В массивном гранитном здании библиотеки Ленокс в Нью-Йорке можно найти картину богемского художника Вацлава Брожека «Рудольф и Алхимик». Центральная ее фигура — алхимик, изображенный в виде высокого лысого старика с длинной седой бородой, заостряющейся книзу, и облаченного в ниспадающую робу, подпоясанную широким кушаком. Он стоит спиной к алхимическому горну, пристроенному к одной из каменных стен рядом с узким глубоким окном, из которого льется слабый призрачный свет, выхватывающий из сумрака строгую обстановку комнаты. Слева наковальня, справа — перегонный куб, водруженный на небольшую печь, а также различные алхимические аппараты и глобус звездного неба. По полу в беспорядке разбросаны книги и пожелтевшие от времени манускрипты. В левой руке алхимика — щипцы. Он смотрит в глаза императору и протягивает ему треснувший тигель, на дне которого — крупицы золота, полученные путем трансмутации.

Рудольф, в императорском облачении, восседает на троне, закинув ногу на ногу. Он смотрит на тигель, но лицо его бесстрастно, — оно не выражает ни интереса, ни восхищения. Вокруг столпилось несколько женщин и мужчин, по левую руку от него стоит знатная дама, с любопытством склонившаяся вперед, за его спиной — четверо юношей и девушка; в дальнем углу застыли еще три человека, увлеченные обсуждением некоего естественнонаучного предмета. В глубине комнаты можно заметить слугу с собакой. Придворные одеты в камзолы, узкие штаны, обуты в туфли на высоких каблуках, подпоясаны шпагами. На дамах платья в соответствии с модой XVI столетия.

Описание этой картины, открывающее повествование, было сделано мною для того, чтобы лучше представить исторический антураж событий, о которых пойдет далее речь, дабы читатель представлял себе, какая атмосфера царила при дворе Рудольфа II, императора Германии.

Характеры людей, равно как и описания мест и событий, не отступают от исторической правды, однако в некоторых случаях автор дал свободу своей фантазии, чтобы скрасить монотонность исторических фактов.

Во времена правления королевы Елизаветы Английской в Мортлейке, на берегах Темзы, жил просвещенный человек по имени Джон Ди, которого все звали доктором Ди. Мы впервые встречаем его, когда ему уже около пятидесяти шести лет. В Англии он приобрел репутацию известного ученого, астролога, алхимика и некроманта. В юности он был прилежным студиозусом — сначала в колледже Святого Иоанна в Кембридже, а затем в колледже Троицы, где восемнадцать часов в сутки он посвящал занятиям, четыре — сну, и лишь около двух часов тратил на забавы и праздность, каковые в случае их умеренности не наносят вреда здоровью и не способны поколебать научных устремлений. Когда ему исполнилось двадцать, он посетил Бельгию, чтобы в Университете Лувена глубже изучить свои любимые предметы — математику и астрономию, — а также приобрести бывшие для того времени в новинку астрономические инструменты и приборы. Позже он в Реймсском колледже в Париже читал лекции по Евклиду, которые неизменно собирали большую аудиторию и проходили с огромным успехом.

Возвратившись в Мортлейк, Ди рьяно принялся за научную работу, организовав у себя дома астрономическую обсерваторию и химическую лабораторию; собрав немало алхимических установок, а также создав музей диковин естественной истории и библиотеку, включавшую в себя множество редких манускриптов и увесистых инкунабул, посвященных предметам его изысканий. Он впервые серьезно заявил о себе, написав исчерпывающее предисловие к блестящему переводу Евклида, сделанному сэром Генри Биллингсли, а также предложив поправки к грегорианскому календарю, впоследствии одобренные в ученом мире. В числе прочего он так преуспел в математике, что заслужил титул «Nobilis Mathematicus» («Прославленный Математик»).

В ущерб своей репутации среди потомков этот человек, обладавший поразительными интеллектуальными способностями, нередко позволял своему воображению возобладать над строгим научным знанием и принимал на веру многие заблуждения своего века. Он применял свои астрономические изыскания для составления предсказаний, неустанно работал с горном, перегонным кубом и химическими субстанциями в надежде открыть Универсальный Растворитель и Философский Камень, трансмутирующий свинец в золото, его философия смешивалась с тайным учением каббалы, теософией и черной магией[2]. Даже к его религиозным убеждениям примешивались доктрины спиритизма и теургической практики. Когда он не был поглощен написанием математических трактатов в библиотеке или работой с секстантом и астролябией в обсерватории, то занимался изготовлением амулетов и талисманов, принимая у себя клиентов самых разных сословий — от крестьян до членов королевских семей, что стекались к его дому в надежде узнать свою судьбу, составить гороскопы, выяснить с помощью магического искусства, какие дни для них благоприятны, а какие — нет, и получить возможность спланировать все свои начинания — большие и малые — с учетом воли звезд. За эти услуги легковерные его посетители расставались с немалым числом серебряных и золотых монет, которых, однако, едва ли хватало на покрытие расходов доктора Ди. Он был тем, кто…

Как и всех образованных людей в Средние века, доктора Ди подозревали в дружбе со злыми духами и демонами, и потому соседи и враги почитали его опасным человеком. Его репутация черного мага не раз приводила к тому, что у алхимика возникали проблемы с законом; при королеве Марии он был обвинен в ереси и наведении порчи на принцессу Елизавету, за что был брошен в темницу. Его сокамерника приговорили к медленной смерти на костре, но суд оправдал Ди, и алхимик через некоторое время был отпущен на свободу. Перед восшествием Елизаветы на престол герцог Лестер лично консультировался с Ди относительно выбора наиболее подходящего дня для ее коронации. Сделанное предсказание снискало ученому доброе расположение юной королевы, а позже она стала одной из его постоянных клиенток. Она приглашала его ко двору для бесед и консультаций, а также сама посещала его скромную обитель и, будучи обычно весьма экономной и даже скупой, нередко подтверждала свою благосклонность золотом. В то время доктор Ди был привлекательным юношей, высоким и стройным, с очень светлыми волосами и румяным лицом, украшенным длинной заостренной бородой, которая с возрастом стала снежно-белой. Возможно, королева-девственница ценила его общество не только благодаря его эрудиции и знаниям, но также и просто потому, что питала к нему искреннюю симпатию.

Однажды Елизавета пригласила Ди в Гринвич, где снизошла до того, чтобы стать его ученицей. Незадолго до этого он опубликовал книгу под названием «Monas Hieroglyphica» (Антверпен, 1564), которую посвятил императору Максимилиану II, и совершил долгое путешествие в Пресбург, в Венгрию, чтобы лично вручить экземпляр книги императору[3]. По приказу Елизаветы Ди за три дня своего визита в королевскую резиденцию должен был раскрыть ей секреты и тайны, заключенные в этом выдающемся труде. Елизавета считала, что, разгадав смысл метафорического языка, которым была написана книга и который мог показаться непосвященному абсурдным и нелепым, она постигнет доселе никому неведомые интеллектуальные истины.

Позже королева в сопровождении множества придворных посетила Мортлейк с целью осмотра знаменитой библиотеки доктора Ди, однако перед самым своим визитом узнала, что несколько часов назад Ди похоронил свою жену. Опечаленная Елизавета отменила посещение его дома, однако попросила Ди показать ей необыкновенное волшебное стекло, с помощью которого возможно наблюдать мир духов и общаться с призраками. Алхимик сделал это, дав королеве подробные рекомендации относительно пользования сим предметом.

Визит состоялся 10 мая 1574 или 1575 г. Двумя годами позже появление сияющей кометы на звездном небе повергло в трепет весь английский двор, и королева, тогда находившаяся в Ричмонде, послала за доктором Ди, чтобы расспросить его о смысле сего знамения. Ди дал подробный ответ и успокоил Елизавету. Некоторое время спустя на одном из постоялых дворов в Англии была обнаружена маленькая фигурка королевы, сделанная из воска и утыканная булавками, и опять Елизавета срочно вызвала Ди, чтобы он отвратил от нее несчастья и наложил заклятья, препятствующие сглазу и порче, которые могли повредить ее величеству.

Глубокое изучение каббалы и оккультных наук смутило строгий интеллект Джона Ди, и однажды после горячей молитвы он заявил окружающим, что ему явился ангел Ариэль и пообещал свою дружбу, а также содействие в проникновении за завесу будущего. Ариэль дал ему отполированный черный кристалл, с помощью которого можно было поддерживать связь с духами, обитающими за пределами человеческого мира. Пристально вглядываясь в кристалл, или, как его еще называли, «глазок», Ди наблюдал на его поверхности колышущиеся образы потустороннего мира и слышал обращавшиеся к нему ангельские голоса. Эти видения были неуловимы и смутны, загадочны и обыкновенно непостижимы. К примеру, в камне часто являлась маленькая девочка по имени Мадини, изъяснявшаяся на греческом так же свободно, как на английском, которая часами молола неописуемую чепуху. Ангелы Гальве, Михаэль, Габриэль и Рафаэль беседовали с Ди, записывавшим их духовные послания, выглядевшие как странные, ни на что не похожие обращения, как причудливые, будто бы бессмысленные наборы цифр и вычислений или как произвольные комбинации букв, складывавшиеся в слова неизвестного языка. Помимо всех этих персонажей камень также показывал и загадочные события. Так, 13 ноября 1583 г. Ди записал в своем дневнике следующее: «Вдали явился обоюдоострый меч, огненно-красный, окровавленный, и какая-то тряпица болталась на его конце. Меч был устремлен в небеса, и голос сказал: «Да будет так, Господи, ибо такова воля Твоя; да свершится их судьба», и меч задрожал, словно некто потряс им».

Не в силах удерживать в памяти все свои откровения и результаты общения с непостижимым, Ди решил воспользоваться услугами секретаря, который бы их записывал, и нанял молодого нотариуса по имени Эдвард Келли. Во время мистических штудий и ангелических откровений Ди означенный Келли исполнял роль медиума и ясновидца.

Непрерывно вглядываясь в грани кристалла, Ди, возможно, со временем действительно начал видеть смутные галлюцинации. Молодой же нотариус оказался беспринципным плутом, который решил, что ему весьма выгодно играть на чувствах легковерного доктора, и потому очень скоро «превзошел» своего наставника в ясновидении и общении с духами.

Келли, чьи черные волосы едва ли могли скрыть его изуродованные уши — свидетельство наказания, которое он когда-то понес за кражу, был искушен в приемах алхимии и таинствах некромантии, и со временем обрел власть над наивным и суеверным Ди, который забросил серьезные занятия и проводил месяцы и годы, глядя в волшебный глазок. Результаты этих удручающих занятий был описаны неким доктором Мериком Касабоном в книге «Честный и правдивый рассказ о том, что произошло за много лет между доктором Джоном Ди и некоторыми Сущностями» (Лондон, 1659), и трудно найти среди всей когда-либо изданной литературы что-нибудь подобное этой чудовищной мешанине из всяческих нелепостей.

Доктор Ди на протяжении всей своей жизни оставался глубоко верующим человеком, и в своем «Честном и правдивом рассказе…» доктор Касабон отмечает, что свою работу с черным кристаллом Ди всегда начинал с горячей молитвы Всемогущему, однако впоследствии «он принимал лживых демонических духов за светлых ангелов; дьявола, явившегося из преисподней, принимал он за Бога».

И Батлер пишет так:

Ди и Келли быстро прославились как маги, и эта слава становилась тем больше, чем увереннее они заявляли, что будто бы достигли успеха в получении золота из основных металлов — успеха, который, будь он вправду достигнут, мог бы спасти от нищеты самого Ди. Философский Камень, обнаруженный ими и использовавшийся для трансмутации, был обнаружен при раскопках в аббатстве Гластонбэрри вместе с книгой, в которой подробно описывался процесс, открытый святым Дунстаном, который…

В числе посетителей прославленных алхимиков был польский князь по имени Альберт Ласки, который с большой помпой посетил двор Елизаветы, где пытался найти адептов, посвященных в таинство трансмутации, дабы алхимическим золотом залатать прорехи в собственной казне, растраченной на бесконечные экстравагантные развлечения и безумные выходки. Будучи представленным Джону Ди герцогом Лестером, которому было поручено позаботиться о польском госте, он вскоре явился на ужин в дом знаменитого мага. Однако Ди был так беден, что ему пришлось продать часть своей серебряной посуды, чтобы раздобыть средства на прием столь знатного гостя, — об этом стало известно королеве, и она подарила Ди сорок золотых статуэток, изображающих ангелов.

Польский дворянин был очарован учением Ди и восхищен дерзкими заявлениями Келли; он признал существование Эликсира Жизни (Elixir Vitae), Философского Камня и многих других химер и был столь доверчив, что два английских авантюриста разработали план, с помощью которого задумали отнять у него часть его состояния. На пониженных тонах, с таинственными намеками и туманными предостережениями описывали они принцу магические силы «глазка», и гость в конце концов «уговорил» их открыть ему секреты кристалла. После многочисленных заминок и отсрочек, призванных распалить его любопытство, был организован сеанс: Келли уселся напротив чудесного кристалла, впал в транс и принялся спазматическими гортанными звуками, гулко отдававшимися в закрытом темном помещении, изрекать некие послания, которые он получал от потусторонних созданий. Ди, стоявший за столом, на который из окна лился свет, расшифровывал эти послания, а князю было позволено сидеть в углу комнаты и быть свидетелем действа. Помимо мешанины абсурда и глупостей духи в отрывистых фразах поведали Ласки его будущее, что того весьма восхитило и воодушевило. Они сообщили, что ему суждено стать счастливым обладателем формулы Эликсира Жизни, что его притязания на польский престол будут удовлетворены, что он станет богат, знаменит и одержит блистательные победы над врагами своего королевства, и все это будет достигнуто не без помощи Ди, медиума и волшебного глазка.

Смелая схема англичан увенчалась огромным успехом, подпитанная нетерпеливыми амбициями тщеславного поляка, который пригласил новых соратников посетить его резиденцию неподалеку от Кракова. Ди, к тому времени крепко увязший в долгах и вынужденный вести изнурительные судебные тяжбы, с радостью согласился, и в сентябре 1583 г. князь, в сопровождении доктора, его семьи и Келли с его женой и братом, а также свиты слуг, вернулся на континент. Они путешествовали с большой роскошью и, посетив по пути Любек и Гамбург, через четыре месяца достигли резиденции князя в Польше. Об «ангельском камешке» также не забывали, и при каждой остановке Ди и Келли извлекали его на свет, дабы просветить и одурачить своего благородного покровителя.

Оказавшись в Кракове, англичане со всеми удобствами расположились в роскошных апартаментах, а затем потекли долгие месяцы, в течение которых они не выказывали никаких попыток заняться искусством трансмутации. Князь торопил, однако добыть все необходимые материалы и аппараты оказалось не так-то просто, да и планеты все никак не желали становиться в правильное положение, а некоторые операции, раз начатые, должны были быть без изменений повторены семь раз в течение семи недель, чтобы принести результат. Чтобы удовлетворить нетерпеливого поляка, Келли тем не менее организовал демонстрацию, на которой с помощью тигля с двойным дном, наполненного воском, в котором были скрыты крупицы золота, «получил» из ртути драгоценный желтый металл, который затем испытали на подлинность краковские кузнецы.

Тотчас были выделены огромные суммы денег из казны князя, который был вынужден продать часть своих земель «для того, чтобы дать пищу ненасытным тиглям Ди и Келли и не менее ненасытным желудкам их жен и членов семей». Когда Ласки начинал выказывать признаки недовольства и разочарования, Келли устраивал очередное представление, ловким мошенничеством продлевая время пребывания двух товарищей в Польше. Через много месяцев, однако, князь понял, что алхимики растратили гораздо больше золота, чем произвели, и уговорил их нанести визит в Прагу, где правил бесконечно могущественный и бесконечно богатый покровитель алхимиков, астрологов и художников, император Рудольф II. Снабженные пригласительными и рекомендательными письмами, Ди, Келли, брат Келли и слуга по имени Хилтон попрощались со своим благодетелем и направились в столицу Богемии, которой они достигли спустя восемь дней пути, 9 августа 1584 г.

На каменистых высотах, нависая над прекрасной лесистой лощиной, с одной стороны, и рекой Влтавой — с другой, стоит группа древних сооружений, состоящая из крепости, нескольких замков и церквей, которые, вкупе с маленькими домиками, приютившимися на кручах, и узкими, искривленными улочками, образуют один из кварталов Праги, известный как Градчаны. Некоторые замки стоят здесь уже почти целое тысячелетие, а одно из самых старых богемских зданий было возведено здесь в 874 г. В то время, о котором идет речь, самым впечатляющим из них был древний дворец с богато украшенным фасадом и четырьмя куполами, бывший резиденцией сказочно богатого и влиятельного князя Уильяма фон Розенберга, рыцаря Золотого Руна и посла в Польше, которого в этой стране так уважали, что предлагали ему польский трон. Под руководством Рудольфа он вел важнейшие дела империи. Его дворец тайным подземным ходом соединялся с королевским замком, большей частью для того, чтобы монарх был спокоен за путь бегства на случай осады, а также и потому, что существенная часть королевской казны и важных бумаг хранилась в этом роскошном здании, перенесенная туда после опустошительного пожара 1541 г.

Поблизости от дворца Розенберга стояли две церкви: первая, костел Всех Святых, была построена королем Оттакаром II и расширена Карлом Великим, а затем восстановлена после пожара на деньги сестры Рудольфа Елизаветы, вдовы Карла IX Французского. Другую церковь — церковь Святого Георга — было легко узнать по двум величественным башням, ее интерьер был выполнен в роскошном византийском стиле, а снаружи к ней прилегал бенедиктинский женский монастырь. Монахинями в этом монастыре были исключительно благородные дамы, а настоятельница обладала правом короновать королеву Богемии, каковое в последний раз до этого было использовано при коронации жены императора Максимилиана II, матери Рудольфа.

Королевский дворец, построенный в 1333 г. императором Карлом IV, был копией парижского Лувра, впоследствии расширенной и украшенной силами позднейших монархов и полностью уничтоженной в 1541 г. чудовищным пожаром, охватившим Градчаны. Затем он, впрочем, был весьма хорошо восстановлен и в XVI в. являл собой впечатляющее зрелище. Его массивные стены ощерились высокими башнями, самой старой из которых была квадратная Черная башня, сложенная из грубо отесанного камня и оставшаяся со времен правления короля Венцеля (1378–1400). Верхние этажи этой башни служили тюрьмой для политических заключенных, а в глубине ее спал мертвым сном страшный инструмент пыток и казней — «железная дева»[4]. Также обращала на себя внимание круглая Белая башня, прозванная Михулькой или Далиборкой в честь своего первого узника Далибора. Дурной репутацией пользовалась башня Голода с подземными темницами и жуткими камерами, в которые, раз попав, живыми не возвращались[5].

В этом укрепленном со всех сторон строении располагались резиденция королей Богемии и императоров Германии, просторные апартаменты для многочисленной челяди и для приема высокородных гостей. Самыми великолепными из внутренних помещений были Испанский зал, Немецкий зал и зал Владислава — такой огромный, что в нем однажды состоялся рыцарский турнир. Окна замка смотрели на шпили церкви Святого Георга, на прекрасный сад и живописную панораму Праги, раскинувшуюся у подножия Градчан. Крытый коридор вел от дворца к парку, разбитому на дне глубокой лощины.

Монархом, жившим добровольным затворником в этой резиденции, был один из самых интересных и эксцентричных властителей Европы, Рудольф II, император Германии. Рудольф, старший сын императора Максимилиана II, родился в Вене 18 июля 1552 г. Когда ему исполнилось семь лет, отец отослал своего отпрыска к его фанатичному, мрачному, мизантропичному дяде — Филиппу II Испанскому, который незадолго до этого перенес свою резиденцию из Толедо в Мадрид. Здесь юный наследник богемского престола провел восемь долгих лет, получая образование у испанских иезуитов, и перенимая, как это свойственно всем детям, холодный, нетерпимый характер своего полубезумного родственника. По-видимому, это стало причиной впоследствии развившейся у него ипохондрии и трагического недоверия ко всем окружающим, которое отравляло ему всю жизнь. Девятнадцатилетним юношей он вернулся в Вену, и многие историки утверждают, что причиной тому была жестокая тоска по родине, которая естественным образом мучила столь молодого человека после восьмилетнего отсутствия; другие же настаивают на том, что Рудольфа отозвал отец в связи с тем, что принц завел чересчур много интрижек с прекрасными, хрупкими и распутными дамами испанского двора. Годом позже он был объявлен королем Венгрии, три года спустя стал королем Богемии, а со смертью отца в 1576 г. — королем Германии. Несмотря на то что ему исполнилось всего двадцать два года, он не интересовался роскошной и веселой жизнью венской столицы, предпочтя переехать в Прагу, где обосновался в суровом Градчанском замке. Вскоре, однако, он сложил с себя обязанности управления империей и, несмотря на то, что ее раздирали внутренние противоречия и периодически беспокоили нападения внешних врагов, переложил груз монарших обязанностей сначала на своих министров, а позже — на своего брата. Всегда подозрительный и замкнутый, он часто страдал приступами мрачной меланхолии, во время которых отказывался принимать иностранных послов и даже собственных министров. Придворные, жаждавшие угодить эксцентричному императору, обычно обращались к нему с просьбами, когда он посещал королевские конюшни — после этого он обыкновенно был расположен к общению, находясь в благодушном настроении. Всё больше и больше отдаляясь от своих функций императора, он был, тем не менее, весьма занятым человеком, посвятившим все свое время коллекционированию всевозможных сокровищ и произведений искусства, а также занятиям наукой (по крайней мере в том смысле, в каком он сам это представлял).

Рудольф интересовался наукой, собирал картины, статуи, различные древности и редкости вовсе не из желания преумножить прогресс искусства и археологии; астрология, алхимия и магия были его главными увлечениями и теми науками, которые он ставил превыше всех остальных. Шарлатанов, заявлявших, что им известен секрет Философского Камня или Эликсира Жизни, предсказывавших и прорицавших, читавших астральные символы, клявшихся в своей способности излечивать неизлечимые болезни с помощью питьевого золота или жемчужной тинктуры, принимали на Градчанах гораздо более радушно, нежели дипломированных специалистов в области химии, астрономии и медицины. Интеллектуальные предубеждения Рудольфа и его странные представления делали его жертвой самых разных трюкачей и обманщиков, которые ошивались в Праге в поисках нечестного заработка, и нахально, уверенные в собственной безнаказанности, втирались в доверие влиятельными людям и самому императору. Некоторые из них путем лести и притворства становились важными сановниками, ничем не уступавшими в могуществе высокородным императорским советникам, и заведовали всем, что было связано с науками и искусствами. Эти отъявленные мошенники величали императора не иначе, как «Соломон Богемии» и «Германский Гермес Трисмегист».

Такая исступленная приверженность мистическим наукам в то время не противоречила образованности и не была признаком излишней экзальтированности. Среди коронованных особ — что предшественников, что современников Рудольфа — было немало монархов, разделявших его интересы. Еще в 1150 г. султан Калид, правивший в Египте, собрал в своем дворце множество алхимиков и звездочетов и написал немало алхимических трактатов, сохранившихся до сегодняшнего дня. Альфонсо X, король Кастилии, Роберт Брюс Шотландский и Генрих VI Английский — все они практиковали магию и покровительствовали людям, ею занимавшимся; последний и вовсе, остро нуждаясь в деньгах, издал один за другим четыре декрета, призывавших всех людей благородного происхождения, всех докторов, профессоров и священников проводить эксперименты по трансмутации, дабы покрыть национальные долги. В патенте, датированном 15 сентября 1449 г., король Генрих заявляет, что успех священников в транссубстантивации, то есть преображении субстанций, даст надежду на то, что они добьются успеха и в трансмутации. Эдвард VII Английский занимался глубокими алхимическими исследованиями, а Фредерик III Германский, что правил за два века до Рудольфа, предвосхитил его отречение от мирских и государственных забот во имя любви к тайным наукам. Он оставил трон своему сыну Максимилиану и отправился в Линц, где посвятил себя астрологии, алхимии и ботанике, и не оставлял своих занятий вплоть до самой своей смерти в 1493 г.

Получив корону Германии, Рудольф оставил при себе немалую королевскую свиту, состоявшую из рыцарей, дворян, офицеров стражи, тайных поверенных, управляющих, слуг… среди них были врачи, раздатчики милостыни, библиотекари, а также смотрители кунсткамеры и галереи искусств. Помимо этих слуг он окружил себя прислужниками иного рода, чьи обязанности были созвучны его личным интересам: придворными художниками, музыкантами, поэтами, математиками, археологами, астрономами и, конечно, алхимиками. Их ценил он пропорционально их успехам в эзотерических науках; его библиотекарь, к примеру, сохранял свой пост не только благодаря тому, что содержал в порядке книги, но и потому, что далеко продвинулся в открытии законов вечного движения. Глубокого доверия его величества добивались главным образом те врачи, что наиболее искусно рассуждали о теософии и магических лекарствах, уверенно обещая создать в скором времени панацею — лекарство ото всех известных и неизвестных хворей; а выдающийся астроном Иоганн Кеплер оказался в недостаточной мере астрологом, чтобы завоевать благосклонность своего подозрительного властителя.

Император также не пренебрегал философией, изучая экстравагантные теософские доктрины и принципы (онтологические основы Бытия) вместе со своим юным секретарем, доктором Михаилом Майером[6], а также таинства каббалы с почтенным рабби Бецалелем Левом[7]. Этот прославленный рабби был крайне набожен, милосерден и благочестив, и за его щедрость простой люд любил его так же сильно, как уважали его ученые за познания в медицине, физике, математике, астрономии, а также за толкование талмуда. С подобающей скромностью занимал он место лидера в еврейских кругах Праги, и его считали голосом всех просвещенных иудеев и духовным отцом всех гниющих в нищете обитателей пражского гетто. И несмотря на то, что при дворе наиболее сильно было влияние католицизма, рабби всегда встречал радушный прием у императора, почитавшего его как великого толкователя каббалы, и не было его вины в том, что впоследствии семейная трагедия обрушилась на обоих — как на императора, так и на его вассала[8].

Перечислять менее значимых служек и иждивенцев, подвизавшихся при дворе Рудольфа, было бы бессмысленно; они работали в лабораториях, в обсерватории, в галерее искусств, в музее, в конюшнях, в зверинцах и ботанических садах… Все эти люди нашли свое прибежище либо на Градчанах, либо в городе, раскинувшемся вдоль Влтавы; многие из них довольствовались небольшими стипендиями, другие же, которым повезло больше, поселились в пределах императорского дворца, ежедневно получая щедрые подарки с императорской кухни и из винных погребов.

Помимо наук и искусств Рудольф был также очень привязан к своим садам и, как ни странно это звучит, к конюшням. В конюшнях, располагавшихся на первом этаже одного из крыльев его огромного дворца, как раз под галереями, заполненными произведениями искусства, содержалось множество благородных лошадей самых разных пород; многим из них Рудольф дал имена своих любимых придворных, живших с ним в замке. В необъятном зале, предназначенном для конных скачек, нередко проводились демонстрации прекрасных качеств этих лошадей и мастерства их наездников. Конные эти празднества проводились в окружении великолепных картин, развешанных на стенах, скульптур и, конечно же, в присутствии высшей знати.

За конюшнями, в роскошном саду, где в изобилии цвели самые редкие цветы всяческих сортов, которые на зиму переносили в хорошо оборудованные теплицы, для Рудольфа были выращены первые в Европе тюльпаны, чьи луковицы привезли в Прагу заморские послы, и цена каждого такого цветка могла превышать содержание иных из слуг. Впервые увидев тюльпан, Рудольф дал ему имя «Мария» в честь своей горячо любимой матери. Напротив мрачной Черной башни была выстроена оранжерея, где выращивали фиговые деревья, апельсины, лимоны, гранаты и персики, а также тропические пальмы и древовидные папоротники. На огромном газоне, покрытом сочной зеленой травой, цветами была высажена надпись, состоявшая из первых букв девиза Рудольфа: «ADSIT», что расшифровывается как «А Domino Salus In Tribulatione» («Ко Господу прибегаю в скорби»).

Несколько мраморных фонтанов, украшенных примечательными фигурами, извергали кристально чистую воду, и повсюду в саду можно было встретить чудесные статуи, колонны и барельефы. У подножия холма было выстроено несколько крепких хижин, каждая из которых имела по одному входу, закрытому прочной железной решеткой. В этих хижинах содержались дикие звери из Азии, Африки и даже далекой Америки: львы, тигры, леопарды, пантеры, медведи и прочие заморские дива. Традиция содержать при королевском дворе льва существовала еще с XIV в., поскольку живой лев считался буквальным воплощением символа геральдического льва, изображенного на гербе Германии. Похожая традиция существовала, в частности, в Швейцарии, однако в последнем случае речь шла о медведе — геральдическом символе ее столицы — Берна. Один из львов, родившихся в неволе, был еще детенышем приручен и выдрессирован лично Рудольфом. Этому льву, к немалому страху придворных и паническому ужасу посетителей замка, было позволено свободно разгуливать на свободе под присмотром его хозяина. Рудольф дал льву имя Оттакар.

По соседству со зверинцем располагалась гигантская клетка, в которой содержались попугаи и другие экзотические птицы, чье радужное оперение было столь же приятно глазу, сколь отвратительно для слуха были их бесконечное щебетание, гомон и шумная возня. Весь этот зоопарк был основан еще Максимилианом II и при Рудольфе стал самым роскошным и самым знаменитым во всей Европе.

На возвышении напротив императорского замка располагалось богато украшенное здание, возведенное Фердинандом I и прозванное бельведером, — настоящее сокровище архитектурной коллекции Праги. В нем находилась знаменитая винтовая лестница, ведшая в циклопический зал, заполненный картинами, статуями, барельефами и гипсовыми слепками. Рудольф, сконструировавший крытый коридор, ведший из его приватных апартаментов в замке в сады, немало времени проводил в великолепном бельведере, где увлеченно писал картины маслом, вытачивал камеи, полировал драгоценные камни и изучал астрономию под руководством своих прославленных учителей.

Таково было окружение и таков был образ жизни монарха, к которому два английских авантюриста, Джон Ди и Эдвард Келли, явились испросить милостей и испытать свою судьбу.

Начинаясь от каменных монастырей церкви Святого Георга на Градчанах, сбегала под гору узкая пологая улочка, что была не шире иных современных переулков и едва ли чище их, застроенная маленькими, ничем не примечательными домиками, в которых селились в основном алхимики и оккультисты. В зависимости от расположения падкого на всё чудесное императора кто-то из них жил ближе, а кто-то — дальше от дворца. Эта короткая улица носила название Золотой Улочки, и имя ее сохранилось в веках. Здесь во времена Джона Ди жили Даниэль Пранднер, знаменитый алхимик с безупречной репутацией, Кристофер фон Хиршберг, чье немалое денежное состояние указывало на его успехи в трансмутации (или в вождении за нос состоятельного покровителя), магистр Иеремия, немало преуспевший в фармацевтике, прославленный Бавор Ру-довски фон Хустриан, который лишился всего, что имел, в поисках Философского Камня, вспыльчивая алхимистка Саломена Шайнпфлюг, замешанная во множестве интриг, разрушивших репутацию не одной аристократической семьи Праги, и загадочный оккультист доктор Леонард Вышпергер фон Эрбах. Но знаменитей их всех был итальянский алхимик Клаудиус Циррус, который поступил на службу к князю фон Розенбергу, пообещав ему раскрыть тайну трансмутации, но указав при этом в заключенном контракте, что не может с полной уверенностью обещать успеха в этом премудром деле, ибо на все воля Всемогущего. Как написал Томас Нортон[9] в Бристоле в 1477 г.:

Циррус трудился раньше в лаборатории Венцеля Вресовича, жившего в Малой Праге, одном из кварталов Вечного города. Вресович, целиком посвятивший себя оккультным штудиям, имел репутацию столь умного и проницательного человека, что был назначен послом во многие иноземные государства и не раз был доверенным лицом в сложных дипломатических миссиях. Ему Циррус посвятил два написанных по-латыни трактата о Великом Эликсире.

Помимо алхимиков, предсказателей и многочисленных мошенников на Золотой Улочке жили скромные мастеровые, также здесь находилось немало непритязательных домиков, хозяевами которых были в основном художники, нашедшие применение своим талантам при дворе Рудольфа, с большой охотой скупавшего их картины и оказывавшего им всяческое покровительство. Здесь жили ювелиры, работавшие по серебру и золоту, огранщики драгоценных камней, резчики камей, резчики по дереву, толкователи манускриптов, рисовальщики и скульпторы, занятые созданием, а также реставрацией произведений искусства для кунсткамеры и галерей искусств.

В роскошном особняке, расположенном в престижном районе улицы, жил придворный врач и заведующий алхимическими лабораториями доктор Тадеуш фон Хайек, в чью просторную гостиную были вхожи не только обитатели Золотой Улочки, но также и нуждающиеся, практически нищие алхимики, что путешествовали по Европе, довольствуясь весьма сомнительными заработками, слагавшимися из платы за попытки, а часто и откровенные имитации трансмутации. Доктор фон Хайек был глубоко образованным человеком и выдающимся врачом; он получил свой диплом в Болонском университете, где от своего друга Джероламо Кардано — известного математика, механика и астролога — перенял горячую любовь к точным наукам. В 1572 г. он даже открыл новую звезду. Будучи ответственным за императорские лаборатории, фон Хайек испытывал алхимиков, претендовавших на получение работы при дворе, перед представлением их императору. Вскоре после прибытия в Прагу доктор Ди начал искать знакомства с этим важным для него чиновником.

Два английских авантюриста достигли Праги в середине лета и остановились в «Золотом шаре» — весьма популярном заведении, чей владелец, господин Зденко, был одной из самых известных фигур в Богемии, о которой бытовало множество сплетен. Ди продемонстрировал свои рекомендательные письма вице-канцлеру Якобу Куртиусу, который в свой тридцать один год был влиятельнейшим сановником при дворе Рудольфа. Куртиус был непримиримым иезуитом, и потому без особой теплоты отнесся к английскому протестанту, однако все же познакомил его с доктором фон Хайеком, у которого Ди сиял небольшой домик на Золотой Улочке. Как только Ди и Келли обосновались в своем новом доме, доктор продолжил свои беседы с Ариэлем с помощью волшебного глазка и не без участия бесстыдного «медиума». Духи сообщили Ди, что, прежде чем отправиться к императору, он должен продемонстрировать свои спагирические способности обитателям Золотой Улочки.

В это время Эдвард Келли, следовавший велениям своей низкой натуры, связался с дурной компанией и проводил дни напролет в плетении интриг и грязных развлечениях. Напившись, он расхваливал своего патрона, утверждая, что тот может предсказывать будущее и посвящен в тайну Философского Камня. К тому же у англичан заканчивались деньги, и молот рока угрожающе навис над их головами. Любопытные, наивные и в то же время алчные обманщики!

Келли был приглашен в лабораторию фон Хайека, располагавшуюся в подвале его особняка. Получив подробнейшие наставления от доктора Ди, Келли с помощью нескольких капель тягучей бордовой субстанции трансформировал несколько унций ртути (меркурия) в сверкающие желтые капли золота, которое, едва оформившись в слиток, было испытано на подлинность и вызвало бурную восхищенную реакцию присутствовавших. На поверхности слитка было обнаружено небольшое выделение тинктуры, похожей на рубин. Это говорило о том, что при трансмутации было использовано избыточное количество драгоценного Камня. Историческая достоверность этой трансмутации была подтверждена Николасом Барно, одним из гостей фон Хайека, а также и самим фон Хайеком, чьи наследники в течение долгих столетий хранили у себя герметическое золото.

Успех первой демонстрации прославил Ди и его партнера, и известнейшие обитатели Золотой Улочки посетили дом доктора Ди в надежде на дальнейшие демонстрации и приобщение к Тайному Знанию. С гостеприимством и радушием открыл фон Хайек двери своего дома английским алхимикам, и там они встретились с самыми выдающимися и влиятельными людьми Праги: врачом Кристофером Гаринониусом, тремя тайными советниками, а именно: Мартином Рутцке, Хансом Маркартом и Иоханнесом Франком, придворным поэтом Мордехаем де Делле и все с тем же вице-канцлером Якобом Куртиусом, который на сей раз стоя приветствовал их и самолично усадил на почетные места. Куртиус также председательствовал на неформальном собрании, которое организовал Клаудиус Циррус, в сферу интересов которого входили и поиски Философского Камня. Он заявлял, что «красная тинктура» может быть получена лишь соединением двух субстанций: простого золота (мужского принципа) и философской ртути (женского принципа), и обнаружение последней есть самая большая трудность; он искал ее в простой ртути, мышьяке, олове, поваренной соли, каменной соли, медном купоросе и в соках многих растений — но всё безуспешно; он исследовал человеческие кости, плоть, кровь, волосы, слюну и прочие телесные выделения, и впоследствии предостерегал других от поисков философского меркурия в этих грубых веществах. «Очевидно, — писал он, — что субстанцией, наиболее близкой к золоту, является ртуть, которая, затвердев, приобретает желтую золотистую окраску. И, поскольку все металлы состоят из трех основных принципов: летучести (изменчивости, непостоянства), фиксированности (твердости) и металлических свойств, то все, что надлежит совершить, — это избавить ртуть от ее летучести и придать ей желтую окраску, ибо как металл она равна золоту».

Кристофер фон Хиршберг, отвечая ему, говорил так: «Философский Камень при своем совершенстве вечен в пламени и не растворим ни в какой жидкости; состоит он из двух частей — одна летуча, а другая фиксирована; он содержит в себе in potentia[10] золото и серебро; он составлен из двух, из трех, из четырех и из пяти. Из пяти, ибо он есть квинтэссенция; из четырех, ибо включает он четыре элемента творения (воду, воздух, огонь и землю); из трех — ибо он есть триединый принцип естественных тел; из двух, ибо он суть две сущности философской ртути; из одного — ибо он выражает единый принцип всех вещей, что были вызваны к бытию Словом, породившим мир.

Собираясь воспользоваться силой Камня, следует с пристальным вниманием отнестись ко всем двенадцати ступеням процесса: прокаливанию, растворению, сепарации, соединению, гниению, коагуляции, добавлению новых компонентов, сублимации, ферментации, возгонке, росту, а также проекции. — Затем, в той же метафорической манере, он продолжал: — Чем больше количество Орла в отношении к количеству Льва, тем короче их битва; пытай Льва до того момента, пока он не истомится и не возжелает собственной смерти. Приготовь так много Орла, чтобы Лев зарыдал, собери слезы и кровь Льва и смешай их в философском сосуде».

Сведущий в оккультной философии доктор Леонард Вышпергер фон Эрбах заявил, что прозрел эзотерический смысл легенды о походе аргонавтов, объясняя: «Когда древние философы описывали поэтическими метафорами плаванье Ясона в Колхиду, где затаился огромный дракон, извергающий пламя, чьи глаза никогда не закрывались, вечно сторожа Золотое Руно, они говорили также, что влюбленная в Ясона Медея дала ему магические снадобья, которые он швырнул в пасть дракону, когда тот уже изготовился сжечь его и пожрать. Тогда дракон уснул, и Ясон убил его и утопил его тушу в Стигийском озере. Ясон в этом остроумном сюжете иероглифически символизирует философов; Медея — учение; само рискованное путешествие с его тяготами — Алхимическое Делание; извергающий пламя дракон есть сера и каменная соль; а Золотое Руно тождественно Философскому Камню, с помощью которого Ясон вернул молодость своему умирающему отцу и обрел могущество и богатство. Снадобья Медеи есть не что иное, как сера и sal mirabile, чудесная соль, а погружение дракона в Стигийские воды — это фиксация серы в концентрированной азотной кислоте»[11].

Эта спагирическая интерпретация греческого мифа встретила восторженную реакцию всего собрания, однако просвещенный Ди шепнул доктору фон Хайеку: «Оратор украл эту идею у Дионисия из Митилини, что умер в пятидесятом году до Рождества Христова».

Даниэль Пранднер тем временем продолжал. Он сообщил, что недавно обнаружил в древнем манускрипте рецепт приготовления квинтэссенции, открытый египетским «Отцом наук», Гермесом Трисмегистом, и, хотя он не издал еще своих изысканий, готов бескорыстно поделиться ими с друзьями. «Возьмите влаги одну с половиной унции и четверть южного багрянца, по-другому говоря, душу человека; все вместе составит половину композиции; и желтой серы взять следует также пол-унции, и столько ж золотой тинктуры, дабы всего получилось три унции. Знайте, что из трех произрастает лоза мудрости, и в тридцати заключено ее вино».

Бавор Рудовски, выслушав это, невесело отозвался: «Верно то, что сказано было об алхимии — она как кокетка, что обещает страсть, но отвергает все ухаживания; искусство без искусства, у истока которого часто стоит алчность, само же оно — ложь, что приведет в конце концов своего адепта в тюрьму или на виселицу». При этом Рудовски добавил, что сам он намерен избежать столь трагичного конца. Он соглашался, в частности, с философом-мистиком Генрихом Корнелиусом Агриппой, называвшим алхимию «сестрой теологии», ибо последняя указывает человеку на вечное счастье после смерти, ведя его лживыми путями, а первая обещает живущему бессмертие, здоровье и неисчислимые богатства, склоняя его к неверным толкованиям и бессмысленным трудам. В этот миг фон Хустриана перебил Мартин Рутцке, который спросил, верит ли оппонент в то, что герметическое золото, полученное в процессе трансмутации, в действительности — настоящее золото, или же нет. Рудовски ответил, что вопрос задан с умыслом так, что на него, по-видимому, следует ответить отрицательно. «Поскольку золото естественным путем возникает в недрах земли, всё, что получено иным методом, не может совпадать с ним по сути; более того, качества вещества могут быть искусственно привнесены в первородную материю лишь божественным солнцем, которое не тождественно огненному солнцу, используемому алхимиками. Но вопрос состоит в другом, а именно: может ли от истинного солнца искусственным путем быть получена некая субстанция, обладающая способностью фиксировать ртуть, превращая ее в золото? Очевидно, что само золото обладает такой оплодотворяющей силой, ибо святой Августин говорит, что всякое вещество содержит в себе оплодотворяющую силу специфического характера, каковая способна порождать определенные эффекты, когда выполняются все условия и собраны все необходимые для реакции элементы, а также соблюдены правильные место и время. Следовательно, золото обладает мощной преображающей силой, каковая может быть выделена лишь посредством сильного нагревания, проведенного сведущим адептом. Для начала, однако, золото должно быть возвращено в состояние materia prima, первородной материи, с помощью прокаливания в герметическом пламени. Затем высвобожденная оплодотворяющая сила его должна быть перенесена в высоко очищенную ртутную землю, дабы земля понесла от нее и произошло сгущение, сосуд же в течение всего этого времени должен быть плотно закупорен, дабы из него не ушла духовная сила».

Когда но приглашению вице-канцлера свое место покинул красивый и исполненный достоинства иностранец, вышедший на середину комнаты, по рядам собравшихся пробежал шепот восхищения. Доктор Ди низко поклонился председателю и, извинившись за слабость своего разговорного языка, начал свою речь на латыни. Он высказал крайне религиозный взгляд на теософию, герметику и кристалломантию, а относительно Философского Камня сказал следующее: «Кто пытается найти сей прославленный Эликсир, должен прежде всего заручиться поддержкой Всемогущего Иеговы, который в своем бесконечном милосердии есть единственный истинный творец всех тайн Природы. Вот что говорит нам Священное Писание: «И ударил Он по камню, и вода брызнула из него, и масло потекло из скалы», и еще: «ему, кто победит, дарую Я тайную манну, и дам Я ему белый камень, и на камне высечено Новое Имя, что не известно никому, кроме получившего камень»[12].

Внезапно прервав нить своих рассуждений, Ди сообщил заинтересованной аудитории, что его ассистент, Келли, с большой, впрочем, неохотою, согласился открыть секрет проекции, недавно совершенной им в лаборатории доктора фон Хайека, и объяснил суть приготовления пурпурпо-красной субстанции следующим образом: «Возьмите дистиллированный философский уксус и растворите в нем зеленого льва, остудите и профильтруйте раствор, затем отгоните влагу в бане[13], дабы раствор приобрел маслянистую консистенцию. Поместите его вслед за этим в реторту и дистиллируйте на медленном огне, постепенно увеличивая пламя, пока зеленый лев не станет клейким; отдайте его флегму[14] мертвой голове[15], вновь высушите на бане и дистиллируйте, как прежде, и получите тогда кроваво-красную субстанцию».

В комнате воцарилось молчание, нарушаемое лишь шуршанием бумаги, на которой гости записывали сей ценный рецепт; после этого Ди продолжил, и глаза его вдохновенно загорелись, когда он загадал собравшимся такую загадку:

Доктор фон Хайек поблагодарил оратора от имени всех присутствующих и зачитал несколько выдержек из трактата своего наставника по оккультным наукам, Джероламо Кардано: «Алхимия, — писал адепт, — состоит из нескольких замечательных вещей, нескольких бесполезных, нескольких несомненных и нескольких желанных; но нет среди них вещей благотворных, нет вещей действенных, нет вещей, дарующих надежду, ради которых стоило бы подвергнуть себя опасности… вещей, которыми следовало бы гордиться…» Затем он сказал, что за все то время, пока он служит директором лабораторий при императорском дворе, за все то время, пока экзаменует он тех, что именуют себя адептами трансмутации, видел он множество лгунов, которых бы хватило, чтобы создать из них целую армию. Некоторые из них использовали тигли с двойным дном, и фальшивое дно было сделано из праха, смешанного с воском, и золотой песок был насыпан под него. Другие применяли пустые стержни, которыми размешивали ингредиенты; конец стержня был залеплен воском, который плавился, выпуская на свободу золотые частицы, попадавшие в тигель. Другой «адепт» был уличен в том, что бросил в тигель кусочек каменного угля, в котором был спрятан золотой слиток; другой же, сведущий в химическом искусстве, покрыл кусок угля позолотой и во время демонстрации подбросил в тигель этот позолоченный кусочек. Те, кто заявляли, будто могут добыть золото и серебро, не используя пламени, угля, тиглей и прочих приспособлений, прибегали к другим остроумным схемам: один воспользовался азотной кислотой, в которой предварительно растворил серебро; другой изготовил нож, сделанный из двух металлов: золотая его часть была покрыта лаком, растворителем коего был спирт, и потому погружение его в спирт очистило клинок, сделав его вновь сверкающим. Другим, более изобретательным приемом было отбеливание меди с помощью мышьяка… но самой распространенной уловкой, которой пользовалось большинство, было применение смеси золота и ртути, известной как амальгама. При нагревании амальгамы ртуть улетучивается, оставляя после себя лишь драгоценный металл. Доктор фон Хайек в заключение своей речи предостерег своих слушателей от знакомства с людьми, применяющими эти обманные методы.

Реакция же присутствовавших была различной: одни взглянули с сомнением на своих соседей, как бы подозревая их в нечестной работе; в то время как другие хорошенько запомнили описание сих уловок, дабы воспользоваться ими в будущем, и среди последних, конечно же, был «вечно бодрствующий» бессовестный Келли.

Перед входом в огромный, роскошный зал, наполненный всевозможными древностями и произведениями искусства, доктора Ди встретил вице-канцлер Куртиус, в обязанности которого входило представлять приглашенных гостей императору. Пройдя по коридору с увешанными картинами стенами в личный кабинет императора, Ди наконец увидел Рудольфа, сидевшего за столом, на котором лежал том «Monas Hyeroglyphica», книга, которую много лет назад Ди посвятил отцу Рудольфа. Рядом с книгой лежали и письма Ди, в которых он испрашивал Рудольфа об аудиенции. То были благоприятные знаки расположения императора, и англичанин с трепетом склонился перед своим господином, но тот попросил его не кланяться и чувствовать себя как можно свободней.

Внешность императора Германии не была особенно выдающейся: он был немного ниже среднего роста, худощав, лицо его было бледно, а щеки впалые; его крупные губы были неправильной формы, и рот оттого выглядел немного перекошенным вправо; волосы его были кудрявыми, но тонкими, и рано покрылись пепельной сединой, и в возрасте пятидесяти четырех лет он был уже совсем седым. Лишь глаза выделялись на этом ничем не примечательном лице — большие и проницательные, — в них светилось спокойствие, изредка нарушаемое тенью улыбки, когда Рудольф встречал кого-то, кто был ему приятен. Его манеры были безупречны, а сам он обычно бывал приветлив, если не находился под влиянием мрачной меланхолии. Его платье не выглядело роскошным, он уделял мало внимания моде и цене одеяния, хотя по случаям государственных церемоний одевался роскошно и всегда появлялся на публике с огромной помпой. Рудольф свободно говорил на многих языках: немецком, чешском, испанском, итальянском, французском и латыни, будучи весьма сведущим в последнем — мертвом — языке ученых и философов, памятуя о годах его учения у отцов-иезуитов в Мадриде.

После обмена привычными любезностями Рудольф позволил Ди говорить без стеснения, и тот, изъясняясь на латыни, пространно поведал императору о том, что явился в Прагу с божественным посланием, два с половиной года проведя в беседах с посланцем Господа, светлым ангелом. Беседы эти осуществлялись посредством магического кристалла, в чем помог алхимику его друг-ясновидящий, и что теперь он может передать императору все, что поведал ему архангел Ариэль:

«Ангел Господа твоего призвал тебя за твои грехи; если услышишь ты меня и сделаешь всё по моему велению, то восторжествуешь; если же не услышишь ты меня, то Господь твой наступит на тебя и отбросит прочь. И дает тебе Господь сей завет, который обязан ты будешь соблюсти, и тебе воздастся: если ты отречешься от своей злобы и повернешься к Господу, то станет твой трон величайшим на земле, и сам дьявол станет твоим пленником». Ди также добавил: «Я догадываюсь, что под дьяволом здесь подразумевается Турция. Я исполнил свою миссию».

Сначала Рудольф был поражен смелостью речи Ди, потом рассержен его грубостью, но затем решил, что имеет дело с безобидным религиозным фанатиком, и вместо того, чтобы обидеться, тихо ответил, что не имеет никаких возражений против того, чтобы вести праведную жизнь. Он также заинтересовался «сакральным камешком», и вскоре Ди позабыл о своей пламенной религиозности в спокойной беседе о загадках кристалломантии. Он рассказал императору, что использование кристаллов в предсказании — древнее искусство, которое сродни методу прозрения истин в зеркалах, называемому катоптромантией. Согласно Варре, другу Цицерона, эти методы берут свое начало из Персии; греческий математик Пифагор в одно полнолуние в 500 г. до Рождества Христова создал особым образом отполированное металлическое зеркало, предназначенное для ясновидения, и те, кто пророчествовали с помощью зеркал, получали имя Спекулярий (Specularii). К их помощи прибегал злополучный римский император Дидия Юлиан, рожденный в 133 г. до Рождества Христова, пытавшийся выяснить исход битвы между его генералом, Севером, и Туллием Криспием. Пророком тогда выступало дитя. Ди заметил, что Рудольф, по-видимому, знаком с недавно опубликованной работой итальянского философа Пико делла Мирандола, описывающей методы прочтения будущего. Но зеркала, описанные в ней, изготовлены людьми, в то время как «магический глазок» имеет сверхъестественное происхождение, ибо дан был ангелом Ариэлем. Рудольф выразил глубочайший интерес и любопытство, и Ди пообещал продемонстрировать при случае силы реликвии.

Затем беседа их коснулась астрологии, в особенности влияния зодиакальных знаков на анатомию человека, и Ди раскритиковал гороскоп, составленный императору одним богемским мастером, назвав сей гороскоп варварским и предложив разработать верный, для каковой цели он пожелал выяснить все о рождении Рудольфа. Возвышенное, математическое толкование доктором астрономии скорее утомило его величество, чем увлекло, и он предпочел побеседовать о хиромантии, в которой Ди также был сведущ.

По совету вице-канцлера Ди ушел прежде, чем император сам попросил его удалиться, пообещав вскоре нанести второй визит, и вернулся на Золотую Улочку. Через некоторое время он получил от посланника императора столько золота и серебра, сколько никогда не вмещали его тигли.

Несмотря на страстную увлеченность науками, Рудольфа нельзя было назвать настоящим ученым. Он нанимал просвещенных людей для работы в своих лабораториях и обсерваториях в надежде, что вскоре пожнет плоды их трудов в виде золота и прозрения будущего. Он не штудировал трудов, которые были ему не слишком ясны, и не имел желания работать с литературой прошлого. В действительности, его придворные ученые были нахлебниками, и он видел, сколь велико различие между ними и глубоко сведущим в науках, начитанным английским философом, обосновавшимся в Праге. Постепенно, визит за визитом, которые наносил Ди императору, алхимик рассказывал о тайнах спиритуализма, загадках герметической философии; они обменивались мыслями по поводу происхождения первородной материи — знанием, необходимым для трансмутации, обсуждали Алкагест, или духовный свет, жизненную энергию Меркурия, а также методы приготовления питьевого золота. Все сильнее углубляясь в дебри спагирических тайн, они спорили об операции палингенезиса, другими словами, восстановления из пепла и праха живых растений и цветов: этот феномен состоит в пробуждении праформы существа, его астрального тела силой воли Спагирика, подкрепленной жаром пламени и Универсального Духа (spiritum universalem). Чудо сотворения гомункулуса, искусственного человека, также захватывало их мысли. Ди настаивал на том, что сии искусственные манифестации есть не что иное, как всякая нежить — гномы, сильфы и русалки, — воплотившиеся в схожие с человеческими тела. Он сказал, что всегда воздерживался от экспериментов с гомункулусом, помня о великой моральной ответственности, которую накладывали подобного рода испытания на исследователя. Затем Ди рассказал о завораживающих исследованиях гамаэ (gamahe) — естественных объектов, состоящих из мрамора, мела и прочих минералов, в точности соответствующих тем, из которых состоит человеческое тело[16]. Он особо отметил важность сих объектов для трансмутации, поскольку Философский Камень, в сущности, есть гамаэ в форме золота.

Дискуссия затронула роль лемурийцев в развитии герметики и коснулась «Изумрудной Скрижали» Гермеса Трисмегиста и ее истинной сути. Они беседовали до тех пор, пока царственный ученик эрудированного англичанина не заплутал в философском лабиринте и, чтобы выпутаться из паутины рассуждений, не сказал, что цель трансмутации, видимо, может быть наилучшим образом достигнута, если следовать предписанию старой поговорки: «Труд и молитва ведут к открытию»[17], на что Ди вежливо ответствовал другой известной максимой: «Все в воле Божьей», и Рудольф охотно согласился, поскольку настоящая сентенция была одним из его любимых выражений.

Знаменитое собрание алхимического знания, «Изумрудная Скрижаль» Гермеса Трисмегиста, породила между ними жаркие споры, поскольку Ди рискнул усомниться в правильности толкования, которое давал трактату Рудольф. «Отец Алхимии», Гермес, ассоциировался с Канааном, внуком Ноя; он создал математику, астрономию и музыку, научил египтян искусству письма и дал им религиозные заповеди и институт права. Также он знал тайну изготовления Философского Камня и считал, что знание сие должно быть передано потомкам и стать для них чудесным даром. Он высек весь процесс получения золота на изумрудной табличке, что была похоронена вместе с ним. Много лет спустя она была извлечена из могилы Сарой, женой Авраама; женщина перепрятала драгоценную табличку в пещере неподалеку от Хеврона, где скрижаль хранилась до момента, когда ее обнаружил Александр Великий. Предписание, высеченное в драгоценном камне, гласит:

«Я говорю не о том, чего нет, но о том, что есть истина из истин. То, что внизу, подобно тому, что наверху, и то, что наверху, подобно тому, что внизу, дабы свершилось чудо единого. Все вещи порождены посредством Творения, по этой причине Все вышло из Всего через последовательное изменение. Отец Всего — Солнце, Луна — его родительница, Ветер выносил его в своем чреве, и Земля была ему нянькою. Вот причина совершенства, заключенного в Творении. И силы Его могут стать совершенными, воплотившись в землю. Отдели огонь от земли и дух от материи, работая осторожно и предусмотрительно. Не теряя разума, поднимись с земли на небеса, и затем вновь спустись на землю, и собери воедино могущество того, что наверху, и того, что внизу. Так получишь ты славу мира, и всякое наваждение покинет тебя. В этом заключена Сила Духа, превосходящая само понятие силы духа, ибо оно превзойдет всякую неосязаемую материю и разрушит всякую твердую. Ибо это и есть причина мира. Твори чудесные вещи, что были созданы Его мудростью. Вот причина, почему я зовусь Гермесом Трисмегистом, ибо я обладаю тремя основами философии бытия. Все сказал я, дабы свершилась Работа Солнца».

Обсуждая этот древний ребус, Ди предпочитал давать ему теологическую интерпретацию, в то время как император считал его ключом к герметической философии. Доктор Ди в ответ на это приводил другой ребус, имя автора которого история не сохранила:

Доктор Ди обнаружил, что Рудольф желал узнать как можно больше об английских и французских ученых, и рассказал его величеству о прославленном францисканском монахе Роджере Бэконе, чей талант расцвел в XIII столетии. Он указал на осведомленность Бэкона во всех областях знания: теологии, медицине, математике, механике, оптике и химии, и говорил о его изобретениях — волшебном фонаре, горящем стекле, телескопе и порохе, а также о его выдающихся магических способностях, которые позволили ему сконструировать машину, что поднималась в воздух, о движущихся статуях и искусственной медной голове, которая была способна к человеческой речи. Рудольф, конечно же, читал «Зеркало алхимии» — книгу Бэкона, которую как раз недавно опубликовали в Лионе. Затем Ди поведал об умелом враче, Арнольде из Виллановы, и о трансмутации, проведенной им совместно с Раймондом Луллием в 1288 г.; о сэре Джордже Рипли, обзаведшемся несметными богатствами с помощью герметического искусства, которое он продемонстрировал рыцарям святого Иоанна в Иерусалиме, произведя с помощью трансмутации пять сотен тысяч фунтов золота, как записано в документах, хранящихся на Мальте.

Перейдя к Франции, Ди напомнил императору удивительную историю бедного парижского нотариуса, Николая Фламеля, который работал с тиглями, атанором (алхимической печью) и перегонным кубом в течение двадцати лет, прежде чем добыл секрет изготовления Философского Камня, и затем, с помощью своей подруги Перенеллы, 17 января 1382 г., около полудня, совершил успешную проекцию полутора фунтов ртути в чистое герметическое золото, более мягкое и сияющее, чем обычный желтый металл. В доказательство своих утверждений Ди уверил Рудольфа, что собственными глазами видел прекрасную арку, возведенную на кладбище Святых Невинных за счет Фламеля, на которой были изображены иероглифические фигуры, описывающие весь процесс; и когда он, Ди, в молодости во время пребывания в Париже почувствовал себя плохо, то в одном из госпиталей его вылечили с помощью эликсира, рецепт которого поведал в свое время врачам добродетельный Фламель.

Ученый англичанин развлек императора живописным рассказом о другом французском алхимике, Дионисии Захарии, который безуспешно работал почти всю свою жизнь, пока в пасхальный понедельник 1550 г. его труды не увенчались заслуженным успехом и он не совершил проекцию, менее чем за час переплавив обычную ртуть в чистейшее золото. Рудольф, привыкший видеть, как его алхимики поддерживают пламя в атаноре по семь недель подряд, дабы получить в итоге лишь окалину и шлак, был глубоко впечатлен.

Однажды Рудольф сам разговорился и рассказал о богемской алхимии последних лет. Его величество говорил об алхимической лаборатории, основанной в Кениггратце в 1476 г. Венцелем фон Троппо, где с большим рвением работала вдовствующая императрица Варвара. Несмотря на свою легковерность, Рудольф понимал всю необходимость принятия мер предосторожности против обмана, и потому с большим удовольствием сообщил Ди, каким образом Кристофер фон Хиршберг обманул богатого лорда фон Розенберга. Хиршберг сообщил лорду, что можно улучшить качество золота, погребя его в земле и в установленное время поливая различными тайными субстанциями. Розенберг дал ему на эксперимент восемьдесят золотых дукатов. Деньги были зарыты в саду, и в должное время их исправно поливали предписанными отварами, но через несколько дней Хиршберг исчез, а когда попытались откопать дукаты, то обнаружили, что и они пропали вместе с ним.

Мардехай де Делле, с несколькими другими придворными присутствовавший при этом рассказе, искренне смеялся и пообещал императору сложить поэму о приключениях благородного лорда и предприимчивого алхимика. Ди осведомился о наказании, постигшем нечестного Хиршберга, которого он сам не раз встречал на Золотой Улочке, но его перебил вошедший в этот миг Мартин де Рутцке, державший в руках дивно украшенный редкий манускрипт, спасенный из разрушенной библиотеки Вресовитца, прослывшего удачливым экспериментатором. Работа эта имела название «Истинный путь алхимии» и была написана Антонио Флорентийским в 1475 г. Автор ее предпочел изложить свои предписания крайне туманным и загадочным языком. В книге присутствовали в числе прочего некоторые намеки на тайны черной магии, однако Рудольф крайне высоко ценил сей труд и нисколько не жалел об уплаченной за него сумме, и приказал своему библиотекарю присоединить книгу к самым дорогим сокровищам своей коллекции.

Обещанная демонстрация возможностей «святого камешка» состоялась 20 марта 1585 г. Мероприятие было обставлено с большой помпой и серьезностью доктором Ди и Келли, который в тот день впервые предстал перед императором. Драгоценный кристалл был извлечен из своего отделанного бархатом и украшенного серебром эбенового ларчика и водружен на стол. Келли расположился напротив кристалла, смотря на него немигающим взглядом и постепенно впадая в транс под влиянием магического мерцания, исходившего от камня; Ди занял место за другим столом, уставленным письменными принадлежностями, а император выполнял лишь роль второстепенного наблюдателя, ожидавшего явления духов. В скупо освещенной комнате присутствовали еще два человека, а именно вице-канцлер Якоб Куртиус и Мартин де Рутцке. После горячей молитвы, при помощи которой Ди желал снискать благоволение своего покровителя ангела, Келли, растягивая слова, начал монотонно вещать о видениях, что представали перед его глазами, и пересказывать то, что он слышал за пределами человеческого мира от духов, обитавших по ту сторону граней магического кристалла. Сначала то, что он говорил, напоминало некую хаотическую тираду на трудно произносимом жаргоне, созданную с целью ввести в заблуждение легковерного императора; затем последовали пророческие слова, сулящие Рудольфу победу в войне, пересыпаемые темными намеками на альянс с иностранными силами, который принесет как положительные, так и трагические плоды. В завершение этого Келли провозгласил, что дух по имени Садкиэль желает говорить непосредственно с его величеством, и тогда император занял место Ди за письменным столом и записал следующий рецепт Философского Камня, поведанный ему духом:

«Возьми простой Аудкал (Audcal), очисти его и обработай с помощью Роднра (Rhodnr) четырех разных степеней разложений, и последнее разложение продолжай в течение четырнадцати дней, выдерживая одно и то же соотношение субстанций, пока Длафод (Dlafod) не затвердеет в красное сверкающее тело, в Образ Возрождения. Возьми также Луло (Lulo) из красного Рокстана (Roxtan) и расплавляй его четырежды на огне, пока не получишь Аудкал. И так он станет Дарром (Darr), той вещью, о коей ты просишь, священным, вечным Длафодом. Но будь внимателен и возьми его лишь тогда, когда он достигнет наивысшего совершенства, дай ему осесть на землю и вновь подняться к небесам. Вот Тайна».

Доктор Ди, весьма сведущий в языке духов, объяснил сии странные слова так: Аудкал обозначает золото, первородную материю процесса, Длафод есть сера — важнейший его компонент, Луло есть винный камень, а Рокстан — вино, и здесь имеется в виду философский винный камень. Дарр же, на языке ангелов, есть настоящее название камня.

Дабы вознаградить Ди за этот выдающийся сеанс, Рудольф милостиво подарил ему фрагмент так называемой «бессмертной бумаги», которая не подвергалась тлению после того, как была погружена в воды минерального источника в Силезии. Бумага приобрела свойства, защищающие ее от разложения, а также от посягательств на нее моли и книжных червей. Она была передана императору Георгом Кретчмером, который жил на Золотой Улочке и был пожалован за свой подарок дворянской грамотой.

Император и английский ученый, а также компаньон последнего по обманам и надувательствам, по-видимому, все думали об одном и том же:

Спиритуалистический сеанс Джона Ди со «святым камешком» в частных апартаментах Рудольфа вознес репутацию алхимика до небес. Дальнейшая демонстрация сложных философских инструментов, о которых Рудольф имел весьма скудное представление, а также магического зеркала и возможностей катоптромантии, обеспечила англичанину непререкаемый авторитет и полное доверие могущественного покровителя наук. Ди получил одну из самых хорошо оборудованных лабораторий на Градчанах, и с помощью бессменного Келли с еще большим рвением принялся за поиски Философского Камня. Поначалу император легко и безо всяких задержек предоставлял ему дорогостоящие материалы и аппараты, однако по прошествии некоторого времени иностранцам пришлось пользоваться также услугами многочисленных императорских министров, придворных и прочих приближенных ко двору лиц, которые все как один слепо веровали в чудо трансмутации и считали себя обязанными всяческим образом содействовать трудам столь просвещенных и выдающихся Адептов.

Старший сын доктора Ди, Артур, к тому времени уже посвященный в оккультные науки, стал ассистентом в королевской лаборатории. Он умело обращался с герметическим пламенем и был сведущ во всех металлургических операциях, благодаря чему снискал наивысшую оценку алхимиков, работавших в императорских лабораториях. В 1585 г. положение Джона Ди столь сильно изменилось, что он смог перевезти свою семью в более удобную резиденцию, позволив себе жить, что называется, на широкую ногу и быть не в меру расточительным, а также завести немало дружеских знакомств с аристократами Градчан и Старой Праги. Его слава достигла даже российского престола: царь Федор приглашал его в Россию, предлагая содержание в две тысячи фунтов в год — естественно, помимо лабораторных расходов и апартаментов для его семьи и слуг. Ди отказался от этого щедрого предложения, однако послал в Россию Артура, где тот стал придворным врачом и фаворитом могущественного царя. В Москве Артур написал свою знаменитую книгу «Fasciculus Chemicus» («Химический сборник»), изданную в Лондоне в 1650 г. по его возвращении в Англию.

Если бы Ди действительно мог предвидеть будущее, он бы, несомненно, принял приглашение русского императора, потому как через два года после этого алхимик впал в немилость и был вынужден оставить Прагу. В недобрый час ввязался он в рискованные интриги, в конце концов его погубившие. В Богемии в то время началось яростное противостояние католиков и протестантов, и Рудольф, вдохновленный убежденными иезуитами, присутствовавшими при его дворе, предпринял жесткие меры для подавления всякой оппозиции, хотя его абсолютная власть предполагала некоторую толерантность к политическим оппонентам. Теологические диспуты разворачивались во всех слоях общества, и, естественно, протестант из Англии оказался противником католиков, которых возглавляли лорд-распорядитель Георг Попель фон Лобковитц и папский легат. Среди тех, кто был на стороне ученого англичанина, оказался испанский посол, искушенный в науках Октавиус Спинола. Он уверил Ди в своем расположении, пригласив того на обед, во время которого признался, что сам является потомком известного алхимика Раймонда Луллия, одного из обладателей Философского Камня, который в конце своей жизни стал фанатично религиозен и отправился миссионером к берегам Северной Африки, где трагически погиб, будучи забит камнями и став, таким образом, христианским мучеником. Это крайне заинтересовало Ди, и он попросил своего нового друга оказать положительное влияние на Рудольфа. Вместо этого, однако, испанец сообщил Его Величеству, что Ди в действительности — нищий авантюрист, чародей, якшающийся с инфернальными демонами, творящий свои колдовства лишь для того, чтобы навести порчу на императора с единственной целью — ограбить пражскую казну, забрав из нее как можно больше серебра и золота. Кое-что из этого Рудольфу уже приходилось слышать, и кое-что, увы, было правдой, но эти клеветнические обвинения сильно поколебали позицию Ди при дворе. Был издан декрет об изгнании алхимика, поэтому Ди и Келли вместе со своими семьями переехали в Краков, где у них оставалось еще несколько друзей.

Денег у англичан почти не оставалось, и им приходилось прикладывать огромные усилия, дабы их внешний вид соответствовал их претензиям на обладание тайной Гермеса. Судьба, как бы то ни было, была к ним благосклонна, и слава их достигла ушей Стефана, короля Польши, в высочайшем присутствии которого Ди вновь продемонстрировал свой бесценный «святой камешек», а Келли вновь сыграл роль провидца и медиума. Духи предрекли, что скоро Рудольф будет убит, а Стефан получит трон империи. Это лестное предсказание понравилось королю, и какое-то время он ссужал деньги на эксперименты по трансмутации. Большая часть этих средств, конечно, ушла на бытовые расходы англичан. Вскоре польский король осознал, что его протеже обходятся ему слишком дорого, и что лучше препоручить их заботам сверх меры богатого Уильяма фон Розенберга. Их возвращение в Богемию произошло втайне, хотя Рудольф знал о нем и выслал своих поверенных к Розенбергу с требованием выдать доктора Ди, но аристократ был достаточно смел и горд, чтобы отказать императору.

Пребывая в Богемии, доктор счел, что самым благоразумным шагом для него будет поддержать дружеские отношения с королевой Елизаветой и напомнить ей о своем мастерстве адепта; он послал ей в подарок серебряный диск размером не больше дуката, который, как он утверждал, был изготовлен из кусочка меди, отломленного от сковороды. Несколько недель спустя он представил и доказательство: саму сковороду с вырезанным в ней отверстием, в точности соответствовавшим по размерам серебряному диску. Такой очевидной и простенькой ложью обманщики XVI века поддерживали в людях веру в чудеса, в просвещенность лжеалхимиков и их тайный опыт.

В это же время Ди в резиденции фон Розенберга добился больших успехов в превращении оловянных сосудов и медных тарелок в серебряные, что было подтверждено ювелирами. Эдвард Келли вел тогда крайне развратную жизнь и без конца выкидывал безобразные выходки, в результате чего между ним и Ди произошла серьезная ссора. Доктор пришел в отчаянье — он уже давно попал в зависимость от своего «медиума», каждый день поставлявшего ему духовную пищу; он пытался обучить своего младшего сына ясновидению, посвящая его в тайные церемонии, но мальчик не был способен воспринять видения и услышать голоса духов в «чудесном глазке». Келли ожидал такого исхода и спустя некоторое время вернулся к Ди, и тот с радостью принял его и пообещал оплачивать все расходы на его мерзкие развлечения.

После пяти лет отсутствия в Англии Джон Ди получил от королевы приглашение вернуться. Ему удалось скопить достаточно денег, пока он гостил у Розенберга, и он организовал свое возвращение с большой торжественностью, наняв для себя и своей семьи три кареты, каждая из которых была запряжена четверкой лошадей, несколько багажных экипажей и двадцать четыре вооруженных всадника для охраны. Он покинул Требону в марте 1589 г., и по пути домой посетил Бремен, где его навестил знаменитый герметический философ доктор Генрих Кунрат[18] из Гамбурга и где у него завязались дружеские отношения с ландграфом Гессе, которому Ди подарил двенадцать венгерских лошадей. По прибытии в Англию в ноябре он обнаружил, что его резиденция в Мортлейке была разорена в его отсутствие местными жителями, обвинявшими его в некромантии; вся мебель была разломана, драгоценная библиотека сожжена, а философские инструменты и диковинки из музея — сломаны или украдены. Ди попытался получить компенсацию от государства, но, несмотря на то, что королева милостиво приняла его в Ричмонде, он так никогда и не вернул своего имущества и не получил никаких денег. Он остался в Мортлейке. Там его неожиданно, как в старые добрые времена, навестила королева; позже, на Рождество 1590 г., она послала ему две сотни золотых ангелов и другие подарки. Став фаворитом при дворе, Ди мог продолжать свои исследования и эксперименты, однако прошло еще шесть лет, прежде чем он начал получать за них соответствовавшее их значимости вознаграждение. В 1595 г. в церкви Святого Павла он был пожалован титулом канцлера, а через несколько месяцев назначен ректором Манчестерского колледжа, где «был весьма несчастлив, страдая от взрывного нрава тамошних студентов и преподавателей». Эти титулы он сохранил до своей смерти на восемьдесят первом году жизни, когда он «снискал уважение и похвалы всех выдающихся и просвещенных ученых своего времени, своими достижениями обеспечив себе славу в веках».

Находясь при дворе Рудольфа, доктор Ди оставлял Келли на заднем плане из недоверия и, возможно, ревности, но после изгнания алхимика Келли заручился поддержкой многих, кто был вхож в придворный круг. Ему в то время было около тридцати лет — немногим меньше, чем императору, и он умел располагать к себе тех, кто не распознавал печати низкого коварства на его лице. Он перенял благородные манеры, которые вкупе с неизменной безапелляционной уверенностью помогали ему воплощать в жизнь его замыслы. Он завоевал доверие императора, обещая ему самые разные невероятности, дав ему испить Эликсира Жизни, изготовленного по собственному тайному рецепту, и подарив порошок, с помощью которого можно было получать золото. Этот порошок был из остатков того самого, что содержался в шаре из слоновой кости, обнаруженном в могиле святого Дунстана. В своих опытах перед императором Келли пользовался скорее ловкостью своих рук и хитростью, нежели познаниями в металлургии, а молва и сплетни раздували его эфемерные успехи, как ветер раздувает пламя, и его слава в Праге стала поистине велика. Рудольф выплачивал ему огромное жалованье как придворному алхимику, и пожаловал ему обширные земли. Он даже возвеличил этого интригана и шарлатана, провозгласив его рыцарем Богемского Королевства. Королевский патент, датированный 23 февраля 1590 г., провозглашал сэра Эдварда «Золотым Рыцарем» (Eques Auratus).

Разрабатывая свои схемы трансмутаций, чтобы обмануть императора, Золотой Рыцарь был вынужден избегать тех простых трюков, о которых поведал в свое время доктор фон Хайек на алхимической конференции в своей резиденции. Келли удалось создать собственный рецепт, который сочетал в себе простоту, безопасность и оригинальность. Он заявил своему покровителю, что должен совершить проекцию августейшими руками самого императора; что он, Келли, не притронется к тиглям, углям и ингредиентам, и даже не будет ассистировать своему господину в поддержании пламени в атаноре. Келли сконструировал большой деревянный ящик, достаточно крепкий, чтобы выдержать алхимический аппарат. В одном из отделений этого ящика он спрятал своего брата, который был весьма мал ростом и худощав, а также умел расположиться в самом ограниченном пространстве. Когда наступил день великого опыта, тяжелый ящик был по приказу Келли внесен в императорскую лабораторию, и из него доверенные алхимики Рудольфа извлекли тигли, щипцы, кузнечные мехи, уголь, а также глет, кристаллы сульфида мышьяка, буру и соль, необходимые для эксперимента. Рудольф, для которого эта работа не была в новинку, приступил к церемонии, и по его указанию пламя в атаноре было разожжено до белого каления, а затем, как было условлено, все покинули лабораторию, дабы духи, которых призвал сэр Эдвард, могли свободно проявить свою волю. После того как император лично запечатал двери лаборатории, младший Келли выбрался из своего укрытия, разбил тигель, швырнул в него пригоршню золотых слитков, еще сильней раздул мехами пламя, а затем возвратился в ящик. В указанный час королевские слуги распечатали дверь, вошли в лабораторию и обнаружили, что в ней ничего не изменилось. Пламя продолжало горсть с необычайной силой, но вскоре после того, как дверь была открыта, угасло; тигель был разбит тяжелым молотом, а на дне его лежало несколько сияющих золотых слитков, восхитивших свидетелей. Император утвердился в уверенности, что в лице Золотого Рыцаря он созерцает чудо, а сам Келли сумел оценить блестящие конспиративные умения своего брата. При первой представившейся возможности деревянный ящик был возвращен в дом Келли, и узник был освобожден из своей неуютной камеры.

Три полных года сэр Эдвард жил фаворитом при дворе императора, с утра до ночи занимаясь работой в лабораториях, а также сплетнями и дебошами с шумными компаниями в «Золотом шаре». Ему было позволено наносить редкие визиты в резиденцию фон Розенберга неподалеку от Крумлова, и историки утверждают, что Келли выманил у чеха огромную сумму — около трех сотен тысяч флоринов; это отчасти подтверждается тем фактом, что иностранец вскоре завладел ценными землями в Чешском государстве. Келли поселился в роскошных апартаментах и регулярно высыпал дорогие подарки тем, кто сомневался в его благосостоянии. После свадьбы с одной из своих служанок Келли пожертвовал на благотворительность золотые кольца, стоившие четыре сотни фунтов, что заставило английского писателя и антиквара Элиаса Эшмола[19] сказать: «Сие было весьма щедро, однако, говоря по правде, слишком расточительно для рачительного и скромного философа».

Фортуна, однако, так благоволившая сэру Эдварду, неожиданно одарив его благосостоянием и благородными титулами, столь же внезапно отвернулась от него, и произошло это по вине одного непредвиденного события. Ссора с одним из слуг императора обернулась дуэлью, и Келли по несчастливой случайности убил своего противника. Рудольф осуждал дуэли и жестко запрещал их, и не сделал исключения для своего любимого алхимика. Испуганный яростью своего патрона, Келли попытался бежать, но был пойман драгунами и заключен в Белую башню на Градчанах; позже его перевели в Пурглитц и бросили там в страшную темницу. С человеком, упавшим с небывалых высот, обходились, как с обычным преступником: еду ему подавали через отверстие в двери его камеры, отказав ему в просьбе писать в камере книги. Но худшее ожидало его впереди: император, получив над ним безраздельную власть, решил выпытать у него секрет изготовления чудесного порошка, превращающего основные металлы в золото. Сэра Эдварда подвергли жесточайшим пыткам, а комендант крепости допрашивал его, пока он бился в агонии. В письме императорского секретаря к коменданту, датированном 8 февраля 1592 г., указаны вопросы, ответы на которые император желал вырвать у истерзанного узника:

Во-первых, каким образом могут быть очищены и использованы для проекции четыре фунта тинктуры, обнаруженные в доме Келли?

Во-вторых, каков рецепт питьевого золота, которое готовил Келли для императора?

В-третьих, каким образом надлежит использовать аппарат под названием «Тритроп»?

В-четвертых, каким образом приготовляется белая земля, или так называемое незрелое серебро?

В-пятых, каков метод искусственного изготовления «чудесных камешков»?

И, в-последних, каково значение секретных символов в записной книжке Келли?

Несчастная жертва не могла дать ответов на эти вопросы, даже если бы очень этого захотела, потому все пытки были тщетны. Провалившись в попытках принудить узника говорить, император указал обращаться с ним более мягко и снисходительно и даже позволил ему пользоваться книгами, бумагой и письменным прибором.

Известия об удручающем положении Келли достигли ушей доктора Ди в Мортлейке, и он обратился к королеве Елизавете, дабы она уговорила императора Рудольфа отпустить англичанина, но всё было тщетно. Заключенный, потеряв надежду на спасение, решился на побег. Его друзья подкупили тюремщиков, опоили стражей отравленным составом, раздобыли хороших лошадей и спрятали их в удобных укрытиях. Келли выбрался из своей камеры, по, спускаясь по веревке по стене темницы, упал с большой высоты, сломал ногу и повредил внутренние органы; он был тотчас схвачен и снова замурован в крепости, где смерть вскоре освободила его от страданий. Сэру Эдварду исполнилось тогда сорок два года. Некоторые историки утверждают, что он был ирландцем но рождению, и что его настоящее имя было Талбот, но он сменил его после того, как был наказан за воровство.

В заключении Келли написал на латыни труд о Философском Камне, который в октябре 1596 г. посвятил «Самому могущественному повелителю Священной Римской империи, Рудольфу II, Королю Венгрии и Богемии». Первый параграф, адресованный бывшему покровителю, демонстрирует смелую самонадеянность и надменность автора, которые не покинули его даже в столь тяжелое время:

«Пусть я уже дважды был в заточении здесь, в Богемии, пусть здесь мне было оказано столь великое неуважение, как нигде прежде, мой разум остается свободным, и все это время провел я в усердных занятиях философией, которую отвергают лишь злые глупцы, но мудрые принимают в самое сердце и возводят на пьедестал. Никто, кроме дураков и адвокатов, не ненавидит и не презирает алхимию — это уже стало пословицей. Поскольку три года я провел в трудах и заботах, пытаясь открыть Тайну для Вашего Величества, что могла бы принести Вам счастье и благополучие, то и в заточении, под гнетом бедствий, обрушившихся на меня по воле Вашего Величества, не мог я стать лентяем и бездельником. И потому я написал трактат, с помощью которого Ваш императорский разум сможет проникнуть в Истину древней философии; но если мое учение возмутит Вас, то, отвергнув его, Вы заблудитесь в поисках Истины, и лишь впустую потратите свои деньги, время, труд и надежды… Нет ничего более древнего, великолепного и желанного, чем правда, и тот, кто отворачивается от нее, обречен всю свою жизнь провести во мраке… Я смею надеяться, однако, что моя жизнь и мои деяния станут известны потомкам, и я буду почитаем среди тех, кто пострадал за правду».

Шекспир, по-видимому, вспомнил об этом наглом хвастуне, когда написал, что пустой сосуд производит много шума.

Элиас Эшмол составил в «Theatrum Chemicum Britannicum» (Лондон, 1652) гороскоп Келли и показал, что «Сомневающийся Философ» («Philosophus Dubius») не смог бы избежать горестной судьбы, начертанной ему звездами, ибо велико было в миг его рождения влияние «Хвоста Дракона».

Когда вести о трагической смерти сэра Эдварда достигли Градчан, вся его собственность была конфискована, и придворный поэт Мардехай де Делле написал строки, которые при переводе с немецкого теряют изрядную долю своего язвительного шарма:

Меценат Богемии, как часто называли Рудольфа, помимо своего увлечения алхимией и оккультными науками был также и покровителем искусств, и в этой деятельности выказывал те же слабости, экстравагантность и капризность, что и в области искусства Гермеса. Он тратил на коллекции огромные средства, однако в этом коллекционировании не было никакой цели, системы; он собирал великолепные образцы творчества художников и скульпторов, исторические экспонаты, всевозможные древности, и складывал их в комнатах замка, никак не пытаясь их рассортировать, и они в беспорядке накапливались в коридорах и огромных залах его дворца. Страсть Рудольфа к искусствам, по-видимому, частично передалась ему от его царственных предшественников. Величественный собор Карла IV, великолепный бельведер Фердинанда, замок Карлштайн — все они также были заполнены шедеврами итальянских и немецких мастеров, собранными прежними правителями, и не могли не способствовать развитию аналогичной страсти у того, кто все это видел. Император, несомненно, находился под влиянием успехов великого герцога Фердинанда Тирольского, который пятнадцать лет правил Богемией и создал потрясающую воображение коллекцию замка Амбрас, чье богатство можно, напрягши воображение, вообразить, глядя на экспонаты, все еще хранящиеся в королевском музее в Вене.

Основу всемирно известной «кунсткамеры» Рудольфа составили две замечательные коллекции Максимилиана II, перенесенные на Градчаны из Вены и объединенные в одну, и коллекция итальянского покровителя искусств Жакобо ди Страда из Мантуи. Упомянутый ученый антиквар и нумизмат, автор нескольких трактатов по монетам и медалям, был первым, кто попытался применить знания об этих вещицах для открытия исторических фактов, и сделал много для возникновения археологии. Находясь в Италии, он свел короткое знакомство со множеством выдающихся художников и изучил их произведения, а его портрет был написан самим Тицианом. При Максимилиане II он стал куратором Венских галерей и через год после восшествия Рудольфа на престол был приглашен в Прагу и назначен хранителем императорских коллекций. Страда и его сын Октавиус вскоре начали оказывать огромное влияние на двор императора, и Рудольф был столь уверен в их верности и лояльности, что даровал Жакобо титул рыцаря «фон Россберга». Их дружба укреплялась также горячей любовью Рудольфа к дочери Страда, которая, по свидетельствам историков, была удивительно красива и родила императору трех сыновей и грех дочерей.

Агенты, разосланные во все страны мира, искали для императорского музея всевозможные диковинки, древности, редкие произведения искусства… Источниками экспонатов стали не только Германия и Италия, но и Греция, Левант, Египет, и даже Америка внесли свою лепту. Из Нового Света были доставлены, к примеру, многочисленные образцы индейского быта и искусства. Часто скупой в отношении дел государственных, не всегда готовый выделить деньги на первостепенные нужды своего народа, Рудольф всегда находил средства на покупку вещиц, обнаруженных Страдой и его агентами. Из королевской казны, а фактически из карманов вконец обнищавших граждан, с завидной частотой изымались огромные средства, формально предназначавшиеся на покрытие расходов на войну с турками. Возможно, и впрямь нельзя обвинять императора в том, что он тратил все эти деньги на свои увлечения. К сожалению, этот человек был слишком доверчив и душевно слаб, и многочисленные лжецы и шарлатаны обманом выманивали у него львиную долю средств.

Кунсткамера и галереи искусств тем не менее быстро пополнялись, и вскоре в огромных Испанском и Германском залах им стало тесно, и они до отказа заполнили одно из крыльев замка. Коллекции также пополнялись дорогими подарками от благородных богемских граждан, иностранных посланников и городских богачей, которые жаждали заручиться благосклонностью императора для осуществления своих личных или политических стремлений. Так, один из министров преподнес в дар алтарь из слоновой кости, украшенный искусной резьбой; граф Фуггер прислал императору мраморный саркофаг, обнаруженный под Афинами, на котором были изображены сцены битвы с амазонками; граф Кевенхиллер, испанский гранд, присоединил к галерее несколько картин Тициана, Петро Розы и Пармижианино, а бургомистр Нюрнберга — картину Хольбейна «Исаак благословляет Иакова» и «Троицу» Дюрера.

С бесценными произведениями искусства, редкими и представлявшими большой исторический интерес, в ужасном беспорядке смешивались совершенно никчемные и уродливые вещи, купленные императором то ли по недосмотру и невежеству, то ли опять же из легковерия. Это были уродливые звери с множеством голов и неправильным числом ног, зубы русалки, изловленной в Эгейском море, рог единорога, перо феникса, челюсти саламандры и другие артефакты сомнительного происхождения. Бесстыдные же торговцы антиквариатом предлагали императорским агентам шляпу и сапоги князя Премысла и даже пару железных гвоздей из Ноева ковчега!

Рогом единорога в действительности был бивень нарвала, считавшийся панацеей от множества заболеваний. Образец, хранившийся в Дрездене, стоил при пересчете на современные деньги около семидесяти пяти тысяч долларов, а в редких случаях, когда от него отрезали кусочек для использования в медицинских целях, на церемонии должны были присутствовать по крайней мере два свидетеля благородной крови. Упомянутый князь Премысл был одним из полумифических героев Богемии, который, будучи простым фермером, женился на богемской княжне и был столь мудр и благочестив, что народ возвел его на трон. Космас, историк XI в., пишет: «Сапоги Премысла до сих пор хранятся в его доме в Вышеграде».

Одной из любимых причуд Рудольфа, помимо коллекционирования, была огранка и полировка драгоценных камней, а также вырезание камей. Гранильщики драгоценных камней и ювелиры, по приказу императора отправлявшиеся в Ризенгебирге и прочие области, привозили с собой агаты, яшму и другие полудрагоценные камни, которые Рудольф искусно гранил и полировал, чтобы открыть их истинную красоту и блеск их цветов. Известно, что он лично изготовил маленький столик, собрав его из кусочков камней. Эта вещь стоила больше тысячи дукатов, а доктор Гаринониус назвал ее одним из чудес света. Император нанимал множество мастеров, сведущих в деле огранки, и все они в любое время имели доступ в его кабинет, в то время как иностранные послы других дворов Европы и Азии, министры и представители крупных городов часто проводили дни и недели в ожидании краткой и сухой аудиенции. Рудольф предпочитал проводить долгие часы за токарным станком и вглядываться в мерцание камней, нежели выслушивать разглагольствования своих советников по религиозным и политическим вопросам, приносившим империи неисчислимые бедствия.

Минералогии как науки в то время не существовало, и знания людей ограничивались методами добычи руды и извлечения из нее необходимых компонентов. Неудивительно, что Рудольф очень высоко ценил камни, на поверхности которых были ясно видны некие отпечатки, напоминавшие естественные объекты, такие как облака, болота, реки, города, животные, буквы алфавита, растения и даже лики святых. За подобные образцы, за магниты, которые называли «громовыми камнями»[20], а также за камни, каковые, как считалось, могли сами собой расти, лежа на полках в кабинете, император платил цену, которая зачастую была больше цены великолепных изумрудов, сапфиров, опалов, топазов, жемчуга и бриллиантов, составлявших действительную роскошь его коллекции. Среди ценных диковинок был череп, вырезанный из желтого агата, и кувшин из хрусталя, купленный Октавио Мицерони за восемь тысяч талеров, и чаша из того же прозрачного материала, оцененная в двенадцать тысяч талеров и до сих пор хранящаяся в королевском музее Вены.

Йозеф Сватек, богемский историк, из трудов которого мы многое почерпнули для этой книги, сравнивает «кунсткамеру» Рудольфа с довольно безалаберной коллекцией музея Барнума в Нью-Йорке. Помимо упомянутых экспонатов там можно было встретить мумии и египетские украшения, предметы быта американских индейцев, чучела птиц и птичьи яйца со всех концов света, поделки из слоновой кости всех форм, размеров, а также выдающегося качества маленький серебряный алтарь, украшенный золотом, всяческие часы, обширнейшее собрание древнего оружия и доспехов (частично все это сохранилось в музее Вены), огромное венецианское зеркало из полированного металла, тысячи монет и медалей, камеи, восточный фарфор, бронзовые фигуры, античные вазы, гипсовые статуэтки, мраморные статуи и картины маслом. Возможно, самым известным из сокровищ была статуя Илионея, сына Ниобы, приобретенная Иоганном фон Ахеном у еврейского купца в Риме за тридцать четыре тысячи дукатов; ее создание приписывают Скопасу; во времена Рудольфа она была в отличном состоянии, но из-за небрежного отношения к ней потомков от статуи остался лишь торс, который в 1782 г. извлекли из темных подвалов замка, где он хранился все это время, и продали на аукционе за пятьдесят один крейцер — это примерно тринадцать центов в пересчете на современные деньги.

Картины украшали стены комнат, заполненных перечисленными объектами, и, строго говоря, никакой «картинной галереи» не существовало, а было не менее семисот шестидесяти четырех холстов работы Рафаэля, Корреджио, Павла Веронезе, Леонардо да Винчи, Джулио Романо, а также лучших художников испанской и фламандской школ. Часть из них в 1580 г. была перекуплена галереей Имхофф в Нюрнберге, в частности, «Святой Варфоломей» Рафаэля, «Бахус, Диана и Венера» Париса Бордо из Вены, «Авраам, Сара и Хагар» фон Пентца и «Сожжение Содома и Гоморры» Дюрера вместе с его книгой набросков. Стоит отметить, что коллекция Рудольфа была очень богата работами Альбрехта Дюрера, и император предпринимал все меры для их защиты: картина «Пир розенкрейцеров», написанная в 1505 г. для церкви Святого Варфоломея в Вене и купленная Иоганном фон Ахеном за огромную сумму, была перенесена через Альпы на плечах четырех верных и отважных слуг, благодаря чему великолепно сохранилась.

Все эти великолепные картины размещались в замке без всякой системы, и редко случалось так, чтобы к картине была прикреплена табличка с именем ее создателя, хотя зачастую были отмечены места, где они были написаны. Никто не позаботился о том, чтобы висящие на стенах шедевры были подобающим образом освещены или размещены так, чтобы на них удобно было любоваться. Было неясно, каков возраст той или иной работы и к какой школе она принадлежит, Когда один зал или коридор наполнялся до отказа диковинками и картинами, открывали соседний и точно так же заполняли его неупорядоченными коллекциями. Следует, тем не менее, заметить, что все это происходило не по вине Страды, Иоганна фон Ахена и других, — во всем этом беспорядке повинна была главным образом воля императора, который считал сокровища своей собственностью, а потому не рассматривал их как возможный источник чужого восхищения или тем более обучения. Рудольф пригласил множество художников, чтобы они украсили дворец и написали для него картины, но все эти художники вынесли не слишком много из созерцания шедевров старых мастеров и не оставили сколь-нибудь значащих следов своего пребывания при дворе. Напротив, некоторые из них в ответе за варварское уничтожение старых фресок в замке Карлштайн, поверх которых они изобразили своими грубыми кистями библейские сцены полуварварского содержания, а один из неизвестных мастеров «украсил» Деву Марию сиянием, которое покрывало часть ее фигуры какой-то пошлой золотой бахромой.

Старшим и самым выдающимся из королевских художников был Бартоломеус Спрангер, голландец, обучавшийся искусству в Италии. Его рекомендовали Максимилиану в 1575 г., и с той поры он служил германской короне, выполнив для Максимилиана, а затем и для Рудольфа, множество декоративных работ на стенах дворца. Рудольф за честную службу наградил Спрангера титулом «ван ден Шильден». Его самые известные картины: «Аллегория добродетелей Рудольфа» (в настоящее время находится в галерее Вены), «Марс с Венерой и купидоном» (также в Вене), «Диана и нимфы» (в Стокгольме), «Венера в окружении граций» (в Санкт-Петербурге), «Купидон и Психея» (в Штутгарте), а также множество портретов членов императорских семей.

Уже несколько раз упоминавшийся Иоганн фон Ахен родился в Кёльне, в молодые годы отправился в Италию и стал учеником Микеланджело и Тинторетто, а по возвращении поступил на службу к Рудольфу. Он прославился в основном портретами и историческими сценами, а также жанровыми и мифологическими картинами. Его холст под названием «Истина торжествует под сенью Справедливости» в настоящее время находится в Вене.

Гораздо младше фон Ахена был фламандский живописец Ролан Савари, которого Рудольф послал на два года учиться в Тирольские Альпы — стоит отметить, что в этом смысле император был весьма либеральным и способным проявить заботу о своих подданных. К сожалению, лучшие работы Савари были написаны уже после смерти Рудольфа.

Помимо любопытных диковин и просто красивых вещей, призванных восхищать созерцателя, императорский музей вмещал внушительную коллекцию музыкальных инструментов, как духовых, так и струнных, к которым придворные музыканты относились с нескрываемым презрением, почитая их за никчемный антиквариат. Самые известные из этих музыкантов, Филиппо да Монте и Андреа Moсто, были итальянцами, однако музыкальные увеселения двора обычно поручались мастеру из Нюрнберга, Иоганну Леонарду Хастеру, который впоследствии служил при дворе Кристиана II, правителя Саксонии. Концерты обычно проходили в большом бальном зале, расположенном прямо напротив «Зала Турниров». В первые годы правления, когда мрачная ипохондрия еще не вынудила Рудольфа отвернуться от людей, придворные балы являли собой роскошное зрелище, и целая армия музыкантов под руководством императорского балетмейстера Альфонсо Пасетти из Феррари трудилась для развлечения гостей.

Тридцать лет Рудольф ревностно хранил свою коллекцию картин, статуй, древностей и диковинок; она прославила Прагу на весь мир и привлекла в столицу Богемии множество гостей, но доступ к сокровищам можно было получить, лишь сведя дружеское знакомство со Страдой или другими придворными. Чем старше становился император, тем тщательнее скрывал он свои коллекции от чужих глаз, и великие шедевры не могли оказать влияние на начинающих богемских художников и скульпторов.

Жакобо ди Страда получил титул придворного антиквара; он жил в замке и обедал на королевской кухне, получая ежегодную зарплату в сто золотых гульденов, что было весьма существенной суммой в то время. Рудольф проводил дни напролет в кабинете, довольствуясь обществом Страды, а ночи посвящал занятиям алхимией и астрологией. Когда в 1585 г. Страда умер, его сменил его сын Октавиус, уступивший, в свою очередь, место Дионисию Мацерони, поступившему на императорскую службу в 1590 г.

В свои последние годы, когда у Рудольфа еще сильней обострились смутные опасения и страх иллюзорных бед, он все больше и больше доверял всевозможным шарлатанам, которые пользовались его покладистым нравом и вымогали у него деньги и земли. Как мы уже видели на примере Келли, после нескольких демонстраций ловкости рук этот знаменитый обманщик получил во владение земли, а также благородный титул, в то время как Иоганн фон Ахен, выдающийся художник, прославивший свое имя картинами на исторические сюжеты, получал ежемесячную зарплату всего лишь в двадцать пять флоринов, и это спустя многие годы честной службы. Несмотря на все сказанное, фон Ахен и Спрангер были фаворитами императора, нередко трудившимися за своими мольбертами в его личных покоях, а император с удовольствием наблюдал, как они обращаются с палитрами и кистями. Иногда они также давали ему уроки изобразительного мастерства, и Рудольф сам писал картины, причем весьма удачные. Особенно ему удавались портреты, и у него было редкое умение с пронзительной точностью передать на холсте черты и характер модели. История сохранила любопытный факт: дед Рудольфа, Карл V, наблюдая за работой Тициана, подал художнику кисть, упавшую на пол. Великий художник было запротестовал, но его величество ответил: «Тициан стоит того, чтобы ему прислуживал император».

Ценность кунсткамеры Рудольфа была поистине неслыханной: археолог Юлий Цезарь Буленгер, умерший в 1628 г., оценил все золотые и серебряные вещицы, драгоценные камни и жемчуга в семнадцать миллионов золотых гульденов. После смерти своего обладателя коллекция была заброшена и впоследствии стала жертвой войн, затронувших Богемию. Внимание всей Европы было приковало к сокровищам, но последние годы Тридцатилетней войны стали завершающим ударом, нанесенным коллекции и окончательно разрушившим ее. Шведская армия атаковала замок на Градчанах практически в момент заключения Вестфальского мира. Богемский историк пишет, что в мародерстве был повинен шведский канцлер Аксель Оксснштерн. Как бы то ни было, несколько кораблей, груженных сокровищами, отправились в Стокгольм, а остальные — в Вену и другие города Германской империи. В Праге же, словно в напоминание о былом величии, осталось лишь несколько экспонатов.

Рудольфа, как защитника искусств, часто сравнивают с членами семьи Медичи, которые своими либеральными указами стимулировали развитие искусств в Италии и дали многим гениям возможность свободно творить. Однако германский монарх уж слишком сильно любил и хвалил итальянскую живопись, из-за чего большинство художников в Праге стали попросту копировать итальянский стиль, не внося в искусство ничего своего.

Альбрехт фон Больштедт, больше известный как Альберт Великий (Albertus Magnus), крупный ученый Средних веков, составил список качеств, которыми должен обладать тот, кто вознамерился добыть Философский Камень. В своем трактате «Алхимия», написанном в XIII столетии, он говорит так:

I. Алхимику следует быть сдержанным и благоразумным, и никому не раскрывать результатов своих операций;

II. Он должен в одиночестве жить в собственном доме, и в доме этом должны иметься две или три комнаты, предназначенные для экспериментов;

III. С осторожностью должен он выбирать дни и часы для трудов;

IV. Он должен обладать упорством, прилежанием и терпением;

V. Должен он согласно установленным правилам изготавливать порошки, проводить сублимацию, фиксацию, обжиг, растворение, дистилляцию и коагуляцию;

VI. Ему следует использовать только сосуды из стекла или обожженной глины;

VII. Он должен быть в достаточной мере богат, чтобы покрыть расходы на свои занятия;

VIII. Также надлежит ему избегать всяких дел и контактов с дворянами и членами королевских семей.

Весьма мудры были эти советы, но, к сожалению, адепты герметического искусства очень редко следовали последним двум пунктам, бросаясь очертя голову в захватывающую погоню за благосостоянием, не считаясь с ценой, которую приходилось им платить впоследствии. Все они боролись за эфемерную благосклонность и опасное покровительство богачей и сильных мира сего. Пожалуй, исключением из этого правила был один адепт из Вестфалии, имени которого история не сохранила, но чье мастерство в искусстве трансмутации привлекло интерес Рудольфа. Император послал своею поверенного, чтобы тот пригласил алхимика ко двору, но Адепт отверг все посулы, заявив: «Если я являюсь обладателем Философского Камня, то зачем мне император, если же я не знаю Тайны, тогда зачем я императору?» Так что поверенный вернулся в Прагу без остроумного сочинителя эпиграммы, и Рудольфу пришлось оставить упрямого Адепта в покое.

Во времена правления Рудольфа алхимия процветала не только в Богемии, но и по всей Европе, так что великий император был не единственным, кто пытался заигрывать с этой вечно манящей и вечно отказывающей кокеткой. Фредерик, герцог Гейдельбергский, также был посвящен в сию науку, и странствующие алхимики всегда находили радушный прием в его замке. Он тратил на бесплодные эксперименты такие огромные средства, что его советникам пришлось принять меры и издать ряд ограничивающих резолюций. Август, курфюрст Саксонии, не только нанимал за немалые деньги адептов, но и сам работал в своей личной лаборатории в Дрездене, в доме, который горожане прозвали «золотым». Ему, кажется, даже удалось приблизиться к чуду выделения «тинктуры», и в 1577 г. он написал итальянскому алхимику Франческо Форенсе: «Я достиг такого совершенства в трансмутации, что ежедневно могу получать три унции золота из восьми унций серебра».

Один из наемных мастеров Августа, Давид Бойтер, с ранней молодости трудился в королевских лабораториях, прекрасно разбирался в свойствах металлов и одно время работал при монетном дворе. Однажды, когда Бойтер работал в своих покоях, одновременно служивших ему лабораторией, спальней и гостиной, он увидел какой-то штырь, торчащий из трещины в стене. Алхимик схватился за него и с силой потянул на себя: посыпалась известка, а под ней обнаружилась небольшая квадратная дверца из грубо обтесанного камня, за которой он нашел серебряный ларчик с довольно большим количеством философского Камня. Проверив его качество, он пришел к выводу, что Камень прекрасно служит для трансмутации основных металлов и умножения количества (мультипликации) драгоценных. После этого он бросил работу на своего патрона и начал вести совершенно беспутную жизнь, связавшись с сомнительными личностями и проматывая с ними деньги. Нуждаясь в золоте, он производил проекцию с помощью «магистерия»; одно время он держал это в секрете, но вскоре поведал Тайну Великой Работы двум своим ближайшим друзьям, попросив сохранить ее. Естественно, его друзья из зависти рассказали о его открытии правителю, который тотчас арестовал алхимика и приказал ему трудиться на благо государственной казны, а также обучить его, Августа, тайному процессу приготовления тинктуры. Несчастный, оказавшись в тюрьме, не мог удовлетворить алчности своего деспотичного хозяина и попытался бежать, но был пойман и отослан в Лейпциг, где ему предъявили обвинения во лжи. Он был приговорен к испытанию; суд решил произвести над ним допрос под пытками: адепту отрезали средние пальцы на обеих руках и вновь бросили в темницу, чтобы он не открыл секрета какому-нибудь другому правителю. Тем не менее Август проникся симпатией к молодому человеку, который в течение семи лет верно служил ему, и послал ему письмо, в котором буквально умолял его раскрыть свой секрет, но в ответ Бойтер лишь написал на стене своей камеры: «Пойманные кошки не ловят мышей». Узнав об этом, курфюрст приказал освободить алхимика и позволить ему работать в лаборатории, но под строгим присмотром. Несчастный алхимик, не зная, как угодить своему господину, покончил с собой прямо в лаборатории, когда его страж на мгновение покинул помещение.

Жена Августа, Анна Датская, за щедрость и исключительную доброту прозванная в народе «Матушкой Анной», также была увлеченной искательницей Философского Камня, и в своей личной резиденции, Аннаберге, создала две замечательно оборудованные лаборатории. В больших и малых атанорах там всегда горело пламя. Помимо алхимических занятий Анна была также сведуща в фармакологии и изготавливала лекарственные средства. В лаборатории, предназначенной для медицинских занятий, работал одно время Павел Лютер, сын Мартина Лютера, основателя протестантизма, в другой трудились Давид Бойтер и Себальд Шверцер, о котором будет больше сказано несколько позже.

Из Саксонии, Дании, Италии и с Востока то и дело приходили известия об успешных трансмутациях, которые становились предметом горячих обсуждений на конференциях, проходивших на Золотой Улочке, при дворе и в личных покоях императора. Придворный Мартин Рутцке, поэт де Делле и врач фон Хайек сообщали Рудольфу о самых современных веяниях, а также передавали ему свежие сплетни, но никогда император не бывал таким внимательным и благодарным слушателем, как в тех случаях, когда ему рассказывали о последних успехах в герметическом искусстве. Императору алхимия нужна была как воздух, и он награждал своих верных адептов и советников больше, чем другой знаменитый покровитель искусств и наук, папа Лев X, о котором рассказывали такой анекдот: когда Аурелиус Аугурелли[21] представил ему эпическую поэму в трех томах, прославляющую алхимию, папа вручил поэту пустой кошель, заметив, что человеку, который так хороню знает процесс получения золота, не составит большого труда сей кошель наполнить.

Сущность людей, приходивших к Рудольфу, нетрудно постичь, взглянув на свидетельства истории о поведении сих «просвещенных алхимиков». Эти знатоки оккультных наук, которым якобы были известны секреты получения драгоценных камней, серебра, золота и панацеи от всех болезней, в действительности были лишь обнищавшими обманщиками, которые выискивали богачей, готовых прислушаться к их заманчивым посулам. Несомненно, некоторые из них были и честными романтиками, слепо верившими в достижение своей эфемерной цели, но большинство оставалось обычными шарлатанами, изобретавшими всё новые и новые стратегии осуществления своих низменных планов. Обычно они заявляли, что небольшое количество «тинктуры», которым они обладают, было получено ими от загадочного незнакомца, который явился и исчез неузнанным, или же что оно было найдено в некоем секретном тайнике, в стене разрушенного аббатства или древней церкви, где хранилось веками. Чтобы усилить атмосферу таинственности, обладатели алхимических тайн заявляли, будто бы получили свои знания во время долгих странствий по восточным странам, или же обучились всему от адептов, путешествовавших по миру в поисках Истины.

«Турецкий священник зашел в плавильню, где из руды рекой тек металл, а в печи было три сотни фунтов каменного угля. Он швырнул в пламя пригоршню порошка и тотчас исчез. Когда металл остудили, выяснилось, что это — чистое золото». Ни места, ни времени, ни имен не называл автор, но его уверенная речь заставляла окружающих горячо верить в искусство Гермеса.

Описаний Философского Камня существует немало: Парацельс описывает его как субстанцию цвета темного рубина, прозрачную и мягкую, и вместе с тем хрупкую, как стекло; Беригард из Пизы приписывает ему цвет дикого мака и запах расплавленной соли. Сила сей первородной материи в трансмутации также оценивается различно: некоторые алхимики говорили, что «великий магистерий» столь совершенен, что способен превратить в золото количество ртути, в сотню раз превышающее его вес; Роджер Бэкон писал, что его преобразующая сила может трансформировать не менее чем в десять тысяч раз превосходящую его массу основного металла; Исаак Голландец говорил о цифре в один миллион, добавляя, что затем искусственное золото само собою способно умножаться в количестве. Свойство «Эликсира» продлевать жизнь подтверждалось периодическим появлением людей сверхъестественно большого возраста: так, адепт Траутмансдорф дожил до ста сорока семи лет, почти все эти годы проведя отшельником в пустыни Святого Михаила. Посетителям уединенной обители иной раз дозволялось взглянуть на драгоценный эликсир, дававший силы старику. Эликсир хранился в золотом ларце и по размерам не превосходил обычный боб, был гранатово-красного цвета и много тяжелее золота, но самым чудесным его качеством была способность светиться в темноте.

Алхимические трактаты изобилуют формулами изготовления Философского Камня, однако все эти описания без единого исключения так туманны и странны, что неподготовленный читатель едва ли способен в них разобраться. Мы приведем один пример. Ричард Карпентер из Ворчестера в 1477 г. написал следующее: «Возьми чистый свет магнезии Титана и светлый зеленый пурпур, что есть живая сера (sulphur viva), или философское золото; смешай их в светоносной воде, не дав уйти ни капле пара, и поддерживай огонь, яркий, как летнее солнце. Через три часа ты увидишь замечательные цвета: черный, белый, красный и желтый; не открывай сосуд, пока не узришь в нем благословенного Камня».

Секретность была важнейшей составляющей успеха; секретность как в отношении самих ингредиентов, так и относительно приготовления «тинктуры», ее использования и самого факта обладания ею. Предостережения о молчании часто встречаются в алхимической литературе; мы приведем одно из них, говорящее само за себя (автор сих слов скрылся за именем Pater Sapientiae, что буквально означает «Отец Мудрости»):

Август, курфюрст Саксонский, умер в феврале 1586 г., оставив состояние в семнадцать миллионов талеров, что было, по мнению Рудольфа, свидетельством его успехов в трансмутации. В последние годы жизни Август особенно интересовался трудами одного из своих алхимиков, Себальда Шверцера, который явился в Дрезден, не имея ничего, кроме некоего редчайшего манускрипта, диплома об образовании и желания показать свое мастерство. 5 мая 1585 г., в присутствии курфюрста и нескольких его ближайших друзей, три образца ртути были превращены в золото, часть которого Август затем подарил правительнице города Халах. Казначей подсчитал, что тинктура преобразила количество металла, в 1024 раза превышавшее ее вес. Шверцер, воодушевленный успешной проекцией, пообещал производить по десять унций золота ежедневно, но смерть Августа положила конец всему предприятию. Алхимик переехал в Прагу, где его ждал радушный прием у Рудольфа, который назначил его управляющим королевских копей в Иоахимстале и даровал ему благородный титул.

Во время работы доктора Ди при дворе Рудольфа из Рима пришла радостная весть об успешной трансмутации, проведенной Леонардом Турнейссером, сыном швейцарского ювелира и учеником Парацельса. Сей отъявленный лгун начал свой тернистый путь с того, что продавал еврею, торговавшему серебром и золотом, позолоченные слитки свинца, за что поплатился обвинением в мошенничестве и провел некоторое время под стражей. Затем он путешествовал по Англии и Франции в компании шарлатанов, выдававших себя за алхимиков, от которых научился всем премудростям этой профессии; вернувшись в Германию, он завоевал расположение герцога Фердинанда, который со свойственной ему щедростью покрыл расходы адепта на путешествие по Востоку с целью поиска Тайны Гермеса. Турнейссер не нашел великого магистерия, но зато обучился искусству врачевания, к которому у него обнаружился большой талант и которое он затем применял с успехом, заслуживающим всяческих похвал. Позже он служил у герцога Бранденбургского, получив в свое расположение лабораторию, основанную женой герцога. Его медицинская практика приносила ему огромные доходы, которые он, однако, не мог сохранить, ведя жизнь расточительную и роскошную. Он стал самым популярным врачом во всем Берлине, советником богатых и другом бедных, чем вызывал немалое недовольство других врачей, которые в конце концов объявили его шарлатаном, из-за чего ему пришлось в спешке покинуть город. Он снова вернулся к жизни странника и добрался до Рима, где был приглашен на обед к кардиналу Фернандо ди Медичи, впоследствии ставшему герцогом Тосканы. Прямо за столом он трансформировал половинку железного гвоздя в золото, удивив и восхитив всех присутствовавших. Процесс оказался очень прост: алхимик нагрел гвоздь, погрузил его в некую маслянистую жидкость, а когда достал наружу, гвоздь уже был золотым. Возможно, он использовал гвоздь из золота, искусственно покрытый ржавчиной; растворитель снял черный налет, обнажив желтый металл. Этот гвоздь в течение долгого времени хранился в замке вместе с сертификатом, подписанным лично кардиналом и датированным 20 ноября 1586 г. Сам же Турнейссер умер в безвестности и бедности в богом забытом монастыре.

События, происходившие в лабораториях дворца, провалы и успехи обитателей Золотой Улочки, а также странствовавших алхимиков, являвшихся в Прагу, становились известны императору от заведующего императорскими лабораториями, доктора фон Хайека, а также от придворного поэта Мардехая де Делле. Итальянский фаворит, добившийся больших успехов в качестве шута, нежели в качестве созидателя прекрасных рифм, рассказал, что Бенедикт Топфер, известный больше под латинизированным именем «Бенедикта Фигулуса» (Benedictus Figulus), сделал важное открытие, которое состояло в том, что золото может быть получено из евреев. В своем эксперименте он выяснил, что двадцать четыре еврея, обработанные надлежащим образом, могут произвести пол-унции золота. Повторяя сей процесс ежедневно с сотней евреев и не прерываясь на выходные, можно получать шестьсот двадцать четыре унции золота в год!

Доктор фон Хайек преподал императору подробнейший отчет о представлении, устроенном перед обитателями Золотой Улочки неизвестным арабом, который ненадолго приехал в Прагу. Араб не назвал себя, заявив только, что приехал с Востока. Расположившись с большой роскошью на Градчанах, он принимал в своем доме самых известных представителей герметического искусства, астрологов и оккультистов, а затем пригласил двадцать четырех из них на тайный ужин. По завершении ужина, когда все яства были съедены, а вино выпито, иностранец предложил произвести эксперимент по «умножению» золота в своей лаборатории, примыкавшей к гостиной. Все согласились, и он сказал, что каждый из присутствующих должен внести по сто золотых марок, а по окончании проекции все получат в десять раз больше. Все гости доверчиво отдали ему свои деньги, а некоторые даже отправились по домам, чтобы взять там требовавшуюся сумму, ведь она была немалой, а более богатые одолжили деньги тем из присутствующих, кто был победней, чтобы уравнять вклады. Араб взял золотые монеты, добавил свои сто марок и положил всё в большой тигель, смешав с солью, азотной кислотой, медью, яичной скорлупой, ртутью, свинцом и навозом. Тигель поместили в предварительно разожженную печь, и собравшиеся смотрели на это действо с надеждой и восхищением, и практикующие алхимики умоляли араба позволить им ассистировать ему в поддержании пламени.

Неожиданно раздался мощный взрыв, наполнивший комнату обломками угля и отвратительно пахнущими удушливыми газами, которые заставили большинство экспериментаторов броситься врассыпную. Один или два человека погибли, многие угорели в ядовитом дыму, а уцелевшие пытались помочь своим друзьям, на короткое время забыв и об эксперименте, и о загадочном арабе, который куда-то исчез. В конце концов самые отважные решились войти в лабораторию, задыхаясь в наполненной зловредными испарениями атмосфере. Они обнаружили, что араба и след простыл, равно как и двадцати четырех сотен марок; разбитый тигель валялся на полу под слоем истлевших углей, атанор был почти полностью разрушен, а распахнутое окно, ведшее в сад, лучше всяких слов указывало на способ побега обманщика. Не нужно упоминать и о том, что этот загадочный человек в феске более никогда не появлялся в Праге.

В период наивысшего триумфа сэра Эдварда Келли при дворе Рудольфа император пригласил из Вены греческого алхимика, который называл себя графом Марко Брагадино, но чье настоящее имя было Мамугна. Немало простофиль в Италии раскошелились после демонстраций его опытов по трансмутации и вызыванию злых духов. Также он произвел большой фурор и в столице Австрии. Поселившись на Золотой Улочке, он никогда не покидал своего дома иначе чем в сопровождении двух огромных свирепых мастифов, уверяя окружающих, что собаки эти — не что иное, как духи его предков. «Его превосходительство граф», как величали того алхимика, не добился в Праге больших успехов, поскольку Келли его с легкостью затмил, и вскоре грек покинул Вечный город, предпочтя ему Баварию, у правителя которой он выманил немалую сумму денег. Когда его разоблачили, однако, он был приговорен к смерти, и его показательная казнь должна была послужить предостережением всем алхимикам-обманщикам, или так называемым пафферам. Граф был наряжен в пестрые одежды, украшенные многочисленными блестками, и вздернут на виселице, обитой сверкающей медью, на ярко желтой веревке. Его верные псы были убиты у подножия эшафота, а их останки были брошены в ту же могилу, где нашел свое последнее пристанище несчастный Брагадино.

Это случилось в 1591 г., а шесть лет спустя Георг Хонауэр, юноша двадцати четырех лет, который также присовокуплял к своему имени немало громких титулов, был обвинен в попытке обмануть графа Вюртембергского, за что был подвергнут точно такому же наказанию.

В середине лета 1590 г. жители Праги были потрясены появлением в городе человека по имени Алессандро Скотта. Он проехал по улицам в роскошной карете, украшенной красным бархатом, за которой следовали три экипажа, наполненных слугами, и всадники-телохранители. Всего в кортеже было более сорока лошадей в богато отделанных попонах. Он снял отменно обставленную квартиру в Старой Праге, заявив, что его богатство — в действительности сущая мелочь для обладателя Философского Камня. Дворяне и богачи боролись за право посетить его дом, и вскоре он получил аудиенцию у Рудольфа, который дал ему в пользование химическую лабораторию. Однако иностранец не добился успеха, и за два года опустился до того, что развлекал фокусами и ловкачеством зевак на улицах Праги. Его дальнейшая карьера в Кобурге, где он ввел в заблуждение молодую жену правителя, и на его родине в Италии, не принесла ему богатства и благополучия. Скотта, по-видимому, умер естественной смертью, но многие шарлатаны, чьи имена история не сохранила, жестоко поплатились за свой обман; некоторые, выдержав жуткие пытки, покончили с собой в заточении. Себастьян Зибенфройнд, современник Турнейссера, добившийся больших успехов в трансмутации, разбогател и, казалось бы, мог спокойно доживать свою жизнь в изобилии и достатке, но связался с шайкой негодяев, которые его жестоко убили и ограбили. Анна Мария Циглер, которую не спасло то, что она была женщиной, была казнена жестоким герцогом Юлиусом из Брунсвик-Лунебурга, который приказал зажарить ее живьем на раскаленном железном кресле.

Ранним утром 5 августа 1576 г., всего за два месяца до смерти императора Максимилиана и восшествия на престол Рудольфа II, на маленьком острове Хена, что неподалеку от побережья Дании, собралось множество философов, дворян и представителей правящих домов Европы. Обстановка этого собрания была более чем живописна: крохотный остров, не больше шести миль в окружности, утопал в яркой зеленой растительности, больше всего напоминая огромный парк, и изобиловал всевозможной живностью: помимо пасшихся на лугах лошадей, коров и овец, в лесах скрывалось бесчисленное множество оленей, зайцев и куропаток. Помимо этого, единственными обитателями окруженного морем клочка земли были сорок крестьян, живших в маленькой прибрежной деревушке. Высокопоставленные гости облюбовали вершину холма, располагавшегося в самом центре острова, откуда открывался вид на изъеденный заливами шведский берег.

Компания явилась в этот райский уголок не ради охоты и не для того, чтобы насладиться красотами природы, но лишь во имя научных целей; они стояли у подножия громадного здания, фундамент которого едва лишь наметился, и обсуждали это великое строительство, пока лакеи в ливреях подавали им скромный завтрак, обильно сдобренный заграничными винами.

Главными персонажами в этой группе были Фредерик II, король Дании и Норвегии, тогда бывший в расцвете сил, прославленный астроном Тихо Браге, Чарльз Данце, французский посол, и высокородные датские дворяне, заинтересованные в научном прогрессе. Собрание проходило у подножия великолепного каменного здания, носившего имя Ураниборга, или Небесного Города, которое Тихо Браге планировал сделать астрономическим центром. Браге было в то время всего тридцать лет, но он уже заработал имя в научном мире. Он родился в деревне Кнудсдорп, неподалеку от Хелсингборга, и был послан своим дядей в университет Копенгагена изучать философию и риторику, чтобы затем работать юристом. Но 21 августа 1560 г. произошло событие, заставившее его навсегда забыть о карьере законника и пробудившее его интерес к астрологии. К тому времени он уже около шестнадцати месяцев проучился в колледже. Сим знаменательным событием стало солнечное затмение, которому в те времена приписывали власть над судьбами народов и граждан. С этого момента Браге решил посвятить свою жизнь изучению небесных тел. Днем он со своим наставником прилежно зубрил законы, а ночью в тайне от всех следил за движениями звезд и планет, а также с интересом занимался математикой.

После смерти своего дяди Браге получил большое наследство и мог отныне свободно следовать избранному пути. Во время путешествия по Германии с ним случилась неприятность, едва не стоившая ему жизни: в Ростоке он поссорился с одним из местных жителей, и молодые люди схватились за мечи. Во время дуэли соперник отхватил астроному полноса, страшно изуродовав ему лицо. Этот дефект удалось частично скрыть, смастерив недостающую половинку из серебра и золота. После этого досадного инцидента народная молва дала Браге насмешливое прозвище — «человек с серебряным носом».

Два года спустя Тихо Браге временно поселился в Аугсбурге, где наладил дружеские и деловые отношения с Паулем Хайнцелем, бургомистром Аугсбурга и большим любителем астрономии. Вместе они сконструировали огромный квадрант для вычисления орбит небесных тел, секстант для оценки расстояния до звезд и планет и множество других полезных инструментов, с помощью которых было сделано немало точных наблюдений.

Вернувшись в Данию, Браге обустроил новую обсерваторию в замке своего дяди и весьма преумножил тогдашние астрономические знания. Его репутация была столь громкой, что датский король пригласил его в свою резиденцию, попросив прочесть курс лекций по астрономии. Браге с радостью принял приглашение и глубоко заинтересовал своих слушателей точным и строго научным рассказом, лишенным предрассудков и суеверий. После он посетил Южную Германию, Швейцарию и Венецию в надежде подыскать себе постоянное место жительства. По пути на север он проезжал через Регенсбург и стал свидетелем великолепной церемонии коронации императора Рудольфа II, произошедшей 1 ноября 1575 г. Он получил аудиенцию у монарха, после чего Рудольф пригласил его вместе отобедать. За обедом Браге составил гороскоп молодого императора, посоветовав тому никогда не жениться, поскольку сыновья принесут ему сплошные разочарования и горести. Это пророчество сбылось, но, если бы астролог умел читать свою судьбу в причудливом мерцании звезд, он бы узнал, что его визит ко двору с целью воздать почести Рудольфу станет первым в череде событий, которая завершится смертью ученого на службе у Его Величества.

Вскоре после возвращения в Данию Фредерик II, крайне высоко ценивший науки, вызвал его в Копенгаген и предложил ему в безраздельное пользование остров Хену, выделив средства для постройки и оборудования там астрономической обсерватории. Правитель был столь щедр, что обеспечил ученого деньгами на основание на острове резиденции для его семьи, а также для семей его помощников. Двадцать один год жизни Браге прошел в безмятежном изучении небесных тел в прекрасно оборудованной обсерватории Ураниборга. Его патрон, король Фредерик, назначил ему пожизненную пенсию в весьма крупном размере, которой Браге распоряжался очень щедро, с гостеприимством и неизменным радушием встречая бесконечных посетителей, приезжавших на остров, дабы засвидетельствовать свое почтение первому среди астрономов. Он также обучал и поддерживал материально множество молодых людей, живших вместе с ним на Хене, развивая в них умения наблюдать, думать и рассуждать. Его трудолюбие и проницательность, мастерство и огромное количество трудов о планетах, а также исследования траектории движения луны заслужили ему славу, которой не добился ни один из его современников, равно как и ни один из его потомков.

Датский поэт Петер Андреас Хайберг запечатлел обсерваторию Ураниборга в своих стихах:

К сожалению, щедрый покровитель Браге, король Фредерик, умер в 1588 г., и на престол взошел его сын Кристиан IV, мальчик всего четырнадцати лет от роду. Датская знать, завидовавшая привилегиям и пособию Браге, интригами и клеветой постепенно расшатала его позиции при дворе, настроив юного соверена против хозяина Хены и директора обсерватории. Браге был лишен пенсии, его владения были конфискованы, и после многочисленных унижений, причиненных ему дворянами, приближенными к юному королю, он решился покинуть отвергнувшую его неблагодарную родину. В 1597 г. он забрал свои инструменты, библиотеку и лично сконструированные им приборы из Ураниборга, погрузил всё на корабль, а затем, вместе со своей женою, пятью детьми, слугами, несколькими ассистентами и учениками, в том числе со своим будущим зятем Тенгаагелем и математиком Лонгомонтанусом, отправился из Копенгагена в Росток — город, в котором прошла часть его буйной юности, и где он заполучил свой серебряный нос.

Брошенный таким образом на произвол судьбы, ограниченный в средствах и обремененный множеством обязанностей, он понял, что ему необходим новый могущественный покровитель, и решил просить помощи у императора Рудольфа, чей интерес к наукам стал предметом восхищения всей Европы. Зная пристрастие Рудольфа ко всяческим механическим машинам и химическим экспериментам, Браге посвятил ему свой последний труд о механике астрономии, а также присовокупил к нему несколько работ в области химии. Посвящение это было написано в январе 1598 г., но книга была издана лишь четыре года спустя («Astronomiac instauratae mechanica», Норимберг, 1602 г.). Вместе с манускриптом был также издан составленный им каталог тысячи звезд. Но все эти доказательства научных познаний и достижений едва ли были нужны, ведь германский монарх уже давно был знаком с работами датского астронома и с интересом следил за его карьерой. Тихо Браге поддерживал переписку с Кородуциусом и доктором фон Хайеком, а также с вице-канцлером Куртиусом, который был об астрономе самого высокого мнения. Император лично пригласил Браге на Градчаны через своего личного секретаря Барвициуса, пообещав датчанину всё необходимое для дальнейших занятий астрономией, а также большую стипендию и просторные апартаменты для его семьи.

Приглашение Рудольфа было более чем сердечным, особенно если учесть, что Браге имел репутацию астролога и склонность к алхимическим штудиям. Подобная практика в те времена в порядке вещей сочеталась с занятиями строгой наукой. Астрологические изыскания прославленного датчанина привели его к мысли, что ужасная эпидемия чумы, поразившая Европу в 1566 г., имела своей причиной совпадение Юпитера и Сатурна в августе ровно за три года до бедствия. Он предсказал также, что одна знатная дама будет в ближайшее время убита рогатым чудовищем, и спустя год чешская графиня была зверски убита своим рогоносцем-мужем. Он также вычислил, что Фредерик II Датский умрет в 1593 г., а, когда тот умер в 1588 г., Браге заявил, что в его расчеты не вкралось никакой ошибки, «просто смерть наступила преждевременно». Астрологические изыскания вместе с тем нисколько не мешали Браге сохранять почти фанатическую веру в Божественное Провидение.

Тихо Браге был помимо прочего практикующим алхимиком, работавшим с тиглями, атанорами и перегонными кубами. Он называл свои занятия «земной астрологией». Планеты и металлы тесно связаны, как следует из самих их названий. Во время своего краткого пребывания в замке своего дяди в Герритцвольде он оборудовал там лабораторию и проводил эксперименты с серебром и золотом. После этого и в Ураниборге в крипте под зданием была сконструирована лаборатория, в которой находилось по крайней мере шестнадцать печей, обеспечивавших нагрев любой необходимой силы. Он никогда не публиковал результатов своих алхимических изысканий, вызывая немалую подозрительность окружающих. «По своему собственному убеждению, — писал Браге, — и следуя советам посвященных, я не считаю нужным раскрывать секретов Искусства толпе, ибо лишь несколько человек способны воспользоваться его могуществом в благих целях».

Равно как многие врачи были астрологами, астрологи в свою очередь практиковали медицину; так делал и Коперник, и нет ничего удивительного в том, что Браге изобрел собственный Эликсир, который широко продавался как средство от эпидемий, опустошавших тогда Германию. Император, зная о существовании этой драгоценной панацеи, пытался выспросить у Браге секрет ее изготовления. В ответ Браге послал императору длинное письмо с описанием процесса изготовления лекарства, умоляя его сохранить сию формулу в тайне и использовать ее лечебные свойства исключительно в личных целях. Рецепт назывался Венецианской Патокой и состоял из нескольких последовательных химических операций: в получившуюся жидкость добавлялись либо тонко измельченные кораллы, либо сапфиры, либо гиацинты и растворенный жемчуг, но лучше всего — питьевое золото, А чтобы сделать секретное средство панацеей от всех болезней, каковые только могут быть вылечены с помощью лекарств, следовало смешать его с сурьмой.

В 1599 г. солдаты и беженцы с венгерского фронта турецкой войны принесли в Богемию чумную инфекцию, и вскоре город на берегах Влтавы пал жертвой страшной эпидемии. Рудольф, терзаемый суеверным страхом смерти, бежал с несколькими приближенными в Пльзень, где оставался более девяти месяцев. Тихо Браге, направлявшийся в Прагу, получил тревожные известия о множестве смертей в Богемии и переждал эпидемию в Германии. Он оставил своих жену и дочерей на попечение своего верного друга князя Генриха Рантзау в замке Вандесберг недалеко от Гамбурга, и взял с собой только своих сыновей, нескольких учеников, а также самые необходимые астрономические инструменты. По прибытии в Прагу он был радушно принят императором, который предоставил в его распоряжение замечательную резиденцию, назначил ежегодную стипендию в размере трех тысяч крон, пообещал передать в его безраздельное пользование обширное имение и позволил распоряжаться Бельведером, «замком удовольствий» Фердинанда, как обсерваторией. В просторных залах именно этого красивого здания размещалась кунсткамера, и историк Сватек говорит, что быстро растущая коллекция вскоре вытеснила Браге из дворца. Место совершенно не подходило для обустройства обсерватории — когда это выяснилось, император предоставил астроному на выбор несколько замков. В конце концов был выбран замок Бенатек, расположенный примерно в семи лигах от Праги, возведенный на холме и позволяющий безо всяких помех созерцать открытое небо.

Перед тем как обосноваться на новом месте, Браге послал Тенкнагеля забрать его жену и дочерей из Гамбурга, а также инструменты, оставленные в Германии, и написал Давиду Фабрициусу, Лонгомонтанусу, Джону Кеплеру и некоторым студентам, бывшим хорошими математиками, приглашая их помочь в организации школы астрономии и химии.

Вскоре замок Бенатек наполнился людьми: семья Тихо Браге, множество слуг, учеников, помощников, старых друзей астронома, желавших разделить с ним радость новоселья, а также профессоров европейских университетов, явившихся засвидетельствовать свое почтение первому астроному Европы. Все эти гости сидели за столом гостеприимного хозяина, наслаждаясь дорогими винами и изысканными блюдами.

Работа нашлась для каждого: юному Георгу Браге, прилежному студенту-химику, было поручено заведовать постройкой лаборатории; Лонгомонтанус следил за движением луны и ее фазами, Кеплер изучал Марс, в то время как Тенкнагель, жених Елизаветы Браге, был занят изучением исключительно, как остроумно отметил Хаснер, земной Венеры. К сожалению, Браге обладал холерическим темпераментом: он был крайне упрям и раздражителен, к тому же на тот момент ему было уже пятьдесят четыре года, в то время как Кеплеру, его одаренному ассистенту, было всего двадцать девять. Горячая ссора, вспыхнувшая между учителем и учеником, пошатнула мир в замке, в результате чего ученик покинул обсерваторию. Другим серьезным ударом стало желание императора, который приказал знаменитому датчанину переехать в Прагу и обосноваться поближе к императорскому дворцу, дабы консультировать его величество по вопросам астрологии и обучать премудростям астрономии. Браге перевез свои инструменты на Градчаны, а сам переехал к своему другу Куртиусу, где возобновил свои научные занятия. Но, несмотря на благожелательность и либеральность императора и доброту своих друзей, он чувствовал себя чужим на чужой земле: не зная местного языка, он часто сталкивался с неловкими затруднениями, и его душевная тоска в конце концов подорвала его телесное здоровье. 24 октября 1601 г. Тихо Браге скончался. Император приказал похоронить гениального астронома с подобающими почестями в главной церкви Праги, Тайнкирхе, где до сих пор сохранилась медная мемориальная доска.

Великолепная коллекция книг и инструментов, оставленная Браге, была выкуплена у его наследников за двадцать тысяч талеров, из которых лишь четыре тысячи были выплачены немедленно, а двенадцать лет спустя еще двадцать три сотни были заплачены обедневшей к тому времени семье, вынужденной покинуть Богемию в связи с обстоятельствами, сильно отличавшимися от тех, что привели их в Прагу. Восемнадцать лет спустя после смерти Тихо Браге его астрономическая обсерватория была частично разрушена, частично переоборудована под другие нужды.

Среди наследия Браге наиболее драгоценным предметом, который берегли самым тщательным образом, был один из его серебряных носов. Я говорю «один из», поскольку неприятный случай убедил его держать при себе несколько. Проснувшись однажды утром, он, к своему ужасу, обнаружил, что его единственный серебряный нос, обычно лежавший на столике рядом с кроватью, разбит на мелкие кусочки одним из его домашних псов, чья невинная игра доставила немало хлопот его хозяину.

После этой неприятности астроном всегда хранил у себя небольшой запас носов, числом четырнадцать, которые он менял так же, как другие меняют носовые платки. Богемский историк рассказывает (скорее в шутку, чем всерьез), что Браге преподнес один из своих носов его величеству Кристиану IV, королю Дании, который в свою очередь подарил его своей фаворитке Кристине Мунк, а от нее через множество рук нос перешел к Вольтеру; писатель же отвез его в Потсдам, дабы позабавить Фредерика Великого, но после смерти Вольтера нос был помещен в музей искусств в Вене, где к нему отнеслись даже с большим благоговением, нежели к заспиртованному пальцу Галилея во Флоренции.

В год, когда Рудольф взошел на германский трон, один бедный маленький мальчик, живший в Гейдсльберге, заболел оспой. Его отец воевал в Нидерландах, мать последовала за отцом на поле боя, а его самого от страшной болезни вылечили бабушка с дедушкой. Через год после выздоровления Иоганна послали в школу, однако бедность его отца, вернувшегося с фронта, вынудила мальчика на два года раньше положенного срока оставить школу и выполнять работу по дому. Несмотря на это и на свое слабое здоровье, подорванное болезнью, ведя хозяйство, он подготовился к поступлению в университет. Не обращая внимания на протесты семьи и на свою ужасающую бедность, Иоганн Кеплер поступил в Университет в Тюбингене и окончил его. Во время учебы он написал большую работу, подтверждающую справедливость системы Коперника, благодаря чему ему предложили кафедру астрономии в Граце, и, хотя у него не было особенной склонности к этой науке, он с большим рвением принялся за работу. Вскоре его гений проявился в потрясающих открытиях и оригинальных теориях.

Через год после получения работы он женился на Варваре Мюллер, которая в свои двадцать три года уже дважды оставалась вдовой. Он прожил с ней в браке пять лет, хотя ее родители всеми силами препятствовали их союзу. Она принесла ему меньше приданого, чем он рассчитывал, а его жалованье в Граце было очень скромным. К тому же его донимали бесконечные ссоры с родственниками жены и ее увлечения на стороне, а также регулярные нападки католиков на протестантов, — к последним принадлежал и сам Кеплер, в чем открыто признавался. Всё это сделало его жизнь в Граце невыносимой, и он уехал в Венгрию. Годом позже Кеплер вернулся к своей работе, но никак не мог обрести покоя, которого столь страстно желал. Зная о том, что самый знаменитый астроном Европы служит при дворе Рудольфа II, он принял приглашение в Бенатек, где впервые и произошла их встреча. Во время его визита Браге ходатайствовал, чтобы коллеге было обеспечено место с хорошим жалованьем, однако эта попытка не увенчалась успехом. Как бы то ни было, когда в 1601 г. Кеплер вновь посетил Богемию, император назначил его придворным математиком и помощником в обсерватории.

Браге и Кеплер решили вместе разработать новые астрономические таблицы и назвать их «таблицами Рудольфа» («Rudolphine Tables») во славу их доброго покровителя; после смерти Браге Кеплер занял место главного математика и должен был получать солидное жалованье, однако истощившаяся казна не могла обеспечивать своевременных выплат. Все девять лет, которые Кеплер провел при дворе, он был принужден бороться с бедностью и многочисленными несчастьями. Переболев тяжелой болезнью и потеряв жену и сына — жена умерла от тифа, сын — от оспы, — он понял, что чаша его горечи переполнена. Смерть Рудольфа в 1612 г. не разорвала связей Кеплера со двором, поскольку Матиас — брат императора, сменивший его на троне, оставил ученого главным придворным математиком, позволив тому одновременно занимать должность профессора математики в Линце.

Возможно, основным вкладом в науку, внесенным императором Рудольфом, было именно способствование знакомству двух великих астрономов — Тихо Браге и Иоганна Кеплера. Несмотря на то, что по многим вопросам оба придерживались диаметрально противоположных позиций и были одарены в неравной степени, их союз оказался весьма плодотворен. Браге склонялся к Птолемеевой картине мира, которая предполагала Землю центром вселенной, в то время как Кеплер рано принял систему Коперника, помещавшую в центр мироздания Солнце. Браге собрал огромное количество тщательно проверенных систематических наблюдений, дабы опровергнуть теории Коперника, а Кеплер использовал те же самые факты для ее подтверждения.

Будучи на службе у Рудольфа, Кеплер написал некоторые из своих лучших работ. В своем трактате «Оптика и диоптрика» (1604) он объяснил физику глаза и работу хрусталика, а в «Новой астрономии» (1609) — эллиптические орбиты планет, что с тех пор стало называться первым законом Кеплера. В тот же год он сообщил о расчете скоростей движения планет (второй закон Кеплера). Третий закон, гласящий о расстояниях планет от Солнца и периодах их обращения вокруг Солнца, не был обнародован вплоть до 1618 г. Эти три закона оставались неопровержимыми научными истинами на протяжении веков и составили основы сегодняшней астрономии. Телескоп, созданием которого Галилей открыл новую эру в астрономии, был Кеплером существенно усовершенствован при помощи добавления двух выпуклых линз, увеличивавших поле обзора. «Таблицы Рудольфа» были изданы в 1628 г. за счет Фердинанда, который сменил на троне Матиаса, правившего всего семь лет.

Финансовые затруднения вынудили Кеплера составлять гороскопы для собственных друзей, хотя в его интересы никогда не входило предсказание судеб. Он считал подобные вещи заблуждением и открыто высказывал свое мнение, если не боялся нанести этим оскорбление. В своих «Принципах астрологии» (1602) он выступил против бессмысленной и пустой астрологической практики, отрицая влияние звезд и планет на судьбы людей и наций. Появление в 1607 г. огромной кометы (так называемой кометы Галлея) крайне обеспокоило и взволновало жителей Праги и повергаю суеверный двор Рудольфа в ужас. Император послал за своим астрономом, и с балкона Бельведера они вместе изучали космическое чудо с помощью мощного телескопа, причем приверженец науки и веры разъяснял адепту мистики и магии, что многие суеверные страхи в действительности разрешаются посредством строгой математики. Астроном рискнул объяснить императору, что комета не была вызвана в этот мир силами, стремящимися причинить благо или вред германскому императору, и напомнил, что эту же комету наблюдали в 44 г. до Рождества Христова, во время похорон Юлия Цезаря, после чего она регулярно появлялась на небосклоне раз в 75 лет, не становясь причиной похорон другого Цезаря, и вновь она появится в 1680 г. Летя сквозь пространство по четко заданной траектории, она не задумывается о судьбе человека на какой-то Земле, или даже о судьбе нации, и потому Кеплер призвал Рудольфа отбросить бессмысленные опасения. «Каждое из бесчисленного множества светил, — добавил он, — является сияющим свидетелем той несомненной истины, что все в природе находится в движении, и жизнь состоит в развитии, остановка которого — смерть». Кеплер находил абсурдными мнения, бытующие относительно предсказательной силы космических феноменов и позже отраженные в ярких образах «божественным Уильямом»[22]:

Хотя Кеплер и отрицал примитивные представления своих современников, он всё же принимал астрологию, пусть и в несколько измененной форме. Он соглашался с тем, что некоторые гармоничные конфигурации взаимного расположения определенных планет могут влиять на настроения людей и передавать им определенные желания и импульсы, однако эффект этих конфигураций сказывается лишь в способствовании проявлениям внутренних душевных порывов, которые не проявились бы в иной ситуации. Кеплер объяснял свое рвение в изучении данного вопроса тем, что сам он родился под особенной конфигурацией звезд (Brewster). Учитывая эти оговорки, он чувствовал себя обязанным извиниться в своих работах за составление гороскопов, говоря так: «Философы, не стоит отвергать сию дочь астрономии, ибо она должна поддерживать свою мать своими чарами. Жалкой награды астронома не хватит на кусок хлеба, если он не станет развлекать окружающих чтением будущего по звездам». Чтобы прокормить свою большую семью, он занялся публикацией того, что сам называл «отвратительным пророческим альманахом, издание которого заслуживает уважения едва ли большего, нежели воровство». Когда он отослал копию своих «Эфемерид» (Ephemerides) профессору Герлаху, тот написал, что всё это не более, чем набор бесполезных гаданий.

Будучи замечательным математиком, Кеплер в то же время иной раз позволял себе свободу в трактовке явлений природы, отвлекаясь от точных вычислений. В своей «Гармонической системе» (1619) он утверждает, что Земля является огромным животным, а приливы и волны происходят от того, что это животное выбрасывает воду из своих жабер. Солнце же и Луна могут влиять на приливы, ибо их лучи будят земного монстра. Эта экстравагантная точка зрения согласуется с учением о макрокосме и микрокосме, возникшим в IV в. в Греции и принимавшимся во времена правления Рудольфа. Оно гласит, что физическая вселенная, или макрокосм, организуется посредством души, аналогичной той, что поддерживает жизнь в человеке-микрокосме.

Существует внутренняя связь между первым и вторым: макрокосм властвует над судьбой микрокосма, в то время как микрокосм обладает властью вмешиваться в фундаментальные законы макрокосма. Взгляд на человека как на физическое и духовное подобие вселенной был отражен в «Послании Изиды ее сыну Гору» — «священном» манускрипте весьма смутного происхождения: «Гермес называет человека микрокосмом, ибо человек, или малый мир, содержит в себе всё, что составляет макрокосм, или большой мир; как макрокосм содержит в себе животных наземных и водных, так на человеке селятся блохи и вши, которые суть наземные животные, и черви, которые суть животные водные. У макрокосма есть реки, родники и моря, у человека же есть внутренние органы, кишки, сосуды и артерии. В макрокосме обитают воздушные животные, от человека же неотделимы москиты и мухи. В макрокосме есть ветры, громы и молнии, внутри микрокосма образуются внутренние газы и нарывы, порождаемые инфекциями. У макрокосма есть два светила — Солнце и Луна, у человека также есть два светила: правый глаз соответствует Солнцу, левый — Луне. В макрокосме — горы и холмы, у человека — голова и уши. Макрокосм имеет двенадцать знаков зодиака, в человеке же от мочки уха до кончиков пальцев на ногах располагаются двенадцать отделов»[24].

Эти своеобразные и бессмысленные аналогии безоговорочно принимались всеми образованными людьми XVI в.; Парацельс основал на них особенную науку, которую назвал Астрономией, учением о человеке как о микрокосме в сравнении с Землей, и о макрокосме в сравнении с атомом материи. Прославленный английский врач Роберт Флудд, «который вовсе не был шарлатаном», совершенно серьезно писал о макрокосме и микрокосме, и философия эта проникла в рассуждения мистиков Якоба Бёме и Эммануила Сведенборга.

В последней главе «Послания Изиды» содержится описание влияния двенадцати зодиакальных знаков на определенные анатомические части человека. Подобные аллюзии — отголосок очень древних астрологических представлений, которые также были частью практики предсказателей судьбы при Рудольфе. Основы их были заложены халдейскими астрологами, еврейскими мудрецами и греческими философами; христианские мистики приняли их, а средневековые астрологи популяризировали, в результате чего эти представления преобразовались в стойкие суеверия. Первый этап эволюции этой концепции завершился больше четырех тысяч лет назад, когда вавилонские звездочеты, наблюдая звездное небо, описали в нем двенадцать созвездий, создав то, что сегодня мы называем зодиаком. Этим двенадцати созвездиям были присвоены имена, являющиеся вавилонскими идеограммами двенадцати месяцев. Астрономы Египта переняли эту систему, и их живое воображение наделило созвездия душами, и каждое созвездие стало с того времени олицетворением того или иного животного либо человека. Связи созвездий с анатомическими отделами тела человека выражены в книге следующими строками:

Это красочное представление о влиянии зодиака на человеческую анатомию, известное всякому современному читателю популярных медицинских альманахов, было известно и астрологам и оккультистам на Градчанах. Впервые оно было напечатано в 1496 г. в знаменитой энциклопедии «Margarita Philosophica» Грегора Райша, и часто копировалось в работах по медицинской астрологии, а также в многочисленных альманахах.

Всего за два года до смерти императора Рудольфа Уильям Шекспир писал свою трагедию «Кориолан», в которой он символически обращается к изображению обнаженного человека, окруженного знаками зодиака. Менений говорит Сицилию: «Вы все это, конечно, и сами прочли на карте моего микрокосма, но следует ли отсюда, что вы меня хорошо знаете?»[26]

Тихо Браге был необычайно суеверен, что выражалось в его исключительной робости: если, покидая дом, он встречал старуху, то вынужден был вернуться, сочтя это незначительное происшествие дурным знаком. Еще хуже того были свиньи — при встрече со свиньей Браге в нее плевал, равно как и при встрече с подозрительными евреями, дабы отпугнуть злых духов. Перевернутая домашняя туфля, просыпанная на стол соль, три зажженные свечи на одном столе приводили его в крайнее раздражение, а сесть за стол тринадцатым и вовсе означало бесстыдно искушать Провидение. Он был склонен делиться своими соображениями на сей счет с теми, кто хотел слушать, и люди бывали поражены рассказами о том, что если ветку, сломанную с вишневого дерева в день святой Варвары, ежедневно поливать, то она зацветет на следующее Рождество. Чтобы быть счастливым в игре и в любви, следует раздобыть часть веревки, на которой вздернули преступника, либо lapis alectorius — камешек размером примерно с бобовое зерно, который иногда находят в желудке птицы[27].

Если верить датскому астроному, тридцать два дня года во все времена были несчастливыми, а именно следующие:

1, 2, 4, 6, 11, 12, 21 января

11, 17, 18 февраля

1, 14, 15 марта

10, 17, 18 апреля

17, 18 мая

6 июня

17, 21 июля

20, 21 августа

10, 18 сентября

6 октября

6, 18 ноября

6, 11, 18 декабря

Ребенок, родившийся в один из этих дней, обязательно умрет в младенчестве, человек, в один из этих дней заболевший, навряд ли выздоровеет, женившийся в какую-то из этих дат испытает нужду и голод, кто решит переехать или начать путешествие, обязательно столкнется в пути с трудностями; покупать или продавать, начинать в один из этих дней новое дело чревато большими несчастьями, а отправившийся в это время в суд проиграет дело. К этим тридцати двум дням следует прибавить еще пятьдесят две пятницы, и, соответственно, выходит восемьдесят четыре черных и двести восемьдесят один белый день в каждом году.

В последние годы Тихо Браге отказался от веры в астрологию, а его более молодой коллега Кеплер умер, будучи профессиональным астрологом могущественного и богатого генерала Валленштейна, герцога Мекленбурга, в его резиденции в Силезии в 1629 г.

Рудольф был очень хорошо знаком с механикой и увлеченно коллекционировал различные любопытные механизмы: автоматы, часы исключительной работы, новейшие инструменты для измерения расстояний, модели машин для подъема воды и ветряных мельниц, а также транспортных средств для перевозки людей и продуктов. Некоторые из этих вещиц были сделаны знаменитым механиком Кристофером Шисслером из Аугсбурга; один из квадрантов его работы представлен в Оксфорде. У императора была коллекция моделей, которая могла бы и сегодня заинтересовать эксперта но патентам: среди них было два одометра[29] необычной конструкции, которые не только показывали пройденное расстояние, но и записывали его на бумажной ленте. Один из них был изобретен самим императором. Де Бут описывает их в своей «Gemmarum et Lapidum Historia» («История гемм и камней»), и об одном из них упомянул Атанасиус Киршер в своей «Magnes, sive de Arte Magnetica» («Магниты, или Об искусстве магнетизма»), изданной в 1643 г.

Рудольф всегда очень внимательно отслеживал появление новых изобретений, которые можно было бы применить на практике. Когда он узнал, что голландцем Корнелиусом Дреббелем из Алькамара была решена проблема вечного двигателя, он подумал, что такая машина могла бы пригодиться в императорских рудниках и карьерах. Несмотря на то, что Кеплер и другие пытались убедить императора, что постоянное движение в отсутствии внешних источников энергии принципиально невозможно, Рудольф пригласил Дреббеля посетить Прагу.

Дреббель был хорошим механиком и экспериментатором в области оптики. В письме, адресованном Якову I Английскому, он утверждал, что раскрыл тайны движения сфер, звезд, планет и вод. «Я открыл причину, — писал он, — почему Земля парит в воздухе, почему воды опоясывают Землю и почему все вещи, кроме огня, стремятся к центру Земли; я открыл причины грома, молнии, дождя, ветра и приливов». Он предложил королю представить доказательства обнаружения «Первичного Движителя» («Primi mobilis») в виде модели шара с периодом обращения 24 часа, который должен был продолжать вращаться таким образом в течение сотен и тысяч последующих лет, и ссылался на другие приспособления, изготовленные из гирь, струн, бегущей воды, ветра и огня, которые двигались беспрестанно, не требуя никаких расходов и вырабатывая много энергии». Именно сообщение об этом письме разожгло любопытство Рудольфа.

Дреббель также считается изобретателем термометра, однако это ошибка, произошедшая из-за неверной трактовки описания простого эксперимента, которое он приводит в своем трактате «Об элементах», изданного на датском в 1608 г. Этот эксперимент состоял в нагреваний пустой реторты, горлышко которой было погружено в воду, и наблюдении за пузырьками воздуха, появлявшимися в воде по мере расширения воздуха в реторте. Экспериментатор даже не учитывал феномена, называемого термоскопом. Дреббель тем не менее действительно открыл метод получения красивой карминовой окраски путем взаимодействия солей олова с кошенилью.

Вскоре после приезда Дреббеля в Прагу Рудольф понял, что вечный двигатель совершенно бесполезен, не осознав при этом, что он невозможен в принципе, и в приступе меланхолии даже приказал заключить несчастного изобретателя в тюрьму. Из заключения Дреббель написал императору письмо, в котором молил о свободе и обещал продемонстрировать удивительный музыкальный инструмент, который описывал такими словами:

«Лишь только засияет солнце, занавесь, скрывающая клавицимбал, автоматически поднимется, и раздастся самая сладкая музыка, когда-либо слышанная человеком. Когда солнце закатится за горизонт или скроется за тучей, занавесь сама собой опустится. В то же время начнет работать фонтан, состоящий из двух водяных струй, а когда вновь выглянет солнце, струй станет более сотни. Нептун, божества моря и тритоны поднимутся из подводных пещер, чтобы плескаться в фонтане, и когда День перейдет в ночь, они спустятся обратно в свои убежища. Прекрасный Феб выедет из облаков на колеснице, запряженной четверкой крылатых коней».

Он обещал и другие удивительные чудеса, распаляя любопытство императора, так что тот решил выпустить Дреббеля из темницы, и голландец остался в Богемии, где жил еще много лет спустя после смерти Рудольфа.

Врачи, пребывавшие при дворе Рудольфа, имели огромное влияние на императора, страдавшего ипохондрией. Некоторые из них были известными ботаниками, другие — астрологами и алхимиками, пользовавшиеся особым душевным расположением высокородного пациента.

Когда Рудольф занял место своего отца Максимилиана, он унаследовал также и его придворных врачей, а когда он перенес свою резиденцию в Прагу, доктора последовали за ним. Один из них, Петро Андреа Маттиоли, уроженец Вены, был известным ботаником, прославившимся своими комментариями к книге Диоскорида о медицине «Materia Medica» («Начала медицины»), которая выдержала несколько изданий и была переведена на несколько языков. Маттиоли, однако, прослужил у Рудольфа всего год, и после его смерти его сменил Адам Хубер фон Ризенбах. Другой врач, служивший еще у Максимилиана, доктор Иоганн Крато фон Крафтхайм, имел историю жизни весьма интересную: он начал свою карьеру студентом теологии в Виттенберге, где стал учеником и другом реформатора Мартина Лютера. Затем ради медицины он забросил теологию и учился в Вероне и в Падуе, а став достаточно известным врачом, получил место лейб-медика императора Фердинанда I и, будучи сам убежденным протестантом, верой и правдой служил трем правителям-католикам Германской империи. После недолгого правления Фердинанда Крафтхайм остался врачом Максимилиана, а после его смерти — Рудольфа, которому служил десять лет. Он умер в 1587 г. в возрасте шестидесяти семи лет.

Рамберт Додоенс, которого иногда называют «Теофрастом Нидерландов»[30], был очень широко образован в области древней литературы, математики и астрономии, хотя его любимым предметом также была ботаника. Он был одним из врачей при венском королевском дворе в течение четырех лет, но вскоре после своего приезда в Прагу серьезно поссорился со своим коллегой доктором фон Крафтхаймом и проникся по этой причине таким отвращением к придворной службе, что ушел от Рудольфа и вернулся на родину, где стал профессором медицины в Лейденском университете.

На службе у императора состояли еще три выдающихся медика: доктор фон Хайек, о котором уже шла речь в предыдущих главах этой книги, доктор Кристофер Гаринониус и доктор Михаил Майер. Гаринониус родился в Вероне и в юности служил у герцога Урбино, у Рудольфа он стал императорским советником, а также личным врачом, и получал среди всех самое большое содержание. Доктор был страстным приверженцем оккультной философии и учения Генриха Корнелиуса Агриппы, о котором ходит немало сверхъестественных историй. Агриппа умер шестьюдесятью годами раньше рождения Гаринониуса, но его труды все еще оставались весьма популярными и высоко ценились адептами оккультизма. В своей медицинской практике Гаринониус был последователем Парацельса и пользовался большой известностью благодаря своим эликсирам[31] и панацеям[32], каковые он применял исключительно с впечатляющими магическими церемониями и лишь при благоприятном расположении небесных тел. Сам он никогда в жизни не болел, приписывая свое исключительное здоровье амулетам и всевозможным талисманам, которые всегда носил с собой, а также порошкам, которыми натирал свое тело при убывающей и растущей луне — кстати говоря, эти магические порошки были единственными средствами, которые он никогда не прописывал бесплатно. Он никогда не страдал от головных болей, в то время как его коллега доктор Майер был подвержен этому тяжелому недугу, что стало причиной их ссоры. Однажды Гаринониус гордо заявил о том, что судьба милосердно обошлась с ним, избавив от головных болей, на что Майер ответил жестокой шуткой, заметив, что голова может болеть только у тех, у кого в ней вообще что-то есть, — эту плоскую остроту его гордый оппонент так и не смог простить.

Доктор Михаил Майер был моложе и гораздо образованнее[33]. Будучи врачом, он являлся также и личным секретарем Рудольфа, и имел титулы доктора медицины, доктора философии, пфальцграфа, а также рыцаря Священной Римской империи. Он был, как считается, розенкрейцером, хотя это мистическое братство не оказывало в те времена влияния на научный и литературный мир своими удивительными предположениями и заявлениями; он был также сведущ в теософии и мог дать герметическую интерпретацию мифам Древней Греции и Рима, Майер был особенно близок с императором и служил ему верно до его смерти. В поздние годы жизни Михаил Майер опубликовал несколько непостижимых теософских трудов, которые очень высоко ценятся библиофилами за их редкость и исключительное оформление.

Того же интеллектуального уровня был доктор Освальд Кролль из Гессе, бывший врачом у Кристиана, принца Анхальта, до того как поступил на службу на Градчанах. Он также был учеником Парацельса и основывался в своих рассуждениях на астрологии, знамениях, физиогномике, хиромантии, верил в гномов, сильфов, существование астральных тел и параллельных миров, и все это, конечно, оказывало влияние на его медицинскую практику. Несмотря на это, Кролль подробнейшим образом описал множество химических соединений и реакций, а также демонстрировал недюжинные познания в области человеческого естества. Известны его слова: «Врачу надлежит прежде всего излечить сердце пациента, а лишь после того бороться с болезнью тела».

Ансельм Боэций де Бодт, уроженец Фландрии, был любимым врачом Рудольфа в его последние годы. Де Бодт был славен своими знаниями о драгоценных и полудрагоценных камнях, и его «История самоцветов и камней» («History of gems and Stones»), опубликованная в 1609 г., до сих пор считается весьма значительным и ценным трактатом. Боэций также заслужил доверие Рудольфа тем, что был сторонником трансмутации. Будучи еще студентом, среди книг своего отца он обнаружил трактат со странным названием «Cymbalum aureum» («Золотой кимвал»), написанный на пергаменте и переплетенный двумя полуразвалившимися толстыми досками. Желая заново переплести книгу, он снял доски и обнаружил в одной из них полость, в которой была спрятана некая плотно сложенная бумага. Он исследовал бумагу и нашел в ней крупицы красного порошка, а также несколько иероглифических знаков на внутренней стороне листка. После долгих штудий юноше удалось расшифровать таинственные символы и выяснить, что надпись разъясняла процесс использования порошка для трансмутации. Он провел эксперимент с ртутью, нагрев ее в тигле, и красный порошок преобразовал ее в течение часа в чистое золото. К сожалению, на эту операцию он извел весь порошок, но сей опыт стал для него неопровержимым доказательством правоты алхимии.

Несмотря на то что Боэций де Бодт действительно был очень широко образован по части драгоценных камней, кристаллов, кораллов и раковин, он разделял ту точку зрения, согласно которой такого рода предметы могут быть использованы в качестве лекарственных средств: он верил, что сапфир помогает при лихорадке, подагре и носовом кровотечении, что топаз предохраняет от безумия, сердолик смягчает «пылкость чувств и отводит злой умысел», а также в больших количествах прописывал лазурит как средство от меланхолии, которой страдал Рудольф. Кусочки кроваво-красной яшмы высоко ценились за их способность останавливать кровь, и Боэций сообщает, что вылечил девушку, страдавшую в течение шести лет кровотечениями, просто приписав ей постоянно носить бусы из яшмы. Если она забывала надеть бусы, кровотечения возвращались, однако со временем, благодаря выполнению предписаний врача, болезнь полностью оставила ее.

Доктор Кристофер Гаринониус умер в сентябре 1601 г., и на его место был приглашен Готфрид Штегиус, врач епископа Юлиуса из Гейдельберга. Его заметили потому, что он стал первым, кто написал работу о целебных свойствах источника в Киссингене. Рудольф очень привязался к этому человеку и заказал своему придворному художнику Эгидию Саделеру сделать портрет Штегиуса.

Врачи, служившие при дворе, получали большое содержание, ведь в то время их профессия ценилась очень высоко. Одетые в длинные шелковые робы, отороченные бархатом, в отделанные мехом плащи, они внушали людям огромное уважение и трепет перед своим таинственным искусством, всем своим видом намекая на причастность к неким запредельным тайнам. Помимо службы при дворе они в основном оказывали услуги знатным дворянам и богатым пражским купцам, в то время как обычные люди находили утешение у шарлатанов, священников, цирюльников и бродяжничающих лекарей, зачастую из-за нехватки средств прибегая лишь к молитве. Огромная армия лже-докторов и чинимые ими безобразия вынудили губернатора Нюрнберга издать декрет, запрещавший практиковать медицину «лекарям-шарлатанам, продавцам териака, алхимикам, разорившимся торговцам, виноделам, евреям, адептам черной магии и старухам, лечащим больных заговором».

Поверхностное изучение состояния медицины XVI в. может открыть глаза на разгул самого грубого невежества, суеверий и лжи. Плиний много лет назад писал, что медицина произошла от магии, укрепилась астрологией и получила весь свой авторитет благодаря религии. Злотворное влияние последней распространилось на все цивилизованные страны и до сих пор является причиной страданий неразвитых народов. Возможно, Эшмол был прав, написав: «Скептицизм был дан миру в наказание», однако доверчивость по сей день является причиной гораздо больших несчастий.

Связь астрологии с медицинской практикой считалась нерасторжимой со времен Галена и Гиппократа. Первый заявлял, что врачи, не основывающие свои рассуждения на астрологии, ничем не лучше обычных убийц, «ибо те далеки от знания физики тела, кто отказывается от истинного учения астрологии, и они не заслуживают называться врачами, а разве что обманщиками. Известно, что болезнь, которую не смог вылечить врач с помощью самых действенных средств, астролог побеждает с помощью простого травяного отвара, примененного согласно расположению звезд». Лекарственные травы собирали лишь в благоприятную фазу луны, дистилляции проводили только при благоприятном расположении планет, а лекарства, полученные подобным образом, пациент должен был принимать также во время, строго определенное звездами. Магические лечебные свойства приписывались не только огромному числу минералов, растений и животных, но и некоторым духовным действиям, и врачи предписывали:

Некоторое представление о медицинской практике XVI в. можно получить, узнав о методах лечения всего одной болезни — эпилепсии, которая до сих пор ставит немало вопросов перед современными учеными. Для предотвращения приступов больным предписывалось носить кольца, сделанные из различных материалов. Например, кольцо, изготовленное из трех гвоздей, каковыми заколачивали гроб, или из серебряных монет, взятых у пяти холостяков, и выплавленное ювелиром-холостяком, что считалось особенно эффективным. Также рекомендовалось копыто лося, однако многое зависело от того, каким образом было добыто это копыто, поскольку целебная сила содержится лишь в одной из четырех ног животного. Животное сбивали с ног и смотрели, как оно встанет и какую ногу поднимет первой, чтобы почесать ухо. Эту ногу тотчас отсекали саблей, и копыто с нее использовали в качестве лекарства.

Также хорошим средством от падучей болезни, как называли эпилепсию, была молодая лесная поросль.

В октябре, незадолго до полнолуния, следовало сломать ветку молодого деревца, найти на ней участок меж двух сучьев и разрезать его на девять частей, затем завернуть кусочки в льняную ткань и повесить на шею таким образом, чтобы оберег находился «точно над ложкой сердца или мечевидным хрящом грудины». Оберег следовало подвесить на шелковой нити и носить до тех пор, пока нить сама не порвется, после этого кусочки дерева следовало взять, не касаясь их руками, либо ножницами, либо пинцетом, и закопать в секретном месте.

Другой амулет для предотвращения эпилептических припадков содержал в себе обращение к трем волхвам, которые явились с востока, чтобы поклониться младенцу Иисусу в Вифлееме.

В качестве медицинских средств от этой болезни было принято использовать всякие отвратительные зелья; рецепт одного из них говорит сам за себя: «Прокаливайте купорос (витриол[34]) до тех пор, пока он не пожелтеет, добавьте большой палец дерябы, лепестки пиона, копыто лося, затем измельченную в пыль кость преступника; выпаривайте субстанцию, пока не получите сухой остаток, профильтруйте дистиллят через бобровый мех и прибавьте слоновьих вшей, затем смешайте с солью пиона, вином, вытяжкой из жемчуга и кораллов, анисовым и миндальным маслом, после чего выдерживайте на водяной бане в течение одного месяца».

Апогей наивности в медицинской практике был достигнут, по-видимому, когда болезнь начали лечить с помощью «трансплантации» — метода, предложенного Парацельсом и нашедшего признание в Германии, Франции и Англии, где его применяли более ста лет. Способность магнитного железняка притягивать железо считалась магической, порождая в головах людей мысль, что искусственные магниты способны также притягивать болезни, «трансплантируя», то есть перемещая их в животных, растения и почву. Эти «магниты» изготавливали различными способами, используя обычно самые тошнотворные ингредиенты, не исключая зачастую и экскрементов больного. «Магниты» закапывали в землю или скармливали животному, считая, что таким образом можно отвести болезнь. Использовались и другие, более простые методы применения магнитной силы: например, при зубной боли пациенту предписывали жевать камедь, пока из десен не выступит кровь. С помощью корней некоторых растений, которые, опять же, закапывали в землю вместе с кровью больного, можно было отвести в землю боль. В кровать ребенка, страдающего от лихорадки, клали огурец, который должен был засохнуть, вытянув жар и вылечив таким образом дитя.

Такие лекарства, действующие посредством симпатической магии, стали основой для создания так называемых «симпатических притираний», способствующих лечению открытых ран. Чудодейственное средство имело следующий рецепт:

Этой целебной мазью покрывали оружие — дубинку, меч или топор, которыми была нанесена рана, после чего обработанное оружие заворачивали в чистую льняную тряпку и прятали в прохладное место. Если плотник случайно ранил себя топором, то топор отмывали от крови, покрывали мазью, заворачивали в льняную тряпицу и вешали в туалете, — тогда человек, несомненно, должен был выздороветь, а если рана раскрывалась вновь и начинала болеть, то это значило, что топор упал или что тряпица развернулась: тот возвращали на место, и человек вновь выздоравливал. С самим же пациентом не делали практически ничего, кроме того, что промывали рану и далее позволяли естеству делать свое дело. Хирурги сегодня зачастую делают всё то же самое, за исключением ритуалов с оружием.

Несмотря на смешение медицины с магией, астрологией и всевозможными суевериями, в XVI в. происходило и движение в сторону рациональности. Медицина начала отказываться от неоспоримых авторитетов: Галена, «епископа медицины Средних веков», и представителей арабской школы, под влиянием доктрин Гиппократа и независимых исследователей. Этот переворот совершался скорее вопреки, нежели благодаря консервативным медицинским университетам, где студенты-медики могли лишь изучать и обсуждать работы греков и арабов, не имея никакой возможности использовать практические, экспериментальные методы. Даже анатомию изучали по трудам Галена, хотя золотой век великих анатомов, таких, как Везалий, Фаллопий и Евстахий, был уже близок.

Не найдя понимания в университетах Европы, не обнаружив там новых идей и методов, те, кто желали получить вместо консервативного образования настоящие знания, предпринимали многолетние путешествия в основном на Восток, где встречались с учеными из различных школ, знакомясь с новейшими открытиями и передовыми методами в медицине, фармакологии и естественных науках. В те времена не существовало никакой периодической прессы, и, как философы прошлого, исследователи собирались вместе в людных местах, часто на базарных площадях, чтобы рассказать и послушать о новых веяниях. Пьер Беллон, французский врач, в течение трех лет путешествовал по Малой Азии, Греции, Египту и Аравии, привезя с собой знания о лекарственных растениях и прочих целебных средствах.

Парацельс, этот «странный и парадоксальный гений», которого одни считали самым беспринципным шарлатаном, а другие — великим реформатором медицины, приобрел большую часть своих знаний, путешествуя по всему миру и беседуя с монахами, чародеями, цирюльниками-хирургами и знахарями, утверждавшими, что они обладают тайными рецептами панацей; узнав о свойствах опиума и ртути, он создал немало удивительных лекарств, однако при всем сказанном этот самопровозглашенный «король врачей» основывал свои оригинальные рассуждения на «фантастических вымыслах и бахвальстве». Его доктрины были полны теософии, неоплатонической философии и каббалистики, и его последователям так и не удалось отделить зерна от плевел. Несмотря на это, благодаря им начала развиваться фармакопея, в особенности в области применения в качестве лекарств неорганических соединений. «Химия, — говорил Парацельс, — существует не для изготовления золота, но для создания лекарств»[35]. В то же время его практика дала повод Батлеру написать следующие строки: «Была у Парацельса Дьяволова Птица, что в рукоять меча он прятал, и пела она странные загадки о будущем и прошлом…»

Парацельс одновременно был и врачом и хирургом — весьма редкое сочетание для того времени. Хирургию в очень грубой форме практиковали тогда цирюльники, и она считалась недостойным занятием даже с точки зрения закона. Приличным ремеслом сделал ее лишь указ Карла V, который был издан семь лет спустя после смерти Парацельса, утвердив статус хирургов. Рудольф в 1577 г. дополнил этот указ, окончательно закрепив позиции хирургии как профессии.

Другим важным моментом, сыгравшем роль в опровержении рабского признания древних авторитетов в XVI в., было то, что врачи, знавшие классические языки, начали изучать ранних авторов, переводить их и дополнять их работы своими комментариями, часто доказывая, что интерпретация древних трудов была до того времени неверной. Это действительно было столь важно, что один из историков точно подметил: «Филология — мать современной медицины».

Доктор Петтигрю описал ситуацию следующими словами: «Ошибки медицины обычно происходили из самонадеянности людей, обладавших выдающимися способностями; ошибки слабых быстро забываются, однако ложная теория, имеющая поверхностное сходство с истиной, может сбить с пути и гения, обмануть ученого и распространиться по всему миру».

Доктор Кристофер Гаринониус, несмотря на свое прекрасное медицинское образование, прописывал своим пациентам отвратительные зелья, бывшие в XVI в. в ходу во всех странах. В особенности он верил в чудодейственную целебную силу Эликсира Жизни (Elixir Vitae), изготовленного по его собственному рецепту, и всегда с готовностью рассказывал о замечательных способностях этого средства. Слава этой панацеи распространилась далеко за пределы Богемии, и, когда папа Клемент VIII заболел какой-то тяжелой болезнью, его посланники помчались в далекую Прагу к известному врачу, который с согласия императора отправился с ними в Рим.

Поскольку после визита Гаринониуса Клемент прожил еще много лет, эликсир был уже без всяких сомнений признан «наилучшим средством от всякой телесной и прочей немощи». Интересно узнать, из чего он состоял, благо рецепт, на наше счастье, сохранился:

Гаринониус был счастлив представившейся возможности посетить Италию, поскольку это дало ему возможность лично отблагодарить создателя Эликсира, который был, к слову сказать, деревянной статуей Мадонны ди Лоретто. Этот глубоко почитаемый образ, вырезанный святым Лукой и принесенный из земли Вифлеема ангелами, до сих пор демонстрируется верующим и выглядит на удивление хорошо сохранным.

Дева из Лоретто явилась врачу во сне и надиктовала ему рецепт снадобья ото всех недугов. Возможно, статуя знала рецепт, поскольку Святой Лука, создавший ее, сам был врачом и первооткрывателем сего состава. Религиозный пыл доктора Гаринониуса подвиг его за свой счет отреставрировать часовню Святой Нотбурги, каковая была построена в ее замке в Роттенбурге, где она жила за 400 лет до описываемых событий. Это благое деяние свершилось в 1600 г., но в Тироле до сих пор чтят эту крестьянскую святую, и ее останки хранятся в маленькой церкви на берегу озера Ахензее.

По возвращении в Прагу Гаринониус, звавшийся отныне «доктором Эликсирабилисом» (Doctor Elixirabilis), основал Медицинскую академию, которая получила свое название в честь императора Рудольфа. Ее членами стали придворные и городские врачи, несколько обитателей Золотой Улочки, астрологи, маги и другие ученые, окружавшие императора, а также многие слуги, работавшие в императорских лабораториях. Президентом Академии стал сам Гаринониус, а ученым секретарем — шевалье Адам Залузанский, натуралист из Богемии, который высоко ценил работы Линнея и предложенную им систематику растений, основанную на различиях растительных половых органов. Другими видными исследователями были Майер, Кролл и Боэций, Мартин Руланд, автор книги «Язык алхимии» («Lexicon of Alchemy»), вице-канцлер Якоб Куртиус, Ганс Гайдн, Макард Курбах, Иероним Маковский, все тайные советники, Ипполит Гаринониус, сын президента Академии, который позже прославил себя объемным трудом «Зло, разрушающее человечество» («Grauel der Verwiistung menschlichen Geschlechtes», Ингольштадт, 1610). Также в Академии состояли придворный поэт Мардехай де Деле и любимые слуги Рудольфа, Филипп Ланг фон Лангенфельс и Каспар Руки фон Рутц. Доктор Тадеуш фон Хайек, которого можно по праву считать основателем медицины в Богемии, умер в 1600 г., незадолго до основания Академии. Тихо Браге и Иоганн Кеплер были нечастыми гостями в Академии, хотя их достижения в области астрономии всегда обеспечивали им радушный прием. На конференциях и встречах почти всегда присутствовали странствующие алхимики, приехавшие навестить своих коллег с Золотой Улочки. Позже к обществу присоединился и доктор Штегиус.

На одном из собраний в Медицинской академии имени императора Рудольфа секретарь Залузанский зачитал сообщение о чудесном эликсире, открытом Антонио Мишеле, протеже могущественного Уильяма фон Розенберга. Этот итальянский алхимик раньше был архитектором, но увлекся герметическими науками, и фон Розенберг выстроил для него прекрасно оборудованную лабораторию неподалеку от своего замка в Крумлове. Мишеле требовал для своих экспериментов крупные суммы денег и обещал своему покровителю потрясающие открытия и немыслимые доходы после их завершения. Его Эликсир имел следующий рецепт:

После сообщения секретаря президент Академии попросил присутствующих испытать это простое средство на практике и рассказать о полученных результатах на следующем собрании. Здесь следует сделать небольшое отступление и заметить, что, например, китайские врачи и сегодня недалеко ушли от методов, принятых в XVI столетии. Один китайский врач, у которого была большая практика в Сан-Франциско среди богатых американцев, прописывал в качестве панацеи (так называемая Chinese Panacea) от множества тяжелых заболеваний мерзкую мешанину из сушеных ящериц, шафрана, коры хинного дерева, перечной мяты, огуречника аптечного, корня лакричника, бобов, сушеной саранчи, водяных жуков, шелковичных червей, сердцевины китайского дерева и коры вяза. Каждого ингредиента следовало взять по щепотке и вываривать в кварте воды, пока вода не выпарится и конечный объем не сравняется с пинтой. Принимать нужно было по чайной ложке в зависимости от предписания.

Затем доктор Михаил Майер обратился к собравшимся с речью о древности и благородстве медицины, «которая, — как сказал он, — является божественной наукой, чистой теологией, ибо Всемогущий начертал свое Слово на ее языке до того, как Адам смог прочесть его. Десять Отцов, что были до потопа, и те, кто были после, в том числе Моисей и Соломон, были великими целителями минувших времен, завещавшими свои священные знания тем, кого они считали достойными, честными и способными сохранить их и передать дальше, и от их величественного сияния зажгли свои светильники все народы. Авраам принес свет знания из Халдеи и даровал мудрецам Египта, а затем сей сверкающий пламень был принесен в Грецию». Продолжая излагать раннюю историю медицины, доктор Майер предложил неожиданную интерпретацию одного из самых известных пассажей Книги Бытия: «Земля же была безводна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет». Это, как сказал Майер, было пророчеством о том, что Всемогущий пробудил Свет Алхимии, благословенный луч, призванный осветить весь мир[36].

Выступление Майера спровоцировало короткую дискуссию, которую начал Руланд, издавший книгу «Практическая химия Мириам, сестры Моисея» («Practical Chemistry of Miriam»), чей авторитет был столь непререкаем, что едва ли хоть один из членов Академии осмелился бы в ней усомниться. Доктор Руланд, взойдя на кафедру, сказал, что получил письмо от доктора Якоба Хорста, профессора медицины в Университете Гольмштадта, в котором было описано настоящее чудо — мальчик, у которого сам собою в челюсти развился золотой зуб. Профессор считал это чудо следствием сочетания созвездий, под которым был рожден мальчик, ибо Солнце и Сатурн были тогда в Овне. Он также счел появление золотого зуба знамением скорого выдворения турок, заклятых полудиких врагов христианского мира, из Европы, а также приближения нового тысячелетия.

При упоминании турок доктор Освальд Кролл поднялся было со своего места, но был пригвожден к своему месту жестким взглядом президента Академии. Когда Руланд закончил говорить, доктор Кролл встал-таки и сказал, что кошмарная чума, явившаяся в Богемию, была, несомненно, принесена турками, и, хотя эта болезнь практически неизлечима, «Тинктура мумии» может в настоящем случае помочь, и при условии строжайшей конфиденциальности он хотел бы поделиться с присутствующими секретом ее приготовления. «Следует раздобыть свежий труп преступника двадцати четырех лет от роду, рыжего, но не имеющего на теле веснушек или родинок, казненного через повешение или же колесованного, над телом которою единожды светила луна и единожды — солнце, разрезать его на части, натереть миррой и алоэ, затем растворять в винном спирте в течение нескольких дней. В совсем отчаянных случаях сила этой тинктуры может быть увеличена смешением ее с перламутровой солью, коралловой солью, оливковым маслом и мускусом, затем смесь следует выпаривать на водяной бане в течение месяца, каждый день помешивая».

Каспар фон Рутц заметил, что его богатый тесть, у которого он жил, был подвержен частым приступам лихорадки, однако ни одно из испробованных им многочисленных средств тестю так и не помогло. Он перебрасывал трех пауков через голову пациента, надевал на его шею мешочек с опилками, наструганными с виселицы, пытался отогнать болезнь, написав магические слова «FIBRA FUGE» на листке бумаги и отрезая от него ежедневно по одной букве, начиная с самой последней. И он был бы весьма благодарен собравшимся, если бы они высказали свои предположения, так как ни одно из примененных средств не оказало должного эффекта.

Несколько ученых мужей одновременно поднялись со своих мест, желая дать ценные советы, однако секретарь предоставил первое слово Михаилу Майеру, который посоветовал следующее: «Возьми недавно снесенное птичье яйцо, нарисуй на его скорлупе три креста, один красный и два черных, закопай его на ближайшем перекрестке в строжайшей тайне, не сообщая никому о своих намерениях». Доктор Гаринониус ответил, что метод этот не научен, и ему известно другое безотказное средство: «Возьми две пригоршни морской соли, столько же свежего хмеля и четверть фунта каши, приготовленной из ягод черной смородины, смешай всё это и ровным слоем распредели по льняной ткани, которой затем оберни запястья больного. Этот способ — лучший для изгнания лихорадки».

Доктор Боэций де Бодт попросил позволения продемонстрировать изготовленный им талисман abraxas, представлявший собой вырезанную из яшмы фигурку Повелителя Вечности (Prince of the Eons) или же ангела трехсот шестьдесят пятого неба[37]. Эту вещицу применял сам император, и она была лучшим средством от злых духов. После того как вещь осмотрели, доктор Кролл продемонстрировал zenexton, предохранявший своего обладателя от чумы, злых чар, яда и зловещих астральных влияний, и описал его изготовление, процесс которого включал два этапа: изготовление магических табличек и инструмента, с помощью которого на них наносилась печать. «Возьми восемнадцать жаб, заткни им ноздри и высуши на солнце, после чего изотри в порошок; если ты не высушишь их достаточно тщательно, они будут отвратительно пахнуть, а также ты не сможешь сделать из них порошка; возьми этого порошка две унции, пол-унции белого мышьяка и пол-унции желтого мышьяка, корни Diphtamus alba и Tormentilla erecta — по три драхмы каждого, мелкого жемчуга одну драхму, красного коралла, порошка из восточного гиацинта и изумрудного песка по полдрахмы, два скрупула восточного шафрана, также мускуса и смолы, чтобы придать аромата. Хорошо растолки эти ингредиенты в ступке и сделай из них с помощью розовой воды и тертого белого редиса пасту. Всё это должно быть проделано, когда луна находится в Скорпионе. С помощью инструмента, который я опишу позже, изготовь из этой пасты таблички и хорошенько их высуши, затем заверни в красный шелк и повесь на шею с помощью красной нити, но не позволяй им соприкасаться с твоей кожей. Инструмент же, о котором говорилось ранее, представляет собой две стальные пластинки, на внутренней поверхности одной из которых выгравирован скорпион, а на другой — змея, и таблички после изготовления должны иметь на себе их отпечатки».

Доктор Гаринониус подтвердил силу zenexton'a и описал другую его разновидность, которая была любимым талисманом великого швейцарского врача, у которого всякий желал бы поучиться — Парацельса. Затем он обратился к интересному случаю одного дворянина из Вены, которому была сделана хирургическая операция на носу по методу итальянского хирурга Каспаро Таглиакоцци. Сей ученый муж продемонстрировал своими опытами в Болонье, что если нос или ухо были отсечены быстрым ударом чистого лезвия, например сабли, то можно заставить отрубленный кусок вновь прирасти к ране, если тотчас промыть его и плотно прижать к порезу. Также была обнаружена возможность пересаживать кожу от одного человека другому, и подобные операции нередко увенчивались успехом. Венский дворянин, служивший в армии полковником, потерял в дуэли на мечах кончик своего носа, и Таглиакоцци был приглашен продемонстрировать свое мастерство. Одному итальянскому грузчику пообещали большую награду за то, что он отдал часть кожи со своей руки, достаточную для того, чтобы сделать из нее новый нос полковнику. Операция прошла более чем успешно, и новый нос вполне сносного вида, совершенно удовлетворившего дворянина, был действительно изготовлен. Грузчик же, скоро поправившийся, также весьма довольным вернулся домой, в Италию. Периодически, однако, нос полковника сильно краснел и опухал, придавая ему сходство с пьяницей, но, поскольку привычки его обладателя были более чем умеренными, через несколько месяцев он вновь приобретал нормальные размеры и цвет. В переписке с Таглиакоцци дворянин выяснил, что болезнь настигала его в те моменты, когда грузчик запивал. В конце концов, после шести лет подобных мучений, случилось самое худшее: когда офицер отправился на бал, кончик его носа вдруг похолодел, сморщился и отвалился, упав, к его ужасу, прямо на пол. Он срочно написал в Италию и узнал, что в тот самый вечер, когда это произошло, грузчик умер в Болонье.

Внимательно слушавший докладчика Тихо Браге, когда рассказ подошел к концу, широко улыбнулся, как будто намекая на то, что его серебряный нос был много лучше того, что изготовил итальянский врач. Доктор Гаринониус также добавил, что Таглиакоцци заявлял, будто изготовленный им нос способен лучше различать запахи, нежели нос настоящий, а также, что, путешествуя по Италии, он видел статую Таглиакоцци, поставленную горожанами. В руках изваяние сжимало человеческий нос.

Конференции в Медицинской академии, конечно, не всегда были столь оживленными, как только что описанная встреча. На некоторых из них разнообразие тем паче было существенно меньшим, а скучающие ученые проводили время в праздных беседах, не обсуждая передовых достижений медицины. Несколько месяцев спустя была проведена очень интересная конференция, организованная в честь знаменитого врача Андрея Либавия из Кобурга, который по пути в Вену оказался проездом в Праге и согласился прочитать в Академии лекцию о Питьевом Золоте. По такому случаю зал был переполнен членами Академии и их друзьями, жаждавшими увидеть и услышать великого ученого. Представляя его, доктор Гаринониус отметил, что доктор Либавий никогда не позволял официальным обязанностям директора гимназии в Кобурге мешать своим научным изысканиям, и недавно опубликовал большой труд под названием «Алхимия», который должен был обессмертить его имя в анналах медицины и химии. Его более ранние трактаты «Пробы минеральных вод» и «О рудах», конечно же, так же широко известны, а сегодня он расскажет о своих исследованиях Питьевого Золота.

Доктор Либавий, чье латинизированное имя «Либавус» было более известно, начал с объяснения того, что золото само по себе неуничтожимо и обладает бесценными качествами, куда входит продление жизни и исцеление от многих болезней, и единственная проблема — это обнаружение наилучшей формы, в которой следует его применять. В трудах древних авторов также можно обнаружить указания на применение золота в качестве лекарственного средства. Первое упоминание об этом мы находим в Священном Писании: «И взял Моисей (золотого) тельца, которого они сотворили, и сжег его, и растолок в прах, и развеял тот прах над водой и велел детям израилевым пить ее». Плиний в своей «Естественной истории» превозносит медицинские достоинства золота, рекомендуя его наружное применение в виде мази при открытых гнойных ранах. Приготовленное с медом и намазанное на пупок, оно служит наилучшим средством от болей в животе, а золотое кольцо, если носить его на пальце, очистит кожу от бородавок.

Арабские врачи также включали в достоинства золота его способность излечивать от многих болезней, и знаменитый химик Гебер писал, что «золото есть средство, услаждающее сердце и сохраняющее юность тела».

Однако наибольшего эффекта этого металла можно добиться, лишь когда он применяется в виде безобидного питьевого раствора. О приготовлении сего «божественного причастия», или «алкоходона», известно с XIII столетия, когда его впервые получил Раймонд Луллий из Майорки, как сказано в следующих строках, принадлежащих сэру Георгу Рипли:

В том же веке брат Бэкон в письме его высокопреосвященству папе Николаю IV сообщает, что один старый сицилийский крестьянин, возделывая виноград, обнаружил в земле золотой сосуд, наполненный некой желтой жидкостью. Решив, что это виски, крестьянин выпил ее, и тотчас превратился в высокого хорошо сложенного юношу. После исследования нескольких капель напитка, оставшихся на дне сосуда, обнаружилось, что это Aurum Potabile, питьевое золото. Сицилиец оставил свою работу на земле и поступил на службу к королю Сицилии, где и состоял в течение последующих восьмидесяти лет.

Перейдя к современным опытам по изготовлению этой панацеи, доктор Либавий сказал, что, после безрезультатной проверки около ста рецептов «пищи ангелов» ему удалось разработать новый процесс, приведший к замечательным результатам. Рецепт этого процесса звучал так:

«Поместите тонкое листовое золото в сосуд, запечатанный печатью Гермеса, прокаливайте его на огне, пока получите пепел, произведите возгонку, отделив цветы (flores) от мертвой головы (caput mortuum), или прокляли земли (terra damnata), что останется на дне сосуда. Затем то же можно повторить с мертвой головой, нагрев ее до той же температуры и произведя возгонку, и сублимировав ее в масло, которое называется Oleum Solis».

Для взрослых сего снадобья требуется две-три крупинки. С его помощью можно также излечиться от приступов лихорадки, в таком случае доза будет составлять от восьми до двенадцати крупиц, растворенных в бокале вина.

Краткий рассказ доктора Либавия о приготовлении чудодейственного средства не идет ни в какое сравнение с помпезным и поэтическим заключением его речи:

«О, тайна тайн, самая скрытая из всех скрытых вещей, великое лекарство всех времен! Ты — дитя земли, наидрагоценнейший из даров, врученных Патриархам и Мудрецам, желанный для всего мира! О, великое знание, сокрытое в тени Луны и царящее над всем сущим, что укрепляет Естество, сердца и члены обновляет, сохраняет юность, изгоняя старость, повергает в ничто слабость, способствует красоте во всем ее совершенстве и содержится во всем, что восхищает и радует человека! Твоя чудотворная сила, что держит на себе мир, воскрешает мертвых, изгоняет болезни, возвращает силы умирающему! Благословен Всемогущий, ибо Он открыл сие Искусство верующим! Аминь!»

В 1603 г. придворные алхимики Рудольфа и обитатели Золотой Улочки были крайне взволнованы слухами об успешных трансмутациях, проведенных в Страсбурге. Когда новости достигли ушей императора, который в тот момент остро нуждался в золоте для пополнения казны и был готов «с помощью алхимии обрести великое богатство», он послал Иоганна Франке и еще двоих верных слуг разузнать, в чем дело, и, если всё это не всего лишь сплетни, доставить адепта в Прагу Посланники узнали такую историю: к бедному горожанину по имени Госсенхауэр[38], работавшему ювелиром, однажды явился незнакомец, который заявил, что хочет поступить к нему в ученики, и представился как Хиршборген. Ювелир на некоторое время нанял его, а при расставании странник вручил Госсенхауэру красный порошок и инструкцию по его применению для трансмутации. Ювелир провел успешный эксперимент, использовав часть тинктуры. Но он неосмотрительно рассказал о своем сокровище некоторым друзьям и соседям, которые в свою очередь сообщили своим соседям и друзьям, что Госсенхауэр стал обладателем Философского Камня, и вскоре эта новость стала городской сплетней. Муниципальные власти начали расследование, и ювелир не только совершил проекцию в присутствии городских чиновников, но даже дал каждому из них провести ее собственноручно.

Получив устные доказательства мастерства Госсенхауэра, императорские посланники с помощью цепей и наручников убедили ювелира отправиться с ними в Прагу, где тот предстал перед императором, приказавшим ему немедленно произвести операцию по получению золота. Однако к тому времени житель Страсбурга израсходовал весь красный порошок и уверил монарха, что у него нет достаточного количества Философского Камня, чтобы удовлетворить запросы казны. Это лишь рассердило императора, который отказался слушать объяснения несчастного ювелира, приказав заточить его в Белую башню, откуда беднягу освободила впоследствии лишь смерть.

Придворный поэт Рудольфа, де Делле, запечатлел приключения и несчастливую судьбу Госсенхауэра в следующих бессмертных строках:

Истории жизни и практики алхимиков всегда скрыты в тумане тайны, всё, имеющее к ним отношение, кажется таинственным и величественным: герои герметического искусства — самые счастливые из людей, которые по мановению руки создают золото, лечат всевозможные неизлечимые болезни и обладают тайной вечной молодости и вечной жизни. Но при внимательном рассмотрении их судьбы оказываются вовсе не такими безмятежными: они путешествуют из страны в страну, скитаются из города в город, живут, едва сводя концы с концами, и, хотя временами на их долю выпадает возможность пожить роскошной жизнью за счет доверчивого и могущественного покровителя, в конце концов их обвиняют в обмане, после чего чаще всего бросают в темницу, подвергают пыткам и жестоко умерщвляют. Летописцы, свидетельствующие об их приключениях, очень редко обладают критическим взглядом и смешивают в своих историях правду и вымысел, истину и ложь, делая их почти неразличимыми, и спустя несколько столетий читатель вряд ли сможет разобраться, где фантазии искажают действительность. Такие затруднения встретит и тот, кто решит узнать о судьбах шотландского алхимика Александра Сетона и моравского алхимика Михаила Сенсопакса, более известного под именем Сендивогия из Польши, который наделал много шума при дворе Рудольфа.

Сетон, чье прошлое неясно, по-видимому, не имел иного занятия, кроме как путешествовать по Европе и с успехом демонстрировать различные опыты — то ли благодаря своей потрясающей ловкости рук, то ли — блестящему знанию химии. Не нуждаясь в деньгах, он был исключительно щедр к своим друзьям или же просто к тем, кто умел его к себе расположить, часто даря им золотые безделицы. В истории Сетон появляется как владелец Сетон-Холла на шотландском побережье, где он с искренней заботой лечит пострадавшего в кораблекрушении моряка по имени Хаузен, плывшего из Нидерландов. Затем он наносит Хаузену странный визит в его доме неподалеку от Амстердама, где тот принимает врача с величайшей радостью и почтительностью и не отпускает в течение нескольких недель. Уезжая, Сетон посвящает своего друга в тайну трансмутации, превращая на его глазах кусок свинца в золотой слиток такого же веса, и отдавая его моряку как доказательство истинности алхимического искусства. Это произошло 13 марта 1602 г.

Следующим летом Сетон превратил двух ярых противников алхимии в ее сторонников, проведя демонстрацию в Швейцарии, в Базеле, где присутствовали доктор Вольфганг Динхайм, профессор из университета во Фрайбурге, и доктор Якоб Цвингер. Втроем они отправились в лабораторию золотых дел мастера, взяв с собой несколько свинцовых пластинок, тигель и немного серы, купленной по дороге. У Сетона в руках ничего не было: он разжег огонь в печи, смешал свинец и серу в тигле и размешал эту смесь железным прутом. Затем он попросил докторов бросить в расплавившийся металл немного тяжелого желтого порошка, который оказался при нем, завернутый в бумагу. Динхайм, описавший опыт, говорит: «Не чувствуя в себе ни капли веры, как святой Фома, мы все же сделали, как он сказал», и через пятнадцать минут тигель сняли с огня. После охлаждения тигля обнаружилось, что свинец исчез, а на дне лежит небольшой слиток золота, который ювелир, приглашенный в качестве свидетеля, признал самым что ни на есть настоящим, притом высочайшего качества. Вес слитка был равен весу использованного свинца. Профессора были изумлены, а Сетон рассмеялся и сказал: «Ну и что же осталось от всех ваших педантичных рассуждений? Вы видели эксперимент, который гораздо убедительней ваших мудрствований!» С этими словами алхимик отрезал от золотого слитка кусок, по весу равный примерно четырем золотым дукатам, и подарил его Цвингеру, который сохранил его в качестве сувенира.

Затем мы встречаем Сетона в Страсбурге, где он по является под именем Хиршборгена, чтобы сыграть роковую роль в жизни бедного Госсенхауэра, которому встреча с великим адептом принесла одни лишь несчастья. Потом он живет под покровительством богатого торговца Коха в Оффенбахе, что недалеко от Франкфурта, и совершает в присутствии своего патрона и друга успешную проекцию, оставив ему в качестве сувенира гвоздь из герметического золота. В Кёльне он совершает сразу несколько удивительных экспериментов, в Мюнхене, куда отправляется позже, вовсе не занимается алхимией, зато влюбляется в прекрасную баварскую фройляйн и женится на ней. Вскоре он знакомится с жестоким молодым правителем Саксонии, Кристианом II, который требует у него красную тинктуру. Алхимик поделился со своенравным дворянином некоторым количеством «алого льва», однако это не удовлетворило Кристиана, потребовавшего раскрыть секрет приготовления магистерия, на что Сетон ответил резким отказом. Уговоры и угрозы ни к чему не привели, и Кристиан (совершенно не оправдав данного ему имени) решил прибегнуть к жестоким пыткам. Беднягу алхимика растянули на дыбе, прижигали каленым железом и обливали расплавленным свинцом, однако он был нем как рыба, и князь, прекрасно понимавший, что глупо убивать гусыню, несущую золотые яйца, приказал прекратить пытки и заточить истерзанного человека в темную клетку, приставив к нему суровых стражей. Там Сетон влачил жалкое существование, страдая от ужаса и болей в перебитых конечностях, пока некий незнакомец из Дрездена не заинтересовался его судьбой и, явившись в тюрьму, не восстановил его здоровье умело наложенными повязками и целебным питьем. Этим незнакомцем был не кто иной, как прославленный Михаил Сендивогий, который разбогател, получив в наследство имение неподалеку от Кракова, в результате чего впоследствии все сочли, что и сам он был родом из Польши. Замечательный химик, он сделал немало для улучшения работы красильных фабрик, а также занимался и алхимией. В надежде на то, что Сетон откроет ему секреты Великого Делания, Сендивогий организовал его побег. Они бежали в Краков, но Сетон через несколько недель умер, так и не успев открыть своей тайны. Всю свою жизнь он соблюдал рекомендацию Чосера: «Держи в строжайшей тайне все свои дела, и Тайна от невзгоды охранит тебя».

Вскоре после этих событий Сендивогий женился на вдове Сетона, желая выведать у нее секреты, которые она могла узнать от покойного мужа, однако женщина смогла лишь дать ему скромный остаток бесценного порошка да манускрипт сочинения по алхимии, написанного ее мужем и озаглавленного «Двенадцать трактатов космополита» («Twelve Treatises of the Cosmopolitan»). Хитрый «поляк» вновь отправился путешествовать по миру и, применяя порошок, рецепта приготовления которого не знал, совершил несколько публичных трансмутаций в различных городах Европы, получив широкую известность. Все коронованные особы в Европе сгорали от нетерпения, желая увидеть его, и Рудольф, конечно же, был среди них первым. Сендивогий предоставил монарху немного порошка, и тот собственными руками совершил чудо трансмутации. Обрадованный успехом, он повелел установить на стене комнаты, где была совершена проекция, мраморную табличку со словами:

Эта памятная табличка оставалась на том месте до 1740 г. Сендивогий получил титул государственного советника и был награжден золотой медалью, которую вручил ему лично император, а Мардехай де Делле сочинил в его честь стихи на латинском. Бедный Сетон, к сожалению, не мог ни присутствовать на представлении, ни разделить славы своего товарища.

Репутация Сендивогия как обладателя Философского Камня, естественно, была крайне опасна, однако Рудольф обращался с ним более чем почтительно, в то же время не выпуская Госсенхауэра из Белой башни. Оба эти человека работали с одним и тем же порошком, но одному он принес отчаянье, другому же — процветание. Испросив позволения покинуть Прагу, Сендивогий отправился в Краков, однако по пути туда был схвачен людьми моравского князя и заключен в темницу. Ценой за его освобождение, конечно, была тайна трансмутации. Ему удалось подпилить прутья решетки окна, сделать из своей одежды импровизированную веревку и бежать из заточения. Когда история стала известна императору, он конфисковал имущество князя и отдал его во владение поляку. Там, в имении под названием Гаварна, недалеко от границы с Силезией, Сендивогий многие годы прожил в королевской роскоши. В мемуарах его распорядителя по фамилии Бодовски говорится, что Сендивогий хранил свой философский порошок в маленькой золотой коробочке, и в путешествиях вешал коробочку на шею с помощью золотой цепочки, а основная часть порошка хранилась в тайнике, сделанном в одной из ступеней его кареты. Проезжая по местам, где могли орудовать грабители, Сендивогий менялся одеждой со своим слугой и садился вместе с кучером, приказывая слуге занять его место в карете. В Варшаве он с большим успехом обманул польского короля Сигизмунда, в Штутгарте же потерпел поражение из-за зависти другого алхимика, которого звали Иоганн Генрих Мюллер. Мюллер начал свою сознательную жизнь учеником цирюльника и выучил секреты и трюки профессиональных «алхимиков» от Даниэля Раппольта, будучи его слугой. После этого он явился к Рудольфу II и вызвал глубокое изумление и уважение последнего заявлением, будто его не берут никакие пули, предложив всем желающим стрелять в него свинцовыми пулями, которые расплющивались, ударяясь об кольчугу, спрятанную у него под одеждой. Находясь в гостях у Иоганна Франке, он производил золото высочайшего качества или, лучше сказать, незаметным движением руки подбрасывал слитки в тигель, когда никто не видел. Император, потрясенный его работой, присвоил ему титул «лорда фон Мюлленфельса». Став благородным дворянином, искушенный в двуличии алхимик стал служить у Фредерика, герцога Вюртемберга. Приезд в Штутгарт Сендивогия, имевшего великолепную репутацию благодаря двум успешным проекциям, наполнил душу Мюлленфельса завистью, и он решил во что бы то ни стало проучить соперника. Когда Сендивогий отправился на север, Мюлленфельс бросился за ним вдогонку, взяв с собой вооруженных всадников, арестовал Сендивогия именем герцога, конфисковал всю его одежду, отобрал золотую коробочку с Философским Камнем и драгоценный манускрипт Сетона, украшенную бриллиантами шляпу, стоившую около сотни тысяч риксталеров, и золотую медаль, дарованную императором Рудольфом, а самого Сендивогия привязал к дереву, предварительно раздев донага. Несчастного освободили проезжавшие мимо путешественники, и, как только у него появилась возможность, он послал жалобу императору, требуя возвращения своего имущества, а также выдачи Фредериком Мюлленфельса. Возмущенный герцог вздернул своего алхимика на виселице, сколоченной во внутреннем дворе его замка, а также вернул шляпу, медаль и манускрипт, заявив, что понятия не имеет ни о какой «тинктуре». Эти события произошли в 1607 г.

Сендивогий, лишенный теперь средства, с помощью которого он мог обманывать богатых покровителей алхимии, стал ничтожным бродяжничающим шарлатаном, продававшим панацеи «от всех болезней» простолюдинам, а также поддельное серебро евреям, появляясь то в Польше, то в Германии. Он избежал преследований и Умер в восемьдесят лет естественной смертью, находясь в 1646 г. в Кракове. Несколько герметических трактатов, записанных Сетоном и отредактированных Сендивогием, были в начале XVII столетия изданы на латинском, немецком и французском языках.

Бессмысленность алхимических опытов отразил в своих строках Спенсер:

События, описанные в этой книге, свидетельствуют, что во времена правления Рудольфа «тонкое искусство Алхимии» практиковалось представителями практически всех слоев общества, и лишь отдельные люди оказывались столь смелы, чтобы открыто противостоять распространенному заблуждению. Очень редко сторонники прогрессивных взглядов совершали обоснованные атаки на неверные теории и гипотезы, которых фанатически придерживались адепты мистицизма. Однако таких противников обычно считали просто пессимистичными глупцами и не обращали на них внимания. Если бы английский поэт Чосер был более популярен, его «Кентерберийские рассказы» могли бы открыть глаза думающим людям, однако в те времена его практически не читали.

В XVI в. относительно алхимии в образованных слоях населения существовали мнения совершенно различные: Меланхтон, например, писал, что алхимия — занятие глупцов и обманщиков, в то время как Мартин Лютер в труде «Canonica» говорит: «Искусство алхимии есть истинная и чистая философия древних мудрецов; она радует мое сердце не только своею пользою, извлекаемой из дистилляции и сублимации различных металлов, трав, вод и масел, но также и своей чудесной и более чем точной аналогией с воскрешением мертвых в судный день». Единственной серьезной попыткой опровержения системы, созданной алхимиками, была публикация в 1572 г. работы Томаса Либера, более известного под псевдонимом Эрастуса, профессора медицины из Базеля. Основной целью его нападок были абсурдные медицинские доктрины Парацельса, хотя он не оставил без внимания также и бессмысленных алхимических теорий и шарлатанства тех, кто занимался сим искусством, приводя многочисленные примеры их бесстыдного вранья. Но ни конструктивная критика, ни насмешки и колкие эпиграммы и стишки не поколебали статуса алхимии. Стихи иезуита Гретшера из Ингольштадта — яркий пример такого рода насмешек над алхимией:

Те, кто пытались подать голос и оказать влияние на алхимию, часто из ее противников превращались в горячих сторонников, как случилось это с двумя учеными профессорами из Базеля, история которых была нами недавно изложена. Другой профессор по имени Корнелиус Мартини, заведовавший кафедрой философии в Гольмштадте и в своих лекциях призывавший студентов отвергать алхимию как собрание самых нелепых выдумок, также стал сторонником этой науки. Как раз в тот миг, когда он говорил на лекции о невозможности трансмутации, в классную комнату вошел незнакомец и вежливо попросил позволения поспорить с лектором посредством практической демонстрации, затем он потребовал дать ему кусок свинца, тигель и обычную плавильную печь. Когда всё это было ему предоставлено, он произвел проекцию, получив небольшой слиток золота, каковой и вручил профессору Мартини со словами: «Solve mihi hunc syllogismum!» («Ну, разъясните-ка мне эту загадку!»)

Императорская лаборатория на Градчанах занимала две смежные комнаты первого этажа невысокого старого каменного здания, раньше служившего для содержания королевских экипажей. Неровный мощеный пол напоминал о былых временах, но в одной из стен огромного помещения были сделаны углубления и сложены каменные дымоходы, выводившие дым и копоть нескольких печей. Эти печи, маленькие и большие, имели различные предназначения: одна была сделана для выплавки руды и тугоплавких металлов, в другой поддерживалось умеренное пламя для нагрева огромной водяной бани, а третья была сконструирована для дистилляции быстро испаряющихся, летучих жидкостей. Эта последняя печь сообщалась с перегонным кубом, увенчанным пятью отводящими стеклянными трубками, расположенными одна над другой, по которым отгонялись дистилляты — самый легкий по верхней трубке, и так далее. Полки, висящие на стенах, были уставлены всевозможными тиглями, перегонными кубами, «рукавами Гиппократа», зеркалами для отражения солнечных лучей при дистилляции, множеством маленьких фиалов, банок с притертыми крышками и фарфоровых емкостей с сухими и жидкими субстанциями.

На полу стояло множество ступок разной формы (большинство из них были без пестиков), щипцов, лопаток и кочерег, топориков для рубки поленьев и дров для растопки. В углу, подальше от пыли и копоти, летящих из печей, возле окна было сложено несколько тяжелых фолиантов и всяческих внушительных книг, а также манускриптов, посвященных герметической премудрости, многие из которых содержали красочные иллюстрации, поясняющие сложный, туманный текст. На деревянных клиньях, вбитых в щели между кирпичами стен, висела утварь, похожая на ту, что обычно используют кулинары, но содержащиеся в ней красный шафран Марса, ярь-медянка и голубой витриол[40], а также покрывавшие их коричневые пятна смолы и мастики не придавали им аппетитности.

Практически весь центр комнаты занимал огромный аппарат странного вида. Он представлял собой полую металлическую трубу высотой примерно в девять футов, в которой было просверлено десять сквозных отверстий, через нижние проходили вытянутые горлышки перегонных кубов, а в верхние были вставлены отводящие трубки сосудов, фиксированных на консолях, крепившихся к стенам. Горлышки двух перегонных кубов, соединенных с покоящимися на печах сосудами, были изогнуты в виде латинской буквы «S» и входили в каждое пятое отверстие трубы. Вода, собиравшаяся вверху, отгонялась по еще одной отводящей трубке, у основания которой имелся сливной кран. Этот любопытный аппарат, предназначенный для перегонки бренди, был построен по чертежам, за много лет до этого выполненным Брунсвиком, но к тому времени, о котором идет речь, от описанной конструкции полностью отказались, предпочтя ей более простые варианты.

На закопченных от дыма балках покоились чучела крокодила и редкой азиатской птицы, чьи когда-то роскошные перья были покрыты толстым слоем пыли и грязи, накопившихся за годы забвения.

В длинном коридоре, ведущем в эти комнаты, вдоль стен лежали кучи угля, глиняные тигли, коробки с огнеупорной мастикой и грубые химические субстанции вперемешку с кусками железа, свинца и меди, также покрытыми грязью. Повсюду царили беспорядок и хаос, полумрак едва рассеивался солнечными лучами, проникавшими через окна неправильной формы, располагавшиеся напротив печей. Мебели было очень мало: несколько стульев, одно удобное кресло перед самым большим перегонным кубом, и массивный грубо сколоченный стол, на котором стояли песочные часы, лежали в беспорядке сита, ножи, ножницы, разбитые воронки, обрывки бумаги, куски тиглей и глиняных горшков, и всего этого было так много, что стол вряд ли можно было использовать по его прямому назначению.

Возле двери стояли две закрытые бочки с водой. По стене коридора также тянулись ступенчатые полки, уставленные сосудами и чашами, что были соединены стеклянными трубками. Отводящие трубки сосудов заканчивались сифоном, набитым ватой, через которую медленно просачивалась жидкость.

В лаборатории трудилось несколько алхимиков и врачей, которым в грубом физическом труде помогали слуги. Доктор Леонард фон Эрбах дистиллировал в сосуде виски, полученный на раннем рассвете, когда Луна была в Стрельце; после двадцати девяти дистилляций напиток станет драгоценной панацеей от множества заболеваний, и доктор сможет прописать это средство пациентам, способным расплатиться золотыми дукатами. Двое учеников были заняты тем, что нарезали кору дерева и вытягивали из нее эластичные древесные волокна, другой подготавливал печь для изготовления Crocus Veneris, что требовало различных степеней жара. Отстранившись от всего, фон Хиршберг готовил любовный напиток, обладающий властью воспламенять сердца и собирать золотой урожай с кошелька одной доверчивой придворной дамы.

Сидевший на стуле возле окна доктор Михаил Майер увлеченно изучал манускрипт, содержавший бесчисленные тайные символы, точное значение которых он записывал между строк. Несколько страниц этого манускрипта содержали короткое послание, адресованное императору Рудольфу доктором Иоганном Брюкнером, профессором медицины в Кенигсберге. Император отдал манускрипт Майеру с просьбой его расшифровать. Рудольф не обладал достаточными эзотерическими познаниями относительно герметических символов и, думая, что эти страницы содержат в себе тайну получения Философского Камня, приказал своему ученому секретарю добыть ее, что Майер, к величайшему удовольствию Рудольфа, и сделал.

Письмо от Брюкнера, или Понтануса, как он сам обычно себя называл, представляло собой следующее (в скобках даны пояснения Майера):

«Моего великодушного и благородного Господина, самого могущественного правителя Священной Римской империи, короля Венгрии и Богемии, Рудольфа II, приветствую! Я, Иоганн Понтанус, путешествовал по многим странам, и потому могу уверенно говорить о существовании Философского Камня, и в поисках своих среди сущего встречал я множество обманщиков, но ни одного истинного Философа, который обучил бы меня, и оттого меня терзало множество сомнений, пока в конце концов я не нашел правды. Но когда я познал суть предмета в целом, я всё же совершал ошибки по крайней мере две сотни раз, пока не познал вещи в частности через труд и практику.

Я начал с (гниения[41]) (материи), которое продолжал в течете девяти (месяцев), но ничего не получил. Затем в течение некоторого времени я использовал (balneum Mariae[42]), но тщетно. После этого я применил (пламя) для (обжига) в течение трех (месяцев), но всё же не отыскал верного пути. Я исследовал все разновидности (дистилляций) и (сублимаций), как предписывали (философы) Гебер, Архелай и прочие, но вновь ничего не обнаружил. В целом, я пытался совершить алхимическую работу всеми возможными и представимыми средствами, как то (конской подковой), (прахом), (ваннами) и другими многочисленными методами разных свойств, которые можно обнаружить в книгах (философов), но безо всякого успеха. Все же в течение трех (лет) я упорно продолжал изучать книги (философов), в особенности Гермеса, чьи скупые слова содержат в себе сумму всей материи, в том числе и тайну Философского Камня, в туманных фразах разбирался я, дабы познать, что есть высшее, что есть низшее, небесное и земное. И стало ясно, что операция по воплощению материи в бытие в первой, второй и третьей работе есть не нагревание (ванн) или же (подковы) или (праха) или другого (пламени), что (философы) измышляют в своих книгах. Должен ли я рассказать о том, что делает работу совершенной, если мудрые сокрыли это? Истинно, движимый духом щедрости[43], я расскажу об этом, дополнив рассказом о самой работе.

Lapis Philosophorum[44], стало быть, есть лишь одно из его имен, ибо у него их много, что постичь весьма трудно. Ибо он из (воды), (воздуха), (пламени), (земли), что суть (соль), (сера), (ртуть) и флегма, он ядовит, но в то же время он есть argent vive[45], живое серебро; в нем множество избыточных компонентов, что сводятся к истинной сущности с помощью нашего огня. Тот, кто отделяет что-либо от предмета или материи, считая, будто так и нужно, совершенно ошибается в нашей философии. То, что избыточно, нечисто, грязно, мутно, все вместе, вся субстанция трансмутируется или превращается в совершенное, единое и духовное тело, с помощью нашего пламени, которого мудрецы тайну не раскрыли.

Практическая же часть такова: пусть (материя) будет взята и тщательно (перемешана) с раскаяньем (философов), помещена на (огонь) с такой (степенью жара), что он лишь нагреет (материю), и в течение короткого времени (огонь) безо всякого вмешательства человеческих рук (завершит) всю работу, ибо он разлагает, разрушает, создаст и совершенствует, и заставляет три изначальных цвета, то есть черный, белый и красный[46], проявиться. И с помощью нашего огня целебное средство будет увеличиваться посредством добавления грубой материи не только в количестве, но и в качестве и в ценности. Из этого следует, что нужно со всем усердием искать сего огня, поскольку, однажды найденный, он удовлетворит любое желание, ибо он выполняет всю работу, и он есть истинный ключ всех (философов), никем не найденный. Усвой хорошо то, что я сказал о свойствах этого (огня), и ты с необходимостью познаешь его, в противном случае он будет скрыт от твоих глаз.

Движимый щедростью, я написал тебе об этих вещах, но я должен говорить прикровенно, ибо этот (огонь) не изменяется в соприкосновении с (материей), поскольку в нем нет ничего от материи, как я говорил раньше. И все эти вещи являются предостережением лучшим Сынам Искусства[47], дабы они не тратили бессмысленно свои средства, но знали, чего им следует искать, ибо это единственный путь, которым они могут познать совершенство тайны, и никак иначе.

Прощай».

Перед тем как передать письмо со своими пояснениями императору, Майер присовокупил к нему свои замечания по поводу использованных тайных символов, заявив, что «хорошо известные символы для обозначения семи металлов»[48] в действительности были символами планет, связанных с ними. Первичные же элементы бытия, как то земля, вода, воздух и огонь, обозначаются символами столь хорошо известными, что к ним уже давно нельзя применить понятия тайны. Они весьма древние, и были впервые обнаружены высеченными (с небольшими отличиями) на монументах Хинду в Китае, возраст которых неизвестен.

ВОЗДУХ

ОГОНЬ

ВОДА

ЗЕМЛЯ

Часто тайна оберегается тем, что для обозначения одного и того же понятия или операции используются различные символы, как, например, для тигля, но гораздо запутаннее случай, когда один символ используется для нескольких несоотносимых друг с другом предметов. Произвольное значение этих символов привело к необходимости создания ключей, объясняющих их, и один из самых ясных ключей появляется в трактатах Генриха Эшенройтера. Они были обнаружены 6 мая 1403 г. в стенах монастыря церкви в Шварцбахе одним Адептом алхимии, который перепрятал их в монастыре Мариеицель в Тюрингии. Там они были найдены десятого октября 1489 г. Лучшие современные издания содержат ключи к многочисленным символам, и ключи эти, несомненно, есть собственность императорского библиотекаря, несмотря на это, я, Михаил Майер, привожу копию, с помощью которой многие непостижимые тайны могут быть раскрыты и проблемы — решены».

Часть этого ключа мы приводим здесь, в оригинале пояснения были на латыни, и при этом написаны задом наперед, чтобы смутить непосвященного.

Одним знойным вечером в середине лета несколько крестьян были заняты прополкой сорняков и обрезкой кустов в причудливом императорском саду, который опоясывал северную оконечность Градчан. Руководил их работой светловолосый, сравнительно молодой еще мужчина, чья наружность и главным образом выражение лица выдавали в нем человека, стоящего много выше работяг, орудовавших лопатами и садовыми ножницами. Он давал им четкие указания, исполненные знания и хорошего вкуса, и, лишь взглянув на роскошные клумбы и аккуратно подстриженные деревья, случайный наблюдатель мог бы убедиться в талантах юного флориста. Присмотревшись внимательнее, можно было увидеть, что он весьма тщательно осматривает редкие цветы и собирает семена, упавшие с незнакомых растений, привезенных из-за границы, что наводит на мысль, будто в действительности он не просто садовник, но ботаник. Он отделял яркий венчик цветка и рассматривал его сердцевину и тонкие тычинки, обрамлявшие ее, отмечая мельчайшие детали с помощью небольшого стекла, чья поверхность была изогнута наподобие бобового зерна. За тем, как он изучал цветки и бросал ставшие ненужными их части на землю, наблюдал один из старых крестьян. Периодически крестьянин вздыхал и крутил узловатым пальцем у своего низкого лба, показывая другим рабочим, что их начальник, по-видимому, сошел с ума.

Солнце начало клониться к закату, и молодой человек оставил садовников, направившись вниз по холму к текущей у его подножия реке. Когда он проходил мимо клеток с дикими зверями, те признали в нем своего старого друга, а Оттакар, любимый лев императора, издал тихий приветственный рык. Следуя извилистым путем к реке, Якоб Хорчицки, а именно так звали этого ботаника и эмбриолога, перешел обмелевшую Влтаву по каменному мосту, построенному при Карле IV, и на другом берегу встретился с элегантным молодым офицером, чей костюм и знаки отличия говорили о том, что тот является лейтенантом кавалерии. Увидев Якоба, офицер заметно ускорил шаг, дабы поскорее сердечно поприветствовать друга. Вместе они двинулись в путь по узким, извилистым, вымощенным брусчаткой улицам старой Праги. Офицер говорил о замечательных лошадях из королевских конюшен, называя их всяческими ласковыми именами; Якоб болтал о делах сердечных, и оба они часто поминали имя некой несравненной фройляйн Софи, чьи причуды доставляли немало хлопот лейтенанту.

Пройдя мимо древнего еврейского кладбища, двое друзей достигли Цыганской улицы и вскоре прошли под аркой большого дома — справа от них оказалась дверь, надпись над которой — «Городская аптека» — говорила сама за себя. На уровни груди взрослого мужчины в двери имелось узкое окно с подоконником, так что посетители могли общаться с аптекарем, даже не входя в лавку. Взглянув в окно, Якоб привычным движением открыл его, сдвинув в сторону скользящую раму, и почтительно поприветствовал находившихся в магазине врачей, после чего, взяв лейтенанта под руку, провел его в дверь, располагавшуюся как раз напротив аптеки и ведшую в жилые комнаты.

Практически в тот же миг из магазина вышел один из студентов-медиков, чьи темные глаза и правильные черты лица указывали на его итальянское происхождение. Немного прихрамывая, он направился по каменному коридору в лабораторию, находившуюся во внутреннем дворе. Заметив лежавшую на полу серебряную шпору со сломанной пряжкой, он украдкой поднял ее и спрятал в складках одежды. Оказавшись в лаборатории, он достал шпору и мрачно ухмыльнулся, увидев, что на ней выгравирована буква «S». Когда он взглянул в сторону своего дома, его красивое лицо исказилось гримасой злобы и ревности, и тихо, почти неслышно он прошептал два слова: «Софи» и «вендетта»!

Аптека Кристиана Хорчицкого была самой известной в богемской столице и славилась чистотой и действенностью продававшихся в ней лекарств, а также точностью составлявшихся там сложнейших рецептов. Посетитель, входивший в нее, тотчас замечал два ряда ящиков, притулившихся вдоль стен по обе стороны, глубоких и совсем мелких; над ними громоздились деревянные стойки и полки, доходившие почти до потолка. На каменном полу стояли тяжелые столы, ступка на подставке, сделанной из куска древесного ствола, и несколько стульев. Вдоль одной из стен, откуда окна выходили на улицу, располагался прилавок, где смешивали различные порошки, готовили мази и пилюли, а также составляли простейшие рецепты. Над прилавком на сподручной высоте были подвешены две пары аптекарских весов, возле окна находилась полка, где стояли мерные цилиндры, бутылки разных форм и размеров, мерные ложки и прочие инструменты, необходимые в фармацевтическом деле. К стене на самом видном месте крепились диплом владельца аптеки и его лицензия на содержание магазина. С потолка свешивались пучки сухих трав, небольшое чучело крокодила и черепаший панцирь.

Ящики, полки и столы городской аптеки были сплошь заставлены самыми передовыми для того времени средствами от всяческих болезней, предназначенными как для наружного, так и для внутреннего употребления. Квасцы, соль, сера, белый мышьяк, спермацет, каменная соль, купорос, аммиачная соль, армянская глина, кораллы, перламутр, crocus martis[49], crocus veneris[50], смола, сурьма, греческие белила, крабовые глаза и воск, а также ценные безоаровые камни, серая амбра, человеческий череп, ослиные копыта, сушеные жабы и выползень гадюки, столь незаменимый при водянке. В огромных деревянных ящиках хранились сушеные листья, цветы, семена, кора и корни различных ароматических трав, в том числе шафрана, имбиря, бузины, горькой полыни, аптечного огуречника, ревеня, алоэ, ялапы, душистой руты, абиссинской мирры, соломоновой печати и зверобоя, собранного в день святого Иоанна[51], который пользовался большим спросом в качестве средства для изгнания злых духов.

Еще очень мало изученный Новый Свет также начал уже поставлять в Европу свои лекарства, такие как китайский корень, кока, сасапариль и табак. Спенсер перечисляет также и другие медицинские растения в следующих строках:

На полках стояли в большом количестве глиняные аптекарские банки, наполненные свиным салом, костным мозгом, гусиным жиром и прочими скользкими субстанциями; в коробках из кости, фарфора, цинка и даже серебра (для особо ценных материалов) хранились притирания, мази, бальзамы, всевозможные укрепляющие и прочие, более серьезные средства. Помимо этого полки были заполнены коробками с пластырями, клистирами, припарками, линиментами и электуариями (лекарственными кашками), а также столь любимыми в то время средствами, как «оподельдок» и «панхимагог».

В стеклянных бутылках, расставленных на другом ряду полок, содержались сильные кислоты, ртутное масло, камфарный спирт и азотная кислота, винный спирт, терпентиновое масло, ртуть, эфирные масла, а кроме того, неисчислимые «эликсиры» и «воды», из которых самыми известивши были «aqua benedicta»[52] и «aqua mirabilis»[53]. У аптекаря всегда имелись в наличии многочисленные тинктуры, эссенции, квинтэссенции и готовые пилюли — среди последних постоянным спросом пользовались hiera picra Rhasis, pillulae alephanggiae Mesuae[54], а также pillulae pestilentiales Ruffi[55]. Среди часто прописывавшихся лекарств были даммаровая смола, diamargariton calidum, thryphera[56], очень дорогой «collyrium of Danares»[57] и сложные микстуры под названием «териак» и «митридат». Териак включал от шестидесяти пяти до девяноста семи ингредиентов, принадлежавших к царствам минералов, растений и животных, в их числе были такие отвратительные составляющие, как трахеи гадюк и прочие органы животных, названия которых не произносят в приличном обществе. Огромная цена приготовления медикаментов, содержавших такие редкие и труднодоступные компоненты, вынуждала врачей изобретать другие лекарства для более бедных клиентов: таким образом, шестьдесят три компонента знаменитого «териака Андромахи» были сокращены в числе до четырех, и в таком виде его часто называли «диатессон». Этот упрощенный препарат содержал корень горечавки, прибрежного лавра и кирказона, а также мирру и мед, придававшие ему нужную консистенцию. «Митридат Дамокла» состоял из сорока девяти ингредиентов, многие из которых сами были многокомпонентными и весьма сложными.

Мазь, использовавшаяся для лечения ишиаса, также являет собой прекрасный пример тех рецептов, которые составлялись в «Городской аптеке»: «Возьмите трех новорожденных щенков и трех живых кротов, один фунт земляных червей, лавровый лист, розмарин, мяту, сладкий майоран, лаванду, тмин, зверобой — всего по пригоршне; прокипятите ингредиенты в трех фунтах масла, смешанного с обычным вином, пока последнее не испарится, затем слейте отвар, отделив жидкость от осадка, добавьте в отвар желтого воска и гусиного жира — того и другого по десять унций. Хорошо при ревматизме и ишиасе, наносить на кожу, нагретую предварительно перед огнем. Применять так часто, как потребуется».

Такие средства не были редкостью в Центральной Европе, и за два века до правления Рудольфа английский поэт Чосер написал:

Для приготовления некоторых рецептов, которые присылали Кристиану Хорчицки, требовались ингредиенты редкие и скоропортящиеся, такие, к примеру, как масло из лягушачьей икры, использовавшееся при обморожениях, или печень бешеной собаки либо волка, пропитанная вином и запеченная в печи, — незаменимое средство от бешенства. Возможно, серьезные задержки, случавшиеся с поставкой таких субстанций, давали пациентам время набраться мужества, чтобы употребить их затем по назначению.

В аптеке всегда был в наличии весь существовавший в то время спектр красок для волос, бальзамов и шампуней, порошков от насекомых, глазных капель и косметики: среди подобных субстанций, применявшихся в основном прекрасными дамами, были маски из белого воска, спермацет, борное мыло, квасцы и масло из семян капусты, которым пропитывали ткань и использовали затем как ночную маску. Самое же популярное средство для умывания делалось следующим образом: двух молодых голубей вымачивали с хлебом, миндалем и персиковыми косточками в козьем молоке, после чего добавляли бору, камфары, патоки и квасцов, выставляли настой на три дня на солнце, затем пятнадцать суток держали в холодном подвале, после чего фильтровали. Хорошим средством от морщин считался дикий огурец, а бычья желчь — от веснушек. Косметика была очень выгодным делом, не менее прибыльным, чем продажа любовных напитков, самыми важными составляющими которых были каучук из Восточной Индии, называвшийся драконьей кровью, мандрагора, вербена и другие травы, хотя самыми ценными, конечно, были человеческая желчь, глаза черной кошки или кровь летучей мыши.

Подобные напитки изготавливались не только для разжигания нежных чувств, но и для их смирения:

Другим ходовым товаром были различные амулеты и талисманы, которые суеверные люди носили при себе, дабы отвести злой глаз, чуму и прочие заразные болезни. Кроты, привязанные к подвязкам, должны были предохранить владельца от подагры, листья пастушьей сумки носили в обуви для отвода зубной боли, и все в таком роде. В магазине Хорчицкого всегда можно было приобрести эти безобидные вещицы, однако владелец аптеки сам их никогда не прописывал, считая, что корень мандрагоры, использовавшийся для гадания, и прочие подобные вещи вряд ли могут быть действенны и в целом являют собой пережитки грубых предрассудков.

В обычной аптеке XVI в. продавался помимо прочего тростниковый сахар (обычно его хранили в виде конусов, от которых по мере надобности отрезали кусочки), были в наличии патока, мед и множество сиропов, консервы, сладости и конфеты, в основе своей имевшие также всевозможные сиропы и мед. Аптекарь разбирался в приправах, пряностях, сердечных средствах, благовониях, а также в сургучном воске, бумаге, чернилах и перьях.

Знания Якоба по ботанике немало помогали его отцу Кристиану Хорчицкому в сборе и определении лекарственных растений, как заурядных для европейской природы, так и экзотических. Вместе они разработали туалетную воду, которая пользовалась широким спросом при дворе и среди богемской знати в качестве лекарственного средства и духов. Этот прототип современной «кёльнской воды» (Eau de Cologne) изготавливался посредством дистилляции эфирных масел специально выращенных для этой цели растений и продавался с этикеткой «Aqua Sinapii»[58], поскольку «Синапиус» является латинизированной формой богемской фамилии «Хорчицки», которая переводится как «горчица» (Sinapis).

Aqua Sinapii изготавливалась в лаборатории во внутреннем дворе, где проводились все операции, требовавшие сильного нагрева, такие как выпаривание и сублимация. Там же проводили дистилляции и готовили тайные снадобья, которыми заведовали усердный ученик Карло Маломбра, родом из Венеции, и Фердинанд Хорчицки, младший сын Кристиана. Лаборатория представляла собой каменное строение, расположенное на покатой земле так, что спереди оно имело два этажа, а сзади — только один. В нижней комнате, где было темно, как в подвале, стояло несколько печей, некоторые из них были оборудованы специально для искусственных взрывов, другие были идеальны для поддержания умеренного пламени. Кроме того, там находилось изрядное количество водяных бань, фильтрационных трубок, ступок и всяческих склянок, а прямо за дверью высилась куча угля.

В верхней комнате держали большой запас сушеных трав, винных бочонков и маленьких кувшинов масла. В углу, на столе возле окна, лежало несколько травников и новейших фармакопей, таких как «Reformation of pharmacy»[59] Отто Брунфельса (Майен, 1536), «Book of Confections»[60] Риффа (Страсбург, 1548) и последнее издание знаменитой работы Валериуса Кордуса, опубликованное в Антверпене в 1580 г. под названием «Pharmacorum conficiendorum ratio, vulgo vocant Dispensatorium»[61].

Днями напролет, а зачастую и глубокими ночами, ученики трудились над пестиками и ступками, углем и кузнечными мехами, перегонными кубами и водяными банями, готовя кошмарные средства, продававшиеся в аптеке. Кристиан же нередко посещал и верхнюю темную комнату, когда тот или иной клиент просил его об осмотре своих интимных органов, поскольку лечение венерических болезней составляло значительную часть дохода врача.

Один лишь Карло Маломбра бродил в те дли неприкаянным, страдая от неразделенной любви к прекрасной дочери своего хозяина. Он проклинал тот день, когда судьба привела в семью Хорчицких молодого лейтенанта Максимилиана Свободу. Он, Карло, сам был благородного происхождения и приходился племянником венецианскому художнику Петро Маломбре, по каковой причине немало негодовал на свое нынешнее общественное положение. Он был учеником профессора медицины в Падуе, но один скверный случай, а именно слухи о том, что он продает смертоносный отвар Aqua Toffana, привел к краху его безоблачной карьеры, приведя его, как сам он считал, в невежественную и варварскую Богемию…

Одним ясным октябрьским утром, после проведенной накануне бессонной ночи, причиной которой послужили долгие бесплодные эксперименты, император Рудольф покинул свои апартаменты и в сопровождении камердинера решил прогуляться по саду, а также зайти в королевские конюшни и полюбоваться на своих любимых лошадей. С невеселой улыбкой он вспомнил, что когда-то переименовал своего ослепительно белого арабского жеребца из «Келли» в «Сендивогиуса», однако время показало, что второй оказался ничем не лучше первого. Дойдя до конюшен, он увидел нескольких офицеров и слуг, что-то возбужденно обсуждавших и отчаянно жестикулировавших, словно произошло какое-то несчастье. Подозвав к себе полковника фон Подеброда, он поинтересовался, в чем дело, и узнал причину суматохи. Оказалось, что ночью несколько лошадей заболели, и две из них, Ева и Гелия, любимицы Рудольфа, умерли, Эгидий Саделер и Магдалена находились при смерти, а жеребец Иоганн фон Ахен мог быть еще спасен, но также был весьма плох. По-видимому, лошади были отравлены, а яд содержался в овсе, который накануне привез конюхам какой-то неизвестный человек. Были обнаружены две улики: крестьянская корзина, брошенная в кустах за конюшнями, и серебряная шпора с выгравированной латинской «S», валявшаяся в одном из хлевов.

Обычно спокойный и уравновешенный император пришел в ужасную ярость и немедленно вызвал к себе вице-канцлера. Когда тот явился, Рудольф рассказал ему о случившемся и приказал как можно быстрее найти злодея, покусившегося на животных. В последующую ночь было арестовано немало военных, и даже сам полковник оказался под подозрением.

Новости о трагедии в императорских конюшнях распространились очень быстро, но, когда жители Старой Праги и Градчан узнали, что все улики указали на лейтенанта Максимилиана Свободу, что он схвачен и брошен в Далиборку, были немало удивлены и опечалены. Те, кто понятия не имел ни о какой шпоре, найденной на месте преступления, склонялись к мысли, что во всем повинны цыгане, чей табор недавно расположился на окраинах города, — по крайней мере, недавно один из них был сильно расстроен тем, что императорские конюхи не пожелали купить у него замечательного жеребца, привезенного из Венгрии, и, по слухам, даже угрожал главному конюху. Семнадцать человек из числа цыган, старых и молодых, также были схвачены и брошены в темницу, где им предстояло провести в полном забвении несколько месяцев.

В доме Хорчицких воцарилось отчаяние: Кристиан, его жена Доротея, Якоб и Фердинанд были охвачены горем, а Софи и вовсе впала в своего рода оцепенение, и только Карло Маломбра без устали рассыпался в утешениях и прилагал все усилия, чтобы успокоить несчастную. Прошло два дня, показавшихся друзьям лейтенанта, которому не дозволялось говорить ни с одной живой душой, долгими месяцами. За это время фройляйн Софи пришла в себя и заявила своему брату Якобу, что у ее жениха нет и не могло быть никакого мотива для совершения злодеяния, поскольку он был искренне привязан к тихим животным, находившимся под его опекой. Якоб отправился в суд и выступил там защитником Свободы, произведя весьма сильное положительное впечатление на судей.

Утром третьего дня после случившегося доктор Михаил Майер явился в Городскую аптеку, чтобы заказать бутылку Aqua Sinapii, и был немало удивлен подавленным видом Хорчицких, отца и сына. Услышав от них о трагедии в конюшнях и об аресте его юного друга Максимилиана, он заверил их, что может снять с офицера все подозрения. Майер и Якоб срочно отправились к вице-канцлеру, который без промедлений принял их в своем кабинете, и доктор Майер сделал следующее заявление.

В ночь случившегося с лошадьми луна была в Овне, что весьма благоприятно для поисков человеческого черепа, необходимого в приготовлении снадобья, ингредиенты для которого он, Майер, уже довольно долго собирает. Как и положено, он начал сбор материала около двух часов ночи на старом еврейском кладбище, а проходя мимо императорских садов, заметил какого-то человека, кравшегося через кустарник и декоративные деревья. Приняв все меры предосторожности, доктор начал следить за неизвестным, который был одет как крестьянин, в руке держал корзину и направлялся к конюшням. Собрав кости на кладбище, доктор возвратился на Градчаны, и на пути ему встретился посланец от барона фон Зелевского, который срочно вызывал врача к своей заболевшей жене. Майер отправился в Вышеград — пригород Старой Праги, где и провел следующие две ночи, и потому только теперь он узнает о печальных событиях, потрясших весь город.

Также Майер рассказал, что тот крестьянин был невысок, коренаст и прихрамывал, как будто одна его нога была короче другой. После этого Хорчицки рассказал вице-канцлеру, что, возможно, обвинить лейтенанта в злодеянии мог не кто иной, как один из учеников из фармации, рассерженных помолвкой Максимилиана и фройляйн Софи — по крайней мере, описание это вполне ему соответствовало. Естественно, речь шла о Карло Маломбре.

Куртиус отпустил врача и ботаника и приказал вызвать итальянца на допрос, в ходе которого без особого труда получил от него полное признание вины. Узнав об этом, его величество приказал заточить преступника в самой верхней камере башни Голода и каждый день приносить ему достаточно хорошей еды и питья, приправленных ядом «Aqua Toffana», послужившим причиной гибели императорских животных. Приказ был выполнен в точности, и Маломбру постигла ужасная смерть.

Свобода же получил чин капитана императорских Драгун, а Якоб Хорчицки, теперь более известный под именем Синапиус, стал директором Императорских Ботанических Садов.

Ребби Бен Бецалель Лёв, известный философ, жил, подобно всем своим единоверцам, в пражском гетто, однако его дом, находившийся на улице Широкой, отличался от домов соседей каменной статуей льва, стоявшей перед входной дверью. Этот фамильный символ был установлен после случая, поразившего всех жителей еврейского квартала: повелитель Германии явился однажды на мрачные улочки жалкого гетто, чтобы посетить скромное жилище еврея и засвидетельствовать ему свое почтение и уважение к его учености и добродетелям.

Обычные обитатели гетто, равно как и простые жители Праги, приписывали благочестивому ребби сверхъестественные возможности, но никогда не обвиняли его в черной магии и каких-либо еще попытках использования своих знаний с дурными намерениями. Его знания простирались далеко за пределы тайн каббалы, включая многие области естественных наук. Он был знаком с загадками камеры обскуры, эксперименты с которой демонстрировал некоторым из своих близких друзей, укрепляя их в вере в свои магические способности. Бытовала легенда, что с помощью волшебства он может превращать свой дом в гетто во дворец с сотней хрустальных окон и переносить его на Градчаны, и что это чудо он показал Рудольфу, когда император нанес ему свой памятный визит. Если бы сей выдающийся философ был известен Габриэлю Ноде, то француз непременно включил бы его в число достойных людей, присутствующих в его «Apologic pour les grands homes soupçonnez de magie»[62], написанную несколькими годами позже.

Верили, будто ребби превзошел в благочестии английского босого монаха XIII в. Роджера Бэкона, которого схоласты звали «Doctor Mirabilis». Легенда гласила, что Бэкон изготовил из меди человеческую голову, которую наделил даром речи, Лёв же, как говорили слухи, из глины слепил подобие человека, совершенством своим много превосходившего ту медную голову «Еврейский Роджер Бэкон из Праги» коснулся лба глиняной куклы и начертал на нем магические письмена, вызвав голема к жизни, дав ему способность говорить, наделив волей и разумом. Этот искусственный человек долго служил своему хозяину с покорностью: и в шаббат и в священные дни израильтян существо это чистило священные подсвечники, накрывало на стол и прибиралось в доме, дабы освободить от этих обязанностей ребби и его дочь, ибо в такие дни евреям запрещено работать.

Не заботясь нисколько о здравом смысле, сплетни добавляли подробностей истории богемского волшебника и его искусственного слуги, ведь народная молва склонна всё преувеличить и приукрасить. Голем, хоть и не нуждавшийся в пище, день ото дня рос всё больше, став в конце концов гигантом, ростом больше Голиафа, а силой превзошедшим Самсона. Он был столь силен, что могучие деревья сгибал рукой, будто это были тонкие тростинки, и поднимал огромные тяжести так же легко, как ребенок берет ломоть хлеба. Однажды за ужином в пятницу гигант посмел воспротивиться воле своего доброго и могущественного хозяина, отказавшись начистить подсвечники из желтой меди. Обезумев, он пригрозил мудрецу расправой и заявил, что раздавит его, словно куриное яйцо, меж двумя своими глиняными пальцами, если ему не будет позволено, как человеку, сесть за стол и разделить пищу с людьми. Получив жесткий отказ, гигант вышел из себя и закричал, что сейчас уничтожит всё, что есть живого в этом доме. И тогда его хозяин сказал ему так: «Ты забыл о том, что, несмотря на свою огромную силу, ты не более, чем ничтожный комок глины, который жив и силен лишь до тех пор, пока верно и преданно служит своему хозяину. Но раз ты столь глупо осмеливаешься претендовать на большее, я покажу тебе, что слабый телом Бецалель Лёв все же сильнее неблагодарного, бесчувственного куска земли! Пади же на колени и вымаливай прощение!»

Но гигант в ответ расхохотался столь ужасно и громогласно, что в доме зазвенели оконные стекла.

И ребби сказал: «Трусливый предатель, неужели ты веришь, что можешь противостоять тому, кто способен уничтожить тебя силой своей мысли?!»

Глупый гигант крикнул: «Так уничтожь меня, если можешь!», и попытался поднять правую руку, чтобы прихлопнуть своего господина, но тут он почувствовал, как слабость распространяется по всем его членам, как силы покидают его, равно как и пустая уверенность в своей непобедимости. «Что со мной?!» — воскликнул он в страхе.

«Твоим наказанием будет смерть», — сказал ребби, поднялся из-за стола и одним движением руки стер со лба голема каббалистические символы, и в тот же миг кукла, лишившись жизненных сил, рухнула на пол и рассыпалась на тысячу обломков.

«Он был и его не стало», — тихо заметил ребби, вознес благодарности Иегове за Его милости и вернулся к ужину.

Герой всех этих безумных и странных легенд сидел теперь на простом стуле, а за окном в ночи бушевала непогода, и камин, где потрескивало сухое дерево, освещал комнату лучше, чем покрытая орнаментом лампа, стоявшая у ребби на столе. На коленях его лежала недавно изданная книга «Symbola divina et humana»[63], написанная его другом Жаком Тифо, фламандцем, состоявшем библиотекарем при дворе императора. Книга представляла собой собрание девизов и эмблем пап, императоров и королей, а Эгидий Саделер украсил ее роскошными гравюрами. Но ребби думал сейчас не о книге, а о судьбе ее автора.

Жак Тифо, изучив юриспруденцию в самых прославленных школах Нидерландов, а также в Падуе и Болонье, был приглашен в Стокгольм Сигизмундом III, королем Швеции и Польши, который сделал его своим советником. Он быстро продвигался по службе, из-за чего шведский фельдмаршал Понтус де ла Гарди проникся к нему жгучей завистью и ненавистью. После публикации истории Швеции, в которой Тифо якобы представил шведское государство недостаточно могущественным, де ла Гарди обвинил его в предательстве и потребовал для него смертной казни, но тут вмешался брат фельдмаршала Матиас, и наказание было заменено на десять лет тюремного заключения с последующей высылкой из Швеции. Ужасное десятилетие завершилось в 1595 г., после чего Тифо отправился в Германию, где его работы «De fortune»[64] и «De fato»[65] привлекли внимание Рудольфа, который тотчас предложил ученому должность придворного историка с хорошим содержанием. Поскольку в Швеции Тифо был приговорен к казни через усекновение головы, Рудольф в шутку (хотя шутил император крайне редко) всегда называл его «безголовым».

Лёв и Тифо стали со временем добрыми друзьями, и вот совпадение: как только ребби отвлекся от своих размышлений, к нему пожаловал его друг в сопровождении доктора Майера. Он сердечно приветствовал гостей, и те, сбросив на вешалку покрытые снегом плащи, уселись за стол, после чего хозяин предложил им вина с пряностями, чтобы согреться. Доктор Майер, который со стороны матери сам имел родственников-евреев, был нередким гостем в Львином Доме. Они с ребби с удовольствием обсуждали космологию, пневматологию и теософию, нередко засиживаясь допоздна, а то и до самого рассвета. Уважаемый доктор имел внешность самую обычную: у него были высокие скулы, длинный нос и квадратная нижняя челюсть, он носил короткую бородку и усы, а его полное тело с квадратными плечами покоилось на довольно тонких ногах, смотревшихся несколько непропорционально. Он любил модно одеваться и не пренебрегал дорогими украшениями, а также всегда носил высокий льняной воротник, чем-то смахивавший на ярмо, а на шее у него всегда красовалась какая-нибудь цепь с Подвеской. В этот раз он явился к Лёву вместе с Тифо, чтобы втроем обсудить иллюстрации к его готовящейся книге «Atalanta fugiens, or New Emblems of the Secrets of Nature»[66].

Трое философов погрузились в ученую беседу, и доктор Майер показал друзьям прекрасный фронтиспис, предназначенный для оформления титульного листа его книги. Слева был изображен сад Гесперид и Геракл с наброшенной на плечо львиной шкурой, сжимающий в руке палицу и тянущийся сорвать золотые яблоки, две божественные сестры, Эгла и Аретуса, мирно беседовали, в то время как третья, Геспертуса, следила за происходящим. Многоголовое чудовище Ладон бродило вокруг волшебного дерева, охраняя его плоды. В правом верхнем углу Венера вручала золотые яблоки юному Гиппоною[67], который был также изображен ниже соревнующимся на скачках с прекрасной Аталантой: он швырнул драгоценный плод на землю, и дева, чтобы поднять его, остановилась, из-за этого проиграв ему в беге. В левом нижнем углу был изображен храм Кибелы, поблизости от которого гуляли лев со львицей — в животных разгневанная богиня превратила провинившихся юношу и девушку.

Лёв и Тифо заявили в один голос, что лучше картины не придумаешь, и все обратились к следующей эмблеме, представлявшей «Мать-Землю»: обнаженная женщина стоит на фоне плодородного ландшафта, ее шея, плечи и грудь изображены заключенными в земной шар, к своей правой груди она прижимает новорожденного младенца. Справа от нее изображена сцена вскармливания Юпитера: младенец прижался к козьему вымени, слева же близнецы Ромул и Рем, о которых заботится волчица. На заднем плане виднеются замки и вершины гор, над ними красуется надпись из Изумрудной Скрижали: «Nutrix ejus terra est»[68]. Эта картина натолкнула ребби на мысль о сотворении мира, и, обратившись к своим гостям, он откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и сказал следующее:

«Иегова создал все вещи в этом мире, сказав: «Да будут», и они стали. И созданы были четыре элемента, земля, вода, воздух и огонь, которые Он соединил, дабы противоположное перемешалось, ибо мы видим, что огонь враждебен воде, вода враждебна огню, и то и другое враждебно земле и воздуху. Но Иегова объединил их и примирил, и из них вышли все вещи, и небеса и Его трон, и ангелы, и солнце, луна и звезды; земля и море с теми, кто обитает в море, и все они различны, ибо разнообразие естества было предусмотрено Господом. И мы видим, что разнообразие свойственно всем существам, поскольку сотворены они из разных элементов, а если они вышли из одного элемента, то не враждовали бы промеж себя. Но разнородные элементы смешались, потеряв свою изначальную суть, ибо сухое смешалось с влажным и холодное — с горячим, став ни холодным, ни горячим, равно как сухое, смешанное с влажным, становится ни сухим, ни влажным. Когда четыре элемента перемешаны, они приходят в согласие, и те существа, которые выходят из них, никогда не достигнут совершенства, если не будут подвергнуты гниению в ночи и разложению на первичные элементы. Иегова же завершил свою работу, создав власть и правительства».

Ребби Лёв замолчал, выпил бокал вина и продолжил:

«Во взаимодействии этих четырех элементов кроется великая тайна, два из них можно почувствовать на ощупь и увидеть: это земля и вода, чьи ценные качества хорошо известны, но два других невидимы и неощутимы, а потому порождают ничто всюду, где появляются, хотя их ценность и возможности также хорошо известны».

Доктор Майер, обратившись к другу, ответил: «Твоя интерпретация происхождения жизни и естества четырех элементов верна, но мы должны помнить, что наш великий учитель Парацельс учил нас иному. Когда был свершен Акт Творения, писал он, Илиастр разделился и породил Идеос, или Первичную Сущность. Сущность эта едина, монистична, и представляет собою не только жизненное движение, духовную силу, невидимую, неописуемую и неощутимую, но также витальную материю, из которой состоит ткань всякого живого существа. В Лимбе, или Идеосе первородной материи, содержатся прообразы всех вещей, каковые суть. Когда произошел Акт Творения и Илиастр растворился, начал действовать Арес, разделяющая сила Высшего Принципа. Весь процесс Творения был следствием первичного разделения, и из Идеоса родились элементы Огня, Земли, Воды и Воздуха. Это описано в моей книге «Atalanta fugiens», на обложке которой изображены четверо обнаженных мужчин, держащих в руках субстанции, символами которых они являются. Эта картина, а также пятьдесят других, объяснены латинскими стихами, положенными на музыку, что, признайте, является совершенно новым методом рассказа о бытии».

Вернувшись к изучению сюжетов, приготовленных для иллюстрирования книги Майера, трое друзей вновь надолго погрузились в рассуждения о символике, заключенной в гравюрах.

Жак Тифо, внимательно выслушавший разговор Лёва и Майера, обратился к ним со словами: «Будучи историком, а не философом, я не искушен в предмете, о котором вы говорите, но я всегда считал, что различия первичных элементов преувеличивают. Вы говорите о четырех элементах, я же считаю, что их число можно сократить до двух, а именно, до земли и воды. Первая тверда и неуничтожима, и из нее извергается пламя; вода же — зыбкая и способна испаряться, превращаясь с легкостью в воздух, о чем знает всякий, кто хоть раз пользовался чайником».

Консервативный ребби не одобрил этой теории и на пару с доктором Майером принялся горячо спорить с взглядами Тифо, но в этот момент явился еще один гость, которым оказался не кто иной, как доктор Готфрид Штегиус. Пришельца встретили с радостью и усадили за стол, предложив ему вина. Лёв, сразу же поняв, что Штегиус принес важные известия, попросил его не тянуть и говорить скорее. Доктор ответил, что он только что говорил с его величеством. Императору приснился тревожный сон, который нарушил его покой прошлой ночью, и он, Штегиус, не в силах истолковать сие видение, отчего император и послал его побеседовать с мудрым евреем. Ребби, врач и историк, забыв о своем споре, попросили немедленно рассказать им сон императора, и Штегиус пересказал в точности то, что поведал ему Рудольф:

«Посреди мирного сна я вдруг оказался в лесу среди деревьев, шесть из которых были благородней и выше остальных, и росли они кругом. На коре их были вырезаны странные символы, которые я не смог прочесть. Первое дерево было влажным и белым, как олово, второе было сухим и белым, как свинец, третье было влажным и черным, как железо, четвертое было горячим, сухим и красным, как уголь, пятое было сухим и черным, как серебро, а шестое было горячим и влажным, как желтое золото. В круге этом быстро перемещалась фигура, состоящая как будто из ртути, и я наблюдал ее страшные перемещения, а затем деревья исчезли, и я оказался в роскошном дворце с пятнадцатью комнатами, и на высоком троне передо мной восседал благородный Король, и голова его была увенчана короной, а в руке он сжимал скипетр. Перед Королем почтительно склонились его сын и пятеро слуг, одетые в робы разных цветов, и слуги молили Короля разделить между ними и его сыном власть, но он не снизошел до ответа. Взбешенный безразличием Короля, его сын, подстрекаемый слугами, убил своего отца и сам воссел на трон, и кровь Короля была на его одеждах. А слуги вырыли могилу около двух локтей в глубину и всего четыре дюйма в ширину. В эту могилу хотел сын сбросить своего отца, но сам рухнул туда, и Аквастор, существо, созданное одной лишь силой мысли, не дал ему выбраться. Король и его сын пролежали в могиле очень долго, и в моем сне я видел их кости, которые ангел разделил на девять частей, взял одну часть и смешал с чистой белой землей. В то же время слуги молились Всемогущему, чтобы он вернул к жизни их Короля, и был послан второй ангел, который взял остальные восемь частей и положил их в землю, и они стали белыми, твердыми и прозрачными, а земля стала красной, как рубины. Тут все укрыла тень, как будто занавесь из дымчатой материи опустилась мне на глаза, а затем она растворилась, и я увидел Короля, поднявшегося из могилы во всем своем былом величии, благородстве и силе. Я думал, что теперь он накажет своего непочтительного сына и злодеев-слуг, но Король вместо этого увенчал их головы золотыми коронами и провозгласил их принцами».

Как только доктор Штегиус окончил речь, Тифо указал на окно, и остальные с удивлением увидели, что уже всходит солнце, поднимаясь из-за тяжелых облаков, и Лёв тотчас возгласил: «Узрите же объяснение сна императора! Король Солнце был побежден Ночью, но ангел Рассвет освободил его из мрачного заточения, и вот Он вновь восходит во всем своем великолепии, чтобы осесть своим благословением всех ничтожных существ!»

Во времена правления Рудольфа II в Богемии, как и в остальных областях Центральной Европы, было принято к философским и естественно-научным рассуждениям присовокуплять также и знания мистические. Своеобразная «мешанина фактов и заблуждений, энтузиазма и жульничества, глубоких знаний и абсурдных теорий», весьма характерная для сознания простого, безграмотного и неискушенного человека, принималась за чистую монету людьми высокого интеллектуального развития и незапятнанной репутации. Эти люди, знаменитые своей честностью и неподкупностью, уверовав в предрассудки и суеверия, позволяли им оказывать огромное влияние на развитие естественной философии и метафизики.

«Философы на заре науки так же впечатлительны, как поэты, и хорошо известно, что многие физические законы были открыты как проявления сверхъестественных сил, управляемых злыми демонами или же добрыми духами. Каждое направление мысли, каждое учение содержало в себе зерна сверхъестественного; теология, философия, наука и медицина — все были опутаны прочной сетью предрассудков».

Веру в существование неразрывной связи между человечеством и миром добрых и злых духов, а также в то, что человек способен оказывать влияние на этих эфирных и инфернальных существ, проповедовали многие «экклезиасты», и вера эта стала частью религии. Уверенность в том, что обычные предметы могут обладать оккультными свойствами, что такие проявления физических сил, как гром и молния, землетрясения, град и даже свечение небесных тел, являются выражением воли духов, иными из которых возможно управлять, стала одной из неотъемлемых доктрин естествознания. Она сохранялась во многих поколениях и имела столь серьезный авторитет, что находившаяся в зачаточном еще состоянии наука была не в состоянии противостоять гиганту Суеверия, который правил всем ученым миром.

Оккультная философия — отдельная дисциплина, занимавшаяся изучением оккультных свойств материи, а также природы, характером и влиянием на нее духов, их способностью общаться со смертными и методами, с помощью которых от духов можно добиться помощи. Она включала три основных направления: Естественную магию, которая имела дело с оккультными свойствами естественных тел из царств животных, растений и минералов; Теургию, или божественную магию, которая занималась взаимодействием с добрыми духами и небесными ангелами, а также воспитанием души человеческой, дабы та могла обрести блаженство и способность видеть и общаться с этими ангелическими сущностями; и Гоэтию, или черную магию, которая была учением о способах получения помощи от инфернальных демонов и свершении злых и страшных дел. Те, кто занимались ею, заключали договор с Сатаной и безвозвратно теряли свои бессмертные души.

Власть человека над духами считалась одним из естественных законов. Парацельс учил, что воля человека оказывает влияние на поведение невидимых созданий, поскольку последние являются низшими по отношению к человеку, а низшее всегда подчиняется высшему. «Мысль человека так же способна воздействовать на духа, как произнесенное вслух слово способно оказать влияние на человеческий разум, ибо у духов нет ушей, чтобы услышать сказанное, а голос нужен лишь тому, кто не может слышать голоса духов». Основания для веры в теургию и гоэтию обнаруживали в Священном Писании, где было сказано, что с помощью магии колдуны фараона, а также пророк Моисей, превращали веревки в змей, и что евреи наслали на Египет кровавый дождь, лягушек, саранчу, мух, ящур, град и чуму, разделили воды Красного моря и заставили воду извергнуться из скалы посреди пустыни. С помощью той же магии Иешуа остановил солнце, пророк Илия вызвал огонь с небес[69] и оживлял мертвых, Даниил укрощал львов, а трое отроков Израилевых избежали смерти во пламени печи. Считалось, что легендарный царь Соломон также был искушен в магическом искусстве, и его власть, богатство и слава были обретены благодаря волшебству. Также и случай с царем Саулом в Андорре, где он встретил женщину, знавшуюся с духом, и появление волхвов в Вифлееме считались неопровержимыми доказательствами практики оккультных наук в библейские времена.

Возможно, многие весьма странные представления о магических качествах естественных объектов были взяты богемскими учеными из знаменитых работ Плиния. Например, Плиний утверждал, что драгоценный бриллиант, помещенный на наковальню, способен выдержать удары тяжелого молота, а брошенный в печь, не расплавится под действием жаркого пламени, но, погруженный в кровь козла, он станет хрупким, и после этого его с легкостью можно будет разбить на кусочки. Непоколебимый авторитет автора этой глупости обеспечивал ей абсолютное доверие, и идея о проверке подобных утверждений казалась совершенно ненужной — мысль о ней была высказана лишь в следующем поколении последователями философии Бэкона. «Естественная история» Плиния была источником множества предрассудков, упорно укоренявшихся в головах обычных людей. «В глазах петуха содержатся особые зерна, которые так сияют и светятся, что прожигают веки льву, причиняя ему такую боль и страдание, что лев бежит прочь, не в силах вынести петушиного взгляда». Также считалось, что «сушеные глаза дракона, растолченные в пыль и смешанные с медом, а затем намазанные на веки страдающего от бессонницы, освобождают несчастного от нападений ночных духов и возвращают ему нормальный сон». В этом и подобных случаях редкость животных и недоступность ингредиентов делали экспериментальную проверку весьма затруднительной. Настоящее заключение относится и к изготовлению следующего чудодейственного амулета: «Возьми хвост и голову дракона, шерсть, растущую на лбу льва, и немного его костного мозга, пену с губ лошади, которая только что победила в скачках, а также когти собаки, заверни всё это в кусок красной оленьей кожи и перевяжи сухожилиями взрослого оленя-самца старше пяти лет, а также сухожилиями олененка, причем разные сухожилия должны быть направлены в противоположные стороны. Всегда носи это при себе, и оно дарует тебе победу» (Плиний).

За сорок три года до восшествия Рудольфа на престол была опубликована работа, послужившая причиной подъема авторитета магии в глазах философов. В течение еще двух столетий она оказывала огромное влияние на просвещенные умы — это был трактат по «Оккультной философии» Генриха Корнелиуса Агриппы, который был

Он был рыцарем Империи и Доктором Двух Законов, личным секретарем Максимилиана I и консулом при Карле IV. Он был врачом, адвокатом, солдатом, философом, историком, чародеем, астрологом и алхимиком в Кёльне, Доле, Павии, Метце, Фрайбурге, Брюсселе, Бонне, Лионе и Гренобле, и везде удостаивался самых высоких почестей и имел огромное влияние. Он писал, что «естественная магия является той частью естественной философии, которая имеет дело с вещами, что выше человеческого разумения. Маги могут активно вмешиваться в естество, заставляя некоторые явления произойти раньше, чем то предопределено естеством, и простаки воспринимают сие как чудеса, в то время как всё это не более, чем естественные эксперименты».

Агриппа сочетал в себе глубокую эрудированность и склонность к суевериям: он знал, к примеру, об электрических свойствах янтаря и гагата, а также о магнитных свойствах гематита, но в то же время считал, что свойства эти могут быть сведены на нет с помощью обыкновенного лука. В другом пассаже он вновь демонстрирует свою мудрость и безумие одновременно: «Хорошо известно, что гематит обладает способностью притягивать железо, и что в присутствии бриллианта он теряет эту способность. Также камень асбест, если его обжечь в пламени, становится неуничтожим. Карбункул светится в темноте, этит, или орлиный камень, положенный на лоно юной девушки либо цветок, придает тому и другому сил, а положенный под них — ослабляет. Яшма останавливает кровь, рыба-прилипала может останавливать корабли, ревень изгоняет холеру, сжиганием печени хамелеона можно вызвать дождь и гром, растение гелиотроп затуманивает зрение и делает того, кто его носит при себе, невидимым, трава синохитис может вызывать адских духов, а с помощью анахитиса можно узреть образы божественные».

Агриппа давал подробнейшие описания действий, пробуждающих добрых и злых духов, и пространно объяснял, отчего люди чаще вступают в общение с демонами, нежели с ангельскими сущностями. «Добрые ангелы редко являются человеку, подчиняясь лишь приказам Господа, и могут удостоить своим словом лишь добродетельных и святых людей; но злые духи подчиняются воззваниям человека, представая в образе божественном, всегда готовые обмануть и жаждущие лишь подчинять и властвовать».

Профессиональные некроманты заявляли, будто они способны разговаривать с душами умерших, повелевать погодой, вызывая по своей прихоти бури; они продавали зелья и напитки, позволявшие понимать язык птиц[70], вызывать любовь прекрасных женщин, превращать врагов в скот (таким же образом вавилонский царь Навуходоносор был превращен в быка), а также ослаблять силу так называемого «злого глаза». Некромантов часто обвиняли в том, что ради получения мерзких ингредиентов для своих мазей и пилюль они убивают младенцев и грабят кладбища, разрывая могилы и извлекая трупы; верили, будто они изготавливают ядовитые порошки в преступных целях, и, конечно же, все они должны были заключать жуткие договоры с Сатаной.

Люди верили, что земля населена хобгоблинами[71], огонь — саламандрами[72], воздух — демонами[73], а вода — речными и озерными духами[74]. Няньки пугали детей историями «об уродливом рогатом дьяволе, извергающем из пасти пламя и имеющем длинный хвост; глазищи у него как плошки, клыки как у собаки, когти как у медведя, кожа черная, а голос напоминает рык льва». И маленькие дети бывали так напуганы всеми этими «буками, духами, ведьмами, русалками, эльфами, гномами, феями, сатирами, панами, фавнами, сиренами, чудищами, тритонами, кентаврами, гигантами, бесенятами, Робином Гудом с его разбойниками, адскими демонами, всяческими злодеями из мира реального и потустороннего», что страх оставался с ними на всю жизнь, заставляя их, уже взрослых, бояться собственной тени.

Суеверия, связанные с животными и растениями, были неисчислимы и совершенно безумны. Мифическое существо — василиск — считалось смертельно опасным для змей и для человека, первых убивая своим испепеляющим дыханием, а второго — просто взглядом. Люди, носившие при себе его черную кровь, могли вызывать благосклонность сильных мира сего и получать баснословные милости, а также были защищены от болезней и от колдовства. В работах авторов тех лет можно найти и многочисленные рассуждения о мандрагоре: «Мандрагора, или альраун, — это очень редкая трава, растущая у подножия виселицы, на которой был вздернут невинный юноша. Тот, кто ищет эту траву, должен знать, что ее корень напоминает человека, а верхняя часть имеет широкие листья и желтые цветы. Когда ее вырывают из земли, она стонет, вопит и рыдает столь горестно, что совершивший это тотчас умирает. Чтобы найти ее, нужно выйти из дому в пятницу до рассвета, заткнув уши ватой, воском или смолой, и взять с собой черную собаку без единого белого волоска. Над мандрагорой следует три раза совершить крестное знамение, а затем подкопать вокруг нее землю — осторожно, так, чтобы она осталась держаться в почве лишь тоненькими корешками. Затем с помощью струны нужно привязать ее к хвосту собаки и поманить собаку куском мяса. Она вытащит мандрагору из земли, однако тотчас упадет замертво, оглушенная страшным криком растения. Затем нужно отнести мандрагору домой, вымыть в красном вине, завернуть в красный и белый шелк, положить в гроб, затем мыть ее в вине каждую пятницу и нарядить в белое платьице. Своему обладателю она откроет скрытое и предскажет будущее, а также обеспечит ему дружбу всякого человека. Если положить рядом с ней серебряную монету вечером, то к утру найдешь две монеты, однако же монета не должна быть слишком велика по размеру. Если ты покупаешь мандрагору, она остается у тебя, бросай ее где угодно, но не забывай о ней и продай ее кому-нибудь еще, потому что если она останется при тебе до твоей смерти, ты отправишься вместе с ней в ад. Помни, что она может быть продана лишь по цене ниже той, за которую была приобретена, а потому тот, кто купит ее за самую мелкую монету, потеряет свою душу навеки».

Это и многие другие суеверия оказывали на людей весьма скверное влияние, делая их робкими и подозрительными к соседям и друзьям, но все это можно было бы назвать невинными шутками в сравнении с чудовищными жестокостями, совершавшимися из-за глубоко укоренившейся веры в ведьмовство. Поддержанные высшим авторитетом церкви в лице папы Иоанна XXII, с дьявольской скрупулезностью систематизированные монахом Шпенглером и его собратьями в жутком «Malleus Maleficarum», или «Молоте ведьм», представления эти служили причиной жутких процессов в городах и деревнях, в результате которых десятки и сотни несчастных становились жертвами неописуемых пыток и казней. Женщин, считавшихся «наиболее жадными до тайных знаний», в особенности часто преследовали по обвинению в колдовстве.

Даже придворные Рудольфа не были защищены от преследований инквизиторов и охотников за ведьмами, и двое из них были обвинены в черной магии и попытках навести порчу на его величество. В 1611 г. на императорского капеллана донесли, будто он назвал свою собаку Матиасом в честь брата императора, который в то время искал способ занять трон. Доложили, что собака должна была быть убита, и что в миг ее смерти та же страшная судьба постигла бы и правящего монарха. Вторым, обвиненным в ведьмовстве, был алхимик по имени Хаузер, ассистировавший Рудольфу в некромантии. Его обвинили в том, что он украл носовой платок императора из прачечной, и с помощью него вредил его величеству, причиняя ему страдания. Дела двух этих людей продолжались в течение нескольких месяцев, Хаузера пытали на дыбе, и, хотя он доказал свою невиновность, судья приговорил его к большому штрафу и изгнанию из Богемии.

В начале XVII в. ушей Рудольфа достигли слухи о действиях его брата Матиаса, который начал проявлять политическую активность, готовясь захватить власть. Матиас водил дружбу со злейшими врагами Рудольфа, и его начали всё чаще упоминать как возможного претендента на корону. Тайные советники Рудольфа не могли или не желали дать императору нужного совета, и он решил сам узнать будущее, обратившись к предсказателям судьбы, служившим у него при дворе. Те на его вопросы отвечали такими пророчествами: «Следуй тому, что достойно», или же присказкой: «Не радуйся, когда Фортуна улыбнется, и не грусти, когда нахмурится она».

Он обращался и к священникам, но те советовали ему быть смиренным и утешиться, что лишь раздражало императора, склонного к ипохондрии, и окончательно разрушало его сон. Зловещие новости из восточных провинций империи подтверждали предательство Матиаса, и суеверный Рудольф в надежде узнать будущее обратился как к последнему шансу к черной магии. В то время высшим авторитетом в некромантии слыл беспринципный доктор Леонард Вышпергер фон Эрбах, хорошо известный императору, поскольку он служил в императорских алхимических лабораториях. Когда Рудольф посвятил его в свои тревоги, доктор рассказал о достоинствах нескольких методов гадания. Фон Эрбах объяснил, что астрагаломантия или гадание на табличках с тайными знаками, цефаломантия или гадание на голове осла[75] (метод, широко использовавшийся евреями), молибдомантия и алектриомантия были слишком просты и не подходили для подобного сложного случая; косциномантия и клидомантия применялись в основном для разоблачения воров, а сочетание геомантии, серомантии, пиромантиии и гидромантии, или же гадание с помощью четырех элементов — земли, воздуха, пламени и воды, могло бы тут помочь, он бы рекомендовал демономантию как самый надежный метод. О последнем маг рассказал весьма туманным языком, возбудив любопытство императора, его страхи и надежды.

В ночь, последовавшую за этим разговором, император в сопровождении верного вооруженного слуги отправился по указанию сего искусного черного мага в тайное место, расположенное на холме в лесу, который был хорошо известен его величеству по редким охотничьим вылазкам. Спустившись по узкому ущелью, стены которого практически смыкались у них над головами, они оказались у входа в глубокую пещеру, который был удачно замаскирован растительностью. Император этой пещеры никогда раньше не видел. В этот миг над их головами раздался гром и разразилась нешуточная гроза, и император скрылся под сооруженным возле пещеры хлипким навесом, ожидая от доктора фон Эрбаха, исчезнувшего в пещере, условного сигнала.

Примерно через полчаса, показавшиеся Рудольфу целой вечностью, из пещеры раздался звук китайского гонга — инструмента, практически неизвестного в Богемии, и его величество бесстрашно шагнул внутрь, оставив своего спутника снаружи. В конце извилистого коридора, освещенного факелами, чей дым наполнял воздух, император узрел поразительную картину. Пещера расширилась, и потолок ее ушел вверх, на стенах висели картины, изображавшие каббалистические фигуры, символы планет, знаки зодиака, а также геометрические символы из гоэтии; золотыми буквами были начертаны на них имена адских демонов, отвечавших за семь дней недели, за двенадцать часов дня и за двенадцать часов ночи. Перед каждой картиной висел светильник, и все вместе они освещали пещеру колеблющимся, мертвенным светом. В промежутках между картинами к стенам были прибиты сушеные змеи с оскаленными зубами, жутковатые чучела летучих мышей с распростертыми крыльями, персидские совы, эфиопская саламандра и африканский шимпанзе, а также выбеленные скелеты всевозможных мелких животных, усиливавшие и без того пугающее впечатление.

В одном из углублений в стене стоял египетский саркофаг, из глаз которого лился красноватый свет, а в изголовье покоились ухмыляющийся человеческий череп и пара скрещенных костей. В противоположном конце эллиптической пещеры стоял древний бронзовый треножник, копия того, что украшал храм дельфийского оракула. Треножник поддерживал жаровню, в которой тлело несколько углей. В пространстве между мумией и треножником стояли три маленьких треугольных стола, покрытых красной материей, на которых лежали щипцы и кузнечные мехи, несколько ножей странной формы, обоюдоострый восточный меч, серебряная чаша, множество струнных музыкальных инструментов, несколько емкостей с пиротехническими порошками, а также предметы, чей странный вид ничего не говорил об их назначении, — видимо, это были всевозможные чудодейственные талисманы и амулеты. Под одним из столов стояла накрытая тканью корзина.

На постаменте напротив центрального стола, вплотную к грубо обтесанной стене стояло кресло, накрытое медвежьей шкурой, окровавленные края которой свидетельствовали о том, что животное было убито совсем недавно. В него и сел император, тихо ожидавший появления некроманта. Вскоре пещера наполнилась странными звуками, совсем не походившими на музыку, однако ритмичными, — издавал их, видимо, африканский там-там. Затем из одного из боковых ходов, скрытого за драпировкой на стенах, появился жрец Сатаны. Он был одет в развевающуюся робу из кроваво-красного бархата, вышитую черными пентаклями, заклинаниями и геометрическими фигурами. Его запястье обхватывала желтая шелковая лента, на голове у него возвышалась заостренная шапка того же цвета, в руке же он держал золотой стержень, вокруг которого была обмотана живая зеленая змея, чья голова непрестанно двигалась. Жреца сопровождали двое экзорцистов, одетых в черное; лица их были скрыты за белыми льняными масками и черными капюшонами. Один из них нес, раскачивая, кадило, откуда клубами исторгался дым, чей запах поначалу казался приятным, однако быстро одурманивал того, кто был не в силах ему сопротивляться. Другой держал перед собою на вытянутых руках деревянную табличку, обрамленную золотом, и на обратной стороне ее были начертаны имена: Фул, Заф, Наталон, иначе говоря, имена демонов-покровителей той недели, того дня и того часа, когда свершалась некромантическая церемония.

Три фигуры медленно приблизились к императору, не произнося ни слова, низко поклонились и замерли: некромант — напротив треножника с жаровней, а двое его помощников — перед столами. В это мгновение откуда-то снаружи раздалась какофоническая мелодия, и экзорцисты начали пронзительными голосами зачитывать заклинание на древнем санскрите, быстро выговаривая непонятные слова:

Некромант же ответил им гортанным басом, эхом разнесшимся по подземному убежищу:

Во время этого речитатива, подхваченного двумя ассистентами, они швырнули на угли тайные порошки, вспыхнувшие сначала зеленым, а потом красным светом; затем они взяли в руки музыкальные инструменты и начали аккомпанировать своим воззваниям, совершая странные телодвижения и жесты, всё быстрее раскачиваясь из стороны в сторону. Наблюдать это было более чем жутко.

По знаку главного мага его помощники вытащили из корзины живую черную кошку без единого белого волоска и передали ему; схватив один из искривленных ножей, он привычным жестом вонзил его в трепещущее тело животного и держал его над серебряной чашей, пока та не наполнилась теплой кровью. После тело было брошено к подножию треножника, а чаша с кровью водружена на центральный стол. И вновь пещера наполнилась странными заклинаниями:

В огонь было подброшено еще углей и порошков, и он вспыхнул с новой силой, освещая жуткую сцену, которая начала казаться впечатлительному императору поистине инфернальной. Внезапно некромант в красной робе схватил восточный меч и, совершив несколько взмахов, быстро подошел к саркофагу и коснулся секретной струны, натянутой возле головы мумии, — тотчас из саркофага выпрыгнула какая-то дьявольская тварь — ее маленькое тело было обтянуто кожаным костюмом, обшитым металлическими чешуйками ярко-зеленого цвета, отражавшими красные отблески пламени, создавая ирреальный эффект; голова была украшена металлическим шлемом, а лицо излучало туманное сияние, поскольку было покрыто маслом, содержащим фосфор, — секретным составом, неизвестным дрожавшему от страха императору. Зеленый демон приближался, извиваясь, как змея (благодаря маленьким деревянным колесикам, вставленным в подошвы его башмаков), и протягивал руки к чаше с горячей, еще не успевшей свернуться кровью, а затем вдруг повернулся к съежившемуся в кресле монарху. В это мгновение факелы внезапно потухли, китайский гонг издал напряженный, жуткий звон, который всё никак не прекращался, а демон окровавленными руками протянул Рудольфу эбеновую табличку, на которой светились фосфорным светом слова: «Καιλρδν γνωθι».

Рудольф окончательно покорился дьявольскому представлению, которое было разыграно достаточно хорошо, чтобы перепугать и более стойкого человека. Ядовитые испарения, поднимавшиеся из кадила, нарушали работу легких и сердца, странные звуки смущали слух, а инфернальные символы затуманивали глаза — всё это могло сломить и самого искушенного адепта, и император, смертельно побледнев, откинулся на спинку кресла в полубессознательном состоянии. Тотчас присутствовавшие сбросили свои робы, сорвали маски, разобрали канделябры и выкатили кресло из пещеры на свежий воздух, осторожно поддерживая голову императора. Освеженный дуновением прохладного ночного ветра, а также поддерживающим снадобьем, которое дал ему алхимик, Рудольф вскоре пришел в себя и, устыдившись своей слабости и собравшись с силами, приказал своему слуге сопроводить его на обратном пути на Градчаны. Гроза миновала, луна и звезды ярко сияли на небосклоне, и возвращение прошло безо всяких происшествий. Стражи у ворот сделали вид, что совсем не удивлены странным эскортом, сопровождавшим их монарха, — когда он вернулся, часы в церкви Святого Георга пробили два ночи.

Рудольф впоследствии никогда не упоминал о своем приключении.

«Его священное величество», пребывая в необычно добром и приподнятом расположении духа, сидел в деревянном кресле с прямой спинкой за столом у окна в маленькой, скромно обставленной комнатке императорского дворца. За другим столом, заваленным всевозможными бумагами, находился его личный секретарь доктор Михаил Майер, приготовивший на рассмотрение императора различные отчеты, петиции и декреты государственной важности. Этим утром Рудольф сообщил своему секретарю, что хотел бы разобраться с некоторыми накопившимися делами, и доктор был более чем счастлив содействовать исполнению столь редкого желания своего господина.

Императорский секретарь положил на стол перед его величеством несколько не слишком важных бумаг, чье содержание они ранее уже обговаривали и которым для обретения легитимности требовалась лишь монаршая подпись, однако Рудольф отодвинул их в сторону и заметил, что не готов приложить к ним свою печать и заверить своим именем. Тогда секретарь предложил ему несколько рапортов от высокопоставленных офицеров, воевавших на турецкой границе, и начал вслух зачитывать один из документов, но Рудольф вскоре тихо сказал: «Достаточно», — и приказал отложить рапорт. Заявления от бургомистров нескольких городов восточных провинций, где те просили о компенсации собственности, уничтоженной солдатами, запросы на различные привилегии от дворян, занимавших высокие посты, жалобы католиков на бесчинства протестантов, протесты лютеран против нападок на них иезуитов, декреты, предложенные министрами и требовавшие согласия императора — всё это было представлено вниманию Рудольфа, который в ответ проявлял лишь нетерпение, раздражение и полное отсутствие интереса к затронутым в бумагах предметам. Он не одобрял и не отвергал ни одного документа, но одни казались ему слишком серьезными, чтобы быстро принять решение, другие были слишком незначительными, третьи и вовсе не подходили к случаю, и секретарь был немало обескуражен, когда лицо Рудольфа внезапно прояснилось при упоминании письма Хуго Блотиуса, хранителя императорской библиотеки в Вене. Император приказал немедленно зачитать письмо.

Доктор Блотиус, уроженец Дельфта, известный преподаватель юриспруденции в Страсбурге, был назначен императорским библиотекарем еще при Максимилиане за год до начала правления Рудольфа, и был первым, кто получил этот титул. Фламандец организовал библиотеку в заброшенном францисканском монастыре. Его заботами коллекция манускриптов и книг сильно разрослась, частично за счет подарков от авторов и ученых, частично за счет заказов и покупок; двадцать шесть сотен томов было выкуплено у наследников Иоханнеса Самбукуса, венгерского врача, историка, археолога и поэта. Приобретение это стоило Блотиусу и его помощникам немалого труда и стараний.

В письме Блогиуса его величеству были перечислены предложения по расширению и улучшению библиотеки, объединенные в три группы. Первая содержала способы улучшения библиотеки, не требующие затрат. Здесь Блотиус рекомендовал ужесточить указ, предписывающий авторам отсылать в библиотеку копии своих книг (во времена Рудольфа это правило уже сильно устарело, и мало кто ему следовал), запретить передачу книг из императорских библиотек в частные коллекции, а также требовал обязательного возвращения одолженных книг в библиотеку, в противном же случае — наложения на нарушителя штрафа. Он писал, что из-за неаккуратности посетителей библиотека потеряла множество книг, и часто взятую книгу возвращали уже наследники забывчивого читателя. Вторым пунктом шли предложения, требовавшие небольших затрат. Из книг, издававшихся в других странах, следовало заказывать для библиотеки лишь самые важные и необходимые труды самых известных авторов; следовало бы также купить множество новых книг и обновить многие из старых. Что касалось здания библиотеки, то в настоящем случае желательно было бы заказать холсты для декора стен, а также картины известных художников. Эти мероприятия Блотиус планировал осуществить за счет предоставления трехсот гульденов ежегодно. Третьим пунктом значились предложения по квалификации библиотекарей. Библиотекарь не должен был занимать никакой сторонней должности, должен был владеть несколькими языками, быть честным, преданным, деятельным, достаточно состоятельным, заинтересованным, не страдать предрассудками, быть склонным к наукам и естествознанию; также было бы неплохо, если бы библиотекарь был дворянином и обладал авторитетом и полномочиями, врученными лично императором, дабы, путешествуя по делам, он мог получать неограниченный доступ к библиотекам и прочим образовательным учреждениям всякого города, предназначенным не только для простых людей, но и для тех, кто достоин того по привилегиям и славным титулам. Придворный библиотекарь должен был также быть тайным советником, а если он не происходил из знатной семьи, значит, ему следовало бы даровать титул и высокое положение.

Послание включало в себя двадцать четыре листа, потому секретарь зачитывал его содержание выборочно и наспех. Рудольф внимательно слушал, саркастически улыбаясь, понимая, что таким замысловатым образом Блотиус пытался возвыситься и сам добивался громких титулов. Его величество тем не менее приказал ежегодно выплачивать сотню золотых гульденов из императорской казны, дабы расширять и обогащать ценными книгами венскую библиотеку.

Затем и этот предмет был оставлен, и доктор Майер решил обратиться к Рудольфу с личной просьбой о проявлении снисхождения к одному из заключенных Далиборки, а именно к Джорджу Поппелю фон Лобковицу, находившемуся в заточении уже несколько лет по подозрению в сочинении непристойного памфлета, направленного против императора. Едва Рудольф услышал фамилию Лобковица, лицо его исказилось злостью и он тотчас запретил врачу впредь упоминать имя врага императора.

Потерпев неудачу в попытке добиться справедливости, доктор Майер начал рассказывать о деле цыганской банды, уже долгое время находившейся под стражей у полковника фон Подеброда, начальника императорских конюшен. Доктор напомнил императору, что Венцель Кубрик и еще шестнадцать цыган были арестованы по обвинению в отравлении нескольких лошадей, тогда как настоящий преступник давно уже пойман и наказан, но цыгане всё еще остаются в неволе и из-за этого казна терпит убытки. Предвидя желание его величества узнать все об упомянутых заключенных, Майер попросил известного исследователя Востока Кристофера Харанта фон Пользица написать о них заметки, проливавшие свет на характер этого народа; также он позаботился об обследовании членов табора и мог, в случае необходимости, предоставить об этом полный отчет.

Согласившись заняться этим делом, Рудольф выслушал заметки Харанта. В них говорилось, что люди, известные как «цингари», или «цигойнер» (цыгане), называют себя египтянами и утверждают, что обречены вечно бродить по земле, потому что когда Святая Дева с ее Божественным Младенцем бежали в Египет, спасаясь от преследований злого царя Ирода, люди Египта отказали им в гостеприимстве. Во всякой стране, куда бы цыгане ни приходили, они оставались неприкаянными бродягами, добывавшими себе пропитание предсказаниями судеб, колдовством и всевозможным мошенничеством — те, кто явились в Богемию, были отъявленными жуликами и, возможно, турецкими шпионами. Каково бы ни было их происхождение, везде они смешивались с самой грязной чернью, а, как говорит старая пословица: «С волками жить — по-волчьи выть». Одни из них знают, как изготовить хороший уголь и преуспеть в кузнечном деле, другие в подробностях изучили достоинства и недостатки лошадей и весьма искусны в торговле; их женщины практикуют хиромантию, колдовство и гадание, а также умеют наводить порчу на тех, кто вступает с ними в беседу. В целом же они — никчемные попрошайки и нищие, представляющие угрозу государству. Разрушительный пожар, поглотивший в 1541 г. множество императорских зданий на Градчанах, был, как считают многие, учинен цыганами по наущению турок, которым цыгане, как враги христиан, очень симпатизируют. Это бедствие и еще один ужасный пожар, практически уничтоживший Кёниггратц, расследовал Фердинанд I, который издал специальный декрет, запрещающий всем людям благородного происхождения, рыцарям, зажиточным горожанам и простым горожанам укрывать у себя подлых цыган, и предписывающий городским властям высылать банды бродяг под конвоем из одной области в другую, пока они не будут выдворены за пределы империи. Последняя часть этого документа не выполнялась, хотя египтян преследовали, как диких зверей. Даже их женщин и детей безжалостно убивали, по каковой причине спустя семь лет Фердинанд издал новый указ, запрещавший убивать цыган, в особенности детей и женщин, посредством утопления и других жутких методов. Вместо этого цыган следовало привлекать к общественным работам, дабы они умножали богатство страны.

Зачитав послание Харанта, доктор Майер добавил, что пришло время издать новый императорский эдикт, но строгий взгляд императора напомнил секретарю, что его величество всегда отвергал всякое предложение действия, предупреждающее его собственную волю. Однако Рудольф потребовал свидетельств по делу, связанному с фамилией Кубрик, и доктор Майер продолжил.

Несмотря на то, что члены табора утверждали свое египетское происхождение, в нем состояли представители сразу четырех поколений, долгое время странствовавшие по Центральной Европе, оттого говорили они на немецком, чешском и румынском. Они утверждали, что румынский выучили от своих старших и считали его предпочтительней чешского. Хлеб они называли «мено», Бога — «мродебл», стекло — «гевалин», и, что самое любопытное, в их языке не было слова, обозначавшего вора! Кубрик сказал, что его семья была католической, но это, скорее всего, было ложью, призванной смягчить допросчика. Лишь несколько из них могли назвать место своего рождения. Один мальчик пятнадцати лет, когда его спросили, где он родился, ответил, что разве что его мать может знать об этом; некоторые могли назвать свой возраст, многие отвечали явно неверно, а другие заявляли, что не имеют обыкновение считать свои дни рождения. Мальчик, которого спросили, отчего его лицо так сильно загорело, ответил: «Оттого что я намазываю его маслом и подставляю лучам солнца, чтобы оно закалилось против морозов». Члены его семьи на вопросы об их занятиях отвечали, что занимаются танцами на канате, акробатическими трюками, лечением скота и исполнением комедий. Когда их спросили, что за комедии они играют, они ответили, что играли «Короля Кастилии», «Казнь Иоанна-Крестителя», «Царя Ирода» и «Двух братьев». Женщины предсказывали судьбу, читая линии на ладони, но вынуждены были признаться, что их искусство не помогло им предугадать арест, а одна старая карга добавила: «Бог — лучший прорицатель». И ее молодая ученица отозвалась: «Да, предсказание судьбы — одно лишь притворство». И все они сошлись в том, что человек не в силах обучиться подобному искусству.

Доктор Майер закончил говорить и вернулся к своей работе с документами. Вскоре после этого император издал закон об изгнании всех цыган за пределы его владений, который, естественно, должным образом никогда не выполнялся. Когда секретарь представил ему прошение о помиловании, поданное одним из офицеров, обвиненных в предательстве, Рудольф тотчас же принял его, освободив несчастного от пожизненного заключения в мрачной камере.

Прежде Рудольф был очень терпелив, но теперь он недовольно ерзал в кресле и смотрел в окно, за которым открывалась чудесная панорама Праги: тесно жмущиеся друг к другу дома и бесчисленные церковные купола, выбивавшиеся из линии крыш, знаменитый каменный мост над безмятежной Влтавой, плодородные поля и леса за ними… Он поднялся и подошел к столу секретаря, но, заметив довольно объемный документ, с которого свешивалась печать, сказал, что мог бы теперь заняться им. Во время чтения он мерил шагами комнату, бросая взгляд на город каждый раз, когда проходил мимо окна. Документ, выбранный наугад, оказался сообщением от купца Генриха фон Вальдштейна, посланного Рудольфом в местечко Юнгбунцлау с целью обнаружения и предания суду ведьм. Отчет, написанный весьма напыщенным языком, гласил:

«Ужасное сатанинское проклятие, ведьмовство, в прошлом бывшее причиной великого зла, всё еще процветает во многих областях Богемии, несмотря на энергичные усилия слуги Вашего Величества. Несмотря на то, что дыба и кол всегда были к нашим услугам, дабы прервать сии сношения с Диаволом, множество разновидностей адского колдовства все еще практикуются этими ничтожными людишками, каковые принадлежат к обоим полам и могут быть всякого возраста, хотя одержимыми всё же чаще становятся старые женщины. Верно исполняя все приказания Вашего Величества по истреблению сего зла, Ваш слуга столкнулся с лживой книгой, написанной утраквистским пастором Иоганном Стелкаром Зелеявским (Kniha Duchovni. Praha, 1588). В этой работе нечестивый автор отрицает тот факт, что человеческие существа обладают властью вызывать бури и молнии, околдовывать стада скота и отары овец, или же зачаровывать своих врагов, призывая, таким образом, милосердно обходиться с обвиненными в сих злодеяниях, а не следовать законам государства. К счастью, эти отвратительные заявления еще не успели глубоко проникнуть в разум просвещенных людей, а распространение этой книги прекращено.

Ваш слуга расследовал несколько случаев ведьмовства и привлек виновных к суду. Благодаря прекрасному изобретению — дыбе, священная истина была в большинстве случаев добыта без применения других орудий пыток, и справедливость восторжествовала над демона-ми в человеческом обличье.

Ваш покорный слуга, Ваше Величество, благородный Иоганн Бешин, живущий в собственном поместье неподалеку от Свинны, содержал в своем хозяйстве служанку по имени Марианна. Она горячо полюбила своего молодого и красивого хозяина и, поскольку он выказывал к ней совершенное равнодушие, решила завоевать его любовь с помощью колдовства. Она украла несколько волос с его головы, сожгла их и подсыпала пепел ему в вино, а остальные волосы спрятала в своей постели, также наложив на них дьявольские заклятия. Эти факты обнаружились при предварительном расследовании, а затем ее подвергли пытке на дыбе, как принято поступать с ведьмами, и, когда она призналась в колдовстве, то была приговорена к смерти, как велит закон.

Несколько месяцев назад в шахтах Комотау, где получают алюминиевые квасцы, внезапно обнаружилось, что количество драгоценного квасцового камня сильно сократилось, а качество его снизилось. Несомненно, это было делом рук злобной ведьмы, и подозрение пало на малоимущую, пожилую и слабую здоровьем женщину, которую подвергли тщательному допросу с использованием кола. Несомненно, теперь разработки вновь станут выгодными, а если этого не произойдет, то Его Величество может не сомневаться в том, что я найду и других ведьм и буду судить их по всей строгости закона.

Другой интересный случай, произошедший в Хрудине, также привлек внимание Вашего преданного слуги. Фрау Доротея Ванура, овдовевшая еще в юности, повторно вышла замуж за пожилого дворянина, обладавшего немалым состоянием, однако уже нездорового и со скверным характером. Молодая женщина, обремененная супружескими узами, пожелала от них избавиться и посоветовалась с тремя искушенными старухами, которые научили ее, как избавиться от надоевшего мужа. Она положила немного свежего хлеба ему под подушку и дождалась, пока хлеб высохнет и зачерствеет, однако тот так и не смог вытянуть из человека жизненную силу, как сие предполагалось. Так, потерпев неудачу в данной попытке и в других магических действиях, поторапливаемая своим молодым любовником, она решила обратиться к яду, и муж ее умер, промучившись перед этим несколько часов. Вскоре дело вскрылось, и Доротея была вызвана на допрос. Она призналась во всем и была похоронена заживо, а три ее сообщницы в колдовстве были сожжены на костре. Так дело это разрешилось самым счастливым образом.

Случаи, в которых ведьмы совершают менее страшные злодеяния — например, лишают соседскую корову молока, не дают плодоносить садовым деревьям, уничтожают посевы пшеницы, а также поражают скот бесплодием, весьма часты. Однако бдительность Вашего слуги никогда не ослабевает и всякий раз приводит виновного к суду, в соответствии повиновению заветам Господа и законам империи. В настоящее время Ваш слуга занят очень важным расследованием в Нимбурге, и результаты в свое время будут переданы Вашему Священному Величеству».

Во время чтения Рудольф не переставал ходить по комнате, время от времени тихо повторяя: «хорошо», «справедливо». А под конец возбужденно отметил: «Благородный и честный слуга, отправьте ему благодарность императора и обещайте, что повышение не заставит долго себя ждать».

Доктор Майер уже приготовился выбрать очередной документ и зачитать его своему повелителю, однако Рудольф резко прервал его: «Сегодня больше никаких дел, теперь следует отдохнуть», — и приказал послать за Дионисиусом Мицерони, который должен был рассказать об осмотре последнего приобретения для императорского музея.

Рудольф радушно поприветствовал смотрителя кунсткамеры и был крайне заинтересован «погребальной лампой», которую тот ему представил; Мицерони приступил к рассказу об истории и происхождении сего великолепного артефакта, и император приказал своему секретарю в точности записать каждое слово антиквара и копию этого документа сохранить в библиотеке. Манускрипт сохранился, и вот что в нем было записано:

«Лампа, которую я, к своему счастью, смог заполучить для императорской кунсткамеры, была обнаружена в 1539 г. в Риме. Она была найдена в подземной гробнице Туллии, дочери Цицерона, чью смерть он горестно оплакивает в своих письмах к Сервию Сульпицию. Когда была вскрыта гробница, тело молодой женщины оказалось неповрежденным, ее плоть была плотной, а кожа сохранила естественный цвет; ее волосы были скреплены небольшой золотой заколкой любопытной формы и покрытой эмалью. На стене гробницы была выгравирована надпись: TULLIOLA FILIAE МЕАЕ, а над саркофагом висела ярко светившая лампа. Лампа была наполнена неиссякаемым маслом и зажжена около пятнадцати сотен лет назад. Согласно некоторым источникам, она продолжала гореть еще час и три четверти после того, как могила была вскрыта, однако я был в частном порядке информирован одним из присутствовавших при вскрытии, что лампа погасла тотчас, как воздух попал внутрь. Последнее заслуживает большего доверия, поскольку очевидно, что чудесное масло могло гореть лишь в отсутствие воздуха.

Умный торговец антиквариатом, который стал затем обладателем этой лампы, желая услужить Вашему Величеству, сообщил мне, что открытие это уникально, однако мои специалисты по археологии объяснили мне, что неугасимые погребальные лампы были весьма распространены у римлян. Самый прославленный и святой из Отцов Церкви, святой Августин, описывает лампу в храме Венеры, каковая могла гореть бесконечно. Он говорит: «Огонь столь прочно привязан к горючей материи, что ни дождь, ни ветер, ни ураган не могут погасить его, и он бесконечно выдерживает смены времен года». Святой Августин отмечает, что «неуничтожимое пламя есть работа демонов, которые совершают сие адское чудо, дабы полностью ослепить язычников и заставить их поклоняться нечестивой богине, почитаемой в том храме». Но Ваше Величество знает тайны естества гораздо глубже, нежели тот святой, и Вам хорошо известно, что искусные алхимики, работающие в императорских лабораториях, могут изготовить чудесное масло, подобное тому, что использовалось в погребальных лампах, если такова будет Ваша императорская воля.

Мои дальнейшие исследования показали, что обнаружение вечных ламп вовсе не редко; около 800 года от Рождества Христова лампа Палласа, сына Эвандра, чьи храбрые деяния воспеты Вергилием, была также обнаружена неподалеку от Рима, где она горела около двух тысяч лет. Кассиодор писал, что сам изготавливал подобные лампы в своем монастыре в Вивьере; в гробнице, вскрытой в Салерно, лампы не оказалось — ее, по-видимому, унес другой искатель, но на стене обнаружилась надпись:

За семьдесят шесть лет до того, как Ваше Величество взошли на трон, неподалеку от Падуи было сделано еще одно знаменательное открытие; некие крестьяне, копая землю, обнаружили захоронение, где горели две лампы, одна из серебра, а вторая — из золота. Надписи на них гласили, что они были изготовлены волшебным мастерством Максимуса Олибиуса.

Во времена правления Святого Людовика, короля Франции, в Париже жил один раввин по имени Иехиэль, которого евреи почитали за святого, а христиане — за волшебника; он обладал лампой, источавшей свет, по яркости и чистоте сравнимый с дневным, каковой не нужно было масло и каковая горела непрестанно. Но самым удивительным свойством ее была способность показывать Иехиэлю истинную суть его посетителей: когда среди ночи в его дверь стучался честный купец или же иной благородный человек, лампа сияла ярко, как обычно, но когда обманщик или иной человек с дурными намерениями искал у него приюта, пламя лампы тускнело, предупреждая еврея, чтобы он получше запер двери своего дома.

Последняя погребальная лампа была найдена во владениях Вашего Величества. Люди, рывшие колодец неподалеку от Клюмека, обнаружили в земле каменную дверь, которая вела в склеп; надеясь найти скрытые там сокровища, владелец земли приказал открыть дверь и чуть было не ослеп от внезапной вспышки света. Свет исходил из прекрасной бронзовой лампы, висевшей перед статуей человека в доспехах, сидевшего за столом и державшего в правой руке жезл. Как только человек ступил в склеп, статуя поднялась со своего места, а когда человек сделал шаг, она окончательно выпрямилась и подняла жезл. Но человек сделал третий шаг, и тогда статуя одним яростным ударом разбила лампу на мелкие куски, погрузив гробницу в непроницаемую тьму. Тогда владелец той земли приказал зажечь факелы и вновь вошел в склеп. Он обнаружил, что статуя была изготовлена из меди и приводилась в движение часовым механизмом, соединенным с рычагами и струнами, натянутыми под каменным полом. При попытке убрать статую жезл разбил на куски и ее.

Из всех когда-либо обнаруженных погребальных и вечных ламп этот чудесный экземпляр, помещенный в музей Вашего Величества Вашим верным смотрителем, единственный избежал разрушения».

Слушая Мицерони, Рудольф забыл об усталости и, как только смотритель окончил речь, бросился в алхимические лаборатории и приказал главному алхимику безо всяких отлагательств изготовить достаточно неиссякаемого и неугасимого лампового масла.

Когда Рудольф занял трон своего мудрого и весьма снисходительного отца Максимилиана, Богемское королевство пребывало в таком мире и спокойствии, в особенности религиозном, какого не случалось уже в течение столетия. Жители Богемии всегда имели склонность к теологическим спорам; сначала полемика эта не выходила за пределы просвещенных классов и богословов, однако и простые люди, искушенные в религиозных вопросах, мало-помалу присоединялись к ней с огромным рвением. Печально известные Гуситские войны, начатые храбрым богемским патриотом Яном Жижкой, завершились за целый век до начала правления Рудольфа, однако в стране с тех пор не прекращались внутренние распри. Под властью Максимилиана в Богемии воцарился относительный мир, и Рудольф мог бы продолжить дело своего отца, если бы прислушался к голосу справедливости и разобрался в методах, которые позволили стране процветать и укрепляться, однако он «унаследовал всё честолюбие своей семьи, но не благородство своего отца, не энергию своего прадеда; он не унаследовал ни одного качества своего рода, приведшего к славе его династию».

Характер Рудольфа странным образом отличался от характера его отца: «Максимилиан был искренним, чистосердечным и мужественным, из всех добродетелей он ценил более всего честность, любил общество, был весел и разговорчив, пунктуален в делах и всегда терпелив и благодушен, когда всевозможные проблемы требовали его внимания». О нем чехи говорили: «Мы так счастливы под его властью, как если бы нами правил наш родной отец; наши привилегии, наши законы, права, свободы и обязанности защищают, поддерживают и соблюдают».

Замечательные черты Максимилиана, унаследованные Рудольфом, были изрядно подпорчены теми, что перешли к нему от матери, Марии Австрийской, которая приходилась Максимилиану двоюродной сестрой и была дочерью Карла V. Она передала своему сыну «исступленную увлеченность религиозными обрядами и глупое смирение, в котором он видел высочайшую добродетель». Она учила его принимать мнение церковного совета и своего духовника как нечто неопровержимое и абсолютное, чему следует беспрекословно подчиняться. К тому же учеба у иезуитов в Испании лучше подходила для будущего университетского профессора, нежели для монарха. После смерти мужа Мария уединилась в испанском монастыре, где оставалась до самой своей смерти в 1603 г.

Зараженный слепым фанатизмом и ненавистью к свободе воли и мысли, Рудольф вскоре после начала своего правления начал издавать законы, лишавшие протестантов их законных прав, закрывать протестантские школы и церкви, лишать министров-протестантов должностей, даруя при этом привилегии исключительно католикам. Таковые эдикты отравляли жизнь лучшим представителям дворянства, вскоре возненавидевшим деспотичного правителя.

Религиозные распри и взаимная ненависть, едва начавшие затихать, вновь вырвались наружу, и иезуиты, смелевшие всё больше за счет данной им власти, заставили Рудольфа еще сильнее урезать свободы протестантов, в результате чего он потерял доверие своих лучших подданных, а также посеял раздоры и зависть среди представителей всех классов. Более того, междоусобицы между лютеранами и кальвинистами в свою очередь раскололи и протестантов на два противоборствующих лагеря, из чего католики не замедлили извлечь свои выгоды. Орден, созданный Лойолой и боровшийся за возрождение искусств, литературы и наук, привлек Понтануса, одного из приближенных Рудольфа, и тот стал самым рьяным и красноречивым их проповедником. Они вынудили богатого и могущественного Уильяма фон Розенберга организовать школы для бедных, где ученики под влиянием учителей-иезуитов становились приверженцами идей своих наставников.

Главная протестантская секта империи была известна как «Братья» или «Братство». В религиозных коммунах этого ордена люди зарабатывали на жизнь трудом своих рук, все были равны, и даже духовенство было обязано в точности следовать примеру Святого Плотника[76]. Эта замечательная теория свободы, равенства и братства пошатнулась при присоединении к ордену некоторых богатых и благородных граждан. Их аргументация также была весьма сильна, что привело к расколу в ордене и потере его популярности. Иезуиты, имея огромное влияние на дворянство, способствовали выдворению «еретиков» за пределы государства: лютеранские школы закрывали, свободомыслие было ограничено, а император издал два декрета, запрещавшие издание реформаторской литературы. Были уничтожены все печатные станки, за исключением двух в Оломоуце, а все книги, выходившие в продажу, должны были пройти строжайшую проверку фанатичного цензора.

Несмотря на всё это, Рудольф и для иезуитов оказался жестоким разочарованием из-за своего нерешительного характера и всё возраставшего интереса к наукам и искусствам, приведшего его к затворничеству в градчанском замке. Он не мог быть суровым оппонентом протестантов, с удовольствием встречаясь с представителями этой секты и ведя с ними дружеские беседы о своих любимых предметах. Например, он пригласил ко двору Кеплера, который был изгнан из Граца за приверженность идеям Реформации. Среди друзей и соратников Рудольфа также было несколько правителей-протестантов.

Смерть влиятельного Уильяма фон Розенберга в 1592 г. оказалась страшным ударом для партии иезуитов, к тому же покойного сменил племянник, чья жена склонила его присоединиться к Братству. Примерно в то же время Рудольф разжаловал еще одного влиятельного католика, Георга фон Лобковитца, отдав все его владения человеку, слывшему ревностным католиком, однако на деле оказавшемуся дружным с лютеранами.

С годами Рудольф становился всё более подозрительным, его врожденная стеснительность и меланхолия усиливались, превращаясь в болезнь; он стал ипохондриком, был раздражителен и часто впадал в состояния, близкие к безумию. Как сказал один поэт: «Меланхолия — кормилица безумья».

Его шуту никогда не удавалось развеселить его, и чувство юмора, которое у него когда-то было, окончательно его покинуло. Его состояние усугублялось отвращением к каким бы то ни было физическим упражнениям, он всегда оставался флегматичным и никогда не интересовался мужскими видами спорта, разве что теннисом и шахматами, но теперь он отказывался предпринимать даже короткие прогулки и выезды из Праги, хотя посещение отдаленных провинций его обширной империи было политически разумно и умерило бы недовольство его подданных. Он жил в своем ограниченном мирке, не делая ничего для управления подвластным ему обществом, никак не отвечая на появление в нем врагов и недоброжелателей, и все естественные события проходили стороной от его интересов. Он на педели и месяцы откладывал решения государственных проблем, требовавших незамедлительных действий, всё реже посещал своих министров, и, хотя положение обязывало его быть человеком публичным и интересоваться делами общественными, проводил всё время в алхимических штудиях, в занятиях ботаникой и астрологией, а также занимаясь вырезанием деревянных фигур и мебели, рисуя картины маслом и граня драгоценные камни.

Рудольф жил в плену собственных предрассудков, будучи жертвой суеверного страха смерти, который отчасти был следствием пророчества, сделанного Тихо Браге. И император, и его астроном были глубоко потрясены убийством во Франции Генриха III в 1589 г., совершенным монахом Жаком Клементом, сочтя, что подобная судьба ждет и Рудольфа.

В начале XVII в. агрессия воинственных и ненавидящих христиан турок на границах с Венгрией, вкупе с гражданскими и политическими беспорядками в Богемии, сильно пошатнула власть короны, но в то же время никак не уменьшила равнодушия Рудольфа к его императорским обязанностям. Он не вспоминал о том, что

Он передал военные полномочия в борьбе с магометанами своему брату Матиасу, которого австрийские герцоги подговорили заставить Рудольфа отречься от трона и занять его место. Считая, что инициаторами этого неудавшегося замысла были протестанты, Рудольф предпринял против них суровые меры, однако в это время в Венгрии вспыхнул мятеж. Все эти бедствия заставили Богемскую ассамблею лишить Рудольфа власти в апреле 1611 г. и короновать его брата Матиаса. Незадолго до своего отречения Рудольф, как говорит легенда, посмотрел из окна своего замка на Градчанах на Прагу и проклял Вечный город: «Прага, неблагодарная Прага! Тебя вознес я столь высоко, но ты отвергла своего благодетеля! Так пусть проклятие и гнев Божий падут на тебя и на всю Богемию!»

Лишенному власти монарху, слабому телесно и душевно, было позволено остаться в Праге и назначено содержание в 400 000 флоринов, не считая продовольствия. В начале 1612 г. его любимый ручной лев Оттакар заболел и умер, и Рудольф расценил это событие как роковое предзнаменование, поскольку много лет назад Тихо Браге заявил, что лев и император подвержены влиянию одних и тех же астральных знамений. Рудольф умер 20 января 1612 г., и знать решила держать его смерть в секрете, пока его брат Матиас не прибудет в столицу. Каспар Руки фон Рутц, один из слуг и алхимиков императора, с которым тот познакомился в Медицинской академии, пользуясь случаем, украл весь порошок для проекций и всё алхимическое золото, которое только смог унести с собой, обыскав королевские лаборатории и кунсткамеру. Имя вора тотчас стало известно первому министру, и алхимик с несколькими соучастниками был арестован и заточен в темницу.

После страшных пыток на дыбе Руки повесился в своей камере на веревке, которую обычно обматывал вокруг запястья, нося на ней ключи от своего кабинета. Его тело было отдано палачу, который отвез его на место свершения суда — площадь в центре Градчан, где тело алхимика было разрублено на части, кисти и ступни отрезаны, а язык и сердце вырваны. После этого изуродованные останки были сожжены и похоронены. Несмотря на эту публичную «казнь», люди, жившие в окрестностях замка, многие годы спустя утверждали, что дух алхимика всё еще бродит среди построек. Поговаривали, что он восседает верхом на козле, и сопровождают его шесть котов. Чтобы искоренить эти слухи, могилу вскрыли и сожгли то, что осталось от тела, повторно.

Со смертью Рудольфа наступили тяжелые времена и для некоторых других придворных, многие были арестованы по политическим соображениям, среди них — антиквары Рошель и Ганс Хайден, библиотекарь Хасталь, а также художник Иоганн Курбах, который был крещеным евреем. Помимо этого опять был временно заточен и изобретатель вечного двигателя Корнелиус Дреббель.

Рудольф II никогда не был женат, хотя он посылал гонцов к правителям нескольких стран, желая разузнать о принцессах на выданье. Известно, что несколько раз он обручался: с инфантой Изабеллой, с Марией Медичи, с принцессой Лотарингской, с дочерью великого герцога Карла и дочерью великого князя московского.

Время правления Рудольфа, длившееся тридцать пять лет, было отмечено его нетерпимостью и в то же время равнодушием, а также неповиновением и мятежами подвластных ему земель, хотя считается, что при нем Богемия переживала свой золотой век, — возможно, золото это было не более реальным, чем то, которое получали в своих тиглях его алхимики.

Историки, пытавшиеся отстоять истинность трансмутации, писали, что Рудольф II оставил после себя двадцать четыре сотни фунтов золота и шестьдесят сотен фунтов серебра в виде слитков, что является неопровержимым доказательством того, что он преуспел как ученик Гермеса. После смерти Рудольфа Матиас провел инвентаризацию всех сокровищ и произведений искусства во дворце, и комиссия действительно сообщила, что обнаружила золотые и серебряные вещи общим весом в двадцать четыре и шестьдесят сотен фунтов соответственно, не считая серебряной посуды, драгоценных камней и жемчугов, а также других сокровищ. Всё это было оценено в семнадцать миллионов гульденов.

Август Саксонский также, если верить легендам, оставил после своей смерти несколько миллионов талеров в своей алхимической лаборатории, а после смерти папы Иоанна XXII в 1334 г. в его тайнике было обнаружено не меньше двухсот золотых слитков — каждый по сто фунтов весом. Все эти слухи лишь подогревали веру людей XVI и XVII вв. в чудеса алхимии и других Безумных Наук.

Квадратура круга, вечный двигатель, судебная астрология, умножение куба, алхимия и магия считаются «Шестью Безумиями Науки». Но хотя образованные люди тратили на их изучение и преследование эфемерных целей массу времени и энергии, следует признать, что эти «безумия» оказали огромное влияние на прогресс настоящего знания. Решение сложных математических проблем, пусть даже и неразрешимых в принципе, попытки сконструировать механические устройства, основываясь на принципах, противоречащих фундаментальным законам природы, ошибочные предположения о влиянии астральных явлений на мирские дела, пустая погоня за Философским Камнем, Эликсиром Молодости, неиссякаемым здоровьем и богатствами, жестокие разочарования и даже трагическое падение философии колдовства и магии — все они внесли свою лепту в развитие рационального знания. Время учения несет свои беды, и время господства сих наук породило множество предрассудков, принесших немало горя человечеству, которое в то же время было подготовлено ими к восприятию рациональной науки и ее практических плодов.

Упадок безумств, прилепившихся к науке, как ракушки прилепляются ко дну корабля, происходил тем быстрее, чем в большей степени эксперименты в самых различных областях открывали истину. Работа с телескопами, микроскопами, скальпелями, ретортами, термометрами, барометрами и прочими приборами, насосами и электрическими машинами была направлена на объяснение природных явлений, в противовес слепому следованию догмам минувших веков. Накапливавшиеся наблюдения становились основой принципов индуктивной философии, постепенно очищавшей от наросших ракушек корабль науки, томившийся до того в медленных водах, и корабль этот, сверкая отполированными бортами, легко заскользил по волнам, повинуясь попутному ветру — по рекам рассудка в гавань истины. Было бы весьма затруднительным перечислить одно за другим все заблуждения, которые были последовательно опровергнуты; о прогрессе этом легче рассказать, описав инструменты, с чьей помощью были произведены как очищение, так и условия, способствовавшие движению корабля к его цели.

XVI столетие стало временем самых значимых событий в мировой истории и породило множество невероятно одаренных людей. Открытие Америки на рубеже этого века подготовило почву для ее исследования и колонизации, открыв Старому Свету Свет Новый; реформация провозгласила свободу мысли и возродила светлый дух христианства; несмотря на то, что книгопечатанье было изобретено в середине XV в., потрясающие возможности использования печатного станка для распространения знаний были открыты лишь в начале эпохи, о которой мы ведем речь, став основным орудием поражения суеверий. Впрочем, самым эффективным в искоренении предрассудков, засорявших естественные науки, стал экспериментальный метод исследований, внедренный во всех областях знания.

Доктрины астрологии были постепенно опровергнуты астрономическими открытиями, которые противоречили старым теориям. Несмотря на то что Тихо Браге и Иоганн Кеплер, дабы поразить своего эксцентричного покровителя и угодить ему, практиковали предсказание по звездам, в то же время они работали над формулировкой фундаментальных законов движения звезд — законов, которые полностью ниспровергали гипотезу о взаимосвязи планет и мирских событий любого масштаба — как личного, так и национального. Когда в 1577 г. Браге вычислил траекторию кометы, он доказал, что звезды, солнце и планеты не могут быть фиксированы на вложенных друг в друга прозрачных хрустальных сферах, совершающих полный оборот за двадцать четыре часа, как предполагалось ранее. Когда Кеплер опроверг с помощью математического анализа систему Коперника, «самого одаренного и храброго из поляков», ему пришлось поспорить с главенствующей точкой зрения, согласно которой каждую из планет несет вокруг Земли ангел: «В этом случае, — сказал Кеплер, — орбиты имели бы формы идеальных окружностей, однако их эллиптическая форма говорит скорее о математической закономерности и подчинении закону рычага».

Алхимия была, возможно, вторым после астрологии безумием, которое внесло огромный вклад в развитие науки. Ревностные искатели тайны трансмутации, которых гнали вперед надежды на получение золота, трудились с упорством и настойчивостью, заслуживающими глубокого уважения, они овладевали в совершенстве химическими методиками растворения, кристаллизации и сублимации, применяя их для очистки твердых субстанций, дистилляции жидкостей, а также научившись работать с пламенем. Смешивая все известные реагенты в самых разных сочетаниях и пропорциях и применяя их всеми мыслимыми способами, поскольку никакой разумной системы тогда не существовало, алхимики получали сотни соединений, многие из которых стали незаменимыми для медицины, промышленности и домашнего хозяйства.

Чтобы перечислить все знания, которые алхимия передала химии[77], пришлось бы подробнейшим образом изложить историю последней за последние несколько сотен лет. До того, как появились алхимики, было известно лишь семь металлов, подобно семи дням в неделе и семи планетам, и знание это считалась завершенным. Но бенедиктинский монах, работая с атанорами и тиглями, открыл сурьму и висмут, а Парацельсу принадлежит первенство в открытии цинка как отдельного металла. Еще более важным, чем обнаружение металлической субстанции, было получение минеральных кислот, описание свойств которых также относится к периоду господства алхимии.

В поисках Философского Камня бедный башмачник из Болоньи по имени Винсент Касциоролус открыл в 1602 г. некую удивительную субстанцию, которую долгое время называли болонским камнем. Субстанция эта обладала способностью светиться в темноте, и примерно семнадцать лет спустя другой ученик Гермеса, торговец из Гамбурга по фамилии Брандт, выделил ее в своей реторте, но его «светильник» (Phosphorus) светился гораздо ярче. Еще десять лет спустя Готфрид Ханквитц, ассистировавший в лаборатории знаменитому философу Роберту Койшо, изготовил из фосфора первые спички. Немецкий алхимик Беттихер, заключенный в темницу замка Кенигштайн за многочисленные попытки обмануть его светлость герцога Саксонского, спасся от жестокого наказания, открыв метод изготовления фарфора, который по сей день известен как «дрезденский фарфор».

Голландец Корнелиус Дреббель, уже покинув Прагу, открыл способ получения замечательной пурпурной краски путем взаимодействия солей олова с кошенилью. Получение же самого олова[78] — заслуга другого алхимика, и долгое время этот металл называли «кипящей водой Либавия».

Средневековые алхимики были первыми, кто пришел к идее эволюции, определив ее как «прогресс от несовершенного к более совершенному, включая как безжизненное, так и живую природу в ее непрекращающемся развитии, в котором участвуют все вещи, стремясь к состоянию более высокому и благородному В этом медленном развитии природа не спешит, ибо у нее вся вечность впереди; но нам следует установить благоприятствующие развитию условия и, имитируя или усиливая их, добиться ускорения работы» (Драпер).

Вклад в химическую науку, совершенный неутомимыми алхимиками, в их дни оценен не был и не смог опровергнуть веру в трансмутацию, поскольку отдельные открытия не соотносились с общими законами. Алхимики создали теорию о трех принципах, символически названных «соль», «сера» и «ртуть», которые являются основой всех субстанций, однако лишь в ХУЛ в. Бехер и Шталль сформулировали теорию «Флогистона», которая, хоть и была слабой и ошибочной, ускорила развитие химии, а также ее отделение от веры в сверхъестественное.

С технической точки зрения химия получила неоценимый дар от Бернара Палисси, знаменитого французского художника по керамике, который умер примерно в то время, когда Рудольф оказывал почести недостойному «Золотому Рыцарю». После двадцати пяти лет изнуряющего труда, «блуждая среди формул, как во мраке», Палисси открыл метод приготовления белой глазури, ставшей основой всех остальных видов глазури, и начал создавать совершенно потрясающую расписную посуду, благодаря которой и прославился. Будучи ревностным приверженцем естественной истории, он изображал на своих вазах и чашах раковины, рыб, рептилий и так далее, передавая свои модели с завораживающей точностью. Он также сделал много, чтобы опровергнуть предрассудки относительно окаменевших раковин, обнаруженных в отложениях третичного периода неподалеку от Парижа. Их считали либо доказательствами Всемирного потопа, либо раковинами, брошенными рыцарями, возвращавшимися из Святой земли, однако Палисси выступил со смелым предположением, что эти останки принадлежат когда-то жившим в этих местах морским животным. Палисси писал свои работы на французском, и они были до того понятны, доступны и вместе с тем глубоки, что последующие поколения высоко их оценили. Его непосредственность в изучении книги естества и скромность в сочетании с уверенностью стали примером для всех, кто посвятил свою работу отделению науки от предрассудков.

Хотя развитие чистой математики и не тормозилось суевериями, равно как и не особенно влияло на них, ее также следует упомянуть, поскольку в конечном итоге достижения математики лежат в основе всей физической науки. Итальянский монах-францисканец Лукас де Борго (также его называли Лука Пачоли), преподававший математику в Неаполе, Венеции и Милане, опубликовал несколько трактатов по арифметике, алгебре и геометрии примерно в середине XVI столетия, оказав существенное влияние на физическую науку. Другой итальянец, Бенедетто, опубликовал в 1585 г. в Турине работу но геометрическому анализу. Примерно в то же время Симон Штевин, или Фландерс, изобрел десятичные дроби, немало обогатив этим арифметику. Алгебра шагнула вперед благодаря гению Джероламо Кардано, а также французскому математику Витте, предложившему использовать буквы алфавита для обозначения известных количеств. Знаки сложения (+) и вычитания (−) впервые появились в математической работе, опубликованной в 1544 г., а знак равенства (=) появился тремя годами позже в работах по алгебре англичанина Роберта Рекорда. Астроном Джон Непер, барон Мерчистонский и Шотландский, изобрел логарифмы, которые стали широко известны много позже, в 1618 г. Работы другого великого гения, Декарта, также обрели признание лишь к середине XVII в.

Основы механики были заложены Джироламо Фраскаторо, Джероламо Кардано и Убальдо дель Монте примерно около 1577 г., однако математическая наука, равно как и физика, во времена Рудольфа находилась в зачаточном состоянии. Трактат по Естественной Магии, написанный молодым Джованни Баптистой Порта в Неаполе в 1560 г., содержал свидетельства того, что его автор успешно экспериментировал в области оптики и сконструировал, основываясь на научных принципах, аппарат, способный производить такие удивительные иллюзии, что их можно было принять за волшебство. Изобретение этого так называемого «волшебного фонаря» часто приписывают Порта, однако ранее его придумал великий мастер искусств Леонардо да Винчи. Трактат Порта, выдержавший несколько изданий, содержит много сведений о линзах и зеркалах самых различных типов, а также подробное описание телескопа. На самом деле, после того, как Галилей усовершенствовал инструмент, известный как «труба Галилея», Порта присвоил себе это открытие. Порта также обязан несколькими открытиями, например, знаниями о свойствах магнитного железняка, венецианскому священнику, политику и ученому Фра Паоло, настоящее имя которого было Петро Сарпи. Сарпи был столь выдающимся исследователем, что сам Галилей называл его своим «учителем», а современники свидетельствовали, что он обладал исчерпывающими знаниями в «еврейском и греческом языках, математике, астрономии, истории, физиологии животных, геометрии, включая конические сечения, магнетизме, ботанике, минералогии, гидравлике, акустике, статике, знал немало об атмосферном давлении, падении и движении объектов в воздухе и в воде, об отражении света от искривленных поверхностей, механике, гражданской и военной архитектуре, медицине, лекарственных травах и анатомии». Он предвосхитил открытие циркуляции крови Гарвесм, а также опередил в открытии некоторых оптических явлений Кеплера. К сожалению, его рукописи были уничтожены пожаром в 1766 г., и сохранившиеся отрывки получили у историков науки лишь запоздалое признание.

Развитие науки задерживалось не только такими явлениями, как предсказательная астрология и волшебство, но в большей степени пламенной верой в ошибочные предположения, сделанные признанными авторитетами, которые со временем делались неопровержимыми. Ученые поддерживали эти догматы, не делая ни единой попытки проверить их истинность, пока не появлялся какой-нибудь независимый гений, который вырывался на свободу из оков громких имен и пытался, прикладывая немалые усилия, удостовериться во всем лично. Так, догма Аристотеля о том, что из двух тел более тяжелое при падении движется быстрее, была опровергнута Галилео Галилеем, который провел эксперимент, бросая предметы с вершины Пизанской башни. Однако убежденность последователей Аристотеля была столь велика, что, увидев своими глазами, что гиря весом в один фунт достигает земли одновременно с гирей весом в десять фунтов, они продолжали уверенно твердить, что вес в десять фунтов должен достичь земли в десять раз быстрее веса в один фунт, «если только естественная скорость не была изменена по какой-то неизвестной причине».

Самой живучей из всех безобидных научных глупостей оказалось суждение философов, которое отражено в известном высказывании: «Природа не терпит пустоты». Когда в 1590 г. копатели колодцев во Флоренции обнаружили, что их помпы не могут откачать воду из колодца глубиной сорок футов, для объяснения этого затруднения и его устранения был вызван Галилей. Говорят, великий человек заявил рабочим, что неприятие природой пустоты не простирается дальше тридцати трех футов глубины! Галилей не мог назвать истинной причины, которая впоследствии была обнаружена его знаменитым учеником Торричелли.

В последний год XVI столетия английский врач, доктор Уильям Гилберт, опубликовал книгу, заложившую прочную основу нового направления в физике — электрики. Способность магнита притягивать частицы железа, а янтаря — кусочки бумаги и прочие легкие вещи, было известно еще в древности, но доктор Гилберт провел глубокое экспериментальное исследование этого и других феноменов, обнаружив, что стекло, смолы и некоторые драгоценные камни обладают тем же свойством, что и янтарь. Он также продемонстрировал действие законов магнитной полярности и применение арматуры. Несмотря на то, что он не сформулировал общего закона, он выдвинул гипотезу о том, что Земля является гигантским магнитом. Его обширная монография объяснила феномены магнетизма, очистив их от суеверий и предубеждений.

«Естественная история» Плиния, написанная в I в. н. э., на протяжении более чем тринадцати веков оставалась непререкаемым авторитетом во всём, что касалось планет, животных и минералов, будучи источником массы самых нелепых суеверий, многие из которых сохранились почти до нашего времени. Плиний собрал у современных ему авторов самые абсурдные теории по естественной истории, даже не попытавшись их проверить. Он населил воду, землю и воздух выдуманными созданиями, обладавшими удивительными привычками и свойствами, и описывал уже известных животных, не анализируя их возможных систематических связей друг с другом. Первая попытка научной классификации была сделана «немецким Плинием» Конрадом Геснером, профессором естественной истории в Цюрихе, чья «История животных», опубликованная в 1551 г., стала основой современной зоологии. Его молодой современник Улисс Алдровандус, возглавлявший кафедру естественной истории в Болонье, опубликовал шесть объемных томов, иллюстрированных изображениями множества животных, описания которых он частично позаимствовал у Геспера. Алдровандус основал музей естественной истории, а также один из первых ботанических садов в Болонье в 1567 г., где выращивали в основном лекарственные растения. Примерно в то же время доктор Пьер Белон во Франции опубликовал фундаментальный трактат о птицах (1555). Белон жил в замке неподалеку от Парижа, подаренном ему королем, и был убит разбойниками, когда собирал травы в болонском лесу. Другой французский врач, Гийом Ронделе, в 1558 г. попытался создать полную историю рыб. Работы Геснера и Ронделе стали первыми попытками специализации дисциплин естественной истории.

Научные открытия, совершавшиеся в тот век, не получали признания у современников. Достоверные сведения о животных, к примеру, были распространены гораздо меньше, нежели рассказы о сказочных чудовищах. Предпочтение отдавалось фениксу, птице, которая раз в сотню лет сгорала в пламени, дабы вновь восстать из пепла, саламандре, способной жить в самом горячем огне, и василиску, монстру, взращенному змеей или черепахой, появившемуся на свет из петушиного яйца и способному убивать человека на расстоянии с помощью яда, струящегося из его глаз. «Обманы зренья — василисковы глаза; увидевши тебя — убьют; умрут, коль их увидишь…»

Считалось, что страусы едят и без труда переваривают железо, медведица, родив медвежонка, облизыванием придает ему форму, кроты не имеют глаз, а слоны — коленей, лебедь поет перед смертью, хамелеон всю жизнь проживает в воздухе, не касаясь земли, а акула ремора, плывя под кораблем, замедляет течение, притягивая воду, как магнитный железняк — железо.

К этим удивительным преданиям можно добавить твердую убежденность в том, что утки растут на деревьях, а падая с них в воду, превращаются в гусей, прекрасные русалки завлекают мужчин, желая их погубить, а водяные быки творят несусветные жестокости… абсурдное поведение приписывалось молодым гадюкам, райским птицам, пеликанам, тарантулам, скорпионам и «всякой живой твари, всякому ползучему гаду и всякому зверю». Искушение перечислить все странности, присутствовавшие в зоологии, очень велико, однако пора уж и остановиться.

В «Естественную историю» Плиния входит и ботанический раздел, где описано шестьсот растений. Комментаторы XVI столетия пытались дополнить его знаниями о мало известных видах, поскольку врачам, пользовавшимся в своей практике лекарственными травами, были необходимы точные сведения. Они начали составлять собственные коллекции и систематически их изучать. Первым, кто предложил классификацию по классам, порядкам, родам и видам, был уже упоминавшийся Конрад Геснер. В XVI в. появилось множество трактатов о растениях, самые ценные из них принадлежали перу Андреа Чезальпино, профессору ботаники в Падуе, предложившему классификацию по половым признакам, а также братьям Иоганну и Каспару Баугинам из Швейцарии, один из которых опубликовал систематический определитель растений, где синонимы были распределены по группам.

Появление в XVI в. ботанических садов послужило резкому обогащению знаний о растениях, в особенности о тех, что представляли ценность для медицины, — именно ради них и создавались первые сады. Первой в этом отношении стала Италия — сад в Пизе под покровительством Луки Чини был основан в 1544 г., и вскоре за ним последовали сады в Болонье, Падуе и Венеции, а в Парижском университете ботанический сад появился лишь в 1558 г. В Германии в то время существовали только частные ботанические сады, лучший из которых принадлежал доктору Иоакиму Камерариусу в Нюрнберге. Синапиус, о котором уже шла речь, создал императорский ботанический сад под покровительством Рудольфа II; впоследствии сад этот находился на попечении французского ботаника Шарля де Леклюза из Фландрии.

В ботанике, как и в зоологии, суеверий тоже было предостаточно, но они были связаны с медициной, поскольку травы использовались как средства от неудач столь же широко, сколь применялись для облегчения болезней.

В 1534 г. Андре Везалий, молодой фламандский ученый, выступил с опровержением анатомических описаний человеческого тела, сделанных Галеном. Этот отчаянно смелый человек украл с виселицы в окрестностях Лёвена труп повешенного преступника и с огромным риском для себя вскрыл его в собственной спальне. Везалий обнаружил, что Гален в своих рассуждениях основывался на строении низших животных. Он с превеликой осторожностью продолжил свои изыскания, которые заняли девять лет и завершились написанием классического трактата по анатомии человека, содержащего замечательные иллюстрации и подробнейшие описания частей тела. Некоторые иллюстрации к этой великолепной работе («De humani corporis fabrica»[79], 1543) были сделаны Тицианом, другие — выполнены для Везалия его соотечественником Иоганном Калькаром, впоследствии учеником Тициана. Вскрытие трупов стало косвенной причиной смерти Везалия — согласно распространенному мнению, с которым соглашаются не все авторы, он был приговорен к смерти за вскрытие тела одного испанца еще до того, как больной умер. Приговор был смягчен благодаря вмешательству Филиппа II и заменен паломничеством в Святую землю. На обратном пути Везалия высадили на пустынном побережье острова Цанта, где он умер от голода в 1564 г.

Пока Везалий возглавлял кафедру анатомии в университете Падуи, его медицинская школа прославилась и сохраняла свое положение в течение еще двух веков. Италия была единственной страной, где за вскрытие трупов исследователю не грозило судебное преследование, а потому в университетах Падуи, Пизы, Болоньи и Неаполя анатомия и физиология получили наибольшее развитие. Фаллопий, пусть сегодня это и прозвучит дико, писал, что герцог Тосканский был столь любезен, что посылал к нему обреченных на смерть преступников, которых ученый убивал и затем вскрывал. Чтобы кратко описать прогресс изучения человеческого тела, пришлось бы написать целую книгу: Евстахиус, Аранциус, Варолиус — лишь немногие из великих имен, прозвучавших в то время; «Пикколомини заложил основы общей анатомии, описав клеточную структуру тканей, Койтер создал патологическую анатомию, Проспер Альпинус — диагностику, Платер — классификацию болезней, а Амбруаз Паре — современную хирургию» (Драпер).

Фабрициус описал клапаны в сосудах; Михаэль Серветус из Виллановы в Арагоне был первым, кто предложил идею легочной циркуляции, но талант не защитил его от преследований фанатичного Жана Кальвина, который обрек ученого на медленное сожжение за ересь в 1553 г.

Существование медицинской школы в Падуе было бы полностью оправдано, если бы она не сделала ничего, кроме как дала образование англичанину Уильяму Гарвею. Открытие Гарвеем кровеносной системы датируется 1616 г., когда он начал учить о ней своих студентов в Лондоне. Примерно сорок лет спустя в анатомических и физиологических исследованиях был впервые применен микроскоп… однако следует уже заканчивать это поверхностное исследование научного прогресса, кратко упомянув лишь еще о двух событиях, оказавших на него огромное влияние — это создание научных обществ и признание философии Бэкона.

Academia Secretorum Naturae была основана в Неаполе в 1560 г. Джованни Баптистой Порта, a Academia dei Lincei в Риме — в 1603 г. принцем Фредерико Чези. Первая была создана узким кругом друзей Порта, разделявших его интересы и периодически встречавшихся, чтобы вместе обсудить результаты экспериментов. Общество не слишком-то нравилось богословам, однако умело избегало преследований последних. Академия в Линце в самом начале представляла собой нечто вроде клуба, куда входило всего четыре человека, но впоследствии открыла свои двери «философам, которые жаждали знаний и желали посвятить себя изучению природы, и в особенности математики», но в то же время «не отвергали прелестей изящной литературы и филологии, как прекрасная оправа обрамляющих науку». Одним из самых выдающихся членов этого общества стал Галилей.

Знаменитая Academia del Clemento была основана во Флоренции примерно пятьдесят лет спустя, но всё же она опередила на пять лет Британское Королевское общество, и на девять — Французскую Академию наук. Влияние этих обществ на научный прогресс было поистине огромным, однако самым заклятым врагом предрассудков, самым эффективным инструментом уничтожения оков заблуждений был метод обоснования, являющийся частью индуктивной философии и ставший единственным применимым методом как у членов этих обществ, так и у независимых исследователей.

Фрэнсис Бэкон, лорд-канцлер Англии, современник Рудольфа II, который был на девять лет младше императора, считается изобретателем так называемой «бэконовской» философии, хотя ее принципы были весьма четко сформулированы еще Леонардо да Винчи и применялись в работе Уильямом Гилбертом, Бернаром Палисси, Коперником, Тихо Браге и другими учеными. Лорд Бэкон, однако, стал первым, кто проанализировал индуктивный метод обоснования и настоял на том, что это единственно верный путь к достижению научных истин. Более того, он подробно разъяснил этот метод в своей знаменитой работе «Новый Органон», опубликованной в 1620 г. Все предшествующие теории были, согласно Бэкону, «построены на основе поверхностных и недостаточных наблюдений, и часто являлись не чем иным, как зыбкими идеями и предположениями столь фантастическими, что ничто, кроме силы авторитета и древности, не могло обеспечить им признания у последующих поколений мыслителей». Применение принципов Бэкона стало настоящей революцией в науке, выведшей последнюю на совершенно новый уровень.

«Дух науки изгнал демонов и поставил нас перед лицом Природы, наделенной здравым смыслом и живущей по определенным законам. Волшебство алхимиков дало нам удивительные химические законы; из мечтаний астрологов родилась астрономия; из диких видений космогонии вышли монументальные труды по геологии; из анархии сатанизма — законы Господа» (Джеймс Авраам Гарфилд).

Герб Праги

Прага. Самое старое изображение

Вид Праги. Гравюра XVI в.

Рудольф II. Неизвестный художник

Карлов мост. Старинная гравюра

Собор Святого Витта. Золотые ворота

Церковь Девы Марии над Тыном

Джон Ди. Со старинной гравюры

Джон Ди и Эдвард Келли вызывают духа

Надгробие над могилой Тихо Браге

Тихо Браге. Гравюра XVI в.

Ураниборг. Старинное изображение

Иоганн Кеплер. Гравюра XVI в.

Михаэль Майер. Гравюра XVI в.

Гравюра из книги М. Майера «Убегающая Аталанта»

Создание териака. Старинная книжная миниатюра

Магическое обсидиановое зеркало Джона Ди

Леонард Турнейссер. Гравюра XVI в.

Алхимик. Художник Д. Тенирс Младший

Парацельс. Художник П.-П. Рубенс

В алхимической лаборатории. Художник Д. Тенирс Младший

Алхимик. Художник П. Брейгель Старший

Генрих Корнелий Агриппа Неттесгеймский. Гравюра XVI в.

Ученый-алхимик. Художник Д. Тенирс Младший

В лаборатории алхимика. Художник Д. Тенирс Младший

Жаждущий быть обманутым да будет обманут (лат.)

В прошлые века «теософией» именовалась особая сакральная наука, имеющая мало общего с позднейшей «Тайной доктриной» Е. П. Блаватской и аналогичными неоспиритуалистическими учениями. — Примеч. ред.

«Иероглифическую монаду» на русский язык перевел канадский исследователь алхимии русского происхождения Глеб Бутузов. — Примеч. ред.

Особое порождение средневековой фантазии, предназначенное для наиболее изощренных пыток. Устройство представляло собой саркофаг с многочисленными прорезями с винтовой нарезкой. Во чрево «железной девы» помещались наиболее отъявленные негодяи, а также те, от кого требовалось добиться правды любой ценой. Затем через отверстия вовнутрь вкручивались железные шипы. В зависимости от намерений палачей шипы могли проникать на любую глубину. — Примеч. ред.

Эта страшная башня хорошо описана в романах австрийского писателя Густава Майринка. — Примеч. ред.

Впоследствии Михаил Майер стал лейб-медиком Рудольфа II и прославился своими алхимическими сочинениями, самое известное из которых — «Atalanta Fugiens», «Убегающая Аталанта». Переведено на русский Глебом Бутузовым и вышло в алхимической серии «Алый лев» издательства «Энигма». — Примеч. ред.

Пражский раввин-каббалист Иехуда Лива бен Бецалель, которому предание приписывает создание голема — искусственного человека, созданного из глины и оживленного с помощью каббалистического заклятия, вложенного ему в рот (по другой версии, с помощью пентаграммы). — Примеч. ред.

Существует легенда, согласно которой император Рудольф был горячо влюблен в дочь рабби Лёва, и, поскольку влюбленные не могли встречаться прилюдно, рабби с помощью магии сделал так, что дочь его Мириам являлась Рудольфу во снах. Для этого рабби посадил на берегу Влтавы два розовых куста, что росли, обвивая ветвями друг друга. Однако, понимая, что долго так продолжаться не может, рабби, разбив свое сердце, вырвал из земли один из кустов, и в тот же миг дочь его умерла, а император с криком проснулся в своей постели от ужасного кошмара. — Примеч. перев.

Выдающийся английский алхимик XVI в. — Примеч. ред.

В потенции (лат.). — Примеч. перев.

Подробно истолкование алхимического символизма плавания аргонавтов приводится в главе «Золотое Руно» из книги «Алхимия» знаменитого герметика XX в. Эжена Канселье. Этот труд был издан по-русски в алхимической серии «Алый лев» издательства «Энигма». — Примеч. ред.

Сюжет извлечения Первоматерии из грубой субстанции подробно описан в трудах величайшего адепта Фулканелли, ставшего известным в XX в. Его труды «Тайна соборов» и «Философские обители» были изданы в алхимической серии «Алый Лев» издательства «Энигма». — Примеч. ред.

Имеется в виду известный всем бытовой агрегат для приготовления «на пару» — паровая баня, изобретенная Иудейкой Марией, женщиной-алхимиком, жившей в районе начала I тысячелетия по Р.Х. и прославившей Александрийскую школу алхимиков, откуда, вероятно, вышел и адепт, подписывавшийся именем Гермес Трисмегист. — Примеч. ред.

Влажные и мертвенные субстраты. — Примеч. перев.

Прах, зола, порох — осадок внутри реторты. — Примеч. перев.

Это еврейское, по всей видимости, искусство сродни античной практике телестики — оживления статуй богов. Речь здесь не идет о прямом действии божества, скорее о некоторых посредующих эманациях, связующих коллективную психику участников ритуала с конкретным изваянием или даже изваяниями. — Примеч. ред.

«Ora et labora», «Молись и работай», — один из важнейших девизов алхимиков. — Примеч. ред.

Генрих Кунрат — выдающийся немецкий алхимик, автор одного из наиболее известных алхимических трактатов «Amphitheatrum sapientiae aeternae», «Амфитеатр вечной мудрости», изданного в 1602 г. — Примеч. перев.

Элиас Эшмол — выдающийся автор того времени, составивший из трудов знаменитых алхимиков так называемый «Химический театр», «Theatrum Chemicum Britannicum». Его друзья, пользуясь коллекцией ученого, впоследствии основали знаменитый Эшмоловский музей искусства и археологии. — Примеч. ред.

Здесь содержится определенная путаница. Громовыми камнями назывались не только магниты, но и любые аэролиты, иначе говоря, камни космического, метеоритного происхождения, а также любые минералы, которым приписывались оккультные свойства. — Примеч. ред.

Aurelius Augurelli — игра слов, буквально означающая что-то вроде Злат Золотое. — Примеч. перев.

Речь идет об Уильяме Шекспире (1564–1616), гениальном драматурге и поэте елизаветинской эпохи. — Примеч. ред.

Пучок розог (лат.). — Примеч. перев.

Представления о соотнесенности различных планов макрокосма и частей микрокосма присущи самым различным традиционным воззрениям, начиная индуизмом и заканчивая западной средневековой герметикой, с рудиментами которой мы имеем в данном случае дело. — Примеч. ред.

Голос Звезд (лат.) — астрологический альманах, издававшийся Фрэнсисом Муром с 1700 г. — Примеч. перев.

Перевод Ю. Корнеева. — Примеч. перев.

Камни, извлеченные при разделке туш животных, часто использовались в оккультных целях. Как, например, камень безоар, извлекаемый преимущественно из внутренностей оленя. Считалось, что этот камень нейтрализует яды. Правда, со временем камень накапливал внутри себя такое количество яда, что выбрасывал его в самый неподходящий момент. И тогда наступала смерть дерзнувшего испытывать тайны естества. — Примеч. перев.

Томас Кирхмайер (1511–1563) — немецкий драматург, писал под псевдонимом Фома Наогеорг. — Примеч. перев.

Прибор для измерения числа оборотов колеса, служит для измерения пройденного пути. Сегодня одометр входит в конструкцию любого автомобиля. — Примеч. перев.

Под Теофрастом здесь подразумевается Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенхайм, иначе говоря, Парацельс (1493–1541), великий спагирик, реформатор химии, увлекавшийся алхимической практикой. — Примеч. ред.

Эликсиром именовалось в Средние века производное от Философского Камня так называемое Питьевое Золото. — Примеч. ред.

Строго говоря, панацея, чисто этимологически, — это лекарство от всех болезней. Так именовали Философский Камень в его жидком виде. — Примеч. ред.

В России в 2004 г. в издательстве «Энигма» был издан алхимический трактат Михаила Майера «Убегающая Аталанта», где автор в сопровождении чудесных нот и гравюр предлагает вниманию читателя удивительный ребус. — Примеч. ред.

В алхимии под витриолом понимался «ключ ото всех замков», Верховная Соль. В данном случае речь идет о спагирическом применении алхимических арканов. — Примеч. ред.

То же самое гласит и алхимическая доктрина, где трансмутация с помощью Философского Камня «основных металлов» в золото является лишь проверкой Камня, представляющего собой главную материю для употребления его в качестве Универсального Лекарства и абсолютного продлителя жизни для немногих. — Примеч. ред.

Впоследствии алхимики, как, впрочем, и прежде, часто истрактовывали слова Священного Писания в герметическом ключе. — Примеч. ред.

Здесь явно присутствуют гностические мотивы. Иные из гностиков, главных конкурентов христиан, полагали, что небеса, по числу дней в году, разделены на 365 частей. — Примеч. ред.

Гюстенхёвер на нижненемецком диалекте. — Примеч. перев.

Перевод И. Кашкина, О. Румера, цитата по книге Дж. Чосер. Кентерберийские рассказы. М.: Правда, 1988. — Примеч. перев.

В данном случае необязательно таинственное вещество алхимиков — поскольку слово «витриол» также обозначает обычный купорос. Впрочем, в русской алхимии слово «купорос» также имеет двойное значение. — Примеч. ред.

Речь идет о важнейшей алхимической операции, которая именуется по-латыни putrefaction. Эту операцию сопровождает почернение алхимической материи. — Примеч. ред.

Речь идет о паровой бане, чье изобретение приписывают Иудейке Марии, женщине-алхимику, жившей, согласно некоторым источникам, в начале II в. до Р.Х. в Александрии. — Примеч. ред.

Традиционно принято разделять алхимиков на «скупых» и «щедрых». Первые оставляли крайне мало намеков на истинное положение вещей в своих запутанных трудах, вторые же были откровеннее. — Примеч. ред.

Философский Камень (лат.). — Примеч. перев.

Живое серебро (лат.). — Примеч. перев.

Это так называемые три основных цвета Делания, иначе говоря, цвета, которые приобретает материя при своей трансформации на трех стадиях алхимической работы — нигредо, альбедо и рубедо. — Примеч. ред.

Сыны Искусства — традиционное именование алхимиков. — Примеч. ред.

В прежние времена семью «основными» металлами полагали свинец, олово, железо, медь, ртуть, серебро и золото. — Примеч. ред.

Красная окись железа (лат.), иными словами, ржавчина. — Примеч. перев.

Один из видов шафрана, русского названия не имеет. — Примеч. перев.

Английское название зверобоя — St-John's-wort. — Примеч. перев.

Благословенная вода (лат.). — Примеч. перев.

Чудесная вода (лат.). — Примеч. перев.

Иногда переводится как Святая Тинктура, в греческой фармакопее термином «hiera picra» именовались самые разные лекарственные средства, однако обычно — слабительное, состоящее из алоэ и коры капеллы, или белого дерева, нередко с добавлением меда и других ингредиентов. — Примеч. перев.

Противочумные пилюли Руфия. — Примеч. перев.

Лекарственное растение, упоминающееся еще в трактатах Абу Али ибн Сины (Авиценны). — Примеч. перев.

В широком смысле коллириум, или коллирий — глазное лекарство. — Примеч. перев.

Вода Синапиуса (лат.). — Примеч. перев.

Реформация фармации (англ.). — Примеч. перев.

Изготовление сладостей (англ.). — Примеч. перев.

Методы производства широко распространенных лекарств (лат.). — Примеч. перев.

Апология великих мастеров магии (фр.). — Примеч. перев.

Символы божественные и человеческие (лат.). — Примеч. перев.

Судьба (лат.). — Примеч. перев.

Рок (лат.). — Примеч. перев.

Убегающая Аталанта, или Новые Символы Тайн Естества (англ.). — Примеч. перев.

У Болтона неточность. Речь идет о Гиппомене. Впрочем, существует традиция отождествления этих персонажей, а также Беллерофонта. — Примеч. ред.

Полный текст этой надписи на латыни таков: «Pater ejus est Sol. Mater est Luna. Portavit illud Ventus in ventre suo. Nutrix ejus Terra est», что означает буквально следующее: «Отец его — Солнце, мать — Луна, Ветер носил его во чреве своем, Земля его вскормила». — Примеч. перев.

В отношении всех описанных событий Библия дает совершенно другое толкование. Это была именно Теургия — соработничество Богу, когда народ Израилев находился в единомыслии со своим Богом. — Примеч. ред.

Под «языком птиц» в средневековой Европе понималось искусное каббалистическое толкование гербов, поэзии, а также прочих артефактов. — Примеч. ред.

Также именуемыми гоблинсами или гномами. — Примеч. перев.

Некоторые оккультисты также говорят об эльфах. — Примеч. перев.

Обычно в оккультизме речь идет о сильфах. — Примеч. перев.

Либо русалками и нимфами. — Примеч. перев.

Согласно европейским средневековым поверьям, осел — единственное животное, в которое не может вселиться дьявол, ибо на осле въехал в Иерусалим Христос, после чего на шкуре животного осталось пятно в виде креста, видимое даже до сего дня. — Примеч. перев.

Автор, будучи англичанином, всецело стоит на стороне протестантов, поэтому его оценку не следует считать столь уж объективной. — Примеч. ред.

Распространенное заблуждение. Алхимия ничего не передала химии. Древняя предшественница химии — снагирия, наука о «веществах», а также их применении в медикаментозных и прочих целях. — Примеч. ред.

У Болтона явная ошибка. Олово соответствует Юпитеру. Это издревле известный металл. В частности, олово упоминается в Библии, в IV Книге Моисеевой. Также олово наряду с медью компонент бронзы. — Примеч. ред.

Устройство человеческого тела (лат.). — Примеч. перев.