1 апреля 1961 г. в Ленинградском отделении Института языкознания Академии наук СССР была организована группа структурно-типологического изучения языков под руководством проф. Александра Алексеевича Холодовича (1906–1977). Первыми сотрудниками, принятыми на работу в новую группу, были Владимир Петрович Недялков и автор этих строк. С той поры прошло всего каких-нибудь 40 лет. За это время изменилось многое. Самое важное, на мой взгляд, состоит в том, что мы, волей судеб, стали жить в другой стране, а группа превратилась в Лабораторию типологического изучения языков Института лингвистических исследований Российской академии наук.

Прошедшие годы для сотрудников группы (а затем Лаборатории) не всегда были легкими, особенно в советское время, когда в иные дни просто не хотелось ходить в институт, но все эти дни были заполнены интересной работой. Постоянно проводились рабочие заседания, было опубликовано много статей в отечественных и зарубежных журналах, вышло в свет несколько индивидуальных и коллективных монографий, среди которых следует в первую очередь упомянуть «Типологию каузативных конструкций» (1969), «Типологию пассивных конструкций» (1974), «Типологию результативных конструкций» (1983), «Типологию итеративных конструкций» (1989), «Типологию императивных конструкций» (1992), «Типологию условных конструкций» (1998) и «Типологию уступительных конструкций» (2004, в печати).

Работы Лаборатории всегда получали благожелательные отзывы в литературе, а в лингвистическом сообществе сложилось представление о Лаборатории как о ядре школы А. А. Холодовича, или Ленинградской (Петербургской) типологической школы.

Имена многих ученых, которые в разное время и сейчас принимают активное участие в работе Лаборатории, хорошо известны. Это С. Е. Яхонтов, И. А. Мельчук, В. П. Недялков, Н. А. Козинцева (2001), Е. Е. Корди, Г. Г. Сильницкий, А. К. Оглоблин, В. Б. Касевич, В, М. Алпатов, Н. Б. Вахтин, А. П. Володин, Д. М. Насилов, И. В. Недялков. Список можно продолжать и продолжать.

Все это не может не вызывать удовлетворения.

Вместе с тем мне грустно, что прошло уже 40 лет, и те, кто начинал работать в группе со дня ее основания, стали на 40 лет старше. Однако это светлая грусть, потому что за эти годы выросло уже несколько поколений молодых лингвистов, которые знают больше нас, видят предмет лучше и получают интересные результаты. Хочет старшее поколение или не хочет, но для того, чтобы работа в Лаборатории продолжалась так же активно, как и прежде, нам пора подумать о том, чтобы переместиться с авансцены поближе к кулисам, пока мы (в соответствии с одним из законов Мэрфи) не достигли уровня своей некомпетентности.

Мне грустно еще и потому, что уже много лет с нами нет А. А. Холодовича, который создал нашу группу и задал направление наших исследований. О роли личности в истории много спорят. Мне же совершенно очевидно, что если бы не А. А. Холодович, то не было бы нашей группы и не было этого юбилейного сборника.

Об А. А. Холодовиче нужно говорить отдельно. Здесь я скажу о нем всего лишь несколько слов.

А. А. Холодович безусловно был неординарным человеком и ученым, который, как мне представляется, во многом сотворил себя сам, хотя и учился у ряда крупных специалистов, в частности у Н. И. Конрада и Н. Я. Марра. Будучи по образованию японистом, он, вместе с тем, стал признанным специалистом в области корейского, русского и теоретического языкознания. При этом поражает широта его научного диапазона. А. А. Холодовича интересовала не только грамматика, хотя она всегда была ведущей темой в его творчестве, но и история языка, фонология, орфография. Тремя изданиями вышел его «Корейско-русский словарь».

Нельзя не сказать и о преподавательской работе Александра Алексеевича. С 1930 по 1960 г. он читал лекции в Ленинградском университете. Это были лекции и по японистике, и по кореистике, и по общему языкознанию. Он был прекрасный лектор. Мне довелось в 1950 г., когда я поступил на Восточный факультет, слушать его курс «Введение в языкознание», и я помню, как завораживали его лекции, хотя не всегда и не во всем были понятны, особенно в начале курса.

Отдельно следует отметить переводческую, издательскую и редакторскую деятельность А. А. Холодовича. В частности, он перевел корейскую грамматику Г. Рамстеда, «Основы фонологии» Н. С. Трубецкого, редактировал перевод «Принципов истории языка» Г. Пауля, был редактором коллективных монографий «Типология каузативных конструкций» и «Типология пассивных конструкций», наконец, редактировал книгу И. А. Мельчука «Опыт теории лингвистических моделей „Смысл о Текст“». Венцом издательской деятельности А. А. Холодовича следует считать «Труды по языкознанию» Ф. де Соссюра, где он выступил в роли редактора, составителя, автора глубокой вступительной статьи и примечаний. Александр Алексеевич успел подписать выход в свет этой книги, но сами «Труды по языкознанию» вышли уже после его кончины.

В 1961 г. А. А. Холодович круто меняет свою судьбу и переходит из Университета в Ленинградское отделение Института языкознания, где возглавляет группу структурно-типологического изучения языков. Формируя научную программу группы, он, как мне представляется, опирался на щербовское понимание грамматики, согласно которому «вся грамматика в целом фактически со всеми ее разделами мыслится… не как учение о формах, а как сложная система соответствия между смыслами, составляющими содержание речи, и внешними формами выражения этих смыслов, их (смыслов) формальными показателями»[1]. В этом вполне современном определении важная роль отведена понятию соответствия, которое, по словам А. А. Холодовича, в принципе «играет громадную роль в языкознании» и которое является ключевым в его научных разработках тех лет. Добавим к сказанному, что А. А. Холодович был последовательным вербоцентристом, опиравшимся на положение о доминирующей роли глагола в структуре предложения. Если учитывать оба названных обстоятельства, а именно понимание А. А. Холодовичем грамматики как соответствия между смыслами и формами и его представление о ведущей роли глагола и его категорий в структуре предложения, то из них естественно вытекает научная программа, которая заключается в типологическом исследовании грамматических категорий глагола, связанных с синтаксисом предложения. Эту программу Лаборатория типологического изучения языков реализует до настоящего времени и именно этой теме посвящено большинство статей, опубликованных в сборнике.

Статьи, включенные в настоящий сборник, подготовлены авторами на основе докладов, прочитанных на международной конференции «Категории глагола и структура предложения», которая проходила в Институте лингвистических исследований РАН в мае 2001 г. и была посвящена 40-летаю со дня основания группы структурно-типологического изучения языков и 95-летию со дня рождения Александра Алексеевича Холодовича.

Настоящий сборник был подготовлен к печати благодаря гранту Президента Российской Федерации для поддержки ведущих научных школ. Грант № НШ-2325.2003.6.

В настоящей работе предпринимается попытка описать семантическую структуру выражения верить, что… с тематическим, т. е. безударным, глаголом.

Может показаться, что перед нами скромная исследовательская задача. Но это единичное выражение одного — русского — языка имеет в некотором смысле исключительный характер. Именно оно призвано канонически вводить идею существования Бога. Оно осуществляет эту свою особую роль как элемент разветвленной системы эпистемических предикатов, с незапамятных времен привлекающих умы философов, теологов и лингвистов. Сложные, нередко ярко контрастные взаимоотношения связывают его с такими единицами, как думать, что…, предполагать, что…у быть уверенным, что…; важнее всего, конечно, его связи с глаголом знать, что…

Мы сталкиваемся здесь с узловыми проблемами гносеологии, примером которых может служить вопрос о рациональности веры. Одновременно мы обращаемся к лексической категории, играющей абсолютно фундаментальную роль в языке как таковом и поэтому имеющей первостепенную важность для общей теории языка.

Что касается того, насколько сложно разобраться и в сущности феномена веры и в разных обстоятельствах ее появления и функционирования, весьма поучительно послушать следующее чрезвычайно показательное признание Чеслава Милоша: «Я был глубоко верующим человеком. Я был совсем неверующим человеком. Противоречие столь большое, что не знаешь, как с ним жить. Я стал подозревать, что в слове „верить“ скрывается какое-то до сих пор не изученное содержание, не изученное, быть может, потому, что это явление, относящееся в большей степени к жизни человеческого общества, чем к психологии личности. Ни язык, употребляемый религиозными общинами, ни язык атеистов не способствовали размышлениям над его смыслом» [Miłosz 1997: 27].

Мы попытались описать глагол верить, что… (в его безударной ипостаси) именно как носитель понятия, используемого всеми членами человеческого общества во всей совокупности ситуаций, для которых оно с точки зрения среднего говорящего как-то годится. Оставляются в стороне философские, логические или идеологические конструкты, которые тоже называют «верой». В качестве примеров таких конструктов можно привести аксиоматические построения в [Hintikka 1962] или в [Lenzen 1978] — для частого словарного английского соответствия верить — believe. Характерной чертой таких построений, кроме всего прочего, является допустимость кореферентной итерации данного глагола [конечно, в его роли условного обозначения вводимых авторами понятий]; это ярко контрастирует с фактами естественного языка, ср. строго аномальное *Он думает, что он думает, что Маша уже не придет или очень странное ^?Он верит, что он верит, что его книга будет иметь успех (чтобы избежать недоразумений, добавим, что мы все-таки не решаем здесь окончательно вопроса о возможной итерации естественно-языкового верить, что…, такого, как оно дано в русском языке).

В соответствии с указанной установкой «неизученное содержание» «веры» будет вскрываться путем наблюдений за свойствами обычных контекстов общедоступной речи, в которых наш предикат либо действительно встречается (или может встретиться), либо, наоборот, неприемлем; последняя категория случаев обладает, как известно, особой диагностической силой и благодаря этому регулярно используется в качестве решающего звена семантической аргументации.

Мы считаем предварительно установленным, что одной из подлинных единиц языка (соссюровских entitfis concrètes) является безударное верить, что (именно эта величина участвует в необходимых пропорциях выражений). Этого нельзя сказать о простом верить (если отвлечься от случаев эллипсиса). Выделяются и другие глагольные единицы: подударное верить, что…, верить в…, верить + дат., верить + дат., что…, а также глагол верить в то, что…, который, кажется, не обязательно вполне синонимичен глаголу верить, что. Но их описание представляет собой отдельную трудную задачу, решение которой остается за рамками настоящей статьи.

Одновременно с самого начала отвергается многозначность безударного выражения верить, что: она отличается ничтожной вероятностью. Иначе говоря, нам не представляется возможным, в противоположность мнениям таких авторов, как М. Г. Селезнев [1988: 244–254], И. Б. Шатуновский [1996: 274–277], установление некоторого количества единиц с той же внешней оболочкой безударного верить, что (названные авторы говорят о двузначности — с компонентом положительной оценки и без него). Итак, в предложениях

усматривается один однозначный глагол. Верно лишь то, что подударный глагол верить, что отличается от безударного отсутствием оценочного компонента: пример (2) с заменой выиграем на проиграем приписывает «тренеру» положительную оценку проигрыша, в то время как предложение

допускает как отрицательную, так и положительную оценку возможного факта со стороны субъекта. Это действительно заставляет говорить о двух значениях — но о двух значениях двух, с учетом ударения, словесных оболочек. Второе из них — это значение «доверия» по отношению к источнику получаемой информации (мы эту единицу здесь не будем обсуждать).

С учетом названных предпосылок предлагается следующее семантическое представление как лежащее в основе всех мыслимых употреблений безударного глагола верить, что:

(В) а [а знает, что если р˘, то в отношении того, что а имеет в виду, хорошо, что р˘]

[1] готов сказать, что если кто-то (а. i) знает то, что а знает, (а. ii) знает, что р˘, то кто-то знает что-то_i такое, что (к. i) что-то_i ≠ р˘, (к. ii) что-то_i → р˘

[2] не готов сказать о чем-то, что-то_i не: кто-то знает что-то_i

Объясним выражения и символы, употребленные в (В). [1], [2] — это рема, которая подлежит (как целое) возможному отрицанию; то, что предшествует [1], [2], — тематическая часть, включающая не подлежащую отрицанию пресуппозицию (данную в скобках []). Все слова и символы, в принципе, либо принимаются в качестве экспонентов тех значений, которые с ними связаны доступной всем и действительной для каждого контекста корреляцией, либо принимаются в качестве элемента обычного формального аппарата.

Необходимо, однако, обратить внимание на несколько элементов записи. Символ а подлежит замещению выражением, обозначающим эпистемический субъект. Символ р˘ замещает один из членов пары пропозиций {р,~р}, причем р замещает т. наз. пропозициональный аргумент глагола верить, что; р˘ обозначает тот член пары, к которому относится пресуппозиция. Выражение что-то, не: обозначает логическое дополнение к тому, что следует за двоеточием; не имеет здесь основное, контрадикторное значение отрицательной частицы. Стержнем репрезентации (В) является 4-аргументный функтор знает о…, что…, не:…, который считается неделимым и универсальным семантическим примитивом, или «семой» (ср. Bogusławski 1998]; он представлен, однако, своими вариантами, например, с местоимениями (на месте группы с что..) или же с упрощением, касающимся либо его референтной части (устранение предлога о с сопутствующими синтактико-флективными изменениями), либо его отрицательной части (она может лишь подразумеваться и в самом деле чаще всего подразумевается).

Особое внимание надо обратить на тот факт, что (В) (без отрицания ремы) предполагает всегда «готовность субъекта сказать» в отношении р˘ то, что дано в [1], и вместе с тем отсутствие такой готовности по отношению к ~ р˘, причем в силу истинностной бивалентности (дуальности) это отсутствие равносильно готовности субъекта сказать в отношении ~ р˘ противоположное по сравнению с тем, что он готов сказать в отношении р˘ (т. е. вместо [1] — отрицание [1]). Синтаксически это осуществляется так, что р˘ ставится как после верить, так и после не верить, а дискурсивно заданное ~р˘, т. е. такое р, которое представляет собой логическое дополнение р˘ (не оцениваемое положительно субъектом и не связываемое им с «условной гарантией существования/истинности») и которое выдвигается на первый план контекстом, ставится только после не верить, с тем, что вместо такой конструкции можно употребить и (оценочно положительное) р˘ после утвердительного верить, ср.:

Важно понимать, что указанное синтаксическое свойство является прямой коммуникативной необходимостью: если бы противоположное по отношению к р˘ содержание могло занимать любое синтаксическое место, нельзя было бы вообще выразить составляющий специфику нашего глагола аксиологический компонент. Описанный выше уклад допускает двойную аксиологическую интерпретацию лишь при не верить и только в исключительных случаях. Итак, герой предложения

теоретически говоря, может оценивать помощь брата как нечто унизительное для себя, т. е. отрицательное, но, к своему огорчению, по всей вероятности неминуемое. Однако, уже контрастный контекст с утвердительным верить разрешает колебание в пользу положительной оценки пропозиционального аргумента при не верить, ср.:

(высказывание (7) было бы даже неприемлемым в случае более естественного предположения о том, что оценки «Ивана» на самом деле отрицательные: тогда корректность требовала бы замены глагола верить, скажем, глаголом думать, во всяком случае на месте выражения твердо верит). Обобщим: отрицательная оценка пропозиционального аргумента при безударном не верить, что встречается только как недвусмысленно маркированный случай и требует яркой контекстной поддержки.

Как мы увидим в дальнейшем, действительное участие отдельных компонентов нашего представления (В) в функционировании предиката верить, что и их предусмотренная в (В) организация подтверждается многими приемлемыми и неприемлемыми контекстами этой единицы языка. Чтобы показать это, мы обсудим важнейшие содержательные аспекты понятия «верить, что», как они отражаются в предложенной записи.

На наличие пресуппозиции, согласно которой эпистемический субъект а имеет в виду ситуацию, обладающую положительной ценностью, указывали многочисленные авторы (ср., среди других: [Арутюнова 2000]). Наше представление (В) содержит пресуппозицию, приписывающую а знание, что данная ситуация хорошая, причем предполагается, что она оценивается таким образом с некоторой, избранной субъектом точки зрения, т. е. она ставится в логическое отношение с избранными субъектом элементами, с одной стороны, знания, а с другой, волитивных установок. В дальнейшем мы коротко прокомментируем предлагаемый нами вид оценочной пресуппозиции веры.

Что касается самого по себе наличия этой пресуппозиции, то оно доказывается тем фактом, что как отрицательная оценка ситуации со стороны а (имплицитная или выраженная вводным оборотом), так и равнодушное отношение а к этой ситуации делают утвердительное предложение с глаголом верить, что неприемлемым, ср.:

Примечание. (11) требует понимания того, что выражено в придаточном предложении, как оцениваемого субъектом неотрицательно; если он равнодушен к тому же содержанию, что является нормальным случаем, и притом говорящий знает об этом и не хочет вводить слушающего в заблуждение, высказывание некорректно.

Обобщенно можно эти наблюдения свести к следующему утверждению о неприемлемости коллокаций:

То, что интересующая нас тематическая клаузула (В) имеет статус пресуппозиции, явствует из того факта, что ее содержание сохраняется в условиях отрицания и вопросительной конструкции, ср., кроме примеров (5) — (7), следующие предложения:

Что касается отрицательной оценки ситуации, являющейся предметом пропозиционального аргумента, со стороны говорящего или же его равнодушия по отношению к ней, то они не делают высказывания с глаголом верить, что неприемлемыми, ср.:

Необходимо подчеркнуть, что наличие желания эпистемического субъекта, чтобы данное положение вещей имело место, недостаточно для того, чтобы о субъекте утверждать, будто он верит, что это положение вещей имеет или будет иметь место. Такое желание достаточно для того, чтобы приписать субъекту надежду, но не веру, ср. предложение

которое, в отличие от (8), вполне приемлемо.

Перейдем к короткому комментарию по вопросу об оценочной пресуппозиции, содержащейся в (В), который мы выше сочли необходимым. Ввиду того, что субъект веры не обязательно готов сказать, что предмет его веры обладает положительным качеством (хотя этот субъект и признает, что он действительно верит, что р истинно), ср.:

формулировка пресуппозиции, предложенная в (В) и основанная на знании субъекта, может показаться контринтуитивной. Полное изложение доводов в пользу нашего толкования потребовало бы весьма пространного рассуждения, по сути дела представляющего собой своего рода очерк онтологии и гносеологии. Поскольку включение такого рассуждения в текст статьи невыполнимо, ограничимся лишь несколькими указаниями, касающимися узловых положений, которые мы считаем верными и в свете которых надо воспринимать формулу (В).

Во-первых, отношение «знает, что», свойственное как людям и другим лицам, так и неговорящим существам и Богу, несводимо к отношению «готов сказать, что»; люди знают очень многое из того, чего они не в состоянии высказать, в частности, они знают многое в области не вербализуемых ими логических следствий того, что они знают и что они даже могут сформулировать. Во-вторых, принимается следующее положение: то, что с данной точки зрения не заслуживает оценки «плохо», по крайней мере в той степени, в какой в отношении его справедливо отрицание как оценки «безразлично», так и оценки «плохо», и как раз по этой причине, наделено, в конечном счете, качеством «хорошо». В-третьих, все оценки, с которыми мы здесь имеем дело, т. е. «безразлично», «плохо», «хорошо», относительны в следующем смысле: они принимают во внимание довольно сложные отношения, аргументами которых являются, с одной стороны, определенные лица, с другой, определенные предметы знания и воли (подробнее этот вопрос рассматривается в [Bogusławski 1998]).

Сказанное должно объяснять, почему иные предложения с глаголом верить, что, к которым скорее всего неприменимо расширение в виде высказываний типа «а готов сказать, что р хорошо», все же приходится считать вполне приемлемыми, ср. (18)-(19). В частности, нельзя забывать о необходимости учета той релятивизации оценки, на которую мы только что обратили внимание; например, герой (19), по-видимому, усматривает в содержании р нечто вроде «смягчающего (его) вину обстоятельства».

Существенный класс пропозициональных аргументов, который заслуживает упоминания в этой связи, представляют собой предложения, изображающие знание определенной общей регулярности, характеризующей действительность; знание такой закономерности оценивается во всяком случае не отрицательно; ср. возможность приписать Салтыкову-Щедрину веру, содержание которой он и сформулировал (метафорически):

Нужно заметить, что любое общее знание (в отличие от обыкновенного факта, что то или иное выделенное лицо знает определенную конкретную вещь: оценка здесь может быть разной) наделено аксиологическим плюсом. Поскольку же существование лиц или предметов сводится именно к не имеющему частного характера знанию того, что какое-то качество свойственно некоторым объектам, не приходится удивляться, что соответствующие пропозициональные аргументы могут сочетаться с глаголом верить, что, ср. (18) (стоит обратить внимание на то, что придаточное предложение что существует Сатана с фокусированным «сатаной» — в противоположность фокусированному «существованию» — гораздо менее годится для роли аргумента в группе с глаголом верить, что).

Это рассуждение уместно дополнить замечанием, касающимся полулитературной веры в благополучный или, наоборот, неблагополучный исход определенного дела, обусловленный каким-либо в действительности «безразличным» происшествием, например, в виде большей рождаемости (в какой-то период) младенцев мужского, чем женского пола («предсказание» войны в недалеком будущем). Как совместить такое применение слова верить, что с его предполагаемой нами семантической структурой, включающей обсуждаемую оценочную пресуппозицию? Думается, что в обоих имеющихся в виду случаях (речь идет о развязке на «да» и на «нет») субъективная вероятность благополучного исхода в общем не меньше 50 %, т. е. «неплохая». Поэтому понятно, что данная условная связь может естественным образом оцениваться, в конечном счете, положительно. Таким образом, содержащееся в (В) аксиологическое требование, которому удовлетворяет положение «не безразлично и не плохо, следовательно, в той мере, в какой отрицание оценок „безразлично“, „плохо“ верно, хорошо», выполняется также в случае наших специальных высказываний с условным предсказанием. Добавим, что «пессимистические» предсказания как раз особенно легко примиримы с формулой (В): ведь надо учесть, что в обычных суевериях наличие благополучного исхода предполагает, по контрапозиции, в качестве своего необходимого условия нереализованность чего-то, что отличается низкой или даже исключительно низкой вероятностью (например, удача требует, чтобы черная кошка не перебежала дорогу; и вот появление такой кошки в поле зрения людей факт скорее всего редкий).

В противоположность тому, что утверждают многие интерпретаторы веры, считающие веру заведомо иррациональным умственным состоянием (ср., например, [Апресян 1995: 49]; отчасти также: [Шатуновский 1996: 274–277]), предикат верить, что как раз предполагает наличие в сознании эпистемического субъекта определенных истинных суждений. Такие суждения, правда, не обязательно влекут за собой р, но их предметом являются состояния или события, возможно, имплицируемые — вместе с положением вещей р — каким-то более богатым содержанием. Это создает некоторые основания во всяком случае для допущения р (д лущения типа пэрсовской «абдукции»).

Другое дело, что эти основания могут подчас оказываться в действительности или считаться кем-то весьма слабыми, вплоть до того, что данное допущение можно по праву назвать карикатурой веры Для обозначения таких извращенных умственных состояний существуют специальные идиоматические выражения, например, слепая вера; им можно сопоставить явления вроде «ложной дружбы» или «белой лжи», которые на самом деле ни дружбой ни ложью не являются.

То, что от предиката верить, что неотчуждаемо понятие того или другого основания соответствующих суждений или допущений, доказывается неприемлемостью реплик или пополнений типа тех, которые даны под звездочкой в нижеприведенных примерах (в противоположность тем, которые даны или могли бы быть даны с плюсом):

Примечание. Правда, такая реплика неуместна и в контексте других эпистемнческих предикатов, но важно учесть именно тот факт, что предикат верить что в этом отношении не отличается от них.

Какие элементы представления (В) соответствуют признаку, который мы обсудили в этом пункте? Мы схватываем его с помощью понятия готовности элистемического субъекта сказать о р, что необходимым условием чьего-то (лишь) мыслимого, но все-таки не исключенного эпистемическим субъектом а знания, что р, является чье-то (не обязательно присущее тому же лицу) знание, которое охватывает р (иначе говоря: следствием которого является р). Притом это знание охватывает всю совокупность знаний, которыми обладает а (ср. (а. i) в антецеденте части [1] в (В)). Важно и то, что фактическое наличие такого более широкого знания по крайней мере не исключается эпистемическим субъектом а (ср. [2] в (В)).

Итак, «обоснованность веры» опирается, с одной стороны, на допускаемый эпистемическим субъектом факт, что р коренится в (чьем-то) знании, и, с другой стороны, на то, что такое соотношение представлено как реальное, на то, что субъект готов о нем всерьез говорить (не изображая его как всего лишь предмет своих шатких догадок). (В этой связи необходимо особо подчеркнуть, что мы пользуемся употребленным в (В) словом говорить/сказать в его основном значении «ассерции», а не в значении простого произнесения или другого способа создания лишь внешней оболочки языкового произведения.)

Семантически вера а, что р, и знание а, что р, не исключают друг друга и не имплицируют ни друг друга ни отрицания другого из них. Тем не менее со знанием согласуется вера, а не неверие. Это связано, в частности, с тем фактом, что необходимым условием словесного (вербализованного) знания является отождествление предметов речи в разных высказываниях. Такое отождествление осуществляется в общем случае и в конечном счете в порядке веры (понимаемой в соответствии с (В)). Дело в том, что строгое, а вместе с тем конечное доказательство тождества предмета речи невыполнимо.

Однако, утверждение о знании а, что р, в нормальных условиях элиминирует утверждение о вере а, что р. Это в свою очередь связано с тем фактом, что вера является понятием производным от элементарного понятия знания. Последнее логически сильнее понятия веры; к тому же оно имеет прагматическое преимущество перед понятием веры. В результате оба они, наряду с другими эпистемическими выражениями, конкурируют друг с другом как орудия описания а.

Вместе взятые, эти положения означают, что локально говорящие выбирают либо глагол знать, что либо глагол верить, что. Но с другой стороны, в особых случаях допустим переход от утверждения о вере а к утверждению о знании а и даже в обратном направлении.

Повторим: знание, что р, не имплицирует отсутствия веры, что р. Автоматически можно лишь перейти от утверждения о чьем-то знании, что р, к высказыванию а ЗНАЕТ, что р, НЕ: ВЕРИТ, что р, т. е. к высказыванию с корректирующим контрастом, подчеркивающим, что выбор выражения знать вполне сознателен. Но в то же время знание не имплицирует и самой положительной веры, что р (оно, как элементарное отношение, вообще имплицирует лишь само себя). Отсутствие такой импликации отражается в подробностях представления (В), среди которых самую существенную роль играет стержневое нефактивное выражение готов сказать и идея лишь предположительного, данного всего лишь в аподозисе условного суждения, более широкого знания, имеющего свойство имплицировать р.

С этими импликационными лакунами связан один довольно своеобразный факт. В весьма специальных случаях заявление о знании (своем или чужом), что р, может сопровождаться риторическим заявлением об отсутствии веры, что р: а знает, что р, но поскольку р идет вразрез со всем остальным из того, в чем он отдает себе отчет, он «не может поверить, что р». Такое совмещение знания и отсутствия веры субъекта а (веры в смысле (В)) преподносится говорящим, безусловно, как парадокс, но оно в тесном смысле не противоречиво и следовательно не страдает элементарной аномалией.

На это обратил внимание Шмелев [Шмелев 1993:164–169]. Заметим, однако, что предложенные им два объяснения риторических оборотов типа «хоть знаю, да не верю» несостоятельны. Во-первых, вопреки тому, что утверждается в статье Шмелева [там же: 168], состояние веры (что р) ничуть не является нормой в отличие от неверия, и уже поэтому отклонение от «стандартов» в случае определенных возможных предметов знания («странных» предметов знания) не может само по себе служить истинной причиной заявлений о том, что кто-то «не верит, хотя и знает». Во-вторых, вера ни в коем случае не результат «свободного выбора субъекта», как утверждает автор [там же 1993: 169]. Например, предложение:

некорректно.

Как доказываются наши положения, относящиеся к узловому вопросу о соотношении веры и знания? Они подтверждаются наблюдениями, касающимися приемлемости/неприемлемости таких коллокаций, как те, которые иллюстрируются следующими примерами:

Примечание. Выражение к счастью, как известно, фактивно: оно имплицирует соответствующее знание говорящего и, в силу переходности «знания», такое же знание вообще. Но именно это несовместимо с ассерцией веры.

Что касается отражения доказываемого таким образом соотношения веры и знания, то оно достигается путем определенного истолкования того, чтб ее субъект готов сказать («установку» веры, так же как и многих других эпистемических состояний [но не знания], мы понимаем именно как «готовность сказать»). Это истолкование, воплощенное в (В), состоит в том, что предметом веры является содержание условной конструкции (причем не «субъюнктивной», т. е. не irrealis'а). Знание, что р, появляется лишь в антецеденте условной конструкции, т. е. оно не преподносится в ассертивном порядке. С другой стороны, относительно условной конструкции в (В) принимается в то же время, что ее антецедент (так же, как и любой вообще антецедент индикативной условной конструкции, ср. [Bogusławski, 1997]) включает пресуппозицию «я не говорю, что неверно, что α' (где α символизирует остальное содержание антецедента).» Вполне очевидно, что при такой интерпретации знание а, что р ив результате этого, конечно, истинность р), только допускается. Однако, это значит одновременно, что знание, что р, в предложении о вере и не исключается.

Данное обстоятельство чрезвычайно важно, так как оно обеспечивает необходимое противопоставление глагола верить, что таким эпистемическим предикатам, как сомневаться в том, что…, догадываться, что…, которые прямо (хотя и в порядке пресуппозиции) выражают незнание субъекта.

Приписывание веры вводит идею знания, которое шире любого ограниченного знания, причем субъект веры изображается как по крайней мере не отрицающий того, что такое знание существует. Это в конечном счете равносильно намеку, со стороны говорящего, на Всеведущее Существо и позволяет понять, почему в одном выражении верить, что совмещаются стихии «житейского» и религиозного. В (В) ответственность за это несут прежде всего клаузулы (к. i), (к. ii) консеквента в части [1], а также часть [2]. Добавим, что отрицательная формулировка [2] необходима: если бы мы предположили, что а готов утверждать, что кто-то знает что-то, то он признавал бы себя просто знающим, что р (в силу импликации в [1], которая охватывает (к. 11)), и тогда все сводилось бы к знанию (вера как состояние, отличающееся от знания, перестала бы существовать).

Что касается веры, предметом которой является существование самого Всеведущего, то она удовлетворяет требованиям формулы (В), так как, по предположению, «кто-то» в консеквенте условной конструкции в [1], т. е., практически, именно Всеведущий, знает, согласно (к. i), больше, чем о своем существовании, т. е. больше, чем о том, что ему просто присуще что-то: Он знает некое более богатое q, которое односторонне влечет за собой тот факт, что Ему «присуще что-то» (и что Он, следовательно, существует).

То, что речь должна идти именно о неограниченном знании, вытекает из следующего рассуждения. Предполагаемое, в ходе мысленного эксперимента, устранение «носителя тайны» в виде что-то_i путем подстановки на его место эксплицитной и, следовательно, конечной (ограниченной) формулировки привело бы к необходимости выбора одного из эпистемических состояний, адекватных данному (на этот раз уже замкнутому) содержанию в его соотношении с субъектом, о котором идет речь. Главными теоретическими кандидатами были бы, с одной стороны, знание, которое, как мы видели в п. 3, имеет преимущество перед верой (если возможна предикация знания, упраздняется предикация веры), с другой стороны — незнание вкупе с разными видами «суждений» (других, чем вера). Однако ни знание, ни (какое бы то ни было) суждение (вроде обычного предположения, допущения и т. п.) не сохраняли бы специфику исходного состояния. Для ее сохранения пришлось бы поставить упомянутую конечную формулировку на место р в (В), заменяя одновременно что-то_i в (B) каким-либо другим что-то_k, отличающимся, однако, теми же свойствами, которые присущи что-то_i в нынешнем (В). Поэтому уйти от мысли о том неограниченном знании, на которое наводит (В), невозможно. (Сказанное здесь представляет более строгое по форме изложение взгляда на феномен веры, который неоднократно встречался в литературе, ср. [Weltе 1982; Рieper 1986].)

Подчеркнем, что (В) лишь формально не исключает тождества «кого-то» в его двух вхождениях в части [1], т. е. в антецеденте и в консеквенте приводимой в [1] условной конструкции; нормально имеется в виду как раз их нетождество (этому соответствует тот факт, что оба вхождения не связаны в записи одним субскриптом). Добавим, что местоимение «кто-то» в антецеденте может естественным образом мыслиться как относящееся к субъекту а, а этот субъект заведомо является конечным существом (Бог — субъект знания, но не веры). (Стоит заметить, что нетождественный субъект в консеквенте явно перекликается с лицом, обозначаемым дательным падежом в родственном глаголе верить кому-нибудь, причем такое материальное соотношение глагольных единиц прослеживается по многим языкам.)

Веским обстоятельством, говорящим в пользу положений, выдвинутых в настоящем пункте, является поведение пропозициональных аргументов аналитического или априорного типа, в том числе аргументов в виде оценочных предложений. В основном они вообще не заполняют валентного места верить, что. Ср. следующие примеры:

Отчасти этому запрету или ограничению способствует тот факт, что содержание аналитических предложений нормально не является носителем той или иной ценности, в частности, положительной ценности, которая столь существенна в феномене веры (ср. п. 1). Однако в определенных условиях и такое содержание может приобрести, пожалуй, с весьма специальной точки зрения, положительную ценность; и тогда, скажем, предполагаемая априорная истина может стать предметом веры, ср. следующее приемлемое предложение:

Примечание. Если пропозициональный аргумент в (31) истинен, то он истинен a priori.

Более существенным фактором, препятствующим использованию аналитических предложений в качестве пропозициональных аргументов веры (более существенным, чем отсутствие в них положительной ценности), является, по-видимому, тот факт, что в большинстве случаев все релевантные данные находятся в распоряжении эпистемического субъекта а. Это легко проследить по примерам (28) — (30). В такой обстановке единственно естественным является применение на месте верить, что базисного эпистемического предиката знать, что (когда же речь идет о сравнении с некоторыми критериями, которые принимаются субъектом, также предиката считать, что, ср. (30)). В крайнем случае, например в условиях необычных умственных недостатков (эпистемического субъекта или говорящего) или особой сложности принимаемого во внимание содержания, можно прибегнуть к не-фактивному предикату вроде думать, что, ср. (28) или (30) с соответствующей подстановкой на месте слова верит.

Глагол верить, что встречается несколько чаще лишь при таких аналитических аргументах р, которые построены на модальных выражениях и которые намекают на синтетические обстоятельства, исключающие или допускающие что-то (не уточняя их), ср. придется, не может, может. Например, предложение

вполне корректно. Но если говорящий знает, что «он» подписал «этот документ» и знает, что если бы «он» не подписал «этот документ», его отец погиб бы, правильным будет высказывание

Замена знаю в (33) на верю была бы совсем неуместной ((33), правда, лишено свойственной вере положительной оценки, в противоположность (32), но этот компонент легко восполнить, добавляя к (33), скажем: Это хорошо, что он не руководствовался в своем действии низкими мотивами). Сделанное здесь наблюдение лишний раз подтверждает преимущество глагола знать, что перед глаголом верить, что.

Особое внимание необходимо обратить (еще раз) на то, что эпистемический субъект а, в соответствии со второй частью ремы в (В) ([2]), не исключает того, что кто-то действительно знает что-то_i которое влечет за собой р. Этим он отличается от лица, которое признает, что знание р логически предполагает знание чего-то_i (согласно [1]), но которое тем не менее отвергает знание чего-то_i, а вместе с тем истинность р (как по предположению имплицируемого пропозицией что-то_i). Поскольку такое лицо не удовлетворяет условию [2] в (В), его нельзя описать как верящего, что р. Следовательно, в отношении него необходимо предицировать отрицание веры, ср.:

По-видимому, эта недопустимость предицирования веры в (34) соответствует не только формуле (В), но и нормальной языковой интуиции, что, конечно, говорит в пользу формулы.

Вера часто характеризируется как эпистемическая установка на всеобщую и осуществляющуюся в конечном итоге (вопреки разным частным явлениям, которые могли бы противоречить этому) связность и понятность действительности (напомним речение Эйнштейна: «What is incomprehensible is that the universe is comprehensible»). Во всяком случае ее характеризуют таким образом в тех ее аспектах, которые ведут к «хорошему»; «хорошее», согласно этой установке, гарантируется, так сказать, на глобальном уровне (ср. понятие «космического оптимизма» в работе [Селезнев 1988: 251–252]).

Эти, думается, правильные ассоциации, связываемые с понятием веры, имеют свое недвусмысленное отражение в нашем семантическом представлении: это отражение видно в условной конструкции, содержащейся в [1], особенно в ее консеквенте.

С одной стороны, вера является, безусловно, так же как и знание, состоянием, а не действием или событием (в частности, она не является речевым действием или актом речи). Но с другой стороны, она тесно связана с человеческой деятельностью: по-настоя-щему верящее лицо от своего эпистемического состояния переходит к соответствующей активности; в свою очередь, активность требует отсутствия отчаяния, т. е. требует именно какой-то (подходящей) веры.

И эта двойственная истина, столь же важная, сколь и неоспоримая, четко отражается в нашем описании. Ей соответствует, именно, основная формула «готовности сказать». Эта формула обозначает, правда, состояние; но это такое состояние, благодаря которому субъект действует, причем действует отнюдь не просто как говорящее лицо: ведь речь сопутствует всем вообще действиям лиц. И не только сопутствует: она в огромной степени регулирует остальные действия, управляет ими.

Базисному эпистемическому глаголу знать, что, который никак не ограничивается человеческими или личными субъектами (пожалуй, даже подсолнухи знают, где солнце?), противопоставляются предикаты эпистемических состояний, свойственных лицам.

Среди них предикат верить, что занимает совершенно особое место: это конкурент знания, который, однако, как и уверенность, формально не исключает знания (в отличие от целого ряда других эпистемических предикатов, которые попросту исключают соответствующее знание и которые также в иных отношениях куда банальнее веры); с другой стороны, и отсутствие веры, неверие, не исключает соответствующего знания.

Одновременно наш глагол отличается тем, что возможности хотя бы только метафорического распространения его на животных намного более ограничены, чем у других эпистемических предикатов, даже таких, как быть уверенным, считать.

Это, можно сказать, самый человеческий предикат: именно он, как ни один другой, связывает нас с «трансцендентным миром», точнее, с Богом (агностик добавил бы здесь: если таковые существуют). И устанавливает он эту связь не только в минуты нашего озарения религиозными (или антирелигиозными) мыслями. Нет, он это делает всегда.

Апресян Ю. Д. Проблема фактивности: «знать» и его синонимы // Вопросы языкознания. 1995. № 4.

Арутюнова Н. Д. Знать себя и знать другого (по текстам Достоевского) // Слово в тексте и в словаре. Сб. ст. к 70-летию акад. Ю. Д. Апресяна / Ред. Л. Л. Иомдин, Л. П. Крысин М., 2000.

Селезнев М. Г. Вера сквозь призму языка // Прагматика и проблемы интенсиональности. М., 1988.

Шатуновский И. Б. Семантика предложения и нереферентные слова. М., 1996.

Шмелев А. Д. «Хоть знаю, да не верю» // Логический анализ языка. Ментальные действия / Ред. Н. Д. Арутюнова, Н. К. Рябцева М., 1993.

Boguslawski A. Grice ftir Konditionalsätze. Von «ich sage nicht, es ist wahr» zu «es ist nicht wahr» // Junghanss U., Zybatow G. (Hrsg.). Formale Slavistik Frankfurt am Main, 1997.

Boguslawski A. Science as Linguistic Activity, Linguistics as Scientific Activity. Warszawa, 1998.

Hintikka J. Knowledge and Belief. An Introduction to the Logic of the Two Notions. Ithaca; N. Y., 1962.

Lenzen W. Recent Work in Epistemic Logic. Amsterdam, 1978.

Miłosz Cz. Piesek przydrożny. Kraków, 1997.

PieperJ. Lieben, hoffen, glauben. Msnchen, 1986.

Welte B. Was ist Glauben? Gedanken zur Religionsphilosophie. Freiburg, 1982.

1.1. Вступительные замечания. Тема этой статьи тесно связана с общей проблематикой анализа грамматических категорий на разных уровнях языковой системы. Важные аспекты этой проблематики освещаются в трудах А. А. Холодовича. В его работах описание категорий глагола включает их соотнесение с семантической и формальной структурой предложения (см. [Холодович 1979: 138–160]). Исследование категорий глагола в комплексе «глагольный предикат — предложение в целом» получило дальнейшее развитие в трудах Лаборатории типологического изучения языков ИЛИ РАН (см. [Храковский, Оглоблин 1991]).

Выход анализа глагольных категорий на уровень предложения влечет за собой обращение к обозначаемой ситуации и ее компонентам. Понятие ситуации используется в работах, посвященных категориям глагола, в частности в теории диатезы и залога (см. [Холодович 1970:4—15; 1979:112–138; Храковский 1970: 27–30; 1974: 6–9; 2001а; Сильницкий 1973: 373–391]), в теории глагольного вида (см. [Сотпе 1976: 44–48; 2001; Мелиг 1985; Mehlig 2001; Барентсен 1995]). Это понятие выступает в лингвистической литературе в различных вариантах (ср. [Алисова 1971: 321; Гак 1973; 1998:252; Берниковская 2001]).

Далее речь идет о той разновидности ситуативного подхода, которая представлена в разрабатываемой нами модели функциональной грамматики (см. [Бондарко 1984; 1999; ТФГ 1987; ТФГ 1990; ТФГ 1991; ТФГ 1992; ТФГ 1996а; 1996б]). В создании шеститомного коллективного труда «Теория функциональной грамматики» участвовали 44 автора, в том числе сотрудники Лаборатории типологического изучения языков (см. разделы, написанные В. С. Храковским, Н. А. Козинцевой, Т. Г. Акимовой, В. П. Недялковым, И. Б. Долининой, А. Е. Корди и Л. А. Бирюлиным). В теоретических основаниях данной модели грамматики важную роль играет понятие категориальной ситуации (оно было введено и охарактеризовано в работах [Бондарко 1983а: 115–200; 1983б; 1984: 99—123]). В настоящей статье обобщаются наиболее существенные признаки, характеризующие это понятие, и высказываются некоторые положения, отражающие современный этап разработки рассматриваемого вопроса.

1.2. Соотношение «семантическая категория — функционально-семантическое поле — категориальная ситуация». Начнем с краткой характеристики трехчленного соотношения, одним из компонентов которого является «категориальная ситуация». Первый компонент — понятие, широко распространенное в разных направлениях лингвистической теории, два других отражают предлагаемую интерпретацию теории функциональной грамматики.

Семантические (понятийные) категории рассматриваются в лингвистической литературе как инварианты наиболее высоких уровней абстракции в сфере мыслительного (смыслового) содержания. Они выступают в различных вариантах, выражаемых различными средствами одного и того же языка и разных языков. Наиболее обобщенные категории представляют собой семантические константы, находящиеся на вершине системы вариативности (ср. такие категории, как время, модальность, качество, количество, пространство, бытийность, посессивность). Вместе с тем могут быть выделены категории, представляющие собой разные уровни вариативности семантической системы (ср., например, такие категории, как футуральность, императивность).

Рассматриваемые категории, с одной стороны, отражают свойства и отношения реальной действительности в восприятии человека, а с другой — имеют опору на язык. Речь идет о потенциальной опоре на всю совокупность возможных средств и их комбинаций в одном языке и в разных языках. Языковая интерпретация семантических категорий влечет за собой определенное преломление категориальных смыслов. Эти смыслы становятся (уже в преобразованном виде) элементами подсистем языка, подвергаются влиянию его строя (о категориях, выделяемых в сфере семантики, см. [Есперсен 1958: 46–61; Мещанинов 1945; Koschmieder 1965: 72–89, 101–106, 159–160, 211–213 и сл.; Кацнельсон 1972: 3—16, 78—127; 2001: 23—548; Яхонтов 1998]). В типологических и сопоставительных исследованиях семантические категории трактуются как некоторые общие и универсальные понятия, рассматриваемые в качестве основания для сравнения разнообразных способов их выражения в языках различного строя (см., например, [Fillmore 1968; Холодович 1970; Храковский 1974]). Наша интерпретация рассматриваемой проблематики изложена в целом ряде работ (см., например, [Бондарко 2002]).

Функционально-семантическое поле (ФСП) — это группировка взаимодействующих средств данного языка, выражающих варианты определенной семантической категории. Речь идет о семантической категории в ее языковом выражении, представленном в системе разноуровневых средств данного языка. Имеются в виду как грамматические (морфологические, словообразовательные, синтаксические), так и лексические средства. Ср. такие поля, как аспектуальность, временная локализованность, таксис, темпорапьность, персональность, залоговость, субъектность, объектность, качественность, количественность. Анализируемые поля — билатеральные единства, включающие план содержания и план выражения. Понятие поля сопряжено с представлением о некотором пространстве. В условном пространстве функций и средств устанавливается конфигурация центральных и периферийных компонентов поля, очерчиваются зоны пересечения с другими полями.

Категориальная ситуация (КС) трактуется нами как базирующаяся на определенной семантической категории и соответствующем поле типовая содержательная структура, варианты которой выступают в конкретных высказываниях. КС представляет собой один из аспектов передаваемой высказыванием общей сигнификативной (семантической) ситуации. Родовое понятие категориальной ситуации интегрирует видовые понятия — ситуации аспектуальные, таксисные, персональные, квалитативные, локативные, бытийные, посессивные, кондициональные и т. п. Если ФСП является парадигматическим единством, относящимся к языковой системе, то КС представляют собой своего рода проекцию поля на высказывание. Поскольку анализируемые ситуации всегда представлены в высказывании, т. е. выступают в речевой реализации предложения или сложного синтаксического целого, они заключают в своей структуре предикацию. Связь с предикацией — один из постоянных признаков КС.

В работах, посвященных грамматической семантике, в зависимости от их целей на передний план может выдвигаться каждый из компонентов рассматриваемого трехчленного соотношения, однако задачи конкретных исследований языкового материала в любом случае требуют обращения к уровню предложения, к речевым реализациям категориальной семантики в высказывании. Используемые термины различны. Эти различия отражают особенности исходных теоретических принципов и направлений исследований. Так, понятия и термины, представленные в трудах Лаборатории типологического изучения языков ИЛИ РАН и определяющие названия ряда этих трудов (ср. [Типология результативных конструкций 1983; Типология итеративных конструкций 1989; Типология императивных конструкций 1992; Типология условных конструкций 1998] и др.), связывают категориальный уровень грамматической семантики с уровнем предложения в тех аспектах категориальной семантики и грамматических структур, которые существенны для типологических исследований данного направления. Терминология, используемая нами, соотносит содержание семантических категорий и соответствующих полей с КС как категориальной характеристикой высказывания, существенной для данной разновидности теории функциональной грамматики. В любом случае выход на уровень предложения (в речи — высказывания) оказывается необходимым и существенным компонентом грамматики, строящейся на категориальной семантической основе.

2.1. Варианты категориальных ситуаций. Типовые КС, будучи семантическими инвариантами, реализуются в многоступенчатой и многомерной системе вариативности. Рассмотрим некоторые примеры.

Система вариативности аспектуальных ситуаций, представляющих собой аспектуальную характеристику высказывания, включает соотношение ситуаций тендентивно-предельных и нетендентивно-предельных. Тендентивная предельность характеризуется признаком направленности действия на достижение предела (с потенциальным пределом) и с реальным достижением именно того и только того предела, на который направлено действие (ср. понятие «естественного результата» процессов с «одной степенью свободы» в интерпретации А. А. Холодовича [Холодович 1979: 138–139]). Тендентивно-предельными являются оба члена видовых пар типа добиться — добиваться, вспомнить — вспоминать, исправить — исправлять, наладить — налаживать, киснуть — скиснуть, стареть — постареть. Например: Долго убеждал и наконец убедил. Нетендентивная предельность связана со «скачком в новое» (см. [Маслов 1984: 219]) при отсутствии какого-либо указания на ведущий к этому процесс. Ср., например, видовые пары типа задеть — задевать, заметить — замечать, назначить — назначать, попасть — попадать, похитить — похищать, появиться — появляться, случиться — случаться, а также несоотносительные глаголы совершенного вида типа зашипеть, отшуметь, изголодаться, прильнуть и т. п.

Выделяются две разновидности тендентивно-предельных ситуаций, связанные в русском и других славянских языках с противопоставлением совершенного и несовершенного вида (СВ — НСВ): 1) процессуальная разновидность, характеризующаяся элементом «направленность» (добиваться, уговаривать); 2) результативная разновидность, отличающаяся элементом «достижение» (добиться, уговорить). Существенно соотношение контролируемой и неконтролируемой тендентивности. Контролируемая тендентивная предельность возможна, естественно, лишь при одушевленном субъекте: выращивать — вырастить, изживать — изжить, строить — построить и т. п. Неконтролируемая тендентивность возможна как при одушевленном субъекте (полнеть — пополнеть, стареть — постареть, привыкать — привыкнуть), так и при неодушевленном (блекнуть — поблекнуть, гаснуть — погаснуть).

Варианты КС характеризуются определенным комплексом отличительных признаков. Так, признаками процессных ситуаций, выражаемых в высказывании при участии форм НСВ, являются: а) «срединность» — выделение в действии фиксируемого срединного периода, представление действия как уже начатого, но еще не законченного; например: Он с удовольствием смотрел, как складывал Александр тонкое черное платье на табурет и обрядовым жестом сложил вровень обе штрипки от брюк (Ю. Тынянов); б) перцептивность (наблюдаемость и другие виды восприятия), ср. приведенный выше пример, в котором перцептивность подчеркивается обозначением субъекта и процесса наблюдения (Он смотрел, как…); признак перцептивности отражает изобразительную (описательную) функцию высказывания — его направленность на описание наблюдаемой, так или иначе воспринимаемой ситуации; перцептивность может быть реальной, непосредственной, так или иначе представленной в контексте, например: Посмотри, там кто-то идет, или условной, образной, «литературной», например: «Падение Римской империи» совершалось столетиями, медленно и неуклонно, преисполненное житейской пестроты и сутолоки, как все в мире… (А. Блок); в) длительность;

г) динамичность — выражение динамики течения действия в фиксируемый период вместе с течением времен — от прошлого к будущему; передается динамика переходов от одного состояния в протекании действия к другому, более позднему; в рамках фиксируемого периода моменты t-1, t-2, t-З и т. д. соответствуют разным состояниям (этапам) развертывания процесса, см. [Бондарко 1983а: 116–159; 1983б].

Многоступенчатая вариативность характеризует таксисные (аспектуально-таксисные) ситуации (см. описание вариантов аспектуально-таксисных ситуаций в разделах коллективной монографии [ТФГ 1987], написанных Т. Г. Акимовой и Н. А. Козинцевой: [Акимова, Козинцева 1987а: 257–279; Акимова 1987: 275–280; Козинцева 1987: 280–288; Акимова, Козинцева 1987б: 288–294]; из работ последнего времени см. [Козинцева 2001]). Говоря о таксисных ситуациях, мы имеем в виду типовые содержательные структуры, представляющие собой тот аспект передаваемой высказыванием «общей ситуации», который связан с функцией выражения временной соотнесенности (сопряженности) действий в составе полипредикативного комплекса. Элементы этого комплекса относятся к одному и тому же временному плану (прошлого, настоящего или будущего). Например, в высказывании В то время как я подходил к этой комнате, они уже выходили из нее представлена аспектуально-таксисная ситуация типа «процесс — одновременный процесс».

Таксисные ситуации по своей структуре могут быть двучленными и многочленными. Первый тип является постоянным структурным признаком зависимого таксиса (Войдя в комнату, сосед остановился). В сфере независимого таксиса двучленная структура представлена в сложноподчиненных предложениях (Когда сосед вошел в комнату, он остановился). Двучленная структура таксиса возможна и в конструкциях с однородными сказуемыми (Сосед вошел в комнату и остановился), однако возможна и структура, содержащая более двух членов (Сосед вошел в комнату, остановился и все понял). Таким образом, таксис предполагает временные отношения действий в полипредикативных конструкциях, которые в одних случаях являются бинарными (это существенный структурный признак зависимого таксиса), а в других (в сфере независимого таксиса) могут включать и более двух членов.

Инвариантное значение таксиса (таксисных ситуаций) может быть определено как выражаемая в полипредикативных конструкциях временная соотнесенность действий, соотнесенность в рамках единого временного плана. Это значение выступает в следующих основных вариантах: а) отношение одновременности/неодновременности (предшествования — следования); б) временная соотнесенность действий в сочетании с отношениями обусловленности (причинными, условными, уступительными); в) взаимосвязь действий в рамках единого временного плана при неактуализованности указанных выше хронологических отношений. Например: а) Пока мы усаживались, он перебирал бумаги (одновременность); Как только закончу работу, обо всем поговорим (последовательность); б) Осознав это, он изменил свое решение (отношение предшествования — следования связано с отношением причины и следствия); в) Рассматривая этот вопрос, мы обращаем внимание… (в таких случаях для смысла высказывания существенно не хронологическое отношение одновременности двух действий, а значение сопряженности двух взаимосвязанных компонентов обозначаемой ситуации в рамках единого временного плана); ср. следующие примеры: Весь вечер они пели, танцевали, шумели (А. Чехов); действия в обозначаемой внеязыковой ситуации могут быть отчасти одновременными, отчасти разновременными (возможно, чередующимися), однако хронологические отношения не актуализируются: важно лишь то, что весь вечер был наполнен обозначенными действиями; Сестра вошла в комнату, приказав мне ждать; и здесь собственно хронологические отношения четко не выражены, они не актуальны для смысла высказывания: налицо лишь сопряженность обоих действий (двух компонентов полипредикативного комплекса) в едином временном плане.

Итак, во многих случаях выражается не дифференцированное отношение одновременности/последовательности действий, а лишь их совмещенность в едином «временном пространстве», представленном в высказывании (см. раздел «Замечания об отношениях недифференцированного типа» в [ТФГ 1987: 253–256]). Подчеркивая, что семантика таксиса далеко не всегда заключается в выражении хронологических отношений одновременности/не-одновременности (предшествования — следования), мы исходим из необходимости уделять особое внимание языковой интерпретации исследуемых отношений. Предлагаемая трактовка семантики таксиса включает некоторые коррективы по отношению к ранее вышедшим работам ([Бондарко 1984: 70–98; 1985]; подробнее об этом см. [Бондарко 1999:123–147]). Категория таксиса получает в современной лингвистической литературе различные истолкования, существенно отличающиеся от изложенного выше (ср., с одной стороны, анализ таксисных конструкций в статье Г. А. Золотовой [2001], а с другой — в работах В. С. Храковского [2001б; 2001в]). Значительные расхождения в интерпретации категории таксиса естественны. Они отражают, с одной стороны, многомерность изучаемого объекта, а с другой — различия в направлениях исследования. Думается, что на данной стадии разработки вопроса о таксисе разнообразие концепций, как и в большинстве других случаев, — фактор, способствующий углубленному осмыслению сути изучаемого явления (подробное рассмотрение спорных вопросов может быть темой статьи, непосредственно посвященной проблематике таксиса).

Одним из свойств системы ФСП являются их пересечения (см. [Пупынин 1990; Межкатегориальные связи 1996; Смирнов 1992; 2000]). Они затрагивают как поля внутри определенной группировки (таковы, в частности, пересечения полей аспектуальности, темпоральности и таксиса), так и поля, относящиеся к разным группировкам (ср. взаимные связи аспектуальности и количественности). Пересечения полей находят соответствие в сопряженных КС — аспектуально-темпоральных, аспектуально-таксисных, аспектуально-квантитативных и т. п. Ср., например, аспектуально-таксисные ситуации типа «длительность — наступление факта», реализующиеся в русском языке в таких вариантах, как а) «длительность — неожиданное наступление факта» (ср. конструкции типа НСВ — (и) вдруг СВ; НСВ — как вдруг СВ и т. п.), б) «длительность — сменяющее ее наступление факта» (без элемента внезапности), в) «желание, готовность осуществить действие — наступление факта, препятствующего его осуществлению»: хотел (было)… — но (или как вдруг) СВ; уже готовился… — но СВ; уже собирался… — как вдруг СВ и т. п. (данный вариант включает не только аспектуальные и таксисные, но и модальные элементы),

г) «длительность — наступление факта в один из ее моментов»,

д) «длительность — завершающее ее наступление факта».

КС, выступающие в определенных вариантах, включают все элементы высказывания, участвующие в выражении категориальной семантики. Так, варианты персональных ситуаций передают отношение к лицу, касающееся как субъекта-подлежащего, так и субъекта, выраженного дополнением, а также объекта и атрибута. Например: Это касается вас, а не меня; Рассматриваемое понятие трактуется нами…', Я знал, что мне с этим не справиться. Взаимодействие лексических и грамматических компонентов персональных ситуаций представлено в высказываниях типа Автор благодарит…; Ваша милость об этом и не думает. Одним из лексических средств выражения персональной семантики обобщенно-личного типа (без четкой дифференциации по отношению к неопределенно-личному значению) является лексема человек. Например: Только в одиночестве человек может работать во всю силу своей могуты (А. Герцен).

Понятие ситуации, как известно, широко используется при анализе семантической структуры предложения. Ситуативный подход к этой проблематике возможен и в парадигме КС. Нами используется понятие «субъектно-предикатно-объектная ситуация» (СПО-ситуация). Имеется в виду структура языкового содержания высказывания, включающая то или иное отношение обозначаемой общей ситуации к семантическим категориям «субъект» (С), «предикат» (П) и «объект» (О) в их взаимных связях и в их отношении к структуре предложения. Специфическая особенность СПО-ситуаций заключается в том, что они базируются на целом комплексе семантических категорий, а не на одной категории (как, например, императивные, локативные, посессивные ситуации). Отношение обозначаемой общей ситуации к семантическим элементам С, П и О понимается широко: значащим может быть и отсутствие данного элемента. Так, отсутствие О (в высказываниях типа Он спит) рассматривается как особая разновидность СПО-ситуации (см. анализ СПО-ситуаций в [ТФГ1992]).

Среди КС, совмещенных в составе передаваемой высказыванием общей сигнификативной ситуации, во многих случаях выделяется доминирующая КС — наиболее существенный и актуальный элемент из числа семантических элементов, формирующих смысл высказывания. Остальные семантические элементы составляют «фон». Они могут быть необходимым условием реализации доминирующей КС, но в иерархии актуализируемых элементов содержания высказывания их роль относительно второстепенна, вторична. Например, в высказывании Дай мне ложку! доминирующая императивная ситуация сочетается с дополнительными «фоновыми» элементами темпоральности, временной локализованности, аспектуальности, персональности, субъектности и объектности.

В следующих высказываниях доминирующей является экзистенциальная (бытийная) ситуация: Есть люди, которые бытуют в нашей жизни всерьез, и есть бытующие нарочно (Л. Гинзбург); В доме было тихо. — Есть кто? — крикнул я (Д. Гранин). В приведенных примерах экзистенциальная ситуация выступает как доминанта «общего» содержания высказывания. Ряд других семантических признаков взаимодействует с данной КС, обусловливая конкретные признаки бытия и его отношения к бытующей субстанции. Таковы признаки, относящиеся к сфере темпоральности, временной локализованности/нелокализованности (признак аспектуально-темпоральный), локативности, индивидуализации/генерализации, утверждения/отрицания, вопроса, интранзитивности и непредельности предиката существования. Эти семантические признаки могут интерпретироваться в качестве среды по отношению к доминирующей экзистенциальной ситуации как базисной содержательной системе (о бытийных ситуациях см. [Воейкова 1996]).

Категориальная доминанта высказывания может представлять собой комплекс взаимосвязанных КС. Например: Скажи он мне об этом раньше, я бы уехал. В состав доминирующего комплекса входят следующие КС: а) модальная ситуация предположения, б) сопряженная с ней кондициональная ситуация (в составе комплексной ситуации гипотетического условия), в) таксисная (в варианте последовательности двух предполагаемых действий), г) темпоральная (в варианте общей отнесенности предполагаемых действий к плану прошлого по отношению к моменту речи: к этому же временному плану относятся подразумеваемые реальные действия: «на самом деле он не сказал об этом раньше, и я не уехал»). Эти связанные друг с другом КС выступают на фоне других категориальных признаков, включенных в содержание данного высказывания; таковы: а) персональный признак сопоставления предполагаемых действий лица, о котором идет речь, и говорящего; б) залоговый признак актива; в) аспектуальный признак конкретных целостных фактов; г) признак определенности.

2.2. Категориальные ситуации на уровне целостного текста. Анализ КС может выходить за пределы «элементарного высказывания», соответствующего предложению или сложному синтаксическому целому, и распространяться на более широкие фрагменты текста и на текст как целое. В частности, такой подход оказывается необходимым при анализе того компонента «аспектуально-темпорального комплекса», который я называю, используя термин Г. Рейхенбаха, временным порядком. Имеется в виду отражаемое в высказывании и целостном тексте языковое представление «времени в событиях», т. е. представление временной оси, репрезентируемой событиями, процессами, состояниями, обозначениями моментов времени и интервалов (на другой день, через пять минут и т. п.). Языковая интерпретация временного порядка включает динамичность «наступлений фактов» («возникновения новых ситуаций», смены ситуаций) и статичность «длительностей» («данных ситуаций») в сочетании с обозначением или импликацией интервалов между действиями; рассматриваемым представлением охватывается и отнесенность к определенному моменту или периоду времени, выражаемая обстоятельственными показателями типа с тех пор, с того дня, через месяц и т. п.

Структуру временного порядка в тексте образуют различные комбинации динамичности/статичности. Эта оппозиция строится на основе аспектуальных семантических признаков «возникновение новой ситуации» (ВНС) — «данная ситуация» (ДС) и таксисных признаков последовательности/одновременности. В русском и других славянских языках комбинации указанных признаков выражаются с участием форм СВ и НСВ. Смена ситуаций в структуре временного порядка может подчеркиваться обстоятельствами типа затем, потом и т. п.

Ситуативный подход, реализуемый на уровне целостного текста, используется при анализе КС разных типов (в частности, представляют интерес суждения о текстовых аспектах семантики обусловленности, высказанные в статье В. Б. Евтюхина [2001]). Непосредственное отношение к рассматриваемой проблематике имеют такие понятия, как «темпоральный (модальный, персональный) ключ текста», «ключ временной локализованности/нелокализованности» (см. [Бондарко 1984: 41–42]).

2.3. Универсально-понятийный и конкретно-языковой аспекты понятия КС. В понятии КС могут быть выделены два аспекта: универсально-понятийный и конкретно-языковой. КС в первом аспекте — понятие, относящееся к области универсальных инвариантов. Речь идет о типовых ситуациях, базирующихся на относительно универсальных семантических категориях. Семантика КС на данном этапе анализа трактуется в отвлечении от особенностей языковой семантической интерпретации, связанной со спецификой строя отдельных языков. В принципе возможны гипотетические построения системы аспектуальных, темпоральных, таксисных и т. п. типовых ситуаций, рассчитанные на потенциальные приложения к неограниченному числу языков различного строя. Заметим, что такие построения, универсальные по замыслу, фактически являются результатом обобщения фактов определенного круга учитываемых исследователем языков. При их приложении к другим языкам они неизбежно модифицируются и уточняются. Все это, однако, отнюдь не снимает значимости типологии КС, стремящейся к универсальности. Мы имеем здесь дело с своего рода рабочей гипотезой, необходимой в типологических и сопоставительных исследованиях. Во всех случаях необходимым этапом (аспектом) исследования и описания типовых КС является характеристика особенностей семантической и структурной категоризации ситуаций в анализируемых языках.

Акимова Т. Г. Аспектуально-таксисные ситуации (локализованные во времени) в сложноподчиненных предложениях// Теория функциональной грамматики: Введение. Аспектуальность. Временная локализованность. Таксис. Л., 1987.

Акимова Т. Г., Козинцева Н. А. Зависимый таксис (на материале деепричастных конструкций)//Теория функциональной грамматики: Введение. Аспектуальность. Временная локализованность. Таксис. Л., 1987а.

Акимова Т. Г., Козинцева Н. А. Аспектуально-таксисные ситуации, нелокализованные во времени (кратный таксис)// Теория функциональной грамматики: Введение. Аспектуальность. Временная локализованность. Таксис. Л., 1987б.

Алисова Т. В. Очерки синтаксиса современного итальянского языка: (Семантическая и грамматическая структура простого предложения). М., 1971.

Барентсен А. А. Трехступенчатая модель инварианта совершенного вида в русском языке // Семантика и структура славянского вида. I / Ред. Ст. Кароляк. Kraków, 1995.

Бондарко А. В. Принципы функциональной грамматики и вопросы аспектологии. Л., 1983а (2-е изд., стереотип.: М., 2001).

Бондарко А. В. Категориальные ситуации (к теории функциональной грамматики) // Вопр. языкознания. 1983б. № 2.

Бондарко А. В. Функциональная грамматика. Л., 1984.

Бондарко А. В. О таксисе (на материале русского языка) // Zeitschrift für Slawistik. 1985. Bd 30. № 1.

Бондарко A. В. Основы функциональной грамматики: Языковая интерпретация идеи времени. СПб., 1999.

Бондарко А. В.Теория значения в системе функциональной грамматики: На материале русского языка. М., 2002.

Берниковская Т. В. Семантика польского предложения: Типовая ситуация с адресатным значением. Минск, 2001.

Воейкова М. Д. Бытийные ситуации // Теория функциональной грамматики: Локативность. Бытийность. Посессивность. Обусловленность. СПб., 1996.

Гак В. Г. Высказывание и ситуация // Проблемы структурной лингвистики, 1972. М., 1973.

Гак В. Г. Языковые преобразования. М., 1998.

Евтюхин В. Б. Обусловленность в тексте // Исследования по языкознанию. СПб., 2001а.

Есперсен О. Философия грамматики: Пер. с англ. М., 1958.

Золотова Г. А. К вопросу о таксисе // Исследования по языкознанию. СПб., 2001.

Кацнельсон С. Д. Типология языка и речевое мышление. Л., 1972.

Кацнельсон С. Д. Категории языка и мышления: Из научного наследия. М., 2001.

Козинцева Н. А. Аспектуально-таксисные ситуации (локализованные во времени) в полипредикативных конструкциях сочинительного типа // Теория функциональной трамматики: Введение. Аспектуальность. Временная локализованность. Таксис. Л., 1987.

Козинцева Н. А. Таксисные конструкции в русском языке: одновременность // V. S. Chrakovskij, М. Grochowski and G. Hentschel (eds.).

Studies on the Syntax and Semantics of Slavonic Languages: Papers in Honour of Andrzej Boguslawski on the Occasion of His 70^th Birthday. Oldenburg, 2001.

Маслов Ю. С. Очерки no аспектологии. Л., 1984.

Межкатегориальные связи в грамматике. СПб., 1996.

Мелиг X. Семантика предложения и семантика вида в русском языке // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XV. М., 1985.

Мещанинов И. И. Понятийные категории в языке // Труды Военного ин-та иностр. языков. 1945. № 1.

Пупынин Ю. А. Функциональные аспекты грамматики русского языка: Взаимосвязи грамматических категорий. Л., 1990.

Сильницкий Г. Г. Семантические типы ситуаций и семантические классы глаголов // Проблемы структурной лингвистики, 1972. М., 1973.

Смирнов И. Н. Семантика субъекта/объекта и временная локализованность // Теория функциональной грамматики: Субъектность. Объектность. Коммуникативная перспектива высказывания. Определенность/неопределенность. СПб., 1992.

Смирнов И, Н. Ситуации временной нелокализованности действия и семантика интервала (на материале русского языка) // Проблемы функциональной грамматики: Категории морфологии и синтаксиса в высказывании. СПб., 2000.

Типология результативных конструкций: (результатов, статив, пассив, перфект). Л., 1983.

Типология итеративных конструкций. Л., 1989.

Типология императивных конструкций. СПб., 1992.

Типология условных конструкций. СПб., 1998.

ТФГ1987= Теория функциональной грамматики: Введение. Аспектуаль-ность. Временная локализованность. Таксис. Л., 1987 (2-е изд., стереотип. — М., 2001).

ТФГ 1990 = Теория функциональной грамматики: Темпоральность. Модальность. Л., 1990

ТФГ 1991 = Теория функциональной грамматики: Персональность. Залоговость. СПб., 1991.

ТФГ 1992 = Теория функциональной грамматики: Субъектность. Обьектность. Коммуникативная перспектива высказывания. Определенность/неопределенность. СПб., 1992.

ТФГ 1996а = Теория функциональной грамматики: Качественность. Количественность. СПб., 1996.

ТФГ 1996б = Теория функциональной грамматики: Локативность. Бытийность. Посессивность. Обусловленность. СПб., 1996.

Холодович А. А. Залог. 1: Определение. Исчисление // Категория залога: Материалы конференции. Л., 1970.

Холодович А. А. Проблемы грамматической теории. Л., 1979.

Храковский В. С. Конструкции пассивного залога: (определение и исчисление) // Категория залога: Материалы конференции. Л., 1970.

Храковский В. С. Пассивные конструкции // Типология пассивных конструкций: Диатезы и залоги. Л., 1974.

Храковский В. С. Концепция диатез и залогов (исходные гипотезы — испытание временем) // Международная конференция «Категории глагола и структура предложения», посвященная 95-летию проф. А. А. Холодовича и 40-летию Лаборатории типологического изучения языков ИЛИ РАН. Санкт-Петербург. 28–30 мая 2001 г.: Тез. докл. СПб., 2001а.

Храковский В. С. Таксисные конструкции (опыт классификации) // Теоретические проблемы функциональной грамматики: Материалы Всероссийской научной конференции (Санкт-Петербург, 26–28 сентября 2001 г.). СПб., 2001б.

Храковский В. С. Таксис (история вопроса, определение и типология форм) // A. Barentsen and Y. Poupynin (eds). Functional grammar: Aspect and Aspectuality. Tense and Temporality. München, 200 le.

Храковский В. С., Оглоблин А. К. Группа типологического изучения языков ЛО ИЯ АН СССР // Вопр. языкознания. 1991. № 4.

Яхонтов С. Е. Понятийные категории, скрытые категории, таксономические категории // Типология. Грамматика. Семантика. СПб., 1998.

Comrie В. Aspect: An Introduction to the Study of Verbal Aspect and Related Problems. Cambridge etc., 1976.

Comrie B. Some thoughts on the relation between aspect and Aktionsart // Barentsen A. and Poupynin Y. (eds). Functional Grammar: Aspect and Aspectuality. Tense and Temporality. München, 2001.

Fillmore Ch. J. The Case for Case // Bach E., Harms R. T. (eds). Universals in Linguistic Theory. N. Y., etc., 1968.

Koschmieder E. Beitrage zur allgemeinen Syntax. Heidelberg, 1965.

Mehlig H. R. Überlegungen zur sog. allgemeinfaktischen Verwendungsweise des ipf. Aspekts im Russischen // Barentsen A., Poupynin Y. (eds). Functional Grammar: Aspect and Aspectuality. Tense and Temporality. München, 2001.

Среди таксисных ситуаций, различающихся выбором глаголов совершенного (СВ) и несовершенного вида (НСВ), выделяются обычно три основных типа: последовательность действий (1), параллелизм (2) и наступление события на фоне процесса (или состояния) (3); ср. следующие стандартные примеры[2]:

Существует четвертый тип соотношения ситуаций, который был выделен еще Кошмидером [Koschmieder 1930] и который вслед за ним называется «Koinzidenz» (коинциденция). В русской аспектологии, насколько мне известно, нет устоявшегося термина, хотя, например, Бондарко [Бондарко 1987: 250–253] пишет о явлениях, тесно связанных с коинциденцией, обсуждая «отношения „псевдоодновременности“». Не углубляясь дальше в терминологические вопросы, ясности ради я буду использовать традиционный термин.

Коинциденция не является, по сути дела, разновидностью таксиса, поскольку связь в данном случае сводится не к временнóму соотношению, а к логическому совпадению двух ситуаций. Скорее всего, здесь правомерно говорить о том, что две предикации относятся к одной и той же ситуации, освещая ее лишь под разными углами зрения[3] [Богуславский 1977: 271; Rûžička 1980: 201]. Для иллюстрации посмотрим следующие примеры:

Важно подчеркнуть, что функция коинциденции никак не обусловлена видовой принадлежностью глагола (она вообще не зависит от того, есть в данном языке вид (как грамматическая категория) или нет). Поэтому Леман и его соавторы [Lehmann et al 1993: 162] правы, когда пишут: «Taxische Koinzidenzen sind Instanzen natiirlicher Chronologie». В пользу этого утверждения говорят следующие достаточно очевидные факты:

Коинциденция встречается в языках типа немецкого, в котором нет видовой системы; ср. (5) и (6):

Близкородственные языки, в которых имеется система грамматических видовых оппозиций и которые для обозначения этих оппозиций используют одинаковые средства, могут различаться по способу передачи коинциденции, в то время как средства для выражения трех названных выше основных типов таксисных ситуаций являются одинаковыми. Примером могут служить русский и польский языки. В русском языке для выражения коинциденции используются преимущественно деепричастия СВ (на — в(ши)), тогда как в польском языке с этой целью применяются скорее всего деепричастия от глаголов НСВ (на — ąc); ср. переводы русских примеров (4) — (5) на польский язык:

Такая «замена» деепричастия СВ на деепричастие НСВ (без изменений в семантике) объяснима только как следствие того, что лексическое значение глаголов, создающих видовую пару, становится идентичным в точно определяемых условиях. Эти условия сводятся к так называемым тривиальным критериям видовой парности, которые, в двух словах, заключаются в том, что (а) глаголы СВ, употребленные в прошедшем времени для обозначения однократных действий, обязательно заменяются на лексически идентичные глаголы НСВ, если данный контекст переводится в план наст. вр. (так называемое «настоящее нарративное»); (б) глаголы СВ, обозначающие однократные (локализованные во времени) действия, заменяются на соответствующие глаголы НСВ, если те же действия обозначаются как неограниченно многократные[4]. Поскольку — как было указано выше — коинциденция не затрагивает собственно акциональных свойств лексемы, по которым глаголы видовой пары могут отличаться друг от друга[5], эти отличия отступают всецело на задний план, оставляя, так сказать, место для других функций синтаксически подчиняемой предикации (в том числе для коммуникативных целей, которыми мы здесь заниматься не будем).

Дальнейшее изложение будет нацелено на то, чтобы показать, каким образом в литовском языке коинциденция может выражаться с помощью самого близкого функционального аналога деепричастий, имеющегося в этом языке, т. е. с помощью так называемых «полупричастий» (лит. pusdalyviai). Формальное их отличие от русских и польских деепричастий состоит в том, что полупричастия имеют формы им. падежа (и только его) и склоняются по родам и числам (ср. табл. 1). Факты, выявленные в результате анализа, описанного ниже, служат доводом в пользу того, что в современном литовском литературном языке (лит. lietuvių bendriné kalba), по-видимому, не существует морфологически парных глаголов, которые соответствовали бы тривиальным условиям видовой парности. Иными словами, даже те морфологически парные глаголы, лексическое значение которых максимально сближено, не способны полностью заменять друг друга в условиях коинциденции.

В литовском языке наблюдаются явные зачатки видовой системы, подобной той, которая существует в русском (и в польском) языке, в том смысле, что средства словообразования (аффиксы) используются для расширения глагольных основ, вследствие чего в определенных случаях создаются пары из производящего и производного глаголов, лексически настолько близких, что возникают основания для того, чтобы рассматривать эти пары как видовые. Такая парность характерна не только для суффиксации, но и для префиксации. Последнее имеет место как раз у целого ряда глаголов речи (verba dicendi), а также глаголов, обозначающих ментальные состояния или изменения ментального состояния (verba sentiendi).

Во избежание недоразумений следует подчеркнуть, что необходимым условием для видовой парности является тождество лексических значений производящей и производной основ. Все утверждения, касающиеся глагольных пар, приводимые в этом и следующих разделах статьи, касаются только совпадающих для этих глаголов значений, по которым глагольные лексемы группируются в классы (см. ниже).

Мы можем говорить лишь о явных зачатках видовой системы, но не о грамматикализованной системе видообразования по нескольким причинам[6]:

• Парность в сформулированном выше смысле создается только в рамках определенных лексических и акциональных групп, но во на всем «массиве» глаголов литовского языка, для которых видовые противопоставления были бы в принципе вообразимы (по семантическим соображениям).

• Даже там, где парность является довольно регулярным (частотным) явлением, нельзя, как правило, сформулировать те условия, которые бы однозначно определяли выбор одного из двух (лексически одинаковых) глаголов или, точнее, те контексты, в которых нетривиальные различия между парными глаголами подвергались бы нейтрализации и приходилось бы выбирать только один из них. По крайней мере, до сих пор никому такие условия указать не удалось. Из этого вытекает, что оба глагола в паре не вступают в дополнительное функциональное распределение, т. е. употребление одного глагола вместо другого (в рамках пары) не подвержено четко предсказуемым нелексическим фактором (хотя тенденции этого имеются, см. ниже).

В каких группах признаки видовой парности все-таки проявляются? Перечисляя эти группы, я буду пользоваться одной из тех теорий вида, авторы которых стремятся показать систематическое и типологически значимое взаимодействие между акциональными типами глаголов и видом (как грамматической категорией), а именно, теорией Вальтера Броя под сокращенным названием ILА (Interaktion zwischen Lexik und Aspekt); см. [Breu 1996; 1997; 2000].

Выделить следует, во-первых, глаголы с внутренним «правым» пределом (GTER)[7], типа i¸tikinti «убедить/убеждать», atidaryti (langa) «открыть/открывать (окно)», perrašyti (laiška) «переписать/ переписывать (письмо)». Для них, однако, типична суффиксация, а суффигированные производные таких глаголов (соответственно i¸tikinėti, atidarinėti, perrašinėti) включают, как правило, тот или иной дополнительный дистрибутивный оттенок, отдаляющий их лексически от «своих» производящих основ. Иными словами, в первую очередь они служат не для обозначения предельного процесса, а указывают на тот или иной тип множественности либо одного из партиципантов ситуации, либо самого действия (поэтому глаголам на — inė- часто приписывают какой-то неопределенный «уменьшительный оттенок», лит. mažybinis atspalvis). На самом деле, суффиксальное образование «парных» глаголов в литовском языке весьма продуктивно. Встречается оно и в других акциональных классах. Но эти производные, как правило, факультативны (в том смысле, что на их месте часто можно употребить и исходные основы); вместе с тем они не способны заменить производящие их основы с точно тем же лексическим значением.

Во-вторых, существуют глаголы, обозначающие ситуации с обязательным «левым» пределом, т. е. состояния, предполагающие то или иное естественное начало (класс ISТА). Большинство литовских глаголов этого акционального класса могут обозначать как само состояние, так и переход в это же состояние. Ср., например, sutikti и suprasti, которые вне контекста (и в определенной грамматической форме) акционально двузначны: Jonas sutiko su Onos siülymu может значить либо «Иван согласился с предложением Анны», либо «Иван был согласен с предложением Анны». С логической точки зрения, акт речи, через который выражается согласие, предшествует состоянию «согласия». И действительно, глаголы этого акционального класса часто принадлежат двум лексическим группам одновременно: с одной стороны, они выражают определенный речевой акт, с другой стороны, они служат для выражения соотнесенного с данным речевым актом ментального состояния. Подобным образом, Klausytojai suprato, apie ką kalbėjo pranešėjas может значить либо «слушатели поняли, о чем говорил докладчик», либо «слушатели понимали, о чем говорил докладчик». Среди глаголов, обозначающих речевые акты, соотнесенные с наступающими после них ментальными состояниями, а также среди глаголов, обозначающих ментальные состояния и переходы в них, парность наподобие видовой практически не наблюдается[8]. Среди акционального класса ISTA глагольные пары, которые могли бы стать «кандидатами на видовые пары», относительно систематически образуются только от эмотивных глаголов и глаголов, обозначающих разные виды восприятия (verba percipiendi), например, justi/pajusti «ощущать/ощутить», jausti(s)/pa(si)jausti «чувствовать (себя)/почувствовать (себя)», matyti/pamatyti «видеть/увидеть», girdėti/išgirsti «слышать/услышать». Сюда можно было бы отнести также пару liesti/paliesti, «касаться/коснуться, затрагивать/затронуть».

В-третьих, продуктивно префиксальное образование «пар» от бесприставочных глаголов, называющих непредельные процессы (ACTI); ср. miegoti => pamiegoti, stovėti => pastovėti с их русскими эквивалентами спать => поспать, стоять => постоять. В русской аспектологии видовая парность здесь нередко оспаривается, но Брой и Леман ее принимают [Breu 2000; Lehmann 1999] на том основании, что лексическое значение деривата не отличается от производящей основы, а приставка добавляет всего лишь фазовое ограничение. Мы учитываем такое образование пар прежде всего из-за его высокой частотности в текстах (см. раздел 4).

В-четвертых, глаголы, обозначающие точечные действия, в частности конклюзивные акты, к которым принадлежит прежде всего основная масса глаголов, обозначающих речевые акты; ср. sakyti/pasakyti «говорить (=сказать)», prašyti/paprašyti «просить», klausti(s)/pa(si)klausti «спрашивать», dėkoti/padėkoti «благодарить», sveikintis/pasisveikinti «здороваться», siūlyti/pasiūlyti «предлагать», žadėti/pažadėti «обещать». У глаголов, объединяемых в такие пары (TTER), как лексическое, так и акциональное значения полностью совпадают; это отличает их от пар, относящихся к классам GTER или ISTA[9]. Поэтому можно полагать, что попарное сопоставление глаголов класса TTER, а также глаголов класса ACTI (см. выше), в условиях минимальных пар может выявить определенные различия в их функционировании, которые не сводятся к собственно аспектуальным или, тем более, к лексическим различиям. Литовские полупричастия демонстрируют как раз подобную ситуацию.

Для эмпирического анализа поведения полупричастий были использованы тексты современной литовской художественной прозы и научно-популярной литературы. Данные основываются на выборках из корпуса текстов, который составлен в Лаборатории компьютерной лингвистики Университета им. Витаутаса Великого в Каунасе[10]. Основную часть выборки составляет связный текст из каунасского корпуса (объем выборки — немногим более 15 Мб). Из анализа были исключены случаи употребления полупричастий с союзными словами типа prieš «перед тем, до того (как)», поскольку такие союзные слова сами по себе «доопределяют» временную функцию причастия. (См. [Богуславский 1977] применительно к русским деепричастиям.)

Если ограничиться попарно сопоставляемыми глаголами, то в нашей выборке насчитывается 413 полупричастий от бесприставочных глаголов, а от приставочных глаголов, образующих с ними пары (почти всегда с приставкой ра-, в единичных случаях также с приставками su-, už-, iš- и pri-), — 81. Оценивая это соотношение, можно сказать, что среди попарно организованных глаголов полупричастия от бесприставочных глаголов встречаются примерно в пять раз чаще, чем от их квазивидовых дериватов с приставками.

Поскольку исходная гипотеза состояла в том, что коинциденция особенно характерна для конклюзивных глаголов, в частности для глаголов, обозначающих речевые акты (см. выше), был задан список из 16 пар глаголов этой лексической группы[11]. Большинство из них относится к классу ТТЕR; исключение составляют только vadinti/pavadinti, vadintis/pasivadinti, относящиеся к группе ISТА, и, возможно, aiškinti/paaiškinti, aiškintis/išsiaiškinti, teisinti/pateinsinti, teisintis/pasiteisinti, которые нужно, скорее всего, отнести к группе СТЕК. Кроме того, было исследовано 27 глаголов неречевых, также принадлежащих к акциональному классу 15ТА, причем 20 из них объединяются в пары (т. е. было 10 пар). Всего исследовано 89 глаголов («парных» и непарных).

Исходная и главная гипотеза заключалась в том, что в морфологических парах глаголов, обозначающих речевые акты, чье лексическое значение, по всей видимости, одинаково, полупричастия приставочного («перфективного») глагола используются прежде всего для обозначения коинциденции (а бесприставочные для подтипов таксиса). Посмотрим сначала результаты подсчетов для 16 пар речевых глаголов (см. табл. 2).

Высказанную только что гипотезу эти данные ни в коей мере не подтверждают. Правда, соотношение между частотой таксисного и коинцидентного употребления полупричастий от некоторых высокочастотных глаголов свидетельствует в пользу выше сформулированной гипотезы. Так, например, соотношение для пары со значением «говорить/сказать (что Р)» таково: sakuti 20: 48, pasakuti 0: 6 (таксис: коинциденция). Но подобные единичные факты статистически не показательны.

В принципе тот же результат мы получим, сопоставив частотность всех глаголов, выступающих в парах. Картина здесь следующая:

Следовательно, гипотеза о том, что среди «парных» глаголов, обозначающих речевые акты, дериваты с приставками чаще используются с целью обозначения коинциденции, на нашем материале не подтверждается.

Из таблиц 2 и 3 вытекает еще и то, что полупричастия от бесприставочных «парных» глаголов речевых актов вообще употребляются гораздо реже, чем от их производящих основ; соотношение примерно 1:9.

В работах, посвященных русским деепричастиям, высказывалось мнение, что функцию коинциденции они выполняют преимущественно в постпозиции по отношению к финитному глаголу, которому они синтаксически подчиняются, см. [Rûžička 1980: 200]. Аналогичная гипотеза применительно к литовским полупричастиям подтверждается, и то на крайне сигнификантном уровне; см. таблицу 4.

Нужно признать, что большинство примеров дала пара rašity/parašity «писать/написать», и столь высокая доля, приходящаяся на данную пару, может легко исказить реальную картину. Но даже если мы вычтем случаи употребления этих двух глаголов и, таким образом, «очистим» данные из табл. 4, разница в распределении все равно удерживается на высоком уровне; тогда χ² = 7,63 > χ² _0,01; f=1 = 6,64.

После такого отрицательного вывода мы остаемся без ответа на вопрос о том, какую функцию выполняют причастия от приставочных «парных» глаголов. Если верно, что лексически они не отличаются от исходных глаголов (основ), а их приставкам приписывается перфективирующая функция, то как они «согласовывают» эту функцию с (утверждаемой[12]) общей функцией полупричастий указывать на одновременность действий? И нельзя ли все-таки отметить какое-либо распределение функций между полупричастиями обоих глаголов в паре, не сводимое к лексическим различиям?

Посмотрим на следующий пример[13]:

Первую форму от глагола класса ISTA (užmdamas) можно заменить на действительное причастие прошедшего времени (uzémçs), тем самым подчеркнув его ингрессивный компонент; в любом случае это полупричастие задает таксисное соотношение. Однако временнóе соотношение собственно интересующей нас формы paŽadėdamas с финитным глаголом kreipėsi остается неопределенным: в принципе оно могло бы обозначить коинциденцию («обратился к народу, обещая/пообещав»), но в данном контексте такое прочтение маловероятно потому, что нельзя обратиться к адресату, одновременно произнося его имя и тем самым обещая ему что-то. Перед нами здесь, скорее всего, последовательность речевых действий: «обратился к народу и пообещал».

Подобные наблюдения можно сделать и на основе многих других случаев, встретившихся при просмотре данных корпуса. Ср. еще один пример:

Следует ли заданное полупричастием paaiškindami (от приставочного глагола paaiškinti <= aiškinti «пояснять, выяснять») и финитным глаголом grçzino соотношение понимать как последовательность («когда вернули… пояснили») или как наступление события «пояснили» на фоне «возвращали»? Ни полупричастие, ни финитное сказуемое[14] не позволяют решить этот вопрос однозначно. Более того, вполне возможно акционально диффузное чтение: «возвращали / вернули…, причем пояснили».

В связи с этим укажем на одно любопытное обстоятельство: полупричастия могут употребляться, подчиняясь финитным глаголам, которые задают замкнутый промежуток времени. Ср. пример (11), в котором полупричастие atsakinédama «отвечая (на разные вопросы)» подчинено сказуемому — форме глагола pasèdèti; этот глагол обозначает непредельный процесс, а приставка разводит лишь внешнее, чисто временнóе ограничение:

Это пример настоящего нарративного, в котором последовательность действий подчеркивается нанизыванием финитных глагольных форм с перфективирующими, по большой части «лексически опустошенными» приставками. Замечательно в этом примере то, что pasėdi «посидит» задает инклюзивный интервал, который, так сказать, заполняется мультипликативными действиями (atsakinėdama). Вместе с тем, трудно представить себе, как замкнутый интервал, который по сути дела мыслится как «нерасщепляемый» на более мелкие интервалы, может допускать при себе подчиненный предикат, который как раз этот интервал расчленяет на такие подинтервалы. Соотношение представимо как: pasėdi… atsakinėdama ≈ «сидит…, некоторое время отвечает на (разные) вопросы». Русские деепричастия подобного (а также обратного, см. ниже) соотношения принципиально не допускают.

Как бы обратную сторону того же явления представляют случаи, в которых сами полупричастия образованы от глаголов с «делимитативной» приставкой pa-. См. пример (12), где идет речь о многократной ситуации с полупричастием глагола pažaisti и в котором этот глагол является приставочным «делимитативом» от žaisti «играть»:

Здесь pažaisdamas — сопровождающее действие, которое происходит каждый раз, когда производится «главное» действие (dėjo «клал»). В этом соотношении можно увидеть коинциденцию, но на нее накладывается обозначение нелокализованного во времени попутного действия («время от времени, иногда»). Здесь можно было бы употребить также полулричастие от производящего глагола žaisti, причем именно в функции коинциденции, но оно уменьшало бы образность рисуемой картины, поскольку утрачивается функция временнóй делимитации, внесенной здесь приставкой ра-. Благодаря ей pažaisdamas, в отличие от žaisdamas, производит эффект «экземплярной наглядности». Этот эффект был бы свойствен и финитной форме того же глагола в наст. вр. (pažaidžia): dėjo… pažaisdamas ≈ «клал/накладывал… каждый раз поиграв». Из такого сопоставления полупричастий обоих парных глаголов вытекает, что в полупричастиях не теряются те функции, которыми характеризуются и отличаются друг от друга соответствующие глаголы в финитном употреблении.

То же различие между полупричастиями от бесприставочного непредельного глагола и от приставочного его «делимитати-ва» можно отметить в следующем примере:

Полупричастие от глагола pasvsjoti «помечтать» служит как будто бы аппозитивным уточнением того, что названо финитным глаголом (kas) i¸ galva ateina «(что) приходит/придет в голову». Поэтому можно сказать, что здесь оно выполняет определительную функцию. Но помимо этого, с точки зрения временнóй структуры данного отрывка текста, действие, названное формой pasvajodamas, может лишь чередоваться как с действием, названным в главном предикате, так и с действием другого (синтаксически однородного) полупричастия prisimindamas.

Представленный здесь анализ случаев употребления полупричастий в текстах современной литовской художественной прозы и научно-популярной литературы следует считать весьма предварительным. Тем не менее, подобных случаев можно привести несметное количество. Поэтому наши наблюдения позволяют сделать вывод о том, что полупричастия от «парных» перфективных глаголов вообще не являются специализированными формами для выражения значений таксиса или коинциденции. Вместе с тем, у глаголов, называемых перфективными (лит. i¸vykio veikslo), нет принципиальных ограничений на использование полупричастий, которые по общей классификации принадлежат к причастиям наст, времени и, тем самым, к классу слов, приспособленных для обозначения таксиса одновременности.

Важнее то, что наблюдения, которые мы обсуждали выше, позволяют предполагать, что полупричастия литовского языка «копируют» акциональный потенциал тех глаголов, от которых они образовываются, сохраняя при этом все те различия, которые существенны для взаимодействия с грамматическим временем (особенно с настоящим временем). При этом их акциональные свойства не «нейтрализуются», а лексические отличия, которые приставочные «парные» глаголы обнаруживают по сравнению с производящими их основами, не уходят. Тем самым подтверждается вывод о том, что «выбор глагола из пары производящего — производного продолжает подчиняться практически полностью лексическому потенциалу каждого глагола» [Вимер 2001].

Такой вывод необходимо подкрепить дальнейшими детальными исследованиями, подвергая его, так сказать, верификационным испытаниям. Но уже сейчас можно продвинуться еще на один шаг вперед. В референциально-ролевой грамматике существует понятие «частичной нейтрализации» (restricted neutralization) семантических различий в определенных синтаксических условиях. Нейтрализация эта создает условия для синтаксической связности как на уровне предложения, так и между предложениями на уровне дискурса[15]. Например, если функцию подлежащего могут выполнять также те именные группы, которые не кодируют первый семантический актант сказуемого, то легко реализовать устойчивый топик даже тогда, когда семантический статус соответствующего референта в смежных предложениях меняется. Именная группа, находясь в позиции подлежащего, пользуется своего рода «синтаксическим приоритетом»[16]. Таким образом, пассив превращается в удобное техническое средство для поддержания одного и того же топика в длинных цепочках предложений, даже если он не всегда является первым семантическим актантом предиката (и прямое соотношение, действующее по умолчанию между уровнем семантических актантов и их синтаксической кодировкой, нарушается).

Аналогическое явление мы наблюдаем в области темпоральной (не синтаксической) связности между предложениями, если сопоставим поведение русских видовых пар и их наиболее близких эвкивалентов в литовском языке, выборочно анализированных выше. Критериями, нейтрализующими в четко определенных типах контекстов лексические («нетривиальные») различия между глаголом СВ и глаголом НСВ, вступающими в русском языке в парах, являются тривиальные условия парности (см. Вступление). Результаты анализа поведения литовских глагольных пар показывают, что с ними такой нейтрализации не происходит, т. е. каждый из «парных» глаголов во всех случаях сохраняет свои лексические особенности (какими бы тонкими они ни были), «не снимая» их в каких-либо категориальных условиях. Если в работе [Вимер 2001] это было показано прежде всего для финитных форм литовских глаголов, то результаты данного анализа обнаружили, что лексические и акциональные свойства литовских глаголов, организованных в морфологических парах, сохраняются для каждого также и в полупричастиях в тех условиях, когда их самые близкие русские и польские эвкиваленты, деепричастия, выявляют частичную нейтрализацию для нужд коинци-денции.

Таким образом, нейтрализация лексических («нетривиальных») и акциональных различий между глаголами, соотнесенными как морфологические и семантические производное и производящее, стоит рассматривать как своего рода пробный камень

«Equi-NP deletion», в «контроле» за рефлексивизацией и за одно- или разнореферентностью в сочетаниях с инфинитивными пропозициональными актантами и т. д. См. подробнее [Van Valin, LaPolla 1997:264 ff.].

для проверки грамматикализованное™ видовых оппозиций. Пары в литовском языке условиям подобной нейтрализации, видимо, не удовлетворяют.

Список условных сокращений

TTER тотально-терминальные глагольные лексемы

GTER градуально терминальные глагольные лексемы

ISTА инцептивно-статальные глагольные лексемы

АСТI беспредельно-процессные глагольные лексемы

Богуславский И. М. О семантическом описании русских деепричастий: неопределенность или многозначность?// Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1977. Т. 36. № 3.

Бондарко А. В. Таксис // Теория функциональной грамматики: Введение. Аспектуальность. Временная локализованность. Таксис / Отв. ред. А. В. Бондарко. Л., 1987.

Вимер Б. Аспектуальные парадигмы и лексическое значение русских и литовских глаголов: Опыт сопоставления с точки зрения лексикализации и грамматикализации // Вопр. языкознания. 2001. № 2.

Гловинская М. Я. Семантические типы видовых противопоставлений русского глагола. М., 1982.

Зализняк Анна А., Шмелев А. Д. Введение в русскую аспектологию. М., 2000.

Коротаева Э. И. Из наблюдений над деепричастным оборотом // Проблемы истории и диалектологии славянских языков: Сборник статей к 70-летию члена-корреспондента АН СССР В. И. Борковского / Отв. ред. Ф. П. Филин. М., 1971.

Маслов Ю. С. Вид и лексическое значение глагола в современном русском литературном языке // Очерки по аспектологии. Л., 1984 [репр. ст. 1948 г.: Изв. АН СССР. Отд. лит. и яз. Т. 7. Вып. 4].

Breu W. Komponentenmodell der Interaktion von Lexik und Aspekt // Girke W. (Hrsg.). Slavistische Linguistik, 1995. Milnchen, 1996. (Slavi-stische BeitrSge. Bd 342).

Breu W. Семантика глагольного вида как отвлечение от предельных свойств лексем (иерархическая модель компонентов) // Семантика и типология славянского вида II / Ред. Ст. Кароляк. Krakôw, 1997.

Breu W. Zur Position des Slavischen in einer Typologie des Verbalaspekts (Form, Funktion, Ebenenhierarchie und lexikalische Interaktion) // Breu W. (Hrsg.). Problème der Interaktion von Lexik und Aspekt (ILA). Tübingen, 2000. (Linguistische Arbeiten, 412).

Koschmieder E. Durchkreuzung von Aspekt- und Tempussystem im Prâsens // Zeitschrift ftir Slavische Philologie. 1930. Bd 7.

Lehmann V. Aspekt // Jachnow H. (Hrsg.). Handbuch der sprachwissenschaft-lichen Russistik und ihrer Grenzdisziplinen. Wiesbaden, 1999.

Lehmann V. & Hamburger Studiengruppe. Interaktion chronologischer Fak-toren beim Verstehen von Erzâhltexten (Zur Wirkungsweise aspektuel-ler anderer und Defaults) Il Kempgen, S. (Hrsg.). Slavistische Linguistic 1992 (Referate des XVIII. Konstanzer Slavistischen Arbeit-streffens Bamberg 14.—18.9.1992). München, 1993. (Slavistische Bei-trâge, 304).

Rüîiâka R. Studien zum Verhâltnis von Syntax und Semantik im modemen Russischen I. Berlin, 1980.

ValeckienèA. Funkcinè lietuviq kalbos gramatika. Vibius, 1998.

Van Valin R. D. Jr., LaPolla R. J. Syntax. (Structure, meaning and function). Cambridge, 1997.

0.1. Базовые понятия морфологического анализа были выработаны в ходе многовековой исследовательской традиции на материале индоевропейских языков. Это прежде всего само понятие морфемы как элементарного (простого, далее неделимого) языкового знака и разного рода классификации морфем. Важнейшими из них являются содержательная классификация морфем (корни и аффиксы) и позиционная классификация аффиксов относительно корня. Эмпирической базой индоевропейских языков были обеспечены такие позиционные группировки аффиксов, как префиксы, инфиксы и суффиксы (или постфиксы); понятия «циркумфикс» (неразрывающая прерывная морфема, представленная и в индоевропейских языках) и «трансфикс» (разрывающая прерывная морфема, характерная для семитских языков) вошли в научный обиход общей морфологии позднее, см. [Мельчук 1963]. Кроме того, традиционная позиционная классификация аффиксов включает еще термин «окончание» или «флексия»— важнейшее понятие для индоевропейской морфологии. По этому параметру индоевропейские языки характеризуются как «флективные» или «флектирующие». Предложенный Э. Сепиром для типологической характеристики индоевропейских языков термин «фузия» [Сепир 1934] до сих пор не стал общепринятым, хотя наименование «фузирующие языки» представляется более адекватным, входя в ряд противопоставлений с языками агглютинирующими и изолирующими.

Функциональная классификация морфем предполагает их деление на разные группы по участию в построении словоформы. По этому параметру аффиксальные морфемы делятся на словообразовательные и словоизменительные (деривационные и реляционные). Эта классификация представляется недостаточной и неполной, поскольку классифицируются только аффиксы. В современной морфологии функциональная классификация морфем предполагает их деление на обязательные и необязательные. В общем случае обязательными морфемами являются корни, аффиксы же могут быть как обязательными, так и необязательными.

0.2. С учетом сказанного предельно обобщенная модель индоевропейской словоформы может быть представлена в следующем виде:

Нотация: R — корень, F — флексия, тm— аффикс (левее R — префикс, правее — суффикс). Знак (m) предполагает, что в данных позициях аффиксов может быть более одного. Знак (г) отражает наличие в индоевропейской словоформе композитивного механизма, ср. ниже, 0.4. В модели не отражена инфиксация, как не характерная для современных индоевропейских языков.

Прописными буквами выделены обязательный элементы. Модель представляет собой цепочку; тем не менее, индоевропейская словоформа традиционно делится на две части — основу и окончание (флексию). Языки, имеющие флексию и не имеющие ее, противопоставлялись как «органические» и «механические». Этот «лингвистический расизм» был преодолен уже в XIX в., но, тем не менее, еще А. А. Реформатский противопоставлял агглютинацию и фузию как две «тенденцию» морфологического конструирования и различие между ними выражал формулой: фузионная словоформа есть бином, агглютинативная — цепочка [Реформатский 1965].

0.3. Я полагаю, что все языки, имеющие морфологию, могут быть разделены по позиционному параметру на две группы, в зависимости от присущих им моделей словоформы:

Модель (2) предполагает, что в данном языке слово регулярно начинается с корня. Вся грамматическая информация, передаваемая обязательными аффиксами, располагается начиная с правой границы словоформы. Эта модель распространена в Евразии: тюркские, тунгусо-маньчжурские, монгольские языки, а также японский и корейский. В Америке, кроме эскимосско-алеутских языков, такую же модель словоформы имеет язык кечуа (Боливия, Перу, Эквадор).

Модель (3) не предполагает, что в данном языке слово регулярно начинается с аффикса, но оно может начинаться с аффикса; это модель с нефиксированной позицией корня. Грамматическая информация в языках этого типа предшествует корню в глагольных словоформах (показатели лица, времени и наклонения), а иногда и в именных словоформах (показатели посессивности). Эта модель распространена в Северной и Южной Америке, а также в Африке (языки банту). В Евразии она представлена отдельными островками, специально об этом см. [Володин 2001]. Теоретически возможна модель словоформы

но вряд ли она реализуется в каком-либо конкретном языке. Корень — слишком важный компонент, чтобы регулярно замыкать словоформу. Есть языки, где корень сдвинут почти к самой правой границе словоформы (таков, например, кетский язык, ср. ниже, 1.3.3.), на уровне непосредственного наблюдения словоформы часто кончаются корнем, но в системе корень всегда «прикрыт» аффиксами. Выражение «префиксальные языки» не является точным термином.

0.4. Весьма существенным представляется наличие в системе языка композитивного механизма, который отмечается, в частности, в индоевропейских языках, ср. (1). Таким образом, вышеприведенные модели могут иметь следующие варианты:

Модель (2а) характерна для уральских языков, модель (3а) — для большинства палеоазиатских языков, распространена она и в американо-индейских языках, ср. ниже, 1.3.1–1.3.3. Развитие композитивного механизма может приводить к возникновению инкорпорации, т. е. к формированию организованных как словоформы единиц, которые возникают в речи (устной или письменной) для выражения тех или иных синтаксических отношений. Инкорпорация — не более чем частный грамматический прием, в качестве типологической характеристики этот термин неадекватен.

Инкорпорация представлена, например, в чукотско-корякских языках, она получила заметное распространение в современном финском языке; из числа индоевропейских языков инкорпорация может быть усмотрена в немецком.

0.5. Итак, индоевропейские языки, если рассматривать их с линейной точки зрения, характеризуются моделью словоформы типа (За); их существенное отличие от других языков состоит в том, что они имеют элемент F (флексия), морфему, в которой сосредоточена грамматическая информация. Это предполагает, что префиксы в индоевропейских языках являются деривационными элементами и как таковые относятся к числу необязательных. В агглютинирующих языках, характеризуемых моделями (3), (3а), словоизменительные, обязательные элементы могут располагаться левее корня.

Более точное изображение модели индоевропейской словоформы имеет вид:

Некоторые морфемы могут располагаться в линейной цепочке словоформы после флексии; это случай достаточно редкий, но в модели он должен быть учтен. Знак (ш) взят в скобки, т. к. в этой позиции может встречаться боле одной морфемы, ср. русск.:

Для постфлексионных элементов индоевропейской словоформы Р. О. Якобсоном был предложен термин аннекс, но он не привился. Современная русистика предпочитает термин постфикс.

1.0. Позиционная грамматика (варианты названия: дистрибутивный анализ, ранговый анализ, методика порядкового членения, грамматика порядков) возникла как средство морфологического анализа языков, имеющих ярко выраженную цепочечную структуру (агглютинирующие языки). Прежде чем оформиться в виде строгих моделей, позиционная грамматика должна была пройти неизбежный путь интуитивных догадок и поисковых построений «применительно к данному случаю». Примерами таких эмпирических построений являются работы Г. Алпарова на материале татарского языка [Алпаров 1927], Н. Ф. Яковлева и Д. Ашхамафа на материале адыгейского языка [Яковлев, Ашхамаф 1941], а также И. М. Дьяконова на материале мертвого шумерского языка [Дьяконов 1967]. Во всех перечисленных работах строятся позиционные модели (порядковые таблицы) словоформ описываемых языков. Все авторы обращают внимание на то, что анализируемые цепочки аффиксов упорядочены, «перемещать их бывает невозможно» [Алпаров 1927: 23]; все авторы подчеркивают, что позиция элемента в цепочке стабильна. Ср. в этой связи принципиально важное высказывание об адыгейском глаголе:

Сколько бы префиксов ни было в наличности в данной форме глагола, порядок этих префиксов всегда остается таким же, каким он был бы в максимально возможной, наибольшей по числу префиксов форме. Это позволяет разбирать по приведенным схемам порядок расположения префиксов в любой форме глагола [Яковлев, Ашхамаф 1941: 353].

Это замечание позволило в последствии И. И. Ревзину эксплицитно сформулировать различие между порядком элемента в цепочке (как величиной постоянной) и его квазипорядком (как величиной переменной) и определить порядок элемента как его максимальный квазипорядок относительно точки отсчета. Формализация, предложенная в работе [Ревзин, Юлдашева 1969], хронологически не первая. Ей предшествовала порядковая модель Г. Глисона, обобщающая опыт американских лингвистов, занимавшихся описанием аборигенных языков Америки [Глисон 1959]; но модель Глисона не свободна от некоторых недостатков и уязвима для критики.

Начиная с 60-х годов XX века в советской (впоследствии — в российской) лингвистике появляются работы, главным образом диссертационные, в которых приемы позиционной грамматики или грамматики порядков сознательно используются для описания глагольной морфологии различных языков. Среди них можно назвать работы по ительменскому языку [Володин 1966; 1976] по энецкому [Сорокина 1975], алеутскому [Головко 1984], алюторскому [Мальцева 1994], кетскому [Буторин 1995; Wemer 1997], по японскому [Алпатов 1983] и североамериканскому языку кламат [Стегний 1983]. Элементы позиционной грамматики применительно к материалу тунгусо-маньчжурских языков (эвенкийского и эвенского) использованы в работе [Недялков 1992]. (Список не претендует на полноту.)

Как принципиально новое применение позиционной грамматики следует охарактеризовать использование ее для анализа языков изолирующего типа: языка ниуэ [Полянская 1995], а также кхмерского и лаосского [Дмитренко 1998]. Если в ниуэ наблюдаются еще некоторые признаки агглютинации, то уж в кхмерском и лаосском никакой морфологии нет. С. Ю. Дмитренко исследует позиционное распределение минимальных знаков (аналогов морфем) в составе так называемой «глагольной группы», которая, как и синтетически организованная агглютинативная словоформа, представляет собой сложный знак.

1.1. На современном этапе развития позиционной грамматики ее основные постулаты могут быть сформулированы следующим образом.

1.1.1. Язык по своей природе линеен, поэтому всякий сложный знак есть упорядоченная цепочка простых (элементарных) знаков.

1.1.2. Поскольку цепочка упорядочена — последовательность составляющих ее элементов стабильна.

1.1.3. Если некоторый элемент в цепочке сложного знака отсутствует — его место вакантно.

1.1.4. Для определения значения того или иного элемента его позиция в цепочке может оказаться важнее, чем его экспонент.

Подход к сложному знаку как к линейно организованной цепочке снимает антиномию между языками, имеющими морфологию и не имеющими морфологии. Границы сложного знака определяются в обоих случаях совершенно недвусмысленно: в системе агглютинирующего типа это терминальные (левая и правая) морфемы, составляющие словоформу; в системе изолирующего типа это те же терминальные элементы (имеющие статус служебных слов), между которыми в строго определенной последовательности располагаются все прочие элементарные знаки, составляющие глагольную (или именную) группу. По-видимому, нет принципиальной разницы и между агглютинативной и фузионной системами, поскольку и та и другая имеют линейный характер.

1.2. Итогом позиционного анализа конкретного языкового материала является таблица, включающая полную дистрибуцию всех аффиксальных морфем относительно точки отсчета, которая может быть выбрана произвольно, в зависимости от целей исследования. Позиции (порядки) элементарных знаков обычно нумеруются, получая положительные или отрицательные номера. Если в данной системе любой сложный знак начинается с корня (левая терминальная позиция), то все прочие позиции естественно получают положительные номера. Если же корневой элемент, обычно принимаемый за точку отсчета, занимает в цепочке сложного знака нетерминальную позицию — порядки аффиксальных элементов нумеруются положительно (направо от корня) и отрицательно (налево от корня). Бывают случаи, когда корневой элемент в цепочке сдвинут к правой границе; в этом случае положительную нумерацию могут получать порядки аффиксов левее корня, т. е. те порядки, которых больше. Так сделано, например, для кетского языка, в котором левее корня выделяется 14 позиций, а правее — всего две [Буторин 1995:11] или три [Wemer 1997:155]; последние в обоих случаях нумерованы отрицательно. В позиционной модели кхмерской «глагольной группы» 18 «предкорневых» позиций маркированы отрицательно, а 5 позиций, следующих за нулевой, имеют положительные номера [Дмитренко 1998: 13–14]. Способ нумерации не имеет принципиального значения, ср. ниже, 1.3.2.

Итак, в результате дистрибутивного анализа мы получаем максимальную модель словоформы (или ее аналога в системе изолирующего типа). Не менее важным в позиционной грамматике является понятие минимальной модели.

1.3. Максимальная модель включает в свой состав от 20 до 30 позиций (порядков) — такое усреднение мы получаем, сопоставляя данные различных языков. Вероятно, самоочевидно то, что цепочка такой длины не может быть реализована в речи, тем более что максимальная модель практически всегда содержит взаимоисключающие порядки. В речи реализуются модели меньшей протяженности, из которых минимальными являются такие, которые содержат только обязательные элементы.

В системе изолирующего типа минимальная модель, по-видимому, всего одна — она включает в свой состав элементарный знак нулевого порядка, «ядро группы» [Дмитренко 1998: 14]. Для систем агглютинирующего типа обычно характерно наличие нескольких минимальных моделей словоформы.

Процитирую характеристику минимальной модели, которая, намой взгляд, наиболее адекватно отражает суть данного понятия:

Рассмотрим несколько примеров реализации минимальных моделей в конкретных языках. Рассматриваются модели словоформ финитного глагола (подкласс глагольных словоформ, выражающих независимый предикат).

1.3.1. Чукотский язык. В этом языке по способу спряжения различаются моно- и полиперсональные глаголы; следовательно, ожидаемое количество минимальных моделей должно быть не менее двух:

Такова минимальная модель моноперсонального глагола. Нотация: Р — лицо, Т/М — время-наклонение, А — вид, Num — число. Показатели Р фиксируются как в левой, так и в правой терминальной позиции, но в конкретной словоформе может быть представлена только одна из них — иными словами, эти позиции являются взаимоисключающими.

Для чукотского языка характерна модель (3а), ср. выше, 0.4; но компонент (r) здесь не показан.

Минимальная модель полиперсонального глагола должна иметь специальную позицию для лица/числа объекта (Р_ob), отдельную от позиции лица/числа агенса (P_ag):

Из (8) видно, что в модели представлено три позиции для показателей лица/числа объекта. Они являются взаимоисключающими, ср. следующие реализации:

В (9а), (9б) морфа — tэk соотнесена со значением агенса и, следовательно, занимает правую терминальную позицию P/Num, ср. 7; в (9в) она соотнесена со значением объекта и занимает позицию Р_ob³, ср. (8).

Минимальная модель словоформы императива в чукотском имеет следующий вид:

Это модель моноперсонального глагола. В модели полиперсонального глагола должны быть добавлены дополнительно распределенные позиции Р_оb, ср. (8).

Исполнитель в императиве различается во всех лицах/числах:

В чукотском языке, помимо финитных глаголов, независимый предикат могут выражать формы так называемых предикативов, ср. [Володин 2000а]. Минимальная модель этих словоформ имеет следующий вид:

О морфологическом сегменте — in(e) см. ниже, 3.2.

Итак, в чукотском только финитный глагол имеет четыре минимальных модели словоформы. Учет минимальных моделей предикативов, имен и наречий существенно увеличит этот список.

1.3.2. Язык кламат. Этот язык полноценно (на уровне грамматики, словаря и текстов) обследован американским дескриптивистом М. Баркером в 60-е годы XX века. В максимальной позиционной модели насчитывается 25 порядков, маркированных цифровыми индексами слева направо, начиная с № 1 (левая терминальная позиция). Подобный способ нумерации свидетельствует о том, что Баркер (как истый дескриптивист) не был озабочен проблемой поиска точки отсчета в анализируемой системе и устанавливал дистрибуцию морфем, не разделяя их на корни и аффиксы. В модели Баркера выделяется три несмежных позиции, заполненные морфемами, которые могут быть квалифицированы как корневые:

Проблема установления минимальных моделей словоформы Баркера не занимала; для этого пришлось написать целую диссертацию, что и было сделано В. А. Стегнием в 1983 г. В этой последней работе установлено 8 минимальных моделей словоформы финитного глагола [там же: 15]. Поскольку в порядке 7 представлено наибольшее количество морфем, то следует ожидать, что именно эти морфемы больше других претендуют на статус корневых и именно порядок 7 должен быть представлен в любой словоформе. Тем не менее, это не так. Морфемы порядка 7 образуют глагольные словоформы (1) самостоятельно (в обязательном сочетании с морфемой порядка 23), (2) в сочетании с порядком 4, (3) в сочетании с порядком 10, (4) в сочетании с обоими названными порядками. Несколько конкретных примеров:

Наряду с этим фиксируются словоформы, не содержащие морфем порядка 7, но включающие морфемы порядков 4 и 10 или только порядка 4:

Ограничимся этими примерами. Они могут оставить невольное впечатление, что наивысшей степенью обязательности обладает порядок 23 — он представлен в любой из приведенных словоформ. Это порядок аффиксальный, но он занят показателями категории Т/М. Следует подчеркнуть, что в этой же позиции в кламат находятся показатели императива, различающие исполнителя второго и первого лица в ед. и мн. числе, ср. выше, (10), (11). Лицо в неимперативе выражается в кламат за пределами глагольной словоформы.

1.3.3. Кетский язык привлекается к сопоставлению отнюдь не по причине наличия в нем большого количества минимальных моделей. Вероятно, их не менее двух десятков (скорее даже более), этот вопрос еще не исследован. В кетском языке, как и в кламат, позиция корневой морфемы — не единственная и не стабильная. В максимальной модели, построенной Г. К. Вернером, таких позиций три: К1 (нулевой порядок, сдвинутый к правой границе словоформы), К2 и КЗ (порядки 12 и 13 соответственно) [Werner 1997:154–155]. Эта тройка составляет так называемую «рамку основы» (Stammrahmen); в максимальной модели С. С. Буторина соответствующие фрагменты определяются как «левое/правое составляющее базы», причем в правом составляющем (нулевой порядок) выделяются подпорядки «корень» и «полукорень». Это весьма существенное уточнение, которое подтверждает нестабильность позиции корня в глагольной словоформе кетского языка. В работе [Максунова 2002], единственной диссертации по кетскому, защищенной носительницей языка, — некритическое следование модели Вернера приводит к прямым курьезам. Например, у глагола «забывать» прерывная «основа» имеет вид эн-/-/-сюк в однократном способе действия и эн-/-/-сёк-н¸-да в многократном способе действия (выделены морфы, которым приписан нулевой порядок). Поскольку по Вернеру нулевая позиция всегда приписана крайней правой морфеме в цепочке «основы», то выходит, что у глагола «забывать» в разных способах действия — разные корни. Этот пример далеко не единственный. Подобные казусы, впрочем, в высшей степени полезны — они определяют направление для дальнейшего совершенствования и экспликации позиционной модели кетского языка. Возможно, для кетского языка, как и для языка кламат, целесообразнее было бы отказаться от идеи нулевого порядка.

1.4. Важным понятием позиционной грамматики является также понятие подпорядка, введенное Ревзиным. Этому понятию дается следующее определение:

Далее совершенно справедливо замечено, что система тем проще, чем меньше подпорядков в каждом порядке. В имеющихся позиционных описаниях разных языков максимальная модель включает обычно немного подпорядков. Так, в кетской модели Буторина таких позиций (разделенных на подпорядки) всего 4 из 17 [Буторин 1995], а Вернер обходится вовсе без них [Werner 1997]. Правда, надо сказать, что три из четырех деленных на подпорядки позиций содержат показатели категории числа с нулевым экспонентом ед. числа— деление на подпорядки в данном случае вряд ли оправдано. Весьма продуктивно лишь деление нулевой позиции на подпорядки корня и полукорня, ср. выше, 1.3.3.

В модели алеутского глагола лишь одна позиция (порядок 27) разделена на четыре подпорядка: индикативный, оптативный, императивный и превентивный [Головко 1984: 15]. Подобное членение представляется чрезмерно детализированным. Если для выделения императива в отдельный подпорядок основания есть (собственная структурная модель словоформы), справедливо это и для превентива (специфический выбор показателей лица), то оптатив и индикатив, судя по приведенному материалу, ведут себя как морфемы одного подпорядка.

Модель языка кламат не содержит ни одного подпорядка, хотя порядок 23 явно нуждается в таком делении: помимо ряда морфем, которым вполне можно приписать категориальное значение модальности, есть в этой позиции «суффикс существительного» [Стегний 1983: 19]. Этот показатель, без сомнения, должен быть выделен в собственный подпорядок.

1.5. В модели узбекского глагола, представленной в работе [Ревзин, Юлдашева 1969], напротив, подпорядков излишне много. Они представлены в каждом порядке, даже в таких, как порядок 4, содержащий одну морфему — ма (отрицание). Этот порядок представлен в модели двумя подпорядками: 4.0 (нулевое заполнение — неотрицание) и 4.1 (состав его уже известен). В порядке 3, где представлены «каузативность» (подпорядок 3.1), «взаимность, совместность» (3.2), «пассивность» (3.3.), выделен и подпорядок 3.0, означающий отсутствие вышеперечисленных значений. Ревзин даже указывает, что нулевой аффикс есть в каждом порядке, и специально подчеркивает разницу между, скажем, нулевым аффиксом 3 л. ед. ч. (порядок 6) и большинством других нулей, которые означают лишь отсутствие данного значения. Далее сказано: «Рассмотрение порядков дает возможность внести существенные уточнения в трактовку нулевого знака» [там же: 52].

Предложенный в этой работе способ экспликации позиционной модели не нашел продолжателей. Все авторы, перечисленные выше (ср. 1.0), отдают себе отчет в том, что лингвистический нуль есть не простое, а категориально значимое отсутствие, за нулевым экспонентом всегда стоит совершенно конкретное значение одного из членов той или иной парадигмы. Отсюда следует, что нулевая морфема возможна только в обязательных (реляционных) позициях, а приписывать нули там, где никакого значения нет, а есть лишь его отсутствие, — на мой взгляд, совершенно не нужно.

Следует вообще воздерживаться от соблазна «плодить лишние нули». Например, в чукотско-корякских языках (ср. выше, 1.3.1) левая и правая терминальные позиции в модели глагольной словоформы, занятые показателями категорий Р и Р/Num соответственно, нулевых морфем не имеют, равно как не имеют их позиции, занятые показателями Р_ob. Личное спряжение в чукотско-корякских языках организовано строго дистрибутивно: маркируется либо левая, либо правая терминальная позиция. Лишь в одной точке парадигмы лицо не выражено вообще никак, ср. чукотск.:

2.1. Согласно постулату 1.1.2 (ср. выше, 1.1), последовательность позиций, составляющих цепочку сложного знака, стабильна. Это значит, что любой элементарный знак в цепочке должен занимать только один, приписанный ему порядок, маркированный определенным цифровым индексом. Знаки с одинаковым экспонентом, занимающие разные порядки, которые не являются взаимоисключающими — могут быть зафиксированы в составе одной конкретной цепочки словоформы, но при этом они будут иметь разные значения. Ср. данные чукотского языка:

Морфа — ra- в обоих случаях занимает один и тот же квазипорядок (ср. выше, 1.0, также ниже, 4.1) как относительно левой границы словоформы, так и относительно корня (морфа — от-), но порядки у морфы — ra- разные. В (16а) она соотнесена со значением футура, в (16б) — со значением дезидератива, который выражается циркумфиксом:

Возможно сочетание этих двух показателей в составе одной словоформы:

Здесь — ra₁ имеет футуральное значение, — ra₂- дезидеративное значение.

Аналогичная картина наблюдается в ительменском языке:

В данном случае — al₁- имеет значение дезидератива, — аl₂— футуральное значение. Они разделены показателем имперфективного вида — qz(u) — и не могут, как в чукотском, занимать смежных позиций.

Такого же рода случай обнаруживается в максимальной модели глагольной группы в изолирующем кхмерском языке: элементарный знак nωη в порядке -18 соотнесен со значением футура, в порядке -5.2 тот же по экспоненту знак является «маркером грамматической связи между служебным глаголом и ядром ГГ» [Дмитренко 1998: 10]. Все эти факты трактуются как омонимия и принципа стабильности не нарушают.

2.2. В то же время могут наблюдаться явления, определяемые как «относительно свободный порядок следования морф» [Асиновский и др. 1987: 42]. Этот случай может быть иллюстрирован данными алеутского языка:

Элементы — ма- и — ака- меняются местами, меняя при этом значение словоформы, в цепочку которой они входят. В алеутском языке это далеко не единственный случай. Как явствует из максимальной модели глагольной словоформы, три порядка (12, 15, 21) могут быть заполнены морфемами со значением фазовости, потенциальности, интенциальности в свободной последовательности, определяемой намерением говорящего, в зависимости от семантического устройства словоформы. Эти факты «дают основания для сближения морфологической структуры слова с семантической структурой предложения» [Головко 1984: 12]. Важно, что значение перечисленных морфем (в (18) их представляет суффикс — ока- «мочь/долженствовать») не меняется с меной их позиции в словоформе. То же можно сказать о суффиксе — л/а-, который в (18а) занимает порядок 22, а в (18) — порядок 9: его значение в принципе инвариантно («тоже», «такой же»), хотя и приобретает в разных позициях собственные оттенки.

И в данном случае, как кажется, можно констатировать, что принцип стабильности в общем не нарушается. «Относительная свобода следования морф» ограничена точно названными участками цепочки, получает разумное и достаточное объяснение. Подобные вещи, по-видимому, возможны только в языках, где слово (а) всегда начинается с корня, (б) композиция запрещена (ср. выше 0.3, 0.4). Подобные языки принято называть «полисинтетическими», но этот термин, как и «инкорпорирующие», типологической характеристикой не является.

3.1. Что касается постулата 1.1.4 (см. 1.1), то его можно переформулировать так: теряя свою позицию, элементарный знак теряет и свое значение, которое он имел в данной позиции. Сохранение значения при перемене позиции характерно, как мы видели на примере алеутского языка, только для морфем необязательных порядков. Обязательные морфемы, входящие в минимальную модель словоформы (ср. выше, 1.2), имеют в цепочке словоформы стабильные позиции. Сдвинуться они могут только в одну из необязательных позиций, ср. данные финского языка:

Морфологический сегмент — n, соотносимый со значением генитива, имеет это значение только в правой терминальной позиции, ср. (19б), (19 г). В композитных словоформах (19в), (19 г) — n, разумеется, генитивного значения не имеет.

Вот еще один пример, из русского языка:

В словоформе два морфологических сегмента — пред-, но корневое значение имеет один из них, — пред₂-. Сегмент — пред₁- сдвинулся в необязательную позицию, что позволяет элиминировать его, не разрушая словоформы:

3.2. Отдельно следует упомянуть случай, когда морфема, квалифицируемая как обязательная, может занимать разные позиции в цепочке и сохранять при этом некоторое общее, инвариантное значение. Такова чукотская морфема ine/ena, которая фиксируется в принципиально разных позициях: как левее корня, так и правее его. Выделение этой морфемы в минимальной модели полиперсонального глагола дает следующую картину:

Это — так называемая обобщенная модель, ср. выше (8): в ней присутствуют только обязательные позиции, но поскольку позиция Р_ob представлена тремя взаимоисключающими квазипозициями, то в конкретной словоформе полиперсонального глагола может наличествовать только одна из этих квазипозиций, ср. (9). Сочетание разнопорядковых те в словоформе современного финитного глагола запрещено. Проблеме морфемы ine/ena посвящена специальная работа, см. [Володин 2000б], где предпринимается попытка диахронического анализа. Цифровая маркировка морфы ine справа налево связана с гипотезой формирования глагольной системы в чукотско-корякских языках. Из (21) следует, что ine₃ занимает позицию лица агенса, ine₂ и ine₁ — взаимоисключающие позиции лица объекта, причем ine₂ ассоциирован со значением 1SG (меня), ine₁— со значением 3SG/3SG (он-его). В современных чукотско-корякских языках морфы ine₃ и ine₁ имеют вид соответственно ne-/na- и — nin(e) и обнаруживаются только при диахроническом анализе. В левой терминальной позиции морфа ne-/na- (ine₃) ассоциирована со значением прежде всего 3PL (они), но означает не собственно лицо, а то, что агенс ниже пациенса в «иерархии активности» или в «дейктической иерархии», ср. [Comrie 1980; Кибрик 1997]. В этих работах делается синхронный анализ, но тем не менее некоторые выводы имеют важное значение и для диахронии, например: «иногда само значение морфемы кодирует не некоторую семантическую константу, а ее переменный маркированный статус» [Кибрик 1997: 56]; (курсив мой. — А. В.). Однако применительно к ine/ena можно говорить и о некотором семантическом инварианте. М. Фортескью предложил удачную формулировку исходного значения этого элемента: «pertaining to» («имеющий отношение к») [Fortescue 1993:19, footnote 16].

В случае с ine/ena встает вопрос, идет ли речь об одной морфеме или о нескольких омонимичных морфемах, как чукотск. — ra- (ср. (17)) или ительменск. — aj- (18). Я полагаю, что это одна морфема. Специфика ее состоит в том, что, имея своим планом содержания общее указание («имеет отношение к»), эта морфема маркирует те категориальные значения, которые характерны для данной позиции в линейной цепочке словоформы.

4.1. В заключение суммируем основные понятия позиционной грамматики.

Максимальная модель словоформы — полная дистрибутивная развертка элементарных знаков, составляющих линейную цепочку сложного знака. Обычно это словоформа финитного глагола, но возможно и построение максимальных моделей для именных словоформ [Алпаров 1927; Володин 1976; Werner 1997].

Минимальная модель словоформы — модель, состоящая из обязательных элементов данной системы.

Квазипорядок элемента — позиция элемента в словоформе, данная в непосредственном наблюдении, величина переменная относительно точки отсчета.

Порядок элемента — позиция элемента в словоформе, установленная в результате дистрибутивного анализа и маркированная цифровым индексом, величина постоянная относительно точки отсчета.

Подпорядок элемента — ситуация, в которой элементы, занимающие в модели словоформы один порядок, представляют разные (обычно семантически близкие) категориальные значения (примеры см. в 1.4).

Нулевой порядок — позиция элемента, принимаемого за точку отсчета в максимальной модели; это не обязательно позиция корневого элемента, ср. 1.3.2,1.3.3.

Обобщенная модель словоформы — способ представления линейной организации словоформы, учитывающий распределение информации относительно корневого элемента и границ словоформы либо с учетом только деления на корни и аффиксы (примеры предельно обобщенных моделей: (1–4), либо с учетом всех категориальных позиций, примеры (7), (8), (21)).

Термины «позиция» и «порядок» синонимичны не вполне. Словоупотребление «порядок» предполагает упоминание точного числа, присвоенного месту элемента в максимальной модели; для словоупотребления «позиция» это не обязательно.

Алпаров Г. Об агглютинативной особенности татарского языка // Вестник научного общества татароведения. 1927. № 7.

Алпатов В. М. Проблемы морфемы и слова в современном японском языке: Автореф. дис…. докт. филол. наук. М., 1983.

Асиновский А. С., Володин А. П., Головко Е. В. О соотношении экспонента морфемы и ее позиции в словоформе (к постановке вопроса) // Вопр. языкознания. 1987. № 5.

Буторин С. С. Описание морфологической структуры финитной глагольной словоформы кетского языка с использованием методики порядкового членения: Автореф. дис… канд. филол. наук. Новосибирск, 1995.

Володин А. П. Глагол в ительменском языке: Автореф. дис… канд. филол. наук. Л., 1966.

Володин А. П. Ительменский язык. Л., 1976.

Володин А. П. Общие принципы развития грамматической системы чукотско-корякских языков // Язык и речевая деятельность. СПб., 2000а. Т. 3.

Володин А. П. О «блуждающей морфеме» INE/ENA в чукотско-коряк-ских языках (опыт диахронической интерпретации) // Вопр. языкознания. 2000б. № 6.

Володин А. П. Мысли о палеоазиатской проблеме // Вопр. языкознания 2001. № 4.

Глисон Г. Введение в дескриптивную лингвистику. М., 1959.

Головко Е. В. Морфология глагола алеутского языка: Автореф. дис… канд. филол. наук. Л., 1984.

Дмитренко С. Ю. Глагольная группа в языках Юго-Восточной Азии (на материале кхмерского и лаосского языков): Автореф. дис…. канд. филол. наук. СПб., 1998.

Дьяконов И. М. Языки древней Передней Азии. М., 1967.

Кибрик А. Е. Иерархии, роли, нули, маркированность и «аномальная» упаковка грамматической семантики // Вопр. языкознания. 1997. № 4.

Максунова 3. В. Словосложение в кетском языке в сравнительно-историческом освещении: Автореф. дис…. канд. филол. наук. Томск, 2002.

Мальцева А. А. Морфология глагола в алюторском языке: финитные формы (с применением методики порядкового членения): Автореф. дис…. канд. филол. наук. Новосибирск, 1994.

Мельчук И. А. О «внутренней флексии» в индоевропейских и семитских языках // Вопр. языкознания. 1963. № 4.

Недялков И. В. Залог, вид, время в тунгусо-маньчжурских языках: Автореф. дис…. докт. филол. наук. СПб., 1992.

Полинская М. С. Язык ниуэ. М., 1995.

Ревзин И. И., Юлдашева Г. Д. Грамматика порядков и ее использование // Вопр. языкознания. 1969. № 1.

Реформатский А. А. Агглютинация и фузия как две тенденции грамматического строения слова // Морфологическая типология и проблема классификации языков. М.; Л., 1965.

Сорокина И. П. Морфология глагола в энецком языке: Автореф. дис… канд. филол. наук. Л., 1975.

Стегний В. А. Морфологическая структура глагола в языке кламат: Автореф. дис…. канд. филол. наук. М., 1983.

Сэпир Э. Язык. М., 1934.

Яковлев Н. Ф. Ашхамаф Д. Грамматика адыгейского литературного языка. М.; Л., 1941.

Сотпе В. Inverse verb forms in Siberia. Evidence from Chukchee, Koryak and Kamchadal // Folia linguistica historica. Acta societatis linguisticae European 1980.1/1.

Fortescue M. The origins of Chukotko-Kamchatkan verbal paradigms. MS, 1993.

Werner H. Die ketishce Sprache. Wiesbaden, 1997.

The universal functional-semantic category of plurality, or multiplicity [Xrakovskij 1989; cf. Dressier 1968; Maslov 1978] is expressed by a variety of lexical and grammatical means.

One of the best known among these is reduplication (alias doubling, duplication, repetition, multiplication), which has been studied at some length (see e. g. [Brandstetter 1917; Gonda 1959; Uhlenbeck 1953; Yelovkov 1977; Alieva 1980; Morev 1991]). Reduplication as an absolute language universal (cf. [Greenberg 1966]) has long been found to be iconic ([Sapir 1921; Gonda 1940; Makarenko 1970; Jakob-son 1971; Gazov-Ginzberg 1974; Long Seam 1975; Ogloblin 1980]).

There is, however, another universal (albeit, it seems, non-absolute) that, like reduplication, expresses plurality. This is what I call «RL-formatives» [Voronin 1980]: (inter alia) the frequentative English end formatives — er, — le, or Bashkir — yr, — yl, or Indonesian infixal — er-, -el-.

I contend that RL-formatives are, in origin, iconic (cf. [Voronin 1982: 118]). I term multiplicative verbs with RL-formatives «RL-multiplicatives».

The workings of iconicity in lexis and text (especially in poetry) have been studied in extense, whereas its workings in grammar can claim only a limited number of studies. Few grammarians, aware of the importance of iconicity, have accorded the problem its due. Of these few, mention should be made here of A. A. Xolodovič [Xolodovič 1954: 19If], conductive to launching G. A. Pak's dissertation [Pak 1958] on Korean onomatopes and sound-symbolic words, V. S. Xrakovskij [Xrakovskij 1989: 26, 28 n. 19—cf. 1997: 28, 63 n. 19], citing some of the findings of phonosemantics, D. M. Nasilov [Nasilov 1989: 129–133], discussing Turkic aspectology and iconic verbs, and I. B. Dolinina [Dolinina 1989, 1997]. Generally the none-too-numerous attempts to pick up the unorthodox hot potatoes of ico-nicity in grammar were met with hostility, suspicion and inept criticism or were high-handedly bypassed in silence.

Special research has shown, however, that cases of iconicity in grammar are numerous, and they deserve serious consideration. It is no freak of fate that when the issue of «natural classification» (i. a. in grammar) arises, the issue of iconism would be lurking there, waiting to be dealt with. So in the «natural classification» of the system of meanings belonging to the universal functional/semantic category of plurality — a classification evolved by V. S. Xrakovskij and his colleagues in the ground-breaking monograph «Typology of Iterative Constructions» (1989 — in Russian; 1997 — in English).

According to G. P. Melnikov [Melnikov 1989: 19], typological conceptions proclaiming the primate of solely formal or solely conten-sive characteristics are aspectuative, and it is approaches aiming at uncovering the laws of «matching», of interdependance, implicative relations in the system that are conducive to synthesis of newly discovered and earlier amassed knowledge. I hold that ignoring possible iconicity we basically ignore implicative relations, we ignore casuality. Exclude probing iconicity — and you largely exclude in-depth understanding, the cognitive retrospective (casuality) and the cognitive perspective (heuristics).

RL-multiplicatives (i. e. iterative verbs with r or / as for-matives) are a graphic illustration of iconism in grammar [Jespersen 1928; Gonda 1940; Gazov-Ginzberg 1965]. In Modem English, for instance, almost three fourths of its RL-verbs are in origin onomatopoeic or sound-symbolic, and — er, — le are not (contrary to the standard opinion) dead suffixes — they are living suffixes, still fairly productive: witness N. Bartko [2001]. As V. S. Xrakovskij [1997: 28] notes, «One of the universal features of lexical multiplicatives (and semelfac-tives)… is that they are predominantly, if not solely, onomatopoeic by origin…The authors approach this problem from grammatical point of view. Earlier I approached this from a general typological point of view [Voronin 1980; 1982], cf. [Voronin, Bartko 1999]. I now approach this specifically from the vantage point of phonosemantic typology.»

Literary sources usually point out the fact that these formatives are connected with the sphere of onomatopoeia and sound symbolism. Wilmanns [1896: 93,98], for instance, states that German verbs in — em chiefly denote repeated, rapid and brief movements, and aural and visual impressions of such movements, and «a large number of them are onomatopoeic formations [plätschem „splash“, stottem „stutter“, glitzem „glitter“)». Kluge [1913: 10] observes that Old Germanic verbs with the suffix — arôn (as in OHG flogarôn «flutter») always denote movement, noise and light.

The significant role of iconicity in RL-formatives is noted i. a. by Paul [1959: 119,121], Schmidt [1964: 122], Fleischer [1983: 321–322] for German, Hummelstedt [1939: 133], Wessén [Wessén 1970: 110] for Swedish, Rijpma, Schuringa [1971: 147] for Dutch. De Vooys [1967: 247], in his study of Dutch onomatopoeic and sound-symbolic expressivism, writes that «frequentatives» (iteratives) «could have been, from the very beginning… a product of what Paul called Uhrschöpfung».

Thus the sphere of Germanic iterative RL-formatives is vocabulary that in origin is iconic (words like those for sound, movement, light, speech, physical and emotional states are a prominent and universally acknowledged part of the iconic lexis), and the stems of RL-formatives are in origin iconic.

However, the iconic nature of the stem in these verbs is not sufficient ground to pass judgement on the nature and origin of the RL-formatives themselves. Some authors speak of their inherent iconicity. Marchand, for instance, observes: «Words in — er are compounds of several symbolic elements, one of which is final — er» [Marchand 1969:

273]; «Like — er, — le is not a derivative suffix proper from existing roots. <…> Many verbs have probably never had a simple root without the /l/ element…» [ibid: 323].

It is usually noted that modem Germanic RL-suffixes go back to West-Germanic and Scandinavian secondary suffixes (a result of metanalysis) with the determinatives — r-, — l-, OS, OHG — arô-, -aiô-;OIcel — ra, — la Guxman [1966: 201]; it is also noted that determinatives that belong to the compound secondary suffix are, in origin, — and this is important — part of the underlying stem — they actually are its final consonant Belyaeva [1965: 128]. We thus have in evidence two facts of the utmost importance: the iterative RL-formative is, in origin, part of the underlying stem; this stem is iconic in nature.

All this brings us to the conclusion: Germanic iterative RL-for-matives are iconic in origin, and their nature is iconic.

Surprisingly enough, this conclusion, so evident for the unbiased — and objectively the only one feasible — had not been formulated earlier, clearly and unambiguously.

Our conclusion re the Germanic RL-formatives is corroborated by «external» data from various other languages.

The cross-linguistic geography of RL-formatives is indeed impressive, all of them honouring one and the same macropattem.

Ramstedt [1952] stresses the fact that «Word formation in Altaic languages evinces a strong preference for onomatopoeic renderings». Ramstedt cites i. a. verbs in — ra, — la, — kira: Turkic jiltire «to glimmer, flicker», bürkä «to bum», titire «to tremble»; Mongolian burla «grumble»; sis-kire «to whistle» [ibid.].

For Turkish, Dmitriev [1962: 64f] discussed ut/ül/~ ït//il, ur//ür ~ïr//ir (e. g. in zïrïl «the purling or murmur of water» and cigir «the crunching of snow») as — again: nota bene — «final syllables of disyllabic mimemes» (i. e. iconic words. — S. V.). Importantly again, Fazy-lov [1958: 41, 70] for Tajik observes: «In origin, — ar//-ir//-ur are undoubtedly part of the iconic stem» as in guldurif) «rumbling» (with no *guld attested).

In general, it seems that Turkic tradition tends to regard verbs ending in r, / as disyllabic, and essentially underived (see e. g. [Xaritonov 1954: 167; Ščerbak 1987:129]).

For Buryat, Tsydendambayev [1958: 143] stresses that «in onomatopoeic words all endings… act as word-formation suffixes». For Nanaian, Kile [1973: 43] points out: «The interesting feature about the final endings of simple-stem iconic words is that they are as it were prototypes of word-formational suffixes. <…> In the word-formational suffixes — r-r, — ria-a, — riok and — riu-u we see the common element r, spawning all these variants».

In extensive RL adventures across world languages I came across a striking case of the R-formative in Karanga (Shona, a Bantu language). Its continuative verb forms take the suffix — ra/-ira/-era_, reduplicated — rara/-irira/-erera: pota «go (in a curve)» — potera «go round» — poter-era «go round and round». The Karanga verb also has a «destructive», or «undoing» form in — ura, — urura: futa «swell» — futura «stretch out», pfura «knock, kick» — pfururura «knock out, scatter». V. Mathesius [1931: 427,432] was of the opinion that intensity may be expressed not only in the force of the action within a given period but also in the duration of the action, whether interrupted or uninterrupted. I would add here this snippet from Marconnes, with his telling examples: «Like the Destructive… the Projective (i. e. Continuative. — S. V.) — aira is intensive, and denotes a very long duration…» (Cf.)pfunda «make a knot» — pfundaira «knit one's brow, frown» — pfundarara «puff out one's cheeks» [Marconnès 1931:198]. The Karanga R-formative — not just the root — thus adopts various guises to suit iconic variation.

Jespersen [1928: 28] paid attention to the extremely important nature of the difference between monosyllabic iconic words, which express single sounds and movements, and disyllabic iconic words, denoting continuous sounds and movements; the latter are very often formed with suffixes — er and — le, employed thus in a multitude of languages, even outside the Aryan world. A similar observation was made, for Yakut, by Xaritonov [1954: 167]: «… in monosyllabic onomatopoeic roots, their very monosyllabism is a form of expression for momentary sounds. <…> Quantative complexity of sound, as well as its arrangement on the time scale, is rendered by augmenting the root». Cf. [Gazov-Ginzberg 1965:159].

Gonda [1940: 20If], in analyzing Malay/Indonesian onomatopoeic and sound-symbolic words with the iterative infixes — er- and — el-, proposes comparison of the latter with English and Dutch formations in, respectively, — er, — le and — eren, — elen.

Ever cautious with regard to the idea of onomatopoeia and sound symbolism, Gonda nevertheless arrives at the conclusion that the Malay/Indonesian — er-, -el- infixes are not grammatical morphemes — they are concomitant to imitating sound or movement, and their source (or at least one of their sources) may be a significant number of iconic words [ibid.].

In Sundanese, RL-formatives are an expression of the category of plurality — for verbs, adjectives, and sometimes nouns: dink «to sit (sg.)» — dariuk «to sit (pi.)», bodo «foolish (sg.)» — barodo «foolish (pi.)», budak «child» — barudak «children».

As I showed earlier, mostly for English, r in the onomotapoeic root is always (no exceptions) iconic, fulfilling onomatopoeic function of rendering «pure dissonance» — vibrating, intermittent sound, i. e. a series of rapid pulses Voronin [1969:1, 394]. A special series of studies on Indonesian onomatopes [Voronin, Bratoes 1976; Bratoes 1976; Bratoes, Voronin 1980] demonstrated i. a. that the same is true for r in the Indonesian root: see the CandPhil by Bratoes [1976: 5] written under my supervision. Data Voronin [1982: 115–118] based i. a. on RL-verb semantics as given in Bratoes [1976], point to the fact that in more than one third of the instances the R-formative fulfils only the above-mentioned one function. E. g. ker(e)tap «report (of a gun), explosion»: one complex sound («vibrant pulse») — the infixal r's function is onomatopoeic, the same function of rendering pure dissonance as that of the root r in e. g. ar «creak; trampling».

In a great number of cases we have the infixal r fulfilling the sound-symbolic function of simple repetition:

Broadening the perspective, it was expedient to gauge the RL situation in some language typologically different from English and Indonesian. Closely linked to a series of typological studies (e. g. [Voronin, Lapkina 1977; Lapkina, Voronin 1979; cf. Voronin, Lapkina 1989]), was the CandPhil by Lapkina [1979], a postgraduate of mine, discussing onomatopoes in Bashkir (as compared to English). As in other Turkic languages, R-formations are a significant part of Bashkir onomatopoeic vocabulary. Usually the R-formative is seen in Turkology as conveying plurality, iteration, intensity (e. g. [Ašmarin 1928; Xaritonov 1954; Sevortian 1962; Xudajkuliev 1962; Išmuxametov 1970; Serebrennikov 1977]), thus imparting to the onomatope only a subsidiary, quantitative characteristic (not unlike the formative in English). Phonosemantic analysis, however, shows that, at least for Bashkir, this sound-symbolic function of r in the formative largely makes way for the qualitative onomatopoeic function of rendering pure dissonance. Consider thus supyr «(dial.) to bubble» denoting essentially an iteration of the instant sound of a stone going plop into the water, the latter rendered by the onomatope sup: the r's function is sound-symbolic; as opposed to this consider typyr in the sense «the rattling sound of machine-gun fire»: the r's function is onomatopoeic (like in tur «vibrant sound», with r part of the root).

Studies in a number of Germanic (English, German, Dutch), Turkic (Bashkir, Kirghiz, Chuvash) languages, as well as Malay/Indonesian, and Samoyed (Selkup) languages demonstrate that these formatives comprise a phonosemantically valid part of iconic word.

The evolution of RL is related to the process of denaturalization (the erosion of iconisity) in RL-formatives. This is best seen in r (the phonosemantically more powerful of the two sonants), discussed in the present paper. In root onomatopoeia, r is an important qualitative feature of the referent; it comes forth as the constituting element of an entire class of onomatopes («frequentatives»), first elicited in Voronin [1969]. It is the qualitative idiosyncrasy/exclusiveness of r that encompasses the very possibility of its development towards an element of nothing more than a quantitative characteristic of the referent: «dissonance, vibration, roughness, staccato nature, intermittence' — „iteration, plurality, prolongation, intensity“. And this possibility is widely used by the most diverse languages. The quantitativeness of the iterative R-affix germinates from the qualitativeness of the r-element in the phonetic structure of the onomatopoeic root word. What happens is the transformation of r from concrete qualitative characteristic of the referent, its „downgrading“ to an abstract quantitative characteristic (a de-qualification of r» s semantics, together with its quantification).

Thus, studies in a typological multeity oflanguages — i.a. Indo-European (notably English, also Tajik), Uralic (Selkup), Turkic (notably Turkish, Chuvash, Bashkir, Yakut), Mongolian (Buryat), Tun-gus-Manchu (Nanaian), Malay/Indonesian (discussed at some length in this paper) — warrant the conclusion that RL-formatives, in origin part of a simple disyllabic iconoc root word, comprise a potent iconic frequentalia in the sphere of expressing verbal plurality (multiplicativity). A detailed phonosemantic typology of RL-formatives is on the agenda.

I now conclude. Typologists have an impressive record of penetrating research in phonetic, semantic, functional-semantic, functional-grammatical typology. I suggest that they no longer turn a blind eye to cross-linguistic grammatical iconicity and phonosemantic typology. Mainstream linguistics will then — I warrant this — encounter a world hitherto unseen — a vast and mysterious world waiting to be unravelled.

Alieva N. F. = Алиева H. Ф. Слова-повторы и их проблематика в языках Юго-Восточной Азии // Языки Юго-Восточной Азии. Проблема повторов. М., 1980.

Ašmarin I. N. = Ашмарин Н. И. Словарь чувашского языка. Казань, 1928–1929.

Bartko N. V = Бартко Н. В. Английские итеративные RL-глаголы и категория глагольной множественности // Категории глагола и структура предложения: Междунар. конф., посвященная 95-летию со дня рождения проф. А. А. Холодовича и 40-летию Лаборатории типологического изучения языков ИЛИ РАН: Тез. докл. СПб., 2001.

Beliayeva Т. М. — Беляева Т. М. Глагольное словообразование в древнеанглийском языке // Исследования по английской филологии. Вып. 3. Л., 1965.

Brandstetter R. Die Reduplikation in den indianischen, indonesischen und indogermanischen Sprachen. Luzern, 1917.

Bratoes I. В. = Братусь И. Б. Акустические ономатопы в индонезийском языке: Автореф. дис…. канд. филол. наук. Л., 1976.

Bratoes I. В., Voronin S. V — Братусь И. Б., Воронин С. В. К проблеме типологии звукоизобразительных систем: Индонезийские и английские континуанты // Вестник Ленингр. ун-та. 1980. № 20. История, яз., лит. Вып. 4.

Dmitriev N. К. = Дмитриев Н. К Исследования по сравнительной грамматике тюркских языков. Ч. 4. Лексика / Ред. Н. К. Дмитриев, Н. А. Баскаков. М., 1962.

Dolinina I. В. = Долинина И. Б. Теоретические аспеты глагольной множественности // Типология итеративных конструкций. Л., 1989.

Dolinina I. В. Theoretical aspects of verbal plurality // Typology of Iterative Constructions. München; Newcastle, 1997.

Dressier W. Studien zur verbalen Pluralität: Iterativum, Distributivum, Dura-tivum, Intensivum in der allgemeinen Grammatik, in Lateinischen and Hethitischen. Vienna, 1968.

Fazylov M. F. — Фазылов М. Ф. изобразительные слова в таджикском языке. Сталинабад, 1958.

Fleischer W. Wortbildung der deutschen Gegenwartsprache. Leipzig, 1983.

Gazov-Ginzberg A. М. = Газов-Гинзберг А. М. Был ли язык изобразителен в своих истоках? (Свидетельство прасемитского запаса корней). М., 1965.

Gazov-Ginzberg А. М. — Газов-Гинзберг А. М. Символизм прасемитской флексии: О безусловной мотивированности знака. М., 1974.

Gonda J. Some Remarks on Onomatopoeia, Sound Symbolism and Word Formation a propos of the Theories of C. N. Maxwell // Tidschrift voor Indische Taal, Land- en Volkenkunde, uitgegeven door het Koninklijk Bataviaasch Genootschep van Kunsten en W etenschappen 80.1940

Gonda J. Stylistic repetition in the Veda. Amsterdam, 1959.

Greenberg J. H. Language Universals with Special Reference to Feature Hierachies. The Hague; Paris, 1966.

Guxman М. M = Гухман M.M. О единицах сопоставительно-типологического анализа грамматических систем родственных языков // Структурно-типологическое описание современных германских языков. М., 1966.

Hummelstedt Е. Östsvenska verbstudier. Helsingfors, 1939.

Išmuxametov Z. К. = Иишухаметов 3. К. Звуоподражательные слова башкирского языка: Автореф. дис…. канд. филол. наук. Уфа, 1970.

Jakobson R. Why «Mama» and «Papa»? // Selected Writings. 2nd, expanded ed. Vol. 1. Phonological Studies. The Hague, 1971.

Jespersen 0. Language: Its Nature, Development and Origin. London; N. Y., 1928.

Kile N. В. = Киле H. Б. Образные слова нанайского языка. JI., 1973.

Kluge F. Urgermanisch: Vorgeschichte der altgermanischen Dialekte. Strasbourg, 1913.

Lapkina L. Z. = Лапкина Л. 3. Английские и башкирские акустические ономатопы: (Опыт типологического исследования): Автореф. дис…. канд. филол. наук. Л., 1979.

Lapkina L. Z., Voronin S. V. Структурные особенности одного типа английских звукоизображений (в сопоставлении с башкирским) // Структурно-семантические исследования на материале западноевропейских языков. Барнаул, 1979.

Long Seam = Лонг Сеам. Очерки по лексикологии кхмерского языка. М., 1975.

Makarenko V.A. ~ Макаренко В. А. Тагальское словообразование. М., 1970.

Marchand H. The Categories and Types of Present-Day English Word Formation: A Synchronic-Diachronic Approach. Munich, 1969.

Marconnès F. A Grammar of Central Karanga, the Language of Old Mono-motapa, as at Present Spoken in Central Moshonaland, Southern Rhodesia. Johannesburg, 1931.

Maslov Yu. S. = Маслов Ю. С. К основаниям сопоставительной аспектологии // Вопросы сопоставительной аспектологии. Л., 1978.

Mathesius V. Zum Problem der Belastung- und KombmationsfShigkeit der Phoneme // Travaux de Cercle linguistique de Prague, 4,1931.

Melnikov G. P. = Мельников Г. П. Методология лингвистики. М., 1989.

Morev L. N. = Морев Л. Н. Сопоставительная грамматика тайских языков. М., 1991.

NasilovD. М. =Насилов Д. М. Проблемы тюркской аспектологии. JI., 1989.

Ogloblin А, К. — Оглоблин А. К. Материалы по удвоению в мадурском языке //Языки Юго-Восточной Азии: Проблемы повторов. М., 1980.

Рак G. А. = Пак Г. А. изобразительные слова в корейском языке: Авто-реф. дис…. канд. филол. наук. Л., 1958.

Ramstedt G. J. EinfUhnmg in die altaische Sprachwissenschaft. Helsinki, 1952–1957.

RijpmaE., Schuringa F.G. Nederlandse spraakkunst. Groningen, 1971.

SapirE. Language. N. Y., 1921.

Schmidt W. Deutsche Sprachkunde. Berlin, 1964.

Ščerbak A. М. = Щербак А. М. Очерки по сравнительной морфологии тюркских языков: (Наречие, служебные части речи, изобразительные слова). Л., 1987.

Sevortian Е. V = Севортян Э. В. Аффиксы глаголообразования в азербайджанском языке: Опыт сравнительного исследования. М., 1962.

Serebrennikov В. А. = Серебренников Б. А. Номинация и проблема выбора // Языковая номинация: Общие вопросы. М., 1977.

Tsydendambayev Ts. В. = Цыдендамбаев Ц. Б. изобразительные слова в бурятском языке // Филология и история монгольских народов. М., 1958.

Uhlenbeck Е. М. The Study of Worldclasses of Javanese // Lingua, 1953. Vol. III. № 3.

Vooys C. G. N. de. Nederlandse spraakkunst. Herzien door M. Schönfeld. 1967.

Voronin S. V. = Воронин С. В. Английские ономатопы: типы и строение: Автореф. дис…. канд. филол. наук. Л., 1969.

Voronin S. V — Воронин С. В. Основы фоносемантитки: Автореф. дисс…. докт. филол. наук. Л., 1980.

Voronin S. V = Воронин С. В. Основы фоносемантики. Л., 1982.

Voronin S. V, Bartko N. V= Воронин С. В., Бартко Н. В. Английские RL-глаголы в работах исследователей // Вестник СПбГУ. Сер. 2. История, языкознание, литература. 1999. Вып. 4. № 16.

Voronin S. V, Bratoes I. В. = Воронин С. В., Братусь И. Б. Типология континуантов в индонезийском и английском языках // Тезисы дискуссии «Типология как раздел языкознания». М., 1976.

Voronin S. V, Lapkina L. Z.= Воронин С. В., Лапкина Л. 3. Типология тоновых инстантов-континуантов в ангийском и башкирском языках: Деп. от 22.02.1977. № 1201/ИНИОН АН СССР.

Voronin S. V., Lapkina L. Z. = Воронин С. B. Лапкина Л. 3. К типологии ономатопического словообразования (тоновые послеударные инстанты-континуанты) // Проблема статуса деривационных формантов. Владивосток, 1989.

Wessén Е. Schwedische Sprachgeschichte. Svensk sprekhistoria. Berlin, 1970. Vol. 1–2.

Wilmanns W. Deutsche Grammatik. Strasbourg, 1896.

Xaritonov L. N. = Харитонов Л. H. Типы глагольной основы в якутском языке. М.; Л., 1954.

Xolodovič А. А. = Холодович А. А. Очерк грамматики корейского языка. М., 1954.

Xrakovskij V S. = Храковский В. С. Семантические типы множества ситуаций и их естественная классификация // Типология итеративных конструкций. Д., 1989.

Xrakovskij V. S. Semantic types of the plurality of situations and their natural classification // Typology of Iterative Constructions. München; Newcastle, 1997.

Xudajkuliev М. = Худайкулиев М. Подражательные слова в туркменском языке. Ашхабад, 1962.

Yelovkov D. = Еловков Д. И. Очерки по лексикологии языков Юго-Восточной Азии. Л., 1977.

Although a number of authors have drawn attention to the correlations between voice/diathesis and aspect [Comrie 1976, 1981; Haspeimath 1994; Siewierska 1984, 1988], apart from an in depth analysis of Russian [Knjazev 1986, 1988; Khrakovskij 1991; Poupynin 1991, 1996, 1999], few linguists have studied the specific interaction of voice and aspect in the Slavic domain.

This paper will not present new data on Slavic languages, but aims at highlighting some correlations between aspect and voice (particularly the passive voice), and at pointing out some leads for an analysis of their interaction. I shall attempt to clarify several points by analysing certain examples where context is important to the semantic interpretation:

1. the reflexive passive voice usually expresses a process (present, iterative or habitual according to context) or an event and encodes a potential/generic agent (explicit or implicit);

2. the periphrastic passive voice having a perfective participle usually expresses a resulting state with stative or dynamic meaning according to the context, whereas an imperfective participle expresses either a process or a complex state, represented as an open class of events.

The analysis of genuine corpora and a thorough study of the Slavic lexicon should help circumscribe the distribution of forms and the meanings encoded in such forms.

1. The structure to be + participle with — n/-t

Diachronically, it is well known that the passive past participle is based on the Indo-European adjective with *-to or *-no, which was originally attached to a root or to a nominal stem. Therefore, these forms were initially independent of the verbal system and served to indicate «a state resulting from the possession of the notion indicated by the noun or of the process expressed by the root» [Meillet 1965: 268]. Their integration into the verbal system is therefore an innovation in Indo-European languages. Concerning the earliest period of common Slavic, forms with *-to or *-no are no longer nominal derivatives but participles, by virtue of their integration in the verbal system. This is why constructions with an — n/-t participle and the auxiliary «to be» first functioned as denoting a state, their actional meaning only appearing later [Maslov 1988: 77].

It is therefore unsurprising that in Slavic languages the interrelation of constructions with — n/-t is organised around a stative reference which, depending on several factors, may or may not imply a preceding event. In fact, certain constructions are conceived as purely stative for two raisons:

1. the participles may sporadically acquire this meaning because, diachronically, they are linked to a root or a nominal theme or because they are semantically removed from the verb (in this case, Khrakovskij [1991:151] speaks of lexicalisation):

2. the verbs are polysemic and the participles are used in their true sense (3a) or may take on psychological connotations (3b):

Only (3a) is open to discussion because, out of context, it may be analyzed either as an objective resultative, as defined by Nedjalkov and Jaxontov [Nedjalkov, Jaxontov 1988: 9][18], or as a passive form, because the perfective participle is bound to the base verb privăr-zvam/privărza «to tie/attach» and the meaning of the construction is thus linked to transitivity and passivization (4a). But this perfective participle is mostly used in a psychological sense (3b) and it is thus semantically bound to the reflexive intransitive verb privărzvam se/privărza se and to (4b):

The literature provides many examples in which the constructions «to be» + — n/-t participles are used with a purely adjectival meaning. They then predicate a property of the entity in the same manner as an adjective:

Removed from any context, one may consider iznoseni «worn-out» and izpomačkani «wrinkled» as resultative participles, since they may be associated with transitive verbs and allow the characterisation of the objects «coats» and «kepis» as affected and changed by a preceding event, but the coordination of the adjective tănki «light» leads to the elimination of the resultative interpretation in favour of an adjectival interpretation. Therefore (5) denotes a state. Syntactically, the construction is predicative for the two following reasons: 1. «to be» does not function as a voice auxiliary because it operates on the past passive participle as it operates on the coordinated adjective tănki «light»; 2. the past passive participle fills the syntactic function of an attribute, and, being a verbal adjective, cannot be treated as a participle oriented toward the patient of the basic transitive verb. More complex is the following Bulgarian example (quoted by [Barakova 1980: 141]):

If one admits that the form bjaxa obrani «were harvested» is resultative because it is formally derived from the verb obiram/obera «harvest, pick fruit» and because it implies a resulting state evidenced by the adverb vece «already», it would be difficult to explain the occurrence of the coordinated adjective pusti «empty». Just as in example (5), the participle is part of the paradigm of adjectives and the utterance denotes a state. As a result, it is impossible to give it either a corresponding active counterpart (6b) or to introduce an agent (6c):

This analysis shows that the double interpretation which may be assigned to a construction depends on the discursive context. Let us compare the following utterances:

From the preceding examples, it is clear that the aspectual properties of the participle can change according to the construction. Examples (7a) and (7b) are of the descriptive type and code the state of the entity. As in (6a), the participle behaves like an adjective, but of verbal nature, and which with the auxiliary constitutes a syntactic predicate. Thus, it seems difficult to speak of the «orientation» of a participle. On the other hand, (7c) belongs to the domain of passivisation, even though the agent is not specified: the participle is oriented toward the patient of the basic transitive verb. The comparison between examples (7b) et (7c) merits special attention as it shows how the adjunction of a coordinated participle (popravena «(is) repaired») leads to the transformation, as noted by Maslov [1988: 77], of the stative meaning of the completive če e sčupena that we identified in (5a) as «an actional passive perfect» («had been broken and repaired»). Thus, the auxiliary transforms the resultative participle into a verbal unit (a passive verb) which functions as a one-place predicate [Desclés & Guentcéva 1993: 91].

If this type of syntactic condition is not limited to Russian, as Maslov[19] affirmed, the data show that the interpretation of a given construction with — n/-t is always context dependant. This can be illustrated with two Russian examples borrowed from [Knjazev 1988:344]:

According to Knjazev, in (8a) the construction okna byli zakryty «the windows were shut» is an objective resultative, whereas in (8b) the construction okno bylo zakryto «the window was shut» is an actional passive. In other words, the construction in (8a) has the meaning of a state and implies: a) on the semantic level, one participant only about which a contingent property is predicated through the past passive participle; b) on the syntactic level, the structure is of the predicative type where the predicate, even though it has the form of a past passive participle, has the status of an adjectival determiner. On the other hand, the construction in (8b) has the meaning of a resultative state having, on the semantic level, three characteristics [DesclSs & GuentcMva 1993: 91]: 1. it implies a preceding event and the existence of an agent (specified or not); 2. it determines a property of the patient; 3. the property is not necessarily contingent upon the implied preceding event. On the syntactic level, the auxiliary operates on the past passive participle, associated with an abstract passive predicate which includes the notion of an unspecified agent, in view of its transformation into a verbal unit [ibid].

The resultative state, which I have just defined, must not be confused with the resultant state. Indeed, in languages such as Bulgarian, where there is an overt expression of the perfect (9b) and of a periphrastic passive (9a), these two notions are clearly distinguished:

Although these two forms may appear in the same context, each has its own meaning: (9a) denotes a resultative state as defined above; it permits therefore to draw attention to the patient and to the characteristic which is attributed to it by the passive predicate; if the verbal form is a reminder of the implied event, it is in order to signify that at its origin is an agent. On the contrary, (9b) is an overt expression of the perfect; it denotes a resultant state: that is, a state which is brought about by an event and which is contiguous to this event.

It has often been pointed out that the periphrastic passive tends to be constructed with a perfective past participle, whereas the reflexive passive tends to use the imperfective form. On this subject Siewierska [1988: 247] notes that in Slavic languages, with the exception of Polish, the periphrastic passive including an imperfective participle rarely appears, and quotes Czech and Serbo-Croatian where the constructions are said to be used mainly in scientific texts. This affirmation is not wholly justified. In Russian, the contrast is not any clearer: the constructions with an imperfective past passive participle are sporadically attested [Maslov 1988; Poupynin 1996: 131] and are subject to strong lexical, syntactic and contextual constraints; they are allowed in varying degrees in Czech, Serbo-Croatian, Polish, and above all Bulgarian.

The «be»-perfective passive is claimed to convey both the meaning of a state resulting from a previous action and that of an action. The main argument for justifying such an analysis comes from a distributional property of the form, founded upon the compatibility of the perfective form with localisation markers. According to Khra-kovskij [1991; 151–154] and Knjazev [1988:350–351], the actional passive is compatible with time adverbials and adverbial phrases which are precise indications of the temporal interval relative to the preceding event and place markers ((10), (11)) whereas the resultative state is compatible with those which mark duration (12) or iterativity.

It is well known that Polish is the only Slavic language which has two auxiliaries to form the periphrastic passive voice: the zostać passive which imposes a perfective participle and whose meaning is characterised as «actional», and the «be»-passive, which allows both the perfective participle and the imperfective and which, depending on the context, may take on either a so-called stative meaning or a so-called actional meaning:

Siewierska [1984: 129, 1988: 251] notes that recourse to (13c) implies that the room needs repainting, whereas (13a) does not. If one admits that the passive resultative state determines a property of the patient while at the same time implying a preceding event, and if one takes into account the meaning of zostać «to become», one easily understands that such inferences may be made. Zostać directly links the resultative state to the event serving to highlight the transitional character of the event and to state that the patient's property has been acquired prior to the act of speaking; the adverbial expression is therefore taken as included in the transitional event, which would explain why the periphrastic construction with zostać is incompatible with dva razy «two times», mnogo raz «many times», etc. On the other hand, the «be»-passive with a perfective verb gives priority to the resultative state by only referring to the implied event, leading to ambiguity as to whether the resultative state belongs to the patient (meaning a resultative state) or whether the resultative state only serves to hark back to the event at the origin of the patient's affectation. The adverbial phrase in (13a) is presented as incident to the event, which allows one to understand why iteration is permitted.

The contrast we have just evidenced between these two types of constructions clearly appears in the following two examples, in which the adverbial phrase denoting duration is only allowed in the «be» — passive:

Let's go back to examples (13). The comparison between (13c) and (13d) reveals another meaning held by the «be» — passive. Only (13d) allows one to consider the situation as a statement about a general resultative state based upon a process which was simply accomplished in the past; it does not allow the iterative meaning possible in (13c). I shall come back to this point with examples taken from Bulgarian.

The classic Russian example dom postroen, which can be transposed into other Slavic languages (Bulgarian, Polish, Czech or Serbo-Croatian), will allow us to show how the distribution of the participial form is partly governed by the opposition between a stative situation and a dynamic situation and partly by the notion of completion, which is conveyed exclusively by the perfective form:

In spite of the form postroen «built», which one can consider resultative because of its derivational history, (16a) denotes a permanent state through the specification of a property attributed to the entity (iz kirpiča «of brick»). The construction therefore enters into the adjectival paradigm as confirmed by the adverbials of duration test in (16b). To explain the grammaticality of (16b), following Knjazev [1988: 351] advances the argument that adverbials of duration are incompatible with resultatives denoting irreversible states, but that these adverbials may appear with resultatives «under special conditions» as for example in (16c) where the subject would be plural. Let us note however that the grammaticality of (16c) evidences the interesting problem of the interaction between quantification and aspect which deserves more study. The comparison between (16a) and (16d) shows that the occurrence of the temporal expression allows one to retrieve the event which is at the origin of the resultative state: (16b) is the expression of an actional perfect passive [Maslov 1988: 66].

As mentioned earlier on the subject of Polish, the «be» — passive may be constructed with an imperfective participle; if the verb has an imperfective derivative, two constructions are possible:

In (17a) the meaning is clealy that of a resultative state having its origin in a completed event. As opposed to (17a), in (17b) the resultative state has its origins in an interrupted event; the process is thereby highlighted and means «has been mowed (by someone)» or «has been mowed (by someone)»; Maslov terms this «actional passive present» and «actional passive perfect» respectively. However, according to the tense of the auxiliary and the discourse context, the resultative state may be related to past or future situations.

With some merely interrupted processes, the construction becomes compatible with adverbs such as mnogo păti «many times» or često «often». The adverbial form is thus incidental to the event and leads to an iterative interpretation. In other words, in the iterative sense, the event is presented as an open class of events in which neither a first nor a last occurrence may be isolated and the resultative state refers to the general result of all these occurrences.

Going back to example (17c), the participle is derived from a secondary imperfective verbal base, and such forms demand an iterative context; the construction thereby denotes a resultative state which originates from an event presented as a closed class of events which has a first and a last occurrence, even though their number is not always specified.

Due to the verb prefix, each event included in the series is analysed as a completed process. The following two examples make apparent the opposition between this meaning (17a) and that of a resultative state (17b):

The other Slavic languages have apparently not developped such a mechanism. Yu. Maslov [1988: 79] points out a few scarce examples such as the following in Polish which does not seem to belong to a paradigm as do those in Bulgarian:

Descriptions of Serbo-Croatian show the first two variations pointed out for Bulgarian: (23a) and (24a) refer to the resultative state of an accomplished and completed process; (23b) and (24b) refer to the resultative state of processes which is a simply accomplished, apparently barring iteration:

In Russian, the constructions with — n/-t are strongly related to aspect. As rightly stated by Poupynin [1990: 11], the periphrastic passive with an imperfective participle bears very specific aspectual meanings («aspectual particular meaning», [ibid: 131]), due to very specific conditions of syntactic order, lexicon and context. Being unable to convey the notion of process, which is specific to the passive reflexive, an utterance such as (25a) combines two semantic values according to the author [ibid.: 11—2]: that of experience («experiential action») and that of resultant state («resultant state»).

But the use of the reflexive perfective passive such as (25b), which is infrequent and often deemed familiar, is due to «its ability to express the so-called potential contextual meaning» of the perfective which is interpreted as a quality of the subject [Poupynin 1990: 11–12' 1996: 131]:

The meaning of passive process, i. e. one which occurs simultaneously with the speech act, may be conveyed by the reflexive passive. However, this meaning always appears in a marked context and usually has a generic interpretation:

While both passive constructions may be used with the same verb root, their aspectual meaning is different. Thus, in Bulgarian, for example, the construction with the perfective participle expresses a resultative state ((27a), (28a)) and stands in sharp contrast with the notion of event conveyed by the reflexive aorist passive ((27b), (28b)); whatever the lexical meaning of the verb, the aorist does not imply a resultative state.

Those oppositions must be kept, as illustrated by such verbs as svarja «cook, boil». (29a) is more appropriately analysed as a construction in which the resultative participle functions as a predicate; (29b) in turn shows that the reflexive aorist denotes a completed process, i. e. an event:

In Serbo-Croatian, the aspectual difference is not very strong. Yet, (30a), unlike (30b), does not express a resultative state, but refers to an interrupted process bounded by the adverbial time limit «two months»:

In the following example, the aspectual constraints are context sensitive; the context does not allow the use of the periphrastic passive, only the reflexive passive:

In (31) the perfective aorist denotes an event. The three reflexive imperfects occur within the boundaries of this event: the first two točexa se and varjaxa se both express iteration (an open class of events), the third se vărgaljaxa refers to a stative situation (a descriptive state). The iterative interpretation is selected by various factors: the presence of a perfective aorist, some nominal groups without any determination marker, the semantic properties of the verbs in the imperfect form.

I leave aside the impersonal reflexive passive constructions which imply various modal shades of meaning (32a) and the impersonal constructions with — no/-to (neuter) participle associated with an intransitive verb (32b):

I have tried to show that the differences between the periphrastic passives and the reflexive passives is mostly aspectual; the use of the periphrastic passive is more constrained than that of the reflexive passive, since its value is based on the notion of resultative state. The interpretation of the periphrastic passive, as either a resultative state or a dynamic event, depends on various factors: 1. the aspectual properties of the participle (since it is derived from a verbal lexeme, the — n/-t participle inherits the aspectual characteristics of the lexical type of the verb); 2. the temporal paramétré borne by the auxiliary; 3. the construction of the predicate; 4. the adverbial phrases licensed in the construction; 5. the discourse context of the utterance, by which the speaker may chose to highlight one of the possible representations of a referential situation.

Barakova P. Semantika i distribucija na pasivnite konstrukcii v săvremennija bălgarski knižoven ezik // Izvestija na Instituta za bălgarski ezik. 1980. № 24.

Comrie B. Aspect, an introduction to the study of verbal aspect and related problems. London; N. Y., 1976.

Comrie B. Aspect and voice: some reflections on perfect and passive// Ph. J. Tadeschi, A. Zaenen (eds). Tense and Aspect N. Y. etc., 1981. (Syntax & Semantics, 14).

Desclés J.-P. & Guentchéva Z. Le passif dans le système des voix du français // Gross G. (éd.). Sur le passif. Langages 109. Paris, 1993.

Khrakovskij VS. — Храковский В. С. Пассивные конструкции // Теория функциональной грамматики: Персональность. Залоговость. СПб., 1991.

Haspelmath М. Passive Participles across Languages // В. Fox, P. J. Hopper (eds). Voice, Forme and Function. Amsterdam; Philadelphia, 1994.

Knjazev J. P. Resultative, Passive and Perfect in Russian // V. P. Nedjalkov (ed.). Typology of Resultative Constructions. Amsterdam; Philadelphia, 1988.

Maslov Y. S. Resultative, Perfect and Aspect // V. P. Nedjalkov (ed.). Typology of Resultative Constructions. Amsterdam; Philadelphia, 1988.

Meillet A. Le slave commun. 2 éd. revue et augmentée. Paris, 1965.

Nedjalkov V P. & Jaxontov S. Je. The Typology of Resultative Constructions // V. P. Nedjalkov (éd.). Typology of Resultative Constructions. Amsterdam; Philadelphia, 1988.

Poupynin Yu. A. — Пупынин Ю. A. Функциональные аспекты грамматики русского языка // Взаимосвязь грамматических категорий. Л., 1990.

Poupynin Yu. А. = Пупынин Ю. А. Активность/Пассивность во взаимосвязях с другими функционально-семантическими полями // Теория функциональной грамматики: Персональность. Залоговость. СПб., 1991.

Poupynin Yu. A. Central and Peripheral Connections between Aspect and Voice in Russian // Folia Linguistica XXX/1—2.1996.

Poupynin Yu. A. Interaction between aspect and voice in Russian. München, 1999.

Siewierska A. The Passive. A Comparative Linguistic Analysis. London; Sydney, 1984.

Siewierska A. The passive in Slavic // M. Shibatani (ed.). Passive Voice. Amsterdam; Philadelphia, 1988.

В языках среднеевропейского стандарта глагол-связка, сопровождающий именное сказуемое, является обязательным. Финитный глагол, выражающий различные значения грамматических категорий времени, наклонения и лица, в индоевропейских языках бесспорно является конституирующим элементом независимого предложения (см., например, [Ries 1931]). Существительные и прилагательные, которые не обладают способностью выражать значения данных категорий, не могут самостоятельно выступать в позиции сказуемого независимого предложения, требуя присутствия финитного глагола-связки. Например, в предложениях древнегреческого языка εγω ειμι αλφα και ωμεγα, εγω ειμι πρωτοζ και εσχατοζ «Я есмь альфа и омега, Я есмь первый и последний» глагол-связка ειμι выражает категории времени, наклонения и лица (настоящее время, изъявительное наклонение, первое лицо). Эта особенность оформления предложений с именным сказуемым в языках Европы легла в основу той концепции глагола-связки, которую можно назвать глаголоцентричной. Эта концепция может быть изложена в следующих положениях:

1) предикативные категории лица, времени и наклонения должны быть выражены в любом предложении;

2) имя не может самостоятельно выражать данные категории, эта прерогатива принадлежит глаголу;

3) поэтому глагол-связка обязателен в предложениях с именным сказуемым.

Задачей настоящей статьи является а) анализ применимости этой концепции к более широкой типологической выборке; б) при необходимости ее корректировка и выработка типологически более адекватного подхода к описанию предложений с именным сказуемым.

2.1. Выражение предикативных категорий без участия связки.

2.1.1. Отсутствие связки. Исследование, выполненное на материале около 50 языков, показало, что ситуация выглядит несколько иначе с точки зрения типологии. Во-первых, предикативные категории могут выражаться и без участия связки[21]. Например, связка может просто отсутствовать. Данная ситуация имеет место, к примеру, в аварском и бенгальском языках. В аварском языке бытийный глагол имеет полную парадигму форм; тем не менее, в настоящем времени он, как правило, опускается:

Отсутствие связки в аварском языке невозможно признать случаем нулевой связки, подобной той, которая постулируется в русском языке. Нулевая связка в русском языке всегда имеет значение настоящего времени и таким образом является заместителем формы настоящего времени глагола «быть». В аварском языке невозможно приписать нулевой форме значения определенных категорий; кроме того, при попытке ввести нулевую связку в парадигму глагола «быть» у него окажется на одну форму больше, чем у остальных глаголов.

В бенгальском языке связка в предложениях с именным сказуемым вообще не требуется — в том числе и в предложениях, относящихся к прошедшему времени. Время в таких предложениях выражается с помощью наречий (как в (2)) или за счет контекста:

В [Stassen 1997] отмечается, что нулевая стратегия оформления предложений с именным сказуемым (в том числе и в прошедшем времени) может быть характерна для целых лингвистических ареалов. Например, это стандартная стратегия в языках Папуа Новой Гвинеи:

2.1.2. Присоединение показателей предикативных категорий непосредственно к именному сказуемому. В предыдущем разделе была рассмотрена нулевая стратегия оформления предложений с именным сказуемым — одна из возможностей выражения предикативных категорий без участия связки. С другой стороны, показатели лица, времени и наклонения могут сами, без посредничества связки, присоединяться к сказуемому-имени. Например, в ненецком именное сказуемое получает показатели и лица, и времени:

Присоединение к именному сказуемому показателей наклонения — более редкое явление, но и оно встретилось в языках выборки. В кабардинском языке именное сказуемое может быть оформлено показателем условного наклонения:

Таким образом, с точки зрения типологии, выражение категорий лица, времени и наклонения возможно не только с помощью глагола: данные категории могут быть выражены за счет контекста, а также при самом именном сказуемом.

2.2. Другие категории, выражаемые связками. Помимо того, что выражение предикативных категорий происходит без участия связки, в языках выборки оказалась возможной и другая ситуация: присутствие связки никак не связано с выражением времени и наклонения. В ряде языков связка при именном сказуемом выражала совсем другие категории — относительного времени, коммуникативной структуры и иллокутивной силы.

2.2.1. Относительное время. В ряде языков — в частности, в хакасском примере (6) — глагол-связка, используемый при именном сказуемом, сам имел форму причастия.

Парадоксальным в данном случае является появление связки в причастной форме: причастие, являясь именной репрезентацией глагола[22], так же, как и имя, должно требовать связки для выражения предикативных категорий. Появление связки в причастной форме труднообъяснимо, так как ожидается, что именная репрезентация глагола потеряет свойство выражать предикативные категории (время). Еще более труднообъяснимыми выглядят хакасские аналитические образования из двух причастных форм, так как в данном случае особенно очевидным является то, что и смысловой, и вспомогательный глаголы имеют одинаковый потенциал в плане выражения финитных предикативных категорий:

Однако анализ других форм с глаголом «быть» в хакасском языке показывает, что перфектное причастие данного глагола является маркером не абсолютного, а относительного времени, т. е. формы с этим причастием обозначают действие, совершившееся или совершающееся относительно некоторого момента в прошлом, и употребляются в контексте, «который предполагает другое прошедшее, более близкое к моменту речи» [Грамматика 1975: 222]. Это иллюстрируется в примере (8), где аналитическая форма состоит из двух перфективных причастий (одно из них — от глагола «ходить»). Более близкое к моменту речи действие обозначается в этом примере словоформой «вылез».

Рассматриваемая аналитическая форма обозначает действие («ходили за вениками»), предшествующее по отношению к действию в следующем предложении («вылез»). В цитируемой грамматике отмечается, что все формы с перфектным причастием от глагола «быть» предполагают наличие некоторой точки отсчета в прошедшем, не совпадающей с моментом речи, относительно которой происходит временной дейксис. А поскольку формы относительного прошедшего времени импликативно выражают и абсолютное время (например, английский плюсквамперфект назван в [Comrie 1985] абсолютно-относительным временем), становится возможным объяснить появление глагола «быть» в форме перфектного причастия — показателя относительного времени — и при именном сказуемом.

Итак, в хакасском языке предикативной категорией является не абсолютное, а относительное время. Момент речи по умолчанию является той точкой отсчета, относительно которой определяется темпоральная локализация события. Форма глагола «быть» вводит новую точку отсчета в прошедшем, отличную от момента речи. Это и позволяет употреблять в качестве связки причастную форму, которая выражает не абсолютное, а относительное время.

2.2.2. Категории коммуникативной структуры.

2.2.2.1. Фокус. В цахурском языке имеется специальный фокусный показатель wo-CL, который не является элементом парадигмы бытийного глагола. Цахурский глагол ixes «быть», как и любой другой глагол, имеет три основных формы — потенциалиса (ixes), перфекта (ixa) и имперфекта (ejxe). Показатель wo-CL, во-первых, с точки зрения фонемного состава отличается от форм бытийного глагола; во-вторых, добавление его в парадигму бытийного глагола малооправдано еще и потому, что в этом случае глагол быть будет иметь больше форм, чем остальные глаголы. Маркер wo-CL обозначает фокус — «элемент предложения, который… выделяется как сообщающий наиболее значимую информацию» [Кибрик 1999: 582]. Хотя в цитируемом описании данный фокусный маркер назван связкой, он отличается от европейской связки в первую очередь тем, что используется одинаково в именных и глагольных предложениях, тогда как европейские связочные глаголы употребляются только при именном сказуемом и нефинитных формах глагдла. В примере (9) фокусный маркер употребляется сперва при именном сказуемом, а во второй части предложения — при финитном глаголе:[23]

2.2.2.2. Топик. В языках выборки оказалась возможной и иная ситуация: формально маркировался не фокус, а топик предложения. Например, в монгольском языке элементы, называемые показателями подлежащего, так же как и фокусный маркер в цахурском, употребляются и в глагольных (10), и в именных (11) и (12) предложениях:

Характерно, что монгольский глагол «быть» также имеет полную парадигму форм, однако не он употребляется в предложениях с именным сказуемым, а показатели подлежащего, не являющиеся финитными глаголами. Этот факт говорит о том, что в монгольском языке (равно как и в цахурском) категории коммуникативной структуры обладают приоритетом по отношению к прочим предикативным категориям, выражаемым финитным глаголом. Употребление показателей коммуникативной структуры в цахурском и монгольском языках оказывается достаточным условием для того, чтобы сочетание двух именных групп стало предикативной единицей — предложением.

2.2.3. Категории иллокутивной силы. В качестве примера языка, в котором связка выражает категорию иллокутивной силы, в данном разделе рассматривается багвалинский. В багвалинском языке дистрибуция связки также отличается от среднеевропейского стандарта: связка (13) опускается при наличии в предложении вопросительных частиц (14), вопросительных слов (15) и модальных глаголов (16):

Для сравнения можно привести английские примеры, в которых связка, чьей функцией является выражение времени (а также лица-числа и наклонения), сохраняется в вопросительных предложениях (Who are you?), а также при модальных глаголах (It must have been love). Багвалинский же материал наглядно демонстрирует, что связка наряду с вопросительными элементами и модальными глаголами входит в парадигму средств маркирования иллокутивной силы и используется в индикативных ассертивных предложениях (см. также [Калинина 1999]). Показательно, что таким же образом в багвалинском выражается иллокутивная сила и в предложениях с аналитическими формами глагола: связка также опускается при наличии одного из вышеупомянутых элементов. В примере (17) это вопросительное слово:

Выражение категории иллокутивной силы часто бывает возможным только в главном предложении в составе сложноподчиненного. Поэтому в багвалинском языке связка как правило отсутствует, когда именное предложение является сентенциальным актантом матричного предиката. В этом случае сказуемое именного предложения оформляется особой частицей — маркером подчинения (она же оформляет и глагол в том случае, если вставленное предложение является глагольным):

Приведенные факты различных языков говорят о том, что в типологии глаголоцентричная схема предложений с именным сказуемым, действующая в языках среднеевропейского стандарта, не является стопроцентно применимой. Во-первых, предикативные категории времени, лица и наклонения могут быть выражены и без участия связки (см. 2.1). Во-вторых, связки могут выражать и другие категории — относительного времени (см. 2.2.1), коммуникативной структуры (см. 2.2.2) и иллокутивной силы (см. 2.2.3). Более того, категории коммуникативной структуры и иллокутивной силы в некоторых языках имели приоритет по отношению к прочим предикативным категориям: появление показателей топика (монгольский), фокуса (цахурский), вопросительного слова или вопросительной частицы (багвалинский) делает излишним присутствие связки, выражающей время. Все эти факты свидетельствуют в пользу того, что типология предложений с именным сказуемым не может быть основана на представлении об обязательности (глагольной) связки в таком предложении. Новый принцип рассмотрения предложений с именным сказуемым в типологии можно сформулировать следующим образом: сочетание двух именных групп должно быть оформлено как предложение с помощью тех средств, которые участвуют в формировании предложения в данном языке. А это, в свою очередь, требует разработки типологии предикативности, включающей следующие параметры: а) набор обязательных предикативных категорий в данном языке (с учетом категорий коммуникативной структуры, иллокутивной силы и относительного времени); б) иерархия предикативных категорий, их ранжирование относительно друг друга (например, категории коммуникативной структуры могут обладать приоритетом по отношению к категории времени); в) средства выражения данных категорий (глагольная морфология, контекст или уровень синтаксических составляющих — например, в сказуемом независимо от его частеречной принадлежности).

Говоря о поверхностных средствах выражения обязательных предикативных категорий, необходимо учитывать возможность эллипсиса. В каждом языке есть контексты, в которых поверхностное выражение той или иной обязательной категории может варьировать. Например, в русском языке в предложениях Ваш выход! или Пожар! интонация, а не глагол, выражает предикативную категорию наклонения. Варьирование средств оформления в других языках возможно для других категорий и в других контекстах. Рассмотрим несколько примеров.

В древнерусском языке на определенном этапе происходила «конкуренция» именных предложений со связкой и без, однако прослеживается тенденция опускать связку тогда, когда в предложении есть выраженное местоименное подлежащее, и наоборот, в отсутствие местоимения употреблять связку. Ср.:

Еще более четко данная тенденция проявлялась в древнегреческом языке (см. [Kahn 1973]). В примере (20) присутствует местоименное подлежащее; в примере (21) оно отсутствует, а глагол-связка имеет соответствующую форму — 2 лица множественного числа:

Таким образом, даже в языках Европы, где связка является обязательной, она могла опускаться, когда предикативная категория лица выражалась другими средствами — например, в личном местоимении-подлежащем.

В современном иврите связка является маркером топика и также считается обязательной при сказуемом-имени. Однако в некоторых примерах она может отсутствовать. Ср. (22а), где связка не может быть опущена и (22б) — в нем связка может отсутствовать:

Объяснение состоит, на мой взгляд, в следующем. Тот факт, что в иврите, как и в монгольском, именное предложение имеет маркер топика, говорит о том, что приоритетной предикативной категорией в современном иврите является коммуникативная структура. Именно выраженность коммуникативной структуры превращает сочетание двух именных групп в предикативную единицу — предложение. Однако маркер топика — это не единственное средство экспликации коммуникативной организации. Из сравнения примеров (22а) и (22б) становится ясно, что коммуникативная структура предложения (22б) оказывается более прозрачной за счет распространенного сказуемого, тогда как предложение (22а) имеет большее сходство с именной группой. Аналогичным образом, в цахурском языке, где актуальное членение предложения также имеет приоритет над другими категориями (см. 2.2.2.1), показатели фокуса в именном предложении могут отсутствовать в контексте вопроса «Что такое X?». Действительно, в этом контексте коммуникативная структура ответа легко восстанавливается, что и объясняет отсутствие других средств маркирования предложения в ответной реплике диалога (23):

Привлечение данных различных языков позволяет предложить типологически адекватную схему описания предложений с именным сказуемым в рамках типологии предикативности. В основе этой схемы не должно лежать представление об обязательности глагола-связки. Предлагаемая типология предикативности включает три параметра. Во-первых, это набор предикативных категорий, которые должны быть выражены в независимом предложении. В европейских языках это в первую очередь время, наклонение и лицо-число субъекта. В других языках к этому набору добавляется регулярное выражение относительного времени, иллокутивной силы и коммуникативной структуры. Второй параметр — это их иерархия или ранжирование предикативных категорий друг относительно друга. Третьим параметром являются средства выражения предикативных категорий. Некоторые из них могут выражаться в глаголе, и тогда присутствие глагола-связки является обязательным, как в европейских языках; некоторые — наоборот, в сказуемом независимо от его частеречной принадлежности. Ряд категорий выражается с помощью специальных показателей, которые в описаниях называются связками, но на мой взгляд, неоправданно. Наконец, данные категории могут выражаться контекстом или интонацией, а иногда наблюдается варьирование средств выражения той или иной категории.

Иными словами, предложения с именным сказуемым не должны рассматриваться как принципиально отличный тип предложения. Предложение с именным сказуемым маркируется с помощью существующих в языке средств оформления предикативных единиц, которые могут быть достаточно разнообразными.

Быкова Е. М. Подлежащее и сказуемое в бенгальском языке. М., 1960. Грамматика хакасского языка. М., 1975.

Калинина Е. Ю. Типологическое объяснение фактам наличия/отсутствия связки (на материале багвалинского языка) // «Диалог 99» — международная конференция по компьютерной лингвистике и ее приложениям / Ред. А. С. Нариньяни. Таруса, 1999.

Кибрик А. Е. (ред.). Элементы цахурского языка в типологическом освещении. М., 1999.

Кибрик А. Е. (ред.). Бапвалинский язык: Грамматика. Тексты. Словари. М., 2001.

Ломтев Т. П. Очерки по историческому синтаксису русского языка. М., 1954.

Санжеев Г. Д. Современный монгольский язык. М., I960. Сравнительно-исторический синтаксис восточнославянских языков: Члены предложения. М., 1982.

Терещенко Н. М. Синтаксис самодийских языков. JL, 1973.

Яковлев Н. Ф. Грамматика кабардино-черкесского языка. М.; Л., 1948. Berman R., Grosu A. Aspects of copula in Modem Hebrew // Studies in Modem Hebrew Syntax and Semantics. Amsterdam, 1976.

Comrie B. Tense. Cambridge, 1985.

Kahn Ch. H. The Verb «Be» in Ancient Greek. Dordrecht, 1973.

Ries J. Was ist ein Satz? Prag, 1931.

Stassen L. Intransitive Predication. Oxford, 1997.

Принято считать, что существуют две основные теории знака: унилатеральная и билатеральная. Унилатеральная трактует знак как материальный объект, с которым связано определенное значение. Последнее именно связано со знаком (природа этой связи — отдельный вопрос, ср. ниже), но не является компонентом знака; значение не «встроено» в знак. Например, знаки дорожного движения: с точки зрения унилатеральной теории, именно «кирпич» или перечеркнутая буква Р на определенном фоне, указывающая на запрещение парковки, и являются знаками. Они сообщают тому, кто знаком с соответствующей кодовой системой, информацию, которая выступает в качестве значения.

Билатеральная теория, канонизированная Соссюром, но известная в достаточно разработанном виде по крайней мере со времен стоиков, исходит из понятия знака как сочетания материального означающего и идеального означаемого — значения. В этом случае значение есть абсолютно необходимый компонент знака, без которого соответствующий материальный объект просто теряет свою семиотическую природу, выводится за пределы культурных ценностей. Именно это, вероятно, имел в виду Аристотель (хотя и применительно к другой ситуации — эрозии семантики слова), когда говорил, что слова «крылаты и склонны улетать, когда они не отягощены значением».

Кажется, большинство лингвистов и семиотиков придерживаются билатеральной теории знака. Это представляется естественным: «нечто» материальное становится знаком только в том случае, когда в нем незримо присутствует определенная «добавка», делающая данный объект чем-то бóльшим, нежели совокупность его материальных признаков (сколь угодно богатых) за счет включения в систему ценностей, в некоторое информационное пространство. Здесь можно видеть аналогию между так понимаемым знаком и категорией системы. Набор элементов, объектов тоже ведь обнаруживает атрибут системности, когда в нем можно усмотреть некоторый незримо присутствующий «объект-связь» [Смирнов 1978], делающий систему системой; без этой «добавки» набор равен самому себе, тогда как с ней система-целое, по известному замечанию, восходящему к Аристотелю, оказывается больше суммы ее элементов-составляющих. Как знак, так и система обладают свойством неаддитивности.

В то же время билатеральная теория знака порождает проблемы, пути решения которых не вполне очевидны. Главная из них — это вопрос о том, каким образом достигается единство знака как особой целостной сущности, если его составляющие столь разнородны: материальное означающее и идеальное означаемое. Грубо говоря, как соединяются означающее и означаемое, «где» надо искать результат этого соединения — в мире материального или идеального[25]? Вероятно, указанный вопрос пересекается с более общей проблемой соотношения физического и психического: как происходит переход от воспринимаемого физического сигнала к его психическому (идеальному) представлению в ментальных механизмах человека (или иного живого существа, обладающего психикой)[26], но специфика проблемы применительно к природе знака кажется очевидной.

В существующей огромной литературе, посвященной категории знака (мы вынуждены отвлечься от ее рассмотрения ввиду ограниченности объема статьи), обычно не обращается внимания на то, что указанная проблема фактически не существует для Соссюра — наиболее известного из авторов теории билатерального знака. Дело в том, что Соссюр абсолютно ясно и недвусмысленно отвечает на поставленный выше вопрос о том, «где искать» билатеральный знак как единую сущность, как целостность: этот знак принадлежит психике человека (или, в других терминах, ментальным механизмам человека). Снятие проблемы осуществляется за счет «ментализации» означающего, которое, по Соссюру, есть не материальный объект, но «образ» этого последнего. Предоставим слово самому Соссюру: «Этот последний (акустический образ означающего как компонент знака. — В. К), — прямо говорит Соссюр, — является не материальным звучанием, вещью чисто физической, а психическим отпечатком звука, представлением, получаемым нами о нем посредством наших органов чувств; акустический образ имеет чувственную природу, и если нам случается назвать его „материальным“, то только по этой причине, а также для того, чтобы противопоставить его второму члену ассоциативной пары — понятию, в общем более абстрактному» [Соссюр 1977: 99]. При таком подходе, когда означающее и означаемое «равно психичны» (также слова Соссюра), их объединение в рамках знака становится вполне органичным — как объединение двух единоприродных сущностей. Более того: это даже не объединение, а взаимопроникновение, что прекрасно иллюстрируется знаменитой метафорой Соссюра, который уподобляет связь между означающим и означаемым отношению между двумя сторонами листа бумаги — невозможно разрезать одну сторону, не затронув одновременно другую. Сущность знака во многом и определяется неразрывностью связи между означаемым и означающим; соответственно, изучая структуру означающего, лингвист ищет, что в ней отвечает в структуре означаемого и наоборот. Не случайно Блумфилд определил грамматику как исследование соотношения между звучаниями и значениями.

Между тем закрыв одну проблему, Соссюр оказывается перед другой — ничуть не менее сложной, что позволяет говорить о «парадоксе соссюровского знака» [Касевич; в печати], или семиотическом парадоксе Соссюра. Дело в том, что представления о знаках как орудиях коммуникации, о том, что мы почти буквально обмениваемся знаками в процессе речевой деятельности, о том, наконец, что язык есть система знаков и основная функция этой системы — коммуникативная, укоренены в науке едва ли не в большей степени, чем теория билатеральности знака. Разумеется, возможны оговорки (наподобие не очень ясного тезиса о том, что языковые знаки — это знаки «особого рода»); еще более очевидно, что не всё в языке исчерпывается его семиотической природой и коммуникативной направленностью. Но вряд ли кто-то будет отрицать одновременно знаковую природу и коммуникативную функцию языка.

Проблема, не замеченная, похоже, Соссюром и всей позднейшей традицией, состоит, однако, в том, что соссюровский билатеральный, двуединый знак, не имеющий существования за пределами ментальных механизмов носителя языка, не может быть средством коммуникации, ибо ментальные сущности как таковые некоммуницируемы и невоспринимаемы (если только мы не настаиваем на том, что коммуникация в основе своей телепатична, а та, которую мы реально — в определенных пределах — наблюдаем, лишь вторична и «сопроводительна»). Чтобы обмениваться знаками, надо эти знаки воспринимать, а это значит, что знаки должны содержать материальный компонент не в соссюровском толковании, когда мы имеем дело не с материальностью означающего, а с «образом» материального экспонента знака — они, знаки, должны приобрести материальность в самом прямом смысле слова: должны быть доступны восприятию органами чувств. Как говорит А. А. Зиновьев, «знаки, которые невозможно увидеть, услышать и т. п., — нонсенс. Знак всегда есть нечто ощутимое, а не идеальное» [Зиновьев 1971: 34]. Но именно таковым — т. е. нонсенсом — и является соссюровский знак, ибо, как все ментальные сущности, его нельзя воспринимать органами чувств.

Многие авторы как до Соссюра, так и после него ощущали, вероятно, некое концептуальное неблагополучие в теоретической трактовке знака вообще, основного языкового знака — слова и всего семейства сопряженных понятии. Это можно видеть в высказываниях, которые в описании соответствующих понятий акцентируют то одну их сторону, то другую. Например, в знаменитой французской «Энциклопедии» в статье «Грамматика» (1757, т. 7) говорится: «Значимость (valeur) слов заключается в совокупности идей, которые употребление связывает со знаками» (цит. по: [Ору 2000: 275]). Из приведенной цитаты следует, что «совокупность идей» — т. е. означаемое знака — в сам знак не входит, его компонентом не является, а только лишь «связывается» со знаком. Запомним, что связь эта осуществляется ассоциативно — за счет употребления, к чему мы еще вернемся. Пока отметим, что энциклопедисты, похоже, придерживались унилатеральной концепции знака и при этом не игнорировали вовсе вопрос о том, как же унилатеральный знак оказывается соотнесен со значением.

Несколько веков спустя М. Томаселло полемизирует с теоретическими постулатами генеративной грамматики и утверждает, что последняя в действительности является не чем иным, как своего рода математикой, математическим описанием языка.

Можно заметить, что формулы математики, строго говоря, не лишены значения. Они указывают на соотношения между соответствующими объектами, количественные и/или качественные, только математические соотношения, как правило, распространяются на чрезвычайно широкие классы объектов, часто бесконечно широкие. Эти соотношения и выступают значением математической формулы; лингвист сказал бы, что такого рода значение отличается высокой степенью абстрактности (возможно, и полисемичности[27]); логик, вероятно, скажет, что для значения математической формулы характерен широкий экстенсионал и узкий интенсивная (т. е. это в логическом смысле слова бедное значение, но никак не отсутствующее, вопреки Томаселло). Языку такие значения также отнюдь не чужды. Ими обладают, например, шифтерные категории или, иначе, индексальные знаки. Так, значение формы настоящего времени — это, как известно, указание на то, что ситуация, описываемая глаголом, имеет место тогда же, когда произносится глагольная словоформа настоящего времени[28].

Томаселло прав, однако, в том отношении, что Хомский заимствовал свою идею описания языка из теории формальных систем, где понимание семантики — следовательно, и значения — не вполне совпадает с лингвистическим: в рамках этой теории семантическая интерпретация придается «готовым» чисто формальным конструкциям, формулам[29] (см. об этом: [Касевич 1977; McMahon 1977; Bellatti, Rizzi 2002]). Возражая против такого подхода к языку, Томаселло пишет: «Основная оппозиция… имеет место не между формальным синтаксисом и семантикой, а между языковым (linguistic) символом и его коммуникативной значимостью; между означающим и означаемым, формой и функцией, символом и значением» [Tomasello 1998: xi], и далее: означающее, форма, символ составляют один полюс, означаемое, функция, значение — другой.

Однако в рамках когнитивно-функционального подхода, который защищает Томаселло, полярность, оппозитивность не означают разобщенности и даже, возможно, сколько-нибудь выраженной самостоятельности. «Не существует языковых структур, которые функционировали бы независимо от значения…» [Tomasello 1998: xi]. В отличие от генеративистов с их квазиматематическим подходом, для Томаселло «…NP — это наделенная значением категория», а не просто «category label» [Tomasello 1998: xi]. И, шире, на следующей странице той же статьи: «…Все абстрактные языковые структуры (schemas) обладают значением, относительно независимым от лексических единиц, потенциально ассоциированных с ними (involved)».

Подход Томаселло и других когнитивистов безусловно более привлекателен, нежели генеративистская парадигма. Но он — по крайней мере в программной статье Томаселло, цитированной выше, — также оставляет незатронутыми важные вопросы теории знака. Можно согласиться со значимостью формы, о чем говорит Томаселло (хотя как быть с собственно фонологическими структурами — правилами фонотактики, например?), но как, «где» все-таки осуществляется соединение формы и значения, означающего и означаемого?

Частичный ответ на этот вопрос (который Томаселло в сущности даже не ставит) можно найти у другого автора — Р. Лангакра, одного из ведущих авторитетов в области когнитивной лингвистики, одного из зачинателей этого направления. Лангакр [Langacker 1998:2] говорит о «символьных (=знаковых) структурах» как о соединении формы и значения (form-meaning pairings). После чего следует чрезвычайно важный пассаж: «С точки зрения базовых представлений когнитивной семантики <…> [языковые] выражения вызывают значения (а не содержат их), что осуществляется в рамках сложного процесса конструирования значения с привлечением всех доступных ресурсов — языковых, психологических и контекстуальных» [там же: 3]; выделено полужирным нами. — В. К).

Правда, на следующей странице той же статьи автор делает знаменательную оговорку. «Возможно, — говорит он, — было бы разумным разграничивать вызванные (evoked) значения и кодированные, при этом семантическая структура принадлежала бы только к области последних». Оговорка приводит к мысли, что «вызванные» значения все-таки не принадлежат языковой системе знаков (что, вообще говоря, хорошо согласуется с одним из центральных постулатов когнитивной лингвистики о принципиальном отсутствии водораздела между языковыми и общекогнитивными механизмами человека). Если это так, то вопрос, заданный в связи с анализом некоторых утверждений Томаселло, остается без ответа и в работе Лангакра.

В то же время сам тезис о «вызванных» значениях имеет широкое (и давнее) хождение и за пределами когнитивной лингвистики. Но прежде чем говорить об этом, кажется необходимым внести некоторую ясность в соотношение понятий «форма» и «означающее»; максимальное их сближение, доходящее до отождествления, можно обнаружить у многих авторов, в том числе и у тех, чьи взгляды анализировались в предыдущем изложении. Означающее знака безусловно правомерно считать его формой, но всякую ли форму уместно трактовать как означающее? Например, порядок слов несомненно является формой, которой соответствует (может соответствовать) вполне определенное значение. Однако стóит ли порядок слов считать означающим? Не все лингвисты согласны трактовать предложение как знак, но в любом случае порядок слов в предложении — не означающее предложения-знака, а лишь атрибут, а, точнее, структура означающего. То же самое относится к таким операциям, как редупликация или конверсия: это безусловно элементы формы, но, опять-таки, не означающие знаков, а операции над знаками. Упрощая, можно сказать, что форма в языке — это всё то, что передает значение; значение может передаваться (1) данной структурой конкретных фонологических единиц (фонем, слогов), (2) трансформацией этих структур: (2.1) с помощью чередований и прочих значимых преобразований, (2.2) аффиксацией, (2.3) операциями над целостными знаками (редупликация, конверсия, изменение порядка слов и др.), (3) использованием супрасегментных фонологических единиц (ударение, тон, интонация). Вполне уместно, как представляется, подвести все эти случаи под канонизированный структурной лингвистикой термин «план выражения». Но только тип (1) из перечисленных выше соответствует тому, что в соссюровской традиции принято называть означающим. Означающее знака, иначе, частный случай плана выражения. Говоря о знаке, означающем в его соотношении с означаемым, мы имеем в виду именно данное, узкое понимание соответствующих категорий.

Мы оставим в стороне — очень важные — вопросы о «тесноте» связи означающего и означаемого (см. об этом, например: [Anderson, Lightfoot 2002; Касевич; в печати]), равно как и проблемы асимметричности знака и его иконичности. Вернемся к понятию «вызванных» значений.

Одна из ранних формулировок, содержащая понятие вызванного значения, принадлежит аббату Жирару в его труде «Vrais Principes de la Langue Française» (1747): «Сущность слова заключается в его голосовом звучании, способном вызывать в уме представление…» (цит. по: [Ору 2000: 276–277]). Совершенно очевидно, что слово для Жирара — унилатеральная единица. Означающее и означаемое (если эти термины здесь вообще применимы) «разнесены» по принципиально разным сферам: означающее («голосовое звучание») принадлежит к сфере материального и, по-видимому, означающее здесь следует приравнять слову, в то время как означаемое отнесено к сфере ментального.

О вызванных (вызываемых) значениях (мыслях) говорит и Хомский в своей недавней монографии. По его словам, «при обычном использовании языка <…> вызываются мысли, которые мог бы выразить слушающий» [Chomsky 2002: 17]. Способность слушающего выразить мысли, которые доносит до него говорящий, вероятно, не следует понимать слишком буквально: вполне очевидно, что даже в пределах обыденного языка далеко не всякий способен и сам выразить мысль, сформулированную специалистом (или «просто» глубоким мыслителем), — и даже понять таковую. Речь здесь, скорее, идет о том, что понимание текста связано со встречной активностью слушающего, который строит гипотезы относительно содержания и формы воспринимаемого высказывания и в этом смысле, базируясь на той же языковой системе и частично совпадающих фоновых знаниях, моделирует предъявленное ему высказывание под «собственное разумение».

Для нас в данном случае важна возвращающаяся в разные эпохи и в разных контекстах идея о вызванных, вызываемых значениях. Не в ней ли возможность решения семиотического парадокса Соссюра?

В самом деле, трудно подвергнуть сомнению реальность соссюровского знака с его не просто билатеральностью, но «биментальностью». Столь же трудно отрицать, что как раз «биментальность» препятствует признанию данного объекта знаком. Не спасет ситуацию и попытка достаточно традиционного снятия парадокса, когда мы постулируем, что соссюровский «знак» есть психологический коррелят языкового знака — в духе традиции искать психологические корреляты фонем, дифференциальных признаков и пр. Приходится признать, что в языке как собственно лингвистической системе (несколько подробнее об этом понятии см. ниже) просто нет такого объекта, где каким-то образом (вне человека и его психики?) соединялись бы материальное означающее и идеальное означаемое. Равным образом не имеет реальной объяснительной силы возможное предположение о том, что «соссюровский знак» есть знак абстрактный, а в речи и в речевой деятельности представлены конкретные экземпляры знака. Причина практически та же: специфичность соссюровского знака именно в его «биментальности» — следовательно, и базой для абстрагирования должно быть множество объектов, обладающих тем же признаком и, наряду с ним, какими-то еще, которыми мы жертвуем при конструировании абстрактного объекта. Но «биментальность» не имеет выхода в речь и речевую деятельность, где только и может обретаться искомое множество объектов — база для появления объекта абстрактного.

Тогда и остается примирить две реальности и две теории — унилатеральности и билатеральности, связав их понятием «вызывания». Коль скоро билатеральные объекты, о которых говорит Соссюр и вся последующая традиция, не существуют вне ментальных механизмов человека и в силу этого являются некоммуницируемыми, мы должны либо отказать им в статусе знаков, либо ввести особое понятие «знак языка», где мы имеем дело с «одним словом» — знак-языка, т. е. составляющая «знак» просто семантически не выделяется. Фактически это делается для сохранения традиции в словоупотреблении — чтобы не пришлось дезавуировать привычные определения, согласно которым язык есть система знаков.

Заметим, что принятое соглашение не распространяется на более широкое понятие языка в его психолингвистической трактовке: мы «не обязаны» приходить к заключению, что и язык как таковой не является средством коммуникации, раз его единицы, знаки языка, не могут непосредственно вовлекаться в коммуникацию. Язык является системой знаков, но он не сводится к системе знаков; язык также предоставляет в распоряжение говорящего/слушающего механизмы коммуникации, механизмы речевой деятельности. Именно в этом смысле мы бы понимали высказывание Хомского о том, что «язык встроен в речевую деятельность (I-languages are embedded mperformance systems)» [Chomsky 2002: 34].

Что же тогда непосредственно используется в общении, в речевой деятельности? Очевидно, это знаки речи и речевой деятельности (для краткости — «знаки речи»), которые являются унилатеральными сущностями. Знак речи конструируется говорящим по правилам языка и с параметрами, которые определяются эталонами-фреймами, входящими в данные подсистемы языка. Упомянутый эталон-фрейм есть не что иное, как знак языка в том смысле, который представлен в рассуждении выше. Знак речи вызывает активацию соответствующего знака языка в ментальной системе слушающего. Определение «соответствующего» в последнем высказывании надо понимать в прямом смысле: между ментальными механизмами говорящего и слушающего, между их системами знаков языка и конкретными знаками должно существовать соответствие (хотя и не полное совпадение), иначе общение, естественно, будет невозможным.

Нельзя не задать еще один вопрос: остается ли в рамках настоящей системы представлений место для языка в «собственно лингвистическом» смысле? Приходится признать, что с развитием наук о языке защищать автономность лингвистики и ее основного объекта становится всё труднее. Ниже мы, в сущности, воспроизведем незначительно модифицированную точку зрения, которую мы высказывали еще в работах 70-х гг. [Касевич 1974; 1977].

Отправляться будет естественно от реального исследовательского процесса, которым занят предполагаемый «чистый» лингвист. Лингвист работает прежде всего с текстом и по данным текста реконструирует систему, которая этот текст породила. Текст, как сказано выше, составлен из знаков речи, унилатеральных единиц. Лингвист в то же время исходит из презумпции осмысленности текста. В данном случае это означает, что существует семантическая структура, соотнесенная со структурой текста, и что существует система, устанавливающая соответствие между структурой текста и семантической структурой. Такую систему уместно считать фрагментом системы языка в собственно лингвистическом смысле.

Ключевой вопрос здесь — в понятии семантики. В контексте обсуждения нашей проблемы семантика не равна значению; семантика здесь выступает как формальный (модельный) аналог значения, которое как таковое неразрывно связано с ментальными механизмами человека, но от последних лингвистика, стремящаяся сохранить автономность, поневоле отвлекается. Как в теории формальных систем, мы можем говорить об интерпретации «высказываний», или разрешенных последовательностей (односторонних) знаков, из которых слагается текст, с помощью некоторых других формальных средств.

Если мы захотим установить интерпретацию второго порядка, соотнеся семантические структуры со структурами значений как ментальных категорий, мы автоматически перейдем от лингвистики к психолингвистике.

«Чистая» лингвистика тем самым оказывается предельным и в известном смысле вырожденным типом науки о языке. Она отвлекается от носителя языка, принципиально исключая его из рассмотрения. В этом смысле она идет дальше той сферы лингвистики, объект изучения которой — мертвые языки. Специалист по мертвому языку не может непосредственно обращаться к исследованию речевого поведения носителя языка, не может экспериментировать с языком, он вынужденно ограничивается текстами. Но он явно или неявно исходит из того, что за изучаемым текстом — носитель языка с присущими ему ментальными механизмами. Постулируемый же «чистый» лингвист даже такую минималистскую (не в смысле Хомского) предпосылку вынужден элиминировать. Для него система, породившая исследуемый им текст, может быть любой — компьютерной программой, например. На алгоритмы работы системы также не налагается никаких ограничений; единственное к ним требование — порождать текст определенного вида, не допускать того, что в данной системе рассматривается как ошибка.

Разумеется, мы описываем некую идеализацию. В «беспримесном» виде не существует ни «чистой» лингвистики, ни «чистых» лингвистов. Но такова логика теории знака, если мы будем развивать ее достаточно последовательно.

И еще одно замечание. Эта логика парадоксальным образом приводит нас к тому, что постулируемая «чистая» лингвистика ближе всего оказывается к лингвистике прикладной. Действительно, именно в сфере прикладной, инженерной лингвистики не важно, например, распознает ли аппаратно-программный комплекс естественную речь так же, как это делает человек, используются ли при этом «человеческие» перцептивные стратегии или какие-то иные: важен лишь результат (ср.: никто не требует от компьютера, чтобы он умножал, делил числа так, как это делает человек, — существенна лишь точность результата).

Представляется, что изложенное в этой статье можно рассматривать как попытку разработки начал металингвистики — науки, которой до сих пор не существует.

Ветер Л. М Психические процессы. Т. 1. Л., 1974.

Зиновьев А. А. Логика науки. М., 1971.

Касевич В. Б. Проблема предмета языкознания // Вестник ЛГУ. 1974. № 14.

Касевич В. Б. Элементы общей лингвистики. М., 1977.

Касевич В. Б. Можно ли единожды войти в одну и ту же реку? (в печ.).

Ору С. История, эпистемология, язык. М., 2000.

Смирнов Г. А. К определению целостного идеального объекта // Системные исследования: Ежегодник 1977. М., 1978.

Соссюр Ф. де. Труды по языкознанию. М., 1977.

Anderson S. R., Lightfoot D. W. The Language organ: Linguistics as Cognitive physiology. Cambridge, 2002.

Langacker R. W. Conceptualization, symbolization, and grammar // Tomasello M. (ed.). The New Psychology of Language: Cognitive and Functional Approaches to Language Structure. Mahwuah, N. J., 1998.

Chomsky N. New Horizons in the Study of Language. Cambridge, 2002.

McMahon W. E. A Generative model for translating from ordinary language into symbolic notation // Synthèse. 1977. Vol. 35.

Tomasello M. Introduction: A cognitive-functional perspective on linguistics// Tomasello M. (ed.). The new psychology of language: Cognitive and Functional Approaches to Language Structure. Mahwuah, N. J., 1998.

Bellatti A., Rizzi L. Editors' introduction // Chomsky N. On Nature and Language. Cambridge, 2002.

Известно, что, хотя в русском языке нет грамматических средств, предназначенных для выражения различий по определенности/неопределенности, их отсутствие «компенсируется богатейшей системой средств выражения артиклевых значений, пронизывающих самые разные уровни и участки языка» [Крылов 1984: 124]. К ним, помимо фразового ударения и порядка слов (ср.: К нам пришли гости — неопределенность, но Гости разошлись — определенность), относятся также: а) местоименные детерминативы; б) падеж; в) число и г) вид. Примечательно, что все те именные и глагольные лексико-грамматические средства, которые используются в русском языке для выражения неопределенности, могут служить также и для передачи отрицательного отношения говорящего к сообщаемому.

Термин «неопределенность» понимается в данной работе в расширительном смысле: как охватывающий и неиндивидуализированность объекта — неспецифицированную неопределенность, нереферентность (кто-нибудь, кто угодно), и неизвестность объекта слушающему или говорящему и слушающему специфицированную, конкретно-референтную неопределенность, т. е. собственно неопределенность (кое-кто, некто, кто-то). Вместе с тем различение этих двух разновидностей неопределенности во многих случаях оказывается существенным. В свою очередь, среди семантических разновидностей нереферентности особую роль играет значение «произвольного выбора» (free choice), которое может выражаться как неопределенными, так и универсальными местоимениями и считается одним из семантических «мостов» между ними [Vendler 1967: 80; Haspelmath 1997: 48–52, 154–156; Татевосов 1999:443–446].

Способность многих русских неопределенных местоимений выражать отрицательную оценку уже давно замечена [Шелякин 1978: 21; Вольф 1985: 131; Николаева 1985: 88; Кузьмина 1989: 171–177]; ср.:

Как показывают приведенные примеры, отрицательная оценка может выражаться местоимениями, выражающими и неспецифицированную (-какой-нибудь), и специфицированную (какой-то) неопределенность. При этом референциальные различия между ними не исчезают. Так, в примере (1), называя выдвиженца ка-ким-нибудь, говорящий выражает пренебрежительное отношение ко всем выдвиженцам в целом, а если бы он назвал его каким-то (что также возможно в этом контексте), такая оценка относилась бы только к данному конкретному человеку. Аналогичным образом, в примере (3) местоимение какое-то в сочетании с собственным именем Пересветово выражает пренебрежительную оценку конкретного населенного пункта, тогда как замена его на какое-нибудь (ср.: Он готов уехать в какое-нибудь Пересветово, лишь бы ее не видеть) повлекла бы за собой распространение такой оценки на все потенциальное множество населенных пунктов, которые могли бы носить это имя; ср. реальный пример:

Помимо «канонических» (учитываемых в описательных грамматиках) неопределенных местоимений, в русском языке функционирует множество более или менее устойчивых местоименных сочетаний, выражающих различные типы неопределенности и обобщенности, которым в еще большей степени свойственно выражение пренебрежительной оценки: Болтает бог весть на каком наречии; Он приводит в дом кого попало; Ест что придется; Наговорил невесть что; Ходит черт знает где; Она готова помогать кому угодно [Янко-Триницкая 1971: 73; Князев 1996: 63–65; Ермакова 1996:197–200].

Способность неопределенных местоимений выражать оценочные значения не является чертой, специфичной только для русского языка. Так, например, сходное совмещение функций свойственно и французскому местоимению n'importe quoi, употребляющемуся преимущественно в значении «произвольного выбора»: «все равно что, что бы то ни было». В качестве иллюстрации можно привести следующий фрагмент из романа А. Жида «Фальшивомонетчики» («Les faux-monnayeurs») в переводе А. Франковского, из которого видно, что французский язык позволяет даже в большей степени, чем русский, обыгрывать семантическую двойственность местоименных детерминативов (в скобках указано местоимение, использованное в оригинальном тексте):

Согласно наблюдениям М. Хаспельмата, существует подтверждающееся типологически соответствие между основным референциальным значением неопределенного местоимения и полярностью выражаемого им оценочного значения: положительную оценку (appréciative meaning) выражают референтные (spécifié) местоимения, а нереферентные местоимения (non-specific) выражают отрицательную оценку (depreciative meaning): «non-specific indefi-nites are apparently never used appreciatively, but tend to have depreciative meaning» [Haspelmath 1997:188]. Именно поэтому русские неопределенные местоимения с элементом — то могут выражать и положительную оценку; ср. следующее толкование предложения В нем что-то есть: «В нем, в его личности, есть что-то особенное, своеобразное, может быть, незаурядное» [Арутюнова; Ширяев 1983:172]. На этом же, видимо, основывается различие в полярности оценочных значений, выражаемых сериями неопределенных местоимений с элементами some- и апу- в английском языке или между сериями с элементами — s и — kolwiek в польском [Haspelmath 1997:187; Blaszczak 1999:55–56]; ср.:

Вместе с тем неопределенные местоимения, выражающие нереферентные значения, не обязательно приобретают способность выражать оценочные значения. Так, по данным Р. Ницоловой, в болгарском языке функционируют два ряда неопределенных местоимений, способных выражать значение произвольного выбора: местоимения типа кой даеи който и да е. Различие между ними состоит в том, что при употреблении местоимений типа кой да е выбор производится только среди элементов «низкой и средней стоимости», а у местоимений типа който и да е этот оценочный семантический компонент отсутствует [Ницолова 1992:415–416]; ср.:

Кроме того, разные местоимения одной и той же серии могут характеризоваться несовпадающими сопутствующими оценочными значениями. Так, местоимение некто может отличаться от кто-то прибавлением «к смыслу „неизвестный субъект“ неодобрительной оценки», тогда как употребляя для обозначения объектов место-имение нечто (вместо стилистически нейтрального что-то), говорящий, напротив, «оценивает их как важные и значительные» [Кузьмина 1989: 215]; ср. приводимый ею в этой связи пример из русской разговорной речи: Это еще не нечто, но уже что-то. Другой пример — соотношение между английскими неопределенными местоимениями someone и somebody. По мнению О. Н. Селиверстовой, в тех случаях, когда эти местоимения взаимо-заменимы, somebody избирается для того, чтобы «подчеркнуть небрежное или даже пренебрежительное отношение к участнику события» [Селиверстова 1988: 117].

Референциальные различия между винительным и родительным падежами прямогодополнения наиболее отчетливо проявляются в соотношениях типа Я хочу попросить у него денег (неопр.) — Деньги (опр.) я ему вернул, где родительный падеж выражает неспецифицированную неопределенность, а винительный падеж — определенность [Пешковский 1956: 299; Гладров 1992: 254–255]. В свою очередь, определяя прагматические различия между падежными формами прямого дополнения в русском языке в предложениях типа Я не проверял эту работу и Я не проверял этой работы, Ю. Д. Апресян приходит к выводу, что «в самом общем виде и чисто метафорически» винительный падеж может быть охарактеризован как «уважительный», а родительный падеж как «пренебрежительный». Причину этого он видит в следующем: «в пользу винительного падежа действует представление о количественно нечленимом определенном объекте, наделенном автономной волей, а в пользу родительного — представление о количественно членимом неопределенном объекте, не наделенном автономной волей. Тот или иной падеж тем уместнее, чем отчетливее представлен в высказывании соответствующий комплекс идей» [Апресян 1990: 54].

Показательно, что и глаголы кумулятивного способа действия, выделяющиеся среди глаголов совершенного вида несовместимостью с референтным определенным прямым дополнением и регулярным использованием родительного падежа вместо винительного в этой позиции [Birkenmeier 1979], используются преимущественно в тех случаях, когда говорящий неодобрительно относится к описываемой ситуации. Об этом свидетельствуют как иллюстрации, приведенные в «Толковом словаре русского языка» под ред. Д. Н. Ушакова: Просидел целый час, наболтал всякой чепухи; Набрал уроков, а потом не знал, как справиться; Навалили на меня кучу забот; Извольте меня отпустить, а то я еще бед наделаю; Натворили мерзостей, пакостники, и торжествуют, так и современные употребления таких глаголов; ср.:

Связь форм числа существительного с референциальными противопоставлениями наиболее отчетливо проявляется в бытийных предложениях: «когда некоторый род вещей вводится в рассмотрение (в интродуктивных предложениях), он является неопределенным множеством» [Шатуновский 1996: 157]. При этом, если в силу различных прагматических факторов существенно лишь само его наличие или отсутствие в данном месте («фрагменте мира»), у форм множественного числа существительных возможен семантический сдвиг от количественного значения «более, чем один» к экзистенциальному значению «по крайней мере один». Подобное употребление форм множественного числа особенно характерно для вопросительных и отрицательных бытийных предложений: У тебя здесь есть друзья? (хотя бы один); У меня здесь нет друзей (ни одного), но возможно и в высказываниях других типов; ср.:

Одним из первых на это обратил внимание И. И. Ревзин, утверждавший, что в славянских языках «значение форм числа складывается не только на основе противопоставления MULT — NonMULT (множественности — немножественности), но и на основе противопоставления Indeterm (неопределенность) для множественного числа и Determ (определенность) для единственного числа» [Ревзин 1969: 74]. К аналогичному выводу, но уже в качестве универсальной закономерности, приходит и Т. Гивон: «Plurality is thus not only a semantic feature increasing the number. It also decreases referentiality» [Givón 1984:413].

Сходный семантический эффект наблюдается также в широко употребительных обобщающих высказываниях с формами множественного числа, в которых обобщение основывается на единичном реальном случае [Булыгина, Шмелев 1995:132–133]; ср.:

Помимо этого, форма множественного числа может служить и средством выражения различных отрицательных эмоций: «упрека, порицания, общего неприятия» [Арбатский 1972: 93], что особенно заметно в ситуациях, где для ее использования нет непосредственных денотативных оснований: Мы дома сидим, а ты по театрам ходишь! Не устраивай истерик! Не лезь со своими советами! И чему тебя только в университетах учили! Настасья Петровна обрадовалась и собралась было ставить самовар, но Иван Иваныч, очень спешивший, махнул рукой и сказал: — Некогда нам с чаями и сахарами! (А. Чехов. Степь).

Показательны также примеры, собранные Е. Н. Прокопович [Прокопович 1968: 156–157]:

«Пейоративное» употребление форм множественного числа характерно прежде всего для разговорной речи, однако и за ее пределами у числовых форм отдельных слов отмечается сходный оценочный ореол. Так, по мнению В. А. Плунгяна, форма множественного числа времена (от отличие от единственного числа время) используется преимущественно именно по отношению к «сложным», «проблемным», «негладким», «превратным» периодам времени, и, таким образом, преобладающим является противопоставление хорошего времени (ед. ч.) — плохим временам (мн. ч.) [Плунгян 1997: 166]. В. М. Мокиенко вообще считает, что «синкретизм понятий малоценности и множественности — одна из семантических универсалий поля квантитативности» [Мокиенко 1995:7].

Русский глагольный вид двояким образом связан с идеей определенности/неопределенности. С одной стороны, переходные глаголы совершенного вида (СВ) тяготеют к определенному или хотя бы конкретно-референтному объекту, а глаголы несовершенного вида (НСВ) — к неопределенному или нереферентному объекту [Guentchéva 1978; Chvany 1990:218–219]; ср. приводившиеся для иллюстрации этой связи пары типа Вы уже переводили (НСВ) французские стихотворения? (неопр.) — Вы уже перевели (СВ) французские стихотворения? (опр.). С другой стороны, в толкование СВ в его основном событийном (точечном) значении (Ребенок выздоровел) и НСВ в «интратерминальном» актуально-длительном значении (Немешай, я работаю) включается семантический компонент «в определенный момент времени», тогда как общим признаком общефактического и других «ретроспективных» значений НСВ (Ты читал эту книгу?) считается неопределенность момента или периода времени, когда обозначаемая ситуация имела место [Гловинская 1982: 120–127; Падучева 1996: 41; Шатуновский 1996:322].

При этом именно ретроспективным употреблениям НСВ, когда обозначается ситуация, которая уже не имеет места, очень часто сопутствует выражение оценочных значений. Так, «настоящее интерпретационное», представляющее единичное событие прошлого как проявление определенного типа поведения, обычно сопровождается его оценкой, причем «почти всегда отрицательной» [Падучева 1996: 149]; ср.:

Другой пример — глаголы НСВ в высказываниях, имеющих форму выяснения различных обстоятельств осуществления действия, но употребляемые обычно тогда, когда «говорящий считает ненужным, нецелесообразным совершение действия» [Рассудова 1968: 42] и поэтому фактически служащие в этом случае косвенным способом выражения недовольства, порицания или упрека [Chaput 1990: 303; Падучева 1996: 57]: Ну, для чего ты брал у него словарь, ведь дома есть точно такой же; Кто варил этот суп? Он пересолен; Кто покупал тебе эти туфли? Они же тебе малы!

Круг подобных явлений можно расширить. Так, сравнивая пары предложений типа Есть о чем рассказать! — Есть о чем рассказывать!; Есть за что полюбить! — Есть за что любить!; Есть о ком подумать! — Есть о ком думать!; Есть чему у него поучиться! — Есть чему у него учиться! Д. Н. Шмелев заметил, что различие видов в них сопровождается «модальным сдвигом»: для предложений с глаголами СВ, по его мнению, наиболее естественным является буквальное, утвердительное понимание, тогда как предложения с глаголами НСВ служат опорой для «экспрессивно-иронического отрицания»: не о чем рассказывать, не за что любить, нечему учиться и т. п. [Шмелев 1976: 139–140].

Наконец, отрицательный оценочный ореол может быть присущ и глаголам НСВ в неограниченно-кратном значении [Князев 2000:254–262]. Об этом писал и Ю. К. Щеглов, отмечавший, что в художественной литературе многократный НСВ («хабитуалис») может не только выражать многократное повторение ситуации, но создавать и дополнительный эффект уничижительности, безнадежности и зацикливания [Жолковский, Щеглов 1996: 174, 186].

Хотя, на первый взгляд, между неопределенными местоимениями, родительным падежом, множественным числом и несовершенным видом мало общего, их способность выражать неодобрительную оценку явно имеет единый когнитивный источник. Так, в формировании оценочного компонента высказывания Ходят тут всякие! произнесенного по отношению к одному только что ушедшему нежелательному посетителю, совместно участвуют НСВ, множественное пейоративное и местоименный детерминатив, употребленный «не на своем месте». В свою очередь, множественное число, «превращающее имя индивида в имя массы», способствует генитивному оформлению актанта глагола [Падучева 1997: 112]. Примечательно также, что Ю. Д. Апресян уподоблял использование множественного числа при описании единичного факта или события в примерах типа Я университетов не кончал употреблению НСВ во фразах типа Зачем людей толкать? Зачем вы людей толкаете? «произносимых в ситуации, когда говорящего или какое-то третье лицо толкнули (только что) один раз» [Апресян 1995: 231].

Среди рассмотренных выше явлений способность выражать отрицательную оценку чаще всего отмечалась у неопределенных местоимений и множественного числа существительных, причем как не связанные между собой свойства.

По отношению к местоимениям источником отрицательной оценки называют прежде всего значение неизвестности. Так, Е. М. Вольф, анализируя примеры типа Был тут один; Приходил тут какой-то, высказала предположение о существовании особой «модальности незнания»: «неизвестный, значит, скорее плохой» [Вольф 1985: 131]. Аналогичной точки зрения придерживается и О. П. Ермакова, по мнению которой «в местоимениях и их составных эквивалентах значение отрицательной оценки вырастает из значения неизвестности» [Ермакова 1996:202].

В свою очередь, М. Хаспельмат, учитывая, что выражение отрицательной оценки (depreciative uses) в наибольшей степени характерно для нереферентных неопределенных местоимений, объяснял это их свойство отрицательным отношением к отсутствию избирательности: «non-specific indefinites, especially free-choice indefinites, refer to an arbitrary element to their class. Given that all people are choosy <…>, it is normal that hearers should expect the worst if they are told that the referent has been selected randomly» [Haspelmath 1997: 190].

Действительно, безразличие к возможным конкретным особенностям обозначаемой ситуации легко влечет за собой готовность удовлетвориться даже самым худшим вариантом развития событий, лишь бы оно имело место. Это особенно отчетливо проявляется в сочетаниях неопределенных местоимений с частицей хоть или при их употреблении в градационном ряду, отражающем уменьшение требований к избираемому объекту; ср.:

Что же касается форм множественного числа, то их способность выражать отрицательную оценку связывается с идеей деиндивидуализации: «качественная ущербность объекта является важной предпосылкой для его „деиндивидуализации“; совокупность плохого легко образует особое качественное единство и не вызывает искать отличия между отдельными его элементами» [Плунгян 2000: 280]. Следует, впрочем, заметить: речь в подобных случаях должна идти не столько о фактических свойствах обозначаемого объекта, сколько о способе его обозначения, что уже не раз отмечалось: «регулярна окраска пренебрежения, когда один определенный предмет представляется как неопределенный, невычлененный из множества» [Красильникова 1983: 118]; «множественное число может „принижать“ значимость единичного объекта, как бы утрачивающего свою индивидуальность» [Руденко 1996:209].

Кроме того, существенно, что формы множественного числа чаще всего выражают отрицательное отношение не к тому объекту, который обозначен этой формой, а к адресату сообщения; ср. типичный пример:

Если же искать связь между всеми этими значениями, то можно заметить, что их объединяет идея множественности или повторяемости, которая лежит и в основе неопределенности: «неопределенным объект является тогда, когда имеется ряд объектов одного рода и неизвестно (чаще всего потому, что неважно), о каком именно объекте из этого ряда идет речь. Таким образом, неопределенность объекта предполагает, что имеются и другие объекты того же рода» [Шатуновский 1996: 158]. Сходным образом формулирует общее значение немецкого неопределенного артикля В. Я. Пропп, по мнению которого он «обозначает предмет на фоне множества равных ему» [Пропп 1951: 219], а Т. Гивон, объясняя широко распространенное преобразование числительного один в интродуктивный неопределенный артикль, писал, что в этом случае предмет определяется как «one member out of many within the type» [Givón 1984:434].

По-видимому, именно высокая оценка уникального, «единственного в своем роде» объекта и, напротив, сниженное, пренебрежительное отношение к тому, кто (что) является всего лишь одним из «множества равных ему», лежат в основе возможности противопоставления именных групп с определенным и неопределенным артиклями в следующих примерах из французского и английского языков, которое не может быть адекватно передано в переводе на русский язык:

Таким образом, точки соприкосновения между значениями неопределенности и сниженной оценки (связующим звеном между которыми является, по всей видимости, невыделенность из «множества равных»), наблюдаются во многих языках. На этом фоне русский язык интересен тем, что здесь совмещение этих значений распространилось на все средства выражения неопределенности и приобрело характер регулярной грамматической многозначности.

Апресян Ю. Д. Языковые аномалии: типы и функции // Res philologica. М.; Л., 1990.

Апресян Ю. Д. Избранные труды. Интегральное описание языка и системная лексикография. Т. 2. М., 1995.

Арбатский Д. И. Множественное число гиперболическое // Рус. яз. в шк. 1972. № 5.

Арутюнова Н. Д., Ширяев Е. Н. Русское предложение: Бытийный тип. М., 1983.

Булыгина Т. В., Шмелев А. Д. «Правда факта» и «правда больших обобщений» // Логический анализ языка: Истина и истинность в культуре и языке. М., 1995.

Вольф Е. М. Функциональная семантика оценки. М., 1985.

Гладров В. Семантика и выражение определенности/неопределенности // Теория функциональной грамматики: Субъектность. Объектность. Коммуникативная перспектива высказывания. Определенность/неопределенность. СПб., 1992.

Гловинская М. Я. Семантические типы видовых противопоставлений в русском языке. М., 1982.

Гулыга О. А. Средства коммуникативного выделения во французской речи// Фунциональная семантика: Оценка, экспрессивность, модальность. М., 1996.

Ермакова О. П. Составные местоимения в русском языке // Словарь. Грамматика. Текст. М., 1996.

Жолковский А. К, Щеглов Ю. К. Работы по поэтике выразительности. М., 1996.

Князев Ю. П. Устойчивые сочетания в составе функционально-семантических полей // Фразеологизм и слово. Новгород, 1996.

Князев Ю. П. Видо-временная структура нарратива как средство выражения этической оценки // Логический анализ языка: Языки этики. М., 2000.

Красильникова Е. В. Некоторые проблемы изучения морфологии русской разговорной речи// Проблемы структурной лингвистики 1981. М., 1983.

Крылов С. А. Детерминация имени в русском языке: теоретические проблемы // Семиотика и информатика. Вып. 23. М., 1984.

Кузьмина С. М. Семантика и стилистика неопределенных местоимений // Грамматические исследования: Функционально-стилистический аспект: Суперсегментная фонетика. Морфологическая семантика. М., 1989.

Мокиенко В. М. Идеография и историко-этимологический анализ фразеологии // Вопр. языкознания. 1995. № 4.

Николаева Т. М. Функции частиц в высказывании: На материале славянских языков. М., 1985.

Ницолова Р. Прагматический аспект неопределенной референции // Études de linguistique romane et slave. Kraków, 1992.

Падучева E. В. Семантические исследования. М., 1996.

Падучева Е. В. Родительный субъекта в отрицательном предложении: синтаксис или семантика? // Вопр. языкознания. 1997. № 2.

Пешковский А. М. Русский синтаксис в научном освещении. М., 1956.

Плунгян В. А. Время и времена: к вопросу о категории числа // Логический анализ языка: Язык и время. М., 1997.

Плунгян В. А. Общая морфология. М., 2000.

Прокопович Е. Н. Изменения словоизменительных значений // Русский язык и советское общество: Морфология и синтаксис современного русского литературного языка. М. 1968.

Пропп В. Я. Проблема артикля в современном немецком языке // Памяти академика Льва Владимировича Щербы. Л., 1951.

Рассудова О. П. Употребление видов глагола в русском языке. М., 1968.

Ревзин И. И. О иерархии грамматических категорий славянских языков (на примере категорий имени существительного) // Сов. славяноведение. 1969. № 3.

Руденко Д. И. Количественность и семантика имени// Теория функциональной грамматики: Качественность. Количественность. СПб., 1996.

Селиверстова О. Н. Местоимения в языке и речи. М., 1988.

Татевосов С. Г. Семантическое пространство квантификации: в поисках ориентиров // Типология и теория языка: от описания к объяснению. М., 1999.

Шатуновский И. Б. Семантика предложения и нереферентные слова. М., 1996.

Шелякин М. А. О семантике и употреблении неопределенных местоимений в русском языке // Учен. зап. Тартуского ун-та. Вып. 442. Семантика номинации и семиотика устной речи. Тарту, 1978.

Шмелев Д. Н. Синтаксическая членимость высказывания в современном русском языке. М., 1976.

Янко-Триницкая Н. А. Местоименные слова со значением неопределенности // Рус. яз. в шк. 1971. № 1.

Birkenmeier W. Artikelfunktionen in einer artikellosen Sprache. Studien zur nominalen Determination im Russischen. München, 1979.

Blaszczak J. -kolwiek pronouns in Polish: negative polarity items or free choice items or both // Beiträge der Europäischen Slavistischen Linguistik. Bd. 2. München, 1999.

Chaput P. Temporal and semantic factors affecting Russian aspect choice in questions // N. B. Thelin (ed.). Verbal Aspect in Discourse. Amsterdam; Philadelphia, 1990.

Chvany C. Verbal aspect, discourse saliency, and so-called «perfect of result» in modem Russian // N. B. Thelin (ed.). Verbal Aspect in Discourse. Amsterdam; Philadelphia, 1990.

GivónT. Syntax: a functional-typological introduction. Vol. 1. Amsterdam; Philadelphia, 1984.

Guentchéva Z. Specifité de l'aspect en bulgar: intéraction entre aspect et détermination // Revue des études slaves. 1978. T. LI, fasc.l—2.

Haspelmath M. Indefinite Pronouns. Oxford, 1997.

Thieroff R. Inherent verb categories and categorizations in European languages // Tense Systems in European Languages. Tübingen, 1994.

Vendler Z. Linguistics in Philosophy. Ithaca, 1967.

Согласно [Bybee 1985:23,93], супплетивизм по отношению к грамматическому лицу — самая редкая разновидность супплетивизма в глагольном спряжении[30]. Примеры этого явления безусловно встречаются в языках мира (в том числе и в европейских), но такой супплетивизм либо характерен для очень частотных глаголов, в спряжении которых и без того обычна высокая доля супплетивизма (напр., английская связка: am (1 л. ед. ч.), is (3 л. ед. ч.)), либо соответствует неправильности в других глаголах. Пример второй возможности демонстрирует спряжение французского глагола aller «идти»: vais (1 л. ед. ч.), vas (2 л. ед. ч.), va (3 л. ед. ч.), vont (3 л. мн.

ч.), но allons (1 л. мн. ч.), allez (2 л. мн. ч.).

Разные основы в этом случае соответствуют разнице между ударением на основе и ударением на окончании, ср. чередование гласного у глаголов vouloir «хотеть», pouvoir «мочь», mourir «умирать», напр, в соответствующих формах глагола «хотеть» veux, veux, veut, veulent, voulons, voulez.

На этом фоне оказывается неожиданным, что в целом ряде языков мира фиксируются случаи супплетивизма глагола «дать» в зависимости от грамматического лица реципиента.

В § 2 нашей статьи приводятся данные из различных языков, иллюстрирующие описываемое явление. В § 3 выдвигается возможное объяснение этого явления. В § 4 рассматриваются явления, на первый взгляд связанные с супплетивизмом, но диахронически отличные от него.

С явлением, которому посвящена эта статья, я впервые столкнулся в начале 80-х годов, когда вел курс методики полевых исследований на материале языка малаялам. Уже выяснив у носителя языка перевод предложения типа Я дал ему книгу, я решил изменить грамматическое лицо местоимений, чтобы выяснить перевод предложения типа Он дал мне книгу (в языке малаялам нет других случаев глагольного согласования по лицу). Мне не удавалось самому построить соответствующее предложение на малаялам, и, когда я попросил носителя языка дать правильный перевод, он, к моему удивлению, употребил совершенно другой глагол! С тех пор (особенно на протяжении последнего года) я собираю примеры этого явления из различных языков мира. Некоторые из собранных данных я приведу в этом параграфе.

Надо подчеркнуть, что выборка языков, рассматриваемых в статье, является случайной, хотя и включает языки, относящиеся к различным языковым семьям и ареалам. Грамматики многих из тех языков, о которых мне известно, что в них данное явление встречается, часто не упоминают о нем вовсе, возможно, по той причине, что само явление относится скорее к лексике, а число языков, для которых имеются подробные двуязычные словари с переводными эквивалентами на русском, английском или другом широко распространенном научном языке, к сожалению, невелико.

Таким образом, примеры данного явления часто оказывались у меня случайно, либо непосредственно, либо благодаря указаниям коллег. Поэтому цель настоящего параграфа состоит скорее в том, чтобы показать, что рассматриваемое явление широко распространено среди языков мира; никаких более общих выводов относительно его частоты или географического распределения из приведенных данных извлечь нельзя.

Далее рассматриваются следующие случаи супплетивизма:

п. 2.1: 3-е л. реципиента — 1-е и 2-е л. реципиента (супплетивизм между не-участниками и участниками речевого акта).

п. 2.2: 1-е л. реципиента — 2-е и 3-е л. реципиента (супплетивизм между говорящим и не-говорящим).

Примеры супплетивизма между 2-м л., с одной стороны, и

1 и 3-м л., с другой стороны, нам до сих пор не встретились.

2.1. 3-е л. в отличие от 1 и 2 л. В языке малаялам (дравидийская семья; штат Керала, Индия) употребляются совершенно разные глагольные корни для понятия «дать» с реципиентом 3-гол. (koTukkuka) (заглавные буквы здесь обозначают ретрофлексные согласные) и с реципиентом 1 или 2-го л. (taruka/tarika) [Asher, Kumari 1997: 348][31]. Разные корни употребляются также в юкагирских языках (северо-восточная Сибирь), например, в колымско-юкагирском языке: tadi:- «дать (3-му л.)», kej- «дать (1/2-му л.)» [Maslova 2003]. В языке лепча (тибето-бирманская семья; штат Сикким, Индия, и соседние территории) различаются byî «дать (3-му л.)» и bо «дать (1/2-му л.)» [Mainwaring 1876:127–128][32].

Это же явление встречается в некоторых папуасских (неавстронезийских) языках Новой Гвинеи, напр, энга (западно-центральная подгруппа внутри группы восточных новогвинейских гор) maingi «дать (3-му л.)», dingi «дать (1/2-му л.)» [Lang 1973: 17, 62], здесь с суффиксом имперфекта — ngi; то же самое в другом языке подгруппы энга, ипили mai «дать (3-му л.)», gi «дать (1/2-му л.)» [Frances Ingemann, личное сообщение]; а также в языке ке-ва, тоже относящемся к западно-центральной группе: kala «дать (3-му л.)», gi «дать (1/2-му л.)» [Franklin 1978: 135, 145]. В языке Хамтай (Капау), относящемся к группе анга в провинции Моробе, имеется — i- «дать (3-му л.)» (всегда с префиксом косвенного дополнения 3 л.,т. е. w-i-), täp- «дать (1/2-мул.)» [Oates, Oates 1968:23].

Немного более сложный пример обнаруживается в языке салиба (океанийская ветвь австронезийской семьи; провинция Милн-Бей, Папуа-Новая Гвинея), где встречаются формы mose-i «дать (3-му л.)», le «дать (1/2-му л.)» [Margetts 1999: 304–308]. В глаголе mose-i — i- является аппликативным суффиксом, но этот глагол никогда не встречается без данного суффикса. В отличие от всех других языков, о которых у меня есть данные, в языке салиба эти два глагола обладают разными аргументными структурами. В языке салиба глагольная морфология может относиться не более чем к одному дополнению, так называемому «примарному дополнению». В случае глагола mose-i возможны две аргументные структуры: в первой структуре дополнение, к которому относится глагольная морфология, является реципиентом, а пациенс кодируется как вторичное дополнение (т. е. без послелога и также без кодирования в глагольной морфологии); во второй структуре глагольная морфология кодирует пациенс, а реципиент выражается послеложной группой. В случае глагола 1е глагольная морфология кодирует только пациенс, а реципиент, если вообще выражается, кодируется послеложной группой; этот глагол требует, однако, одного из двух направительных суффиксов, — mа «навстречу говорящему» или — wa «навстречу слушающему»; в § 3 мы вернемся к вопросу о такого рода взаимосвязях между реципиентом и дейксисом.

В некоторых (но не во всех) сапотекских языках, относящихся к отомангской семье (штат Оахака, Мексика), имеется интересное явление. В этих языках различаются корни для понятия «дать» в третьем и в не-третьем лицах, при этом сами конкретные формы этих глаголов в разных языках разные [Smith Stark, в печати]. В сапотекском языке селения Саниса встречаются формы zed «дать (3-му л.)», bij «дать (1/2-му л.)» [Natalie Operstein: личное сообщение]. В языках отоми, также относящихся к отомангской семье, имеется сходный супплетивизм, например, в языке селения Сан-Ильдефонсо uN- «дать (3-му л.)» (где N обозначает носовую архифонему) в отличие от ra- «дать (1/2-му л.)» [Enrique L. Palancar, личное сообщение][33]. В языке мискито, относящемся к мисумальпской семье (Никарагуа), различаются yâb-aia «дать (3-мул.)» и ai-k-aia «дать (1-му л. экскл.)», mai-k-aia «дать (2-му л.)», wan-k-aia «дать (1-му л. инкл.)»; в формах не-третьего лица первая морфема относится к реципиенту, в форме третьего лица глагольная морфология не кодирует реципиент [Ken Hale, личное сообщение].

В данных, которые приводились до сих пор, корни, употребляющиеся в соответствии с разницей в грамматическом лице, совершенно разные, и можно было бы сделать вывод, что мы имеем дело с двумя разными глаголами, а не с супплетивными формами одного и того же глагола (в п. 3.3 мы вернемся к этому вопросу). В некоторых языках, однако, обе формы глагола явно связаны, по крайней мере этимологически. Например, в цезском языке (нахско-дагестанская семья; Республика Дагестан) встречаются формы телI- «дать (3 л.)», нелI- «дать (1/2 л.)». Эти формы включают два этимологически отделимых дейктических префикса, т- и н-, хотя неясно, отделимы ли эти префиксы синхронно (они отделимы, по крайней мере, не во всех говорах)[34].

В отношении некоторых других языков можно предположить этимологическую связь обоих корней, хотя имеющиеся доказательства не совсем убедительны и опираются на поверхностное сходство. Так обстоит дело в языке манамбу (семья нду; провинция Восточный Сепик, Папуа-Новая Гвинея), в котором встречаются формы kwiy «дать (3 л.)», kwatay/kwatiy «дать (1/2 л.)» [А. Ю. Айхенвальд, личное сообщение]. В языке найди, одном из языков календжин (нилотская семья, западная Кения), различаются формы ki:-ka:-ci «дать (3 л.)», ke:-ko: n «дать (1/2 л.)» [Chet A. Creider, личное сообщение]. В первой форме — ci представляет собой дативный/аппликативный суффикс, кодирующий наличие реципиента; без этого суффикса данный глагол не встречается. Ввиду того, что дополнения третьего лица никогда не кодируются в глаголе языка найди, нет возможности кодирования лица/числа реципиента с этим глаголом; как во всех финитных глагольных формах, префиксы кодируют лицо/число подлежащего. Что касается глагола, употребляющегося с реципиентом первого или второго лица, в финитных формах, как при всех переходных глаголах, префикс кодирует лицо/число подлежащего, а суффикс слитно выражает подлежащее и дополнение не-третьего лица; в случае глагола ke:-ko: n это дополнение — реципиент.

Последний пример может относиться либо к этому пункту, либо к п. 2.2. В говоре монгсен языка ао (ветвь куки-чин-нага тибето-бирманской семьи; штат Нагаленд, Индия) различаются в повелительном наклонении, и только здесь, khi-ang³³ «дать (3 л.)», kh-ang³³ «дать (1 л.)» (надстрочные цифры обозначают тоны) [Alexander Robertson Coupe, личное сообщение]. Ввиду того, что повелительное наклонение с реципиентом второго лица мало вероятно, если не исключено, эта система занимает промежуточное положение между системами, рассматриваемыми в п. 2.1 и 2.2.

2.2.1-е л. в отличие от 2 и 3 л. Хотя примеров такого случая у меня меньше, чем в п. 2.1, они представляют языки трех материков.

Совершенно разные корни встречаются в языке кенузи-донгола (нубийская ветвь восточно-суданской семьи; Судан и Египет), где отличаются формы tír «дать (2/3 л.)», dεn «дать (1 л.)» [Armbruster 1960: 315].

В языке маори (полинезийская подгруппа австронезийской семьи; Новая Зеландия) разница выражается посредством употребления различных дейктических суффиксов: — atu «не по направлению к говорящему» в отличие от — mai «по направлению к говорящему», т. е. ho-atu «дать (не по направлению к говорящему)», ho(o)-mai «дать (по направлению к говорящему)». Ввиду того, что эти дейктические суффиксы очень продуктивны, возникает вопрос о том, имеем ли мы в действительности с супплетивизмом в этих формах в языке маори. Все же существует одна неправильность в сочетании второго суффикса с корнем ho, а именно, факультативное удлинение корневого гласного. Язык маори близок к разделительной черте между супплетивизмом и небольшой неправильностью; мы вернемся к этому вопросу в п. 3.3.

Третий язык, приближающийся к противопоставлению между говорящим и не-говорящим по отношению к понятию «дать», — это японский язык. В японском языке встречаются два разных корня или, скорее, два множества корней; внутри каждого множества различаются две формы по отношению к относительному общественному статусу дающего и получающего: yaru/ageru «дать (по направлению от говорящего в социальном смысле, „наружу“ от говорящего)», kureru/kudasaru «дать (по направлению к говорящему в социальном смысле, „внутрь“ к говорящему)». Отметим, что в японском языке это противопоставление не сводится к разнице в грамматическом лице реципиента. Формы kureru/kudasaru употребляются во всех случаях, если предмет дается по социальному направлению к говорящему, например, если учитель что-нибудь дает брату говорящего (потому что подарок все-таки перемещается «извне внутрь» с точки зрения говорящего, хотя грамматически реципиент здесь относится к третьему лицу). Японская система широко рассматривается в специальной литературе, и возникает вопрос, не обнаружатся ли при более подробном исследовании подобные отклонения от строгой системы, опирающейся на грамматическое лицо, и в других приведенных языках. Этот вопрос требует дальнейших исследований.

Ввиду того, что супплетивизм по отношению к грамматическому лицу так редко встречается в языках мира, возникает вопрос, не лучше ли искать другое объяснение (либо синхронное, либо диахроническое) распространенности супплетивизма по отношению к грамматическому лицу реципиента глагола «дать». Это тем более обоснованно, если принять замечание о том, что в некоторых (не всех) языках, приведенных в § 2, нет другого согласования с реципиентом (например, в цезском языке) или даже вообще нет согласования по лицу (например, в языке малаялам) и что такой супплетивизм ограничивается грамматическим лицом и не распространяется, например, на грамматическое число, хотя лицо/число широко представлено как единый согласовательный параметр. В этом параграфе выдвигается гипотеза о том, что диахронический источник супплетивизма по отношению к грамматическому лицу реципиента при глаголе «дать» надо искать в области дейксиса, хотя по меньшей мере в большинстве случаев, рассматриваемых в § 2, такой дейксис грамматикализован в зависимости от грамматического лица реципиента.

3.1. Дейктические оппозиции в лексике. Дейктические оппозиции, соответствующие (по крайней мере, приблизительно) оппозициям в грамматическом лице, широко представлены в языках мира. В некоторых семантических областях, напр, «идти», даже чаще встречается такое деистическое противопоставление в лексике, чем его отсутствие. В английском языке разница между come и go соответствует приблизительно противопоставлению по грамматическому лицу: соте обозначает движение по направлению к говорящему или к слушающему, а §о обозначает движение по направлению к третьему лицу, как в (1а)-(1в). Это соответствует противопоставлению между участниками и не-учасгниками речевого акта, которое рассматривалось по отношению к глаголу «дать» в п. 2.1.

В испанском языке «переводные эквиваленты» venir «come» в отличие от ir «go» различают скорее движение по направлению к говорящему от движения по направлению к слушающему или третьему лицу, так что испанский перевод английского предложения I'm coming! — это ¡voy! «иду!», 1 л. ед. ч. неправильного глагола ir «go». Таким образом, в испанском языке имеется параллель противопоставлению говорящего и не-говорящего (см. п. 2.2).

Даже близкородственные языки могут отличаться в том, имеется ли дейктическая оппозиция при глаголах в общей семантической области «идти», а в случае, если имеется, в точной природе этой оппозиции (ср. глаголы «дать» в дравидийских языках в § 2). В английском языке, например, имеется дейктическая оппозиция в случае глаголов take/bring, как в (2а)-(2в).

Немецкие переводные эквиваленты bringen/nehmen — первый даже представляет точное этимологическое соответствие английского глагола — не дейктические, так что в немецком переводе предложения (2а) тоже встречается глагол bringen, как в (3).

Третью возможность представляют такие языки? как, например, русский, в которых нет дейктических оппозиций в семантической области «идти», как в (4а) и (4б), ср. англ. Go to the store! и Come here[35]!

Хотя имеется высокая корреляция между, с одной стороны, выбором членов таких дейктических пар, как соте и go, и, с другой стороны, грамматическим лицом, к которому направлено движение, эта корреляция не абсолютна, так как всегда можно выбрать дейктический центр, отличающийся от hic-et-nunc, как, например, в (5), в котором референт местоимения 1 л. движется по направлению к дейктическому центру Ксанаду.

Иначе говоря, такие дейктические оппозиции в лексике обычно не грамматикализованы как индикаторы грамматического лица. Но именно такая грамматикализация характеризует супплетивизм по отношению к грамматическому лицу реципиента в случае глагола «дать».

3.2. Дейксис и глагол «дать». Взаимодействие дейксиса и реципиента глагола «дать» ясно проявляется в целом ряде языков, в том числе и в некоторых из языков, рассмотренных в § 2, за пределами супплетивизма по отношению к грамматическому лицу реципиента, а также в ряде других языков. Укажем на несколько релевантных явлений, уже упомянутых в § 2. В языке салиба, при реципиенте первого или второго лица обязательно включение в морфологию глагола «дать» дейктического суффикса, обозначающего направление к говорящему или к слушающему. В языке маори разница по отношению к грамматическому лицу реципиента выражается в первую очередь посредством дейктических суффиксов со значением «по направлению к говорящему» и «не по направлению к говорящему». В цезском языке начальный согласный, различающий два глагола «дать» — по крайней мере этимологически — относится к дейктическому префиксу. Согласно Армбрустеру [Armbruster 1960: 315], начальный t глагола tir является «указательным или дейктическим [словом] не по отношению к говорящему».

Чтобы пояснить взаимодействие между дейксисом и грамматическим лицом реципиента независимо от супплетивизма, можно привести примеры еще из двух языков. В английском языке глагол give, за исключением некоторых ограниченных употреблений, требует эксплицитного выражения как пациенса, так и реципиента. Таким образом, возможно предложение (6а), но не (6б).

Однако с подразумевающимся реципиентом первого лица можно, по крайней мере в разговорном языке, употреблять вместо местоимения первого лица дейктическое наречие места here, как в (7а).

Невозможность (7б) показывает, что в английском языке нет общего правила, допускающего употребление дейктических наречий вместо личных местоимений реципиента, а есть специфическая возможность для реципиента первого лица.

Более сложный пример дает язык ик (семья кулиак; северо-восточная Уганда). Примеры (8а)-(8ж) взяты из работы [Serzisko 1988]. Употребляются следующие сокращения: AND — андатив, GOA — цель, PRF — перфект, SG — единственное число, VEN — венитив; заглавные буквы обозначают абруптивные смычные.

Хотя этих примеров недостаточно для полного анализа затрагиваемых здесь вопросов — они приводились автором в несколько другом контексте — можно отметить существенную разницу между суффиксами венитива — et(a) и андатива — Kot(a), соответствующими, как свидетельствует «итальянообразная» терминология, разнице между английскими глаголами соте и go. В случае реципиента первого лица употребление суффикса венитива, кажется, обязательно, см. (8б) и (8д). Что касается реципиента третьего лица, то употребление суффикса андатива, кажется, факультативно, если подлежащее тоже относится к третьему лицу, см. (8в) и (8 г), а исключается, если подлежащее относится к второму (или, предположительно, первому) лицу, см. (8а). В случае реципиента второго лица имеется, кажется, выбор между суффиксами венитива и андатива, см. (8е) и (8ж), по крайней мере, если подлежащее относится к первому лицу. Как минимум, очевидна разница между реципиентами первого и третьего лица и промежуточное положение второго лица.

Данные японского языка (см. п. 2.2) теперь приобретают дополнительное значение. Как уже говорилось в п. 2.2, в японском языке противопоставление является в первую очередь противопоставлением по дейксису (по направлению к говорящему или от него, в социальном смысле), а не соответствует точно грамматическому лицу, так что в предложении с реципиентом второго или третьего лица можно употреблять оба множества глаголов. Кроме того, возможно даже использование глаголов, обозначающих реципиент вне группы говорящего, вместе с реципиентом первого лица, если выбирается специфическая дейктическая перспектива [Shigeko Nariyama, личное сообщение]. Таким образом, японский язык не принадлежит, собственно говоря, к группе языков, в которых супплетивизм соответствует грамматическому лицу реципиента. Дело скорее в том, что релевантные пары японских глаголов отличаются друг от друга непосредственно с точки зрения дейксиса. Насколько мне известно, это не относится к другим языкам, о которых здесь идет речь. Нужно, однако, отметить, что только в незначительной части этих языков данное явление исследовалось столь же подробно, как и в японском языке. Вполне возможно, дальнейшие исследования покажут, что и в этих языках мы имеем дело не с супплетивизмом, обусловливаемым в строгом смысле грамматическим лицом реципиента. В качестве же предварительного заключения можно подтвердить, что в этих языках более древние дейктические противопоставления — в некоторых случаях засвидетельствованные (напр., в цезском языке), в других случаях предполагаемые — грамматикализованы как оппозиция, опирающаяся только на грамматическое лицо реципиента.

3.3. Оставшиеся вопросы. В этом пункте будут рассмотрены некоторые вопросы, которые возникают при исследовании ранее приведенных данных.

В п. 3.2 было выдвинуто диахроническое объяснение наличия супплетивизма при глаголе «дать» по отношению к грамматическому лицу реципиента. Но при этом возникает вопрос о том, почему именно реципиент обусловливает такой супплетивизм. Можно отчасти ответить на этот вопрос, ссылаясь на дейктические противопоставления, которые выражаются посредством лексических оппозиций или дейкгических частиц. В этой области основная разница имеется именно между действиями, направленными к дейктическому центру, и действиями, направленными от дейктического центра. Это относится к глаголу «дать» не меньше, чем к глаголам come/go «идти» или к другим парам глаголов в отдельных языках.

Последнее, конечно, не исключает возможности существования языка, в котором супплетивизм при глаголе «дать» был бы ориентирован на пациенса, особенно при наличии более общей системы супплетивизма в зависимости от черт пациенса. В юто-ацтекском языке уичоль (штаты Наярит и Халиско, Мексика), например, глагол «дать» характеризуется супплетивизмом для черт пациенса, как в примерах (9) из говора селения Сан-Андрес Коамиата [Gomez 1999].

Но эти черты как раз являются теми чертами, которые вообще релевантны для глаголов языка уичоль с супплетивизмом по отношению к пациенсу. Кроме того, все глаголы, приведенные в (9), с точки зрения морфологии суть каузативные формы (с продуктивным суффиксом каузатива — tia), образованные от монотранзитивных глаголов со значением «брать»; эти монотранзитивные глаголы тоже характеризуются супплетивизмом по отношению к тем самым чертам пациенса, т. е. «брать (длинный предмет)» и т. д.

Другой важный вопрос состоит в том, являются ли феномены, рассматриваемые в § 2, на самом деле примерами супплетивизма. При другом анализе можно было бы утверждать, что мы имеем дело с двумя разными лексическими единицами, как в случае английских глаголов соте и go. Этот вопрос особенно важен с точки зрения общей теории супплетивизма [Mel'cuk 1994], но, по-моему, не так важен для целей настоящей статьи. Даже если исходить из того, что мы имеем дело с разными лексическими единицами, скорее чем с супплетивизмом, все-таки надо отметить, что примеры пар отдельных лексических единиц, отличающихся друг от друга только грамматическим лицом одного из аргументов, — весьма редкое явление среди языков мира, если оно вообще встречается. Даже при таком анализе надо было бы только слегка переформулировать вопрос: почему именно в случае понятия «дать» встречаются разные лексические единицы (в отличие от разных форм одной и той же лексической единицы) в зависимости от грамматического лица реципиента? Но возвращаясь к вопросу

о том, имеем ли мы дело с супплетивизмом, можно применить тесты, со всеми сопутствующими проблемами, чтобы решить, одна перед нами лексическая единица или нет. Например, если на одном из языков, упомянутых в § 2, ставится вопрос «кому Коля дал книгу?» с глаголом, уместным для реципиента третьего лица, возможен ли без противоречия пресуппозициям вопроса ответ «мне»? По крайней мере, в некоторых из языков, упомянутых в § 2, дело обстоит так, а к другим языкам еще нужно применять этот тест. Это можно сопоставить с английским глаголом massacre, который не является факультативной супплетивной формой глагола kill, употребляющейся с пациенсом во множественном числе, потому что ответ «опе» «одного» невозможен на вопрос «how many people did they massacre?» «сколько человек они перебили?» при сохранении пресуппозиций вопроса.

С другой стороны, можно ставить вопрос, представляют ли все примеры, приведенные в § 2, супплетивизм, а не какие-то менее крайние типы отношений внутри морфологической парадигмы. В § 2 было отмечено эксплицитно, что в одних случаях употребляются совершенно разные корни, т. е. самый сильный тип супплетивизма, а в других случаях имеется по меньшей мере сходство между корнями; при этом язык маори и (по крайней мере для некоторых носителей языка) цезский язык употребляют один и тот же корень но с разными аффиксами. Однако более слабая характеристика супплетивизма описывала бы как супплетивизм все случаи, в которых отношение между вариантами уникально в данном языке. В цезском языке только у глагола «дать» есть синхронные рефлексы дейктических префиксов т- и н- в языке маори, который больше всего приближается к случаю, в котором можно говорить об одном и том же корне с разными продуктивными дейктичесшми суффиксами, все-таки наблюдается факультативное уникальное удлинение корня перед дейктическим суффиксом — mai. Таким образом, широкому понятию супплетивизма удовлетворяют все примеры, рассмотренные в § 2.

Имеется ряд других явлений, которые, по крайней мере на первый взгляд, можно сопоставить с типами супплетивизма по отношению к грамматическому лицу реципиента, но которые или синхронно или диахронически представляют собой отдельные явления. Ниже рассматриваются два таких примера.

4.1. Более богатые супплетивные системы по лицу/числу. В некоторых языках встречаются на первый взгляд гораздо более богатые системы супплетивизма по отношению к реципиенту, чем в языках, рассмотренных выше. Например, в языке амеле (мадангская семья; провинция Маданг, Папуа-Новая Гвинея) имеются формы глагола дать, приводимые в форме инфинитива в (10), в зависимости от лица/числа реципиента [Roberts 1987: 279,386–387,390].

В этих формах — ес — суффикс инфинитива для данного глагольного класса. Однако при более внимательном наблюдении оказывается, что первая морфема каждой из этих форм тождественна аффиксу, выражающему данное сочетание лица и числа реципиента в глагольной морфологии; см. (11).

Это говорит о том, что формы глагола дать на самом деле не супплетивны, а содержат нулевой корень и соответствующий суффикс реципиента. Такие нулевые корни встречаются и в других случаях в папуасских языках. Даже в языке амеле имеется еще один нулевой корень со значением «брать», отличающийся от глагола «дать» тем, что принадлежит к другому спряжению (с инфинитивом на — ос).

Можно было бы, однако, представить себе превращение такой системы в систему с более богатым супплетивизмом, и подобное превращение, кажется, осуществилось в языке уаскиа, тоже входящего в мадангскую семью. В уаскиа встречаются формы:

Согласно Россу (личное сообщение), эти формы, по-видимому, включают этимологические маркеры реципиента, хотя формы не так прозрачны, чтобы допустить точную реконструкцию. Поскольку синхронно в языке уаскиа вообще нет согласования с дополнением, данные в (12) представляют собой как будто бы систему с супплетивизмом по отношению к грамматическому лицу реципиента при глаголе «дать», но с источником, полностью отличным от источника примеров, рассматриваемых в § 2 и § 3[36].

4.2. Супплетивизм по лицу и вежливость. Еще один возможный источник супплетивизма по лицу — вежливость. В русском языке, например, кроме нейтрального глагола есть, имеется также вежливый глагол кушать, выражающий вежливость по отношению к подлежащему. В литературном языке этот глагол не употребляется в первом лице единственного числа. Можно представить себе превращение такой системы в случай супплетивизма по лицу, хотя у меня нет ясных примеров такого развития. Японский язык дает пример выражения вежливости по отношению к реципиенту глагола «дать». Грубо говоря, глаголы agent и kureru употребляются в случае реципиента, социально более высокого чем дающий, а уаги и kudasaru в обратном случае, но это противопоставление пересекает дейктическое противопоставление.

Данные этой статьи должны показать, что явление супплетивизма по отношению к грамматическому лицу реципиента при глаголе «дать» — хотя на него почти совсем не обращали внимания в типологических и других лингвистических исследованиях — представляет собой тему, достойную подробного исследования. Если эта статья позволит обнаружить рассматриваемое явление в других языках и особенно если она послужит стимулом для лучшего объяснения синхронной функции подобного супплетивизма и его исторического развития, я буду считать свою задачу выполненной.

Armbruster Ch. Н. Dongolese Nubian: A grammar. Cambridge, 1960.

Asher R. E., Kumari Т. C. Malayalam. London, 1997.

Burrow Т., Emeneau М. B. A Dravidian Etymological Dictionary. 2nd ed. Oxford; N. Y., 1984.

Bybee J. Morphology: A study of the relation between meaning and form. Amsterdam, 1985.

Franklin K. J., Joice F. A Kewa Dictionary with Supplementary Grammatical and Anthropological Materials. Canberra, 1978.

Gomez P. Huichol de San Andres Cohamiata, Jalisco. Mexico, 1999.

Kimball G. D. Koasati Grammar. Lincoln, 1991.

Lang A. Enga Dictionary with English Index. Canberra, 1973.

Mainwaring G. B. A Grammar of the Rong (Lepcha) Language, as It Exists in the Doijeling and Sikim Hills. Calcutta, 1876.

Margetts A. Valence and Transitivity in Saliba, an Oceanic language of Papua New Guinea. Nijmegen, 1999.

Maslova E. A Grammar of Kolyma Yukaghir. Berlin; N. Y., 2003.

Mel'ćuk I. Suppletion: Toward a logical analysis of the concept // Studies in Language 18.1994.

Oates, W., Oates L. Kapau Pedagogical Grammar. Canberra, 1968.

Roberts J. R. Amele. Beckenham, 1987.

Ross М., Paol John Natu. A Waskia Grammar Sketch and Vocabulary. Canberra, 1978.

SerziskoF. On bounding in Ik// Brygida Rudzka-Ostyn (ed.). Topics in Cognitive Linguistics. Amsterdam, 1988.

Smith Stark Т. C. Supletivismo segun la persona del receptor en el verbo «dar» de algunas lenguas otomangues. Caravelle 76; [в печати].

Z'graggen J. A. A comparative Word List of the Northern Adalbert Range Languages, Madang Province, Papua New Guinea. Canberra, 1980a.

Z'graggen J. A. A Comparative Word List of the Mabuso Languages, Madang Province, Papua New Guinea. Canberra, 1980b.

Целью настоящей работы является характеристика сложноподчиненных предложений (СИП) с придаточными времени, которые мы рассматриваем как ядро категории таксиса (или относительного времени). Р. О. Якобсон, который ввел в употребление термин «таксис», дал этой категории следующее определение: «Таксис характеризует сообщаемый факт по отношению к другому сообщаемому факту и безотносительно к факту сообщения» [Якобсон 1972: 101]. Именно такое грамматическое значение присуще СПП с придаточными времени: в них сопоставляются во временном плане два сообщаемых факта, и таким образом, можно считать, что эти предложения являются прототипическим средством для выражения таксисных значений.

Мы считаем, что термины «таксис» и «относительное время» синонимичны. Тогда как значения абсолютного времени — настоящее, прошедшее и будущее — имеют своей точкой отсчета момент речи, грамматическими значениями категории таксиса являются одновременность, предшествование и следование одной ситуации относительно другой.

С помощью СПП с придаточным времени можно выразить одновременность двух ситуаций (выраженных в главном и придаточном предложениях), предшествование или следование одной из ситуаций по отношению к другой [Grevisse 1949; Grammaire Larousse 1964]. Таксис во французских СПП всегда выражается совместно с абсолютным временем и аспектуальными значениями. Значения этого комплекса являются для рассматриваемых предложений основными, что отличает эти предложения от других типов СПП, где также выражаются таксисные значения, но не как основные, а как второстепенные, попутно с прототипическими значениями. Сравним в этом плане СПП с придаточным причины (1) и с придаточным времени (2):

В примере (1) прототипическими являются значения причины/ следствия, связывающие две сообщаемые ситуации, при этом таксисные и аспектуальные значения выражаются попутно, так же как и значения абсолютного времени, в глагольных формах. В примере (2) прототипическим является таксисное значение предшествования, выражаемое союзом après que в совокупности с формой плюсквамперфекта (plus-que-parfait) в придаточном предложении, а также время и аспекту альные значения, которые выражаются в глагольных формах. Из всех СПП только для временных таксисное значение является прототипическим.

Характеристика СПП с временными придаточными дается в грамматиках [Grevisse 1949; Grammaire Larousse 1964; Grammaire méthodique 1994] и в работе [Sandfeld 1965]. Для маркировки таксисных отношений в рассматриваемых предложениях используются союзы, вводящие придаточное предложение, и глагольные формы. Временные союзы очень разнобразны: так, союзы quand и lorsque «когда» имеют общее временное значение, поэтому предложения с этими союзами могут выражать и одновременность, и предшествование в зависимости от видовременных форм глагола, употребляемых в предложении. Если в главном и придаточном предложениях употребляются два презенса или имперфекта (imparfait), они выражают одновременность и вместе с тем повторяемость или узуальность двух сопоставляемых ситуаций (3), (4):

Употребление имперфекта в одной из частей предложения и простого прошедшего (passé simple) в другой передает значение неполной одновременности из-за различных видовых характеристик этих форм: имперфект выражает длительное действие, а простое прошедшее — точечное действие, которое имело место в один из моментов этого длительного действия:

Такое же грамматическое значение имеет сочетание имперфекта и сложного прошедшего (passé composé).

Наконец, в предложениях с союзами quand и lorsque может быть выражено грамматическое значение предшествования зависимой ситуации по отношению к главной. В этом случае предшествование обычно выражается сложными формами глаголов, употребленных в придаточных предложениях:

В (6) предшествующее прошедшее (passé antérieur), а в (7), ближайшее будущее (futur antérieur) в придаточном выражают действия, предшествующие действиям главного предложения, выраженным соответственно формами простого прошедшего и простого будущего.

Специализированные временные союзы (в сочетании с определенными глагольными формами) маркируют либо одновременность (comme «тогда как», pendant que, tandis que «пока», «в то время как»), либо разновременность двух ситуаций (après que «после того, как», avant que «перед тем, как», jusqu'à ce que «до того, как»). Так, в (8) союз pendant que в сочетании с двумя имперфектными формами в главном и придаточном предложениях маркирует одновременность двух действий:

Для союзов, маркирующих разновременность, характерна следующая особенность: они обозначают временное отношение между двумя ситуациями с точки зрения ситуации главного предложения. Так, в (9) союзом après que и формой прошедшего предшествующего (passé antérieur) маркируется предшествование ситуации придаточного предложения по отношению к главному, где употребляется простое прошедшее:

В (10) союз avant que маркирует следование ситуации придаточного предложения по отношению к ситуации главного. После этого союза в придаточном употребляется презенс сюбжонктива. Сюбжонктив не имеет будущего времени и не может выразить значение следования:

Кроме основных значений одновременности, предшествования, следования, в порядке субкатегоризации, при помощи временных союзов можно выразить также значение минимального интервала между ситуациями или значение «быстрой последовательности действий» («la succession rapide») [Grammaire Larousse 1964: 131]. Так, сема минимального или нулевого интервала входит в значение союзов dès que, aussitôt que, sitôt que «как только», à peine que «едва»:

В (11) и (12) предшествование маркируется не только союзом, но и употреблением в придаточном предложении прошедшего предшествующего. Но временные союзы могут выразить разновременность двух действий и минимальный интервал между ними даже без опоры на значения глагольных форм, когда и в главном, и в придаточном предложения употребляется одно и то же время (12), (13):

В (13) союзом aussitôt que маркируется отношение контактного предшествования. Употребление простого будущего в обеих частях предложения ничего не говорит о последовательности действий. В (14) отношение контактного предшествования выражено союзом dès que. Употребление презенса индикатива в главном и придаточном предложениях служит для маркировки итеративности этой таксисной ситуации.

Даже в предложениях с общевременным союзом quand может быть выражена последовательность действий, при употреблении в обеих частях предложения одних и тех же форм времени. См., например:

В придаточном союз quand в сочетании с формой будущего времени страдательного залога, имеющей значение перфективности, маркирует ситуацию, предшествующую той, которая названа в главном предложении. Таким образом, мы видим, что временные союзы могут выражать таксисные значения с опорой или без опоры на глагольные формы.

Что касается маркировки таксиса в глаголах, надо заметить, что именно в придаточных времени употребляется большое количество специальных форм, которые могут маркировать предшествование одного действия другому и не встречаются в придаточных предложениях других типов. Так, только во временных придаточных употребляется форма прошедшего предшествующего (passé antérieur): См. (9), (11), (16):

Прошедшее предшествующее в придаточном предложении сочетается с простым прошедшим в главном. Форма ближайшего будущего (futur antérieur) употребляется в придаточных времени для маркировки предшествования по отношению к будущему действию. При этом в главном предложении может употребляться либо простое будущее, либо императив:

Реже встречается форма passé surcomposé «прошедшего сверхсложного» в придаточном, сочетающаяся с passé composé «прошедшим сложным» в главном:

Придерживаясь теории Э. Бенвениста о системе глагольных времен французского языка [Бенвенист 1974], мы считаем, что все временные формы глаголов должны быть отнесены к одному из двух языковых планов: к плану исторического сообщения (повествования) или к плану разговорной речи. Формы простого прошедшего и предшествующего прошедшего (passé simple и passé antérieur) относятся к историческому плану. Формы презенса, перфекта, футурума, простого и сложного, а также сверхсложные формы относятся к речевому плану. Этим может объясняться редкая встречаемость форм сверхсложного прошедшего в художественных текстах, поскольку эта форма принадлежит исключительно разговорной речи.

Система таксиса в СПП с придаточными времени получила наибольшее развитие по сравнению с системой таксиса других видов СПП.

С точки зрения семантики, помимо значений одновременности, предшествования и следования, в темпоральных СПП может выражаться также значение контактного предшествования.

С точки зрения выражения таксисных значений, только в темпоральных СПП используется большое количество временных союзов как общевременного значения, так и специфических значений одновременности, предшествования, следования, и внутри значения предшествования может маркироваться также значение контактного предшествования.

Таксисные значения могут выражаться также системой видовременных форм глагола, причем именно в темпоральных СПП употребляются несколько таких форм, которые не встречаются в других типах предложений. Все сказанное подтверждает нашу оценку темпоральных СПП как ядра категории таксиса.

Бенвенист Э. Общая лингвистика. М., 1974.

Якобсон Р. О. Шифтеры, глагольные категории и русский глагол // Принципы типологического анализа языков различного строя. М., 1972.

Grammaire Larousse du français contemporain Z Chevalier J.-C. et autres. Paris, 1964.

Grammaire méthodique du français / Riegel M. et autres. Paris, 1994.

Grevisse M. Le bon usage. Grammaire française. 4^éme éd. Gembloux; Paris, 1949.

Sandfeld Kr. Syntaxe du français contemporain. Les propositions subordonnées. Genève, 1965.

Конструкции со значением цели в индонезийском языке (ИЯ) рассматриваются в руководствах по грамматике [Алиева 1972; Mees 1955, Slametmulyana 1956–1957; Fokker 1951; Alwi 1998]. В этих руководствах, как правило, перечисляются возможные средства маркировки целевого значения и описываются некоторые из разрядов целевых конструкций. Для значения цели это сложноподчиненное предложение и простое распространенное предложение с зависимой частью (34), представляющей собой предикативную группу. Более подробно целевые конструкции рассматриваются в работе [Оглоблин 1998], где они анализируются по следующим двум признакам:

1) форма глагола (актив и два вида пассива — неличный (для третьего лица) и личный (для не-третьего лица) [там же]);

2) кореферентность партиципантов (субъектов и объектов) при обоих глаголах.

Автор отмечает, что как базовый, так и целевой глаголы могут иметь все три названные формы, а выбор формы целевого глагола связан с кореферентностью субъектов и объектов действия, предполагаемых значением как целевого, так и базового глаголов. В статье проводится также исчисление конструкций по данным признакам.

Ниже мы намереваемся рассмотреть целевые конструкции исходя из следующих формальных критериев:

1) разряд конструкции, т. е. тип синтаксической единицы, в которой представлены целенаправленное действие и сама цель;

2) маркирующие средства;

3) относительная позиция главной части (ГЧ) и 34 конструкции.

Мы разграничиваем служебные и вспомогательные слова. Под последними понимаются знаменательные слова, способные выполнять служебную функцию. Для удобства как служебные, так и вспомогательные слова именуются далее служебными словами.

Вспомогательные и служебные слова могут выполнять функцию: а) предлога, б) союза, в) предлога и союза одновременно (далее мы будем условно называть такие служебные слова «предлого-союзами»).

Некоторые предлоги могут вводить только существительные, другие — как существительные, так и предикативные группы. Вспомогательное слово hendak вводит только предикативные группы.

Для маркирования значения цели употребляются служебные слова и деривационный аффикс (префикс).

Служебные слова, являющиеся маркерами цели, делятся на две семантические группы:

1) со значением собственно цели — предлоги untuk «для; чтобы», akan, hendak «для», союзы agar, supaya, agar supaya «чтобы», предлого-союзы guna, buat «для; чтобы»;

2) со значением единственно важной цели — «предлого-союз» demi «ради; во имя того, чтобы».

Рассматриваемые служебные слова находятся в начале 34 конструкции. Слово hendak является вспомогательным. Оно имеет значение модального глагола «желать». В служебной функции hendak акцентирует целенаправленность действия глагола ГЧ конструкции и следует за другим глаголом (или за предикативной группой — memandang mukanya «посмотрел ему в лицо» в следующем примере).

Одним из основных значений служебного слова akan является значение предстоящего действия/состояния. Употребляясь как маркер целевого значения, akan акцентирует фактор ожидаемости в будущем действия, состояния, выражаемого в 34 конструкции.

К морфологическому средству маркировки относится особая форма глагола — супин (с префиксом peN-). Эта форма является производной от глагола действия. Наиболее часто префикс peN- используется для образования существительных со значением исполнителя действия (meneijemahkan «переводить» → penezjemah «переводчик»). Образует этот префикс также существительные со значением орудия, средства (mengangkat «поднимать» → pengangkat «средство для подъема»).

В связи с семантической близостью значения цели и значения предназначения, а также использованием в ряде случаев одних и тех же средств маркировки мы рассматриваем эти значения вместе.

Ниже приводится классификация конструкций с семантикой цели в ИЯ, основанная на последовательно примененных критериях, перечисленных в п. 1.

2.1. Сложноподчиненное предложение. Конструкция с семантикой цели может реализоваться в виде сложноподчиненного предложения, 34 которого вводится «предлого-союзами» guna, buat «для; чтобы», demi «ради; во имя того, чтобы» и союзами agar, su-paya, agar supaya «чтобы». Употребление этих служебных слов в конструкции обязательно.

Порядок частей не фиксирован — в (3) порядок частей ГЧ — ЗЧ, в (4): ЗЧ — ГЧ.

2.2. Простое распространенное предложение. Конструкция с семантикой цели может представлять собой простое распространенное предложение. 34 таких конструкций выражена группой с глаголом (2.1.1), супином (2.2.2) или предложной группой существительного (2.3.3). В предложении 34 выполняет синтаксическую функцию обстоятельства.

2.2.1. ЗЧ распространенного предложения может быть представлена группой с глаголом, которая вводится предлогами untuk (5), (6), akan (2), hendak (1) или присоединяется к ГЧ без помощи предлога (11), (12).

Порядок ГЧ и ЗЧ не фиксирован — в (1), (2), (5) порядок частей ГЧ — ЗЧ, в (6) ЗЧ — ГЧ.

Для этой конструкции релевантной является также форма глаголов (актив, пассив), употребленных в ГЧ и ЗЧ. Возможны четыре варианта.

a) Глаголы ГЧ и ЗЧ находятся в активной форме или являются непереходными (5). В этой конструкции совпадают субъекты глаголов ГЧ и ЗЧ.

b) Глагол ГЧ находится в активной форме или является непереходным, глагол ЗЧ — в пассивной форме (7). В этой конструкции совпадают объект ГЧ и субъект ЗЧ.

с) Глагол ГЧ находится в пассивной форме, глагол ЗЧ — в активной форме или является непереходным (8). В этой конструкции совпадают либо субъекты ГЧ и ЗЧ (8), либо объект ГЧ и субъект ЗЧ конструкции (9).

Как нам кажется, выбор партиципанта (субъекта или объекта) ГЧ, кореферентного субъекту ЗЧ, зависит от того, чем выражен объект ГЧ. Если объект ГЧ представляет собой неотъемлемую часть субъекта ГЧ, то в качестве кореферентного выбирается субъект ГЧ. Если объект ГЧ является самостоятельным по отношению к субъекту ГЧ, то чаще всего выбирается объект ГЧ (хотя и здесь возможна кореферентность субъектов ГЧ и ЗЧ).

d) Глаголы ГЧ и ЗЧ находятся в пассивной форме. В этой конструкции совпадают объекты ГЧ и ЗЧ.

В том случае, если ГЧ представляет собой глагол движения (pergi «идти», keluar «выходить», datang «прибывать, приходить») и т. п., две предикативные группы могут соединяются и без служебных слов. Порядок частей фиксирован: ГЧ — ЗЧ.

В этой конструкции факультативно могут употребляться предоги со значением цели (чаще всего используется предлог untuk).

2.2.2. ЗЧ целевой конструкции может представлять собой особую форму глагола — супин. Эта форма образуется с помощью префикса реN-.

В конструкции с супином порядок частей фиксирован (ГЧ — ЗЧ). ЗЧ чаще примыкает к ГЧ конструкции, как в (13), (15) но может также и вводиться служебными словами (14).

2.2.3. ЗЧ может быть представлена существительным со значением ситуации. В этой конструкции ЗЧ вводится предлогом untuk «для, чтобы» и «предлого-союзами» buat, guna, «для, чтобы», demi «ради». Относительный порядок частей в такой конструкции не фиксирован: в (16) порядок частей ЗЧ — ГЧ, в (17): ГЧ — ЗЧ.

Употребление служебных слов в начале ЗЧ этой конструкции обязательно.

2.3. Конструкция с ЗЧ — определением к существительному.

Конструкция с семантикой цели может представлять собой конструкцию с ЗЧ — определением к существительному. Существительное в предложении является подлежащим или дополнением.

Порядок частей фиксирован: ГЧ — ЗЧ, что объясняется правилами грамматики ИЯ: определяющее всегда находится в постпозиции по отношению к определяемому.

В такой конструкции ЗЧ может вводиться предлогом (чаще всего используется предлог untuk «для»).

В той же конструкции ЗЧ может выражать значение предназначения. ЗЧ в этой конструкции представляет собой супин с префиксом peN-. Порядок частей в этой конструкции фиксирован: ГЧ — ЗЧ. ЗЧ чаще примыкает к ГЧ конструкции.

(19) uang pembayar utang (FI: 217) деньги то. чем. уплачивают долг «деньги для уплаты долга».

2.4. Простое предложение с предложной группой в функции сказуемого. Особый тип образуют конструкции, в которых ЗЧ (сказуемое) оказывается синтаксически главным по отношению к ГЧ (подлежащему) конструкции. Это отличает данную конструкцию от прочих, где ЗЧ (обстоятельство, определение) синтаксически зависима от ГЧ. Формально ЗЧ таких конструкций может представлять собой группу «предлог + глагол» (20) или «предлог + существительное» (21), (22). Порядок частей в таких конструкциях фиксирован: ГЧ — ЗЧ. В ЗЧ обязательно употребление служебных и вспомогательных слов со значением цели: untuk, hendak, akan (с глаголами) и untuk, buat, guna, demi (с именем).

Для ИЯ характерно четыре разряда конструкций, имеющих значение цели — сложноподчиненное предложение, простое распространенное предложение с ЗЧ в функции обстоятельства, группа существительного с определением и простое предложение с предложной группой в функции сказуемого.

Самыми частотными маркерами значения цели являются служебные слова, наиболее распространенным из которых является предлог untuk. Помимо служебных слов для маркирования значения цели используется также специальная глагольная форма — супин (отметим, что супин используется достаточно редко).

Порядок частей конструкции фиксирован: 1)в конструкции «группа существительного с определением», что объясняется характерной для ИЯ фиксированной постпозицией определения по отношению к определяемому (ГЧ — ЗЧ), 2) в конструкции «простое предложение с предложной группой в функции сказуемого» (ГЧ — ЗЧ), 3)в конструкциях, где в начале ЗЧ отсутствуют служебные слова со значением цели — простое распространенное предложение с ЗЧ, представляющей собой предикативную группу (ГЧ — ЗЧ),

4) в конструкциях с супином — простое распространенное предложение и группа существительного с определением (ГЧ — ЗЧ).

ART артикль

CLF классификатор

PAS: HUM личный пассив

PAS:3 неличный пассив

PREP предлог

PTL частица

REC реципрок

REL относительное служебное слово

PL множественное

SG единственное число

В Bobo 1988 (детский журнал).

Dr Budidarmo. Derabat // Derabat Nurhan К. ed., Jakarta, 1999.

FI Fokker A. A. Inleiding tot de studie van de Indonesische syntaxis. Groningen; Djakarta, 1951.

N Nurlina. Beberapa kata tugas dalam bahasa Indonesia yang berfungsi ganda // Widyaparwa (Y ogyakarta). 1998.

M Mees C. A. Tata bahasa Indonesia. Djakarta, 1955.

PWT Putu Wijaya. Teror. Jakarta, 1990.

SD Sugiharto M. Sang diplomat. Jakarta, 1994.

ТА Toer P. A. Anak semua bangsa. Jakarta, 1980.

Алиева Н.Ф. и др. Грамматика индонезийского языка. М., 1972.

Оглоблин А. К Целевые конструкции и формы глагола в индонезийском языке // Востоковедение. 1998. № 20.

Alwi Я. et al. Tata bahasa baku bahasa Indonesia. Jakarta, 1998.

Fokker A. A. Inleiding tot de studie van de Indonesische syntaxis. Groningen; Djakarta, 1951.

Mees C. A. Tata bahasa Indonesia. Djakarta, 1955.

Slametmulyana. Kaidah bahasa Indonesia. Vol. 1,2. Djakarta, 1956–1957.

В настоящей работе сделана попытка наметить реалистический путь решения вопроса о критериях оптимальной дробности при выделении семантических ролей и при проведении различия между элементарной и обобщенной семантической ролью (в других терминах, гиперролью).

Как известно, партиципантов можно классифицировать (и называть) по их семантическим ролям. Так, в статье И. А. Мельчука и А. А. Холодовича о залоге [Мельчук, Холодович 1970] говорится: «участники ситуации — это, например, субъект, объект, инструмент, исходная точка, конечная точка, адресат и т. д.»; далее упоминаются также такие роли, как причина и место. В других работах дается несколько иной (хотя тоже небольшой) список ролей. Так, у

В. Г. Гака [Гак 1969] выделяется субъект, объект, адресат, орудие/причина/инициатор, пространственный конкретизатор, временной конкретизатор и обладатель/целое (обратим внимание на то, что время, место и причина в концепции Гака причисляются к актантам). В ряде работ наблюдается тенденция к отказу от понятий субъекта и объекта (канонически отражаемых в системе членов предложения как подлежащее и прямое дополнение) в пользу более тонких понятий. Так, у Ч. Филлмора, У. Чейфа и др. вместо понятия субъекта предлагается ряд более дробных (агенс, бенефициант и экспериенцер); вместо объекта предлагается тоже ряд более дробных понятий (собственнно объект/объектив, факгитив/результат).

В ранних версиях падежной грамматики появляется датив, который вскоре распадается на более дробные понятия (объект, цель, пациенс/экспериенцер). В разных вариантах филлморовской концепции фигурируют также другие роли: это непременно инструмент/инструменталь, место/местоположение/локатив; а в более поздних вариантах также: контрагент, комитатив, исходная точка/источник, конечная точка/цель. Система ролей У. Чейфа близка к филлморовской, но вместо пациенса/экспериенцера вводится несколько более тонких ролей: пациенс, экспериенцер (носитель чувства), бенефициант (владелец имущества), а фактитив получает наименование комплемента. Ряд других теоретиков падежной грамматики считает возможным выделение других ролей. Так, Р. Стокуэлл, П. Шахтер и Б. Парти выделяют нейтраль (близкий к филлморовскому объективу или к абсолютиву у Н. Хомского); темпораль/временной конкретизатор; направительный падеж (который можно истолковать через конечную точку и местоположение); эссив (роль предикативной именной группы). Р. Хадцльстон выделяет также «силу» (неодушевленный каузатор). В концепции «семантических валентностей» Ю. Д. Апресяна [1974] субъект остается нерасщепленным, зато типы валентностей, соответствующих косвенным дополнениям, разбиваются на более дробные подклассы, чем у вышеупомянутых авторов. Это проявляется, во-первых, в расщеплении некоторых похожих типов ролей на две или более различных: так, в этой концепции проводятся различия между адресатом и получателем, между источником и начальной точкой, между целью и конечной точкой, между средством и собственно инструментом (которого обычно не проводят сторонники Филлмора); во-вторых, здесь появляются такие роли, как глава, содержание, посредник, маршрут (два последних отличаются, в частности, одушевленностью); способ, условие, мотивировка, причина, аспект, количество и срок. В общей сложности выделяется 25 типов ролей. Еще больше ролей (т. н. семантических отношений) выделяется в работе [Леонтьева 1968], где их полсотни.

Разные авторы выделяют от 2 до 50 типов семантических ролей. Разнообразие концепций связано с объективной сложностью самого языка. Остается открытым вопрос о том, какие критерии удерживают лингвистов от дальнейшего дробления и, наоборот, какие критерии заставляют лингвистов не ограничиваться малым числом ролей, вводя более тонкие их разновидности. Эксплицитного ответа на этот вопрос в литературе не содержится. Правда, иногда высказываются соображения, что оптимальное число ролей не должно быть ни слишком большим, ни слишком маленьким; однако такие соображения не носят характер эксплицитно заданных критериев.

Есть точка зрения скептиков (согласно которой семантические роли не нужны — ни в типологии, ни в описательной грамматике), но ее несостоятельность легко продемонстрировать, сославшись на лингвистическую практику широкого использования понятия семантической рож. Заметим попутно, что семантические роли, образно выражаясь, «не нами заведены, не нами и кончатся». Они изобретены не во второй половине 60-х гг. XX в., а гораздо раньше: достаточно вспомнить классификацию падежных значений в традиционных грамматиках латинского и других падежных языков, понятие «кагака» у Панини и проч., чтобы увидеть, что подобный скептицизм означал бы отказ не только от современных версий «падежной грамматики», но и от всей предшествующей традиции.

Таким образом, нечеткость методологических основ выделения ролей — не повод для отказа от этого понятия; наоборот, это повод для того, чтобы такие критерии поискать, найти, эксплицировать и формализовать.

Отмечалось (например, В. А. Успенским), что выделение семантических ролей основано на подобии внешней формы. Это мнение совершенно справедливо, но высказано лишь мельком и нуждается в уточнении и экспликации. Если принимать этот тезис слишком буквально, то мы должны были бы получить, во-первых, не универсальный, а лингвоспецифичный инвентарь ролей (вопреки исходному замыслу топологов), а во-вторых, для одного языка мы бы пришли к такому инвентарю ролей, который бы полностью совпал с инвентарем падежей и предложно-падежных форм изучаемого языка (что также не входило в исходный замысел не только типологов, но и создателей описательной грамматики одного языка с использованием понятия семантической роли: в самом деле, налицо было бы нежелательное умножение сущностей).

Между тем в 1978 г. появилась работа С. Е. Яхонтова, в которой было предложено классифицировать семантические актанты на основании следующего принципа: «сравнивая языки разного строя, можно выяснить, какие семантические различия между глаголами или между актантами разных глаголов существенны хотя бы для части этих языков» [Яхонтов 1978: 102]. Главный тезис С. Е. Яхонтова состоит в том, что «при сравнении разносистемных языков семантические актанты двухактантных глаголов разных классов должны трактоваться раздельно (т. е., например, субъект глаголов физического действия, глаголов чувства, глаголов движения — все это разные типы партиципантов); семантические различия между ними существенны хотя бы для части языков мира. Актанты трехактантных глаголов могут быть сведены к актантам двухактантных через посредство каузативного значения» [там же: 107]. Под существенностью семантических различий С. Е. Яхонтов подразумевает влияние этих различий на модели управления глаголов. Варианты моделей управления С. Е. Яхонтов называет диатезами.

В работах А. Е. Кибрика (см., например, [Кибрик 1992]) высказывалась мысль вместо единого понятия семантической роли использовать два взаимосвязанных понятия: элементарные (примитивные) роли и гиперроли. Элементарными ролями считаются, например, агенс непереходного глагола (AgVi), пациенс непереходного глагола (РtVi), агенс переходного глагола (АgVt) и пациенс переходного глагола (РtVt). На более поверхностном уровне мы имеем дело с гиперролями. Так, в эргативных языках происходит как бы «склеивание» в одну гиперроль элементарных ролей

АgVi, РtVi и РtVt; такая гиперроль именуется фактитивом (и канонически выражается номинативом-абсолютивом). В аккузативных (традиционное название: номинативных) языках происходит, напротив, «склеивание» в одну гиперроль элементарных ролей АgVt, АgVi и PtVi такая гиперроль именуется актором (и канонически выражается номинативом-субъективом). Если отвлечься от того, что подлежащее в подлежащных языках обычно нагружено не только ролевой семантикой, но и коммуникативной (подлежащее представляет собой как бы грамматикализованную или морфологизованную тему), то именно гиперроль актора выражается подлежащим в аккузативных языках. Хотя концепция А. Е. Кибрика может интерпретироваться как теория, в которой элементарные роли понимаются как когнитивные данности, однако объективно в ней содержатся некоторые положения, которые можно переинтерпретировать и иначе — как попытку наметить коитуры концептуального аппарата для решения проблемы тем методом, который был предложен в 1978 г. С. Е. Яхонтовым: а именно, построить процедуру выделения семантических ролей, опирающуюся на сходства и различия тех грамматических форм, которыми в изучаемом языке (или в изучаемых языках) эти семантические роли выражаются. Я пытаюсь, исходя из процитированных идей С. Е. Яхонтова, понять, какое место в концептуальном аппарате такой типологии могут занимать понятия элементарных ролей и гиперролей, предложенные в работах А. Е. Кибрика.

Как осуществляется выделение семантических ролей в некотором языке L_i?

Пусть нам мысленно дано представительное множество А_i; абстрактных ситуаций (по Успенскому). Пусть нам дано множество правильных фраз языка F_i (см. [Апресян 1967: 45]). Пусть известно соответствие между множествами А_i и F_i (иначе говоря, на множестве предложений задано отношение синонимии).

Пусть для каждого предиката известна его модель управления. Способы оформления валентной связи можно, вслед за С. Е. Яхонтовым, называть падежами (в широком смысле слова, то есть включая в это понятие предлоги, послелоги, аналитические средства и, добавлю от себя, также скрытые средства типа западнокавказских ролевых показателей в глагольной словоформе). Выразителями одного и того же синтетического падежа считаются флексии, выбор которых зависит от словарных характеристик имени или от его таких ненадежных грамматических характеристик, как число, тип референции и т. п. Та же процедура отождествления применима к показателям аналитических падежей. Поэтому выбор предлога в сочетаниях типа в Крыму, в Молдавии, но на Кавказе, на Украине будем считать словарно обусловленным выбором граммемы локализации, а выбор предлога в конструкциях типа на столе, в столе, под столом уместно считать семантически обусловленным выбором, а именно, свободным (словарно не закрепленным) выражением значения категории локализации. Все три предлога выражают один и тот же двигательный падеж — эссив, так как отвечают на один и тот же вопрос: где?.

Пусть известно, какие из моделей управления являются регулярными, а какие — индивидуальными, свойственными ничтожному числу предикатов. Такого рода выделение произведено, например, в работе [Апресян 1967]. Выделение типовых ролей производится лишь на множестве регулярных моделей управления.

Семантические закономерности падежного оформления апеллируют к некоторым семантическим признакам ситуаций. Дальнейшее рассуждение возможно лишь при условии, что нам заранее ясно, какие из этих признаков являются модальными и референциальными, а какие — диктальными. Формального определения нельзя дать, но по примерам ясно, что имеется в виду. Примеры влияния модальных факторов на управление: постановка подлежащего в дательном падеже в конструкциях типа Ему завтра дежурить, постановка подлежащего в родительном падеже в конструкциях типа Писем не приходило, постановка дополнения в родительном уз. винительном падеже в конструкциях типа выпить воды vs выпить воду и проч.

Синтаксические роли актантов остаются неизменными при изменении значений модусных категорий предложения, хотя падежное оформление синтаксических ролей может меняться.

Семантические роли суть результат абстракции отождествления над множеством лексических партиципантов.

Имя лексического партиципанта может быть образовано от наименования ситуации путем юнкции над соответствующим высказыванием по соответствующей валентности. Самый регулярный способ образования имен лексических партиципантов — это придаточное относительное, вводимое коррелятивным оборотом типа тот, кто… или то, что… (например, для предиката арендовать возможны лексические партиципанты тот, кто арендует; то, что арендуют; тот, у кого арендуют', то, почем арендуют; то, на сколько арендуют, и т. п.). Во многих языках есть более компактные способы обозначения лексических партиципантов — причастия (напр., арендуемое, идущий) или отглагольные существительные актантного типа (напр., арендатор, преподаватель), иногда супплетивные образования (лечить — пациент, покупать — цена). Далеко не для всех предикатов возможно словообразовательное обозначение лексического партиципанта, часто это невозможно. Даже причастные формы образуются не всегда (напр., не существует причастий *тошнимый, *знобимый, *трясомый, *лихорадимый, *мутимый), однако грамматическую юнкцию можно образовать всегда: ср. правильные (и единственные) обозначения лексического партиципанта тот, кого тошнит', тот, кого лихорадит, и т. п. Лексические партиципанты выделить относительно просто; проблема теории семантических ролей состоит в том, чтобы свести их к небольшому обозримому числу классов. Эти классы и называются семантическими ролями. Какие же лексические партиципанты объединяются в одну семантическую роль?

Рассмотрим сперва отдельно взятую абстрактную ситуацию. Предложения, с помощью которых она может быть обозначена, образуют один трансформационный ряд. В рамках одного трансформационного ряда, по-видимому, действует следующее правило: одну и ту же семантическую роль выполняют партиципанты, семантически соответствующие друг другу в рамках одного трансформационного ряда. Поэтому, например, члены пар типа тот, кто нарисовал картину и тот, кем была нарисована картина; тот, кто видит берег и тот, кому виден берег; то, что намазали на хлеб и то, чем намазали хлеб; тот, кому пожаловали шубу и тот, кого пожаловали шубой выполняют одну и ту же семантическую роль. Более того, в случае полного или частичного супплетивизма членов трансформационного ряда (что обычно бывает при употреблении лексических конверсивов) семантические роли партиципантов также остаются неизменными (у лексических партиципантов тот, кому нравятся фиалки и тот, кто любит фиалки одна и та же семантическую роль). Единственная оговорка, которую здесь следует сделать, состоит в том, что при расщеплении валентностей меняется синтаксическая организация семантических ролей. При трансформациях т. н. «актантной деривации» (таковы каузативная, перцептивная и когнитивная трансформация, а также трансформация «косвенного затрагивания обладателя») один партиципант может играть сдвоенную семантическую роль, то есть выполнять несколько разных семантических ролей относительно разных предикатов. Но это не изменение семантических ролей, а изменение их синтаксической организации (таким образом, перед нами разновидность диатетического преобразования).

Автор не только не настаивает, но даже и не утверждает, что соответствующие предложения (или словосочетания) синонимичны. Утверждается лишь, что представление о семантической роли, которое автор пытается уточнить, осмысленно лишь в рамках представления о том, что существуют трансформационные ряды и что в рамках этих трансформационных рядов семантические роли партиципантов остаются неизменными. Безусловно, трансформации определенным образом затрагивают смысл, но семантических ролей они при этом не затрагивают. Этот принцип представляет собой утверждение не о языке, но о метаязыке лингвистического

описания. Если семантическая роль меняется, то перед нами — не трансформация вообще; если перед нами безусловная трансформация, то значит, семантические роли по определению сохраняются, Из данного принципа никоим образом не следует пересмотр каких-либо утверждений о том, какую из возможных трактовок конкретных примеров следует выбирать.

Правила управления (падежного оформления семантической роли) могут апеллировать к разным факторам. Апелляция к словарным характеристикам отдельных глаголов принадлежит скорее словарю, а не грамматике и потому в данном случае нас интересовать не будет. Апелляция к модусным значениям означает, что перед нами не правила выбора диатезы, а правила падежного оформления одной и той же синтаксической роли. Наконец, остается апелляция к диктальным значениям. Здесь возможны два случая.

В первом случае выбор диатезы происходит из множества диатез, принципиально возможных в данном языке, но этот выбор апеллирует (а) к семантическим классам предикатов; (б) к тому, какая семантическая роль из набора ролей, возможных при любом из предикатов данного класса, подлежит оформлению в виде той или иной синтаксической роли; (в) к релевантным (для выполнения роли) свойствам партиципанта. Все значения такого рода относятся к «отражательным» (в том смысле, который вкладывает в этот термин А. В. Бондарко), а не к «интерпретационным».

Так, (а) в грамматиках эргативных языков говорится о том, что при переходных глаголах физического воздействия (употребляемых в немаркированной диатезе) субъект ставится в эргативе, при переходных глаголах чувства субъект ставится в дативе, а при непереходных глаголах их субъект ставится в номинативе (абсолютиве). Налицо апелляция к семантико-синтаксическим классам предикатов.

(б) Правило управления может апеллировать и к детализации самой семантической роли, партиципанта. Так, в русском языке роль сопроводителя (в отличие от английского языка) выражается (аналитическим) комитативом (идти с ножом), а роль инструмента — инструменталем (резать ножом).

(в) Правило управления может апеллировать и к релевантным (для выполнения роли) свойствам самого этого партиципанта. Так, в русском языке роль транспорта выражается у названий видов транпорта суперэссивом (приехал на поезде) или инструменталем (приехал поездом), но у названий животных роль транспорта может быть выражена только суперэссивом (прискакал на лошади, но не *прискакал лошадью).

Такие факторы (мотивы) выбора диатезы можно назвать синтагматическими, собственно ролевыми или позиционными.

Во втором случае происходит выбор одной диатезы из набора возможных для данного предиката диатез. Этот выбор апеллирует к таким мотивам, как актуальное членение, как желание подчеркнуть контролируемость или намеренность действия (так, взаимный поцелуй может быть предпринят по инициативе одной из сторон, и в таком случае именно эта сторона воспринимается как протагонист действия; объект может восприниматься как играющий периферийную роль и потому оформляться инструментальным дополнением — ср. бросать камнями вместо бросать камни).

Такие факторы (мотивы) выбора диатезы можно назвать парадигматическими или оппозитивными.

Парадигматический выбор апеллирует к таким компонентам смысла, которые могут быть вовсе недоступны носителю другого языка. Вообще говоря, они могут во многих случаях оказываться непереводимыми, т. е. принадлежать к тем компонентам смысла, которые в концепции А. В. Бондарко трактуются как интерпретативные (в отличие от отражательных).

Но главное свойство парадигматических мотивов — в том, что они описывают ситуацию, где выбор между диатезами в принципе возможен несмотря на то, что сам предикат уже выбран.

Замечу в скобках, что подразделение партиципантов на облигаторные (актанты) и факультативные (сирконстанты) меня в данном случае не интересует вообще, так как оно не имеет прямого отношения к затрагиваемой проблематике. По крайней мере все факультативные партиципанты автор рассматривает, вслед за работами В. Г. Гака и Ю. С. Мартемьянова, как полновесную разновидность участников ситуациии, поэтому все приводимые рассуждения применимы к ним тоже.

Перейдем к проблеме классификации семантических ролей партиципантов. С выделением лексических ролей (ролей лексических партиципантов) особых проблем как будто не возникает. Проблемы начинаются там, где мы пытаемся отождествить друг с другом семантически роли разных лексических партиципантов. Все известные примеры типовых семантических ролей представляют собой результат абстракции семантического отождествления над множеством лексических ролей.

Самым естественным представляется такой подход: в одну типовую роль объединяются такие лексические роли, которые выражаются одинаково (у разных предикатов). На это уже указывал

В. А. Успенский в своих статьях о диатезе [Успенский 1977]. С другой стороны, оборотной стороной любого отождествления является различение, и в данном случае принцип различения был сформулирован С. Е. Яхонтовым: семантические роли различаются у тех классов предикатов, которые отличаются друг от друга именно по способу падежного оформления актантов (то есть управления).

Что же такое «выражаются» одинаково? На первый взгляд, это кажется интуитивно очевидным. Но следует сделать две оговорки.

Во-первых, различия в управлении могут быть средствами выражения значений из области модусных категорий высказывания, актуального членения, стилистических характеристик и проч.; управление может также участвовать в выражении референциальных статусов именных групп. Такие различия должны приниматься во внимание лишь в той мере, в которой соответствующие рекционные потенциалы оказываются различными у разных типов семантических ролей. Например, различие между номинативным и генитивным оформлением субъекта в русском языке (деньги есть vs. денег нет\ письма пришли vs. писем не пришло) — факт в данном случае релевантный, но отнюдь не для того, чтобы противопоставить личную и безличную конструкции друг другу, а для того, чтобы противопоставить роль пациенса (допускающую использование безлично-генитивной конструкции в противоположность лично-номинативной конструкции для выражения неопределенной референции имени) как единое целое другим семантическим ролям, в частности, роли агенса, не допускающей такого использования (нельзя сказать певцов не выступало, танцоров не плясало именно потому, что здесь субъект выполняет роль агенса, а не пациенса).

Во-вторых, рекционные различия, вызванные парадигматическим (оппозитивным) выбором одной из диатез, также не должны считаться основанием для разграничения семантических ролей. А учитываться они должны лишь в той мере, в которой соответствующие трансформационные потенциалы различны у разных семантических ролей. Например, различие между номинативным и дативным оформлением экспериенцера в русском языке (мне хочется vs. я хочу, мне слышится vs. я слышу) — факт в данном случае релевантный, но отнюдь не для того, чтобы противопоставить аффективную и активную диатезу друг другу, а для того, чтобы противопоставить класс аффективных предикатов как единое целое (в трансформационный потенциал которых входит парадигматическая оппозиция между аффективной и активной диатезами) классу активных предикатов как единому целому (в трансформационный потенциал которых аффективная диатеза не входит, но зато входит противопоставление активной и пасссивной диатезы, ср. я прослушал симфонию vs. мной была прослушана симфония) и, соответственно, для проведения семантического различия между субъектом аффективных предикатов (экспериенцером) и субъектом активных предикатов (агенсом).

Выделение типов семантических ролей именно на основании формы (а не смысла) является единственно возможным способом избежать бесконечного дробления ролей на их разновидности.

Каждая роль характеризуется уникальным (присущим только ей одной), трансформационным потенциалом, т. е. набором возможных в изучаемом языке средств выражения, и идентифицируется именно на основании единства этого потенциала.

Как при выделении семантических ролей ограничиться небольшим их количеством? Ведь так хочется всегда иметь обозримый инвентарь! Такой вопрос неизбежно встанет, так как разнообразие типов трансформационных потенциалов в рамках любого языка достаточно велико, что было показано в работе [Апресян 1967] (о русском глагольном управлении).

Во-первых, зададимся вопросом: а, собственнно, необходимо ли такое ограничение инвентаря ролей? Ведь нас не пугает то обстоятельство, что набор типов склонения или спряжения конкретного языка может оказаться весьма велик (для русского он заведомо приближается к числу порядка тысячи типов, по крайней мере нескольким сотням наверняка, учитывая большое число типов непродуктивных). Почему бы не предположить, что число семантических ролей столь же велико?

Во-вторых, зададимся вопросом о целях ограничения: зачем нужно этот инвентарь ограничивать? На него можно ответить так:

(1) так практически удобнее студенту, изучающему синтаксис родного языка;

(2) так практически удобнее иностранному учащемуся, изучающему данный язык;

(3)так практически удобнее типологам, строящим модели сопоставления языков и использующим инвентари семантических ролей в качестве семантического метаязыка сопоставления.

Каковы же методы сокращения инвентаря ролей?

(а) метод словарный: измеряется словарная продуктивность соответствующих моделей управления;

(б) текстовый метод: измеряется текстовая употребительность соответствующих моделей управления.

В обоих упомянутых случаях исследователь некоторым волюнтаристским методом проводит границу между основными (центральными) моделями управления и периферийными (второстепенными, дополнительными).

Все периферийные модели управления просто не принимаются во внимание.

Если выбирать из этих двух подходов — словарного и текстового — я безусловный сторонник текстового. Как отмечает

С. Е. Яхонтов в указанной статье, диатезы глаголов типа быть и иметь должны в любом случае приниматься во внимание, даже если они составляют ничтожную часть словаря: просто потому, что они очень употребительны в тексте.

И, наконец, самое интересное — разграничение элементарных ролей и гиперролей. Здесь необходима некоторая логическая экспликация самого разграничения.

Гиперроль — это множество ролей, выражаемых в некотором языке одним и тем же способом. Фактически это и есть синтаксическая роль (или падеж в широком смысле слова, т. е. включая аналитические и скрытые падежи: под скрытыми падежами я понимаю падежи, выраженные в составе глагольной, а не именной группы, как это имеет место в абхазском и вообще в западнокавказских языках, или падежи местоименных клитик в романских языках, или падежи ролевых клитик в чукотско-камчатских языках). В первом приближении: сколько в данном языке падежей, столько и гиперролей. Однако тут есть некоторое тонкое различие. Термин «падеж» (и вся номенклатура падежей) — скорее элемент метаязыка монолингвального описания, а гиперроль — понятие скорее типологическое. К тому же при выделении гиперролей мы можем столкнуться (и чаще всего сталкиваемся) с тем, что они состоят из семантических ролей, выделенных не на полном множестве предикатов данного языка, а лишь на представительной его части (а именно, на множестве предикатов с высокоупотребительными моделями управления). Между тем процедура выделения падежа в любом языке претендует, безусловно, на получение полного инвентаря падежей; соответственно, инвентарь падежей будет считаться неполным, если в тексте встретится именная словоформа, не относящаяся ни к одному из выделенных в описании падежей. А с ролями это вполне возможно.

Кроме того, во многих случаях в одну гиперроль объединяются актанты с различными падежными характеристиками, так как падежное оформление не есть единственный грамматически релевантный признак, на основании которого лексические партиципанты объединяются в гиперроли.

Гиперроли, так же как и элементарные роли, суть результат проведения абстракции отождествления на множестве лексических ролей (ролей лексических партиципантов).

Элементарная (в данном языке) роль — это максимальное (для данного языка) множество лексических партиципантов, члены которого не отличаются друг от друга по набору возможных для них (в данном языке) типов грамматического поведения (включая в грамматическое поведение выбор предложно-падежной формы, типовую диспозицию, трансформационный и дистрибутивный потенциал, контрольные способности). Например, в русском языке лексические партиципанты «тот, кого знобит»; «тот, кого лихорадит»; «тот, кого тошнит»; «тот, кого трясет» и пр. принадлежат к одной элементарной роли, так как трансформационные и дистрибутивные потенциалы этих партиципантов совпадают друг с другом.

Обобщенная (в данном языке) роль (или «гиперроль») — это максимальное множество лексических партиципантов, члены которого обладают хоть какой-нибудь общей чертой, характеризующей их грамматическое поведение (в указанном смысле).

Таким образом, при определении элементарной роли в нее объединяются лексические партиципанты, сходные по своему грамматическому поведению во всех отношениях. Между тем при выделении гиперроли (обобщенной роли) в нее объединяются лексические партиципанты, сходные по своему грамматическому поведению хотя бы в каких-нибудь отношениях.

Из сформулированных определений следует, что понятие элементарной роли можно отличить от понятия гиперроли на том же основании, на каком квантор общности отличается от квантора существования.

А что включать в релевантные черты грамматического поведения, в значительной мере зависит от степени тщательности описания. Тот факт, что в русском языке субъект непереходного глагола обладает некоторыми чертами, отличающими его от субъекта переходного глагола (как показал И. Ш. Козинский [Козинский 1983], сюда относятся: трансформируемость в субъектный генитив, контроль согласования сопредикатных полупредикативных прилагательных при глаголах типа считаться, называться…, селекция множественого числа при коллективном значении предиката; трансформируемость в родительный под отрицанием; трансформируемость в агентивное дополнение и трансформируемость в именной корень при субстантивно-глагольном основосложении), многими авторами просто не замечался или настолько не считался грамматически релевантными, что это не мешало им выделять (семантический) субъект в качестве семантической роли, неразлагаемой далее на более дробные (более элементарные) роли. Вместе с тем сходство субъекта непереходного глагола с объектом переходного по всем указанным параметрам оказалось опять же настолько незамечаемым или же сознательно игнорируемым явлением, что идея о выделении в русском языке гиперроли фактитива не вызвала сочувствия теоретиков. Причина очевидна: все эти свойства были сочтены несущественными.

Между тем вопрос о том, как доказывать грамматическую существенность тех или иных свойств, во многом остается открытым.

Здесь, однако, можно использовать такой критерий грамматической существенности языковых правил: мера грамматической релевантности (существенности) некоторого правила тем выше, чем чаще встречены в корпусе текстов такие предложения, при построении которых это правило было употреблено. Если принять эту меру релевантности, то сами собой отпадут вопросы о том, какие критерии в грамматике более существенны, а какие менее. Достаточно измерить употребительность соответствующего правила в реальных текстах. Это, разумеется, процедура трудоемкая, однако нетривиальные результаты всегда даются нелегко.

Вполне естественным и уместным является перенос различения элементарной и обобщенной роли из монолингвального описания в типологическое.

Однако тут встает важнейший методологический вопрос. Он связан с проблематикой, обсуждавшейся С. Е. Яхонтовым в связи его с разграничением грамматических и таксономических категорий. Имеет ли различение элементарной роли и гиперроли в метаязыке типологии тот же смысл, что и в метаязыке описательной (монолингвальной) грамматики?

Мне кажется, что на этот вопрос следовало бы ответить отрицательно.

Типология бывает специальная (контрастивная) и общая (универсальная).

Специальная (контрастивная) типология работает всегда со строго ограниченным набором сопоставляемых языков — чаще всего с парой языков, реже с тройкой-четверкой языков. Но это множество языков при контрастивном исследовании заранее задается эксплицитно. Будем называть его контрольным перечнем интересных языков.

Некоторые понятия определимы лишь на контрастивной основе. Помимо трансформационных рядов и сентенциальных парадигм, которые заданы исследователю отдельного языка и принадлежат описательной (монолингвальной) грамматике, контрастивный типолог должен иметь в распоряжении заранее данное отношение «быть переводом для», задаваемое на множестве текстов на тех языках, которые входят в контрольный перечень «интересных» языков.

Межъязыковые роли могут быть заданы лишь на основе абстракции отождествления на множестве межъязыковых лексических ролей (т. е. ролей межъязыковых лексических партиципантов). Межъязыковой лексический партиципант — это набор лексических партиципантов всех языков, входящих в контрольный перечень интересных языков и соответствующих друг другу при переводе с языка на язык.

Элементарной ролью считается такое множество межъязыковых лексических ролей, которое при отображении на любой язык, входящий в контрольный перечень интересных языков, дает набор лексических ролей, в составе которого нельзя выделить двух подмножеств, отличающихся друг от друга способами падежного оформления.

Гиперролью, аналогично, следует считать такое множество лексических ролей, которое хотя бы в одном из языков, входящих в контрольный перечень интересных языков, обнаруживает единообразное оформление ролей (то есть члены которого ведут себя в этом языке сходно, в отличие от членов других множеств лексических ролей, не являющихся подмножествами данного).

Имеют ли смысл понятия гиперроли и элементарной роли за пределами контрастивного исследования — в общей типологии и универсалистике?

Инвентарь гиперролей в универсалистике тривиально выводится из инвентаря контрастивных типологий: это такой набор межъязыковых лексических ролей, который хотя бы в одном из изученных сегодня языков оформляется единообразно.

Однако понятие элементарной роли в общей (универсальной) типологии оказывается сугубо относительным. Ведь если определять ее как множество межъязыковых лексических ролей всех изученных языков, отображение которого на любой из этих языков не расщепляется присущими данному языку семантическими правилами управления, то, во-первых, надо сперва суметь эксплицитно задать это множество «всех изученных языков» (а этого не может никто); а во-вторых, учитывать, что множество изученных языков растет постоянно. Множество гиперролей будет расти и расти (и это бы еще полбеды), но ведь множество элементарных семантических ролей потеряет всякую определенность. В универсальной типологии его нельзя задать никаким конструктивным образом, поэтому оно будет непредсказуемо менять свои очертания. То, что мы считали вчера ролью элементарной, завтра будет объявлено гиперролью, расщепляемой на две более элементарные. Между тем никакая универсалистика не может апеллировать к понятиям с неясными очертаниями. Для решения этой проблемы как раз и вводится понятие волюнтаристски задаваемого множества — контрольного перечня интересных языков. Но коль скоро такой перечень задан, то описание будет не общетипологическим, а контрастивным.

Проверка «элементарности» на множестве «всех языков», очевидно, является делом неосуществимым (практически и теоретически). Из этого следует, что экстенсионал понятия элементарной семантической роли в рамках общей типологии (разумеется, если не отождествлять ее с философской «спекулятивной» грамматикой) является пустым.

Апресян Ю. Д. Экспериментальное исследование семантики русского глагола. М., 1967.

Апресян Ю. Д. Лексическая семантика. Синонимические средства языка. М., 1974; 2-е изд., испр. и доп. М., 1995.

Гак В. Г. К проблеме синтаксической семантики // Инвариантные синтаксические значения и структура предложения / Ред. Н. Д. Арутюнова. М., 1969.

Кибрик А. Е. Очерки по общим и прикладным вопросам языкознания. М., 1992.

Козинский И. Ш. Некоторые грамматические универсалии в подсистемах выражения субъектно-объектных отношений: Автореф. дис…. канд. филол. наук. М., 1980.

Козинский И. Ш. О категории «подлежащее» в русском языке // Предварительные публикации ПГЭПЛ. Вып. 156. М., 1983.

Леонтьева Н. Н. Семантический анализ и смысловая неполнота текста: Автореф. дис…. канд. филол. наук. М., 1968.

Мельчук И. А., Холодович А. А. Залог (Определение. Исчисление) // Народы Африки и Азии. 1970. № 4.

Успенский В. А. К понятию диатезы II Проблемы лингвистической типологии и структуры языка. Л., 1977.

Яхонтов С. Е. Классы глаголов и падежное оформление актантов // Проблемы теории грамматического залога / Отв. ред. В. С. Храковский Л., 1978.

Qu'est-ce que la transitivité? Cette question n'a guère de sens, pas plus que des questions comme: qu'est-ce qu'un objet? qu'est-ce qu'un sujet? Transitivité, sujet, objet sont des notions traditionnelles élaborées par les grammairiens du passé observant leurs langues et s'efforçant de systématiser leurs observations. Ces notions assurément ne sont pas creuses, mais elles sont obscures parce qu'elles sont confuses. La question que doit se poser le linguiste d'aujourd'hui n'est pas: qu'est-ce que la transitivité? mais: quels faits observés par nos prédécesseurs les ont conduits à élaborer la notion de transitivité? Pourquoi a-t-elle été et est-elle encore si généralement utilisée dans la description des langues les plus diverses? Garde-t-elle une pertinence dans la perspective de la linguistique moderne, et, si oui, quelle définition peut-on en donner?

Deux évidences s'imposent à qui s'adonne à l'étude du langage. L'une est qu'il porte du sens: on parle pour dire quelque chose. L'autre est que les seuls faits observables avec précision sont les formes. Comme a fort bien dit mon maître E. Benveniste, «les manifestations du sens semblent aussi libres, fuyantes, imprévisibles, que sont concrets, définis, descriptibles, les aspects de la forme» [Benveniste 1974: 216]. C'est donc sur la forme qu'il faut s'appuyer pour saisir comment la langue structure le contenu de pensée. Nous le savons aujourd'hui, surtout grâce aux instruments intellectuels que nous a légués le saussurisme, notions d'arbitraire du signe, de signifié et de signifiant, de pertinence, etc. Ils nous permettent de serrer de plus près les réalités linguistiques que les grammairiens anciens percevaient intuitivement et confusément.

Nous savons qu'il ne suffît pas de définir un verbe transitif, en termes sémantiques, comme un verbe indiquant qu'une action émanée d'un sujet passe (transit) sur un objet, mais qu'il faut, dans chaque langue, chercher des critères morphosyntaxiques, c'est-à-dire de forme, distinguant les verbes transitifs de ceux qu'on dénomme intransitifs. Et cependant, comme nous le verrons, la sémantique reprend inévitablement ses droits quand on passe de la description des langues, prises individuellement, à leur comparaison, en vue d'apercevoir ce qu'elles ont de commun et qui explique et, dans une certaine mesure, justifie Vidée traditionnelle de transitivité. Cette recherche implique une démarche complexe: sémasiologique, de la forme au sens, dans la description de chaque langue, puis onomasiologique, du sens à la forme, au départ de la comparaison des langues, puis de nouveau sémasiologique dans la quête de l'universel. Nous l'esquissons très sommairement dans ce qui suit.

Dans la description d'une langue donnée, il est toujours possible de choisir un critère morphosyntaxique pour définir un verbe transitif. En latin, par exemple, et en général dans les langues où existe une flexion nominale, un verbe transitif est un verbe qui régit un «objet direct» à l'accusatif. En français, langue sans déclinaison, un verbe qui régit un terme nominal sans préposition en position postverbale est dit «transitif direct». Mais beaucoup de grammairiens admettent aussi des verbes «transitifs indirects», régissant des objets «indirects», c'est-à-dire prépositionnels, comme obéir à qqn.

Cette notion de transitivité, qu'elle soit «directe» ou «indirecte», n'est pas très claire. Elle recouvre des faits qui s'expriment mieux en termes de valence. La distinction principale est entre actants etcir-constants, fondée sur des critères morphosyntaxiques. Les circonstants sont étrangers à la valence du verbe; leur forme ne dépend aucunement du choix du lexème verbal. Les actants, au contraire, sont d'une forme déterminée par le choix du verbe: ce sont des termes régis par celui-ci. Certains actants sont en outre obligatoirement présents avec un verbe donné: par exemple, rencontrer ne peut s'employer sans un objet direct (rencontrer un ami, rencontrer des difficultés)', recourir ne peut s'employer sans un complément introduit par la préposition à (recourir à un expédient). Ces actants sont dits «requis». Il existe donc des actants simplement régis et des actants régis et requis [Lazard 1994: 70,1998a: 68; 1998b: 16–17].

Ce sont ces distinctions qui, plus ou moins clairement, sont sous-jacentes à la notion traditionnelle de transitivité. Pour les grammairiens du français qui admettent la transitivité indirecte, un verbe transitif est un verbe qui peut ou doit être accompagné d'actants (directs ou indirects). Pour ceux qui définissent la transitivité par la présence possible d'un objet direct, un verbe transitif est un verbe qui peut ou doit être suivi d'un actant sans préposition.

Ajoutons que certains linguistes pensent que la notion de transitivité est inutile et qu'on peut s'en dispenser (ainsi [Gross 1969]). Il soutiennent que celle de complément d'objet est vaine et qu'il suffît de décrire avec précision les faits de valence, c'est-à-dire de classer les verbes selon le nombre et la forme des compléments qu'ils admettent ou exigent.

Transitivité directe ou indirecte, transitivité réduite à la construction directe, abandon de la notion de transitivité, les trois positions sont légitimes, pourvu que, dans le cadre choisi, les faits soient décrits exactement.

Il reste cependant que la notion de transitivité est employée très largement et étendue à de nombreuses langues, y compris des langues ergatives où la forme de la construction dite transitive est totalement différente de celle qu'elle a dans les langues accusatives. Cette persistance appelle une explication. L'examen de la question en perspective interlinguistique en suggère une.

Les critères défmitoires de la transitivité dans des langues particulières ne sont guère généralisables.

Si l'on retient celui des grammairiens du français qui admettent une transitivité indirecte, transitivité signifie purement et simplement présence possible d'un ou plusieurs actants («actant» étant défini par opposition à «circonstant»). La distinction entre verbe transitif et verbe intransitif coïncide alors avec celle qu'on fait entre actant et circonstant. Elle peut être généralisée, mais elle n'est pas très intéressante.

La plupart des linguistes, dans la plupart des langues, définissent la transitivité par la présence (possible) d'un objet direct. Mais qu'est-ce qu'un objet direct? En latin ou en russe un terme à l'accusatif; en français et d'autres langues d'Europe occidentale, un terme suivant le verbe sans préposition; en tahitien, langue polynésienne, un terme prépositionnel d'un certain type (v. plus bas, § 5). Dans les langues erga-tives, on considère généralement comme transitive une construction comprenant un terme à l'ergatif et un autre à l'absolutif (cas zéro), et c'est ce dernier qui correspond à l'objet direct des langues accusatives. Chacun de ces critères est propre à des langues particulières et incapable de fournir une définition de la transitivité en perspective intérim-guistique. Il n'y a pas de critère morphosyntaxique de la transitivité valable pour toute langue.

Cette difficulté n'est qu'un cas particulier du problème général et fondamental que pose la comparaison typologique des langues. Toute comparaison demande une base de comparaison. Sur quelle base va-t-on comparer les langues? Les formes des langues étant d'une variété pratiquement infinies, elles ne peuvent former une base de comparaison. En revanche, comme toutes les langues sont en principe propres à exprimer les mêmes contenus de sens, c'est aux contenus de sens qu'on doit faire appel pour fonder la comparaison. La difficulté est que, comme nous avons vu, les seules données observables objectivement en linguistique sont les formes, c'est-à-dire les signifiants. Quant aux signifiés qui sont exprimés par les signifiants, ils ne se définissent eux-mêmes que par leur place dans le système qui est propre à la langue. Indépendamment de cette structure imposée par la langue, les contenus de sens n'ont pas de structure saisissable objectivement, c'est-à-dire autrement que par l'intuition, qui est inévitablement subjective. Le linguiste est alors en face d'un dilemme. Il voit d'un côté des formes saisissables objectivement, mais indéfiniment variées, de l'autre un univers de sens «libres, fuyants, imprévisibles», comme dit Benveniste.

Dans ces conditions, il n'a d'autre solution que de «se donner», c'est-à-dire choisir, des cadres conceptuels qui lui serviront de base de comparaison [Lazard 1999: 99-103, réimpr. 2001: 28–39]. Ces cadres conceptuels sont arbitraires, en ce sens qu'ils ne résultent pas d'un raisonnement rigoureux ni d'une observation systématique, mais d'une décision méthodologique. Ils sont fondés sur l'intuition et peuvent surgir de toute espèce d'expérience, sens commun, connaissance du monde en général, convictions philosophiques, suggestions tirées de la psychologie. En particulier et tout particulièrement, le linguiste tire parti de sa familiarité avec des langues diverses. Ces cadres conceptuels sont évidemment conjecturaux, puisque purement intuitifs, mais ce ne sont pas des hypothèses au sens scientifique du terme.

Ils ne sont pas vérifiables par l'examen des données offertes à l'observation. Ce sont des instruments de la recherche, en l'occurrence des moyens utilisés pour comparer les langues. Leur valeur réside dans leur fécondité. Il n'y a pas lieu de se demander s'ils sont justes ou faux, mais s'ils sont productifs ou non. S'ils permettent de découvrir des relations intéressantes commîmes à des langues diverses, ils ont rempli leur fonction. S'ils n'aboutissent pas à des découvertes, il faut les abandonner et en construire d'autres.

Pour l'étude de la transitivité nous choisissons comme point de départ, c'est-à-dire comme cadre conceptuel, la notion d'«action prototypique», que nous définissons de la façon suivante:

On admettra facilement que toutes les langues ont le moyen d'exprimer un procès ainsi défini. Autrement dit, il existe dans toutes les langues une construction employée pour exprimer une action prototypique. Cela ne signifie pas que, dans toutes les langues, cette construction sert exclusivement à cela. Bien au contraire, dans beaucoup de langues, et même probablement, dans la plupart, elle peut servir à exprimer autre chose, actions non prototypiques ou même procès qui ne sont pas des actions. Mais c'est cette construction qui est employée lorsqu'il s'agit d'exprimer une action prototypique, c'est-à-dire possédant les caractéristiques indiquées dans la définition (1). Nous l'appelons «construction biactancielle majeure» (sigle: CBM).

Cette construction prend, selon les langues, des formes variées. Elle peut être accusative ou ergative, comporter ou non des indices actan-ciels (marques personnelles ou autres) dans la forme verbale, mettre en jeu ou non des marques casuelles dans les termes nominaux, impliquer un ordre des mots obligatoire ou préférentiel, etc. Quelles que soient ces formes, elles ont toutes en commun d'être susceptibles de dénoter un même type de contenu sémantique, à savoir des actions prototypiques.

Nous disposons ainsi, pour la comparaison des langues, d'un point fixe, qui consiste en deux éléments corrélés:

— sur le plan du contenu de sens ou, en termes saussuriens, des signifiés, la notion d'action prototypique,

— sur le plan morphosyntaxique ou des signifiants, la construction biactancielle majeure, qui assume des formes différentes dans les diverses langues.

Nous avons donc à la fois, d'une part, un contenu de sens bien défini commun à toutes les langues et, d'autre part, des formes différentes exprimant ce contenu de sens dans les langues différentes. Nous sommes dès lors en mesure de comparer légitimement ces formes différentes sur la base du contenu de sens commun. Nous pouvons aussi comparer l'extension sémantique que prend, différemment dans les différentes langues, l'usage de la CBM, c'est-à-dire examiner, dans une perspective comparative, quels sont les sens qu'elle peut exprimer, dans chaque langue, en plus de l'action prototypique. Nous verrons que ce champ de recherche ne manque pas d'intérêt.

Ce qui précède (§ 4) constitue la première étape de la démarche: nous avons élaboré un cadre conceptuel pour servir de base à la comparaison des langues, c'est-à-dire un instrument de travail choisi librement. La deuxième étape consiste à former une hypothèse vérifiable par l'observation. Notre hypothèse est que la notion traditionnelle et confuse de transitivité est fondée sur l'idée implicite d'action prototypique.

Cette hypothèse est assez facile à vérifier. La CBM, c'est-à-dire la construction utilisée pour décrire une action prototypique, est, en français et dans les langues voisines, celle qu'on appelle ordinairement transitive, avec un objet direct En latin et autres langues du même type, c'est celle qui comporte un objet à l'accusatif.

Dans les langues ergatives, c'est aussi celle que l'on qualifie habituellement de transitive. Par exemple, le tcherkesse a des constructions biactancielles de deux types différents [Paris 1991: 34]. Toutes deux incluent un terme au cas direct et un préfixe actanciel coréférent de ce terme et placé en première position dans la forme verbale. Mais l'autre terme est différent dans les deux constructions. Dans l'une, c'est un terme nominal au cas oblique qui généralement n'est pas en tête de phrase et qui est coréférent d'un préfixe verbal dit de «deuxième série» ou de «deuxième position» (ex. 4).

Dans l'autre, c'est un terme également au cas oblique, mais qui figure le plus souvent en tête de phrase et qui est coréférent d'un autre préfixe verbal dit de «troisième série» ou de «troisième position» (ex. 5).

Dans (4), — ye est un préfixe de deuxième série; dans (5), — yэ est un préfixe de troisième série. C'est la construction du type de (5) qui s'emploie dans le cas d'une action prototypique. Et c'est aussi celle-ci que déjà Dumézil, parlant des langues caucasiques du nord-ouest en général [Dumézil 1932: 156] ou de l'oubykh [Dumézil 1975: 9], appelle transitive en justifiant ce choix par l'intuition des locuteurs.

Une autre langue ergative, d'un type un peu différent, le lez-ghien, a plusieurs constructions biactancielles. L'une d'elles, qui comporte un terme à l'ergatif et un autre à l'absolutif, ex. (6) [Haspelmath 1993: 289], sert à exprimer l'action prototypique. C'est aussi celle qui est décrite comme transitive.

Citons un dernier exemple dans une langue accusative où tous les compléments du verbe sont prépositionnels, le tahitien. Dans une phrase comme (7), la construction comprend un complément introduit par la préposition multifonctionnelle i, qui s'emploie dans beaucoup d'autres compléments; mais une certaine propriété transformationnelle qui ne peut être décrite ici (v. [Lazard & Peitzer 2000: 63–64]), fait que cette construction est analysée comme transitive. Or c'est précisément celle qui sert à exprimer l'action prototypique: cette construction est donc dans cette langue la CBM.

On pourrait multiplier les exemples avec toujours le même résultat. Ils confirment l'idée que la notion d'action prototypique est à la base de la notion traditionnelle plus ou moins intuitive de transitivité. L'attachement des grammairiens à cette notion et l'usage étendu qu'ils en font suggèrent que la notion d'action prototypique a une importance particulière pour les humains en tant qu'êtres parlants: elle semble bien jouer le rôle de modèle de tout procès impliquant deux participants. Avec, corrélativement, les constructions qui l'expriment (les formes de la CBM), elle occupe une place centrale dans la syntaxe de toutes les langues. On est ainsi conduit à penser qu'elle appartient, d'une certaine manière au noyau central de la représentation du monde dans l'esprit des hommes. Cette considération ouvre une perspective intéressanté sur les processus cognitifs. On saisit ici un exemple des contributions que l'étude comparative des langues, faite avec une méthode suffisamment rigoureuse, peut apporter aux sciences cognitives.

Les considérations qui précèdent permettent de construire une intéressante typologie des langues. Nous avons dit que, dans la plupart des langues, la CBM, que nous pouvons désormais appeler tout simplement la construction transitive, n'est pas limitée à l'expression de l'action prototypique. Mais les langues diffèrent considérablement quant à l'extension qu'elles lui dorment.

En français la construction transitive s'emploie pour exprimer quantité d'actions non prototypiques, comme peuvent l'illustrer les exemples suivants.

(8a) exprime une action prototypique: le sujet désigne un humain défini, donc bien individué; l'action est réelle, discrète, complète; l'objet désigne un être défini, qui est assurément affecté par l'action. Dans tous les autres exemples, la même construction est employée pour décrire des actions qui, toutes, par un trait ou un autre, s'écartent du prototype. Dans (8b) le patient est moins individué, car indéfini; il l'est encore moins s'il est pluriel. Dans (8c) l'action n'est pas discrète ou n'est pas complète, car l'imparfait dénote un procès habituel ou en cours. Dans (9a) et (9b) le sujet ne désigne pas un humain, mais une force naturelle ou un état psychique. Dans (10a) et (10b), il n'y a pas d'action du tout, mais une perception et un sentiment. Le maximum d'écart par rapport à l'action prototypique se rencontre dans des phrases comme (11), où il n'y a ni action ni agent ni patient: le verbe exprime une localisation, le sujet et l'objet désignent des choses inanimées, dont ni l'une ni l'autre n'est affectée par le procès[38]. Et cependant la construction est toujours la même que dans (8a).

Le français est donc une langue où la construction transitive a une très grande extension. 11 en va de même en général dans les langues indo-européennes d'Europe occidentale. Il semble même qu'en anglais la construction s'étende plus loin encore qu'en français. En revanche, en rosse l'emploi de la construction transitive est sensiblement plus limitée. Beaucoup de procès ou de relations qui s'expriment en français et d'autres langues d'Europe occidentale au moyen de la construction transitive sont rendus en russe au moyen d'autres constructions, ex.

(12) illustre un type d'expression, où «avoir» s'exprime par le tour inverse, «être à/chez». Ce type est répandu dans de nombreuses langues: ce sont plutôt les langues possédant un verbe «avoir» (transitif), qui paraissent exceptionnelles. Quant à (13), c'est une construction sans sujet au nominatif comme il y en a différentes sortes en russe (v., p. ex., [Guiraud-Weber 1984]). Cette langue fait partie de celles qui limitent ou tendent à limiter la construction transitive à l'expression de procès agentifs.

L'emploi de la CBM peut en principe se trouver, dans certaines langues, strictement borné à l'expression d'actions prototypiques. Les langues caucasiques du nord-est ne sont pas loin de ce cas limite. Le lezghien, par exemple, a de nombreuses constructions biactancielles. La construction transitive est caractérisée par le module actanciel ERGA-TIF — ABSOLUTIF (v. ci-dessus, § 5), augmenté éventuellement d'un troisième cas dans les constructions transitives «élargies»[39]. A côté de cette construction, il en existe une série d'autres, dites intransitives, définies par divers modules actanciels: ABSOLUTIF — DATIF, ABSOLUTIF — ADESSIF, ABSOLUTIF — ADELATIF, ABSOLUTIF — POSTESSIP, DATIF — ABSOLUTIF, ERGATIF — DATIF, etc. [Haspelmath 1993:269,280, 284], utilisées pour l'expression de diverses sortes de procès qui s'écartent peu ou prou de l'action prototypique. La construction transitive est limitée à celles des actions qui sont conformes au prototype ou qui s'en rapprochent.

On peut ainsi dresser une échelle typologique, sur laquelle les langues, selon qu'elles donnent plus ou moins d'extension à la construction transitive, se situent à différents niveaux entre un minimum, dont le lezghien est proche, et un maximum relatif, représenté par les langues d'Europe occidentale (cf. [Lazard 1997: 252–255; réimpr. 2001:282–285]). Il y a là matière à une étude extensive.

La problématique et la méthode exposées ci-dessus ouvrent encore des perspectives sur d'autres points, que je ne peux pas développer ici: je me contenterai d'esquisser très brièvement deux d'entre elles.

7.1. La zone objectale. La conception traditionnelle de la phrase transitive inclut les notions de sujet et d'objet. Ces notions sont aussi confuses que celle de transitivité, mais ne doivent pas plus qu'elle être regardées comme dépourvues de sens. Il y a au contraire lieu de penser qu'elles recouvrent des phénomènes importants, qu'il importe de mettre au clair. Je laisserai ici de côté celle de sujet, qui met en jeu un ensemble complexe de faits dont une partie déborde le cadre de la phrase simple (cf. [Lazard 1994: 100–122; 19986: 97—118]), pour ne considérer que celle d'objet.

A partir des prémisses que nous avons adoptées il est facile de définir l'objet. Quand la CBM (ou construction transitive) exprime une action prototypique, les deux actants désignent l'un un agent, l'autre un patient. Nous appellerons objet celui qui représente le patient, et aussi tout actant traité de même quand cette construction exprime un procès autre qu'une action prototypique.

L'objet est une entité morphosyntaxique. Il est donc défini en termes morphosyntaxiques (c'est l'un des actants d'une certaine construction), mais à partir d'un ancrage sémantique qui permet de l'identifier en toute langue.

Il y a cependant des cas problématiques. En voici quelques-uns:

a) Marquage différentiel de l'objet, ex. (15) en persane:

Nous avons ici deux formes d'objet, l'une marquée par un morphème spécifique (la postposition râ) dans (15a), l'autre non marquée dans (15b). C'est la première qui répond à la définition, car l'objet y est défini, donc mieux individué que dans la seconde. Dans les phrases exprimant des actions prototypiques, l'objet est marqué par râ. Il y a donc deux types d'objet dans cette langue (et beaucoup d'autres): l'un marqué, qu'on peut appeler «objet prototypique», l'autre non marqué.

b) Deux objets dans la même proposition, ex. (16) en persan aussi:

(16a) comprend un objet prototypique et un autre, (16b) comprend deux objets non prototypiques.

c) Dans certaines langues on trouve, avec des verbes classés comme intransitifs, un terme nominal sans marque qui ressemble à un objet, ex. (17b) en wargamay, langue ergative:

Dans (17a), la construction est la CBM, avec un premier actant à l'ergatif représentant un agent, un objet prototypique à l'absolutif et un verbe morphologiquement marqué comme transitif. Dans (17b), le verbe est morphologiquement intransitif, le premier actant est à l'absolutif, et il y a en outre une sorte de quasi-objet à l'absolutif également.

Ces faits et d'autres conduisent à poser, à côté de l'objet prototypique, des actants qui en sont grammaticalement voisins, quoique distincts, c'est-à-dire à concevoir une «zone objectale», qui comprend l'objet prototypique et aussi, au voisinage de celui-ci, d'autres sortes d'objets ou quasi-objets [Lazard 1994: 84—100; 1998a: 80–96].

7.2. La transitivité généralisée. En considérant l'existence d'objets non-prototypiques, ainsi que d'autres faits qui ne peuvent être examinés ici, on est amené à concevoir la transitivité, non plus comme un propriété qu'un verbe (ou une phrase) possède ou ne possède pas, mais comme une grandeur graduelle. Cette notion a été aperçue et abondamment documentée par Hopper et Thompson [1980], mais par une démarche intuitive, plus suggestive que démonstrative. On peut la fonder en théorie par une recherche menée selon une méthode plus rigoureuse [Lazard 1994: 244–260; 1998a: 232–245; 19986; réimpr. 2001: 299–324].

Cette conception est parfaitement compatible avec celle que nous avons développée ci-dessus[40]: elle n'en est qu'un élargissement. Dans la perspective de la transitivité graduelle, les verbes (ou phrases) que nous avons définis comme transitifs, c'est-à-dire ceux qui admettent la CBM, deviennent les plus transitifs, et, parmi les verbes considérés comme intransitifs, certains, lorsqu'ils sont accompagnés de deux actants, se laissent analyser comme seulement moins transitifs, ils désignent des procès à deux participants qui s'écartent plus ou moins de l'action prototypique.

La transitivité morphosyntaxique varie d'un maximum (la CBM et les verbes qui y entrent) et un minimum (la construction uniactan-cielle). Corrélativement, la transitivité sémantique varie d'un maximum (l'action prototypique) à un minimum (les procès à un seul participant).

Les variations sont elles-mêmes variables selon les langues: au sein du tableau général, dont les grandes lignes sont communes à toutes les langues, chacune a son propre choix de variations morphosyntaxiques et sémantiques, c'est-à-dire sa propre échelle de transitivité.

Benveniste E. Problèmes de linguistique générale. Paris, 1974.

Dumézil G. Etudes comparatives sur les langues caucasiennes du nord-ouest. Paris, 1932.

Dumézil G. Le verbe oubykh. Etudes descriptives et comparatives. Paris, 1975.

Gross M. Remarques sur la notion d'objet direct en français II Langue française. 1969. № 1.

Guiraud-Weber M. Les propositions sans nominatif en russe moderne. Paris, 1984.

Haspelmath M. A Grammar of Lezgian. Berlin; N. Y., 1993.

Hopper P. J, & Thompson S. A. Transitivity in grammar and discourse I I Language. 1980. № 56.

Lazard G. L'actance. Paris, 1994.

Lazard G. Ergativity//Linguistic Typology. 1997. № 1.

Lazard G. Actancy. Berlin; N. Y., 1998a (trad, de [Lazard 1994]).

Lazard G. Définition des actants dans les langues européennes // Feuillet J. (éd.). Actance et valence dans les langues de l'Europe. Berlin — New York, 19986.

Lazard G. La linguistique est-elle une science? // Bulletin de la Société de linguistique de Paris, 94/1.1999.

Lazard G. Etudes de inguistique générale: typologie grammaticale. Leuven; Paris, 2001.

Lazard G. & Peitzer L. Structure de la langue tahitienne. Paris; Louvain, 2000.

Paris C. L'abzakh (dialecte dutcherkesse occidental) // Actances. 1991. № 5.

Komi-Zyryan, which belongs to the Uralic languages and to the branch of Permic languages, is an agglutinative language with the predominant order SVO. Except for the order of the main constituents, it is a typical determiner-head language with postpositions, possessive suffixes, 15 cases, no gender, no congruence between adjectival attributes and their heads, and no copula in the present tense.

The temporal categories include the simple tenses (present and past, the future tense is expressed morphologically in the third person only), and the so-callpd analytic or compound tenses. Between these stands the perfect-like construction based on a past participial form without copula, sometimes called the 2nd past, sometimes unwitnessed past, and in the new grammar of Komi unwitnessed perfect. The copula may have the forms of the simple past and the 2nd past with the participial marker — dm(a), which is neutral as to active or passive. This together with the lexical verb forms produces the analytic constructions. The order of the copula and the lexical verb may vary. The term «unwitnessed» equals evidentiality and covers in the language system the same basic variants of «indirectness» as in the Turkic, Georgian, Bulgarian etc. languages where the category is being studied: quotation, hearsay, conjecture and mirativity (see e. g. [Journal of Pragmatics 2001; Johanson & Bo Utas 2000; Guentchdva 1996]).

The paradigm of vetlyny «to go»:

In the above paradigm, the tenses are labeled by terms that give an approximate content to the categories. In the grammar, the author of the section on the verb, E. A. Cypanov, cautiously uses simply numbers for the past tenses: 1st, 2nd, 3rd, 4th, 5th, and 6th past.

In the literary language and the majority of the dialects, for the first person of the perfect/unwitnessed past an impersonal construction is preferred. It consists of the genitive form of the personal pronoun/animate noun and the participle-based form with the 3rd person reflexive suffix — s'öma. The meaning of the construction is always that of an involuntary or non-conscious action:

The construction is specialized for the meaning of involuntary action in other tenses as well, and has parallels in other Finno-Ugric languages in that the demotion of the subject (nominative), adding a reflexive suffix (in Finnish, a causative suffix), the directionality, controllability of the action is cancelled. Unplanned actions are often expressed by this construction:

There is another usage for the reflexive forms. In grammars, it is presented separately as an Aktionsart which expresses finality, exhaustiveness, apparently in all tenses:

In Komi-Zyryan, a development seems to be taking place which is very natural, and possibly aided by areal influence: the genitive subject appears together with the — oma perfect, which is invariant, that is, impersonal. With transitive verbs, the object is either in the nominative or in the accusative. When nominative, the object can be called a subject, as in other languages which express their perfects with habere verbs:

The accusative object also produces a resulting state interpretation:

Note that the corresponding grammatical construction is found, though rarely, in the surrounding north Russian dialects, which use a locative possessor with accusative object and a past participle predicative form:

While it is difficult, if not impossible, to decide whether any areal influence is at work here, we may note that in Komi, there is a construction with the genitive as an agent of participial attributive forms:

In present-day Komi, the genitive seems to have been replaced by the instrumental everywhere, but the former usage can be found in the texts of certain writers; it appeared in the spontaneous dialectal speech in the 1940s as well:

In other non-finite verbal constructions as well, as in gerundials, the genitive may express the agent of the action [Fedjunjova 1998].

With certain verbs, the genitive expresses the non-active subject, as with the verbs byrny «to be finished», vunny «to be forgotten»: menam vunöma I-GEN forget-PERF-3SG «I have forgotten» [Fedina 1997:10]. All these usages may have served as analogical basis for the possessive impersonal with — öma. |

The bare impersonal form without any expression of the agent is nowadays very common, possibly influenced by the literary Russian past passive predicates with — no/-to [M. S. Fedina, paper presented at the International Congress of MAPRIJAL, June 1998, Syktyvkar].

The newness of the Komi possessive impersonal construction can only be presumed, since there is no mention of them in old grammars and descriptions. Perhaps accidentally, there seem to be no examples in the folkloric texts available, which represent the state of the language at the beginning of the XXth century. In the Komi prose of the 1930s, the construction becomes more common in the texts of individual writers. Earlier grammars written by native linguists do not mention it, except the grammar of 1949 by D. V. Bubrih. He gives examples of the 2nd past (=perfect) transitive and reflexive verbs and translates them by using the north Russian impersonal constructions with passive participial predicates:

The new Komi grammar lists the uses of the genitive agent as follows:

1) a real active subject:

a) in an attributive construction with the participial form:

b) with the perfect:

2) a passive subject: someone does something because of being told to do so, or someone is in a state:

a) with verbs of passive meaning (vunny «be-forgotten», byrny «be finished», mynny «pass (about time)», artmyny «come out (of state)», vošny «vanish, be lost» etc.

b) with the reflexive suffix — s':

c) with modal predicates:

d) the subject of certain phraseological predicates indicating non-voluntary state (vež petö «to want something», lit. «desire comes out») [Fedjunjova 2000: 66].

To illustrate the difference between the possessive impersonal construction and the impersonal construction expressing involuntary action with the reflexive suffix, some citations and an excerpt from the history is in order. The eminent Komi linguist, V. I. Lytkin (Illa Vas'), was arrested in 1930 and accused of national bourgeois tendencies and espionage. He had just returned from Hungary, and, occupied as he was with studying, writing poems and publishing them he had no idea about what was going on at home. On returning to the USSR, he was publicly criticized, and he made a full «confession», explaining his motives with all the possibilities of subject demotion available in the language.

First, he wrote that he had answered the critics, but the text had not been published:

Lytkin continues to excuse himself by thanking the critics who had opened his eyes to many blemishes in his text Munflny: it was neither a poem or a poema, but something in between, and it would not produce any great ideas.

In the first case, the agent is not expressed, but the construction is impersonalł, thus the responsibility is to some extent hidden and avoided. The pluperfect with the copula völi has here apparently the same function as the past-in-past of the Western European («Standard Average European») pluperfect. In the second example, the reflexive suffix expressly removes the responsibility of the author, the event just happened without his volition. The objects are retained, as is shown by the morphological markers. In the third example, the authorship is shown, but again demoted by the genitive form, although the verb form is the perfect without the reflexive suffix. Thus it only shows the resulting state. The critics' part in this is based on the result, and the perfect of the verb «understand» has a clear evidential meaning: the critics must have understood the author's words in a certain way. The author tries to avoid their interpretation by using the quotative particle pö. The last predicate in the simple past kösji «I wanted», shows what the author did intentionally and in full consciousness.

The impersonal constructions based on the participle — öm(a) are, as was noted in the beginning, neutral. One of the fullest descriptions of Komi from the XDCth century states:

That is, there is no formally marked passive in Komi, and the analytic constructions with instrumental agents that appear in grammars are obvious loan translations from Russian (E. A. Cypanov in [Fedjunjova 2000: 282]). In earlier grammatical descriptions, e. g. [Lytkin 1955], such constructions are claimed to represent genuine Komi passive forms. The tradition has been faithfully continued until today, and has taken root in modem written Komi (see e. g. [Ludykova 1993]).

As in the historical development of languages with habere perfects, a predilection of the possessive impersonal construction to be used with transitive verbs is apparent in Komi, at least with respect to the frequencies of transitive and intransitive verbs. With transitives, it is often difficult to decide whether the genitive should be interpreted purely as the possessor of an item, or as the agent responsible for the action; it can be both. P. Doronin, a prolific writer who began publishing in the 1930s used the construction with transitives, verbs both with and without an object. In all cases, the interpretation as an evidential is possible, since it often coincides with the basic meaning of the forms with — oma, that of a state resulting from an event/action in the past:

Another example shows the verb «work», which is certainly active, but hardly transitive:

In the context, the father is inspecting the ploughing done on his field. Dissatisfied, he draws the conclusion that his son must have been at work. The adverb tadz «thus» is suffixed with — sö, marker of 3rd person singular definiteness and accusative, is also used in Komi as an emphatic particle, comparable to the Russian — to. The suffix — sö marks definite objects, while indefinite ones remain unmarked:

In the following example, the construction can hardly be interpreted as evidential, conjecture or hearsay; it simply reports on the appearance of a person. The meaning of state becomes very clear due to völi:

In early fiction, there are some cases of the construction with intransitives:

The writer in question shows in his production a fairly strong influence of Russian, which is noticeable to Komi language specialists. Whether or not this possessive construction is connected with Russian dialects or not, Fedorov shows during his long career (from the 1930s to the 1990s) a growing predilection for its usage. In the early stories (1930—1950s, [Fedorov 1955], 282 pages) there are only four cases of the possessive impersonal, the one above included, whereas in the prose of the 1990s ([Fedorov 1989], 165 pages), there are 16 cases.

To native speakers, specialists in the Komi language, intransitive frequentative verbs with the suffix — vl are quite acceptable when the situation refers to a repeated action in the remote past. One informant states that the essence of the usage with the genitive is to stress that the time is over, the action cannot continue in the present situation. Another example from modem prose shows that this idea is preferably supported by the adverb n'in «already».

The context concerns the time after the revolution: a kulak asks a neighbour to come and see whether he really is a rich kulak, deserving punishment. The neighbour, who thinks that the speaker is an exploiter, gives the above answer. According to informants, he expresses his opinion that he had already visited the formerly wealthy man quite often enough. The common factor with the previous example is the finality of the situation: there will be no continuation. In this sense, the logically clearer resultativity inherent in the transitive constructions can be extended to intransitives. Figuratively speaking, the extent of the events is completed, the subject is not involved any more, and his past is an unchanging state now left behind.

Another case from modern prose shows an intransitive verb without the frequentative suffix. So far, only two cases of such constructions have been found, and one of them is rather doubtful. The first comes from the prose of G. Juškov, the most eminent living writer in Komi:

Mijan ta vylö i petöma! — virdyštlis s'injasnas

we-GEN this upon PTL come.out-PERF-3SG flash-PST-3SG eyes-INSTR

Bašlykov. — Byrödny okkupantjassö!

Bashlykov destroy-INF occupiers-ACCDEF

The second example comes from the 1990s and actually represents a translation of a Russian text of a local Komi writer:

In the context, the relevant passage is concerned with the absence of the parents who had left a child alone at home. Out of seven informants, four have so far rejected this construction as a mistake, saying that the nominative form should be used instead:

Further two informants state that the verb form should be reflexive:

The seventh, a speaker of the Lower Vychegda dialect, feels that the genitive somehow creates a state and a distance better than the nominative. For instance, it would not be appropriate to continue talking about the father in the next sentence. For this speaker and the writer, the choice of the nominative probably signifies cancelling the prototypical feature of the nominative subject as a topic, shifting the agent into the background description. As the dialect of Lower Vychegda has for centuries been in contact with Russian settlers who spoke north Russian dialects, the genitive can be seen as a contact phenomenon.

On the other hand, similar phenomena (i. e. use of nonnominative primary NPs with participial passive predicates) is found in large parts of Eurasia. M. M. Sahokija, the focus of whose research lies in the Kartvelian languages and Iranian, even suggests a universal model, an «archi-system» and «archi-models», which point towards the idea of the monogenesis of human language [Sahokija 1998: 52]. Perhaps the term «prototypical» as applied to the functions of morphological forms marks a cautious midway between facts and theories.

Since there exists no research on the functions of the subject in Komi, final conclusions in this matter are inappropriate. The backgrounding function of the non-nominative can only be suggested as a hypothesis which needs to be confirmed by further research.

Doronin P. Parma s'ölömyn. Syktyvkar, 1995.

Fedorov G. Povestjas i rasskazjas. Syktyvkar, 1955.

Fedorov G. C'užan mus'an' ylyn. Syktyvkar, 1989.

Fedorov G. Börjöm gižödjas. Möd kn'iga. Vostym. Syktyvkar, 1994.

Gabova E. Vospitatel'nicalön kaz'tylömjas. Vojvyv kodzuv Nr. 1,1997.

Ill'a Vas' (V. I. Lytkin) Myj meds'a dona da musa. Syktyvkar, 1994.

Juškov G. Rödvuž pas. Syktyvkar, 1988.

Syrjänische Texte. Bd IV. Komi Syrjänisch: Ober-Vyčegda-Dialekt. Gesammelt von T. E. Uotila, übersetzt und herausgegeben von Paula Kokkonen. Mémoires de la Société Finno-ougrienne 221. Helsinki, 1995.

ToropovI. Me verma, bat'ö. Syktyvkar, 1988.

Bubrih D. V. Grammatika sovremennogo komi jazyka. Leningrad, 1949.

Fedina M. S. = Федина М. С. Имперсональность в коми языке: Автореф. дис…. канд филол. наук. Йошкар-Ола, 1997.

Fedjunjova G. V. (éd.). = Федюнева Г. В. (ред.). Комия язык: Энциклопедия. М., 1998.

Fedjunjova G. V (éd.). Önija komi kyv. Morfologija. Syktyvkar, 2000.

Fici Giustî, F. The perfect in Slavic // Bertinetto P. М., Bianchi V., Dahl Ö., Squartini M. (eds). Temporal Reference, Aspect and Actionality. Vol. 2: Typological Perspectives.T orino, 1995.

Guentchéva Z. (éd.). L'énonciation médiatisée. Louvain; Paris, 1996.

Johanson L., Bo Utas (eds). Evidential. Turkic, Iranian and Neighbouring Languages. Empirical Approaches to Language Typology 24. Berlin; N. Y., 2000.

Journal of Pragmatics. 2001. Vol. 33.3.

Kuz'mina I. B., Nemčenko E. V. = Кузьмина И. Б., Немченко Е. В. Синтаксис причастных форм в русских говорах. М., 1971.

Ludykova V. М. Önija komi kyvlön sintaksis. I jukön. Syktyvkar, 1993.

Lytkin V /. (ed.). = Лыткин В. И. (ред.). Современный коми язык. I. Сыктывкар, 1955.

Sahokija М. М. = Сахокия М. М. Диахроническая типология в морфосинтаксисе индоевропейских и картвельских языков (персидский, армянский, санскрит, русский, литовский, грузинский): Автореф. дис…. докт. филол. наук. Тбилиси, 1998.

Wiedemann F. J. Grammatik der syrjanischen Sprache mit Berücksichtigung ihrer Dialekte und des Wotjakischen. St. Petersburg, 1884.

В славянских языках (как, впрочем, и в других индоевропейских) существует класс дериватов, образуемых присоединением к глаголу морфемы, исторически представляющей собой форму возвратного местоимения. Такие дериваты мы будем, следуя традиции, называть возвратными глаголами, а саму морфему (в разных славянских языках это — ся/-сь, — ся/-ца, се, se, sa, się — возвратной морфемой.

Своеобразие феномена возвратности в славянских языках заключается, с одной стороны, в том, что разные языки характеризуются разной степенью формальной слитности глагола и возвратной морфемы (что отражается на подвижности/неподвижности последней и других проявлениях ее относительной свободы). В этом смысле возвратные глаголы в русском и, скажем, в польском или словенском языках довольно сильно разнятся между собой. С другой стороны, в разных языках возвратным дериватам свойствен различный набор семантических функций. По существу, возвратная морфема в славянских языках способна регулярно передавать такие значения, как интранзитивность, имперсональность, пассивность, рефлексивность, реципрокальность, а также некоторые виды модальности (в частности, волитивность и дебитивность). Небезразлична она к передаче видо-временных значений, можно обнаружить у нее внутреннюю связь и с категорией лица и т. д. — однако, повторим, каждый язык «выбирает» из этого перечня свои функции и по-разному их ранжирует.

Разумеется, каким бы набором грамматических значений ни располагала возвратная морфема, она обязательно выполняет — в любом славянским языке — еще и словообразовательную функцию, участвуя в создании множества единиц с новым (отдельным) лексическим значением. Поэтому, строго говоря, следовало бы различать (что и делают многие авторы) возвратные формы (невозвратных глаголов), в которых возвратная морфема играет словоизменительную роль, и собственно возвратные глаголы, в которых присоединение возвратной морфемы служит созданию нового лексического значения. В конкретном случае возвратная форма и возвратный глагол могут быть омонимичны — хотя первая представляет собой единицу текста, ср.: Каждое письмо подписывается заведующим (здесь подписывается — форма глагола подписывать), а второй, с его полной парадигмой, составляет единицу словаря, т. е. языка, ср.: Заведующий подписывается под каждым письмом (здесь подписывается — форма глагола подписываться). Разграничение возвратной формы и возвратного глагола — необходимое условие для дальнейшего анализа интересующих нас дериватов.

Для современного русского языка наиболее общее значение, которое несет с собой возвратность, — это интранзитивность: присоединение — ся/-сь «запирает» канал прямой переходности, лишает глагол возможности сочетания с прямым объектом. При этом не важно, обладал ли производящий невозвратный глагол свойством переходности (обычно возвратные глаголы образуются от переходных) или не обладал (встречается и такое) и направляется ли эта сочетательная интенция в иное синтаксическое русло или просто «запрещается», исчезает. Результат один: возвратный глагол в русском языке, как правило, не может иметь при себе дополнение в винительном падеже. Исключения из этого правила крайне немногочисленны: это несколько глаголов типа бояться (собаку), слушаться (маму), дожидаться (Петю). Общая интранзитивирующая («онеперехоживающая») сущность возвратности в русском языке была отмечена более века назад

Н. П. Некрасовым, который писал: «Вообще наш язык смело приставляет ся к глаголу, как скоро мысль сосредоточивается главным образом на проявлении самого действия, а не на отношении этого проявления действия к своему предмету» [Некрасов 1865: 74]. Спустя столетие данный тезис был подтвержден и переформулирован А. В. Исаченко: по его определению, содержание возвратности — это «формально выраженная непереходность» [Исаченко 1960: 375]. Это значит, что возвратный глагол в грамматическом отношении отличается от «обычного» непереходного глагола лишь эксплицированным обозначением своей непереходности (по-другому невозможно ответить на вопрос, что же означает — ся в составе возвратного глагола). В пользу такого понимания возвратности говорят и многочисленные случаи синонимических отношений, наблюдаемых между возвратным и невозвратным глаголами, ср.: торопиться и спешить, пытаться и пробовать, смотреться и выглядеть, возмущаться и негодовать и т. п. — в грамматическом плане они различаются только формальной вы-раженностью/невыраженностью своего отношения к наличию (возможности) прямого объекта. Вместе с тем, было бы опрометчиво распространять вывод об интранзитивирующей сущности возвратности на материал всех славянских языков: в некоторых из них у возвратной морфемы просто нет единой, инвариантной функции. Исходя из этого факта американский славист А. Шенкер считает, что сути славянской категории возвратности более всего отвечает в европейской грамматической традиции медиум (или «средний залог»): здесь действие «сосредотачивается на грамматическом субъекте, совершенно безотносительно к его семантическим свойствам» [Schemker 1988: 372–373].

Необходимо отдавать себе отчет в том, что местоименное происхождение возвратной морфемы составляет лишь «факт биографии» возвратных глаголов как формального класса слов. Это значит, что данная подробность (отложившаяся в «генетической памяти» глагола в виде непереходности) составляет предмет исторического словообразования, и не более того. Для современного же русского языка возвратная морфема практически никак не связана с возвратным местоимением, а возвратные глаголы представляют собой самостоятельные, отдельные лексические единицы. Это понимал уже тот же Н. П. Некрасов: «С течением времени, получив в языке полную свободу присоединяться к каждому глаголу, она (морфема — ся. — Б. Н.) обнаружила особенное свойство русского глагола, потеряла значение возвратного местоимения себя, относившего действие к лицу действующему, утратила смысл винительного падежа и стала простою приставкою в конце, сделалась чисто образовательной формой русского глагола…» [Некрасов 1865: 70–71].

Правда, современные словари, особенно переводные (двуязычные), нередко описывают возвратные глаголы как «дочерние» лексемы соответствующих невозвратных глаголов. Скажем, глагол подниматься описывается в статье, посвященной глаголу поднимать, глагол крутиться — в статье, посвященной крутить, глагол разбираться — в статье разбирать и т. п. Но это отражает даже не столько этимологический аспект словообразования, сколько сложившуюся практическую, «типографскую» традицию в лексикографии. Для составителя (и издателя) словаря удобнее и проще подать невозвратный и возвратный глагол в одном абзаце. Но если семантическая структура возвратного глагола не совпадает с семантической структурой производящего слова (а в русском языке это встречается сплошь и рядом, ср. лексемы обойти и обойтись, занимать и заниматься, возить и возиться, пытать и пытаться и мн. др.), то становится очевидным, что помещение их в одну словарную статью приносит больше вреда, чем пользы. По той же причине — несовершенства лексикографической практики — возвратные глаголы редко фиксируются словарями новых слов и значений (хотя, как мы увидим далее, они составляют весьма важную и интересную часть лексических неологизмов).

Семантическая дивергенция возвратных глаголов, их «отход» от значения производящей лексемы на практике проявляется и в том, что реальные контексты, как правило, не допускают замены возвратного глагола сочетанием «невозвратный глагол + себя», так же как и наоборот. Иными словами, Береги себя! означает не то, что Берегись! Я не оправдываюсь — не то, что Я не оправдываю себя, Маша показала себя на вечеринке — не то, что Маша показалась на вечеринке, Сын готовит себя к профессии программиста— не то, что Сын готовится к экзаменам в вуз (любопытно, что тут обнаруживаются различия и в лексической дистрибуции!), Она держит себя в руках — не то, что Она держится молодцом (опять различная дистрибуция), и т. п.

Впрочем, существует подкласс так называемых собственновозвратных глаголов, по отношению к которым, казалось бы, можно было говорить о «возврате» действия на его субъект (мыться, бриться, одеваться, причесываться, сдерживаться и т. п.). Во всяком случае, в научной литературе весьма живучи представления о том, что именно в этих словах — ся означает «себя». Казалось бы, перед нами архаизм, объясняемый более всего авторитетом академической «Грамматики русского языка» 1952 года. Процитируем: «Суффикс — ся (-сь) имеет в этих глаголах значение „себя“ и является, таким образом, ясным выражением „возвращенное“ действия на самого производителя…» [Грамматика 1952: 418]. Однако подобная точка зрения встречается и в новейших работах. В частности, Н. Герритсен, анализирующая семантику возвратных глаголов с помощью набора глубинных падежей, считает, что в словах типа мыться возвратная морфема обозначает совпадение ролей агенса и пациенса [Gerritsen 1990: 10, 23 и др.]. По нашему убеждению, и по отношению к этим «прототипическим» возвратным глаголам следует говорить скорее о замкнутости действия в сфере субъекта (т. е. о его непереходности), чем о его направленности на субъект [Норман 1972: 94]. Разница, с нашей точки зрения, весьма существенная: речь идет о количестве актантов при образующем высказывание предикате. В частности, Я моюсь — это ситуация, исчерпываемая действием (предикатом) и его субъектом, никакого иного участника (объекта) здесь нет. Приведем также по данному поводу мнение автора обстоятельной монографии о возвратных глаголах в русском языке: «Неверно было бы полагать, что в этих случаях субъект действия возвратного глагола становится объектом этого же действия» [Янко-Триницкая 1962: 183].

И дело не только в том, что называемое глаголом действие не выходит за пределы субъекта. Оставаясь в сфере субъекта, оно по существу связывается с какой-то его частью, свойством или поступком. Для объяснения этого достаточно вспомнить, чтб именно выступает в качестве объекта соответствующих производящих (невозвратных) глаголов. Действительно, такие действия, как мыть, брить, одевать, сдерживать, оправдывать и т. п. чаще всего направлены не на человека как такового, а на какую-то его часть, свойства или действия: моют обычно руки, лицо, тело, бреют обычно бороду или усы, сдерживают эмоции (волнение, злость и т. п.), оправдывают поступки… Соответственно, и бриться означает «брить лицо (или усы, бороду и т. п.)», мыться — «мыть руки (лицо, тело и т. п.)», оправдываться — «оправдывать какие-то свои поступки», подчиняться — «подчинять свою волю», настраиваться — «настраивать свои мысли» и т. п. Поэтому говорить о буквальной кореферентности субъекта и объекта в данных ситуациях не приходится. Косвенно это подтверждается и сопоставлением возвратных глаголов с сочетаниями «переходный глагол + себя». Там, где такое сочетание возможно, типа заставлять себя, вести себя, доводить себя, чувствовать себя и т. п., «параллельный» возвратный глагол либо вообще не существует (ср.: *заставляться, *вестись, *чувствоваться), либо существует с иным, далеким от семантики невозвратного глагола значением (доводиться); они как бы стремятся к дистрибутивному разграничению сфер своего влияния.

Сказанное до сих пор подводит нас к мысли о том, что образование возвратных глаголов теснейшим образом связано с формированием (и преобразованием) в сознании говорящего синтаксической структуры высказывания. Соответственно, и классификация возвратных дериватов должна строиться с учетом этого фактора. Поэтому господствовавшее некогда деление русских возвратных глаголов по чисто семантическому признаку (на «собственно-возвратные», «общевозвратные», «косвенно-возвратные», «взаимно-возвратные» и т. п.) в последние десятилетия уступает свое место классификации, основанной на синтаксической «предыстории» этих глаголов. Иными словами, лексемы с — ся группируются в разряды с учетом тех механизмов синтаксической деривации, которые предшествовали (в типологическом смысле) появлению того или иного глагола.

В частности, в уже упомянутой книге Н. А. Янко-Триницкой все возвратные дериваты русского языка делятся на две группы: «отсубъектные» и «отобъектные», а последние, в свою очередь, подразделяются на глаголы включенного, переключенного и исключенного объекта [Янко-Триницкая 1962: 172–173 и др.]. Эта классификация, в целом обоснованная и плодотворная, заслуживала бы особого комментария, но в данном случае нас будет интересовать только один ее разряд — глаголов включенного объекта. Речь идет о возвратных глаголах, значение которых, наряду со значением производящего невозвратного глагола, включает в себя также значение объекта действия этого производящего глагола, ср.: Курица несет яйца — Курица несется; Сосед строит дом — Сосед строится; Я зажмурил глаза — Я зажмурился и т. п.

Глаголы данного типа отличаются в современных русских текстах заметной активностью. Естественно, что многие из этих новообразований не фиксируются словарями, а на письме — в силу своей новизны — выделяются кавычками. Приведем несколько примеров из художественной и публицистической литературы, выделяя в них разрядкой шрифтом интересующие нас глаголы.

Приехали поэты, элита называется. На пять дней. Продлиться не разрешили (В. Некрасов. Саперлипопет, или Если бы да кабы, да росли во рту грибы).

— Екатерина Николаевна, когда придет Виктор? — спросил я, радуясь, что догадался поглядеть в журнале имя-отчество Кирибеевой.

— Они с отцом у нас не докладываются, — почти с ненавистью ответила она (Ю. Поляков. Работа над ошибками).

Москва очень сильно «вложилась» в чеченские выборы (Общая газета. 1995. № 51).

Говорят, что певица неудачно вложилась во «Властилину», поэтому и приходится работать крайне напряженно (Аргументы и факты. 1995. № 47).

Первым делом — Юрий Лужков и Виктор Черномырдин. Оба они уже определились: выдвигаться не будем. Однако значит ли это, что Кремль поставил на них крест? (Комсомольская правда. 1996. 31 января).

То есть ни один более демократичный кандидат, чем нынешний Президент, не сможет даже выдвинуться (Аргументы и факты. 1995. № 16).

Здания, где размещались их мастерские, проданы коммерческим организациям. Художникам предложили «убираться». Пока они «убрали» часть полотен на арбатскую выставку (Известия. 1994.23 июля).

Осенью 1990 года «Комсомолка» провела беспрецедентную по тем временам — да и по нынешним тоже! — акцию: предложила народонаселению Советского Союза сдавать на добровольной основе за деньги незаконно хранящееся оружие…

Народ пошел «сдаваться» активно и толпами. Ящики редакционных столов забивались ручными гранатами, пистолетами, патронами и прочей смертоносной чепухой (Комсомольская правда. 1995.20 апреля).

Тем более, что наивные англичане, как, впрочем, и итальянцы, французы, шведы и т. д., никогда не фиксировались на национальном вопросе, как мы (Совершенно секретно. 1995. № 7).

Кстати, по статистике, снег, выпавший в течение всего одного дня, надо убирать минимум трое суток. Интересно, разгребемся ли мы к майским праздникам? (Комсомольская правда. 1998.13–20 марта).

Те, кто уверен в своих силах, приходят к открытию магазина или даже позже. Те, кто в себе сомневается, стараются застолбиться заранее (Комсомольская правда. 1991. 23 апреля).

Идет откровенный саботаж со стороны руководства бывшего объединения Ленхлебпром. Его директор Иванов пытался акционироваться и приватизироваться в городе, но антимонопольный комитет запретил… (Артументы и факты. 1992. № 43–44).

Конечно, появление в русском языке 90-х годов глаголов типа определяться, выдвигаться, вкладываться, акционироваться, приватизироваться и т. п. можно считать знамением эпохи. Но сам процесс активизации данной словообразовательной модели начался, несомненно, раньше — в 50—70-е годы — и независимо от общественно-политических и экономических преобразований. Покажем это на материале некоторых текстов данного периода.

— Как у вас хорошо-то. Я у одной артистки убираюсь — здесь, на Чапаевском, — у нее тоже красиво отделано (Ю. Трифонов. Вера и Зойка).

— Меня с этим не мешайте! — попросил я дрогнувшим голосом, — у меня, ей-богу, сезонка с фотографией… Можно я в стороне побуду, еще поищусь? (Е. Шатько. Сын рисует кошку).

— Чего ты шаришься? Чего ты там шаришься?

— Весла ищу… (С. Сартаков. Каменный фундамент).

— Мы теперь без связи, — сказал Вихрь, — дело — швах. Думаю, не пришлось бы идти к своим — за рацией. Правда, Седой обещал подумать, может, будем передаваться от партизан (Ю. Семенов. Майор Вихрь).

И все же он сам помог ей переехать. А потом бросил квартиру, распродался и уехал в Туапсе к отцу (Литературная газета. 1972.20 сентября).

А вокруг — женщины, все в парафиновых масках, как черти, ей-богу. Я и говорю одной: «Позвольте мне первой смыться, а то я с работы сбежала, меня начальство четвертует!» (Литературная газета. 1976.27 октября).

Возвратные дериваты типа продлиться «продлить визу», вкладываться «вкладывать сбережения», сдаваться «сдавать оружие», застолбиться «застолбить место», передаваться «передавать сообщения», смыться «смыть краску» и т. п. — типичные «глаголы включенного объекта». Вне соответствующего контекста они могут показаться странными или даже «неправильными», но таков, как известно, удел всех новообразований. Фактически перед нами разновидность универбации (сорбции); данные примеры принципиально не отличаются от классических случаев универбации типа вечерка «вечерняя газета» или сольник «сольный концерт». Конечно, спору нет: в именной сфере данный словообразовательный процесс более популярен, чем в глагольной. По наблюдениям Е. А. Земской, основанным на материале справочника «Новое в русской лексике» за 1981 год, на фоне общей словообразовательной активности существительных, прилагательных и наречий «суффиксация глаголов обнаруживает очень слабую действенность» [Земская 1992:76].

Тем не менее, процесс включения объекта в семантику новообразованного возвратного глагола широко представлен в русской разговорной речи. Примерами могут послужить лексемы типа закругляться «закруглять (т. е. заканчивать) выступление», одалживаться «одалживать деньги», засветиться «засветить (т. е. обнаружить) свое присутствие», подшиваться «подшивать ампулу противоалкогольного действия», отстреляться «закончить свою миссию, свое дело», букв, «расстрелять все патроны» и т. п.

Симптоматично также, что использование возвратных «глаголов включенного объекта» характерно для профессиональной речи. Здесь, в частности, появляются такие дериваты, как сниматься «снимать кассу, т. е. подсчитывать выручку» (в речи кассирш), перегоняться «перегонять материал по спутниковой связи» (в речи телевизионщиков), загружаться «загружать информацию» (в речи компьютерщиков) и т. п. Это, с одной стороны, подтверждает тезис о продуктивности данной словообразовательной модели: мы видим, что происходит постоянная подпитка этого класса слов за счет профессиональных образований. А с другой стороны, «криптонимический» аспект подобных новообразований на — ся (они оказываются знаком принадлежности к соответствующей среде) объясняет, почему многие из них долго сохраняют на себе печать окказионализмов.

Активизации данного словообразовательного подкласса способствуют два фактора. Один из них — это «узуализация» некоторых глагольно-именных словосочетаний. Поясним: сочетание переходного глагола с типичным для него объектом становится для носителя языка привычным, устойчивым, как бы само собой разумеющимся (вспомним то, что говорилось ранее о сочетаемости глаголов типа мыть или брить). Монопольный характер объекта естественно приводит к его генерализации и поглощению глагольной семантикой (аналогичный фактор действует и в процессах универбации именных конструкций: так, условием для появления деривата вечерка явился узуальный характер номинации вечерняя газета). Таким образом, именно устойчивость глагольно-именных сочетаний становится первой предпосылкой для семантико-синтаксических преобразований типа Он вложил средства в акции => Он вложился в акции.

Вторая же предпосылка — это дальнейшее развитие и формирование в сознании носителей языка функционально-семантической категории притяжательности (посессивности). Сразу оговоримся: притяжательность мы трактуем не в узком смысле, как «обладать чем-либо», а в широком, как «находиться в системных (регулярных, глубинных) связях с чем-либо» (см.: [Категория посессивности 1989: 44–70; Норман 1999: 600–601]). Это значит, что выражение мой трамвай (Вот идет мой трамвай) вовсе не значит «принадлежащий мне трамвай», так же как твое рождение (Когда день твоего рождения?) не означает «принадлежащее тебе рождение». Притяжательные местоимения, служащие объединению нескольких пропозиций (по крайней мере одна из которых номинализуется) в единое высказывание, отражают широкий спектр отношений между субъектом и объектом. Конечно, наиболее непосредственно и явно категория посессивности обнаруживает себя через соответствующие местоимения и прилагательные. Но в сферу ее действия входят также многие синтаксические конструкции и словообразовательные модели. В данном случае мы имеем возможность наблюдать, как формирование в коллективном сознании устойчивых связей между семантическими функциями субъекта и объекта оказывается условием для реализации определенных словообразовательных потенций. Действительно, объект, включаемый в семантику новообразованного возвратного глагола, находится не в случайных, но в системных отношениях с субъектом этого действия, ср.: Он строится — это значит «он строит дом для себя», Он вложился — «он вложил свои средства», Он застолбился — «он застолбил для себя место», Они продлились — «они продлили себе визу», Она убирается — «она убирает квартиру» (не случайную, а одну и ту же, в каких-то своих целях), Она смылась — «она смыла с себя краску» и т. п.