить грозу и целиком растворяться в ней, не ведая страха.

Но больше всего он радовался своим братьям-звёздам, и — может быть, оттого, что в первую ночь по рождении он, сам того не зная, приветствовал их, лежа на душистом мху под тёмно-синим небом, — они казались ему ближе всего на свете.

Каждую ясную ночь, пока он был ещё маленьким, Старейший брал его с собой на крепостную стену и оставлял засыпать под этими сверкающими мириадами, но вначале, не спуская его с рук, обходил кругом весь огромный замок или просто сидел с ним среди этой царственной тишины, иногда тихонько рассказывая о разных чудесных вещах, иногда же вовсе не произнося ни звука, а только глядя в высокое небо и прислушиваясь к звёздам, говорящим ему о вечном покое.

— Если глядеть на них долго, — говорил он, — то душа успокаивается и забывает обо всём мелочном. Они отвечают на все наши вопросы, подтверждая, что земля — лишь один из великого множества миров. Храни покой в своей душе и не забывай смотреть вверх — тогда тебе станет понятен их язык. Помни о звёздах.

И по мере того, как сам маленький Король рос день ото дня, мир казался ему всё более прекрасным и полным чудес. В нём были солнце и луна, звёзды и грозы, стремительные копья дождя, нежные стрелки растений, полёт орла, песни и гнёзда маленьких птичек, сменяющие друг друга времена года и не устающая трудиться могучая чёрная земля с её щедрыми урожаями.

— Сколько чудес на одной земле, и ты на ней человек, — говорил Старейший. — Когда идёшь, держи голову выше, юный Король, и не забывай смотреть вверх. Помни и о самом маленьком чуде.

Он помнил всё и жил, глядя на мир большими, ясными, светящимися радостью глазами. На скале он ни разу не слыхал дурного или недоброго слова и не ведал о существовании мелких и тёмных мыслей. Когда он подрос настолько, что мог уже гулять один, то стал нередко уходить в горы, не страшась грозы и диких зверей. Львы с лохматыми гривами и их подруги подходили и ластились к нему, как некогда их предки ластились в райском саду к юному Адаму. И он ни разу не усомнился в том, что они его друзья. Ему никогда бы не пришло в голову, что есть люди, убивающие своих диких братьев.

Проводя много времени на королевском дворе, он научился ездить верхом и часто упражнялся в силе и ловкости. Он так и не познал, что такое страх, и не боялся, что какое-то дело может оказаться ему не по силам. Становясь с каждым днём сильнее и прекраснее, он уже в десять лет был ростом с шестнадцатилетнего юношу, а в шестнадцать выглядел молодым великаном. Впрочем, это не так уж и удивительно, ведь он был братом грозы и жил по соседству с могучими и сиятельными звёздами.

Только однажды, когда ему исполнилось двенадцать лет, с ним произошло нечто странное и неприятное. Как-то раз из королевства на равнине ему был прислан специально для него выращенный молодой скакун. Никогда ещё королевские конюшни не видывали столь великолепного животного. Когда коня привели на двор, глаза Короля-мальчика засияли от радости. Почти всё утро он провёл, объезжая и тренируясь брать с ним барьеры. Из своей башни Старейший слышал его восхищённые возгласы и подбадривающие крики. Потом, желая испытать своего красавца, Король отправился верхом по извилистой горной тропе.

Вернувшись в замок, Амор сразу же пошёл в башню к Старейшему, и тот, оторвавшись от своей толстой книги, окинул его серьёзным и внимательным взглядом.

— Давай поднимемся на стену, — сказал мальчик. — Мне нужно поговорить с тобой.

И вот они стояли вдвоём на стене замка, глядя на расстилающийся внизу мир и лазурное небо над головой, и взгляд Старейшего становился с каждой минутой всё серьёзнее.

— Я слушаю тебя, юный Король.

— Произошло что-то странное, — ответил Король Амор. — Я испытал то, чего никогда не испытывал прежде. Когда я проезжал через плато по горному лугу, конь внезапно остановился, отказываясь двинуться с места. С дерева на нас смотрел молодой леопард. Конь встал на дыбы и захрапел. Он уже не слушался меня — только пятился назад и крутился на месте. Я пробовал уговорить его, но всё напрасно. И вдруг, когда я понял, что не могу с ним справиться, мной овладело это новое странное чувство. Мне стало жарко, я чувствовал, что лицо моё горит; сердце сильно билось, и кровь словно закипала у меня в жилах. Потом из горла у меня вырвались резкие, отвратительные звуки — я забыл о том, что все мы братья, — я поднял руку и, сжав её в кулак, ударил моего коня, потом ещё раз и ещё. Я больше не любил его, и чувствовал, что он уже не любит меня. Я до сих пор не могу избавиться от этого жара, слабости и усталости. Радость покинула меня. Что это было? Страдание? Я никогда не испытывал его раньше и не знаю, какое оно. Скажи, это было страдание?

— Хуже, чем страдание, — ответил Старейший. — Это был гнев. Когда человек поддаётся гневу, им овладевает жестокая лихорадка. Он лишается сил, теряет власть над собой и над другими людьми и упускает время, которое мог употребить на что-то действительно важное и нужное. В мире нет времени для гнева.

Так Король Амор познал бесполезность гнева. Они ещё долго сидели на крепостной стене, и Старейший рассказывал, как эта отрава разливается по жилам, ослабляя самого сильного человека и лишая его рассудка. Потом Амор лежал, глядя в небо на мириады своих братьев-звёзд и проникаясь их покоем.

— Если пролежать так всю ночь, думая только об этой тишине и о звёздах, гнев забудется и не сможет больше отравлять твою душу. Если ты впустишь в свой ум прекрасную мысль, она вытеснит из него дурную. Ум того, кто думает о звёздах, недоступен для мрака, — так говорил ему Старейший.

На плато, у подножия скалы, на которой стоял замок, росли удивительные сады. Когда-то их разбила здесь печальная юная королева, супруга первого Короля Мордрета, но после её смерти они успели прийти в запустение. С тех пор как новорождённый Король Амор был принесён в замок на вершине горы, Старейший и его помощник заставили их цвести вновь. И когда Амор подрос и смог сам держать в руках лопату, он тоже изъявил желание работать в саду. От одного его прикосновения всё сразу пускалось в рост, как будто оно обладало волшебной силой. Птицы, пчёлы и бабочки так и вились вокруг него, стоило ему только приступить к работе. Он знал, о чем жужжат пчёлы и куда они летают за нектаром. Бабочки садились ему на ладони, чтобы поведать об известных им чудесах. Птицы рассказывали ему о своих путешествиях и приносили из дальних стран семена диковинных цветов. Одна ласточка, особенно его любившая и успевшая побывать во многих сказочных краях, принесла ему как-то раз семечко из тайного сада некоего императора. Семечко это никто никогда не видел, кроме четырёх рабов, которые родились в том саду и обречены были оставаться там до конца своих дней.

Король Амор посадил это семечко в особо отведённом для него цветнике, и из него вырос цветок невиданной красоты. Он был такого чистого и яркого голубого цвета, что при одном взгляде на него захватывало дыхание. На длинном стебле красовались нежные венчики его соцветия, и в первый же год он дал тысячу семян. Каждый год Амор сажал всё больше этих цветов, и каждый год они вырастали ещё выше и прекрасней — и дольше цвели. Иногда летний вечер относил облачка их тончайшего аромата вниз в долину, и тогда злосчастные жители страны Короля Мордрета забывали свои распри и невзгоды и поднимали отяжелевшие головы, спрашивая друг друга, что это происходит там в горах. Каждый год Король Амор собирал семена голубых цветов и хранил их в одной из пустующих башен замка.

Сам он не переставал расти и набираться сил и день ото дня становился все мудрей и прекрасней. Каждое деревце, травинка, каждое четвероногое создание, каждый ветерок, каждая звезда на небе делились с ним своими чудесами и своей мудростью. Его удивительные глаза с их прямым сияющим взглядом могли прочесть душу человека и заставить откликнуться самую её глубину. А сила рук его была такова, что он мог не напрягаясь сломать пополам железный посох.

В день, когда Амору исполнилось двадцать лет, Старейший взял его на крепостную стену и, дав большое увеличительное стекло, сказал посмотреть, что делается внизу, в главном городе королевства.

— Я вижу там толпы людей, — сказал Амор. — Я вижу там яркие краски, развевающиеся флаги и триумфальные арки. Кажется, там готовятся к какому-то великому торжеству.

— Они готовятся к твоей коронации, — сказал Старейший. — Завтра ты будешь с почестями препровождён вниз в долину и провозглашён Королем. Всё это время я готовил тебя к тому, чтобы ты мог достойно править своим королевством. Я рассказывал тебе о чудесах этого мира и внушал, что в нём нет ничего бесполезного, кроме злых и бесчестных мыслей. Теперь всё то, чему ты научился у своих братьев, живя здесь, тебе предстоит передать другим твоим братьям там внизу. Многое из того, что ты увидишь, покажется тебе грязным и отвратительным, но держи голову выше, юный Король, и не забывай про солнце, ветер и звёзды. — А сам, глядя на него, подумал: «Стоит ему появиться перед ними, и они примут его за юного бога».

На следующий день по извилистой горной дороге, ведущей к замку, двинулась блестящая процессия. Знатные вельможи, придворные, полководцы ехали верхом. За ними шествовали их многочисленные приближенные. Праздничные наряды сверкали яркими красками, над головами развевались всевозможные флаги и знамёна, и всё это сопровождалось торжественными звуками золотых и серебряных труб.

Старейший, в своём неизменном плаще, стоял подле Короля Амора на широкой террасе, охраняемой суровыми каменными львами.

— Смотрите, люди, вот он, ваш Король! — сказал он.

И тогда произошло то, что он и предполагал. Они слегка отпрянули назад, и во взглядах их был страх, и многие из свиты попадали на колени. Они вообразили, что перед ними бог и великан, — он же был просто прекрасным юношей, который не знал тёмных мыслей и жил по соседству со своими братьями-звёздами.

Потом привели коня его в золотом убранстве, и, спустившись в долину, Амор вместе со всем кортежем въехал через главные ворота в королевскую столицу. Старейший ехал верхом рядом с ним.

По дороге к месту коронации он увидел много такого, о чём прежде даже не догадывался. Несмотря на отвлекающие внимание роскошные портьеры из бархата и шёлка, украшавшие фасады богатых домов, ему удалось разглядеть убогие боковые улочки, тёмные переулки и покосившиеся жилища. При его приближении маленькие дети разбегались, как мыши по своим норам, и нищие озлобленные люди — мужчины и женщины — немилосердно расталкивали друг друга в толпе. На каждом углу ему попадались худые, измождённые лица, и никто не улыбался, потому что каждый из них ненавидел и боялся своего соседа, и все испытывали страх и неприязнь к молодому Королю, потому что все Мордреты были злыми и эгоистичными, а он был их преемником.

Когда же они увидели, что он обладает таким ростом и силой и так высоко держит свою красивую голову, то и дело устремляя взгляд к небу, то стали бояться его ещё больше. Сами они привыкли ходить понурившись и ничего не видя, кроме пыли и грязи под ногами и бесконечных распрей вокруг, и потому их постоянно одолевали всякого рода страхи и тёмные мысли и они сразу же стали бояться его и подозревать в гордыне. От него можно ожидать ещё большего зла, чем от прежних королей, говорили они, — как раз потому, что он намного превосходит их в силе и красоте. У них уже вошло в привычку заведомо подозревать и бояться всех и вся.

Ехавшие впереди процессии высокопоставленные вельможи изо всех сил старались, чтобы Король Амор не увидел убогих улиц и их обитателей. Они спешили привлечь его внимание к роскошным домам, праздничному убранству и прекрасным дамам, кидающим ему цветы со своих балконов. Он искренне восхищался всем этим великолепием, и от его сияющего взгляда дамы готовы были сами броситься с балконов к его ногам и кричали, что никогда, никогда ещё трон не принадлежал такому прекрасному молодому королю.

— К чему смотреть на нищих, Ваше Величество, — сказал Первый Министр. — Это же сплошь отпетые воры и негодяи.

— Я бы не стал смотреть на них, — отвечал Король Амор, — если бы знал, что никак не могу им помочь. Стоит ли смотреть на мрак, если нельзя сделать его светлее. Но я уверен, что это можно изменить, хотя пока что не представляю себе как.

— В их глазах полно ненависти. Эти люди могут только разгневать Ваше Величество, — сказал красивый молодой вельможа, ехавший недалеко от него.

— Для гнева нет времени, — сказал Амор, высоко держа увенчанную короной голову. — Ничего не может быть напрасней.

Когда зашло солнце, во дворце начался большой пир, а после него бал, и все придворные были очарованы красотой и благородными манерами нового Короля. Он казался остроумнее и обаятельнее всех прежних королей Мордретов. А смех его был таким весёлым, что стоявшие рядом с ним, сами не зная отчего, начинали чувствовать себя счастливее.

Но вот, как раз когда бал был в самом разгаре, Амор вышел на середину и, обратившись ко всему пышному обществу, сказал:

— Я видел широкие улицы, роскошные дома и всё, что есть прекрасного в моем городе. Теперь меня ждут узкие улочки и тёмные переулки. Я должен увидеть несчастных, которые там живут, — калек, воров, пьяниц и нищих.

Шум и ропот пронесся по залу. Он хотел видеть то, что они так старательно от него скрывали, говоря, что это зрелище не для королевских глаз.

— Я должен это видеть, — сказал он с улыбкой, одновременно странной и прекрасной. — Я отправлюсь туда сейчас же, вместе с моим высокочтимым другом и учителем. Вы же оставайтесь во дворце, и пусть бал продолжается.

И, сопровождаемый Старейшим в его длинном сером одеянии, он прошёл через всю эту блестящую толпу к выходу. Он намеренно не стал снимать с головы корону, потому что хотел, чтобы народ видел своего короля.

Оказавшись в самой мрачной части города, они стали углубляться в узкие улочки, переулки и задворки, где люди разбегались по своим углам, подобно тем беспризорным детям, с которыми Амор сталкивался днём. Он не разглядел бы их в потёмках, если бы не захватил с собой яркий фонарь, который держал теперь высоко над головой. Видя его озарённое светом лицо и корону, люди в страхе шарахались в стороны, не зная, чего можно ожидать от этого могущественного короля, похожего на молодого бога. И только совсем маленькие дети смотрели на него с восхищённой улыбкой, потому что он был так молод, красив и великолепен. Обитателям этих трущоб было непонятно, зачем королю понадобилось гулять здесь ночью в день своей коронации. Большинство из них полагало, что назавтра он велит казнить их всех как никчемный сброд, а жалкие их жилища предать огню.

В одном из дворов навстречу ему выскочил сумасшедший.

— Мы ненавидим тебя! — выкрикивал он, потрясая кулаками. — Ненавидим! Ненавидим!

Жители окрестных домов затаили дыхание и с ужасом ждали, что за этим последует. Но Король-великан продолжал стоять с поднятым над головой фонарём, глядя на сумасшедшего в глубокой задумчивости.

— В мире нет времени для ненависти, — сказал он. — Нет времени. — И продолжал путь.

Этот задумчивый взгляд не покидал его, пока он не обошёл и не увидел всё, что хотел.

На следующий день он сел на коня и поскакал в горы к своему замку на скале, и, как уже много-много раз прежде, ночь застала его лежащим на крепостной стене и глядящим в небо. Ласковый ветер обдувал его со всех сторон, и звёзды опять были рядом.

— Я не знаю, что делать, — сказал он, обращаясь к ним. — Подскажите мне, братья. — И потом долго лежал молча, пока великая и благодатная тишина ночи не наполнила его душу, и когда звёзды на небе начали таять, забылся глубоким и безмятежным сном.

А внизу, в его королевстве, люди с трепетом ждали, что теперь будет дальше. Прошло несколько дней, и всё это время они ссорились и ненавидели друг друга ещё больше, чем прежде, — богатые, потому что каждый из них мечтал получить от Короля особую милость; бедные же потому, что испытывали перед ним страх и каждый опасался, что кто-нибудь из соседей может выдать королю его прошлые прегрешения.

Только два мальчика, работавшие вместе на поле, вдруг перестали драться и ссориться, и один из них замолчал, словно что-то вспоминая, и потом произнес странным голосом странные слова:

— Для гнева нет времени. Нет времени. — Потом он снова принялся за работу, и его товарищ сделал то же самое, и, закончив прополку, они задумались и вспомнили, что накануне не сделали и половину того, что требовалось, потому что всё время задирались и ссорились, и вечером, вернувшись домой в синяках и без вознаграждения, остались без ужина.

— И верно, нет времени, — рассудили они.

В начале следующей недели по городу стали распространяться слухи о новом законе — самом необычайном законе, известном до сих пор миру. Поговаривали, что он имеет какое-то отношение к какому-то Голубому Цветку. Хотя что может быть общего между цветами и законами и, наоборот, между законами и цветами? И опять люди ссорились, обсуждая, что бы это могло значить. Те, что привыкли сразу думать самое плохое, говорили, что в садах богатых людей будет посажен Голубой Цветок, чей аромат погубит всех бедняков в королевстве.

Не ссорились только те два мальчика и их друзья, для которых слова о том, что «нет времени для гнева», стали уже чем-то вроде клича или пароля. Один из них, самый смышлёный, этим не ограничился.

— Для страха нет времени! — крикнул он как-то раз, работая в поле. — Надо довести дело до конца. — И они быстро закончили всю работу и принялись играть в свои игры.

И вот однажды утром стало известно, что новый Король устраивает праздник для всего народа и во время пира, который состоится на равнине за пределами города, он огласит Закон о Голубом Цветке.

— Теперь мы узнаем самое худшее, — стенали и тряслись Трусливые по пути к назначенному месту, и мальчишки, знавшие условные слова, слышали эти причитания.

— Для мрачных мыслей нет времени! — крикнул во весь голос тот, кто был смышлёнее других. — Нет времени! Так можно опоздать на пир!

И некоторые повернули к нему головы и прислушались, потому что в голосе его прозвучала высокая и звонкая нота, которой в Стране Короля Мордрета никто до сих пор не слышал.

На равнине росли прекрасные раскидистые деревья, и вся земля была покрыта зелёным травяным ковром. На роскошно убранном помосте возвышался королевский трон из золота и слоновой кости, однако, когда наконец все собрались, Король сошёл с него и встал перед ними — красавец-великан с высоко поднятой головой и сияющими, как звёзды, глазами. И когда он начал читать свой закон, то голос его услышали все до единого человека — мужчины, женщины, дети, даже маленький хромой, устроившийся на траве дальше всех и не надеявшийся услышать ни звука.

А прочел он вот что:

— В моём саду на вершине горы растет Голубой Цветок. Одна из моих сестёр ласточек принесла мне семя этого цветка из тайного сада некоего императора. Цветок этот прекрасен, как небо на утренней заре, и обладает удивительной силой отводить все тёмные мысли и происходящие от них напасти. Теперь не время для тёмных мыслей — и не время для зла. Так что вот вам мой Закон. Завтра каждому жителю королевства — будь то мужчина, женщина или ребёнок, даже новорожденный, — будут выданы семена. И каждый — мужчина, женщина, ребёнок и даже новорожденный младенец — должен, согласно Закону, посадить, вырастить и сберечь Голубой Цветок. Никто не должен оставаться от этого в стороне. Мать новорождённого ребёнка подержит его ладошку, так, чтобы семена упали в землю, а когда дитя немного подрастёт, покажет ему зелёные ростки, пробившиеся сквозь бурую почву, и расскажет о Голубом Цветке. Едва начав воспринимать цвет, ребенок полюбит эти голубые цветы, и от них повеет на него добром и счастьем. То, что я сказал, относится ко всем, без исключения. У кого нет своей земли, пусть не отчаивается — в его распоряжении вся земля королевства. Вы можете посеять ваши семена у дороги, в разломе стены, в старом ящике, тазу или кувшине, на любом пустующем клочке земли в любом саду или поле. Главное, чтобы каждый посеял свои семена, и поливал их, и ухаживал за ними. На будущий год, когда наступит время цветения Голубого Цветка, я проеду через моё королевство и раздам награды. Теперь вы знаете мой Закон.

— А что будет с теми, кто не вырастит Цветка? — запричитали Трусливые.

— У нас нет времени думать об этом! — крикнул смышлёный мальчик. — Начинайте сеять!

Когда Первый Министр и его приспешники стали говорить Королю, что надо выстроить новые тюрьмы, повместительней и понадежней, и обложить народ ещё большими налогами, чтобы спасти страну от разорения, он не стал возражать им, но ответил так:

— Подождите, пока зацветёт Голубой Цветок. Вскоре все жители королевства — мужчины, женщины и даже самые маленькие дети — уже трудились на земле под открытым небом. Пьяницы, воры и просто закоренелые бездельники — и те повылезали из своих углов на свет солнца. Бросить в землю несколько цветочных семян было делом несложным. Между тем Король Амор казался настолько могущественнее всех остальных людей, и взгляд его обладал такой удивительной силой, что они боялись ослушаться, не зная, какого можно ждать от него наказания. Но вот, поработав немного на этой пахнущей солнцем земле и увидев, как работают другие, они почувствовали в себе перемену. От свежего воздуха и солнечного света в головах у них прояснилось, а так как вокруг было столько толков и пересудов о чуде Голубого Цветка, то и им в конце концов стало интересно, что будет, когда он зацветёт. Выращивание цветов было для всех для них делом новым и необычным и постепенно стало занимать почти все их мысли. Распри как-то сами собой поутихли, потому что разговоры с соседями о Голубом Цветке не давали повода для брани. Теперь даже самые отпетые лодыри были озадачены, и каждому хотелось довести свой эксперимент до конца. Что же касается детей, то они были просто в восторге и от всего этого копания в земле, поливания и весёлой суеты становились румяными и счастливыми. Потом стали происходить любопытные вещи. Выращивая Голубые Цветы, люди потихоньку приводили землю в порядок. Им уже не нравилось видеть вокруг себя разбросанный хлам и мусор. И чего совсем не случалось прежде, они теперь, хоть и изредка, помогали друг другу. Слабые и немощные порой прибегали к помощи соседей, когда нужно было принести вёдра с водой или выполоть сорняки, а у самих не хватало на это силы. До сих пор в Стране Короля Мордрета о таком и не слыхивали.

Но, пожалуй, больше всех остальных старался смышлёный мальчик. Вокруг него уже собралась целая команда детей, называвшая себя Армией Голубого Цветка. Каждый мальчик и девочка в ней должны были хорошо знать условные слова и, что бы ни делали, всегда держать их в уме. Так что нередко, когда люди, собравшись вместе, начинали ссориться, откуда-нибудь раздавался звенящий детский голосок: «Для гнева нет времени!», или «Нет времени для гнева!», или «Не время для ссор! Не время».

В жизни богатых и знатных людей тоже происходили перемены. Те, кто прежде проводил свои дни в праздности и лени, теперь волей-неволей должны были вставать рано поутру и выходить в сад. Потом, заметив, что работа на свежем воздухе идёт на пользу их здоровью и прибавляет бодрости, они стали постепенно находить в ней удовольствие. Придворные дамы пришли к выводу, что она благотворно влияет на цвет лица и поднимает настроение; вечно погружённые в свои расчеты купцы заключили, что от неё проясняется в голове; а ревностные студенты обнаружили, что после часа работы, проведённого утром и вечером на клумбах, они могут заниматься вдвое больше, не испытывая при этом усталости. Отпрыски знатных вельмож были так увлечены работой и разговорами о земле и семенах, что позабыли враждовать и ссориться из-за своего места при дворе. Сразу и не перечислить, сколько всего нового и необычного произошло в угрюмой Стране Короля Мордрета только из-за того, что каждому её жителю, будь то богач, бедняк, старик или ребёнок, добрый человек или злой, пришлось посадить и вырастить Голубой Цветок. Среди каких только трущоб и развалин не упали его семена, и сколько было умиления везде, где сквозь землю пробивались его нежно-зелёные ростки! И как заволновалась вся страна, когда начали появляться первые бутоны. К тому времени всеобщее любопытство достигло таких размеров, что даже Трусливые перестали спрашивать друг друга, что сделает с ними Король, если у них не будет Голубого Цветка. Незаметно для себя люди избавились от страха и уже не сомневались, что Голубой Цветок вырастет и будет цвести. К тому же у них теперь не было времени для причитаний и пересудов. Ведь нужно было работать.

Всё это время молодого короля никто не видел. Случалось, он долго не выходил из дворца. Иногда же покидал его и удалялся на вершину горы — к ветру, орлу и звёздам, — не переставая, однако, думать о королевстве и его жителях. Но вот в один прекрасный летний день глашатаи вышли на улицы и объявили о том, что Король начинает объезжать свои владения, чтобы посмотреть, как цветут Голубые Цветы, и что на равнине по этому случаю опять будет праздник.

Погода стояла чудесная. Воздух, казалось, был соткан из золотого света, и небо светилось небывалой голубизной. И когда Король выехал из дворцовых ворот, улыбка его была светлее зари и глаза сияли ярче, чем драгоценные камни в его короне, потому что воздух вокруг был чист и прозрачен, грязь и уродство исчезли и весь мир как будто превратился в волнующееся море Голубых Цветов. Ими, словно хмелем, были увиты старые заборы и стены убогих хижин; для них были приведены в порядок заброшенные поля и сады, а зловонные свалки уступили место роскошным клумбам и газонам. Вырастить Голубой Цветок среди грязи и запустения было попросту невозможно, как невозможно было вырастить его, пьянствуя и ссорясь. Теперь он рос буквально повсюду: у обочины дороги, во дворах, в разломах стен, на крышах, на подоконниках, в садах богатых вельмож и у порогов лачуг. И наконец даже те, кто ни во что не верил, стали замечать, что вся страна изменилась, словно по волшебству, и вместе с ней изменились сами её жители. Они посвежели, приободрились, научились улыбаться и все до единого стали крепче и здоровее. Тогда-то и пошли разговоры о чуде Голубого Цветка. Дети, между тем, выросли веселыми и румяными, и те, что были со смышленым мальчиком, успели заработать себе на новую одежду, потому что никогда не забывали слова своего пароля. Они говорили, что не время для лени, не время для драк, не время для дурацких выходок, и потому любой хозяин хотел бы, чтобы они работали у него на поле.

Чем дальше ехал Король, тем радостней и лучезарней становилась его улыбка. Но никогда ещё не была она такой светлой, как в час, когда на пути его повстречался маленький хромой, тот самый, что в день провозглашения Закона оказался сидящим дальше всех и не надеялся что-либо увидеть или услышать.

Подъехав к убогой лачужке на краю города, королевский кортеж остановился в недоумении. Голубого Цветка нигде не было видно. Крошечный палисадник возле дома выглядел совсем голым. А на полуразвалившемся крыльце сидел ссутулившись маленький хромой и, закрыв лицо руками, тихонько всхлипывал.

Король Амор остановил своего белого коня и окинул взглядом маленькую сгорбленную фигурку и узкую голую полоску земли возле дома.

— Тут что-то не так, — сказал он. — Сад не запущен — земля вскопана, сорняки выполоты. Но я не вижу здесь Голубого Цветка. Мой Закон остался невыполненным.

Тогда, весь дрожа и припадая на больную ногу, хромой вышел из калитки навстречу восседающему на белом коне Королю и, горько рыдая, бросился перед ним на землю.

— О Король! — воскликнул он. — Я мал и убог, и тебе ничего не стоит убить меня. Разворачивая свои семена, я так волновался, что забыл о начавшемся ветре. Так и случилось, что их унесло у меня неведомо куда — все до единого. А рассказать кому-нибудь о своей беде я побоялся.

И снова горько заплакал.

— Продолжай, — подбодрил его Король. — И что же ты делал потом?

— Я ничего уже не мог поделать, — сказал маленький хромой. — Только вскопал свою землю и убрал сорняки. И иногда просил соседей, чтобы разрешили поработать у них в саду. И когда шёл куда-нибудь, то по дороге собирал весь мусор и закапывал в землю. Но главное, что я нарушил твой Закон.

Тут все, кто был рядом, затаили дыхание, потому что Король сошёл со своего коня, поднял маленького хромого и прижал его к груди.

— Сегодня ты поедешь со мной в мой замок на скале, — сказал он, — и будешь жить рядом с солнцем и звёздами. Когда ты выпалывал сорняки в этом бедном палисаднике, и помогал другим, и убирал везде грязь и мусор, то каждый день сажал по Голубому Цветку. Ты посадил больше всех остальных и заслужил лучшую награду, потому что ты сажал без семян.

И тогда кругом раздались ликующие возгласы — люди поняли, что для Страны Короля Мордрета настали лучшие времена и произошло это благодаря чуду Голубого Цветка.

— Но земля всегда полна чудес, — сказал, обращаясь к Старейшему, Амор, когда пир на равнине уже закончился. — Только большинство людей не знает об этом, отчего и происходят все их несчастья. И самое первое чудо заключается в том, что, заняв свой ум доброй мыслью, мы не оставляем в нём места для злой. Я узнал это от тебя и от моих братьев-звёзд и дал моему народу Голубой Цветок, чтобы было чем занять мысли и руки. И вот они увидели красоту, и начали работать с радостью, и вся земля расцвела. Они ещё не знают, что я не только Король, но и брат их, но я помогу им это понять, и тогда всё будет так, как должно быть. Они станут мудрыми, научатся радоваться и обретут счастье.

С тех пор маленький хромой жил в замке на скале рядом с солнцем и звёздами, и вырос сильным и стройным, и Король назначил его своим главным садовником. Что касается смышлёного мальчика, то он по-прежнему возглавлял свою команду, которая, сделавшись личной дружиной Короля, никогда его не покидала. И мрачные времена Страны Короля Мордрета были забыты, так что отныне все называли её не иначе, как Страной Голубого Цветка.

Была на свете страна, где все шло как-то не так. Вы никогда не могли сказать, будет ли дождь, скиснет ли молоко, мальчик родится или девочка, а уж когда дитя родилось — какой у него будет нрав.

И вот в этой странной стране, в согласии с её законами, пошёл золотистый дождь — солнце сияло сквозь капли, а сами они были как золотое зерно или жёлтый лютик. Пока этот дивный дождь, мелодично звеня, падал на листья каштана и сикоморы или на чашечки цветов, смело ловящие влагу, пока этот благостный дождь промывал воздух, лился, струился, сверкал, шептал и шелестел, словом, пока он шёл, а листья, цветы и овцы, ежи и коровы споро ловили золотистые капли, кое-что случилось. Нет, не битва, не коронация, не землетрясение, а куда важнее, чем всё это, взятое вместе.

РОДИЛАСЬ ДЕВОЧКА.

Отец её был король, мать — королева, дяди и тёти — принцы и принцессы, так что и она сама была Не-Кто-Нибудь. Однако, верьте не верьте, она сразу заплакала. Что говорить, странная страна!

Пока девочка росла, все наперебой уверяли её, что она — Не-Кто-Нибудь, и она так легко поддалась, что стала считать это ясным, несомненным и очевидным. Что ж, спорить не стану. Мало того — прибавлю, что в странной стране было много важных персон. Верьте не верьте, каждый мальчик и каждая девочка были готовы счесть, что они — Не-Кто-Нибудь. Но принцесса, как ни прискорбно, полагала, что кроме неё важных персон нет.

Далеко к северу от дворца, на мрачном склоне, где не было ни каштанов, ни сикомор, ни лютиков, только скудный и чахлый мох, редко поросший медными цветочками; далеко к северу то же облако, из которого лился золотистый дождь, да, то же самое облако (или туча?) швыряло пригоршни града с такой силой, что он отскакивал от камней, прочёсывал овечью шерсть, колол с налёта щёки пастуха и бил его собаку по твёрдой умной голове и длинному, хитрому носу.

Так вот, на мрачном склоне, где были только камни, вереск и ветер, родилась ещё одна девочка.

Отец её был пастух, мать — жена пастуха, дяди и тёти — пастухи и доярки. Однако, верьте не верьте, заплакала и она. Мало того — пастухи, пастушки, доярки оказались не умнее короля, королевы и принцесс. Они тоже убеждали девочку, что она — Не-Кто-Нибудь, и она охотно им верила.

Да, странная страна, не то что наша! Верьте не верьте, а люди не были довольны тем, что у них есть, и хотели чего-то другого, иногда — невозможного.

Если взрослые там такие, стоит ли удивляться, что Розамунда (так её назвали, а значит это «Роза мира») хотела только того, чего нет и быть не может? Богатств у неё было много, слишком много, и глупые родители ни в чем ей не отказывали, но чего-то дать не могли — все же они только король с королевой. Свечку ей давали, пожалуйста, всячески стараясь, чтобы она не обожглась и не подпалила платье, а вот луну с неба не снимешь. Мало того, хуже того: они притворялись, что дают ей и то, чего дать не могут. Нашли круг из начищенного серебра примерно с луну размером, взяли — и дали принцессе, а она до поры до времени была довольна.

Однако рано или поздно она заметила, что луна какая-то странная — не светится в темноте. Дело было так: когда Розамунда с ней возилась, няня задула фитиль, и всё исчезло. Принцесса взревела, дёрнула штору и увидела, что далеко и высоко тихо светит луна, словно её и не снимали. Разозлилась она так, что, если бы не упала от злости, я просто не знаю, что было бы.

Чем больше она росла, тем больше всего хотела, да к тому же ей всё стало прискучивать. И в детской, и в классной, и в спальне высились кучи и вороха, страшно смотреть, а гардероб королевы она давно перебрала и уже ничего не могла для себя найти.

Когда ей исполнилось пять лет, ей подарили золотые часики, всплошную усыпанные рубинами и брильянтами; но однажды она разволновалась (так называли уродливые приступы ярости), швырнула их о камин, и они остановились, а часть брильянтов попадала в золу.

Когда она стала ещё старше, она полюбила животных, но так, что ни ей, ни им от этого радости не было. Сердясь, она их била и пыталась разорвать, а потом сразу теряла к ним интерес. Если они могли, они убегали, к вящей её злости. Как-то она перестала кормить своих белых мышей, они убежали, и вскоре весь замок просто ими кишел. Красные глазки сверкали во тьме, белые шкурки мелькали в тёмных углах. Король нашёл их гнездо в малой короне и приказал всех утопить, но принцесса подняла такой крик, что их оставили в покое, а бедному королю пришлось носить каждый день самую лучшую корону, пока они совсем не сбегут. Собственность принцессы священна, как бы она к ней ни относилась.

Словом, чем взрослей становилась принцесса, тем хуже, — ведь она никогда не пыталась исправиться. Нрав её портился день ото дня, и её сердило уже просто всё, что она видела. Всё ей было не так, всё она хотела изменить и, естественно, становилась всё противней и противней.

Наконец, перемучив всех животных, едва не прикончив няню, она впала в полную тоску — и родители решили, что пора что-нибудь сделать.

Далеко от дворца, в самой чаще хвойного леса, жила Мудрая Женщина. В некоторых странах её назвали бы ведьмой и ошиблись бы — она никогда не делала ничего плохого, а силы у неё было больше, чем у ведьм. Слава её росла, король о ней услышал и послал за ней, надеясь, что она поможет принцессе.

И вот поздно ночью, тайком от принцессы, королевские гонцы привезли во дворец высокую женщину, закутанную в чёрный плащ. Король предложил ей сесть, но она отказалась и ждала стоя, что он скажет. Ждать пришлось недолго, почти сразу король с королевой стали рассказывать о своих бедах — начал король, королева его перебила, потом говорили оба, не сдерживаясь, одновременно — так им хотелось показать, что они и вправду страдают, а дочка у них ужасная.

Очень долго не было никакой надежды, что они замолчат, но женщина слушала терпеливо, без слов и движений. Наконец король с королевой устали, да и не могли ничего больше прибавить к перечню принцессиных злодеяний. Примерно через минуту женщина раскинула руки, плащ упал, открывая платье из странной ткани, которую один знакомый поэт описал так:

— Как же вы с ней плохо обращались! — сказала Мудрая Женщина. — Вот бедняжка!

— Плохо?! — удивился король.

— Конечно, — подтвердила женщина. — Да, она и сама плохая, и ей надо об этом знать, но виноваты и вы.

— М-мы?! — возмутился король. — Мы ей ни в чём не отказывали!

— Вот именно, — сказала женщина. — Что ещё могло её так испортить? Лучше бы вы дали ей мало, но другого. Ах, да что там, вы слишком глупы, чтобы меня понять!

— А вы очень учтивы! — съязвил король, усмехаясь тонкими губами.

Женщина только вздохнула, а король с королевой молчали от злости. Так прошло с минуту, потом она запахнула плащ, и сверкающее платье исчезло, словно луна за тёмной тучей. Ещё минуту-другую король с королевой молчали — ярость перекрыла путь их словам. Наконец женщина повернулась к ним спиной, но не двинулась с места. Тут король взорвался.

— И эта старая в-ведьма будет учить Р-р-розамунду м-м-манерам?! — возопил он. — Д-да ты на неё посмотри! К-как она с-стоит! С-спиной!!! К-к нам!!!

При этих словах женщина вышла из комнаты. Высокие двери закрылись за ней; и в то же мгновение король с королевой стали браниться, как обезьяны, выясняя, кто виноват в том, что она ушла. Спор их ещё длился (кончился он под утро), когда прибежала принцесса, терзая на ходу несчастного белого кролика. Она его любила, но он не прибежал на её зов, и вот она вырывала клочки шерсти, пытаясь разорвать на части красноглазое длинноухое существо.

— Роза! — вскричала мать, когда дочка швырнула ей кролика в лицо. — Розамунда!

Король поднялся в полной ярости, но принцесса успела выскочить. Он побежал за ней; к его удивлению, её нигде не было. Огромный зал был пуст, но не совсем: прямо за дверью, спиной к порогу, сидела Мудрая Женщина, склонив голову к коленям. Пока король на неё глядел, она медленно встала, пересекла зал и спустилась по мраморной лестнице. Король окликнул её, она не оглянулась и не показала ничем, что его слышит. Вниз она шла беззвучно, и он почти поверил, что по белым ступеням скользит тень.

Что до принцессы, её не нашли. Королева впала в истерику; кролик убежал. Король разослал гонцов — но тщетно.

Вскоре замок затих, и всё стало как раньше. Король с королевой страдали иногда — я же говорил, страна там странная, — но подскочили бы от ужаса, услышав голос принцессы. Все прочие не выжали и слезы. Может, принцессе и хуже, думали они, но им — намного лучше. Что с ней, они иногда гадали, но уж никак не мучились.

Один лорд-канцлер о чём-то догадывался, но был слишком умён, чтобы этим поделиться.

Попросту говоря, Мудрая Женщина унесла Розамунду под плащом. Когда та выбежала, она её схватила и завернула в свой плащ. Принцесса яростно отбивалась и верещала изо всех сил, но отец, стоя в дверях, ничего не заметил, так крепко держала её загадочная гостья.

Какие-то сердитые звуки король услышал и даже подумал, что они напоминают визг его дочери, но раздавались они далеко, и он решил, что дети кричат на улице, за воротами дворца. Так что женщина спокойно пронесла пленницу по мраморным ступеням, по мощёному двору, по утренним улицам, где уже открывались лавки, и вышла на большую дорогу, ведущую на север. И всё это время принцесса билась, визжала — но тщетно.

Когда она слишком устала, чтобы биться и визжать, женщина распахнула плащ, и пленница, ощутив свет, разомкнула опухшие веки. Перед ней было то, чего она в жизни не видела, — не дворец, не город, а широкая прямая дорога, окаймлённая болотом. Испуганная Розамунда подняла глаза; женщина смотрела на неё ласково и строго.

Доброты принцесса не понимала. Ей казалось, что люди бывают добрыми из подхалимства или из страха. Увидев ласковый взгляд, она разбежалась, чтобы боднуть женщину, словно маленький таран. Но плащ сомкнулся и, когда голова коснулась его, оказался твёрдым, как бронза. Принцесса упала на дорогу. Женщина её подняла, снова взяла её на руки, и она уснула, а проснувшись, поняла, что её куда-то несут.

Наконец женщина опять присела, и принцесса увидела, что уже темно, только яркая луна освещает пустынный луг. Испугалась она ещё сильнее, особенно когда подняла глаза на строгое неподвижное лицо. Женщина смотрела на неё пристально и печально. Поскольку принцесса знала жизнь из волшебных сказок, она решила, что это — людоедка, которая несет её к себе домой, чтобы съесть.

Как я уже говорил, принцесса в ту пору была так низка душой, что понимала строгость лучше, чем доброту, страх — лучше, чем ласку. Сейчас она упала на колени, протянула к женщине руки и закричала:

— Не ешьте меня! Не ешьте!

А что ещё делать, если ты низок? Вы только подумайте, когда к ней добры, она брыкается, а вот от страха — падает на колени! Но строгость была из того же источника, что и кротость: женщина знала, что принцессу может спасти одно — если она подумает о ком-то, кроме своей драгоценной персоны.

Не говоря ни слова, женщина взяла Розамунду за руку, подняла её на ноги и повела по лунной дороге. Время от времени, от досады, принцесса пыталась вырваться, но женщина смотрела на неё, и она сама сжимала руку, чтобы только её не съели прямо сейчас. Они шли дальше, а когда ветер отбрасывал к ней полу плаща, ей казалось, что он нежен, словно мягкая шаль королевы.

Через какое-то время женщина запела. Принцессе волей-неволей пришлось слушать — ведь стояла тишина, только шелестели кусты, тихо шуршал плащ да тихо раздавались их собственные шаги.

Песня была странная, а ещё страннее — тягучий, жалобный напев. Могло показаться, что Мудрая Женщина хочет напугать принцессу, да так оно и было — когда люди нарочно ведут себя плохо, приходится их пугать, хотя им это не нравится. Розамунда рассердилась, вырвала руку и крикнула:

— Карга, вот ты кто! Терпеть тебя не могу! — Крикнув, она остановилась, ожидая, что и женщина остановится, чтобы сдвинуть её с места, а она упрётся насмерть. Но женщина даже не оглянулась, она шла вперёд всё тем же размеренным шагом. Упрямая принцесса представить не могла, что кто-то готов потерять такое сокровище, как она, — но женщина спокойно шла, пока не исчезла в лунном полумраке. Туг Розамунда поняла, что она одна, наедине с луной, которая смотрит на неё с высот своего одиночества. Она страшно испугалась и побежала, громко голося, а в такт её шагам звучала всё та же песня:

Или того хуже:

Принцесса вопила всё громче, горюя ещё и о том, что не знает, как зовут ужасную женщину, и не может её окликнуть.

Но женщина и так всё слышала, мало того — она остановилась, чтобы её подождать. Принцесса бежала, не разбирая дороги, упала раза два, поднялась и понеслась дальше, пока не уткнулась с разбегу прямо в свою похитительницу. Страх её мгновенно сменился яростью, такая уж она была — одна обида кончится, начнётся другая! Женщина отодвинула её и пошла дальше, а принцесса бежала за ней, кричала, вопила, пока вся злость не выкипела. Тогда она замедлила шаг и молча заплакала.

Через минуту-другую женщина остановилась, взяла принцессу на руки и укутала плащом. Та мгновенно уснула, да так мирно, так тихо, словно лежала в своей постельке. Она спала, когда луна исчезла; спала, когда выглянуло солнце; спала, когда оно поднялось по небу; спала, когда оно спустилось и ему на смену вышла старая бедная луна. Женщина всё это время шла, не останавливаясь, и дошла до места, где навстречу им из лунного света выступили пышные ели.

Тут принцесса проснулась, выглянула из складок плаща, словно уродливый совёнок, и увидела, что они входят в лес. Каждый лес страшноват, особенно — при луне, а уж хвойный страшнее всех. Во-первых, он темнее, и темнота как-то гуще; во-вторых, сосны и ели тянутся к луне, словно до тебя им и дела нет, — не то что бук или дуб с широкими, мягкими листьями, который тебя опекает даже в темноте.

Словом, нельзя винить принцессу за то, что она испугалась; к тому же она считала Мудрую Женщину людоедкой. Не стоит винить её и за то, что она стала лягаться и визжать. Что поделаешь, до сих пор она жила уж очень плохо и не могла отличить добро от зла, хотя только что спала в материнских объятиях.

Мудрая Женщина опустила её на землю и пошла вперёд, сквозь чащу. Принцесса жутко завопила, но сосны и ели не укрыли её, не шевельнули и самой маленькой иголкой. Однако крик всё же привлек внимание — кто-то завыл, кто-то зарычал, засверкали белые зубы, загорелись зелёные лампы глаз, и стая волков сбежалась на непроизвольный зов. Надо сказать, принцесса так зашлась от крика, что ничего не услышала, хотя в довершение ко всему сотни когтистых лап громко шуршали упавшими шишками.

Самый большой и старый волк обогнал других — опыт научил его определять, откуда идёт звук. Розамунда заметила наконец, что приближаются зелёные огни, и онемела от ужаса. Она стояла, разинув рот, словно собиралась съесть волка, а кричать не могла — язык свернулся, как листок на морозе. Чудище неслось к ней, потом приостановилось, готовясь к последнему прыжку; и тут из-за дерева вышла Мудрая Женщина, схватила его за горло — он уже летел, — встряхнула и отбросила в сторону. Потом она обернулась к принцессе, а та кинулась к ней и укрылась в складках плаща.

Несчетное воинство волков окружило их, словно море, чьи волны с хриплым рычаньем бились о ноги Мудрой Женщины; но она, как прочный корабль, прошла сквозь них. Они кидались на её плащ — но отскакивали и убегали; они прыгали на неё — и снова валились вниз. Так шла она сквозь страшную стаю, пока ни с того ни с сего волки не повернули и не исчезли в чаще. А она всё шла тем же неспешным шагом.

Через какое-то время она распахнула плащ, и принцесса огляделась. Деревья сменились каменистыми пустошами с клочками вереска и ещё каких-то растений. Чуть ниже стоял лес, похожий в лунном свете на тучу, а над лесом, словно тонзура, серела вершина холма, по которой они и шли.

Немного подальше, впереди, принцесса увидела домик, белевший в лунном свете. Когда они к нему подошли, она различила черепичную крышу, поросшую мхом. Всё было скромно, даже убого, и совсем не страшно; но страх её ожил, и, как обычно, тут же исчезло доверие. Прекрасно зная, что это бесполезно и глупо, она закричала, забилась — и женщина снова опустила её на землю, неподалеку от задней стенки домика.

— Никто не входит ко мне, не постучавшись, — сказала она, исчезая за углом; а принцесса осталась наедине с луной — два белых лица в ночной тьме.

Принцесса глядела на луну, луна — на принцессу; луна продержалась дольше, а принцесса заплакала. Ей надо было выбирать между луной и домиком.

О луне она хоть что-то знала, о домике — ничего, и решила остаться с луной. Странно, не правда ли? Она так долго пробыла с Мудрой Женщиной и не могла представить её дом! А насчет луны она ошиблась — знала она немного, в частности, не догадывалась, что если заснёшь при луне, та отвернётся и оставит тебя во мраке.

Минуты не прошло, как принцессу одолел новый страх. Лёгкий ветер тихо шуршал вереском, тысячами бубенчиков, а ей показалось, что это шипят змеи. Вы же помните, она так долго была плохой, что не отличала добро от зла. Кроме того, вокруг кольцом тьмы лежали хвойные чащи. Кто их знает, не вырвутся ли оттуда волки, они уж там точно есть! Снова и снова ей казалось, что по вереску в лунном свете несётся огромный зверь, оскалив зубы. (Она не ведала, что злые твари не смеют сюда ступить, а если бы посмели, погибли бы. Что там, — если б целое воинство ворвалось на вересковый луг, оно бы угасло на его краю, словно усталая волна.) Под конец принцессе уже казалось, что луна крадётся вниз по небу, чтобы заморозить её в своих объятьях.

Домик как будто бы спал, но принцесса в страхе подозревала, что хозяйка за ней подглядывает. Тут она не ошиблась, только та просто смотрела на неё из окна. Правда, этот страх был не очень сильный; и мало-помалу принцесса пришла к мысли, что здесь живёт не людоедка, а просто грубая, невоспитанная, настырная особа. Только она это подумала, как вскочила — и впрямь, всё (кроме людоедов) лучше одиночества. В конце концов и людоедка — человек, не луна какая-то!

Принцесса обежала домик, но, как ни странно, двери не нашла. Сколько она ни бегала, двери не было ни по бокам, ни впереди.

Вот тебе на, домик без дверей! Принцесса лягнула стену, но та — твёрдая, как железо, — ударила её сквозь атласный башмачок. Тогда она бросилась ничком на вереск, вплотную подходивший к домику, и заревела от злости; но, вспомнив, как вопли приманили волков, тут же утихла и лежала, снова глядя на луну.

Только тогда вспомнила она родителей и увидела мать, плачущую над вышиваньем, и отца, глядящего в огонь, словно она, их дочь, спряталась там в сверкающих пещерах. Конечно, если бы они горевали рядом с ней, она бы не обратила на это внимания; но сейчас, в беде, она хоть чуточку поняла, как они страдают, и вместе с тоской по уютному дому в сердце её проснулась пусть слабая, а всё же любовь. Тут она впервые заплакала горькими, не злыми слезами.

И вот что удивительно: как только она хоть чуть-чуть полюбила отца и мать, ей захотелось увидеть Мудрую Женщину. Она забыла про людоедок и хотела одного — чтобы её укрыли от луны, и одиночества, и страхов, укрыли в домике, где даже нет дверей и не на что выть этим жутким волкам.

Но старуха (принцесса не знала, что она зовётся Мудрой Женщиной), так вот, старуха велела постучаться. Куда же? Может быть, в стену? Вдруг «она» услышит и поднимет её в окошко! Словом, принцесса встала, взяла камень, стала бить им о стену — и увидела, что это не стена, а дверца. Тут она испугалась, что старуха рассердится, но услышала голос:

— Кто там?

— Простите, старуха, — сказала принцесса, — я не хотела так громко стучать.

Ответа не было, и она постучалась снова, на этот раз — костяшками пальцев.

— Кто там? — спросил голос.

— Розамунда, — ответила принцесса.

Снова никто не ответил, и она постучалась в третий раз.

— Что тебе нужно? — спросил голос.

— Впустите меня, пожалуйста! — сказала принцесса. — Луна уставилась на меня, а в лесу воют волки.

Дверь открылась, принцесса вошла в дом, но старухи не увидела, а увидела небольшую комнату, где стояли белый сосновый стол и несколько стульев. В углу лежала куча вереска; в очаге горели сосновые дрова, источавшие приятный запах. Как ни убого всё это было по сравнению с дворцом, Розамунде здесь понравилось. Там, за дверью, остались муки и страхи, там плакала она новыми слезами, там начала любить родителей и доверять Мудрой Женщине, и ей показалось, что душа её стала больше, а дурной, детский нрав ушёл в прошлое.

Люди часто считают, что изменились, когда изменилось лишь их настроение. Если ты благодушен в хорошую погоду, ты можешь рассердиться в плохую. Сам ты — всё тот же, но один раз тебя пригрело солнце, другой — огорчил дождь. Сидя у огня, Розамунда припоминала то, что с ней случилось, и всё упорней думала, какой хорошей она стала, и как это хорошо с её стороны, и как она, в сущности, хороша, если стала такой хорошей. Упиваясь собой, она не заметила, что огонь угасает, а рядом, в уголку, лежат сосновые шишки.

Вдруг в трубу ворвался ветер, зола полетела в комнату. Вслед за ветром на полупогасшие угли хлынул, шипя, холодный дождь. Тучи проглотили луну, сразу стемнело, сверкнула молния, загремел гром, да такой страшный, что принцесса громко закричала — но никто не ответил.

Тогда она рассердилась. «Где-то старуха здесь, кто-то же мне дверь открыл!» — подумала она и принялась бранить хозяйку так, как бранила своих нянюшек. Но ответа не было.

Как ни странно, ей не пришло в голову подумать, какая она стала плохая. Наоборот, она думала, что она имеет право сердиться, её ведь обидели, и вообще она — Не-Кто-Нибудь! Но ветер выл, дождь хлестал, молнии освещали тьму, а вслед за этим гремело, словно грозный грохот играл в догонялки с быстрым светом.

От страха и злости принцесса заметалась по комнате, вытянув руки. Но злость не прибавляет ума, и она налетела на что-то твердое (ей показалось, что это старухин плащ). Она упала — не на пол, на вереск, мягкий, как постель во дворце. Измаявшись от плача и ярости, она мгновенно уснула.

Снилось ей, что она стара и обречена — без друзей, без дома — бродить по синей пустоши небес, не ведая ни отдыха, ни смерти. Одно оставалось ей, одно хоть как-то утешало — она становилась всё тоньше и тоньше, но, почти исчезнув, начинала расти снова.

Наконец ей стало так худо, что она проснулась и увидела прямо над собой ласковое лицо. Вскинув руки, она обняла Мудрую Женщину, а та её поцеловала, и поцелуй этот был как целый розовый сад.

Мудрая Женщина нежно взяла принцессу на руки и умыла её и одела заботливей самой нянюшки. Потом, усадив её у огня, она приготовила ей завтрак. Принцесса проголодалась, да и хлеб с молоком были лучше некуда, и она решила, что в жизни не ела так вкусно. Однако, утолив первый голод, она подумала: «Знаем, знаем! Хочет меня откормить, то-то столько сливок! Сейчас не убьет, а тогда — пожалуйста. Всё-таки людоедка…»

Поэтому она положила ложку и больше есть не стала, только смотрела вслед миске. Мудрая Женщина поняла, о чём она думает; но одно дело — понять, другое — сделать так, чтоб тебя поняли. Тут по меньшей мере нужно время. Притворившись, что ничего не заметила, она стала убирать, сметать паутину, чистить очаг, вытирать стол и стулья, кропить водой постель из вереска. У неё никогда не бывало больше одного гостя, и она никогда не допустила бы, чтоб тот спал на чём-то сухом и мёртвом.

Хлопоча по хозяйству, она не говорила ни слова, невольно убеждая принцессу в своих злодейских замыслах. А вообще-то, что она ни скажи, всё только подтвердило бы подозрения — не убедят и тысячи фактов, раз мы что-то вбили в голову! Смотрела принцесса в огонь, не обращая внимания на старуху.

Наконец та подошла к ней сзади и сказала:

— Розамунда!

Но принцесса надулась и не ответила, сосредоточившись на своей несчастной персоне.

— Розамунда, — повторила женщина, — я ухожу. Если ты будешь хорошей, то есть всё сделаешь, я отведу тебя к папе и маме, как только вернусь.

Принцесса сидела не двигаясь.

— Посмотри на меня, — сказала женщина. Принцесса не шелохнулась, даже плечами не пожала, — может быть, потому, что уже подняла их к самым ушам.

— Я хочу тебе помочь, — сказала женщина. — Посмотри на меня.

Принцесса молчала, думая при этом: «Знаю, чего ей надо! Оглянусь, а она покажет свои жуткие зубы. Ну уж нет! Буду я ради неё до смерти пугаться!»

— Розамунда, — сказала женщина, — ты всё-таки обернись. Разве ты забыла, как обняла меня сегодня утром?

Но принцессе теперь казалось, что то была минутная (и постыдная) слабость, а виновата все та же хитрая старуха. Несчастная девочка была из тех, кто становится всё угрюмей, чем лучше с ними обращаешься. Мудрая Женщина знала, что таких можно покарать, но помнила, что принцессу очень плохо воспитывали, и пыталась сперва урезонить её добром.

Она помолчала, подождала, но Розамунда всё думала: «Хочет откормить и съесть. А совсем недавно обнимала меня и целовала!»

— Ну что ж, — сказала в конце концов женщина, — придётся говорить тебе в спину. Тот, кто слушает отвернувшись, слышит лишь половину, и помочь ему труднее.

«Хочет меня откормить», — думала принцесса.

— Пока меня нет, — продолжала женщина, — держи дом в порядке. Когда я вернусь, огонь должен гореть, котелок — кипеть, столы, стулья, полы — сверкать чистотой, а вереск — быть свежим, кропи его водой три раза в день. Проголодаешься, сунь руку туда, в углубление, там миска с едой.

«Откормить хочет», — думала принцесса.

— Только ни в коем случае не уходи, — говорила женщина, — а то пожалеешь. Вспомни, чего тебе стоило сюда добраться. Кругом опасно, в доме у меня — единственное место, где никто тебя не тронет.

«Я ей нужна, — думала принцесса, — вот и пугает, чтоб не сбежала».

Голос умолк. Испугавшись, что она — одна, принцесса обернулась. Нигде никого не было. Стояла тишина, даже не тикали часы, не трещали поленья. Огонь ещё горел, больше общаться было не с кем, и она стала на него смотреть.

Вскоре она утомилась от безделья и вспомнила, что старуха велела держать дом в порядке.

«Тоже мне дом! — подумала она. — Зачем убирать такой свинарник?!»

Вообще-то ей хотелось что-то делать, но раз её просили, она упрямилась. Есть такие люди — да, есть, — которым только бы перечить.

«Я принцесса, — сказала она себе. — Принцесс о таких вещах не просят».

Казалось бы, лучше уж вытирать пыль, чем сидеть в грязи, но нельзя же послушаться! Быть может, она испугалась, что уступи — и придётся всё время делать то, что нужно; и не ошиблась, так оно и есть.

Однако, решив не слушаться, покоя она не обрела, а потому подумала: «Ладно, ещё успею!» — и продолжала глядеть в огонь, который медленно угасал, отряхивая с алого жара белые хлопья.

Наконец, чтобы хоть чем-то заняться, она решила посмотреть, что там ей оставили; но, сунув руку в углубление, нашла только пыль, которую должна была вытереть. Не думая о том, что Мудрая Женщина сказала «когда проголодаешься», она задохнулась от злости и стала обзывать её обманщицей, вруньей, воровкой, уродкой, людоедихой. Всех бранных слов я не припомню; а она, принцесса, ярилась, пока не выдохлась и не уснула. Когда она проснулась, огонь давно погас.

Теперь ей хотелось есть, но в выемку она не заглянула, а принялась бранить старуху и снова выбилась бы из сил, если бы не заметила, что из стены торчит что-то белое. То был уголок салфетки. Она за него потянула — и обнаружила обед, очень хороший, самое любимое её блюдо, да ещё гораздо вкуснее, чем обычно. Казалось бы, успокойся, но она ворчала: «Откармливает!», пока ела и пока ложилась поспать. Об уборке и очаге она и не вспомнила.

Тем временем поднялся ветер, завыл, заревел и мощно дунул в трубу, осыпая комнату золой. Но принцесса спала, пока он не утих. Спать не вовремя плохо тем, что ты не будешь спать вовремя; и она проснулась поздно ночью, а уж заснуть снова не смогла.

Да, ветра не было, но что-то выло хуже всякой бури. Мало того — что-то скреблось, скрипело, что-то хлопало повсюду, словно дом состоял из окон и дверей. Всю ночь напролет принцесса слушала какие-то жуткие завывания. С первым лучом зари они умолкли.

«Хорошо, что я проснулась, — подумала она. — Если бы я спала, меня бы съели». Нет, вы посмотрите — несчастная, плохая девочка решила, что звери её боятся! Да если бы она всё сделала, она бы спокойно спала, а так — накопила в амбаре сердца урожай ночных страхов.

Напугали её не волки, а всякие летучие твари. Как только погас огонь, исчез дым, скрылось солнце, да ещё хозяйки не было, они ринулись во все двери и окна. Кинулись бы и в трубу, но в очаге, в самой сердцевине, мерцала раскаленным золотом сосновая шишка. Её почти скрыла зола, но в любую минуту она могла вспыхнуть; и страшные птицы (говорят, у них когти на каждом пере) боялись накинуться на бедную злую принцессу.

Поднявшись и оглядевшись, она не обрадовалась. Огонь погас, окно измазали птицы, вереск увял и потемнел; но она утешила себя тем, что всё приберёт, когда позавтракает. И впрямь, в заветной выемке её поджидал хлеб с молоком.

Насытившись, она размечталась и строила воздушные замки, пока ей опять не захотелось есть. Заметьте, за это время она палец о палец не ударила. Она поела, отдохнула, поела снова. Тем временем стало темно, и она легла, вспомнив все ужасы прошлой ночи. На сей раз она не спала совсем, всё слушала, а звуки были ещё страшнее. Клянясь, что ни за что на свете не останется в этой мерзкой дыре, принцесса промучилась до зари, а потом уснула и спала долго.

Проснувшись, она сразу поела, а потом решила прибрать. Ей очень не хотелось, но она боялась старухи, так что за минуту-другую до полудня принялась сметать в передник пыль и крошки со стола. Но золу смести не удавалось, и принцесса села на стул, гадая, как бы это сделать. А что тут гадать, если ты не делал того, что должен, вовремя?

Она встала и пошла к дверям, но двери были закрыты. Почему это нельзя уйти?! Принцесса рассердилась.

Конечно, уйти было можно, но трудно. Размышляя, как бы это сделать, принцесса услышала, что кто-то повернул ручку, и быстро спряталась. Мудрая Женщина открыла дверь и, не закрыв её за собой, пошла прямо к очагу. Принцесса выскользнула, отбежала немного и опустилась на мягкий вереск.

Мудрая Женщина направилась прямо к очагу, заглянула туда, посмотрела на вереск, оглядела всю комнату и подошла к столу. Увидев, какая там грязь, она улыбнулась то ли печально, то ли лукаво, словно солнце едва проглянуло сквозь обложные весенние тучи. Потом она встала в дверях и крикнула:

— Розамунда, иди сюда!

Волки, уснувшие в лесу, вздрогнули от её голоса; так надо ли удивляться, что принцесса задрожала и послушалась? Она виновато побрела к домику, где остались свидетельства её позора. Когда она переступила порог, Мудрая Женщина, стоя на коленях, подкладывала в очаг сосновые шишки. Огонь уже занялся, он бежал по вороху, учтиво потрескивая и наполняя неубранную комнату нежным благоуханьем.

— Вот это делаю я, — сказала хозяйка, поднимаясь, — а ты сделай свою долю. Но сперва я напомню, что если бы ты не поленилась, работа была бы всё легче и приятней, да и время прошло бы быстрее. Ты бы не заснула днём, оставив огонь гаснуть, и не проснулась бы ночью, когда бесчинствуют летучие твари. Мало того, ты бы мне обрадовалась. Ты подбежала бы ко мне, а не стояла бы, как чучело.

Говоря все это, она внезапно поднесла принцессе такое ясное зеркальце, что никто не мог бы сказать, из чего оно сделано. Его вообще не было видно, одно отражение; и перед Розамундой предстала девочка с грязными щеками, жадным ртом, вороватым взглядом (он словно пытался спрятаться за наглым носом). Волосы у неё сбились, платье было всё в пятнах — вот что она с собой сделала! Надо сказать, ей стало страшно, но вину она тут же свалила на старуху, которая увела её от нянек и красивых платьев. Да, винила она не себя, хотя прекрасно знала, что умыться можно в прелестнейшем родничке, пробивавшемся сквозь стену; кроме того, в домике есть льняное полотенце, перламутровый гребень и щётка из сосновых иголок. Мало того — она вырвала у женщины зеркальце и швырнула на пол!

Не говоря ни слова, Мудрая Женщина подобрала осколки, все до единого, и аккуратно положила в разгоревшийся огонь. Потом она разогнулась и посмотрела на принцессу, угрюмо глядевшую на неё. Лицо её было страшно своей суровостью.

— Розамунда, — сказала она, — пока ты не уберёшь комнату…

«Тоже мне комната!» — хмыкнула про себя принцесса.

— …ты не получишь ни кусочка. Воду — пей, а еды не будет. Когда ты всё сделаешь, ты её найдешь там же, где раньше. Я ухожу и опять говорю тебе — оставайся в доме.

«Тоже мне дом! — пробормотала принцесса, поворачиваясь к женщине спиной. — А что эта ведьма уходит, оно и лучше».

Спиной она повернулась по грубости — приказов она не выносила и, если её о чем-то просили, непременно делала всё наперекор. Когда она обернулась, хозяйки уже не было.

Она кинулась к двери, но открыть её не смогла. Не открывались и окна, оставался только очаг, но там горел огонь, сердито метнувший ей навстречу язык зелёного пламени. Пришлось сесть на стул и подумать.

Казалось бы, чего думать, когда столько дел; но она сидела и думала (так она это назвала), пока не проголодалась. Тогда она вскочила и сунула руку в выемку — но не нашла ничего. Она рассвирепела, но ничего не изменилось. Она зарыдала от жалости к себе; и тут не изменилось ничего.

Стало темнеть, есть хотелось всё больше, подбирался и страх перед тварями. Принцесса задрожала — и увидела, что огонь погас. Она подбросила шишек — он радостно вспыхнул. Ей подумалось, что, чем умирать от голода, лучше поработать. Она схватила тряпку и принялась тереть стол. Поднялась пыль, она задохнулась, кинулась к воде и немножко ожила. Теперь она взяла совок, смела пыль туда и отнесла её в очаг. Есть хотелось всё больше; но сколько ни заглядывала она в углубление, там ничего не было.

Наконец, вытерев всю пыль, она стала подметать. К счастью, она догадалась сбрызнуть пол водой, как сбрызгивали дома, во дворце, мраморные плиты. Кончив эту работу, она кинулась к стене — но тщетно! Она чуть не разъярилась, но сперва подумала, что о чём-то забыла; и впрямь, всё снова было в пыли. Она опять вытерла пыль, опять полезла в углубление, опять ничего не нашла. Как же так?

Самый этот вопрос был хорошим знаком — он показывал, что она верит слову Мудрой Женщины. Тут она вспомнила, что надо вымыть посуду и кухонную утварь.

Чуть не падая от голода, она принялась за дела, стараясь ничего не забыть. Ну, теперь-то еда будет? Нет, опять пусто!

Только она начала бранить женщину, как увидела неприбранную постель и застелила её; но еда не появилась. А, вот, зола в очаге! Но еды нету. Что ещё не сделано? Понять она не могла и от усталости (на сей раз — не от лени) стала смотреть в огонь. Там что-то блеснуло…

Прямо посреди пламени блестело, даже сверкало совершенно целое зеркальце. Принцесса не знала, что пыль, брошенная ею в огонь, помогла ему исцелиться; но осторожно вытащила его, посмотрелась в него — и увидела хоть и не уродину, как прежде, но всё-таки замарашку. Кинувшись к роднику, пробивавшемуся сквозь стену, она разделась и как следует вымылась. Потом причесалась получше, оправила платье — и обнаружила в выемке большую полную миску!

Никогда не ела она с такой радостью; однако миску после еды не помыла, доказав тем самым, что раньше трудилась от голода. Она упала на свой вереск, сразу уснула и не видела до утра ни жутких птиц, ни страшных снов.

Проснувшись, но не вставая, она разглядела за напольными часами что-то вроде двери. «Ага! — подумала она. — Вот как отсюда выйти!» Тут она вскочила, кинулась к стене и еды не нашла.

— Совести нет! — крикнула она. — Ты для неё трудись, а еды — ни крошки! Людоедиха старая! Да разве так обращаются с принцессами?

Бедное глупое создание, она думала, что работа действует и на другой день! Но этого не бывает, ведь мир бы тогда не устоял.

— Я так хорошо прибрала, — сетовала принцесса, — а меня не ко-о-ормят!

Ну и ладно, она им не раба! Обойдётся и без завтрака! Конечно, он бы появился, убери она этот мерзкий дом, но уж дудки! Во всяком случае, сперва посмотрим, что там, за часами.

Сунув туда руку, она нащупала ключ, повернула его, и дверь приоткрылась. С трудом пролезла она за часы, потом — в щёлку двери — и очень удивилась, обнаружив не луг, а мраморный пол освещённого сверху зала. Там были колонны, была и огромная картина… Откуда всё это взялось? Она ведь бегала вокруг домика, и ничего подобного не было. Принцесса забыла, как бегала раньше и вокруг стога, и вокруг кучки торфа — во всяком случае, так ей казалось тогда, при луне.

— Ага, — крикнула она, — вот он, обман-то! Это людоедский дворец, а она притворяется, что домик, чтобы заманивать хороших детей!

Если бы принцесса хоть чему-то могла научиться, она бы уже немало знала о дивном доме Мудрой Женщины. Но ей ещё не доводилось побывать в его заповедных недрах.

Казалось бы, к дворцам она привыкла, но всё же оробела, вступая в мраморный зал. Другой конец был едва виден, и, не решаясь туда глядеть, она стала рассматривать что поближе, особенно картины, их она любила. Одна из них особенно её привлекла, она возвращалась к ней, пока не встала перед ней.

Что же она там видела? Синее летнее небо, белые облачка, зелёный склон, по которому вниз, в долину, бегут весёлые ручьи. На склоне пасутся овцы, с ними пастух и две собаки. Чуть подальше, в воде, стоит босая девочка и строит мостик из шершавых камней. Ветер треплет ей волосы, щёки у неё раскраснелись. У её ног — ягнёнок, собака пытается лизнуть руку.

— Ох, если бы я была этой девочкой! — вслух сказала принцесса. — Везёт же некоторым! Если бы я ею была, никто б на меня не жаловался.

Не в силах оторваться от картины, она подумала в конце концов: «Нет, это не картина, это всё настоящее. Посмотрим, не подстроила ли чего старая людоедка!»

Подойдя к картине вплотную, она подняла ногу и ступила туда, за раму. Ветер коснулся её щеки.

— Я свободна! — вскричала она. — Я сво-бод-на-а-а! — Сзади хлопнула дверь. Она обернулась и увидела сплошную стену. Перед ней были склон и овцы; она побежала к ним.

Если меня спросят, как это могло случиться, я отвечу, что здесь сошлись вместе внутренняя сторона вещей — и внешняя, разум Мудрой Женщины — и капризы глупой девочки. Тому, кого мой ответ не устроит, я скажу, что Мудрая Женщина могла сотворить и не такие чудеса.

А Мудрая Женщина, как всегда, была занята делом, то есть дочкой пастуха, которую звали Агнес.

Родители её были бедны и мало могли подарить ей. Принцесса презрительно ухмыльнулась бы, увидев, чем она играет, хотя вообще-то эти игрушки были ценнее, чем у неё, — пастух мастерил их сам, а не покупал за деньги. Кроме того, Агнес довольствовалась ими и не росла завистливой жадиной.

Ей никогда не надоедали деревянные мельнички, пастушьи посошки, ягнята или куколки из овечьей кости, которых мать одевала в самодельные платья, но играла она и с камешками, которых было много, и с цветами (их было мало), и с ручейками, которых было вдоволь, хотя играть можно было сперва с одним, потом — с другим. Играла она и с настоящими ягнятами, и с собакой, самым близким другом, лучше которого и быть не может; во всяком случае, так она думала, ей не с кем было сравнивать.

Не мечтала она и о тонких яствах, довольствуясь простой пищей; словом, по природе она не была особенно своевольной и строптивой. Обычно она слушалась родителей и верила тому, что они говорили. Но мало-помалу им удалось ее испортить, и вот каким способом: они так гордились ею, что повторяли её слова и восхваляли поступки, даже при ней. Они так любили её, так ею восхищались, что их умиляло, пленяло, смешило то, чего в другом ребёнке они бы и не заметили, а то и осудили. Когда дерзила их дочь, это казалось им очень умным или забавным. Самые обычные фразы они повторяли, как прекрасные стихи, а милая манера, присущая любому мало-мальски хорошему ребенку, представлялась им знаком бесподобного вкуса и разумного выбора. Иногда, спохватившись, они хвалили её тайком, чтобы она не загордилась, но шептали так громко, что слышно было каждое слово. Надо ли удивляться, что скоро, очень скоро она возомнила себя Не-Кем-Нибудь, то есть — стала важничать.

Мельчайшей частицы самодовольства и той надо стыдиться; можете себе представить, какой была теперь Агнес! Поначалу всё шло незаметно, тихо, но Мудрая Женщина заглянула в их домик и увидела, что девочка сидит одна и улыбается так самодовольно, что она бы удивилась, если бы ещё могла удивляться. Сквозь эту улыбку она увидела зло; ведь некоторые улыбки — словно пятна на яблоке, свидетельствующие о том, что внутри завелись черви. Червь бедной девочки был полным её подобием — глупым, капризным, самодовольным; и Мудрой Женщине стало совсем грустно.

Дурочкой Агнес не была, тогда бы Мудрая Женщина её пожалела. Она была очень способной и, смирись она хоть однажды, ей удалось бы много делать, мало того — начать то возрастание, которому нет конца. А так, не смирившись, она могла стать только массой бесформенных комков, слепленных без склада и лада. Нынешнее тело выросло бы красивым с виду, но другое тело, невидимое — то, что выйдет на свет после смерти, — искорежилось бы, словно куст, который сотни лет уродуют и бьют солёные морские ветры.

Время шло, болезнь усугублялась, постепенно пожирая всё хорошее, что было в Агнес, — нет недостатка, который не приводил бы с собой братьев и сестёр. Сперва она думала, что всех умнее; потом решила, что сужденья её безошибочны, а всякое желание — закон, и стала такой упрямой, что родители не смели ни в чём ей перечить, зная, что она всё равно не уступит. Но некоторые победы намного хуже поражений. Много ли чести одолеть ангела, который по кротости своей не действует во всю силу, и гордо ускакать верхом на бесе?

Пока Агнес не трогали, с ней было сравнительно легко. Она играла сама с собой в садике, где росли скромные и стойкие цветочки, или на вересковом лугу, где трудились пчёлы, а иногда бродила где-то в горах с утра и до ночи. Родители не решались её укорять.

Сердиться она не сердилась и принцессу Розамунду сочла бы просто ужасной, если б увидела её в ярости.

«Какая плохая, какая уродина!» — подумала бы она, но сама была ровно такой же, на взгляд Мудрой Женщины, которая не только видела её лицо, но и читала по нему. Что лучше — мерзкая гримаса гнева или глупая гримаса самодовольства? Я бы сказал, что принцесса — хуже пастушки, если бы пастушка не была точно такой же, как принцесса.

Мудрая Женщина, повторю, следила за Агнес. Она понимала, что пора действовать, иначе несчастная девочка станет одной из тех, кто поклоняется себе, ползает перед своею тенью, пока не останется на четвереньках, а лицо не вытянется в звериную морду. В самом лучшем случае они превращаются в противных ящериц, которые считают себя самыми лучшими, самыми умными, самыми красивыми, словом — сердцем мирозданья, и тщетно ищут свою тень, невыносимо страдая, — ведь тени у них нет, они слишком близко к земле. Что с ними становится, никто не знает.

И вот Мудрая Женщина переоделась в рубище, подошла к пастушьей хижине и попросила воды. Жене пастуха она понравилась, и та вынесла ей молока, а женщина его приняла, потому что принимала всякое доброе даяние.

Агнес не была жадной, но самодовольство порождает любые пороки. Утром мать дала ей чуть меньше молока, чтобы оставить на обед, для каши. Она не обиделась, но теперь, увидев, что его отдали попрошайке, злобно нахмурилась (хотя можно попросить воды и не будучи попрошайкой!). Мудрая Женщина это заметила — она зорко следила за девочкой — и понесла молоко ей в уголок. Агнес взглянула на него, чуть не отказалась, но решила показать своё право и приняла чашку.

Мудрая Женщина подождала, пока она всё выпьет, и сказала:

— Могла бы дать мне, тебе ведь не хочется!

Агнес отвернулась и промолчала — скорее от злости, чем от стыда.

— А вы б ей не давали, если не хотели, чтоб она пила, — сказала мать, объединяясь с бесом против гостьи, да и против дочери. Глупые люди не всегда знают, на чьей они стороне.

Мудрая Женщина не ответила, но пристально посмотрела на неё, и мать заплакала, уткнувшись в фартук. Тогда гостья повернулась к дочери (которая так и сидела спиной к обеим женщинам) и внезапно накрыла её полой своего плаща. Когда мать подняла глаза, гостьи уже не было.

Конечно, ей в голову не пришло, что та унесла её дочку, ей просто стало стыдно за свои слова, и, подойдя к дверям, она окликнула гостью; но та не обернулась.

Когда Мудрая Женщина проходила мимо овечьего стада, пастух подумал, куда же это она идёт. Да и вообще в ней было что-то странное, так что он долго глядел ей вслед, пока она шла вверх, в гору.

Солнце уже садилось, и последние лучи обратили в розы и золото серую тучу на вершине. Пастух с удивлением увидел, что женщина вошла в эту тучу и в ней исчезла. Он и подумать не мог, что под её плащом — его дочь.

Вечером он вернулся домой, а вот Агнес не вернулась. Сперва родители не испугались, так бывало, и нередко; но когда совсем стемнело, они пошли её искать, отец с собаками — в одну сторону, мать — в другую. Настало утро, девочки не было. Днем её искала вся округа. Проходили сутки за сутками, найти её не могли и наконец оставили поиски, только мать не оставила, уже догадываясь, что дочку унесла та нищенка.

Однажды несчастная женщина зашла довольно далеко, думая найти хоть останки в каком-нибудь ущелье, но нашла живое и жалкое созданье, сидевшее на камне у ручья, — растрёпанное, оборванное, исцарапанное. Щёки у девочки ввалились от голода, ввалились и глаза, жалобно и дико глядевшие из тёмных глазниц. Увидев жену пастуха, она вскочила и бросилась бежать — но упала без чувств.

Сперва мать приняла её за свою дочку, но потом разглядела, и, хотя ей было больно от разочарования, с жалостью подумала: «Что ж, она нуждается в помощи, как моя Агнес! Не могу помочь своей — помогу хоть чужой. Конечно, она не заменит Агнес, это и помыслить стыдно, но всё же будет полегче, если я сумею спасти это дитя от смерти, которая унесла мою дочь».

Наверное, слова были не точно такие, но мысли — именно эти. Жена пастуха взяла принцессу на руки и отнесла к себе домой. Так Розамунда заняла место девочки, которой она позавидовала, увидев её на картинке.

Несмотря на все различия, да такие, что многим вообще показалось бы, что сходства быть не может, принцессу и пастушку объединяло одно: обе считали, что их капризы и прихоти — важнее всего на свете.

Но сейчас я хочу сказать вам об отличии: у принцессы вечно менялись настроения, и она их мгновенно забывала, даже если только что от злости готова была сунуть руку в огонь. Попросту говоря, настроения играли ею, как хотели. Мало того — умная нянька могла прогонять их и вызывать, словно кукольник, дёргающий за ниточки.

А вот пастушка так и пребывала в спокойном, уверенном самодовольстве. Ни мать, ни отец не помогли ей мудрым наказанием победить себя и сделать то, чего делать не хочется. Они глупо спорили с ней, хотя она доводов не слушала, и только укрепляли её уверенность в себе — сидит, бывало, кивает и радуется, что её-то не убедишь. И теперь, на руках у женщины, она совсем не испугалась. «Ничего, скоро отпустит», — подумала она, не допуская в своём самомнении, что кто-то посмеет её обидеть.

Хорошо или плохо не пугаться, зависит от того, чем вызвано твое бесстрашие. Одни не боятся, потому что не видят опасности, и здесь ничего особенно хорошего нет. Другие не боятся по глупости, и здесь тоже нет заслуги. Такие смельчаки убегут, как только испугаются, смелость их не больше их страха. Поистине храбр лишь тот, кто делает своё дело, как бы ему страшно ни было.

Агнес не боялась по неведению; она не знала бед и обид, не читала про людоедов, или ведьм, или волков. Если бы Мудрая Женщина причинила ей малейшую боль, она бы задрожала от страха как самый жалкий трусишка и не успокоилась бы до конца пути.

Однако Мудрая Женщина лечила её иначе. Не говоря ни слова, она несла её и несла, прекрасно зная, что Агнес не побежит за ней, как принцесса, пока не столкнётся с какой-нибудь бедой. Вот она и шла, не останавливаясь и не давая девочке выглянуть из плаща. Шла она быстро и дошла до дома, когда принцесса только-только убежала.

Ни в комнате, ни в зале она не отпустила Агнес. У неё в доме были и другие места, и для бедной пастушки она выбрала очень странное — такое, какого больше нигде и нет.

То был огромный полый шар из чего-то вроде того зеркала, которое разбила принцесса. Стекло это (или что иное) никто не смог бы увидеть, а шар был совершенно целый, без единой щёлки.

Мудрая Женщина отнесла Агнес в тёмную комнату, раздела и посадила в этот шар. Агнес не поняла, где она, и ничего не увидела, кроме слабого, холодного, голубоватого света. Никто её не держал, но она не падала. Всё так же спокойно она постояла, потом села. Ничего не случилось — ещё бы, это с ней-то! Ей был не нужен никто, кроме неё самой; и вот, пожалуйста, никого другого нет! Собственный выбор завел её дальше, чем она зашла бы по своей воле.

Посидев немного, она заскучала, но делать здесь было нечего. Попозже ей стало совсем тоскливо, и она решила проверить, нельзя ли выбраться из странной светящейся мглы.

Передвигаться она могла, выйти — не могла. Она шла вперёд по прямой, уставала, отдыхала, но была всё там же, в неволе. Собственно говоря, она ничуть не продвинулась — куда бы она ни пошла, шар вращался вместе с ней. Словно белка в колесе, она попадала на другую точку, хитроумно ей подставленную.

Наконец она закричала, и никто не ответил. Становилось всё хуже — ей, конечно, — а вокруг ничего не менялось. Сверху, снизу, со всех сторон блекло мерцал голубоватый свет. Она заплакала, потом рассердилась, потом погрузилась в уныние; но никому не было дела до её настроений. Холодный недвижный полумрак вообще её не замечал. Тянулись (а может быть, стояли?) тоскливые часы, пока Агнес не ощутила, что никому не нужна. Тогда, как ни странно, ей стало спокойнее, и она заснула.

Тут вышла Мудрая Женщина, вынула её из шара, прижала к себе — и баюкала всю долгую ночь. Она поила девочку каким-то дивным молоком, а под утро снова положила в голубоватый шар.

Проснувшись, Агнес подумала, что давешние ужасы ей приснились, но вскоре поняла, что это — явь. Вокруг ничего не было, кроме холодного свеченья, и оставалось одно — на него глядеть. Часы ползли всё медленней; она потеряла им всякий счёт. Если бы ей сказали, что она просидела здесь двадцать лет или двадцать минут, она бы поверила в то и в другое, да и не всё ли равно? Она очень устала и не ощущала времени.

Пришла ещё одна ночь, и ещё одна, и каждый раз Мудрая Женщина баюкала её и кормила. Агнес ничего не знала об этом, а день был всё тот же, невыразимо унылый.

Внезапно на третье утро она увидела голую девочку, и такую противную, что её пробрал озноб. Девочка смотрела не на неё, а на свои ножки. Кожа у неё была того же цвета, что блеклая глина, нос — курносый, вместо рта — какая-то щель.

«Ну и уродина! — подумала Агнес. — Что ей туг надо?»

Но было так скучно, что она стала бы играть и со змеёй, а потому протянула руку, чтобы коснуться девочки; и коснулась пустоты. Девочка тоже протянула руку, но в другую сторону, не к ней, и хорошо сделала — Агнес умерла бы от её прикосновения. Тогда Агнес спросила: «Кто ты?», и девочка спросила: «Кто ты?» — «Я Агнес», — ответила Агнес, и девочка так ответила. Агнес решила, что она дразнится, и сказала: «Ты уродина», а девочка повторила точно те же слова.

Туг Агнес потеряла терпение и хотела её схватить, но девочка исчезла, а она сама вцепилась себе же в волосы. Она отпустила их — девочка возникла снова. Агнес совсем рассвирепела и кинулась на неё, оскалив зубы, — но укусила собственную руку, а девочка опять исчезла — и появилась снова. Всякий раз она была намного противней прежнего. Агнес её ненавидела всей душой.

Ненависть впилась в её душу, и она внезапно поняла, что перед ней она сама, Не-Кто-Нибудь. В этом обществе ей придётся быть всегда. Она, она сама никогда себя не оставит! От горя Агнес заснула.

Когда она проснулась, мерзкая девочка, не обращая на неё внимания, смотрела себе на ноги. Вдруг она улыбнулась, но такой противной, самодовольной улыбкой, что Агнес стало стыдно за неё. Уродина гладила себя по лицу, гладила и по телу, любовалась кончиками пальцев, удовлетворённо кивала. Агнес же чувствовала, что другой такой обезьяны нет на свете, прекрасно зная, что ровно то же самое делала и она, только невидимо, в душе.

Она стала себе так противна, что жить не хотелось, но отвратительное созданье оставалось с нею три дня. На третий день Агнес не только страдала, но и стыдилась, всё больше удивляясь, что не замечала всего этого раньше.

Прошла ещё одна ночь, а утром она проснулась на руках у Мудрой Женщины. Страшилище исчезло; на неё смотрели небесно-голубые глаза. Она заплакала и прижалась к тёплой груди. Чем больше она прижималась, тем нежней обнимали её сильные руки.

Через какое-то время Мудрая Женщина отнесла её в домик, помыла в источнике, одела во всё чистое, напоила и накормила. Потом подозвала к себе и торжественно промолвила:

— Агнес, не думай, что ты уже здорова. Да, ты себя стыдишься, но причина для стыда ещё есть. Когда ты тут поживёшь и будешь хорошо вести себя, ты можешь снова возгордиться. Следи за собой. Я ухожу, а дом оставляю на тебя. Пока меня нет, делай всё, как я сказала.

Сказала она Агнес всё то, что говорила Розамунде, с одной лишь разницей — ей она позволила ходить в зал с картинами и показала вход, уже не скрытый часами. Потом она ушла, заперев за собой дверь.

Оставшись в одиночестве, Агнес принялась за уборку. Она растопила очаг, сбрызнула водой постель, протёрла окна изнутри (снаружи они всегда были чистые), а когда со всем этим управилась, нашла обед, такой же, как дома, но получше. Наевшись, она пошла посмотреть на картины.

К этому часу зашевелились прежние её чувства. Она хорошо поработала и снова о себе возомнила. Как ни странно, люди гордятся, если хоть один раз выполнили свой долг. Те, кто всегда его выполняет, видят в том не больше заслуги, чем в ежедневном обеде. Если ты собой гордишься, это значит, что ты очень мало делаешь и совсем не видишь, как это плохо.

Словом, Агнес стала охорашиваться, забыв о самодовольном страшилище и не думая о том, что ведёт себя точно так же. Вот в каком расположении духа вошла она в зал.

На первой картине она увидела площадь, а в глубине её — мраморный дворец с великолепной лестницей. Между дворцом и площадью был двор, мощённый мраморными плитами; в него вели бронзовые ворота, у которых стояли стражи в пышных одеждах, а на воротах висел большой лист, испещрённый золотыми буквами, такими большими, что Агнес смогла их разобрать. Вот что она прочла:

«Мы, король такой-то, повелеваем с этого дня и до дальнейших распоряжений немедленно отводить во дворец любого беспризорного ребенка. Тот, кто ослушается повеления, будет обезглавлен».

Сердце у Агнес громко забилось, щёки вспыхнули.

«Неужели есть такой город? — подумала она. — Я бы немедленно туда побежала. Вот где нашлось бы место для моего ума!»

Потом она увидела картину, которой пленилась Розамунда, — то самое место, где отец пас своё стадо. Прямо за этой горой — их домик, там она родилась, оттуда её унесли.

«Да, меня плохо знали, — подумала она, — никто не догадывался, какой я могла бы стать. Вот попади я во дворец к этому мудрому королю, я бы им показала! Была бы знатной-раззнатной дамой… Тогда бы они поняли, какая я хорошая. Уж я бы не забыла своих бедных родителей, не то что некоторые! Уж я-то была бы щедрой и доброй, не то что эти капризные гордячки, про которых пишут в книжках!»

Подумав так, она презрительно отвернулась от своих родных мест, встала перед дворцом и уставилась на него, раздуваясь от самодовольства. Теперь она была гораздо хуже принцессы. Мудрая Женщина дала ей жестокий урок, которого та бы не вынесла, и она его поняла, но снова стала хуже прежнего. Да, страшилище исчезло с глаз и из ума, но затаилось в сердце, где его и не заметишь, хотя именно там оно ближе всего. Мудрая Женщина его выманила, чтобы Агнес увидела себя; но оно снова притаилось внутри.

Налюбовавшись вдоволь и совсем уж загордившись, Агнес удостоила взглядом и родные места. «Какое убожество! — сказала она самой себе. — То ли дело этот дворец!»

Тут она заметила на картине то, чего не видела прежде, и вгляделась в неё. Девочка выкладывала через ручей мостик из камешков.

«Да это же я! — подумала Агнес. — Именно это я всегда и делала. Нет, не я! Она курносая! Просто платье моё. А места — те самые. Честное слово, я вижу дым из нашей трубы! Как там, однако, скучно, грязно, безобразно. Не жизнь, а тоска».

Она снова повернулась к дворцу, и тут случилось что-то странное: вторая картинка отступала, эта — приближалась и обретала объём. Через несколько минут Агнес радостно вскрикнула и сказала вслух:

— Так я и знала, всё настоящее! Эта ведьма просто приделала раму, чтобы я туда не пошла и не стала какой-нибудь графиней. Ну, я ей покажу! Король велит её казнить — он ведь очень любит бедных, беспризорных деток. То-то полюбуюсь на её уродливую голову. Она же меня обидела! Уйду и не спрошусь!

Но именно в эту минуту она услышала: «Агнес!» — и, стараясь выглядеть попримерней, пошла обратно, в комнату. Мудрая Женщина оглядывала дом, проверяла её работу, а теперь взглянула на неё, да так, что Агнес потупилась, чувствуя, что та читает её мысли. Женщина тем временем ни о чём не спросила, но заговорила о её работе, что-то похвалив (Агнес раздулась от гордости), а в чём-то поправив (Агнес обиделась). Преподавая свой урок, она словно и не замечала, что чувствует ученица.

Когда она его закончила, можно было и не читать мыслей, всё вышло на поверхность, отразилось у Агнес на лице, ведь лицо — поверхность души. Пока это не исчезло, женщина схватила зеркальце, и несчастная девочка увидела себя — истинный образ жалкой кичливости и глупой злобы. От ужаса она закричала, да так, что женщина пожалела её, посадила себе на колени и серьезно, нежно заговорила с ней о том, как важно сокрушать всё то уродство, которое исходит из сердца, обезображивая лицо.

А что же делала Агнес? Никогда не поверите. Чем думать об уродстве сердца, она прикидывала, как бы получше следить за лицом, другими словами — научиться загонять всё дурное обратно. Да, она собиралась быть не только гордячкой, но и лицемеркой.

Мудрая Женщина осторожно опустила её на вересковую постель, и она уснула, а приснился ей страшный сон про Собственную Персону.

Утром она не встала, не начала уборку, но лежала и думала. Сон свой она не поняла и, вспоминая слова Мудрой Женщины, рассуждала так: «Если я здесь ещё побуду, мне будет плохо. Я просто в рабстве. Ведьма показывает днём всякие ужасы, чтобы они мне ночью снились. Если я не убегу, эта голубая тюрьма и мерзкая девочка вернутся, а я рехнусь. Как бы я хотела найти дорогу в королевский дворец! Пойду-ка посмотрю на картину, только оденусь. Может, это — и не картина… А работа подождёт. Пусть ведьма сама убирает, я не обязана».

Агнес вскочила, побыстрей оделась и побежала в зал. Женщины нигде не было, а картина была на месте, с мраморным дворцом и золотыми буквами на медных воротах. Агнес стояла, смотрела, и ей всё больше казалось, что сквозь дыру в стене виден настоящий город, настоящая площадь, настоящий дворец. Она переступила раму; ветер коснулся её щеки, сзади захлопнулась дверь. Вот и свобода! Ах, какая там свобода, если внутри — уродливое созданье…

Внезапно разразилась гроза, загромыхало, засверкало, хлынул ливень, Агнес бросилась ничком на землю, закрыла лицо руками и лежала, пока гроза не утихла. Когда её пригрели первые лучи, она встала. Далеко на горизонте мерцал город.

Не обернувшись, она кинулась к нему со всех ног, падая, поднимаясь, спеша.

Жена пастуха отнесла Розамунду домой, выкупала её в той лохани, в которой стирала бельё, дала ей хлеба с молоком, а потом уложила в кроватку Агнес, где принцесса и проспала остаток дня и всю ночь.

Открыв глаза, она увидела совсем уж бедный домик, пустой и неприютный. Но она так намучилась, намёрзлась, наголодалась, устала, что ей было не до обычных капризов, и она просто радовалась, что страхи, голод и холод позади. Однако она не подумала, что за всё это надо бы чем-то отблагодарить.

Спасительница её принадлежала к тем, кто гораздо умней с чужими детьми, чем со своими. Такие матери — а их очень много — охотно дадут вам прекрасный совет и зорко подметят ваши ошибки, но вся их мудрость уходит в слова, на дела не остаётся. Разумные речи не знают одной дороги — к тому, кто их ведёт.

Жена пастуха подошла к постели, посмотрела на Розамунду и увидела, что ей получше, но в ней самой не нашла ничего хорошего. На принцессу она не походила с тех самых пор, как сбежала из дому. Да, щёки у неё ввалились от голода, а вот нос остался задранным, рот — жадным и капризным. Тут Мудрая Женщина ничего сделать не смогла бы, даже если бы ей помогала сама принцесса. Словом, жена пастуха подумала, что ей попалась плохая замена её хорошенькой дочке, хотя дочка эта была ровно такой же противной, только в другом, привычном духе — себялюбивая любовь слепа, и мать не замечала ни гордо вздёрнутого носа, ни кислой, самодовольной ухмылки. Как ни печально об этом говорить, принцессе повезло; если бы она понравилась своей спасительнице, та причинила бы ей много вреда.

— Ну, душенька, — сказала ей жена пастуха, — поднимайся, надо дело делать. Мы не можем кормить праздных людей.

— Я не «люди», — сказала Розамунда. — Я принцесса.

— Как же, принцесса, с таким-то носом! Да ещё в лохмотьях! Если будешь сказки рассказывать, я покажу тебе, что к чему!

Розамунда поняла, что мало назвать себя принцессой, когда нет доказательств, и послушно встала. Ей хотелось есть, а чтобы получить еду, надо было подмести.

Когда пришло время завтракать, явился пастух и был к ней добрее, чем жена. Он взял девочку на руки и поцеловал бы, но она сочла это оскорблением, ведь от него пахло дёгтем, и стала злобно брыкаться. Бедный пастух смутился и опустил её на пол, хотя, честно говоря, это он к ней снизошёл — легко ли целовать такую замарашку! Сам он был высокий, статный, с большим лбом, ясным взором, орлиным носом и приятной улыбкой; а принцессу я уже описал.

Обидевшись опять, что её бросили, она продолжала злиться и яриться, визгливо спрашивая, по какому праву посмели коснуться принцессы; но пастух, добродушно улыбаясь, смотрел на неё с высоты своего роста. Он думал, что капризную обезьянку называла принцессой неразумная мать.

— Да прогони ты её! — крикнула жена. — Кормишь её, поишь, уродину, и никакой благодарности! Поделом мне, не надо было брать такую невоспитанную тварь. Ах, то ли дело моя Агнес! Вот уж ангелочек! А эта — жаба жабой…

Услышав такие слова, принцесса совсем разъярилась — те, кто легко оскорбляет других, не выносят оскорблений. Оскалив зубы, сжав кулаки, она кинулась было на хозяйку и получила бы сдачи (та уже занесла руку), но тут, откуда ни возьмись, появился мститель получше, пёс по кличке Принц — нет, по имени, ведь он отличался редким умом даже для овчарки, которая умнее всех собак.

Принц кинулся к принцессе, свалил её на пол и стал трясти, да так рьяно, словно хотел разорвать в клочья. Вообще-то он вреда бы не причинил — пастушьи собаки осторожны, они носят в зубах новорождённых ягнят, — но для её же блага легко куснул раза два. Зная, что опасности нет, хозяин на него не прикрикнул, и умный пёс оставил её очень скоро. Укоризненно и гневно взглянув на Розамунду, он медленно пошёл к очагу, где и лёг, повернувшись к ней хвостом. Она поднялась, дрожа от страха, и юркнула бы в постель, но хозяйка закричала:

— Эй ты, принцесса! Днём у меня не валяются! Иди-ка почисти хозяину башмаки.

— Не буду! — взвизгнула принцесса, прыгая через порог.

— Принц! — позвала хозяйка, и пёс кинулся к ней, махая пушистым хвостом. — Верни-ка её!

Принц в два-три скачка настиг принцессу, снова повалил, уже на землю, и, взяв зубами за платье, принёс к ногам хозяйки, словно кучу тряпья.

— Вставай! — сказала хозяйка.

Розамунда, бледная как смерть, послушно встала.

— Чисти сапоги.

— Я не умею.

— Ты чисти, а там научишься. Вон — щётки, вон — вакса.

Тут жене пастуха пришло в голову, что хорошо бы сделать из жалкого создания примерную, воспитанную девочку. Вообще-то воспитывать она не умела, но благая мысль — всегда в помощь, и она догадалась попросить мужа, чтобы тот уступил ей на время собаку, которая и поможет в трудном деле.

Башмаки почистили с грехом пополам, пастух ушёл, и хозяйка разрешила принцессе поиграть одной, только так, чтобы её было видно из двери. Принцесса обрадовалась и решила, что будет удаляться понемногу, а потом — побежит. Но едва она вышла за порог, хозяйка сказала Принцу: «Смотри за ней!»

Когда мнимый враг превратился в друга, Розамунда пересмотрела свой замысел. Она понемногу отдалялась от домика, а когда дошла до расщелины, кинулась в неё, скрывшись из виду, а там — побежала со всех ног. Не пробежала она и десяти шагов, как услышала сзади какой-то шум и мгновенно оказалась на земле. Сверкая глазами, оскалив зубы, над ней стояла собака. Розамунда обняла её; собака стала лизать ей лицо и позволила встать, но, как только она ступала хоть шаг дальше, преграждала ей путь, грозно рыча. Уразумев, что сбежать не удастся, она оставила свои попытки. Так появился у неё наставник, и самый подходящий.

Вскоре жена пастуха кликнула её из дома. Она отмахнулась бы, но Принц успешно дал ей понять, что, если она не может подчиниться себе, придётся подчиняться ему. Они вернулись в домик; хозяйка велела ей начистить к обеду картошки. Розамунда обиженно отказалась. Тут Принц ничего не мог поделать, но у хозяйки нашёлся другой союзник.

— Что ж, ваше высочество, — сказала она, — посмотрим, как вы запоёте, когда сядем за стол.

Воображения у принцессы не было, и её не тронула бы мысль о том, что когда-то она проголодается, но, к счастью, после всех этих игр она уже хотела есть и угрозы испугалась. Словом, нож она взяла и картошку почистила.

Так мало-помалу Розамунда становилась лучше. Несколько раз сорвавшись и претерпев нападения Принца, она научилась хоть как-то обуздывать гнев, а два-три вечера без еды показали ей, что поесть можно только поработав. Первым её наставником был пёс, вторым — голод.

А главное, пса она полюбила. Заслуги у него было три — он был ниже её, он был животным, она его боялась. Понимаете, она была так испорчена, что ей было легче любить тех, кто ниже, а не тех, кто выше; легче любить зверей, чем людей; и наконец, легче любить того, кого боишься, а уж его клыков и огненных глаз она боялась больше всего на свете (волка она забыла). Кроме того, он был хорошим товарищем — пока она не сердилась и не нарушала повелений, он разрешал ей едва ли не всё что угодно. В сущности, он взял над ней такую власть, что она, непослушная дочь, смеявшаяся над самой мудрой в мире женщиной, стала в конце концов смотреть на собаку снизу вверх; и слава Богу.

Через месяц стало ясно, что Розамунда исправляется. Она не закатывала истерик и даже испытывала какой-то интерес к домашней работе. Однако перемены были только внешними. Она не притворялась, да и прежде не лицемерила, но изменилась не она, а её настроения. Попади она в другие обстоятельства, переменилось бы что-то ещё; а так — она была, насколько можно, такой же, как всегда. И всё-таки без её помощи кое-что стало в ней лучше: она чуть-чуть присмирела, мысли стали аккуратней, а значит — ей стало легче увидеть себя во всем убожестве и приложить все силы к тому, чтобы исправиться.

Мудрая Женщина незаметно следила за ней, подмечая все изменения. Она смотрела на неё из глаз одной овечки, удивлявшей хозяина тем, что он видел её несколько раз в день, но никогда не находил, пересчитывая стадо на ночь. Он знал, что она пришлая, и гадал, откуда она является, куда исчезает? На много миль в округе овечьих стад не было, а подойти поближе и посмотреть, есть ли на ней клеймо, ему не удавалось. Сколько он ни просил собаку пригнать её, та, подойдя к овечке, неуклонно ложилась у её ног.

Наконец, Мудрая Женщина сделала свои выводы, и странная овечка перестала беспокоить пастуха.

Жена его становилась всё добрее к Розамунде. Она отдала ей дочкины платья, да и обращалась с ней, как с дочкой. Закончив работу, принцесса могла делать, что хочет, и часами ходила с пастухом, глядя на овец. Она смотрела, как Принц и другие собаки делают своё дело, как деликатны они с послушными овцами, как гоняют непослушных, громко лая, едва не задыхаясь от клочьев овечьей шерсти, попавшей им в горло.

Играла она и с друзьями, училась их песням, строила мостики. Иногда её охватывала такая радость, что она протягивала руки навстречу ветру и взбегала по склону, сколько хватит дыхания, а там — падала лицом в цветущий вереск и лежала, пока не отдышится.

Изменилась она и с виду. Бесформенный рот стал чуточку чётче, щёки не округлились, хотя и порозовели, и глаза казались больше, чем прежде. Нос стал крупнее и ровнее, утратив наглость, унаследованную от какой-то пра-пра-пра-бабушки, не передавшей ей ничего хорошего. Раньше задранный кверху нос подходил ей, теперь — не очень, и пра-пра-пра его бы не узнала. Он всё больше становился таким, как у Принца, а уж у него нос был длинный, чуткий, с безошибочным нюхом.

Однажды, примерно в полдень, когда овцы отдыхали, да и пастух, оставив их на собак, прилёг под утёсом, а принцесса что-то вязала, сидя рядом с собакой, которая приноровилась поймать муху, — и у неё были свои прихоти, — так вот, однажды на склоне появилась Мудрая Женщина, но никто не взглянул на неё, пока, отойдя на несколько ярдов, она не кликнула Принца.

Он тут же вскочил и пошёл за ней, опустив голову, махая хвостом. Сперва принцесса подумала, что он хочет унюхать, приличная ли это женщина, но вскоре поняла, что он покорно следует за ней. Тогда она закричала: «Принц! Принц!», но пёс только обернулся и посмотрел на неё так, словно хотел улыбнуться, да не мог. Принцесса рассердилась и побежала за ним, крича: «Иди сюда немедленно!», но он снова обернулся, оскалил зубы и зарычал.

Принцессу охватила забытая было ярость, и, схватив камень, она швырнула его в женщину. Принц обернулся и кинулся на неё, так скалясь, так сверкая глазами, что она в ужасе бросилась бежать, но он повалил её на землю.

Когда она очнулась, уже темнело и холодный ветер дул на неё издалека, словно бы со звёзд. Рядом не было ни женщины, ни собаки, ни овец, ни пастуха, все куда-то делись, оставив её одну на склоне.

Ей было плохо, грустно и, должно быть, впервые — стыдно. Она живо помнила, как швырнула камень; и ярость отделяла спокойствие утра от нынешней тишины, представая в этом мирном обрамлении особенно уродливой и постыдной. Было больно вспомнить, что она — она — вела себя так некрасиво.

Мало того, ушёл Принц! Жуткая женщина увела его! Ярость поднималась снова; но тут Розамунда представила себе, как бросился бы он на неё, если бы она при нём рассердилась. Мысль эта её успокоила, она поднялась и пошла домой, надеясь найти там Принца, который не так глуп, чтобы уйти с незнакомой женщиной.

Дойдя до дому, она открыла дверь, увидела спящих собак, но Принца среди них не было. Тогда она легла и плакала, пока не уснула.

Поутру пастух с женой радовались, что она дома; они было подумали, что и её нет.

— Где Принц? — крикнула она, проснувшись.

— Ушёл с хозяйкой, — ответил пастух.

— Это его хозяйка?

— Да, наверное. Он пошел за ней так, словно всегда её знал. Мне очень жаль его потерять.

Пастух припомнил, что женщина с собакой прошли мимо скалы, под которой он отдыхал. Когда они приближались, он думал о странной овечке — она совсем недавно щипала там травку. «Откуда она?» — гадал он; но позже, когда Принц ушёл, даже не обернувшись, вспомнил, как этот пёс появился у него. Однажды зимним утром, ещё в постели, он услышал сквозь метель женский голос; «Пастух, я привела тебе пса. Не обижай его. Я за ним приду». Одевшись побыстрее, он подбежал к дверям и за порогом, на снежной горке, увидел Принца. А теперь тот ушёл так же таинственно, как появился.

Пастух скучал по нему, скучала и Розамунда. Видя, как горюют хозяин с хозяйкой, принцесса их понимала и какое-то время пыталась вести себя получше. Словом, уход Принца немного сблизил их.

После грозы всё пошло на удивление гладко. Люди обращались с Агнес очень вежливо, удовлетворяли любую просьбу, отвечали на любой вопрос и сами ни о чём не спрашивали. Правда, могло показаться, что они спешат от неё отделаться; и впрямь, они боялись, что такая замарашка окажется беспризорной и придётся под страхом смерти отвести её во дворец.

Однако, войдя в город, она сразу поняла, что беспризорность ещё надо доказать, хотя уж к ней-то, сбежавшей от Мудрой Женщины, это слово подходило, и принялась бродить по улицам. Шум и суета ошеломили её, а главное — чем больше она слабела, тем больше её толкали. Ведь она привыкла к простору, не умела ходить в толпе, а уж от лошадей, поистине бешеных, просто шарахалась. Тщетно заговаривала она с людьми и, вконец измотавшись, горько заплакала. Какой-то солдат, увидев это, осведомился, в чём дело.

— Мне идти некуда! — прорыдала Агнес.

— А где твоя мама? — спросил солдат.

— Не знаю, — ответила она. — Меня унесла какая-то старуха, а потом бросила.

— Пошли, — сказал солдат, — это дело для его величества.

Он взял её за руку, отвёл во дворец и попросил аудиенции. Привратник взглянул на Агнес и немедленно повёл их в большой роскошный зал, где король с королевой день за днём смотрели беспризорных детей, надеясь найти Розамунду. К этому времени они устали, и, только завидев Агнес, королева воздела руки и воскликнула:

— Что за жалкая, наглая, чахлая обезьяна!

А король, забыв про свой указ, заорал на солдата:

— Как ты смеешь таскать во дворец всякую шваль? Самый последний дурак догадается, что это не наш ангел!

— Смиренно прошу прощения, ваше величество, — сказал солдат, — но что мне было делать? На бронзовых воротах золотыми буквами написано…

— Надо снять указ, — сказал король. — Уберите эту козявку!

— Куда, ваше величество?

— Да хоть к себе домой.

— У меня своих шестеро, ваше величество.

— Тогда туда, где подобрал.

— Её опять приведут к вам, ваше величество.

— Нет уж, — сказал король, — видеть её не могу!

— Она уродлива, — сказала королева, — но беспризорна, как Розамунда.

— Может, притворяется, — сказал король, — чтобы попасть во дворец.

— Отведи её на кухню, солдат, — сказала королева, — к главной служанке. Если та узнает, что она притворилась, пусть доложит мне.

Солдату так хотелось избавиться от Агнес, что он схватил её на руки и понёс на кухню, где и вручил главной служанке вместе с королевским повелением.

Легко догадавшись, что королева не слишком благосклонна к бедной девочке, слуги стали её обижать, порой очень жестоко. Не понравилась она никому, и неудивительно: чем дальше уходила она от Мудрой Женщины, тем больше важничала, а значит — становилась противней. Когда с ней были вежливы, она считала, что это — дань её заслугам; малейшую доброту она принимала не за жалость к одинокому ребёнку, а за резонное восхищение её внешностью и речью. Словом, она стала вдвойне отвратительнее прежнего; ведь если суровое обращение не идёт на пользу, оно делает нас намного хуже. Слуги шпыняли её, бранили, обзывали, смеялись над её нерасторопностью и довели до того, что она хотела бы забыть всё, чему научилась, и знать только одно — как чистить котелки и кастрюли.

Надо сказать, с ней обращались бы лучше, если бы она не так раздражала. Делать она всё делала, но слушалась поджав губы, а то и презрительно ухмыляясь. Занимало её одно — как выбраться из такого постыдного положения. Вообще-то, из любого положения выход один: работать так хорошо, чтобы нам доверили ещё лучшее дело. Стоит ли говорить, что Агнес этого не понимала?

Из разговоров она узнала об указе, который привёл её во дворец, и спросила однажды самую молоденькую из служанок:

— А эта принцесса очень красивая?

— Красивая? — взвизгнула служанка. — Ну, знаешь!

— Какая она, опиши!

— Ростом с тебя и такая же уродина, но на другой манер. Щёки красные, нос пуговкой, а уж рот — жаба жабой.

Агнес подумала и спросила:

— Тут во дворце есть её портрет?

— Откуда мне знать? Спроси горничных.

Вскоре оказалось, что портрет есть, и Агнес удалось его увидеть. Взглянув на него, она убедилась в том, что и подозревала, — эту самую девочку она видела на картине. Вероятно, та жила у её родителей, поскольку на ней было её платье.

Тут Агнес пошла к главной служанке и смиренно, а на самом деле — раздувшись от гордости, попросила о встрече с королевой.

— Ещё чего! — сказала служанка, давая ей пощёчину.

Агнес направилась к главному повару, но опять ничего не вышло. Тогда она стала намекать, что знает что-то о принцессе, и слухи об этом дошли наконец до королевы.

Думая только о себе, Агнес не понимала, что ставит под удар своих родителей. Королеве она сказала, что в странствиях видела именно такое прелестное созданье, но в крестьянском платье. Если король позволит ей поискать принцессу, она приведет её домой через неделю-другую.

Говорила она правду, но с таким хитрым видом, что королева заподозрила обман. Однако на всякий случай решила сперва посоветоваться с королём.

Агнес отвели к лорду-канцлеру, и тот, расспросив её, решил, что если она не врёт, то описывает знакомые ему места. Её отослали обратно на кухню, а в эти места направили солдат, приказав им прочесать округу и не возвращаться, пока не найдут и не свяжут пастуха и его жену, которых подробно описала эта замарашка.

Теперь Агнес стало ещё хуже. Ко всем её страхам прибавился страх перед тем, что будет, когда окажется, что пастух с женой — её родители. Что их разыщут, она не сомневалась.

Королю с королевой вконец надоело рассматривать беспризорных детей — они уже не надеялись, что кто-то окажется Розамундой. С новой надеждой они велели снять указ и приказали стражам не принимать ни единого ребенка ни под каким предлогом.

— Видеть их больше не могу! — сказал секретарю король, продиктовав новый указ.

Когда Принц ушёл, Розамунда принялась за прежнее — ведь она не стала лучше, а только удерживалась при собаке. Нет, всё себялюбие не вернулось, но злости она волю дала и так измучила хозяйку, что та не могла больше выдержать.

— Тебе хорошо говорить, — сказала она мужу. — Ты её целый день не видишь, а вечером она получше. Посмотрел бы ты на неё, когда она должна работать! Дело не только в этих припадках. Надуется и ничего не делает, упрямая как… как…

Она чуть не сказала «Агнес», но материнские чувства взяли верх.

— Словом, — закончила она, — худо мне с ней.

Пастух почувствовал, что не вправе советовать «а ты потерпи», и вмешиваться не стал, хотя привязался к Розамунде. И жена его сказала ей, чтобы она искала себе другое место.

Принцесса всё-таки во многом исправилась и приступов своих стыдилась, когда они проходили, но с тех пор, как ушла собака, предотвратить их ни разу не смогла. Когда она не злилась, она ненавидела злобу, а это уже кое-что; а вот когда злилась, не знала удержу — её несло туда, куда велел дух злобы поднебесный. Мало того: зная, что потом устыдится, она находила десятки оправданий, хотя позже, если бы она их вспомнила, они бы ей самой не понравились.

Уйти от пастуха с женой ей было не жалко — она думала, что скоро найдёт дорогу к родителям. Она бы и раньше ушла, если бы совсем зажила нога, — с тех пор как Принц оставил ей такой подарок, она не могла далеко ходить и считала, что это оправдывает её злобу. Но если мы добры, когда всё в порядке, много ли здесь заслуги? Вообще же нога почти совсем зажила, и, как только её выгнали, Розамунда решила идти домой, по дороге зарабатывая на жизнь каким-нибудь делом или нищенством. Она не думала о том, что обязана добрым людям, и не могла этого понять. Словом, сухо с ними попрощавшись, она, слегка ковыляя, спустилась по склону. Жена пастуха горько плакала, пастух глядел задумчиво и серьёзно.

Достигнув долины, она пошла вдоль ручья, зная только, что он выведет с овечьих пастбищ в те лучшие земли, где живут фермеры и коровы. Огибая подножье горы, она увидела, что по дороге бредёт бедная женщина с вязанкой вереска за спиной, и миновала её, но почти сразу услышала добрый старческий голос:

— Дитя моё, у тебя развязался башмак!

От усталости и от боли в ноге Розамунда ответила грубостью, то есть просто не ответила, даже не обернулась. Когда мы грубы, все наши недостатки приходят в движение, высовывают свои мерзкие головы, словно головастики; а потому склонность делать наперекор набрала у принцессы полную силу.

— Дитя моё, — снова сказала женщина, — если ты не завяжешь шнурок, ты упадёшь.

— Не твоё дело! — ответила Розамунда, опять не обернувшись; но не прошла и трёх шагов, как упала ничком на землю. Попытавшись встать, она вскрикнула, поскольку вывихнула и без того больную ногу.

Старая женщина мигом подбежала к ней, сбросила вязанку и опустилась на колени.

— Что ты поранила, дитя? — спросила она, но Розамунда взвизгнула:

— Поди прочь! Я из-за тебя упала, гадкая ты старуха!

Женщина, не отвечая, стала ловко ощупывать ногу и быстро нашла вывих. Розамунда кричала, брыкалась — но та гладила больное место, осторожно месила пальцами, ставя каждую частичку мышцы на её место. Вскоре принцесса затихла. Немного позже женщина выпрямилась и сказала:

— Что ж, дитя моё, можешь и встать.

— Я тебе не дитя! — оживилась Розамунда. — И встать я не могу!

Не говоря ни слова, женщина подняла вязанку и тихо удалилась.

Через некоторое время принцесса попыталась встать и встала, более того — пошла. Нога совсем не болела.

— Не так уж я и ушиблась, — подумала она и обогнала вскоре женщину, даже не кивнув ей в знак благодарности.

Под вечер она дошла до распутья и направилась по той дороге, которая ей больше понравилась. Вдруг её остановил оклик старой женщины. Она обернулась и увидела, что та, против ожидания, не отстала, а бредёт совсем близко, согнувшись под своей вязанкой.

— Ты не туда свернула, дитя моё! — крикнула она.

— А ты откуда знаешь? — ответила Розамунда. — Ты же не спросила, куда я хочу попасть!

— Эта дорога, — сказала женщина, — приведёт тебя туда, куда ты попасть не хочешь.

— Приду — увижу, — сказала Розамунда. — Справлюсь без тебя.

И побежала по одной дороге, а женщина пошла по другой и вскоре скрылась из виду.

Мало-помалу принцесса оказалась в каком-то неприютном, мрачном месте, поросшем торфяным мхом, но шла вперёд, полагая, что дорога из него выведет. Ручей исчез, и когда стемнело, она уже не знала, куда идти. И позади, и впереди дорога скрылась во мраке, но вообще-то была прямой, как стрела, и Розамунда решила, что надо идти прямо. Однако и это не удалось — почти сразу дорогу с обеих сторон сжали чёрные топи. Не видела она ничего, кроме слабых отблесков неба в болотной воде.

По колено в чёрной грязи Розамунда кое-как прошла ещё несколько шагов, но упала у самого края трясины и, больше не пытаясь выбраться из болота, горько заплакала. Теперь она поняла, что от злости стала не только грубой, но и глупой, а наказана поделом — нечего обижать старую добрую женщину. Что бы подумал Принц? — ужаснулась она и совсем поникла от голода, холода и усталости.

Вскоре ей показалось, что из болота прямо к ней лезут какие-то склизкие твари. На неё прыгнула жаба. Она закричала, вскочила и кинулась было прочь, но тут разглядела вдали слабое мерцанье. Блуждающий огонёк? Что ему надо, не её ли он ищет? Она застыла на месте, притаилась, чтобы никто её не заметил. Огонёк приближался, разгорался… Да, конечно, он ищет её, чтобы замучить… Петляя среди омутов, он подходил к ней, и она бы закричала, если бы страх не лишил её голоса.

Ближе, ближе… Наконец из мрака вынырнула не ведьма, а старая женщина с вязанкой за спиной. Розамунда вскрикнула от радости, упала перед ней, обняла её ноги. Женщина скинула вязанку, опустила фонарь и взяла принцессу на руки. Потом, укутав её полой плаща, она взяла фонарь снова и медленно, осторожно пошла по болоту, искусно обходя омут за омутом. Так шла она всю ночь; а когда на востоке появился слабый свет, устало остановилась и, раскутав принцессу, опустила её на склон горы.

— Дальше я тебя не понесу, — сказала она. — Сиди на траве, пока не рассветёт, а я постою рядом.

Розамунда, уснувшая в пути, протёрла глаза, но увидела во мгле только небо. Понемногу светлело; она различила и женщину; потом заметила в ней что-то знакомое — и наконец узнала её. От стыда несчастная девочка больше не смела на неё смотреть, а женщина заговорила тем, знакомым голосом, и каждое её слово отдавалось в сердце принцессы.

— Розамунда, — сказала она, — всё это время, с той поры, как я унесла тебя из дворца, я старалась изо всех сил сделать тебя хорошей. Спроси себя, насколько мне это удалось.

Принцесса вспомнила всё с самого начала и поняла, как с ней было трудно; но сидела тихо, смотрела в землю.

Тогда Женщина сказала:

— Там внизу — лес, в котором стоит мой домик. Я иду домой. Если пойдешь и ты, я тебе помогу стать послушной и хорошей. Ждать тебя я буду целый день, но если ты отправишься сразу, ты дойдёшь до полудня. Завтрак я тебе оставлю. Помни, звери ещё не скрылись в норах, но, обещаю, никто тебя не тронет на пути ко мне.

Она замолчала. Розамунда ждала, что она скажет дальше, не дождалась, подняла глаза — и увидела, что Женщины нет.

Опять одна! Вот так всегда, её бросают одну, потому что она не слушается. О, как безопасно было под плащом! Женщина помогла ей, а она, Розамунда, ответила, как дикий зверь… И снова всё, что случилось, перешло в её разум из сокрушённого сердца.

«Почему она не взяла меня с собой? — думала принцесса. — Я бы охотно пошла».

Она заплакала. Совесть подсказывала ей, что, стыдясь и сокрушаясь, она не отвечала Мудрой Женщине, а сидела, как пень. «Что я могла?..» — начала принцесса, но поняла сразу, что могла признать, какой была плохой, и попросить, чтобы её взяли. Теперь ничего не поделаешь…

— Да, не поделаешь! — говорила совесть. — Разве что встать и пойти сквозь лес.

— Там звери!

— Вот, вот! Ты ей ещё не доверяешь. Она же сказала, что они тебя не тронут!

— Они очень страшные!

— Конечно. Но такой ничтожной твари, как ты, лучше погибнуть от их зубов, чем жить дальше. Да никому ты не нужна, кроме самых мерзких, жалких созданий.

Так говорила с принцессой её совесть.

Розамунда вскочила и кинулась вниз по склону. Когда она оказалась в лесу, её со всех сторон обступили дикие звуки, но она не остановилась и бежала вперёд, всё больше ободряясь. Вдруг перед ней, в самой чаще, засветились дюжины две зелёных волчьих глаз. Она отступила на шаг, но вспомнила слова Мудрой Женщины и пошла прямо на волков. Те разбежались, громко воя, словно их опалили огнём. С этих пор принцесса больше не боялась.

Солнце ещё не встало, когда она вышла из леса в луга, где не было злых зверей, и вскоре увидела знакомый домик. Она кинулась к нему, подошла, заметила, что дверь открыта, — и бросилась прямо в объятия Мудрой Женщины. Та поцеловала её, погладила, усадила к огню, дала молока и хлеба.

Когда Розамунда поела, женщина притянула её к себе и сказала:

— Дитя моё, если ты хочешь быть не потерянной, а счастливой, ты должна пройти испытание.

— Оно очень страшное? — спросила принцесса, внезапно бледнея.

— Нет, оно трудное. Те, кто через него не прошёл, не знают, как трудно с ним справиться. А вот те, кто справился, оглядываются с ужасом не на него, но на саму мысль, что они могли остаться такими, как прежде.

— Вы мне скажете, в чём там дело? — спросила принцесса.

— Кое-что скажу, чтобы тебе помочь. Вот одна опасность: ты можешь подумать раньше времени, что испытание началось, и сказать себе: «Ну и вздор! Кто-кто, а уж я-то справлюсь!» Тут оно начнётся, и ты постыдно отступишь.

— Я буду очень, очень осторожна, — обещала Розамунда. — Только сделайте, пожалуйста, так, чтобы я не пугалась.

— Ты не испугаешься, если сама не накличешь страх. Девочка ты смелая, и нет причины испытывать тебя на храбрость. Я видела, как ты шла мимо диких зверей. Они бежали от тебя, будет бежать и всякое зло, пока ты не откроешь ему двери своего сердца. Теперь я скажу ещё об одном.

Никто не может стать настоящей принцессой (сама ты была поддельной), пока не сумеет властвовать собой, другими словами — делать то, что делать не хочется. Да, пока нашими действиями правят настроения, мы — рабы, а не властители. Вот, представь: ты сердишься, ты не хочешь быть справедливой, а уж тем паче доброй, нежной, милостивой. И впрямь это очень трудно, когда сердишься, и очень легко, когда у нас хорошее настроение. Если ты себя преодолеешь, ты — принцесса, будь ты самой последней замарашкой; ты — королевская дочь, достойная всякой чести. Мало того — власть твоя столь велика, что злоба задрожит и сгинет. Ты понимаешь меня, дорогая?

Говоря всё это, Мудрая Женщина положила руку Розамунде на голову и с великой любовью смотрела ей в глаза.

— Не совсем, — смиренно призналась принцесса.

— Хорошо, скажу так: ты должна делать добро, когда тебе не хочется, и не должна делать зло, когда тебе хочется.

— Это я понимаю, — отвечала принцесса.

— Тогда я отведу тебя в комнаты дурных настроений, их у меня немало, а ты там как следует поборись.

Мудрая Женщина встала и взяла Розамунду за руку. Та вздрогнула, но и не подумала упираться.

Через зал с картинами женщина повела её в другой зал, круглый, где повсюду были двери. Открыв одну из них, она мягко втолкнула туда принцессу — и закрыла дверь.

Розамунда оказалась в своей старой комнате. Белый кролик неуклюже поскакал к ней, высоко вздымая спинку. На столе лежали любимые игрушки, но сейчас она на них и не взглянула. Няня, как обычно, сидела в качалке у огня и ничуть не удивилась, словно принцесса просто ненадолго выходила куда-то.

«А я уже совсем другая! — подумала Розамунда, переводя взгляд с игрушек на няню. — Мудрая Женщина сделала меня гораздо лучше! Пойду скорее к маме, скажу ей, как я рада вернуться домой и как жалею о прошлом».

Она направилась к дверям, но няня сказала:

— Сейчас ваша матушка не может принять вас.

— Что? — высокомерно переспросила принцесса. — Как видно, здесь распоряжаются слуги!

— Простите, ваше высочество, — вежливо сказала няня, — я обязана сообщить вам, что её величество беседует со своей ближайшей подругой, принцессой Морозного Края.

— Посмотрю сама, — отвечала Розамунда и пошла к двери, но под ногу ей попался кролик, и она упала, ударившись лбом о косяк. Тут она вскрикнула: «Это всё ты, такой-сякой!» — и швырнула несчастного зверька прямо в няню.

Няня почему-то прижала его к лицу, словно хотела успокоить, но кролик был какой-то странный, и туг Розамунда поняла, что это совсем не кролик, а носовой платок. Няня отняла его от лица и оказалась не няней, а Мудрой Женщиной, которая стояла у очага, тогда как сама она, принцесса, стояла в дверях, отделявших домик от зала.

— Первого испытания ты не выдержала, — спокойно сказала женщина.

Сгорая от стыда, Розамунда кинулась к ней, упала на колени и уткнулась ей в платье.

— Нужно мне что-нибудь сказать? — спросила Мудрая Женщина.

— Нет, нет! — вскричала принцесса. — Я очень плохая!

— Теперь ты знаешь, с чем надо встретиться. Готова ты попытаться ещё?

— А можно? — принцесса вскочила. — Да, готова! На этот раз я выдержу.

— На этот раз будет труднее.

Розамунда сжала зубы. Мудрая Женщина с жалостью посмотрела на неё, но взяла за руку и отвела через круглый зал в другую комнату.

Розамунда думала, что снова окажется в детской, но здесь, в этом доме, никто не проходил одного испытания дважды. Она увидела прекраснейший сад, цветущие деревья, лилии, розы, а среди них — озерцо и крохотную лодку. Всё это было так красиво, что принцесса забыла, почему она здесь, восхищаясь цветами, водой и деревьями. Вдруг раздался весёлый крик. Из-за тюльпанных деревьев прямо к ней, протягивая руки, выбежал маленький мальчик. Она побежала ему навстречу, подхватила, поцеловала и неохотно отпустила, а он немедленно кинулся к воде, оглядываясь и приглашая её с собой.

Она пошла. Он сел в лодку и протянул ей руку. Потом взял багор и оттолкнулся от берега, чтобы подплыть к большому белому цветку. Взглянув на этот цветок, мерцающий, словно луна, Розамунда сразу же захотела, чтобы он достался ей, но мальчик достал его первым. Стебель уходил далеко под воду, и он долго пытался сорвать его, а потом цветок уступил, и так внезапно, что мальчик упал на дно лодки. Розамунда бросилась спасать цветок, но как-то вышло, что он разлетелся, осыпая лодку серебряными лепестками.

Когда мальчик встал и увидел, что случилось, он горько заплакал и ударил принцессу стеблем по лицу. Больно ей не было, но стебель — мокрый, в тине, и она со всего маху швырнула мальчика в воду. Он ударился головой о бортик и ушёл на дно, совершенно белый.

Увидев, что она сделала, Розамунда пришла в полный ужас. Она пыталась вытащить мальчика, но озеро оказалось глубже, чем она думала. Не в силах оторвать взгляда от побелевшего лица, принцесса смотрела вниз, и мальчик смотрел на неё открытыми глазами. Крик «Алли! Алли!» пронзил её сердце. Вскочив на ноги, она увидела, что к озеру бежит молодая женщина с распущенными волосами.

— Где мой Алли? — кричала несчастная. Розамунда, не отвечая, смотрела на неё, как прежде — на её сына. Наконец, разглядев его сквозь воду, молодая женщина с большим трудом вытащила мёртвое тело и встала, держа его на руках. Голова у него запрокинулась, с одежды стекали струи.

— Смотри, что ты сделала с ним, Розамунда! — сказала она, протягивая тело. — Второго испытания ты тоже не выдержала.

Мальчик исчез, словно растворился, Мудрая Женщина стояла у очага, Розамунда — у источника, и одна рука у неё была мокрой. Плача от облегчения и боли, она упала на охапку вереска, служившую ей некогда постелью.

Мудрая Женщина вышла, оставив её одну, но Розамунда плакала и не слышала, как затворилась дверь. Подняв наконец голову, она увидела, что хозяйки нет, и опять горько зарыдала. Тянулись часы, сгустились вечерние тени, и женщина вернулась.

Она направилась к постели, взяла Розамунду на руки и села с ней к очагу.

— Бедняжка! — сказала она. — И во второй раз не вышло… Чем дальше, тем тяжелее! Что нам делать?

— А вы мне не поможете? — жалобно спросила принцесса.

— Может, и помогу, если уж ты просишь, — отвечала Мудрая Женщина. — Когда будешь готова, посмотрим.

— Я устала от самой себя, — сказала принцесса, — но не узнаю покоя, пока опять не попробую.

— Да, только так ты избавишься от ветхого, призрачного «я» и обретёшь настоящее, — согласилась Мудрая Женщина. — Я сделаю всё, что в моих силах, ведь теперь я могу помочь тебе.

Она снова повела её через зал в какую-то комнату, и Розамунда оказалась то ли в лесу, то ли в парке. На больших деревьях сидели птицы самых ярких, сияющих цветов. Здесь, в нашем мире, у ярких птиц нет голоса, а эти дивно пели, причём каждый голос как-то соответствовал цвету. Листья у деревьев были такие большие, ветки росли так густо, что солнечные лучи едва пробивались сквозь них. Лесные твари кишели в траве, не вредя друг другу, — не было даже хорька, который ловит кроликов, или жучка, который выедает улитку из её полосатого домика. Бесчисленные бабочки пестрели и переливались, как радуга. Словом, принцесса от восторга не могла ни бегать, ни смеяться, только осторожно и важно ходила между деревьев.

— Где же туг цветы? — подумала она наконец. Их не было — ни на деревьях, ни на кустах, ни даже в траве.

— Что ж, — сказала она, — обойдёмся без них. Ведь птица или бабочка — живой цветок.

А все-таки, все-таки без цветов красота леса не совсем совершенна.

Внезапно она вышла на полянку. Там, под большим дубом, сидела прелестная девочка, держа в подоле разноцветные незнакомые цветы. Она играла ими, запускала в них руку, подбрасывала их, порой — куда-то кидала. Улыбки на её лице не было, вернее, улыбались глаза, они даже смеялись тем смехом, который неслышим в нашем мире, но наполняет взор нежным сияньем.

Розамунда подошла ближе — дивное дитя подманило бы и тигра. За несколько шагов, в траве, лежал отброшенный цветок. Она наклонилась, чтобы его подобрать, но обнаружила, что он врос корнями в землю. Другой, чуть подальше, тоже прижился в густой траве. Принцесса удивилась, попробовала дергать их и поняла в конце концов, что так случается со всеми отброшенными цветами.

Дождавшись, пока девочка бросит ещё один, она кинулась к нему, но не успела — цветок сидел в земле, лукаво на неё поглядывая. Она сердито выдернула его.

— Не надо, не надо! — крикнула девочка. — Он не сможет жить у тебя в руке!

Розамунда взглянула и увидела, что цветок увял. Она отшвырнула его. Девочка встала, с трудом придерживая цветы, подняла цветочек, погладила, поцеловала, спела ему прелестную песенку и тогда уж бросила. Он выпрямился, поднял головку и опять стал расти.

Чтобы подружиться с девочкой, Розамунда подошла поближе и спросила:

— Ты не дашь мне цветочек?

— Они все твои, — отвечала девочка, обводя вокруг себя рукой.

— Да ты же просила их не трогать!

— Конечно.

— Значит, они не мои.

— Разве, чтоб назвать своими, ты должна убить их? Мёртвые они — ничьи.

— Но ты их не убиваешь.

— Я их не рву, я их бросаю. Я дарю им жизнь.

— Почему они растут?

— Я говорю каждому сперва: «Ты мой дорогой!»

— Где ты их берёшь?

— Да тут, я же держу их.

— Разреши, я один брошу!

— А у тебя они есть?

— Нет, нету.

— Как же ты их бросишь?

— Ты что, дразнишься? — вскричала принцесса.

— Нет, — ответила девочка, серьёзно глядя на неё большими синими глазами.

«Ах, вот откуда цветы!» — подумала принцесса, не совсем себя понимая.

Девочка встала и, ничуть не сердясь, стала бросать цветок за цветком. Потом постояла немного и позвала нараспев:

— Пегги, Пегги, Пегги!

Ответил ей радостный крик, похожий на ржанье, и с той стороны полянки появилась белая лошадка с сияющими голубыми крыльями. Лёгким шагом она направилась к девочке, а Розамунда едва не задохнулась от восхищения и кинулась к лошадке, да так быстро, что та, при всей своей выучке, попятилась и чуть не встала на дыбы. Но, распознав, что перед ней — просто ребенок, она снова спокойно побежала. Принцесса в растерянности и печали смотрела на неё.

Добежав до прелестной девочки, лошадка положила ей голову на плечо. Девочка её обняла, что-то сказала, и та направилась к Розамунде.

Не помня себя от радости, бедная принцесса стала неловко гладить её, и лошадка терпела это ради своей хозяйки. Но когда Розамунда, чтобы вскочить на неё, схватила её за крыло, вырвав при этом несколько голубых перьев, лошадка хлестнула принцессу хвостом и побежала к девочке, виновато опустив голову.

Принцесса уже сердилась. Увидев эту девочку, она удивилась её красоте, но сейчас в ней закипала злоба. Что бы она сделала, точнее — попыталась бы сделать, если бы Пегги не смела её хвостом на землю, я просто не знаю.

Пока она лежала, она заметила, что в лицо ей смотрит цветочек, и не могла оторвать от него глаз. Ей казалось, что он в чём-то сомневается, в чём-то её стыдит, о чём-то напоминает. Она протянула руку, чтобы его сорвать, но только она его коснулась, он уронил головку, словно опалённый огнём.

Сердце у принцессы дрогнуло, и она сказала себе: «Что ж я за создание, если цветы вянут, когда я касаюсь их, а лошадка сметает меня хвостом? Как я, наверное, зла, дурна и груба! Эта прелестная девочка дарит цветам жизнь, а я её только что ненавидела! Да, я очень плохая, и буду плохой, и терпеть себя не могу, но не могу от себя избавиться».

Тут она услышала стук копыт и увидела лошадку. На ней, между крыльями, сидела девочка. Они неслись к тому месту, где лежала Розамунда.

«Ну и пусть, — подумала она. — Если хотят, пускай растопчут. Я очень от себя устала. Как вытерпеть созданье, которое губит цветы?»

Лошадка приближалась, но вдруг распростёрла свои живые паруса, поднялась вверх и мягко, словно птица, пролетела над принцессой. Когда она приземлилась в нескольких футах от неё, маленькая всадница спрыгнула и опустилась рядом с ней на колени.

— Она тебя ударила? — спросила девочка. — Прости её, пожалуйста!

— Ударила, — отвечала Розамунда, — но я это заслужила, я мучила её, докучала ей.

— Какая ты милая! — вскричала девочка. — Как я рада, что ты так говоришь о моей Пегги! Она добрая лошадка, но часто играет. Хочешь на ней поездить?

— Душенька! — зарыдала принцесса. — Я тебя так люблю! Как тебе удалось стать хорошей?

— Так хочешь поездить? — снова спросила девочка, и глаза её засияли небесным светом.

— Нет, нет, я не сумею. Я неуклюжая, ей будет больно, — сказала Розамунда.

— А тебе не обидно, что у меня такая лошадка? — спросила девочка.

— Обидно? — чуть не рассердилась принцесса, но вспомнила недавние мысли и молча потупилась.

— Значит, не обидно?

— Я рада, что есть такая девочка и у неё такая лошадка, — ответила Розамунда, не поднимая глаз. — Только… только я бы хотела, чтобы цветы не гибли от моих прикосновений. Когда я увидела, что ты даёшь им жизнь, я рассердилась, а теперь хочу одного — чтобы они не умирали по моей вине.

Говоря так, она гладила девочкины ножки, полуспрятанные мхом, а потом прижалась к ним щекой и поцеловала их.

— Принцесса, — сказала девочка, — они не всегда будут умирать. Попробуй сейчас, только не рви их. Цветы нельзя рвать, если их не даришь. Потрогай очень нежно…

Рядом вырос серебристый цветок, вроде подснежника. Розамунда робко протянула руку и тронула его. Он задрожал, но не погиб.

— Потрогай ещё, — сказала девочка.

На этот раз он стал чуть ярче и, кажется, больше.

— Ещё…

Теперь он раскрылся и стал расти, пока не уподобился нарциссу, только не белому, а палевому. Цвет его сгущался и превратился наконец в червонно-золотой. Розамунда смотрела на него, не смея двинуться; когда же преображение завершилось, вскочила, сцепив руки и молча глядя на девочку.

— Разве ты не видела меня? — спросила та, и принцесса отвечала:

— Нет. Я в жизни своей не видела такой красоты.

— Посмотри получше.

Пока Розамунда смотрела, она росла, словно цветок, быстро минуя возраст за возрастом, и наконец стала прекрасной женщиной, не молодой, не старой, а вечно юной.

Розамунда двинуться не могла от восторга, но тут подумала, растёт ли лошадка, и огляделась вокруг; однако не увидела ни лошадки, ни цветов, ни птиц, ни леса, только домик Мудрой Женщины.

— Иди к своему отцу, — сказала прекрасная дама.

— А где она, где хозяйка? — спросила Розамунда.

— Здесь.

И, подняв глаза, принцесса увидела её.

— Значит, это вы! — вскричала она, падая на колени и пряча лицо в складках плаща.

— Я, как обычно, — улыбнулась Мудрая Женщина.

— И всё время были вы?

— Да, всё время.

— Какая же вы на самом деле, та или эта?

— Или тысяча других? — подхватила Мудрая Женщина. — Та, которую ты сейчас видела, больше всего похожа на ту, какую ты сейчас можешь видеть. Раньше бы это тебе не удалось. Дорогая моя, — она обняла принцессу, — не думай, что ты всегда способна меня узнать. Многое ещё должно в тебе измениться. Однако, раз уж ты видела меня, ты будешь меня искать. Если я нужна тебе, это значит, что ты нужна мне. Много комнат в моём доме предстоит тебе пройти, а когда ты пройдешь их, ты сможешь давать жизнь цветам, как та девочка.

Принцесса вздохнула.

— Неужели ты думаешь, — продолжала Мудрая Женщина, — что видела лишь призраки? Ты не знаешь, ты не представляешь, насколько они правдивы. Ну что ж, тебе пора идти.

Она снова вывела Розамунду в зал, а там показала ей картину, на которой был изображён королевский дворец с бронзовыми воротами.

— Вот твой дом, — сказала она. — Иди домой.

Принцесса поняла, покраснела и сказала Мудрой Женщине:

— Простите ли вы всё плохое, что я сделала?

— Если бы я тебя не простила, я бы тебя и не наказывала, — отвечала та. — Если бы я тебя не любила, разве я тебя унесла бы?

— Как вы могли любить такое жалкое, гадкое, грубое, капризное создание?

— Я видела, какой ты станешь. Но помни, ты только начала становиться той, кого я вижу.

— Попробую запомнить, — сказала принцесса, держась за полу её плаща и глядя ей в лицо.

— Тогда иди, — сказала Мудрая Женщина. Розамунда быстро повернулась, побежала к картине, переступила через раму, оглянулась — и увидела сзади прекрасный дворец, белеющий в светло-золотом свете летнего утра, а поглядев вперёд, узнала очертания родного города на рассветном небе.

Она кинулась туда и бежала дольше, чем думала, но солнце ещё не поднялось, и впереди лежал целый летний день.

Солдатам легко удалось найти родителей Агнес, и они спросили, знают ли те что-нибудь о принцессе. Конечно, пришлось её описать, и честные супруги сказали им всю правду. Они объяснили, что, утратив дочь и найдя другую девочку, решили взять её к себе и обходиться с ней, как с родной. Да, она называла себя принцессой, но они ей не верили, а если бы и поверили, поступили бы точно так же, ведь они бедны и не могут кормить бездельников. Они старались воспитывать её, как умели, и не расставались с ней, пока она вконец не извела их своим дурным нравом. Что до указа, к ним, в горы, почти не доходят новости, а если бы дошли, ни один из них не мог бы надолго покинуть ни овец, ни хижину.

— Ничего, — сказал начальник, — овцы за хижиной присмотрят.

И приказал солдатам связать по рукам и ногам родителей Агнес.

Не внемля их мольбам, солдаты повиновались, положили их в повозку и повезли во дворец, оставив дверь открытой, картошку — на огне, овец — на склоне, а собак — в недоумении.

Как только они ушли, Мудрая Женщина зашла в домик, сняла картошку, загасила очаг, заперла дверь и положила ключ в карман. Всё это время за нею ходил Принц; и вскоре после того, как они отошли от домика, с ним подралась собака, занимавшая теперь его место, существо добродушное, но глупое. Однако он быстро показал ей, кто хозяин, и все собаки под его началом собрали овец так, чтобы на тех не напали лисы или волки. Оставив стадо на Принца, Мудрая Женщина пошла на соседнюю ферму, чтобы договориться о еде для собак.

Когда солдаты добрались до дворца, им велели немедленно привести пленников в тронный зал, и они притащили их, совсем беспомощных, к подножию помоста, на котором стояли троны. Королева приказала развязать их, а потом уже им самим приказала встать перед ней. Они повиновались с достоинством оскорблённой невинности, что обидело глупых родителей Розамунды.

Тем временем принцесса к концу дня добралась до дворца и подошла к стражнику.

— Прохода нет, — сказал он.

— Пустите меня, пожалуйста, — кротко попросила она.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся стражник, поскольку был туп и судил людей по одежде, даже не взглянув им в лицо. Принцесса была в лохмотьях, слова её звучали странно, и он счёл, что очень умно посмеяться над ней.

— Я принцесса, — сказала Розамунда.

— Какая-такая принцесса? — рявкнул стражник.

— Розамунда, — отвечала она. — А разве есть другие?

Тут уж он так расхохотался, что толком ничего не расслышал, а немного успокоившись, взял принцессу за подбородок и сказал:

— Нет, красотка, ты не принцесса. Ничего не поделаешь, моя дорогая!

Розамунда гордо вырвалась и отступила назад.

— Ты солгал трижды, — сказала она. — Я не красотка, я — принцесса. И если бы я была тебе дорога, ты бы надо мной не смеялся, хоть я и плохо одета, а пропустил бы меня к отцу и матери.

Тон её удивил стражника, он посмотрел на неё и затрясся — а что если он совершил ошибку?

— Простите, барышня, — сказал он, прикладывая руку к шляпе, — мне велели не пускать во дворец детей. Говорят, Его Величество очень от них устал.

«Наверное, он устал от меня, — подумала Розамунда, — но домой пустит». А стражнику сказала, глядя ему прямо в лицо:

— Мне кажется, я уже не ребёнок.

— Не очень-то вы большая, — отвечал он, — но если вы не ребёнок, что ж, возьму на себя смелость. Король может только убить меня, а рано или поздно всё равно умрёшь.

Сказав так, он отворил ворота, посторонился и пропустил её. Если бы она рассердилась (а всякий, кроме Мудрой Женщины, ждал бы от неё этого), он бы ничего такого не сделал.

Розамунда побежала в замок и взлетела на лестницу. Входя в тронный зал, она услышала странные звуки, кинулась к занавесу, отделявшему помост, заглянула за него — и увидела, что пастух с женой стоят перед королём и королевой. Как раз в эту минуту король говорил:

— Холоп, где принцесса Розамунда?

— Мы не знаем, Ваше Величество, — отвечал пастух.

— Должен знать.

— Она уже у нас не жила…

— А! — вскричал король. — Ты признаёшься, что выгнал её из дома?

— Да, Ваше Величество. Мы не могли её больше держать, и мы не знали, кто она.

— Надо было знать, — сказал король, — это видно сразу. Всякому, кто не различит принцессы, стоило бы выколоть глаза.

— Вот именно, — сказала королева.

Пастух с женой промолчали, не зная, что тут ответить.

— Ну хорошо, не узнали, — продолжил король, — а почему вы её не привели? В указе сказано: «Всех детей».

— Мы не слыхали об указе, Ваше Величество.

— Надо было слышать, — возразил король. — Я издаю указы, вы — читаете. В конце концов, на бронзовых воротах, золотыми буквами…

— Ваше Величество, бедный пастух не может оставить стадо и идти за сотни миль, чтобы посмотреть, что висит на воротах. Мы не знали ни об указе, ни о том, что принцесса пропала.

— Надо было знать, — повторил король. Пастух сдержался.

— Ах, что там! — подхватила королева. — Главное, вы её мучили!

Она слышала от Агнес, как принцесса была одета, и представила себе множество разных унижений и обид. Этого жена пастуха, которая всё время молчала, вынести не смогла.

— Ваше Величество, — сказала она, — если б я её не подобрала, она бы давно умерла и лежала без погребения. Я отнесла её на руках…

«Почему «на руках»? — думал король. — На чём ещё она могла её нести?»

— Ты одела её в лохмотья, — сказала королева.

— Я одела её в платья моей дорогой Агнес! — вскричала жена пастуха, разражаясь слезами. — И вот что за это получаю!

— Что ты сделала с её одеждой? Продала?

— Сожгла, Ваше Величество. Она не годилась и нищенке. Да сквозь дыры можно было увидеть чуть ли не всё тело!

— Жестокая женщина! — вскричала королева, тоже заливаясь слезами. — Говорить такое матери!

— Я её всему учила, — плакала жена пастуха, — и убирать…

— Убирать! Моя бедная доченька!

— …и картошку чистить, и…

— Картошку! Господи Боже!

— …чистить хозяину башмаки.

— Чистить башмаки! О моё несчастное дитя! Как же её белые ручки?!

Король не обращал внимания на эту перепалку, но гладил свой скипетр, словно меч, который вот-вот вынет из ножен. Наконец он спросил:

— Мне одно важно, где она сейчас?

Пастух не ответил, он уже сказал всё, что знал.

— Ты убил её! — взревел король. — Я прикажу тебя пытать, пока не признаешься, а потом замучить до смерти. Такого негодяя…

— Вы обвиняете меня в преступлении? — возмутился пастух.

— Да, — отвечал король, — а сейчас обвинит и свидетель. Эй, приведите девчонку!

Пока они ждали, никто не проронил ни слова. Король раздулся от ярости; королева прикрыла платком пылающее лицо. Пастух и его жена недоуменно глядели в пол. Розамунда едва удерживалась, но стала уже такой мудрой, что понимала — надо потерпеть.

Наконец дверь отворилась, и стражник ввёл смертельно бледную Агнес.

Жена пастуха вскрикнула и бросилась к ней. Пастух тоже направился к дочери, но помедленнее.

— Доченька! — кричала счастливая мать. — Агнес!

— Какая наглость! — заорал король. — Моя служанка — дочь таких родителей?! Они способны на всё. Всех троих — на дыбу! Воды не давать, мучить до тех пор, пока все суставы не выскочат.

Солдаты двинулись к несчастным, но что это? Перед ними встала девочка в лохмотьях и, сияя красотой, кинулась к жене пастуха.

— Не трогайте её! — взмолилась она. — Это моя добрая хозяйка!

Жена пастуха видела только свою Агнес и оттолкнула принцессу. Тогда та, чуть не плача, обернулась к пастуху и обняла его, а он схватил её на руки, не отводя глаз от дочери.

— Что это значит? — вскричал король, поднимаясь. — Откуда взялась эта замарашка? Уведите её вместе с ними.

Но принцесса спрыгнула на пол и, прежде чем кто-нибудь смог вмешаться, взбежала по ступенькам трона, а там, словно белочка, взлетела прямо в объятия короля.

Все застыли, кроме трёх крестьян, те ничего и не заметили. Жена пастуха причитала над дочкой, Агнес не смела поднять глаз, пастух молча смотрел на них обеих. Король, онемев от удивления, тщетно пытался вырваться из объятий замарашки, пока она сама не перебежала к королеве.

Та крикнула:

— Уберите эту наглую тварь!

Но принцесса, не помня себя от радости, сбежала с помоста и взяла за руки своих прежних хозяев.

Принцесса смотрела на короля и королеву, а они смотрели на неё, и лица их медленно менялись. Она стала другой, гораздо лучше, узнать сё сразу было трудно; но они не узнавали её так долго по злобе, гордыне и несправедливости.

Глядя на неё, они поднялись, словно вот-вот к ней кинутся, но всё же не кинулись, боясь совершить ошибку.

— Розамунда! — сказала наконец королева. — Моя дорогая!

— Моя любимая дочь? — спросил король.

Они ступили на верхнюю ступеньку. Их остановил властный голос. На королей не кричат, и они застыли во гневе, но дальше не пошли.

Сквозь толпу, заполнившую зал, медленно шла Мудрая Женщина. Все расступались перед ней, пока она не встала у помоста.

— Несчастные! — сказала она очень тихо, только для них. — Я забрала вашу дочь, когда она была достойна таких родителей, и возвращаю, когда они её недостойны. Вы не узнали её, но как иначе? Ваши души слепы. Что ж, пусть ослепнет и тело, пока они не прозреют.

Сказав это, она откинула плащ, и от сверканья её снежно-белого платья, прекрасного лица, ясных глаз король и королева ослепли.

Розамунда увидела, как они дёрнулись, заметались, сели на ступени. Она поняла, что их настигла кара, и подбежала, чтобы понять, в чём дело. Схватив одну руку отца, другую — матери, принцесса воскликнула:

— Папа! Мама! Я попрошу, чтобы она простила вас!

— Я ничего не вижу! — кричали они тем временем. — Темно! Совсем темно!

Оставив их, Розамунда сбежала в зал и упала на колени.

— Простите их! Простите, пожалуйста! — молила она.

Мудрая Женщина склонилась к ней и тихо сказала:

— Подожди. А пока — служи им, как я тебе служила. Приведи их ко мне, я приму их.

Розамунда поднялась и снова подошла к родителям, которые сидели, словно безглазые статуи, у подножья пустых тронов. Она села между ними и молча взяла их за руки.

Надо сказать, теперь Мудрую Женщину мало кто видел. Скинув плащ, она почти для всех исчезла. Её видела одна служанка, увидел на мгновенье пастух, а больше никто — ни жена пастуха, ни Агнес, хотя та ощущала какой-то жар, словно от раскалённой печи.

Когда Розамунда села на ступени, Мудрая Женщина подняла и надела плащ. Тут все увидели её, а бедная Агнес почувствовала, что между ней и жаркими лучами встало влажное облако.

— Что до вас, — сказала Мудрая Женщина пастуху и его жене, — вы достаточно наказаны. Вы не учили дочь слушаться вас, и она стала рабой своих прихотей. Вы пресмыкались, когда надо заставить; хвалили, когда надо промолчать; ласкали, когда надо наказать; запугивали вместо укора. Перед вами — плод вашей глупости. В этой девочке — ваша вина и ваша кара. Так идите же домой и живите рядом с тем малодушным, несчастным созданием, которое вы зовёте дочерью. Червь уже точит её сердце, кое-что она поняла. Когда будет очень трудно, приходите ко мне.

— Госпожа моя, — спросил пастух, — можно ли мне уйти с вами?

— Да, — отвечала Мудрая Женщина.

— Муж! Хозяин! — возопила его жена. — Как же мы пойдем одни? Как мы без тебя управимся?

— Я помогу вам, — сказала женщина. — Король велел привести вас, он вас и отведёт. Но муж твой с тобой не будет. Он и не смог бы.

Жена пастуха взглянула на мужа и увидела, что он спит. Она звала его, дёргала — всё тщетно.

Мудрая Женщина тем временем обернулась к Розамунде.

— Дитя моё, — сказала она, — я всегда буду близко. Приходи, как только захочешь. Приводи отца с матерью.

Розамунда улыбнулась и поцеловала ей руку, но родителей не оставила. Они тоже крепко спали.

Мудрая Женщина взяла пастуха за руку и повела за собой.

Вот и вся моя история. В ней много смыслов, а сколько — разберитесь сами. Если вам покажется, что у неё нет конца, я скажу вам, что не бывает оконченных историй. Конечно, я мог бы немало рассказать вам о каждом из наших героев, но и того, что есть, будет много для тех, кто читает лишь разумом, и достаточно для тех, кто задумается и вздохнёт, закрывая книгу.