Где-то я читала что-то вроде: «Если переводчик пишет пространное предисловие, значит, этот перевод не стоит читать». Правда, точно помню, что сия мудрость была высказана не литературным критиком и не кем-то из разношёрстной братии переводчиков, а каким-то читателем. Своё мнение об этом читателе я оставлю при себе.

Во всяком случае, написав перевод двух первых новелл из цикла Хью Хауи «Очистка» и сделав некоторые строго ненаучные изыскания, я нашла, что, хочу того или не хочу, а писать предисловие придётся. Во всяком случае, тем, кто согласен с автором приведённого выше высказывания, сообщаю, что оно не будет пространным — может быть, это как-то послужит моему оправданию.

С «Очисткой» случилось то, что случилось с Льюисом Кэрролом, в один прекрасный день произнёсшим фразу: «Алиса сидела со старшей сестрой на берегу и маялась: делать ей было совершенно нечего…»[1]. И понеслась… История выстроилась сама собой. Что-то наподобие того же произошло и с маленькой новеллой Хью Хауи. Он написал её и выставил на Амазоне. И случилось чудо — незатейливую по сюжету, но очень тщательно выписанную, за душу хватающую вещичку читатели оценили чрезвычайно высоко. Собственно, она произвела сенсацию. И народ потребовал ещё. Ему не хотелось расставаться со странным и таким реальным (никаких тебе зомби, никаких монстров… ну, если не считать некоторых обитателей-людей) миром Хранилища[2].

Поэтому за первой «Очисткой» последовала вторая, потом третья, потом четвёртая… Всего их на сегодняшний день (30 января 2013 года) насчитывается восемь, каждая длиннее предыдущей. Шестая, седьмая и восьмая рассказывают о предыстории Хранилища, в девятой сюжет возвращается к Джульетте.

И вот, начиная со второй новеллы, в этот мир вползает… Я не знаю, что туда вползает, если честно. И в мир ли? Может, в голову читателя? Говорю же — не знаю! Но всё переворачивается, перекручивается, встаёт с ног на голову, и даже само название… Вот о названии и поговорим.

Wool — так в оригинале называется самая первая новелла и, соответственно, Wool-2, Wool-3 и так далее — все остальные. Когда я начинала переводить первую, я реально стала в тупик. Многозначность этого названия ошеломляла. Самое страшное, что по-русски точного соответствия не подберёшь. «Шерсть»? Что может сказать русскому читателю такое название? Да ничего, просто введёт в недоумение. Совсем иначе обстоит дело с англоязычным.

Steel wool (букв. «стальная шерсть») — так называются проволочные кухонные скребки — да, те самые, которыми отскребают со дна кастрюль прилипшие макароны. Обычно все пальцы себе исколешь, пока отскребёшь. Поскольку вы собираетесь прочитать уже третью новеллу, я не сделаю спойлера, напомнив, что в новелле речь и идёт об отскребании всякой гадости с поверхности наблюдательных линз. Именно такими «шерстяными» скребками пользуются изгнанные из Хранилища для очистки линз камер, смотрящих на окружающий Хранилище мир.

Есть и другой аспект: существует поговорка: «натягивать шерсть на глаза», означающая «обманывать», «вводить в заблуждение». Мне советовали назвать новеллу «Пыль» по ассоциации с «пускать пыль в глаза». К сожалению, в этой поговорке немного не тот смысл, да и сути происходящего такое название тоже не выражает. Ну и ладно, решила я, намучившись, пусть будет «Очистка». Тоже многозначное слово (ассоциации с партийными чистками советского времени дают нужный настрой). Казалось бы, нормально, ладно, не фонтан, но жить можно. Пусть кто-нибудь поумнее и по-профессиональнее придумает лучше.

Но начиная со второй новеллы названия стали более развёрнутыми. Вторая называется уже «Точный расчёт». И правда — речь в ней о выборе нового шерифа, важность точного попадания на нужного человека очевидна. Мэр Дженс делает свой выбор, основываясь и на интуиции, и на оценке личности кандидата. Насколько точно она попадает — это читатель выяснит для себя в последующих новеллах. Говорю же — всё перекручивается, встаёт на голову, плохие оказываются хорошими, хорошие… Неважно.

Третья новелла носит подзаголовок Casting off, опять-таки весьма многозначительное. Здесь и «изгнание, устранение». И ещё одно — таким выражением называют сбрасывание петель при… вязании. Помните, мэр Дженс занимается вязанием в начале второй новеллы? Казалось бы — что это ещё за чушь? Такая занятая, волевая, в общем, железная леди — и вязание, обычное бабское вязание?! Зачем Хауи ввёл этот совершенно ненужный эпизод? Ружьё-то должно выстрелить!

И оно стреляет! Ещё как. Если взглянуть на названия последующих новелл, их связь с вязанием бросается в глаза: № 4 «The Unraveling» (обнаруживать, разваливать, разрушать — и распутывать, распускать вязание), № 5 «The Stranded» (выброшенный на берег и — скручивать, сплетать (пряжу, например)). Связь с вязанием и шерстью становится очевидной. Правда, вяжет мэр Дженс не из шерсти, а из хлопка, но, может, автор имел какой-то особый замысел… У Хауи не бывает мелочей, у него всё и всегда продумано так дотошно, что иногда это даже раздражает.

На одном литературном сайте один читатель поделился своими мыслями на эту тему, надеюсь, он не побьёт меня, если я его процитирую (несколько причесав):

«Мэр Дженс плетёт своё вязанье. А Хауи занимается писанием текста, плетя свои новеллы. Что, в принципе, одно и то же, поскольку „текст“, в переводе с латыни („textus“ либо „textum“) означает „ткань; сотканное; сплетение, связь, сочетание“. Кроме того, мэр Дженс как бы олицетворяет Мойру, что опять же роднит её с автором».

Итак, всё переплетено, перепутано, шерстяное вязание натягивается на глаза и жителям Хранилища, и читателям новелл. Распутывать и разгадывать — вот в чём прелесть этого цикла. А загадок тут хватает. Почему люди живут в цилиндрической яме в земле? Что за катаклизм случился на планете, почему мир на поверхности стал необитаем? Как выживает это одинокое Хранилище, да и… одинокое ли оно? Давайте вспомним первую новеллу, самый её конец, когда Холстон выбирается на поверхность и видит перед собой бетонную башенку с укреплёнными на ней камерами наблюдения. А что ещё укреплено на этой башенке? Никому не бросилось в глаза?

И тут мы подходим к шестой новелле цикла. Собственно, она и две последующие, ещё не написанные, составляют как бы «под-цикл». В них рассказывается не о жизни в Хранилище, а о том, как это самое Хранилище началось. Они и называются иначе: «Хроники Хранилища». И вот тут опять загадка, вернее, головоломка, вернее, намёк, вернее… опять я не знаю, что. Строительство Хранилища названо в шестой новелле «Operation Fifty of World Order» — «Мировой Порядок, Операция Пятьдесят». Пока не будем вдаваться в подробности, что всё это значит. Возьмём первые буквы английского выражения. Это акроним. Что имеем? «OFWO». А теперь если слово «fifty» заменить римской цифрой — что имеем тогда? Правильно, букву «L». Какие буквы получаются? OLWO. Это не только акроним, это ещё и анаграмма. Переставляем буквы так, чтобы получилось что-то осмысленное и видим…

Карманы были пронумерованы. Джульетта бросила взгляд сверху вниз на свой костюм и вдруг осознала, что номера надписаны вверх ногами. Они здесь для того, чтобы их прочитала именно она, не кто-нибудь другой. Джульетта стояла, отрешённо разглядывая цифры сквозь щиток шлема, а в это время за её спиной герметически закрылась дверь. Прямо перед её глазами возвышалась ещё одна, запретная — тихая, застывшая в ожидании, когда её откроют.

Джульетта потерялась в пустоте между обеими дверями, запертая в воздушном шлюзе с его переплетением ярко окрашенных труб, проступающих сквозь мягкие пластиковые полотнища на стенах и потолке.

Шипение закачиваемого в помещение аргона едва пробивалось сквозь шлем Джульетты. Оно дало ей знать, что конец близок. Давление нарастало; пластик плотнее прилегал к скамье, стенам, облеплял трубы. Джульетта ощущала, как сжимается её костюм, словно стиснутый невидимой рукой.

Она знала, что произойдёт дальше. Частичка её сознания задавалась вопросом: как так получилось, что она угодила сюда — девушка из Машинного, которой мир снаружи всегда был безразличен, которая никогда не нарушала законов (если не считать всякой мелочи) и которая была бы счастлива прожить остаток своей жизни в глубинах земли, вечно перепачканная машинным маслом? Девушка, у которой имелся лишь один интерес — чинить всё, что сломано? Девушка, которой не было дела до широкого мёртвого мира, окружающего её сейчас…

Джульетта сидела на полу тюремной камеры, прислонившись спиной к ряду стальных прутьев и устремив глаза на злой мир на стенном экране. Вот уже три дня, как она пытается научиться нелёгкой профессии шерифа; и все три дня она внимательно рассматривала наружный мир, но так и не понимала, из-за чего весь сыр-бор.

Ведь там всего лишь пологие увалы, серые унылые холмы, поднимающиеся к ещё более серому и унылому небу, да тусклый солнечный свет, пытающийся хоть как-то оживить пейзаж, впрочем, без особого успеха. И над всем этим — непрекращающийся ужасный ветер, под безумными порывами которого вздымаются облака сухой почвы, завиваются, закручиваются вихрями и несутся по мёртвой пустыне…

Для Джульетты в этом зрелище не было ничего вдохновляющего, ничего достойного внимания. Необитаемая пустошь, лишённая всяческого смысла и пользы. Никаких ресурсов, если не считать изъеденной ржавчиной стали башен, торчащих над дальними холмами, стали, добыть которую, перевезти, расплавить и очистить будет куда дороже, чем просто извлечь руду из шахт под Хранилищем.

Запретные грёзы о наружном мире — это всего лишь пустые фантазии. Мёртвые мечты. У людей, живущих на Верхнем ярусе и чуть ли не поклоняющихся виду за окнами, должно быть, мозги наизнанку: они не видят, что будущее — внизу, а не наверху. Оттуда, снизу, приходит нефть, обеспечивающая их энергией, минералы, из которых изготавливают всякие полезные вещи, и азот, насыщающий почву ферм и садов. Каждый, кто был «тенью» у химиков или металлургов, знает это. Те же, кто читает детские книжки с картинками, кто пытается сложить вместе таинственную головоломку забытого, а то и вовсе неизвестного прошлого, блуждают в потёмках.

Единственное, что в глазах Джульетты могло оправдать их одержимость — это необъятный простор сам по себе; но её он откровенно пугал. Может, это у неё с мозгами непорядок, раз она любит Хранилище, его надёжные стены, тёмные закрытые пространства Глубины? Или наоборот — безумны все те, кто живёт мечтами о выходе наружу?

Джульетта перевела взгляд с сухих холмов и стоящих в воздухе клубов пыли на разбросанные вокруг по полу папки. Незавершённые дела её предшественника. На колене девушки пристроилась начищенная звезда — Джульетта пока ещё не прикрепила её к своему комбинезону. На одной из папок лежала фляжка, надёжно упакованная в пластиковый пакет. Такая невинная на вид, она уже совершила своё страшное деяние. Номера, написанные на пластике чёрной тушью, перечёркнуты — эти загадки давно решены, дела закрыты. Один номер оставался незачёркнутым. Это номер дела, папки с которым здесь нет, папки, набитой свидетельскими показаниями, заметками и прочими документами относительно смерти мэра, женщины, которую все любили и которую, однако, кто-то убил.

Джульетта видела некоторые из этих заметок, но лишь издали. Они были написаны помощником шерифа Марнсом. Он намертво вцепился в папку, не желал отпускать её ни на секунду, словно одержимый. Джульетте оставалось лишь заглядывать в эти бумаги издалёка, через стол своего помощника. Они были испещрены множеством мутных пятен — в тех местах слова расплылись, бумага вспучилась. Между этими высохшими следами слёз вились неряшливые каракули, совсем не похожие на аккуратный почерк, которым были написаны документы в других папках. Нет, эти строки, казалось, ползут по страницам, полные гнева и злости; многие слова были многократно неистово перечёркнуты и снова надписаны поверх зачёркнутого. Это было олицетворением той ярости, которая теперь постоянно и неизменно кипела в инспекторе Марнсе и которая заставляла Джульетту убегать от него камеру, чтобы иметь возможность спокойно поработать. Ей было совершенно невыносимо сидеть напротив этой разбитой, изломанной души и пытаться шевелить мозгами. Вид на наружный мир, как бы ни был он печален и уныл, вгонял в куда меньшую депрессию.

Здесь, в камере, она и убивала время между полными трескучих статических помех вызовов по радио и отлучками в места, где наблюдался какой-либо непорядок. Иногда Джульетта попросту перекладывала папки с места на место в соответствии с очерёдностью текущих дел. Она была шерифом всего Хранилища, выполняя работу, которой её никто не учил, но которую уже начала понемногу понимать. Одна из последних фраз, которые ей сказала мэр Дженс, оказалась (вот уж чего бы Джульетта не могла себе даже представить!) истиной: люди похожи на машины. Они барахлят. Они ломаются. Об них можно обжечься, если не будешь осторожен. Её работа состояла не только в том, чтобы выяснять, отчего это происходит и кто виновник, но и в том чтобы прислушиваться, приглядываться и заранее распознавать признаки надвигающейся аварии. Шериф — он как механик: гораздо лучше вовремя провести профилактику, чем пытаться собрать то, что развалилось.

Папки, раскиданные по полу — это всё мелкие дела последних дней: жалобы на распоясавшихся соседей, кражи… Вот кое-что поинтереснее: откуда взялась партия ядовитого самогона. Несколько дел касалось неприятных последствий употребления этого опасного напитка. И каждому делу надо было уделить внимание: требовалось больше находок, больше работы ногами — то есть только и знать бегать по запутанным коридорам Хранилища и вести такие же запутанные беседы, пытаясь отделить правду от лжи.

Готовясь к работе шерифа, Джульетта дважды перечитала Пакт, в особенности ту его часть, что касалась соблюдения правовых норм. Там, в Глубине, валяясь на кровати, с мышцами, ноющими от усталости после работы — наладки основного генератора — она изучала, как правильно вести бумажные дела, как сохранять вещественные доказательства в неприкосновенности и тому подобное; всё было логично, а многое близко и понятно ей как механику. Например, поведение на месте происшествия мало чем отличалось от того, как нужно себя вести, скажем, в насосной, когда там что-то сломалось — то есть со всей возможной осторожностью. А уж поломок в ком-то или в чём-то всегда предостаточно — знай держи уши и глаза открытыми и задавай правильные вопросы тем, кто имеет отношение либо к сломавшемуся оборудованию, либо к инструментам, обслуживающим это самое оборудование; словом, следуй за цепью событий, пока не упрёшься в источник всех бед. Конечно, иногда бывает, что зайдёшь не в том направлении — не без того, ведь не всегда получается отладить какой-то один агрегат, не сбив настройку другого; но Джульетта отличалась одним несомненным талантом: она умела отличать существенное от несущественного.

Она предположила, что именно эти способности и распознал в ней инспектор Марнс. Они заключались в терпении и скептицизме, с которым она задавала вопросы, иногда по виду совсем глупые, а на самом деле позволявшие ей в конце концов найти верный ответ. В прошлом она помогла раскрыть запутанное дело, и это придавало ей уверенности в своих силах. Тогда Джульетта не знала об этом — её больше заботило установление истины, к тому же она была погружена в свои личные переживания — но то дело оказалось одновременно и подготовкой к будущей работе, и собеседованием.

Джульетта вынула папку с тем самым давним делом — бледно-красная печать на ней гласила: «Закрыто». Отлепив скотч, которым фиксировались края папки, новый шериф принялась листать подшитые бумаги. Многие были написаны убористым почерком Холстона; эти наклонённые влево буквы она узнавала на всём, что хранилось в её столе — столе, который ещё совсем недавно принадлежал Холстону. Она читала его заметки относительно её самой, Джульетты, и вспоминала, вспоминала… Тот случай выглядел как очевидное убийство, но на самом деле явился лишь стечением невероятных, несчастливых обстоятельств. Возобновляя в памяти этот трагический эпизод (чего она до сих пор тщательно избегала) Джульетта снова почувствовала давнюю боль, но при этом вспомнила, какое успокоение приносило ей погружение в обстоятельства, раскапывание улик и добывание свидетельств. Она вспомнила удовлетворение, охватившее её в конце, когда все ответы были найдены, и заменившее собой ту ужасающую пустоту, которая осталась в её душе после смерти любимого. Процесс разгадывания загадки весьма напоминал работу в дополнительную смену: мышцы ноют от усталости, но радость от сознания того, что неполадки устранены и машина отремонтирована, заглушает эту боль.

Джульетта отложила папку в сторону, пока ещё не готовая пережить всё заново. Она выбрала другую папку, положила её себе на колени, ощутив тыльной стороной ладони прохладную латунь звезды шерифа, и…

На стенном экране затанцевала тень. Джульетта подняла глаза и увидела, как по склону холма передвигается невысокий вал чёрной, как сажа, пыли. Он, казалось, дрожал на ветру, неумолимо надвигаясь на камеры. К этим камерам, дающим обзор наружного мира, Джульетту приучили питать уважение. Ей ещё в детстве внушили, что они — штука очень важная.

Правда, теперь, повзрослев достаточно, чтобы думать собственной головой, она уже не была так в этом уверена. Жители Верха просто одержимы очисткой, но их волнения не проникали на Глубину, где происходила истинная очистка, благодаря которой было возможно нормальное функционирование Хранилища. И всё же даже там, в Машинном, её друзьям с самого рождения твердили, что о наружном мире нельзя даже разговаривать. Они и не разговаривали — в этом нет ничего сложного, если ты никогда не видел предмета разговора; но сейчас, когда Джульетта почти весь день проводила, наблюдая непостижимый умом простор, она начала понимать неизбежность возникновения рокового вопроса. Теперь ей становилось ясно, почему некоторые идеи необходимо подавлять в зародыше — до того, как взбесившаяся толпа кинется к выходам, до того, как вопросы вспенятся на устах обезумевших людей и положат конец им всем.

Нет, об этом лучше не думать. Она открыла папку с делом Холстона. За страницей с биографией шла целая стопка записей о его последних днях на посту шерифа. Отчёт о собственно преступлении занимал всего полстранички, остальной лист был девственно чист — напрасная трата драгоценной бумаги. Один-единственный абзац разъяснял, что шериф сам вошёл в камеру ожидания Верхнего яруса и выразил желание выйти на поверхность. Вот и всё. Несколько строк — и нет человека. Джульетта перечитала их раз, и второй, и третий, прежде чем перевернуть листок.

Под ним обнаружилось письмо от мэра Дженс со словами о том, что Холстона будут помнить прежде всего за его службу на благо Хранилища, а не как очередного «чистильщика». Джульетта прочитала документ, написанный рукой человека, которого теперь уже тоже не было в живых. Как странно думать о людях, которых знал, но которых больше никогда не увидишь… Причина, по которой она не торопилась встретиться с отцом, отчасти заключалась в том, что он просто-напросто был жив. Джулс в любой момент могла бы изменить своё решение. С Холстоном и Дженс всё иначе — они ушли навсегда. Однако Джульетта настолько привыкла восстанавливать агрегаты, предположительно не подлежащие ремонту, что ей невольно казалось: если она сосредоточится как следует, поднатужится, выполнит нужные действия в правильном порядке, то ей удастся вернуть умерших, восстановить их разрушенные формы… Но она знала — так не бывает.

Она листала бумаги в папке Холстона и задавала себе запретные вопросы — некоторые впервые. Те, что казались ничего не значащими пустяками, когда она жила в Глубине, где утечка угарного газа могла задушить всех, а остановившиеся насосы стать причиной наводнения, в котором утонули бы все обитатели Хранилища. Теперь эти вопросы встали перед ней во всей своей значимости. Почему они живут здесь, в этом подземном жилище? В чём цель и смысл их жизни? Что там, за этими холмами? Кто построил хранилища, руины которых возвышаются вдали? Для чего?

И самый неотвязный вопрос из всех: Что было на уме у Холстона и его жены, людей весьма благоразумных? Почему они ощутили потребность уйти отсюда?

Две папки, обе с пометкой «Закрыто». Надо бы передать их по принадлежности— в мэрию, где их опечатают и сдадут в архив. Но Джульетта раз за разом возвращалась к ним — гораздо чаще, чем к более насущным «делам». В одной из этих двух папок — жизнь человека, которого она любила и причину смерти которого помогла выяснить. В другой жил человек, которого она глубоко уважала и чью должность занимала сейчас. Она не понимала, почему не может оставить в покое эти папки — совсем как Марнс, на которого ей было тошно смотреть, и, однако, сама она вела себя точно так же. Марнс сидел с опущенными глазами и горестно вглядывался в свою страшную утрату, не оставляя вместе с тем настойчивого изучения дела о смерти Дженс. Он вникал во все свидетельские показания, искал улики… Он был уверен, что знает, кто убийца, но без доказательств не мог припереть виновника к стенке…

Кто-то постучал по прутьям решётки над головой Джульетты. Наверно, Марнс пришёл напомнить, что рабочий день окончен. Она взглянула вверх, но увидела совсем не того, кого ожидала. На неё смотрел незнакомый мужчина.

— Шериф? — обратился он.

Джульетта отложила папки в сторону и сняла звезду с колена. Встав, она повернулась лицом к посетителю — невысокому человечку в очках, сползших на кончик носа. Его тщательно отглаженный серебристый комбинезон — одежда работников IT — плотно облегал объёмистый животик.

— Слушаю вас? — спросила она.

Человек просунул кисть между прутьями. Джульетта переложила звезду в другую ладонь и пожала протянутую руку.

— Прошу прощения, что припоздал, — сказал незнакомец. — Уж больно много всего навалилось: прощальные церемонии, чепуха с генератором, вся эта юридическая возня… Я Бернард, Бернард Холланд.

У Джульетты кровь застыла в жилах. Рука у человечка была маленькой, узенькой, такое впечатление, будто на ней меньше пальцев, чем положено. И всё же пожатие оказалось на удивление крепким. Джульетта попыталась высвободить ладонь — не тут-то было.

— Поскольку вы шериф, то, не сомневаюсь, знаете Пакт от и до, и поэтому вам известно, что до новых выборов обязанности мэра возлагаются на меня.

— Да, я слышала об этом, — холодно проронила Джульетта. Интересно, как этому типу удалось прорваться мимо Марнса? Здесь, перед ней, стоял их главный подозреваемый по делу Дженс. К сожалению, не с той стороны решётки. Тут Джульетте пришло в голову, что она тоже сейчас находится не с той стороны.

— Разбираетесь с документами, а?

Холланд ослабил хватку, и Джульетта сразу же убрала руку. Он окинул взглядом разбросанные по полу бумаги. Глаза его, кажется, сверкнули, когда он увидел флягу в пластиковом пакете, впрочем, этого Джульетта не могла бы утверждать с уверенностью.

— Знакомлюсь с делами, — ответила она. — Просто здесь больше места для того, чтобы… ну, чтобы спокойно подумать.

— О, я уверен — здесь, в этой комнате, и вправду родилось много глубоких мыслей, — улыбнулся Бернард, и Джульетта заметила, что передние зубы у него кривые, один налез на другой, что делало его похожим на мышь — их ей доводилось ловить в Глубине, в насосных.

— Да, вообще-то, мне хорошо думается в этом помещении, так что, наверно, в ваших словах что-то есть. К тому же, — она впилась в него взглядом, — не думаю, что камера будет пустовать долго. И как только она заполнится, то я устрою себе маленький отдых дня на два — на три от всех этих дум. Пока кое-кто будет готовиться к очистке…

— Я бы на это особо не рассчитывал, — возразил Бернард. И снова блеснул кривыми зубками. — Знаете, какая идёт молва: бедная мэр, мир ей, совсем загнала себя в гроб своими странствиями… Я полагаю, она отправилась вниз, чтобы познакомиться с вами. Я прав?

Джульетта ощутила острый укол в ладонь. Она забыла, что сжимает в ней латунную звезду шерифа. Костяшки пальцев на обеих руках побелели — с такой силой она стиснула кулаки.

Бернард поправил очки.

— Но я слышал, вы считаете, что дело нечисто, и проводите расследование?

Джульетта не отрываясь смотрела ему в глаза, стараясь не отвлекаться на отражающиеся в его очках серые холмы.

— Полагаю, что вы как исполняющий обязанности мэра должны знать, что мы рассматриваем этот случай как несомненное убийство, — сказала она.

— Ах вот как… — Его глаза расширились, губы тронула еле заметная улыбка. — Так значит, слухи верны. И кто бы мог такое сделать?

Улыбка стала шире, и Джульетта поняла, что имеет дело с человеком, считающим себя неуязвимым. Ну да ей не впервые сталкиваться с подобным грязным и раздутым эго. В её бытность «тенью» в Глубине таких личностей кругом было пруд пруди.

— Уверена, что виновным окажется тот, кому эта смерть выгоднее всего, — сухо сказала она. И добавила после паузы: — Мэр.

Кривая улыбочка потухла. Бернард выпустил прутья и, сунув руки в карманы комбинезона, отступил назад.

— Ну что ж, приятно было познакомиться. Я думаю, вы только совсем недавно поднялись из глубины, ещё не привыкли к жизни наверху, да и я, чего греха таить, тоже слишком долго был изолирован в собственном кабинете; однако должен сказать — жизнь меняется. Вы шериф, а я мэр, и поэтому мы будем работать в одной команде. — Он взглянул на папки у её ног. — Я рассчитываю, что вы станете держать меня в курсе. В курсе всего.

С этим словами Бернард повернулся и ушёл. Джульетте пришлось порядком напрячься, чтобы разжать кулаки. Когда она наконец расцепила пальцы, сжимающие звезду, обнаружилось, что острые концы значка впились ей в ладонь, и в порезах показалась кровь. Несколько капель сверкнули на уголках звезды, словно мокрая ржавчина. Джульетта вытерла значок насухо о свой новый комбинезон — привычка, оставшаяся от прежней жизни среди машинных масел и мазута — и выругалась, увидев на одежде неопрятное тёмное пятно. Перевернув звезду лицевой стороной вверх, она вгляделась в чеканку: три треугольника — символ Хранилища и над ними слово «Шериф». Снова повернула звезду на обратную сторону и провела пальцем по застёжке-булавке. Открыла её. Иглу булавки за многие годы не раз сгибали и снова выпрямляли, отчего создавалось впечатление, будто её выковали вручную. Зажим, на котором крепилась булавка, немного разболтался, и застёжка сидела некрепко, шаталась. Вот точно так же и сама Джульетта колебалась, носить ей звезду или нет.

Шаги Бернарда постепенно затихли. Она услышала, как он сказал что-то помощнику Марнсу, и ощутила, как нервы её налились новой, стальной решимостью. Так было, когда ей случалось наткнуться на ржавый болт, не желающий поддаваться. Эта нестерпимая неподатливость, этот отказ поворачиваться заставляли Джульетту упрямо сцепить зубы. Она всегда верила, что нет такой заевшей гайки, которую ей не удалось бы отвернуть; она научилась управляться с ними при помощи смазки и огня, машинного масла и элементарной грубой силы. И они рано или поздно поддавались, стоило только всё сделать по уму.

Она проткнула извилистой иглой нагрудник своего комбинезона и закрыла застёжку. Скосила глаза на звезду — что-то в этом было сюрреалистическое. На полу у её ног валялось с десяток папок с делами, требовавшими внимания, и впервые за всё недолгое время своего пребывания наверху Джульетта прониклась осознанием, что это — её новая работа. Машинное отделение — дело прошлое. Уходя оттуда, она оставляла его в гораздо лучшем состоянии, чем когда впервые появилась там. Она провела в генераторной достаточно времени, чтобы успеть насладиться тихим гулом отремонтированного генератора, увидеть, как плавно вращается идеально сбалансированная ось — настолько плавно, что казалось, будто она не движется вовсе. А потом поднялась наверх и нашла здесь всё в разболтанном, развинченном состоянии. Главный, основной механизм Хранилища еле тянул, скрипя и скрежеща всеми своими частями — как и предупреждала мэр Дженс.

Джульетта оставила все папки валяться на полу, подобрала лишь дело Холстона — в которое она, по идее, даже и заглядывать-то не должна бы, но ничего не могла с собой поделать — и вышла из камеры. Ей надо было бы вернуться в свой кабинет, но она двинулась сначала в другом направлении — к жёлтой стальной двери воздушного шлюза. Уже в который раз за последние несколько дней заглядывая в тройное стекло, она воображала себе человека, на чей пост заступила: вот он стоит внутри, облачённый в один из этих дурацких громоздких скафандров, и ждёт, когда откроется дальняя дверь. Какие мысли проносятся в мозгу того, кто вот-вот будет выброшен из родного дома? Наверняка им владеет не только страх, должно быть что-то ещё, какое-то особое ощущение — запредельное спокойствие вместо боли или отупение, пришедшее на смену ужасу. Нет, представить себе эти уникальные и чуждые эмоции — задача невозможная, поняла Джульетта. Воображение способно лишь ослабить или усилить уже имеющиеся впечатления. Всё равно что попробовать объяснить кому-то, что такое секс или оргазм. Невозможно. Но стоит тебе самому это почувствовать — и тогда ты сможешь представить себе различные степени уже знакомых ощущений.

Точно так же, как с цветом. Новый оттенок можно описать, только опираясь на другие, уже виденные. Можно смешать знакомые краски, но нельзя создать новый цвет, не основываясь ни на чём. Так что, наверно, только те, кто уходит на очистку, могут знать, каково это — стоять там, дрожа от страха — а может, наоборот, без малейшей боязни — и ждать смерти.

Жажда узнать почему наполняла все шепотки, гуляющие по Хранилищу — её обитателям не терпелось понять, что двигало этими людьми, отчего они оставляли чистый и сияющий дар тем, кто изгнал их? Но как раз это Джульетту совсем не волновало. Должно быть, уходящие видели новые краски, ощущали неописуемое, а может быть, даже переживали нечто вроде религиозного экстаза, который получаешь только при виде Костлявой с косой. Разве недостаточно знать, что очистка происходила всегда, без сбоев? Вопрос решён. Прими это как аксиому. Приступай к решению настоящей, насущной проблемы — что чувствует тот, кто уходит на очистку? Вот в чём истинное проклятье существующих табу: оно вовсе не в том, что нельзя стремиться наружу, а в том, что нельзя даже сопереживать ушедшим, нельзя пытаться понять, что они испытали, нельзя толком выразить им свои благодарность и раскаяние.

Джульетта постукивала по жёлтой двери уголком холстоновской папки, вспоминая этого человека в его лучшие времена, когда он был влюблён, когда ему выпал выигрыш в лотерее, когда он рассказывал ей о своей жене… Она кивнула его призраку и отошла от массивной металлической двери с маленьким окошком из толстого стекла. Она ощущала своё сродство с ушедшим шерифом теперь, когда работала на его посту, носила его звёздочку, даже когда сидела в той же самой камере. Она тоже когда-то любила. Они любили друг друга втайне — не вовлекая в свои отношения Хранилище и игнорируя Пакт. Так что Джульетта знала, что значит терять свою самую большую драгоценность. Она была уверена, что если бы её возлюбленный не питал бы сейчас корни растений, а лежал там, на склоне холма, в прямой видимости — она, Джульетта, тоже пошла бы на очистку, тоже захотела бы увидеть новые краски.

На пути к своему столу она снова открыла папку Холстона. Своему столу… Это его стол. Здесь сидел человек, который знал о её тайной любви. Она рассказала ему во время их совместного расследования там, в Глубине, что погибший был её возлюбленным. Наверно, она сделала это потому, что Холстон только и знал, что говорил о своей жене. А может, это из-за его вызывающей доверие улыбки, которая делала его таким хорошим шерифом? Потому что перед ней невозможно было устоять, так и хотелось выложить все свои секреты. Ладно, причина неважна. Важно, что она призналась представителю закона, в чьих силах было навлечь на неё всяческие неприятности, в нигде и никак не зарегистрированных любовных отношениях, что являлось прямым нарушением Пакта; а Холстон, этот блюститель закона и порядка, ответил всего лишь: «Сочувствую…»

Он сочувствовал её утрате. Он обнял её. Словно знал, что творится у неё внутри, какая тайная скорбь снедает её, как затвердела та часть её души, где когда-то жила любовь.

И она уважала его за это.

А теперь она сидела за его столом, на его стуле, напротив его старого помощника. Марнс обхватил голову руками и вперил недвижный взгляд в лежащую перед ним закапанную слезами папку. Джульетте было достаточно одного взгляда, чтобы понять — здесь тоже самое. Запретная любовь.

— Уже пять часов, — промолвила она как можно мягче и тише.

Марнс оторвал покрасневший лоб от ладоней и поднял голову. Глаза инспектора налились кровью, седые усы были мокры от слёз. Он выглядел гораздо старше, чем неделю назад, когда спустился на Глубину, чтобы завербовать её, Джульетту. Он повернулся на своём старом стуле, ножки которого скрипнули, как хрустят затёкшие суставы при резком движении, и взглянул на часы, висящие на стене позади — на время, заключённое, словно в тюрьме, под пожелтевшим пластиковым куполом. Он безмолвно кивнул тикающим стрелкам, встал, не сразу разогнув спину. Разгладил ладонями комбинезон, взял папку, бережно закрыл её и сунул подмышку.

— До завтра, — шепнул он и кивнул на прощанье.

— Увидимся утром, — ответила Джульетта, и Марнс побрёл в кафетерий.

Джульетта смотрела ему вслед, и сердце её изнывало от жалости. Нет сомнения, этот человек утратил свою любовь. Она с болью представила, как он сидит на узкой койке в своей маленькой квартирке и плачет над этой папкой, пока не погружается в безрадостные сны…

Оставшись одна, Джульетта положила папку с делом Холстона на стол и придвинула к себе клавиатуру. Клавиши истёрлись, и недавно кто-то аккуратно надписал буквы чёрной тушью, но и эти рукописные литеры тоже уже были еле видны — скоро понадобится опять подправлять их. Наверно, это придётся сделать ей — Джульетта не умела печатать вслепую, как все эти офисные бюрократы.

Она медленно набрала сообщение вниз, в Машинное. После очередного малопродуктивного дня, заполненного раздумьями над тайной Холстона, Джульетта поняла одно: она ни за что не сможет выполнять работу шерифа, пока не разберётся, почему человек, ещё недавно бывший на этом посту, повернулся спиной и к этой самой работе, и ко всему Хранилищу. Вот оно — то самое повреждение в механизме, которое не давало ей заняться более насущными проблемами. Поэтому вместо того, чтобы пытаться обмануть себя саму, нужно принять вызов с открытым забралом. А это означало, что требуется гораздо больше сведений, чем содержалось в папке.

Она не представляла, как подступиться к нужным ей материалам, но знала людей, которые могли бы ей в этом помочь. Вот что осталось в Глубине и чего ей больше всего не хватало здесь. Там они жили одной семьёй, каждый обладал навыками, полезными и для себя, и для других. Если кому-либо из них что-то требовалось от неё, она это делала. А если ей что-то будет нужно от них, они точно так же придут ей на помощь, хоть в бой за неё пойдут. Ей остро не хватало той общности, той поддержки, что осталась глубоко внизу.

Отослав запрос, Джульетта снова углубилась в папку Холстона. Хороший человек, настоящий человек, человек, знающий её тайны. Собственно, единственный, кому они были известны. И если будет на то воля Божья, скоро она раскроет его собственные секреты.

Было уже далеко за десять, когда Джульетта отодвинулась от стола. От длительного всматривания в монитор резало глаза, и она больше не могла заставить себя прочитать хотя бы ещё один документ. Она выключила компьютер, положила папку в шкаф, погасила свет и, выйдя из кабинета, заперла дверь.

Опуская ключи в карман, Джульетта ощутила, как бурчит в желудке. Слабый аромат кроличьего жаркого напомнил о том, что она опять пропустила ужин. Уже третий вечер подряд. Три ночи она так глубоко концентрировалась на работе, которой её никто не учил и которую она не умела выполнять, что забыла о еде. И это при том, что её кабинет прилегал к шумному, наполненному вкусными запахами кафетерию…

Она снова вытащила ключи и пошла через полутёмное помещение, обходя почти невидимые стулья, как попало стоявшие между столами. Какая-то юная парочка направлялась к выходу из салона — видимо, урвали себе несколько минут наедине, в тусклом свете свете стенных экранов; подростки должны вернуться домой к определённому часу — вот почему они торопились. Джульетта крикнула им вслед: «Поаккуратней на лестнице!» — в основном потому, что, как ей казалось, это по-шерифски. Парочка захихикала и нырнула в лестничный колодец. Джульетта словно наяву видела, как детишки держат друг друга за руки и украдкой целуются, прежде чем разойтись по своим квартирам. Взрослые, конечно, знали об этих делах, но смотрели на них сквозь пальцы — таков был их дар подрастающему поколению. Для Джульетты же всё было иначе. Она была уже взрослой, когда позволила себе любить без санкции, и потому ей не пристало строить из себя поборника нравственности.

Приближаясь к кухне, она заметила, что в кафетерии не совсем пусто. Одинокая фигура сидела в глубокой тени у экрана и неотрывно смотрела в чернильный мрак ночных облаков, нависающих над тёмными холмами.

Похоже, это тот же человек, что сидел здесь и накануне, наблюдая за тем, как постепенно меркнет солнечный свет. Джульетта видела его вчера — тогда она тоже засиделась у себя в кабинете до поздней ночи. Сегодня она прошла к кухне так, чтобы её путь пролёг у незнакомца за спиной. Целый день только и знать что смотреть в папки, полные всяких злонамеренных дел — тут волей-неволей станешь параноиком. Когда-то она восхищалась людьми, выбивавшимися из общей массы, но сейчас начала относиться к ним с опаской.

Джульетта остановилась между стенным экраном и ближайшим столом и принялась задвигать на место стулья, бесцеремонно скрежеща металлическими ножками по плиточному полу. Она искоса всё время наблюдала за незнакомцем, но тот ни разу не оглянулся на шум, лишь сидел, уставившись на облака и подперев подбородок ладонью. На коленях у него что-то лежало.

Джульетта прошла непосредственно позади него — между столом и его стулом. Странное дело: стул был пододвинут слишком близко к экрану. Ей очень хотелось прочистить горло и задать этому непонятному типу парочку вопросов, но она лишь молча миновала его, бренча огромной связкой ключей, полученной вместе с должностью шерифа.

На пути к кухонной двери она дважды оглянулась. Человек не двигался.

Добравшись до кухни, Джульетта включила свет. Помигав, одна из ламп наверху зажглась, и Джульетта ослепла на пару секунд. Она заглянула в один из больших холодильников, достала галонную канистру сока, затем сняла с сушилки чистый стакан. Опять нырнула в холодильник и нашла там кастрюлю с давно остывшим тушёным кроликом. Наложив еды в миску, Джульетта пошарила в ящике в поисках ложки. Возвращая кастрюлю на покрытую инеем полку, мельком подумала, не разогреть ли еду. Да ладно, сойдёт и так.

Неся стакан в одной руке и миску в другой, она вернулась в кафетерий, по дороге выключив свет локтем и закрыв дверь ногой. Присела в темноте за один из длинных столов и принялась за свой поздний ужин; краем глаза она наблюдала за чудаком, который, похоже, впился взглядом в экран так, будто что-то высматривал в заполняющей его темноте.

Наконец, ложка заскребла по дну пустой миски, сок тоже был выпит. За всё время незнакомец так ни разу и не отвернулся от экрана. Джульетта, сгорая от любопытства, отпихнула от себя посуду. На это человек среагировал. Хотя нет, скорее, это было чистое совпадение. Он наклонился вперёд и протянул руку к экрану. Джульетте показалось, что он что-то держит в этой руке — какой-то стержень, палочку — но было слишком темно, чтобы понять, что это. Через пару секунд незнакомец сгорбился над тем, что держал на коленях, и Джульетта услышала скрип грифеля по плотной, даже на слух очень дорогой бумаге. Воспользовавшись моментом, она поднялась и подошла поближе к тому месту, где сидел непонятный тип.

— Делаем налёт на кладовку? — спросил он.

Джульетта вздрогнула — до того неожиданно это прозвучало.

— Заработалась, пропустила ужин, — пробормотала она. Вот ещё, с чего это ей вздумалось давать кому-то объяснения!

— Хорошо иметь ключи от всех дверей, — проговорил он, не отрываясь от экрана. Джульетта сделала мысленную заметку запереть кухню перед уходом.

— Чем вы тут занимаетесь? — спросила она.

Человек протянул руку себе за спину, ухватил первый попавшийся стул и повернул его к экрану.

— Хотите взглянуть?

Джульетта осторожно приблизилась, взялась за спинку стула и оттащила его на несколько дюймов подальше от незнакомца. В помещении было слишком темно, чтобы разглядеть черты его лица, но голос у него явно молодой. Она упрекнула себя за то, что не пригляделась к нему вчера, когда здесь было светлее. Если она хочет стать хорошим шерифом, надо развивать в себе наблюдательность.

— А на что мы конкретно смотрим? — спросила она. Украдкой глянув на его колени, она обнаружила там большой лист белой бумаги — он неясно отсвечивал в бледном свете, просачивающемся из лестничного пролёта. Лист лежал у мужчины на коленях ровно, как будто под ним было подстелено что-то жёсткое.

— Думаю, вот эти два сейчас разойдутся. Смотрите!

Он показал на экран. Там была глубокая, густая темень — ничего не разберёшь. Впрочем, Джульетта углядывала какие-то размытые призрачные контуры, но это, скорее всего, был обман зрения. Однако она продолжала смотреть туда, куда указывал палец её нового знакомого, и мысленно спрашивала себя, не имеет ли она дело с безумцем или пьяницей. Воцарилась неловкая тишина.

— Вон там, — прошептал он с восторгом.

И тут она увидела. Искорка света. Как будто кто-то мигнул фонариком в глубине тёмной генераторной. Вспыхнуло и погасло, как не бывало.

Джульетта вскочила со стула и бросилась к экрану. Что это было?

Уголь опять заскрипел по бумаге.

— Что за чертовщина? — воскликнула Джульетта.

Мужчина засмеялся.

— Звезда, — ответил он. — Если подождёте, то, наверно, сможете увидеть её ещё раз. Сегодня ночью негустые облака и сильный ветер. Сейчас вон то облако уйдёт…

Джульетта повернулась и увидела, что он вытянул руку с угольным стержнем на полную длину вперёд, как бы указывая в ту точку, где сверкнул огонёк, и прикрыл один глаз.

— Как вы можете что-то там видетть? — спросила она, усаживаясь обратно на свой пластиковый стул.

— Чем дольше этим занимаешься, тем лучше становится ночное зрение. — Он наклонился над бумагой и опять что-то нацарапал. — А я делаю это уже довольно давно.

— Делаете что? Пялитесь на облака?

Он засмеялся.

— Ну да, по большей части. К сожалению. Но я стараюсь смотреть как бы сквозь них. Вот подождите, может, нам снова удастся увидеть звезду.

Она направила взгляд на то место, где видела вспышку. И вот — опять! Точечка света, словно сигнал откуда-то из вышины над холмом.

— Сколько вы увидели? — спросил он.

— Одну, — ответила Джульетта. Это было так ново, что у неё захватило дух. Она знала, что такое звёзды — по крайней мере, слово было ей знакомо — но никогда не видела их раньше.

— Сбоку от неё была ещё одна — совсем неяркая. Давайте покажу.

Послышался тихий щелчок, и по белой бумаге разлилось красное сияние. Джульетта увидела, что у её собеседника на шее висит фонарик, светящийся конец которого был обёрнут красной плёнкой, отчего линза казалась объятой пламенем; но свет был мягким и не раздражал глаза, как это случилось со светильником на кухне.

Лист бумаги, лежащий у нового знакомого на коленях, был испещрён точками, разбросанными без всякого порядка и толку. По бумаге бежали идеально ровные линии, образовывая сетку. Там и сям виднелись короткие записи.

— Проблема в том, что они движутся, — проговорил он. — Вот взять эту — если я сегодня вижу её здесь… — он постучал пальцем по одной точке, рядом с которой виднелась вторая, — то точно в то же самое время завтра она чуть-чуть сместится — вон туда.

Собеседник повернулся к Джульетте, и она увидела, что он молод, лет двадцати семи — двадцати восьми, и довольно красив. Он улыбнулся и добавил:

— Чтобы это понять, мне понадобилось очень много времени.

Джульетту так и подмывало сказать, что он, вообще-то, живёт ещё не слишком много времени, но сдержалась, вспомнив, чтó она сама чувствовала, будучи «тенью», когда слышала что-то подобное в свой адрес.

— А для чего это всё? — спросила она. — Какой в этом смысл?

Его улыбка померкла.

— А какой смысл вообще во всём?

Он снова воззрился на экран и погасил фонарик. Джульетта поняла, что задала неверный вопрос, огорчила человека. А потом ей пришло в голову, нет ли в его занятиях чего-нибудь недозволенного, такого, что подпадало бы под табу. Собирать данные о наружном мире — это чем-то отличается от того, чтобы просто сидеть и таращиться на экран, как делали другие? Так, надо будет спросить Марнса.

В этот момент собеседник снова обернулся к ней.

— Меня зовут Лукас.

Её глаза уже достаточно приспособились к темноте, чтобы различить протянутую руку. Она пожала её.

— Джульетта.

— Новый шериф.

Это не был вопрос. Конечно, он знал, кто она такая. Похоже, её знали все, кто жил наверху.

— А чем вы занимаетесь, когда не сидите здесь? — спросила Джульетта. Она была уверена — это не его работа. Никому не станут начислять кредиты за наблюдение за звёздами.

— Я живу на верхних средних, — сказал Лукас. — Днём работаю с компьютерами. А сюда прихожу, только когда обзор хорош. — Он снова включил фонарик и направил его на Джульетту. Видимо, звёзды перестали быть самой важной вещью, занимающей его ум. — У меня есть сосед по коридору, он работает здесь в послеобеденную смену. Приходя домой, он сообщает мне, какого типа облака видел сегодня. Если поднимает большой палец, то я иду сюда.

— И рисуете карту? — Джульетта кивнула на бумажный лист.

— Пытаюсь. Чтобы составить полную карту, наверно, понадобится несколько жизней. — Он засунул угольный стержень за ухо, вытащил из кармана тряпочку и вытер чёрные следы на пальцах.

— А потом что? — поинтересовалась Джульетта.

— Потом… Ну, надеюсь, что заражу какую-нибудь «тень» своей болезнью, и она подхватит эстафету. И передаст кому-то следующему…

— В буквальном смысле несколько жизней.

Он засмеялся. Смех у него был приятный.

— По меньшей мере, — сказал он.

— Ладно, мне пора, — произнесла Джульетта, внезапно ощутив вину за то, что разговаривала с этим человеком. Она встала и протянула ему руку. Он тепло сжал её обеими ладонями и задержал немного дольше, чем можно было ожидать.

— Приятно познакомиться, шериф.

И снова улыбнулся. Что касается Джульетты, то она сама не поняла ни слова из того, что пробормотала в ответ.

На следующее утро Джульетта пришла в свой кабинет рано, проспав едва ли больше четырёх часов. Около компьютера её ждала посылка — маленький пакет, обёрнутый грубой бумагой и перетянутый двумя белыми пластиковыми стяжками, которыми обычно крепят электропровода. Она улыбнулась при виде этой красноречивой детали и потянулась в карман за своим мультиинструментом[3]. Выбрав самое тонкое шило, она вставила его в застёжку и аккуратно, не повреждая, раскрыла стяжку — кто знает, а вдруг пригодится на будущее. Она помнила, в какие неприятности влипла, будучи «тенью» в Машинном. Её однажды поймали за разрезанием пластиковых стяжек, стягивающих провода на распределительном щите. Уокер, уже тогда бывший старым маразматиком, наорал на неё, мол, «выбрасываешь ценности на ветер!» и показал, как ослабить застёжку, чтобы не повредить стяжку.

Прошли годы, и, став значительно старше, Джульетта передала этот урок другой «тени». Мальчишку звали Скотти, совсем ещё был несмышлёныш. Вот она и просветила его, когда тот сделал ту же беспечную ошибку. Она тогда запугала беднягу до того, что тот побелел, словно гипс, и ещё много месяцев трясся в её обществе. Может быть, именно из-за этого случая она стала уделять мальчику больше внимания, и в конце концов они стали хорошими друзьями. Скотти вырос в умелого молодого мастера. Особенно хорошо он управлялся со всякой электроникой, мог запрограммировать тайминг-чип насоса быстрее, чем Джульетте удавалось вытащить его и вставить обратно.

Джульетта раскрыла вторую стяжку и отложила обе пластиковые полоски в сторону. Пакет, конечно же, был от Скотти. Несколько лет назад его перевербовали в IT, и парень переехал на тридцатые. Он стал «слишком умный для Машинного», как выразился ворчун Нокс. Джульетта представила себе, как молодой компьютерщик готовил для неё содержимое пакета. Запрос, который она вчера послала в Машинное, должно быть, переслали к нему, и он наверняка провозился всю ночь напролёт.

Она начала осторожно разворачивать бумагу — упаковку, наверно, нужно будет вернуть; уж слишком это дорогая вещь, да и не тяжёлая — носильщик много не запросит. Джульетта обратила внимание, что Скотти подвернул края упаковочной бумаги и засунул их друг за дружку, как делают дети, чтобы можно было запечатать записку без дорогих клея или скотча. Она осторожно расправила этот шедевр упаковочного искусства, и наконец пред ней предстала пластиковая коробка — в таких в Машинном хранят всякую железную мелочь.

Джульетта открыла крышку и тотчас поняла, что к посылке приложил руку не один Скотти. На глазах у неё выступили слёзы, когда она учуяла аромат овсяного и кукурузного печенья. Она взяла одно, поднесла к носу и глубоко вдохнула. Может, ей это только кажется, но она могла бы поклясться — от коробки с печеньем исходил еле заметный запах машинного масла. Пахло родным домом…

Джульетта аккуратно сложила упаковочную бумагу и стала выкладывать на неё печенье. Она задумалась, кого угостить. Само собой, Марнса, а ещё Пэм из кафетерия — она так хорошо помогла ей с устройством на новую квартиру. И Алис, молодую секретаршу Дженс, которая уже вторую неделю ходит с красными глазами…

Джульетта вытащила последнее печенье — и вот, наконец, то, за чем она посылала: на дне коробки, затерявшись в крошках, лежало лакомство от Скотти — маленькая флэшка.

Джульетта отставила коробку в сторону. Взяла флэшку, сдула крошки с металлического конца и вставила его в разъём. Она не слишком дружила с компьютерами, но управляться с ними всё же умела: в Машинном на каждом шагу приходилось посылать то запросы, то жалобы, то рапорты, словом, заниматься всякой ерундой. К тому же с помощью компьютеров можно дистанционно управлять насосами и другими приборами: включать-выключать, диагностировать, ну и всё прочее.

Как только на флэшке загорелся огонёк, Джульетта открыла её окошко на экране. Флэшка была под завязку набита папками и файлами. Интересно, бедному Скотти удалось хоть немного поспать этой ночью?

Наверху списка корневых каталогов был помещён файл под названием «Джулс». Она щёлкнула по нему, и на экране появился короткий текст — ясное дело, записка от Скотти (что примечательно — неподписанная):

Джульетта улыбнулась. Ей хотелось протянуть руку и погладить слова, но ведь они не на бумаге, значит, ощущение будет совсем не то… Она закрыла записку и стёрла её, после чего вычистила «корзину». Даже первая буква её имени — слишком много информации.

Отодвинувшись от стола, она всмотрелась во мрак и пустоту кафетерия. Было всего пять утра, так что какое-то время весь верхний этаж будет в её распоряжении. Первым делом Джульетта просмотрела всё дерево каталогов, чтобы составить себе общее представление о данных. Каждая папка была аккуратно помечена датой и временем. Похоже, здесь содержалась вся история работы обоих компьютеров Холстона: каждое нажатие на клавишу каждый день в течение даже чуть больше, чем пяти лет, грамотно организованное в хронологическом порядке. Джульетта была ошеломлена объёмом информации. Да ей не разобраться в этом до скончания века!

Но во всяком случае, они у неё есть — ответы. Где-то здесь, среди всех этих файлов. И непонятно почему, но Джульетты улучшилось настроение от сознания того, что решение загадки Холстона она могла теперь зажать у себя в кулаке.

Она сидела, погружённая в изучение полученных данных, уже пару часов, когда в кафетерий пришли работники — убрать вчерашний мусор и подготовить помещение к завтраку. Самым трудным здесь, на Верхнем ярусе, было привыкнуть к тому, что всё и вся подчинялось строжайшему расписанию. Третьей смены не было. Да и второй, по существу, тоже, если не считать самих кухонных работников. В Глубине, где машины никогда не спят, рабочие тоже практически не спали. Бригады частенько оставались на дополнительные смены, так что Джульетта привыкла довольствоваться малым количеством сна: чтобы восстановить силы, ей хватало всего пары-тройки часов. Секрет заключался в том, чтобы во время работы иногда отключаться на четверть часа, приткнувшись с закрытыми глазами где-нибудь в уголке; этого вполне хватало, чтобы прогнать сонливость. Вот так она и выдерживала эту жизнь.

Теперь же умение высыпаться за короткое время наделило её поистине роскошным даром: в её распоряжении были теперь утра и вечера, когда Джульетта могла заниматься всякими мелочами вдобавок к серьёзным делам. Свободное время давало ей также возможность учиться — учиться выполнять эту проклятую работу, потому что от Марнса, по мере того как он впадал во всё более глубокую депрессию, помощи было мало.

Марнс.

Она взглянула на часы над его столом. Восемь десять. Котлы с горячей овсянкой и кукурузной кашей наполняли кафетерий вкусными запахами. Марнс опаздывал. Джульетта работала с ним меньше недели, но никогда не видела, чтобы он куда-либо когда-либо опаздывал. Эта прореха в привычном ходе дел была как провисший приводной ремень или заедающий поршень. Джульетта выключила монитор и отодвинулась от стола. Кафетерий стал заполняться народом; непрерывно звенели жетоны на еду — их бросали в большое ведро, стоявшее у старого турникета. Джульетта покинула офис, прошла сквозь поток народа, валившего с лестницы. Маленькая девочка, стоявшая в очереди, подёргала мать за комбинезон и показала пальцем на проходящую мимо Джульетту. Мать выбранила дочку за невежливость.

После назначения нового шерифа несколько дней не утихали разговоры: вы слышали, это та самая, что ещё девчонкой ушла в Машинное отделение, а теперь вот — нате вам, явилась обратно, заняла место самого популярного на нашей памяти шерифа. Джульетту коробило от того, как люди таращили на неё глаза, и она поспешила скрыться в лестничном колодце. Она бежала вниз по ступеням не хуже заправского носильщика, перебирая ногами всё быстрее и быстрее; ещё чуть-чуть — и покатилась бы по ступенькам кубарем. Четыре пролёта вниз; обогнув какую-то неторопливо шагающую парочку и протиснувшись между членами семьи, поднимающейся на завтрак, она влетела на лестничную площадку жилого этажа как раз под её собственным и прошла сквозь двойную дверь.

Коридор за дверьми был полон утренними шумами: где-то свистел чайник, слышались звонкие детские голоса, с потолка над головой доносился топот ног, «тени» спешили к своим мастерам — сопровождать тех на работу… Дети помладше неохотно брели в школу; мужья и жёны целовались в дверных проёмах, а их едва научившиеся ходить отпрыски цеплялись за родительские комбинезоны и роняли на пол игрушки и пластиковые стаканы.

Джульетта завернула за несколько углов, прошла по нескольким коридорам и оказалась с другой стороны этажа. Квартира инспектора находилась далеко от центрального колодца. Джульетта подозревала, что Марнсу давно уже полагались апартаменты побольше и получше, но он, видимо, не воспользовался ни одной из представлявшихся ему в течение многих лет возможностей. Как-то она расспрашивала Алис, секретаршу мэра Дженс, но та лишь пожала плечами: Марнс всегда довольствовался ролью второй скрипки. Должно быть, решила тогда Джульетта, Алис имела в виду тот факт, что Марнс не хотел становиться шерифом. Но теперь Джульетта стала задаваться вопросом, к скольким сторонам своей жизни он применял эту философию.

Наконец она добралась до его коридора. Мимо, взявшись за руки, пробежали двое детишек — они опаздывали в школу. Их смех затих за поворотом, и Джульетта осталась одна. Она раздумывала, как сказать Марнсу, почему её принесло к нему, чем объяснить свою тревогу. Подходящий момент, чтобы попросить у него папку, которую тот не желал выпускать из рук. Может, надо дать ему выходной, предложить отдохнуть, а она тем временем попробует управляться сама. А может, приврать и сказать, что она, мол, так и так была в этих краях по какому-нибудь делу?

Она остановилась у его двери и подняла руку, чтобы постучать. Будем надеяться, что он не воспримет этот визит как начальственный окрик с её стороны. Просто она о нём беспокоится. Вот и всё.

Она постучала в стальную дверь и подождала ответа, но его не было. Может, она просто не услышала? Голос Марнса в последние дни уже стал и на голос не похож — так, слабый сип. Она постучала ещё раз, погромче.

— Инспектор! — позвала она. — С вами всё в порядке?

Из соседней двери высунулась женская голова. Джульетта узнала её — женщина приходила в кафетерий во время школьной большой перемены. Кажется, её зовут Глория.

— Здравствуйте, шериф.

— Здравствуйте, Глория. Вы не видели инспектора Марнса этим утром?

Глория покачала головой, сунула в рот шпильку и принялась закручивать волосы в пучок на затылке.

— Не бидела, — промямлила она, пожала плечами, вынула шпильку изо рта и воткнула в пучок. — Накануне вечером он был на лестничной площадке, вид у него был не ахти. — Она нахмурилась. — Он что — не пришёл на работу?

Джульетта повернулась обратно к двери Марнса и подёргала за ручку. Та щёлкнула — механизм был отлично смазан. Джульетта приоткрыла дверь.

— Инспектор? Это Джулс. Вот, решила проверить, как у вас дела.

Дверь распахнулась. За нею царила тьма. Но слабого света, проникшего из коридора, было достаточно, чтобы увидеть…

Джульетта обернулась к Глории.

— Позовите доктора Хикса… чёрт, стойте, что это я… — Она по привычке назвала имя врача, курирующего Глубину. — Кто тут у вас ближайший врач? Позовите его!

Она влетела в квартиру, не дожидаясь ответа. Комнатка была маленькой и низкой, так что перед тем, кто задумал повеситься, стояла трудная задача, но Марнс её успешно решил. Он заклинил пряжку своего ремня между верхней притолокой и краем двери ванной, а сам ремень закрутил вокруг шеи; ноги его покоились на кровати — как раз под нужным углом, никакой опоры для тела они не давали. Зад провис ниже ступней. Лицо инспектора больше не было красным; ремень глубоко врезался в шею…

Джульетта обхватила Марнса за талию и попыталась поднять. Он был тяжелее, чем казался на вид. Она сбила его ноги с кровати на пол — теперь держать тело стало легче. В двери кто-то выругался. В комнату вбежал муж Глории и кинулся Джульетте на помощь. Оба пытались дотянуться до ременной пряжки и вытащить её из зазора в двери. Джульетта наконец дёрнула дверь и вытащила ремень.

— На кровать! — выдохнула она.

Они взгромоздили Марнса на постель.

Муж Глории, согнувшись и упёршись ладонями в колени, пытался перевести дух.

— Глория побежала за доктором О’Нилом.

Джульетта кивнула и сняла ремень с шеи Марнса — на коже остался тёмно-фиолетовый след. Она пощупала пульс и вспомнила, как нашла Роджера в Машинном точно в таком же состоянии — тихого, недвижного, ни на что не реагирующего. Понадобилось несколько долгих мгновений, прежде чем Джульетта осознала, что во второй раз в жизни видит мёртвое тело.

Она села и, откинувшись на спинку стула, вся в поту, стала ожидать прихода врача. Мелькнула мысль: а последнее ли? Ведь теперь у неё такая работа…

Заполнив все протоколы, выяснив, что у Марнса нет близких родственников, спустившись к почвенным фермам для разговора с коронером и ответив на вопросы любопытных соседей, Джульетта наконец получила возможность совершить долгое одинокое путешествие в восемь лестничных пролётов обратно наверх, в свой пустой офис.

Остаток дня она провела как в тумане. Дверь в кафетерий не закрывала — ей казалось, будто её маленький кабинет чересчур переполнен призраками. Джульетта настойчиво пыталась занять свой ум работой, вникая в содержимое холстоновских компьютеров, но… переносить отсутствие Марнса было намного тяжелее, чем его полное безмолвного отчаяния присутствие. Не верилось, что его нет. Она даже испытывала что-то вроде обиды: сначала притащил сюда, а потом бросил! Джульетта понимала: думать и чувствовать так эгоистично, а уж признаваться себе в этом — ещё хуже.

Её мысли бродили где-то далеко, и время от времени она устремляла отсутствующий взор через открытую дверь на дальний стенной экран, по которому плыли облака. Джульетта никак не могла решить — лёгкие они или нет, будут ли вечером подходящие условия для наблюдения за звёздами. Ну вот, ещё одна мысль, за которую она сразу же принялась себя укорять; но что делать — сегодня она остро чувствовала своё одиночество, она, женщина, которая всегда гордилась тем, что ей никто не нужен.

Она всё пыталась выбраться из лабиринта присланных Скотти файлов, а в это время прошли две смены ланча, потом две смены обеда, гомон в кафетерии постепенно улёгся, и свет невидимого солнца начал меркнуть. Весь день Джульетта постоянно бросала взгляды на клубящиеся в небе облака, без всякой разумной причины надеясь на повторную встречу со странным звездочётом, с которым познакомилась накануне.

И всё равно — несмотря на все вкусные запахи и шум обедающей толпы (ведь здесь кормились все сорок восемь верхних этажей) Джульетта забыла поесть. И лишь когда ушла кухонная команда, обслуживающая вторую смену едоков, когда лампы в столовой притушили, в кабинет шерифа вошла Пэм с миской супа и хлебцем. Джульетта поблагодарила и сунула руку в карман за парой кредитов, но Пэм отказалась. Глаза молодой женщины, покрасневшие от слёз, не отрывались от пустого стула Марнса, и Джульетте пришло в голову, что работники кафетерия были как никто другой близки к инспектору.

Пэм ушла, так и не промолвив ни слова, а Джульетта принялась за суп, хотя особого желания есть не испытывала. Ей пришёл в голову ещё один способ проверить все данные по Холстону: надо запустить спеллчекер — пусть попробует найти имена, которые могли бы пролить свет на тайну; так она и поступила. Тем временем суп совсем остыл. Оставив компьютер продираться сквозь нагромождения данных, она подхватила миску и несколько папок, вышла из кабинета и расположилась в кафетерии за одним из столов, стоявшем поблизости от стенного экрана.

Она сидела и высматривала звёзды, когда около неё из темноты неслышно возник Лукас. Он ничего не сказал, просто отодвинул стул, уселся, положил доску с листом бумаги на колени и уставился в сгущающуюся снаружи темноту.

Джульетта не могла решить, как расценивать его молчание: то ли как вежливость, потому что он не осмелился нарушить тишину, то ли как, наоборот, грубость — он же не поздоровался! Наконец, она решила, что правильно первое — и безмолвие перестало быть неловким. У них теперь было общее молчание, одно на двоих. После ужасного дня наступил покой.

Прошло несколько минут. Потом четверть часа. Звёзды не показывались; ни слова не было сказано. Джульетта держала на коленях папку — просто чтобы занять чем-то руки. С лестницы донёсся смех — какая-то весёлая компания двигалась между жилыми этажами — но вскоре и он затих.

— Соболезную — вы потеряли партнёра, — наконец вымолвил Лукас, разглаживая бумагу на доске. Он до сих пор ещё не сделал ни одной пометки или записи.

— Ценю ваше сочувствие, — сказала Джульетта. Она не знала, как нужно отвечать на соболезнования, поэтому выбрала, как ей казалось, наименее неверный вариант.

— Я искала звёзды, но так ни одной и не увидела, — добавила она.

— И не увидите. — Он указал на экран. — Небо сегодня — хуже не бывает.

Джульетта всмотрелась в облака — в последнем тусклом свете сумерек это оказалось задачкой не из лёгких. Для неё они выглядели точно так же, как и вчерашние.

Лукас еле заметно повернулся на сиденье.

— Я должен вам кое в чём признаться, раз вы — представитель закона и всё такое…

Рука Джульетты невольно схватилась за значок шерифа на груди. А она-то почти забыла, кто она такая.

— Да?

— Я знал, что облака сегодня плохие. И всё равно поднялся сюда.

Джульетта оставалось только надеяться, что в темноте её улыбки не видно.

— Не уверена, говорится ли в Пакте что-то о подобном правонарушении.

Лукас засмеялся. Удивительно, каким знакомым Джульетте казался его смех и как отчаянно ей хотелось услышать его! А ещё хотелось кинуться к Лукасу, уткнуться подбородком ему в шею и выплакаться. Ей даже показалось, будто её тело уже начало потихоньку двигаться, но… нет, она не шевельнулась. Этого никогда не случится. Джульетта твёрдо знала это, несмотря на охвативший её трепет. Это всё от одиночества, от ужаса, который она испытала, держа в руках Марнса, ощущая мёртвый вес тела, из которого ушло всё, что его одушевляло… Ей необходимо было чьё-то тепло и участие. Пусть она почти не знает этого человека, вернее, именно потому, что она его почти не знает, ей и хотелось, чтобы он её утешил.

Его смех затих.

— И что теперь будет? — спросил он.

У Джульетты едва не вырвалось опрометчивое: «… с нами?» — но Лукас пришёл ей на помощь:

— Вы знаете, когда похороны? И где?

Она кивнула в темноте.

— Завтра. У него не было семьи, ждать некого. Расследования тоже не будет. — Джульетта подавила готовые вырваться рыдания. — Завещания он не оставил, так что устройство всех дел возложили на меня. Я решила, что он должен лежать рядом с мэром.

Лукас взглянул на экран. К счастью, сгустилась тьма, и останков тех, кто ушёл на очистку, не было видно.

— Да, это его место по праву, — сказал Лукас.

— Я думаю, они были тайными любовниками, — неожиданно для себя самой проговорила Джульетта. — А если и не любовниками, то, во всяком случае, очень близкими людьми.

— Да, ходили такие слухи, — согласился он. — Единственное, чего я не понимаю — зачем держать это в тайне? Всё равно ведь никому до этого не было никакого дела.

Странно, здесь, в этой темноте, рядом с почти незнакомым человеком, ей легче было разговаривать о подобных вещах, чем в Глубине с друзьями.

— А может, им самим было вовсе небезразлично, если бы люди узнали об этом, — вслух подумала она. — Дженс ведь была когда-то замужем. Наверно, они решили проявить уважение к памяти прошлого…

— Думаете? — Лукас что-то черкнул на своей бумаге. Джульетта взглянула вверх — нет, звезды там точно не было. — Не представляю, чтобы я мог любить кого-нибудь вот так, тайно, — сказал он.

— А я не представляю, зачем вообще нужно чьё-то позволение, чтобы любить, будь то Пакт или отец девушки! — отрезала Джульетта.

— То есть как не нужно? Но как же иначе? Вот так вот — два человека, и всё?

Она ничего не ответила.

— А как же тогда участвовать в лотерее? — продолжал допытываться Лукас. — Не представляю, как это возможно — не объявить об отношениях в открытую. Ведь это же повод для празднования, вы не согласны? И потом, таков обычай: парень просит у отца девушки разрешения…

— Ну ладно, а ты-то сам как? — оборвала его Джульетта. — То есть… Ну, я спрашиваю, потому что у тебя, похоже, сложившееся мнение на этот счёт, но ты сам, может быть и не…

— Пока нет, — снова пришёл он ей на помощь. — Мать меня достаёт, но я не поддаюсь. Каждый год тыкает меня носом в то, сколько лотерей я пропустил. Мол, у неё все меньше шансов понянчиться с внуками. Как будто я сам не знаю своей статистики. Но мне, вообще-то, только двадцать пять, так что…

— Всего-то, — сказала Джульетта.

— А как насчёт тебя?

Она чуть было не выложила ему всё как есть. Чуть не выболтала свой секрет. Как будто этому человеку, этому мальчишке, практически незнакомцу, можно было доверять.

— Я свою половину не нашла, — солгала она.

Лукас опять звонко, по-юношески рассмеялся:

— Да нет, я имел в виду — сколько тебе лет? Или невежливо с моей стороны так спрашивать?

На неё нахлынула волна облегчения. Она-то думала, он спрашивает, нет ли у неё мужчины.

— Мне тридцать четыре, — ответила она. — Да, мне говорили, что спрашивать об этом вроде бы против правил этикета, но я никогда особенно не придерживалась правил.

— И это говорит шериф, — ввернул Лукас и засмеялся собственной шутке.

Джульетта улыбнулась.

— Всё никак не привыкну.

Она повернулась обратно к экрану. Воцарилась тишина, и оба наслаждались ею. Так странно было сидеть здесь, рядом с этим мужчиной… Она чувствовала себя моложе и — непонятно почему — увереннее в его присутствии. По крайней мере, не такой одинокой. Он, как ей показалось, тоже предпочитал быть сам по себе — словно шайба не пойми какого размера, не налезающая ни на один стандартный болт. Он здесь, на верхнем конце Хранилища, охотился за звёздами, тогда как она, будучи внизу, каждую свободную минуту спускалась глубоко-глубоко в шахты, где охотилась за красивыми камнями…

— Похоже, вечер для нас обоих будет не очень продуктивным, — прервала она наконец молчание и погладила так и не раскрытую папку.

— Не сказал бы, — возразил Лукас. — Это зависит от того, с какой целью ты сюда пришёл.

Джульетта опять улыбнулась. Из дальнего конца помещения, из её кабинета, донёсся еле слышный писк — компьютер закончил поиск. Машина готова была выдать на экран его результаты.

На следующее утро, вместо того чтобы подняться в свой офис, Джульетта спустилась на пять этажей к верхней почвенной ферме на похороны Марнса. Для её помощника не будет папки с делом, не будет расследования; его старое, усталое тело лишь зароют глубоко в землю, где оно преобразуется в почву, питающую корни растений. Ну не странно ли стоять среди людей, собравшихся на похороны, и думать о Марнсе в таком вот роде — будет папка, не будет папки… Она работает всего лишь неделю, а уже начала смотреть на эти картонные обложки как на вместилище призраков. Имена и номера дел. Жизни, втиснутые в двадцать-тридцать страниц грубой бумаги вторичной переработки, в которой в тёмные чернильные строчки их печальных историй вклиниваются яркие цветные волоконца…

Церемония длилась долго, но затянутой не казалась. На соседнем с могилой Марнса участке, там, где была похоронена Дженс, земля ещё не осела. Скоро оба они сольются друг с другом в растениях, а растения в свою очередь дадут пищу обитателям Хранилища.

Джульетта приняла спелый помидор из рук священника и его «тени». Оба, одетые в красные мантии, шли сквозь толпу и раздавали плоды, сопровождая действо звучным речитативом; голоса их гармонично сливались и дополняли друг друга. Джульетта откусила кусочек помидора, пролив при этом, как положено, толику сока на комбинезон, прожевала, проглотила… «Вкусный», — отметила она про себя, но как-то механически, просто констатировала факт. Трудно наслаждаться вкусом в подобных обстоятельствах.

Пришло время засыпать могилу. Джульетта наблюдала за толпой и думала: меньше чем за неделю на Верхнем ярусе умерло два человека. Всего за это время случилось четыре смерти. Да, неделя для Хранилища выдалась скверная.

Хотя для кого-то, может быть, всё как раз наоборот. Джульетта обратила внимание на бездетные пары: молодые люди, крепко держась за руки, с энтузиазмом вонзали зубы в доставшиеся им плоды; они явно занимались подсчётами в уме. Ведь вскоре после очередной смерти следовала лотерея. По мнению Джульетты — слишком скоро. Она считала, что лотерея должна устраиваться в одни и те же дни года, хотя бы только для того, чтобы показать, что она состоится независимо от того, умер кто-либо или нет.

С другой стороны, опускание тела в землю и угощение спелым плодом прямо на свежей могиле должно было донести до людей простую идею: круговорот жизни непрерывен. Всё неизбежно свершается по тому же кругу. Это надлежит принять, этим следует дорожить. Человек уходит, передавая эстафету жизни другим, освобождая место для нового поколения. Мы рождаемся, становимся «тенями», вырастаем в мастеров и в свою очередь «отбрасываем тени», а потом уходим. Всё, на что каждый из нас может надеяться — это чтобы о нас помнила хотя бы «тень» нашей «тени».

Когда могилу засыпали примерно до половины, собравшиеся стали подходить к краю и бросать в яму остатки своих плодов. Джульетта тоже ступила вперёд и добавила остаток своего помидора в красочный град мякоти и кожуры. Служитель фермы ждал, облокотившись на свою слишком большую лопату. Но вот в могилу легли последние плоды; те из них, что пролетели мимо ямы, служитель сгрёб вниз вместе с тёмной, жирной почвой. Вскоре над могилой вырос холмик — со временем, когда его несколько раз польют, он осядет.

После похорон Джульетта начала восхождение обратно, в свой кабинет. С каждым пролётом ноги ныли всё сильнее, а ведь она гордилась своей отличной физической формой. Но ходить по ровному полу и по лестнице — вещи совершенно разные. Это тебе не гаечным ключом орудовать, пытаясь вывинтить заупрямившийся болт. И выносливость здесь требовалась совсем иного рода, не такая, как в Глубине, где всего и нужно-то, что немножко не доспать, если приходится работать в дополнительную смену. Джульетта решила, что хождение по ступенькам — дело неестественное, люди для него не предназначены. Вряд ли им положено природой путешествовать куда-то за пределы собственного этажа. Не успела Джульетта додумать эту мысль, как мимо неё вниз пробежал носильщик — с улыбкой на лице, ничуть не запыхавшись. Его ноги словно выбивали чечётку по стальным ступеням. Наверно, всё же, подумала Джульетта, это дело практики?

Когда она наконец добралась до кафетерия, уже наступило время ланча, и помещение полнилось гулом голосов и звяканьем металлических вилок о металлические тарелки. У двери её кабинета высилась горка сложенных записок. Здесь были также цветок в пластиковом горшочке, пара башмаков, фигурка, сделанная из разноцветной проволоки… Джульетта призадумалась над этой коллекцией. У Марнса не было родственников, значит, она сама должна решить, кому отдать эти вещи, кому они нужнее других. Она наклонилась и подняла одну из открыток. Надпись на ней была сделана карандашом, неуверенным детским почерком. Джульетта словно наяву увидела, как ученики на уроке труда делают эти открытки для инспектора Марнса. От этой мысленной картины её охватила такая грусть, которой она не ощущала даже на похоронах. Джульетта смахнула с глаз слёзы и помянула недобрым словом учителей: зачем вовлекать детей во все эти трагические события?

— Уж не впутывали бы их, — пробормотала она.

Джульетта положила открытку на место и постаралась взять себя в руки. Наверно, помощнику шерифа Марнсу понравились бы эти знаки внимания, решила она. Он был человеком бесхитростным, из тех, что старятся телом, но не сердцем. Этот орган остался неизношенным, поскольку Марнс так и не осмелился использовать его по назначению.

Войдя в кабинет, Джульетта, к своему удивлению, обнаружила, что у неё появился сосед. На месте инспектора Марнса сидел какой-то незнакомец. Он оторвал взгляд от компьютера и улыбнулся. Джульетта хотела было спросить, кто он такой, но в этот момент со стороны камеры, держа в руках какую-то папку, в кабинет вошёл Бернард. Джульетта упорно отказывалась считать его мэром, хотя бы и временным. Бернард осклабился.

— Как прошли похороны? — осведомился он.

Джульетта пересекла кабинет и вырвала папку из его пальцев.

— Будьте любезны никогда здесь ничего не трогать, — отчеканила она.

— Не трогать? — Бернард хохотнул и поправил очки. — Но это же законченное дело! Я собирался забрать его в свой офис и поместить в архив.

Джульетта глянула на папку — это было дело Холстона.

— Вы же знаете, что как шериф, подчиняетесь мне, так ведь? Прежде чем Дженс приняла вас на работу, вы должны были хотя бы поверхностно ознакомиться с Пактом, я так полагаю.

— Эту папку я оставлю себе, если вы не возражаете.

Джульетта развернулась и пошла к своему столу. Бернард остался стоять у раскрытой двери камеры. Сунув папку в верхний ящик стола, Джульетта убедилась, что флэшка по-прежнему торчит из разъёма компьютера, и взглянула на человека, сидящего за столом Марнса.

— А вы кто такой?

Тот встал. Стул Марнса издал свой характерный скрип. Джульетта поёжилась. Надо перестать думать о нём, как о стуле Марнса.

— Питер Биллингс, мэм. — Незнакомец протянул руку, и Джульетта пожала её. — Только что заступил на должность.

Он ухватился пальцами за кончик своей звезды и слегка оттянул её от ткани комбинезона — наверно, чтобы Джульетте было лучше видно.

— Питер, вообще-то, претендовал на вашу должность, — заметил Бернард.

Интересно, что он хотел этим сказать? И вообще — к чему было упоминать об этом?

— У вас ко мне дело? — спросила она Бернарда и жестом пригласила его к своему столу, на котором высились стопки неразобранных бумаг — накопились за вчерашний день, когда Джульетта занималась делами покойного Марнса. — Если да, то давайте. Добавлю его под низ какой-нибудь из этих стопок.

— Что бы я ни дал вам, — веско проговорил Бернард, — должно идти на самый верх стопки. — Он хлопнул ладонью по папке с делом Дженс. — И потом — я оказываю вам любезность, придя сюда и проводя собрание здесь. А ведь мог бы вызвать вас вниз, в свой офис.

— О, так у нас тут, оказывается, собрание?

Джульетта, не подымая глаз, принялась сортировать бумаги. Может, он увидит, как она занята и уберётся из её кабинета? А она тогда начнёт вводить Питера в курс дел, хотя бы тех немногих, с которыми ей удалось разобраться…

— Как вам, конечно, известно, в последние недели произошло много… кадровых изменений. Такого не случалось по крайней мере со времён восстания. Я боюсь, что существует опасность его повторения, если мы все не будем придерживаться единой линии. — Бернард крепко прижал пальцем к столу папку, которую Джульетта собиралась переместить. Она подняла глаза.

— Народу нужна преемственность и стабильность. Он хочет, чтобы завтра было похоже на вчера. Он хочет уверенности и гарантий. Так вот, у нас только что была очистка, а за нею последовали некоторые… м-м, утраты, так что настрой у людей, естественно, несколько неспокойный.

Бернард указал на папки и документы, уже не умещающиеся на столе Джульетты и переползающие на стол Питера. Молодой человек с опаской поглядывал на груду бумаг, как будто чем больше их окажется у него на столе, тем больше ему придётся работать.

— Вот почему, — продолжал Бернард, — я собираюсь объявить что-то вроде амнистии. Всеобщее прощение, так сказать. Оно не только укрепит душевный настрой всего Хранилища, но и поможет вам обоим как можно скорее влиться в работу. Вы начнёте всё с чистого листа.

— С чистого листа? — переспросила Джульетта.

— Именно. Простим людям всякие мелкие прегрешения, типа дебошей в нетрезвом состоянии и тому подобного. Вот что это такое? — Он взял одну из папок и прочитал имя на ярлыке. — Ох, опять Пикенс. Что он натворил на этот раз?

— Съел соседскую крысу, — ответила Джульетта. — Она у них была домашним питомцем.

Питер прыснул. Джульетта, прищурившись, остро взглянула на него. Откуда ей знакомо его имя? И тут она вспомнила: в одной из папок она видела написанный им документ. Так вот оно что! Этот молодой человек, практически, совсем ещё мальчик, был «тенью» у судьи Хранилища. А по виду не скажешь. Больше похож на айтишника…

— Я полагал, что держать крыс в качестве домашних животных запрещено, — сказал Бернард.

— Запрещено. Пикенс — истец. Это встречный иск, возбуждённый им против… — она покопалась в папках, — …ага, вот этого.

— Дайте-ка взглянуть.

Бернард схватил другую папку, сложил обе вместе, а затем бросил в корзину для бумаг. Все тщательно подобранные документы вылетели и смешались в одну беспорядочную кучу вместе с прочей макулатурой, готовой к отправке на повторную переработку.

— Простить и забыть, — сказал он, отряхивая одну ладонь о другую. — Таков будет мой предвыборный лозунг. Вот в чём нуждаются люди. Это начало новой эпохи, забвение прошлых обид, взгляд в будущее!

Он крепко (немного слишком крепко) хлопнул Джульетту по спине пятернёй, кивнул Питеру и направился к двери.

— Предвыборный лозунг? — спросила она, прежде чем Бернард успел улизнуть из кабинета. И тут до неё дошло: он предлагает предать забвению все дела, а значит, и то, в котором сам выступает в качестве главного подозреваемого.

— О да, — отозвался Бернард через плечо, потом ухватился за косяк и повернулся к шерифу. — После долгих раздумий я решил, что нет никого, кто бы лучше подходил для этой должности, чем я. Я прекрасно смогу совмещать свою работу в IT с обязанностями мэра. Фактически, я уже это делаю! — Он подмигнул. — Преемственность, понимаете ли…

И ушёл.

Джульетта провела остаток дня, намного дольше того, что Питер Биллингс считал «нормальными часами работы», вводя нового помощника в курс дел. В первую очередь ей нужно было, чтобы кто-то отвечал на радиовызовы и занимался проблемами на местах. Собственно, в этом и заключалась работа Холстона: прочёсывать верхние сорок восемь этажей и совать свой нос всюду, где намечался хоть малейший беспорядок. Помощник Марнс надеялся, что эта работа будет как раз то что надо для молодых здоровых ног Джульетты. К тому же, как он выразился, «хорошенькая женщина поспособствует улучшению общественного настроения». Джульетта же подозревала, что у Марнса на уме совсем другие соображения. Наверняка он отсылал её, чтобы самому остаться наедине со своей папкой и живущим в ней призраком. Она понимала его. Она сама сделала почти то же самое: отослала Питера домой с целым списком квартир и магазинов, которые тот должен был проверить на следующий день, так что теперь она смогла засесть за собственный компьютер и просмотреть результаты вчерашнего поиска.

Спеллчекер выдал интересные результаты. Имён, то есть того, на что надеялась Джульетта, оказалось не слишком много. Зато обнаружились большие блоки того, что выглядело как закодированный текст: что-то совершенно несуразное с какой-то странной пунктуацией и нелепыми отступами… Были там и слова, по смыслу понятные, но совершенно не к месту. Эти массивные абзацы имелись во многих папках в домашнем компьютере Холстона; первые из них появились примерно три года назад, что как раз совпадало с историей Холстона по времени; но особенно бросилось Джульетте в глаза то, как часто эти данные появлялись в глубоко, иногда на дюжину уровней, вложенных директориях. Как будто кто-то всячески старался скрыть их, но, по-видимому, из боязни потерять, сохранял многочисленные копии в разных потаённых местах.

Итак, зашифрованная информация. Значит, важная. Джульетта отламывала кусочки от краюшки хлеба и крошила их в кукурузную кашу, одновременно делая копии этой текстовой несуразицы и собирая их в один файл — она отошлёт его в Машинное. Там есть несколько сообразительных парней, может, они разберутся в этом коде. Хотя бы тот же Уокер.

Джульетта съела свой ужин и снова принялась шерстить данные Холстона. Ей удалось обнаружить одну путеводную ниточку, проходящую через последние годы работы бывшего шерифа. Проследить её было непросто — уж слишком многими делами занимался Холстон; надо было отделить значительные вещи от незначительных. Но Джульетта и к этому делу подошла основательно и логично, как подходила раньше к поломкам механизмов. Потому что, решила она, это и была поломка, просто растянутая во времени. Постепенная. Почти неизбежная. Утрата жены — это как треснувшая спайка или разрыв сальника. Все последовавшие неполадки в жизни Холстона брали начало там.

Джульетта быстро обнаружила, что рабочий компьютер Холстона не несёт в себе никаких следов тайной деятельности. Холстон, по всей видимости, стал такой же ночной крысой, как и сама Джульетта, проводя долгие часы без сна в своей квартире. Ещё одна их общая черта, осознала Джульетта, отчего её одержимость делом покойного шерифа усилилась. К тому же, если придерживаться только того, чем он занимался на домашнем компьютере, то можно сэкономить усилия, ведь тогда половину данных можно было не принимать во внимание. Ей также стало ясно, что большую часть времени Холстон посвящал исследованиям всего того, что было связано с его женой. Это было весьма похоже на то, чем сейчас занималась Джульетта в отношении его самого. Именно в этом и заключалась их самая сильная, глубинная связь. Джульетта пыталась проникнуть в тайну последнего человека, добровольно ушедшего на очистку, в то время как он пытался проникнуть в тайну своей жены, надеясь найти ответ на вопрос, какая мука могла заставить её избрать запретный путь наружу.

Вот в этих-то данных Джульетта и нашла подсказки. У неё даже холодок по спине пробежал. Аллисон, жена Холстона, похоже, раскусила крепкий орешек секретных материалов, хранящихся на старых серверах. Она воспользовалась тем же методом, которым сейчас действовала Джульетта, и открыла некую тайну, а позже до неё докопался и Холстон. Джульетта залезла в е-мэйл супругов: несмотря на то, что сообщения были стёрты, там нашлось кое-что интересное. Примерно в тот период, когда Аллисон опубликовала методичку по восстановлению стёртых данных, в объёме электронной корреспонденции между ней и её мужем произошёл резкий скачок. А вот это уже несомненный след. Несомненно, Аллисон раскопала что-то очень интересное на старых серверах. Оставалось узнать, что же именно. Впрочем, если даже Джульетта и наткнётся на разгадку — как она поймёт, что это разгадка?

Какие только соображения ни приходили ей в голову! Даже что Аллисон сошла с ума по причине измены мужа. Но Джульетта узнала Холстона достаточно хорошо, чтобы понимать: здесь об этом и речи не могло быть.

А потом она заметила, что все следы в компьютере ведут обратно к тем самым непонятным абзацам — от них Джульетта упорно отворачивалась, потому что никак не могла выявить в них хоть какой-нибудь смысл. Зачем Холстон и в особенности зачем Аллисон столько времени корпели над этой галиматьёй? Журнал активности показывал, что файлы с непонятными знаками стояли открытыми по нескольку часов — как будто эту кашу из символов можно было прочитать! На взгляд Джульетты, это вообще был какой-то новый, непонятный язык.

Так что же погнало Холстона и его жену на очистку? Общее мнение гласило: Аллисон помешалась и потребовала выпустить её наружу, а Холстон не перенёс потери жены. Однако Джульетте в это не верилось. Ей никогда не нравились случайные совпадения. Когда она, разобрав машину по винтикам, производила ремонт, а через несколько дней в той же машине вдруг возникала новая проблема, Джульетта шаг за шагом отслеживала всё, что делала во время предыдущего ремонта и всегда находила ответ. На нынешнюю загадку она смотрела под тем же углом: гораздо легче во всём разобраться, когда знаешь, что обоих этих людей погнала наружу одна и та же причина.

Просто она была ей пока неясна. Вот только… не получится ли так, что найдя эту причину, она, чего доброго, сама тронется рассудком?

Джульетта потёрла глаза. Когда она снова взглянула на свой стол, её внимание привлекла папка с делом Дженс. Поверх неё лежал лист бумаги с медицинским освидетельствованием Марнса. Джульетта сдвинула документ в сторону — под ним оказалась написанная рукой Марнса записка, которую она обнаружила на его прикроватной тумбочке.

«Это должен был быть я».

Всего несколько слов, подумала Джульетта. Но опять же: разве у Марнса в Хранилище остался кто-то, к кому он мог бы обратиться? Она внимательно рассмотрела записку, но много из неё было не выжать. Яд был в его фляжке, не во фляжке Дженс. Таким образом, смерть мэра подпадала под определение «непредумышленное убийство» — понятие для Джульетты новое. Марнс объяснил ей кое-что насчёт закона: самым тяжёлым обвинением, которое они в лучшем случае могли бы кому-то предъявить, было обвинение в покушении на убийство его самого, то есть Марнса; а так получалось, что Дженс постиг несчастный случай. Из чего следовало, что если бы им удалось доказать вину, то виновник мог бы отправиться на очистку за то, чего ему не удалось провернуть с Марнсом; тогда как за то, что произошло с Дженс, он получил бы лет пять условно и общественные работы. Джульетте пришло в голову, что именно эта кривобокая «справедливость» и извела Марнса. О настоящей справедливости — жизнь за жизнь — не приходилось и мечтать. Вывернутые законы вкупе с мучительным осознанием того, что это он, он сам нёс яд на собственных плечах, добили старого полицейского. Ему пришлось бы жить дальше с мыслью о том, что благое дело — совместное странствие, когда они делились всем, что у них было — убило женщину, которую он любил.

Джульетта вертела в пальцах предсмертную записку самоубийцы и кляла себя за то, что не предвидела такого исхода. До какой же степени нужно было быть слепой, чтобы не распознать признаки приближающейся катастрофы! Ведь её можно было избежать, стоило только сделать небольшую профилактику… Вовремя что-то сказать, протянуть руку… Но в эти первые дни своей новой службы Джульетта так была занята тем, чтобы не захлебнуться, что ей некогда было присматриваться к человеку, благодаря которому она оказалась здесь, наверху. А этот человек тем временем медленно разрушался у неё на глазах.

Течение её тяжёлых мыслей прервало подмигивание иконки почтового ящика. Джульетта потянулась к мыши и выругалась. Наверно, это почта, которую она отослала несколько часов назад, вернулась обратно, не дойдя до адресата. Скорее всего слишком много она туда насовала за один раз. Но тут она увидела, что это сообщение от Скотти, её приятеля из IT, приславшего ей флэшку.

Оно гласило: «Приходи немедленно».

И всё, никаких объяснений. Странная просьба. Непонятная и потому ещё более настораживающая, уже не говоря о том, что она пришла в такой поздний час. Джульетта выключила монитор, вынула флэшку из разъёма на случай, если к ней заявятся ещё какие-нибудь посетители, и на миг призадумалась, не надеть ли древнюю портупею с пистолетом Марнса. Она встала, подошла к шкафчику для ключей и провела ладонью по мягкому кожаному ремню. В том месте, где пряжка много десятилетий врезалась в старую кожу, остался прогиб. Опять Джульетта вспомнила о предсмертной записке бывшего помощника и бросила взгляд на его стул. В конце концов она решила оставить оружие висеть там, где висит. Кивнув на прощанье столу Марнса и убедившись, что не забыла ключи, она поспешила прочь из кабинета.

Чтобы попасть в IT, надо спуститься на тридцать четыре этажа. Джульетта так резво перескакивала через ступеньки, что ей пришлось уцепиться за перила, чтобы не вылетать всё время на полосу восходящего движения. На шестом уровне она умудрилась обогнать носильщика — тот опешил от неожиданности. Когда она добежала до десятого, у неё уже голова шла кругом от постоянного вращения по спирали. Интересно, как справлялись Холстон с Марнсом, когда шли по срочному вызову? Два других полицейских участка — один в Середине и один в Глубине — были расположены точно в центре своих сорока восьми этажей. Это разумное размещение. Входя на двадцатые, Джульетта раздумывала о том, что расположение её офиса далеко от идеального — на краю участка, да к тому же у самого шлюза и камеры для задержанных — мест, в которых осуществляется высшая мера наказания Хранилища. При мысли о долгом изматывающем возвращении назад у Джульетты заныли ноги.

В начале двадцатых она едва не сбила с ног мужчину, который, по-видимому, не отдавал себе отчёта, что зашёл на полосу встречного движения. Чтобы удержать равновесие и не скатиться вместе с незнакомцем вниз, Джульетта обхватила его одной рукой, а другой вцепилась в перила. Мужчина извинился, Джульетта проглотила рвущееся наружу ругательство. И тут она увидела, что незнакомец — это Лукас. На спине у него болталась доска с пришпиленным к ней листом бумаги, из кармана комбинезона торчал угольный стержень.

— Ох, — выдохнул он. — Привет!

Он заулыбался, глядя на Джульетту, но улыбка тут же сползла с его губ — он сообразил, что молодая женщина идёт в противоположном направлении.

— Извини, — проговорила она. — Мне нужно идти.

— Конечно.

Он посторонился, и Джульетта наконец убрала руку с его рёбер. Не зная, что ещё сказать, и думая только о Скотти, она кивнула и понеслась дальше — слишком быстро, чтобы оглядываться.

Достигнув тридцать четвёртого уровня, она приостановилась на лестничной площадке — опомниться и отдышаться. Провела ладонями по комбинезону, уверилась, что звезда на месте и флэшка в кармане. Затем потянула на себя створку главной двери IT и вошла, стараясь ступать как можно более непринуждённо, словно она здесь свой человек.

Быстро охватив взором холл, Джульетта увидела справа большое окно в стене, выходящее в конференц-зал. Свет в нём был зажжён, несмотря на то, что время было далеко заполночь. Сквозь стекло Джульетта различила несколько голов — наверно, там шло собрание. Из-за двери до неё донёсся громкий гнусавый голос Бернарда.

Дорогу перегораживал турникет, а за ним лежал лабиринт коридоров, офисов, квартир и мастерских. Это первый этаж; Джульетта слыхала, что всего в IT их три, как в Машинном, вот только здесь не было и вполовину так весело, как внизу.

— Вам чего? — спросил из-за ворот молодой человек в серебристом комбинезоне.

Джульетта подошла ближе.

— Шериф Николс, — назвала она себя, показала ему свою карточку — удостоверение личности и провела её через лазерный сканер. Загорелась красная лампочка, и сканер издал сердитый гудок. — Мне необходимо поговорить со Скотти, одним из ваших техников. — Она снова провела карточку — с тем же результатом.

— Вам назначено? — спросил охранник.

Джульетта сузила глаза.

— Я шериф. С каких это пор шерифу требуется заранее записываться?

Она снова махнула карточкой, и снова загудел недовольный сигнал. Молодой человек не сдвинулся с места, чтобы помочь ей.

— Будьте добры, прекратите это, — сказал он.

— Слушай, сынок, я провожу расследование. А ты мне мешаешь.

Он улыбнулся.

— Уверен, вы знаете, что наш отдел находится на особом положении и ваши полномочия…

Джульетта убрала карточку, перегнулась через турникет, обеими руками сграбастала охранника за лямки его комбинезона. Мышцы, накачанные бесконечным откручиванием болтов, вздулись, и охранник едва не перелетел через турникет.

— Слушай, недоросток вонючий, я пройду через эти ворота или я перелезу через них, и тогда уж пройдусь по тебе. Ты у меня запомнишь, что я подчиняюсь напрямую самому Бернарду Холланду, исполняющему обязанности мэра и твоему чёртову начальнику. Всё ясно или повторить?

Глаза парня округлились, за расширившимися зрачками не стало видно радужки. Он судорожно дёрнул подбородком вверх-вниз.

— Тогда шевелись! — гаркнула Джульетта и с резким толчком отпустила его комбинезон.

Паренёк дрожащими руками выудил свою карточку из кармана и провёл её через сканер.

Джульетта протолкалась сквозь турникет и понеслась было дальше, но тут же остановилась.

— Хм, а в какую сторону идти?

Парень всё ещё пытался затолкать непослушными пальцами свою карточку обратно в нагрудный карман.

— В-в эту, м-мэм. — Он указал направо. — Второй коридор, повернуть налево. Кабинет в самом конце.

— Хороший мальчик, — похвалила Джульетта, отвернулась и улыбнулась себе самой. Похоже, тон, которым она ставила на место зарвавшихся механиков дома, на Глубине, можно с тем же успехом применять и здесь. Она засмеялась про себя, подумав, какой убийственный аргумент привела в споре с несговорчивым охранником: мол, у тебя и у меня один начальник, поэтому давай открывай. Бедняга, кажется, так перепугался, что даже если бы она тем же тоном прочитала ему рецепт хлеба мамы Джин, он всё равно пропустил бы её. Так, надо взять этот приём себе на заметку.

Она повернула во второй коридор. Навстречу попались мужчина и женщина в серебристых комбинезонах IT; они обернулись ей вслед. В конце коридора обнаружилось несколько кабинетов с обеих сторон, Джульетта не знала, который из них принадлежит Скотти. Для начала она заглянула в один, дверь которого стояла открытой, но внутри было темно, лампы погашены. Тогда она стукнула в соседнюю дверь.

Поначалу никто не отозвался, но полоска света в щели под дверью потемнела, как будто за дверью кто-то прошёл.

— Кто там? — раздался приглушённый знакомый голос.

— Открывай эту чёртову хреновину, — потребовала Джульетта. — Сам знаешь, кто.

Послышался щелчок. Джульетта тотчас рванула ручку, влетела в комнату, Скотти тут же захлопнул за ней дверь и запер на замок.

— Тебя видели? — спросил он.

Она в недоумении уставилась на него.

— Как это — «меня видели»? Конечно, меня видели! Как, по-твоему, я пробралась сюда? Тут же везде полно народу!

— Нет, я имею в виду — кто-нибудь видел, как ты зашла в мою комнату? — прошептал он.

— Скотти, какого чёрта? — Джульетта начала подозревать, что летела как угорелая ради какой-то ерунды. — Ты посылаешь мне вызов по электронке — это уже само по себе из ряда вон, так ещё и требуешь, чтобы я немедленно пришла. Ну вот я и пришла!

— Откуда у тебя вот это? — спросил Скотти, хватая со стола бумажный рулон-распечатку и протягивая её Джульетте в дрожащих руках.

Джульетта подошла поближе, положила руку ему на локоть и взглянула на бумаги.

— Успокойся, Скотти, — тихо сказала она. На бумагах красовалась та самая галиматья, которую она сегодня днём отослала в Машинное. — Как оно к тебе попало? Я отправила эти файлы Ноксу несколько часов назад.

Скотти кивнул.

— А он переправил их мне. Не надо было! Из-за них неприятностей не оберёшься!

Джульетта расхохоталась.

— Что за фигня? Шутишь, что ли?

Но она видела — ему не до шуток.

— Скотти, но ведь это же ты сам вытащил откуда-то всю эту чертовню и послал мне! — Она вдруг отступила и пронзила его взглядом. — Стоп! Ты, наверно, знаешь, что это за белиберда! Ты можешь её прочесть?

Он быстро закивал.

— Джулс, я не знал, чтó посылал тебе. Там же были гигабайты чёрт знает чего. Я не просматривал — просто сгрёб всё и отправил…

— Почему ты считаешь, что это опасно? — перебила она.

— Я даже говорить об этом не имею права, — прошептал Скотти. — Я не хочу на очистку, Джулс! Не хочу! — Он протянул ей рулон. — Вот. Мне нельзя было распечатывать это, но я хотел полностью избавиться от файла. Забери это. Ты должна забрать это отсюда! Не дай бог я с ним попадусь!

Джульетта взяла у него рулон, но лишь для того, чтобы парень успокоился.

— Скотти, сядь. Пожалуйста. Слушай, я понимаю, что ты испуган, но мне очень надо, чтобы ты всё мне растолковал. Это важно.

Он помотал головой.

— Скотти, сядь немедленно, чёрт тебя возьми! — Она указала на стул, и Скотти послушно опустился на него. Джульетта уселась на угол стола. У дальней стены комнаты она заметила койку со смятой постелью. Ей стало жалко паренька.

— Что бы это ни было… — она потрясла бумажным рулоном, — …именно оно стало причиной двух последних очисток.

Она заявила это таким тоном, будто точно знала, о чём говорит, будто это не было всего лишь её предположением. Возможно, страх в его глазах заставил Джульетту поверить, что её гипотеза правильна. А может, ей просто необходимо было успокоить парня, поэтому она напустила на себя твёрдость и уверенность.

— Скотти, мне нужно знать, что это. Посмотри на меня.

Он поднял взгляд.

— Ты видишь эту звезду? — Она щёлкнула по значку пальцем, тот отозвался приглушённым звоном.

Скотти кивнул.

— Я больше не начальник твоей смены, приятель. Я теперь представитель закона, и это очень важно. Так вот, не знаю, отдаёшь ли ты себе в этом отчёт, но за то, что ты будешь отвечать на мои вопросы никакие неприятности тебе не грозят. Собственно, ты обязан на них отвечать.

В его глазах зажёгся огонёк надежды. Ясное дело, он и не догадывался, что она всё это только что выдумала. Нет, она не лгала, она не стала бы наказывать Скотти ни за какие провинности, в чём бы они ни заключались; просто Джульетта была уверена, что такой штуки как правовой иммунитет не существует. Ни для кого.

— Что это такое? — спросила она, тряхнув рулоном.

— Это программа, — прошептал он.

— Программа? Типа как когда мы таймеры программируем?

— Нет, это компьютерная программа. Такой язык программирования. Это… — Он отвернулся. — Нет, не могу! Джулс, я бы прямо сейчас с удовольствием рванул бы в Машинное! Как будто ничего этого не случилось!

Её словно ушатом холодной воды обдали. Скотти не просто был напуган — он себя не помнил от страха. Страха за свою жизнь. Джульетта слезла со стола, склонилась над пареньком и положила руку на его ладонь, лежащую на нервно подпрыгивающем колене.

— И что делает эта программа?

Он закусил губу и замотал головой.

— Всё хорошо. Здесь мы в безопасности. Расскажи мне, для чего она, эта программа.

— Она предназначена для дисплея, — проговорил он наконец. — Но не для индикатора, не для светодиода или точечной матрицы. Я узнаю там некоторые алгоритмы. Каждый бы…

Он на мгновение замолчал.

— Цвет шестьдесят четыре бита, — прошептал он, глядя ей в глаза. — Шестьдесят четыре бита. Зачем кому-то нужно такое количество оттенков?

— Я чайник в этих делах, растолкуй на пальцах, — потребовала Джульетта. Скотти, кажется, находился на грани безумия.

— Ты видела его, правда? Вид на верхнем этаже?

Она наклонила голову.

— Ты же знаешь, где я работаю.

— Так вот, я тоже его видел, до того, как начал есть прямо здесь — работы много, некогда бегать по этажам. — Он обеими руками взлохматил свои светло-каштановые волосы. — Эта программа, Джулс, может делать изображение на экране — ну, как на тех, стенных — реальным, не отличишь от настоящего.

Джульетта какое-то время переваривала услышанное. Затем расхохоталась:

— Постой-постой, но ведь они и передают реальное изображение! Скотти, снаружи стоят камеры. Они снимают всё, что происходит вокруг и передают картинку на экраны, а экраны показывают её нам. Или как? Ты меня совсем запутал. — Она потрясла распечаткой с закорючками. — С помощью этой программы изображение подаётся на экраны? Или я что-то не так понимаю?

Скотти заломил пальцы.

— Да не нужно там ничего такого! Ты говоришь о том, как передать картинку на экран. Да для этого десятка строк кода хватит — я их за пять минут напишу. Нет, тут дело куда сложнее. Эта программа не передаёт картинку, а создаёт её!

Он вцепился Джульетте в локоть.

— Джулс, эта штуковина может создавать новые образы. Она может показать тебе всё, что угодно!

Он со свистом втянул в себя воздух. На несколько мгновений повисла тишина; всё застыло: ни сердца не бились, ни глаза не моргали.

Наконец Джульетта медленно опустилась на корточки, балансируя на носках своих старых верных ботинок, а потом и вовсе уселась на пол и прислонилась спиной к металлической облицовке офисной стены.

— Ну, вот теперь ты понима… — начал Скотти, но Джульетта подняла руку, призывая к молчанию. Ей никогда и в голову не приходило, что вид на экране может быть поддельным. Почему бы и нет… Но зачем?

По всей видимости, жена Холстона обнаружила это. Она-то ведь, во всяком случае, была не глупее Скотти. В конце концов, это именно она додумалась, как добраться до этих материалов. И как бы она распорядилась своим знанием? Поведала бы во всеуслышание и вызвала тем самым общественные беспорядки? Сказала бы мужу-шерифу? Что?!

Джульетта знала только, что сама сделала бы в подобной ситуации, если бы была почти (но не окончательно) убеждена в своей правоте. Она всегда отличалась любопытством, так что не сомневалась, как бы поступила. Не до конца раскрытая тайна терзала бы её, как дребезжанье внутри запаянного механизма или секрет работы какого-нибудь замысловатого прибора. Она бы схватила отвёртку и гаечный ключ и…

— Джулс…

Она махнула рукой — мол, помолчи. В голове всплыли кое-какие подробности, почерпнутые из папки Холстона. Заметки об Аллисон, её внезапном, неизвестно откуда взявшемся сумасшествии. Должно быть, любопытство довело её до этого состояния. Или… или Холстон ничего не знал. Или, может, всё было лишь актёрской игрой с их стороны. Или, может быть, Аллисон защищала своего мужа, отгораживала его от неведомого ужаса завесой притворного безумия…

Но неужели Холстону понадобилось три года, чтобы узнать то, что Джульетта выяснила за неделю? Или он всё знал, и три года лишь собирался с мужеством, чтобы уйти вслед за женой? А может, у Джульетты имеется какое-то подспорье, которого не было у предыдущего шерифа? Скотти, например. К тому же она следовала по хлебным крошкам другого человека, который тоже следовал по хлебным крошкам, а это, как ни посмотри, тропа более набитая.

Джульетта подняла глаза на своего молодого друга — тот обеспокоенно сверлил её глазами.

— Забери это отсюда, — снова повторил он, покосившись на распечатку.

Джульетта кивнула. Она рывком поднялась на ноги и сунула рулон за нагрудник своего комбинезона. Распечатку надо будет уничтожить, вот только пока неясно как.

— Я стёр все свои копии материалов, которые отослал тебе, — сказал Скотти. — Посмотрел — и хватит, больше не надо. И тебе советую сделать то же самое.

Джульетта похлопала себя по слегка оттопыривающемуся нагрудному карману — там лежала флэшка.

— Э… Джулс, можно попросить тебя об услуге?

— Всё, что угодно.

— Разузнай, нельзя ли мне вернуться обратно в Машинное, пожалуйста! Не хочу больше здесь оставаться!

Она снова кивнула и сжала пальцами его плечо.

— Постараюсь, — пообещала она и почувствовала укол вины за то, что втянула бедного паренька в эти малоприятные дела.

Наутро Джульетта пришла на работу совершенно измотанная. Ноги и спина ныли после ночного путешествия вниз, в IT; к тому же ей не удалось заснуть ни на минутку. Остаток ночи она провела, ворочаясь с боку на бок в беспокойных думах о том, не сорвала ли она крышку с ящика, который лучше было бы не трогать? Стоит ли и дальше задаваться вопросами, ответы на которые могут оказаться слишком опасными?

Если бы она вышла в кафетерий и взглянула туда, куда обычно избегала смотреть, то могла бы увидеть в распадке между холмами останки двух последних людей, ушедших на очистку — они лежали там в объятиях друг у друга. Может ли быть, что эти двое любящих отдались на волю губительного ветра в жажде того же, за чем гналась сейчас и Джульетта? Страх в глазах Скотти навёл её на мысль, что она, наверно, была слишком неосторожна. Джульетта взглянула на стол напротив, где сидел её новый помощник, ещё более зелёный в этой работе, чем она сама. Парень переводил в компьютер содержимое одной из папок.

— Питер?

Тот оторвался от клавиатуры.

— А?

— Ты был до этого в отделе Юстиции, так ведь? Служил «тенью» у судьи?

Он склонил голову набок.

— Нет, я работал помощником в суде последние пару-тройку лет. А «тенью» я был до того, у участкового инспектора Среднего яруса. Хотел получить эту работу, но возможности так и не представилось.

— Ты вырос здесь, на Верхнем ярусе?

— В Середине. — Он снял руки с клавиатуры и улыбнулся. — Отец был слесарем-водопроводчиком на гидропонных плантациях. Скончался несколько лет назад. А мама — она работает в родильном.

— Да ты что? Как её зовут?

— Ребекка. Она одна из…

— Я знаю её. Я была совсем мелкая, а она уже служила «тенью». Мой отец…

— Он работает в родильном Верхнего яруса, знаю. Просто я не хотел сказать ничего такого…

— Почему? Слушай, если ты если боишься, что я завожу себе любимчиков, то — некуда деваться, признаю себя виновной. Ну а поскольку ты теперь мой партнёр…

— Нет, я не об этом. Я просто не хочу, чтобы ты что-то имела против меня. Знаю, что вы с отцом не…

Джульетта прервала его, махнув рукой:

— Отец есть отец. Просто наши пути разошлись. Передай от меня привет своей маме.

— Обязательно.

Питер улыбнулся и склонился над клавиатурой.

— Слушай, у меня к тебе вопрос. Сама ну никак не додумаюсь.

— Давай. — Он вскинул голову. — Что за вопрос?

— Можешь сказать, почему дешевле послать бумажную записку с носильщиком, чем отправить по электронной почте с компьютера?

— Конечно, — кивнул он. — В электронном письме нужно платить четверть кредита за знак. Недешёвое удовольствие.

Джульетта засмеялась.

— Да нет, я знаю, сколько это стоит. Но ведь и бумага тоже дорогая штука. Да ещё и носильщику надо заплатить. Тогда как электронка, по идее, должна быть бесплатной. Понимаешь? Это же информация в чистом виде. Ничего не весит.

Он пожал плечами.

— Сколько себя помню, всегда было четверть кредита за знак. Не знаю… Да ведь нам выделяют на электронку пятьдесят кредитов в день плюс неограниченное количество в случае чрезвычайной ситуации. Я бы не заморачивался…

— Я и не заморачиваюсь. Просто странно как-то. То есть, я понимаю, почему не у всех может быть радио, как у нас — потому что вести передачу может только один человек за раз, значит, эфир должен быть свободен на всякий пожарный. Но ведь по электронке все мы могли бы послылать и принимать одновременно сколько угодно сообщений…

Питер поставил локоть на стол и подпёр подбородок кулаком.

— Ну, вообще-то, если подумать о стоимости эксплуатации серверов, электричества… Значит, надо больше жечь нефти. А ремонт и техобслуживание серверов, кабелей, их охлаждение и всё прочее? Особенно если трафика много. А бумага что? Спрессовал массу, высушил, потом написал чего-то там и отдал человеку, который и так идёт туда, куда тебе надо, — неудивительно, что так дешевле!

Джульетта кивнула — в основном чтобы не возражать партнёру. Сама она в этом так уверена не была. Ей очень не нравилось озвучивать причины своих сомнений, но она ничего не могла с собой поделать.

— А что если причина совсем иная? Что если кто-то установил такую высокую цену специально, с какой-то целью?

— С какой? Денег заколотить? — Питер прищёлкнул пальцами. — A, чтобы носильщики без работы не сидели!

Джульетта покачала головой.

— Нет. Может быть, для того, чтобы затруднить общение людей между собой? Или, по крайней мере, сделать его слишком дорогим. Ну, понимаешь — разобщить нас, чтобы каждый сидел в своём углу и не мог поделиться своими соображениями с другими.

Питер нахмурился.

— А кому это надо?

Пожав плечами, Джульетта взглянула на экран своего компьютера и сжала в руке спрятанный на коленях рулон с распечаткой.

— Не знаю… — протянула она. — Ладно, забудь. Это у меня так, дурацкая мысль.

Она подтянула к себе клавиатуру и только собиралась углубиться в работу, как вдруг на экране замигала иконка чрезвычайного вызова. Первым её увидел Питер.

— Ух ты, — сказал он. — Ещё одна тревога.

Джульетта щёлкнула по иконке. Питер испустил тяжкий вздох.

— Да что за чёрт тут вообще происходит? — воскликнул он.

На экране Джульетты появился текст сообщения. Быстро прочитав его, она не поверила своим глазам. Не может быть, чтобы таков был нормальный ход её новой работы! Нет, так часто люди не умирают! Или просто будучи в Машинном, она ничего не слышала об этом, потому что практически не вылезала из машин или из-под картеров?

На верхней строке сообщения мигали цифры кода — Джульетта сразу его узнала, заглядывать в шпаргалку не понадобилось. Слишком уж хорошо стал ей знаком этот код. Ещё одно самоубийство. Имя жертвы в сообщении не значилось, только номер офиса. Джульетте этот адрес был знаком. У неё ещё ныли ноги после ночного путешествия туда.

— Нет… — проговорила она, ухватившись за край стола.

— Хочешь, я?.. — Питер потянулся за своей рацией.

— Нет, чёрт возьми, нет! — Джульетта покачала головой.

Она отпихнулась от стола, нечаянно опрокинув корзину для мусора, из которой вылетели рассыпались по полу папки с делами — теми самыми, что попали под «отпущение грехов». Рулон с распечаткой упал с колен Джульетты и смешался с прочими бумагами.

— Я мог бы… — начал Питер.

— Я сама, — сказала она, жестом прерывая его. — Чёрт!

Она потрясла головой. Кабинет кружился, в глазах всё расплывалось. Джульетта побрела к двери, широко расставив руки для равновесия; но тут Питер резко вскинул голову, потянул к себе мышь и щёлкнул по чему-то на своём экране.

— Э… Джульетта?..

Но она уже переступала порог, собравшись с силами для долгого и мучительного спуска.

— Джульетта!

Она обернулась. Питер нагнал её в дверях. Одной рукой он придерживал болтающуюся на поясе рацию.

— Что ещё? — спросила она.

— Я прошу прощения… э-э… не знаю, как это делается…

— Давай выкладывай! — нетерпеливо сказала она. Всеми помыслами она уже была со Скотти, бедным маленьким Скотти, болтающимся на верёвке. Вернее, в воображении Джульетты это были кабельные стяжки. Её ночные кошмары, её самые мрачные опасения воплотились в реальность.

— Просто… я только что получил личное сообщение…

— Мне некогда, так что если тебе очень надо, пойдём!

Она направилась было к лестнице, но Питер схватил её за руку. Грубо. Крепко, словно клещами.

— Прошу прощения, мэм, но я должен задержать вас…

Она вихрем развернулась к нему. Вид у парня был не очень-то уверенный.

— Что ты сказал?

— Я всего лишь исполняю свой долг, шериф, клянусь…

Питер потянулся за наручниками. Джульетта смотрела на него, ничего не понимая, а он уже защёлкнул вокруг её запястья один браслет и нащупывал второй.

— Питер, что происходит? У меня там друг…

Помощник шерифа покачал головой:

— Компьютер утверждает что вы подозреваетесь в преступлении, мэм. Я всего лишь делаю то, что он мне говорит…

И с этими словами защёлкнул второй браслет на другом запястье Джульетты. Она лишь в немом ошеломлении смотрела на происходящее, не в силах вытряхнуть из головы страшную картину смерти своего молодого друга.

Посетители Джульетте разрешались, но ей вовсе не улыбалось, чтобы кто-то видел её в таком состоянии. Поэтому она продолжала сидеть, прислонившись спиной к решётке и уставившись на стенной экран. Безрадостный линялый пейзаж постепенно светлел — где-то там всходило невидимое солнце. Пол камеры был пуст — ни папок, ни призраков. Джульетта осталась совершенно одна. Её отстранили от должности; впрочем, она так до конца и не была уверена, хотела ли вообще выполнять эту работу. Её ранее такая простая и понятная жизнь лежала в руинах. Зато за плечами теперь целая гора мёртвых тел.

— Уверен — всё разъяснится, — раздался голос из-за спины.

Джульетта отстранилась от решётки и оглянулась. Сзади, обхватив ладонями стальные прутья, стоял Бернард.

Джульетта отошла от него и села на койку, повернувшись спиной к серому ландшафту.

— Вы же знаете, что я этого не делала, — сказала она. — Скотти был моим другом.

Бернард нахмурился.

— Вы полагаете, что арестованы за это? Парнишка покончил с собой. Должно быть, трагические происшествия последнего времени оказали на него своё влияние. Такое случается с людьми, переехавшими в другую секцию Хранилища, пережившими разрыв с друзьями и родными, взвалившими на себя работу, которая оказалась не по зубам…

— А за что же тогда меня держат здесь?

Кажется, двойной очистки не будет. В стороне, в коридоре, она видела Питера: тот бродил взад-вперёд, как будто подойти ближе к камере ему мешало некое невидимое физическое препятствие.

— Незаконное вторжение на тридцать четвёртый уровень, — начал перечислять Бернард. — Угрозы в адрес жителя Хранилища, попытки проникнуть в дела IT, несанкционированное перемещение собственности IT из охраняемой зоны…

— Чушь крысячья, — отрезала Джульетта. — Меня вызвал один из ваших сотрудников. У меня были все права на то, чтобы находиться в этой самой зоне!

— Мы рассмотрим все обстоятельства, — заверил Бернард. — Вернее, Питер рассмотрит. Боюсь, ему пришлось конфисковать ваш компьютер в качестве вещественного доказательства. Мои люди там, внизу, наиболее квалифицированы для его исследования…

— Ваши люди? Так вы кто — мэр или начальник IT? Потому что я справлялась в Пакте, и он ясно утверждает, что нельзя быть и тем, и…

— Это скоро будет поставлено на голосование. Пакт подвергался изменениям и раньше. Он составлен так, чтобы его можно было изменить, если обстоятельства того требуют.

— Вон оно что. И вы хотите убрать меня с дороги. — Джульетта подступила к решётке, чтобы видеть Питера Биллингса и чтобы он видел её. — Я полагаю, что вы с самого начала претендовали должность шерифа, так?

Питер быстренько убрался из поля зрения.

— Джульетта. Джулс. — Бернард покачал головой и укоризненно пощёлкал языком. — «Убрать с дороги»… Ну с чего вы взяли? Я ни за что бы не поступил так ни с одним обитателем Хранилища. Я хочу, чтобы каждый человек был на своём месте. Там, где ему больше всего подобает находиться. Скотти не годился для работы в IT, теперь я это ясно вижу. Да и вы, как мне кажется, не очень подходите для Верхнего яруса.

— Так что — меня изгоняют обратно в Машинное? Вот что сейчас происходит? Из-за каких-то обвинений, не стоящих выеденного яйца?

— «Изгоняют»… Какое ужасное слово. Уверен, вы не имели этого в виду. И потом — неужели вы не хотите получить обратно вашу прежнюю работу? Ведь вы же явно были куда счастливее в Машинном, разве не так? На Верхнем ярусе столько сложностей, и всему надо учиться, а вы здесь не были «тенью»… К тому же люди, которые считали, что эта работа вам по плечу, которые, я уверен, помогли бы вам влиться в неё…

Он замолчал. Уж лучше бы он закончил фразу, чем оставить её вот так, открытой, принудив Джулс завершить мысленный образ, а это куда хуже, чем просто услышать! В её голове тут же возникли два свежих могильных холмика в садах с печальными остатками поминальных плодов.

— Я разрешаю вам собрать вещи, которые не рассматриваются как улики, а потом вы спуститесь обратно в Глубину. По дороге вам надлежит отметиться у обоих участковых, и если вы поступите должным образом, мы снимем с вас обвинения. Считайте это частью моего маленького… отпущения грехов.

Бернард улыбнулся и поправил очки.

Джульетта сцепила зубы. Она вдруг осознала, что ещё никому и ни разу в жизни не давала в морду.

И только из боязни промахнуться и раскроить о прутья решётки собственные костяшки она не исправила это упущение.

Прошла всего неделя после её прибытия на Верхний ярус, и вот теперь Джульетта покидала его, причём с уменьшившимся количеством пожитков. Её снабдили голубым комбинезоном механика — слишком большим по размеру. Питер даже не попрощался — Джульетте казалось, скорее со стыда, чем от гнева или негодования. Он проводил её через кафетерий до начала ступеней, она повернулась, чтобы пожать ему руку… Но он стоял, потупившись и засунув большие пальцы за нагрудник комбинезона, на котором уже красовалась криво прицепленная звезда шерифа.

Джульетта пустилась в путь — предстояло преодолеть всю высоту Хранилища. Чисто физически это легче, чем подъём, но в других отношениях будет куда тяжелее. Что же произошло с Хранилищем и почему? Её не оставляло чувство, что она находится в центре событий и часть вины за случившееся лежит на ней. Ничего этого не было бы, если бы к ней в Машинное не пришли и не забрали её оттуда. Она бы по-прежнему ругалась по поводу наладки генератора, не спала бы ночами, ожидая неизбежной аварии; а за этим последовали бы десятилетия хаоса, когда все они были бы вынуждены как-то выживать на запасном генераторе — именно столько времени понадобилось бы, чтобы восстановить основной агрегат. Но вместо этого она оказалась свидетелем катастрофы другого рода: ломались не бездушные оси и стержни — умирали люди. Хуже всего ей было при мысли о безвременном конце бедного Скотти, такого многообещающего, такого талантливого паренька.

Она пробыла шерифом совсем недолго — звёздочка на её груди лишь блеснула и погасла — но следовательский зуд уже стал, похоже, её неотвязным спутником. Ей просто необходимо во всём разобраться. Что-то в этом самоубийстве Скотти было не то. Ну да, признаки психического расстройства, конечно, налицо — взять хотя бы нежелание покидать свой кабинет; но опять же — Скотти служил «тенью» у старого Уокера и мог бы проникнуться его нелюдимостью. К тому же Скотти носил в себе тайны, слишком большие для его юного, неокрепшего ума; он до того был охвачен страхом, что даже отправил Джульетте срочный вызов по электронной почте — и всё-таки она знала паренька как собственную тень и понимала, что он был не из тех, кто кончает с жизнью. Ей неожиданно пришла в голову мысль: а Марнс? Был ли он из породы самоубийц? Если бы старая Дженс была жива, не потребовала ли бы она от Джульетты, чтобы та выяснила обстоятельства этих смертей? Ведь во всех них что-то явно нечисто!

— Не могу, — прошептала Джульетта призраку Дженс. Носильщик, миновавший её по пути наверх, оглянулся в недоумении.

Больше она старалась вслух не думать. На лестничной площадке уровня, где располагалось родильное отделение её отца, она помедлила, раздумывая, не навестить ли его. На пути наверх она тоже останавливалась здесь, но гордость не позволила ей тогда пойти к отцу. А теперь ей этого не позволил стыд. Стыд заставил ноги Джульетты двигаться, и она уходила всё дальше и дальше, укоряя себя за воскрешение призраков давно прошедшего и изгнанного из памяти прошлого.

Тридцать четвёртый этаж, вход в IT — и снова она решала, не остановиться ли. В комнате Скотти наверняка найдутся какие-то следы, которые айтишникам не удалось полностью уничтожить. Джульетта встряхнула головой. Подозрения уже угнездились в её мозгу. Но как бы ни было трудно уйти с места преступления, ничего другого ей не оставалось — её, конечно, и близко не подпустили бы к комнате Скотти.

Она продолжила свой путь, размышляя над тем, что местоположение IT в Хранилище, пожалуй, тоже не случайно. До следующего полицейского участка, в котором ей предстояло отметиться, Джульетте оставалось ещё тридцать два этажа — тот располагался почти в центре Срединного яруса. Офис шерифа находился в тридцати трёх уровнях над её головой. Таким образом, IT был расположен по возможности дальше от любого из полицейских участков Хранилища.

Она встряхнула головой. Паранойя, не иначе. На таком шатком основании диагнозы не ставятся — вот что сказал бы ей отец.

Отметившись около полудня у первого участкового и получив от него в качестве угощения немного хлеба и фруктов (заодно с напутствием не забыть поесть), она продолжила спуск через Срединный ярус. Вот и верхние жилые уровни. Где-то здесь живёт Лукас. Интересно, знает ли он о её аресте?

Груз прошедшей недели словно тяжкими гирями висел на ногах Джульетты и тянул её всё ниже и ниже в недра Хранилища; зато гнёт ответственности шерифа постепенно переставал давить на неё. По мере приближения к Машинному он всё больше уступал место предвкушению скорой встречи со старыми друзьями, и неважно, что Джульетта возвращается к ним опозоренной.

На сто двадцатом этаже она остановилась отметиться у Хэнка, участкового Глубины. Джульетта знала парня долгие годы; да и вообще, всё чаще стали встречаться знакомые лица; люди приветствовали её, хоть и довольно мрачно — такое впечатление, что им была известна каждая мельчайшая подробность её пребывания на посту шерифа. Хэнк предлагал ей остановиться у него и отдохнуть, но она задержалась лишь на короткое время, чтобы не выглядеть невежей. Наполнив свою фляжку, Джульетта снова пустилась в дорогу — ей оставалось ещё двадцать этажей до того места, которое она со всем основанием могла назвать своим домом.

Нокс, похоже, страшно обрадовался её возвращению. Он сдавил её в своих могучих объятьях, оторвав ноги Джульетты от пола и поцарапав лицо своей жёсткой бородищей. От него пахло машинным маслом и потом — раньше, живя в Машинном, Джульетта даже не замечала этого «аромата», поскольку он царил здесь везде и всегда.

По пути в свою старую комнату она получила множество дружеских похлопываний по спине, добрых пожеланий, вопросов о жизни наверху; люди в шутку называли её шерифом и позволяли себе некоторые грубоватые фривольности, с которыми она выросла и к которым привыкла. Казалось бы — такой радушный приём, а Джульетта ещё больше загрустила. Ей поручили ответственное дело, а она его провалила; и всё равно её старые друзья были счастливы, что она вернулась.

Шерли из второй смены встретила Джульетту в коридоре и проводила до самой двери в её старую комнату. По дороге Шерли рассказывала о состоянии генератора, о том, что теперь нефть к ним поступает из новой скважины, — словом, вела себя так, будто Джульетта всего лишь побывала в коротком отпуске. На пороге своей комнаты Джульетта поблагодарила подругу, а затем вошла внутрь, разбросав ногами кипу записок, засунутых в щель под дверью. Приподняла оттягивающий плечо ремень, перетянула его через голову и сбросила сумку на пол, а затем завалилась на койку, не снимая комбинезона, который, собственно, не был даже её собственным. Она так устала, что была не в состоянии даже плакать.

Джульетта проснулась посреди ночи. На маленьком дисплее её видеотерминала светились зелёные цифры 2:14.

Она поднялась, села на краешек койки и принялась размышлять о своём положении. Нет, жизнь ещё не кончена, решила она, пусть ей сейчас и кажется иначе. Она приступит к работе завтра же, хотя от неё этого никто не ждёт, и будет делать всё, чтобы Хранилище жило и дышало. Надо принять эту новую старую реальность и отставить другие идеи и задачи в сторону. Впрочем, они уже стали казаться далёкими, не такими уж важными… Наверно, она даже не пойдёт на похороны Скотти — ну разве что его тело вернут на Глубину, чтобы похоронить там, где его истинное место.

Она протянула руку к клавиатуре, вделанной в выступающую из стены полочку. На всём в комнате лежал налёт маслянистой грязи, а она этого раньше даже не замечала. Клавиши покрывал слой сажи, которую Джульетта приносила сюда после каждой смены. Монитор тоже был в серых разводах. Она подавила желание немедленно помыть его и натереть всё кругом до блеска. Нет, не сейчас; но ей нужно будет убраться у себя как следует. Вся эта грязь резала её свежий глаз.

Пытаться заснуть бесполезно, поэтому Джульетта пробудила монитор к жизни — надо занять чем-нибудь свой ум, отвлечься от событий прошедшей недели; ну хотя бы просмотреть завтрашний распорядок работы, что ли. Но прежде чем приняться за дело, она заметила, что в её почтовом ящике скопился добрый десяток сообщений. Да она в жизни столько не получала! Обычно народ подсовывал друг другу записки под дверь, используя одну и ту же бумажку по нескольку раз. Но опять же — пока весть об её аресте достигла Глубины, прошло много времени, а у Джульетты до настоящего момента не было доступа к компьютеру.

Она вошла в свой почтовый ящик и начала читать с самого свежего сообщения. Оно оказалось от Нокса. Всего лишь двоеточие и скобка — смайлик на пол-кредита.

Джульетта невольно улыбнулась в ответ. Ей казалось, что от её кожи до сих пор исходит запах Нокса. Она вдруг осознала, что для этого великана все суды-пересуды о её незадачливом шерифстве блекнут в сравнении с возвращением Джульетты в Машинное. Для Нокса самой большой неприятностью, случившейся неделю назад, стала, как подозревала Джулс, необходимость назначить нового мастера первой смены.

Она перешла к следующему сообщению — от мастера третьей смены, тот приветствовал её возвращение домой. Не иначе обрадовался, что пришёл конец постоянным сверхурочным, которыми его команде пришлось покрывать её отсутствие.

Но это ещё не всё. Шерли размахнула своё послание на целую однодневную зарплату, желая ей счастливого пути. Эти записки друзья послали ей в расчёте, что она прочитает их ещё будучи на Верхнем ярусе; в них выражалось пожелание не казниться, не чувствовать себя униженной, ошибки ведь случаются у всех. Джульетта расчувствовалась до слёз. Всплыло воспоминание: вот её стол, то есть стол Холстона, на нём — ничего, кроме кабелей и проводов; её компьютер забрали. У неё не было ни малейшей возможности прочесть эти записки тогда, когда они для этого предназначались. Она вытерла глаза и постаралась думать об этих пожеланиях не как о потраченных впустую деньгах, а как о свидетельствах дружбы, которую питали к ней жители Глубины.

Она читала их послания одно за другим, проникалась их настроением, старалась удержать в памяти… и потому последнее сообщение ударило её, словно электрический разряд. Длинное — в несколько абзацев. Наверно, какой-то официальный документ, формальное уведомление, может быть, перечень выдвинутых против неё обвинений. Подобные сообщения приходили в основном из мэрии, обычно в связи с какими-то важными событиями — такие получали все жители Хранилища. Но тут она увидела, что это записка от Скотти.

Джульетта села прямо и попыталась сосредоточиться. Затем начала читать, кляня своё затуманившееся от слёз зрение.

Джульетта прочитала сообщение ещё раз, теперь не сдерживая слёз. С монитора словно звучал голос призрака, предупреждающего её о какой-то опасности. Слишком поздно! И потом — этот голос явно не принадлежал человеку, собирающемуся покончить с собой, уж в этом сомневаться не приходилось. Джульетта проверила, когда было послано сообщение — ещё до того, как она вернулась в свой кабинет примерно сутки назад после визита в IT, до того, как Скотти умер.

До того как его убили, поправила она себя. Должно быть, они обнаружили, что он суёт свой нос не в свои дела. А может, их всполошил её визит. И тут ей пришло в голову: а не может ли IT взломать её почтовый ящик? Наверняка. Но пока что они этого не сделали, иначе не видать бы ей этого сообщения от Скотти.

Она вскочила с койки и подхватила с пола одну из записок, валяющихся у двери. Пошарив в сумке, нашла угольный стержень, затем снова уселась на кровать и принялась тщательно копировать послание Скотти. Она сохранила всё: странные сокращения и необычное правописание, проверила и перепроверила цифры, а потом удалила сообщение. Под конец этого занятия она вся покрылась гусиной кожей. Джульетте казалось, будто ей наперерез мчится кто-то невидимый, в задачу которого входит вломиться в её компьютер до того, как она избавится от улики. Она забеспокоилась: а Скотти — был ли он достаточно осторожен? Удалил ли сообщение из папки отправленных? И предположила, что если он был в своём уме, то наверняка удалил.

Она уселась на койке поглубже, держа в руке копию е-мэйла. Мысли о распорядке работы на завтра вылетели у неё из головы. Вместо этого Джульетта принялась размышлять о зловещем вихре, поднявшемся в самом сердце Хранилища и засосавшем её в своё нутро. Куда ни глянь — дела плохи, как внизу, так и наверху. Великий механизм барахлил, агрегаты разладились. Джульетта вновь слышала тот же шум, что раздавался в её голове всю прошедшую неделю: стук и скрежет машины, сорвавшейся с креплений, несущейся неизвестно куда и оставляющей за собой мёртвые тела.

Что самое страшное — слышать его могла только Джульетта. Она единственная из всех знала. И она никак не могла решить, кому же довериться, кто мог бы ей помочь? Лишь одно она осознавала чётко: для того, чтобы исправить эту поломку, понадобится опять полностью отключить всю машину. Сверху донизу. Их ждут тяжёлые времена.

Джульетта заявилась в мастерскую к Уокеру в пять, опасаясь, что тот ещё спит, однако по всему коридору уже разносился характерный запах припоя. Постучав, она вошла. Уокер поднял голову — он сидел над одной из многочисленных зелёных электронных плат; от кончика его паяльника поднимался, извиваясь, дымок.

— Джулс! — завопил он, стащил с седой головы бинокулярные очки и опустил паяльник на стальной верстак. — Я слышал, что ты вернулась. Собирался послать тебе записку, но… — Он повёл рукой: вокруг громоздились горы ждущих ремонта деталей; на каждой из них болталась бирка с номером очерёдности заказа. — Занят по горло, — объяснил он.

— Да ладно, — отмахнулась Джульетта. Она обняла Уокера — от того специфически пахло горелой изоляцией. Этот запах живо напомнил ей о Скотти.

— Меня и так совесть мучает, за то, что отнимаю у тебя время, — добавила она.

— Да ну? — Старик отступил на шаг и пристально уставился на неё из-под кустистых белых бровей. Лоб его прорезали тревожные морщины. — У тебя есть что-то для меня? — Он пошарил по ней глазами, ища сломанный прибор. Такая у него выработалась привычка — ему ведь уже многие годы тащили на ремонт всякую электронную мелочь.

— Вообще-то на этот раз я хотела только потолковать с тобой. Надо бы кое-что прояснить.

Джулс присела на один из рабочих табуретов. Уокер вернулся к своему верстаку.

— Валяй, — сказал он.

Уокер вытер лоб рукавом, и Джульетте вдруг бросилось в глаза, как он постарел. В её воспоминаниях его волосы были не настолько белыми, а кожа — не такой морщинистой и пятнистой. Она помнила его таким, каким он был, когда за ним ходила его «тень».

— Это связано со Скотти, — предупредила она.

Уокер отвернул голову и кивнул. Попытался что-то сказать, постучал себя кулаком по груди и прокашлялся.

— Проклятье, — только и смог выговорить он и уставился в пол.

— Это не срочно, — заверила Джульетта. — Если тебе нужно время…

— Это я убедил его взяться за ту работу в IT, — произнёс Уокер, качая головой. — Помню, когда предложение пришло, я испугался, что он откажется. Откажется из-за меня, понимаешь? Побоится, что я огорчусь, если он уйдёт, и вообще никогда никуда отсюда не двинется. Ну, вот я и уговорил его принять предложение. — Он взглянул на неё блестящими от слёз глазами. — Я только хотел, чтобы он знал — у него есть свободный выбор, а не то, что я вроде как спешу выпихнуть его…

— Никто так и не думает, — заверила Джульетта. — И ты тоже не смей так думать!

— Наверно, он не был счастлив там, наверху. Не ко двору он там пришёлся…

— Пусть так, но для Машинного он был слишком талантлив. Не забывай этого. Нам всем это было ясно.

— Он любил тебя, — сказал Уокер и вытер глаза. — Чёрт, как же этот мальчик тобой восхищался.

Джульетта почувствовала, что сейчас и сама, чего доброго, разревётся. Она сунула руку в карман и выудила оттуда сообщение Скотти, которое она тщательно скопировала на обратную сторону чьей-то записки. Нельзя поддаваться чувствам, она здесь ради дела.

— Совсем на него не похоже решать проблемы самым лёгким путём… — пробормотал Уокер.

— Не похоже, — согласилась она. — Уокер, мне нужно обсудить с тобой кое-что, и это не должно выйти за пределы твоей мастерской.

Он засмеялся — скорее всего, чтобы не заплакать.

— Как будто я сам когда-нибудь выхожу за пределы своей мастерской, — проговорил он.

— Как бы там ни было, ты ни с кем не должен это обсуждать. Договорились?

Он покивал.

— Я не думаю, что Скотти покончил с собой.

Уокер вскинул руки и закрыл ладонями лицо. Он наклонился вперёд, его спина затряслась — старик заплакал. Джульетта встала с табурета, подошла к Уокеру, обняла дрожащие плечи.

— Я так и знал, — всхлипывал он, — я знал, я знал!

Он поднял лицо — по белой многодневной щетине бежали слёзы.

— Кто это сделал? Они за это поплатятся! Скажи, кто это сделал, Джулс!

— Кто бы ни был, думаю, этим людям далеко идти не пришлось, — сказала Джульетта.

— IT? Сволочи проклятые…

— Уокер, мне нужна твоя помощь, чтобы разобраться с этим. Скотти послал мне е-мэйл как раз перед тем как… ну, перед тем как его убили.

— Послал е-мэйл?

— Ага. Слушай, я встречалась с ним в тот же день, только раньше. Он попросил меня срочно спуститься к нему.

— Спуститься в IT?

Она кивнула.

— Я нашла кое-что в компьютере бывшего шерифа…

— Холстона. — Уокер склонил голову. — Последнего, ушедшего на очистку. Ну да, Нокс передал мне кое-что от тебя. Похоже, какую-то программу. Я сказал, что Скотти разберется лучше и быстрее всех, поэтому мы переправили её к нему.

— Правильно сделали.

Уокер вытер слёзы и покивал.

— Голова у него варила лучше, чем у любого из нас.

— Я знаю. Он сказал мне, что эта штука — программа, которая создаёт очень чёткие и правдоподобные изображения. Вроде тех картин, что мы видим на экранах, показывающих наружный мир…

Она сделала краткую паузу — ждала, как он прореагирует. Табу запрещало произносить слова «наружный мир» в любом контексте. Уокер не дрогнул. Как Джульетта и надеялась, он был слишком стар, чтобы поддаваться каким-то детским страхам. И слишком одинок и печален, чтобы вообще обращать внимание на какие-то негласные запреты.

— Так вот, в той записке, что он прислал, говорится про какие-то пкс — что их плотность слишком велика. — Она показала ему сделанную ею копию. Уокер схватил свои бинокуляры и надвинул их на лоб.

— Пиксели, — пояснил он, шмыгая носом. — Он говорит о крохотных точках, из которых складывается изображение. Их называют пикселями. — Уокер взял из пальцев Джульетты записку и почитал про себя. — «Здесь небезопасно». — Он поскрёб небритый подбородок и покачал головой. — Мать их.

— Уокер, что за экран может иметь такие размеры — восемь дюймов на два? — Джульетта оглянулась на все эти платы, дисплеи и мотки проводов, разбросанные по всей мастерской. — Есть у тебя что-нибудь наподобие?

— Восемь на два? Ну, может, какая-гибудь контрольная панель, как на серверах ставят, или что-то в этом роде… Как раз достаточно, чтобы показать несколько строк текста, данные по внутренней температуре, частоту… — Он покачал головой. — Да, но для этих штук такая плотность пикселей не нужна. Даже если бы это было возможно, то к чему? Человеческий глаз не отличит один пиксель от соседнего, даже если бы они были у тебя прямо перед носом.

Он ещё несколько мгновений всматривался в записку, потирая щетину.

— А что это за чушь про ленту и твою шутку? О чём это он?

Джульетта заглянула в записку.

— Я тоже раздумывала над этим. Может, он имел в виду ту высокопрочную изоленту, которую стянул для меня некоторое время назад?

— Да было вроде что-то такое…

— А помнишь, какие у нас с ней были проблемы? Когда мы обернули этой лентой выхлопное сопло, то она чуть не загорелась. Не высокопрочная лента, а полное дерьмо. По-моему, он тогда прислал записку, спрашивал, дошла ли лента, которую он послал, нормально? А я ему написала, да, мол, дошла, спасибо, но даже если бы она была специально сконструирована для саморазрушения, то не смогла бы саморазрушиться лучше.

— Это и была шутка?

Уокер развернулся на табурете и опёрся локтями на верстак. Он продолжал вглядываться в чёрные буквы на бумажке, как будто они были лицом Скотти, как будто его маленькая «тень» вернулась в последний раз, чтобы сообщить старику что-то важное.

— Он говорит, что моя шутка оказалась правдой, — сказала Джульетта. — Я уже три часа на ногах, всё думаю об этом. До смерти хотелось поговорить с кем-нибудь.

Уокер, выгнув брови, бросил на неё взгляд через плечо.

— Я не шериф, Уок, — продолжала Джульетта. — Ну нет у меня к этому задатков. Не надо было и браться. Но одно я знаю точно: то, что я сейчас тебе скажу, может отправить меня на очистку…

Уокер тут же слез с табурета и пошёл к двери, прочь от своей гостьи. Джульетта про себя выругалась: не надо было ей приходить, не надо было вообще рот раскрывать! Пошла бы себе вкалывать в первую смену, и гори оно всё синим пламенем…

Уокер плотно затворил дверь и запер её на замок. Взглянув на Джульетту, он поднял вверх палец, затем направился к воздушному компрессору и вытащил шланг. Перекинул рубильник, машина заработала — воздух начал с громким шипением вырываться из наконечника шланга. Под невыносимый лязг и грохот компрессорного мотора старик вернулся к верстаку и уселся на табурет. Его широко раскрытые глаза выжидающе уставились на Джульетту.

— Там, наверху, есть холм с ложбинкой, — заговорила она. Ей пришлось слегка повысить голос. — Я не знаю, как давно ты видел те холмы, но там лежат два мёртвых тела, совсем рядом — муж и жена. Если приглядеться, то повсюду увидишь множество таких же бугров — это все те, кто ушёл на очистку, на разных стадиях разложения. Большинство уже рассыпались в пыль, конечно, за столько-то лет.

Уокер поёжился от нарисованной ею картины.

— Сколько лет было у них, чтобы улучшить скафандры? Чтобы у обречённых появился хоть какой-нибудь шанс? Несколько сот?

Он кивнул.

— И всё равно — никто не уходит далеко. А вот чтобы времени не хватило для очистки — такого не случалось ни разу.

Уокер поднял глаза и встретился с ней взглядом.

— Твоя шутка не в бровь, а в глаз, — сказал он. — Изолента. Она специально изготовлена так, чтобы не выполнять своего предназначения.

Джульетта поджала губы.

— Вот и я думаю то же самое. И так обстоит дело не только с лентой. Помнишь те уплотнители, несколько лет назад? Их доставили нам по ошибке, вместо IT, и мы установили их на водяные насосы?

— Мы тогда ещё хохотали над айтишниками, мол, что за олухи…

— А на самом деле олухи — это мы, — проговорила Джульетта. И как же, чёрт возьми, приятно было высказаться другому человеку, поделиться с ним своими догадками!

А ещё Джульетта была уверена в том, что разрешила загадку с высокой стоимостью электронных посланий: это сделано для того, чтобы затруднить людям свободное общение. Размышляете? Пожалуйста. Мысли можно похоронить вместе с человеком. Но никакого сотрудничества, никаких объединений, никакого обмена идеями.

— Ты считаешь, они держат нас внизу, потому что здесь мы ближе к нефти? — задала она вопрос Уокеру. — А вот я так не думаю. Больше не думаю. Я считаю, что они держат любого, у кого есть хоть какие-то наклонности к технике, как можно дальше от себя. Существуют две цепи снабжения, два способа изготовления частей — всё в полной тайне. И кто-нибудь когда-либо задавал им об этом вопросы? Нет. А всё почему? Потому что тогда очистка гарантирована.

— По-твоему, они убили Скотти? — спросил Уокер.

Джульетта кивнула.

— Уок, по-видимому, всё гораздо хуже. — Она наклонилась ближе. Грохот компрессора и свист вырывающегося под давлением воздуха наполняли мастерскую. — Я думаю, они убивают всех.

Джульетта отправилась на смену в шесть; разговор с Уокером не выходил у неё из головы. Когда она вошла в диспетчерскую, находящиеся там техники встретили её долгими аплодисментами — ей даже неловко стало. Нокс всего лишь обжёг её угрюмым взглядом из своего угла — наверно, впал в своё обычное брюзгливое настроение. Он ведь уже её поприветствовал и вовсе не собирался проделывать это дважды.

Джульетта поздоровалась с теми, кого не видела вчера, и просмотрела список работ на сегодня. Вроде бы всё понятно, но смысл написанного от неё ускользал. Она думала о Скотти. Как, должно быть, бедный мальчик сопротивлялся, когда над ним чинили расправу! Она думала о том, что на его теле наверняка остались свидетельства преступного деяния, но скоро все они исчезнут, когда он начнёт питать корни растений на фермах. Она думала о супружеской паре, лежащей на склоне холма — у них даже предположительно никогда не было шанса заглянуть за горизонт.

Она выбрала работу из списка заданий на сегодня — такую, которая не требовала умственных усилий. Теперь её занимали мысли о несчастных Дженс и Марнсе, о том, какой трагедией обернулась их любовь — если, конечно, она правильно истолковала поведение Марнса. Джульетту так и подмывало рассказать о своих догадках всей диспетчерской. Она посмотрела вокруг: вот Меган и Рик, вот Дженкинс и Марк… Их всех связывали тесные узы дружбы, чуть ли не братства; из них вышла бы неплохая, крепко сплочённая армия. Хранилище прогнило до самой сердцевины; на посту мэра стоит глубоко порочный человек; на посту шерифа — марионетка; все лучшие люди мертвы.

Она вообразила себе, как поднимает на борьбу группу механиков и ведёт их на штурм верхнего яруса, и чуть не расхохоталась. А что потом? Неужели это и есть восстание наподобие тех, о которых они ещё детьми слышали в школе? Вот так они начинаются? Одна дурёха с огнём в крови зажигает сердца легиона дураков — а дальше хаос?

Но она ничего никому не сказала, молча влилась в утренний поток механиков и направилась в насосную. Правда, всю дорогу она размышляла над тем, как ей надо было поступить наверху, а не над тем, как ей выполнить рабочее задание здесь, внизу. Она спустилась по одной из боковых лестниц, заглянула на склад, где обзавелась сумкой с нужными инструментами, и потащилась дальше вглубь, в ямы, где располагались помпы. Без них половина Глубинного яруса заполнилась бы грунтовой водой.

Кэрил, которую перевели из третьей смены, уже работала на дне ямы, у водосборного резервуара — латала осыпавшийся цемент. Она отсалютовала Джульетте мастерком. Та наклонила голову и заставила себя улыбнуться.

Вышедший из строя насос, прикреплённый к стене, молчал; рядом с ним, напрягая силёнки, трудился запасной — из-под рассохшихся уплотнителей брызгала вода. Джульетта бросила взгляд на резервуар — оценить уровень воды. Написанная краской цифра «9» едва виднелась над тёмной поверхностью. Девять футов. Джульетта быстро посчитала в уме — диаметр резервуара был ей известен. Хорошая новость: до того, как вода начнёт заливать им ботинки, остаётся не меньше суток. А если дела обернутся совсем худо, они заменят сломавшийся насос другим — восстановленным из запасных частей. Ну, придётся потерпеть вопли Хендрикса, тот наверняка вызверится на них за то, что пошли лёгким путём вместо того, чтобы ремонтировать поломку.

Приступив к разборке сломанного насоса, всё время осыпаемая дождём брызг из соседней помпы, Джульетта раздумывала о своей жизни с открывшейся ей утром новой точки зрения. Она всегда воспринимала Хранилище как нечто вечное, непреходящее. Священники утверждают, что оно было всегда, что его создал сам Господь, что всё, в чём когда-либо возникнет нужда, будет им дано. Джульетте как-то не очень в это верилось. Несколько лет назад она входила в рабочую группу бурильщиков, впервые прошедшую глубину в 10 тысяч футов. Они открыли новые нефтяные залежи. Джульетта представляла себе размеры и объёмы мира, находящегося под Хранилищем. А потом ей довелось собственными глазами увидеть, как снаружи в невероятной вышине несутся призрачные клубы дыма, называемые облаками. Ей даже удалось увидеть звезду! Лукас считал, что звёзды отстоят от них на немыслимом расстоянии. Зачем же Богу понадобилось создавать столько камня внизу, столько воздуха наверху — и лишь одно жалкое Хранилище между тем и другим?!

А ещё эти руины на горизонте и картинки в детских книжках — в них тоже можно уловить кое-какие подсказки… Священники, конечно же, сказали бы, что руины — это доказательства того, что человек не должен выходить за отведённые ему Богом пределы. А книжки с поблёкшими разноцветными картинками? Ну, это всего лишь воображение бумагомарателей. Они доставили всем столько хлопот своими измышлениями, что от них быстренько избавились.

Но Джульетте в этих книжках чудилось нечто большее, чем всего лишь буйное воображение. Она провела детство в родильном отделении, читая каждую из книжек по многу раз, и то, что описывалось в них, а также в чудесных пьесках, разыгрываемых на ярмарке, было исполнено для неё куда большего смысла, чем медленно разрушающийся цилиндр, в котором они все живут.

Джульетта отсоединила последний из шлангов и приступила к снятию мотора с насоса. Высыпавшаяся стальная стружка указывала на то, что стачивается лопасть крыльчатки; значит, надо вынимать вал. Джульетта работала на автомате — похожую работу она выполняла бесчисленное количество раз — и думала обо всех тех животных, что населяли детские книжки; большинства из них никто никогда не видел вживую. Единственное, что было действительно странно — это что звери разговаривали и поступали, как люди. В некоторых книжках речь шла о мышах и курах, и те тоже проделывали такие же фокусы, хотя Джульетта знала, что они разговаривать не умеют. А другие изображённые в книжках животные? Они наверняка где-то существуют. Или существовали. Джульетта была уверена, что они — не просто плод чьей-то фантазии. Уж больно конструкция у этих животных была схожая, словно у вот этих самых насосов. В их основе лежал один и тот же дизайн, словно их создали по одному образцу.

С Хранилищем в этом плане разобраться было совсем не так просто. Оно не было творением какого-то бога. Его, скорее всего, создало IT. Мысль была нова для Джульетты, но чем дольше она раздумывала, тем больше укреплялась в своей догадке. IT контролировало все самые важные аспекты жизни Хранилища. Очистка была высшим законом и всеобщей религией, а храмом служили полные тайн стены IT. От Машинного и полицейских участков IT отделялось большими расстояниями — вот тебе ещё зацепки-подсказки. Уже не говоря о клаузулах Пакта, согласно которым у IT был широчайший иммунитет. А теперь обнаружилось, что существует две цепи снабжения, что некоторые вещи сконструированы так, чтобы специально работать плохо, что за отсутствием прогресса в средствах выживания в наружном мире стоит некая цель. Отсюда вывод: это место создано усилиями IT, и IT держит их всех здесь как пленников.

Джульетта едва не сорвала болт — в такое возбуждение она пришла. Обернулась к Кэрил, но та уже удалилась, закончив работу. Тёмная цементная заплатка выделялась на общем фоне; высохнет — и всё станет одинаково серым. Подняв голову, Джульетта всмотрелась в потолок насосной, под которым переплетались провода и трубы. Несколько горячих паропроводных труб проходили в стороне от других — чтобы ненароком не расплавить провода; с одной из труб свисал моток жаропрочной изоленты. Её нужно будет скоро заменить, подумала Джульетта, ленте лет десять, а то и все двадцать. И тут ей пришло в голову, что если заменить эту ленту на ту, что она перехватила у IT, то краденая лента вряд ли выдержит даже двадцать минут — и это ещё будет хорошо.

Вот когда Джульетта сообразила, что нужно сделать. В её голове возник план, как открыть людям глаза на правду[4], а заодно и как облегчить участь следующего несчастного, либо нечаянно сболтнувшего что-то не то, либо осмелившегося выразить вслух свою мечту. И ведь это будет совсем легко. Ей самой ничего не придётся делать — всю работу за неё сделают другие. Всего-то и надо, что убедить кое-кого кое в чём, а уж убеждать Джульетта мастер.

Она улыбнулась. Извлекая сломанную крыльчатку, она мысленно начала составлять список деталей и частей. Чтобы разобраться с этой проблемой, ей понадобится заменить всего одну или две детали. Великолепное решение — и всё в Хранилище снова заработает как надо.

Джульетта проработала две полных смены, устав до полного изнеможения. Только после этого она вернула инструменты на склад и приняла душ. Она рьяно драила жёсткой щёткой под ногтями, намереваясь сохранять их такими же чистыми, как у белоручек на Верхнем ярусе, а затем направилась в столовую, предвкушая, как навалит себе сейчас целую тарелку сытной высококалорийной снеди — это тебе не дурацкое диетическое кроличье жаркое в кафетерии первого этажа. Минуя проходную Машинного отделения, она увидела Нокса — тот разговаривал с инспектором Хэнком. По тому, как они обернулись и уставились на неё, Джульетта поняла, что беседа идёт о ней. Сердце Джульетты упало. Её первой мыслью был отец. Затем Питер. Кого ещё они могли забрать у неё, чья судьба была ей небезразлична? Вряд ли Лукаса — о нём они знать просто не могут.

Она резко повернула и устремилась к Ноксу и Хэнку, а те в то же самое мгновение двинулись к ней. Выражение их лиц подтвердило её самые мрачные предчувствия. Случилось что-то ужасное. Хэнк потянулся к наручникам, но Джульетта не обратила на это внимания.

— Извини, Джулс, — проговорил Хэнк.

— Что случилось? — воскликнула Джульетта. — Отец?

Хэнк озадаченно наморщил лоб. Нокс качал головой и жевал собственную бороду. Он смотрел на полицейского так, будто готов был сожрать того живьём.

— Нокс, да что происходит?

— Джулс, мне очень жаль… — Нокс потряс башкой. Похоже, он хотел сказать больше, но, видимо, язык не повернулся. Джульетта почувствовала, как на плечо ей легла ладонь Хэнка.

— Вы арестованы за преступления против Хранилища.

Он проговорил эту фразу нараспев, словно декламировал какую-то трагическую поэму. На запястье Джульетты защёлкнулся стальной браслет.

— Вас будут судить согласно Пакту.

Джульетта взглянула на Нокса.

— Что это ещё такое? — взорвалась она. Её что — и вправду опять арестовывают?

— Если вас сочтут виновной, вам будет предоставлена возможность уйти с честью.

— Скажи мне, что я должен сделать, — прошептал Нокс. Все мускулы его мощного тела буквально ходили ходуном под голубым комбинезоном. Он сцепил громадные ладони, хрустнул костяшками при виде того, как защёлкнулся на запястье Джулс второй металлический браслет. Похоже, начальник Машинного подумывал, не применить ли насилие… или ещё что похуже.

— Спокойно, Нокс, — сказала Джульетта и покачала головой. Ей была невыносима мысль, что из-за неё опять могут пострадать другие люди.

— Если человечество изгонит тебя из этого мира… — надтреснутым голосом продолжал вещать Хэнк; в глазах его стояли слёзы — слёзы стыда.

— Не вмешивайся, — сказала Джульетта Ноксу. Она смотрела мимо него — туда, где столпились рабочие второй смены. Те стояли и потрясённо смотрели на то, как их блудную дочь заковывают в кандалы.

— …да очистишься ты в этом изгнании от грехов своих, да смоешь ты их, соскребёшь их прочь, — заключил Хэнк.

Он взглянул на Джульетту и ухватился за цепь, соединяющую её запястья. Слёзы брызнули из его глаз и покатились по щекам.

— Ты того… прости меня, — проговорил он.

Джульетта наклонила голову. Потом сцепила зубы и кивнула Ноксу.

— Всё нормально, — сказала она, продолжая покачивать головой вверх-вниз. — Всё нормально, Нокс. Пусть будет, как будет.

На восхождение отводилось три дня. Обычно оно проходило быстрее, но сейчас требовалось соблюдать специальную процедуру. Один день до офиса Хэнка, ночь в камере при его офисе; на следующий день за Джульеттой спустился из Середины инспектор Марш и конвоировал её следующие пятьдесят этажей до своего участка.

Весь второй день подъёма Джульетта шла как в тумане; взгляды встречных скатывались с неё, словно капли воды с замасленной поверхности. Ей было не до того, чтобы тревожиться о собственной жизни — она была занята мыслями об утраченных жизнях других людей, особенно тех, что произошли по её вине.

Марш, как и Хэнк, пытался заговаривать с ней, но единственное, что Джульетта могла бы ему сказать — это что она не с той стороны решётки. Что зло гуляет на свободе. Но она упорно молчала.

В полицейском участке Срединного яруса её препроводили в камеру, точь-в-точь похожую на ту, что при кабинете Хэнка. Никакого тебе экрана, лишь голые шлакоблочные стены. Не успела дверь в камеру закрыться, а Джульетта уже повалилась на койку, да так и осталась лежать, ждать, когда пройдёт ночь и настанет рассвет. Тогда прибудет новый помощник Питера и отконвоирует её до самого верха.

Она посмотрела на запястье, но Хэнк забрал у неё часы. Скорее всего, он не сообразит, что их надо заводить и как это делается. Вещица, лишённая ухода, в конце концов сломается и снова станет обычной безделушкой. И тогда её будут носить просто так, ради красивого браслета, возможно даже вверх ногами.

Вот это опечалило Джульетту больше всего. Она потёрла осиротевшее запястье, умирая от желания узнать, который час, но в этот момент вернулся Марш и сообщил, что к ней пришли.

Джульетта села на кровати и спустила ноги на пол. Неужели кто-то из Машинного пришёл сюда, в Середину? Интересно, кто.

Это был Лукас. Когда Джульетта увидела его лицо по ту сторону решётки, плотину, которую она выстроила, чтобы сдерживать наплыв своих эмоций, едва не прорвало. Джульетта ощутила, как ей сдавило глотку; у неё даже челюсти свело — так она старалась не расплакаться; пустота в груди набухла — ещё чуть-чуть, и лопнет. Лукас схватился за прутья и прислонился к ним головой, касаясь висками гладкой стали; лицо его осветила грустная улыбка.

— Привет, — сказал он.

Джульетта едва узнала его. Она ведь привыкла встречаться с Лукасом в темноте; а тогда, когда они столкнулись на лестнице, у неё не было времени особенно к нему приглядываться. Молодой человек был удивительно красив, глаза его казались старше лица, прямые светло-каштановые волосы мокры от пота — должно быть, решила Джульетта, он очень торопился.

— Не надо было тебе приходить. — Она говорила тихо и медленно — так было легче удержаться от слёз. Больше всего её печалило то, что человек, который стал ей небезразличен, видит её в таком неприглядном состоянии. Унижение — вот что самое страшное.

— Мы боремся за тебя, — сказал он. — Твои друзья собирают подписи. Не отчаивайся.

Джульетта покачала головой.

— Из этого ничего не выйдет. Не питай напрасных надежд. — Она подошла к решётке и обхватила прутья чуть ниже его ладоней. — Ты ведь меня даже не знаешь.

— Я знаю, что все эти обвинения — чушь крысячья…

Лукас отвернулся. По его щеке бежала слеза.

— Ещё одна очистка? — прохрипел он. — Почему?..

— Это то, чего они хотят, — ответила Джульетта. — И их не остановить.

Руки Лукаса скользнули по прутьям и обхватили пальцы Джульетты. Она не могла высвободить их, чтобы смахнуть слёзы. Вместо этого она наклонила голову и попыталась вытереть мокрую щёку о плечо.

— В тот день я поднимался к тебе… — Лукас потряс головой и глубоко вдохнул. — Я шёл к тебе, чтобы пригласить…

— Не надо, — попросила она. — Лукас, не делай этого.

— Я рассказал о тебе маме.

— О, ради всего святого, Лукас…

— Это невозможно, — проговорил он и покачал головой. — Невозможно. Ты не можешь уйти…

Когда он взглянул на неё, Джульетта увидела в его глазах огромный, всепоглощающий страх. Даже она боялась меньше, чем он. Джульетта высвободила одну руку, отогнула пальцы Лукаса, которыми он удерживал другую её ладонь, и оттолкнула его руки от решётки.

— Забудь обо всём, — промолвила она. — Прости меня. Найди себе кого-нибудь. Не оставайся один, как я. Не жди…

— Я думал, что уже нашёл, — грустно сказал он.

Джульетта отвернулась, пряча лицо, и прошептала:

— Иди, Лукас.

Она стояла тихо, всем своим существом ощущая его присутствие по другую сторону решётки. Там плакал от отчаяния парень, знавший о звёздах больше, чем он знал о ней. Она прислушивалась к его рыданиям, ждала и тоже плакала — тихо-тихо, пока не услышала печальный звук его удаляющихся шагов.

Ещё одна ночь в холодной постели, ещё одна ночь в неизвестности — ей так и не сообщили, за что её арестовали, ещё одна ночь, проведённая в раздумьях о той боли, которую она, сама того не ведая, причинила другим. На следующий день она продолжила своё восхождение — через чужую территорию, сквозь шепотки и слухи о двойной очистке. И снова Джульетта впала в странное оцепенение и лишь переставляла ноги — одну за другой, одну за другой…

И вот наконец её провели мимо её бывшего стола, а теперь стола Питера Биллингса, в знакомую камеру. Конвоир упал на скрипучий стул Марнса, отдуваясь и жалуясь на усталость.

Джульетта ощущала, что за эти долгие три дня, когда ею владело странное отупение, она словно бы обросла толстым панцирем. Люди вокруг разговаривали как обычно, но ей их голоса казались какими-то приглушёнными. И сами люди словно ушли куда-то далеко-далеко, хотя на самом деле были тут же, рядом…

Она сидела на узкой койке и слушала, как Питер Биллингс зачитывает обвинение в заговоре и представляет вещественные доказательства. В мягком пластиковом пакете, словно выхлебавшая всю свою воду мёртвая рыбка, лежала флэшка. Должно быть, её как-то умудрились вытащить из мусоросжигателя — края флэшки почернели и оплавились. Рулон с распечаткой представили неразвёрнутым, часть его уже отправили в переработку. Были перечислены результаты исследования её компьютера. Конечно, большинство найденных данных принадлежало Холстону, а не Джульетте. Впрочем, стоило ли им на это указывать? У них и без того хватало материала на десяток очисток.

Рядом с Питером, перечисляющим все её грехи, стоял в своём чёрном комбинезоне судья. Ну и комедия. Как будто они здесь для того, чтобы определить её судьбу. Джульетта отдавала себе отчёт, что всё уже решено — и не в суде.

Прозвучало и имя Скотти, но Джульетта не уловила, в какой связи. Может быть, взломали его почтовый ящик и увидели записку, которую он ей послал. А может быть, они хотели пришить ей его смерть — так, на всякий случай. Кости к костям — и тайна останется тайной.

Джульетта отгородилась от назойливых голосов своих судей. Вместо этого она наблюдала через плечо, как недалеко от камеры зародился маленький смерч и направился к холмам. Он прожил недолго: рассеялся, столкнувшись с пологим склоном, рассыпался, как те, кто ушёл на очистку, отданные на произвол отравленного ветра и брошенные, словно мусор, гнить на едком воздухе.

Бернард так и не показался. Наверно, посчитал это ниже своего достоинства. А может, слишком напуган. Вряд ли Джулс когда-нибудь узнает истинную причину. Она взглянула на свои кисти, на узкие тёмные полоски вьёвшейся под ногти смазки… Джульетта понимала, что уже мертва. Но ей почему-то было всё равно. Не она первая, не она последняя. Она лишь мимолётное мгновение настоящего, шестерёнка: крутится, трудится, стирает свои металлические зубы — до тех пор, пока механизм не ломается, пока стружки и щепки этой самой шестерёнки-Джульетты не полетят во все стороны и не наделают ещё бóльших бед, а тогда возможен только один способ ремонта: вынуть её, выкинуть и заменить новой деталью.

Пэм принесла ей её любимую еду — горячую овсянку и жареную картошку. Джульетта так и оставила их исходить паром по ту сторону решётки. Из Машинного к ней целый день шли и шли записки, но ни один из старых друзей не навестил её, чему Джульетта была только рада. Их неслышных голосов, доносившихся к ней с клочков бумаги, было более чем достаточно.

Из глаз Джульетты сами по себе лились слёзы, но всё её остальное существо совершенно онемело, застыло — ни всхлипа, ни трепета… Она читала милые записки, а слёзы капали и капали… Нокс просто просил прощения. Джульетта понимала: гигант корил себя за то, что ничего не сделал, что не убил полицейского, как хотел, и пусть бы его за это тоже выбросили наружу; его записка ясно показывала, что он будет раскаиваться в своём бездействии всю оставшуюся жизнь. В других записках, более отвлечённого плана, содержались обещания встретиться «по ту сторону» или цитаты из книг. Шерли, знавшая Джульетту лучше других, сообщала ей о состоянии генератора и о том, что они получили новую центрифугу для очистки нефти. Шерли заверяла, что всё будет работать бесперебойно — благодаря Джульетте. От этих слов Джульетта даже чуть всхлипнула. Она сидела и поглаживала написанные углём записки, и пальцы её окрашивались чёрным, словно на них переходили мрачные мысли её друзей.

Наконец, последняя записка — от Уокера. Вот её она никак не могла расшифровать. На стенном экране солнце опускалось над суровым ландшафтом, ветер укладывался спать на ночь, пыль оседала на землю, а Джульетта всё вчитывалась в слова старого мастера — раз, и второй, и третий, пытаясь додуматься, что же он имеет в виду.

Джульетта незаметно для себя заснула. А когда проснулась, вокруг её койки валялось множество записок — они усеивали почти весь пол, словно хлопья осыпавшейся краски; должно быть, накидали за ночь. Внезапно Джульетте почудилось, что за решёткой кто-то есть. Она повернула голову и вгляделась в темноту. Там стоял человек. Когда она пошевелилась, посетитель отпрянул; обручальное кольцо на его пальце звякнуло, когда сталь соприкоснулась со сталью. Джульетта поспешно вскочила с койки и бросилась к решётке на затёкших со сна ногах. Схватившись за прутья дрожащими руками, она пристально вглядывалась в исчезающего во мраке гостя.

— Папа?.. — окликнула она, просунув руку сквозь решётку.

Но он не обернулся. Высокая фигура ускорила шаг, растворяясь в пустоте и превращаясь в мираж, в отдалённое, туманное воспоминание детства.

Рассвет следующего дня был достоин того, чтобы им полюбоваться. Солнечные лучи пробивались сквозь редкие разрывы между тёмных туч, и золотые дымные столбы скользили по склонам холмов. Джульетта лежала на койке и, подперев подбородок рукой, следила, как сумерки переходят в свет дня. Камеру наполнял запах позабытой остывшей овсянки. Узница думала обо всех тех мужчинах и женщинах в IT, которые не покладая рук трудились все три прошедшие ночи над её костюмом, кропая его из заведомо дефектных материалов, поставляемых из отдела Снабжения. Костюм будет в порядке ровно столько времени, сколько ей, Джульетте, понадобится для очистки, но не дольше.

Во всех испытаниях последних дней и ночей, когда ей приходилось карабкаться по лестнице со скованными руками и угнетённым духом, Джульетте некогда было думать о предстоящей очистке. Мысль о ней появилась только сегодня, в утро, когда ей предстояло выполнить эту страшную обязанность. Джульетта была полностью уверена, что не станет ничего чистить. Она знала — все, уходящие наружу, утверждали то же самое; однако все они на пороге своей смерти переживали некую таинственную, возможно даже духовно-мистическую трансформацию, которая и заставляла их производить очистку. Но у Джульетты на Верхнем ярусе не было никого, кому она захотела бы оставить в дар чистые линзы камер. Правда, она не была первым человеком из Машинного, угодившим на очистку, зато она определённо станет первым, кто её не выполнит.

Она так и заявила Питеру, когда тот вёл её из камеры к жёлтой двери. Внутри шлюза ждал техник из IT — сделать последнюю подгонку скафандра.

Джульетта слушала его наставления с холодной отрешённостью. Она видела все слабые места конструкции. Да если бы она там, в Машинном, не была по горло занята, работая по две смены подряд, выкачивая воду, закачивая нефть и поддерживая бесперебойную подачу энергии в Хранилище, — она сумела бы сделать костюм получше этого даже с завязанными глазами! Прокладки и уплотнители здесь ничем не отличались от тех, что использовались в насосах, кроме того, что были сконструированы так, чтобы рассыпаться. Сияющий верхний покров костюма образовывали наложенные и перекрывающие друг друга слои высокопрочной изоленты — впрочем, высокопрочной, как точно знала Джульетта, её назвать можно было только в насмешку. Она едва не указала технику на все эти несуразности, когда тот начал рассказывать, что этот костюм — самый-самый распоследний и рассовершенный. Техник застегнул молнию на спине, натянул на руки Джульетте перчатки, помог надеть сапоги и объяснил, что значат цифры на карманах.

А Джульетта всё это время твердила про себя, словно мантру, записку Уокера: «Не надо бояться… Не надо бояться… Не надо бояться…»

«А теперь посмейся. Правда — это шутка, и они там, в Снабжении, молодцы».

Пока техник проверял перчатки и «липучки», которыми были зафиксированы замки-молнии, Джульетта продолжала ломать голову над загадочным посланием. Снабжение? При чём тут Снабжение? Может, она неправильно запомнила записку? Техник заклеил стыки между сапогами и костюмом полосами изоленты. Джульетта засмеялась: стоило ли тратить усилия! Уж лучше бы закопали в землю на фермах — от её мёртвого тела тогда была бы хоть какая-то польза.

Последним пришла очередь шлема — с ним обращались особенно бережно. Техник попросил Джульетту подержать шлем, пока он подгонял металлическое кольцо-ошейник. Она вглядывалась в своё отражение в щитке, откуда на неё смотрели глаза — запавшие, усталые, они показались Джульетте старше, чем ей помнилось, но гораздо моложе, чем она себя ощущала. Но вот, наконец, шлем надет, и помещение словно потемнело: Джульетта взирала на окружающее через тонированное стекло щитка. Техник напомнил о нагнетании аргона, о пламени, которое последует за этим. Одно из двух: либо как можно быстрее выбирайся наружу, либо умри куда более страшной смертью.

Техник ушёл. Жёлтая дверь с лязгом захлопнулась, колесо-рукоятка прокрутилось, словно его поворачивал какой-то невидимый дух.

Джульетта раздумывала, а не остаться ли здесь, отдавшись на волю огня, чтобы не предоставить тому таинственному духовному озарению шанса переубедить её? Что скажут в Машинном, когда до него дойдёт весть об этом? Кое-кто будет гордиться её стойкостью. Другие придут в ужас при мысли о её гибели во всепожирающем пламени. Наверняка найдутся и такие — впрочем, их будет не много — что скажут, будто ей не хватило смелости сделать шаг за порог, что она выбросила на ветер шанс собственными глазами увидеть наружный мир.

Костюм Джульетты пошёл складками — в помещение начали нагнетать аргон. Это делалось для того, чтобы накачанный под высоким давлением инертный газ не дал проникнуть в шлюз токсинам снаружи. Джульетту почти против собственной воли повлекло к двери. Когда между створками образовалась щель и пластиковые полотнища плотно облепили каждую трубу в комнате, каждый провод, облегли низенькую скамью, она поняла — вот и конец. Створки двери перед нею разъехались; наружная обшивка Хранилища треснула, словно кожица сухой горошины. Там, за завесой конденсированного пара, лежало неизведанное.

Один сапог проскользнул в щель, за ним последовал второй. И Джульетта двинулась в широкий мир с твёрдым намерением покинуть его на собственных условиях. Она увидит его своими глазами, пусть и через этот ограниченный портал, это узкое стекло размером — как она вдруг поняла — восемь дюймов на два.

Бернард наблюдал за очисткой, сидя один в кафетерии, в то время как его техники возились с укладкой оборудования в кабинете Питера. Он привык делать это в одиночестве — техники, как правило, не стремились составить ему компанию. Они забрали вещи и направились прямиком к лестничному колодцу. Бернарду иногда бывало стыдно за те суеверия и страхи, которые он сам взращивал в собственных работниках.

Сначала он увидел купол шлема, а затем на экране постепенно вырисовалась вся сияющая фигура Джульетты Николс. Она поднималась по наклонному пандусу, движения её были скованными и неуверенными. Бернард сверился с часами на стене и потянулся за стаканом с соком. Откинувшись на спинку стула, он приготовился насладиться реакцией очередного чистильщика на то, что предстанет его глазам: яркий, чистый и свежий мир, воздух, полный порхающих созданий, трава, стелющаяся под лёгким ветерком, сверкающий на горизонте над холмами город…

На протяжении своей жизни Бернард видел около десятка очисток, и каждый раз его приводил в восторг этот первый пируэт, когда чистильщик оглядывался вокруг. Он видел, как мужчины, которых вырвали из их семей, танцевали перед камерами, жестикулировали, призывая близких выйти наружу, как они пытались передать им своё восхищение всей этой поддельной красотой, которую демонстрировал им экран, вмонтированный в щиток шлема. Всё напрасно — у них не было зрителей, кроме Бернарда. Ему случалось видеть, как люди неистово отмахивались от порхающих птичек — они принимали их за насекомых, кружащихся около лица. Как-то раз чистильщик, перед тем как приняться за очистку, даже спустился обратно по пандусу — наверно, стучал в закрытую дверь, как будто хотел что-то сообщить оставшимся внутри. Все эти реакции были не чем иным, как ясным свидетельством того, что система работает. Независимо от психологии каждого индивидуума зрелище сбывшихся — пусть и фальшивых — надежд заставляло осуждённых выполнять то, что они первоначально наотрез отказывались делать.

Может быть, именно поэтому Дженс никогда не хватало духу наблюдать за очисткой. Её мутило от этого зрелища. Она же не имела ни малейшего понятия, чтó видят эти люди, на что они так реагируют. Дженс, с её слабым желудком, приходила и любовалась восходом на следующее утро, скорбя на свой собственный лад; остальные обитатели Хранилища старались в эти моменты её не беспокоить. А вот Бернард наслаждался этой трансформацией, этим обманом, который он и его предшественники довели до совершенства. Он улыбался и потягивал сок, следя за тем, как Джульетта неловко бродит вокруг, ведомая своими обманутыми органами чувств. На линзах камер был лишь тонкий грязноватый налёт — достаточно лишь слегка протереть, но Бернард, исходя из опыта прежних двойных очисток, не сомневался: Джульетта станет скрести их, как одержимая. Так было всегда.

Он сделал очередной глоток и повернулся к кабинету шерифа, где Питер собирался с духом, чтобы пойти смотреть на очистку, — но дверь в кабинет была прикрыта, оставалась лишь узкая щёлка. На этого паренька Бернард возлагал большие надежды. Сегодня шериф, а там, глядишь, и мэр… Он, Бернард, побудет на этом посту какое-то время, может, один-два срока, но всё же его место в IT, быть мэром — это работа не для него. Вернее сказать, у Бернарда были кое-какие другие обязанности, для выполнения которых подобрать доверенное лицо было намного труднее…

Он повернулся обратно к экрану… и чуть не уронил свой бумажный стакан.

Серебристая фигура Джульетты Николс уже взбиралась по склону холма. Грязный налёт на линзах остался нетронутым.

Бернард вскочил, опрокинув стул, бросился к экрану, как будто собирался кинуться за Джульеттой вдогонку, и застыл, ошеломлённо выкатив глаза.

А Джульетта поднималась по тёмной ложбине между холмами. Приостановилась на мгновение над двумя неподвижными телами. Бернард снова бросил взгляд на часы. Вот сейчас… в любой момент… в любую секунду… она рухнет на землю и начнёт стаскивать с себя шлем. Станет кататься по сухой почве, молотить руками и ногами по воздуху, поднимая клубы пыли, и заскользит обратно вниз по склону, а потом остановится, мёртвая, недвижимая…

Но секунды убегали, а Джульетта и не думала падать и умирать. Она оставила двоих мёртвых чистильщиков позади и продолжила восхождение — спокойно, размеренно, до самого гребня, где остановилась, оглядывая представшую перед ней неизвестность, а потом… исчезла из поля зрения.

Бернард стремглав мчался вниз по лестнице. Ладонь его была липкой от пролитого сока; он продолжал сжимать в кулаке смятый стакан целых три пролёта — пока не нагнал своих техников и не запустил стаканом им в спины. Неряшливый бумажный комок отскочил и улетел в пустоту. Бернард отругал ничего не понимающих работников и понёсся дальше, спотыкаясь и едва не падая. Ещё дюжина этажей вниз — и он столкнулся с первыми «туристами», идущими наверх, чтобы полюбоваться вторым ясным восходом за последние несколько недель.

Запыхавшийся, на гудящих ногах, чуть не теряя очки, соскальзывающие со вспотевшего носа, Бернард наконец достиг тридцать четвёртого этажа. Он пронёсся сквозь двойную дверь и наорал на замешкавшегося охранника, требуя немедленно открыть ворота. Тот подчинился, еле успев просканировать собственную карточку — в следующую секунду Бернард протаранил турникет и помчался дальше по коридору. Два поворота — и вот он перед самыми укреплёнными, самыми надёжно охраняемыми дверьми из всех, имеющихся в Хранилище.

Проведя свою карточку и вбив секретный код, Бернард ворвался внутрь, за массивные стальные стены. В помещении, полном серверов, стояла жара. На выложенном плиткой полу возвышались одинаковые чёрные консоли, величественные, словно памятники научной дерзости и конструкторскому искусству человека. Бернард шёл между ними; влага стекала с его лба и скапливалась на бровях, верхняя губа тоже блестела от пота, в глазах мелькали отражения бесчисленных лампочек. Глава IT вёл ладонями по передним панелям машин, и огоньки на них весело, успокаивающе подмигивали, словно заверяя, что всё будет хорошо, а ровный электрический гул ласково нашёптывал своему хозяину, что тревожиться и выходить из себя нет причин.

Но всё напрасно. Бернарда снедал страх. Ещё и ещё раз он прокручивал в голове ситуацию, пытаясь разобраться, что пошло не так. Нет, эта девица, конечно, не выживет, она просто не может выжить. Но основной обязанностью Бернарда, выше которой стояла только охрана информации, содержащейся на этих самых серверах, было никогда никого не упускать из виду. Это его высший долг. Неудивительно, что сегодняшняя осечка вогнала его в дрожь.

Пробираясь к серверу у дальней стены, он осыпал проклятиями стоящую в помещении жару. По одним воздуховодам прохладный воздух из Глубины доставлялся в серверную; большие вентиляторы в задних помещениях серверной гнали нагретый воздух по другим воздуховодам обратно вниз; таким образом холодные, промозглые уровни с трёхзначными номерами оставались пригодными для жизни.

Бернард поднял голову и взглянул на воздуховоды, вспоминая пресловутый мораторий на подачу энергии. Это была кошмарная неделя, неделя, когда возросшая температура угрожала работоспособности его серверов, а всё из-за чего?! Из-за какого-то генератора, из-за этой чёртовой бабы, которую он только что проворонил! Начальника IT бросило в жар. Он в который раз проклял промах конструктора, отдавшего контроль за охлаждением в руки этих грязных, воняющих пережжёным маслом обезьян из Машинного, не способных ни на что, кроме как ворочать гаечными ключами. Бернард словно наяву услышал грохот и вой отвратительных машин, учуял смрад отработанных газов и горящей нефти. Он видел их только один раз — тогда, когда убил того парня — но этого более чем достаточно, чтобы ему никогда не захотелось покинуть своё чистенькое IT. Здесь кремниевые микросхемы испускали свой характерный аромат, нагреваясь под потоком обрабатываемых данных. Здесь царил запах резиновой изоляции на проводах и кабелях, протянутых параллельно друг другу, аккуратно собранных в пучки, поименованных и пронумерованных, по которым каждую секунду проходят гигабайты важнейшей информации. Здесь под наблюдением Бернарда на диски снова загружались данные, удалённые во время предыдущего восстания. Здесь человек мог спокойно погрузиться в размышления среди машин, тихо делающих то же самое.

Где-то в глубине этих воздуховодов завелись нечистоты. Бернард смахнул пот с лица и вытер ладони о зад своего комбинезона. При мысли об этой бабе, этой воровке, которой Дженс в награду за её преступления дала самый высокий пост в системе охраны правопорядка и которая теперь вдобавок ко всему отказалась произвести очистку, взяла и удрала…

…температура самого Бернарда повышалась до опасной отметки.

Он дошёл до последнего в ряду сервера и протиснулся между ним и стенкой к задней части машины. Глава IT извлёк из-под комбинезона висящий на шее ключ и начал отпирать им хорошо смазанные замки на кожухе компьютера. Работая, он утешал себя мыслью, что проклятая девица не могла уйти далеко. Вряд ли стоит ожидать от неё каких-либо значительных неприятностей. Гораздо важнее понять, что пошло не так. Время для очистки всегда рассчитывалось с непогрешимой точностью. По крайней мере, так было до сегодняшнего утра.

Задняя крышка сервера отошла, за ней обнажилось практически пустое нутро машины. Бернард спрятал ключ под комбинезон и отставил стальную панель в сторону. Металл был чертовски горяч на ощупь. Из чехла, висящего на стенке в брюхе пустого сервера, Бернард извлёк пластиковую гарнитуру. Надвинул наушники на уши, приладил микрофон, размотал кабель.

Он вполне сможет с этим справиться, уверял он себя. Он глава IT. Он мэр. Питер Биллингс — его человек. Люди любят порядок и постоянство, и ему, Бернарду, под силу сохранять иллюзию, что всё идёт как по маслу. Народ боится перемен. Бернард сможет скрыть их. Он занимает обе высшие должности в Хранилище. Кто осмелится стать к нему в оппозицию? Кто лучше него пригоден для этих постов? Он сможет объяснить случившееся. Всё будет в порядке.

И всё же, вставляя кабель в нужный разъём, он продолжал трястись от непреодолимого, ранее неведомого ему страха. В наушниках раздался прерывистый тонкий сигнал — связь начала устанавливаться автоматически.

Он всё ещё может наблюдать за работой IT с расстояния, сделает всё, чтобы больше такого не повторилось, усилит бдительность… У него всё под контролем! Так он твердил себе, а в это время в наушниках раздался щелчок и прерывистый писк прекратился. Это значило, что кто-то взял трубку, хотя с той стороны не последовало ничего, хотя бы отдалённо напоминающее приветствие. В воцарившейся тишине явственно ощущалось раздражение.

Бернард тоже не стал тратить время на любезности и перешёл прямо к делу:

— Хранилище номер один? Это Хранилище номер восемнадцать.

Он облизнул потные губы, поправил микрофон. Ладони вдруг стали холодными и мокрыми, и очень захотелось в туалет.

— Э… у нас тут… кажется… гм… небольшая проблема…

Перевод Бориса Заходера.

В моих переводах двух первых новелл этого цикла подземное жилище людей я назвала Шахтой. Но мне это название никогда не нравилось. Дело в том, что у автора употреблено слово, которое в контексте новелл довольно затруднительно перевести на русский язык адекватно. Silo — силосная яма и силосная башня, а также хранилище для зерна, элеватор. В мире Хауи это цилиндрическая труба, уходящая на несколько километров в глубь земли. Я долго мучилась и всё же остановилась на Шахте. Но вот совсем недавно я прочитала отзыв одного блогера на ЖЖ (его ник hoack), о том, что было бы правильнее называть Шахту Хранилищем. Я подумала — а ведь точно! Гораздо более адекватное название. И с разрешения автора идеи, начиная с третьей новеллы, Шахта будет именоваться Хранилищем. Да, по его же подсказке Механика теперь называется Машинным отделением. Спасибо огромное, hoack! Ещё одно изменение: Договор теперь именуется Пактом.

Мультиинструмент, мультитул — многофункциональный инструмент, обычно в виде складных пассатижей с полыми ручками, в которых спрятаны (с внутренней или внешней стороны) дополнительные инструменты (ножи, пилка, шило, отвёртка, ножницы и т. п.).

В оригинале — как убрать шерсть с глаз у всех.